Булыга С., Дяченко М., Дяченко С.…

Фэнтези-2011

КОЛДУН И МИР

СВЯТОСЛАВ ЛОГИНОВ

ОСЬ МИРА

Ветер срывал пену с верхушек волн, и она горькими брызгами оседала на лице и одежде. Чайки, подобные клочьям пены, метались низко над водой, наполняя воздух скрипучими неживыми криками. Порой какая-нибудь из этих птиц зависала над самой лодкой, уставясь чёрными бусинами ничего не выражающих глаз. Вряд ли чайкам часто доводилось видеть в этих краях людей, но они ничуть не удивлялись, продолжая свои бессмысленные метания над холодной пучиной.

Скорн неутомимо грёб, каждый мощный рывок вёсел толкал лодку к берегу, откуда прилетели белые птицы.

Искристая снежность пены и чаек, кружевного припая и ледников на склонах невысоких гор. Свинцовость воды, неба, близящихся береговых камней. Всякий иной цвет здесь был выморожен.

Лодка ткнулась носом в берег; жёстко захрустел лёд. Скорн соскочил в воду, принялся выталкивать лодку за полосу прибоя. Вода захлёстывала ему в сапоги, но великан не обращал внимания на такие мелочи. Всё было как всегда, и только я видел, что глаза у Скорна тусклые. Надо было бы помочь Скорну, но я был слишком занят: обеспечивал нормальную высадку. Ветер бил зло, резкими порывами, и волны должны были разбить лодку о камни, покрытые скользкой коркой льда, утопить то немногое, что мы везли с собой, и как следует выполоскать нас обоих в ледяной купели. Однако благодаря моим стараниям мы причалили мягко, словно возвращались с вечерней прогулки по тихому Истельнскому озеру.

Кто-то сейчас катается там, любуясь медленно меркнущим закатом?

Я соскочил прямо на камни и только тогда принялся помогать Скорну оттаскивать лодку за усыпанную водорослями линию прибоя, где волны не могли бы достать её даже во время бури. Лодка больше не понадобится, если я уйду с острова, то не на лодке, но во всяком деле должен быть порядок, поэтому лодку надо оттащить от воды и перевернуть килем вверх, вещи разобрать, разбить лагерь и разжечь костёр из просушенного ветром плавника. Скорн умел всё это делать лучше меня, и он делал, лишь глаза оставались тусклыми.

Костёр жарко горел, в котелке булькало пшено, щедро сдобренное салом. Из рундучка я достал флягу, к которой мы давно не прикасались, протянул Скорну. Тот покачал головой:

— Не хочу, — и добавил слова, которых я прежде от него не слышал: — Устал.

— Ничего, — сказал я. — Мы всё-таки добрались сюда. Теперь можно отдохнуть. Спи. Этой ночью караульным буду я.

Скорн растянулся на одеялах, которые мы провезли через море сухими, и уснул мгновенно, как умеют засыпать люди, знающие, зачем они живут.

Я сидел, глядя на его лицо. В этой жизни всё когда-нибудь наступает в последний раз, и я знал, что утром Скорн не проснётся. Ему было далеко за девяносто, немногим удаётся дожить до такого возраста. Скорн служил мне верой и правдой, а я дарил ему силу и несокрушимое здоровье. Но бессмертия не может даровать никто. Скорн и сейчас был способен без устали грести и, не опасаясь хвори, спрыгнуть в ледяную воду, но душа его устала жить. Ещё несколько дней назад он должен был мирно умереть во сне, и я не знаю, где он находил силы, чтобы двигать своё могучее тело.

Не так трудно заставить его двигаться и дальше, но подобные штуки сродни некромантским мерзостям. Поступить так было бы слишком жестоко по отношению к человеку, который был для меня больше чем слугой. Пусть спит. Дальше я пойду один.

Утром я похоронил Скорна. У подножия пологой скалы вырыл могилу, а в скалу вонзил меч, с которым Скорн не расставался много лет. Теперь меч будет указывать место, где покоится богатырь. Вряд ли здесь скоро появятся люди, и вряд ли среди них найдётся тот, кто сможет вырвать меч из камня, но подобные мелочи меня не заботят. Добыть меч сможет лишь достойный его, а случится ли это через неделю или тысячу лет — не всё ли равно? Потратив ещё малую толику магической силы, я наложил на рукоять безвредное заклятие. Теперь добывший меч будет знать, что имя мечу — Скорн, а прежний его владелец лежит под этим камнем. И, значит, через неделю или через тысячу лет на этом месте будет справлена тризна. Мёртвый дождётся, ему ждать не докучно.

Здесь я ещё мог колдовать… или уже мог — это смотря о чём беспокоиться в первую очередь.

* * *

Благодатный Истельн — край не слишком большой. Столица, лежащая на берегу пресноводного Истельнского озера, и тут же, рядом, по ту сторону неширокого перешейка, Мальц — единственный морской порт и единственная серьёзная крепость на всю страну. Сейчас два городка практически слились, и приезжие считают, что Мальц — просто припортовый район. Больше городов в стране нет; имеются два торговых села на караванных путях, уходящих в глубь материка. Сёла эти славятся своими ярмарками и дохода приносят больше, чем столичная таможня. В отрогах Тимена — медные рудники и серебряные прииски. Вдоль берегов Истела — реки, давшей название стране и впадающей в Истельнское озеро, — соляные копи. Прохладное лето, мягкая зима. Частые дожди и плодородная почва, на которой растёт всё, что вздумается посадить земледельцу. Крошечные деревеньки без счёта и развалины древних замков едва ли не на каждом холме.

В минувшие века здесь гремели нешуточные битвы, каждый князёк, местный или из сопредельных стран, мечтал наложить лапу на достатки мирных жителей. Благосостояние расточалось дымом пожаров, население гибло, а бароны не становились богаче. Так продолжалось до тех пор, пока жители села Благое не обратились к одному из великих магов.

Чем мужики могут соблазнить волшебника? Абсолютно ничем. У серьёзного колдуна есть всё, что могут предложить люди, и многое сверх того. Но крестьяне, измученные и разорённые бесконечными войнами, нашли подход к магу Гверчиану, обещав ему свою любовь и верность.

Всякий из великих магов может при желании захватить власть в приглянувшемся королевстве, но при этом он останется узурпатором, которому в лицо кадят фимиам, но втайне ненавидят. Гверчиан первым из магов стал истинным владыкой. Барон, которому принадлежало село, как раз в ту пору умер бездетным, его сосед, предъявивший права на выморочное имущество, был вдребезги разбит войсками северных князей и сам погиб в сражении, а это значит, что селу и окрестным хуторам вместо зимней ярмарки следовало ожидать полного разорения. Герцог Истельнский ещё мог бы сохранить село, а северяне не были заинтересованы ни в чём, кроме военной добычи.

Неудобства, связанные с пребыванием в округе великого мага, не идут ни в какое сравнение с разбоем княжьих отрядов. Неудивительно, что благовские мужики и остатки дружин покойных баронов приняли Гверчиана с радостью и почтением.

Северный союз немедленно распался, мародёры бежали, истельнский герцог прислал посольство, до чего прежде не снисходил. Колдун поселился в одном из баронских замков, второй был окончательно разрушен. В скором времени подобная судьба постигла и замки остальных соседей. Добром или неволей бароны и князьки теряли свои владения, превращаясь в обычных дворян и перебираясь по большей части в Истельн, под крыло к радушному герцогу. А лет через сто самым мирным образом произошло объединение Истельна и владений Гверчиана. Возникло новое королевство, которое не развязывало войн, но нападать на которое очень не рекомендовалось. Часть времени король Гверчиан проводил в столичном дворце, но куда чаще обитал в бывшем баронском замке, где занимался делами колдовскими.

Большинство великих магов — люди бесприютные. Они скрываются от своих собратьев в горах и пустынях, а причиной тому — их тайные умения. Наколдованное место ценится среди магов ничуть не меньше, чем хорошо обжитое место среди простых людей. Никому не хочется распахивать целину, строить дом на пустоши… Зачем, если можно получить готовое? Точно так же постаревший маг, если его убежище становится известно коллегам, подвергается непрерывным атакам молодых волшебников, желающих поживиться всем, что накопил старик за долгие годы.

Судьба Гверчиана оказалась иной. Его действительно любили, и даже когда маг-король состарился и одряхлел, соперники не осмеливались появляться в пределах Истельна. Любовь простых людей действует сильнее любых охранных и даже боевых заклинаний, это факт общеизвестный. Неясно, правда, как заслужить эту любовь…

После смерти правителя граждане Истельна пригласили на царство другого мага из числа великих, и тот продолжил политику предшественника. Другие маги тоже пытались создать свои государства, так что история знает эпоху королей-чародеев, но ни у кого не вышло то, что получилось у Гверчиана. Люди охотно пользовались благодеяниями, которыми осыпал их государь, но дарить ему свою любовь не спешили. А в Истельне у детей с самого рождения воспитывали чувство любви и признательности к мудрому правителю, который в дела правления считай что и не вмешивался. Традиция — великая вещь.

Так родилась прекраснейшая на свете страна — благодатный Истельн. Здесь не случалось засух и наводнений, не бушевали лесные пожары и не взрывались огненные горы. Землепашцы здесь процветали, ремесленники преуспевали, торговцы богатели. Ссоры и закулисные интриги случались только в ту пору, когда решалось, кого пригласить на место умершего короля. Но бывало такое редко; великие маги живут долго.

Я был пятым владыкой Истельна и первым, кого свергли в результате дворцового переворота.

Будем объективны: всякого, кто добился завидного положения, непременно кто-нибудь мечтает свергнуть. Такова реальность, к ней надо быть готовым, и если тебя действительно свергли, то в первую очередь виноват в этом ты сам. Что, впрочем, не исключает ненависти и мести по отношению к тем, кто воспользовался твоими ошибками.

Главной моей ошибкой было то, что я слишком много наобещал добрым гражданам Истельна, когда они решали, кого именно пригласить на царство. И, хотя я делал для страны много больше, чем мои предшественники, нашлись недовольные. Самое смешное — да-да, предательство тоже бывает смешным! — что больше всех негодовали по поводу пещерных тварей, которых я не сумел усмирить, столичные бездельники, в жизни не видавшие ни пещер, ни рудников. И так в большом и малом: тот, кто реально сталкивался с трудностями, умел понять и оценить мои усилия, а сидящий в тепле и безопасности бухтел и выражал недовольство. Спокойными оставались только крестьяне, которые всегда спокойны, покуда им реально не мешают жить.

Мой обидчик, маг Галиан, воспользовался каждым моим недочётом, он использовал даже сходство своего имени с именем великого Гверчиана.

Даже сейчас, когда мне пришлось бежать из страны, мне трудно называть Галиана соперником. Выскочка и завистник — другого наименования для него нет. Я знал о его чувствах, знал, что он мутит воду в столице и приграничье, но не принимал эти потуги всерьёз. Куда как больше меня занимал вопрос, как проложить безопасный путь для кораблей, идущих вдоль Риверской банки. Ежегодно там садилось на мель до десятка судов, и я обещал мореходам помощь.

А Галиан — что он может? Взять мой колдовской замок ему не по силам, а нападать на меня в городе — кто ж на это решится? Это будет большая кровь, разорение жителей, всеобщая ненависть. Виновник подобной катастрофы не сможет править Истельном, маг уровня Галиана обязан понимать такие вещи.

Как оказалось, Галиан понимал это слишком хорошо и извращённо. Столица взбунтовалась, когда я находился в замке, то есть формально был во всеоружии. Раздавить Галиана с его колдовскими штучками было бы делом одного дня, но Галиан послал на штурм замка не ледяных солдат, не зачарованных духов и не огненные смерчи, а одураченных жителей столицы. Подобное воинство не способно запугать даже самый сонный гарнизон самой занюханной фортеции, а уж мои могучие старики, гвардия, охранявшая замок, в пять минут размазала бы нападавших. Одна беда: размазывать им пришлось бы тех самых граждан Истельна, которых я клялся беречь и любить. Я обещал беречь и любить всех, независимо от их лояльности, а повстанцы шли по хуторам и посёлкам, сохранившим мне верность. Нетрудно представить, что это такое, когда по стране идёт войско, не спаянное дисциплиной, а скорее напоминающее орду. Галиан строго запретил грабежи, но кто ж его послушает в такую минуту? В Истельне неторопливо, но грозно начинала набирать обороты гражданская война.

Наверное, можно было найти лучший выход, об этом я поразмыслю на досуге, если у меня когда-нибудь появится досуг. В ту пору досуга не нашлось, и я сделал единственное, что мог, — бежал из страны, которая не признала меня. Лучше быть свергнутым неудачником, нежели кровавым тираном. Сейчас я ещё могу постоять за себя, а одержав победу ценой крови подданных, обреку себя на поражение в ту самую минуту, как не смогу обойтись без помощи тех, кого убил.

Я исхитрился уйти из замка, не зашибив ненароком никого из нападавших, хотя для этого потребовалось всё моё искусство. Оторвавшись от бестолковых горожан, которые больше были озабочены тем, чтобы всласть пограбить мужиков, не пожелавших бунтовать вместе с ними, но при этом не стать мародёрами, я прошёл едва ли не всю страну и попытался скрыться в землях северных кланов. Не тут-то было! Мой противник, которого больше не сдерживала необходимость беречь людей, обрушился на меня всей своей мощью. Но теперь уже и я не стеснялся, вспомнив молодость и приёмы магических войн.

Галиан очень скоро оставил меня в покое, сообразив, что, если он хочет остаться на истельнском престоле, ему надо не геройствовать в чужих землях, а заботиться о своей. Зато все остальные маги, великие или считающие себя таковыми, налетели на мой небольшой отряд, словно псы на раненого медведя.

«Ату его! — гремело в колдовских сферах. — Ату! Знатная добыча достанется тому, кто первым сумеет добить мага, потерявшего свою цитадель!»

Я был скорее похож не на медведя, а на рака-отшельника, лишившегося витой крепости. Всё моё оружие оставалось при мне, но при этом я оказывался уязвим для всякого хищника. А уж когда мои недруги сообразили, куда я направляюсь, начался подлинный ад. Вряд ли кто из великих верил, что мне удастся дойти к намеченной цели и не погибнуть там в первую же минуту. Я сам тоже не верил в успех, но мне просто некуда было идти.

Медовый Шар назван так в насмешку над тем, кто вздумал бы пересечь этот не слишком широкий пролив. Скорее всего когда-то он назывался Ледовым, что вполне соответствует действительности, но прошло время, и северная оконечность материка стала называться Медовым Носом, а пролив получил сладкое имя Медовый Шар. Простые рыбаки и промышленники порой забирались в эти края, добывая треску и палтуса или выискивая стада тюленей и лежбища моржа. Для людей ни Медовый Нос, ни Медовый Шар, ни даже остров Медовый не были запретными. Иное дело, что сколько-нибудь долго выжить в этих краях никто не мог, и люди там появлялись набегами, в поисках трудного северного богатства.

На самой оконечности Медового Носа я дал сражение преследователям. Решительное сражение, как думали они. Правильно думали, потому как если сражение, даже самое ничтожное, ничего не решает, его попросту не следует давать. Я бросил в бой подвластные мне магические сущности, волшебные машины, исполненные механической мощи, и людей — тех самых могучих стариков, которым я десятилетиями дарил неутомимую силу и здоровье. Теперь наступила пора отдавать долг. Эти люди знали, что обречены, что они живы лишь благодаря моей помощи и, если я погибну, через неделю они обратятся в дряхлых старцев, у которых не будет ни единого шанса скрыться от преследователей и выжить в тундре, куда завела их немилостивая судьба. И они выбрали смерть быструю и достойную. Я не следил за ходом битвы, но знаю, что ни один из них не отступил. Единственным, кто уклонился от боя, был я.

Вдвоём со Скорном на рыбачьей лодке, безо всякой магии и волшебства, мы поплыли к острову Медовому, оставив позади гибнущих товарищей. Бегство наше не было замечено, да и как его было обнаружить среди той смертельной круговерти, что творилась на Медовом Носу. Магический мост, призрак которого возник было над Медовым Шаром, мои враги разнесли вдребезги. После этого они были уверены, что я не смогу прорваться на остров и, значит, остался вместе со своим войском. Разубеждать их я не стал. В оборону погибающего войска я вложил больше, чем это допустимо, если бы я сам собирался остаться в живых. Все без исключения заклинания самостоятельного действия были задействованы на крошечном пятачке промороженной земли. Боевые артефакты, а их я успел скопить немало, я без остатка раздал воинам из числа тех, кто мог и умел ими воспользоваться. Мне такие артефакты больше не понадобятся, а выдать меня они могли, слишком уж яркое сияние исходит от них. Со мной оставались несколько забавных бытовых волшебинок и моя личная, природная магия, которую можно отнять лишь вместе с жизнью. И я сумел обмануть врагов, бегство моё не было замечено. Далеко не самое узкое место Медового Шара и лодчонка, отчалившая в промозглую непогоду короткого северного лета, — кому они нужны? Заклинания поиска, которые мои противники рассеивали повсюду, просто на всякий случай, не могли обнаружить мага, который не колдует, особенно если поблизости творится подлинное светопреставление.

В тот день наш мир и впрямь был весьма близок к этому неприятному событию. У меня не было цитадели, поэтому на сопках, полого спускавшихся к океану, я поставил Великую Черепаху. Ту самую, на спине которой, по мнению древних мудрецов, покоится наша Земля. Древние ошибались, но их можно извинить, настолько могуча и несокрушима Черепаха. Лично я не осмелился бы в одиночку штурмовать войско, укрытое за её алмазным панцирем. Увы, враги мои были не одиноки и двигала ими не только алчность, но и самый вульгарный страх. Жить хочется всем, даже великим магам, а мост, который я якобы пытался строить, яснее ясного показал всем умеющим видеть, что я собираюсь проникнуть на Медовый остров. Волшебники идут туда, чтобы ценой собственной жизни мстить всему миру. Больше магу на Медовом делать нечего, это в иных местах можно ударить вполсилы, здесь можно бить только наотмашь, по всему сущему и по себе в первую очередь.

При таком раскладе уже не шло речи о том, чтобы сохранить Черепаху в надежде когда-нибудь самому воспользоваться её мощью. Но и расколоть артефакт, созданный самой землёй, не так просто. Мы со Скорном едва успели отплыть на нашем челноке, когда поверхность океана дрогнула, из глубин донёсся гул, какой бывает лишь во время землетрясения, бледная небесная синева пошла разводами и сполохами. Грохнуло раз, другой и третий. И прежде небо на западе полыхало сотнями молний, а раскаты рукотворного грома следовали один за другим, но три чудовищных удара заглушили всё и заставили померкнуть даже незакатное солнце. Само мироздание содрогнулось и замерло в судороге, ожидая четвёртого удара. Четвёртый удар молотом Тора означал бы конец этого мира, а что явится ему на смену, не могли бы сказать и мудрейшие из мудрых. Пойти на такое мои противники не решились, тем более что панцирь вселенской Черепахи должен был пусть не расколоться, но треснуть после третьего удара. Возможно, нападающие испугались, возможно, заметив трещину, решились идти на штурм, надеясь захватить Черепаху, пусть даже и не в целости.

Я-то знал, что мгновения Черепахи сочтены, через пару часов на её месте останется холм рыхлого праха, но эти два часа она ещё будет защищать моих воинов.

Молот Тора принадлежал Ашху. Когда-то мы были дружны, насколько вообще возможна дружба между магами. Мы встречались где-нибудь на нейтральной территории, развлекались, подобно вечным студентам, обменивались простенькими заклинаниями и вообще радовались жизни. В ту пору у Ашха ещё не было молота, способного сокрушить вселенную, а я не добыл в недрах земли кристалл, порождающий Великую Черепаху.

Искренне надеюсь, что Ашха привела сюда не жажда наживы, а тревога за судьбы мира.

Трудно представить, что после таких ударов даже под панцирем Великой Черепахи останется хоть что-то живое, однако ещё не затихло эхо последнего удара, как слух был смущён диким визгом взлетающих драконов. Свист и шипение были слышны на три дня пути, а каково приходилось тем, кто был рядом, невозможно представить. Мои драбанты уже были мертвы, во всяком случае, мне хочется на это надеяться. А если кто-то из нападавших привёл с собой человеческое войско, то пусть его совесть и отвечает перед сиротами и матерями.

Мои драбанты, во всяком случае, прожили долгую по человеческим меркам жизнь, и ни у одного из них уже давно не было семьи. Хотя, возможно, глухой Пэт, главный смотритель драконов, был ещё жив, уж больно слаженно и красиво действовали мои пташки. Первая тройка ударила по Ашху — прощай, приятель, кому-то достанется твоё чудовищное оружие? Видимо, удар был хорош, ибо горизонт немедленно вздулся громадами защитных куполов — устрашённый противник спешил прикрыться кто чем мог. Защитный купол, конечно, не идёт ни в какое сравнение с Великой Черепахой, но средство достаточно мощное, хотя и отнимающее массу сил. Трудно прятаться под куполом и одновременно воевать. А значит, у второй тройки драконов — моего последнего резерва — достаточно велики шансы прорваться и уйти.

Готовясь к битве, я всерьёз рассматривал этот вариант, собираясь лететь к Медовому острову на драконе. Смутили меня два момента. Прежде всего, мои враги тоже не лыком шиты и такое развитие событий обязаны предусмотреть. К тому же я не знал, как Медовый встретит дракона. Силы миропорядка и хаоса лучше не сводить на одном участке суши. А я вовсе не собирался устраивать вселенскую катастрофу и мстить всему миру без разбора. Месть приносит удовлетворение, только когда она утончённа и избирательна. Но мои оппоненты (каков термин, а?) этого знать не могли и основные силы бросили на то, чтобы не пропустить драконов к Медовому. Иглистая мгла поднималась там стеной и была видна даже мне из моего далёка.

Разумеется, драконы в колючий туман не пошли, их собственного невеликого разума хватило, чтобы рассеять паутину заклинаний там, куда их собирались заманить, и устремиться на юг. Там единожды полыхнуло, беззвучно и неярко для простого глаза, но сокрушительно для магических сущностей, и я почувствовал, что одного из моих драконов не стало. Он не погиб — когда магические существа погибают, это сразу заметно, его просто не стало, как будто и не было никогда. Не представляю, что за штуку применили мои враги. Не знаю даже, кто именно из великих магов мог обладать столь испепеляющей мощью. Искренне надеюсь, что таинственный артефакт был одноразового действия и я никогда больше не увижу таинственной вспышки, способной развоплотить дракона.

Остальные два дракона продолжали уходить, изничтожая то немногое, что могли выставить укрывшиеся под куполами чародеи. Одного из моих красавцев вскоре сумели перехватить, и я, сидя за рулём челнока, уже на грани восприятия слышал отзвуки его последней битвы. Третий дракон — великан Грост — ушёл так далеко, что я не сумел проследить его судьбу.

Двойственное чувство испытывал я в этот момент. Гроста я любил больше остальных драконов, и мне очень не хотелось бы, чтобы он погиб. Но одичавший, лишившийся хозяина дракон — бедствие, сравнимое разве что с вулканом, который не стоит на месте, а бродит по миру, извергаясь где и когда ему вздумается. Разумеется, меня назовут виновником этого бедствия, и в памяти бесчисленных поколений я останусь величайшим злодеем, повелителем тьмы и сил ада. И никто не вспомнит, что не я начал эту войну, что, стараясь сберечь людей, которые меня предали, я ушёл из Истельна, отказавшись от власти и беспечального житья, которое могло бы продолжаться ещё не одну сотню лет. Всё это будет забыто уже при жизни нынешнего поколения, зато если Грост вернётся в знакомые места и поселится в окрестностях Истельна, всякий младенец будет знать, что это я наслал на горожан огнедышащее чудовище.

Любопытно было бы посмотреть, как Галиан, если он выжил после нашей последней встречи, или тот, кто заменит его в случае гибели, станет управляться с Гростом, буде тот вздумает вернуться домой. Убивать дракона — значит сжечь полстраны, приручать… никогда не поверю, что Галиан на такое способен. Общаться с драконом, да ещё недавно вышедшим из битвы, — это не интриги плести среди зажиревших и много возомнивших о себе горожан. А пара столетий для дракона — короткий срок, Грост ещё долго будет отличаться дурным характером.

Обо всём этом я думал, сидя в лодке, а Скорн грёб без устали, но глаза его были пусты. Им двигали исключительно упрямство и чувство долга, равно как мною — гордость и желание отомстить.

За близким северным горизонтом ещё что-то пылало, звуки сюда не долетали, но сполохи и возмущения магических сил говорили сами за себя. Возможно, там догорали выработанные заклинания и задействованные артефакты, возможно, кто-то из драбантов, уцелевших вопреки здравому смыслу, продолжал дорого продавать остаток жизни. В любом случае великая битва с силами зла, как наверняка назовут её победители, закончилась.

Взбаламученный океан дышал неспокойно, и, чтобы высадиться на берег без ненужных приключений, мне пришлось задействовать малую толику силы. Здесь это можно себе позволить, следить за островом Медовым никто из моих врагов не осмелился бы, а до Оси Мира, куда я направлялся, оставалось ещё несколько дней пути.

* * *

Остров Медовый почти нацело покрыт ледниками. Люди бывают лишь на его южной оконечности, где встречаются лежбища моржа и шумят птичьи базары. Если смотреть по карте, остров невелик, но когда шагаешь по нему пешком, всякий штрих подробной карты обращается в ледниковые просторы, расчерченные бесчисленными трещинами, порой неглубокими, но иногда уводящими к самому скальному основанию. Здесь нет ничего, кроме льда и ветра, птицы не залетают в мёртвые просторы, и белые медведи, преследующие среди торосов моржей и тюленей, не заходят в глубь острова, где им нечего есть. Самый опытный путешественник погибнет здесь за два дня, не сыскав пропитания и тепла. Рыба осталась в море, измочаленные прибоем стволы деревьев валяются на берегу, который тому, кто побывал на ледяном панцире Медового, кажется благодатным краем. Остров Медовый — суровый, бедовый, ледовый…

Для странствующего волшебника Медовый остров тоже не сладок. Иногда говорят, что здесь находится вселенский источник магии. Вселенская чушь! Отсюда ничего не истекает, кроме ледяных гор, сползающих в океан и угрожающих отчаянному мореходу. Из любого источника можно зачерпнуть, у всякого вихря урвать частицу силы. Здесь можно только сгореть самому, вздыбив на прощание ойкумену долгой чередой ужасающих катаклизмов. На острове Медовом находится Ось Мира, северный полюс Земли. Это не та сила, которую можно поставить себе на службу.

Я шёл по Медовому уже третьи сутки, проходя концы, которые обычному пешеходу и по ровной дороге не преодолеть. Мой багаж состоял из десятка простеньких амулетов, какие можно встретить и у деревенского колдуна. Заячья шкурка помогала мне не замёрзнуть во время трескучих ночей, чудесная фляга всегда была полна то грушевым узваром, то кипячёным молоком, то горячим настоем зверобоя. Прежде мне было недосуг взглянуть, как именно фляжка угадывает мои желания и потребности, а здесь, возле Оси Мира, ковыряться в нежной сути наивного артефакта я бы не рискнул. Такие предметы слишком легко ломаются; начнёт фляжка поить одной только можжевеловой водкой — что тогда? А так идёшь сквозь морозную ночь, бок тебе приятно греет, и знаешь, что в любую минуту можешь отхлебнуть тёплого питья.

Я действительно шёл не только днём, но и ночью, причём для этого не приходилось тратить ни фана собственной силы. Орешек-неустаток позволял моим ногам шагать хоть неделю подряд. Только лёгкий зуд подсказывал, что иду я всё-таки своими ногами, а не качусь верхом на орехе. Солнце, ещё недавно незакатное, уже скрывалось по ночам за краем земли, но пёрышко совы-сплюшки позволяло видеть в обманчивой северной ночи ясно и хорошо. Пёрышко мне подарил покойный Ашх, разбивший панцирь вселенской Черепахи и сам сожжённый моими драконами. Великие погибли, а крохотная чудесинка, подобранная Ашхом неведомо где, пережила всех и теперь прочищает мой взгляд, позволяя идти сквозь ночь.

Трещины и самые большие торосы я попросту перепрыгивал, причём тоже не тратя ни капли собственной силы. Два сосновых сучка, перевитых жилкой и напоённых нечеловеческой, лесной волшбой; штука эта называлась «скок-поскок», её я забрал у разошедшегося не в меру лешего. Бедолага не признал во мне волшебника и вздумал пошутить со мной, как привык шутковать с забредшими в чащобу мужиками. Теперь в ужасном Чёртовом бору девушки собирают малину, а сам лесовик счастлив до одури, что я не пришиб его сгоряча, а лишь отнял любопытную безделку, позволявшую пугать доверчивых крестьян.

А безделка — надо же! — пригодилась. Ведь она сродни той силе, что фонтанирует неподалёку, и потому даже в этих краях пользоваться ею можно безопасно. Представляю, как веселились бы мои собратья, глядя на прыжки с помощью доморощенного скок-поскока! Я бы и сам веселился, если бы не знал, что дело происходит на острове Медовом.

Ещё несколько предметов из коллекции безобидных раритетов остались невостребованными: бусики-рассыпушки, нефритовый глаз и особенно нетающая ледышка. Но я не жалел, что прихватил их: есть они не просят, спину не тянут, а сумка волшебника, что лавка старьёвщика, там всегда всякого барахла довольно.

На самом деле слишком долго жить на одних магических артефактах — тоже нехорошо, но жить слишком долго я и не собирался.

Ось Мира была уже близко, казалось, самые торосы, взгромоздившиеся поперёк моего пути, излучают смутное гудение, воспринимаемое не ухом, но всем магическим естеством.

Магия плохо совместима с обычной жизнью, так что многие видят некий промысел в том, что Ось Мира расположена в местах мёртвых, где и лишайник не вдруг сумеешь найти. Хотя, окажись она в тёплых краях, вокруг на много дней пути образовалась бы такая же безжизненная пустыня, только не ледяная, а песчаная или глинистая. Мирозданию просто повезло, что Ось Мира находится в столь удобном месте. Хотя возможны и другие объяснения, но, пока никто из великих магов не научился проницать взором прошлое, они останутся лишь досужими размышлениями, от которых не много проку.

Под эти мысли я довольно бодро двигался вперёд, пока встреча, которой я никак не мог предвидеть, не изменила все мои планы.

От одного из торосов, образовавшихся в том месте, где ледник, сползавший со склона сопки, взламывал равнинный панцирь, отделилась полупрозрачная фигура и целеустремлённо двинулась мне навстречу.

Кристаллоид! Если кого и ожидать в здешних негостеприимных краях, то именно его. Кристаллоид не существо, а воплощение магической сущности, нечто вроде голема. Иногда их, потехи ради, создают чародеи средней руки, порой кристаллоиды образуются сами по себе. Разума в их твёрдых головах не больше, чем в булыжнике, но они двигаются и что-то делают, иногда по приказанию своего создателя, но чаще попросту бесцельно. Обычно кристаллоиды бывают ледяными, хотя встречаются и каменные. Самый знаменитый кристаллоид Самоцвет был построен из яхонтов, бриллиантов и других драгоценных камней. В течение двухсот лет он охранял сокровищницу азахских халифов, и за это время о нём сложили бесчисленное множество легенд. Потом безденежье вынудило очередного халифа разобрать стража, которому нечего стало охранять.

Век прочих кристаллоидов гораздо короче. Их обычно разбивают вдребезги скучающие витязи, а ледяные великаны, если их угораздит дожить до весны, попросту тают.

Этот кристаллоид, судя по всему, прожил срок, какой редко выпадает даже на долю кварцевого чудовища. Бока его были исцарапаны, грани скруглены. Ещё бы, в центре Медового скучающих витязей не встречается, а льды не тают никогда, и, раз возникнув, монстр мог существовать неограниченно долго.

Кристаллоид, искусственно созданный, подчиняется своему создателю, природные бывают опасны, особенно долго пожившие, но не утерявшие активности. Встреченный кристаллоид был явно из таких. Он, хрустя суставами, двигался ко мне, и солнце, что медленно сплющивалось у горизонта, отблескивало красным в его глазах.

Я меньше всего похож на скучающего витязя, разбить ледяную громаду голыми руками мне не по силам, да и удовольствия подобные подвиги не доставляют. Можно, конечно, нащупав внутри прозрачной башки особую точку, легонько тюкнуть туда при помощи любого из простых заклинаний, после чего голова разлетится на части, и монстр замрёт. Заклинания такого рода доступны многим, но, чтобы найти место, куда следует бить, требуется некоторое искусство. Искусством уничтожения я владею в совершенстве, но проявлять его после проигранной битвы мне совершенно не хотелось. Та битва ставила на грань гибели весь мир, в ней сошлись такие силы, о которых не слыхивали непосвящённые. После этого раскалывать бродячий кристаллоид, хоть как-то оживляющий снежную пустыню, казалось недостойным. Движется ко мне — ещё не значит, что нападает. Опасность невелика, не исключено, что мы разойдёмся миром.

Не дойдя десятка шагов, кристаллоид остановился и вдруг начал приседать, широко разводя лапы. Дико было видеть дешёвый ярмарочный трюк, нелепую пародию на книксен посреди ужаснейшей пустыни мира. Тем не менее сомнений не оставалось, старый кристаллоид был создан искусственно или некогда приручен.

— Ну что, приятель, — сказал я, — хватит танцевать. Жаль, ты не можешь рассказать, кто и когда обучил тебя этому фокусу.

Великан с удручающей серьёзностью продолжал череду реверансов.

Добиваться от него ответа? Опытный маг может пробудить память даже у куска льда, но что мне это даст? К тому же небезопасно предаваться таким играм поблизости от Оси Мира. Скорей всего, она не заметит твоих усилий, но может раздавить тебя вместе с твоей магией, а может, взбрыкнув ни с того ни с сего, развалить на части мир. Бывало такое… чаще просто давило, хотя и миру тоже доставалось пару раз, о чём и повествуют древние предания.

Известно несколько случаев, когда могучие волшебники являлись на Медовый, пылая жаждой мести или желая власти над вселенной. Месть иногда удавалась, власть над миром — никогда. Оно и понятно: ломать — не строить. Взбудоражить чудовищную силу и обрушить её на правого и виноватого куда легче, нежели разумно управлять ею. А власть, даже самая тираническая, подразумевает хотя бы зачаток разума.

Между тем кристаллоид, не обладающий даже зачатком разума, изменил свои движения. Теперь его заметно кренило на сторону, так что вместо уродливых книксенов стали получаться шаржированные жесты, какими базарный зазывала приглашает потенциального покупателя зайти в богатый магазин, возле которого он поставлен.

— Если в лавку приглашают, надо в лавочку зайти, — вслух согласился я и свернул направо, тем более что поворот не сильно сбивал меня с пути. Но когда судьба, которая любит принимать облик ярмарочного клоуна, просит такую малость, почему бы не пойти ей навстречу? Я привык доверять знакам судьбы и без колебаний изменил намеченный маршрут, хотя и понимал, что там, куда меня направляет мой зазывала, не удастся найти галантерейного магазинчика с учтивыми приказчиками и модным товаром на прилавках.

В том, что кристаллоид последовал за мной, нет ничего странного; движущийся кусок льда и должен в меру способностей повторять движения встречных, без этого он не мог бы возникнуть, да и обучению он бы не поддавался. Но когда перед очередной группой торосов он забежал вперёд и вновь принялся указывать дорогу, я всерьёз усомнился, что нас ведёт слепая судьба.

Среди вечных снегов встречаются нагромождения ледяных глыб, трещины и провалы, а вот пещер мне прежде видеть не доводилось. Пещера — это работа талых вод, которых на Медовом от веку не плескалось. Тем не менее впереди красовался вход в пещеру, и мой проводник, исказив в гримасе подобие лица, указывал на него.

Думать можно было что угодно, делать — одно. Я полез в пещеру.

* * *

Мы были незнакомы, во всяком случае, я его не знал. А вообще, положение складывалось парадоксальное и казалось бы забавным, если забыть про Ось Мира, что гудит неподалёку, обещая в случае чего испепелись всё и вся. Поэтому мы стояли, разглядывая друг друга, я выжидающе, он — с откровенно насмешливой улыбкой. Ещё бы, он был здесь старожилом и знал о происходящем на порядок больше меня.

Магии мы не проявляли, но я понимал, что простой человек выжить здесь не сумеет, а он знал, что в одиночку сюда способен добраться лишь маг или посланец великого мага.

Толковые колдуны скрывают свои убежища, владыка Истельна — единственное счастливое исключение, да и то для меня оно стало несчастливым. Но маг, обосновавшийся на Медовом, не только не прятался, но и пригласил меня к себе. Ведь ему было достаточно не высылать мне навстречу кристаллоид, и я бы прошёл мимо пещеры, ведущей в подземные покои.

Странное, однако, убежище выбрал он себе. Здесь он в безопасности, напасть на него никто не посмеет, развязывать войну в этих краях всё равно что размахивать факелом в пороховом погребе. Но и сам он колдовать тоже не может. А зачем быть магом, если не можешь колдовать? Да и безопасность его очень относительна. Старичок ветхий, в чём только душа держится… вот дам ему сейчас кулаком в лоб, просто и без затей — что тогда? Конечно, у старичка может оказаться прадедовский амулетик из тех, что и возле Оси Мира работают. Таких по свету сотни бродят, всевозможные недериськи, какаушки, воттебеськи. Я и сам в юности такие мастерил, жаль, ни одного не сохранилось. А у старичка вполне может быть, вот он и улыбается.

Подобные размышления сродни гаданию на бобах. Махать кулаками я вообще не люблю, а нападать на стариков — сугубо. К тому же интересно узнать, зачем меня сюда пригласили. Старик явно знает, что делает. К тому же хотелось бы поглядеть, как он обустроил свои покои. Без настоящей магии с таким делом не справиться, деревенским амулетам подобное не под силу, а Ось Мира где-то совсем рядом, я её каждой волосинкой чувствую.

— Заходи, гостем будешь, — притушив улыбку, сказал старик.

Я молча прошёл в двери.

Маги при встрече не здороваются. Здороваться — значит желать здоровья, а пожелания волшебников — штука мудрёная, даже наколдованное здоровье может боком выйти.

Помещение, куда меня провели, лишь с большой натяжкой можно было назвать покоями. Не комната, а скорей камора или даже камера, вырубленная в скале. Гранитные стены ничем не прикрыты и радуют глаз первобытной простотой. В помещении имеется стол, топчан с постелью, пара табуретов. На отдельном маленьком столике горшок с полевым цветком: на тоненьком стебельке махонький лиловый колокольчик. У противоположной стены — очаг, в котором жарко горят обломки брёвен. Такие брёвна, выбеленные солнцем и морской водой, можно сыскать по всему северному побережью, волны выносят их и на остров Медовый, но как они попали сюда, за три дня пути от берега? Не своим же ходом явились? Ось такого безобразия не допустит.

Я подошёл к очагу, протянул к огню озябшие руки. Заячья шкурка — это хорошо, но живой огонь лучше.

— Не боишься, что я в спину ударю? — спросил старик.

— Не боюсь. Хотел бы, ударил раньше, пока я о тебе знать не знал.

— Молодец, правильно понимаешь. Это тебя на Медовом Носу били?

— Меня.

— Крепко били. Молот Тора даже здесь слыхать было.

Я ожидал расспросов, но старика, похоже, вполне удовлетворило моё краткое признание. Он подошёл к ларю с каменной крышкой, что стоял в дальнем от очага углу, достал оттуда запечатанный кувшин. В восточных странах в таких хранят запретное вино, но порой под печатью скрываются демоны разрушения. Впрочем, здесь можно было с лёгкостью пробудить куда более мощные силы, чем обычно прячутся под зачарованной печатью.

Поворачиваться ко мне спиной старик тоже не боялся. Либо его охранял добротный амулетишко, либо не боялся — и всё тут.

— Пойдём, посмотрим, что у меня на ужин есть, — проговорил старик, выставив кувшин на стол.

Снедь у деда хранилась в ледяном коридоре, выводящем на поверхность. Когда мы шли в стариковы покои, я краем глаза заметил боковую нишу, но тогда мне было не до того, чтобы интересоваться, что именно лежит там. Угрозы нет — и ладно.

Лежало там всякого, всё крепко замороженное в природном леднике, так что никакая порча не смогла бы коснуться припасов. Я бы не удивился, если бы там нашлась мамонтятина, заготовленная во времена снежных великанов. Мамонтятины в кладовке не оказалось, старик взял здоровенный пласт палтусины и миску с оливковым маслом. Масло на морозе застыло, его можно было резать ножом.

В молодости я любил вкусно покушать и с тех пор умею с полувзгляда определять, чем меня собираются потчевать. Думаю, что и не виданную прежде мамонтятину я угадал бы так же легко, как и палтусину.

Кстати, если палтус в изобилии плавает у самых берегов Медового, то масло оливы даже в Истельне бывает только привозным, из южных краёв.

На кухне самого средненького мага можно встретить деликатесы, привезённые из дальних стран; колдовство это самое простое и безобидное, но не для этих мест, где человеческая волшба запрещена. Или всё-таки разрешена?

Покуда хозяин никакой магии не демонстрировал, равно как и я. Странная получается ситуация: кто мы такие, мы оба знаем, но молчим и ведём себя скромно, как невеста на смотринах.

Над горкой угля в очаге хозяин поставил трёхногий таганок, водрузил на него прокопчённую чугунную сковороду, ковырнул ножом комок замёрзшего масла, и вскоре в масле заскворчали источающие аромат куски рыбы.

Лишь тот, кто три дня кряду кусал от вечной горбушки и пил из волшебной фляги, знает, как вкусна настоящая, не наколдованная еда. Хлеб у старика тоже был настоящий, ржаной и свежий, едва ли не тёплый. Сам печёт или всё же получает откуда-то? В кувшине оказалось вовсе не вино, а мёд, лёгкий, текучий, собранный с цветущих вишен. И где же здесь ближайшая вишня цветёт? Я и не гадал, что на острове Медовом водится настоящий мёд. Мёд старик развёл горячей водой, разлил приготовленную сыту по кубкам. Приветственным жестом приподнял свой кубок. Я повторил его жест и осушил свой кубок до дна, как пьют на пирах за процветание хозяйского дома. Тоста, разумеется, сказано не было, маги тостов не признают, а бокалами и чашами не чокаются, всё из того же чувства бережения, чтобы у собутыльника не возникло мысли, что его собираются заколдовать. Конечно, сейчас в кубках безобидная сыта, на которую никакого заговора не наложишь, но ритуал есть ритуал, его надо исполнять.

— Имя своё не скажешь… — утверждающе произнёс старик.

— Не скажу.

— А мне скрывать нечего, — улыбнулся старик. — Я — Растон. Слыхал о таком?

От неожиданности я поперхнулся горячей сытой. Ещё бы не слыхать! Растон был великим магом в ту пору, когда я ещё не родился. А когда я первые шишки набивал, обучаясь в подручных у чернокнижника Марла, о Растоне уже тысячу лет как никто не слыхивал. Убежища его не нашли, но и смерти его никто не видел. Такое среди магов не редкость, так что собратья решили, что старик мирно окочурился в своей норе. Когда-нибудь убежище найдут, и удачливый кладоискатель будет долго ковыряться в истлевших сокровищах, выискивая артефакты, неподвластные времени, и стараясь вернуть к жизни то, что обветшало. Сам я нарочитым кладоискателем не был, но пару раз ухоронки умерших волшебников находил.

А Растон, которого все в мыслях давно похоронили, значит, жив и благоденствует на острове Медовом — самом запретном для мага месте.

— Вижу, что слыхал, — подытожил моё молчание Растон. — Значит, ещё помнят меня. Не ожидал…

— Молодые уже не помнят. Да и я ничего толком не знаю.

— Чего там знать? Жил — бузил, перебесился да на покой удалился. Тут места сам понимаешь какие. Сюда молот Тора не пронесёшь, и дракону сюда дороги нет. Великая сила учит великому смирению. На самом деле тут многое можно… но не нужно. Впрочем, жив будешь, сам поймёшь. А не поймёшь — размечет тебя, как не было. Ты ведь Ось Мира навестить собрался?

Я молча кивнул. Скрываться и лгать не имело смысла. Зачем ещё волшебник может явиться на остров Медовый?

— Вот завтра сходишь да осмотришь. Тут недалеко. А как вернёшься — расскажешь, чем дело обернулось.

Что же это творится на белом свете? Чтобы великий маг, пусть даже бывший, спокойно смотрел, как соперник (а все маги — соперники!) собирается учудить такое? Он же не знает, что у меня на уме, ему известно лишь, что я прорывался сюда с боем и потерял всё. Таким, как я, мира не жалко. Сам сгорю, но весь свет спалю. И вторым после меня сгорит старик Растон. Или ему уже всё надоело, как надоело жить богатырю Скорну, и хочется лишь поглазеть на конец света? В таком случае его ждёт разочарование. В ближайшие дни конца света не произойдёт.

Так и беседовали целый вечер, вроде бы ничего не скрывая, но и ничего не договаривая до конца. Привычная беседа магов, встретившихся на нейтральной территории. Палтус был зажарен на славу, сладкая сыта баюкала чувства и навевала сон. Я был готов, что на ночь меня выставят наружу под промёрзший небосклон, но Растон оставил меня ночевать. За комнатой с очагом у него оказался ход, ведущий в глубь горы, и там через пару шагов нашлась комнатушка с ещё одним топчаном и жаровней, полной горячих углей. Далее ход был перекрыт холщовой занавеской, в которой без труда угадывался простенький сторожевой амулет, так что я не стал любопытствовать, что там у деда припасено. И без того мне показано слишком многое.

Спал я прекрасно. Настоящая еда, настоящее тепло и настоящая беседа, в которой Растон выказал твёрдую уверенность, что завтра я до Оси Мира дойду. Всё это навевало чувство безопасности. Разумеется, прежде чем улечься, я задействовал и охранную паутинку, и бусики-рассыпушки, но это больше для очистки совести и чтобы не вводить хозяина в искушение. Перебеситься-то он перебесился, а бережёному, всё одно, спится спокойнее.

Ночью никто ко мне в каморку не проползал, а утром Растон, накормив меня вчерашней палтусятиной и напоив горячим мёдом, проводил к выходу.

— Дорогу найдёшь, — сказал он на прощание, — а вечером, если жив будешь, заходи. Расскажешь, что там и как. — Помолчал и добавил: — Там много останков нашего брата размётано. Так что ты смотри, надо ли тебе это…

Я молча поклонился и пошёл, не оборачиваясь и не ожидая удара в спину.

* * *

С воздуха остров Медовый не просматривается, недоступен он и дальнему зрению, так что я шёл, не особо зная, куда приведут меня ноги. Ось Мира — оно, конечно, красиво сказано, а вот какова эта ось в натуре? У тележного колеса — тоже ось, но выглядит, думается, иначе. Впрочем, встречу — не обознаюсь. И без того магический мир кругом полыхает ярче, чем во время битвы на Медовом Носу. Спасала только многолетняя привычка скрывать колдовские умения. Это на истельнском троне можно восседать, сияя, как праздничная люстра, прочие волшебники силу свою стараются прятать, представляясь обычными людьми. Так и тут: идёшь, вот и иди себе. А дуриком переть, исполнившись могущества, — это себя не любить. Всё твоё могущество по сравнению со здешней силой гроша ломаного не стоит. Поэтому шагай и надейся, что Ось Мира сама себя обозначит.

Так оно и случилось. В относительно ровной поверхности ледяного плато открылась впадина: не трещина, не разлом, какие часто встречаются среди льдов, а что-то вроде воронки, словно бы проплавленной, настолько гладкими были её стенки. Туда ступишь и съедешь вниз, прямиком в то, что поджидает тебя, подобно муравьиному льву на дне песчаной ямы. А вздумаешь спускаться, используя магические приёмчики, даже самые ничтожные, немедля возмутишь истечение природной магии, такое же ровное, что и стены воронки. Всего-то дюжина шагов, а рукой не достать. Стой на краю, думай последний раз, зачем пришёл.

Никаких особых останков неудачников, явившихся сюда прежде меня, человеческим взглядом заметить не удавалось. Да и вряд ли их было слишком много — колдунов, осмелившихся подняться на верхушку земного круга. Полагаю, лукавил Растон, предостерегая меня от опрометчивых шагов.

Тем не менее спускаться надо, иначе зачем шёл?

Из простых, не магических вещей были у меня с собой моток верёвки и топорик-ледоруб. Крючьев, которыми можно было бы закрепить верёвку, не оказалось. Да и не знал я, станут ли крючья держаться во льду. Бродить по горам мне доводилось, но в те времена я мог не ползти по скалам, а попросту взлететь на любую вершину, перепрыгнуть всякую скалу.

Конец верёвки, добрую сажень, я вморозил в лёд. Разложил часть мотка по поверхности и долго поливал водой из своей нескончаемой фляги. Потом ждал, пока вода замёрзнет, и поливал снова. Хотел туда же вложить нетающую ледышку, но раздумал. Вряд ли с её помощью вода станет застывать быстрей, чем на трескучем полярном морозе, а чем меньше используешь здесь зачарованных вещиц, тем надёжнее получится.

Дождавшись, пока верёвка вмёрзнет поосновательней, спустил другой её конец на дно воронки и осторожно сполз вниз.

Вот и добрались. Магические органы чувств безнадёжно ослепли и оглохли, а человеческим глазом тут различать нечего. Остаётся верить, что добрался, куда нужно.

По поводу Оси Мира высказано немало мнений и остроумных догадок. Собраны они в одной из глав Основного Свода — главного труда по теоретической магии. Этих догадок и предположений так много, что некоторые остроумцы называют Свод Осьновным. Книга эта имеется у всех, кто сумел освоить азы грамотности. В ней нет заклинаний, рецептов и магических приёмов, её не наполняет чужая сила, напротив, силу следует тратить, чтобы читать эту книгу. Она имеет вид толстенького тома в кожаном переплёте, или чудовищного фолианта размером с полстола, или карманной книжицы, украшенной сафьяном и самоцветными каменьями, — все эти изыски зависят от характера владельца. Мне случалось видеть папирусные свитки, упрятанные в медной цисте, связки дощечек ронго, веера из пальмовых листьев и вообще что угодно, на чём люди приспособились писать за последние десять тысяч лет.

Грамотей, лишённый волшебной силы, заглянув с дозволения владельца в такую книжицу, увидит лишь ряды непонятных значков, среди которых невзначай мелькнёт нечто, похожее на знакомую букву или иероглиф. Маг способен книгу читать, причём каждому открыто в меру его силы и разумения. Посему книгу эту рекомендуется читать часто, внимательно и прилежно. Иной раз среди знакомых строк обнаруживаешь такое, до чего сам бы никогда не додумался. Только что перед тобой была проблема, к которой не знал, как и подступиться, но, раскрыв сотню раз перечитанную книгу, видишь запись, сделанную как бы твоей рукой: «Мудрец Узма сказал…» — и остаётся благодарить неведомого Узму, который, быть может, умер тысячу лет назад за то, что он в ту далёкую пору дал ответ на вопрос, что мучает тебя сегодня.

Я и сам вписал в эту книгу немало страниц и, подозреваю, враги мои перед битвой на Медовом Носу читали их внимательно, стараясь понять, что движет мною в этот час.

На самом деле никто из магов не вписал своей рукой в Основной Свод ни единой строки, туда сами собой попадают мнения, высказанные публично. Они могут быть ошибочны, но на эти страницы никогда не проникает заведомая ложь. В моей книге на первой странице есть запись: «Это путь великих. На нём тебя ждут скудные находки и великие разочарования». Подписи под этими словами нет. Подозреваю, что первую строку книги пишет её владелец и в дальнейшем она определяет направление, по которому пойдёт чародей. Подобной мыслью я ни с кем не делился, и в чужих книгах её нет.

Я сидел, прислонившись спиной к ледяной стене, в двух шагах от Оси Мира и размышлял о постороннем. Иному такое времяпровождение показалось бы странным, но я знал, что торопиться незачем. Мудрец Узма сказал: «Когда пришёл к пропасти, сядь на краю обрыва и подумай о сущем». В моей книге эти слова включены в главу, посвящённую Оси Мира. Я перечитывал их вчера перед сном и теперь решил последовать совету, хотя почти уверен, что сам Узма в этих краях не бывал, а пропасть имел в виду совершенно другую. Но пока я не коснулся Оси или не начал колдовать, Ось будет спокойна и ничем не станет угрожать мне. Иное дело, если бы я бился сейчас в истерике, исходя неутолённой ненавистью, тогда могло бы случиться что угодно. Но моя жажда мести спокойна и обдуманна. Торопиться мне некуда, можно, как советовал мудрец, подумать о сущем. Растон, кстати, тоже сказал: «Смотри, надо ли тебе это…» Сказал вслух, обращаясь ко мне, и, значит, в новых книгах эти слова сможет прочесть каждый, кто всерьёз займётся Осью Мира. Сам Растон выбор сделал: Оси не коснулся или же сумел не возмутить её и не сгореть, коснувшись. Вот об этом и были мои посторонние мысли.

Проще всего в такой ситуации было бы безумному самоубийце, маньяку, мечтающему унести с собой как можно больше чужих жизней. Такому не надо думать и рассчитывать, достаточно броситься вперёд и сгореть, возмутив всей погибающей энергией спокойствие Оси. Неважно, где и как выплеснется взбудораженная сила, разрушения в любом случае будут велики, а жертвы неисчислимы.

Я хотел иного. Бессмысленно мстить невинным, вдвойне бессмысленно убивать того, кто никогда не узнает причины своей смерти и имени мстителя. Я хотел медленно, не торопясь, раздавить Галиана вместе с королевским дворцом, куда, несомненно, сбегутся предатели, чтобы получить из рук узурпатора обещанные награды. Но город должен остаться цел, ибо все подряд виновны быть не могут, а я клялся беречь свою столицу. И не только столицу. В торжественной клятве повелителя Истельна говорится: «…сберегать сёла и деревни от больших до самых маленьких…» — но там ни слова не сказано о цитадели, в которой обосновался сам маг. Так что королевский дворец я разрушать не буду, а замок рухнет, причём не как-нибудь, а на голову Галиана. А что касается клятвы, то, хотя я больше не повелитель, обещания я не нарушу, сёла и хутора останутся неприкосновенны, а поля не узнают ни саранчи, ни града. Решено — пострадает только древний замок, где владыки Истельна творили свои чародейства. Я не стану мстить магам, разгромившим меня на Медовом Носу, они были в своём праве, на их месте я поступил бы так же. Но я непременно расскажу всем, умеющим слышать, что Галиана покарал не слепой рок, что он погиб от моей руки. Месть сладка, но справедливость — важнее, поэтому я ни на единый волос не вторгнусь за её пределы.

Возможно ли такое? Этого никто не знает, но есть предположение, что возможно. Человеческий разум чужд магии, поэтому даже безумец, ринувшийся поперёк Оси, не исчезает сразу. Иное дело, успеет ли он насладиться разрушительным результатом своего безумия. Если же маг холоден и спокоен, как вода в лесном озере, то и магия его не взбудоражит Оси, а растает в ней медленно и спокойно, дав время чародею завершить задуманное. Правда, это всего лишь предположение. Узнать всё, наверное, можно, лишь шагнув в глубину, из которой не будет возврата. Величайшее колдовство в масштабах всей Земли, оплаченное жизнью волшебника. Либо — величайший самообман, если все предположения окажутся ложными.

Не знаю, являлись ли сюда люди, подобные мне, или я первый? И чем окончились их авантюры? Растон не посчитал нужным сказать мне это, либо он сам не знает ответы. Самоубийственные безумцы пару раз умудрялись исполнить свои планы, Земля до сих пор хранит чудовищные шрамы, а людская память — воспоминания об эпохах, скончавшихся в конвульсиях невиданных разрушений. Мстители разумные, если таковые были, погибали, не оставив по себе известий. Но если мне удастся задуманное, об этом будут знать все. Так нужно не для славы, мёртвые славы не имут, но ради всё той же справедливости. Пусть всякий знает, что оскорблённый может мстить самой своей смертью. Надеюсь, тогда зла в мире станет немного меньше.

Должно быть, странно слышать подобные рассуждения от колдуна, которого молва в самое ближайшее время окрестит повелителем чёрных сил. Думаю, моим недавним подданным уже вовсю внушают, что я на самом деле негодяй, обманом похитивший свободу Истельна.

И вот теперь «повелитель зла» встал и осторожно шагнул вперёд, стараясь не потревожить спокойствия вселенной. Думать в эту минуту я решил не о судьбах мироздания, а о чём-нибудь обыденном и приятном. Наивная попытка обмануть вселенскую силу. Так неразумный малыш ладошкой пытается прикрыть попку, когда грозный учитель взмахивает розгой. Понимая всю смехотворность подобной уловки, я всего лишь пытался быть спокойным, словно мне не впервой отправляться на смерть.

Думаем о приятном, например о гравюре, попавшей мне на глаза в одном из развлекательных сочинений, что десятками фабрикуют в новейших типографиях. Резец гравёра изобразил злобного некроманта, который готовится разрушить Ось Мира.

Люди изрядно наслышаны о мироустройстве. Самое обычное дело, если маг в свободную минуту беседует с любознательным гостем, развлекаясь дикими представлениями, что возникают в его голове. А потом дурень, облагодетельствованный мудрой беседой, пересказывает услышанное или излагает его в книгах, безбожно перевирая каждое слово.

Ось Мира на этой картинке была изображена в виде луча света, бьющего из какого-то алтаря, исчерченного бессмысленными рунами. По углам алтаря стоят зажженные свечи, а вокруг луча в красивом беспорядке разложены некие предметы, должные изображать артефакты неимоверной силы. Сам некромант с безумным взором, воздев руки, стоит перед алтарём. Картинка эта некогда столь умилила меня, что я купил книгу, хотя так и не удосужился её прочесть. Теперь, наверное, её читает Галиан, читает внимательно, стараясь угадать, что привлекло меня в глупом сочинении. А меня как раз и привлекла неизбывная глупость. Ну, какие свечи, какие заклинания, какие артефакты? Это всё равно что пытаться уговорить водопад: мол, не обрушивайся в долину, а взлетай на обрыв. Водопад тебя не услышит, он слишком шумен, чтобы слышать слова. Хотя и тут не всё так просто. Это внизу, дробясь о скалы, он ревёт и мечется, наверху вода изгибается плавной дугой так, что, если действовать осторожно, можно коснуться поверхности, не лишившись руки, а лишь омочив ладонь.

Именно это собирался я сейчас проделать с Осью Мира. Коснуться, но не уйти вглубь, не возмутить бешеной неподвижности потока, его кажущегося спокойствия. Тогда, быть может, ладонь удастся отдёрнуть. А нет… Растон сказал, что вокруг размётано много останков неудачников, приходивших к Оси. Что-то не вижу я их. Простыми глазами не вижу, а о магическом зрении сейчас лучше не вспоминать — целее буду.

Ещё шажок с выставленными вперёд руками… Может быть, Ось уже здесь, возможно, расстояние до неё не больше волоса, а я ничего не вижу. Сейчас я бы очень хотел, чтобы всё вокруг было как на картинке в глупой книге, где Ось видна ясно, словно солнечный луч, проникший в пыльную комнату. Только на пейзаж, изображённый на заднем плане, я не согласен. Живописные скалы, роща, пасущееся стадо и нагие купальщицы, предающиеся своему невинному занятию в опасной близости от некроманта. И зачем дуралею понадобилась Ось Мира? — занялся бы лучше купальщицами…

Ещё… И тут меня крутануло и ударило. Больно ударило. По-настоящему больно. Наверное, эта боль меня спасла, потому что иная, ненастоящая боль опалила так сильно, что, не будь удара о ледяную стену, в чувство я вряд ли пришёл бы. А так одна боль вышибла другую, и я открыл глаза.

Носом я упирался в измочаленный конец верёвки, свисавшей с края ледяной воронки. Той самой верёвки, второй конец которой я вмораживал в лёд, чтобы спуститься к Оси со всем уважением, а не въехать в неё с размаху. Теперь верёвка, разодравшая жёсткими волокнами мне щёку, живо напомнила, что по ней можно не только спуститься, но и подняться наверх. Пять минут назад я полагал, что подниматься со дна воронки не придётся. Думал, что, поиграв в пятнашки со смертью, должен буду решительно окунуться в поток, откуда вынырнуть уже не удастся. Однако никаких пятнашек не получилось, водопад не позволил коснуться себя, не замочив ладони. И в то же время он отпустил меня живым. А вот осуществить задуманную месть я не успел, слишком уж многое случилось за ту долю секунды, что меня вращало на всемирной карусели.

Конечно, можно было бы вернуться к Оси и предпринять вторую попытку, но, как говорили хуторяне, жившие возле моего замка, дурное дело никогда не опаздано. Сперва нужно обдумать и понять хотя бы часть увиденного.

А ещё я почувствовал холод. Руками я упирался в ледяную стену, и их попросту свело, холод пробирался сквозь лёгкую накидку, которую я привык носить последние годы. Придворные и поэты называли её мантией, и она вполне меня устраивала. Теперь я обнаружил, что удобная мантия совершенно не защищает от мороза, а сунув руку за пазуху, нащупал вместо заячьей шкурки щепоть шерсти, словно артефакт, гревший меня последние дни, в мгновение ока съела моль.

Разгадка проста: и шкурка, и Ось обладают природной магией — они сродни друг другу и, подобно тому как могучий поток без остатка поглощает случайную каплю, так и Ось смыла простенькое волшебство шкурки. И теперь давно ставшее непривычным чувство холода коснулось меня.

Я, как мог, растёр онемевшие пальцы, ухватился за верёвку и полез наверх. Не хватало ещё замёрзнуть здесь, в полушаге от источника недоступной силы. Ледоруб вместе с сумкой я оставил наверху и теперь проклинал себя за непредусмотрительность. Вернее, не проклинал, а ругательски ругал. Проклятия волшебника — не та вещь, чтобы разбрасываться ими в сердцах, и особенно в таком месте. Ни я, ни остальные маги не возьмутся решать, как отреагирует Ось на прозвучавшее проклятие.

Хорошо, что склон воронки был не слишком крут, по вертикальной стене я бы влезть не смог. А так — благополучно дополз наверх, поднялся на трясущиеся ноги, поднял сумку и ледоруб, брошенные там, где я вмораживал в ледник конец верёвки. По счастью, артефакты, не коснувшиеся Оси, уцелели. Умница-фляжка напоила меня горячим молоком, и я слегка ожил. Зажал в кулаке дурацкий лесной амулет и — скок-поскок! — попрыгал к убежищу Растона, где в обмен на рассказ о великих тайнах мироздания надеялся получить немного тепла и покоя.

* * *

Кристаллоид Хрусть, вчера Растон между делом обронил, что великана зовут Хрустем, торчал на страже у входа в пещеру. Обнаружив меня, он принялся методично приседать, зазывая войти или просто приветствуя. Разумеется, я последовал приглашению, ибо в противном случае и сам мог заледенеть не хуже кристаллоида.

В прошлый раз Растон встретил меня в холодной галерее, но теперь я дошёл до самых дверей в тёплые комнаты и постучал костяшками пальцев. Руки промёрзли так, что, казалось, от стука пальцы разлетятся на части, словно сбитые с крыши сосульки.

— Входи, — разрешил голос из-за двери.

Я зашёл, окунувшись в живое тепло, словно в воду. Растона не было и здесь, зато возле стола стоял хозяичек и смотрел на меня круглыми кошачьими глазами.

Хозяичек — ещё одно существо класса големов. Их иногда путают с домовыми и другой деревенской нежитью. Настоящие домовые обитают только в человеческом жилье, колдунов, даже самых ничтожных, они боятся пуще огня. Поэтому волшебники, чтобы дом не пустовал, заводят себе хозяичеков. Хозяичек бродит по дому, что-то делает, хотя ни настоящей помощи, ни серьёзных проказ от него не дождёшься. Они даже разговаривать умеют, так что войти мне разрешил именно хозяичек.

— Где хозяин? — спросил я.

— Тут.

Более подробной информации от хозяичека не добьёшься, разве что ему поручено что-то передать, и тогда он повторит сказанное слово в слово.

— Растон! — крикнул я.

Ответа не было.

Лезть без разрешения в галерею я не стал и уселся возле очага. Обломки брёвен в очаге уже прогорели, но от каменной стены и кучи углей, подёрнутых пеплом, шло ровное тепло. Сидеть так можно было долго, тем более что фляжка на этот раз предложила глинтвейн, позволяющий скоротать у огонька хоть весь вечер.

Не нужно быть мудрецом, чтобы понять: Растон устраивает мне проверку, смотрит исподтишка, не начну ли я обшаривать комнату, выведывая секреты и тайны владельца. Тайна тут может быть одна: каким образом удалось обустроить всё это благолепие под боком у Оси Мира? Но вряд ли её удастся раскрыть, роясь в чужих вещах.

— Как тебя зовут? — спросил я хозяичека.

— Тюпа.

— Ты давно здесь живёшь?

— Всегда.

Конечно, какого ещё ответа следует ожидать от Тюпы? Хозяичеки домов не меняют, тут он явился на свет, тут и обитает. Даже если Тюпа создан, пока я ходил к воронке, для него это всегда.

— И всё-таки, Тюпа, где хозяин?

— Тут.

— Он ничего не велел мне передать?

— Нет.

Сижу дальше, вспоминаю, что успел увидеть за то мгновение, пока касался Оси. Это не может быть видение, я действительно видел всю Землю разом и при этом в мельчайших подробностях. Теперь я вызывал в памяти эту картину, и она послушно возникала, так что я мог рассматривать весь мир, каким он был всего лишь час назад. Правда, не весь разом, а фрагмент за фрагментом. Почему-то я был уверен, что, касаясь Оси, видел мир в движении, просто за то мгновение, что всевидение было доступно мне, почти ничего не успело произойти.

Я не торопился пристально взглянуть на Истельн, боясь потерять ровное расположение духа. Да и что могла мне дать мгновенная картинка? — одни только догадки о происходящем. Всевидение и всеведение — вещи разные. Зато я заглянул на Медовый Нос и обнаружил там с полсотни магов средней руки, которые рылись среди обломков, пытаясь сыскать что-то уцелевшее.

Я пожал плечами. Кто я такой, чтобы осуждать их? Для начинающего или слабого волшебника всякая вещь, побывавшая в руках великого мага, — драгоценна. Так что не следует называть этих искателей мародёрами, всякий добывает свой хлеб, как умеет.

Но где же всё-таки мой хозяин? Тюповское «тут» может означать всё, что угодно. Взглянуть, что ли, на убежище Растона, каким оно было пару часов назад, чем занимался Растон в ту секунду, когда Ось отшвыривала меня? Нет, не надо. Не следует сразу пользоваться новым умением для решения важных вопросов. Сначала хотелось бы освоить его, обкатать на мелочах, иначе можно обмануть самого себя, а это худший из обманов.

— Тюпа, где хозяин брал дрова? А то ведь угли скоро погаснут, дом начнёт выстывать.

— Хозяин нигде не брал дрова. — Личико Тюпы подвижное, но мимика совершенно не соответствует сказанному, так что оттенки смысла ускользают, и порой становится невозможно понять, что имеет в виду говорящий. Хотя Тюпа ничего в виду не имеет, он просто говорит. И раз я не понял, значит, плохо задал вопрос. Попробуем спросить иначе.

— Когда я был здесь в прошлый раз, в очаге горели дрова. Откуда они взялись?

— Их принёс Растон.

Так, это уже интересно. Лгать, во всяком случае по собственному хотению, хозяичеки не умеют. А мы видим явное несоответствие. Растон принёс дрова, но хозяин дров не приносил. Получается, что хозяином здесь кто-то другой, мне покуда не известный. Очень мило.

— Где Растон?

— Ушёл.

— Куда?

— Не знаю.

— А хозяин где?

— Тут.

— Хозяин — это кто?

Не хотелось задавать этот вопрос, тем более что я уже знал ответ. И всё же вопрос я задал и ответ получил:

— Хозяин — ты.

Некоторое время я сидел молча, ни о чём не думая. Угли медленно истлевали под пеплом, и больше ничто не указывало на течение минут. Наконец я спросил:

— Растон ничего не велел мне передать?

Хозяичек повернулся и, в точности копируя голос Растона, произнёс:

— Я рад, что ты остался жив. Думаю, ты ещё не раз вернёшься к Оси. Поначалу она необычайно притягивает. Это действительно интереснейшая штука, только она не любит торопливых. А я провёл здесь не одну сотню лет, и мне всё обрыдло, даже Ось Мира. Остаток жизни я бы хотел прожить простым человеком. То, что здесь есть, мне не нужно, а тебе может пригодиться. С хозяйством разберёшься, это не так сложно. За занавеской, которую ты вчера так внимательно рассматривал, начинается туннель, выводящий прямо к Оси. Это гораздо удобнее, чем каждый раз бегать по морозу. Желаю тебе удачи. Да, чуть не забыл… я собираюсь воспользоваться твоей лодкой. Можно было бы наколдовать что-нибудь получше, но я не стал тревожить Ось, пока ты был рядом, а иного колдовства, кроме собственного, Ось не потерпит. Да ты и сам это знаешь.

Тюпа скорчил уморительную рожицу и добавил от себя:

— Это всё, больше ничего нет.

Я кивнул, сбросил задумчивость и пошёл осматривать свои новые владения, весьма слабо напоминающие истельнский престол. Занавеска, за которой скрыта Ось Мира, подождёт. Прежде надо выяснить, где Растон хранит дрова.

* * *

Занавеска и впрямь оказалась артефактом, но не охранным, а скорее, караульным. Пропускала она кого угодно, но скрупулёзно отмечала, кто и когда отдёрнул её в сторону. Правда, перед уходом Растон вычистил тряпице память, так что мне не удалось узнать, как часто сам Растон ходил к Оси и водил ли кого с собой.

Позади волшебной тряпочки, как и обещал Растон, начиналась наклонная штольня. Поначалу она шла в скале, а где камень сменялся льдом, путь преграждала плотная деревянная дверь, такая же, что и при входе. Дверь не запиралась, и ничего чудесного в ней не было. Обычная дверь, поставленная для сохранения тепла. Далее туннель проходил в толще льда, каменным был только пол. Лёд казался беспросветно тёмным, и, думается, не только потому, что сверху его покрывал слой снега. Слишком уж велика была здесь ледниковая толща.

На этот раз я дошёл к точке вращения за какие-то полчаса, поскольку идти туннелем действительно оказалось не в пример удобнее, чем прыгать по поверхности.

Казалось странным, что в подлёдной камере, куда я попал, проходит та же самая Ось, вокруг которой образовалась воронка на гладком теле ледника. Хотя всякому ясно, что Ось Мира может быть лишь одна и проходит она не только сквозь лёд, но и камень, магму, сквозь неведомые земные глубины, где, наверное, уже вызрел новый кристалл, рождающий Великую Черепаху. Интересно, кто сможет на этот раз добыть его? Наверняка это буду не я. Никакие могущественные артефакты не заставят меня второй раз лезть в бездонные провалы, где я сумел полтораста лет тому назад найти зародыш Черепахи.

Пол в камере был таким ровным, что казался отполированным. Ледяные стены — идеально гладкие. Я вспомнил, как меня в прошлый раз провезло физиономией по такому же гладкому льду, совсем рядом отсюда, на какую-то сотню локтей выше того места, где я сейчас стою.

Кабы знать, где упасть, соломки бы подостлал… Вот, теперь знаю. Только ни соломка, ни иная подстилка здесь не помогут. Да и нет их у меня. Зато выглаженный пол в камере плотно расписан, не рунами, конечно, — чур меня от такой дури! — а небольшими дугами, сходящимися к центру, где очерчен кружок, ограничивающий Ось Мира. Дуги прочерчены угольком, вынутым из очага, и нетрудно представить, как Растон, шажок за шажком приближался к невидимой Оси, очерчивая угольком пройденные дюймы и вершки и стараясь не думать, какая из чёрных линий станет для него траурной.

А сама Ось… потолще, конечно, чем на картинке, ладонями её не обхватишь, но и с толщиной мифического ясеня Иггдрасиля не сравнить, любая сосна, идущая на строительство дома, будет куда как солидней.

Но главное… я вдруг чётко представил, как Растон приближается к незримой оси, как его безжалостно отшвыривает, но он, превозмогая боль, ползёт, чтобы отчеркнуть угольком ещё одну линию, приближающую его к совершенству.

И хотя я ещё не до конца разобрался с удивительным хозяйством Растона, не выяснил, где и как он брал брёвна, которые Хрусть ломал на дрова, стаскивая их потом в одну из ледяных камер, как ловил рыбу, если до океана три дня пути, как командовал Хрустем, который сам, конечно, не станет ломать и таскать поленья, несмотря на все эти важные и нужные дела, я встал и пошёл к Оси, доверяя угольным чёрточкам, которые оставил мне Растон. Меня не снедало нетерпение, я был спокоен, насколько вообще можно быть спокойным в подобной ситуации.

На этот раз я не коснулся Оси с одной стороны, а попытался обхватить её ладонями, в той мере, как это было возможно. Поэтому вращение Земли не отшвырнуло меня и не ударило, как в прошлый раз. Меня втянуло внутрь той силы, что вращала Землю. Я слился с Осью, став её частью. Поток был удивительно ровным, ничто не возмущало его, и поэтому он не стремился к разрушению, позволяя мне до поры оставаться в живых. Скорей всего, меня вместе с моей ничтожной магией попросту растворило бы там, но ощущение всевидения спасло от этой участи. Я впитывал не силу, которую не мог удержать, и не мудрость, которой там попросту не было, а обычное знание, которое само по себе, без осмысления, ничего не значит. Я видел всё и обретал простейшие сведения об увиденном, хотя знать всё я не мог. Но возможность узнавать не позволяла мне исчезнуть в этом потоке. Какая неожиданность! — чтобы выжить там, где я сейчас пребывал, вовсе не надо быть великим магом, достаточно сохранить в душе искорку человеческой любознательности. И тогда поток, протащив тебя по всей Земле, плавно вынесет к вершине мира, откуда ты начал своё путешествие.

Как и в первый раз, я ничего не пытался делать, хотя времени было больше чем достаточно. Но жажда мести, которая привела меня сюда, в эту минуту не казалась слишком важным чувством. Справедливость — иное дело, но если хочешь быть справедливым, изволь разузнать всё как следует и слушать не только себя. Будь иначе, справедливость и месть обозначались бы одним словом.

Потом всё кончилось, и я обнаружил, что сижу на исчерченном углем полу, задыхаясь, словно рыба, выброшенная на берег, или пловец, вынырнувший к солнцу с драгоценной жемчужиной в кулаке. Словно рыба, я рвался обратно, в стихию, ставшую родной, словно пловец, не мог надышаться воздухом и разжать ладонь, чтобы взглянуть на добытое сокровище.

Единственное, что я знал твёрдо: как только ватные ноги начнут слушаться, я снова приду сюда и вновь окунусь в чудесный поток. Непонятно, как Растон сумел уйти отсюда, уступив своё место? Или он так и не посмел коснуться Оси Мира, довольствуясь тем, что был рядом. Ведь тот, кто коснулся её однажды, уже не сможет без неё жить.

* * *

Продуктов у Растона было запасено месяца на три беспечальной жизни. В ледяных камерах имелось всё, что можно хранить заморозив, а этого вполне достаточно, если не быть слишком требовательным. Дров сыскался преогромный штабель. Брёвна были свалены неподалёку от жилища, великан Хрусть безо всякого напоминания методично ломал их, подтаскивал к одному из входов и сбрасывал в туннель. Очевидно, для этого он и был создан Растоном. Остальное приходилось делать мне: затаскивать изломанные куски плавника в тёплые помещения и топить очаг. Сил это отнимало много, но я не жаловался, понимая, что иначе быстро сойду на нет, растаяв в притягательной магии Оси. А так я вынужден был отрываться от путешествий в Ось Мира и ежедневно несколько часов посвящать дровам и приготовлению пищи. Тюпа с удовольствием ел то, чем я его угощал, но сам готовить не умел категорически. Он мог меланхолически наблюдать, как мясо подгорает на сковороде, но без особого указания был не способен снять сковородку с таганка.

Хотя бы четыре часа в сутки приходилось спать. Применять заклинание бессонной работы я остерегался, боясь возмутить источник магии. Незачем баловаться с огнём не только в пороховом погребе, но даже на сеновале.

Зато всё остальное время я проводил возле Оси. Учился не только видеть, но и слышать, не только вспоминать увиденное, после того как вышел из Оси, но и концентрировать своё внимание на какой-либо частности, находясь в потоке. Видеть всё поле разом, но рассматривать один цветок.

Любой волшебник подтвердит: самое увлекательное занятие — изучать и учиться. Уметь скучно, но учиться — так прекрасно!

Никогда не понимал людей, полагающих, будто волшебник может стремиться к богатству, славе, почестям, наслаждениям… Единственное стоящее наслаждение — узнавать новое. Даже истельнский престол был нужен мне не ради золотой шапки или беспечальной старости, а потому что великое искусство управления скрывает множество загадок и ставит бесчисленное количество задач. Увы, с этими задачами я не справился, и результат оказался печален.

Кому-то может показаться странным, но в течение целого месяца я сознательно избегал вглядываться в Истельн и узнавать, как идут дела в моём бывшем королевстве. Я опасался, что не выдержу и вмешаюсь или, что вернее, не смогу остаться отстранённым наблюдателем, и мне придётся вмешиваться прежде времени. А это значит, месть будет не полной и справедливость не совершенной. Нет уж, пусть узурпатор успокоится и сочтёт себя в безопасности. Тем горше будет для него крах.

Зато я захотел увидеть новый зародыш вселенской Черепахи и тут же обнаружил его. Кристалл сиял ровным зелёным светом, так что всякий, владеющий магией, мог бы увидеть его за сотню шагов даже сквозь тяжёлый камень, в толще которого образовался зародыш. Существо, чуждое магии, должно было прежде расколоть базальтовый монолит. Но даже маг сумел бы коснуться драгоценнейшего из камней, только пробившись в такие глубины, где прежде не бывало даже горных кобольдов. А ведь в прошлый раз я отнял зародыш именно у этих тварей. Не знаю, где они отыскали его, но хранили в своём главном святилище, считая сердцем бога или чем-то наподобие того — окончательно разобраться в этих вопросах я не смог. Кобольды все до одного обладают магическими способностями, без этого было бы невозможно выжить в подземных пустотах. Есть среди них изрядные чародеи, использующие чуждую людям магию хаоса, так что можно представить, каково было отнять камень и вынести его на поверхность. Спасло меня то, что я много возился с драконами и в магии хаоса что-то понимал. Всякий иной чародей сгинул бы в Прорве бесследно.

И вот теперь зародыш Черепахи лежал передо мной, а рядом не было ничего, способного помешать мне. Достаточно протянуть руку и взять кристалл. Толща камня не преграда для того, кто исполнен той силы, что вращает Землю.

Хотя это сильно сказано — протянуть руку. До сих пор, входя в Ось, я оставался неподвижен, не рискуя совершать не только волшебные, но и механические усилия. Но теперь я не смог удержаться и коснулся скруглённых граней камня, ощутив ладонью знакомое тепло. Лишь сомкнуть пальцы я не посмел, оставив зародыш в его колыбели. Было бы недостойно добывать редкостный артефакт с помощью той силы, что несла меня в эту минуту. Кристалл уже был моим, да и сейчас он тоже мой. Так нужно ли хватать его, сдёргивая с облюбованного места?

Во время следующего погружения я навестил Прорву — святилище кобольдов, где я добыл когда-то зародыш Черепахи. В ту пору в недрах Прорвы находился алтарь, вполне под стать картинке в глупом романе о чародеях и волшебствах. И какой только пакости не было натащено к его подножию! Окремневшие черепа вымерших гадов, горшки с протухшей кровью (я предусмотрительно не стал выяснять, чья это кровь, да и кровь ли вообще), изделия подземных мастеров: украшения, похожие на орудия пыток, и орудия пыток, причудливые, как украшения. Всё опасное и напоённое чужой магией. А посреди этого паноптикума сиял нежной зеленью чудесный камень. В ту пору я ещё не знал, что это такое, чувствовал лишь, что в чёрном святилище скрыт артефакт непредставимой мощи. Давя изделия поганых чародеев, я приблизился к алтарю, коснулся кристалла, поразившись живому теплу, идущему от мёртвого камня. Теперь-то я понимаю, что камень не мёртв, поскольку зародыш вселенской Черепахи мёртвым не бывает.

Потом я уходил по пещерам и скальным переходам, пробиваясь к солнцу и свету, кобольды атаковали меня с удесятерённой силой, но ни разу не возникло у меня мысли воспользоваться чудесными свойствами моей добычи. Сначала нужно было узнать природу найденного чуда и лишь потом, может быть, пользоваться им.

Чудо есть чудо, чудесами нельзя расшвыриваться направо и налево. Даже в битве на Медовом Носу я решился вызвать Черепаху только потому, что знал: она не погибнет, даже если воинство магов сумеет расколоть панцирь. Уже через день или два в недрах земли выкристаллизуется новый зародыш, тот самый, который я гладил ладонью, но не стал хватать. Алчность и Ось Мира — несовместны; кристалл останется там, где он вызрел, а я буду порой приходить и любоваться им.

В разорённой Прорве царила нетревожимая тьма, сквозь которую могли видеть только я да кобольды, вовсе не имеющие глаз. Как и прежде, кобольды сползались сюда, притаскивая свои бессмысленные жертвы. Они даже расчистили часть проходов, которые я когда-то обрушил. Хотя кобольды не те существа, которые станут что-то расчищать без крайней необходимости. Эти твари редко появляются на поверхности, хотя, вопреки всеобщему мнению, света не боятся. У них просто нет глаз; подобно летучим мышам, они «видят» ушами. Кроме того, они умеют ориентироваться по запаху и пользуются ещё какими-то органами чувств, для которых у людей нет названия. Кобольды с лёгкостью протискиваются сквозь щели, недоступные людям, и никогда не попадают в обвалы. Как они чувствуют опасность, я так и не понял, хотя в последние годы усиленно изучал своих давних врагов.

Самое большое из невыполненных обещаний — обезопасить рудники Тимена. Кобольды, прежде редкие в тех краях, последние десятилетия принялись буквально терроризировать рудокопов, добывающих серебро и свинец. Так было повсюду, но стоило мне один раз вычистить шахты и весь край, изведя поганое племя под корень, как они словно взбесились и пошли на Тимен сплошным потоком. Казалось, мои усилия приводят к обратному результату, кобольдов становится больше. Они уже показывались на поверхности и угрожали самому существованию шахтёрских посёлков.

Интересно, как Галиан собирается решать эту проблему? Боюсь, что никак… шахтёры не поддержали мятеж и теперь вполне могут остаться без покровительства царя-колдуна. Впрочем, тогда и владыка Истельна останется без покровительства рудокопов. А это значит, что, когда Галиан состарится и одряхлеет, он станет уязвим для любого, кто пожелает занять его место. Весёлую старость обеспечил себе мой враг.

Впрочем, я позабочусь, чтобы до старости он не дожил.

Мысли о мести я откладывал на потом, не желая возмущать чистоту Оси, а вот кобольдами занялся всерьёз. Не знаю, вернусь ли я на истельнский престол, но свои обещания я выполню: никаких злых духов в рудниках Тимена больше не будет. И неважно, что кобольды вовсе не духи, а вполне себе материальные существа. Тем более неважно, что меня согнали с трона. Обещания надо выполнять независимо от внешних условий.

Серебряные шахты были напичканы магическими ловушками, которые я выставлял, пытаясь заградить дорогу отрядам кобольдов. Вряд ли Галиан станет снимать их, не до того ему сейчас. А что делают с ловушками кобольды, как умудряются их обходить, взглянуть следовало. И вообще, как живут эти существа, чего ради рвутся наверх, где им совершенно нечего делать?

Оказалось, что почти все мои ловушки целы, а немногие пропавшие явно уничтожены кобольдами. Зато объявилось немало ловушек посторонних, которых некому было ставить, кроме Галиана. Разумно с его стороны: рудокопы и без того не слишком довольны сменой власти, а если при этом их положение ещё и ухудшится, то вполне может найтись ещё один желающий занять истельнский трон, и на этот раз крамола пойдёт из Тимена.

Забавное зрелище представляют чужие заклинания, если смотреть на них с верхушки Земли. Весь их несложный механизм нарисован как на ладони, а жалкая мощь — ничто по сравнению с мощью настоящей. Устройство некоторых галиановских ловушек оказалось весьма примитивным, я давно отказался от таких, потому что кобольды научились их обходить, а то и перенастраивать, так что заклинание, настороженное на подземного жителя, становилось опасным для человека. Пару раз я обнаружил забавные хитрости, которые мне в голову не приходили. Но в любом случае все эти штучки не смогли бы остановить нашествие кобольдов, которые, кажется, специально рвутся в рудники Тимена. Значит, заниматься нужно не ловушками, а самими кобольдами, благо теперь я могу заглянуть в самые их глубокие норы.

Первого кобольда я обнаружил здесь же, в одном из забоев, где ломали роговую обманку. Камень этот считается серебряной рудой, хотя главное в нём — свинец и олово. Кроме того, пусть в малых количествах, но в нём присутствует сурьма. Вещества все ценные, но крайне ядовитые. В иных странах на таких шахтах работают каторжники или рабы, и жизнь их исчисляется не годами, а месяцами. Рабов, как и каторжников, в Истельне нет; рудокопы Тимена — люди свободные. При этом они вовсе не похожи на смертников и живут ничуть не меньше крестьян или ремесленников. Нетрудно догадаться, почему это происходит. Я не могу даровать всем своим подданным молодость и здоровье, какими пользовалась моя гвардия, но спасти шахтёров от горных болезней я сумел, и люди этого не забыли. Тимен остался верен мне, хотя я не избавил шахтёрский край от нашествия горной нечисти.

Встреченный кобольд возился в опасной близости от одной из ловушек. Тёмно-красное облако нечеловеческой магии окутывало его, так что я сразу понял, чем занята тварь. Он переделывал настороженную Галианом ловушку так, чтобы она пропускала кобольдов и убивала людей. Работал он весьма ловко и умело, должно быть, среди своих он считался изрядным колдуном.

Некоторое время я, не вмешиваясь, наблюдал за его деятельностью, а потом одним движением стёр неудачную западню вместе со всем, что успел привнести в неё хитроумный кобольд. Это была моя первая попытка колдовать внутри Оси, проявлять собственную силу, которую я до этого тщательно скрывал. И вновь всё обошлось, магическая суть ловушки немедля растворилась в могучем потоке, лишь лёгкое облачко мути долю секунды виднелось там, где только что красовалось хитроумное творение двух магов — человеческого и подземного.

Значит, можно колдовать, слившись с Осью, и остаться при этом целым. Это открытие многое меняет в моих представлениях и требует осмысления.

Кобольд, убийственное произведение которого неожиданно исчезло, немедленно замер, потом осторожно повёл носом, стараясь понять, что случилось.

Кобольды ничуть не похожи на людей, скорей они напоминают гигантских бесхвостых крыс о восьми лапах каждая. Тело их покрыто жёстким волосом, скользким и не намокающим в воде; наверное, они смазывают свои шкуры какой-то дрянью. Все четыре пары лап кончаются длинными пальцами: кобольды одинаково ловко орудуют как передними, так и задними конечностями. На головах шерсти почти нет, зато от самого носа к шее тянутся ряды слуховых отверстий, напоминающих жабры миноги. Чуткий нос окружён венчиком упругих, длинных усов, которыми кобольд ощупывает дорогу и при помощи которых «рассматривает» интересующий его предмет. Костей у кобольдов нет, одни только хрящи, гнуткие и упругие. Такое устройство позволяет кобольдам просачиваться сквозь щели, где застрянет и вдесятеро меньшее существо.

Чем они питаются в своих глубинах, я не знаю, но каннибализм, вопреки расхожему мнению, не практикуют, слишком уж редки встречи людей и кобольдов, слишком несхожи и отвратительны друг для друга две расы. Рудокоп, которому посчастливится зашибить киркой кобольда, станет его жрать? Нет, конечно! А почему кобольды должны вести себя иначе? Для них люди тоже отвратительны, а такое не едят.

Кобольд, за которым я наблюдал, смешно топорщил усы, всем нечеловеческим видом выражая совершенно человеческое недоумение. Я усмехнулся и щёлкнул его по мокрому носу.

В то же мгновение меня вышвырнуло из Оси с такой силой, что едва не размазало по ледяной стене.

Очухался не скоро и с большим трудом. Ноги не держали, а ползти по холодному проходу в свою нору не было сил. Ясно же, что не доползу, замёрзну на полпути. Оставаться в камере — тем более замёрзну. Но и ползти в Ось после той взбучки, что я получил, казалось чистым безумием.

В моей жизни всегда было много безумия, а в последние дни — особенно. И я, обтирая одеждой угольные метки, пополз туда, где только что едва не погиб. Главное — не стереть последнюю метку, очерчивающую круг у самой Оси.

Конечно, была вероятность, что я немедленно получу второй щелбан, может быть, даже посильнее первого, но в этом случае мои мытарства закончились бы, пусть не безболезненно, но быстро.

Ось Мира встретила меня прежней стремительной незамутнённостью, словно и не давала мне только что по башке. Но теперь я знал, чем рискую, пытаясь нарушить законы вселенской гармонии. Всё сущее гармонично, каким бы безобразным ни казалось оно узкому человеческому взгляду. Вздумай я убить кобольда, скорей всего, от меня просто ничего бы не осталось. А так я, хотя и побитый, вновь был в Оси, а напуганный кобольд улепётывал, просачиваясь сквозь трещины, которыми была окружена рудная жила.

Преследовать его я не стал, кто знает, до каких пор допустимо вмешательство в чужие дела? Зато я уничтожил все ловушки, которые были перенастроены вражескими магами. Я уже знал, что это можно делать безопасно.

Отныне и навсегда: сначала разузнать всё, что возможно, и лишь затем действовать, стараясь не совершать резких движений и необдуманных поступков!

Я на время оставил кобольдов; это слишком гадкие существа, чтобы, имея дело с ними, не совершать резких движений. Прежде я решил поглядеть, что не так делал с Риверской банкой. Ривер — это не земля, не остров и вообще не часть Истельна. Это обширная мель неподалёку от морского побережья королевства. Как всегда бывает на морских банках, там ловится много рыбы, но не это главное. Беда в том, что на отмели, на каменных зубах Риверской банки, лишь немного прикрытых водой, гибнут корабли. Рыбацкие судёнышки — пореже, тяжелогрузные купеческие суда — гораздо чаще. Осадчивое судно садится на мель, пропоров каменным зубом раздутое брюхо трюма, после чего волны быстро растреплют пленный корабль. Чтобы сняться с мели, судно стараются облегчить: за борт летит улов и товары, но помогает это не всегда.

Купеческие суда в основном гибли истельнские или связанные с Истельном деловыми связями. Я обещал негоциантам помощь, тем более что никаких трудностей здесь не предвиделось. Поднять участок дна, так чтобы образовалась скала, которую не заливают приливы и не захлёстывают бури, и поставить там маяк, указывающий кораблям правильный путь. К несчастью, простенькая задача оказалась из числа невыполнимых. Дно неизменно обрушивалось там, где я намеревался возвести скалу, и тут же выпирало каменным горбом в том месте, где ещё вчера безопасно проходили купцы и промышляли рыболовецкие судёнышки. Блестящая идея малой кровью помочь своим и соседям обернулась серьёзной проблемой.

И вот теперь появилась возможность выяснить, что же там происходит. Не скажу, чтобы я чувствовал сильную благодарность столичным купцам, многие из которых участвовали в мятеже, но, как я уже говорил, обещания надо выполнять, и я их выполню. И только после этого начну наказывать виновных.

Смотреть сквозь землю могут многие… но всего на три аршина. А если хочется заглянуть глубже, то здесь не помогает самая изощрённая магия. Хочешь зреть подземные тайны — изволь спускаться туда въявь. Кстати, заветные три аршина, на которые якобы видит всякий колдун, объясняются очень просто. Три аршина — глубина могилы, поэтому в поговорку вошла именно эта цифра. Некоторые могут не только в могилы заглядывать, им подвластны и большие глубины, но предел, тем не менее, обозначен, и от трёх аршин он отличается не сильно. На сто аршин заглянуть не может никто… кроме наблюдателя, сроднившегося с Осью Мира.

Зрелище, открывшееся при взгляде на недра Риверской банки, оказалось внушительным и прискорбным. Весь скальный массив не держался буквально ни на чём. Бесчисленные, залитые водой пустоты и тонкий, изъеденный солёной влагой камень. Всё это должно было непрестанно рушиться, порождая бесчисленные землетрясения и гигантские волны, которые опустошили бы окрестные побережья и в первую очередь гавань Мальца.

Остановить цунами, когда подводное землетрясение уже произошло, задача чудовищно сложная. Конечно, Мальц я бы сумел прикрыть, но рыбачьи посёлки на побережье были бы обречены. Теперь все эти удовольствия свалятся на голову Галиана, а сумеет ли он сделать хотя бы то, что сделал бы я?

Злорадства я не испытывал. Конечно, приятно, когда у твоего врага беды, трудности и несчастья, но только если при этом не гибнут рыбаки, портовые грузчики и их семейства. И я продолжал рассматривать пустоты Риверской банки, думая уже не о том, как отомстить Галиану, а как спасти невинных.

А посмотреть было на что. Весь подводный массив оказался пропитан магией: чуждой, нечеловеческой, злой. Эта сила была отлично знакома мне: в Прорве, где я добыл зародыш Черепахи, её было ещё больше. Багровая магия кобольдов! Я и не думал, что эти существа способны жить не только под землёй, но и в воде. А тут сыскалась ещё одна Прорва — не меньше первой. Теперь понятно, почему маяки, выстроенные мною, так целенаправленно уничтожались! Ну и зверушки! Хотя какие они зверушки, они ничуть не глупее людей, они просто иные.

А Ось Мира не видит разницы между кобольдом и человеком и не разрешает убивать никого. Или всё-таки разрешает? Ведь добывал же где-то Растон палтуса, и мяса в его кладовке наморожено довольно. Думается, без Оси Мира дело не обошлось. Величайший источник магии как средство добыть на обед кусок баранины… тут есть о чём поразмыслить.

Но об этом — потом. Сейчас надо решать, что делать с подводной Прорвой. Самих кобольдов в этом месте почти не видно, не иначе твари чувствовали, что их подводные чертоги более чем ненадёжны. Лишь изредка сквозь вереницу гротов проплывало веретенообразное тело; кобольд замирал, вытянув усатую морду, делал что-то всеми четырьмя конечностями сразу и плыл дальше.

Все кобольды, хотя и в разной степени, обладают магическими способностями, но здесь были только мастера чародейства. Сложная система заклинаний, которую они плели, была отлично видна, но разобраться в ней мне было не под силу. Видеть и понимать — увы! — несколько разные вещи.

Зато каменного червя, который вгрызался в основание подводной горы, я признал сразу, хотя подобной громады мне ещё не доводилось видеть.

Трудно поверить, но каменные черви находятся в прямом родстве с кристаллоидами. Ещё одно порождение мёртвой магии недр, разновидность земляных големов. Когда-то, собираясь проникнуть в Прорву, я тысячами создавал каменных червей и посылал их на разведку глубин. Разумеется, я старался, елико возможно, уменьшить размеры своих соглядатаев и добился в этом немалых успехов. Этот червяк, напротив, поражал воображение своими размерами. И, разумеется, он был искусственно создан. Всякое отклонение от нормы непременно несёт отпечаток человеческой руки или магии. Или — нечеловеческой.

На этот раз угадать создателя каменного урода оказалось проще простого. Уж руку Галиана с некоторых пор я узнаю с первого взгляда. Поражало другое: размеры червя. Впервые я видел творение Галиана, какое мне было бы не под силу повторить. Вот уж действительно, у любого недоучки есть чему поучиться.

Обычно творения высших магов закрыты для чужого взгляда. Чтобы понять, как устроено наколдованное создание, нужно приложить немало сил, но мне с вершины мира было видно всё. Я вгляделся в тонкие структуры, желая узнать, чего ради Галиан творил этакое угробище, какое задание поручил ему. Вгляделся и ахнул. Недоумок решил ни больше ни меньше, как срыть Риверскую отмель, обрушить скалы в систему пещер и в окружающие банку глубины. Видимо, он рассчитывал, что их можно будет ронять по одной, избежав, таким образом, серьёзного землетрясения. Как же, избежишь… или он думает, что, пока одна скала будет падать, остальные останутся висеть на прежних местах из любви к магу Галиану? Жди дольше!.. Что-то я не видал прежде влюблённых скал. Они рухнут все разом, а ведь под первым ярусом пещер находится второй и третий… и так далее, едва ли не до самого слоя магмы. Разумеется, Галиан ничего об этом не знает, и предусмотреть подобную западню он не мог, ведь на суше подобное сооружение не простояло бы и минуты, обвалившись под собственным весом. Но даже в воде вторжения галиановского червяка оно не выдержит. Галиан добьётся своего, Риверская банка исчезнет полностью, и когда-нибудь в этих водах можно будет проплыть, не рискуя напороться на мель. Только плавать будет некому и незачем. Вместо банки, куда отправляются за уловом рыбаки окрестных стран, образуется подводный вулкан, выбрасывающий на поверхность ядовитый смрад и горы пемзы. Земля забьётся в конвульсиях, Истельн, прежде не знавший землетрясений, изведает их сполна. Цунами смоют не только Мальц и рыбачьи посёлки, но и портовые города сопредельных стран. Мореплавание в окрестных водах на многие столетия станет невозможным, так что некому будет разбиваться о подводные скалы, которые наверняка вновь возникнут на этом месте благодаря работе вулкана.

Ай, Галиан! Ай, молодец! Кардинально решил проблему! Заставь дурака богу молиться, так он себе лоб разобьёт. И кабы только себе…

Страшное дело: видеть, знать — и не мочь. Я слишком хорошо помнил щелбан, который получил в ответ на своё вмешательство, по сути дела, совершенно безобидное. Я ведь не убил кобольда, мастерившего ловушку на человека, не нанёс ему никакого вреда, не причинил боли. Щелчок по носу, и в ответ — удар, едва не отправивший меня к праотцам. А тут надо вмешиваться быстро, решительно и жёстко. Червь уже приступил к своей разрушительной работе, и каждый день приближает если не конец света, то катастрофу, вполне с ним сравнимую.

Но Галиан-то каков? Мог бы разведать всё получше, прежде чем запускать своё чудище. Вот ведь скотина! С каким наслаждением я раздавлю его, если останусь жив.

Я не знал, будет ли у меня хотя бы секунда на исправление недоделанного, поэтому раскрылся сразу и полностью, стараясь успеть как можно больше. Кажется, червь был хорошо защищён, я не заметил этой защиты. Всю его тонкую структуру стёр единым махом, как не было. Успел ещё направить обезмыслевшего червя вертикально вверх, где, очутившись на поверхности, он должен немедленно окаменеть. А затем… затем я удивился. Ось Мира плавно слизнула всю галиановскую ахинею, а к моей активности осталась совершенно равнодушна. Мощный поток должен был бы растворить меня, но почему-то не растворил. Сам себе я казался студенистой медузой, которая мало отличается от воды, но плавает в ней, сохраняясь вопреки очевидности.

Торопливо и неловко я вынырнул в подлёдную камеру на Медовом, которая показалась родной и уютной.

Что же это получается? Всё, что писалось и говорилось об Оси Мира, оказывается неправдой? Не убивает Ось и позволяет очень и очень многое. Разве что бить других не велит, а в остальном, вот она — власть над миром. Прямо обидно, что мне эта власть не нужна. Я уже в Истельне власти досыта накушался.

Так ни до чего не додумавшись, я вернулся в Ось, причём удалось мне это легко и быстро. Галиановский червь был уже недвижим, причём башка его торчала из воды, вздымаясь над поверхностью саженей на десять. Я не без удовольствия рассматривал наше совместное с Галианом (с Галианом!) творение. О лучшем маяке не стоило и мечтать. Если наверху зажечь огонь, все корабли будут предупреждены, что именно здесь начинаются опасные мели и, значит, купцам следует держать мористей, а рыбакам — удвоить осторожность.

Дело оставалось за малым — разжечь огонь.

Разинутая пасть червя превратилась в удобную чашу, шагов пять в поперечнике. Туда бы масла налить, хотя бы бурдюк — будет гореть всю ночь.

Масло в бурдюках для производства олифы, пропитки тканей, для лампад, светильников и иных надобностей можно найти на любом южном базаре. Там же — масло в амфорах, что идёт в пищу. Взять его нетрудно, но не будет ли воровство хуже, чем щелчок по носу? Поступишь нехорошо, Ось так даст по макушке, что только масло потечёт.

Я нашёл на Огненном берегу, где пылают негасимые огни, источник чёрной нефти и, мысленно зачерпнув бочку густой жидкости, перенёс её на вершину так удачно окаменевшего червя. Туда же кинул частицу пламени из горящего источника. Вершина рукотворного пика заполыхала, словно факел в руке циклопа. И хотя пламя казалось тёмным и исходило клубами непроглядного дыма, видно его было издалека, и днём, и в ночной темени.

Неделю волшебный маяк будет виден всем, а там, надеюсь, люди сообразят, что огонь следует поддерживать.

А я, закончив свой труд, внимательно огляделся и заметил, что поток магии уже не такой гладкий. В нём образовалось несколько струй, которые сплетались, словно канаты в баллисте. Если эта штука щёлкнет, ничего не останется ни от меня, ни от результатов моей храброй деятельности.

Я поспешно покинул Ось, хотя и понимал, что если вселенская сила захочет, то достанет повсюду. Теперь становились понятны слова Растона, что здесь многое можно, но не нужно. Не стоит колдовать рядом с Осью, но и в самой Оси любые движения, как собственные, так и магические, должны учитывать направление силы и быть соразмерны желаемому результату. Не так просто — переустраивать мир и не возмутить Ось, вокруг которой он вращается. Мне просто повезло по первому разу.

Двое суток я не осмеливался показаться в Оси. Совершал прогулки по окрестностям, что было не слишком приятно, если вспомнить, что заячья шкурка погибла, сидел у очага, в подробностях изучал хозяйство Растона, доставшееся мне в наследство.

Многое так и оставалось неясным, например вопрос с топливом. Огромные завалы древесины обнаружились неподалёку от моего убежища. Стволы топляка, промороженные до хрупкости, валялись там внахлёст. Их было столько, что дров могло хватить на полторы сотни лет. Но как Растон умудрился доставить всю эту тяжесть в центр Медового острова? Некоторое время я безуспешно ломал голову над этим вопросом, а потом махнул рукой, решив, что за полтора столетия что-нибудь да придумаю.

Кристаллоид Хрусть ломал эти деревья молодецкими ударами, а обломки и мелкую щепу по наклонному ходу спускал вниз, а там уже Тюпа таскал брёвнышки к очагу. Подкладывать дрова в огонь ему не разрешалось. Если дров оказывалось мало или, напротив, разошедшийся Хрусть забивал дровяную камеру обломками, Тюпа тонко и неразборчиво кричал на товарища, и великан послушно замирал или ускорял свои движения.

Положение с едой было и проще, и сложней одновременно. Задавая хитрые вопросы Тюпе, я сумел установить, что провизию Растон приносил из ледяного штрека, ведущего к Оси Мира. А поскольку дорога там была одна, значит, еда добывалась при помощи Оси. Особых разносолов у старика не водилось, следовательно, не такое уж безопасное это было дело. Тем не менее кушать нужно и человеку, и магу.

На третьи сутки я зашёл в Ось и обнаружил, что жгут, скрученный мною, бесследно исчез. В мире тоже не произошло кардинальных изменений. Огонь на верхушке каменного червя сошёл на нет, лишь кое-где чадили смолистые остатки, которые одни называют пеком, а другие — асфальтом. Зато неподалёку от маяка стоял на якоре корабль. Мореходы, прибывшие из Истельна, осматривали место, возможно, по собственной инициативе, но скорее, посланные Галианом.

Галиан, несомненно, не мог не понять, что в его колдовство вторглась чужая воля, переиначившая всё на свой лад, и теперь наверняка паниковал. Ничего, пусть паникует — это судьба всякого, кто влез не на своё место.

Потом я заглянул на ярмарку в селе Благом. Не так давно окрестные мужики готовы были взяться за рогатины, чтобы защитить меня от узурпатора, и я серьёзно опасался за их судьбу.

Оказалось, что всё не так плохо. Не встретив сопротивления возле замка, Галиан сумел поворотить свою сборную армию обратно к столице, так что сёла и хутора в большинстве своём оказались не тронуты. А те, кто пострадал, спешно получали помощь из казны. Ничего не скажешь, весьма предусмотрительно. Любви Галиан подобными штуками не заработает, но и ненависть тоже не вспыхнет. А на большее ему сейчас рассчитывать и не следует.

Базар в Благом шумел, как в прежние годы, хотя иноземных гостей — загорных и пришедших северным трактом — почти не было. Зато приехало несколько столичных купцов, скупающих деревенские товары в ущерб самим себе. Несомненно, это посланцы Галиана, перед которыми поставлена задача: добиться, чтобы оборот ярмарки не снизился.

Вот и спрашивается, зачем Галиану потребовалось свергать меня? Ничего, кроме хлопот и неприятностей, он не получил и теперь вертится, что угорь на сковороде. Ничего, пусть повертится, время ещё есть.

Всякие вкусности в обжорных рядах лежали горой. Я чувствовал, что взять их можно так же легко, как некогда я зачерпнул нефти в источниках Огненного берега. К тому же нефть я черпал бочками, а тут возьму немножко. Вот только не сочтёт ли Ось базарную кражу столь же недопустимой, как и щелчок по длинному кобольдову носу? Хочешь взять товар — изволь платить.

Денег у меня не было, но эту проблему я разрешил легко. Окинул взглядом океан, нашёл на дне обломки давно затонувшего корабля и набрал среди ила пригоршню золотых и серебряных монет. Опасливо глянул вверх… Неровность в магическом потоке имелась, но небольшая, и уже через полминуты от неё не осталось следа.

Дождавшись, когда Ось успокоится, я вернулся на базар и бросил три монеты на прилавок перед торговцем малиной. Серебро тонко зазвенело, продавец в изумлении уставился на возникшие из ниоткуда деньги.

Ось благожелательно молчала. Закрутившаяся было струйка бесследно разошлась в общем потоке.

Теперь, наверное, я могу взять и малину. Во всяком случае, это нельзя будет назвать воровством: малина выставлена на продажу, а я заплатил куда больше, чем стоит весь товар у торговца ягодой.

Я протянул руку и осторожно взял одну из корзинок. Всей кожей я чувствовал напряжение потоков магии, но ни один из них не сорвался и не ударил меня. Если бы Ось была разумна, можно было бы сказать, что она сочла допустимой покупку малины на благовском рынке.

Зато продавец ягод отреагировал самым бурным образом.

— Базарник! — закричал он. — Базарник купил у меня малину!

Сбежался народ. Люди рассматривали старинные, нездешней чеканки монеты, размахивали руками, галдели каждый о своём. Оставшиеся ягоды у счастливца были раскуплены в мгновение ока, причём никто: ни продавец, ни покупатели, не торговались. Купить тот же товар, что покупал базарник, — это же к счастью!

Базарником никто из великих специально не занимался, просто руки не доходили. Известно только, что такого существа нет, хотя в него верят по всей земле, в любом месте, где люди собираются, чтобы торговать и меняться товарами. Базарник никогда ничего не берёт даром, он платит щедро, в несколько раз больше, чем стоит взятый товар. Увидать тороватого покупателя никому не удаётся; просто товар, выложенный на прилавок, вдруг исчезает, а на его месте появляются деньги.

Маги в базарника обычно не верят, просто потому, что никаких следов постороннего колдовства на этом месте не остаётся. А раз не видно волшебства, значит, нет и базарника.

Теперь я оживил старую легенду, выступив в роли щедрого привидения. Даже жаль, что никого из колдунов не было поблизости, интересно было бы полюбоваться на их физиономии, когда они станут изучать старинные монеты и расследовать исчезновение корзинки с лесной малиной.

Но в Истельнском королевстве бродячие маги — редкость, поэтому я не стал задерживаться и с корзиной в руках вышел из Оси.

Спелая малина, собранная на старых гарях, пахучая и сладкая. Глядя на заснеженные просторы Медового, почти невозможно поверить, что где-то идут летние деньки и зреет малина. Горстку малины я дал Тюпе, и он с готовностью счавкал её, хотя и не умеет понимать вкуса. Остальную, как была, в плетёнке, поставил на столе и долго сидел рядом, отправляя в рот по ягодинке и размышляя, как жить дальше.

Никто из врагов достать меня здесь не сможет, но и отомстить Галиану так просто не получится. Это тебе не кобольда по носу щёлкнуть. Всё, что я до сих пор сделал, идёт скорее на пользу моему недругу, нежели во вред. Конечно, он обеспокоен судьбой червя, но зато на Риверской банке возник естественный маяк, создание которого молва, конечно же, припишет Галиану. И базарник в Благом объявился в правление нового властителя; при мне такого не было.

Хотя ещё неизвестно, чем закончится создание маяка. Мои сооружения рушились через неделю-другую. Надо будет посмотреть, что сейчас творится под Риверской банкой. Посмотреть и постараться понять происходящее.

Вновь я нырнул в подводную Прорву и, так же как в первый раз, ужаснулся нестойкой хрупкости всего сооружения. Зато окаменевший червь впаялся в тонкие стены, став их частью, так что в любом случае кобольдам не удастся обрушить маяк. Если это сделать, худо придётся не только побережью, но и пещерам — подземным и подводным.

Смотрю, пытаюсь понять… вот скала — почему она не падает? Да потому что её удерживают прочные нити заклинаний. Откуда магическая сила в этих заклятьях? Притекает вот по этим струнам. А дальше? Струны должны где-то сходиться, но этого нет. Непонятно…

Мне чудилось, будто я вишу в пустоте и рассматриваю свысока сложнейшую паутину, сотканную волшебниками кобольдов. К несчастью, паутина разорвана, чего-то в ней не хватало, некоей важной части, возможно — самой важной. Никому из земных магов было бы не под силу сплести столь всеобъемлющую сеть заклинаний. Такое могли сделать только кобольды, когда они работают все разом. И всё же в их творении зияла брешь… то ли сеть была не закончена, то ли — разрушена.

Раз за разом я прозванивал, проглядывал, выверял систему магических нитей, созданную извечными врагами рода людского. Я знал, что мне не вмешаться в чужое дело, ничего не подправить и не изменить там. Сила, питавшая паутину, была равно чужда как человеческому волшебству, так и бесхитростной магии Оси. То была багровая энергия глубин, которая заставляет взрываться горы и извергаться вулканы. Она не фонтанирует каскадом и не подчиняется изощрённому человеческому разуму. Ни один самый чёрный колдун не способен ею управлять. Она подвластна лишь злобе и хитрости кобольдов… да и то — подвластна ли? Может быть, дело обстоит ровно наоборот — кобольды служат той силе, что наполняет их, побуждая к жизни и работе. Так природная магия заставляет двигаться кристаллоид и одушевляет свои истинные творения — мелкую нежить, наполняющую леса, долины и дома людей.

Чем-то сила глубин была сродни магии драконов, которую ещё никто не мог направить на созидательные цели. Сила хаоса, что царит в сердце Земли.

Некоторое время я ласкался этой мыслью и даже придумал на её основе несколько изящных парадоксов, но потом понял, что все мои построения высосаны из пальца. Магия драконов была беспросветно черна, холодна и спокойна, а эта светилась и ежеминутно готова была взорваться.

На свете есть немало сил, с которыми приходится сталкиваться и даже использовать, хотя они навечно останутся чуждыми человеку.

Постепенно становилось ясно не только строение, но и предназначение отдельных элементов сети, выстроенной кобольдами. В подводной Прорве, где пещеры спускались едва ли не к самому слою магмы, энергия хаоса концентрировалась и принимала упорядоченный вид. Упорядоченный хаос — звучит дико, но у меня нет других слов. Таких мест, собирающих тёмную силу, по всей Земле нашлось три, и всё это богатство сбрасывалось в истинную Прорву, туда, где я некогда добыл зародыш Черепахи.

Пробиваясь к своему сокровищу, я во множестве рассекал гудящие магические струны и преодолевал огненные реки медленно текущей лавы. Я воспринимал преграды как удивительные природные явления, возникшие сами по себе и столь же бесцельно существующие. А теперь видел, что это части единого механизма, охватившего чуть не всю Землю, отлично продуманного и… хотелось бы сказать: «отлаженного», — но именно этого я сказать и не мог.

То, что я когда-то сломал, испортил и сжёг, давно было исправлено, но никакого порядка в подземном хозяйстве не возникло. Сила бессистемно истекала во все концы, вызывая подгорные бури, обвалы и землетрясения. Кобольды, о которых твердили, что они всегда знают, где предстоит быть катастрофе, на самом деле гибли сотнями в родных норах, и в половине случаев несчастье бывало вызвано их собственными заклинаниями.

И лишь потом, причём не находясь в Оси, а проснувшись утром и обдумывая предстоящий день, я понял причину такового несчастья.

* * *

Чужак двигался по Медовому острову.

Я заметил его издали, когда он только высадился на берег. Сверху, из Оси, чужая магия выглядела мутными светящимися пятнами, и на Медовом, где никто не колдовал, эти пятна сразу бросались в глаза.

Незнакомый колдун высадился неподалёку от того места, где причаливал к берегу и я. Разумеется, он сразу обнаружил могилу Скорна и меч с наложенным на него заклятьем. Попытался выдернуть меч из камня, не сумел и принялся раскачивать рукоять, стараясь переломить клинок. Этого у него и подавно не получилось.

Чародеишко был посредственный и сразу мне не понравился. Тем не менее я следил за ним, не вмешиваясь. Он-то хамничает, находясь в обычном мире, а я слежу за ним из Оси и не могу даже дать ему щелбана, чтобы не совал свой нос, куда не следует.

Наконец он угомонился и, оставив могилу в покое, отправился в глубь острова. Магией он пользовался без зазрения совести, и мне пришлось несколько раз вмешиваться, чтобы успокоить Ось. Силы для этого почти не тратились, но следить нужно было в оба, поскольку дуралей был совершенно непредсказуем.

То, что он направляется к Оси Мира, стало ясно с первой минуты, но что там делать чародею такого ранга?

Немного подумав, я решил остановить самоубийцу, выслав ему навстречу Хрустя, так же как Растон высылал его ко мне. Встреча двух дуболомов оказалась короткой и печальной для кристаллоида. Невидимой для простого глаза молнией мелькнуло заклинание, выступ на плечах ледяного гиганта разлетелся вдребезги, и Хрусть застыл на полуприседе. Всё случилось настолько неожиданно, что я тоже застыл дурак дураком.

Мерзавец, ни за что разрушивший безобидного Хрустя, довольно потёр ладошки и, кажется, засвистал какой-то мотивчик.

Моим первым желанием было напрочь снести выступ, что торчал на плечах у незваного гостя, но я сумел сдержаться. В конце концов, разрушения не так велики, Хрустя можно починить. Я нашёл подходящую ледыху, прилепил её на место прежней головы и зажёг голубоватое пламя природной магии, заставлявшее двигаться неживую громаду. Вроде бы получилось неплохо, во всяком случае, Хрусть немедленно возобновил поклоны, приглашая в гости пустое место, что находилось перед ним.

В чём-то он был прав, с этой минуты чужак стал для меня пустым местом. Я проследил за ним до самой воронки, окружавшей Ось Мира. Чародей остановился на краю обрыва и принялся читать одно из своих паршивеньких заклинаний. В эту минуту он был очень похож на некроманта из непрочитанной книги. Ось безучастно впитывала хилые волны магии, которые посылал пришелец. Мне даже не пришлось ничего поправлять. Затем неудачливый искатель могущества поднялся в воздух и спланировал вниз, в середину Оси.

Даже если бы я хотел что-то предпринять, я бы не смог этого сделать. Меня на мгновение ожгло не то холодом, не то жарой, душу стегнуло истовое желание дурака: «Власть! Власть над миром!» — а в следующую секунду от чародея осталось облачко мути, тут же исчезнувшее без следа. Материальная природа незваного гостя тоже не устояла, лишь мелкие брызги секанули в разные стороны, спалив мою верёвку, что по-прежнему свисала с обрыва, и углубив воронку разом на целую пядь.

Лишь теперь я понял, что означают полосы чуть более тёмного оттенка, нежели окружающий лёд, которые хоть и с трудом, но можно разглядеть на зеленоватой стене. Вспомнились слова Растона: «Там много останков нашего брата размётано…» Вот такая судьба была уготована и мне. Хорошо, что в ту минуту меня не интересовали ни власть, ни могущество, и даже мысли о мести я отложил на потом.

А что касается погибшего чародея, то в момент гибели у него и впрямь была власть над миром. Только воспользоваться ею он не успел. Власть — вещь преходящая, и чем больше власть, тем быстрее она проходит.

* * *

Кто бы мог подумать?.. Уж, во всяком случае, не я. Даже когда я поселился в доме Растона и всякий день ходил к Оси, я не думал, что когда-нибудь поступлю столь немыслимым образом.

Кристалл сиял передо мной ровным негаснущим светом. Драгоценнейший из артефактов, некогда с бою взятый у народа кобольдов, в самой глубине чудовищной Прорвы. Зародыш Великой Черепахи. Древние верили, что на её спине держится земной круг. А я добыл Черепаху, и носил с собой, и использовал в бою, едва не погубив Землю. И вот теперь я второй раз протянул руку, чтобы взять то, что мне не принадлежит.

За полтора столетия, что камень пробыл у меня, рука привыкла ощущать гладкость его граней. Камень льнул к ладони, и всё в душе кричало: «Это моё! Я добыл его, отняв у мерзких тварей, я хранил его долгие годы, и он должен принадлежать мне!»

Я не сопротивлялся этой силе, сопротивляться ей бесполезно. Я даже не сделал единого шага, поскольку в Оси нет расстояний, и здесь не нужно делать шагов. Я просто разжал пальцы, положив кристалл на безобразный алтарь, с которого взял его полтора столетия назад.

Древние были правы: Земля действительно стоит на спине Великой Черепахи. И неважно, что на самом деле шар Земли кружится в вечной пустоте; если не будет Черепахи, Земля рухнет внутрь себя, обратившись в дым и хаос. А я, ничтоже сумняшеся, сорвал с места основание Земли, положил его в карман и ушёл, довольный своим геройством.

И теперь, сокрушённый и униженный, я принёс камень обратно.

Не знаю, что делали подземные жители, увидав возвращённое сокровище. Может быть, они прыгали, извивались и ликовали по-своему. Быть может, лежали ниц, не смея встопорщить усов. А возможно, просто удовлетворённо хрюкнули и продолжили заниматься своими делами. Я ничего этого не видел, потому что видеть не хотел. Кобольды не стали мне симпатичнее оттого, что я узнал, чем и как они живут. Но они живут под землёй и ещё меньше нас заинтересованы в землетрясениях и внезапных извержениях вулканов. Вся сплетённая ими магическая паутина направлена на то, чтобы силами хаоса поддерживать мировой порядок. И Великая Черепаха была сердцем этого удивительного явления.

Кто знает, когда ползучие кобольды сумели бы найти возрождённый зародыш, возможно, к тому времени ни под землёй, ни на поверхности было бы уже невозможно жить. Но у меня хватило силы исправить зло, которое я причинил в те времена, когда считался светлым магом.

Вернув кристалл, я забился, словно волосатый кобольд, в свою нору и неделю пил без просыху. Фляжка поила меня самой горькой водкой, но это было ничто по сравнению с той горечью, что жила в душе.

Проснувшись в очередной раз, я привычно прильнул к волшебной фляге и содрогнулся от неожиданно кислого вкуса. Более злого кваса пробовать мне ещё не доводилось. Глоток зверского пойла продрал меня изнутри, заставив мгновенно протрезветь. Разумеется, фляжка была тут ни при чём, не та это вещь, чтобы управлять владельцем и указывать, что ему пить. Просто я сам понял, что пора возвращаться к жизни, и таким варварским способом рассеял алкогольный дурман.

Во время моего запоя Тюпа исправно дважды в день подметал полы и, вопреки приказанию, поддерживал огонь в очаге, так что особого урона жилище не претерпело. Хотя, возможно, начав мёрзнуть, я сам приказал Тюпе заняться очагом. А что касается колдовства в пьяном виде, то я, как всякий человек, не склонный к самоубийству, давным-давно заблокировал у себя эту способность.

Теперь я был способен смотреть в лицо правде и глотать горькие пилюли. И, войдя в Ось, я отправился в Истельн, в самую столицу, куда прежде остерегался заглядывать.

Оглядев город с высоты птичьего полёта, я не обнаружил никаких разрушений. Дома немногих горожан, осмелившихся выступить на моей стороне, оставались целыми, и старые хозяева жили в них по-прежнему. Каюсь, я почувствовал нечто вроде разочарования, обнаружив, что Галиан предусмотрительно отказался от репрессий и не стал наживать себе дополнительных врагов. Во время беспорядков наколдованные солдаты Галиана не вмешивались в столкновения между людьми, а всего лишь следили, чтобы в городе не начались погромы и пожары. И, разумеется, Галиан не стал никого преследовать… Это было умненько с его стороны. Моё отношение к Галиану не улучшилось, но признать за ним некоторые способности — пришлось.

Во дворце — в моём бывшем дворце! — в этот день проходил приём, и я имел удовольствие взглянуть на Галиана в торжественной обстановке.

Великий Галиан оказался плюгав и даже на троне выглядел не государем, а лавочником. Окружающие этого не замечали, обманутые несложным колдовством, но я-то видел истину! Галиан изо всех сил тщился выглядеть величественным и уверенным, но сквозь важные жесты и веско роняемые слова просвечивали тревога и недоумение. Ещё бы! — все его проекты заканчиваются удачно, но идут не так, как было задумано. Кобольды ушли с серебряных приисков, но ни одна ловушка не сработала, а часть и вовсе пропала, как не было. А что касается отмели с самозародившимся там маяком, то Галиан, конечно, делал вид, что всё так и было задумано. Он даже наколдовал сотню бочек смолы, чтобы поддерживать огонь в пасти своего окаменевшего зверя. Люди Галиану поверили, но ведь самого себя не обманешь. И Галиан, сохраняя уверенный вид, на самом деле мучился злейшей из пыток — неизвестностью.

Глядя на надутую Галианову физиономию, я даже расхотел его убивать. Больше всего хотелось щёлкнуть Галиана по носу; жаль, что Ось Мира не позволяет мне этого маленького удовольствия.

Пришлось уходить, не насладившись местью.

* * *

В Прорве я больше не появлялся, было бы слишком больно смотреть, как подземные уроды обхаживают мой камень. Но я видел, что напоённая магией глубин сеть обрела смысл, обратившись в единое целое. Хаос был взнуздан, и кобольды могли управлять им.

Какой-то месяц назад я бы ужаснулся при мысли, что в лапы коварным тварям попадёт подобная мощь, но теперь был спокоен, и не потому, что сам владел силой ещё большей. Я пришёл к осознанию простой истины: в мире нет зла. Есть глупость и непонимание, которые порой творят чудовищные вещи, но зла нет, потому что оно никому не нужно. Кобольдам нечего делать на поверхности, их встречи с людьми всегда были случайными. Даже сталкиваясь в шахтах и пещерах, мы прежде умели разойтись миром, если только бессмысленный страх не заставлял хвататься за оружие и бормотать заклинания. А жесточайшие атаки последних десятилетий — в них виновен я. Лишившись святыни, кобольды были вынуждены уходить из недоступных человеку глубин, где стало слишком опасно. Они не оставили попыток вернуть камень и шли по моим следам, уничтожая маяки, которые я ставил на Риверской банке, и отчаянно атакуя те шахты, где чуяли мою руку.

Полтора столетия длилась эта война, а я любовался зелёным камнем и жил в полном согласии с совестью. Пожалуй, те, кто называет меня сейчас повелителем зла, не так далеки от истины.

Теперь кобольды получили обратно зародыш Черепахи, и война прекратится сама собой, потому что с самого начала не имела смысла.

Глупость и непонимание возопят, что, получив зародыш, кобольды стали непобедимы. Они могут сотрясать землю, колебать моря и пробуждать вулканы. Багровая сила, таящаяся в сердце Земли, способна за короткий срок уничтожить всё человечество. А разум спросит: «Зачем?» Кобольдам не нужны наши дома, пашни и дороги. Города не мешают им, скорей всего, подземные жители ничего не знают о наших городах. Они хотят спокойно жить под толщей камня, и, значит, им нужно, чтобы земля не сотрясалась, море не колебалось сверх необходимого и вулканы не просыпались в недобрый час. А что при этом станет хорошо и людям тоже, то, честное слово, подобная мысль может огорчить только очень глупого и ничего не понимающего кобольда. А такой, ежели вдруг родится, долго не протянет. Глупые и непонимающие в пещерах не выживают. То, что я вышел из Прорвы живым, — исключение, подтверждающее правило.

* * *

Некоторое время я вёл жизнь праздного путешественника. Окунувшись в Ось, бродил по свету, навещал страны, где когда-то бывал, и заглядывал в такие места, о которых никто из живущих и помыслить не мог.

Между прочим, я отыскал Гроста. Умница-дракон не стал возвращаться в родные места, а умотав чуть не на половину земного круга, поселился среди невысоких гор, со всех сторон окружённых безводной пустыней. Лучшего места он выбрать не мог. Люди в этих краях не селились, а вараны и дикие верблюды водились в достаточном количестве, чтобы прокормить пришлое чудовище.

Нашлись вскоре и люди, вернее, один человек. Босоногий старик в ветхом халате и тюрбане, венчавшем плешивую голову, ежедневно прилетал к логову дракона на волшебном ковре, таком же драном, как и его халат. Устроившись неподалёку, залётный старик заунывно играл на флейте. Близко к отдыхающему дракону он не подходил, а переваривать сожранного верблюда музыка не мешала, поэтому Грост не трогал старичка.

Драконы любят музыку, хотя вкусы у них странные. У старичка тоже были странные вкусы, а быть может, он просто знал, какие напевы успокаивают озлобленного дракона. Грост лежал, прислушиваясь к переливам флейты, и иногда дёргал ухом, словно собака, отгоняющая муху. Картина эта умилила меня несказанно. Умилил не Грост, с ним было всё ясно, а старичок. Приручить таким образом дракона можно, но для этого потребуется лет пятьсот, а старик не протянет и десятой части такого срока. Да и силы особой в нём не заметно. Так, колдунишка, каких много. Тот дурак, что на моих глазах сгорел в Оси, был куда круче. Но и он не сумел бы совладать с драконом. Одно дело — приучить к себе зверя, чтобы он не убил тебя, совсем другое — заставить его слушаться.

Я представил, что будет, если забавный старик добьётся своего. Грост успокоится и станет мирным, насколько вообще может быть мирным дракон. Старик сможет подойти к чудовищу вплотную, положить руку на иссечённую в боях броню, сможет задать вопрос и услышать ответ. Драконы умеют разговаривать, хотя и не способны произносить слова. Они говорят мысленно. Мысли драконов коротки, просты и несомненны. Драконы не рассуждают, а изрекают истины и поэтому слывут мудрецами. О чём сможет говорить с драконом старик?

Наверняка босоногий дервиш понимает, что его задача невыполнима, но он прилетает каждый день и играет на флейте, словно годы его не сочтены и пятьсот лет в запасе всегда найдётся. Так, наверное, и должен поступать человек, знающий, зачем живёт.

Как я ему завидую.

Мне хотелось сделать старику хоть что-то хорошее, но оказалось, что всей моей силы не достаёт на такую простую вещь. Дервиш ходил босиком и в драном халате не потому, что не мог разжиться обувью и одеждой поновее, а просто по привычке. От жизни ему было ничего не нужно, разве что ковёр-самолёт малость побыстроходнее той почтенной древности, которой он пользовался. Но тут я ничего не мог поделать. Древняя вещица летала, используя природную магию. Она была сродни Оси Мира и растворилась бы в ней при первом прикосновении, как это случилось с заячьей шкуркой, о которой я не перестану сожалеть.

Единственное, что я сумел сделать, — незаметно подсказать, какие мелодии нравятся Гросту больше всего. Теперь, чтобы успокоить и приручить дракона, старикану потребуется не пятьсот, а каких-то двести лет. Жаль, что и этот срок абсолютно недостижим.

Трудно утверждать наверняка, но мне кажется, что Грост почуял моё присутствие. Явно он никак себя не выдал, но есть мелкие чёрточки, по которым можно судить о таких вещах. Человек незнающий удивится: какие могут быть мелкие чёрточки у дракона? — но я много возился с драконами и знаю, что говорю. Драконы — существа насквозь магические, так что нет ничего удивительного, если они воспринимают магию Оси, «видят» её, как мы видим воду. А то, что Грост не стал в открытую признавать меня, говорит только об одном: появление хозяина в виде бесплотного призрака выпадает из системы привычных представлений и, пока не несёт угрозы, не требует никакой реакции. Раз по этому поводу нельзя изречь прописной истины, следует промолчать.

При взгляде из Оси Грост казался непроницаемо чёрным, что неудивительно, если учесть, что магия драконов напрочь чужда природной. На чём основано это волшебство, сказать трудно. Даже хозяину дракон не позволит ковыряться в своей душе. Магия Земли, воплощённая в Великой Черепахе, также чужда драконам, это я выяснил не так давно.

Рассуждатели из числа учёных дуралеев, говоря о драконах, твердят о силе «Извечного Зла». Именно так, со всех заглавных букв и ничуть не меньше. Помилуйте, какое Извечное Зло? Гулл — дракон, развоплощённый во время битвы на Медовом Носу, любил, чтобы ему почесали загривок. Глухой Пэт даже смастерил специальную чесалку, этакие грабли с зубьями в виде стальных клинков. Как вам кажется, Извечному Злу можно почесать загривок? Такое прилично кошке, но не этической категории. Впрочем, те же рассуждатели числят котов, особенно чёрных, по тому же злодейскому ведомству. А уж меня наверняка прописали этого ведомства главой. Жаль, что мне не над кем начальствовать.

Древние мистики, те, что считали Землю плоской, называли отцом драконов Уробороса — сказочного Змея, способного сожрать весь мир. Уроборос лежит в море, обвивая кольцом землю, и грызёт собственный хвост, ибо ничто другое не может утолить его голод.

Красивая сказка и наивные представления… Но ведь Великая Черепаха, на спине которой покоится плоская Земля, существует, хотя и не в том виде, как представлялось предкам.

И я отправился искать Уробороса или то, что может быть им.

* * *

Легко искать, когда знаешь, что ищешь, а вернее, когда знаешь, каким должно быть то, что ищешь. Первый раз зародыш Черепахи я отыскал случайно, а чтобы найти его второй раз, потребовалось всего полчаса. Теперь я оказался в положении — пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что.

Ох уж эти сказки! Сплошное найди да принеси. Назвался груздем — полезай в кузовок. А если груздю охота пребывать в лесу, а не в кузовке?

Я уже догадывался, что Уроборосу, ежели таковой сыщется, место где угодно, только не в моей корзине, и искал по большей части из любви к искусству, желая знать, а не владеть.

Когда я впервые увидел это чудовище, я очень похвалил себя за предусмотрительное решение не присваивать его, а всего лишь изучить. Уроборос действительно лежал в океане, просто потому, что на земле для него не хватило бы места. Змеем его назвать язык не поворачивается, а другого поименования ему нет. С непривычки его можно было принять если не за горную цепь, то за древний оборонительный вал, с неведомой целью насыпанный на морском дне. Там, где подводные течения смели напластования ила, можно было разглядеть шкуру, покрытую костяными бляхами. Донные черви изгрызли кость, она осыпалась неопрятной трухой, но изнутри нарастала новая чешуя, бронёй прикрывающая живое тело.

Местами слежавшийся ил почти полностью скрывал чудище, лишь бесконечно длинный холм открылся бы взору, способному видеть сквозь вечную ночь морских глубин. С поверхности сюда не проникал ни единый лучик, только глубоководные медузы и стеклистые рачки мерцали обманными, ничего не озаряющими огоньками.

Мне темнота ничуть не мешала, я искал, ориентируясь не на вещный свет, а на источники магической силы. И тут уже пройти мимо было нельзя. Бесконечное туловище Уробороса казалось рекой сияющей тьмы. Профаны полагают, что тьма — всего лишь отсутствие света, что она может только скрывать. Неправда! Тьма сияет так же ярко, как солнце, и так же освещает мир, только со своей, тёмной стороны. Зла нет нигде, но тьма и свет, жар и холод, движение и покой есть и будут всегда.

Целый час я следовал за извивами бесконечного тела. Быстроходному кораблю, чтобы повторить по поверхности мой маршрут, потребовалась бы не одна неделя. Наконец я увидел… хвост. Украшенный костяными шипами, он свешивался с обрыва. Иногда он вяло подёргивался, и тогда целые скалы срывались в подводный каньон.

А говорят, Уроборос замкнут в кольцо и пожирает свой хвост! Я усмехнулся и отправился искать голову зверя.

Вот уж что-что, а голова Уробороса илом покрыта не была! Течение тут существовало исключительно в сторону пасти. Собственно, вода оставалась неподвижной, но нескончаемым потоком текли в бездонную утробу обитатели моря. Рыбы, крупные и мелкие, сбившись в стайки и косяки, дружно плыли на съедение. Промысловая треска, и мойва, которую ловят только ради наживки, сельдь и сельдяная акула… какие-то вовсе не промысловые рыбы вроде минтая, который считается среди моряков несъедобным, колючий морской чёрт и электрический скат — все равно исчезали в разверстой глотке. Крабы, перебирая коленчатыми ногами, бодро бежали навстречу гибели, колыхались полчища медуз, пульсировали прозрачные веслоногие рачки, а если прищуриться, можно разглядеть самых крошечных обитателей моря, торопливо вспарывающих плавательными ворсинками воду в неистовом желании накормить собой повелителя вод.

Зрелище грандиозное и отвратительное.

Но не это поразило меня всего сильнее. В сияющей черноте я увидел тьму ещё более беспросветную, если, конечно, возможны градации беспросветности, а посреди неё — нечто ослепительно белое.

Уже через мгновение я понял, что находится передо мной.

У некоторых рыб в голове встречается необычная кость: узорчатая, фарфорово-белая, очень твёрдая и тяжёлая. Она давит рыбине на мозжечок, помогая находить вертикаль в мире, лишённом верха и низа. Уроборос — не рыба, но в голове у него находилась такая же кость. Я отлично видел её — единственный белый предмет в чёрном теле. Костяга длиной всего три вершка, но весом почти в пуд; её покрывали причудливые борозды, словно кость копировала извилины мозга, в котором уместилась. На что она там давила, что позволяла ощутить, не мог разобрать даже я, но одно видел ясно и несомненно: белейшая костяшка, столь малая по сравнению с телом чудовища, была источником чернейшей магии, что разливалась окрест. Всё остальное — не более чем мясо, живущее за счёт вечного пожирания самоотверженных даров моря.

И ещё я вдруг осознал сиюминутный эгоистический смысл безобиднейшей с виду фразы: «В голове у него находилась кость».

С виду безличный, но на деле жадный глагол «находиться». «В отрогах Тимена находится серебро» — значит, туда приходят старатели, железными мотыгами вспарывают нутро горы и находят серебро. «В желудке кашалота находится амбра» — значит, китобой железным гарпуном пронзит кита, вспорет ему брюхо и найдёт в желудке комок амбры. «В голове Уробороса находится волшебная кость…» — её покуда никто не нашёл, но когда-нибудь явится великий маг, море вскипит небывалой битвой, и побеждённый Уроборос всплывёт кверху брюхом, а узорчатая кость больше не будет находиться в его голове, она будет найдена.

Люди не придумали слов, за которыми не скрывалась бы жажда обладания. Скажешь: «в голове имеется кость» — и понимаешь, что кто-то алчный хочет её иметь. «В голове была кость» — тут алчности не осталось, одно сожаление: мол, была да сплыла. Но если она не была, а есть, значит, кто-то мечтает её скушать. А когда человек мечтает, жаждет, хочет — он добьётся своего.

Мне зябко представлять того, кто станет владельцем подобного артефакта. Сила этого предмета столь же велика, что и у молота Тора, но бьющий молотом бьёт и по себе самому, а Уроборос не знает ограничений. Уроборос столь же могуч, как и Великая Черепаха, но Черепаха только защищает и оберегает, а кость Уробороса способна на всё. Тот, кто добудет её, сможет творить драконов и не приручать их, не зная, что выкинет чудовище в следующую минуту, а повелевать, приказывать, как хозяин приказывает собачонке.

Все эти картины я видел ясно, как действие на сцене кукольного балагана.

А ведь это далеко не всё. Полностью осознать возможности артефакта сможет лишь тот, кто возьмёт его в руки. И если такой гений объявится, то конец нашего мира наступит скоро и неизбежно. Человек, убивший Уробороса, спустится под защитой драконов в Прорву и заберёт зелёный кристалл, вокруг которого сплетаются нити багрового колдовства. Теперь-то я вижу, что нити, спряденные трудолюбивыми кобольдами, складываются под землёй в единую картину, очерчивая образ всепланетной Черепахи, той самой, на чьей спине держится земной круг. Настоящая Великая Черепаха держит землю и живёт в земле, а то, чем владел я, жалкий слепок, пародия, воспоминание о том, что должно быть. И если вновь забрать яйцо, Земля пусть не сразу, но рухнет.

И ещё… Зелёный кристалл и багровая магия глубин держат Землю. А что держат белая кость и чёрная магия водной пучины? И ещё есть золотистое сияние человеческого волшебства, есть бесцветный или чуть голубоватый, почти невидимый поток природной магии, фонтанирующий в Оси Мира. И нет ничего, что могло бы ограничивать их, придавать порядок и смысл. Или я просто не знаю об этих артефактах, как ещё недавно не знал о сокровище, скрытом под черепом Уробороса.

Я незримо висел над царём вод и думал обо всём этом, а рыбы продолжали плыть, бесконечной чередой скрываясь в чёрной дыре его глотки. И невольно возникала мысль, противная всему обдуманному ранее. Море кажется безбрежным, хотя на самом деле это не так. Оно богато, но и ему есть предел. Когда-нибудь Уроборос сожрёт всё, что плавает в океане, и тогда настанет черёд земли. Если, конечно, прежде не убить змея и не забрать белую кость, дразнящую призраком чёрного всемогущества.

Я не знал, что делать, а вернувшись домой и открыв книгу мага, увидел чистые листы. Никто прежде не сталкивался с подобными вопросами или, во всяком случае, не обсуждал их наедине с листом бумаги или в беседе с колдуном, равным по силе.

Оставалось просить помощи у того, кто знал Ось Мира гораздо лучше, чем успел узнать я.

* * *

Найти Растона оказалось непросто. Старый чародей жил, не проявляя даже искры волшебства. Впрочем, трудно — не значит невозможно. Я нашёл его в маленьком приморском городке, далеко на юге. По всему видать, старику ужасно надоели льды и вечная зима. Растон жил открыто, у всех на виду, так что никто не мог заподозрить в нём великого мага, впавшего в старческую немощь.

Я ещё не придумал, как буду разговаривать с Растоном, ведь для обычных чувств я неощутим, а колдовать в этих местах мне бы не хотелось. Не хватало ещё навести на след старика какого-нибудь шакала из тех, что добивают впавших в ничтожество колдунов, чтобы воспользоваться магическими кунштюками, собранными за долгую жизнь.

Но Растон, видимо, слишком сроднился с Осью Мира, потому что сразу заметил моё присутствие. Он поднял голову, улыбнулся вечернему небу и негромко сказал:

— Ну, здравствуй. Я думал, ты явишься ко мне гораздо раньше.

— Я хотел разобраться сам, — ответил я.

— Хорошо. Я рад, что не обманулся в тебе. И как ты, разобрался?

— Нет.

— Это тоже хорошо. Человек, который совершенно точно знает, что надо делать, непременно делает ошибки.

— Но делать всё равно нужно. Тот, кто колеблется всю жизнь и вовсе ничего не делает, совершает ошибку куда более серьёзную.

Растон промолчал, мелко кивая, так что непонятно было, согласен он со мной или у старика просто трясётся голова.

Тогда я спросил:

— Ты долго жил на Медовом, был хозяином Оси. Почему ты не узнал о мире всё, что может узнать человек, и не исправил то, что можно исправить?

— Я не был хозяином. Подобная сила хозяев не потерпит. Ей можно только служить. Тот, кто приходит властвовать, не проживёт в Оси и единого мига.

— Это я знаю. Одного такого я успел увидеть. Но пускай ты не был хозяином, но ты видел устройство мироздания, и у тебя было довольно времени, чтобы понять его. В мире есть великие артефакты, один из них ещё недавно был в моих руках, но коснувшись Оси, я понял, что не имел права владеть подобным предметом. Я вернул Великую Черепаху на законное место…

— Значит, мир ещё немного постоит, — ответил Растон, безмятежно улыбнувшись.

— Так почему ты не отнял у меня зародыш Черепахи ещё сто лет назад и не отнёс его в Прорву? Сколько несчастий ты мог бы предупредить!

— Потому что это не моя, а ваша жизнь, и не я, а вы должны решать, как поступить с миром, доставшимся вам в наследство. Может быть, вы желаете его уничтожить, а я ни с того ни с сего начну мешать вам. А на это очень похоже. Молот Тора бил уже трижды. Ещё один удар, и мы провалимся в тартарары.

— Один человек, даже если у него достало силы коснуться молота Тора или зародыша Черепахи, не имеет права решать судьбы мироздания!

— Ты совершенно прав. Но ведь и я тоже один. К тому же, в отличие от вас, я сполна прожил свою жизнь. Так что решать всё-таки тебе, хотя ты и не имеешь этого права.

— Ты мог хотя бы предупредить меня, когда я, как последний дурак, лез в Прорву.

— А ты бы послушался? Тебя можно было остановить, только убив. А если убивать самых лучших, то мир провалится в тартарары ещё неизбежней.

— Всё равно можно было что-то сделать…

Растон поник головой и долго молчал. Потом произнёс:

— Наверное, что-то сделать было можно. Но тут есть ещё одна загвоздка. Великие маги живут тысячу лет, а я провёл возле Оси срок вдвое больший, хотя пришёл туда уже не мальчиком. Я устал.

Совсем недавно я слышал подобные слова и видел такой же тусклый взгляд. Мне было нечего возразить.

А Растон продолжал говорить, медленно, как будто самому себе:

— Я не знаю, проклят я бессмертием или когда-нибудь умру. Мне ещё хочется сидеть у огня, дышать чистым воздухом, наблюдать рассветы и закаты, любоваться красивыми девушками. Да, девушки до сих пор нравятся мне, если смотреть на них издали. Но я устал от волшебства, чудес, от силы, которая не вмещается в дряхлом теле. Я просто устал. Последние годы я держался только на чувстве долга и ждал, когда явится кто-то, способный взять на себя моё служение. На Медовый приходили многие, но души их были слишком мутны, и Ось убивала их, равнодушно и жестоко, как это умеет одна только природа. Тебе я сумел помочь. Думаешь, ты со своими обидами и желанием отомстить выжил бы, коснувшись Оси в первый раз?

— Я и сейчас хочу отомстить.

— Конечно, хочешь, но не сию минуту, а когда-нибудь потом. Сегодня у тебя есть дела поважнее, чем расквитаться с этим… как его?.. Галианом.

— Мне очень хочется щёлкнуть его по носу, а большего он не заслуживает.

— Думаю, когда-нибудь это желание исполнится.

— И всё же, Растон, посоветуй, что мне делать с Уроборосом?

— Чем помешал тебе старый змей?

— Убивать его нельзя, поскольку он хранит последний из великих артефактов, не побывавших в руках людей. Но, если оставить всё как есть, он сожрёт море и землю, луну и звёзды, а потом и сам сгорит, пытаясь заглотить солнце. Мир рушится в его утробу, словно в бездонную прорву.

— Это не единственная прорва, в которую рушится мир. Одну ты сумел заткнуть, Черепаха не позволит Земле провалиться внутрь себя. Но что ты скажешь об Оси Мира?

— Она вращает Землю, — растерянно произнёс я общеизвестную истину.

— Ты так думаешь? А в те времена, когда я постигал азы нашего искусства, думали иначе. В ту пору Земля была плоской, возлежала на спине твоей любимой Черепахи, и никто помыслить не мог, что она способна вращаться. Над Землёй вздымалась небесная твердь, и природная магия Оси не рассеивалась меж звёзд, а отражаясь от небес, дождём падала вниз, орошая и оплодотворяя всё. А ныне Покров небес сорван, шар Земли носится в космосе и магия Оси расточается в этой прорве. Попробуй разобраться с Покровом небес, тогда, быть может, поймёшь, что делать и с Уроборосом. Небо, земля и вода должны быть едины.

— Покров небес? Я всегда воспринимал его как одну из аллегорий древней космогонии.

— Теперь ты знаешь, что Великая Черепаха и впрямь держит Землю и Уроборос лежит в океанских глубинах. Так почему не быть и Покрову небес?

— Где он? У кого? Как его отыскать?

— Эти вопросы не ко мне. Ты лучше меня разбираешься в сегодняшней жизни.

— Но я ничего не знаю о таком артефакте…

— И это говоришь ты? — Растон усмехнулся, и странно было видеть усмешку на его бескровных губах. — А чем, по-твоему, можно развоплотить дракона?

* * *

Колдовство высших степеней — занятие мужское. Среди прекрасной половины рода человеческого встречаются феи и ведьмы, колдуньи и чародейки. Маг — слово мужского рода. Считается, что женщинам этот уровень недоступен.

Правило было бы неполным, если бы из него не было исключений.

В святилище Анрат, несмотря на все преграды, я прошёл так же легко, как и в любое другое место на Земле.

Святилище… можно подумать, что маг кому-то поклоняется там или кадит фимиам самому себе. Куда точнее подходит слово «лаборатория» или «мастерская», но люди вкладывают в них несколько иной смысл, представляя жилище алхимика, кузницу или мануфактурное производство, что не соответствует истине. Волшебники же, вопреки бродячему мнению, не знают иных слов, кроме тех, что созданы людьми. Так что пусть будет святилище. Всё равно когда о колдунье Анрат напишут увлекательный роман, гравёр вырежет на меди такие иллюстрации, что дом Анрат иначе как святилищем назвать не получится.

Покров небес вовсе не имел никакого цвета, лишь чуть заметные искорки посверкивали в глубине. С виду он представлял собой кусок материи размером с головной платок, даже переплетённые нити вроде бы можно было рассмотреть, хотя никаких ниток там, конечно же, не было. В отличие от других великих артефактов Покров не излучал никакой силы. Чудовищные противоположности сходились в этой невзрачной тряпице. Нечто донельзя волшебное и в то же время бесконечно чуждое магии.

И ещё… я чувствовал незавершённость этой вещи. Всякий артефакт, даже самая простенькая волшебинка, представляет собой вещь в себе, иначе он попросту не станет работать. А тут… чем-то маленькая тряпочка напоминала мне багровую паутину, сплетённую кобольдами: могучую, всеобъемлющую и не способную к работе, потому что у неё вырвали сердце. Возможно, дело в том, что сейчас артефакт был опустошён недавним использованием. Но я видел, что он постепенно восстанавливается и через полгода или год вновь сможет бесследно рассеять любое проявление магических сил, мощь которого хоть как-то ограничена.

Этой вещью владела грозная старуха Анрат — единственная женщина, вошедшая в плеяду великих магов. Она была много старше меня, жизнь её клонилась к закату, но она по-прежнему оставалась грозной старухой, которая пятьсот лет назад поднялась в горние выси и сорвала Покров небес. Слабыми руками эту тряпицу было бы не удержать, а в битве на Медовом Носу Анрат сражалась жесточе, нежели более молодые маги.

Хотя я находился в Оси, Анрат почуяла неладное и немедленно объявилась в своём святилище. Встревоженно огляделась по сторонам, резко каркнула:

— Кто здесь?

Лишь увидав старуху, я понял, что тревожило меня при взгляде на артефакт. Теперь все вопросы разрешились, я сразу успокоился. Всё-таки хорошо, что я не стал сразу хватать Покров, а дождался появления хозяйки. Правильный поступок всегда тот, что наиболее нравственен, об этом не стоит забывать.

— Здравствуй, Анрат, — сказал я, желая, чтобы меня услышали.

— Кто?.. — выкрикивала Анрат, спешно сплетая хитроумные узлы волшбы. — Кто здесь?

— Ты меня не узнала? А ведь мы однажды встречались, совсем недавно, на Медовом Носу. Я тогда лишился одного из своих драконов.

— Ты жив? Я думала, что стёрла тебя вместе с твоим чудовищем!

— Как видишь, жив. И сейчас я пришёл забрать у тебя Покров небес.

— Не выйдет! Меня не так просто убить!

Я видел, что Анрат готова к сражению, но не знает, куда бить. Она чуяла чужое присутствие, но не могла понять, откуда я говорю с ней.

— Я не собираюсь тебя убивать, — произнёс я как можно спокойнее, — да и не смог бы этого сделать, разве что ценой собственной жизни. Я пришёл за Покровом небес, а потом сразу уйду и постараюсь больше не тревожить тебя.

— Ты его не получишь!

— Я мог бы взять его минуту назад, пока тебя ещё не было тут, могу взять его и сейчас, так что ты не сумеешь мне помешать. Но я не хочу раздирать Покров небес, мне надо, чтобы ты сама отдала его, своими руками и по доброй воле.

— Зачем?

Всё-таки маг всегда остаётся магом. Прежде всего ему требуется знать, затем — мочь и лишь потом — всё остальное. И старуха, отжившая почти девятьсот лет, стоя перед лицом противника, пришедшего отнять самую ценную вещь из всего, что она скопила за свою невероятно долгую жизнь, не умоляла, не ругалась и не грозила. Она спрашивала, потому что понимать — важнее, чем иметь. Не ответить на её вопрос было бы самой большой несправедливостью, какую только можно измыслить.

— Мы пришли в этот мир, — сказал я, — чтобы владеть им, создавать и устраивать. Но вместо этого мы растаскиваем его на куски, раздираем на части, и каждый тащит оторванное в свою нору. Рачительные хозяева так не поступают. В мире есть предметы, которыми никто не должен владеть, потому что они олицетворяют существование той или иной ипостаси этого мира. Насколько я знаю, таких предметов четыре, и три из них уже сорваны с мест и принадлежат отдельным людям. Более того, их уже использовали в битве друг против друга. Чудо, что вселенная уцелела в тот день. Теперь надо исправлять порушенное. Покров небес должен вернуться на своё место.

— Какой в этом толк, если твою Черепаху раскололи на части, а молот Тора бил уже трижды?

— Черепаху можно разбить лишь с четырёх ударов. Зародыш Черепахи остался цел, и я вернул его туда, где он должен быть. Теперь очередь за Покровом небес.

— Никто не может поворотить время вспять. У меня уже не хватит сил, чтобы подняться в ту высь, где парила эта тряпица.

— Она не просто парила. Покров небес — единственное, с помощью чего можно управлять природной магией. Некогда он сдерживал её поток, не давая бесследно исчезать в пустоте. А теперь мир истекает магией, как раненый кровью.

— Ты мне-то не ври. Уж я-то знаю, что Покров ничем не умеет управлять. Простой тряпкой можно стереть со стола грязь, этой тряпицей можно стереть любую магическую сущность. И всё, не более того. Если бы я не использовала её так недавно, я бы попросту стёрла тебя сейчас, несмотря на все твои хитрости и уловки.

— Ты права, пока говоришь о сущностях хоть как-то ограниченных. А ты не пробовала стереть своей тряпкой подземный хаос или Ось Мира?

— Ты сошёл с ума! Люди не могут играть в такие игры!

— Тем не менее они в них играют. И ты — первая среди игроков. Лишь потом Ашх добыл молот Тора, а я — яйцо Великой Черепахи. Ашх уже не сможет ничего исправить, он умер, но ты жива и должна вернуть Покров.

— Ты оглох, да? Я уже говорила, что не смогу второй раз подняться в эти поганые горние выси. Там не было ничего, кроме пустоты и слепящего света. Там нечем дышать, не на что опереться, не на чем остановить взгляд. Такой свет ещё хуже, чем тьма, он выжигает не просто глаза, но душу. И в то же время нет ничего твёрже этой пустоты. Небесная твердь — она существует! Представляешь, каково было пробиться сквозь эту нематериальную твердь? И ты полагаешь, я поднимусь туда второй раз, чтобы отдать мой Покров?

— Он не твой, это Покров небес. Он олицетворяет небесную твердь, в которую верили некогда и которой не стало в ту секунду, когда ты схватила Покров. Именно тогда мир изменился и медленно двинулся к гибели. Великий артефакт должен не пылиться в твоей кладовке, а покрывать хрустальные сферы, пусть даже они существуют только в нашем представлении. Ты уже стара, прежние подвиги тебе не по силам, поэтому я сам поднимусь в твои горние выси и, если не завязну как мошка в янтаре, попытаюсь расстелить Покров, где ему положено быть. Но ты должна отдать мне его.

— Это-то тебе зачем?

— Это нужно не мне и не мирозданию. Это нужно тебе, чтобы ты не осталась в памяти как человек, который схватил чужое — и не отдал, совершил ошибку — и не стал её исправлять.

— Всегда удивлялась, глядя на заботливых палачей, — проскрипела Анрат. — Но обо мне можешь не заботиться, я как-нибудь сама разберусь со своей жизнью, смертью и посмертной памятью о себе. Я не стану отдавать тебе Покров — много чести для такого, как ты. Сумеешь — забирай и уматывай прочь! А меня оставь в покое.

Она уже не сплетала в огненный кулак боевые заклинания, не пыталась найти меня и вступить в схватку. Наверное, она поняла, как и откуда я говорю с ней. Не знаю и не возьмусь судить о таких вещах. Анрат просто уселась на скамью, стоявшую у стены. Теперь она больше всего походила на то, чем и была в действительности: на бесконечно старую уставшую женщину.

— Спасибо, мать, — сказал я.

Святилище Анрат… или лаборатория… или сокровищница… как её ни назови, было богато убрано узорными тканями. Покровы на стенах, полу, столах. Расшитые шелками, украшенные жемчугом и самоцветами, в каждом из которых было довольно своей магии. Были здесь и другие волшебные вещицы, за любую из которых начинающий колдун отдал бы правую руку. У меня в пору могущества не было и четверти подобных сокровищ. Но мне был нужен лишь один, великий артефакт, не узнать который было невозможно, хотя я и не сумел сделать это, пока был в сокровищнице один, пробравшись туда, подобно вору.

Теперь я видел Покров ясно, словно уже держал его в руках. При взгляде из Оси он блистал немыслимо алым, зоревым светом, мгновенно приковывал взор, хотя взгляд, не обременённый волшебством, вряд ли остановился бы на этой вещице.

Я приблизился к Анрат, снял у неё с головы невзрачный серый платок.

— Знаешь… — прошептала старуха.

— Вижу, — ответил я.

Лишь после этого я коснулся второй части Покрова, в глубине которой мерцали неуловимые звёздные искры.

Внести развёрнутый Покров в Ось было бы невозможно, и я свернул его вчетверо и ещё раз вчетверо, пока он не обратился в тугой свёрток, но и тогда Ось возмущённо забурлила, почувствовав единственную силу, способную стать преградой её вольному течению. Оставалось надеяться, что, пока я держу Покров в руках, меня не убьёт. А там уж как судьба рассудит.

Исчезая, я видел простоволосую Анрат, которая бормотала, раскачиваясь на лавке:

— И даже проклятия ему не послать… Сиди и желай удачи мерзавцу, будь я проклята!

* * *

Странным образом до сих пор я не пытался, находясь в Оси, подниматься вверх. Должно быть, идея плоской Земли слишком прочно пустила корни в моём сознании. Утекает магия, ну и пусть утекает, в мире её много, не убудет. Если бы не Растон, упомянувший о трёх прорвах, я бы ещё долго не задумывался, куда девается магия Оси. Она вращает землю, а дальше?

Теперь, прижимая к груди скомканный Покров небес, я плавно возносился в те области, которые прежде назывались горними высями, а ныне ещё не получили своего наименования. Подъём можно было бы назвать приятным, если бы не мысль о чудовищной силе, что несёт меня. Проще было бы прокатиться верхом на ужаснейшем урагане: на торнадо, смерче, самуме или зимнем буране. Прежде, находясь в Оси, я в любой миг мог покинуть её, очутившись в ледяной камере, и уже через полчаса сидел бы в кресле перед очагом, попивая горячий сбитень из мёда с имбирём. Отсюда выходить было некуда. Покупая малину или забирая Покров, я переносил предметы или переносился собственной силой. При попытке двинуться наверх Ось начала перемещать не магическую мою составляющую, а меня во плоти.

Я никогда не умел слишком хорошо летать, и высота, на которой я очутился, меня тревожила. Вспомнилась поговорка: «Сколько на коровушке шерстинок, столько и до небушка верстинок». Не знаю, сколько шерстинок на корове, но вёрст я пролетел уже немало.

Постепенно полёт замедлялся, и вскоре я висел, напоминая муху, вляпавшуюся в клейстер. Лапками шевелить мог, но при этом никуда не двигался.

Пора было действовать. Страшновато, конечно, но ведь я прилетел сюда не для того, чтобы болтаться, словно рыбий балык, подвешенный для копчения. Вот когда я пожалел, что у меня нет, как у кобольда, восьми ловких конечностей. Сейчас бы они очень пригодились. Два платка надлежало растянуть за углы, а для этого потребно как раз восемь рук.

Я осторожно выпутал из комка по уголку каждого из платков, зажал их зубами. Не полагается этак обращаться с великими артефактами, но что делать? Останутся на магическом небосводе следы зубов — как-то их нарекут звездочёты?..

Провёл пальцами вдоль краёв, чтобы ткань нигде не перекрутилась, а то сверну небо в жгут, вот тебе и апокалипсис. Есть ещё риск вывернуть небо наизнанку, положив наверх тот платок, что должен быть внизу. Но тут уже ничего не попишешь, я не Уроборос, костей в мозгу у меня нет, верха от низа в этом дурмане мне не отличить. Конечно, небо вверх тормашками не встанет, вверх тормашками встану я, очутившись по ту сторону небесной тверди. На такой риск пойти можно. Размажет меня по хрустальному куполу, и буду сколько-то недель наблюдаться в виде кометы — хвостатой звезды, обещающей беды и несчастья царствующим особам. Я уже довольно давно не царствую, но в отношении меня мрачное предсказание сбудется точно.

Жаль, что в этом случае дело придётся заканчивать кому-то другому, и найдётся ли такой человек — неведомо.

Всё-таки Анрат было куда легче. Конечно, ей пришлось добираться сюда своим ходом, но зато потом сдёрнула Покров — и все дела. Разбирать застеленную кровать всегда проще, чем стелить расхристанную. Уж это я знаю, за триста лет так и не научился как следует заправлять постель, а горничной у меня никогда не было; спальня — не то место, куда маг может без опаски пускать посторонних.

Теперь неумёхе, не способному справиться с покрывалом на собственной кровати, выпало расстилать Покров небес. Будет у нас небо в морщинку и земля в складочку.

Нащупав ещё две пары углов, я широко развёл руки, стараясь расправить платки как можно ровнее. Наивное желание! В тот же миг Покров вырвало у меня едва ли не вместе с зубами.

А я-то переживал, удастся ли как следует расстелить скомканный Покров!

Мне не пришлось делать ничего. Уловив поток магии, два невзрачных платочка мгновенно развернулись, надувшись, словно паруса, раздались вширь, и вот уже гигантское двойное полотнище заполоскалось в пустом прежде небе.

Как Анрат сумела когда-то сорвать подобное великолепие? Откуда взялись у неё силы и решимость присвоить волшебство закатов и рассветов, смутную магию пасмурного неба и пронзительную июльскую синь? Наверное, никакой особой решимости здесь не было. Единственная из всех магов, Анрат сумела подняться в невообразимую высь, а там увидела чудо и схватила, не думая, как я когда-то цапнул зародыш Черепахи. У мудрых магов хватательный рефлекс развит точно так же, как и у новорожденных младенцев. А потом, даже если Анрат поняла, что наделала, ей было уже не повторить свой лучший полёт.

Думается, Анрат давно всё поняла, иначе она не отдала бы без боя Покров небес.

Славно размышляется о таких вещах, когда, выпав из Оси, летишь вниз головой, одну за другой отсчитывая верстинки, что от неба до земли. Болезнь высоты — многие волшебники, взлетев слишком высоко, разбиваются только оттого, что, забыв, где они находятся, предаются возвышенным мыслям.

Превратить падение в полёт не так трудно, если умеешь хотя бы немножко летать и есть достаточно времени. У меня времени было с избытком, и вскоре я уже не падал, а довольно плавно спускался на далёкую пока ещё землю.

Но до чего же холодно оказалось на высоте, будь она неладна! Как ни вертись, но я падал на заледеневший остров Медовый, вокруг которого вращается Земля. По всему видать, оттуда мне не уйти ещё много сотен лет, так что придётся привыкать к холоду, одиночеству и длинной, на полгода, ночи. Останусь жив, базарник купит на одном из рынков в северных краях медвежью шубу, крытую сукном, меховые катанки, унты или пимы… или что там лучше всего иметь на ногах в медовом климате… А покуда — поскорей бы опуститься на землю, чтобы не все силы уходили на полёт, а там наколдую защитный кокон. Должна же Ось понимать, что иначе я пропаду, не добравшись до дома.

Анрат небось во время полётов не мёрзнет, она летучая ведьма, полёт почти не отнимает у неё сил. А я должен выбирать: или падать в тепле, или замерзать в полёте. Не может даже самый великий маг уметь всё. Анрат в Прорве, думается, и часа бы не прожила.

Земля была близко, так что можно разглядеть не очертания острова, который раздался вширь и ушёл за обозначившийся горизонт, а линию берега, водную гладь, на которой почти не было плавучих льдов, и кораблик, стоящий на якоре возле самого запретного острова. Рыбаки, промышленники, китобои? Или ещё один соискатель земного могущества?

По мере сил я принялся направлять полёт к кораблю. Кто бы там ни был, у них можно найти тепло, а возможно, и отдых.

Трудно поверить, но мой спуск был замечен, и, когда я не слишком мягко шлёпнулся на камни, ко мне уже бежали люди. Первым делом на плечи мне накинули шубу, не медвежью, конечно, а важенковую, и сукном вовсе не крытую. Но те, дорогие шубы, были ещё в работе у скорняка, а эта, неказистая, но тёплая, спасла меня от холодины, которая царит на Медовом и в августе. На голову мне натянули лисий треух, и лишь потом парень, оставшийся в одной косоворотой рубахе, спросил:

— Откуль ты свалился, мил человек?

Зубы у меня лязгали, тело колотило, так что я и впрямь не смог сразу ответить на вопрос, а подумавши с полминуты, решил не открываться моим благодетелям. На севере колдунов не любят — и не без основания. Жизнь человеческая здесь сильно зависит от погоды, а у неопытного чародея… сами, наверное, знаете, что начинающий или глупый волшебник может ненароком устроить, взявшись колдовать. Но, с другой стороны, без волшебства люди по воздуху не летают…

— Хозяин меня сюда закинул, — выговорил я, продолжая трястись. — У чародея я в услужении, да не угодил ему. День жаркий. А я шербет хозяину подал не со льда. Хозяин и разгневался. Я, говорит, тебя научу напитки остужать! Да и забросил прямиком сюда.

— Да уж, — заметил парень в рубахе. — Тут на что ни глянь, всё со льда. Чего ж твой хозяин сам сюда не заявится, когда по холоду соскучал?

— Он чародей, у него слуг довольно, — сказал я и, уходя от щекотливой темы, спросил: — Сам-то ты как без одежды?

— Я привыкши. Да и тепло сейчас, лето на дворе. Лёд-то на солнышке тает. А на коче у меня другая шуба есть. Так что эту — носи на здоровье.

Хороший был человек, и веяло от него уверенной доброй силой.

Я порылся в поясе, нашёл не потраченную покуда золотую монету, протянул её своему спасителю:

— На вот, за твоё тепло и доброту.

— Тю! — присвистнул парень, разглядывая жёлтый кругляк. — Такой деньгой не за мою драную шубейку платить, а за боярскую шубу на седых волках.

— Бери, не стесняйся, — сказал я. — Без твоей шубейки мне бы уже никакое золото было не нужно.

— Бери, Артемий, — поддержал один из промышленников. — Не тем шуба дорога, что богата, а тем, что в мороз подата.

— А и возьму! — вдруг согласился Артемий. — Это ведь у тебя золотинка? Так я из неё колечко справлю Олёне.

— Невеста?

— Круче бери! Жена! Ребятёнка она ждёт, уж недолго осталось. У нас так: родит тебе жена мальчишечку — дари ей перстенёк с зелёным камушком. А за девчонку — с красным. У меня уже изумруд приискан подходящий и гранат. Колечко хотел из серебра спроворить, но золотое показистей будет.

— На счастье, — сказал я.

Обычно маги счастья не желают, поскольку разучились говорить искренне, но тут пожелание сказалось само, и, значит, так и сбудется. А покуда будущий счастливец дождался, когда с корабля привезут запасную одежду, и все зашагали по берегу прямиком к могиле Скорна.

— Там знак на берегу, — объяснял разбитной промышленник, — но поставлен странно, не для мореходов. С моря его плохо видать, да и невелик он. Вроде как меч в камень вделан, а для чего — не пойму. Но вделан на совесть — не вытащить. Должно, свинцом залито, а то я бы вытащил. Я бы и со свинцом вытащил, камень расколупать — дело недолгое, но зачем ломать? Люди старались, работали — стало быть, нужный знак. Понять бы, к чему он там…

Под эти разговоры дошли к могиле. Проводник подёргал рукоять, показывая, как крепко вделана сталь в камень. Остальные пятеро промышленников уважительно качали головами, но силу пытать не торопились.

— Свинцом залито, — уверенно повторил проводник.

— Что-то не вижу я тут свинца, — возразил Артемий, ухватил рукоять и одним движением выдернул меч из каменного плена.

— Ну ты силён! — восхитился проводник.

— И где тут свинец? — спросил Артемий. Затем он прислушался к чему-то и добавил: — Шапки-то скиньте. При могиле стоим.

— Откуда знаешь? — спросил кто-то.

— Меч нашептал. Воин тут похоронен, Скорном звали. Видать, из западных, у них есть такие имена. И меч так же зовут.

— А меч-то хорош, — произнёс промышленник постарше.

— Хорош, да к делу не гож. Куда он мне?

— С таким мечом тебя Чубарь в ватагу на раз возьмёт.

— Он-то возьмёт, а я пойду ли? Ушкуй — дело пагубное: бедных грабить да невинных убивать. Это не по мне. А так просто оружье дома держать — лишний соблазн.

— А ежели враги? — напомнил я.

— Такое в тёплых краях бывает, где жизнь полегче да побогаче. А тутошних рыбаков даже Чубарь не грабит. Вот я весной за гагачьим пухом хожу, летом и осенью зверя бью, моржовый клык добываю. Товар всё дорогой. А много ли с него прибытков? На юге он в цене поднимается, там и грабить начнут, там и меч понадобится. А тут гарпун нужнее. Так что, — Артемий поклонился могиле, — спасибо, брат Скорн, за подарок, но мне он не нужен. Всем хорош, да не ко двору пришёлся.

Артемий двумя руками, словно гарпуном замахивался, вздел меч и, не примериваясь, вбил его на прежнее место, только сталь скрежетнула.

— Зря, — сказал проводник. — Штука дорогая. Не нужен меч — продал бы или мне отдал. Уж я бы ему дело сыскал.

— Ты, Потапка, никак умом тронулся, — заметил пожилой промышленник. — На могиле взятое — продавать! Себе взять — можно, а за деньги продавать — грех. А уж тебе его дарить — и вовсе курам на смех. Не по руке он тебе. Хошь, вон — бери!

Потапка подёргал рукоять, сморщившись от натуги, потянул. Меч не шелохнулся. Старое заклятье, сомкнувшись, держало клинок, не желая отдавать оружие недостойным рукам.

— Как влитой! — сообщил Потапка, утирая пот. — Ты, Артёма, лось — такую дуру сначала вытащить, а потом обратно загнать!

— На коче, — веско произнёс Артемий, — распечатаем баклагу с фряжским, помянем человека. Пусть спит бестревожно.

— Это дело! — обрадовался Потап, сразу успокаиваясь.

— А ты как? — повернулся Артемий ко мне. — С нами пойдёшь или тут останешься, шербеты студить?

Раз совравши, потом правды не скажешь, приходится лгать дальше.

— Я бы с вами пошёл, — постно произнёс я. — Только я человек подневольный. Хватится меня хозяин, так с его словом не поспоришь. Поднимет в небо да и унесёт под свои светлые очи.

— Тяжёлая жизнь у вас на югах. У нас намного легче. А что, очи у твоего господина и впрямь светлые?

— Кто его знает? — пожав плечами, ответил я. — Ему в глаза смотреть боязно. Но величать нужно светлыми.

Разговор был закончен и начинал тяготить всех, поэтому я скорчил испуганную гримасу, прошептал: «Хозяин зовёт!» — и стал невидимым. Улетать на глазах у всех, нелепо размахивая руками и что-нибудь выкрикивая, не хотелось.

Промышленники смущённо потоптались, разглядывая из-под ладоней небосвод, но, ничего не высмотрев, направились к себе на корабль. Я глядел вслед и думал, что им и впрямь живётся легко. Сама жизнь на краю земли так непроста, что прочие трудности обходят её стороной. Счастлив человек, которому не нужен меч и у которого хватило разума отказаться от оружия, когда оно само легло ему в руку.

Оказавшись в одиночестве, я поднялся в воздух и полетел к дому. Не хотелось лишний раз возмущать Ось, но что делать, пешком я туда не доберусь даже в Артемьевой шубе, тем более что нет у меня при себе ни прыг-скока, ни волшебной баклажки. Летел я низенько и аккуратно. Анрат бы со смеху померла, глядя на мой полёт.

О том, что мне осталось сделать, я старался не думать.

* * *

После битвы на Медовом Носу молот Тора был поднят уцелевшими победителями. Они и определяли его судьбу. Все разумно решили, что никто не должен владеть столь опасным предметом. Молот поместили в специальное хранилище, и каждый из великих магов наложил на него заклятие, не позволяющее другим коснуться смертельного сокровища.

Вокруг великого артефакта было накручено столько посторонней волшбы, что найти его не составляло ни малейшего труда. Точно так же охранные заклинания великих магов — не преграда для того, кто действует, слившись с Осью.

Ось была неспокойна. Полотнища Покрова бились в вышине, искажая привычные токи магических сил; сполохи и зарницы озаряли ночное небо, жители Африки могли любоваться северным сиянием. Не так трудно было сломать мироздание, раздёргивая его на артефакты, куда сложнее собрать и отладить его заново.

Я смотрел на молот Тора и пытался на расстоянии определить, что он может. Больше всего меня тревожило, сможет ли его владелец летать не хуже великой ведьмы Анрат?

Знаменитый молот скорее походил на клевец, нежели на рабочий инструмент. Рукоять его отливала серебром, било чудилось отлитым из золота. Сочинители романов сообщают, что молот Тора хранится одновременно на Солнце и Луне. Как оно было в действительности, никто не узнает, Ашх никому не рассказал, где он умудрился добыть эту вещь. Молот Тора — средоточие и высшее проявление человеческой магии. Почему-то все считали, что он годится только на то, чтобы разрушать и в конечном счёте погубить мир. Пока люди думают так, у мира не будет никаких шансов уцелеть.

Любоваться молотом можно было долго и при этом не высмотреть ничего. Пришло время действовать.

Сложная вязь, облака и туман чужих заклинаний окутывали артефакт. Великие маги постарались на славу, защищая молот от любых попыток похитить его. Вот здесь потрудилась Анрат, это — кто-то незнакомый, эти захваты смастерил Кайхо, бывший моим соперником, когда меня избирали королём Истельна. Стыдно вспомнить, какие мелочи волновали меня в ту пору. Корона Истельна — вот уж о чём я не буду жалеть! А это кто постарался? Приятель Галиан! Уж, конечно, без тебя не обошлось, ты же у нас самый великий маг! Вот твои заклинания я и развею, чтобы беспрепятственно взять молот. Пусть это будет моим щелчком по твоему самолюбию. Когда молот исчезнет, сюда немедленно слетятся все великие, и каждый будет знать, кто допустил оплошку.

Рукоять удобно легла в ладонь. Молот оказался не слишком тяжёл, но самая его вескость, казалось, упрашивала: размахнись — и бей! Нет уж, милый, тобой и так лупили без толку, так что теперь и самые прозорливые не скажут, будем ли мы живы завтра. Тебе пока найдётся другое применение.

Взяв молот, я немедленно ушёл к себе. Совершенно не интересно лицезреть обманутых магов и наблюдать ту кутерьму, что начнётся здесь через пару секунд. Куда важнее в тишине и спокойствии осознать, чем молот может помочь мне в настоящую минуту.

Молот мог многое. Любой великий артефакт многое может. Но летать он не умел… не полагается молоткам летать по поднебесью. Оставалось надеяться на свои силы или просить помощи. А поскольку летаю я немногим лучше воробья, то на свои силы рассчитывать не приходится. Один, даже развеликий, маг всего сделать не может.

* * *

Старуха Анрат никуда не торопилась. Она и так знала, что случилось с волшебным молотом, и понимала, что шум ни к чему. Она сидела в своём бывшем святилище, которое теперь потеряло всякий смысл, и бездумно глядела перед собой. Чёрный вдовий платок покрывал седые волосы.

— Здравствуй, мать, — сказал я, выходя из Оси.

Теперь, когда природная магия была заперта Покровом небес, я мог выйти из Оси и войти в неё в любом месте. Жаль, что я не знал этого, когда падал на побережье Медового.

— Ты? — выкрикнула старуха, вскочив и смерив меня взглядом. — Вот ты каков! Зачем ты явился на этот раз? Что ещё хочешь отнять?

— Мне нужна твоя помощь.

— Ха! Я так и знала, что ты не управишься с Покровом. И нечего было дурить мне голову!

— Ты знаешь, что Покров небес возвращён на место. Иначе ты попыталась бы убить меня, едва увидев. Но я действительно не могу справиться с задуманным и пришёл к тебе за помощью. Идём, это проще показать, чем рассказать словами.

И вновь знать ей захотелось сильнее, чем отомстить или вернуть утраченное.

Я взял её за руку, словно ребёнка, и мы вместе шагнули в Ось, отныне незримо присутствующую повсюду.

Теперь-то я понимал, что сделал Растон, не дав мне сгореть в Оси в первую же секунду, и так же старался сберечь Анрат. Нас обоих немедленно вышвырнуло в подлёдную камеру на острове Медовом. Шваркнуло при этом как следует; меня опять провезло по льду многострадальным носом. Благо ещё, что он у меня невелик, а был бы гордый орлиный профиль, стесало бы льдом по самые щёки. Анрат досталось сильней, чем мне, я всё-таки был в Оси старожилом, а она шагнула туда впервые, и реакция Оси была именно на неё.

— Что это было? — спросила Анрат, сплюнув кровь, и было ясно, что спрашивает она, не чем нас ударило, а о том, что успела увидеть за краткий миг перед ударом.

— Это Ось Мира. Вы не пускали меня туда, но я дошёл и сумел остаться живым.

— Вот оно как? И ты привёл меня сюда и показываешь такое?

— Мне нужна твоя помощь. Один я не справлюсь. Как только ты сможешь войти туда снова, я всё тебе покажу.

— Что значит — как только сможешь? — проворчала Анрат, поднимаясь на ноги. — Я тебе что, кисейная барышня? Давай, показывай. Ох, и вдарит меня сейчас! И поделом вдарит.

Никогда ни один маг не отдаст другому то, что является для него действительно важным. Приятели дарят друг другу мелкие диковинки, чудесинки, деревенские артефактики, в которых нет никакой тайны, а одна только причудливость. Ученики магов почти всегда являются слугами, которых учат лишь самому необходимому, чему можно научить даже человека, не имеющего никаких колдовских способностей. В конце концов мои могучие старцы тоже умели немного колдовать и обращаться с боевыми артефактами. Маг предусмотрительно держит своё искусство при себе, потому-то в Основном Своде мы видим по большей части афоризмы и сентенции и никогда — конкретные рецепты. Даже Растон, подстраховавший меня во время первого касания Оси и оставивший в подарок подземное убежище на Медовом, ничем не поделился из своего тысячелетнего опыта. Не принято такое среди волшебников и попросту не приходит в голову. Делиться — значит убивать себя, а прилюдные акты суицида приличны только юнцам и истеричным девушкам.

Но Анрат я не только привёл в Ось за руку, не только показал всё, что успел понять в мироустройстве, не только объяснил, что нужно сделать, но и подсказал, как этого можно добиться. Не знаю, появится ли рассказанное в книге магов, а если появится, что подумают обо мне мои коллеги, враги и соперники. Утешает одно: вряд ли кто из них сумеет это прочесть в ближайшие столетия. Разве что Растон… но не думаю, что он за последние сто лет хотя бы однажды раскрыл свою книгу.

Анрат не была бы ведьмой, если бы не изначила всё на свой салтык. Исказив в усмешке и без того сморщенное лицо, она ткнула пальцем в сторону мирно жрущего Уробороса и воскликнула:

— Значит, ты желаешь изловить эту дуру и меня прочишь на роль живца! Ничего не скажешь, мужской поступок. Другого я и не ожидала.

— Если бы я мог, я бы пошёл сам, — произнёс я, хотя и понимал, что оправдываться не имеет смысла.

— Уж ясно, что не можешь… Где тебе! Только старух и умеешь грабить, а потом за помощью приползать. Да что с тобой говорить, где твой молоток? Давай его сюда.

Анрат взвесила волшебный молот на руке, ещё раз зловеще усмехнулась и легко, словно всю жизнь только этим и занималась, выпорхнула из Оси под самым носом Уробороса.

Глубина моря тут была больше двух вёрст, но отчаянная старуха чувствовала себя превосходно, ни тьма, ни огромная тяжесть воды, ни отсутствие воздуха не беспокоили её. Кто скажет, было ли в её арсенале подобное умение, но я щедро поделился с ней своими тайнами, и старуха выслушала молча, ничего не прокомментировав и никак не поблагодарив. Благодарить среди магов вообще не принято. Если маг делает что-то для другого, значит, это в первую очередь нужно ему самому. За что в таком случае благодарить?

— Эй, гада безногая! — завопила Анрат так, что у меня заложило уши, хотя я находился за десять тысяч вёрст от того места, где безумная старуха дразнила чудовище. — Чего разлеглась? Думаешь, все так и будут плыть тебе в брюхо? Ну-ка, попробуй, скушай меня! Сглотни, да не подавись!

Уроборос лежал, не шевелясь, рыбы и кальмары, медузы и планктон безостановочно текли в разверстую пасть.

— Тьфу, ты, дохлятина! — бесновалась Анрат. — Ты шевелиться умеешь, рыбоедка? Да тебя с любого бока свежевать можно!

Голубые нити грозового разряда зазмеились меж пальцами вытянутой руки, сплелись в клубящийся шар, и тот, вопреки всем законам, не растворился в солёной воде, а торжественно поплыл к раззявленному зеву и только там лопнул с громким треском и шипением.

Уроборос не дрогнул, но сомкнутые щели век чуть приоткрылись, по-куриному, сверху вниз. Холодный огонь гипнотического взгляда засветился в подводной тьме.

— Нуте-ка, проснулась, губошлёпка! Что, не понравился тебе мой огонёк? Обиделась? Так плыви сюда, посчитаешься за обиду! Ты глянь, пиявка жареная, какую красавицу дают тебе на обед! Чем я тебе не хороша? Утю-тю!.. Иди сюда, когда зовут! Да хайло-то захлопни, а то зубы молотком за раз вышибу! — Анрат замахнулась молотом, и на мгновение меня ожгла жуткая картина: вошедшая в раж старуха бьёт молотом Тора по оскаленным зубам Уробороса, а затем… Затем уже неважно, чем кончится схватка, главное, что кончится наш мир, так некстати завязанный на несколько подвластных человеку предметов.

Анрат не ударила. Она была слишком холодна и расчётлива, чтобы действительно впасть в боевое безумие. В этом плане противники сошлись достойные друг друга.

Глаза Уробороса продолжали медленно раскрываться. Впервые древний змей видел добычу, достойную того, чтобы шевельнуться ради неё. Речь, конечно, не об Анрат, вряд ли змей заметил настырную козявку, щёлкнувшую ему в нос молнией. Уроборос увидел молот Тора.

Две равновеликие, но чуждые друг другу сущности. Морской змей, скрывающий в плоской голове источник чёрной силы, и могучий талисман, излучающий золотистую человеческую магию. Когда молот будет проглочен и золотистое сияние утонет в змеиной утробе, вековой голод будет хотя бы на время утолён.

Голова Уробороса медленно качнулась из стороны в сторону, словно змей выбирал, откуда удобнее напасть, а затем последовал молниеносный рывок, от которого не то что уйти, заметить его немыслимо. Немыслимо для всех, кроме летучей ведьмы.

Анрат проворно отскочила и торжествующе разхохоталась:

— Что, дура, съела? Ты меня сначала поймай! У-тю-тю! Давай, растряси жирок, толстомясая!

Рыбы, спруты и каракатицы, только что побатальонно шествовавшие на съедение, в испуге удирали кто куда. Море заволновалось, горы ила осыпались, вздымая облака мути, — Уроборос поднимался со дна. Раскрытые глаза тускло фосфоресцировали, пасть уже не раззявлена во всю ширь, а чуть приоткрыта, чтобы захлопнуться в ту же секунду, как добыча будет схвачена.

Второй рывок был стремительней первого, а когда Анрат ускользнула и от него, Уроборос не замедлил движения, ринувшись следом за удиравшей ведьмой. Кольца бесконечно длинного тела упруго разворачивались, позволяя голове, состоящей, кажется, из одной пасти, двигаться вперёд, не снижая скорости.

Если бы там был я, всё закончилось бы на первом рывке. Не с моими умениями дразнить вселенского змея. Но Анрат была создана для таких гонок, и, думается, старая колдунья была в эти минуты счастлива, как никогда за всю девятисотлетнюю жизнь.

— Давай! — орала она, рассекая воду. — Гони! Пошевеливай потрохами, дылда ленивая!

Уже весь океан пришёл в волнение. Серия непрерывных рывков всё нарастала, Уроборос упорно сокращал расстояние, отделявшее его от юркой добычи. Но в тот миг, когда зубы почти уже сомкнулись, Анрат, расплескав воду, вылетела на поверхность. Тут она была в своей стихии, и расстояние сразу увеличилось. Но Уроборос сдаваться не собирался. Под водой оставалось ещё слишком много змеиного тела, и тварь могла поднимать голову сколь угодно высоко. Казалось, не пружинистое туловище толкает вперёд голову, а хищная голова тащит за собой бесконечные змеиные извивы.

— Поспешай! Это тебе не воду мутить, балда безмозглая!

Безмозглая балда, не рассуждая, тянулась в небеса.

Анрат, почувствовав себя в безопасности, вновь подпустила Уробороса поближе и проносилась едва не у самых ноздрей, украшавших кончик морды.

— Хватай меня, и я буду твоей! Йех!.. Давненько меня никто так не хотел, что ж ты ползёшь, как неживая? Не видишь, что ли, женщина ждёт!

Двойное полотнище Покрова небес, голубое с одной стороны и тёмное, расшитое звёздами — с другой, приближалось с каждой минутой. Здесь, вдали от Оси Мира, до неба было не так высоко, но даже у здешней лысой коровушки шерстинок было достаточно, чтобы я вспомнил, как Анрат твердила, что не сможет второй раз подняться до неба. Куда там! Не снижая скорости, Анрат врезалась в ткань небесного Покрова и просадила в ней дыру. Верней, дыру пробила не она, человеку такое не по силам, — пробил молот Тора. Божественный молот не способен ударить по небесам, но пронзить он может что угодно; достаточно развернуть его рукоятью вперёд. Именно это и сделала отчаянная летунья.

Уроборос без тени сомнения нырнул за край мира.

Теперь я не мог наблюдать за ними. Поэт сказал: «Кристалл небес мне не преграда боле». Для меня — преграда, я сам поставил её в зените, чтобы драгоценный дар волшебства не рассеивался в бесконечности. Минуту, пока Анрат и её преследователь были недоступны, я мог посвятить иным делам. Я обратил взор на хранилище, откуда исчез молот Тора. Разумеется, все великие были там. Полтора десятка магов, с некоторыми я был знаком, о других только слышал. Маги не любят общаться друг с другом и очень редко встречаются лицом к лицу. А я уже второй раз заставил их собраться всех вместе. Первый раз, когда они сообща били меня, а потом прятали молот, лишившийся хозяина. Второй раз — теперь.

Кто-то из присутствующих бессмысленно кричал и в ярости топал ногами, кто-то, сжав зубы, наколдовывал нечто причудливое. Галиан стоял как побитая собачонка.

— Это Анрат! — тявкал он. — Только она не пришла сюда!

— Слушайте меня! — произнёс я так, чтобы услыхали все. — Надеюсь, вы меня узнали, а кто не узнал, тому мало досталось на Медовом Носу.

Медовый Нос был памятен всем, в хранилище мгновенно наступила тишина.

— Молот Тора у меня, — сообщил я то, что казалось этим людям главным, — но конца света в ближайшее время не будет. А вот катаклизмы — будут, причём не в ближайшее время, а прямо сейчас. Так что советую прекратить галдёж и заняться делом. Ураганы, грозы и землетрясения обрушатся на землю с минуты на минуту. Их нужно не допустить или, по меньшей мере, предупредить людей. Вы долго были господами жизни, столетия ели свой сдобный хлеб. Теперь пришла пора его отрабатывать.

Как высокое собрание отнеслось к моим словам, я не досмотрел. Покров небес прорвался, в воздухе показалась Анрат.

— Й я-а!.. — визжала она, пикируя к воде. За ней, пылая глазищами, нёсся Уроборос. Апокалиптическая пара пронеслась над океаном и пала в воду, лишь бесконечное тело Уробороса продолжало змеиться сверху вниз, ощутимо притягивая Покров небес к земле.

Глубина океана в этом месте была невелика, Анрат быстро достигла дна и на полном ходу вбуравилась в гранит. Молот Тора, развёрнутый задом наперёд, пронзал твердь земную с той же лёгкостью, что и твердь небесную. За летящей ведьмой оставался широкий туннель, и Уроборос, увлечённый погоней, устремился под землю. Он не видел ничего, кроме лакомой добычи, а думать не умел и прежде, будучи способным только хапать и глотать.

Гибкая плоть чешуилась сквозь подземный ход, в недрах земли обеспокоенно заворочалась Великая Черепаха. Земля дрогнула, и там, где не случилось великого мага, готового утишить толчки, случились великие беды.

— Ползи! — голосила буравящая недра Анрат. — Смелей! На то ты и червяк, чтобы под землёй ползать!

Она вынырнула в южном океане и вновь устремилась к небу.

— Есть стежок! — Анрат сорвала голос и уже не кричала и не визжала, а хрипела: — Вот это, я понимаю, рукоделье — бабская работа!

Пара скрылась за небесами, и я смог окинуть взглядом земной круг, поглядеть, что поделывают мои недруги, которыми я так беззастенчиво взялся командовать.

В хранилище уже не было никого. Кто-то из великих торопился обеспечить собственную безопасность, другие отчаянно пытались удержать от падения вселенную, и лишь Растон сидел на плоской крыше своего дома и безмятежно созерцал полыхающее небо.

Покров небес прорвался, показалась Анрат. За ней, подобно нитке за иглой, тянулся Уроборос. Старуха уже не орала и не бесновалась в полёте. Слышалось лишь хриплое дыхание да иногда натужное: «Ну!.. ну!..» Кого она там понукала — змея или себя саму?

Собрав свою силу в мощный импульс, я послал её ведьме и с радостью услышал, как выровнялось дыхание, и увидел, как ускорился полёт. Змей, готовый схватить стремительную точку, разочарованно клацнул зубами и вновь устремился вдогон.

Раз за разом грозная старуха проламывалась сквозь землю и взмывала к небесам, а не умеющий уставать Уроборос гнался следом, с каждым новым стежком прочнее притягивая небо к краю земли. Анрат выла и стонала, я отдавал ей всю свою силу, не думая о том, что Ось над моей головой давно сплелась в узел, готовый изничтожить меня в одно мгновение. Я был бы давно мёртв, но Покров небес впитывал обезумевшую магию, позволяя мне до времени уцелеть.

И, наконец, на сотом нырке перед Уроборосом замаячила ещё одна цель, добыча столь же желанная, что и неуловимый молот Тора. Исполненная чёрной магии, украшенная шипами и кольцами гремушек, она колыхалась в воде, никуда не пытаясь бежать. Уроборос кинулся и вцепился зубами в свой собственный хвост.

Наконец сбылось то, к чему древний змей стремился все бесчисленные тысячелетия своего существования. Отныне он мог бесконечно утолять бесконечный голод. Большего ему не требовалось. Уроборос замер, закостенев в параксизме наслаждения. Плевать, что тело его отныне намертво спаяно с небом и землёй. Главное — можно бесконечно жрать. Что ещё нужно для счастья?

Я ухватил Анрат за руку, втянул в Ось, потом мы оба вывалились в подлёдную камеру. Магический жгут над нашими головами медленно начал ослабевать.

Анрат повалилась на пол, прижалась лбом к холодному камню. У меня тоже подкашивались ноги, но я нашёл силы поднять Анрат, чтобы на руках отнести в тепло, к огню и покою.

— Сама! — прохрипела старуха, а потом вдруг улыбнулась во все свои четыре зуба: — А впрочем, тащи! Давненько меня никто на руках не носил.

До самого дома я её не донёс. Хотя старушка была легковесная, но ведь и я еле волочил ноги. Вместо обычных тридцати минут мы плелись больше часа и в тёплые помещения ввалились, поддерживая друг дружку.

— Тюпа! Мёда! И много!.. — просипел я, падая в кресло.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что Тюпа уже принёс четыре кувшина с мёдом и отправился за пятым.

«Эх, Тюпа!..» — я вздохнул и поставил кипятиться воду для сбитня.

Чем хорош сбитень? Греет не хуже глинтвейна, а голову проясняет. Глинтвейн перед серьёзной работой пить не станешь, а сбитень — сколько угодно. Так что уже через пару часов мы стояли возле Оси, оглядывая колдовские просторы.

Нет, наша Земля по-прежнему оставалась шаром, который, вращаясь, плыл по эфирным волнам. В материальном мире не изменилось ничего, а когда люди оправятся от потрясения, они сочтут, что жизнь вернулась на круги своя и можно жить по-старому. Но взгляд, проницающий тонкие материи, видел иное. Сливаясь с истинной Землёй, сиял в просторах мироздания её магический дубликат. Там была плоская земля, в основе которой Великая Черепаха. Старательные кобольды обихаживают её, и им совершенно нет дела до того, что творится в вышине.

А в вышине, где в реальности кончалась колоземица и начиналась пустота, в магическом мире вздымались твердейшие сферы: тёмная с проблесками звёзд и безмятежно голубая, исполненная света и солнца. Покров неба уже не полоскался наволочкой на ветру, он был накрепко пришит к краю Земли гибким телом Уробороса. Ось Мира упиралась в Покров, и магия, расплескавшись в небесах, щедрым дождём орошала иссохшую землю.

— Стройненько, — словно нехотя признала Анрат. — Самой приятно поглядеть. И вспомнить будет что. Гонка была славная, я уж думала, не сбегу от проклятой змеюки.

— Куда ей, — возразил я. — Мне даже не пришлось придерживать Уробороса. Пёр во всю мочь, а не догнал.

Анрат довольно усмехнулась, и я не стал уточнять, сколько силы отдал ей, когда она начала ослабевать во время полёта. Вместо этого я сказал:

— А ты заметила, что впервые маги сошлись не для того, чтобы воевать, а чтобы создать нечто великое?

— Что сошлись — я заметила, — проворчала Анрат. — А вот всё остальное… Ты говоришь, нечто великое? Большущее — да, а великое — сомневаюсь. Стройно получилось, да не прочно. Смётано, да не пришито. Сам по себе Уроборос зубы не разожмёт, но ведь его можно к этому понудить. И тогда всё начнётся сначала. Кроме того, ты забыл вот про эту штуку, — Анрат кивнула на молот Тора, ненужно валяющийся у ледяной стены. — Мы оба про него забыли, а между тем это не тот предмет, который можно швырять где попало. Всего один удар, и всё наше замечательное делание пойдёт прахом. Великая Черепаха, пусть даже ей и вернулся истинный облик, не выдержит четвёртого удара.

— Значит, надо бить не по земле.

Анрат уставилась на меня изумлённым взором.

— Земля не вынесет удара, — пояснил я, — а бить по небу молот Тора не умеет. Но ведь есть ещё Уроборос.

— Ты хочешь уничтожить змея?

— Нет, конечно. Если покончить с Уроборосом, рассыплется всё, нами собранное. Я собираюсь заклепать змею челюсти, чтобы он никогда не смог разжать зубов, кто бы ни понуждал его к этому.

— Это всё равно будет четвёртый удар, знаменующий конец мира.

— Значит, бить надо не из нашего мира, а оттуда, — я ткнул пальцем в никуда, но Анрат, кажется, поняла.

Она уселась на промороженный камень, сжала голову руками, став очень похожей на сморщенную обезьянку. Внешность обманчива, в эту минуту ведьма наверняка просчитывала будущее — каким оно может стать, если исполнится мой план.

— Да, это будет прочно, — проскрипела она. — Даже слишком прочно. Земля станет жёсткой, Покров небес — непроницаем, а бока Уробороса — несокрушимы. Именно так и случится. Есть лишь единственное «но». Заклепав челюсти Уроборосу, ты поставишь перед людьми непреодолимую преграду. А непреодолимых преград быть не должно. Пятьсот лет мне снится единственный сон: будто бы я, взлетев в зенит, не срываю Покров небес, а продолжаю подниматься всё выше и выше, в неведомую бесконечность. А теперь мы будем биться в небеса, как мотыльки в запертое окно.

— Это не так. Люди даже не заметят поставленной нами преграды. Я говорю именно о людях, а не о магах или волшебниках. Тысячелетиями мир принадлежал колдунам, а люди, которых мы полупрезрительно называли простыми, оставались жалким довеском к великим магам. Те годы, что я провёл на истельнском троне, научили меня по-другому смотреть на людей. Прежде чародей мог всё, человек — ничего. Теперь людям будет доступно такое, что никогда не достигнут волшебники. Люди смогут полететь к звёздам. Маги тоже смогут, но для этого им нужно будет отказаться от колдовства и лишиться всех своих привилегий. Мне кажется, это справедливо. В мире нет зла, а если вдуматься, то нет и добра. Но справедливость должна быть.

— Люди не умеют летать.

— Они научатся. В этом я уверен.

— А как же ты? Туда ты пройдёшь, а обратно? Не забывай, свод небес станет непроницаем.

— Значит, я останусь там. Магические способности меня покинут, но, надеюсь, молот Тора позволит пронзить пространство, и я буду первым, кто достигнет миров, лишённых магии.

— Слушай, сколько тебе лет? Ведь тебе нет ещё и полутысячи…

— Триста восемьдесят, — зачем-то ответил я.

— Вот видишь, совсем мальчишка. Туда пойду я.

Я покачал головой.

— Стучать молотом — мужская работа. Вряд ли тебе приходилось вкалывать в забое или заниматься кузнечным делом. Мне — приходилось. Поэтому туда пойду я. Не потому, что я хочу отодвинуть тебя плечом, просто я справлюсь с этим лучше. Не забывай, что у молота Тора тоже есть предел. Пятого удара он не сможет нанести.

— Я всё равно пойду с тобой.

— Зачем?

— Потому что здесь мне больше нечего делать. Я взлетала в зенит и опускалась на дно моря. Я держала в руках два великих артефакта из четырёх. Я пришила небо к земле. Мне уже почти девятьсот лет. Впереди только дряхлость и необходимость прятаться в какой-нибудь норе. А мне хочется ещё чего-нибудь небывалого.

— Хорошо, — сказал я. — Мы пойдём вместе.

* * *

Все амулеты и волшебные вещицы, которых у меня почти не осталось, а у Анрат было больше, чем нужно, мы бросили на Земле. Там, куда мы летим, они не понадобятся. Я дал указание Тюпе, чтобы он поддерживал порядок в моём последнем убежище и принял как хозяина того, кто придёт мне на смену. Что сделала со своим святилищем Анрат, я узнавать не стал. Зато я ещё раз потревожил Растона.

Старик сидел в кресле, словно и не вставал с него последние дни. Взор был устремлён к закату.

— Я всё знаю, — сказал Растон, почувствовав моё присутствие. — Ваши разговоры с Анрат попали в Основной Свод, и в моей книге они есть.

— Я правильно поступаю? — спросил я, хотя и знал ответ.

— Это решать тебе. Единственное, на твоём месте я бы взял с собой ведьмочку помоложе. Я хорошо помню Анрат, восемьсот лет назад она была прехорошенькой. А теперь я бы так не сказал. Впрочем, повторюсь, не мне решать.

На прощание мы улыбнулись друг другу, хотя, кажется, Растон не увидел моей улыбки.

Мы не стали лишний раз тревожить Ось, внося в неё молот Тора, а добрались к границе мира, используя обычные пути магов. Теперь я знал, как их можно использовать, даже находясь на острове Медовом. Другие не знают, и это хорошо. Всё-таки даже сейчас это место не должно быть проходным двором.

Уроборос лежал в пучине, наслаждаясь сытостью. Ни мы, ни молот Тора больше его не интересовали.

Мы пронзили Покров небес, спустившихся в море, и оказались за пределами мира. Я не мог бы описать, что там было и как оно выглядело, люди ещё не придумали слов для таких описаний.

Анрат протянула мне молот.

— Эх, даже удачи не пожелать! Вот она, ведьмина судьбина.

Взяв молот на изготовку, я приблизился к Уроборосу.

Легко было говорить, что я знаю кузнечное ремесло и справлюсь со своей задачей. А на самом деле… Ударишь слишком сильно, череп змея треснет, узорчатая кость разлетится на мелкие кусочки, и передо мной останется разлагающаяся туша. Мир вновь расползётся на части и в конечном счёте погибнет. Ударишь слабо — челюсти не будут заклёпаны, разъярённый змей бросит свой хвост, кинется на меня, а затем примется рушить всё, до чего сможет дотянуться. В этом случае мир погибнет очень быстро.

Если бы в запасе были все четыре удара, челюсти можно было бы заклепать в два-три приёма. Увы, теперь это невозможно.

Я вздохнул и медленно повёл руку на отмах.

У меня всего одна попытка. Я не должен промахнуться.

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО

МИР

Они вошли и остановились, будто сбившись с дороги. В таверне было темно и душно, кое-где на столах чадили жирные свечи, и ничего не стоило принять посетителя за тень. Или тень, рассевшуюся в дальнем углу, — за посетителя.

Незнакомцев заметили многие, но никто не удивился. После того как на севере вдруг разлилась Светлая, снося мосты и переправы, выгоняя людей из лачуг и хороших домов, бродяги всех сословий перестали быть редкостью в этих местах. Пришлые люди, поддаваясь на расспросы, говорили одно и то же: река никогда еще не проделывала с людьми такого, что позволила себе в этом году, безо всяких причин и предвестников.

А теперь пришли эти двое; служанка за прилавком подняла бровь. Стократ, сидевший, по обыкновению, лицом к двери слева от входа, оторвал взгляд от кружки со скверным пивом.

— Только не здесь, — сказала девушка.

Никто, кроме ее спутника, не слышал этих слов, но Стократ умел читать по губам.

— Только не здесь, — повторила девушка. — Уж лучше в лесу.

Капюшон скрывал верхнюю половину ее лица, губы двигались еле-еле, крылья тонкого носа раздувались. Стократ представил, как из-под капюшона она оглядывает таверну — лужи на полу, липкие столешницы, затылки дремлющих пьяниц. Как вдыхает неповторимый запах «Серой шапки» — и хорошо, что дым и чад забивают прочие мерзкие запахи. Она брезглива, она выросла в хорошем доме; конечно, «только не здесь».

Компания браконьеров в углу обеденного зала замолчала, с интересом приглядываясь.

— Молодым господам чего-то надо? — осведомилась служанка. — Пива? Браги? Вина?

— Кипятка, — быстро сказал мужчина. — Две кружки.

В углу засмеялись. Девушка плотнее закуталась в мокрый плащ. Полы его дрожали: девушку колотил озноб.

Откуда, подумал Стократ. И, главное, кто такие? Чья-то горничная воспользовалась суматохой и сбежала со стражником? Так ведь нет, горничные, даже самые избалованные, обычно шире в кости и куда смелее, а стражники, сколь угодно юные, не просят в тавернах кипятка. Их смыло с родного места водами Светлой? Но где их семья, где обоз, где слуги?

Служанка тем временем набрала кипятка в две кружки — остывшего, разумеется. Мужчина и девушка сели рядом, локоть к локтю, за ближайший к двери столик — как раз напротив Стократа. Он откинулся назад, чтобы лицо оставалось в тени, готовый слушать — или наблюдать — их беседу.

Но они молчали.

Руки девушки в черных перчатках были похожи на птичьи лапки. Она все силы тратила, чтобы не расплескать воду, и все равно немного расплескала на нечистую столешницу. Ее спутник выпил кипяток чуть ли не залпом. Очень устали и замерзли, отметил Стократ.

— Пойдем, — наконец сказала девушка.

— В лесу холодно, дождь… и звери, — неуверенно отозвался ее спутник. — И… тебе надо отдохнуть.

— Я могу ехать всю ночь. Мы просто опустим полог.

— Лошади устали.

— Мы поедем медленно. Я могу идти пешком.

— Послушай, — он несмело коснулся ее руки. — Ты… не бойся. Здесь нечего бояться. Это простые грубые люди… Мы только переночуем.

Они не любовники, отметил про себя Стократ. Парень совершенно неопытен — как с женщинами, так и в делах дороги. Потому что вон тех браконьеров следует очень, очень бояться. И они уже положили глаз на девушку.

Стократ прищурился. Лучшее, что могут сделать юные путники в такой ситуации, — потребовать комнату, запереться и приготовить оружие. Под крышей таверны свои законы, здесь есть шанс уцелеть. В лесу — ни единого.

— Мы не можем тут ночевать, — упрямо повторила девушка. — Они нас догонят!

Хм, подумал озадаченный Стократ. Кто — «они»?

Мужчина посмотрел на дно своей кружки. Поиграл желваками; он был светловолос, безбород и старался казаться суровым, но ничего не решал. Решила девушка. А за нее решил страх.

Браконьеры в углу посверкивали глазами.

— Пойдем, — ее губы едва шевельнулись, Стократ скорее угадал, чем прочел это слово.

Мужчина решительно поднялся.

— Спасибо, хозяйка, — он положил на прилавок серебряную монету.

Стократ покачал головой: назвать служанку хозяйкой можно, конечно, хоть и глупо. Но расплачиваться серебром за две кружки остывшего кипятка… Этот человек впервые путешествует. Либо впервые путешествует без прислуги.

Снова открылась входная дверь. Закачались огоньки. Тяжелый воздух таверны дрогнул, пропуская свежесть и холод, и снова сомкнулся, и вонь сделалась сильнее. Дверь за путниками захлопнулась.

Служанка взяла монету с прилавка. Браконьеры зашевелились, переглядываясь. Их было пятеро, пять здоровенных молодых быков, давно живущих под тенью виселицы. Браконьера ловят, когда он шалеет от безнаказанности; а до тех пор, пока не утратит всякую осторожность, браконьера в этих лесах поймать нельзя.

Они договорились выждать, но нетерпение взяло верх. Всего через несколько минут вскочил самый младший, потом и остальные поднялись, загрохотав скамьями. Посмеиваясь, почесываясь, двинулись к двери — старший оставил служанке еще одну серебряную монету. Одну монету за все, что пятерка выпила и съела за вечер.

Лесорубы-пьяницы дремали в обнимку с кружками. Под закопченным потолком плыл басовитый храп. В таверне сделалось пусто и мирно. Самое время подняться наверх, стянуть мокрые сапоги и наконец-то разлечься в кресле у камина…

Сосчитав до ста, Стократ поднялся и кивнул служанке:

— Я скоро вернусь.

* * *

Он пошел пешком. И правильно сделал; чувство опасности отказало браконьерам настолько, что они не стали даже ждать, пока жертвы углубятся в лес. В ста шагах от частокола, на поляне среди сосен, девушка могла кричать сколь угодно отчаянно — лес шумел, а ставни в таверне были плотно закрыты.

Да и кто в эти смутные дни рискнет встать между головорезом и его жертвой?

Спутник девушки неподвижно лежал на земле. Вот так браконьеры и становятся разбойниками — один мертвец, другой, а дальше нет им счета. Приземистый мужичина в остроконечной шапке чистил карманы путника, четверо других искали любви.

Девушка сопротивлялась яростно и удачно. Ей даже удалось поначалу вырваться. Ей удалось пробежать несколько шагов, прежде чем ее догнали и повалили, и она каким-то чудом снова выскользнула из-под разгоряченных туш, от рывка ее дорожное платье разошлось по шву. Браконьеры никогда не видели такого тонкого и прочного белья; впрочем, любая материя поддается хорошему ножу. Через мгновение девушке приставили к горлу клинок, рассекли шнуровку корсета…

— Эй, да она паршивая! — шустрый браконьер отпрянул. — Это не зараза? Это у нее не зара…

Красное лезвие вылезло из его груди раньше, чем он успел закончить фразу.

Луны не было. Пара факелов дымно горела на земле. Мокро, сыро, пар изо рта; повалился на землю второй, завизжал и рухнул третий. Хуже всего, думал Стократ, если здесь найдется умник. Умник успеет сбежать, и гоняйся за ним потом по темному лесу…

Но обошлось. Умирая, двое последних даже сопротивлялись. Даже выкрикивали угрозы. Пожалуй, им до последнего мига казалось, что их пятеро против одного…

Он закончил. От запаха крови чесались ноздри. Шесть неподвижных тел валялись на траве в свете факелов. Стократ снял с приземистого разбойника его войлочную остроконечную шапку и тщательно вытер клинок.

Девушка пыталась укутаться в обрывки платья, будто ящерица в сброшенную шкурку. С тем же успехом. Лоскутки ткани открывались, как лепестки, обнажая тонкую кожу; Стократ подобрал факел с земли. Метнулись тени.

От страха девушка попыталась свернуться, как ежик. Голая спина осталась беззащитной; Стократ присмотрелся. Что это?

Кожа ее была покрыта тончайшей сеточкой с вплетенными в нее буквами и символами. Стократ поднял огонь повыше, всматриваясь, и тут его огрели дубиной по голове.

* * *

Этот идиот, ее спутник, был слаб и ранен, зато дубина браконьера окована железом. Стократ, напротив, был крепок и отделался огромной шишкой — зато наконец-то пришел в ярость, и это было приятно. Он не убил дурака только потому, что дурак, ударив, повалился сам: видимо, браконьерская дубина и его успела приложить по темечку.

Счастливчик.

Снова начался дождь и быстро перешел в ливень. Капли стучали по лицам мертвых браконьеров, попадали в раскрытые рты, придавали выпученным глазами видимость жизни. Спутник девушки пытался встать — и все время падал.

Стократ стянул рабочие перчатки, вывернул, спрятал в сумку. Подобрал свой плащ, аккуратно сложенный под деревом. Дождь был ему на руку: прогулка по высокой траве смоет брызги крови с сапог. Не глядя на девушку и ее спутника, он повернулся и быстро зашагал к таверне.

Парнишка-конюх стоял у ворот, тревожно слушая сосны. При появлении Стократа встревожился еще больше.

— Ворота держи закрытыми, — велел Стократ. — И не маячь здесь.

— Это… пошаливают? — парнишка смотрел на лес. — Тут двуколка… та, которая… этих, которые… она, короче.

Лошади оказались умнее путников и вернулись к жилью, волоча за собой легкую двуколку. В таких колясках можно гулять вокруг поместья, но не пускаться в далекую дорогу; двуколка и раньше была неисправна, а испуганные лошади разбили ее в хлам.

— Пошаливают, — согласился Стократ. — Лошадей выпряги, повозку на дрова, вещи сохрани. Я проверю.

Парнишка втянул голову в плечи.

В этих местах не знали Стократа. Во всяком случае, не знали в лицо. Но парнишка, чья жизнь зависела от умения разбираться в проезжих людях, все понял правильно.

Дождь сделался реже. Стократ протянул конюху монету:

— За мной и запрешь… Эти-то, лихие люди. Возьмут добычу да и перережут друг друга. Как думаешь?

— Возьмут добычу, — повторил парень, будто во сне, — да и перережут…

— Хорошо.

Лошади приезжих пошли за ним, как привязанные. Вместе с ними Стократ вывел свою кобылу и, плотнее застегнув плащ широкой медной пряжкой, вернулся к месту бойни. Пять трупов лежали, где он их оставил. Шестой — недобитый — ухитрился за это время пройти десяток шагов по направлению к таверне, на этом его силы закончились. Теперь он сидел на тропинке, а девушка в разорванном платье причитала над ним:

— Я без тебя не пойду… Дан… Вставай, пожалуйста…

При виде Стократа она замолчала, будто глотнув горячей каши.

— От кого бежим? — спросил он сверху вниз.

Она молчала.

— Я просто решаю, помогать вам или нет, — объяснил Стократ. — Так от кого бежим?

Она плотнее сжала губы.

Стократ подумал еще — и бросил ей свой плащ.

* * *

Раненого Стократ усадил на свою лошадь — мужчина едва держался в седле. Руки у него были нежные, как у знатной девушки.

— Кто ты? — спросил его Стократ. — Музыкант? Учитель? Бастард?

— Знаток этикета, — сипло сказал мужчина. — Протокол, хорошие манеры, правила приличия.

Стократ подумал, что он, возможно, бредит.

Больше не разговаривали. Девушка не могла ехать без седла и поначалу шла, с трудом переставляя ноги. Потом Стократ не выдержал и усадил ее на лошадь перед собой; у нее не было сил сопротивляться. Как-то само собой выяснилось, что он не столько ведет их, сколько конвоирует.

К утру добрались до «Черного уха», маленькой таверны по другую сторону леса. Здесь было чище и теснее, чем в «Серой шапке». Стократ объяснил Хозяйке-Роз, что подобрал путников в лесу — их начисто ограбили и чуть не убили разбойники.

Оставив путников на попечение хозяйке, он вышел прогуляться. Лес вокруг «Уха» был спокоен, сороки не трещали, проезжая дорога поросла травой; двуцвет нашелся почти сразу — у ручья. За Волчьей Подушкой пришлось походить по округе. Возвращаясь, он разминал зелень в ладонях, так что на порог гостиницы вступил, окутанный резким травяным запахом.

— Хозяйка! Кринку, ложку, кипятка!

Мужчина — Стократ про себя звал его Правила Приличия — уже лежал на перине в комнате наверху, и голова его была перевязана. Девушка сидела на краю постели, как была, в мокром плаще Стократа, и сидя дремала; когда Стократ вошел, открыв ногой дверь — в руках у него была кринка с заваренной травой, — она проснулась и вскочила.

Он поставил кринку на стол. Лизнул ладонь, выпачканную соком, поморщился:

— Очень горькое. Пить обязательно.

Мало кто мог сопротивляться, когда он говорил таким тоном, но девушка попыталась:

— Я ничего не хочу… Просто оставьте нас в покое…

Он плеснул из кринки в кружку, наполнил до половины. «Оставьте нас в покое», надо же. Небось еще и читать умеет.

Он протянул девушке кружку, и она взяла. И выпила под его взглядом — хоть с первого глотка у нее глаза на лоб полезли. По-хорошему, следовало напоить и Правила Приличия, но тот интересовал Стократа куда меньше.

Он запер дверь на засов. В комнате было тепло — внизу топилась печка, труба выступала из стены массивной кирпичной колонной. За окном едва серело позднее пасмурное утро.

Стократ зажег все свечи, какие нашел в глубоком дубовом шкафу. Кивнул девушке:

— Снимай с себя все.

Она колебалась секунду. Потом вскинула голову — и очень красноречиво начала раздеваться.

Каждым движением она говорила: можешь делать, что хочешь. Но оскорбить меня не сумеешь. Тебе не под силу меня оскорбить. Ты только сам замараешься; я выше любых твоих грязных намерений. Раненый на постели закрыл глаза — он, наоборот, считал себя уязвимым и виноватым. Он предпочел бы умереть от разбойничьего ножа, только не лежать при этой сцене беспомощным свидетелем.

Стократ устал от беззвучного пафоса, которым насыщали комнату эти двое. Он подошел к окну и стал смотреть на маленький двор, пустой и залитый дождем, на коз под навесом и кур, бродящих по желтой земле; когда длинный вздох сообщил ему, насколько же девушка его презирает, — обернулся, взял свечу со стола и наконец-то посмотрел.

Никогда прежде ему не доводилось видеть подобного. Узор покрывал ее плечи и спину — полностью, спускался на поясницу и целомудренно таял на ягодицах. Узором была покрыта правая грудь, левая — до половины. Живот, руки и ноги были чистыми — нормальная белая кожа, в пупырышках холода, хоть в комнате все больше сгущалась теплая духота.

Стократ почувствовал странное беспокойство. Он знал, что люди разных племен и кланов по-разному украшают своих женщин; он повидал всякое — и стальные кольца в носу, и живые цветы, укорененные в пупках. Но то, что он видел теперь, не было украшением.

Ниже основания шеи, слева, бугрились шрамы. Как от ожогов — три старых рубца. Еще один, один свежий, розовый — ближе к левому плечу. На правой лопатке — длинный глубокий порез и следы от ниток, когда-то его зашивших (неровно и плохо зашили, подумал Стократ, руки бы оторвать такому лекарю). На левом плече был еще один порез, совсем свежий, с каплями запекшейся крови. Девушка стояла, гордо выпрямившись, но вздрогнула, когда он коснулся рубцов кончиками пальцев.

Причудливые буквы складывались в слова — сперва он прочитал «Северный», и тогда перед его глазами будто пленка лопнула: «Северный Град». «Домна». «Старынь». «Верхний Шпак». «Светлая»…

Картина обрела смысл: эти мягкие линии — реки. А эти точки, иногда совпадающие с родинками, — города. А край рисунка — побережье, за ним — немного человеческого моря, исследованного рыбаками, и исчезающая кромка неисследованного, нечеловеческого, где нет даже рыбы. Карта обитаемого мира в мельчайших деталях, и, присмотревшись, можно различить небольшие поселки, границы мелких баронств…

Свечи чадили, воняли и ничего не освещали. Стократ подошел к окну и рукавом оттер испарину, выступившую изнутри, застилавшую тусклый свет. Заодно проверил — нельзя ли заглянуть в окно снаружи. Без очень длинной лестницы — нельзя.

Вышло солнце — будто дожидалось этой минуты.

Все так же молча он подвел девушку к окну и развернул спиной к свету. Шрамы на левом плече: будто кто-то приложил раскаленную трезубую вилку. Три рубца обезобразили кожу на месте баронства Загоры в Лесном Краю.

Стократ протер глаза кулаком. Пожары в Лесном Краю, закрывшие дымом небо на несколько лет, погубившие урожаи, обрекшие на голод тысячи людей — с тех пор прошло три года; тогда, помнится, полыхнуло сразу в трех местах…

В трех местах!

Четвертый, свежий рубец приходился на древнюю столицу Выворот. Теперь там развалины и головешки. После пожара, случившегося полгода назад, люди там не селятся. Властитель Вывор, когда-то господин всего северо-западного края, пропал без вести. Скорее всего — сгорел вместе с городом, замком и семейством, и Западный Север почти в полном составе отошел барону Грану…

Стократ понял, что в комнате очень холодно. Стыло и мокло, хоть от кирпичной трубы шло к потолку сухое тепло. Солнце спряталось.

Он сел за пустой деревянный стол. Оперся локтями о столешницу.

Перепрыгивая через сто вопросов, спросил отрывисто и зло:

— А что будет, когда ты умрешь?

Она не ждала таких слов. Ее гордо распрямленная спина чуть ссутулилась.

— Ну, ты же не собираешься жить вечно? — он хотел подбодрить, но получилась угроза.

— Оставь ее в покое! — слабым, но яростным голосом заговорил вдруг Правила Приличия. — Тебе ничего не пройдет даром! Ты за все ответишь! Ты…

Стократ повернул голову:

— И где ты собирался ее спрятать? И от кого?

Никто не ответил.

Стократ открыл скрипучую тумбу. Вытащил одеяло, развернул — оно было старое, но целое, из хорошей тонкой шерсти. Подошел к девушке и укутал ее со спины, будто статую; она странно шарахнулась от его рук — что-то было в этом движении, кроме страха.

Он обнял ее.

Она застыла в ужасе. Он подумал было: может, ей больно от прикосновений? Он разжал руки, но тут колени девушки подломились, и он был вынужден снова подхватить ее — чтобы не грохнулась на пол.

— Кто это с тобой сделал?

Она дрожала, как лист:

— Колдун.

— Ясно, что не подпасок. Имя?

Она открыла рот, будто собираясь сказать — и закашлялась.

— Ладно, — он усадил ее на край кровати. Поправил одеяло на ее плечах. Сам уселся на скрипучий стул под окном. — Давай по порядку.

* * *

Ее звали просто и незатейливо — Мир.

— Миранда? Мирабелла?

Нет, просто Мир. Она была незаконнорожденной дочерью барона Грана, не крупного, но и не мелкого северного властителя.

У барона не было других дочерей. Все его законные дети и бастарды были мальчиками. Он любил Мир, как любят домашнего ласкового зверька.

Когда Мир было четырнадцать лет, в замок приехал настоящий колдун. Барон велел дочке явиться к ужину; колдун был страшен и смотрел только на Мир.

На другой день она заболела.

Ее мучил жар. Одолевала лихорадка. Колдун сказал, что вылечит Мир, и увел к себе в комнату. Что там было, она не помнит, потому что колдун усыпил ее сонной травой; в части снадобий этот колдун был знаток — куда там самой мудрой травнице.

Через несколько дней она проснулась у себя в спальне здоровая, только кожа на спине немного пощипывала. Колдуна уже не было в замке, но слуги шептались, и от Мир не укрылась страшная новость: он сказал, что заберет ее. Через год или два, когда она подрастет, — колдун вернется и заберет ее навсегда.

Ей было очень страшно первые месяцы. Но все забывается; скоро визит колдуна превратился в страшное воспоминание, похожее на сказку. И жизнь вернулась в привычное русло, и так было, пока младший сын барона, играя с маленьким луком, не оцарапал девушке плечо деревянной стрелой без наконечника.

Тогда Мир заболела второй раз. Ее снова мучил жар, и мерещились страшные глаза колдуна. В лихорадке она провалялась почти неделю. Все сильнее щипала кожа на спине и боках. А когда жар ушел — Мир увидела в зеркале узор, покрывавший ее кожу.

От барона ничего не удалось скрыть — няньки доложили. Он явился и долго разглядывал спину и плечи дочери, и в особенности ранку от стрелы, которая совпала с Гремячьим портом в устье Светлой. А назавтра пришли вести: в порту случилась крупная стычка между двумя кланами контрабандистов, пролилось немало крови, теперь подешевеет жемчуг и подорожает сладкий тростник.

Ранка зажила. Узор на коже остался. Барон Гран запретил Мир покидать замок под любым предлогом.

Еще через несколько дней барон призвал ее к себе. Он был страшно возбужден и, кажется, немного пьян. Он что-то болтал о магии, о власти над миром и о том, что не отдаст Мир колдуну; он велел девушке распустить шнуровку платья и приложил к ее плечу раскаленную вилку.

Скоро небо подернулось дымом: стало известно, что горит Лесной Край и что загорелось сразу в трех местах…

— Опиши мне этого колдуна.

— Он… высокий. У него седые волосы до плеч и загорелое лицо.

— Так он старик?

— Да, старый. Но очень сильный.

— И что же, барон спокойно жег тебя раскаленным железом?

— Не спокойно. Он был… будто немного сумасшедший.

— Ясно. Что было дальше?

— Солнца не видели много дней, все небо в пепле… То есть у нас еще ничего, у нас урожай собрали. А там… Сотни погибли, а тысячи пришли на баронские земли за кровом и защитой…

Стократ слушал, отмечая про себя, как она говорит. То сбивчиво, а то вдруг как по писаному, но не оттого, что врет. Интересно.

— Где сейчас этот колдун, Мир? — он оборвал ее на полуслове.

Она вздрогнула. Видно, этот вопрос волновал и ее тоже.

— Он… Я не знаю. Барон все время ждал, что он вот-вот вернется. Вроде получал от него письма…

— Колдун хотел забрать тебя?

— Да. Я была ему зачем-то очень нужна.

— А он знает, что ты убежала?

Мир беспомощно поглядела на своего спутника.

— Ладно, — сказал Стократ. — Мы остановились на пожарах в Лесном Краю. Что было дальше?

— После пожаров барон решил меня спрятать. Запер… в моей комнате, там решетки были на окнах… И я там сидела.

— Что, все время?

— Все время, — вдруг заговорил Правила Приличия. Его голос звучал как скрип дверных петель. — Она сидела взаперти. Ее не выпускали даже на двор! Как будто в тюрьме… Три года…

Стократ поднялся и прошел из угла в угол. И снова: взад-вперед. Да, теперь много что становится понятным. И ее манера речи — тоже. Она разучилась говорить с людьми, зато, вероятно, привыкла думать про себя кусочками прочитанных книг.

— Ты кто такой? — Стократ обернулся к мужчине.

— Учитель хороших манер, я же сказал.

— И как ты с ней познакомился?

— Барон хотел… ну, он же собирался… короче, он стал известным в округе, ему надо было учиться соблюдать этикет… Мой старый учитель надоумил: сходи к Грану, предложи свои услуги, он оценит…

— Оценил? — Стократ развернул стул и уселся теперь верхом.

— Да… Я пять толстых книг по этикету помню наизусть: как входить в зал, как выходить, как рассаживать гостей, какими словами приветствовать при рождении ребенка, какими — соболезновать…

— Заткнись.

Правила Приличия мигнул:

— Вы же сами… меня спросили.

— Точно, — Стократ покачал носком сапога. — Извини. Итак, ты учил их приличиям…

— Консультировал.

— Видел этого мага?

— Нет. Когда я пришел, его уже там не было. Но все его помнили. Все вроде как уговорились его не поминать и все равно поминали: вот, мол, скоро он вернется.

— Ясно… Ты их учил этикету, и тебя познакомили с девушкой?

— Нет. Я сам… То есть случайно. Ей носили еду… и я однажды подкупил поваренка.

— Отважный поваренок, — вслух подумал Стократ.

— Просто глупый. И жадный.

— Согласен. Дальше?

— Дальше я увидел Мир. Как она сидит одна в запертой комнате. У нее там были книги… Она все прочла по несколько раз. Пяльцы, рукоделье всякое…

— Просто тюрьма, — тихо сказала девушка.

— Ясно, — Стократ покачался взад-вперед. — И между вами началась сердечная дружба.

— Да нет же! Я не мог к ней попасть! Просто приходил в тот уголок двора, где она могла видеть… Из окна…

— И поваренок, надеюсь, не попался.

— Да. То есть нет, не попался. Я ему платил, чтобы хоть иногда заглядывать… На пару минут…

— Так-так-так, — Стократ прищурился. — Мир, за время, что ты сидела взаперти — сколько раз ты видела барона?

— Нисколько, — она опустила глаза.

— Ты говорила — он вроде был к тебе привязан?

— Был… Но потом испугался. Того, что на мне… вот этого. Спрятал, убрал с глаз долой… Думаю, он очень ждал колдуна — чтобы меня отдать наконец.

— Понятно. — Стократ поглядел на высокий, довольно-таки белый гостиничный потолок. — Такая магия — она не для баронов вообще-то.

— Да, — девушка глубоко вздохнула. — Наверное, отец… барон все-таки додумался за эти годы. До того, о чем ты сразу спросил.

— Что я спросил?

— Что будет, когда я умру? — Девушка поглядела ему в глаза. — Весь мир умрет вместе со мной?

В комнате сделалось тихо. Слышно было, как тяжело дышит Правила Приличия на кровати.

— Но у тебя на спине не только эти ожоги, — сказал Стократ.

— Да. Когда мне исполнилось семнадцать, барон опять…

Она провела ладонью мимо лица, будто отводя занавеску. Стократ подметил этот жест. Скорее всего, так она боролась со своими страхами — девушке, несущей на теле живую карту обитаемого мира, временами должно быть очень страшно в одиночестве.

— Он был со мной очень ласков… Дал вина… У меня потом сильно голова кружилась.

— Он напоил тебя и распорол тебе спину. Правая лопатка, Лысое Взгорье.

— Да, — она нервно повторила свой жест. — Крови было… много.

— И началась резня на Лысом Взгорье, — сквозь зубы пробормотал Стократ.

Он прикрыл глаза; тысячу лет жили рядом два рода. И вдруг поднялись в ножи. Семья на семью, деревня на деревню; не было другого объяснения, кроме врожденной свирепости горцев. Тысячу лет, мол, тлела под спудом эта свирепость — и вдруг проснулась у всех разом, от младенца до старика…

— Зачем он это сделал, Мир?

Девушка молчала.

— Ты ведь думала об этом, — сказал Стократ. — У тебя было время подумать. Зачем он это сделал?

— А почему вы меня не спрашиваете, господин? — вдруг подал голос Правила Приличия. — Я-то в это время уже был в замке! Я тоже могу…

Стократ поднял бровь. Раненый замолчал и опустился на подушки.

— Лысое Взгорье от нас далеко, — тихо сказала девушка. — Барон просто хотел… повторить этот… опыт. Он хотел утвердить… свою власть над миром. Это ведь страшная, огромная власть…

Да, подумал Стократ.

— А кто зашил? — он посмотрел на девушку. — Рана зашита.

— Да он же сам и зашил, — она говорила так тихо, что снова пришлось читать по губам. — Когда увидел, что… ну, она…

Стократ сел рядом с ней на край кровати и обнял за плечи. Правила Приличия, конечно, всю дорогу боялся к ней прикоснуться. К ней долгие годы никто не прикасался — если не считать барона с ножом и угольями, да еще насильников на лесной опушке. Стократ обнял ее, не домогаясь, ничего не желая взамен, и она моментально это почувствовала.

И через миг перестала отстраняться.

Правила Приличия на кровати разинул рот. Потом закрыл. Потом обиженно отвернулся.

— Мир, в те дни кто-то был рядом с тобой? Какая-нибудь сиделка, нянька… слепая старуха?

— Н-нет. Он боялся, что люди узнают.

— И он снова тебя запер?

— Д-да. Меня заперли в другой комнате, без окон. Еду стали подавать через окошко… Ну, спина зажила, конечно.

Стократ обнял ее крепче. Собственно, это единственное утешение, которое она могла принять и в котором нуждалась; кожа на спине зажила, оставив шрам. Кровавая резня прекратилась, когда с обеих сторон полегли лучшие, сильнейшие, любимые сыновья и мужья, счастливые отцы. Но мира на Лысом Взгорье нет и больше быть не может…

Стократ поморщился. Важная мысль ходила вокруг головы, как муха.

— А потом? — он посмотрел на мужчину поверх девичьей макушки. — Дан, ты можешь, пожалуйста, рассказать?

Правила Приличия очень обрадовался вежливому обращению:

— Потом властитель Вывор прислал письмо. Не знаю, что он написал, только барон заперся у себя и… Черный стал от злости. А вечером…

— А вечером, — девушка подняла лицо и посмотрела снизу вверх. Травяной отвар уже действовал в полную силу, на щеках у нее выступил румянец. — Отец… То есть барон тогда сам напился. Он был очень пьяный, очень. Я его таким не видела. Сам пришел ко мне. Принес жаровню. Стал орать, что сожжет Выворот, выжжет все поганое гнездо… Я вырывалась, но он же сильнее. Он пообещал мне поджарить пятки, стал кричать, что изувечит меня…

— Как же вы убежали? — отрывисто спросил Стократ.

— Что?

— Судя по тому, что ты рассказываешь, вы никак не могли уйти.

— А вот могли! — Правила Приличия с трудом сел. — Барон получил письмо, что колдун приедет за Мир, как только начнутся первые заморозки.

— Так.

— А я об этом узнал, — снова заговорил Правила Приличия. — Я к тому времени подружился с экономкой, стал своим у мажордома, пил пиво с комендантом, а уж слуги мне докладывали чуть ли не каждый день… Я узнал о письме. А тут к барону явились с вассальной присягой… из вассалов погоревшего Вывора. Я расписал протокол приема — это моя работа, верно? И вот я расписал так, что три часа все были заняты в большой зале — все, с детьми и домочадцами, специальный слуга стоял с песочными часами… А я в это время привел лошадей и двуколку. Ключи украл заранее…

Стократ слушал. То, что рассказывал сейчас неумеха с нежными руками, резко меняло его представление об этом человеке.

— Тогда почему вас не догнали?

Он спросил — и тут же ответил вслух:

— Разлив Светлой!

Правила Приличия втянул голову в плечи.

— Мы только немного порезали кожу, — сказала Мир, глядя на него, будто успокаивая. — Переправились с лошадьми, и…

Стократ представил себе, как это было. «Мы порезали», да.

Он крепче обнял девушку, и она не только не отстранилась, но и, кажется, прижалась к нему плотнее. Двух беглецов легко ловить в спокойном сонном краю, но после суматохи с наводнением, когда жители хлынули во все стороны, прочь от бурлящих пеной берегов…

— Это очень плохая история, — сказал он вслух. — Очень, очень нехорошая.

Мир прижалась к нему — теперь уже точно прижалась. Ища защиты.

— Ты поможешь нам? Ты ведь можешь нам помочь?

Он очень осторожно отстранился. Посмотрел ей в глаза:

— Расскажи мне об этом маге. Кроме того, что он высокий и седой. Что он умеет делать?

Она мигнула:

— Ну… он вроде понимал все языки и читал речь по губам. Знал все травы и их значение. И еще будто бы умел летать без крыльев…

— Будто бы — или умел?

— Я не знаю… наверное, враки. И еще он будто бы убивал злодеев волшебным клинком. Забирал их души.

— И потом пересаживал в деревья и животных, — подхватил Правила Приличия. — Там у них одна береза во дворе, говорили, что в ней сидит душа убийцы и каждый год, в годовщину убийства, — плачет. Я сам видел: стоит вроде дерево, дождя нет, и вот такие капли катятся по листьям…

Стократ второй раз за это утро ощутил странный холод.

— А как же его звали? Этого колдуна?

— Стократ. Это прозвище, а не имя… Звали его Стократ.

* * *

Двое измученных путников спали на гостиничной кровати. Они уснули одновременно и сразу — так падает, устав кружиться, детская юла.

Босые пятки Мир выглядывали из-под шерстяного одеяла. Стократ остановился рядом; странно, но никогда раньше ни одно живое существо не вызывало у него такого желания обнять. Защитить. Утешить. Как будто она была самым хрупким ростком самого ценного на свете дерева. Или единственным ребенком самого Стократа; странно. До сих пор ему было плевать на детей.

Он укрыл ее ноги плащом, задвинул ставни и спустился вниз.

Заплатил хозяйке вперед. Толстая и веселая, Хозяйка-Роз старалась всячески услужить; лет ей было под пятьдесят, она располнела и обрюзгла, но видных мужчин любого возраста встречала как родных.

Он сказал с хозяйкой два любезных слова. Проведал лошадей на конюшне. Договорился с конюхом насчет седел. Вышел за частокол и углубился в лес.

Кто такой, назвавшийся моим прозвищем? Зачем ему девушка? Зачем чудовищное — и бессмысленное! — колдовство?

Живая карта. Отличная идея для большой войны, если собираешься уничтожить противника, а не просто завоевать. Тень-карта; по старому поверью, наступить на тень — значит навредить человеку… Но воевать со всем миром? Кому это может понадобиться?

И — главное — зачем надевать такую карту на смертного? Что станет с миром, когда Мир умрет?

Кто придумал ей имя, обеспокоенно подумал Стократ. И снова неуловимая мысль, как муха, прошлась вокруг головы, не приближаясь, не улетая. Мир — обитаемая вселенная. Мир — не война…

Он дошел до ручья, бегущего к Светлой, сел у воды и вытащил из ножен короткий меч.

Лезвие тускло светилось, и по нему бродили тени. Все пять душ были здесь — туманные фигурки с желтыми блиноподобными лицами: они, вероятно, ссорились, беззвучно разевая рты, пытаясь понять, что за посмертие такое, и кто виноват, и почему так тесно.

Под взглядом Стократа их движение замедлилось. Прекратилось совсем. Пять разбойничьих душ застыли, пытаясь оттуда, со стального лезвия, разглядеть своего палача.

Трое были совсем гнилые, Стократ не стал к ним даже присматриваться. Четвертый, в прошлом торговец, оказался удивительным неудачником, и, пожалуй, для него можно было найти смягчающие обстоятельства. Пятый, самый старый, искренне раскаивался — а загубленных жизней на его совести было семь штук.

Стократ подумал. Встал, обошел вокруг дерева, примерился и вогнал лезвие в расщелину — почти до половины. Выпустил пятого со словами:

— Тянись вверх.

Душа беззвучно ушла в живой ствол.

Стократ нашел муравейник. Положил меч поперек муравьиной тропы:

— Работайте.

Три гнилые души соскочили на муравьев и тут же влились в общий строй.

Стократ подбросил меч и поймал за рукоятку. Четвертая душа балансировала внутри, растопырив руки, пытаясь удержаться.

— Беги.

Он опустил лезвие в воду ручья. Клинок мигнул и погас — пустой, он неотличим был от обыкновенного стального лезвия.

Стократ еще постоял на берегу, глядя на воду, слушая ее голос. Немного позавидовал разбойнику-неудачнику: в кои-то веки ему повезло. Ручей долговечнее дуба и куда веселее муравья. Когда мне все надоест, подумал Стократ, — уйду в ручей, стану бегущей водой…

Но сперва надо укрыть Мир от погони. Спрятать… И тогда ответить на главный вопрос: что станет с миром, когда Мир умрет?

Надо отдохнуть. Всем. Хотя бы час.

Он лег на мох под деревом и закрыл глаза.

И проснулся, когда снова начался дождь.

* * *

Плащ остался в таверне. Кроны не защищали от дождя — за ночь вымокли насквозь. Скользя в траве, иногда отряхиваясь, как пес, Стократ вернулся в «Черное ухо».

У самых ворот вдруг остановился, не обращая внимания на ливень. Ворота, с утра еще темные, разбухшие, теперь светлели новым деревом.

Что же, Хозяйка-Роз поменяла ворота?

Калитка открылась без скрипа. Он вошел во двор, чувствуя, как поднимается изнутри знакомый стылый холод.

Двор тоже изменился. Исчез второй сарай. Поменялись местами коновязь и поленница. Но все это было неважно, потому что сама Хозяйка-Роз стояла на пороге — цветущая стройная женщина чуть старше тридцати, с цветком в волосах, с живым интересом в невинных синих глазках:

— Господин, да вы промокли! Скорее к очагу, скорее, уж Роз вам даст согреться!

Стократ стоял, будто вросши в землю.

— Господин, заходите! — Роз распахнула перед ним дверь. — Дорога длинная? Где ваша лошадь? Или вы, гляжу, пешком так и шагали небось от «Серой шапки»?

— Да, — сказал Стократ.

Еле волоча ноги, он вошел в таверну. Теперь, когда он увидел Роз, его не могли удивить никакие изменения. Таверну выстроили, похоже, всего несколько лет назад, она казалась просторнее и светлее, чем он помнил, и гостей здесь было гораздо больше, чем он привык.

Он сел за ближайший столик. К счастью, и клинок и кошелек были при нем. Он спросил подогретого вина.

— Скажи, милая хозяйка, а двое путников… мужчина и девушка, молодые, давно здесь проезжали?

— Молодожены из Припяток, — обрадовалась Роз. — С ними еще матушка и двое слуг. Неделю назад останавливались, потом дальше поехали. Эти?

— Спасибо, — сказал Стократ.

Комната, где он оставил Мир и ее спутника, была занята. Хозяйка предложила ему закуток под лестницей.

Печная труба источала тепло. Он лежал на узкой кровати, глядя на отражение своих глаз в чистом клинке. И пытался понять, что случилось.

Эти двое остались одни. За ними погоня. Барон Гран слишком хорошо знает цену Мир. Разлив Светлой отсрочил неизбежную поимку, а не отменил ее.

Да и куда им деваться? Правила Приличия не приспособлен ни к работе, ни к бою, ни к путешествию. Мир, много лет просидевшая в четырех стенах, устает даже от короткой прогулки. Следующая шайка разбойников окажется на их пути последней…

Но это будет еще не скоро. Сколько лет должно пройти? Двадцать? Восемнадцать? Меньше?

Он дожидался рассвета, боясь уснуть. Потом задремал и проснулся в ужасе: сколько лет минуло на этот раз и в какую сторону — прошлое это, будущее?

Все оставалось по-прежнему. Остывала печная труба. Хозяйка-Роз встала рано и тихо возилась на кухне.

Едва стало светать, он пошел в лес. Отыскал место, где проснулся вчера. Внимательно оглядел все вокруг, узнал некоторые деревья; могучий дуб был моложе почти на двадцать лет, вместо россыпи маленьких елок росла одна исполинская ель, и только ясень у самого ручья оставался прежним. Его редкие листья пропускали свет, на радость густому подлеску.

Давным-давно незнакомый путник у чужого очага рассказывал байки о нравах деревьев. Говорил, что на крайнем востоке есть целые леса чудовищ. Одни питаются плотью, другие вытягивают соль из воды и почвы, третьи говорят голосами умерших. Незнакомец рассказывал о вресене — дереве-перевертыше, с виду похожем на ясень, но умеющим перекидывать уснувшего путника во времени.

Стократ и прежде слышал о людях, которые засыпали в лесу и просыпались, невредимые, через сто лет. Ни разу — о человеке, проснувшемся за пятнадцать или двадцать лет до того, как заснул…

Он стоял перед деревом, сжимая кулаки, готовый идти в таверну за топором. Ясень невинно шелестел листвой: я просто дерево, слепое и глухое, не знающее колдовства. Я бесхитростный ясень в темном еловом лесу, проверь это, ляг подо мной и усни опять…

Но Стократ не стал искушать судьбу.

Он съел кусок мяса с вертела, поблагодарил хозяйку и пешком отправился через лес — к «Серой шапке».

* * *

Он бродил по этой земле с отрочества. Много лет назад умирающий от дряхлости оружейник явился в приют, оглядел бельмастыми глазами стайку настороженных сирот и отдал тощему подростку зачехленный клинок.

Не сказал ни слова.

Позже Стократ понял, что старик с клинком спас его, пожалуй, от той короткой и полной ненависти жизни, на которую был обречен мальчишка-подкидыш. Его злили и раздражали люди — с тех самых пор, как не умел еще говорить, а когда подрос, в приюте его боялись даже взрослые. Он был лишен и страха, и сострадания, он презирал боль — свою и чужую. И вот он ушел в никуда с клинком под мышкой, без наставлений, без цели, без представления о добре и зле. Без куска хлеба, не готовый ни просить, ни работать, ни угождать, ни воевать.

Впервые от рождения он сделался счастлив.

Уже потом юноша обнаружил, что, размышляя на ходу, можно открыть новое, вспомнить простое и додуматься до сложного. Он прошел обитаемый мир из конца в конец и обратно. Клинок был при нем; никто не учил мальчика фехтовать, он сам, бродяжничая, научился.

Он продолжал учиться каждый день — у воды и земли, у своего меча, у добрых и злых людей; первого врага он убил, защищаясь, и очень испугался, увидев в посветлевшем клинке чужую искаженную душу. С тех пор он убивал только злодеев, но не потому, что думал о справедливости. И, конечно, не потому, что воображал себя мстителем; он просто знал, что душа невинно убитого посмотрит с клинка ему в глаза. А души убийц и насильников безглазы.

Как маятник в часах, он ходил, размышляя на ходу, иногда останавливаясь, чтобы послушать легенды о себе. Молва придумала ему прозвище: Стократ. Он стал звать себя Стократом. Надо же было как-то к себе обращаться в долгие часы путешествия; молва называла его могучим колдуном, и он с удивлением понял, что он в самом деле, наверное, маг. А был ли он особенным от рождения, или подарок оружейника сделал его волшебником — он не знал и решил про себя, что не узнает.

Он многого не знал о себе, и вопросы, заданные тысячу раз, оставались без ответа. Подкидыш без родителей и опекунов, брошенный в лесу ребенок, он очень быстро учился, при виде человеческой тупости легко приходил в ярость, но сражался хладнокровно. И очень скоро оказалось, что среди бойцов ему нет равных.

Однажды ему заплатили за убитых разбойников, которые много лет держали в страхе три деревни. Он купил себе лошадь, и стало легче нагонять убийц, если они бежали. С тех пор он брал с крестьян плату, если ему предлагали, но никому из разбойников ни разу не удалось откупиться.

Пришлось разнообразить маршруты, чтобы не узнавали в лицо.

Шагая теперь через лес, Стократ думал, что где-то неподалеку бродит, быть может, мальчишка с тем же клинком. Способен ли мир носить двух Стократов одновременно?

— Так не бывает, — сказал он вслух.

За годы странствий он успел выяснить, что бывает — все. Бывает, время поворачивает вспять. Бывает, встречаешь в толпе себя-прежнего и соображаешь обернуться, когда что-то менять уже поздно. Все бывает. Мир зыбок.

Мимо «Серой шапки» он прошагал, не останавливаясь. Погибших разбойников уже, конечно, нашли; может быть, юный конюх сумел всех убедить, что несчастные передрались за добычу…

Стоп, сказал он себе и сел на придорожный камень.

Нет никаких мертвых разбойников. Они живы. Самый молодой, наверное, еще ходит под стол пешком. И даже, может быть, их судьба сложится по-другому, не приведет в лес браконьерами, а потом и…

Он потер лицо ладонями и обнаружил, что щеки не колются — щетина превратилась в бороду. А что теперь будет с Мир?

Где она?

Он заставил себя встать. Зашагал на северо-запад и через два часа повернул на развилке к переправе через Светлую — в сторону владений барона Грана.

* * *

Справа на пригорке стоял дом, который он помнил пустым и заброшенным. Сейчас там горел огонек; Стократ присмотрелся. Огонек в столь поздний час мог значить, что хозяину не спится. Либо он болен. Либо подает кому-то знак.

Стократ привык чувствовать тревогу в оттенках, в запахах и звуках, в свете и тенях. Неторопливо, будто гуляя, он сошел с дороги и по узкой тропинке двинулся вверх, на гору.

Дом был деревянный, двухэтажный, верхнее окошко светилось. Он остановился у калитки. Прислушался; собак не было. Это плохо: в таком месте обязательно надо держать собаку.

Он легонько стукнул в створку молотком.

Там, за частоколом, приоткрылась дверь. Еле слышно скрипнула.

— Добрый вечер, — громко сказал Стократ. — У вас что-то случилось?

— Кто вы? — глухо спросила женщина. По голосу он понял, что она давно не спала.

— Колдун.

— Кто?!

— Меня зовут Стократ, я маг. Я могу вам помочь?

Женщина молчала.

— Что у вас случилось? — спросил он снова. — Если ничего — я уйду.

— Уходи.

Он повернулся и зашагал по тропинке вниз.

— Погоди!

Калитка завизжала засовами и загрохотала цепью.

* * *

Она была вдова купца. Тот умер, не заплатив долги. Она продала дом в городе и переехала сюда: здесь недорого жить, но страшно. На самой границе владений барона Грана зимой досаждают волки, летом браконьеры. К счастью, разбойников нет. Ходит дозором баронская стража.

Все это Стократ частью услышал, частью домыслил; он стоял на пороге ухоженного, с виду зажиточного дома. Тем заметнее был беспорядок: брошенные тряпки, подсохшие лужи на полу, опрокинутая корзинка с рукодельем. Женщина смотрела на него воспаленными, глубоко запавшими глазами:

— Ты правда колдун?

— Да.

— Ты поможешь мне?

В ушах Стократа болезненно аукнулось: «Ты поможешь нам? Ты ведь можешь нам помочь?!»

— Что у тебя случилось?

— Идем…

Он вытер сапоги о половик у двери. Ступая по чисто вымытым ступенькам, поднялся за ней на второй этаж.

На постели лежал младенец, завернутый в одеяло. Стократ остановился, озадаченный.

— Я нашла ее в лесу, — сказала женщина.

Стократ нахмурился.

…Я нашел его в лесу, сказал бродяга в приемной воспитательного дома. Какая-то сука выкинула на погибель, нет, чтобы в приют отнести! Вот, возьмите, он живой еще…

— Господин? — с беспокойством спросила женщина.

— Подкидыш, — повторил он со вздохом. — Хочешь, чтобы я отвез ее в воспитательный дом?

Женщина странно на него поглядела. И развернула одеяло. Маленькая девочка, не больше месяца от роду, проснулась и жалобно запищала.

Стократ смотрел на нее, чувствуя, как дыбом поднимается борода. Младенческая кожа была покрыта тончайшим рисунком — плечи, грудь справа; Стократ зубами стянул перчатки. Поглядел на свои руки, не решился коснуться:

— Поверни ее.

Женщина перевернула младенца, и Стократ увидел детскую спинку. Крохотное баронство Гран, еще целый Выворот, Лесной Край, Лысое Взгорье…

— Ты видишь, она плачет! — закричал шепотом, чтобы не напугать ребенка, чтобы сильнее не испугаться самому. — Накорми ее! Дай воды!

— Я не брала бы ее, — невпопад ответила женщина. — Я растерялась… Но она лежала прямо на земле… Она больна? Это заразно? Что с ней? Ты знаешь?

— Где ты ее нашла? — безнадежно спросил Стократ, глядя, как женщина пытается утешить ребенка тряпицей с жеваным хлебом. Девочка не хотела это есть и, наверное, не могла. — Послушай, где можно найти кормилицу?

* * *

Он различал стороны света просто и естественно, как верх и низ, ему не нужны были ни солнце, ни звезды. Вдова, по ее словам, нашла девочку в лесу — слишком далеко от человеческих поселений.

Может быть, злые люди похитили ее, а потом оставили? Зачем похитили, зачем бросили, обрекая на смерть? Стократ не верил в беспричинную человеческую злость — только в корысть и своеволие. Да еще в трусость.

Любвеобильная девица спрятала в лесу свой позор? Но зачем было идти далеко — оставила бы у дороги, и совесть, глядишь, не так грызла бы, ведь прохожие не дадут младенцу пропасть…

Он шел через нехоженый лес — туда, где, по словам вдовы, она нашла ребенка.

— Там было что-то? Записка, пеленка?

— Там… было.

— Что?

— Посмотри сам.

— Ты это там и оставила?!

— Посмотри сам…

Голодная девочка плакала, не давая женщине спать, не давая Стократу спокойно думать. Вдова пообещала найти кормилицу в ближайшем поселении. Но только когда Стократ вернется.

Мир, думал Стократ, вспоминая голые пятки, торчащие из-под одеяла. Кто назвал тебя — Мир?

И что изменится, если назвать тебя иначе? Роз, например. Или Пышка. Или…

Он остановился.

Вот место, о котором говорила вдова. Глубокий мох, и на нем не то пух, не то вата. Женщина говорила: я нашла ее в тонкой тряпице, которая потом расползлась по нитке. И еще там был пух. Откуда? Не знаю. Будто выпотрошили дорогую перину и тончайшим пухом покрыли землю и мох. Лучше бы кошелек оставили с парой монет, бессердечные негодяи.

Стократ огляделся. Удивительно, что первой на младенца наткнулась вдова, а не волчица. Или волки были здесь? Чуть дальше, на склоне, можно различить на песке следы волчьих лап…

Он принюхался. В лесу пахло горелым. Не очень свежий запах, но и не очень старый.

Костер? Нет. Едкий, нехороший привкус странного дыма. Откуда?

Скоро он понял.

Пять молодых сосен лежали звездочкой — верхушками в разные стороны. У вывороченных корней чернела сажей яма; на дне громоздилось нечто вроде железной печки с отломанной трубой, с вырванной заслонкой. Изнутри печка была наполнена белым, едва тронутым гарью пухом.

Он не хотел подходить близко. Потом все-таки подошел, перелезая через корни. В глубине железной печки прятался свиток, похожий на древнюю карту.

Стократ, задержав дыхание, сунул руку туда, внутрь. Вытащил свиток и развернул его на колене.

Это вовсе не была карта, хотя очертания ткани повторяли абрис обитаемого мира. Это был рисунок, вернее, череда рисунков и знаков.

Послание.

В своих странствиях он научился не только читать по губам, не только понимать чужие языки. Он легко мог собрать из мельчайших осколков разбитую тарелку — потому что различал смысл всюду, где видел малейшую связь. Только он, наверное, из всех живущих и мог прочитать это письмо.

Подарок, говорили знаки, похожие на крохотные детские рисунки. Мир. Жизнь. Дыхание. Подарок в знак мира. Примите, ходящие на двух ногах, этот подарок в знак мира, и помните — ваш мир смертен. Берегите его…

Стократ долго сидел на поваленной сосне, крепко зажмурив глаза, с обрывком ткани на коленях.

* * *

Огня в верхнем окошке не было.

Едва увидев дом издали, Стократ понял, что дело плохо, и бросился бегом.

Калитка стояла настежь. Стократ выхватил меч.

…Даже не разбойник, даже не браконьер. Прыщавый юнец, начинающий грабитель лихорадочно скидывал в мешок все, что видел: посуду, вышитые скатерти, статуэтки, содержимое шкатулок. Он пошел на дело в первый раз — очень нужны были деньги…

Стократ остановился в дверях. Он все никак не мог поверить.

Через миг парнишка заметил его и попятился, выпуская мешок:

— Ты… бери, ладно! Ты чего? Забирай половину… забирай все, ладно!

За поясом у него торчал кинжал, плохо оттертый от свежей крови. Стократ молчал.

— Забирай! — парень отступал к окну. — А чего?

— Где она? — спросил Стократ.

— Она на меня напала! Она напала, у нее нож…

Парень замолчал навсегда. Из глотки его не вырвалось ни хрипа; он упал на свой мешок, заливая кровью монеты, безделушки и медную фигурку журавля с позолоченным клювом.

Стократ стянул зубами перчатки. Вытер клинок о куртку убитого. Спрятал в ножны, не глядя.

Пошел наверх, более всего желая никогда не подниматься туда. Повернуться, и уйти, и все забыть.

Мертвая вдова лежала у кровати.

Живая девочка, закутанная в одеяло, спала в гнезде у печной трубы. Она не проснулась, когда пришел убийца. Она не открыла глаз, когда вернулся Стократ.

Он взял ее на руки и долго держал, слушая, как она дышит. И как бьется ее сердце.

Он держал на руках свой Мир, заключенный в человеческую оболочку. Уязвимый, теплый, смертный мир.

И понятия не имел, что теперь делать.

* * *

— Кормилица? Да вот, в поселении у замка непременно кто-то кормит, там баронских бастардов родится каждый год по десятку! Ну ладно, не по десятку, но кормилицу найдете. А что за младенец? Подкидыш? Ну и ну…

Страж в воротах был разговорчив и безобиден на вид, хотя Стократ сразу оценил и меч его, и манеру держаться. Такой вмиг из болтуна превратится в воина; у Стократа немного отлегло от сердца.

Мир так опасен. Мир так хрупок. Мир.

Под гулкими сводами он прошел в ворота, свернул направо, повинуясь чутью, и через несколько минут стучал в дверь крепкого маленького дома у внутренней стены. Ему открыла женщина в белой свободной рубахе, с младенцем на руках.

Услышав запах молока, девочка проснулась и раскричалась.

— А тощая какая, — недовольно сказала женщина, беря младенца на руки. — Где взял, старик?

Стократ удивился.

— В лесу, — ответил, не задумываясь. — Я не такой старик, молодка.

— Вижу, — она пристроила своего ребенка на кровати и взялась распеленывать девочку. — А седой, как лунь… Что же, в лесу дети на ветках растут?

Наконец-то развернулось одеяло.

— Кожа-то белая какая, как молоко, — удовлетворенно сказала женщина. — Твоя?

— Нет.

— Вижу, что нет, ты смуглый… А ладная какая девчоночка, красавица вырастет… Что стоишь?

— У меня есть деньги, — сказал Стократ. — Я могу оставить сразу… за несколько лет.

Женщина прищурилась:

— Это хорошо… А барону что скажем? Откуда приплод, а?

Стократ пожал плечами.

— Ладно, — женщина засмеялась. — У меня этот пятый, а где пятеро, там и шестая, не пропадем…

Она вдруг весело подмигнула:

— Барону скажу — тоже его! Он счета не ведет, пока щедрый…

— Спасибо, — сказал Стократ.

— Как зовут ее? — Женщина приложила младенца к груди, и девочка принялась сосать, будто сто лет не ела.

— Мир.

— Хм. Миранда? Мирабелла?

— Просто Мир, — сказал Стократ.

* * *

Выходя, он задержался на дворе у входа в замок. Оглянувшись, вытащил меч, воткнул в землю между корней чахлой березы:

— Стой здесь, пока не пойдешь на дрова. И каждый год в день смерти вдовы — плачь, убийца!

Клинок очистился и погас. Береза качнула ветками, будто пытаясь что-то сказать. Стократ спрятал оружие и направился к воротам.

Вчера он набрал в лесу белостайки и снегошвейки и еще разных трав, о которых знал, что они отбеливают кожу. Выкупал девочку в отваре, бормоча заклинания.

Она сделалась белая, как земля, закрытая облаками. Но Стократ знал, что облака когда-нибудь разойдутся и то, что известно ему, станет известно многим.

И он знал точно, что в этот момент будет рядом и не подпустит даже близко барона Грана. Что никто не посмеет прикоснуться к Мир, что не будет ни пожаров в Лесном Краю, ни войны на Лысом Взгорье, ни девичьей комнаты, превращенной в тюремную камеру.

Я заберу ее из замка через пару лет, думал Стократ. Пусть только подрастет. Не носиться же мне по свету с грудным младенцем.

За эти годы я что-то придумаю, думал Стократ. В конце концов, человеческая жизнь тоже конечна. Почему мы так удивляемся, узнав, что конечен Мир?

До конца света еще много времени, думал Стократ. Еще пока она повзрослеет. Еще пока постареет. Я позабочусь о том, чтобы до последнего дня своего она была в безопасности, и никогда ничего не боялась, и была любима…

Он шел, впервые чувствуя облегчение, и не задумывался о том, что судьба не открывается никому.

Даже тем, кто вершит судьбу Мира.

АЛИНА ЛИС

РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ

Она боялась. Стоя передо мною и теребя пальцами край нарядно вышитого пояса, она отчаянно трусила. Краснела, бледнела, прятала взгляд — набираясь смелости. Мне уже начал надоедать этот спектакль, когда девчонка решилась.

— Я прошу помощи, колдун, — выдохнула она наконец и посмотрела на меня зелеными глазищами.

А хороша пейзаночка. Я даже залюбовался. Статная, ладная, не похожа на крепко сбитых деревенских бабищ. Не иначе, как заезжий рыцарь или лорд улучшил породу в ее деревеньке.

— Я не помогаю бесплатно.

Раньше местные крестьяне постоянно отирались у моего порога. Пришлось объяснять, что колдун поселился здесь не для того, чтобы лечить скот и призывать дождь, — теперь пейзане обходят эту рощу за десять миль и начинают плеваться и креститься при одном упоминании обо мне.

А ведь я даже никого не убил.

— У меня есть деньги. — Плащ слегка распахнулся, когда она потянулась к кошельку на груди. Хм-м-м… какое платье! Беленое полотно, украшенное вышивкой и бисером. Наверное, лучший из нарядов, что был у пейзаночки.

И вся эта красота для меня? Я тронут.

— Ты намекаешь на то, что я нищий? Не оскорбляй меня, женщина, мне не нужны твои крестьянские гроши.

— Это большие деньги.

— Да хоть все сокровища Короны. Предложи действительно достойную плату или проваливай.

— Простите. Не хотела вас обидеть, — ее голос задрожал.

Обидеть меня очень трудно, еще труднее разозлить. Но девочка этого не знает.

Крестьяночка сама не догадывалась, как ей повезло. Мне уже вторую неделю было скучно. Октябрь перевалил за середину, осень бесновалась за окном и рвалась в дом, волокла пожухлые листья и метила стены косыми каплями. Тоскливо выл ветер в трубе, призывно ржал Гейл в конюшне. Осень — мое время. Нам с Гейлом давно следовало отправиться на Север, навстречу ветру и ледяному крошеву, но моя Леди с глазами-льдинками, Леди с белыми волосами и холодными губами не ждала меня там больше.

А если нечем заняться, то отчего бы не выслушать просьбу симпатичной пейзанки?

Как она вцепилась в край плаща! Даже пальцы побелели.

— Я… мне есть чем заплатить, — голосок у девочки перестал дрожать.

Пальцы откинули капюшон, расстегнули фибулу на плаще, и тот опал бесформенным куском ткани к ее ногам.

Зеленые глаза на бледном лице кажутся огромными, капли воды поблескивают на густой рыжей гриве. Волосы не заплетены в косу, а свободно лежат по плечам вторым плащом. Хороша! Чертовски хороша, рыжая.

Медленно-медленно ее пальцы потянулись к шнуровке на груди, распустили завязки…

Я молчал, заинтригованно наблюдая за этим спектаклем. Еще ни одна из тех крестьянских девиц, что прибегали ко мне за приворотным зельем или гаданием, не предлагала себя с таким преисполненным отчаяния достоинством.

Платье упало рядом с плащом, и девчонка осталась в тоненькой полупрозрачной рубахе, скорее не скрывавшей, а подчеркивающей ее прелести. Она бросила на меня безумный взгляд и стянула рубаху.

Красивая, породистая молодая кобылка.

«Нет, — поправил я себя мысленно. — Не кобылка — девушка».

Грязь к ней не липла, словно и не она пришла сюда, готовая заплатить собственным телом. Неожиданно я почувствовал интерес.

Женские прелести — дешевая разменная монета. Я достаточно знаю о женщинах, подобные игры наскучили мне столетия назад. Но эта девушка была так хороша и так свежа… Огонек жертвенности в зеленых глазах, до крови закушенная губа, стыдливый румянец на лбу, щеках и даже шее. Мне стало интересно.

— Как зовут тебя, прелестное дитя?

— Элли… — она откашлялась. — Элли Браун.

— И какой помощи ты хочешь от меня?

— Мой… мой жених. Саймон. Он исчез. Кузнец видел, как его похитили Ши.

Я приподнял бровь:

— Похитили?

— Да, — казалось, что это невозможно, но она покраснела еще больше. — Он ушел за ним… за ней. Я хочу вернуть Саймона.

— А что твой жених скажет по поводу такого способа оплачивать услуги? — ехидно поинтересовался я.

— Он поймет, — без колебаний ответила Элли.

Ха! Хотел бы я посмотреть на мужчину, который поймет такое.

— Милое дитя, Ши не крадут людей. За ними уходят добровольно и с радостью.

— Я знаю, — Элли опустила голову. — Но я смогу его вернуть…

Она чего-то не договаривала, но я уже принял решение. Осень — пора странствий, так отчего бы не навестить Задаваку Мэй?

— Одевайся! Мы отправляемся на Эмайн Аблах.

Элли не стала причитать и благодарить, и это мне понравилось. Оделась быстро, спокойно, все с тем же внутренним достоинством, что и раздевалась. Только на лице ее застыло такое облегчение, словно она ожидала, что я потребую оплату вперед и немедленно.

Глупая девочка, ты еще мало знаешь того, к кому так легкомысленно обратилась за помощью. Тебе придется заплатить, но потом, когда ты уже узнаешь, что путешествие было напрасным. Твой Саймон не захочет возвращаться. Мало у кого из смертных, вкусивших сладостного покоя Яблоневого острова, хватает сил отказаться от блаженства. И я не верю, что Мэй захочет так скоро расстаться со своей новой игрушкой.

Леди Франческа пушистой серой тенью спрыгнула со шкафа, приземлилась, потерлась о мою ногу и вопросительно мяукнула.

— Ненадолго. Дней пять, может, неделя. Оставайся за хозяйку.

В ответ на мои инструкции Леди Франческа только возмущенно фыркнула в усы, выгнула спину и зашипела, высказывая все, что думает по поводу хозяев, которые отправляются на ночь глядя неведомо куда с какой-то неизвестной девицей. И как раз тогда, когда она запекла на ужин отменный окорок, нашпиговав его чесноком и перцем, когда так уютно трещат дрова в очаге, так тепло и клонит в сон…

Пусть колдун, выслушивающий поучения своей кошки, и странное зрелище, но я покорно молчал во время нотации. Традиция. Под конец своей речи Леди Франческа снова потерлась о мою ногу и пожелала мне удачи.

Из вещей я прихватил только серебряный рог на цепочке и плащ. Люблю путешествовать налегке.

* * *

— Какой красавец! — в голосе Элли звучал неподдельный восторг. — Как его имя?

— Гейл.

Да, Гейл красив. Он в полтора раза больше любого обычного жеребца, к тому же покрыт густой шерстью огненно-рыжего цвета, чуть светлее волос Элли.

Она протянула руку и нерешительно замерла:

— Можно погладить?

Я покачал головой. Гладить Гейла — самоубийство.

— Куда мы поедем?

— К морю. Как же иначе попасть на остров?

Отработанным движением я вскочил в седло. Девица восхищенно пискнула. Со стороны, наверное, мой прыжок выглядел колдовским трюком. Что поделать, когда седло находится выше твоего роста, приходится жульничать.

— А я?

Я хлопнул рукой перед собой.

— Только так, дорогуша. Ни один конь не угонится за Гейлом.

Я боялся обмороков и слезных просьб, но девчонка не подвела. Она только сосредоточенно кивнула и влезла на колоду, с которой смогла дотянуться до стремени. Я подхватил ее за талию и помог забраться на жеребца.

— Ну что, готова к самой безумной скачке в своей жизни?

— Но ведь дождь. Говорят, будет буря. И ночь скоро.

Я расхохотался:

— Буря — это прекрасно. Держись крепче!

* * *

Мы мчались сквозь тьму на крыльях бури. Вокруг бесновался ветер, чернота пеленала нас и хлестала плетью дождя. Вихри визжали, ревели и выли на разные голоса. А мы летели, рассекая тьму, грязь, воду и ветер. Гейлу не нужны маяки. Он плоть от плоти бури, мой огненный конь, похожий на вспышку, он не знает усталости или страха. И чем яростней негодовали ветра, тем быстрее скакал Гейл сквозь непроглядный мрак осенней штормовой ночи.

К рассвету буря выдохлась, и Гейл перешел на шаг. Элли изумленно оглядывалась по сторонам. Привычные холмы и леса, окружавшие мое жилище, сменились камнями и скалами. То тут, то там вставали седые, покрытые мхом дольмены. Стало гораздо холоднее, а в воздухе запахло солью и морем.

— Мы так далеко уехали? — Она дрожала от холода, ее плащ и платье насквозь промокли во время скачки. Я обнял ее одной рукой, прижал к себе, и в голову закралась соблазнительная идея потребовать аванса прямо сейчас. Заодно и согрею девчонку. Пришлось сделать усилие, чтобы отогнать эту мысль.

— В бурю для Гейла нет преград, кроме моря. Ты замерзла?

— Немножко, — она улыбнулась посиневшими губами.

— Потерпи немного. На корабле будет сухая одежда и горячее вино со специями.

— На корабле?

— Да.

Скалы расступились и вывели нас к обрыву. Впереди все пространство, что мог охватить взгляд, занимало серое, холодное море и такое же серое хмурое небо. А прямо у наших ног начиналась почти незаметная тропа, ведущая вниз, туда, где черные волны в клочьях грязной пены с обреченным упорством штурмовали серые камни.

Я спрыгнул с коня и аккуратно снял свою замерзшую спутницу. Несмотря на высокий рост, Элли была совсем легкой, чуть тяжелее кошки. Она прижалась ко мне, мелко дрожа, ее зубы выстукивали негромкую дробь.

Я хлопнул Гейла по шее.

— Скачи домой.

Конь коротко всхрапнул, вскинул голову и потрусил обратно той же тропинкой. Когда я вернусь с Яблоневого острова, он уже будет ждать меня в своей конюшне.

Усадив Элли на плоский камень, я снял с пояса серебряный рог, поднес к губам и повернулся к морю. Тяжелый, низкий и хриплый звук пронесся над водой, и скалы застонали, подхватив заунывную ноту моей песни. Налетевший ветер высушил мои волосы и одежду, рев рога отразился от водной глади и устремился в небо, чтобы снова вернуться в море. Дольмены, волны, чайки, короткий бурый мох и свинцовые облака подпевали моему рогу, и из шорохов, плеска и стонов начали складываться слова древней страшной песни.

Лучше, конечно, делать это на закате. Но рассвет — это тоже граница, и осенью звать Проклятых легче. Осень сама по себе рубеж.

Сгустилась, схлопнулась, клочьями повисла на облаках тьма, черными снежинками высыпалась на воду, закружилась водоворотом. Элли шумно вдохнула и дернулась, словно собираясь сбежать. Этого еще не хватало! Я опустил ей руку на плечо и сжал пальцы, она тихо ойкнула.

— Пошли, — скомандовал я, пропуская ее вперед по тропинке. Она посерела от ужаса, но подчинилась.

Спускалась девчонка медленно, отчаянно цепляясь за мою руку и не отводя взгляда от моря, где черные снежинки уже собрались в борта, весла, паруса. С каждым нашим шагом вниз корабль Проклятых становился объемнее и реальней. Вот он похож на силуэт, обрисованный углем на серой воде. Шаг. На силуэте появляются доски, а на парусе — полоски. Шаг, и вот уже носовая фигура складывается в оскаленную драконью пасть. Шаг, и пространство раздвигается, корабль встает перед нами во всем своем чернильно-черном великолепии.

Последний шаг, и с корабля навстречу спускается грубо сколоченный трап.

Здесь мелко и много острых камней, о которые бьются даже рыбачьи лодки. Но на границе все это не имеет значения. Мой корабль ходит по иным морям.

Я подтолкнул Элли:

— Ну, иди же!

Она еще раз оглянулась на меня огромными, отчаянными глазами, сглотнула и ступила на трап. На границе нет ярких красок, и даже ее рыжие волосы поблекли, выцвели, утратили свое огненное великолепие.

Я нарочно не стал вдаваться в объяснения. Было интересно, выдержит ли девчонка. На такую, которая сбежит, не стоило тратить время.

Не сбежала. Поднялась по шаткому трапу и встала у борта, вглядываясь вниз. Хрупкая, продрогшая фигурка, завернутая в насквозь промокший коричневый плащ.

Саймон, незадачливый женишок, тебе определенно повезло.

* * *

Ей все-таки пришлось снять свои крестьянские тряпки для просушки и обрядиться в одно из платьев, оставшихся в сундуке от предыдущей владелицы.

Я смотрел, как она, пригибаясь, вышагивает по крохотной каюте в пурпурно-черном бархате, когда-то принадлежавшем моей тетке, и подозрения мои перерастали в уверенность.

Чтобы окончательно убедиться, я пригласил ее сесть и налил вина в золотой кубок.

— Какой странный корабль, — сказала она, отхлебнув. — И до сих пор не видно никого из команды.

Я покачал головой:

— Будет лучше, если ты никого из них и не увидишь.

Элли поежилась. Пурпурная роскошь ее наряда не могла справиться с наседающей серостью. Бесцветие просачивалось из каждой щелочки, звуки вязли, краски растворялись, вещи теряли объем, и даже великолепное вино двухсотлетней выдержки с виноградников моего деда казалось разбавленной кислятиной.

— Почему нельзя было нанять обычный корабль?

— О! А у тебя есть карта пути до Эмайн Аблах? Что же ты молчала!

Она ничего не ответила, и я смилостивился:

— Корабль Проклятых — самый надежный способ попасть во владения Мэй, который мне известен. Холмам я приказывать не умею.

— Но почему он… такой?

— Это грязная история, которая не красит никого из участников.

Я отхлебнул вина из своего кубка и замолчал, вслушиваясь в поскрипывание весел в уключинах. Они все еще там. Всегда на своих местах, у весел, у руля. Дни, годы, столетия.

— Я слышала легенду о воинах, нарушивших клятву.

— Значит, ты и так все знаешь.

— Я почти ничего не помню. Расскажите…

— Называй меня на «ты», — перебил я ее.

— Расскажи. Пожалуйста.

Я пожал плечами:

— Люди сплошь и рядом нарушают данные друг другу обещания, но эту клятву принимал не человек. И он обиделся на такую необязательность.

— И что? — голос Элли дрожал.

— Проклял, как обычно принято у могущественных ублюдков. Теперь корабль обречен скитаться между жизнью и смертью, правдой и ложью, миром людей и миром Ши. Им нет пристанища и нет прощения, пока не затрубит рог, возвещая о Дне Гибели Богов. Тогда все долги будут оплачены и прощены.

Она схватила кубок, сделала большой глоток, точно пытаясь смыть противный вкус, поперхнулась и закашлялась.

— Постучать? — ласково осведомился я.

— Не… не надо. Все уже в порядке, — девчонка даже смогла улыбнуться. Сейчас она трусила сильнее, чем во время первой встречи, но держалась. Это внушало уважение. — А сколько нам плыть?

— Трудно точно сказать. Быть может, час, день, месяц. Здесь нет времени.

— Месяц?! — в голосе девушки зазвучало неподдельное отчаяние.

Взглянув на несчастное лицо Элли, я решил не рассказывать ей о том безумном плаванье длиной в бесконечность, что выпало мне однажды. Шанс, что подобное повторится, ничтожен, не стоит запугивать девочку заранее. Уверен, ей и так долго будет сниться мертвенный скрип уключин.

* * *

Судьба была благосклонна к моей спутнице. Ее тряпки еще не успели толком высохнуть, когда серый туман сменился зеленоватой дымкой, а в воздухе запахло яблоками.

Пока я на палубе наблюдал, как медленно вырастает из серого промозглого ничто гордый силуэт Эмайн Аблах, Элли снова успела сменить роскошное платье на грязный и мокрый наряд простушки. Я только покачал головой, хотя на языке вертелось с десяток колкостей.

Корабль вынырнул у южной оконечности острова, возле длинной песчаной косы. Упали на песок сходни, и мы с Элли спустились на благословенный берег Яблоневого острова.

Разумеется, нас уже ждали.

Десятки статных золотоволосых воинов с луками и мечами застыли в отдалении. А впереди своей маленькой армии, в белоснежных одеждах и с посохом, выточенным из цельного куска изумруда, в руках ожидала сама Королева Мэй.

Красотка Мэй, Задавака Мэй, Мэй-прыщ-на-ровном-месте.

— Ну и ну, кто бы мог подумать! Любезный братец наконец-то приехал навестить меня! А что это за забавная зверушка рядом с тобой?

Мэй всегда была предсказуема до отвращения. Я мог бы поспорить на Гейла, что она скажет что-нибудь в этом роде.

— Здравствуй, милая сестрица. Спасибо, путешествие было легким.

Я предположил, что о нашем прибытии ее предупредили заранее. Ради меня одного Мэй не стала бы так наряжаться.

Изысканное белое платье из тончайшего шелка облегало ее великолепную фигуру, густые волосы цвета молодой листвы были уложены в высокую, замысловатую прическу. А презрительно-брезгливая улыбка, с которой она разглядывала мою замызганную спутницу, довершала и без того сокрушительный образ.

Элли не опустила глаз, хоть и вспыхнула до корней волос.

— Что это прибыло с тобой, братец? — процедила Мэй.

Я опустил руку на плечо спутницы:

— Познакомься, Мэй. Это — Элли Браун. Элли, это моя сестра Мэй. Регент Ши.

— Королева, — привычно поправила меня Мэй. Я так часто дразнил ее на эту тему, что она перестала обижаться. — Кто ты, Элли Браун?

— Боюсь расстроить тебя, сестрица, но этот наряд не маскировка. Я действительно прибыл к тебе в гости по просьбе крестьянки. Ты ведь догадываешься, что нам нужно.

— Даже предположить не могу, — сообщила сестренка, с преувеличенным вниманием изучая облака на горизонте.

Ничего не поделаешь — по правилам игры сейчас придется ее упрашивать.

Элли выступила вперед прежде, чем я успел перехватить ее. Она низко поклонилась, сложила руки на груди, и ее звонкий голос разнесся над берегом:

— Милостивая королева, я прибыла сюда, чтобы просить тебя отпустить моего… моего жениха Саймона. Я знаю, что он здесь. Прошу, позволь ему вернуться обратно в мир людей. Здесь он всего лишь игрушка для тебя, а там его ждет дом и семья…

Мэй опустила глаза, но я успел заметить мелькнувший в них странный огонек.

— Понимаю твое горе, замарашка. Но Саймон отправился в мое королевство добровольно, и я не хочу отпускать его. Этот мальчик развлекает меня. — Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Элли вздрогнула и подалась вперед, собираясь спорить, умолять, требовать. Пришлось стиснуть пальцы на ее плече и слегка тряхнуть.

— Ты хочешь выгнать нас, Мэй? А как же Правило Испытания?

— Это ничего не изменит. Саймон не хочет возвращаться.

— Тогда позволь ему признаться в этом самому. Пусть скажет об этом, глядя в глаза своей невесте.

— Хорошо, — многозначительная улыбка Мэй не предвещала ничего хорошего. — Я подберу для тебя Испытание, девочка. Но не будем беседовать на берегу, подобно смердам. Будь моим гостем, Элвин. Отдохни в моем доме, попробуй моего сидра.

Она развернулась и зашагала по берегу, не оставив нам другого выбора, кроме как последовать за ней.

* * *

— Почему вы не сказали, что она ваша сестра? — Элли металась по выделенным нам покоям, как хищный зверь, запертый в клетке.

— Я просил обращаться на «ты». Забыла?

— Почему ты не сказал?! — Она остановилась. Ее зеленые глаза метали молнии.

Я гадко ухмыльнулся:

— Ты не спрашивала.

Элли яростно ударила сжатым кулаком по стене. Раз, другой, третий. Ого! Вот это темперамент!

— Имей в виду — лечить сломанные пальчики я не нанимался, — предупредил я, когда она остановилась передохнуть.

— Но почему… — голосом обиженного ребенка спросила она. — Это было так унизительно!

— А почему я должен перед тобой отчитываться, крестьянка? Я обещал помочь, и я помогаю. Твое дело — молчать и слушаться.

— Но хоть немного уважения…

— Уважения? К тебе? Прости, милая, но ты не ровня ни мне, ни моей сестре. Даже если забыть о том, что ты платишь своим телом за помощь.

Моя отповедь окончательно добила девочку. Теперь Элли стояла, бессильно опустив руки и повесив голову. На ней по-прежнему был забрызганный плащ и превратившееся в грязную тряпку платье.

— И прими уже ванну, — добавил я. — От тебя воняет свинарником.

Этого хватило, чтобы избавиться от нее на некоторое время.

Разумеется, Мэй поселила нас в одних покоях. Три комнаты, одна великолепней другой. Окна с видом на море и гигантское ложе, на котором с комфортом можно было бы расположиться впятером.

Я снял сапоги и рухнул на кровать. Почти всю противоположную стену занимало огромное зеркало. В нем умещалось не только ложе, но и почти вся комната. Я с трудом сдержал порыв помахать своему отражению.

Пока все шло по плану. Сестричка заглотила наживку. Оставалось лишь выждать и подсечь.

Мэй всегда считалась самой красивой из моих сестер, хотя, на мой вкус, зеленые волосы выглядят неэстетично. Но я пристрастен, мы с ней терпеть друг друга не можем.

Ей досталась красота, а я получил ум. Поэтому я почти всегда знаю, как заставить сестру делать то, что нужно мне.

— Значит, тебя зовут Элвин, колдун?

Наверное, я задремал. Элли уже вышла из ванной. Капельки воды падали с ее мокрых волос и оставляли влажные дорожки на нежной коже.

Она снова была обнажена. М-м-м-м… какое восхитительное зрелище!

— У меня много имен. Элвин — одно из них.

Никогда не поверю, что Мэй случайно не оставила в этих покоях ни единой женской тряпки. Спасибо, сестричка, пожалуй, я воспользуюсь твоим подарком.

— Что такое Испытание?

— Одно из правил. Мэй обязана дать тебе задание и разрешить встречу с женихом, если ты сможешь его выполнить.

Я сел и поманил девушку пальцем. Она подошла, с опаской косясь на меня. Как норовистая, необъезженная кобылка-трехлетка. Когда я заставил ее сесть рядом и дотронулся до нее, Элли побледнела, но не стала вырываться, только спросила шепотом:

— Королева отпустит его?

— Только если он сам захочет уйти. Вот и проверим, насколько убедительной ты умеешь быть.

В конце концов, чего я медлю? Девочка сама предложила. Я провел ладонью по ее шее, погладил ключицу. Левая рука уже легла на восхитительно мягкое полушарие груди. Элли тяжело дышала и смотрела на меня влажными, расширенными от ужаса глазами. Только под тонкой, полупрозрачной кожей дрожала и трепыхалась синяя жилка. Было так тихо, что я мог слышать, как стучит ее сердечко. Я провел пальцем по ее губам, склонился над ней.

— Элвин, милый, прости, что прерываю вашу идиллию, — заговорило зеркало голосом Мэй. Отражение замерцало и пошло кругами, как поверхность водоема, в который бросили камень. Сестра сделала паузу и мерзко хихикнула. — Нам уже накрыли обед на Лазурной террасе, и я боюсь, что сидр выдохнется, а мясо остынет, пока вы будете кувыркаться.

* * *

— Я прямо не узнаю своего братика. Отправиться возвращать какого-то олуха в лоно семьи по просьбе крестьянки! Чем тебя приворожила эта дурочка?

Мы обедали вдвоем, без Элли. После того как Мэй так грубо нарушила наше уединение, девушка не выдержала и все-таки разрыдалась. Я оставил ее всхлипывающей на огромном ложе. Надеюсь, сестрица все-таки распорядится, чтобы пейзаночке выдали какую-нибудь одежду.

— Ее история была такой трогательной, — я кивнул слуге с бутылью, и золотое яблочное вино хлынуло в мой кубок. — Кроме того, появился хороший повод навестить тебя.

— Стареешь, — Мэй покачала изящной головкой, отчего маленькие золотые колокольчики в ее длинных серьгах мелодично зазвенели. — Стареешь, — повторила она с особым наслаждением, словно сама мысль о моей гипотетической старости делала ее счастливее. — Раньше у крестьянских девок не получалось дурить тебя.

— У них и сейчас не… Подожди! — я с подозрением уставился на сестричку. — Ты что-то знаешь?

— «У них и сейчас не», — передразнила она меня. — Ну что, Элвин, каково это — чувствовать себя идиотом?

— Думаю, тебе это ощущение знакомо не понаслышке, — парировал я. — Говори, если тебе есть что сказать.

Мэй отпилила ножом кусочек мяса в тарелке, положила в рот, прожевала, прикрыв глаза.

— Божественно! Попробуй вырезку, Элвин. Так умеют готовить только на Эмайн Аблах.

Она так отчаянно пыталась копировать мои интонации, что стало смешно:

— Не можешь сообщить мне ничего нового, не так ли, дорогая сестрица?

— Могу.

— Тогда говори. Я весь внимание.

Сестра раздраженно отставила столовые приборы:

— Сначала я так и хотела сделать. Но ты же Элвин-умник! Ты никогда не признаешь, что я в чем-то могу превзойти тебя. Честное слово, братец, ты заслуживаешь показательной порки.

— Тебе меня даже не шлепнуть.

— Ты так думаешь? — ее глаза гневно сузились, а ноздри раздулись. — Что же — давай пари, если не боишься!

— Не боюсь. Как обычно — на желание?

— На желание. — Мэй щелкнула пальцами, и ее губы сами собой сложились в азартную улыбку. Сестричка была так уверена в себе, что я на секунду даже засомневался, перебирая в памяти известные факты и свои догадки. Что я мог упустить?

Поздно. Слуги уже принесли чернила, бумагу, конверты и сургуч. В конце концов, нельзя выигрывать вечно. Пусть все идет свои чередом. Надеюсь, она не потребует Гейла.

Я черкнул несколько слов на листке и скрепил разогретый сургуч своей печатью.

Ставки сделаны.

* * *

В какой бы части Эмайн Аблах ты ни находился, запах яблок будет преследовать тебя. Сады здесь везде. Яблони цветущие, яблони с завязями, яблоки. Ветки клонятся под весом огромных спелых плодов величиной с голову ребенка.

Это особая магия, магия моей любимой сестры — Августы, истинной Королевы Ши. Пока Августа странствует в мире людей, сбежав из кукольного рая, глупая младшая сестренка играет в Регента. И иногда заигрывается.

— Пришли, — выдохнула Элли. — Вон она.

Я проследил за взглядом девушки и действительно увидел Ее. Эта нахалка стояла на нижней ветке одной из старейших яблонь, яблони-патриарха, и бессовестно обгладывала нежные цветочные завязи.

— Хейдрун! — громко возмутился я. — Какого беса ты вытворяешь?! Тебе мало остального леса?

Коза покосилась на меня и очень по-человечьи фыркнула, но объедать дерево не прекратила.

Должен признаться, что я неплохо умею управляться с животными, женщинами и вредными младшими сестрами. Но на Хейдрун мои умения не распространяются. С детства ненавижу эту тварь.

— И что делать? — растерянно спросила Элли.

Я раздраженно пожал плечами, жалея, что вообще согласился сопровождать ее. Готов еще раз поспорить на желание, что Мэй изрядно повеселилась, назначая такое Испытание.

— Не знаю. Тебе видней. Доить коз — женское занятие.

— Угу. — Она неуклюже перехватила подойник и медленно пошла вперед, бормоча под нос ласковую бессмыслицу. Я в это время гадал про себя, каким образом Мэй на этот раз подсматривает за нами. В то, что сестренка пропустит подобное развлечение, верилось слабо.

Хейдрун вскинула голову, украшенную золотыми рогами, и мемекнула. Не знаю, как у нее это получается, но в блеянии явственно послышалась угроза.

— Козочка хорошая, козочка милая. Бяшка, бяшка… — повторяла Элли, приближаясь к козе маленькими шажками.

Хейдрун прекратила завтракать и заинтересованно разглядывала девушку. Когда Элли осталось сделать всего пяток шагов, мерзкое животное издало звук, весьма похожий на конское ржание, спрыгнуло с ветки и неторопливой лошадиной трусцой направилось в чащу леса.

— Стой! — выкрикнула Элли и пустилась в погоню.

Дальнейший спектакль я наблюдал из первого ряда, сидя на той самой ветке, которую Хейдрун так любезно освободила.

Спектакль состоял из двух периодически сменявшихся мизансцен: «Элли бегает за козой» и «Элли бегает от козы». Поначалу девчонка еще пыталась на бегу призвать Хейдрун к порядку, потом молчала, сберегая силы. А Хейдрун выныривала то тут то там, мерзенько блеяла, а то и грозила острыми золотыми рогами. Элли каждый раз пугалась и визжала. Короче, всем было весело, включая меня.

Наконец Элли в бессилии плюхнулась на землю.

— Ненавижу эту козу! — простонала она.

— Я бы на твоем месте не говорил подобного вслух, — предупредил я. — Хейдрун фантастически злопамятна.

— Ты хочешь сказать, что она понимает наш разговор? — изумилась девушка.

— Я абсолютно уверен, что она понимает человеческую речь лучше некоторых людей. А не говорит только для того, чтобы ее не заставили вести себя прилично.

Как бы подтверждая мои слова, Хейдрун остановилась в отдалении и заинтересованно повела ухом, словно прислушиваясь к разговору.

— Может, нарвать для нее завязей? — спросила Элли.

— Еще чего! — возмутился я. — За надругательство над садом Августы я лично надеру тебе уши. Не уподобляйся козе, даже ей такое поведение не всегда прощается.

— Что же делать?

— Побегай еще немного. Может, она разрешит подоить себя в благодарность за доставленное удовольствие.

— А ты не можешь помочь?

— Я и так помогаю. Советами.

— Ах, так! — Элли вскочила, уперла руки в бока и задрала голову. — А ну, слезай! Хватит там отсиживаться.

— Еще чего. Это твое Испытание. И вообще я не специалист по дой…

Вредная девчонка подскочила к ветке и резко тряхнула ее на себя как раз в тот момент, когда я жестами объяснял ей, куда им с козой следует отправиться.

Лететь до земли было недалеко, но обидно.

— Выпорю, — пообещал я, вставая. — Сейчас найду хворостину, задеру подол и отхлещу по заднице.

Наверное, у меня не получилось произнести это достаточно внушительно, потому что Элли в ответ только показала язык, а Хейдрун непристойно захохотала.

Я уже сломал розгу и собирался претворить свою угрозу в жизнь, когда коза побежала к Элли и встала рядом, нацелив на меня рога. Ее решительная поза говорила, что Хейдрун будет защищать девушку до последней капли крови. Моей крови, по всей видимости.

— Кажется, Хейдрун тебя не любит, — ехидно заметила Элли.

— Это чувство взаимно, — проворчал я, с сожалением откидывая розгу. — Дои ее, пока она не передумала.

Чтобы я еще раз согласился участвовать в подобном! Ни за что!

* * *

Мэй походила на кошку, только что вылакавшую целое блюдце отменных сливок втайне от хозяина. По одной ее довольной улыбке становилось ясно, что она не только наблюдала за этим цирком, но и получила необычайное удовольствие от увиденного.

Интересно, как она это делает. Зеркал я там не заметил.

Она восседала в высоком кресле с резной спинкой, здорово напоминавшем трон. Я нарочно встал за ее спиной. Сестренку это здорово нервировало.

Запечатанные конверты лежали рядом на низеньком столике.

— Ты успешно справилась с заданием девочка, и я выполню свое обещание. — По кивку Мэй слуга забрал у Элли подойник, до краев полный тягучего, пахнущего медом молока. — Но не сетуй, если твой жених откажется идти с тобой.

Сестра щелкнула пальцами, и в зал в сопровождении двух ши влетел высокий рыжий парень.

— Моя королева, вы звали… — начал он и осекся, увидев Элли. На лице его отразился суеверный ужас. — Элисон?! О нет! Ты ведь мне снишься, правда?

— Саймон! — голос Элли дрожал от ярости, когда она набросилась на рыжего. — Как ты мог! Бросил меня, маму, сестер! Ты — единственный мужчина в семье! Да как ты смеешь называть себя мужчиной?!

Когда они стояли рядом, не заметить семейного сходства было невозможно.

— Элисон, милая, о чем ты говоришь, — бормотал парень, отступая перед ее неудержимым напором.

— Я говорю о том, что ты забыл свой долг сына и брата, бросил семью в самый тяжелый, самый трудный момент! Я говорю о том, что ты немедленно отправишься со мной обратно и заявишь свои права на замок и наследство, пока дядя не отобрал у нас все и не пустил по миру!

Мэй откинулась в своем кресле, расхохоталась и зааплодировала.

— Браво! Браво, девочка! Ты так ловко обманула моего братца. Я горжусь тобой!

Элли остановилась, бросила виноватый взгляд в мою сторону:

— Простите… я не хотела вам врать. Понимаете, я боялась, что пойдут сплетни… И было так стыдно…

— Мы же договорились общаться «на ты». Забыла? — подмигнул я ей.

Пока Элли сбивчиво оправдывалась, повернувшись ко мне, Саймон перевел дух, пугливо огляделся по сторонам и юркнул в ближайший коридор.

— Мне жаль, братик, но, видно, сегодня удача решила изменить тебе, — объявила Мэй, кинув в мою сторону короткий торжествующий взгляд. — А теперь… — как ни старалась сестренка сохранить торжественно-мрачный вид, ее губы неудержимо расплывались в широкой радостной улыбке. Она была так счастлива, что переиграла меня. Мне на секунду даже стало жаль Мэй. — Слушай мое желание, Элвин…

— Может, сначала конверт откроешь? — безразлично спросил я.

Улыбка пропала с ее лица, а брови сложились горестным домиком. Она схватила конверт, ломая ногти сорвала сургучную печать, прочитала и отшвырнула в отчаянии:

— О нет!

— Мне жаль, сестричка, но, видно, сегодня удача так и не решилась на прелюбодеяние.

Мэй сгорбилась в кресле и совершенно по-детски разревелась.

Растерянно переводившая взгляд с меня на рыдающую сестричку Элли подошла к записке, подняла ее, разгладила и прочитала.

— Вы знали?! — возмущенно воскликнула она.

— Мы на «ты» вообще-то.

— Ты знал!

— Я догадался.

— Сразу? — спросила она и густо залилась краской. Словно тот факт, что я с самого начала знал ее настоящее имя, делал ее поведение во время нашей первой встречи еще более непристойным.

— Не сразу. Я знал, что ты чего-то недоговариваешь. Извини, милая, ты не похожа на крестьянку. Но первые предположения у меня появились на корабле. Крестьянские девушки не умеют носить такие платья. Я налил тебе вина в золотой кубок, и ты не удивилась и не начала его разглядывать. Ты не в первый раз пила из дорогой посуды. Когда ты просила Мэй отпустить Саймона, то сказала, что дома его ждет семья. Если бы Саймон действительно был твоим женихом, ты бы начала рассказывать о своей любви. Ты не знала, как обращаться с козой. И, наконец, тебя никогда не пороли хворостиной.

— Чертов Элвин! — прорыдала Мэй. — Все зло в мире от братьев!..

— Думаю, Элисон с тобой полностью согласна в этом вопросе, — попробовал утешить я сестричку.

— Но как ты узнал… — начала Элли.

— Твое родовое имя? — закончил я за нее. — Здесь все просто, Элисон Майттлтон. Причина, по которой ты искала брата, должна была быть очень веской, учитывая предложенную тобою плату. А слухи о бедственном положении твоей семьи, пропаже наследника и судебной тяжбе с дядей дошли даже до меня.

Очевидно, Элли усмотрела в моих словах какой-то намек, потому что покраснела еще гуще и опустила глаза. Думаю, в эту минуту ей больше всего на свете хотелось исчезнуть из этой комнаты и больше никогда не встречаться со мной.

— Не переживай так, — вздохнул я, уже понимая, что мои слова ничего не изменят. — Поверь, для меня нет большой разницы, чья ты дочь — крестьянина, рыцаря или лорда.

— Потому что с высоты твоего положения эта разница действительно не очень заметна, — с горечью ответила она.

Я не нашелся, что ей возразить. Вместо этого я подошел к всхлипывающей Мэй и бесцеремонно потряс ее за плечо.

— Чего тебе еще надо, Элвин?

— Желание, — напомнил я.

— А что, ты уже придумал?

— Похоже на то.

Я снова взглянул на Элли. Она терзала пояс платья, не в силах поднять взгляд. Совсем как при нашей первой встрече.

— Хоть ты и хотела заставить меня подоить Хейдрун, я не буду отвечать тебе той же монетой, — начал я.

— Откуда ты это знаешь?! — возмущенно завопила Мэй. — Почему ты все время читаешь мои мысли?

— Ну, извини, — я подавил ухмылку. Было бы чего там читать. — Так вот: я не стану отвечать тебе той же монетой. Вместо этого я просто хочу, чтобы ты сегодня же вернула Саймона Майттлтона безутешным родственникам.

— Ох! — Элли наконец подняла взгляд и одарила меня влюбленной улыбкой. — Спасибо, колдун!

— Да забирай! — сестричка успокоилась, высморкалась и даже повеселела. — Он все равно мне уже надоел. Никогда больше не буду спорить с тобой, братец.

— То же самое ты говорила и в прошлый раз.

— В этот раз — все! Совсем и навсегда. — Она провела рукой перед собой, и мгновенно все следы слез исчезли с ее лица. Косметической магией сестрица владеет в совершенстве.

— Откроешь нам путь через Холмы?

— Конечно. А что — вы не останетесь к ужину?

Я посмотрел на Элли, она едва заметно покачала головой.

— Пожалуй, нет. Мы покинем тебя прямо сейчас. Прости за причиненное беспокойство.

— Да ладно, — вздохнула Мэй. — Ты всегда ломал мои игрушки. Но я все равно была рада видеть тебя, Элвин.

* * *

— Думаю, отсюда вы и сами доберетесь до дома.

От подножия холма к замку вела широкая, наезженная дорога.

Элли кивнула:

— Да, конечно, доберемся. А… — она замолчала, но я и так понял невысказанный вопрос.

— Забудь. Ты мне ничего не должна, — с легким сожалением ответил я.

Она выдохнула, уткнулась мне в плечо и тихо расплакалась.

— Тс-с-с… Не при Саймоне же!

— Глаза бы мои на нее не глядели, — пожаловался рыжий. — Все зло в этом мире от сестер.

Элли ничего не ответила, только обхватила меня за шею руками.

— Знаешь, я терпеть не могу утешать плачущих женщин, — заметил я.

— Во-во! Всегда они так, — прокомментировал Саймон. — То пилят, то ноют. У меня три сестры, колдун. Ты не знаешь, на что это похоже! Пусть тебя по ночам мучает совесть за то, что ты сделал.

Отчасти (но только отчасти!) я понимал его.

— Знаешь, у меня их шесть.

— О! — он бросил на меня сочувственный взгляд. — Соболезную.

Элли выпустила мою шею и прекратила всхлипывать.

— Прости! — прошептала она еле слышно. — Спасибо, Элвин!

— А еще я терпеть не могу долгих прощаний.

— Да, да. Я уже… — Она перестала плакать, но ее губы по-прежнему подозрительно дрожали.

Я нежно погладил Элли по щеке:

— Удачи тебе, девочка. Постарайся забыть все, как страшный сон.

Она упрямо мотнула головой:

— Я никогда тебя не забуду.

— Брось! Я — это совсем не то, что тебе нужно. — Я подтолкнул Элли в сторону дороги. — Иди! Твоя мать и сестры сходят с ума, гадая, куда ты подевалась.

Только когда силуэт Элли исчез за поворотом, я отвернулся и зашагал навстречу осени.

ТВАРЬ ИЗ БЕЗДНЫ

ВАДИМ КАЛАШОВ

ВСТРЕЧА С БЕЗДНОЙ

Посвящается Дугласу Джорджу

Долгий дождь неприятен сам по себе, а когда он случается на море, да ещё в холодную погоду, даже смиренный монах начнёт поминать Небо дурным словом. На палубе, по которой барабанили небесные капли, не было ни одного монаха, поэтому здесь кляли капризы погоды ещё сильней.

Холодная погода не в диковинку на Большом острове, где живёт народ саксов, да и туман тоже, поэтому местные жители иногда называют свою землю Страной Туманов. Но на борту корабля, который пытался найти путь в тумане, не было ни одного сакса, поэтому никто не привык к путешествиям сквозь сырую мглу.

Да, туман, тем более на море, — это скверное дело и без дождя, а с дождём он в сто раз неприятнее, и именно поэтому Феодор Корий Гинсавр по прозвищу Феодор Отважный никуда не уходил с палубы своего головного корабля с коротким, но красивым именем «Лань», несмотря на то что дождь играл на палубе колыбельную мелодию, а морской туман напевал шёпотом: «В каюту, в каюту…»

Нет, капитан не имеет права уходить в каюту, когда его судно подвергается такой опасности. Тем более что от маршрута «Лани» зависит судьба ещё двух достойных выпускников верфи, которых головной корабль Феодора ведёт как поводырь слепых. Впрочем, в малознакомых водах, тем более вблизи таких любителей полакомиться потопленными кораблями, как Орочьи острова, без лоцмана любое судно подобно слепому, решившему пробежаться по болоту. А лоцман, доподлинно знающий опасные места местных морей, на всю маленькую флотилию Феодора Отважного был только один.

Феодор правил «Ланью» вместо её старого капитана, погибшего не столь давно в схватке с пиратами. Прошли времена, когда этот купец был нежелательным гостем в дорогих тавернах, где не подают плохого вина. Теперь у него имелись деньги, чтобы нанять самого известного капитана стольного града родной Империи, но Феодор не нашёл никого, кому смог бы доверить уникальный корабль, и стал на место капитана сам. Тем более что эту науку он знал не хуже, чем торговое дело, а торговое дело — так же прекрасно, как ремесло матроса или умение гребца. Феодор был необычным купцом. Ему были знакомы и основы ратного мастерства, и наследие десятка философских школ, и ещё много того, чем пренебрегают другие торговцы.

Сейчас «Лань» спустила все паруса и двигалась только на вёслах. Остальные корабли, стараясь не потерять её из вида, следовали сзади.

Ветер был. Недостаточный, чтобы разогнать туман, но вполне способный облегчить работу гребцов. Но если лоцман ошибётся, что хоть раз в жизни бывает с самыми опытными людьми любых профессий, то жизнь экипажа и пассажиров зависит только от того, насколько быстро корабль остановится или повернёт. Но одно дело — резко остановить судно с поднятыми парусами, а другое — со спущенными.

Матросы и дружинники сейчас имели право на отдых, но никто не храпел по каютам и в трюме, даже вторая смена гребцов, а с ними корабельный повар, музыкант Генрих и прочие персонажи корабельной жизни, от присутствия которых на палубе большую часть плавания ничего не зависит. Все были так взволнованны, что мокли под дождём вместе с теми, кто сидел на вёслах. Уже третий раз они ходили к Орочьим островам, и каждый раз странный лоцман соглашался их вести, только если с неба падала вода.

Этого лоцмана Феодору нашёл Гаилай — странствующий историк, которого все держали за потешного раба знаменитого купца, а он себя считал его другом. Лазая по разным неприятным местам в поисках сведений о таинственном народе пиктов, истреблённом шотами, ныне обосновавшимися на севере Большого острова, он получил сведения о шотском лоцмане, который, говорят, не столь давно видел якобы мёртвых пиктов живьём. Гаилай тут же поспешил из глухой саксонской деревни к своему другу, заканчивающему торг в большом саксонском городе, и сказал, что если они немедленно отправятся в страну шотов, то смогут найти Горвинда Макнута, а вместе с ним и народ, о котором уже сложили поминальную песню.

Феодор внимательно выслушал Гаилая и уже приготовился дать пространный и вежливый отказ, как историк упомянул чудесный напиток из вереска, который, кроме пиктов, не умел варить никто. Глаза купца тотчас вспыхнули, а в голове возникла заманчивая картина: очередь гурманов хмельного дела, которая протянется от самой стены Феодосия к единственной в стольном граде, да и вообще в Ойкумене, лавке, где торгуют легендарным вересковым мёдом. С этого момента он слушал Гаилая внимательнее, чем кающийся грешник священника, потом попросил его пергаменты и через три дня знал о пиктах и шотах не меньше него.

Они нашли Горвинда Макнута и после долгих переговоров сумели убедить его, что существование пиктов останется тайной. Что о них никогда не станет известно ни шотскому королю, ни предводителям кланов, никому, чьи отцы поклялись уничтожить и маленьких медоваров, и память о них и завещали эту ненависть своим детям. Сам Горвинд хоть и был шотом, но никакой нелюбви к пиктам, о которых узнал случайно, не испытывал и вообще был добрым малым, хоть и со странностями.

Он рассказал Феодору и Гаилаю, что между Орочьими островами, облюбовавшими северные воды Большого острова, и Шетскими, вставшими лагерем суши на водной глади ещё севернее, примостился один маленький островок, о котором мало кто знает. В его подземельях влачат жалкое существование последние пикты, и громадные запасы верескового мёда — всё их богатство.

«Лань» и другие два корабля Феодора Отважного доплыли до этого островка и в обмен на товары Империи взяли полные трюмы таинственного верескового мёда. Правда, о том, что это вересковый мёд, Феодор никому в стольном граде не объявил, чтобы не дать ушлым людишкам зацепку к собственноручному поиску народа, которому шоты грозили истреблением. Он придумал напитку чудное название и в качестве изобретателя предъявил покупателям Гаилая. Так как вкус у мёда был действительно божественный, предприятие принесло хорошую прибыль.

Чтобы не сбить баснословную цену и сохранить интерес клиентов, Феодор никогда не продавал верескового мёда слишком много. Поэтому, хотя его корабли были способны совершать визиты к пиктам чаще, за всё время открытия таинственного народа он был у них только два раза. И оба раза необычный лоцман доставил ему немало хлопот. Ибо Горвинд Макнут ходил в море только в дождь и никогда не спускался на сушу. Никогда в самом прямом смысле слова — он жил в устье одной из рек, питался рыбой, а для согрева на его плоту был очаг, который Горвинд подкармливал, срубая ветки, склонившиеся над водой, и вылавливая затонувшие деревья. На все вопросы о причинах столь странного поведения добрый шот упорно отмалчивался.

Горвинд Макнут не изменил своим обыкновениям и в третий раз. Он повёл корабли Феодора Отважного к самому северному из Орочьих островов, лишь когда старая рана на правой ноге предупредила, что близится дождь, причём затяжной. И то, что дождь опять совпадает с туманом, его не слишком заботило. «Или мы плывём сейчас, или не плывём совсем», — сказал он, и Феодор вынужден был согласиться.

* * *

— Святой Антилай и Всемогущий Господь, милосердный Мессия и Николай Святитель, и пресвятая мать Мессии, отведите беду, сохраните корабль, — шептал Антилай Могучий, предводитель матросов, и тут же крестился.

Не один он молился. Каждый из членов многоязыкой команды верил в своих богов и обращался к ним, когда считал нужным. Сам Феодор формально придерживался имперской веры в Мессию, как Антилай, хотя на деле был тайным монофизитом, но своим людям разрешал верить во что угодно, лишь бы они хорошо исполняли свои обязанности.

Люди обращаются к богу тогда, когда от них самих ничего не зависит. В этом, как представлялось, мистическом тумане судьба трёх кораблей была в руках одного человека, и поэтому команде оставалось лишь молиться, чтобы этот человек не совершил ошибку.

Горвинд Макнут вёл «Лань» так уверенно, словно вокруг не было никакого тумана. Бывалый корабельщик, он знал местные воды лучше, чем Гаилай свою науку, а дружинники из числа викингов и словенов — воинское ремесло. Но команда всё равно молилась, потому что людей пугает, когда кто-то поступает наперекор тому, чему их учили. Каждый, кто хоть чуть-чуть знаком с морским делом, знает назубок, в какую погоду плавание обещает быть хорошим, а в какую лучше подождать с отплытием. Шотский лоцман делал всё с точностью до наоборот, и для полного несоответствия его действий морским законам не хватало только шторма.

И, словно почуяв этот страх команд трёх кораблей, воздух заколебался сильнее — ветер понемногу крепчал.

Волнение людей стало заметнее. Конечно, со спущенными парусами, но мокрыми вёслами корабль — не такая уж безвольная игрушка в руках моря, откликнувшегося бурунным эхом волн на голос вольного ветра. Но если ветер становится штормом, можно только сушить вёсла и обращать взоры к Небу, ибо лишь оттуда кораблю придёт помощь.

Горвинда Макнута тоже волновало, что к туману присоединился ветер. Но по другой причине.

— Клянусь честью клана, если дело пойдёт так и дальше, то облака будут разогнаны, — пробормотал он, прислушиваясь к голосам моря.

Сейчас уже никто не шутил, что в крови шота, видно, есть примесь лягушачьего семени, ибо только наличием предка с перепончатыми лапами можно объяснить такую ненормальную любовь к дождю и рекам и такую ненависть к морю и суше. Странности старого лоцмана казались смешными, когда суда вставали на стоянку близ его плота, а когда в руках умалишённого оказывалась их судьба, людей это ненормальное поведение пугало.

Но никто из команды, каким бы обречённым ни казался поход, и не думал роптать. И не потому, что за путешествие севернее Большого острова Феодор платил больше, чем за обычное плавание. Просто их наниматель не был обычным купцом, и его отношения с командой больше походили на отношения отца и сыновей, чем хозяина и работников.

Феодор, призвав на помощь истинного Мессию (а не того, которому в родной Империи возводят многочисленные храмы), приложил ладонь ко лбу и попытался единственным глазом — память о давнем сражении — разглядеть что-нибудь в этом тумане. Но напрасно он напрягал зрение. Ничего, кроме неясных призраков, на которые горазда мгла.

Эти призраки пугали команду. Каждый видел в клубах тумана свой потаенный страх, и только опыт морских странствий и сила молитвы не давали людям удариться в панику. За шиворот морякам стекала холодная вода, заставлявшая ёжиться даже закалённых викингов, глаза застилала серая муть, а из того, что слышали уши, только дробный стук капель о палубу, ритмичный всплеск весёл, усиливающиеся порывы ветра, тихие молитвы товарищей и их же напряжённое дыхание были звуками из этого мира. Остальные неясные, едва уловимые, одновременно притягательные и отталкивающие шумы были совершенно незнакомы даже самым опытным членам команды. Потому что каждый туман не похож на другой. Надев шапку серой мглы, знакомое море становится другим. Оно начинает разговаривать иным голосом: неясно гудит и тревожно ухает, тихо стонет и непонятно бормочет, странно шипит и тревожно дышит. Стоит туману рассеяться, все эти звуки пропадают, но пока он царит на поверхности воды, никто не может растолковать, о чём сейчас говорит море.

В такие минуты в душах самых благоверных служителей Мессии оживают суеверия, впитанные со страшными сказками детства. Кажется, что вот сейчас призрак, порождённый туманом, оживёт и бросится на корабль, вонзая когти в киль и издавая дикий рык. В тумане морякам вспоминаются рассказы о морских змеях, гигантских осьминогах, китах-убийцах, меднокрылых птицах и прочих созданиях, которые, если верить легендам, только и ждут, чтобы полакомиться человеческой плотью. И напрасно будут кричать люди, умоляя о пощаде, — морские чудовища не знают жалости.

— Нет!!!

Кто-то из моряков чуть не свалился за борт, а руки дружинников дёрнулись к копьям — настолько неожиданным был крик старого шота. Лоцман рвал на себе остатки волос, со стоном «Ты меня подвела, гадюка!» бил себя нещадно кулаком по больной ноге и, хромая, бегал по палубе.

Его отчаяние могло привести в панику любого, но моряки уже успели выучить, что с этим лоцманом дела обстоят по-другому. Когда он был спокоен, следовало держать ухо востро, а в минуты столь ярких проявлений страха нормальным людям можно было вздохнуть спокойно.

Моряки благодарили своих богов, вытирали с лиц воду и делали всё, чтобы добрый шот не заметил их радости. Но у Горвинда Макнута было очень хорошее для старого человека зрение.

— Что вы смеётесь, глупцы?! Я бы на вашем месте плакал! Феодор, немедленно поворачивай «Лань»!

— Назад?! — удивился купец.

— Хорошо бы, но назад мы не успеем. Слева от нас в пятнадцати милях приютился остров Холлисвэй. Туда мы и поспешим, если хотим спасти свои жизни и товар для несчастных пиктов.

— Но остров Молливэй ближе, — не выдержав, вмешался в разговор Антилай Могучий, — вон он, его уже видно.

Он был прав. Ветер, развеяв тучи, стремительно растаскивал остатки тумана, и теперь люди отчётливо видели землю.

— Кто здесь капитан?! — в ярости крикнул Горвинд и толкнул в грудь моряка, которому едва доставал до подмышки. — Делай своё дело, матрос! Феодор давал клятву слушать меня во всём, и ему же я даю отчёт о своих действиях!

Антилай с радостью вышвырнул бы шота за борт, но стоило владельцу корабля и по совместительству капитану помотать недовольно головой, как силач смирил свой гнев и принялся командовать матросами.

Паруса были натянуты вмиг, и гребцы уже с облегчением хотели поднять вёсла, но лоцман с такой яростью настаивал на том, чтобы они достигли спасительного острова как можно быстрее, что Феодору пришлось посадить на скамьи вторую смену.

— И всё же, — произнес он, когда все указания были выполнены и три корабля мчались в направлении, которое указал Макнут, — мне-то ты можешь сказать, почему мы избегаем ближайшей земли и плывём к острову, который располагается много дальше? Из-за местных жителей? Но в моём букелларии столько бойцов, что мне хватит сил не то что отбить атаку местных шотов, но и завоевать при желании все Орочьи острова. К тому же местные жители ужасно неразговорчивы, но не имеют злого характера, в этом мы уже убедились в прошлые два похода.

Это была правда. Обитатели Орочьих островов не любили долгой болтовни с чужеземцами, даже Гаилай не смог их разговорить. Правда, он уверял, что ему просто не хватило времени, и требовал оставить его здесь хотя бы на месяц, но Феодор его не слушал. В местных жителях не было злобы, когда рядом стояли три могучих корабля с большим букелларием из викингов и словенов на борту, но кто знает, как они поведут себя с любопытным историком, когда он останется с ними наедине. Кривой Купец (это было ещё одно прозвище Феодора) не собирался отвечать перед Мессией за то, что позволил умереть одному не приспособленному к жизни человеку. Конечно, если оставить Гаилаю солидную охрану, то он может смело обойти не только Орочьи острова, но и всю страну шотов, но в отличие от учёного мужа остальные люди команды Феодора Отважного получали за свой труд деньги. Нет, он с радостью оплатил бы Гаилаю личный букелларий, как он уже не раз делал раньше, но только с условием, что в занесённых на пергамент легендах и преданиях один предприимчивый купец найдёт выгоду. Сейчас он выгоды не чувствовал. Безусловно, вкладываться в любую идею учёного мужа было рискованно, и в половине случаев затраты не окупались. Но в этот раз Феодор твердо решил, что вероятность прибыли нулевая. Поверить в то, что из легенд никому не нужных островов можно извлечь сведения, способные принести много денег, ему было тяжело. Ведь даже о пиктах, живущих у них под боком, местные жители ничего не знали.

— Неужели ты не понимаешь? — после долгой паузы спросил шот.

Феодор не сказал прямо, что уважает своего лоцмана, но считает его слегка помешанным, однако дал понять, что логику его поступков ему, нормальному человеку, понять тяжело.

— Озеро, — ответил шот, нисколько не обидевшись. — Остров мал, но на нём есть малое озеро, а на этом малом озере — маленький остров. Нас много, но на этом острове мы поместимся. Я не всегда ночую на плоту, если на речке или озере есть остров, я спускаюсь на землю.

Феодор хотел спросить, а чем отличается остров посреди моря от острова на реке или на озере и какая здесь связь с ужасом, который внушает Макнуту ясная погода, но лоцман уже мчался к матросам. Ему показалось, что они натянули паруса плохо и из-за этого скорость корабля не такая высокая, как хотелось бы.

— Глупцы, почему вы так хотите умереть?! Натяните парус как полагается, якорь вам в глотку! А вы нанялись работать гребцами на достойное торговое судно или на корабль для увеселительных прогулок?! Клянусь честью клана, если будете поднимать вёсла столь же вяло, то вскоре пожалеете о дне, когда родились! Гребите изо всех сил, бездельники! От ваших усилий зависит жизнь всей команды!

Феодору не нравилось, что лоцман кричит и оскорбляет его людей, словно каких-то рабов, но поделать ничего не мог. На покладистости Горвинда держалось всё предприятие. Старик почти не брал денег за свои услуги (да и зачем умалишённому золото?), предпочитал продукты, дрова и одежду, в общем, работал почти задарма. Но не зря мудрые учат, что бесплатное вино подают лишь в таверне, где в каждой стене торчит ухо басилевса. Работая с Горвиндом Макнутом, Феодор экономил деньги, но тратил нервы — свои и своих людей.

Как бы ему хотелось узнать причину, по которой старый шот боится ясной погоды и сухого берега, как кающийся грешник геенны огненной! Но, увы, сам лоцман наотрез отказывался об этом говорить, родственников у бедняги не осталось, да и друзей тоже, а жители Орочьих островов, хорошо знавшие его, не отличались общительностью. В плохом настроении они могли не сказать даже, где расположены источники с пресной водой.

— Быстрей! Быстрей! Вы разве не видите дневного света, которому больше не загораживают дорогу тучи?! А если да, то почему корабли еле ползут?!

Лоцман с такой неподдельной тревогой всматривался в водную гладь, на которой играло солнце, что многим на корабле передалась его тревога. А один из викингов сказал:

— Клянусь Тором, этот старик опасается какого-то страшного врага! Олаф, может, ты скажешь ему, что, когда рядом викинги и словены, любой враг умоется кровью?

Молодой викинг обратился к командиру на общем языке северных народов, потому что ещё плохо знал имперский язык, на котором общались все на корабле, включая быстро выучившегося ему шота, а шотский не знал совсем.

— Нет, друг, — ответил своему воину предводитель варяжской части букеллария, — этот человек похож на тронувшегося умом, но он не глуп. Тот враг, которого он опасается, страшнее самых знаменитых пиратов. И у него есть основания так поступать, хотя нам он о них вряд ли когда-нибудь скажет.

Никто не спрашивал, как Олаф из варяжьего племени русов узнал об этом. Викинги знали, что их командир — потомок волхвов, и поэтому не удивлялись, когда он узнавал то, что скрыто от других. Но кто именно этот таинственный враг, который не боится большого букеллария опытных воинов, не ведал даже он.

Неизвестно, кем был этот странный враг старого шота, плодом больного воображения или кем-то существующим в реальности, но лоцман боялся его сильнее, чем жители стольного града — гнева своего басилевса. По прибытии на Холлисвэй никто не удостоился заслуженного отдыха. Хромой лоцман заставил людей бросить корабли в бухте, взять всё необходимое для ночлега и следовать в глубь острова. Команда попыталась выразить недовольство, но двух слов Феодора Отважного хватило, чтобы, тяжко вздохнув, моряки исполнили приказ человека, кажущегося умалишённым.

Водоём, куда привёл людей Кривого Купца странный лоцман, трудно было назвать озером. Скорее это была большая лужа. В самом глубоком месте воды здесь было по колено, поэтому никому не пришлось демонстрировать своё умение плавать.

Достигнув острова, занимавшего половину пресной лужи, Макнут сразу успокоился, а некоторое время спустя пришёл в необычное возбуждение, то есть пробежался до берега озера, крикнул морю: «Что? Опять проспал?! Ну, спи дальше! На сегодня ты не страшен ни мне, ни им!» — и тут же бросился назад. И бежал он, словно забыв о хромой ноге.

Вновь оказавшись на острове, Макнут вздохнул с облегчением. Здесь он не боялся своего таинственного врага, словно его отделяла от берега озера не узкая полоса мелководья, а ров с кипящей смолой.

Ворча на причуды лоцмана, люди стали готовиться к ночлегу. Кто-то дошёл до берега, чтобы нарубить дров, кто-то занялся шатрами, а три повара устроили совещание по поводу ужина.

Им было о чём подумать. Макнут так торопился покинуть корабль, что моряки захватили очень мало припасов, а на просьбу поваров вернуться за съестным лоцман заявил, что, пока не начался дождь, никто дальше чем на сто шагов от озера не отойдёт. Феодор Отважный, скрепя сердце, подтвердил его приказ. После этих слов команды трёх кораблей недовольно загудели. Ради любимого хозяина все они с готовностью голодали бы недели две, но сейчас никто не видел в этом нужды. Еда находилась менее чем в миле пути отсюда, и только прихоть умалишённого лоцмана заставляла всех ходить с пустыми желудками.

Феодор понимал, что в этот раз требования команды справедливы. Особенно роптали гребцы — они тратили много сил и всегда хотели есть сильнее всех. Но Кривой Купец понимал, что если ослушаться странного лоцмана, то ни к каким пиктам они в этом году не попадут.

Он знал, что даже без копий дружинников достаточно одного его слова, и ропот тотчас смолкнет. Но ему не хотелось выступать деспотом без особой нужды. Если бы он сам видел хоть какой-то смысл, кроме прихоти шота, в том, чтобы сидеть голодными в нескольких шагах от еды, то объяснил бы команде причину, а тем, кто из непонятливых, просто приказал бы. Но никакого смысла в действиях Макнута Кривой Купец обнаружить не мог, сколько ни искал.

К счастью, проблема решилась сама собой. Местные жители возникли из прибрежного кустарника как из-под земли и тут же предложили свои услуги за скромную плату. То, что известный им лоцман не разрешает покидать морякам остров, их не удивляло, похоже, они даже ждали этого, когда заметили знакомые корабли единственного человека, которому было не лень ходить в их забытый всеми богами край.

Через несколько часов все люди Феодора Отважного были напоены, накормлены и согреты теплом костров. Помощь островитян не была бескорыстной, но купец даже оказался рад тому, что не пришлось трогать свои припасы — в пути всякое может случиться.

За сохранность груза он не беспокоился. На маленьких островах не бывает воровства — бича больших городов. Воруют только там, где есть возможность спрятать украденное и скрыться самому. Поэтому в таком месте, как остров Холлисвэй, Феодор Отважный мог спокойно оставить открытый сундук с золотом на открытом месте, уплыть по своим делам и, вернувшись через десять лет, обнаружить, что ни одной монетки не пропало.

Купца волновало, что с каждым новым походом выходки лоцмана становятся всё более странными. Если так пойдёт и дальше, то, возможно, придётся отказаться от визитов в страну пиктов совсем. Сомнительна выгода, ради которой нужно держать на борту безумца, чьё безумие с каждым днём разгорается всё сильнее и сильнее.

Торговое дело Феодора Отважного не замыкалось на одних лишь походах к острову пиктов, а стоимость собственной жизни не подлежала оценке ни в золоте, ни в серебре, поэтому решение больше не беспокоить Горвинда Макнута было бы самым логичным, но… с одной стороны, терять такую перспективную корову из-за того, что поступки пастуха безумны, не хотелось, а с другой…

Много знающий и умеющий, но не мыслящий себя ни в каком ремесле, кроме торгового дела, купец боялся признаться самому себе, что плавает к пиктам не только ради денег. И даже Гаилай ошибался, полагая, что для Феодора, как и для него лично, главная цель каждого посещения затерянного острова — это записать ещё больше легенд и преданий маленького народа.

Нет, не легенды, а сам народ занимал мысли самого знаменитого уроженца Кинтарии каждый раз, когда он вёл корабли к северу Большого острова. Первое появление его экспедиции спасло пиктов от вымирания, и каждый новый визит улучшал жизнь маленьких людей.

В отличие от других карликов Ойкумены, бородатых гномов и цфаргов, согласно легендам северных народов, обитавших ещё дальше фиордов викингов, в тёплых землях, расположившихся среди бескрайних льдов, пикты не достигли таких высот в науках и ремёслах, когда их пути пересеклись с людьми нормального роста. Шоты потому так легко и перебили прежних хозяев гор и равнин северной части Большого острова, что против их воинов, одетых в железо и вооружённых сталью, вышли толпы коротышек, одетых в звериные шкуры и вооружённых заострёнными кольями.

Пикты с раннего детства украшали тело и лицо чудными рисунками с особым смыслом, меняя краски в зависимости от настроения или какого-нибудь праздника, как другие люди меняют одежду. Эти рисунки были подобны второму языку. Один пикт, только завидев другого, без слов понимал, случилась у него сегодня радость или печаль, прибыль или убыток. Девушки, не настроенные общаться с парнями, красили лицо одной краской, а те, кто жаждал поскорее выйти замуж, — иной. Но самими необычными были рисунки, которые пикты наносили на кожу, когда шли в бой. Один красовался на лице, когда пикт собирался драться до первой крови, второй — когда бой предстоял с взятием пленных, а третий, самый устрашающий, — когда намечалось сражение без возможности отступить или сдаться. Но, увы, последний рисунок не испугал пришельцев-шотов.

Как и многие завоеватели, не гнушающиеся истреблять целые народы от малого ребёнка до глубокого старика, первые короли шотов оказались в душе настоящими трусами. Они устроили резню мирным пиктам, однако не сумели справиться ни с их собратьями по малому росту — гоблинами, ни со злыми орками, от которых пошло название Орочьих островов. Последние потом сами перебили друг друга, а с первыми шоты отчаялись справиться и, по слухам, разрешили им жить где-то в глубине своей страны. Вот только так ли это, или гоблины исчезли вместе с орками — никто не знал. Согласно слухам, колдовство фэйри хранило их жилища от посторонних взглядов.

Если так обстояли дела на самом деле, то можно было ставить крест на попытках Гаилая отыскать правду в сказаниях о гоблинах. Фэйри шотских легенд, если верить его же запискам, только именем напоминают добрых фей саксов Большого острова. Они карают тех, кто пытается проникнуть в их тайны.

Впрочем, Феодор не верил ни в фей, ни в фэйри. Он не сомневался только в том, что написано в священных книгах мессианской веры (разумеется, в трактовке монофизитства) и в том, что видел собственными глазами. Повидать за время странствий ему пришлось немало, в том числе такие вещи, за рассказ о которых можно было получить славу умалишённого или кару за ересь, потому что многое из того, с чем столкнулся Кривой Купец, забираясь туда, куда другие торговцы боялись плавать, не имело никакого объяснения ни с точки зрения здравого смысла, ни с позиций верующего в Мессию. Однако ни фей, ни фэйри он пока не встречал и на этом основании считал, что их нет вовсе.

А вот пиктов Феодор видел. И навсегда запомнил, с каким недоверием они встречали первое посещение их затерянного острова и с какой радостью — второе. Дети приветствовали «Лань» криками и хлопаньем в ладоши, а взрослые, похожие на детей, ходили на руках и делали кувырки в воздухе. Первый раз Феодор встретил лица, испачканные серой и свинцовой краской, а второй раз в его глазах зарябило от разных оттенков жёлтого и оранжевого.

Радость пиктов была понятной. Стальное оружие спасло многие жизни от жутких зверей, населявших подземелья, а орудия труда облегчили быт. Красивая одежда вместо звериных шкур сделала жизнь ярче, а фрукты и сыр разнообразили рацион. До этого с каждым годом численность пиктов сокращалась, но во второй свой приезд Феодор Отважный встретил намного больше улыбок, чем в первый.

Нет, Феодор не имел права бросать этих людей. Сам Мессия спас их от вымирания трудами одного известного купца. И поэтому он просто обязан узнать, что за опасность угрожает его кораблям каждый раз, когда они берут на борт чудаковатого лоцмана. И есть ли вообще какая-то опасность?.. Не выдумка ли это его больного воображения?..

В таких делах Феодор особенно рассчитывал на помощь Гаилая.

— …Хорошо, держи ещё одну.

— Это съедобно?

— Клянусь Крестом Мессии и поэмой Лукреция Кара!

— Я не знаю таких духов. Съешьте одну сами.

— Хорошо… Ум-м… вкусно… Держи.

— Спасибо.

— А теперь ты ответишь: чего так боится Горвинд Макнут и заставляет опасаться всех нас?

— Знаю.

— Что — знаю?

— Я знаю, чего боится Горвинд Макнут. Я обещал сказать за новые сладости, знаю ли я, и я ответил, что знаю.

— Да, я вижу: в тебе погибает неплохой ростовщик или торговец.

— Во мне никто не погибает. Меня никто не проклинал, и во мне не живёт никаких злых духов.

— Ха-ха-ха, причуды детской логики. Ладно, не обращай внимания, малыш, это просто такое выражение. Можно спросить прямо: сколько тебе нужно сладостей, чтобы ты рассказал всё, что знаешь о страхе Горвинда Макнута?

— Нисколько. Я всё равно ничего не скажу.

— Почему?..

— Потому что вы не поверите. Как обречённый всадник. Сколько его ни пытались спасти от келпи, всё равно ничего не вышло. И те, кто приложил столько усилий, бросаясь наперекор волнам судьбы, только зря разозлили хозяев рек.

— Наперекор волнам… хм, в тебе погибает ещё и поэт.

— Погибает?.. Опять вы меня пугаете? Я сейчас маму позову!

— Чего её звать? Разве не видишь, что она стоит не столь уж далеко и слушает музыку нашего Генриха. Если бы я был дурным человеком, то мама заметила бы и увела тебя от меня.

— А вдруг вы заколдовали мою маму? Или ваш друг-колдун подменил её, пока я разговаривал с вами? Моя настоящая мама, может быть, сидит сейчас у вас в доме и нянчит ваших колдовских детей, а слушает музыку ваша дочь, которой вы сделали лицо такое же, как у моей мамы.

— Малыш, неужели ты допускаешь мысль, что то, что ты сказал, может быть правдой? Нет, ты просто шутишь над дядей-историком. Будь у тебя хотя бы капля сомнения, что твоя мама стала жертвой подмены, ты бы так спокойно себя не вёл. Я не отец, но знаю, как ведут себя такие маленькие дети, когда у них появляются такие глупые мысли.

— А чего волноваться? Я расскажу папе, и папа схватит её и станет толкать в огонь. Если это настоящая мама, она станет кричать и сопротивляться, а ваша дочь, когда поймёт, что раскрыта, просто обернётся дымом и вылетит в трубу.

— Кхе-кхе, малыш, а тебе не кажется, что это жестоко? Вдруг твой папа не рассчитает силы, слишком сильно толкнёт маму и мама обожжётся?

— Мой папа не такой глупый, как вы. Он вначале проверит, настоящая ли мама.

— Интересно, как? У него нюх на колдунов и злых духов?

— Какой же вы глупый! Конечно, нет. Просто все знают, что и колдуны, и злые духи очень долго живут и очень медленно растут. Чтобы обнаружить в доме злую подмену, нужно начать делать всякие глупости. Например, носить воду в дырявой шапке или напялить перчатки на ноги, а сапоги на руки. Если у тебя в доме есть колдун или злой дух, он непременно скажет: «Ой! Как смешно! Пятьсот лет живу на свете, а такой глупости не видел!» И всё. А то, что вы колдун, я сразу догадался. Когда я вас спросил о родителях, вы сказали: «Да я их лет сто не видел!» А у вас нет ни седых волос, ни длинной бороды. А почему? Да потому что вы колдун! Столетние колдуны всегда молодо выглядят.

Гаилай, сражённый столь убийственным аргументом просто наповал, не знал, что и ответить. В разных уголках Ойкумены его не раз обвиняли в колдовстве, но впервые предложили такую необычную систему доказательств.

Феодор Отважный, в отличие от Гаилая бывший отцом нескольких детей, лучше знал, как общаться с малышами, и не хуже знал шотский, но его Гаилай попросил остаться на острове — на том основании, что своим великанским ростом и чёрной повязкой на глазу он испугает любого малознакомого ребёнка. Теперь учёный муж видел, что зря. Такого мальчика, как этот маленький шот, так просто не испугаешь.

Гаилай посчитал, что доверчивого ребёнка будет проще разговорить, чем подозрительного взрослого, и ошибся. Шоты Орочьих островов, судя по всему, учились подозрительности и несговорчивости с пелёнок.

— И всё же, друг, почему ты такой подозрительный? — спросил Гаилай в последней попытке сломать стену недоверия.

— А вы разве не слышали песенку о маленьком мальчике и мнимом воине? — изумился шотский ребёнок.

— Я знаю много легенд, сказаний и песен, но об этой слышу первый раз. Ты не поведаешь её мне?

Мальчик немного посмущался, но, получив ещё сладостей, спел то, о чём просили. И это было больше похоже на страшную сказку для детей постарше, чем на песенку для самых маленьких.

Маленький мальчик возвращался домой

и нёс с собой торф для растопки,

Светлый вечер почти на покой уходил

и ждал лишь сестры своей ночи.

В такую пору нельзя детям гулять,

в такую пору им надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

он почти донёс торф для растопки,

Когда мнимый воин из тени возник,

тени древа большого и старого.

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять.

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эй, куда ты идёшь, юный герой?

— Я иду к своей маме, тороплюся домой! —

ответил, прибавив шаг, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко,

— Эй, что там смешное на твоей голове?

— Моя шляпа, — ответил кратко малыш,

тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эй, малец, что болтается в твоей правой руке?

— Это торф, — ответил кратко малыш,

тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эй, дружок, вот я вижу лужок, а на нём, я гляжу, чьи-то овцы!

— То мои и мамы, — ответил малыш,

тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эй, дружок, а много ли у вас овец?

И сколько из них моими станут вконец?

— Ни одной, они все будут наши, — сурово ответил малыш,

тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эх, хотел бы я, чтоб на дереве ты сидел

и с высоты его на землю глядел…

— И чтобы подо мной была лестница, — оборвал

на полуслове малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эх, дружок, как бы я бы хотел,

чтобы лестница вдруг да сломалась…

— Но упал бы не я, а ты, — оборвал на полуслове малыш,

тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой,

а мнимый воин шагал за ним бойко.

— Эх, хотел бы я, чтобы ты попал в море,

злое море, где страшно и воину…

— Но чтоб под ногами я чувствовал дно, — оборвал на полуслове

малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

— И чтоб дно провалилось…

— Но ты утонул.

— Чтоб злой дух появился…

— И тут же заснул.

— Чтоб пираты явились…

— И мимо проплыли.

— А потом возвратились…

— И снова уплыли.

— Дерзок ты…

— Не дерзче тебя.

— Если я накажу…

— То только себя.

— Твоей маме не нужен молоденький муж?

— Мой маме я дороже, чем муж.

— Пригласи меня в дом, я достану подарки…

— Пригласил бы, да страшно: завоют собаки.

— Ты боишься меня?

— Боялся бы — плакал.

— Ну, испугайся чуть-чуть!

— Больно мне надо!

— Поболтай, друг, со мной, не обрывай на полуслове!

— Нет, срываться с дерева и тонуть в море…

— Ты не хочешь?

— Да, я не хочу!

— Почему ты бежишь?

— Я просто быстро иду.

— На мгновение хоть встань, дай взглянуть на тебя!

— И жизнь моя станет дешевле дрянного вина?

— Не дерзи мне! Я воин! Сейчас достану кинжал!

— Мог достать бы — достал бы! И ещё ты не воин!

Ты такой же воин, как я мышь иль сова!

Маленький мальчик возвращался домой

и нёс с собой торф для растопки,

Воин сзади рычал, воин сзади стонал,

но мальчик и не думал оглядываться.

Воин требовал и ему угрожал,

но мальчик не хотел останавливаться.

Воин сзади хотел говорить, но мальчик обрывал на полуслове.

А когда завидел дома родного огни, то не выдержал и побежал.

— Где ты, маленький, был, где так долго бродил,

почему так вспотел, словно бегал?

— На болоте я был, за торфом ходил,

я за торфом ходил на растопку!

Дай прижмусь я к тебе, обниму я тебя,

я от собственной тени лишь бегал! —

Так ответил, чтоб маму свою не пугать,

мальчик тот, что крепко запомнил:

С незнакомцами нельзя языками трещать,

встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой,

в милый дом, что стоит на пригорке.

«Неудивительно, что дети, воспитанные на таких песенках, с одной стороны, страшно подозрительны, а с другой — удивительно бесстрашны», — подумал Гаилай и, глядя в спину убегающему мальчику, который выхватил из его руки последние сладости, добавил вслух:

— А в кого они такие предприимчивые, даст знать только тщательное исследование материала!

Странствующему историку ничего не оставалось, как признать своё поражение и вернуться на остров, где Феодор не находил себе места от нетерпения.

— Ну как, милый друг, который посчитал, что моим лицом не стоит пугать детей? — спросил он, даже не дав Гаилаю снять мокрую обувь и повесить одежду сушиться. — Ты сумел что-нибудь выведать у этого маленького шота или сразу оторвать тебе язык? Ты, философ из подворотни!

— Феодор, во-первых, столь грубая речь недостойна такого образованного человека, как ты. Во-вторых, подобным обращением ты ставишь в неловкое положение и себя, и меня. Люди начинают думать, что я твой… даже стыдно сказать, потешный раб. Тогда как мы с тобой друзья и… — Гаилай потряс в воздухе указательным пальцем и закончил голосом, исполненным пафоса: — Единомышленники!

Странствующий историк направился к одному из костров, вокруг которого сидели моряки и блаженствовали за кружкой хорошего вина, но Феодор заставил его вернуться.

— Гаилай, или ты немедленно расскажешь, что произошло между тобой и маленьким шотом, или завтра же отправишься исследовать сказания акул, касаток и осьминогов!

Учёный муж остановился на полпути, немного о чём-то поразмышлял, грустно вздохнул, медленно повернулся и вернулся к своему грозному единомышленнику.

— Только потому, что ты обеспокоен судьбой путешествия, я прощу твой тон, который, кстати, в некоторых странах даже рабы посчитали бы за оскорбление.

Он рассказал без утайки всё, что услышал от мальчика, и в конце сделал заключение:

— И всё-таки в чём-то маленький шот и его неразговорчивые родители правы. Какой смысл предупреждать нас об опасности, навлекая на себя тем самым гнев злых таинственных существ, если мы всё равно не поверим? Ведь ты до сих пор не веришь в драконов, хотя я тебе рассказывал, что видел их кости. И рассказам об оборотнях ты тоже не веришь, несмотря на то что в их существовании не сомневаются ни Волок-ант, ни Олаф-рус, которые хоть и побратимы, но совершенно разные люди!

— Хм… — Феодор пригладил бороду и сказал недовольным голосом: — Если здесь замешан враг, который живёт не на деле, а в легендах, то я в тебе очень разочарован, Гаилай. Если корни страха, которым поросла душа нашего лоцмана, тянутся из шотских сказок, а ты так и не смог узнать причину, то я сильно сомневаюсь в том, что кормлю лучшего знатока таких дел.

В порыве возмущения Гаилай топнул по приютившей их на эту ночь земле. Увы, рассеянный учёный не заметил острый камень и поэтому свою оправдательную речь произнес, прыгая на одной ноге. Хотя правильнее было бы её назвать обвинительной:

— Нет, Феодор, я поражаюсь тому, как такая тонкая думающая натура, как ты, способна порой на такие некрасивые поступки! В связи с этим событием мне сразу вспоминается случай из истории Вечного города… О, моя нога! Ой, как больно-то!.. Ну ладно, об этом после. А если возвратиться к сегодняшней ситуации, то как сохранить уважение к другу после того, как ты его на коленях умолял: «Ну дай мне возможность изучить их легенды! Ну оставь меня в стране шотов хотя бы на четыре месяца!» — а он ответил тебе отказом и потом тебя же и обвиняет, что ты их плохо знаешь!

Боль немного унялась, Гаилай перестал прыгать, осторожно сел прямо на землю и, поглаживая пострадавшую ступню, сказал:

— Не все легенды выкладывают чужаку с первого раза. Чтобы узнать всё, нужно время. А времени у меня не было. Мы никогда не задерживались в стране шотов дольше чем на три дня, да и то чаще всего в такой безлюдной местности, в какой никто, кроме отшельника Макнута, не живёт. Я кое-что знаю о шотских легендах, но все мои знания из вторых рук, то есть из уст саксов, знакомых со сказаниями соседей, или со слов шотов, переселившихся к саксам. Возможности общаться напрямую с носителями легенд ты меня лишил. Я, конечно, понимаю, что нас ждёт много других народов, чьи истории необходимо сохранить для человечества, во избежание ненужных слухов замаскировав великую цель под мелкое торговое предприятие, и тебе и вправду могло показаться, что в этом списке сказки Орочьих островов стоят не на первом месте…

«Ну, что касается возможной прибыли, то уж точно на последнем», — мелькнула у Кривого Купца мысль, но вслух он ничего не сказал.

— …Однако у меня иногда складывается ощущение, что деньги для тебя важнее нашей великой цели!

На самом деле Феодор Отважный никогда не говорил, что является единомышленником Гаилая, это тот выдумал сам. Но сейчас кинтарийскому купцу было не до выяснения отношений. А Гаилай тем временем наконец завершил речь:

— И они чувствуют, чувствуют твоё скептическое отношение. Не зря тот мальчуган сравнил нас с обречённым всадником из легенд о келпи. Какой смысл что-то рассказывать человеку, который заранее уверен, что твой страх живёт в легендах, а не наяву? Феодор, друг, чтобы наш лоцман рассказал правду, он должен почувствовать, что мы ему поверим.

— Хорошо, — сказал Феодор, — я постараюсь сделать серьёзную мину. Но вначале сходи переоденься, плотно поужинай, выпей разбавленного вина и ступай в шатёр предводителей. Расскажешь нам эту историю о келпи и обречённом всаднике. Предводителей она развлечёт, а мне даст пищу для размышлений.

Меньше чем через час он и предводители гребцов, дружинников и матросов, а также капитаны двух собратьев «Лани» по килю и оснастке слушали легенду, которую никому из них было не суждено забыть. Как и всё, что рассказывал Гаилай, она завораживала с первых строчек.

— Это случилось на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан…

* * *

Это случилось на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан сто, а может, и больше лет назад. В год, когда блеклый лёд на воде держался дольше обычного, а яркий вереск на склонах гор зацвёл позже, чем полагается. Между жарким, как объятия любимой, поздним летом и холодной, как дом без детей, ранней осенью.

Четверо рыбаков опутали паутиной из лесы голубой рукав, надетый на серое дно, и стали ждать улова. Разумеется, прежде чем взяться за сети, они задобрили келпи, владеющих рекой, вкусными подарками, дабы не случилось какой беды.

Но кто знает переменчивый и капризный, как сердце красивой девушки и привычки красивого юноши, нрав хозяев рек и озёр, тот всегда начеку. Келпи есть келпи. Если они за целый день не причинят кому-нибудь зла, то лягут спать в плохом настроении. Искать добрые мотивы в поступках келпи самой милосердной речки — всё равно что считать за жестокий характер кошки её игры с пойманной мышью. Кошка — самый разумный зверь, живущий рядом с человеком, но разум её не человечий, а иного порядка. Она не испытывает ненависти к пойманной мыши, как мы не злимся на барана, которого режем на мясо, а то, что кажется нам утончённой жестокостью, с её стороны всего лишь холодный расчёт. Как ещё кошке тренировать реакцию и скорость настоящего охотника?..

Точно так же и келпи. Нам кажутся благородством многие их поступки, а на самом деле келпи после жертвоприношения не трогают никого лишь потому, что им лень шевелиться на полный желудок, а в привычке предупреждать жертву о дне и часе её смерти забавы в сотню раз больше, чем благородства. Благими побуждениями там и не пахнет. Келпи неинтересно, когда обречённый на смерть человек торопится раздать долги, сказать всё, что недосказал, и поцеловать всех, кого больше никогда не поцелует, а потом, очистившись от грехов, смиренно ждёт исполнения приговора. В таком случае келпи даже могут отказаться от своих планов, и так множатся слухи о лживости их предсказаний. Они предупреждают о смерти лишь затем, чтобы посмеяться над страхом обречённого и его судорожными попытками спастись. И уж тогда исполнение приговора не заставит себя ждать.

Вот почему, процеживая воду сквозь сети, четыре рыбака были готовы ко всему, несмотря на то что подарки реке были, как всегда, щедры.

Когда дело дошло до последней сети, один из местных келпи доказал, что хозяева рек и озёр никогда не успокоятся, корми их — не корми. Самый молодой из рыбаков было обрадовался тому, что последняя сеть так тяжела, но те, кто поопытней, не ждали от нечаянного подарка милой Конан ничего хорошего. И они не ошиблись.

В сетях оказался не богатый улов, а спящий келпи. Хотя, конечно, он на самом деле не спал, а просто прикрыл веки, чтобы сквозь ресницы посмотреть на реакцию горе-рыболовов. И они доставили ему ожидаемое удовольствие.

Самый молодой в ужасе закричал и, закрыв лицо руками, пал на колени, моля о пощаде, а его товарищи опустили головы и, подняв руки вверх, вознесли хвалу всем келпи милой Конан от её истока до устья.

Насладившись сполна, келпи, похожий, как и все его товарищи, на уродливого маленького человечка, выпрямился, порвал сеть и прежде, чем исчезнуть в реке, сказал то, о чём его попросили злые братья:

— Чёрный всадник, сегодня до полуночи.

Когда рыбаки подняли головы, то увидели лишь круги на воде, и только разорванная сеть говорила о том, что здесь побывал келпи. А стоило кругам исчезнуть, а речной глади принять прежний вид, раздался топот копыт, и показался всадник в чёрной одежде.

— Небесные воды! — крикнул он, остановив коня. — Где здесь мост? К вечеру я должен быть в городе Форлохри! Эй, рыбаки, где здесь брод?.. Благосостояние моего господина зависит от того, как скоро я выполню его поручение, поэтому я не поскуплюсь за добрые сведения. Укажите мне брод и самую короткую дорогу на Форлохри, и я доверху заполню шапку каждого деньгами!

После этих слов всадник отцепил от седла большой кошель и несколько раз подбросил его и поймал, дабы громкий звон убедил рыболовов, что их не собираются обманывать.

Рыбной ловлей не заработаешь много денег, но кто в своих поступках уподобляется злым келпи, тот недостоин называться человеком. Возьми рыбаки золото и покажи всаднику брод и кратчайшую дорогу — стали бы богачами, но он бы погиб. Однако они, пошептавшись, решили сказать, что никакого брода нет, а Форлохри лежит совсем в другой стороне, где на пути за весь день не встретишь ни одной речки. От денег рыбаки собирались отказаться, потому что знали: всадник, поняв, что его обманули, непременно вернётся рассчитаться с лжецами, и если в их поступке он не увидит корысти, то, может, ещё и удастся оправдаться, сказать, что просто перепутали города, а с его выговором, обличавшим иностранца, это было немудрено.

Келпи не любят, когда кто-либо пытается препятствовать исполнению их воли, но рыбакам было всё равно. Они платили дань жестоким повелителям милой Конан, но не собирались становиться их послушными рабами. Тот, кто служит злому началу, забыв, что рождён добрым человеком, работает на нечестного хозяина. Когда придёт время расплачиваться, этот хозяин никак не отблагодарит за службу, потому что не знает слова «благодарность». А потому лучше вызвать своим поступком гнев келпи, чем смиренно смотреть, как исполняются их гнусные планы, ибо за первое, если регулярно платить дань своей реке, не будет никакой расплаты, а за второе бесполезно ждать награды.

По говору рыбаки распознали во всаднике иностранца, а на его груди увидели знак веры, которая с презрением относится к созданиям из сказок. Поэтому они и не хотели ничего говорить о том, во что обречённый волей келпи человек всё равно не поверит, потому что ничего в этом не понимает, но самый молодой из них всё испортил.

После того как всадник предупредил, что изобьёт до полусмерти всех четверых, если его обманули, этот рыбак испугался и сказал:

— Не надо! Да, мы тебя обманули, но из благих побуждений! Брод в двухстах шагах ниже по реке, но тебе нельзя через него переправляться! Злой келпи передал нам волю своих товарищей и братьев! Всадник в чёрной одежде умрёт до полуночи, сказал он, и единственная твоя возможность уцелеть — не приближаться к реке!

— Келпи? — удивился незнакомец. — Кто это?

Рыбаки переглянулись и рассказали всё, что знали о хозяевах шотских рек и озёр. А знали они много, потому что жили бок о бок с келпи всю жизнь.

— Небесные воды! — крикнул всадник, когда рыбаки закончили. — И вы ждёте, что я поверю в эту лживую сказку?! Спасибо за то, что сказали, где брод, и вот вам обещанные деньги, а про всё остальное рассказывайте своим маленьким детям! Или друг другу на пьяную голову!

Иностранец бросил кошель на землю и собирался уже пришпорить лошадь, как рыбаки окружили его со всех сторон.

— Не все сказки лживые, — сказал один из них, — почему ты считаешь, что именно наша не содержит ни слова правды?

— Потому что правда для меня только в том, что говорит моя вера, а мои жрецы ничего не говорили о ваших келпи. А значит, их нет, — объяснил своё недоверие всадник в чёрной одежде.

— Вот в том-то и дело, что эти келпи наши, а вера твоя, — сказал второй рыбак. — Мы шоты. А ты иноземец. Откуда твои жрецы знают, кто водится в наших реках, а кто нет, если они здесь ни разу не были? Ты не думал об этом?

— Нет, и не собираюсь, за меня думают жрецы моей веры, — разъяснил своё поведение всадник в чёрной одежде.

— Хорошо, — сказал третий рыбак, — но ведь ты сам никогда не имел дела с рекой, а мы ловим рыбу всю жизнь. И отцы наши ловили рыбу на берегах милой Конан, и деды тоже. Не просто так они учили нас опасаться келпи, и не с пустой головы мы тебе говорим, чтобы ты поостерёгся.

— Прочь с дороги! — замахнувшись плетью, крикнул всадник в чёрной одежде, больше не найдя, что ответить.

Но тут же свалился наземь. Самый молодой из рыбаков подкрался сзади, схватил его за плащ и потянул вниз.

Рыбаки не собирались спасать незнакомца против его воли. Исчерпав словесные доводы, они с чистой совестью хотели освободить ему дорогу, если тот будет упрямиться. Но самый молодой из них опять испугался, в этот раз того, что, если всадника не спасти, его призрак будет являться им по ночам. И остальным рыбакам ничего не оставалось, как поддержать товарища.

Обезоружив всадника, рыбаки утащили его в деревню, подальше от открытой воды, и заперли в одном из пустующих домов.

Вечер пролетел быстрокрылым жаворонком, и большекрылым филином на землю спустилась ночь. Рыбаки не спали. Обречённый всадник неистовствовал, бил кулаками в дверь, пытался выломать ставни на окнах и кричал, что, когда освободится, приведёт в деревню сорок восемь конных воинов, которые здесь камня на камне не оставят. За разорение господина он поклялся разорить всю округу. И клятвы его были столь ужасны и многочисленны, что не только один молодой рыбак трясся от страха. Но отступать было поздно.

Ближе к полуночи всадник угомонился. Никто из обитателей деревни не удивился этому, потому что целый вечер кричать и ломиться в запертую дверь — утомительное занятие. Рыбаки, сторожившие всадника, позволили себе отлучиться домой поужинать, и, пока они ели, настала полночь.

Теперь всадника можно было отпускать в надежде, что, оказавшись на воле, он умерит свой пыл и забудет обиду. В противном случае деревню ждали плохие события, ибо такими клятвами, какие изрыгал рот узника, не разбрасываются.

Готовые к тому, что, как только дверь откроется, всадник бросится на них с кулаками, жители деревни сняли замки очень осторожно. Но когда дверь оказалась отперта, никто не кинулся на рыбаков и их друзей. Потому что единственный узник заброшенного дома был мёртв.

Во многих домах, чтобы не ходить далеко за водой, есть ключик или колодец. Вокруг ключика для удобства возводят каменную раковину, где вода накапливается. И именно из этой раковины размером полтора фута на два торчал затылок обречённого всадника, в то время как ноги и туловище безвольно свисали на пол. Вся вода в раковине была окрашена кровью, и усердно бьющий тонким фонтанчиком ключик не мог её разогнать.

С первого взгляда всё походило на несчастный случай. Всадник подошёл напиться или умыться, поскользнулся, упал лицом вниз и разбил голову, но никто не сомневался, что это дело рук злых келпи. Пряча узника от реки, рыбаки совсем забыли, что для келпи просунуть руку и вцепиться страдающей от жажды жертве в волосы нетрудно даже через узкий желобок, по которому ключик ищет дорогу наверх. Потому что, живя в воде, келпи переняли некоторые её свойства, в том числе и способность проникать всюду, где есть хотя бы маленькая щель.

Так погиб обречённый всадник, не поверивший четырём рыбакам, не желавшим мириться со злой волей келпи.

И случилось это на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан сто, а может, и больше лет назад. В год, когда блеклый лёд на воде держался дольше обычного, а яркий вереск на склонах гор зацвёл позже, чем полагается.

* * *

— Это… не может быть келпи? — спросил Феодор после некоторой паузы.

Ему было нужно время, чтобы после такого рассказа стать тем, кто он есть: солидным купцом, который верит в истинного Мессию и хоть и уважает языческие сказки, но не всё считает в них за правду. Когда Гаилай рассказывал что-то из своих записок, тяжело было удержаться от искушения стать наивным ребёнком, который верит всему.

— Нет, Феодор, нет, — печально ответил Гаилай и, морщась от жажды, протянул руку за местным напитком.

Предводители трёх команд гребцов чуть не столкнулись лбами, одновременно бросившись к сосуду с шотским элем, но в желании угодить рассказчику их опередил Волок-ант. Он кинул свою флягу странствующему историку, тот её, разумеется, не поймал, и, пока учёный муж шарил руками по земле, словен по имени Волок заметил:

— Знатно голос тянешь, да не знатно руками ловишь, потешник. Рассеян потому что. Коли следить за собой не начнёшь, скоро поутру вскочишь, а голову на подушке оставишь. И смех, и грех, и кушать некуда.

Другие предводители прыснули со смеху, а Феодор широко улыбнулся. В командире словенской дружины тоже пропадал талант потешника. Только если Гаилай смешил людей просто своим поведением, то Волок-ант делал это острым словом.

Краткий приступ подобострастия, к которому некоторых предводителей подтолкнула очередная демонстрация умения Гаилая рассказывать истории, прошёл. Учёному мужу были благодарны за увлекательный рассказ, но опять не воспринимали его всерьёз. Кроме Феодора Отважного.

— Так почему это не могут быть келпи? — напомнил он присосавшемуся к горлышку фляги историку о цели разговора.

Гаилай вернул флягу Волоку, вытер губы и, обхватив руками согнутое и прижатое к груди колено, заговорил, раскачиваясь взад-вперёд:

— Во-первых, келпи живут только в реках и озёрах, то есть в пресной воде. Во-вторых, существует немало способов их задобрить. А в-третьих, мне именно сейчас вспомнилась одна интересная история из жизни философа…

— Гаилай, не отвлекайся, — перебил его купец. — Ну, а кто это, по-твоему, может быть?

Гаилай промолчал, что у него обычно значило «не знаю», потому что свои знания он никогда не держал в себе и обожал ими делиться.

— Гаилай, друг, — мягко сказал Феодор, — буду откровенен, мне очень нужно узнать, что тревожит душу этого человека. Если ты сможешь к утру вызнать, какую беду он видит в ясной погоде и спокойном море, то, клянусь Мессией, я оставлю тебя в стране шотов на целых четыре месяца, дав тебе семь лучших воинов в охрану и одного гребца в носильщики.

Гаилай чуть не упал с мешка с товаром, служившего ему сиденьем, когда услышал слова, которых давно ждал. Но, немного подумав, сильно опечалился:

— Нет, Феодор. У меня ничего не выйдет.

Пока купец пытался его разубедить, два предводителя букеллария стали о чём-то перешёптываться. Волоку пришла в голову интересная мысль, которой он поспешил поделиться со своим другом и побратимом:

— Феодор, а дозволишь нам с Олафом попробовать тайну выведать? — закончив совещание с викингом, спросил словен.

Исходи это предложение от Олафа, Феодор не удивился бы. В конце концов, командир варяжского букеллария — потомок волхвов и уже не раз поражал команду своими умениями. А вот как может помочь делу второй командир, безусловно, хороший воин, но несерьёзный человек?..

— Если это очередная шутка, Волок, то сейчас не место и не время, — сказал Феодор.

Командир воинов, больше похожий на предводителя потешников, подмигнул викингу-побратиму и сказал:

— Коли парень-рыбак захотел заместо плавания в беге посостязаться, неужто погонят его?.. А может, дадут вначале выступить?

— Хорошо, — согласился Феодор, — попробуй. Олаф, ты будешь работать с ним в паре, поэтому если твой побратим вместо того, чтобы помочь, совсем поссорит нас с лоцманом, отвечать будешь ты.

Варяг ответил кивком.

— Но и без помощи потешника нам не обойтись, — добавил Волок. — Дозволь нам втроем потолковать кое о чём, а потом зови шота на огонёк погреться. А когда всё зачнётся, главное — молчи. Если всё по-нашему выйдет, то скоро он сам заговорит.

Заинтригованный Феодор дал согласие на всё, о чём попросил словенский воин весёлого нрава.

Когда шот попал в шатёр, Волок и Олаф вели себя как ни в чём не бывало. Они болтали о чём-то о своём на языке, которого Горвинд не знал. Феодор пригласил лоцмана за стол, а предводители гребцов и матросов затеяли игру в кости. Вот только Гаилая не было. Без консультации с историком Олаф и Волок не смогли бы ничего сделать, но так как у него просто на лице было написано, что здесь что-то затевается, то пришлось его удалить.

Лоцман, действительно решивший было, что его позвали, чтобы в очередной раз залезть в душу, через пару минут расслабился, позволил себе выпить вина и поговорить с Феодором на отвлечённые темы. И тут Олаф и Волок как бы сами собой перешли на имперский язык, известный всем присутствующим, включая Горвинда Макнута.

— …Поверить не могу, Волок! Неужели домовой есть в каждом доме?

— Так как же дому без хозяина! Без духа-хозяина. Домовой много полезных дел делает, но лишь глупый хозяин всё как должное воспринимает. А умный завсегда духа-хозяина отблагодарит за помощь добрую. Пряничком, молочком, вещью какой красивой пожалует.

Шот чуть не пролил вино, когда услышал эти слова. Он бросил на руса и словена недовольный взгляд, но потом повернулся к Феодору и возобновил беседу. Однако сохранять спокойствие ему с каждой минутой становилось всё тяжелее и тяжелее, ведь разговор двух командиров коснулся его родины:

— Нет, не может быть, чтобы даже в этих убогих хижинах, которые шоты считают за приличный дом, водились духи, подобные вашим домовым!

— А то как же, Олаф!

— И они так же любят, когда хозяева оставляют им в условленном месте благодарность за труд?

— Дивлюсь я на тебя, брат. Благодарность — она любому в любом деле приятна. Шотский домовой подарки всякие не меньше нашего, словенского, любит. Сказывал мне один старый шот…

— Лжец! — крикнул Горвинд Макнут в сильном волнении.

Словен и рус ни словом, ни жестом не выдали, что ждали такой реакции. Олаф недовольно поцокал языком и покачал головой, а Волок-ант с деланым возмущением спросил:

— Зачем в чужой разговор уши вклеил? Почтенный шот, мы тебя беседовать не приглашали!

— Гром и молния! Клянусь честью клана, мне кажется, что у одного из твоих воинов язык стал длиннее нужного! — крикнул старый шот Феодору, повернулся к Волоку и прошипел: — Если ты думаешь, что можешь, напялив доспехи, бессовестно клеветать на нашего доброго брауни, сравнивая его со своим домовым, то глубоко ошибаешься! Ты ничего не знаешь о брауни, наглый воин, и просто пользуешься наивностью своего друга, готового верить в любую чушь, сказанную тем, с кем он когда-то смешал кровь!

Горвинд чуть не ударил Волока, но сдержался. Следующие его слова были обращены к Олафу-русу:

— Не верь ему, викинг. Наш брауни — не его домовой и не ваш, варяжский гутгин. Он хочет, чтобы никто не знал о его существовании, и ненавидит, когда его пытаются отблагодарить. Мой дядя, мир его праху, осмелился в своё время одарить своего брауни дорогими сапогами, и в результате оскорблённый дух покинул навсегда его дом в этих сапогах. Верь мне, а не ему. Я шот, а не он.

Олаф-рус сделал вид, что не согласен:

— Я уважаю твои седины, Горвинд, поэтому не считай за обиду мои слова. Я не могу поверить, что ты понимаешь в духах домашнего очага больше, чем мой побратим. Ведь у тебя же у самого нет дома.

— У меня нет дома всего лишь тринадцать лет, с тех пор как…

Шот оборвал речь на полуслове. Он понял, что чуть не проговорился о своей тайне тому, кто этого не заслуживает.

Настал решающий момент. Феодор от волнения едва усидел на месте. Если Волок сейчас позволит Горвинду надолго замолчать, тот замкнётся ещё больше, и тогда из него клещами слова не вытянешь.

Но положение спас не Волок, а его побратим:

— И снова не соглашусь с тобой, Горвинд. Если ты, столько времени проводя на воде, до сих пор её опасаешься, я полагаю, что ты мог, когда жил в пределах настоящего дома, ничего не знать о его духах.

— Гром и молния! Ты, кажется, хочешь мне, бывалому лоцману, рассказать о том, что такое открытая вода?!

— Горвинд, я, викинг от рождения и до самой смерти, рождён вблизи моря и умру рядом с ним. Я знаю, что в море водятся страшные существа навроде мировой змеи Ёрмунгард, гоняющейся за своим хвостом, но если не забывать воздавать славу доброму вану Ньерду, то солёной воды опасаться не стоит. Кто думает иначе, плохо знает морское дело.

Дело запахло дракой. Феодор уже хотел было вмешаться, но Волок отрицательно покачал головой, и купец остался сидеть за столом, понадеявшись на то, что побратимы знают, что делают. А старый шот стоял напротив невозмутимого варяга, багровый от гнева, и ладонь его уже легла на рукоять кинжала.

— Проклятый викинг! Как ты смеешь мне, человеку, который познавал морское дело тогда, когда ты ещё не лежал во чреве матери, бросать такие обвинения?!

— Я никого не обвинял, Горвинд. Я всего лишь сказал, что думал. Я уважаю твой опыт морских странствий, но нельзя отрицать очевидного: моряк, который сравнялся в морском деле с викингами, никогда не станет с ними спорить. А то, что викинги — лучшие в мире мореходы, так же бесспорно, как то, что они же — лучшие в Срединном Мире воины. Да и за его пределами тоже. В хирд конунга Асгарда попадает очень мало людей, которые не знают языка страны фиордов.

— Ты… ты… — Горвинд Макнут задыхался от возмущения.

Викинг спокойно допил своё вино, встал и сказал, глядя на Феодора поверх своего собеседника:

— Спасибо за славный ужин, Феодор. Я ухожу спать.

— Стой! Проклятый рус, ты не хочешь закончить спор о том, кто лучше знает море? — попытался остановить опытного викинга старый шот.

Олаф легко убрал руку Горвинда от своей груди и усмехнулся.

— Зачем? Когда человек что-то знает, он говорит об этом прямо. А тайны в разговорах нужны только для того, чтобы было чем прикрыть незнание.

— Да уж, — подлил масла в огонь Волок, — в дружине у хорошего дядьки от молодых ратников никаких секретов нет. А у худого так: там вы не доросли, здесь не поймёте, а тут мало каши ели.

В дружинах словенских князей дядьками называли людей, ответственных за обучение новобранцев. Ант опять вставил родное слово в речь на имперском языке, забыв, что не все его правильно поймут. Что, например, тот же Горвинд может принять незнакомое слово за ругательство в его сторону. Впрочем, командиры-побратимы уже и без этого довели лоцмана, как говорят кузнецы, до белого каления.

Феодор уже хотел было обругать командиров и извиниться за них перед человеком, от чьих капризов зависела судьба целого народа и одного торгового дела, как старый моряк крикнул «Стой!», подбежал к столу, сел за него, некоторое время посидел молча, сжав голову ладонями, будто клешами, затем схватил сосуд с вином, залпом опорожнил его почти наполовину, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и задал Олафу, не поворачиваясь к нему лицом, странный вопрос:

— Выскочка из страны фиордов, вообразивший себя знатоком моря, видел ли ты хоть раз человека, с которого живьём содрали кожу?..

Никто в шатре предводителей и не предполагал, что с этих слов начнётся рассказ о самом страшном событии в жизни Горвинда Макнута, доброго шота с безумными глазами.

* * *

— Хотя кого я спрашиваю?.. Гром и молния! Конечно, ты видел, как с людей сдирают кожу. Викинги не особо церемонятся с теми, кто сопротивляется их набегам. И ничего не говори, наглый рус! Я знаю, что ты скажешь. Что ты так никогда не поступал и твои друзья тоже. Но того, что так поступал кто-то из твоих соплеменников, ты отрицать не можешь.

Молчи, рус. Молчи, словен. Молчите все, ибо то, что вы сейчас услышите, не слышал из людей ваших народов никто! И от того, кого вы послушаете, меня или вашего мнимого знатока морского дела, зависит ваша жизнь! В этом плавании ваши тела и души храню я, а что с вами произойдёт, когда вы поплывёте без меня?! Если будете убеждены в том, что в море много зла, но подчиняется оно какому-то доброму, как медвежонок-сосунок, властелину, то рано или поздно попадёте в беду!

Все вы не первый год ходите в море, но не знаете о нём и десятой доли того, что известно каждому шоту. Только тогда, когда зло даёт о себе знать, вы понимаете, что оно существует, но рассказать об этом не можете никому. Потому что зло из бездны не возвращается домой с пустыми руками.

Мы, шоты, другие. Мы знаем о существовании зла из бездны с детства и поэтому не встречаемся с ним никогда. За редким исключением. Например, когда такие, как я, нарушают правила, которым стоит следовать, чтобы не стать его добычей. И чтобы понять, что я пережил, вам надо хоть раз увидеть, как с живых людей сдирают кожу!..

Я не знаю, почему мой народ знает о морском зле больше других. Может быть, мои предки были ближе к богам, может, просто были более наблюдательны, может, видели какие-то письмена, к которым больше никто не имел доступа… Повторяю вам всем, люди, вообразившие себя моряками, я не знаю…

Язык, на котором вы общаетесь, я так легко освоил, потому что когда-то имел с ним знакомство. Да, Феодор, я был на твоей родине. За несколько недель я завёл много интересных знакомств. Встречал я и учёного мужа, по сравнению с которым твой рассеянный шут не умнее овец моего дяди, мир его праху. Но и его знания — ничто по сравнению с мудростью моего народа.

Мы были молоды и не жалели времени на споры. Он смеялся над моими рассказами, а я над его. Он поведал мне страшную догадку, что якобы опередила время: что богов нет, а жизнь вышла из воды, в том числе и человечья.

Мне было весело его слушать. А вы не слушайте его лживых россказней, друзья, если встретите. Быть может, когда-нибудь такие умники сумеют доказать всему миру, что они правы, но вы всё равно не верьте им… Жизнь вышла из воды?.. Гром и молния, да зайдите в любую лужу подальше, и сразу поймёте, что это чушь!

Да, вода творит добро, но только та, что падает с неба. А у той воды, которая бежит по земле, дары жизни нужно брать самому. Сама она не даст рыбы, не перетечёт в твоё ведро. Тебе нужно наклониться, чтобы зачерпнуть её, и долго трудиться, чтобы она отдала рыбу. По своей воле вода, которая течёт по земле, творит только зло. И чтобы понять, насколько велика сила этого зла, вам надо видеть хоть раз, как с живого человека сдирают кожу…

Якорь вам на голову, дайте мне ещё вина!.. Хотя нет, не надо. Вино тоже течёт, а я сейчас не хочу видеть ничего, что плещется. Я живу на воде, но воду ненавижу. Я с радостью проводил бы на суше больше времени, но зло из бездны способно настигнуть меня и там…

Якорь вам на голову, ну как человек в здравом уме может говорить, что жизнь вышла из воды?! Даже когда вы пьёте, вода норовит вас убить. Чуть отвлеклись, и вот она уже попала не в то горло. На суше человек может жить до смерти, а вода стремится забрать вашу жизнь, как только вы в неё войдёте…

На твоей родине, Феодор, мне довелось попасть в неприятную историю. С тех пор я слежу за своими знакомствами. Из пыточной камеры я вышел живым и не увечным, но зато первый раз увидел, как с человека сдирают кожу. Как обнажается красная плоть и жёлтые пульсирующие вены… Думал ли я когда-нибудь, что встречусь с этим зрелищем снова!..

Об акулах и осьминогах вы знаете не хуже меня, поэтому о них я промолчу. Но есть твари и похуже. Даже безобидная с виду речная лошадь, если вы вовремя не выгоните её из табуна, принесёт беды. Она похожа на настоящую кобылу и вылезает ночью пощипать травы и смешаться забавы ради с табуном какого-нибудь рассеянного человека.

А ещё на морском дне раскинуты целые города, в которых живут похожие на нас люди. Прозрачные своды отделяют их улицы от толщ воды, и дышать этой водой, как рыбы, они не могут. А выходить-то на поверхность надо!.. Зачем? Хотя бы затем, чтобы развлечь себя мучениями простого смертного! Вот они и надевают шкуры рыб и дельфинов, а у самого берега снимают, прячут в укромном месте и отправляются в ближайшую деревню, но не дорогой честного человека, а тропой зла. Они могут сделать всё, что угодно, и остаться безнаказанными. Кто станет преследовать преступника, надевшего рыбью шкуру и нырнувшего в самую глубь? Найти эту шкуру и спалить — единственное средство борьбы с ними. Остальные обитатели бездны гораздо опаснее, к тому же и выглядят страшнее!

В реках и озёрах и даже в сточных канавах живут келпи. Они уродливы и мерзки, но в них есть хоть какое-то благородство. Они всегда предупреждают свою жертву, чтобы человек успел закончить все дела перед неминуемой смертью, и с ними можно договориться. Только благодаря усердным жертвам моих предков я столько времени спасаюсь на реках и озёрах от морского зла.

Да, морское зло страшнее речного. Может быть, потому, что благословенная небесная вода приходится родственницей речной и озёрной? И это родство смягчает душу речной воды до такого состояния, что её можно пить, как небесную? Не знаю, но знаю, что морская вода такого родства не имеет, и поэтому пить её — верный способ умереть от жажды втрое быстрее.

Морское зло страшно и многолико. Оно может иметь вид красивой девушки, как русалка. А может принять форму речного рака, увешанного ракушками. Встретите такого — знайте: это Шелликот, или ракушечник. Он имеет весёлый нрав, но шутки его заканчиваются нашей смертью. Бойтесь, друзья, услышать его смех, ибо ему хорошо только тогда, когда человечьему племени плохо…

Но это не самое страшное зло из того, что нашло приют в море. Не главный враг человечьего рода. Самый жуткий обитатель бездны может появиться где угодно, но его чертог лежит на дне моря, что омывает север моей страны и Орочьи острова.

Орки давным-давно покинули эту местность — три или даже четыре столетия назад. Многие даже не помнят об их существовании совсем, и кто-то даже смеет утверждать, что никаких орков никогда не было, а своё название острова получили от слова «орка» — прозвища китов-убийц.

Всё это ложь, и да сгниёт язык у того, кто её повторяет! Китобои здесь ни при чём! Только такие злые существа, как орки, могли поселиться близ чертога самого страшного создания моря.

Местные жители пользуются тем же расположением этого чудовища, что и прежние обитатели, хоть и не отличаются их злым нравом. Но даже они могут пострадать, если забудут вовремя принести жертву или нарушат правила. Как один раз нарушил я… Гром и молния, прошло тринадцать лет, а я всё помню, будто это было вчера! О боги, пусть вам, друзья, повезёт и вы никогда не увидите, как с человека сдирают живьём кожу!..

Это было тринадцать лет назад. Я уже отошёл от морского дела и жил вместе с семьёй и родным кланом. Мой отец давно умер, и клан возглавлял мой дядя Клентвин, мир его праху.

Тем вечером я задержался на охоте и поэтому возвращался с неё глубокой ночью. Я был при оружии и потому не особо опасался дикого зверя. И вот я уже считал, что достиг дома, когда услышал женский крик. Я не самый сильный человек своего края и не рождён воином, но клянусь честью клана, если женщина кричала, Горвинд Макнут всегда спешил ей помочь.

Я увидел две неясные фигуры. Одна, по всей видимости, принадлежала женщине, звавшей на помощь, а вторая была похожа на всадника. Я бросил копьё, и оно взбило пыль перед носом коня, и всадник тотчас развернулся и ускакал. Если б я тогда знал, что это был за наездник и что это был за конь!..

Одно из главных правил жизни бок о бок с морским злом: никогда не вставать на его пути к избранной жертве, ибо тогда жертв будет много больше.

Что ты смотришь на меня с таким презрением, викинг? Да, если б я знал, что это не простой всадник, я бы не вмешался, и не потому, что трус или слишком ценю свою жизнь. А потому, что в результате я остался на этом свете совсем один. Погибли все. И моя семья, и клан во главе с дядей Клентвином, мир его праху.

Но тогда я думал, что совершил благородный поступок, и был страшно этому рад. Я подобрал копьё и криком попытался вернуть убегающую женщину, но бесполезно. Страх её был так велик, что она, наверное, мчалась без остановки до самой страны саксов. Я же вернулся домой и всё рассказал жене. Она слегка пожурила меня, но в душе была довольна. Да и дядя, мир его праху, потом сказал, что я не уронил честь клана в грязь.

И вот спустя семь дней я отправился за водой на ручей, и там случилось так, что моя левая нога подвернулась, я упал, стукнулся затылком о камень и потерял сознание. Когда я очнулся, то обратный путь из-за треклятого вывиха занял довольно много времени. Тогда я ещё не знал, что этот вывих спас мне жизнь.

Когда я добрёл до деревни, то увидел, что все окна распахнуты настежь, а двери раскрыты, несмотря на то что уже наступила ночь. Снедаемый страхом и сомнениями, я вошёл в свой дом и закричал, как будто никогда не видел смерти. Хотя видел, и не раз. И даже видел, как с человека живьём сдирают кожу. Но того… того, что эта тварь сделала с моей семьёй и всей деревней… я не мог себе даже представить…

Дайте мне время вытереть слёзы и успокоить дыхание, чтобы я смог закончить. И даже не смотри в мою сторону, викинг! Я знаю, что у вас слёзы считаются позором, но я был рождён не воином, а обычным человеком, и поэтому рыдал тогда, увидев окровавленные стены, рыдаю и сейчас, о них вспомнив…

Только потом я понял, что всадник, вздумавший развлечься с женщиной, был его сын. Будь это сам Наккилэйви, я бы умер прежде, чем увидел смерть семьи, деревни и клана. Наккилэйви не испугался бы как сопливый мальчишка, да и я бы узнал его…

Как, вы не знаете, кто такой Наккилэйви?!

О боги, почему у меня не такой звонкий язык, как у вашего Гаилая или наших сказителей? У меня нет их дара рассказчика, я простой человек, который говорит простыми словами, и поэтому, сколько бы я вам ни говорил о Наккилэйви, вы так до конца и не поймёте, кто это. И не поймёте мой страх…

Но я попробую…

Друзья, представьте себе огромного человека с ненормально большим лицом. Большим и вытянутым, как свиное рыло! С широким ртом, полным длинных острых зубов. Голова его постоянно перекатывается с плеча на плечо, потому что твари с такой вытянутой мордой не нужна шея.

Никто не знает, как он плавает в море, но на суше он появляется на коне. Точнее, не на коне, а на какой-то твари, похожей на кита, у которого отросли ноги. Те, кто ни разу не видели Наккилэйви в море, даже считают, что никакого коня нет, а всё это единое двухголовое существо, настолько сильно срастается злой дух Орочьих островов со своей чудовищной лошадью, когда садится в седло.

Но самое страшное не это. Самое страшное — это то, что на его теле не растёт ни волоска. Потому что у Наккилэйви совсем нет кожи!

Думал ли я когда-нибудь, что увижу снова красную, ничем не прикрытую плоть и кровь, бегущую по жёлтым венам! Но если человек, с которого содрали кожу на моих глазах, умер быстро, то Наккилэйви без кожи жил с рождения.

О боги, зачем вы позволили луне светить в эту ночь так ярко?! Почему вы позволили мне это увидеть?!.

Ломая дома и разбрасывая в стороны изуродованных мертвецов, ещё днём шутивших со мной, страшный конь Наккилэйви вёз своего хозяина, а я отползал назад, не в силах отвести от него взгляда. Зрелище было жуткое. Увидеть такое чудовище наяву я не пожелал бы худшему врагу, клянусь честью мёртвого клана!.. Но всё равно я не мог оторвать взгляд.

Он мог бы убить меня сразу. Или сожрать, или разорвать в клочья, или отравить своим ядовитым дыханием, или покарать той же жуткой смертью, какой умерла моя семья. Но ему хотелось вначале сполна насладиться моим страхом.

Я слышал, как он смеётся и как ржёт тварь, на которой он ехал. Я отползал назад, царапая спину о камни, а он неторопливо следовал за мной до тех пор, пока я не почувствовал, что одежда моя стала мокрой. Я вполз в ручей, из которого набирал воду.

И тогда Наккилэйви остановился. Теперь он больше не смеялся. От страха я не мог вспомнить, что у морского чудовища есть одна слабость: он не выносит пресную воду в любом виде и поэтому никогда не выходит на сушу во время дождя.

Если бы я вовремя вспомнил об этом, то сейчас уверенно ступал бы на обе ноги. Но я не подтянул вовремя вывихнутую ногу, и Наккилэйви успел за неё уцепиться.

Вот он, шрам от его когтя! Смотри, викинг, ты воин, ты должен знать толк в боевых ранах. Это след не от кинжала и не от меча, это коготь хозяина местных вод, от которого я по доброте своей спасаю вас всех уже третий поход!..

О боги, как мне было больно! Не смотри так, викинг, у нашего народа тоже считается постыдным мужчине жаловаться на боль, но иначе вы не поймёте моего страха. От боли я стал бить кулаками по воде, и одна из капель случайно попала на голую плоть Наккилэйви. Чудовище издало такой рык, от которого мои уши отошли только через полгода, вынуло коготь из моей ноги и исчезло…

Клянусь, друзья, я просидел в ручье, не смея подняться, два дня и две ночи. Я умирал от голода, но не сделал ни шагу, пока небо не разразилось ливнем, и лишь тогда дополз до ближайшего дерева и, сорвав плод, с жадностью его съел, не обращая внимания на ливень, заливающий рот. А потом…

* * *

Вторая половина рассказа старого шота не вызвала таких эмоций, как первая. О том, что он стал жителем рек и озёр, все присутствующие уже знали.

Феодор не знал, как ему поступить. Не знал, верить или не верить тому, что сказал его лоцман и о чём не было ни слова сказано в книгах мессианской веры. Он не мог признать, что Мессия допускает существование чудовища, подобного Наккилэйви, но не мог и возразить что-либо на столь искренний рассказ.

И главное: исповедь Макнута не принесла того, чего ждал от неё Кривой Купец. Правда заключается в словах старого шота или ложь, в которую он по какой-то причине истово верит, — Феодор в любом случае не знал, как ему помочь. А помочь ему значило спасти путешествие.

Но у Олафа-руса уже родилась одна интересная мысль.

Вся команда быстроходной «Лани», от музыканта Генриха до корабельного кота Сенеки, пребывала в самом хорошем расположении духа. Ещё бы! Первый раз на их памяти добрый шот смеялся, причём в этом смехе не было безумия. Ясная погода благоволила плаванию, и славный лоцман не требовал повернуть назад. Свесившись через борт, он смеялся светлым смехом, и можно было подумать, что это голос маленького ребёнка, а не познавшего седину взрослого. А потом лоцман достал флягу с пресной водой и щедро полил ею море, и никто не посмел высказать ему порицание за расточительство, ибо все уже знали о несчастье, которое бедняге пришлось пережить.

— Слушай, слушай, Наккилэйви! Ты услышишь этот шум даже сквозь плеск вёсел! Это не дождь, но тебе хватит, чтобы испугаться! Я обвешан флягами, как бродячий торговец товаром, и в каждой из этих фляг то, что не убьёт тебя, но заставит мучиться! Заставит уползти обратно в бездну, тебя породившую! Тринадцать лет я прятался от тебя на пресной воде, которую ты ненавидишь, не подумав, что можно просто взять её с собой, как берут на охоту копья и ножи. Просто я не был рождён воином, и моя первая мысль при встрече со злом была: бежать! А мой друг викинг ничего не смыслит в легендах и сказаниях, но зато он воин с рождения и даже при встрече со злым духом думает, как бы с ним сразиться! Да, Наккилэйви, ты силён и страшен, и убить тебя нельзя, но человек всё равно сильнее! Спи в своей бездне и не смей приходить на землю, ублюдок, погубивший мою семью, иначе, клянусь честью клана, который ты уничтожил, я плесну тебе в морду столько пресной воды, что тебе мало не покажется! Тот крик, от которого я оглох на полгода, будет шёпотом тихого ветра, когда твоя морда получит привет из моей фляги!..

Макнут закрыл пустую флягу, открыл и отпил немного из другой, и, обратив лицо к викингу, избавившему его от страха, крикнул:

— Спасибо тебе ещё раз, Олаф-рус!

Варяг ответил кивком. Сильно отвлекаться он не имел возможности. Побратим опять вызвал его на дружеский поединок, и два воина затеяли выяснять, кто сильнее, прямо на палубе.

А Феодор Отважный, прислонившись к мачте, наслаждался вкусом хорошего вина — разбавленного чистой водой, и думал о том, что такого предводителя букеллария, как Олаф из племени русов, не оценишь ни в золоте, ни в серебре. И не только из-за его непревзойдённых бойцовских качеств и великолепных командирских способностей.

Гаилай сидел рядом, изображая обиженного. Ему было очень неприятно, что такую интересную легенду он опять услышал из вторых уст.

— И всё-таки, Гаилай, в его словах есть истина или с деревней случилось что-то другое? А остальное ему навешал на глаза дьявол?

— Не знаю, — мстительно сказал Гаилай, — меня в том шатре не было. Предводители гребцов — более достойные люди для таких интересных легенд, а странствующий историк записывает их в чужом пересказе.

Словно не услышав его реплику, Феодор прищурил глаз и сказал:

— И пусть в книгах Мессии об этом чудовище, затмевающем Левиафана, ничего не говорится, но сколько мы уже в своих странствиях видели такого, о чём нельзя рассказывать непроверенным людям!..

Тактика Феодора сработала. Удержаться от участия в настолько увлекательной беседе Гаилай не мог.

— Друг, а ведь мы ещё не были ни в Глубинной Словении, ни в Трояновой Гиперборее, ни в остальных местах, где, говорят, чудеса случаются на каждом шагу!

— Истинное чудо только то, которое творят пост, молитва и пророки милосердного Мессии, — напомнил Феодор.

— Конечно, — сказал Гаилай, — но…

— Но ты мне лучше скажи, — по привычке перебил странствующего историка хозяин корабля, — я знаю, что есть сумасшедшие, которые говорят, что бога нет. И только не притворяйся, что ты с ними не знаком, не выношу лжи. Так вот, если смотреть на легенду о Наккилэйви глазами тех, для кого храм — это просто большое здание, а жизнь вышла из воды, нашему другу-шоту можно верить?

— Откуда я знаю? Я не такой, — опять обиделся Гаилай, — в богословии твой друг не менее сведущ, чем в любой другой науке.

— Но ты знаком с такими людьми? Брось, друг, здесь нет доносчиков басилевса.

— Не в той мере, чтобы позволить себе…

— Гаилай, это не родная школа грамматиков. Это корабль Феодора Кория Гинсавра. Здесь слово «риторика» не в почёте. Учись говорить прямо у нашего славного викинга, или отправишься в гости к акулам!

— Здесь нет акул.

— Ну, значит, к касаткам. Или к тому же Наккилэйви. В общем, мне главное — выкинуть тебя за борт, а кому там стать кормом, уж найди сам.

— Думаешь, я в очередной раз поверю в твои глупые шутки? — нервно бегая глазками, спросил Гаилай.

Феодор поставил сосуд с недопитым вином на палубу и стал разминать руки, будто перед состязаниями по метанию копья.

— Хорошо! — Гаилай потёр голову, а потом сказал: — Они полагают, что когда-нибудь их науки достигнут таких высот, что люди научатся летать по воздуху, будто птицы, и опускаться под воду, словно осьминоги. Но, учитывая, сколько в Ойкумене воды, даже если в тысячу раз большее количество людей, чем живёт во всём мире сейчас, будет с утра до ночи только и делать, что исследовать бездну, то шанс на то, чтобы обнаружить в ней того же Наккилэйви, если он существует, равен нулю! Если Господь позволяет таким созданиям существовать, то, пока они сами не захотят встретиться с человеком, наши пути ни-ког-да не пересекутся. И в связи с этим мне вспоминается один случай из истории Восто…

— Спасибо, Гаилай, — прервал учёного мужа на полуслове Феодор и отправился допивать вино в другой конец корабля. Туда, где счастливый лоцман кричал безбрежному морю:

— Эй вы, пришельцы из бездны! Рано вы праздновали победу! Человек сильней! Человек, когда не боится, всё равно сильней!

Сейчас Феодору было приятней сотню раз услышать эту мысль простого человека, чем сотни разных мыслей учёного мужа.

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА

ИЗ ГЛУБИНЫ

Все спало для слуха в той бездне глухой,

Но виделось страшно очами,

Как двигались в ней безобразные груды,

Морской глубины несказанные чуды.

В. Жуковский

Когда барка прошла под мостом Эмпусы, ветер сменился, и мона Гальда плотнее закуталась в накидку. Стоило взять плащ с меховой подбивкой, но она убедила себя, что путь недалек и не надо собираться, как за границу. И ошиблась.

И северяне еще бранят свои зимы! В свое время мона Гальда, сопровождая мужа — первого мужа, — совершила поездку в Герне и могла провести сравнение. Уж лучше мороз со снегом, чем постоянная сырость.

Конечно, большую часть года Досточтимая республика Димн — лучшее место в обитаемом мире, но надо признаться, что зимой жить в приморском городе, изрезанном каналами, порой не очень-то приятно.

И морозы хоть изредка, но бывают. Да, снега нет, но прозрачный ледок схватывает мостовые, крыши, стены. Весь город точно залили тонким слоем стекла. Даже растительность, которой в одетом камне Димне немного, становится хрусткой и ломкой. А при ветре с моря в такие дни холод прохватывает насквозь.

Близнецам, впрочем, все равно. Счастливый возраст. Они огорчались вначале из-за отъезда, и не столько из-за того, что придется оставить отцовский особняк, сколько из-за разлуки со своими цветочными грядками. Но, услышав, что у госпожи Адран есть зимний сад, быстро утешились. А сейчас Магне и Модо вовсе позабыли о невзгодах. Стоя у борта, они глазели на проплывающие мимо дома и дворцы, и когда что-то казалось брату или сестре достойным внимания, вроде конного памятника Данкайро Воителю напротив Дома Старшин, то они кричали, указывали пальцами и тыкали друг друга, так что Савика уже устала напоминать о достойных манерах.

Не то Бина. Старшая дочь под предлогом стылой погоды сразу же удалилась в каюту и не показывалась оттуда. Мона Гальда посочувствовала бы ей, если б дело действительно было в дурной погоде. Но Бина утомила ее, разыгрывая злосчастную жертву трагических обстоятельств. Хотя девушку также можно было понять. Она вынуждена была лишиться общества и привычной обстановки по вине человека, который даже не приходился ей родным отцом.

О Берохаде Гальда запретила себе думать, как только приговор был произнесен. Хотя была зла, очень зла. Временами ей казалось, что лучше бы он впутался в государственную измену, благо в Досточтимой республике политические интриги — дело обычное, и лишился бы головы. Умом понимала, что в таком случае это ударило бы и по ней, и по детям — имущество изменника подлежит конфискации, а семью нередко отправляют в изгнание. Но при этом на семью не ложится позор, ибо, если бы это было так, в патрициате Димна за сотни лет существования республики не осталось бы ни одной неопозоренной семьи. Димн не то чтобы не ведет войн, но все они происходят вдали от столицы, и это малопочтенное занятие — не для патрициев. Для тех — торговля и политика, а они не менее опасны, чем война. Крепость Виверны, городская тюрьма, предназначенная не для пошлого уголовного сброда, а для тех, кто повинен в преступлениях против самой Досточтимой республики, никогда не пустует. Однако преступление преступлению рознь.

За преступления против нравственности семья ответственности не несет.

В случае нанесения ущерба казне — обязана этот ущерб возместить.

В деле Берохада Токсиллы имеет место и то и другое.

Участие в богохульных оргиях, совращение несовершеннолетних, растрата казенных средств — последнее для димнийцев похуже богохульства.

Увы, мона Гальда понимала, как все было на самом деле. Уж настолько она знала человека, в браке с которым прожила полтора десятка лет. Берохад Токсилла никогда не был склонен к экстремальным развлечениям. А вот власть его манила весьма и весьма. Быть просто одним из городских патрициев его не устраивало. Род же его, как назло, не был ни влиятелен, ни особо знатен, а сам Берохад не обладал выдающимися способностями, которые могут эту знатность заменить. Что ж, он пошел по проторенной дороге. Употребил немало сил и средств, чтоб быть избранным в Совет Димна. Но и там он был одним из многих. Чтобы приобрести влияние, нужны сторонники. А сторонники даром не приобретаются. Это в Димне знают лучше, чем где-либо. Причем не всегда для этого потребны только деньги. Граждане Димна — натуры утонченные, и привлекать их нужно тоньше. Учитывая их вкусы. Кто-то любит девочек, кто-то мальчиков, кто-то произведения искусства, кто-то изысканные кушанья. И где-то, двигаясь в этом направлении, Берохад допустил ошибку. Где, какую — уже не имеет значения. Не учел чьего-то пристрастия, дал взятку не тому и не тем. Главное — ошибка была сделана, и ход доносу дан. А тут как раз случилось возмущение населения коррупцией среди городских старшин Димна, и Первый гражданин решил внять голосам простых сограждан. И Берохада Токсиллу сделали крайним, представив его чудовищем порока. Пирушки с театральными представлениями представили богохульными оргиями, услуги борделей — совращением, а растрата… растрата и в самом деле была. И бывший советник Токсилла был приговорен к заключению в крепости «до особых распоряжений» — обычно такая формулировка означала «пожизненно», просто хозяйственное правительство Димна никогда не исключало вероятности, что заключенный зачем-то может понадобиться. Моне Гальде удалось возместить — с процентами! — растрату, и по закону ее не преследовали, однако Первый гражданин Годескальк Лаверн имел с нею доверительную беседу. Неофициально, конечно.

— Почтенная дама, — сказал Лаверн, — мне достоверно известно, что к дурным поступкам вашего супруга вы не имели отношения и даже не были о них осведомлены. Увы, дело получило слишком широкую огласку…

«А кто приложил для этого все усилия, кто?»

— …потому и для вас, и для ваших детей было бы полезно не появляться некоторое время в обществе. Разумеется, лишь до тех пор, пока шум не уляжется.

Таким образом, хотя в ссылку семью преступника не отправили, моне Гальде ясно дали понять, что в обществе ее персона нынче нежелательна.

Как ни прискорбно признавать, старый мерзавец был прав. При всей вольности нравов высшее общество Димна отличается крайним лицемерием, и родственники человека, заклейменного позором, становятся в нем париями.

Кроме того, существовала еще одна проблема. После пресловутого возмещения растраты содержать городской особняк с многочисленной свитой было Гальде попросту не по средствам. Проще всего было бы продать дом, но вряд ли Магне в будущем поблагодарит мать за то, что она лишила сына родового гнезда. Поэтому она предпочла сдать особняк в аренду.

Но куда деваться самим? Загородного поместья у семьи Токсилла не было, а снять маленький домик или, хуже того, квартиру — значит опозориться в глазах патрициата хуже, чем участием в оргиях. Несомненно, за пределами столицы жизнь дешевле, но моне Гальде не хотелось уезжать из Димна.

И она нашла выход. Вернее, он нашелся сам.

Приятельницы нынче избегали Гальду, и она была бы последней, кто осудил их за это. Но была среди них одна, с которой дама Токсилла не виделась очень давно — и совсем по другой причине. Дама Адран удалилась от мира, причем она действительно сделала это добровольно.

С Лаубодой они дружили еще со времен пансиона при храме Рассы, и эта дружба — не слишком близкая, но вполне искренняя — не прервалась и после того, как обе вышли замуж. Мужей, как и подобает девушкам из приличных семей, выбрали родители — своего круга, с достатком, изрядно старше невест, но отнюдь не стариков и даже вполне приятных в обращении. Поэтому и Гальда, и Лаубода без возражений приняли выбор родни. Считалось, что Лаубоде повезло больше, так как семья Адран, к коей принадлежал ее нареченный, хоть и миновала пик своей славы, все еще была древней и известной. Зато негоциант Вибих отличался более жизнерадостным нравом и во всем стремился угождать молодой жене, поэтому Гальда нисколько не завидовала подруге. Однако виделись они с тех пор редко. Вибих по торговым делам много путешествовал и, если поездка не представлялась опасной, брал с собой жену. Лаубода поселилась с мужем в фамильном особняке Адранов и не покидала Димна.

Так продолжалось и позже, после того как Гальда лишилась мужа. Увы, жизнерадостный нрав его, доставлявший много приятностей в семейной жизни, во всем прочем способствовал разорению. Но Гальда, оставшись с маленькой дочерью на руках и почти без средств, не впала в отчаяние, а сумела подыскать себе нового мужа (родителей ее уже не было на свете). И они с Лаубодой по-прежнему встречались на городских празднествах, приемах, балах и карнавалах, благо в Димне такого бывало предостаточно. Это продолжалось до тех пор, пока Лаубода также не овдовела. Ничего удивительного в этом обстоятельстве не было — господин Адран был уже немолод. Насколько могла припомнить Гальда, он страдал от продолжительной болезни и давно не появлялся на людях. Лаубода из-за этого также реже выходила в свет, занятая уходом за угасающим супругом. После его смерти все ожидали, что она наверстает упущенное, тем более что детей у Адранов не было. Однако она, наоборот, затворилась в особняке Адранов на острове и совсем перестала выезжать. Когда это произошло, Гальда в точности вспомнить не могла, но, кажется, еще до рождения близнецов, то есть больше двенадцати лет назад. В свете посудачили и забыли — подобные случаи были редки, но не исключительны.

Не покидая дома, Лаубода все же не окончательно перерубила связи с внешним миром. С Гальдой она продолжала переписываться при помощи городской почты. В доставляемых лодочником посланиях (несколько раз в году, не чаще) Гальда не замечала ни безумной скорби, ни особой приверженности религии. Лаубода описывала свои повседневные занятия, справлялась о здоровье. Гальда отвечала тем же. И Лаубоде же она отправила просьбу о том, чтоб погостить у нее вместе с детьми в связи с возникшими затруднениями. В согласии она не была уверена. За все эти годы Лаубода ни разу не пригласила ее, а на приглашения Гальды отвечала вежливым отказом. Но подруга юности ответила, что, конечно же, мона Гальда с детьми может приехать. Особняк весьма стар, он построен дальними предками ее покойного супруга, которые вели жизнь княжескую, для коей были потребны обширные палаты. При нынешнем образе жизни бедной вдовы, окруженной немногочисленными слугами, в доме имеется много свободных комнат, и семья моны Гальды нисколько ее не стеснит.

Дама Токсилла вздохнула с облегчением. Она к этому моменту рассчитала почти всю прислугу. Оставила лишь Савику, которая могла совмещать обязанности гувернантки и горничной, и Хабрена — старого дворецкого семьи Токсилла, доказавшего свою верность. Оставаться совсем без прислуги означало бы полное падение, хуже которого мона Гальда вряд ли могла что-либо представить.

И вот теперь они плывут по направлению к острову Адранов.

Мона Гальда не была здесь ни разу, даже в те времена, когда Лаубода еще не удалилась от мира. Если вдуматься, это странно — все достойные семьи столицы устраивают у себя балы и приемы, но Адраны этого не делали. Возможно, Гальда подобных приемов просто не застала — сначала ее не было в городе, а когда она вышла за Токсиллу, Адран уже был болен. Так или иначе, для Гальды этот визит принесет столько же открытий, сколько и для детей. Младшие предвкушают — и счастливы. Прежде Гальду беспокоило, что цветочные грядки они предпочитают играм со сверстниками, теперь же она была рада этому обстоятельству. Благодаря ему Модо и Магне почти не заметили перемены в своем положении. Отец проводил с ними слишком мало времени, и они не особо по нему тосковали.

Бина тоже не обожала отчима, но она прекрасно понимала, что за отсутствием надлежащего приданого хорошую партию она сможет сделать, лишь если Берохад достигнет чаемых политических высот. И крах отчима стал крахом ее надежд. Пока они будут отсиживаться у дамы Адран, пройдут ее лучшие годы и будет утерян шанс на сколько-нибудь сносное замужество. Немудрено, что она была обижена на весь мир и всячески это демонстрировала, чем доставляла матери немало неудобств. Хорошо хоть сбежать не пыталась. Жениха ей в любом случае сейчас не найти, а что до прочего… чтобы стать уважаемой в димнийском обществе куртизанкой, надо начинать раньше и обладать иным характером.

Что ж, бороться с капризами старшей дочери еще предстоит, но сейчас предстоит решать более важные и насущные задачи.

Барка свернула на Приречный канал, соединяющий городскую сеть каналов с Мероссой. Его прорыли больше двухсот лет назад, когда стало ясно, что морской порт перегружен и развитие торговли требует новых магистралей для прохождения грузовых судов. Вроде бы подряд на это достойное со всех точек зрения предприятие получили Адраны. Мона Гальда не утруждала себя изучением истории родного города и не знала подробностей. Но предполагала, что именно тогда — а когда еще? — был насыпан искусственный остров, на котором Адраны возвели свою резиденцию.

И сейчас, когда барка выплывает на простор, образованный слиянием реки и канала, остров возникает перед ними.

Если бы сегодня выдался туманный день, думала мона Гальда, можно было бы опасаться столкновения. Но нынче ветер разогнал туман по самым темным переулкам, и остров оказался виден издалека, равно как и постройки на нем. Опять же, в летние дни жилище Адранов производило бы совсем другое впечатление, ибо это изначально был скорее дворец, чем дом, и не зря Лаубода упоминала о княжеском образе жизни давних хозяев — огромный, украшенный лепниной, с обширной террасой на крыше, предназначенной для празднеств и пиров на свежем воздухе, дворец. Да, когда-то жизнь здесь била ключом. Но Адраны если и были князьями, то князьями торговыми (и никаких других здесь не терпят, Димн — республика). Дворец не случайно был построен на этом самом месте, не на одной из улиц и площадей города. Возможно, купить участок земли в достойном квартале столицы встало бы дороже, чем насыпать остров, но вряд ли причина была в этом. Или только в этом. В пору своей славы и наивысшего богатства остров принимал и отправлял торговые корабли и баржи, а посему здесь было построено несколько причалов и шлюзов, а также склады, обнесенные прочными стенами. Это было выгодно во всех отношениях. Фактически у Адранов имелся собственный порт, независимый от проблем морского порта Димна, а склады находились в известной безопасности как от грабителей, так и от гражданских возмущений, которые время от времени сотрясали столицу.

Можно себе представить, какое в ту пору здесь царило оживление. Но расцвет дома Адранов давно миновал. Причалы были пусты, Гальда не заметила даже лодки — а ведь хоть одна здесь находиться обязана. Вероятно, она на другой стороне острова.

Упадок прежнего великолепия начался не вчера и даже не со смертью мужа Лаубоды. Ведь и последний из Адранов не занимался коммерцией, а жил на проценты с накопленного предками капитала. Но все же наверняка при его жизни здесь не было такого запустения. И не было так мрачно.

Лепнина топорщилась, как складки на шкуре неведомого зверя. Огромные вазоны на крыше были пусты и выставляли зевы навстречу небу, точно жерла огнеметных орудий. Желто-серые стены высились угрожающе, как будто…

— Это тюрьма, — услышала мона Гальда, еще не успев подобрать подобающее сравнение.

Бина выбралась наконец из каюты и встала рядом с матерью, вцепившись в борт. На руках у нее были митенки, не перчатки, и видно было, как побелели пальцы. Не красавица, но вполне миловидная девушка с рыжеватыми волосами и белой тонкой кожей, Бина вообще легко краснела и бледнела. Подобная внешность не была в Димне в диковинку, однако ценилась, особенно подчеркнутая нарядами и косметикой. Увы, сейчас Бине было не до того. Она не носила траур, как мать, но все же нынешнее их положение требовало неброских одежд.

— Это тюрьма, в которой я проведу лучшие годы жизни, — пробормотала она, кусая губу.

— Не распускайся, — холодно заметила мона Гальда. — Да, этот дом выглядит сурово. Но это не тюрьма. Это крепость, в которой мы скроемся от мерзких наветов и злобных взглядов.

Бина не видела особой разницы между тюрьмой и крепостью — тем более что в Досточтимой республике их функции обычно совмещались. Однако она не решилась возразить матери.

Мона Гальда принадлежала к тому же ценимому в Димне типу женщин — белотелых, пышных, со светло-рыжими волосами. Они считались превосходными любовницами, а при надлежащем воспитании — завидными хозяйками достойных домов, умеющими позаботиться о своей семье, радушно принять гостей и украсить светское общество. Совсем недавно дама Токсилла такой и была. Но сейчас, в лиловом вдовьем платье и таком же покрывале, полностью скрывавшем волосы, она казалась воплощением долга и решимости.

— Или, может быть, тебе больше по нраву храм Рассы? — продолжала она. — Хочешь посвятить себя вечному служению девственной богине?

Бина опустила голову. Служение совсем не привлекало ее, оно представлялось нудной и мелочной работой, вроде как у Савики, а сама Расса, богиня мудрости и знаний, — придирчивой и требовательной хозяйкой. Хуже маменьки.

Между тем остров неумолимо приближался, и на пристани показался какой-то человек. Он размахивал руками и кричал, но слова сносило ветром.

Однако прислушиваться и не было необходимости. Кормчий его понял.

— Говорит, чтоб мы направлялись вон к тому причалу, — пояснил он. — Они откроют ворот шлюза, и мы сможем причалить.

— А просто так нельзя?

— На лодке, может, и подошли бы. Но у нас осадка ниже. Да и вам, почтенная дама, по стенке не вскарабкаться. А к другим причалам идти — так там ловушек полно…

Мона Гальда нахмурилась. Она не подозревала, что высадка на острове Адранов сопряжена с такими сложностями.

Ничего не поделаешь. Барка вошла в бьеф, примыкавший к причалу и ограниченный каменными стенами. Пришлось ждать, пока поднимается уровень воды. Кормчий был прав. Даже если бы барка прошла здесь до того, как открыли шлюз, все равно наверх вела только проржавевшая железная лестница. Дамы в тяжелых платьях ни за что не взобрались бы по ее перекладинам.

Пока длилось ожидание, кормчий бубнил что-то о каналах внутри каналов, по которым во время прилива только и могут пройти грузовые суда, и русла их знают только самые опытные люди, для остальных же нужно ставить вехи. Гальда пропускала все это мимо ушей. Вынужденная задержка раздражала ее, и, вероятно, из-за того она упустила момент, когда рядом с человеком на пристани — невысоким, круглым и лысеющим — воздвиглась женская фигура.

Лаубода — а это была она — не сильно изменилась внешне, и это, пожалуй, радовало — они ровесницы, и, возможно, Гальда предстает ее глазам столь же моложавой. Да, похудела, косметикой не пользуется, и платье давно вышло из моды. Но не распустилась, нет, вот еще один положительный пример для дурочки Бины. А если бы красилась и румянилась, было б хуже, и рядиться слишком уж по моде при ее образе жизни тоже не пристало. Несмотря на промозглую погоду, Лаубода была без плаща. Но закрытое платье из плотного серебристого шелка, наверное, достаточно защищало от холода. Волосы ее были убраны в строгую прическу, единственное украшение составляли жемчужные серьги. И выражение лица под стать наряду — спокойное и сдержанное.

Когда барка наконец оказалась у причала и выбросила сходни, хозяйка острова не тронулась с места, а подождала, пока Гальда с помощью дворецкого выберется на сушу. Хабрен тут же поспешил назад, чтобы помочь сойти молодой госпоже, а дамы поприветствовали друг друга. Никаких слез, восклицаний и объятий, упаси нас Семеро. Реверанс, церемонный поцелуй в щеку. У Лаубоды она была холодна, как камень, наверное, все же дама Адран замерзла, стоя на ветру.

— Здравствуй, дорогая, как я рада тебя видеть!

— Позволь выразить, как я благодарна тебе за гостеприимство!

— Не стоит, мы же подруги… А это Бина? Совсем не узнаю.

— Еще бы, она была малышкой, когда ты ее видела. А это мои младшие — Магнебод и Модебода.

Близнецы — плотные, белобрысые и кудрявые — чинно шаркнули ножками и удостоились благосклонного кивка.

Хабрен и Савика вытаскивали на пристань багаж. Лаубода приказала своему спутнику:

— Бернардин, пусть Кир отнесет вещи господ в дом. Не обессудьте, друзья мои, это займет некоторое время, у меня здесь не так много слуг.

— Не беспокойся, дорогая, наш багаж невелик.

— О, он и не потребуется. Здесь вы ни в чем не будете нуждаться. А сейчас пройдемте в дом. И прошу вас держаться рядом со мной.

Она двинулась прочь, уводя гостей. Хабрен задержался на пристани, чтобы помочь своему островному коллеге и заодно пронаблюдать за сохранностью багажа. За хозяевами последовала только Савика.

Лаубода шла быстрее, чем дозволяли приличия, но Гальда не склонна была ее осуждать. Ей и самой хотелось поскорее оказаться там, где можно согреться и отдохнуть. Близнецы едва ли не забегали вперед. А вот Бина отставала. Подбитый мехом жакет и многочисленные теплые шали, в которые девушка куталась в каюте, затрудняли шаг.

Они миновали двор и вступили в главную дверь, над которой красовался щит с изображением какого-то мифического чудовища. Патриции Димна были денежными аристократами, но многие патрицианские семьи имели столь древние корни, что родовитые дворяне соседних королевств, кичащиеся своим происхождением, не могли с ними сравниться. Так что немало из этих семей могло продемонстрировать фамильный герб, украшенный какой-либо монструозностью, и рассказать связанную с ней занимательную историю. Имелась подобная и у Адранов, но у Лаубоды хватило такта не рассказывать ее немедленно. Хотя Гальда заметила себе для памяти: вежливости ради стоит завести об этом разговор.

Изнутри особняк выглядел еще мрачнее, чем снаружи, — из-за потемневшей от времени деревянной обшивки стен. Да и окна, выходившие на лестницу, оказались занавешены.

Сама парадная лестница после первого пролета разделялась надвое. У подножия ее стояла пожилая женщина в коричневом платье из михальской шерсти и белом плаще.

— Это Кирмиса, — сказала хозяйка. — Сейчас она проводит вас в отведенные вам комнаты. Я же пойду распоряжусь насчет обеда. Кирмиса покажет вам путь в столовую. Да, дорогие мои, вот о чем настоятельно прошу вас: первое время никуда не ходите без сопровождения. Этот дом велик, и вы рискуете попросту заблудиться. Кроме того, кое-где обветшали полы и лестницы. Со временем вы привыкнете и научитесь избегать опасных мест, но в первые дни, покидая комнаты, вызывайте слуг.

— А как же зимний сад? — Магне не стерпел, высунулся.

— Его мы посмотрим после обеда. — Взгляд дамы Адран обратился к Савике. — Эта особа присматривает за детьми? Ее можно позвать к столу — здесь не чванятся.

Лаубода осталась стоять, пока служанка повела гостей наверх. После первого пролета они миновали темный коридор, за поворотом которого обнаружилась еще одна лестница, не такая помпезная. Коридор меж тем уводил в глубь здания, но служанка не последовала по нему, а ступила на ступеньку.

— А там что? — полюбопытствовал Магне, глядя в темноту.

— Там заколочено после смерти господина, — услышали они надтреснутый голос женщины. — Это были его покои.

Близнецы переглянулись, но на сей раз умудрились промолчать.

На следующем этаже им были отведены три комнаты — не слишком вдохновляет после собственного особняка, зато избавляет от лишних хлопот. Вдобавок они выглядели не так мрачно, как можно было ожидать. Стены обиты светлой тканью в мелкий цветочек, на полах — ковры с Лунных островов, мебель хоть и тяжеловесная, но достаточно удобная.

Мона Гальда тут же определила, что большая комната отойдет ей и Модо, а те, что поменьше, — соответственно Бине с Савикой и Магне.

— Это почему Магне целая комната, а мне нет? — возмутилась Модо. — Только потому, что он мальчик?

— Потому что вы уже большие и вам не подобает спать в одной комнате, — твердо сказала Гальда. Раньше такая проблема не возникала, у детей были отдельные комнаты, но теперь приходилось тесниться.

Она сбросила накидку и с удовольствием опустилась в кресло. Служанка — как ее, Кирмиса? — показывала Савике, где подвешен звонок для вызова прислуги — тяжелый витой шнур с бархатной кистью. За ширмами были приготовлены тазы и кувшины с водой для умывания. Освежившись, мона Гальда ощутила голод и поняла, что замечание насчет обеда было вполне уместно. Тут как раз принесли вещи и сообщили, что хозяйка ждет всех к столу. Осмотрев себя в зеркале, Гальда решила, что для домашнего обеда выглядит вполне пристойно, и пошла скликать остальных. Младшие, даже разделенные по разным комнатам, одинаково разбросали вещи, а Бина сама раскинулась на постели.

— Что это значит? — сурово вопросила мона Гальда. — Время обедать, а не спать.

В ответ она выслушала стенания, что не может идти к столу в платье, в котором прибыла из поездки, это дурной тон. Мона Гальда возразила, что заставлять даму Адран ждать — еще более дурной тон. На что Бина заявила, что вообще не голодна, но плохо себя чувствует, у нее слабость, головокружение, и она лучше полежит и отдохнет.

— Хорошо, — сказала мона Гальда. — Но не воображай, что тебе оставят Савику, чтоб она потакала твоим капризам. Она пойдет с нами.

Кирмиса, отлучавшаяся, чтобы помочь с переноской багажа, теперь снова была здесь, чтобы препроводить гостей в столовую. По пути мона Гальда мысленно согласилась с верностью предупреждения не ходить без сопровождающих. В этом доме и впрямь можно было заблудиться. И эти анфилады пустынных комнат действительно угнетали. Но столовая имела вид почти уютный — определенно, это было одно из немногих помещений в доме, которое поддерживалось в жилом состоянии.

За столом вместе с хозяйкой был давешний Бернардин — он встал и поклонился.

— Ваш слуга, — пояснила Лаубода, — прошел на кухню вместе с Киром — это сын Кирмисы, он также здесь служит. Есть еще кухарка, сейчас вы оцените ее искусство.

— Всего четверо слуг на такой большой дом?

— О, в прежние времена их было не меньше пятидесяти… а может, больше, я не помню. Но теперь меня вполне устраивает небольшой штат. Кир возит из города все необходимое, Бернардин ведет финансовые дела, и все они помогают поддерживать дом в порядке. И довольно об этом. Давайте обедать.

— Дети, прочитайте молитву Семерым, — подсказала Савика, и близнецы, торопясь, пробормотали положенную благодарность.

Обед был не то чтобы изобилен, но весьма приличен, а воздушный пирог с сыром вообще оказался выше похвал. Как и догадывалась Гальда, Лаубода регулярно отправляет человека в город за припасами, а заодно и отправить письма… Может быть, и выезжает сама? Столько лет на этом клочке земли… на праздниках в Димне принято скрывать лица, и так легко сохранить репутацию отшельницы, если тебя никто не видит… если ты притворяешься кем-то…

Голос Магне прервал ее размышления:

— А что это за ларец с лучами у вас над дверями?

Не успела Гальда одернуть сына, как Бернардин ответил:

— Это не ларец, а геральдическое чудовище Адранов, молодой господин.

Тут он спохватился, что забежал вперед госпожи, и умолк. Но дама Адран не разгневалась.

— Расскажи ему, Бернардин.

— Молодому господину известно, — начал управляющий, — что в прежние времена моря и океаны были населены подводными дивами и гадами?

— Конечно! Кракены… и рыбодраконы… и рароги? Или они не морские? Но, в общем, неважно, они же уже все вымерли.

— Да, господин, сейчас их уничтожили, но прежде моря кишели чудовищами. Одним из них был непостижимых размеров моллюск, именуемый адраном. Он жил в пещерах у побережья Лейры. И был он так велик, что своими щупальцами — а то, что вы видели, выходящее из створ, вовсе не лучи, а щупальца — затягивал в пещеру целые корабли и острыми створками переламывал их пополам, точно сухие щепки. Некоторые даже говорят, что так же он убивал китов, но я думаю, что это неправда — в тех краях китов никогда не водилось. В пещере чудовища скопились немалые сокровища с потопленных кораблей. И вот один отважный мореплаватель спустился в пещеру, убил монстра и забрал сокровища. Более того, в сердцевине моллюска нашлась жемчужина, равной которой не имелось в мире, — она была величиной с человеческую голову и во тьме светилась, как огонь маяка. И мореплаватель продал жемчужину марзбану Лунных островов, а сам перебрался в Димн, где на вырученные деньги возвел этот остров и этот дом, а себя и свой род назвал в честь своей победы Адраном.

— Так рассказывают, — произнесла Лаубода. — Хотя мой покойный супруг склонен был трактовать эту фамильную легенду в том смысле, что род Адранов сделал состояние на торговле жемчугом с Лунными островами. — Она скомкала льняную салфетку. — Дорогая, твоя старшая дочь не явилась к столу. Это меня беспокоит. Может быть, послать ей ужин в комнату?

— Не стоит потакать ее капризам. Если бы она действительно была голодна, пошла бы с нами. Пусть привыкает жить по правилам дома.

— Ну, развлечений для молодой девушки здесь маловато… Ее можно понять.

— Она может усовершенствовать свои навыки в рукоделии. Или музыке. В таком роскошном доме наверняка найдется какой-нибудь музыкальный инструмент.

— Я раньше играла на спинете… но потом забросила, так что он наверняка расстроен. Возможно, есть еще что-то… с прежних времен. От мужа осталась приличная библиотека, но вряд ли книги из нее будут интересны Бине — там сочинения больше натурфилософские и теологические.

— Бедная! — Гальда думала совсем не о дочери. Той как раз лучше читать что-то помимо романов. — Значит, у тебя в жизни нет никаких развлечений?

— А как же зимний сад? — встряла Модо.

Хозяйка улыбнулась.

— Вот видишь, дорогая, твои дети понимают — чтобы занять себя, есть другие способы. К сожалению, на острове невозможно развести полноценный сад, но цветник и оранжерея под крышей у нас вполне достойные.

Мона Гальда вздохнула. Подобное увлечение не было для Димна редкостью. В этом городе катастрофически не хватало земли, многие дома строились на сваях — какие уж там сады и цветники! Так что если в доме можно было развести какие-то растения, то это служило показателем определенного статуса. Но Гальде подобное всегда было чуждо, и она никогда не могла оценить, что увлекательного дети находят в том, чтоб выращивать цветы в горшках и чахлые деревца в дворике их прежнего дома. Но, по крайней мере, это увлечение избавит ее от лишнего беспокойства.

Однако Магне от беспокойства избавлен не был, он вертелся на стуле, как угорь на сковородке.

— Госпожа Лаубода, а вы покажете нам сад?

— Я же обещала. А я всегда выполняю обещания. — Она обернулась к моне Гальде. — Ты не устала?

Откровенно говоря, дама Токсилла предпочла бы вернуться в отведенную ей комнату и вздремнуть. Но в первый же день выказать слабость, оставив детей на попечении Савики? Неприемлемо.

— Что ты, дорогая! Я и сама с удовольствием взгляну на это чудо.

Они поднялись из-за стола. Управляющий проследовал с ними, держась рядом с хозяйкой. Гальда меланхолически предположила, что этот тип тоже может служить развлечением вдовы, но сразу отвергла это предположение — слишком уж невзрачен. Впрочем, мы еще не видели второго слугу…

Снова пришлось преодолеть коридоры и лестницы — Гальда уже начала к этому привыкать.

Сад располагался там, где раньше в особняке, вероятно, был внутренний двор. Затем это пространство было забрано под крышу, но для наилучшего освещения — из толстого стекла. Не целиком, но большей частью. Предполагается, что такую крышу надо регулярно мыть, но с тех пор, как хозяйка сократила штат прислуги, вряд ли это производилось часто, а еще вернее, стекло омывалось разве что дождями, отчего стало изрядно мутным. Но в дневное время здесь все же было достаточно светло.

Однако уже наступили сумерки — зима ведь. Не совсем темно, можно разглядеть ряды кадок с деревьями и кустарниками и цветники — сколько же пришлось насыпать сюда земли, чтоб их разбить?

Магне и Модо не нужно было и освещение. Они ринулись по дорожкам, рассматривая и трогая, чуть ли не пробуя листья и соцветия на зуб, переговариваясь между собой и лишь иногда обращаясь с вопросами к Лаубоде, благодушно наблюдавшей за их восхищением. Мона Гальда оказалась несколько в стороне. Она вынуждена была признаться себе, что и при полном освещении вряд ли опознала бы большинство растений. Вот это — лимонные и оранжевые деревца, их дети выращивали в собственном садике. Этот кустарник — мерхистанская сирень, а вот это вроде бы — алоэ… но большинство из них было неизвестно даме Токсилла и могло даже напугать мясистыми листьями, хищными шипами, свисающими гроздьями соцветий. С цветами — то же самое, вдобавок от сильного аромата начало ломить в висках и затылке. Никогда она не любила запаха лилий, даром что этот цветок почитается любимым богами. Хорошо еще, что сирень сейчас не цветет… да и для лилий не сезон… хотя сад отапливается, пусть это и не очень ощущается среди цветочных и травяных испарений. Чтобы протопить такое пространство, требуется немало дров. И как это в таком количестве доставляется с большой земли?

Мысли о быте, о повседневном позволяли привести голову в порядок, изгоняя тревогу, приносимую чуждыми и непонятными картинами и запахами. Гальда уже окончательно успокоилась, когда услышала крики близнецов, убежавших вперед по усыпанной гравием дорожке. Она хотела сказать, что совершенно незачем так шуметь, особенно в чужом доме. Голоса детей под стеклянным куполом отдавались особенно резко и пронзительно. Но тут Гальда увидела, как Бернардин, заглянувший за цветник, рванулся вперед, потом остановился, посмотрел на госпожу. На лице его явно читался страх.

Еще не осознав причины переполоха, Гальда, подхватив юбки, бросилась за близнецами.

Они стояли, держась за руки, над телом, распростертым у гранитной кромки цветника.

Бина лежала навзничь, разбросав руки. Пятно, расплывавшееся под ее затылком, в полумраке казалось черным.

Она все-таки задремала под утро в кресле, хотя была уверена, что не уснет. Предшествующие часы прошли как в бреду, и воспоминания о них чередовались, словно горячечные видения. Ужас, пронзивший все ее существо, сменившийся радостью, когда Савика, пав на колени рядом с телом девушки, сообщила, что та жива. Смутно вспоминалось, как металась по саду Лаубода, почему-то первым делом устремившаяся к забранному решеткой колодцу… Как Бернардин приподнял Бину за плечи, чтобы можно было ее осмотреть. Рана оказалась не так страшна, как представилось Гальде в первый ужасный миг. Похоже, падая, девушка ударилась затылком об острый угол каменного бортика.

Лаубода погнала управляющего за помощью, приказав заодно принести воды. Савика что-то заикнулась насчет колодца, но ей было сказано, что здесь вода годится только для полива и не вполне чиста. Сама же хозяйка оборвала листья с неких ведомых ей одной растений и велела Савике выжать сок на рану, заверив, что это непременно поможет. Тут и близнецы вышли из ступора. Затем явилась Кирмиса в сопровождении мрачного молчаливого детины, имевшего со служанкой несомненное внешнее сходство — сын, не иначе.

Общими усилиями рану промыли и перевязали — Савика порывалась предложить свой платок, но Кирмиса принесла не только воду, но и полотно. Это ли помогло или целебные растения из сада, но Бина зашевелилась и пробормотала что-то неразборчивое. Гальда рада была и этому.

Стало уже совсем темно, а в суматохе никто не догадался принести лампы или светильники. Но слуги дома умели обходиться и без света. Они перенесли Бину в комнату. Следом Савика вела за руки детей, ставших непривычно послушными, а Лаубода поддерживала за локоть подругу, успокоительно приговаривая, что ничего страшного не произошло. Девушка заблудилась в незнакомом доме, оступилась в темноте и упала. Гальда могла только кивать в ответ.

В комнате мужчин выставили за дверь, Бину раздели и уложили в постель. Лаубода куда-то исчезла, затем вернулась с флаконом, в котором, по ее уверению, содержалось чудодейственное лекарство, эликсир, помогающий лучше всяких докторов. Гальда была склонна ей верить. Она не доверяла докторам, как и большинство жителей Димна (что не мешало врачебному сословию процветать в Досточтимой республике как нигде более).

Выпив лекарство, Бина уснула, а Гальда приготовилась провести ночь у постели дочери. Разумеется, Савика предлагала себя на роль сиделки, но дама Токсилла напомнила ей, что ее первейшая обязанность — забота о близнецах. Их также следует уложить и присмотреть, чтоб с ними все было в порядке.

Лаубода покинула их, взяв слово, что в случае необходимости Гальда вызовет служанку. Дальше часы потянулись без осложнений… и, как было сказано, Гальда задремала.

Проснулась она оттого, что Бина снова начала бормотать. Что-то вроде:

— Там тьма и тишина… и кругом они клубятся… и тянется, тянется… и все сияет…

Мона Гальда дала ей выпить разбавленного вина, после чего Бина задышала ровнее и снова погрузилась в сон. А вот дама Токсилла уснуть уже не могла.

Ничего страшного не случилось, сказала Лаубода. Споткнулась в темноте, упала, с кем не бывает. Только, что Бина делала в саду?

Ну, да, заблудилась. Проголодалась и решила все-таки выйти к обеду. Но не нашла столовой и забрела совсем в другую часть дома.

Только если бы Бина действительно захотела есть, она бы вызвала Кирмису, как ей и предлагали, а не стала бы блуждать одна.

Решила без помех осмотреть дом? Увольте. Близнецы могли бы такое выкинуть (хочется верить, что произошедшее отучит их от эдаких мыслей), но не старшая дочь.

И — уж настолько-то она знала Бину — та с удовольствием разыграет несчастную жертву, валяясь на постели, но ни за что не станет взаправду рисковать своим здоровьем и безопасностью. И лучшим платьем, кстати. Да, Бина ныла, что не может идти к столу в том платье, в котором прибыла, но вряд ли она стала переодеваться в парадную робу, в которой ее нашли.

И почему-то вспомнилось, как Лаубода — холодная, невозмутимая Лаубода — бросилась к колодцу. Гальда заметила, как та проверяла крепость решетки, но тогда не придала этому значения.

А ведь, судя по наличию шлюзов и тому, с какими предосторожностями принимают здесь посетителей, внизу много чего понастроено. Фундамент не сплошной, под домом наверняка имеются подземные каналы, и по ним можно тайно проникать в особняк при условии, что знаешь здешние механизмы и ловушки. И когда Лаубода предупреждала, что не надо ходить по дому в одиночку, — только ли обветшалые лестницы, изъеденные жучком половицы и выщербленные плиты стен беспокоили ее?

Проживая в городе, бывшем сначала сердцем имперской провинции, затем герцогства, затем республики, где вражда между влиятельными домами порой переходила в открытую войну, Гальда, разумеется, слышала о тайных западнях, которые охраняют дворцы знати от убийц. А первый супруг, бывало, развлекал ее страшными побасенками о подземельях в городской канализации, где находили убежище все кто угодно — от разбойников и заговорщиков до неназываемых монстров. Все эти истории для Гальды побасенками и оставались. Но Лаубода… по замужеству она принадлежала к семье, способной понастроить у себя в доме таких ловушек… только зачем? Гальда никогда не слышала, чтоб Адраны были замешаны в городских междоусобицах или стремились закрепить за собой пост Первого гражданина… они вообще не играли особой роли в жизни Димна, по крайней мере в последнее столетие.

И все же — только ли для соблюдения вдовьего траура Лаубода удалилась от внешнего мира? Может, она скрывалась от подлинной угрозы? И кого может опасаться Лаубода? Во что она замешалась в те годы, что была замужем за Адраном?

Возможно, она предполагала, что некто проник в зимний сад, спутал Бину в темноте с хозяйкой и ударил ее по голове. Это бы многое объяснило… но решетка была не тронута.

Что творится в этом доме? Не случилось ли так, что, убегая от неприятностей, семья Токсилла натолкнулась на другие, гораздо худшие?

Нет, ей решительно мерещится, и виной всему усталость, волнение и недостаток сна. А когда Бина придет в себя, мона Гальда сумеет у нее выспросить, что в действительности произошло.

— Госпожа, вы не спите?

Гальда вздрогнула. Вместо дверей смежные комнаты разделяли ковровые завесы, и она не услышала, как вошла Савика.

— Мне ничего не нужно. Ступай к детям.

— Госпожа, я хочу поговорить.

Мона Гальда взглянула на нее с изумлением. Эта серая мышь чего-то хочет? За все годы, что Савика провела в услужении в доме Токсилла, за ней такого не наблюдалось.

— Я о том, что случилось с молодой госпожой.

— Тебе что-то известно? — насторожилась Гальда.

— Не знаю… но с этим домом не все в порядке.

— А то я без тебя об этом не догадалась. Считаешь, кто-то пробрался в дом, несмотря на все преграды?

— Может быть, и так. А может, гораздо хуже.

— Что может быть хуже?

— Опасность исходит из самого дома, — пояснила Савика. — Из того, что под домом.

— Что ты имеешь в виду?

— Госпожа, вы помните историю о чудовище Адранов?

— Я еще не потеряла рассудок, чтоб забыть о том, что слышала за обедом. Да я и раньше знала эту легенду.

— Легенду все знают. Кроме детей разве что. Но в квартале Кутхи, откуда я родом, эту историю рассказывали по-другому. Старики говорили, будто тот первый Адран вовсе не убил чудовище, а, наоборот, заключил с ним договор. И оно по-прежнему сидит в пещере, губит и разбивает корабли и утаскивает их грузы, а часть сокровищ передает Адранам… от этого и все их богатства.

— С чего вдруг такая щедрость?

— На то и договор. Говорили, что раз в поколение Адраны обязались отдавать чудовищу деву своей крови.

— Но тех, кто принадлежит к Адранам по кровному родству, больше не осталось!

— То-то и оно, госпожа. Адраны вымерли, а чудовище оголодало.

— Да что ты несешь! Если б это было так, зачем бы дама Адран пустила нас в дом?

— А для того и пустила… чтоб ее саму не сожрали… да только то ли не сумело чудовище молодую госпожу на дно утащить, то ли чужая кровь не годится ему…

Савика с обычного выговора вышколенной служанки стала сбиваться на простонародную речь, характерную для уроженцев окраинных кварталов, и это развеяло чары, сковавшие сознание испуганной моны Гальды.

— Не желаю слушать суеверий невежественных простолюдинов! Да и нет никаких чудовищ на свете, истреблены они еще в имперские времена.

Она не успела договорить. Из коридора — уж тут-то была навешена надежная дверь — негромко постучали.

— Открой, — распорядилась Гальда.

Во взгляде Савики ей померещилась укоризна — мол, осторожнее надо, в таком-то доме, — но служанка подчинилась.

Вошла Кирмиса с подносом.

— Госпожа сказала, что вы, наверное, утомились и не выйдете в столовую. Поэтому я принесла завтрак сюда.

Неужто уже время завтрака? Кажется, еще раннее утро. У себя дома мона Гальда никогда не вставала рано, а ведь она никогда не считала себя избалованной. Напротив, Лаубода в пансионе стремилась с утра понежиться в постели как можно дольше, к возмущению жриц-наставниц… но за столько лет ее привычки могли измениться.

— Хорошо. Поставь поднос на стол… а ты, Савика, буди детей. И вызови того слугу… пусть принесет воды для умывания.

— Госпожа, я сама схожу за Киром, — вмешалась Кирмиса, — он не услышит колокольчика, потому как глухонемой.

— Вот как? Ступай. И заодно передай хозяйке мою благодарность.

Еще и глухонемой в придачу. Впору свихнуться… а что, если Лаубода действительно… нет, нет, мона Гальда и мысли не допускала, что в измышлениях Савики может быть доля правды. Но если предположить, что у ее дорогой подруги не все в порядке с головой… нет, она же все время была рядом с Гальдой и детьми после того, как они пришли в столовую… и слуги были там же, кроме этого глухого. Что, если Лаубода передала с ним записку для Бины — приходи в зимний сад, там намечается нечто? Глупышка и нарядилась, а там…

Нет, не сходится. Чтобы вызвать Бину запиской, Лаубода заранее должна была знать, что та не явится к столу. А ей не было об этом известно.

Нет, пока Бина не придет в себя, ничего не прояснится. А она все еще спит, и такой у нее нечастный вид с перевязанной головой, что рука не поднимается растолкать.

Но ничего, шум из соседних комнат скоро приведет Бину в чувство. Слава Семерым, Савика оставила свои бредни и старательно выгоняет близнецов из постелей. А те изо всех сил протестуют — и несчастье с сестрой им нипочем.

Она осмотрела содержимое подноса. Кофейник, супница с горячим бульоном, крупяная каша, выпечка… вряд ли дети этим насытятся, но, возможно, Кирмиса не могла за раз доставить больше и принесет еще. Пока что появился ее сын — глухой, стало быть? Гальда покосилась на него с неприязнью, она боялась и недолюбливала людей, страдавших какими-либо физическими недостатками. То же испытывала и Савика, хотя вряд ли отличалась столь деликатными чувствами, как госпожа. Вынырнув из задней комнаты, она приняла у Кира бадьи с водой и вытолкала его обратно в коридор. Налила воды в кувшин для умывания. Пока госпожа приводила себя в порядок, накрыла стол и, подхватив бадьи, устремилась к детям — умывать и заставлять одеваться.

Пока мона Гальда завтракала кофе с булочками (сливок, увы, не было), Бина заворочалась в постели, и дама Токсилла, оставив чашку, наклонилась к ней.

— Как ты?

Девушка изумленно хлопала глазами.

— Мама, что это со мной?

Мона Гальда нахмурилась:

— Ты не помнишь? Мы нашли тебя в зимнем саду, без сознания. Ты ударилась головой.

Вид у Бины стал озадаченный. Неужели она и впрямь потеряла память? Мона Гальда несколько растерялась и в этом состоянии прибегла к традиционному лечебному средству, коим матери врачуют своих чад:

— Тебе надо подкрепиться, а там, дадут боги, все вспомнишь.

Бина, о чудо, не стала возражать. Впрочем, вероятно, причиной было не чудо, а то обстоятельство, что она не ела почти сутки. Она выпила бульону и откинулась на подушки.

Видя, что состояние дочери явно улучшилось, мона Гальда вновь приступила к допросу:

— Так зачем ты направилась в сад?

— Меня позвали, — сказала Бина.

Итак, подтверждались наихудшие подозрения Гальды.

— Кто позвал?

Во взгляде Бины отразилось недоумение.

— Не знаю.

— Как так? Кто-то неизвестный зовет тебя в незнакомое место, и ты тут же прихорашиваешься и бежишь? Как тебе не стыдно? Моя ли ты дочь?

— Меня не то чтобы позвали… — Девушка нахмурилась, пытаясь подобрать слова.

— Прислали записку?

— Нет. Это был голос…

— А ты говоришь — не звали!

— Это был голос в голове… внутри головы… он звал, и я не могла противиться. Он велел…

— Он? Мужской голос?

— Не знаю… но я должна была идти. Я оделась во все лучшее, потому что мне показали, что там впереди… сияние, тьма, и драгоценности, и золото, и чудовища… что-то тянулось ко мне, оплетало, и голос звучал беззвучно. Меня вели, я куда-то спустилась… но там была преграда посреди зала… огненная решетка, она не пускала меня туда, во тьму и сияние. Я попыталась отодвинуть решетку, но она обожгла мне руки… отшвырнула прочь… я упала… и все. — Бина подняла ладони к лицу, с недоумением осмотрела их. — Надо же, ничего нет…

Привычное раздражение вернулось к моне Гальде. Ее практичный ум требовал объяснений произошедшему, а здесь объяснение могло быть только одно: Бина не в своем уме.

Или все же не одно? Может, противная девчонка выбрала новую линию поведения для того, чтоб вырваться отсюда, и притворяется сумасшедшей?

И вообще она недавно подозревала в безумии Лаубоду. Не много ли сумасшедших для одного дома и одного дня?

Она еще раз расспросила дочь с пристрастием, но не услышала ничего нового. Савика с детьми не сумели отвлечь ее от размышлений. Предоставив служанке пичкать близнецов кашей, она вышла из-за стола и вызвала звонком Кирмису.

— Проводи меня к своей госпоже, я хочу с ней поговорить. Потом покажешь Савике, как пройти на кухню. — Ясно было, что Савике от принесенного завтрака не достанется ничего, да и близнецы, скорее всего, попросят добавки.

Обеспокоить хозяйку ранним визитом Гальда не опасалась, раз та вовсю отдает распоряжения. Неловкость составлял собственно предмет разговора, но, как выяснилось, остров Адранов не так уж отрезан от большой земли, так что просьба будет обоснованна.

Кирмиса провела гостью в личные покои госпожи, и Гальда на миг задержалась у порога. Ее удивило, насколько здесь темно. Окна занавешены, свечи не горят. Впрочем, вчера свечи зажигали лишь в столовой, и Гальда не удивилась бы, узнав, что это лишь ради гостей. Вряд ли от скупости. Скорее, замкнувшись в своем отшельничестве, Лаубода просто перестала выносить яркий свет.

Привыкнув к полумраку, Гальда различила фигуру хозяйки, сидевшей в покойных креслах, уронив руки на колени.

— Доброе утро, дорогая. Надеюсь, тебе удалось выспаться?

Лаубода кивнула и, в свою очередь, осведомилась о здоровье Бины.

— Вот об этом я и пришла поговорить. — Гальда вздохнула, набираясь решимости. — Мне очень жаль, что в первый же день нашего пребывания здесь мое семейство доставило тебе столько беспокойства.

— О, это мелочи.

— Нет, не мелочи. Вчера, когда мы уложили Бину в постель, ее рана казалась неопасной, но сегодня я убедилась, что ей необходим врач. Не подумай, что во мне говорит чрезмерная материнская заботливость… но если б ты ее послушала…

— Она бредит? — спросила Лаубода. Вид у нее был безразличный, глаза прикрыты.

— Да. Жара у нее нет, но несет она такое, что я опасаюсь за ее рассудок… да что там — за свой опасаюсь. Возможно, это все же лихорадка, а может, здесь что-то в воде…

— Что? — Лаубода вздрогнула, впервые проявив интерес к разговору.

— Ну, она выпила что-то, помутившее ей рассудок… поэтому я настоятельно прошу тебя послать кого-нибудь из слуг за врачом. Если надо, я отправлю Хабрена… или лучше Савику, она знает, к кому из медикусов безопасней обращаться. Нужно лишь, чтоб ее переправили с острова в город.

— Это никак не возможно. Мы не допускаем сюда посторонних.

— Ты хочешь оставить мою дочь без медицинской помощи?! Если дело в деньгах…

— Нет, что ты. Просто я не доверяю людям из этого сословия. Они опасны… вреда от них гораздо больше, чем пользы.

В глубине души Гальда была с ней согласна, но оставить все как есть тоже не могла.

— Но что же делать?

— Пусть тебя это не волнует. За все годы, что я провела здесь в уединении, я многому научилась, в том числе пользовать болезни. Спроси у Кирмисы или Бернардина — я всегда излечивала их, стоило им занедужить.

— Уж не ради ли целебных растений ты развела сад?

— Отчасти… кроме того, здесь много книг, из которых я черпаю необходимые сведения.

Гальда задумалась. Она не припоминала за подругой юности способностей к медицине. Однако той пришлось годами ухаживать за больным мужем. Должно быть, тогда и развилась в ней склонность к лечению хвороб, а также из ряда вон выходящая неприязнь к докторам.

Лаубода продолжала:

— Сейчас я осмотрю бедняжку и решу, какое лечение ей потребно. Мой сад, моя библиотека, моя мастерская — к ее услугам. Мы найдем лекарство.

Мастерская? Гальда слегка нахмурилась. Услышать такое от благородной дамы? Хотя в этом доме все странно.

Когда они вышли из покоев Лаубоды, Гальда, моргая, отметила, что на хозяйке то же платье, что и вчера. Пусть она не следит за модой, но разве ей не во что переодеться? Или она вовсе не ложилась?

Как и предвидела Гальда, дети увязались за Савикой на кухню, и Бина оказалась предоставлена самой себе. По счастью, она не повторила вчерашней глупости и осталась в постели. Но вот повторить свой рассказ ей пришлось. Поскольку повествовать надобно было уже в третий раз, в голосе ее слышались капризные ноты. Но Лаубода не выказала неудовольствия и слушала чрезвычайно внимательно. Хотя Бина, по мнению матери, стала слишком уж завираться, украшая повествование деталями вроде скользких тварей, клубящихся в бездне, и непонятных знаков у решетки. Лаубода же не только терпеливо внимала этим бредням, но и попросила описать эти знаки, а лучше нарисовать их и даже отыскала где-то бумагу и угольный карандаш.

Тем временем благополучно вернулись дети с Савикой, и, когда Лаубода заявила, что пойдет в библиотеку, дабы свериться с некоторыми записями, Гальда сказала, что будет сопровождать ее.

— Я тоже, госпожа, — заявила Савика. Взор ее явно говорил: «Нельзя вам оставаться без поддержки в этом доме», но вслух она сказала: — В переходах и на лестницах больно уж темно, я лампу возьму, не дай боги, споткнетесь.

Определенно, Савика обнаглела. Что значит — не под хозяйской крышей. Но втайне Гальда была рада. Вдобавок ее слугам тоже нужно изучить особняк, нельзя же вечно призывать Кирмису или ее жуткого сына.

— Мы тоже, мы тоже! — загомонили было близнецы, но Гальда резко оборвала их:

— Ни в коем случае! Вы будете мешать госпоже Лаубоде.

Дети приуныли. Перспектива сидеть взаперти их не прельщала. Однако мона Гальда была непреклонна:

— На вас лежит большая ответственность. Вы должны оставаться при Бине и следить, чтобы с ней не случилось ничего дурного.

Магне притих, соображая, какое развлечение можно устроить из этого обстоятельства, Модо последовала его примеру.

Процессия женщин двинулась вдоль по коридору. Хозяйка уверенно шла впереди, Савика замыкала шествие. Светильник в ее руках отбрасывал пляшущие тени на стены.

Хотя Гальда еще недостаточно знала дом, ей показалось, что, несколько раз свернув, спустившись и поднявшись по лестницам, они переместились в другое крыло здания.

— Но вчера нам сказали, что там все заколочено.

— Это так, — отозвалась Лаубода, — если идти с главного входа и парадной лестницы. От моих покоев ведет коридор к боковой двери в библиотеку. Она не заколочена, а лишь заперта.

И верно — сводчатый коридор заканчивался дубовой дверью, обитой бронзовыми пластинами. Такие Гальда видела ранее, посещая с Вибихом здание Королевского банка в Герне. Она не сомневалась, что в димнийских денежных хранилищах двери еще массивнее, но там ей бывать не приходилось. Берохад ее с собой не брал.

Но сокровища за дверью, которую Лаубода открыла ключом, висевшим на нагрудной цепочке, были совсем другие. Савика зажгла от своей лампы свечи, и взгляду Гальды открылись шкафы, заставленные книгами. Лаубода устремилась к ним, стаскивая тома с полок, перелистывая, сравнивая увиденное на страницах с клочком бумаги, принесенным из спальни Бины. Гальда понятия не имела, каким образом каракули, нацарапанные больной, смогут помочь в лечении, но, возможно, Лаубоде было виднее.

Она огляделась. Не часто ей приходилось бывать в библиотеках, может, поэтому обстановка производила на нее гнетущее впечатление. Не только потому, что окна здесь были не просто занавешены, но и впрямь заколочены — книги и рукописи валялись как попало: на полу, на полках, на подоконниках. Мебель сдвинута. Свечи не то чтобы превратились в огарки, но их давно не меняли, они оплыли, и застывшие потеки воска свисали с шандалов как сосульки. Натура моны Гальды, требующая порядка во всем, категорически протестовала против такого безобразия. По всей вероятности, то же чувствовала и Савика. Она перемещалась по библиотеке в попытках хоть как-то прибраться: поднимала упавшие стулья, складывала разлетевшиеся листы бумаги в стопки, смахивала пыль. Лаубода, погруженная в чтение, не обращала на это внимания.

За спиной Гальды раздался слабый возглас, и она вздрогнула. Но ничего страшного не случилось — Савика в полумраке споткнулась о порог следующей комнаты. От нечего делать Гальда подошла к ней, всмотрелась. Должно быть, там располагалась пресловутая мастерская, о которой упоминала Лаубода. Савика повыше подняла руку — на сей раз она держала почему-то свечу, а лампу оставила на столе.

Первое, что бросилось в глаза при тусклом свете, — разверстая пасть печи, наверное, при виде ее служанка и ойкнула. Кругом царил еще худший беспорядок, чем в библиотеке. На столах — непонятного предназначения посуда, стеклянная, керамическая, металлическая, перегонные кубы. Жаровни, щипцы, трубки. На полке над печью — модель небесной сферы, окованная железом. Дома у Магне была такая же, только менее тонкой работы. Гальда неодобрительно поджала губы. Возможно, ее подруга и впрямь увлеклась изготовлением целебных снадобий и даже достигла в этом успеха, но надо же соблюдать какой-то порядок!

Лаубода с грохотом уронила на пол некий том и даже не обеспокоилась этим.

— Я знаю, что делать, — произнесла она. — Мне нужно вернуться в сад. Сейчас я выведу вас и отправлюсь туда.

— Ты соберешь растения для лекарств? — уточнила Гальда.

— Да… конечно.

— Может быть, прислать близнецов тебе в помощь? Они хоть и дети, но кое-что в этом смыслят.

— Нет, не стоит. Лучше позвать Бернардина, пусть покажет им остров.

Эта идея показалась Гальде неплохой, и она кивнула. С тем они и покинули библиотеку, но у выхода замешкались — ключа в двери не было. Однако Гальда даже не успела испугаться: Савика заверила дам, что ключ, должно быть, просто выпал из скважины и куда-то укатился. И действительно, после непродолжительных поисков ключ нашелся.

Гальда вздохнула с облегчением. Не то чтобы она всерьез предполагала, будто кто-то мог похитить ключ, пока они находились внутри. К тому же она наверняка услышала бы, если бы кто-то прошел по коридору. Решительно, проведя здесь всего сутки, начинаешь трогаться умом. Что же будет дальше?

Савика продолжала нудеть, неизвестно к кому обращаясь:

— Неужто в этом саду все нужное можно найти? Да ни в жизнь не поверю! Не хотите лекаря звать — понятное дело, но в городе же аптек десятки, уж где-то потребное зелье непременно водится…

— Пожалуй, она права, — сказала Лаубода. — Я могу изготовить растительные снадобья, но иногда бывают необходимы вещества минерального происхождения. Ступайте к себе, а я сейчас напишу, что нужно доставить, и распоряжусь, чтобы Кир приготовил лодку.

Итак, Гальда получила все, о чем просила. Ну, почти все. Нужно только проявить стойкость характера, сказала она себе. По прошествии недолгого времени Савика, получив от дамы Адран список необходимых закупок, отплыла с Киром в город. Также Лаубода вновь повторила предложение прислать Бернардина за детьми, чтобы погулять с ними по острову. Гальда согласилась, однако велела Хабрену сопровождать их. Бернардин выглядел вполне безобидным, но мало ли что…

И только после того, как мона Гальда отправила всех в нужных направлениях, она позволила себе улечься в постель — впервые с отбытия из некогда родного дома — с намерением проспать пару часов.

Должно быть, она слишком утомилась, ибо почивала гораздо дольше этого времени. В комнате было темно, несмотря на то что утром Савика раздвинула шторы, поэтому трудно было определить, вечер настал или уже ночь. На соседней постели сопела Бина. Что-то не видно Лаубоды с ее снадобьем… впрочем, крепкий сон — лучшее лекарство. А еще — плотная еда и из напитков что-нибудь, исключающее речную воду. В настоящий момент мона Гальда бы от этого не отказалась. Она машинально окликнула Савику и, не услышав ответа, предположила, что та еще не вернулась из города. Обойдя комнаты, обнаружила, что близнецы тоже отсутствуют. Это заставило ее тревожно позвонить в колокольчик. Но явившаяся Кирмиса успокоила даму Токсилла. Дети под присмотром слуг играют на причале, сейчас она проводит госпожу в столовую, а потом приведет туда близнецов. Гальда задумалась, стоит ли оставлять Бину в одиночестве? Или вызвать Хабрена? Это никак не допустимо — он хоть стар, но все же мужчина, в комнате молодой девушки ему находиться против всяких приличий. А что, если Бина пробудится и ей опять примерещится, будто ее кто-то зовет?

— Госпожа сказала, что барышня, наверное, не выйдет к ужину, — сообщила служанка. — А ежели вам боязно ее оставлять, вот ключ, закройте дверь.

— Как она, однако, все предусмотрела, — пробормотала мона Гальда, исполнив указание подруги. Это при том, что в доме никто чужой не бывает и комнаты могут стоять нараспашку.

— Госпожи тоже не будет, — заявила Кирмиса, — занята она.

Стало быть, Лаубода отправилась готовить свои зелья, не дожидаясь возвращения Савики. Остается надеяться, что зелье поможет и жизнь в особняке, омраченная давешним несчастным случаем, вновь наладится.

Хотя ужинать в одиночестве как-то неловко… с другой стороны, очень хочется есть, а наворачивать за обе щеки в присутствии Лаубоды — тоже не верх хорошего тона. Сама хозяйка наверняка ест немного, судя по виду.

Стол был уже накрыт, и Гальда принялась за еду, не дожидаясь прихода детей. В их возрасте хороший аппетит вполне показан, но лучше им не видеть, как обжирается маменька.

Когда слуги привели близнецов, она уже насытилась и была настроена благодушно, но для порядка все же спросила:

— Надеюсь, вы ничего не разбили и не поломали?

— Поломаешь тут, когда Хабрен все время над душой стоит, — наябедничала Модо.

— Незачем бранить Хабрена. Вы ведь бегали по причалу, так? Могли свалиться в воду.

— Мы уже не маленькие, — возмутился Магне, — чтоб в воду падать. А если б и упали, не велика беда. В воду же, не на камни. — Подумав, он признал: — Только холодно сейчас, зима же…

— И чудища подводные под островом, — присовокупила Модо.

— Модебода, что ты несешь? Какие чудища? Сами только что говорили, что большие уже!

— Но вы же сами вчера рассказывали… — пролепетала девочка.

— Не стоит верить в старые сказки. Лучше бы вы изучали сад госпожи Адран, больше пользы было бы.

— Но мы хотели! — возмутился Магне. — А нас не пустили!

— Простите великодушно, — вмешался Бернардин. Вид у него был виноватый — и сказку-то он рассказал, и детей в сад не пустил. — Госпожа распорядилась после вчерашнего, чтобы в сад, кроме нее, никому допуска не было.

Гальде такие меры предосторожности показались излишними. Молния дважды в одно дерево не ударяет, и если что-то случится, то в другом месте.

Бернардин, видимо, догадался о ее мыслях и, чтобы как-то искупить вину, поспешил наполнить ее бокал.

Гальда успела испробовать вино в начале трапезы, но тогда она была озабочена едой, теперь же смогла оценить букет.

— У вас хорошее вино, — признала она. — Не пробовала такого раньше. Откуда его привозят?

— Не могу вам сказать точно… откуда-то с юга. Может, с Лунных островов?

— Вряд ли. Тамошние я знаю, мой первый муж закупал их.

— Это старые запасы, остались от покойного господина. Госпожа вина не пьет и не покупает…

— Кстати, о закупках. Как здешний слуга справляется с ними, если он немой?

— О, мы привыкли. Обычно, если Кир отправляется в город один, ему дают записки к нашим постоянным поставщикам. И ему надо только показать их. А я оплачиваю счета, которые с ним передают.

— А сейчас с ним вдобавок Савика… не странно ли, что они так задержались?

— Да, поздновато… Но, возможно, она не сразу сумела найти аптеку, где есть нужные госпоже компоненты. Не стоит беспокоиться, благородная дама. Отдыхайте. Когда они вернутся, я их встречу.

У моны Гальды были свои соображения насчет того, почему Савика с Киром могли задержаться — у него отсутствуют голос и слух, но не то, что делает мужчину мужчиной. Однако высказывать эти догадки она не стала. Хотя бы из-за детей. Да и правда — не стоит беспокоиться. Нужно вернуться, проверить, как там Бина, уложить детей… и лечь самой. Отчего так хочется спать? Ведь она выспалась днем. Должно быть, сытная еда заставила ее осоветь.

Она чуть не забыла, что заперла дверь. По счастью, рядом была Кирмиса, которая отперла замок. В комнатах все оказалось благополучно, дети не капризничали, и, удостоверившись, что семья почивает, мона Гальда погрузилась в мирный сон.

Его прервал стук в дверь и голос Хабрена.

— Савика, открой, — раздраженно распорядилась мона Гальда.

— В чем дело? — Бина, зевая, приподняла голову с подушки.

— Это я и хочу узнать…

Из соседних комнат послышались приглушенные голоса, затем к двери прошлепал босиком второпях одевшийся Магне.

Мона Гальда накинула халат, пока мальчик открывал дверь.

— Госпожа, — старик выглядел растерянным, — простите, что разбудил, но у вас ли Савика?

Гальда покрутила дурной со сна головой, сообразила: вот почему Магне сам пошел открывать. Савики нет в покоях.

— Разве она вчера не вернулась?

— В том-то и дело, что вернулась. Я сам ее встретил. Она сказала, что утром заберет снадобья у здешней хозяйки. Но не пришла за ними.

— Модо! — крикнула Гальда. — Когда ушла Савика?

— Не знаю, маменька, — девочка появилась из-за портьеры. — Я не слышала, как она приходила и уходила. Но постель не смята.

— Ступай, Хабрен, — сказала мона Гальда. — Я разберусь.

Похоже, вчерашние догадки о том, как Савика проводит свободное время, оказались верны. Не может быть, чтоб все четверо ничего не услышали. Так что, скорее всего, Савика, распростившись с Хабреном, и не подумала отправляться к своим господам, а последовала за страховидным кавалером, с которым и провела ночь. Благо свободных комнат в доме полно, а Кир из-за немоты никому не разболтает. Совсем распустилась девка, и седмицы не прошло, как они покинули особняк Токсилла, а она себе такое позволяет! И ладно бы вернулась к утру, так нет же…

А может, просто заблудилась в огромном доме, хотя носилась по нему довольно бойко. Надо сделать ей внушение. Просить Лаубоду выбранить Кира не стоит — в таких случаях всегда виновата женщина. С Кира какой спрос? Савика, конечно, красой не блещет, так у него на острове и выбор невелик. А Лаубода может рассердиться, не станем уточнять, по каким причинам.

Не дожидаясь загулявшей служанки, Гальда велела детям одеваться. Бина ныла, что ей неудобно и неловко, нужно расчесать волосы и сменить повязку. Но Гальда не стала ее слушать. Вызвала Кирмису, спросила, встала ли госпожа. Та ответила, что госпожа всю ночь провела в мастерской, выходила спозаранку в столовую, оставила лекарство для барышни, за которым никто не пришел, и вернулась к себе. Гальде почудился в этом некий упрек, но она не стала отвечать на него — не хватало еще спорить со служанкой. Вместе с детьми проследовала к завтраку — Гальда отметила, что запомнила дорогу и теперь может передвигаться по дому без сопровождающих.

Лаубода к завтраку не появилась. Савика тоже. Мона Гальда начала внутренне закипать, но пока ограничилась ледяным замечанием Бернардину и Кирмисе, чтобы немедля направили Савику к ней, как только увидят негодницу. Забрала лекарство и вернулась к себе.

Снадобье оказалось не питьем, как предполагала Гальда, а мазью, пахучей и, судя по взвизгиванию Бины, чрезвычайно едкой (втирать мазь было доверено младшей сестре). Это, с точки зрения любого жителя Димна, свидетельствовало о действенности лекарства.

А затем обнаружилось, что семейству нечего делать. После вчерашнего беспокойного дня это чувствовалось особенно остро. И если Бина только рада была случаю поваляться в постели и пожаловаться на горькую судьбину, то близнецам сидение в комнатах было не в радость. Мона Гальда решила, что по возвращении Савики немедля отхлещет ее по щекам и отправит гулять с детьми. Дома, конечно, дети бегали повсюду без присмотра, но здесь пока отпускать их рановато.

Однако Савика все не являлась, а близнецы достали ее своими требованиями пойти в сад, хотя им строго было сказано, что это запрещено.

Обозлившаяся дама Токсилла призвала Хабрена и велела ему привести нахалку независимо от того, где она находится и с кем. Предвидя грозу, домашние моны Гальды притихли. Но Хабрен Савику не нашел. Ни у других слуг, ни в кухне, ни на причале. Нигде.

Это не лезло ни в какие ворота. Потеряв терпение, мона Гальда сама решила отправиться на поиски. Тем более что вслед за Хабреном появился явно обеспокоенный Бернардин. Тревожить хозяйку по-прежнему не стали, а вот младшим детям увязаться за собой мона Гальда разрешила. Для них это было увлекательной игрой «Найди Савику», но Гальду происходящее начинало по-настоящему бесить. Она намекнула Бернардину, что следует отыскать Кира и каким-то образом учинить ему допрос, если Савика не с ним. И управляющий, что характерно, подчинился. Но немой дал понять, что не видел служанку дамы Токсилла со вчерашнего вечера. Тут Бернардин забеспокоился всерьез.

— Покинуть остров она не могла, — заявил он. — Лодка на месте, да и не знает она, как открыть шлюз. Если бы все было в порядке, мы бы давно ее нашли. — Он вздрогнул. — Боюсь, что эта женщина ослушалась приказа госпожи не ходить куда не положено.

— Она сказала — не ходить в одиночку.

— Неважно. Ладно, если она просто заблудилась… — Бернардин умолк. — Мы с Киром обыщем пустующее крыло дома и подвалы. А вам лучше побыть с детьми.

Мона Гальда не стала спорить, только спросила:

— А как же госпожа Адран?

— Я увижу хозяйку и поговорю с ней.

Она велела Хабрену оставаться рядом, пока местные слуги, включая вылезшую из недр поварни кухарку, обыскивали дом. Нехорошее предчувствие не давало ей успокоиться. Если бы Савика хотела сбежать, проще было сделать это вчера, в городе. Одно из двух: либо дуреха случайно оступилась и упала — с лестницы или причала, либо… Госпоже Токсилла очень не понравился намек, что Савика целенаправленно куда-то полезла и угодила в ловушку, но в это поверить было проще. Служанка — не благородная барышня, витающая в облаках, она привыкла смотреть под ноги. С другой стороны, за все годы на службе в доме Токсилла Савика не давала заподозрить себя ни в чем предосудительном. Даже ее вчерашние выходки могли быть объяснены преданностью хозяевам и страхом за подопечных.

А что, если именно эта преданность Савику невесть куда и завела?

— Мама, ну теперь-то можно в сад? — вновь начал канючить Магне.

— О чем ты говоришь? Нехорошее это место. Забыл, что случилось с сестрой?

Близнецы хором фыркнули, что означало: «Но мы-то не такие глупые!»

— Вы забыли, что госпожа Адран это запретила?

— Это давно было, она, наверное, и забыла уже.

— Там все равно заперто.

— Нет, не заперто. Когда мы искали и шли по лестнице, я видел, что дверь открыта.

Мона Гальда, откровенно говоря, не помнила, запиралась ли дверь в зимний сад или нет. Она устала и готова была дрогнуть.

— К тому же Бина пошла туда одна, а нас будет двое.

— Трое, — поправила Гальда. — Хабрен пойдет с вами. Нет, я тоже пойду туда. Но запасемся вначале лампами и свечами.

— А мы ведь везде искали, кроме сада, — промолвил вдруг молчавший доселе Хабрен.

— Что ей делать в саду? К тому же она услышала бы оттуда, что ее зовут.

— А может, она нарочно прячется? — предположила Модо. — Ну, нарочно, чтоб напугать всех. Скучно же.

Предположение было глупое, но ничуть не хуже версии, что Савика могла сунуться в подземные тоннели или в мастерскую.

— Хорошо, только возьмите света, как и договаривались.

За время беготни по дому они успели запомнить дорогу к саду и не сбились. По пути к ним присоединилась кухарка. Кирмиса, очевидно, вместе с мужчинами обыскивала пустующее крыло.

Магне не ошибся — дверь была открыта, и процессия вновь ступила во влажную прохладу под куполом.

— Савика! Савика! Не прячься! — завопили близнецы.

Отклика, как и следовало ожидать, не последовало.

Поскольку дети не унимались, мона Гальда разрешила им пройтись по аллеям, благо теперь у них были лампы. Сама она не имела никакого желания бегать между кустов и бочек с деревьями и присела на каменный бортик, не опасаясь, что помнет платье. Краем глаза она не забывала следить, как мелькают в аллеях огоньки. Дети, кажется, забыли о цели своего прихода. Точнее, настоящая цель была другой, и они приступили к прерванному вчера осмотру сада…

…пока что-то темное не рухнуло сверху и не шмякнулось на камни с отвратительным шлепком. Мона Гальда инстинктивно вскинула голову вверх, к окну, посмотреть — не разбито ли стекло.

Кухарка завизжала и выронила лампу.

Тело Савики, сорвавшееся сверху, распростерлось на щебенке. Если до падения, зацепившись за раму окна, она, может, еще была жива, то теперь это было абсолютно исключено.

— Но почему?

— Так распорядилась госпожа, — тон Бернардина был непреклонен.

Как ни тверд был характер дамы Токсилла, страшная и загадочная гибель Савики его надломила. Не то чтобы она была так уж привязана к служанке, но совсем недавно на том же месте несчастье произошло с Биной, и теперь Гальда сомневалась, что это был несчастный случай. Вернее, не сомневалась в обратном.

А что, если завтра там окажется кто-то из близнецов? Или сама Гальда?

Она решила уехать. Семеро с ними, с расходами и осуждением общества, лучше взять заем и уехать из города.

Но оказалось, что Лаубода против.

Нет, мона Гальда могла ее понять. Никто не захочет, чтобы о твоем доме распространялись мрачные слухи. Особенно если эти слухи правдивы. Это было ясно, еще когда она отказалась послать за врачом для Бины. Но тогда обошлось, и Гальда не стала устраивать шума.

Но теперь…

Ну ладно, обитатели дома не стали заявлять о смерти Савики властям (в конце концов, кто она такая?) и устраивать официальные похороны с молебном и жрецом. Гальда вообще не знала, куда девался труп, наверное, сплавили — в прямом смысле слова.

Но, милостивые господа, убийство есть убийство. А жить с убийцей под одним кровом, пусть даже без расходов и с вкусными харчами, мы не подписывались. А иначе, чем убийством, это происшествие назвать нельзя.

Однако Лаубода после краткого разговора у тела Савики, когда Гальда была практически не в себе, закрылась в библиотеке и не появлялась оттуда. А из разговора Гальда запомнила лишь следующее: хозяйка поклялась, что никто из ее домочадцев не является убийцей.

А на остров нельзя попасть незаметно… шлюзы, ловушки и прочее, о чем ее предупреждали. Или кто-то все же сумел эти ловушки обойти?

Чем больше мона Гальда размышляла, тем более странным и невероятным представлялось ей произошедшее. Если бы жертву задушили, зарезали, стукнули камнем по голове, это было бы страшно, но понятно. Но кто мог — и как сумел — втащить тело наверх и немыслимым способом закрепить его на оконной раме, чтоб оно продержалось там какое-то время? И главное — зачем?

И еще — когда они перевернули упавшее тело, мона Гальда была слишком напугана, чтобы заострить на этом внимание, но потом данное обстоятельство навязчиво возникало в памяти: руки Савики были обожжены. Как будто она хваталась за что-то раскаленное.

Ну не на кухне же она получила эти ожоги! А если не на кухне, то где?

Невозможно ведь поверить в огненную решетку, о которой твердила Бина. Иначе придется поверить и во весь прочий бред — с мысленным призывом и чудовищами, клубящимися во мгле. И пусть Бина поминала, что обожгла руки, — ее ладони были чисты, без всяких следов ожогов.

Да и видела мона Гальда ту решетку, ничего в ней нет особенного, обычный проржавевший металл, под которым плещется вода.

Почему, кстати, Лаубода пугалась упоминаний о воде? И когда случилось несчастье с Биной, первым делом кинулась проверять решетку.

Гальда решила уехать, пока не подвинулась умом. Но Бернардин, этот жалкий мерзавец, отказался предоставить ей лодку, ссылаясь на прямой запрет хозяйки.

В ярости она вернулась к себе. Ах, если бы Хабрен был помоложе! Или сейчас не стояла зима… Тогда бы она велела ему доплыть до города… нанять лодку… а еще лучше — сообщить о произошедшем в Тайный Совет! Но об этом нечего и мечтать. Остается выжидать, пока кто-то из прислуги поедет в город за покупками, чтоб перехватить лодку. Всей компанией они как-нибудь справятся с Киром… а если это будет Бернардин, его даже старик Хабрен заломает.

В комнату вбежал раскрасневшийся Магне:

— Матушка! Там кто-то приплыл!

Хотя мона Гальда запретила детям покидать комнаты, слушалась ее только перепуганная Бина. Уследить за близнецами было невозможно, тем паче без Савики, и они шныряли по всему дому и причалу. Но сейчас Гальда удержалась от того, чтобы сделать сыну внушение, — слишком ошеломила ее весть. Посетители на острове, где никто не бывает?

Стряхнув оцепенение, мона Гальда встала и накинула плащ.

— Идем, я должна видеть, кто это.

Бина не последовала за ними. Зато присоединился Хабрен, также услышавший новости.

Они поспели к причалу, когда барка уже приблизилась. Несмотря на раннее время, на бортах мигали фонари — слишком сильный туман не позволял передвигаться иначе. Рыбацкие и пассажирские суда в такую погоду оставались в гавани. Значит…

— Госпожа никого не принимает! — орал Бернардин. То есть пытался орать, с его голосовыми данными получался скорее визг.

— Она обязана принять секретаря Тайного Совета, — донесся басовитый голос с барки.

— Все равно! Тайный Совет или нет, мне велено никого не пускать!

Вместо раскатистого баса из тумана теперь отвечал другой голос, при звуке которого мона Гальда невольно содрогнулась.

— Дальнейший отказ будет расценен как измена Досточтимой республике Димн. У меня есть полномочия вызвать отряд гвардейцев, и тогда шлюзы и ловушки вам не помогут.

Он и правда был одним из секретарей Тайного Совета, этот Эрбер Алессо. С полномочиями дознавателя. Моне Гальде приходилось беседовать с ним по делу своего мужа. С ней Алессо обращался предельно корректно, но он имел непосредственное отношение к событиям, о которых дама Токсилла хотела как можно скорее забыть. То есть то, что именно он засадил господина Токсиллу в крепость, еще ничего, а вот то, что в результате этих действий семейство оказалось в нынешнем бедственном положении, — непростительно.

Бернардин, видимо, представил команду республиканских гвардейцев, штурмующих остров с крючьями, боевыми топорами и абордажными саблями, и махнул рукой, приказав Киру открыть шлюз.

Спустя некоторое время на причале появился сухощавый человек неопределенных лет в темно-зеленом форменном кафтане, теплом плаще и берете, в сопровождении четверых гвардейцев — правда, без абордажных сабель. При виде моны Гальды он не выказал никакого удивления — впрочем, сомнительно, что он вообще был способен испытывать это чувство. Склонил голову, четко произнес:

— Добрый день, госпожа Токсилла. Дама Адран не с вами?

— Она уже несколько дней не покидает своих покоев.

— Хорошо, разберемся. В таком случае, — Алессо обвел собравшихся пристальным взглядом водянисто-серых глаз, — я хотел бы поговорить с девицей Савикой, находящейся в услужении у дамы Токсилла.

Тут вздрогнуть могли решительно все, даже те, кто слыхом не слыхал о том, что представляет собой господин Алессо. Но мона Гальда быстро собралась с мыслями. Савика, упокой ее Мать в своем лоне, рвалась в город не для того, чтоб посетить аптекаря. Она успела сообщить куда следует о странностях, творящихся на острове. Это нетрудно и делается быстро — всего-то бросить донос в пасть кутхи. Морда давно вымершего зверя была расположена на площади за храмом Мастера, дабы все сознательные граждане республики имели возможность сообщать о нарушении законов. Разумеется, на то, чтобы разобрать доносы и провести их по инстанциям, потребно несколько дней. Поэтому дознавателя направили только сегодня.

Бернардин промямлил что-то нечленораздельное, впору с Киром тягаться. Не дожидаясь, пока он справится с первоначальным испугом и сумеет сплести какую-нибудь ложь, Гальда сделала шаг вперед.

— Прошу прощения, но у меня не было возможности сообщить властям. Моя прислужница Савика погибла на другой день после возвращения из города. По всей вероятности, была убита.

И снова Алессо не удивился, более того, моне Гальде померещилось, что на его лице отразилось «чего-то подобного я и ждал».

— Тогда я хотел бы видеть ее тело. Или, — на сей раз он смотрел прямо на Бернардина, — такой возможности тоже нет?

— Это правда. Девица Савика внезапно скончалась… а у нас негде похоронить тело… к тому же это был несчастный случай…

— Вот как? Нет трупа — нет доказательств, что имело место убийство.

— У вас есть мое слово! — Мона Гальда была рассержена, не понимая, куда клонит Алессо. — Или оно стоит ниже слова слуги?

— Перед законом все граждане Димна равны. Это касается также хозяйки дома. Проводите меня к ней.

— Но…

— Если она больна и не отвечает за свои действия, я должен засвидетельствовать это. Идите в дом. Можете предупредить свою госпожу, пока я выслушаю от дамы Токсилла, что произошло с ее служанкой, а также старшей дочерью. Извините, мона Гальда, если я был невежлив, но таков мой долг.

О нет, сейчас мона Гальда не сердилась. Наконец-то появился человек, которому она может с чистой совестью — и даже по велению гражданской ответственности — излить все треволнения последних дней. Ее не удивило, что Алессо знает о происшествии с Биной — о чем еще могла сообщить Савика?

Они наконец прошли в дом. Если Алессо испытал какие-то чувства при виде того, что являл собой особняк Адранов, то, как обычно, придержал их при себе. Пока Бернардин в сопровождении пары гвардейцев удалился к хозяйке, остальные заняли первую попавшуюся пустую комнату. Гальда выдворила детей вместе с Хабреном — правда, она сомневалась, что близнецы уйдут далеко. После чего приступила к рассказу. Ей было неловко — не оттого, что она беседует с дознавателем, нет, через это ей уже приходилось пройти, но оттого, что повествование ее чем дальше, тем больше напоминает безумный бред.

— Вы можете счесть меня сумасшедшей, — завершила она, — но я рассказала то, что видела.

— Отчего же сумасшедшей? Вопрос в том, что именно вы видели. Кто может подтвердить ваши слова?

— Боюсь, что только мои домашние. Здешние слуги не стоят доверия, а дама Адран… не могу утверждать точно, но у меня есть подозрения, что рассудок ее и впрямь помутился.

— А сумасшедшие бывают опасны. Вы полагаете, что за всем произошедшим стоит она?

— Не знаю… происшествие с Биной было подстроено, но я не возьму в толк, как это сделано. Что касается убийства Савики, то ни у одной женщины не хватит на это сил.

— Стало быть, у нее были сообщники среди слуг. Кто, по-вашему?

— Да кто угодно! Я не видела Савику с того момента, как она уплыла в город. Хабрен уверяет, что она благополучно вернулась, но до того, как мы нашли тело, прошли почти сутки… Все четверо имели возможность подстроить этот несчастный случай… только я не понимаю зачем?

— А вот об этом мы спросим у дамы Адран. Уверяю вас, всему найдется объяснение, нужно лишь знать, где искать. А с дочерью вашей я побеседую позже.

— Но под моим надзором!

— Разумеется, разумеется.

На пороге появился растерянный Бернардин:

— Госпожа согласна вас принять.

Алессо встал.

— Мона Гальда, я прошу вас присутствовать при нашей беседе. Ради соблюдения приличий.

Она согласилась, хотя понимала, что приличия волнуют Алессо в последнюю очередь.

Лаубода приняла их в той же комнате, куда к ней приходила Гальда, но теперь кто-то отдернул портьеры от окон. Даже тусклого света туманного дня было достаточно, чтоб заметить — дама Адран изменилась, и не в лучшую сторону. Она еще больше похудела, черты лица заострились. Платье сидело на ней кое-как, словно ее одевали спящей или бесчувственной, волосы торчали во все стороны.

Она действительно больна, храните меня Семеро! А слуги потакали капризам своей безумной хозяйки. Бину чем-то опоили, Савику пытали огнем и повесили на окне… бежать, бежать отсюда!

— Госпожа, — сухо сказал Алессо, — я вынужден спросить вас об имевших место в вашем особняке странных событиях.

— Я, право, ничего не знаю… меня там не было.

— В саду, вы разумеете?

— Да, в саду… а должна быть… — Она сглотнула. — Я была в мастерской… Снадобья…

— Это было после несчастья с Биной, — пояснила мона Гальда. — Она приготовила лекарства.

— Лекарства… снадобья. И они помогли вашей дочери?

— Вообще-то помогли… — Она осеклась, догадываясь, о чем может сказать Алессо. Обычно власти сквозь пальцы смотрят на такие увлечения достойных дам, но при случае могут инкриминировать преступное зельеварение. Особенно если зелье помогает.

Но Алессо спросил о другом.

— Она стала лучше спать?

— Да… и я тоже… — Он что, намекает, будто их с Биной опоили? А ведь это очень похоже на правду…

— Госпожа Адран, я уполномочен произвести обыск в вашем доме на предмет свидетельств противозаконных и противных богам занятий. В первую очередь я должен осмотреть библиотеку и лабораторию. Идемте.

Лаубода явно плохо соображала, что ей говорят. Она подчинилась, когда Алессо помог ей встать и повел, плотно придерживая за локоть, не пыталась вырваться. Гальда последовал за ними, поскольку ей никто не велел обратного. Они двинулись в сторону заколоченного крыла, причем Алессо, казалось, знает, куда и как идти. Бернардин и Кир потащились за ними. Шествие замыкали гвардейцы.

Только у дверей библиотеки Лаубода словно очнулась.

— Здесь заперто.

— Но у вас же есть ключ, не так ли? Мои люди могут сломать дверь, но это отнимет лишнее время.

Солдатам все же пришлось ломать — только не дверь, а ставни, после того как Лаубода отомкнула замок. Гальда поразилась, насколько по-иному выглядит в свете дня библиотека — просто запущенное помещение в крайней стадии неопрятности. И ничего пугающего. Гвардейцы стаскивали книги с полок, Алессо старательно делал записи в блокноте свинцовым карандашом.

— Очень хорошо. Считалось утерянным. И уничтоженным. И это. И это. О, здесь и «Лапидарий кровных связей» есть! И «Вызов сущностей из-за пределов круга»!

— Это все не мое… — прошептала Лаубода.

— А вашего покойного мужа. А также его предков. Нисколько не сомневаюсь. Но ведь вы пользовались этими сочинениями в качестве руководства?

— Да… мне нужно было найти… способ… — Она снова сглотнула.

— Теперь пойдемте взглянем на лабораторию.

В мастерской, которую Алессо именовал лабораторией, пробыли недолго. Там и обыска не надо было устраивать, достаточно оказалось кинуть беглый взгляд на орудия алхимических ремесел.

Гальда хотела, чтобы все поскорее закончилось. Что бы она и близкие ее ни вынесли по вине Лаубоды, ей было неприятно видеть, как та на глазах теряет человеческий облик. Когда гвардейцы унесли указанные Алессо книги и свитки, она закрыла двери и, словно лунатик, побрела по коридору.

— Уже стемнело, — Алессо обращался не столько к хозяйке, сколько к Бернардину. — И уплывать сейчас опасно. Мы переночуем здесь, благо места предостаточно. Вы позаботьтесь о госпоже, а этот тип, — он кивнул на Кира, — пусть поможет моим людям.

Мона Гальда восприняла это решение с облегчением и, только вернувшись к себе вспомнила, что с утра ничего не ела. По счастью, близнецы успели притащить с кухни что-то съестное. Некоторое время мона Гальда медлила приниматься за еду и в особенности за питье, вспоминая намеки Алессо. Потом решилась — не станут же ее травить в присутствии посланца Совета. После еды уложила детей, сама же сидела, задумавшись, когда раздался стук в дверь. Это был, разумеется, Алессо.

— Простите, но вы несколько промедлили. Бина уже спит.

— А мне нужна вовсе не она, а вы, мона Гальда. Это хорошо, что вы не ложились. Прошу вас пройти со мной. Вы все-таки лучше знаете этот дом.

— Чтобы его знать, нужно прожить здесь годы. — Она все же вышла в коридор. — Куда мы идем?

— Туда же, где были днем. В библиотеку и далее. — В руке у Алессо был фонарь со щитком.

— Вы забрали ключ у Лаубоды?

— В этом нет необходимости. У меня есть другой.

— Откуда?

— От нашего агента. Она успела сделать слепок и переслала его вместе с последним донесением.

— Постойте… — Она едва не задохнулась от изумления. — Савика?..

— Да, разумеется. Она несколько лет назад была завербована сыскной службой Тайного Совета.

— Эта мерзавка! Выходит, из-за нее был осужден мой муж?

— Отчасти да, но только отчасти. Я бы на вашем месте не гневался на нее. Если бы агент Савика не продолжала добросовестно исполнять свой долг, мы бы не прибыли на остров, и неизвестно, что ждало бы вас впереди. И лучше держитесь за меня. Я много времени потратил, чтобы заполучить копии чертежей этого дома. Но всех ловушек я не знаю, и полезней нам было бы объединить наши сведения.

Они спускались по ставшей знакомой лестнице, прошли в пустующее крыло. Гальда осмысливала услышанное.

— Не понимаю, зачем вы меня позвали. Надежнее было взять кого-нибудь из гвардейцев.

— Они люди простые… и лучше им не знать некоторых вещей. А вы, мона Гальда, и так уже погрузились в это дело, и не будет большой беды, если вы узнаете кое-что сверх того.

— Сверх чего?

— Что вам известно о фамильной легенде Адранов?

— Какой? С подводным чудовищем? Которое затаскивает к себе жертвы и топит корабли?

— Да. И о том, что, по всей вероятности, Адраны заключили с ним пакт.

— Не могу поверить, что Тайный Совет занимается подобной бессмыслицей. Моего мужа тоже обвинили в чем-то подобном. Но уж вам-то, господин Алессо, лучше, чем кому-либо, известно, что вина его была совсем в другом.

— Вы обладаете трезвым рассудком, это редкое свойство для женщины и очень полезное… но из того, что вы с чем-то не сталкивались, не следует, что оно не существует. Открою тайну — Совет давно заподозрил Адранов в колдовстве и чернокнижии. Дело было начато еще при жизни господина Адрана. К сожалению, ситуация складывалась так, что нам не удавалось внедрить в дворню своего человека или просто незаметно разведать обстановку в доме. Но дело не прекращалось. Правосудие неотвратимо, и спешить ему некуда. В каком-то смысле, мона Гальда, следствие по делу вашего мужа было прикрытием. Его осудили не за коррупцию, в коей он был повинен, а за богопротивные занятия, дабы отвлечь внимание тех, кто и впрямь был повинен в чародействе. Далее все повернулось весьма удачно для нас… кажется, медлить более нельзя. Нужны решительные действия.

Мона Гальда молчала. Ей трудно было допустить, что Тайный Совет, структура бюрократическая и совершенно безжалостная, может заниматься таким… таким… проще уж увериться в безумии Лаубоды, которому потакают слуги. Но только вот Бина… она все время твердила о подводных чудовищах… а она даже не слышала фамильной легенды Адранов!

А потом она увидела свет. Алессо приложил палец к губам. Савика, положившая столько трудов на изготовление слепка, старалась напрасно. Ключ не понадобился. Дверь в конце коридора была приоткрыта, из-за нее выбивалось тусклое свечение.

Алессо высвободил руку от хватки спутницы и прошел вперед. Возможно, предполагалось, что моне Гальде лучше с ним не ходить. Но, какие бы опасности ни ждали впереди, ей было страшно одной в коридоре, Алессо же, Привратник его побери, наверняка был вооружен и имел при себе какой-то защитный талисман. Она двинулась за ним.

В библиотеке не было никого, но призрачный свет заполнял ее, вытекая через распахнутые окна в безлунную ночь, отражаясь в темных водах реки и лагуны. Алессо медленно пересек помещение и ступил за порог лаборатории.

Источник света располагался там. На столе закрепленный на металлическом подножии переливался перламутровый шар размером с голову ребенка. К нему протягивала руки склонившаяся темная фигура. Лицо, выбеленное светом, напоминало маску с черными провалами глаз, пряди волос торчали в разные стороны, точно под влиянием магнетизма.

— Так и есть, — скрипучий голос Алессо разбил мрачное очарование сцены. — Вот она, знаменитая жемчужина Адранов. Не продана и не утеряна. Умные люди устраивают тайник на самом видном месте…

Гальда пригляделась, щуря глаза. Перед ней была та самая модель небесной сферы. Сейчас верхняя ее половина была откинута, словно крышка сундука.

— Как нас уверяют, с помощью этой жемчужины можно управлять чудовищем. Предупреждаю, мона Лаубода, не стоит предпринимать необдуманных действий. Я проходил практику в братстве Рассы при Хрустальном соборе в Михале и знаю, как противостоять чернокнижию. Итак, молва не лгала. Адраны подчинили монстра, взяв себе его имя. Пресловутые щупальца, коими монстр оплетал и затягивал корабли, — это всего лишь метафора. На самом деле это некие флюиды, подчиняющие волю жертвы и перемещающие ее в пространстве, подобно марионетке. Ваш дом, мона Лаубода, пришел в упадок, и вы решили — несомненно, под влиянием покойного мужа — возродить забытые умения. Вы пытаетесь пробудить дремлющее под островом чудовище с помощью этой жемчужины. Вы проводите ритуалы, чтобы оно вырвалось оттуда, где спит, окруженное кольцом ловушек, — в сердце дома, в саду?

Лаубода рухнула в кресло, голова ее откинулась назад. Поначалу Гальде казалось, что она рыдает. И только потом стало ясно, что клокочущие звуки, вырывающиеся из горла женщины, — смех.

— Как глупо… все совсем наоборот!

— Подчинить чудовище… нет, не так это замышлялось. Секрет вечной жизни, защиты и безграничной силы — вот что было целью. Это я помню. Больше не помню ничего… великое деяние свершилось слишком давно. Не помню, кем я была… или был? Не имеет значения. Тогдашние чародеи меняли облик и сущность по желанию. Цель была достигнута, человеческая оболочка отринута. Века, а может быть, больше эта жизнь была моей, за створами раковины, в прохладе, тишине, сияющей тьме. А потом пришел новый чародей, менее сильный и более хитрый, он ограничил мою силу, вырвав зерно из моей оболочки, и мне пришлось следовать за ним. И служить Адранам, укравшим мое имя. Это было нетрудно, они вскоре забыли, что знали, и долго не тревожили меня. Пока один, что был хил и болен и страшился скорой смерти, не решил посредством древних знаний заполучить вечную жизнь. Он искал секрет с помощью жены — но она хотела вечной жизни сильнее, ибо боялась того, что страшнее смерти: старости. Она узнала из книг, как обменять сознание, и заполучила мое тело, мне же досталось это. Но прежде она наложила печати на решетку, что замыкает колодец, ведущий к моему убежищу. Снять их могут лишь те, кто обладает подлинной чародейской силой, не заимствованной, а разлитой в крови. Прочие лишь обожгут руки. У девушек, что прибыли на остров, есть крупицы этой силы. Но она не хочет расставаться с вечностью, что обрела там, в глубине, и с помощью моих умений отбрасывает от решетки тех, кто пытается открыть ее или хотя бы приблизиться к колодцу. Я пытаюсь вернуться — и все. Забрать лишь то, что мое. Жемчужина и крохи силы этих девушек — они снимут печати… не пробудиться, а уснуть — вот моя цель.

— То есть вы совсем не дорожите этим телом?

— Оно не мое.

— Господин Алессо! — вмешалась Гальда. — Вы верите тому, что услышали? Что сидящая перед нами дама Адран есть подводное чудовище в человеческом обличье?

— А почему бы и нет? Но любое чудовище должно служить интересам республики Димн. Слушайте, дама Адран… или просто Адран… неважно. Тайный Совет в моем лице готов оказать вам помощь. Понадобится также содействие дамы Токсилла. Разумеется, она не останется без награды.

— Какой? Вы отпустите моего мужа?

— Нет. Приговор есть приговор. Берохад Токсилла — отыгранная фигура, и вряд ли от него будет польза. Вот что мы сделаем. Дама Адран напишет завещание в пользу одной из ваших дочерей. Она — бездетная вдова, и дабы род не пресекся, барышня примет фамилию Адран. Если обратный обмен произойдет успешно, вряд ли эта… хм… оболочка… протянет долго. Остров и особняк перейдут к новой наследнице, под вашей опекой, мона Гальда.

— Но под контролем Совета.

— А как же иначе? Новая барышня Адран останется здесь, а вы можете вернуться в город. Я позабочусь об этом. Мы пришлем сюда слуг… хотя пока что нового агента я определил. Он хоть и немой, но не слепой и мечтает со временем заслужить должность вне острова. Так что все сложится как нельзя лучше. Идет?

В ночной тишине четко звучат два женских голоса.

— Идет.

— Идет.

Барка отплывает от острова Адран. Черная тень скользит по серо-зеленой воде. Сегодня туман не так силен, просто из-за зимней влажности все как будто расплывается, кажется неясным, размытым.

Таким же неясным — как набросок неумелого художника — выглядит девичье лицо, прижавшееся к оконному стеклу на верхнем этаже дома. Оно вскоре пропадает из виду — для тех, кто уплывает, а для тех, кто смотрит, — исчезает барка, и остается лишь остров над бездной. В которой безмолвно движутся подводные чудовища, и тьма, и сияние.

МОГУЩЕСТВО КАЛЕКИ

МИХАИЛ КЛИКИН

КУЗНЕЦ И КОЛДУН

По узкой улице, вымощенной осиновыми торцами, держась черной правой стороны, где в сточной канаве протекал вонючий ручей, шагали старик и мальчик. Было темно, хотя ночь еще не наступила, но они уже не спешили, не надеясь сегодня вернуться домой. Они искали место для недорогого ночлега. Если бы не мелкий дождь и холодный ветер, они, наверное, устроились бы спать под открытым небом и были бы очень довольны, сэкономив таким образом мелкую монетку.

Старик и мальчик возвращались с осенней ярмарки. За плечами старик нес короб с нераспроданным товаром: глиняными свистульками и рябиновыми дудками. Мальчик шагал налегке, пряча правую руку под одеждой — в руке он крепко сжимал сахарный пряник. Это было его единственное сладкое лакомство за целый год — каждую осень старик покупал для него такой пряник в лавке у знакомой краснолицей бабы; каждую зиму, каждую весну и каждое лето мальчик вспоминал то угощение и с нетерпением ждал новой ярмарки.

Они нашли приют в конце улицы — за высоким забором постоялого двора. Одноглазый хозяин не позволил войти им в дом, сказал сердито, что все места давно заняты, но, взяв плату, разрешил устроиться под навесом старой коновязи. Там уже горел огонь в небольшом очаге, сложенном из камней, там в закопченном котелке кипела пустая похлебка, и несколько босоногих голодранцев, бурча животами, поочередно черпали горячее одной ложкой.

Старик и мальчик, немного смущаясь, погрелись и обсушились возле общего огня, потом отошли в сторону, забрались в большое корыто, набитое соломой, укрылись рогожей и съели по луковице и куску хлеба.

— Видишь человека, что лежит под дождем? — тихо спросил старик у мальчика.

— Да, — так же тихо отозвался тот, отщипнув маленькую сахарную крошку от пряника и положив ее в рот.

— А знаешь, кто это?

— Нет.

— Это Железный Хесим, могучий и ужасный.

— Он ужасный, — согласился мальчик, убрав пряник в карман. — Но он не могучий.

— Сейчас это так, — согласился старик. — Но когда-то всё здесь подчинялось ему одному.

Мальчик долго разглядывал обрубок человека, лежащий на краю коновязи. Несчастный калека-оборванец мок под дождем, и никому не было до него дела. Безногий, он тянул единственную руку к каждому, кто проходил рядом, и жалостливо стонал, но никто даже не смотрел в его сторону.

— Что с ним случилось? — спросил мальчик.

— Он всегда такой был, — ответил старик. — Если хочешь, я могу рассказать его историю.

— Хочу.

— Ну, тогда слушай.

* * *

Кузнец и Колдун жили рядом.

Дом Кузнеца стоял на краю леса возле запруженного бобрами ручья, а Колдун обитал за ручьем, в глубине замшелого темного ельника, где на засыпанной мертвой хвоей земле росли кругами только бледные ведьмины грибы. У Кузнеца была дочь, невеликая ростом, тонкая костью, но на удивление сильная и крепкая. У Колдуна детей не было, зато все обитатели леса считали его за своего.

Что Кузнец, что Колдун — оба они были нелюдимы, но редких гостей всегда привечали, прочь не гнали: раз уж добрался сюда человек, раз преодолел страх и дорогу непростую, значит, дело у просителя действительно важное.

Так оно всегда и выходило: кто-то искал лекарство для смертельно больного родителя, кто-то просил наладить заморский механизм, великие непогоды предсказывающий, а кто-то просто испрашивал совета, как заново строить порушенную жизнь.

Тяжелое это было время, непростое — от него и прятались в глуши Колдун и Кузнец. Всякое про них рассказывали, но никто не знал, что в этих рассказах правда, а что людские придумки. Одно только было известно точно: то, что умели Колдун и Кузнец, простым людям дадено не было.

* * *

Однажды в летний день Афила Заступника к дому Кузнеца приехали гости, привезли на телеге страшный груз в груде залитой кровью соломы.

Вышел хозяин на крыльцо, встал у двери, на молот опираясь, из-под густых бровей на чужих людей черными глазами недобро зыркая — запряженная лошадь и та от его взгляда взволновалась, попятилась. Замялись гости, переглянулись, подошли к крыльцу опасливо, часто кланяясь, извинения бормоча. На прямой вопрос Кузнеца, с чем пожаловали, прямо ответили, что привезли раненого, от которого другие лекари отказались.

Пожал Кузнец могучими плечами, удивился вслух: разве кузнецкое это дело — болезных лечить? Заговорили гости наперебой, о любой помощи упрашивая; про Колдуна, живущего рядом, вспомнили, его позвать попросили — уж он-то, известное дело, даже мертвого поднять может.

Покачал обритой головой Кузнец — нет, мертвого поднять никто не в силах, не бывает такого колдовства в этом мире, чтобы мертвого оживить. Сошел с крыльца, к телеге, сильно хмурясь, приблизился. Осмотрел изувеченное тело, чудом живое. Криком дочку из дома вызвал. Она вышла — тонкая, легкая; гостям с поклоном улыбнулась, к отцу подбежала. Велел ей Кузнец в лес за соседом быстро идти, а сам к гостям повернулся, руку, кровью измазанную, о сорванный лопух вытирая.

— Кто он?

— Заступник, — ответили ему.

И вперебой рассказали про лютых разбойников, три села обирающих, о жертвах их, о злых бесчинствах, о пожарах, о смерти, о муках и страхе. Рассказали, как недавно приехал в село никому не известный человек с необычным кривым мечом и как в первый же день помешал он разбойникам над двумя невинными девками злодейство учинить. Рассказали, как нагрянула ночью вся банда, как искали разбойники по дворам своего обидчика. И как незнакомец с кривым мечом сам вышел к ним, назвал себя странным именем и начал бой.

— Изрубил всю банду. Кто выжил — без оглядки убежал. А он остался лежать на дороге, трупами врагов окруженный, саблю свою крепко сжимая.

Рассказали Кузнецу, как селяне подобрали израненного воина, как сами пытались его лечить, пока настоящих лекарей искали. Рассказали, как все приезжие лекари, поглядев на мечущегося в горячке заступника, раны его пощупав, головами качали и от лечения отказывались, говоря, что больной до конца дня не доживет. Но он жил — день, два, три. И последний лекарь, в бессилии своем признаваясь, сказал, что помочь умирающему может лишь колдовство.

— Ладно, — дослушав рассказ, согласился Кузнец. — Несите его в дом.

И, с гостями не попрощавшись, ушел к лесу соседа своего встречать.

* * *

Тринадцать дней жил Колдун в доме Кузнеца, варил мази и снадобья, дымил над постелью больного разноцветными пахучими дымами, диким котом выл, птицей щебетал, в костяные колотушки стучал — близкую смерть всячески отпугивал. Заклинания приговаривая, гнилое мясо острыми ножами резал, железной пилой кости пилил, тонкими иглами живую кожу шил, раскаленными печатями кровь останавливал.

Тринадцать дней сидели вокруг дома Кузнеца белки и рыси, бурундуки и медведи, мыши и волки, бегали в лес, хозяину своему нужные травки и корешки добывая.

На четырнадцатый день открыл глаза раненый, на мучителя своего посмотрел ясно, единственной рукой по кровати зашарил, саблю свою кривую отыскивая.

Засмеялся Колдун, будто филин заухал, дунул в лоб воину, травяной пылью на глаза посыпал и зычно позвал хозяина дома с дочерью. Когда они пришли, встали у постели на осклизлом полу, объяснил им, что будет теперь раненый спать девять ночей без просыпу. Велел мазать раны дегтем и медом, кормить особым бульоном, через зубы его вливая, читать наговоры, колотушкой постукивая. А еще рассказал подробно, что нужно будет сделать, чтобы раненого на ноги поставить, на бересте косточкой пояснительные рисунки нарисовал.

Ушел Колдун в лес силы восстанавливать. Обещал через девять ночей вернуться.

А Кузнец с дочерью, на безногого однорукого спящего поглядев, взяли берестяные записочки и отправились в кузню раздувать жар в никогда не остывающем горне.

* * *

Девять дней на всю округу перестукивались молоты и звенела наковальня. Девять дней надрывно гудели меха и взлетали в небо горячие искры.

На десятый день вернулся из леса Колдун. Принес жилы и вены животных, медвежью лапу и лосиные ноги. Долго отдыхал на пороге кузни, за работой Кузнеца и его дочери наблюдая, висящие на стене кованые одёжи осматривая, придирчиво изъяны в них выискивая. Ничего не сказал мастерам, когда они работу закончили. Встал, вместе с ними к дому пошел, где в прохладной горнице спал беспробудно безногий однорукий человек, весь медом и дегтем вымазанный.

И опять взялся Колдун за острые ножи и иглы. Затянувшиеся раны вскрыл, звериные жилы к человеческому мясу прикрепил, животные вены под кожу сунул, высверлил буравом суставы и кости, сквозь дыры железную проволоку пропустил, велел Кузнецу концы клепать, а сам пахучие дымы зажег, живой водой брызгать принялся, вареные мази толстым слоем на раны накладывать стал.

Под вечер вытащили лавку с больным к кузне. Зажгли факелы, развесили на жердях все свечи и светильники, что в доме были. Оковали обрубки ног и руки железом, блестящими спицами медвежью лапу пронзили, к лосиным ногам шарниры скобами прикрепили, проволокой оплели…

Три дня и три ночи работали Кузнец и Колдун, живое, мертвое и неживое меж собой соединяя, сращивая. Ранним утром четвертого дня пришел в себя распятый на лавке человек, пошевелился, дубовую лавку развалив. Отступили Колдун и Кузнец, на дело своих рук любуясь, понимая, что никто никогда ничего подобного повторить не сумеет.

— Встань и иди, — сказал Колдун ворочающемуся на земле человеку, собственной тяжестью раздавленному.

Застонал человек, захрипел железным горлом, повернул железное лицо к своим спасителям, на медвежью лапу, железом окованную, оперся, лосиные ноги, в железо одетые, подогнул, подобрал.

— Кто вы такие?

— Люди мы, — ответил Кузнец, чему-то улыбаясь.

— Живем здесь, — добавил Колдун, отчего-то хмурясь.

* * *

Не сразу ушел железный человек от своих спасителей. Несколько дней учился он владеть обновленным телом: сначала ползал, потом ходил, потом бегал. Силу испытывал — деревья железной лапой валил, железными ногами дробил камни. Когда совсем окреп и освоился, поклонился Кузнецу, Колдуну спасибо сказал. И отправился восвояси, землю сотрясая, даже имени своего не назвав, но пообещав заботиться о людях, что привезли его сюда.

Много лет потом ничего не слышали Колдун с Кузнецом о спасенном ими человеке.

Уж и думать о нем забыли.

Но нашлись люди — напомнили.

* * *

В самый разгар лета, в сенокосную пору, точно в день Иосы Молчальницы навестил Кузнеца старый знакомый — разъезжий купец Тарадор. На мену привез он два мешка соли, заморские сухие травки в горшочках, ткани разные и потешные картинки на лубках мелко рисованные — для дочки Кузнеца развлечение. Непривычно тих и сдержан в торге был Тарадор — будто опасался чего. Вопросы чудные и осторожные задавал. По сторонам так и зыркал.

Терпел хозяин ужимки гостя, да не вытерпел — припер к телеге, товаром груженной, прямо спросил, чего случилось. Не стал Тарадор отказываться, начал рассказывать — сначала всё намеками да с оглядкой, потом честно, без недомолвок.

Узнал Кузнец, что человек, которого они с Колдуном на ноги поставили, теперь всю округу держит в страхе. Выслушал Кузнец, лицом каменея, длинную историю, как так получилось.

Всё поначалу вроде бы хорошо было: каждую деревню посетил человек на железных ногах, в каждый хуторок захудалый заглянул; могучей железной лапой похваляясь, всем обещал защиту. Года не прошло, а он уже тракт от разбойников очистил, лесного людоеда изловил и казнил, болотное чудище, на гати охотящееся, из трясины выволок, распотрошил, сделал чучело и в город его продал. Нашлись, конечно, злодеи, недовольные новым порядком, и немало их было. Засады устаивали, самострелы ставили, ловушки готовили — по-всякому убить пытались. Но разве можно одолеть железного человека, звериной силой наделенного?

Поверили защитнику простые люди, имя его узнали — Хесим, место нашли, где он поселился. Сами теперь стали с просьбами к нему приходить: злого обидчика покарать, опасного зверя из леса выгнать, степного врага к границам не пустить, ценный обоз через недоброе место проводить… Не требовал платы Железный Хесим, брал то, что давали: краюху ли хлеба, мешочек ли с монетами. Только вот стали замечать люди, что очень уж хвалится своей силой Железный Хесим — то забор походя повалит, то колодезный сруб словно бы случайно разобьет, а то и бычка чужого, забавы ради, жизни лишит, в лоб кулаком стукнув. Кто-то не сдержался однажды, сердитое слово против сказал. Тогда Хесим так ему бока намял, что недовольный на ноги больше подняться не смог. Забоялись крестьяне, сомневаться начали, так ли уж хорошо такого заступника иметь. А Хесим, со всеми врагами расправившись, всех недругов напугав, заскучал от спокойной жизни и совсем дуреть начал: то на ярмарку придет бороться с кожемяками да и покалечит их, то бегущую мимо упряжку за оглоблю остановит и перевернет, гогоча, то заезжих плотников, дом ладящих, разгонит, почти готовый сруб по бревнышку раскатает — стук топоров ему, видишь ли, отдыхать мешал. Кончились благодарности и подношения, и Хесим окончательно сдурел: в трех деревнях три двора белым днем разорил, трех девок к себе утащил, велел нести за них выкуп. Забрал у семей все, что было, но девок так и не отпустил, женами их назвал, в доме на цепь посадил и велел в новый год по весне новую жену ему приводить. Каждую деревню в округе и каждый хуторок данью обложил. Людишек своих завел, кривыми саблями их вооружил, в сюртуки особые одел, подкованные сапоги каждому выдал. А на месте дома своего бывшего чуть ли не крепость выстроил — терем с частоколом, с воротами, с башенкой смотровой.

Ходили на поклон к Хесиму старосты, надеялись, что одумается он, их послушав. Но нет — только хуже стало. И с того дня пополз по округе слух, будто Железный Хесим не просто так здесь обосновался, а что поставили его следить за порядком Колдун и Кузнец. Сам Хесим вроде бы похвалялся этим перед старостами. Говорил, что по своей воле ничего не делает, а лишь наказы в точности исполняет. Не все поверили, но многие. Да и как тут не поверишь, если увозили к Кузнецу полумертвого человека, а вернулось от Кузнеца железное пугало. Может, у него внутри ни души, ни сердца, одни колеса, рычаги да шестеренки?..

Выслушал Кузнец купца Тарадора, в землю глядя, ноздри широко раздувая. Ничего не сказал, ушел в избу, только дочери своей притихшей велел торговлю закончить. А сам как сел на лавку у холодной печи, так и просидел до самого вечера, заскорузлые руки свои разглядывая, думая что-то.

Только когда стемнело на улице и звезды густо небо окропили, тогда встряхнулся Кузнец, поднялся резко и вышел из дому. К лесу направился, но через ручей перебираться не стал. На берегу остановился, спокойное журчание воды послушал, а потом ладони к лицу поднял, воздуха в грудь набрал и что было мочи закричал в черную лесную стену, товарища своего вызывая.

* * *

Недолго решали Колдун и Кузнец, что им делать: сами наворотили, самим и править нужно. Дали себе сроку два дня, но управились за день и за ночь.

Туманным утром вброд перешел Колдун ручей, выводя из леса свою дикую армию: седого медведя, кабана мохнорылого, игривую рысь, трех матерых волков и могучего лося. На берегу по-звериному от воды отряхнувшись, влез сохатому на спину, за рога крепко взялся, волков вперед пустил, тонким свистом с неба сокола позвал.

А Кузнец, дочь на хозяйстве оставив, вышел из дома за два часа до рассвета. Выворотил из-под углов кузни замшелые валуны, воды принес, раздул горн мехами, медные вентили поворотил, свежий пар в железные трубы пуская. Зашаталась кузня, закачалась. Выбил Кузнец окно, рычаги тайные нажал, скрытые пружины взвел. Приподнялась кузня, наросшую землю с себя стряхивая, дощатые пристройки, будто ненужную шкуру, сбрасывая. Выпростала наружу колеса, дунула горячим паром и покатила в горку, грохоча и поскрипывая.

Встретились Кузнец и Колдун на дороге, не остановились — спешили: сами наворотили, самим и править нужно.

* * *

Нетрудно оказалось Железного Хесима найти — не прятался он. Сидел в своем тереме за бревенчатой изгородью, с товарищами пировал, на охоту собирался. Когда тревожный рог на смотровой башне загудел, без опаски вышел к воротам, на Кузнеца и Колдуна с улыбкой глянул, кивнул им небрежно.

Не видел Железный Хесим ни самобеглой кузни, за близким перелеском остывающей, ни зверей диких, по траве и кустам прячущихся. А и увидел бы если, не испугался бы — хозяином он уже себя чувствовал, а чего хозяину в своих владениях бояться?

Вышли к Хесиму его люди — двенадцать человек, все крепкие, рослые, молодые, в кольчугах и шлемах, с кривыми саблями в руках, с колчанами у поясов, с луками за спинами. Недоуменно поглядели на гостей, выезд заслонивших, — это кто тут вообще? что за рвань чумазая? почему хозяин их терпит, прочь не гонит, не насмехается?

— Зачем пожаловали? — спросил Хесим, за ворота, подбоченясь, выступая.

— За платой пришли, — в землю глядя, кувалдой поигрывая, сказал Кузнец. — Давно пора было.

— И сколько же я задолжал? — ухмыльнувшись, поинтересовался Хесим.

— Все отдавай, что не твое, — сказал Колдун.

— А тут все мое, — засмеялся Хесим.

— Нет тут твоего ничего, — ответил Кузнец. — Нет и никогда не было.

— Может, и не было, да вот стало, — перестал улыбаться Хесим, губы поджал, лоб нахмурил. — Убирайтесь, старые, пока можете. Не уйдете сами, тогда я помогу.

— Экий грозный, — недобро усмехнувшись, буркнул Кузнец. Но отступился, шаг назад сделал, повернулся. За ним и Колдун попятился.

Долго смотрел им вслед Хесим, решал, дозволить ли этим двум жить дальше или проще будет расправиться с ними. На дружину свою оглянулся, руку поднял, из пальцев фигуру сложил. Безмолвную команду распознав, воткнули воины перед собой сабли, за луки взялись, стрелы из колчанов вынули, на тетивы наложили. Но только стрелять изготовились, как с неба, клекоча, рухнули на них рябые птицы — острыми когтями лица исполосовали, жесткими крыльями глаза исхлестали, шлемы посшибали, тетивы порвали.

Отбились, отмахались Хесим и его люди от взбесившихся птиц. А Кузнеца с Колдуном уж и след простыл — то ли в траве залегли, то ли в перелеске укрылись.

Зарычал разозленный Хесим, велел беглецов немедля найти и расправиться с ними. Сам первый пошел, саженной саблей помахивая, макушки с ковыля срубая. Далеко вперед вырвался — на лосиных-то ногах. Оглянулся, громкий шум за спиной услышав. Успел увидеть, как седой медведь, на дыбы встав, двух воинов под себя подмял, как огромный вепрь клыками живого человека поломал и в землю зарыл, как волки в ноги людям вцепились, как огромная пятнистая кошка в горло вгрызлась. Бросился было Хесим товарищам своим на подмогу — но поздно уж: миг, и нет дружины, вся полегла.

А тут и другой шум с другой стороны послышался: треск, хруст, скрип и грохот. Поворотился резко Хесим, уже не так в своей силе уверенный, увидал, как из перелеска, деревца ломая, кусты выдирая, выбирается железная избушка на огромных колесах с шипами: из трубы огонь рвется, из-под пола пар хлещет, а в переднем окошке лицо Кузнеца маячит.

Скакнул Хесим к терему своему, закричал в башенку, чтоб ворота готовились закрыть. Только зря — не остановили дубовые ворота железную кузню, ударилась она в них, да и сорвала с петель, на куски разломала. Понял Хесим, что и в доме ему не укрыться, прыгнул к кузне, надеясь достать Кузнеца если не саблей, то железной лапой. Но повернулась вдруг кузня, будто мельница ветряная, и вылетела из дыры в стене тяжелая цепь с пушечным ядром на конце, хлестнула Хесима, сшибла его. Проехали по ногам Хесима огромные колеса, железо сминая, лосиные кости ломая. Фыркнула ему в лицо кузня горячим паром, да и остановилась. Вышли из нее Кузнец и Колдун, встали над орущим Хесимом, к земле прижатым, переглянулись. Кузнец щипцы и кувалду поднял, Колдун остроту ножа на ногте проверил — сами наворотили, самим и править нужно.

Недолго они возились, не щадили пленника своего, воплей его не слушали. Содрали железо, выдернули спицы, проволоку вытянули, сухожилия звериные срезали, животные вены из-под кожи вытащили. Жгучими мазями раны закрывали, раскаленными печатями кровь останавливали. Как закончили всё, бросили Хесима на пол кузни — безногого, однорукого, едва живого — какой он был, когда они его впервые увидели. В терем поднялись, пленниц расковали, пленников из подвалов выпустили, велели им всё награбленное добро на улицу выносить и сроку дали до вечера. А как стемнело, вынули из раскаленного горна огонь и пустили его на терем — со всех углов…

* * *

— Они не стали его убивать? — спросил мальчик, когда старик закончил рассказ и глубоко о чем-то задумался.

— И сами не стали, и другим не позволили, — кивнул старик. — Они привезли Хесима на ярмарку и бросили его недалеко от места, где я продавал свои свистульки. Люди испугались — я видел, как некоторые из них, оставив товар, убегали, словно этот жалкий калека мог чем-то им навредить. А потом пришли те, кто собирался казнить Хесима. Но Кузнец и Колдун вмешались, запретили расправу.

— Почему?

— Не знаю… Может быть, они считали, что отбирать можно лишь то, что давал сам. Они взяли у Хесима железные ноги и лапу, но его жизнь им не принадлежала… А может, они решили, что смерть будет слишком легким для него наказанием… Посмотри на этого калеку. У него нет дома, он не может говорить, он ползает, будто червяк, и питается помоями. Летом он страдает от насекомых, осенью мокнет под дождем, зимой замерзает, а весной тонет в грязи. Все здесь помнят, кем он раньше был, и ненавидят его — норовят наступить, пнуть, обидеть…

— А может быть, Кузнец и Колдун оставили его жить, потому что надеялись, что он исправится и снова станет хорошим? — тихо спросил мальчик.

— Я не знаю, — улыбнулся ему старик. — Может, и так… Поговаривают, те доспехи до сих пор хранятся у Кузнеца в доме, ждут человека с чистой душой и добрым сердцем. Человека, которого не сможет испортить сила железа и колдовства. Кузнец рад будет перековать доспехи, подогнать их по телу нового хозяина, да только неоткуда тому взяться. В каждом из нас есть что-то злое и черное, тянущееся к железу и алчущее силы.

— Так, может, поэтому они его и не тронули? — совсем уже тихо спросил мальчик.

Он долго смотрел на промокшего калеку, пугливо жмущегося к столбу, когда кто-нибудь проходил рядом. Он слушал стоны и хрипы несчастного. Видел его трясущуюся тонкую руку, на которую больше никто не обращал внимания.

Мальчик думал и представлял, каково это, быть таким — поломанным, беспомощным, брошенным, жалким, никчемным — каждый день, каждый год: зиму, весну, лето и осень, раз за разом, опять и опять, беспросветно, бесконечно…

Старик уже спал, когда мальчик выбрался из корыта с соломой. Он вышел под дождь и приблизился к тому, кто когда-то был Железным Хесимом, могучим и ужасным. Присев на корточки, мальчик посмотрел в худое и страшное лицо, пытающееся спрятаться от его взгляда под складками сгнивших одежд.

— Я знаю, кто ты, — сказал мальчик и достал из кармана сахарный пряник. — Вот, возьми.

Он вложил лакомство в скрюченные грязные пальцы, холодные, как сосульки, и быстро отступил, стесняясь своего поступка.

Вернувшись под навес, мальчик забрался в солому и растолкал храпящего старика. Спросил шепотом, почему-то сильно дрожа:

— А ты знаешь, где живут Кузнец и Колдун?

— Знаю, — покашляв, признался старик.

— Отведи меня к ним, пожалуйста.

— Вот прямо сейчас, что ли? — притворился сердитым старик.

— Нет. Потом.

— Подрастешь еще немного, и отведу, — пообещал старик, прикрывая улыбку ладонью. — Надеешься небось, что Кузнец тебе колдовские доспехи подарит? Ну, что же… Может, и подарит, человек-то ты добрый, хороший…

— Нет, мне не надо, — замотал головой мальчик. — Я просто хочу сказать им, чтобы они навестили Хесима. Может быть, он уже исправился. Может быть, он всё понял.

— Э-э… — протянул удивленный старик. — Зацепила тебя моя история, как я погляжу… Ладно уж, спи давай.

— А ты отведешь?

— Отведу…

Успокоенный мальчик поглубже зарылся в солому, свернулся калачиком у старика под боком. Вздохнул глубоко. Спросил, уже засыпая:

— Точно?

— Точно…

Они заснули вместе и не слышали, как почти сразу прекратился дождь. Но сон старика был чуток — какие-то необычные звуки вскоре разбудили его, и он, боясь пошевелиться и потревожить мальчика, долго лежал и слушал близкий странный шум, пытаясь его распознать: не то чмоканье, не то хриплое сопение — что же это такое?

Откуда ему было знать, что это плачет навзрыд немой Железный Хесим, обкусывая и обсасывая сладкий сахарный пряник, подаренный маленьким мальчиком, — самую великую драгоценность, что случилась в его жизни.

ЮРИЙ ПОГУЛЯЙ, ЭДУАРД КАТЛАС

ВОДЫ АЛФЕЯ

Полдня усердно работал Геракл лопатой. Он запрудил русло реки и отвел ее воды прямо в царские конюшни. Стремительный поток Алфея уже к вечеру унес весь навоз из конюшен, а вместе с навозом и стойла, и кормушки, и даже ветхие стены.

«Не взыщи, царь, — сказал Геракл, — я очистил твои конюшни не только от навоза, но и от всего, что давно сгнило. Я сделал больше, чем обещал. Теперь ты отдай мне обещанное».

Шестой подвиг Геракла

В подвале, провонявшем сотнями нечистых душ, темно и сыро, но все равно это место надежды. Сколько убийц, воров, насильников вверяли здесь свои сердца Всевышнему! Сколько невинных лили слезы в кромешной тьме застенка и молили о справедливости! Но ответа не получали ни те, ни другие. По эту сторону царит безмолвие, а живой мир стучит по камням сапогами надзирателя. Там. За дубовыми дверями.

Мы же молимся. Беззвучно. Тихо. Одними губами.

Каждый из нас знает, что это бессмысленно. Знает, что город прогнил, прогнил насквозь. От квартала дубильщиков и до северных трущоб. От верховного судьи и до последнего карманника. Все они сгнили, и мы не оказались исключением. Только нам в этой компостной яме уготована самая незавидная роль.

В ночь перед судом к преступникам, по слухам, являются призраки их деяний. Многие от этого бодрствуют до первых петухов и жадно ловят узкую полоску света сквозь небольшую щель в потолке. Они боятся остаться в темноте, они боятся прошлого, они знают: им есть что скрывать.

Я слышу, как в углу еле слышно поскуливает Рибус. Пьяная драка, выбитый стражнику зуб и, как следствие, обвинение в разбое. Конечно, щуплый, невзрачный Рибус в жизни не помышлял о бандитской доле. Простой пьянчужка, и каждый в нашем сгнившем городе об этом знает. Знает, но молчит. Никто не хочет оказаться в руках городской стражи. Никому не хочется завтра прослыть преступником. И я не исключение.

Рибус, в отличие от меня, ждет призраков. У него на душе есть грехи и без наветов. Я ему завидую: меня терзает не совесть. Мне не дает уснуть обида. В ту злосчастную ночь, когда какой-то шальной девице вздумалось понежиться в объятиях хахаля, я даже не думал о женщинах. Но, утратив честь, оказавшись пред лицом разгневанного папаши, незнакомая мне особа сделала самый простой выбор. Объявила себя изнасилованной. Не знаю, сколько раз я проклял себя за то, что занервничал? За то, что решил сходить и найти сестру, которая, как обычно, задерживалась у подруги? Сидел бы дома, и стража взяла бы кого-нибудь другого. Девица бы показала даже на дряхлого старика, лишь бы папенька не гневался. Лишь бы не прознал про ее шашни с каким-то молодым оболтусом.

Я ненавижу этот город. Если бы не сестра, то ноги бы моей здесь не было.

В коридоре сапоги угрюмым метрономом отсчитывают секунды до рассвета. За которым нет жизни. За которым есть только суд. Странно, но я все еще надеюсь на лучшее. Надеюсь, что клеветница одумается. Надеюсь, что одумается ее хахаль. Я читал в книжках, что раньше по миру бродило много настоящих героев. Они творили великие дела. И, быть может, завтра случится одно из таких дел, о котором впоследствии будут писать в сказках. Я готов на любую роль, лишь бы выбраться отсюда. Лишь бы забрать сестричку и сбежать из этого гнилого города. Господи, как я был слеп раньше!

Мысли о сестре не дают мне покоя. Близится рассвет, близится судьбоносный день, а я не могу перестать о ней думать. Как она теперь без меня? Хвостик, я до сих пор называю ее Хвостик, потому что в детстве она бегала за мной везде. Все время сзади, все время молча, все время настороженно и ревниво наблюдая за окружающими, как будто опасаясь, что кто-то может заставить ее отстать. Я и сейчас всегда зову ее так, хотя она немного повзрослела и мне приходится все чаще волноваться, когда она задерживается. Лучше бы она не менялась. Лучше бы она всегда следовала за мной. Тогда судьба не имела бы над нами власти.

* * *

Мне так и не удалось ее увидеть. Я пытался оглядеться, пока нас, скованных одной цепью, волокли на центральную площадь. Но вокруг бесновалась толпа, вокруг возвышались стражники, и я с омерзением понимал, что лица «служителей закона» сейчас мне ближе, чем оскалившиеся морды горожан. Для простых обывателей я был частью праздника. После того как мне пустят кровь, они пойдут в кабак «У Матушки» и опрокинут пару кружек за здоровье принца Келесета.

А завтра, надеюсь, придет их очередь отправиться в цепях на королевский суд.

Когда мы шли к судилищу, вдруг упал один из шедших впереди. Рухнул безмолвно, как подкошенный, будто милосердный Господь легким мановением изъял душу из страждущего тела. С рыком к павшему бросился один из надсмотрщиков. С хлестом опустился на спину старика добротный кнут. Лишь спустя несколько ударов тюремщик понял, что пленник мертв, и, как мне показалось, это взбесило его еще больше. Щедро раздавая удары всем, до кого был способен дотянуться, он освободил умершего из кандалов. Заголосили стражники спереди, рявкнули надсмотрщики сзади. Колонна вновь двинулась вперед.

Никто из нас не знал отошедшего в мир иной старика. Мы шли мимо него, получившего свою свободу, а он провожал нас остекленевшим взглядом и, как мне показалось, улыбался. Глупо, но мне было его жаль. Я еще не знал, что ждет меня впереди. Не знал, что уже вечером буду ему завидовать.

Тут целая очередь таких же бедолаг, как я. И я знаю, что многие из них невиновны. И все знают. Но каждый рад, что на сей раз суд прошел мимо, что жертвами стражи оказались другие люди. Что беда миновала их уютный дом в этом проклятом городе. Одним из первых судили молодого, крепкого парня. В чем его обвиняют? Зарезал стражника? Может быть. Хорошо было бы, если правда. Только ведь наверняка стражник сам начал. Они стали совсем неуправляемы. Парню светят рудники…

Как?! За такое не дают виселицу!

По нашей цепи пробежал страх, и следующий приговор лишь усугубил отчаяние. Судьи слишком легко отправляли людей на плаху. На виселицу. На кол. Менялись только варианты, но не суть.

Выслушивая свой приговор, я не верил собственным ушам. Так не бывает. Так просто не может быть. Я до самого конца не верил в происходящее, я все ждал, что та девушка, оклеветавшая меня, прервет мои мучения. Закричит, что я не виноват. Попросит судей помиловать меня, оказавшегося на злосчастной улице. Что все произойдет так, как пишут в книжках. Что в последний момент все изменится к лучшему. Кто-то поженится, кто-то обретет богатство, а справедливость восторжествует.

Неужели ее несуществующая честь стоит моей жизни?

Она молчала. Молчала, когда с шипением в мои глаза погружались раскаленные щипцы палача, молчала, когда меня бросили на растерзание толпе, молчала, когда обезумевшие от ярости люди пытались разорвать меня на части, и только когда сознание стало ускользать от меня, я услышал ее крик:

— Это не он! Я соврала! Простите меня!

Потом, дни и месяцы спустя, я часто пытался понять, был ли вообще тот крик. Или заветные слова мне лишь почудились? Так ведь бывает, когда очень хочешь что-то услышать — непременно услышишь, даже если сам это придумаешь.

Я сегодняшний считаю себя вчерашнего наивным глупцом. Как я мог сомневаться в услышанном? Зачем я потратил столько времени в попытках понять очевидное?

Конечно же, мне почудилось.

Очнулся я здесь, в темноте.

Я плачу, когда вспоминаю о первых мгновениях, о том ощущении беспомощности в момент своего возвращения к жизни. Или, вернее, к существованию. Я думал, что прошел через ад, но не знал, что это было только его преддверие.

Я дрожал от нетерпения и желания вновь услышать голос сестры, почувствовать ее маленькие пальцы, шевелящие мои волосы. Верил, что мои мучения закончились, и хотел только одного — укрыться уютным шерстяным одеялом, слушать ровный уличный шум и тихий шепот сестры, рассказывающей о дневных событиях. Ведь я стал калекой, инвалидом. Ведь я никак не мог теперь без моего Хвостика…

Но агония моей надежды прошла, и я понял, что нахожусь далеко от дома. В лесу. Понял, что меня вышвырнули прочь из города, которому хватало своих несчастий. А я, слепой калека с клеймом насильника на лбу, ежедневно напоминал бы им об их жестокости. О возможной несправедливости. Взывал бы к милосердию, которого у них не было, и к возмездию, которого они смертельно боялись.

Они сломали мою жизнь и выкинули меня, как выкидывают поломанную игрушку нашкодившие дети. Кто вспомнит? Кто задумается? Пока игрушек достаточно — никто.

Меня все еще подмывает сорвать тряпку с глаз. Неделя уж прошла, а мне все кажется, что я снова смогу видеть. Вновь увижу свет, лес, воду…

Не увижу.

И пока я не поверю, не почую, что это навсегда, — мне будет тяжело. Поэтому мне надо убедить себя, что все кончено. Что глаз у меня больше не будет. Только тогда, когда я поверю в это, ко мне вернется покой.

Наверное, вокруг поляна. Мне думается, что поляна. Как только я забываю о том, что у меня когда-то были глаза, мой слух обостряется. И так происходит чаще и чаще. Только не помереть бы с голоду раньше, чем я успею привыкнуть к новой жизни.

Мои уши слышат кролика, прыгающего неподалеку. Я не шевелюсь. Я замер, но заставляю себя дышать — иначе рано или поздно я его вспугну. Приманка не ахти какая, но тут важнее не приманка, а ловец. Я не шевелюсь.

Я не вижу кролика, но ощущаю его. Знаю, где он сейчас, знаю, где он будет, если все пойдет правильно.

Мне нужно, чтобы все шло правильно. Чтобы кролик прыгал туда, куда я хочу. Чтобы я его поймал. Чтобы зрение мне не понадобилось. Мне нужно, очень нужно, чтобы я выжил. Чтобы выиграл игру в прятки, сначала у кролика. Разницы нет — кролик или меч. Шелест лапок или стрелы.

Был бы лук, я бы уже наверняка добыл себе еду. Я это чувствую. Я знаю, где кролик прямо сейчас, — а этого мне достаточно, чтобы попасть.

Кролик и меч. Лапки и стрелы. Мне нужно выиграть, потому что на кону моя месть. Клеймо на лбу саднит. Сначала я думал, что начнет гноиться, после того как меня облили помоями у ворот, но вроде пронесло. Я никогда не увижу этого клейма, но, наверное, это и к лучшему.

Кролик жует приманку. Я бы сохранил жизнь этому доверчивому зверьку, но времена компромиссов кончились. Месть или самоубийство. Кролик или голодная смерть.

Я прыгаю и всем телом падаю прямо на крохотную тушку, ломая животному кости своей тяжестью.

* * *

Я никогда не думал, куда деваются изгнанные. Такие, как я.

Даже не так, еще проще: я никогда не думал.

Если бы думал, то давно сбежал бы из Города. В нем что, раньше не пахло гнилью? Пахло, еще как. Но так всегда: начинаешь думать, когда становится слишком поздно этим заниматься. Начинаешь слышать, когда уже нечем смотреть.

Я даже не предполагал, что их так много — изгнанников. Тех, кого отверг Город. И как я теперь понимаю, отверг за их чистоту.

Мы все здесь калеки. Очень-очень много калек. У кого-то нет языка, и они молчат, но я общаюсь и с ними. Они подходят, гладят меня по плечам, по волосам, признаваясь мне в своей любви.

Это просветление, которое наступает только тогда, когда ты окажешься за воротами. Очищение. Все, все мы здесь добрее и лучше. Вряд ли мы были такими всегда. Я вот точно не был. Боялся показать свои чувства. Боялся лишний раз приласкать сестренку. Потому что знал, что ей жить в том мире, в котором нельзя расслабляться, раскрываться и показывать свои чувства. Потому что это может быть опасно и закончится плохо. А она постепенно отдалялась от меня, хотя для меня так и оставалась моим Хвостиком.

Я и здесь еще сдерживаю себя, по привычке, хотя с каждым днем мне все проще и лучше с моими друзьями.

Костры горят по всему лесу. Я чувствую эти костры. Я чувствую вечернюю прохладу, и мне уже не нужны глаза, чтобы наслаждаться закатом, — достаточно лишь чувствовать тепло заходящего солнца на щеке. Это тепло ушло с моей кожи всего лишь час назад, но сейчас ему на смену пришло другое — тепло от костра. Мой костер самый большой, и вокруг него сидят такие же изгои, как и я. Не знаю почему, но меня здесь уважают. Не просто любят — любовь здесь обязательна, — но и уважают. Слушают, внимательно слушают. Именно поэтому я стараюсь пореже говорить, чтобы не сказать какую-нибудь глупость.

Другие костры я слышу. Тепло от них до меня, конечно, не доходит. Но я слышу треск горящих сучьев. Слышу тихие разговоры. Слышу, когда кто-нибудь подбрасывает в огонь новые поленья.

Их сотни, этих костров. Они разбросаны по всему лесу. Они ждут.

И я верю, что грядет время перемен.

* * *

Я никому не рассказываю своей истории. Даже когда мои выжженные глаза под повязкой вновь начинают кровоточить. Зачем им знать о моей боли? Тут тысячи историй важнее. Сотни судеб трагичнее. Каждому из нас досталось от жителей Города. Впервые за много лет я не считаю, что моя беда важнее прочих. Впервые в жизни я не иронизирую над чужими несчастьями. Я воистину прозрел. От их горя у меня болит сердце. Они это чувствуют и потому подходят к моему костру все чаще. Глупые… отчего-то они решили, что я лучше их.

Моя ненависть в конце концов утихла. Ее победила любовь моих друзей, и я полностью растворился в их мире. Иногда меня резали воспоминания о прошлых днях, но я так тщательно старался втоптать их в самые дальние закутки души, что они стали бояться появляться на поверхности. Я стал понимать гораздо больше, чем раньше. Я стал совсем другим человеком. Я забыл о боли. О мести.

Пока в один из дней к моему костру не принесли умирающего. Он родился здесь, в лесу, и впервые за свою жизнь среди бела дня вышел на большой тракт. На беду, мимо шли повозки горожан. Неважно куда, неважно откуда. Мальчишку чудом отбили старшие товарищи. Но тщетно, я не смог ему помочь. И когда парень сделал судорожный предсмертный вдох, я почувствовал, как прорвалась столь тщательно выстроенная мною плотина терпения. В один момент все мои попытки забыть обесценились. Ярость и горечь перекосили мое лицо, и я глухо произнес:

— Мы должны отомстить.

Вокруг меня воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров да далеким тихим плачем. Я знаю, что все они боролись с такими мыслями, все они старались отгородиться от прошлого, находя утешение в кострах. Но все мечтали наказать Город.

— Он отверг нас, и мы ушли. Но он продолжает преследовать нас. Он опять вторгается в наш мир!

Мои слова придали мне сил, и я порывисто встал, почти не чувствуя ног. Справа меня подхватили сильные руки.

— Пришло наше время!

Говорят, южные фанатики бородатого бога после молитвы впадают в безумный транс, и им не страшны ни смерть, ни боль. Мне кажется, я вошел в то же состояние. Я знал, что меня слышат все мои новые друзья, я знал, что меня поддерживает каждый бродяга отсюда и до самых дальних костров. Я знал все ответы на любые вопросы.

— Настал и наш черед отправиться к ним! Мы идем на Город!

Мои слова подхватили тихие голоса у нашего костра, а затем они со скоростью пожара, от группы к группе, волнами разошлись по лесу.

— Они подарили нам любовь, — раздался чей-то робкий голос. — Может быть, не надо?..

Я вновь вспомнил сестричку. Мою маленькую, кареглазую сестричку. Единственного человечка, который был мне когда-то близок. И который позволил выбросить меня прочь из Города. Который не оказался рядом, когда я полз по раскисшей от дождя земле, а мои раны горели адским пламенем. Который не видел, как я бился в лихорадке в заброшенной норе. Где она была, когда я так в ней нуждался? Где? Или она, как и Город, не хотела видеть меня таким, каким я стал?

А потом я всей кожей ощутил, как веет холодом смерти от умершего у меня на руках незнакомого мальчишки.

— Мы идем на Город, — вынес я свой приговор.

* * *

Я чувствую себя частью реки. Частью могучего течения, плавно огибающего древние камни и великие деревья. Частью стихии, сметающей со своего пути все недостойное. Несущей очищение в те места, где вода приобрела запах болота.

Я слышу биение тысяч сердец. Слышу топот тысяч ног. Мы идем на Город. С каждым шагом мы все ближе. Мне даже не нужно видеть, чтобы чувствовать дорогу. Я нутром ощущаю, как окружает меня знакомый, но уже позабытый мир. Под моими башмаками стучат неровные камни главного тракта, а слух улавливает тревожный набат за городскими стенами. Я уверен: ничто не способно удержать нас, ничто не способно прервать наш очистительный поход. В небе грохочет гром, и нас накрывают тугие струи теплого ливня.

С каждым шагом мы все ближе к Нему.

* * *

Паника накрыла город удушливыми волнами страха. Кто-то бежал к ратуше, надеясь укрыться за ее толстыми стенами. На соседней улице истошно вопила женщина. Хвостик понимала, что разумных объяснений ее истерике быть не может — незнакомка уже окунулась в пучину ужаса и была всецело поглощена тем, что еще даже не произошло. Она вопила заранее.

И вокруг нее паника лишь усиливалась.

Кто-то спешил к замку наследного принца, но Хвостик бежала как раз оттуда — ворота замка закрыли сразу, не впустив в него никого из горожан. Более того, Келесет не отправил на внешние стены ни одного лишнего солдата, решив, что его шкура и сохранность замка важнее, чем жизни простолюдинов.

Может, он и прав. Не насчет собственной шкуры, а насчет того, что жизни городских тараканов не стоят ничего. Для нее — точно не стоили.

Теперь она пробиралась против потока беженцев — к стене. К воротам. Девушка хотела увидеть, что могло настолько испугать весь город. Город, который тысячелетиями не капитулировал ни перед кем. Город, за который сегодня никто не хотел сражаться.

Хвостик вдруг отчетливо поняла, что высокие крепостные стены больше не защищают горожан от окружающего мира. Не защищают с того самого момента, как у города не осталось души. Не осталось души ни у одного из его жителей. Могучие стены в одночасье стали ловушкой, последним пристанищем для приговоренных. И неизвестно, что страшило людей больше: неведомый враг или же отрезвляющее понимание происходящего.

У стены истошно голосили стражники, визжали цепи ворот, скрипели решетки. Девушка тщетно пыталась разобрать хоть что-нибудь сквозь мутную дымку дождя, но не могла. До стены оставалось немного, нужно было только подняться и посмотреть на захватчика, достаточно смелого, чтобы напасть на сильнейший город известного мира. Очиститься от всей той скверны, что навалилась на нее в последние месяцы.

Ее сбивали с ног, но она поднималась вновь, стараясь лишь не быть затоптанной толпой. Никто никому не помогал. Какой-то торговец гнал телегу, решив, видимо, что принц впустит его в замок, если у него будет с собой достаточно добра. Хвостик успела отскочить, но женщина, с которой она разминулась чуть раньше, не успела. Попала прямо под лошадь, а потом под колеса телеги. Торговец даже не остановился посмотреть на свою жертву, оставленную на мостовой с разбитым черепом.

Испугались.

Взбираясь на стену, девушка с особой остротой ощущала камень под своими пальцами. Холодный, мокрый и шершавый, он успокаивал, придавал сил, возвращал ощущение жизни, которое начинало покидать ее в хаосе общего ужаса. Хвостик всхлипнула от неожиданно острых ощущений, которые разом вернули ей не только вкус к жизни, но и страх потерять эту жизнь.

От сапожника к броннику, от ювелира к алхимику, от прачки к щелочнику по городу катился слух о чудовищах, осадивших город.

Они не знали, что настоящие чудовища давно уже находятся по эту сторону стен. Никому из них не пришлось, как ей, умолять равнодушных стражников, не желающих открывать ворота и пропустить ее к страдающему брату, никто из них не совал в руки караульных последние сбережения и не проклинал смеющихся солдат, отобравших все до единого грошика, а потом грубо отпихнувших прочь. Никому не довелось терпеть противные «ласки» караульного офицера, который, воспользовавшись ей, со сладкой улыбкой развел руками, отвел глаза, а затем приказал бросить девушку в застенок на пару дней, чтобы остыла…

Она даже не удивилась, когда сквозь морось дождя увидела его фигуру. Она всегда знала, что он вернется. Не таким человеком был ее брат, чтобы отступить… Но, увидев его, Хвостик не смогла удержать дрожь страха и жалости. Несмотря на свою слепоту, несмотря на то что окровавленная повязка закрывала его выжженные глаза, брат двигался так, будто все еще видел.

Дождь неожиданно стих, опал, ударился брызгами о землю и камни, оставив после себя кристально прозрачный воздух. И Хвостик машинально закрыла рот рукой, чтобы удержать рвущийся крик ужаса.

Из исчезающей пелены выступали те, кто шел за ее братом. Уродливые великаны севера. Болотные тролли. Ей померещились даже кровавые подлунники. Гоблины. Волколаки. Приозерные кошмары, виденные только на картинках.

Из тумана выступали новые и новые ряды осаждающих.

Баньши реяли над скрюченными ходунами. Темные древни несли на себе сатиров. К городу устремились все известные твари мира.

И среди них был только один человек — ее брат. Ее слепой, искалеченный брат. И, к горечи сестры, он великолепно вписывался в наступающую армию.

Сбежали последние, самые смелые и глупые стражники, и Хвостик поняла, что осталась на стене одна — как будто только она должна была оборонять город от угрозы.

Но и она не собиралась его защищать.

— Прости, братик, — тихо прошептала она.

К городу неслась орда, несущая ему искупление. Но никто из чудовищ по эту сторону стены не хотел видеть, что из леса вышло добро. Всепрощающее, очищающее и неудержимое.

Сестра это видела. И думала, что не заслужили искупления ни город, ни чудовища внутри него.

Она — точно не заслужила.

ДИТЯ МРАКА

СЕРГЕЙ БУЛЫГА

ДВЕ СОСНЫ

По человеческим законам меня судить нельзя, потому что я не человек. Меня ведьма в ступе высидела, вот как! Самая настоящая ведьма: кривоногая и косоглазая, горбатая. Конечно, я понимаю, нехорошо о ней так говорить, даже если это правда, потому что она же мне вроде как мать родная. Даже не вроде, а на самом деле. И она меня не только родила, то есть высидела, но еще и после обо мне много заботилась: выкормила меня, на ноги поставила и научила ходить, говорить и еще много чему другому, но об этом остальном вам лучше покуда не знать. То есть покуда я вам сам про это не проболтаюсь. А мне пробалтываться есть много о чем!..

Но я осторожный, и этому меня тоже эта ведьма, то есть моя мать родная, научила. Теперь о ней вам все понятно. А кто был мой отец? Сразу честно скажу: я его никогда не видел (или видел, но не знал, что это он), и мать мне про него никогда ничего не рассказывала. Значит, я думаю так, это был какой-нибудь леший. У нас же их сколько хочешь! Бывало, помню, возвращаешься домой, а уже какой-нибудь из них сидит за нашим столом, и почему-то обязательно на моем месте, и выпивает и закусывает. А что! Мать у меня всегда была гостеприимная, у нее всегда был этого запас: мухоморная настойка, очень крепкая, и волчьих ягод миска. Почему-то, я заметил, эти лешие всегда только такое любят.

А меня ни один не любил! Как только в хату зайдешь, так гость сразу рожу воротит. Ну, или если даст, скажем, орехов, так как будто в невозвратный долг. А я, в лесу живя, будто этих орехов не видел! Но ничего, я каждый раз думаю, мне и твои орехи пригодятся! Пойду, сяду к себе в угол, начну эти орехи грызть. И на третьем, ну, самое большое, на пятом орехе гость, как будто шило ему в зад, подскочит — и за шапку, и говорит, что у него дела, на посошок стопарик маханет — и пошел вон! Вот как ему его орехи! Или еще что другое, любой гостинец на это годился. Или, если ничего совсем не даст, я тогда просто сяду, смотрю ему в ухо, смотрю, смотрю…

И он опять подскочит, и начинает собираться, и пойдет. А если буду смотреть в рот, тогда подавится. Бывало и такое. Поэтому гости меня не любили. А мать? А что мать! Она же меня высидела. Я ей был любого лешего дороже, я же это знаю. Она же меня очень берегла.

И доберегла лет до пяти, наверное. Или даже до семи. А точно я сказать не могу, потому что не знаю, не считал. Но дело не в этом. А в том, что…

Да! Вот совсем забыл! А жили мы вот где и вот как: была у нас такая небольшая, но очень уютная хатка в одном укромном месте на полянке, полянка на сухом пригорке. А вокруг болото. Даже прямо гиблая дрыгва, непроходимое, страшное место. Для посторонних, конечно. А я там все с закрытыми глазами знал, на ощупь и на запах различал даже еще тогда, когда мне было этих самых лет пять или семь. И это я не кругами хожу, не надо на меня наговаривать! Сейчас будет самая суть, приготовьтесь.

И теперь так. Было это весной, когда снега уже не было. Вот мать однажды села в ступу и куда-то улетела, а я остался один дома. Я так часто оставался, а она так часто улетала по своим всяким делам, я в них не совался, потому что тогда был еще мал. Я и теперь не суюсь, но уже по другим причинам.

Но к делу! Вот улетела мать, а я остался. День я один, два один, три один…

И стало мне скучно. Эх, думаю, пойду в болото! И пошел. Пошел и перешел через болото дальше к людям, то есть в их людской лес. Я людей и раньше видел, но они мне тогда (как, честно скажу, и сейчас) были совсем почти неинтересны. И тогда было так: я хожу по лесу, собираю себе ягоды, а там тогда было много прошлогодней клюквы. Вижу, люди тоже ходят, собирают. На меня они особенно не смотрят. Ну, думают, мало ли откуда он, может, из другой деревни. Я же был хороший мальчик, а не леший, и брал только клюкву, а не какую-нибудь волчью ягоду, в чем тут меня заподозришь? Поэтому я так среди них походил бы, походил, как и раньше, бывало, хаживал, и вернулся бы как ни в чем не бывало домой.

Но тут меня как будто леший обошел. А может, так оно и было. Потому что я вдруг почему-то стал сам не свой. Я же к людям раньше даже близко не подходил. А тут леший меня, что ли, дернул?! И я подошел. А там такие же дети, как я, и тоже собирают съедобные ягоды. Ну, и я давай с ними вместе собирать. И, чую, вместе интересней, веселей! А после так же вместе с ними, тоже чтобы было веселей, пошел домой…

К ним, конечно, не к нам же! К нам мне мать строго-настрого запретила водить кого бы то ни было. Тут, говорила, и без этого от одних леших нет отбою. Вот я к себе и не повел. Но, правда, она же еще говорила, чтобы я к чужим, а особенно к людям, не смел даже носу совать!

А я взял и сунул. Я же говорил уже, леший меня тогда попутал. Отомстил за орехи. И я пошел, пошел, пошел…

И пришел в деревню. Название ее Кулички, а хозяева ее господа Войцеховичи. Это так было тогда. Да и какое мне тогда было до этого дело?! Я же не к Войцеховичам пошел, а с теми детьми, обыкновенными мужицкими, в их обыкновенную мужицкую хату. А дело было уже к ночи, в хате было темно. Потому что какие там могут быть окна? И какие еще свечи? Лучина, и то не всегда. Но тогда лучина была, врать не стану. Но все равно было очень темно. Вот я и зашел к ним запросто, никто у меня не спрашивал, кто я такой. Посадили нас всех вместе ужинать. Это значит: поставили на стол миску с кашей, бросили охапку ложек и велели начинать. Эти сразу их похватали и принялись есть. Они же привычные! Но у меня тоже было хорошее воспитание, меня же мать учила никогда не теряться, а повторять за другими, особенно за теми, кто из этих других лучший. И поэтому я тогда тоже беру ложку и тоже лезу вперед, и еще свободный локоть выставляю… Ну, и всё такое прочее. И очень ловко у меня это получилось. Так ловко, что даже их отец, хозяин этой хаты, засмотрелся на меня, залюбовался. А после говорит хозяйке:

— Смотри, какой ловкий! Прямо как я когда-то. Как его это? Забыл.

Тут и хозяйка тоже посмотрела на меня. Очень, между прочим, удивленно, и говорит мужу:

— А кто это? Да это как бы и не наш совсем! — После повернулась к своим детям, спрашивает: — Кто это с вами пришел? Где вы его подобрали?

А они ей отвечают:

— Нигде мы его не подбирали, а это он сам к нам подобрался. Еще в лесу. И увязался за нами, и пришел.

Тогда они, старшие, стали на меня внимательно смотреть и думать. После хозяин строго спрашивает:

— Ты кто такой? Откуда?

А мне мать строго-настрого сколько раз наказывала, что если вдруг что, то чтобы я ни за что не признавался, кто я есть на самом деле. Иначе, пугала, убьют! То есть не пугала, а говорила правду, вы же понимаете… А я напугался! И как он у меня это строго спросил, я сразу громко зарыдал горючими слезами и стал кричать:

— Батька! Матка! Разве вы меня не узнали? Я же ваш родной сыночек!

Тут уже не только я, но и они все перепугались. Они на меня вот так вот смотрят, вот такими здоровущими глазами, и молчат. И я тогда тоже перестал орать, замолчал и утер слезы. Хозяин только головой покачал и посмотрел на хозяйку, а слов никаких не сказал. Она тоже молчит, тоже только смотрит на меня. После облизала губы, спрашивает:

— Сколько тебе лет?

Я честно отвечаю:

— Не помню. Не считал.

Она тогда:

— А где ты живешь?

А я:

— Здесь, — говорю. — В этой хате.

Она:

— А раньше где жил?

А я:

— И раньше тоже здесь. Разве ты меня забыла?

Она:

— Ой! — говорит…

А после глаза закатила и стала падать с лавки. Но хозяин ее подхватил. Она села ровно, проморгалась и молчит. И опять смотрит на меня! Эх, думаю, она сейчас еще раз упадет.

Но только теперь было по-другому. Хозяин встал и говорит:

— Ладно! Сейчас уже поздно. Идите все, ложитесь спать. А завтра будет видно.

И пошли мы, все дети, на лежанку. А нас тогда детей было семеро, а лежанка не такая широкая. Я посмотрел, как это надо делать, растолкал их и лег боком к печке. Печка у них по летнему времени была холодная, но все равно считалось почетно там лежать. Я лежал и помалкивал, не давал, чтобы меня больно пинали, и думал о всяком. Больше всего я думал о своей родной матери ведьме. Я очень боялся, что она назавтра придет за мной — или даже прямо в ступе прилетит, — схватит меня и надерет при всех уши.

Но она назавтра не пришла и не прилетела. А было так: мы все перекусили тем, что со вчерашнего осталось, и пошли гулять во двор. Во дворе я опять приглядывался, как что надо делать, и так делал. То есть я тогда с ними играл, и мне с ними было хорошо и весело. Нет, даже больше: они мне были как братья и сестры. А хозяева как мать с отцом. Так я тогда со зла подумал, когда моя родная мать за мной не прилетела. И только я так подумал, как вышла на крыльцо хозяйка и зовет меня:

— Ясь! Ясь! Иди, отнеси батьке в поле!

И дает мне кувшин молока и кусок хлеба. А я у нее ничего не спрашиваю, потому что я и так уже знаю, чую, что хозяин сейчас панское пашет на Кривом Горбыле. И я туда сразу побежал. Прибегаю, и точно: хозяин уже сел под куст и ждет меня. Я дал ему кувшин и хлеба. Он вот так вот усмехнулся и сказал:

— А ты, Ясь, легкий на ногу. Легче всех! Теперь ты всегда будешь мне в поле носить.

Так оно после и было.

Мне еще и всякое другое поручали, и я всегда со всем справлялся. Даже когда наша корова в лес ушла и заблудилась, корову тоже я нашел. Когда мы с ней вернулись, мать заплакала — это уже моя вторая мать, мужицкая, — заплакала и говорит:

— Яська! Яська! Как я напугалась! Я же думала, что вдруг тебя ведьма опять украдет!

А тут нужно вам вот что объяснить: они почему-то поверили, что я их настоящий сын, что я тот самый Ясь, который был у них когда-то, а после ушел в лес за ягодами и там потерялся.

— А после ты вернулся, Яська! — говорила мать.

И отец тоже так говорил. И даже все их соседи. И так это они убедительно каждый раз рассказывали, что я и сам стал в это верить. А мало ли, думал я, а вдруг это правда. Потому что, думал я тогда, если бы моей настоящей матерью была та ведьма, то почему она за мной теперь не прилетает? Я даже однажды вот что сделал: взял и у этой мужицкой, деревенской своей матери спросил, что же мне теперь про эту ведьму думать. И рассказал, про какую, и что это, и как. Эта, деревенская, тогда меня послушав, просто побелела, долго молчала, а после сказала так:

— Не знаю, сыночек. Не могу я тебе ничего плохого о ней говорить. Она же тебя кормила и растила.

Вот так она, эта деревенская, сказала и заплакала, мне стало ее жалко, я ее обнял, стал ее по спине гладить и приговаривать всякие хорошие слова. Она еще поплакала, а после перестала.

А отец, тот никогда не плакал. Во-первых, потому, что он был настоящий мужик. А во-вторых, что ему беспокоиться было нечего, у меня же в лесу другого отца не было. Так что этот, как ни поверни, мой единственный отец. Я его до сих пор очень люблю и каждый день вспоминаю.

А еще я не могу забыть наших панов, господ Войцеховичей. Если просто говорить, то гадкие они были люди. А если говорить сложно, то ничего особенного в них не было. Но зато они очень обрадовались, когда меня в первый раз увидели. Еще бы — дармовой работник. И еще какой! А еще какой я был потому, что, как уже говорил, мог справиться с любой работой. Это все узнали после того, как со мной познакомился господин старший панский управляющий, его звали Галяс. Это был такой человек из подпанской породы, высокий, худой и на один глаз немного косоватый. А еще он был крикливый. И не просто крикливый, как многие, а когда он кричал, то голос у него становился очень визгливый. А я визгливых терпеть не могу. Уже даже не знаю из-за чего, а вот не терплю. А тут еще этот Галяс наорал, то есть просто гадко навизжал, на мою деревенскую мать за ее какую-то мелкую провинность. Мать после этого ходила сама не своя, отцу это было очень неприятно, но он боялся связываться с Галясом. И это правильно, он же был простой мужик, то есть совершенно бесправный и бессильный человек.

А я — это совсем другое дело! И поэтому я решил, что я это просто так не оставлю. А тут еще Галяс сам мне помог — он пошел удить рыбу. Вот еще тоже гадкое занятие — рыбу обманывать. Ну, вы это понимаете, о чем я говорю — про удочку с крючком и поплавком, леской, грузилом и всякой другой ерундой. Городская выдумка! Чтобы чистеньким стоять на бережку, не замочивши ножек. И наши паны на эту удочку, как и на все остальное городское, оказались очень падкие. А подпанки совсем падшие! Как, к примеру, этот вышеупомянутый Галяс. Этот с бреднем в воду не полезет, скотина, а будет стоять на сухом бережку или вообще сидеть, и смотреть на поплавок. Ему же никуда спешить не надо! И вот он сидит и смотрит. Ну и смотри, я подумал тогда. И тоже стал смотреть. Но для него незаметно, потому что из кустов. Но из близи. И вот он сидит и смотрит, и я тоже сижу и смотрю. Смотрю-смотрю, смотрю-смотрю…

И стало у него клевать! Он потянул, а там лягушка. Он удивился и ничего не сказал, отцепил лягушку, насадил свежего червяка, опять забросил…

И опять лягушка! И чтобы долго вам не повторять, сразу скажу, что я тогда ему этими лягушками всех червей перепортил. И я, может, ему тогда и саму удочку тоже переломил бы, а леску намертво запутал…

Но тут он начал громко орать, то есть очень визгливо кричать, топать ногами и еще много чего другого выделывать. Смотреть на это было очень гадко, а слушать совсем невозможно, поэтому я тихонько встал и быстренько ушел.

А назавтра я ему сделал другое — я ему восемь крючков оборвал. Больше у него крючков не было. Но я же этого не знал! Только вижу: он удочку бросил, ногами ее потоптал — все это молча, и это меня тоже подвело, что без визгу, — и вдруг прямиком ко мне! А я сидел в кустах! Это я уже после, когда было уже поздно, догадался, что он тогда просто бежал со зла, напрямик, как слепая лошадь…

Но это сейчас хорошо рассуждать. А тогда мне сколько было лет? Пять или семь всего. Я напугался, из кустов выскочил…

Но и дальше тоже бежать испугался. Он же, думаю, меня уже увидел и теперь все равно будет к моим отцу с матерью вязаться, а они простые крепостные хлопы, как они от него отобьются?! А я отобьюсь, так я тогда подумал и дальше никуда не побежал.

Он меня увидел, очень удивился. И говорит:

— Э! Мальчик Ясь! Ты чего это здесь делаешь?!

А я возьми и брякни:

— Я пришел на речку искупаться, ваше сиятельство.

Он на «ваше сиятельство» очень удивился, даже покраснел от радости, но все равно дела своего не забыл и повторяет:

— Искупаться! — А потом: — Ага! Вот что, мальчик Ясь! Видишь вон ту корягу?

И я возьми и еще раз брякни:

— Вижу!

А ее же для простого глаза совсем не было видно, она же была под водой. Вот как я тогда неосторожно проговорился. А ему это только в радость. Он вот так вот руки потер одну об другую и говорит:

— Очень чудесно! А теперь, мальчик Ясь, ты сделай вот что: иди искупайся и заодно залезь под ту корягу и забери оттуда мои крючки. Вот от этой штуковины, от удочки, она так называется. Ну, живо! Быстро, мальчик, быстро, я тороплюсь!

Я, конечно, мог его не слушать. Или вообще мог даже ответить ему что-нибудь обидное и убежать в лес. Но он тогда мог опять сделать какую-нибудь гадость моей деревенской матери. Поэтому я спорить не стал, а даже не раздеваясь, полез под корягу, быстро нашел там те крючки, повыдергивал их, вынырнул, вышел на берег и отдал их Галясу. Галяс вначале посмотрел на меня, почему-то очень удивленно, потом так же удивленно на крючки, пересчитал их и сказал:

— Еще не все. Еще поищи.

Я поискал еще. Но я уже не подныривал под корягу, а собирал на ощупь. Я ведь уже догадался, отчего он был такой удивленный, — наверное, подумал, что я слишком долго сидел под водой. А теперь, думал я, я такой глупости больше делать не буду. И я собирал крючки уже без всякого ныряния и приносил их Галясу. Галяс их считал и говорил, что не все. И я еще искал. Так продолжалось до тех пор, пока он сам не сказал:

— Хватит!

После раскрыл одну ладонь и пальцем другой руки разделил эти крючки на две кучки. После сказал:

— Вот эти восемь штук — мои. А эти четыре откуда?

Эх, тогда подумал я, опять он меня обманул! Но виду не подал, а сказал очень удивленным голосом:

— Не знаю. Они там торчали, я их вытащил. Может, их там сам Старый Пень потерял, когда он здесь в прошлый раз рыбачил.

— Кто-кто? — строго спросил Галяс.

Тут я еще сильнее испугался, потому что Старым Пнем у нас в деревне называли самого старого Войцеховича. Эх, совсем уже сердито подумал я, будет теперь моим отцу с матерью — засекут их на конюшне!

Но тут я еще раз ошибся. Потому что господин Галяс вначале ничего не говорил, а просто очень внимательно смотрел на меня и очень медленно, как сова, моргал тем своим глазом, который кривой… А после сказал так:

— Ладно, мальчик Ясь! Будем считать, что я ничего не слышал. Но тогда ты поищи там еще раз и найди еще один крючок. Но самый лучший! Ты меня понял?!

Я пошел, еще раз поискал и принес ему и вправду очень красивый крючок.

— Золотой! — сказал Галяс очень взволнованным голосом. И уже повернулся ко мне, чтобы еще что-нибудь приказать…

Но я первей его сказал:

— Я больше ничего делать не буду. Я сегодня крепко уморился.

Галяс очень внимательно посмотрел на меня, после спросил:

— А это правда, что тебя ведьма украла и ты три года жил у нее в хатке на куриных ножках?

— Не на куриных, а на гусиных, — сказал я. — Куры на мокром не водятся.

Это я так всегда всем отвечал, и это всем нравилось. Галясу это тоже понравилось. Он заулыбался, а потом еще спросил:

— А чем она тебя кормила?

— Одними жареными мухоморами, — ответил я, и это опять как всегда. — А поила зеленой водой из Гнилого Оврага. И еще стегала плеткой-семихвосткой и целый день держала в сундуке под замком. А ночью мы с ней летали в ступе. А однажды я из ступы вывалился и вниз свалился, в лес, и тогда меня там ваши подобрали. А еще…

— Ладно, ладно! — сердито перебил меня Галяс. — Это вранье будешь другим рассказывать. И уже в другой раз, потому что сегодня уже очень поздно. Пошли домой!

И мы пошли. По дороге мы молчали. Когда вошли в деревню, я повернул к себе, а Галяс к себе, то есть к панам в маёнток.

Вечер и ночь прошли тогда как обычно. А назавтра к нам во двор пришел Галяс. Он опять был с удочкой. Но был уже не злой, а почти что веселый, на мою деревенскую мать не покрикивал, а даже наоборот, ей почти что подмигнул и сказал, что он берет ее мальчика Яся с собой на рыбалку, а она сегодня может оставаться дома и ни о чем не беспокоиться. Это означало, что он в своих бумагах сделает пометку, что она будто бы ходила. Такой поворот дела нас всех — это нашу семью — очень обрадовал, и я пошел на рыбалку в очень хорошем расположении духа. И, это само собой разумеется, господин Галяс в тот день наловил столько лещей и подлещиков, сколько он, может, за всю свою жизнь раньше не лавливал.

И вот с того все и началось! Господин Галяс ко мне просто как бы привязался, а другого слова тут не подберешь. Теперь что бы он ни делал (или не делал), он обязательно брал меня с собой. И я ему честно во всем помогал, исполнял любые, иногда даже очень сложные поручения, а он за это не гонял моих на панщину. И это, впрочем, было совершенно справедливо, потому что я один тогда работал (а точнее, приносил пользы) за семерых, никак не меньше, здоровенных мужиков. Это же я ему тогда плотину подправил, и Сенькины заливные луга за полдня выкосил, и горн в кузнице починил, и крышу в коровнике перекрыл…

Ну, не то чтобы совсем перекрыл, а по крайней мере крыша течь перестала. И фонтан тоже я починил. Но там уже наоборот — сделал так, чтобы текло, даже било струей. И вот там, возле того фонтана и возле той струи, меня впервые и увидели эти паны господа Войцеховичи. Они к тому времени, как я потом узнал, были обо мне уже порядком наслышаны. И вот наконец увидели. А я там тогда делал вот что. Точнее, дела у меня там было совсем мало, даже почти никакого. Там было так: Галяс привел меня в панский маёнток, в панский парк, а там, на одной полянке, был сделан фонтан. Сам фонтан был такой: посреди каменного, полного водой корыта как бы на каменной кочке стоит голый каменный хлопчик примерно моих лет и душит за горло гуся. И у гуся из клюва бьет струя. То есть раньше била, а после что-то в гусе засорилось, и она бить перестала. Вот Галяс меня туда привел, показал и объяснил, что ему надо, и стоит, в фонтан, то есть в мокрое, не лезет. А я, как был босой — а простые люди и тогда, как и сейчас у нас летом, всегда босые для здоровья, — а я залез туда, подошел к тому хлопчику с гусем, осмотрел их, ощупал, нашел неправильное место — а это было у гуся на спине — и ударил туда кулаком. И опять сразу ударила струя.

— О! — радостно сказал Галяс. И еще: — А чего это там было?

— А это, — я ему отвечаю, — он там внутри чем-то подавился. А я ему помог, и сразу проскочило.

Галяс смотрит на струю, любуется. Но вдруг, я слышу, еще кто-то говорит, и говорит очень сердито:

— А почему это бьет? Откуда такой напор? Не должно его быть!

Я обернулся и вижу: стоят на краю полянки господа Войцеховичи, средний и младший. То есть Войцехович Крепкий Пень и Войцехович Дрын. И это Дрын, я сразу это понял, гневался. Он и дальше смотрит очень злобно, как будто я им фонтан не починил, а, наоборот, испортил. А Дрын, он вообще был очень злобный, потому что, мать так говорила, он еще слишком молодой, еще нашей крови не напился. А ему и вправду лет было еще совсем немного — может, еще только двадцать, он жил в городе и там учился (на кого, никто не знал) и приезжал домой только на лето. Так он и тогда приехал, леший его принес на мою голову, подумал я тогда. То есть я тогда очень сильно напугался. Стою возле того гуся и смотрю на Дрына, паныча. А он, и очень злобно, опять говорит:

— Не может так быть! Напору же нет! Никто же воды не нанес!

Ат, думаю, перестарался я. И тогда бэмц гуся опять кулаком по спине! Гусь подавился и опять заткнулся. Дрын обрадовался, говорит:

— Вот теперь правильно! А то нарушил всю гидравлику. Правда, папан?

Это он так своего отца называл, Крепкого Пня, то есть среднего Войцеховича. Который, кстати, всем у них в семье и заправлял, потому что самый старший, Старый Пень, был уже совсем старый, а паныч Дрын еще слишком молодой. Его так и звали — Студент, что по-городскому означает «молодой». Был у них, правда, еще один паныч, почти моих лет, но этого можно вообще не упоминать, он совсем ничего не решал… Хотя тогда и даже самого Крепкого Пня можно тоже не упоминать, потому что если по-настоящему, то все у них решала евонная жена, пани Крыся, или, по-нашему, по-деревенски, Долбежка. Но Долбежки тогда, возле фонтана, не было, а были только Крепкий Пень и Дрын, то есть наши пан и паныч. Поэтому дальше тогда было так: когда фонтан опять заткнулся, пан повернулся к панычу и очень сердито сказал:

— Вот видишь, что ты наделал?! А я же тебя, Стась, просил: не вмешивайся! А ты опять все испортил!

А паныч:

— А при чем здесь я? Это наука физика. На тело, изрыгающее жидкость, действует выталкивающая сила…

Пан:

— Знаю, знаю!

Это он почти что прокричал. Паныч обиделся и отвернулся. А пан посмотрел на меня, после посмотрел на Галяса, а после поманил его пальцем. Галяс подошел. Пан у него очень тихо спросил:

— Это и есть тот самый мальчик?

— Так точно, ваша мость! — намеренно громко ответил Галяс, потому что он уже точно знал, что при мне шептаться бесполезно, я все равно все слышу.

Но пан вначале удивился. Он сделал вот так бровями. Тогда Галяс повернулся ко мне и очень тихо, еще тише пана, сказал:

— Ясь, тебя его милость зовет.

Я вылез из фонтана, и подошел к ним, и сделал с головы вот так, будто снимаю шапку. Паныч грозно засверкал глазами, а пан, наоборот, заулыбался так, как будто ему это очень понравилось. А на самом деле, я же это точно знал и видел, ему просто очень хотелось меня порасспрашивать. Он же про меня уже много чего интересного слышал, а теперь мог сам, что хотел, уточнить. И он сразу стал это делать — первым делом спросил вот что:

— Так это ты и есть тот самый мальчик, который от ведьмы сбежал?

— Я не сбежал, — сказал я, — а это она меня потеряла.

— Как?

— А это я из ступы вывалился, когда мы с ней над лесом летели.

— О! — громко сказал пан, весь прямо засветился от радости и поднял вверх указательный палец.

— Папан! — сердито сказал паныч. — Чего это вы ему позволяете?! Ступа тяжелее воздуха, она летать не может!

Но пан не стал с ним спорить, а только укоризненно посмотрел на него, после опять повернулся ко мне и спросил теперь вот что:

— А почему ты не убился, когда падал?

— Наверное, мягко упал, — сказал я. И еще: — И эта ведьма тоже думает, что я убился, и поэтому меня не ищет. А я здесь, у вас.

Пан повернулся к Галясу. Галяс ничего не сказал, а только медленно моргнул.

— Так! — сказал пан. — Ладно! А чем она тебя кормила? Жареными мухоморами?

— И еще поганками, — добавил я. — Сырыми, но с солью.

— А без соли нельзя?

— Можно и без соли, — сказал я. — Но это уже невкусно.

— Так! Так! — еще раз сказал пан, и уже очень громко. И посмотрел на паныча. Паныч вот так вот криво усмехнулся и сказал:

— Я тоже могу всякого наговорить. У меня по риторике всегда, уже третий семестр, отлично.

— При чем здесь риторика? — сердито спросил пан. — Правда, мальчик, ни при чем?!

— Ни при чем! — сказал я.

— И мы ему это докажем! — еще сердитей сказал пан. — И Хряпчику! И Хрумчикам! И Сабантуевскому тоже! При Сабантуевском это сможешь?

— Что? — спросил я.

— Мухоморов съесть! Тарелку!

— Смогу.

— А поганок с солью?

— Тоже.

— Ат! — радостно сказал пан и гордо посмотрел на паныча. Паныч стоял белый, растерянный, он смотрел на меня и молчал. Я видел, что он мне завидует…

Или даже что-нибудь еще похуже! И поэтому неизвестно, чем бы кончился наш тогдашний разговор, но тут прибежал гайдук и сказал, что пани зовет их к обеду. Ладно, сказал пан, мы к этому еще вернемся, после чего они оба, и гайдук с ними, ушли к себе обедать. Эх, подумал я тогда, глядя им в спины, это же меня опять леший дернул за язык. Потому что никогда меня родная мать-ведьма не кормила такой гадостью. Что мне теперь делать? Как мне теперь быть? Я посмотрел на Галяса. А он подмигнул своим кривым глазом и сказал:

— Не бойся, мальчик Ясь, пан у нас добрый, не убьет. — Потом уже строго добавил: — Но фонтан мы все равно должны исправить!

Я тогда пошел обратно и еще раз дал кулаком по гусиной спине. Струя опять ударила. Я вылез из фонтана и спросил, про какую это силу говорил господин паныч. На что Галяс задумался, а после сказал, что раньше фонтан работал так: вот в эту башенку, которая стоит здесь рядом, на краю полянки, люди носили наверх воду и заливали туда в чан, а когда к фонтану подводили гостей, там в чане открывали задвижку — и вода по трубам, а трубы вот здесь, под землей, и дальше, идут в фонтан, в гуся, и на них действует выталкивающая сила, чтобы вода била струей. Вот, наверное, сказал Галяс, паныч оттого и гневался, что сейчас там воды нет, а струя есть все равно. Вот как Галяс мне тогда объяснил — путано и непонятно. То есть истинно по-пански! Я ничего ему на это не ответил, а молча пошел домой.

И дома я тоже был весь тот день молчаливый, моя деревенская мать напугалась и хотела уже было вести меня к бабке-шептухе. Но отец делать это запретил, он сказал, что я («наш Ясь») сам кого хочешь зашепчу. А эта моя нынешняя беда, сказал дальше отец, происходит оттого, что я в последнее время стал слишком много времени бывать среди гадких людей. Гадкими людьми отец называл всех панов и подпанков.

— Держись от них подальше, сынок, — говорил он мне в тот вечер. — А если и тогда они не будут давать тебе покоя, так ты лучше опять беги в лес.

— Что ты такое мелешь, старый дурень?! — закричала на него моя здешняя мать.

А он в ответ:

— Я не старый! А вот зато если я и вправду дурень, так это даже хорошо, потому что разве умным сладко? Вот наш Яська умный. И мне его жаль. И ведь тебе тоже жаль, нестарая ты дура!

Мать ничего ему на это не ответила, а только утерла глаза и пригласила нас ужинать.

На ужин были грибы — настоящие, съедобные, которые собрали мои младшие деревенские сестры. Я их до сих пор очень люблю, этих сестер. А когда я совсем вырасту, я их обеих замуж очень хорошо пристрою. И старшую тоже.

Но это было уже после, еще через немало лет. А тогда была глухая ночь, я лежал среди своих на лежанке. Они все крепко спали, а я не спал. Я же им ничего не сказал ни про фонтан, ни про жареные мухоморы и поганки с солью. А это же смерть! Из мухоморов можно делать только хмельную настойку для леших, но я же не леший. А поганок я и вообще у нас в лесном доме ни разу не видел. Как, я тогда думал, быть? И поэтому не спал.

И, оказывается, я в ту ночь из-за тех поганок не спал не один. Потому что только утро развиднелось, приходит к нам гайдук и говорит, чтобы я («мальчик Ясь») срочно бежал в панский палац до ясновельможной пани Крыси. До Долбежки, вот как! С самого утра! Мать сразу заплакала. А отец грозно сказал, чтобы молчали, еще даже ударил кулаком по столу, а после спросил у гайдука, в чем это тут дело.

— Может, даже в чем-нибудь хорошем! — загадочно сказал гайдук.

— Ага! — сказал отец. — Значит, может, он еще и вернется! — а после сказал мне, чтобы я шел за гайдуком и ничего не боялся.

И я пошел. И привел меня гайдук прямо в панский палац. А после даже повернул на их жилую половину. Там к нам вышла панна Мальвина, пани Крыси главная приживалка, посмотрела на меня, а после посмотрела на гайдука и сказала, чтобы он шел вон. Гайдук ушел. А я остался. Панна Мальвина опять посмотрела на меня, теперь уже очень внимательно, и сразу стала сердитая, крепко схватила меня за руку и быстро повела неизвестно куда. То есть вначале было неизвестно, а после совершенно ясно — на заднее крыльцо, где она заставила меня мыть руки, и лицо, и даже уши и шею. А после даже ноги! Я очень сильно испугался, потому что подумал, что меня хотят продать. Я даже об этом спросил. На что панна Мальвина грозно ответила, что меня никто и даром не возьмет, больно я кому нужен, после чего опять схватила меня и опять потащила куда-то. Этим куда-то в этот раз оказалось к пани Крысе.

Пани Крыся была из себя вот какая: худая и высокая. А еще она любила раскачиваться в кресле-качалке. А если она просто в нем сидела и не раскачивалась, значит, она очень злая. Или о чем-нибудь думает. Так было и тогда, когда я к ней вошел, — она тогда думала. И смотрела прямо на меня! Очень страшными глазами, между прочим. Как будто я у нее что-нибудь украл. Я испугался и опять, как и вчера у фонтана, сделал с головы вот так, будто снимаю шапку. Пани Крыся очень удивилась и стала смотреть на меня уже совсем по другому — как на какого-нибудь дурня. Я тогда ей поклонился, чтобы только не смотреть в глаза. А она сказала очень добрым голосом:

— Какой милый мальчик! — А потом уже строго: — Подойди ближе!

Я подошел.

— Посмотри на меня! — приказала она.

Я посмотрел. Она недовольно покачала головой и сказала:

— Какие дикие глаза! Мне страшно!

Я испугался и сказал:

— Я это не нарочно.

— Дурень! — сердито сказала она. — Молчи, когда с тобой разговаривают. Я из-за тебя сегодня всю ночь не спала, скотина ты этакая. — И тут же спросила: — Это же ты вчера хвалился, что любишь жареные мухоморы?

Я молчал. Она же мне сама так приказала! Но тут панна Мальвина, а она стояла сзади, врезала мне подзатыльник, и я ответил:

— Да.

— И поганки с солью?

— Да.

— Очень хорошо! — громко сказала пани Крыся. — Вы только посмотрите на него — какое дерзкое чудовище! — И опять быстро спросила: — Это правда?

Я молчал. Мне тогда было очень обидно. Я не хотел ей признаваться, что я все это наврал. Но и соглашаться с ней мне было страшно. Поэтому я просто смотрел в пол и молчал. Тогда она сама заговорила, и уже не с такой злостью, а вроде даже с добром:

— Маленький гадкий дикарь! Ты хоть представляешь, что из всего этого может выйти? Ведь мой супруг — человек очень открытый и бесхитростный, он привык верить своим собеседникам на слово. И вот он поверил тебе и уже даже разослал приглашения нашим уважаемым соседям. И вот они приедут к нам, мы накроем праздничный стол, будет играть музыка, у всех будет чудесное настроение… А что будет после? Мой супруг прикажет, и введут тебя, и ты начнешь жадно хватать жареные ядовитые грибы. А после упадешь на пол и будешь биться в конвульсиях! Зачем тебе это? Что ты задумал? Отвечай, когда с тобой разговаривает твоя госпожа!

Я очень испугался и ответил:

— Ничего я не задумал. И не буду я на пол падать. И кататься по нему тоже не буду.

— А будешь что?

— Съем я их, вот что! — громко сказал я. — Как дома с ведьмой ел, так и здесь с вами то же самое. Вот так! — и тут я даже облизнулся для наглядности. А на самом деле, это в голове, я очень горько подумал, что никуда мне от этой пани теперь не отвертеться, замучит она меня, закормит ядовитыми грибами! Ну так и я ей хоть так отомщу — весь праздник испорчу! Пусть ее гости до смерти перепугаются! Я, тогда я еще подумал, я нарочно буду визжать и хрипеть изо всех сил! И пеной буду брызгаться! И ногами вот так колотить!..

Но пани Крыся — если я раньше про это не говорил, то скажу хоть сейчас, — но пани Крыся была очень хитрая. Прямо как будто тоже ведьма. Поэтому не успел я тогда этого до конца додумать, как она вдруг вся засветилась от радости и говорит:

— Я так и знала, что ты хочешь подстроить мне гадость. Но ничего у тебя не получится. Я еще два часа назад послала девок в лес сам знаешь за чем. Вот они сейчас вернутся или, может, уже вернулись, и мы тогда тебя сразу испытаем. Чтобы потом, при гостях, не позориться. Или, может, ты уже одумался?

И тут она очень противно усмехнулась. Меня взяла страшная злость, и я очень громко сказал:

— Ничего я не одумался. И одумывать не собираюсь. Я очень люблю жареные мухоморы. А поганки с солью еще больше. Это у меня в лесу, в том ведьмином доме, была самая любимая еда.

И тут как раз в дверь постучали. Пани Крыся велела входить. Вошел их главный повар, забыл, как его звали, и принес полную тарелку жареных мухоморов в сметане. А сбоку, слева, на той же тарелке, еще лежали две сырые поганки, посыпанные крупной солью. Пани Крыся посмотрела на тарелку, потом на меня, а потом очень грозно спросила:

— Ну, что?

— Дайте ложку! — сказал я.

Повар тут же дал мне ложку, то есть просто достал ее из-за уха и дал. Я взял ложку и тарелку, осмотрелся, увидел, что сбоку у них вдоль стены устроена длинная лавка, обитая мягкими подушками, пошел и сел туда. И еще раз посмотрел на тарелку. Пани Крыся облизала губы и сказала:

— Неужели ты и в самом деле собираешься есть эту гадость?! — Я молчал. Тогда она сказала так: — Если ты откажешься их есть, я прикажу тебя простить. И еще дам тебе в награду мягкую белую булочку.

А я подумал: мама-ведьма, если ты про меня не забыла, не дай мне отравиться! После чего зажмурился и начал есть. И было мне тогда так страшно, что я вам теперь ничего не скажу, какого вкуса были те грибы. Я тогда их просто съел — и посмотрел на пани Крысю. Она сидела белая-пребелая. Сперва она молчала, а после тихо сказала:

— Гадкий мальчишка! Зачем ты это сделал?!

А я встал, утерся и спросил, можно ли мне уже идти домой или нужно еще что-нибудь.

— Ничего! — быстро сказала пани Крыся. — Мальвина, проводи его. И чтобы за ним смотрели, ясно?! И мне каждый час докладывали! Идите!

И мы ушли. То есть я ушел домой и там занимался своими деревенскими делами. И так же мои родители, и братья, и сестры. А панские гайдуки по переменке на наш двор ходили, сидели в углу на бревнах и приглядывали за мной. Это они ждали, как я понял, когда меня поганки схватят.

А вот не схватили! Все удивлялись, почему это так, а я точно знал почему, но никому об этом не рассказывал. И так прошло два дня. И все эти два дня, совсем забыл сказать, фонтан бил струей, и струя не кончалась. Пан и паныч Войцеховичи с утра до вечера возле него торчали, дивились, так нам гайдуки рассказывали и при этом весело смеялись. И нам это тоже было смешно.

А потом, на третий день, к нашим панам приехали гости, очень много, между прочим, и меня опять позвали к ним в палац. Зачем, нетрудно догадаться. А день тогда уже шел к вечеру, даже уже начинало темнеть. Господа паны сидели за столом уже достаточно долго, поэтому все они были крепко выпившие, говорили все разом и громко. И когда меня туда ввели, это еще тоже продолжалось. И даже когда наш средний, а на самом деле главный пан, пан Крепкий Пень поднялся и стал про меня говорить, они еще не сразу успокоились. А когда уже и успокоились, то тоже еще не сразу взяли в толк, о чем это он им говорит. Пан Сабантуевский, наш самый ближайший сосед, так тогда прямо и сказал:

— Чего это ты, Лех, заладил! Ну и грибы! Ну и что?!

А Лех, то есть наш пан, это у него такое имя, а Лех Войцехович ему:

— Так ведь это мухоморы, Юрек! И поганки! А он, — и тут наш пан указал на меня, — а он их сейчас съест, прямо при нас, и даже не икнет!

— Ну! — сказал Сабантуевский. — А дальше?

— Так ведь поганки, Юрек! — гневно повторил наш пан. — Ядовитое блюдо! Понятно? — и тут же повернулся, приказал: — А ну их сюда!

И их, то есть грибы, мухоморы с поганками, внесли. И поднесли ко мне. На серебряной тарелке, между прочим. Паны молчат и ждут, что будет дальше. И их жены, пани, тоже молча смотрят. И наша пани Крыся с ними. Но только она одна спокойная и даже как бы равнодушная. Она же уже видела, как я это запросто ем. А чтобы пронять остальных, наш повар — это ему пан так кивнул — повар выставил тарелку на вытянутых руках и пронес ее вдоль стола, чтобы все это как следует увидели. И опять поднес ко мне. А я стою и жду. Тихо стало, торжественно. Тогда наш пан громко откашлялся, это чтобы все опять на него посмотрели, и очень важным голосом сказал:

— Вот, панове, глядите, это мальчик Ясь. Он сейчас прямо на ваших глазах все это съест…

— И я! И я! — вдруг очень громко сказал один пан, который сидел с самого краю. Тут он даже вскочил и опять: — И я! И я!

Это он был очень пьяный. Все засмеялись. А те, которые сидели рядом с ним, тоже вскочили и стали его обратно усаживать. Наш пан сказал:

— Не сомневаюсь, пан Тарас, съедите. А потом что с вами будет? А вот с ним ничего. Вот, смотрите!

Тут он опять повернулся ко мне и еще даже пальцем на меня показал. Повар сразу сунул мне тарелку, поваренок ложку, и я уже было зачерпнул…

Как вдруг все пани, кроме нашей пани Крыси, вдруг как завизжат! И как поднимут еще всякий другой шум! И еще как они стали просить, чтобы пан Лех, то есть наш хозяин, остановил эту, как они выразились, гадость. Наш пан на это очень, конечно, рассердился, но все-таки махнул рукой, и у меня отобрали тарелку. И вот я стою, уже один, без ничего, перед их полным столом. Там у них тогда этих панов просто кишело, может, их там было двадцать или даже тридцать, у меня просто глаза разбегались, да я тогда и считать до стольких не умел. И вообще я тогда был очень сильно растерян. Это же, не забывайте, все было в их самом богатом покое — в гостиной, а там чего только не было, блестело и сверкало все кругом, и золотилось, и паркетилось, а я кто такой? Я дикий человек из леса. И еще даже босой. А они на меня смотрят с большим любопытством. После одна пани осторожно спрашивает:

— Так это и есть ваш тот мальчик, которого аист принес?

— Э, пани Ядвига! — гордо отвечает наш пан Лех. — Если бы это так просто: аист. А то ведь сама ведьма.

— Ах! — говорит пани Ядвига. — Как ужасно.

А наш пан Лех:

— А вот, извините, как раз нет. А очень даже любопытно, между прочим.

Это он так говорил, потому что видел, что на него (а еще больше на меня) все смотрели вот такими вот глазами! И он тогда мне говорит:

— Откуда ты, Ясь, к нам попал?

— Из леса, — говорю. — От ведьмы. Я у нее старшим подмастерьем был, летал на ступе, метлой загребал.

— А после?

— Засмотрелся вниз и свалился. А там было болото. Ведьма подумала, что я в нем утопился, и полетела дальше. А я шел, шел — и к вам пришел.

— А чем тебя ведьма кормила?

— Ясное дело, — говорю, — поганками и мухоморами. И еще мы варенье из волчьих ягод варили. А когда к нам леший приходил, мы с ним пили водку и играли в карты.

— О! — сказал пан Сабантуевский. — С лешим! Так он, наверное, шулер!

— Не знаю, что такое шулер, — сказал я, — но меня тоже не обдуришь. Я всех насквозь вижу. Вот вы, ясновельможный пан, сейчас храбро смеетесь, а сами дулю в левом кармане держите. А сегодня утром черной кошки у себя на крыльце испугались.

Не знаю, зачем я все это сказал. Пан Сабантуевский очень разозлился, вскочил и грозно говорит:

— Лех! Что это такое?!

— Как что? — отвечает наш пан. — Это ведьмин сын, вот что. Он, между прочим, мне в хозяйстве очень помогает. Вот, например, недавно фонтан починил. Теперь туда воду носить не нужно, он сам по себе фонтанирует.

— С полным нарушением гидравлики! — очень сердито сказал его сын, а наш паныч. И гневно добавил: — Всю физику запутал, дурень!

— Кого, кого? — спросила одна пани.

— Физику! — еще раз сказал паныч. — Колдун он, панове, вот что! Мракобес! А мы его тут прикармливаем. А еще просвещенное общество!

Вот как он тогда сказал! И очень зло. Но и отец его, пан Лех, тоже крепко разозлился — но это уже на него самого — и очень гневно сказал:

— Что ты в этом понимаешь?! Какое еще мракобесие! Это нам дано от дедов и еще даже от прадедов. А кто такая твоя физика? Чужинские выдумки! Нахватался всякого, и хватит! Никуда больше не поедешь, будешь здесь сидеть и впитывать традиции. Понятно?!

И он, я так думаю, еще бы долго на Дрына кричал…

Но тут взяла слово пани Крыся. Она просто сказала:

— Лех!

И этот Лех, то есть наш пан, сразу стишился. И еще сделал вот так ладошкой по губам, то есть как будто их утер. И в гостиной стало совсем тихо. Я стоял перед столом, а они за ним сидели. Их было много, а я был один. И еще: они были большие, а я маленький. Мне, если вы этого еще не забыли, было тогда всего лет пять или семь, я только что вышел из леса. А они все были умные и сытые, и у каждого было по вилке с ножом, и перед каждым по тарелке со всякой полезной едой. А мне давись, Ясь, мухоморами! Мне стало очень горько, я сказал:

— Но мухоморы — это что! А вот у нас в лесу еще вся хата в самоцветах. Потому что где мы свечек наберемся? А от самоцветов тоже свет, и даже лучший.

— А самоцветы откуда? — быстро спросил наш пан Лех.

— Из земли, откуда же! — сердито сказал я.

— Э! — засмеялся пан. — Что-то я их там нигде ни разу не видел.

— Потому что нужно знать места!

— А ты знаешь?

— Знаю.

— Под папараць-кветкой?

— Под ней!

— И ты ее видел?

— А как же!

Вот что я, дурень, ему тогда выболтал! Где была моя дурная голова?! Папараць-кветка, ого! Или цветок папоротника, если по-вашему. Но только тут как ни скажи, а сразу все понятно. Так и там тогда все аж вот так вот рты поразевали! И вот так глаза наставили! Но пока что все молчат. После пан Сабантуевский встал, всех осмотрел, откашлялся и говорит:

— Это, панове, очень любопытно!

И еще кто-то с краю спросил:

— А какое сегодня число?

Все молчат, между собой переглядываются. После пани Крыся говорит:

— Еще через пять дней.

И это я теперь сразу бы понял, к чему все это говорится. А тогда же я еще не знал, что обыкновенные люди могут только один раз в году…

Ну, и так дальше! А тогда дальше было вот что: встал наш пан Лех и сказал, что они сейчас выпьют понятное дело за что, все засмеялись, дружно встали и так же дружно выпили. А мне, так приказала пани Крыся, дали от стола большую белую булку с изюмом и повели меня обратно домой. Дома булку разделили на всех поровну и съели. Братья и сестры были очень рады, мать молчала, а отец сказал:

— Не нравится мне эта булка, сынок. Как бы теперь не было из-за нее беды.

И он почти угадал. Но не сразу, а через пять дней, как и обещала пани Крыся. А сами эти пять дней были самые обыкновенные. Нет, даже еще лучше, потому что никто к нам тогда не цеплялся, даже меня Галяс никуда не таскал. И мы жили сами по себе. Мы только видели, что между деревней и лесом, на Дырявой Липе и под ней, сидели гайдуки и никого из наших не пускали в лес. Не велено, говорили они. А почему не велено, не объясняли, а только еще хуже злобствовали и обещали дать в зубы. В зубы никто из наших не хотел, и все возвращались обратно. Так было все четыре этих дня и даже половину пятого. А во второй половине того пятого дня, даже когда уже начало темнеть, мы как раз играли во дворе, и родители уже вернулись с поля, к нам вдруг пришел Галяс. Вид у него был очень необычный: на голове панская шляпа с длиннющим петушиным пером, сбоку на поясе толстый подсумок, а за спиной вообще здоровущий мушкет. Отец как увидел его такого разнаряженного, так не удержался и сказал:

— Вы что, ваша панская милость, часом не на Цмока собираетесь?

— Молчи, дурень безграмотный! — строго сказал Галяс. После спросил у матери: — Где твой главный сын?

Все уже знали, про кого это он так спрашивает, поэтому расступились и показали меня. А мне тогда очень не хотелось подходить к Галясу, меня всего просто трясло. Тогда отец сказал:

— Не бойся, Яська! Может, это даже к счастью! — и даже подтолкнул меня. И еще он вот так улыбнулся. А у самого в глазах стояли слезы. Я это очень хорошо запомнил. И никогда не забуду!

А тогда я вот так сморщился и подошел к Галясу. Галяс взял меня за руку, и мы пошли со двора. Я тогда, как чувствовал, боялся оглянуться — и не оглядывался. Мы быстро шли, солнце садилось, тени были длинные. Мне вдруг почему-то стало страшно, я даже стал упираться. Но Галясу это ерунда, он меня дергал, куда было надо, и я скоро опять стал послушный. И тут он как раз привел меня в маёнток, а дальше в парк, а еще дальше к фонтану…

И что там тогда творилось! Там опять, как раньше за столом, панов просто кишело. И все они были в шляпах с перьями, с мушкетами и еще в высоких сапогах. А у Галяса таких не было, это я сразу отметил. И еще я отметил вот что: все паны подходили к фонтану, а там стоял наш главный повар и подавал им каждому по полной кружке воды из той струи, которую наш паныч почему-то обозвал неправильной. А эти пили с удовольствием и еще говорили, что славно. Мне это очень понравилось, я даже засмотрелся на них. И тут вдруг услышал:

— Ага!

Я повернулся на это «ага» и увидел, что это сказал наш пан Лех, он уже стоял возле меня. Он тоже был в шляпе с пером, с мушкетом и в высоких сапогах.

— Ага! — сказал он еще раз. — Вот мы и все в сборе!

— А где, — вдруг спросил я, — наш паныч Стась?

— Э! — сразу разозлился пан. — Что он в этом понимает?! Просвещенец! — и тут же строго продолжал: — Но это дела не касается. Пошли садиться.

Тут он схватил меня за руку и потащил следом за собой на край поляны, в темноту. Но это для них (и для многих из вас) темнота, а я сразу увидел, что там стоят панские кони, и панские же егеря, и панские борзые собаки. И оттуда же, навстречу нам, задудели охотничьи рога. А собаки сразу забрехали и стали кидаться во все стороны, их чуть удерживали на поводках.

— Мы едем на охоту? — спросил я.

— Нет, — сказал пан, продолжая тащить меня за руку, — мы едем совсем за другим. Сегодня же какая ночь!

— Какая? — спросил я.

— Не притворяйся! — сказал он.

— А я не притворяюсь! — сказал я. И повторил: — Какая?

Тут он остановился, очень сердито глянул на меня и так же сердито сказал:

— Купальская, какая же еще! И мы с тобой едем за папараць-кветкой. И ты нам ее найдешь! Понятно?! А не то я тебя зарублю!

Тут он схватился за саблю и даже вытащил ее из ножен и занес над моей головой. А второй своей рукой он продолжал держать меня за мою руку. И он так крепко держал, что у меня на этом месте остался синяк на всю жизнь. А тогда он, кроме этого, и вообще чуть руку мне не оторвал! А я смотрел на него и ничего ему не говорил. И он тоже молчал, только вот так сверкал глазами. Вокруг нас стали собираться другие паны. А гайдуки принесли еще света. А то им там было темно. А когда стало светло, наш пан Лех засмеялся и сказал:

— Понял меня, щенок? Я тебе не пани Крыся. От меня белых булочек не жди. А вот чего!

И вдруг как жахнет саблей надо мной! И мой чуб начисто срубил! Я поднял свободную руку, пощупал то место, где только что был чуб, но опять ничего не сказал, а только посмотрел на пана Леха. А пан Лех, и очень злобно, закричал:

— Чего уставился?! Думаешь меня заколдовать?! А вот тебе дуля!

И сунул мне дулю. И они все засмеялись. А я подумал: ладно! А они, вдоволь насмеявшись, замолчали, пан Лех опять стал надо мной саблей размахивать и говорить:

— Ну что, щенок, надумал?! Поедем за папараць-кветкой?

И я опять подумал: ладно! Сами напросились, гады! Отведу я вас, куда надо, и, как надо, утоплю! И говорю:

— Поехали!

А он:

— Куда?

А я:

— Буду показывать. Только надо ехать быстро. А то еще до утра не успеем.

— Успеем! — говорит пан Лех. — На Зайчике мигом доскачем!

А Зайчик — это у него был такой конь, весь беленький и самый лучший в конюшне. И вот он первым сел на Зайчика, после подхватил меня за шиворот и посадил перед собой. После спросил:

— Куда?

Я сказал:

— Прямо!

И мы поехали, все вместе, всей охотой. Мы с паном Лехом впереди, и я ему говорю, когда куда нужно сворачивать. И едем, едем мы, уже стало совсем по-настоящему темно, а мы едем и едем, и я это сразу решил, на Волчинское болото в Асоцкую дрыгву. Чтобы, я тогда очень зло подумал, они все как один утопились и ни один обратно не вернулся! Вот, думал я тогда, как это было бы славно!

Только паны это же вам не набитые дурни. У них же в голове у каждого соображение. Поэтому мы еще и половины той дороги не проехали, как они уже начали косо поглядывать по сторонам и один с другим переговариваться. А после вообще остановились и пану Леху сказали делать то же самое. Пан Лех крепко рассердился, но все же придержал Зайчика и повернулся к ним. От них выехал вперед пан Бобча, тот, который старший, Апанас, и сказал такое, что это их общее дело как-то очень странно поворачивается: уже совсем ночь, луны за облаками почти совсем не видно, а зато они сами, и это как раз добро видно, уже на краю Волчинского болота, да и еще с какого собачьего края — дальше, прямо впереди, Асоцкая дрыгва.

— Ну и дрыгва! — сердито сказал пан Лех. — Так ведь какое у нас дело!

На что пан Бобча только вот так вот разгладил усы и сердито сказал, что этого дела, то есть этой кветки, раньше никто из них не видел, да и сейчас нельзя сказать, чтобы она им теперь стала ближе и виднее. А в конце сказал совсем обидное:

— Может, и этот щенок тоже никогда этой кветки не видел, а он просто брешет, вот и все. Он же на то и ведьмин сын, чтобы брехать.

Тут пан Лех еще сильнее разозлился и очень грозно сказал, что для того, чтобы брехать, совсем необязательно быть ведьминым сыном.

— А чьим можно еще? — тоже очень грозно спросил пан Бобча и, не дожидаясь ответа, начал вытаскивать саблю.

Тут они, наверное, схватились и порубили бы один другого. Но, им на счастье, вперед быстро выехал пан Сабантуевский и сказал, что это никуда не годится, когда два таких славных пана из-за какого-то хлопского щенка будут свою благородную кровь проливать. Лучше, добавил он, им подобру разъехаться.

— С вот такой великой радостью! — грозно сказал пан Бобча. — Потому что нечего мне больше делать, как только в такую темень по такой грязи валандаться! Ага! Я же не свинья!

И он развернулся и поехал обратно из леса. И его гайдуки и подпанки тоже за ним поехали. А те, которые остались, все молчали. И все они смотрели на меня — очень сердито. Я испугался, как бы они тоже не передумали. А больше всего я тогда боялся за пана Леха…

Но пан Лех был не из таких, которые хоть перед чем-нибудь останавливаются. Он только посмотрел туда, куда уехал пан Бобча, а после посмотрел туда, где начиналась Асоцкая дрыгва, и сказал:

— А что! А Бобча прав. Дальше нам на конях не проехать. Слезаем, панове!

И он первым слез с Зайчика, а после и меня с него стащил. После сразу грозно глянул мне в глаза и уже совсем грозно спросил:

— Далеко еще?

Я не растерялся и ответил:

— Нет, теперь совсем близко! Я ее уже чую! — Тут я громко, как собака, принюхался и повторил: — Очень близко! Шагов, может, сто! — Еще понюхал и добавил: — Нет, уже двести, а не сто.

Что такое «сто» и что такое «двести», я тогда еще не знал, не умел до такого считать, а только слышал, что люди так всегда говорят, и что «двести» — это больше, чем «сто», вот и всё. А пан Лех разозлился, стал кричать:

— Чего это ты меня путаешь, щенок! Сто или двести?!

— Я не путаю! — ответил я. — И не кричите так! И почему это еще ваши собаки так разбрехались?! Вот она и наполохалась, и вот уже двести. А было только сто.

— Кто «она»? — спросил пан Лех, и это уже тихо, осторожно.

— Папараць-кветка, а кто же еще, — очень сердито сказал я. — Мы же за ней приехали.

Смотрю: пан Лех стоит и смотрит на меня. И ничего не говорит! После говорит своим — через плечо:

— Дайте сюда огня!

Дали. Это значит, осветили меня ярко-ярко. Я щурюсь и смотрю по сторонам. Они стоят вокруг меня, их много. И они большие, сильные, а я один, маленький и слабый. Но я их не боюсь! И мне себя не жаль. Я с ними вместе утоплюсь, я так тогда думал, никому спасения не будет! И они это почуяли.

Нет, только один пан Лех почуял! И он тогда вот так вот ухмыльнулся и сказал:

— Я знаю, что ты задумал. Ну, тогда и ты знай про меня. И про нас всех! Знаешь, почему мы сегодня все с мушкетами? Потому что там в каждом сидит по серебряной пуле. Это пули на твою лесную матку-ведьму! Мы ее убьем!

И вот тут я опять испугался. Эх, думаю, а ведь они точно убьют, не пожалеют! Но говорю совсем другое — и даже со смехом:

— Как же вы ее убьете? Ее еще сперва нужно найти.

— А это очень просто! — говорит пан Лех. — Мы ее даже искать не будем. Она сама к нам прибежит. Вот, смотри!

И тут он вдруг схватил меня за ухо и даже поднял над землей, а сам повернулся к Асоцкой дрыгве и грозно закричал:

— Эй, поганая ведьма! А ну давай, выходи! А не то я сейчас твоему сыночку срублю голову! Вот, смотри, ведьма!

И он опять стал размахивать саблей. Я зажмурился. Мне было очень страшно. И еще очень больно, потому что он держал меня за ухо и я болтал ногами, не доставая ими до земли. Но я думал, что терпеть это недолго, он же сейчас меня убьет, и тогда мне уже будет все равно…

А он все не рубит и не рубит! И опять кричит:

— Эй, ведьма! Считаю до трех! Выходи! Тогда я, вот тебе мое честное панское слово, отпущу его. Раз! — и тут же своим, но это уже шепотом, скомандовал: — Ну!

И эти все поснимали мушкеты и по сторонам на темноту нацелились. Но покуда в дрыгве тихо, моя лесная матка не выходит. А вдруг, думаю, возьмет да выйдет? И как раз под эти пули!

А пан Лех уже считает дальше:

— Два!

А дальше, и я это и тогда уже знал точно, будет три. И матка не выдержит и выйдет! И они ее сразу пристрелят — без всякого панского слова! Страшно мне стало, так страшно, что просто мороз меня пробрал, и я пану Леху шепчу:

— Чую! Чую! Она близко! Отпустите меня, пан, я вам ее быстро найду! И только не стреляйте ни в кого!

— А! — сказал он и засмеялся. — Вот так надо было сразу!

И опустил меня на землю. Но за ухо держит все равно, и очень крепко! Вот, посмотрите, у меня еще даже сейчас это ухо больше этого. И это с того раза, да!

А дальше тогда было вот что: я сказал, что поведу его к папараць-кветке и научу, как ее брать, чтобы она не убежала или не провалилась сквозь землю. А он сказал, что он меня тогда отпустит. И что в мою мать-ведьму они, даже если увидят ее, стрелять этими своими особыми пулями не будут.

— Если она сама не станет нам вредить! То есть колдовать на нас! — сказал пан Лех. После чего повернулся к дрыгве и очень громко спросил: — Ты слышишь меня или нет?!

Но оттуда было просто тихо. Тогда пан Лех подумал и сказал, что и мы тоже лишнего шума поднимать не будем, и приказал, чтобы егеря с собаками и гайдуки с лошадьми оставались на месте, а с ним пойдут только паны, его товарищи, и те из гайдуков, которые со светом. И только после всего этого он отпустил мое ухо и велел показывать дорогу. И я повел их прямо в самую дрыгву. Я шел быстро, легко перескакивал с кочки на кочку и даже насвистывал веселую песню. Только вы не думайте, будто мне тогда было на самом деле весело. Конечно, думал я, это очень доброе дело одним разом столько панов утопить. А вот зато самому топиться вместе с ними мне совсем не хотелось — нисколько. А еще больше не хотелось отдавать им волшебную папараць-кветку. А еще…

И это было мне обиднее всего…

Я вдруг стал думать о том, что все меня бросили, никто не хочет за меня заступаться. Почему, думал я, моя лесная мать-ведьма не помогает мне? Вот прилетела бы она сейчас на ступе и стала бы их сверху огненной метлой по головам мести, вот бы они наполохались! Или мало ли чего еще она могла бы с ними сделать. Или какого-нибудь лешего на помощь позвала бы. Или хотя бы…

Да, вот именно, как в прошлый раз, когда пани Крыся заставила меня есть ядовитые грибы, тогда же все было совсем по-другому: я тогда глаза зажмурил — и сразу увидел ее! И она тогда заулыбалась и очень добрым голосом сказала: «Не бойся, сынок! Никакой беды тебе от этого не будет!» И ведь не было! А теперь ее самой, думал я, нигде нет. И так я шел и шел по той дрыгве, уже даже устал. И уже пан Лех опять стал гневаться, опять стал хвататься за саблю и грозить, что он убьет меня. Тут я остановился…

Почему-то вдруг остановился! Будто вдруг что-то почуял! И осторожно посмотрел по сторонам. И там, где для них была черная ночь, потому что гайдуки со светом были с другой стороны…

Я увидел чистое болотное окно, глубокое-глубокое и черное-пречерное…

А на самом его дне лежит и улыбается мне моя мать-ведьма. А после встает, и руки ко мне тянет, и еще делает вот так, значит, зовет. А мне стало так страшно, что я даже отступил назад! Пан Лех тоже сразу же остановился и очень грозно спросил:

— Что такое? Что ты там увидел, щенок?! А ну дайте сюда свет!

Тут я испугался еще больше, эх, думаю, сейчас они ее заметят и убьют из своих гадких мушкетов! Поэтому я сразу прыгнул — прямо туда, в дрыгву, в это смертное бездонное окно! И пошел, пошел, пошел ко дну, а дна все нет и нет, и нет и нет! Вот какая там тогда была глубина! А темнота какая! Ничего там видно не было! Я закричал — и сразу захлебнулся! И это получилось очень больно — как будто мне клещами грудь на мелкие кусочки разорвали. Я хотел еще раз закричать, но не хватило воздуха. Тогда я стал просто дышать, чтобы хоть немного отдышаться. А когда я отдышался, сразу же открыл глаза…

И вижу, что я лежу на болоте, на спине, лежу на кочке, весь мокрый-премокрый, а сверху надо мной черное небо со звездами. И вокруг тихо-претихо…

А потом вдруг слышу, как пан Лех, а он где-то здесь рядом, ругается и говорит, что нужно лучше искать. Я приподнялся, сел и вижу, что они здесь, за кустами, совсем близко. Я тогда встал, подкрался к тем кустам, раздвинул ветки и вижу, что гайдуки им светят, а паны смотрят в то место, в которое я прыгнул. И ничего им там не видно! И наш пан Лех такой злой, что просто весь белый и даже трясется. А пан Сабантуевский, чтобы его успокоить, ему говорит:

— Ладно! Чего там! Это еще радоваться надо, что он тебя за собой не утащил.

Ат, думаю, и вправду, чего это я так?! И уже только вставать… Как вдруг опять — и опять за то же самое, больное ухо — меня кто-то крепко хватает! Я чуть не закричал! Оборачиваюсь…

А это моя первая мать, моя родная ведьма! И вот так вот палец к губам прикладывает. Я сразу молчу. А она меня за ухо тащит — и это тоже молча. И повела она меня за собой, и это еще раз и все время молча. Так мы шли долго, пока не вышли на нашу сторону болота и дошли до тех, вы знаете каких, двух сосен. И уже только там мать остановилась, отпустила мое ухо и очень строго сказала:

— Видел? И чтобы больше я тебе этого не повторяла! Здесь, по эту сторону, все наше, а там все ихнее. И чтобы туда больше не совался! Запомнил?!

И тут она еще раз мое ухо схватила и так крутанула, что я тех двух сосен вовек не забуду! И не ходил я туда больше. Зачем мне туда? Ну, только если в самом крайнем случае, ну, если очень нужно. И как туда уйду, мать каждый раз очень волнуется, просто места себе не находит. А зато как вернусь, она сразу становится злая-презлая и кричит на меня, ругается, что будто я ее перед всеми позорю. А перед всеми — это перед кем? Вот то-то же! Да и как мне туда не ходить? У меня же там родня. Ну и здесь, конечно, тоже мать родная, первая. Значит, и того не бросишь, и этого. Просто сердце рвется на куски! А вот надо терпеть — и терплю.

АЛЕКСАНДР ЗОЛОТЬКО

КОРМИЛЬЦЫ

Ветер трепал огонь факелов. Пламя сухо шуршало, пыталось сорваться с палок, обмотанных промасленными тряпками, и улететь вслед за ветром, но только впустую било оранжевыми ладонями по холодному воздуху.

Тягловый брел медленно, наклонив голову, старательно отводя взгляд от света факелов, закрепленных на ярме справа и слева от его головы. Мальчишка лет десяти шел впереди, держась за конец веревки, пропущенной сквозь кольцо на шее тяглового.

Особой необходимости в поводыре не было, тягловые прекрасно знали свое дело и могли работать без присмотра. Но мальчишку нужно было приучать к работе, к тягловым, к мысли, что нет ничего важнее для семьи, чем поле, которое он сейчас пашет, урожай, который может взойти на этом участке к осени и который будет значить, что семья доживет до следующей весны и не нужно будет уходить из родных мест.

Мальчишку звали Соловьем, он уже третий год ходил поводырем и относился к своей работе серьезно и ответственно. У Соловья в семье все были серьезными и рассудительными.

Даже тягловый.

Соседи их уважали, а они уважительно относились к соседям. Вот и сейчас, услышав двуколку на дороге, мальчишка шагнул в сторону, чтобы не останавливать тяглового.

— Доброй ночи, — крикнул мальчишка, даже не рассмотрев в темноте, кто именно едет в двуколке.

— Здравствуй, — ответил Лекарь. — Солнце еще только село, а ты уже вон сколько пропахал…

— Мы выводим нашего тяглового еще засветло, — со взрослой спокойной интонацией произнес Соловей. — Вот и выходит поработать на час больше.

Лекарь остановил двуколку, спрыгнул на влажную землю и подошел к тягловому. Жирный чернозем сразу же облепил сапоги, идти было тяжело, но Лекарь давно уже не обращал внимания на подобную ерунду.

— Останови его, — сказал Лекарь.

— Да вы не беспокойтесь, старший, — мальчишка махнул рукой, но тяглового придержал. — Мы же знаем, как надо… Отец за этим следит. Мать пошила плащ для нашего…

Мальчишка избегал называть тяглового тягловым. Еще не привык, наверное.

— Мы его накрываем плащом, глаза прикрываем и ведем сюда. Мать и сестры его покормят перед работой. Пока солнце совсем не скроется, мы с отцом его и не запрягаем.

— Хорошо-хорошо, — улыбнулся Лекарь, осматривая тяглового.

Ноги… Глаза…

Нормально. Все в порядке. Тягловому было неприятно, когда Лекарь повернул его к свету факела, дернул кожей на шее, но не сопротивлялся. В его глазах бились два огонька, и можно было подумать, что это отсветы факелов. Только огоньки были не рыжие, а глубокого алого цвета.

Лекарь заглянул тягловому в рот, посмотрел на зубы.

— Что, старший? — спросил мальчишка встревоженно.

— Ничего, все нормально. — Лекарь наклонился к мальчишке так, чтобы тот увидел улыбку на его лице. — Вы хорошо следите за своим…

Лекарь посмотрел в глаза Соловья и кашлянул.

— Вы все правильно делаете. Скажи отцу, что через месяцок нужно будет заняться зубами. Ничего страшного нет, но лучше разобраться с этим сразу. Скажешь?

— Скажу, — кивнул Соловей. — Только утром. Отец на верхнем поле пашет. Но как только я его увижу, сразу передам, вы не беспокойтесь…

— Вот и славно, — Лекарь потрепал мальчишку по щеке. — Тогда я поеду…

— Вы к Молчунам?

Слухи по долине распространялись быстро, особенно если касались тягловых.

Все помнили, как пять лет назад в Старом поселке от неизвестной болезни умерли четыре тягловых.

— К Молчунам, — подтвердил Лекарь. — А что?

— Ничего. Отец говорил, что они своего тяглового заездили. Что руки нужно отрывать таким. Что…

— Правильно говорит твой отец. Только я пока не знаю, что там случилось. Может — заездили. Может, просто заболел. Всякое ведь бывает… — Лекарь снова потрепал мальчишку и пошел к двуколке.

— Я отцу передам, — крикнул мальчишка ему вдогонку и вернулся на свое место перед тягловым.

Пока Лекарь кое-как счистил с сапог грязь о ступицу колеса и забрался в двуколку, Соловей успел отойти саженей на двадцать. Теперь два факела, закрепленные на ярме, были похожи на глаза сказочного чудовища, громадное туловище которого было скрыто сумраком. Лекарь огляделся — пары таких же огненных глаз двигались по долине, будто целая стая драконов что-то выискивала в темноте.

Весна в этом году выдалась поздняя, для пахоты и сева оставалось всего неделя-полторы. Потом ночи станут слишком короткими.

Лекарь вздохнул и взял в руки вожжи. Тягловый, стоявший до этого неподвижным черным изваянием, оглянулся на него. Два крохотных алых огонька посмотрели на Лекаря.

— К Молчунам, — сказал тот. — Поехали.

И еле-еле шевельнул вожжами.

Тягловый двинулся по дороге. Не торопясь, размеренно ступая по лужам и грязи. Потом сам перешел на размеренную рысь. Лекарь откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Спешить, в общем, и некуда. И Мельник, одалживая Лекарю свою двуколку, просил особо не гнать.

— Он сам пойдет как нужно. Ты ему скажи — он поймет. Где можно будет, даже в галоп кинется, а где нельзя — шагом. Не гони его.

Мельник прекрасно знал, что Лекарь и сам никогда не станет требовать от тяглового невозможного, и другим не позволит. Да и нужно быть совсем уж ненормальным, чтобы загонять тяглового. Да еще чужого.

А своего тяглового у Лекаря, живущего одиноко, быть не могло. Вот и приходилось одалживаться у соседей. Хорошо, что Мельник сам пахотой не занимается, живет с огорода да от ветряной мельницы. Иначе пришлось бы тащиться на другой конец долины пешком, да по грязи, да под дождем…

Лекарь надвинул капюшон суконного плаща на голову — дождь, собиравшийся с самого обеда, все-таки пошел. Пахарям теперь будет совсем плохо, но работу никто не бросит — вон, пары факелов по всей долине продолжали двигаться, как ни в чем не бывало.

Очень хотелось спать — Лекарь целый день провозился с двойняшками Кузнеца, мальцы, все всегда делавшие вдвоем, вместе наелись молодых побегов кисляя и вдвоем теперь маялись животами. Собрался к вечеру лечь спать, но тут прибежал младший сын Молчуна и передал, что тягловому совсем плохо, что батя просили приехать не позднее полуночи. Очень просили.

Младший Молчун даже поклонился Лекарю, выполняя, видимо, строгий наказ отца.

Лекарь зашел к Мельнику, договорился по поводу двуколки, его пригласили за стол, Лекарь не отказался, а нужно было отказаться, ведь знал, что из-за стола у Мельника так просто не уйдешь, слово за слово, а там уже и солнце село, и нужно было выезжать, чтобы успеть обернуться до восхода.

Хотя Мельник сказал, что можно и следующей ночью вернуться, если что. Лучше, знаете, выехать пораньше следующей ночью, чем застрять на дороге в нынешней грязи и попасть под солнечные лучи.

Мельник был мужиком умным, хозяйственным. Семью имел большую, так что прокормить тяглового мог без особых проблем. Наверное, мог бы позволить себе и двух, но заводить не стал. И за это Лекарь уважал его еще больше.

Иногда Лекарь ловил себя на том, что завидует Мельнику, сутолоке за его столом, детской суете и визгу на дворе… И тому, что Мельник женат, что жена его вечно брюхата — тоже завидовал.

Он даже неудачнику Молчуну иногда завидовал.

Раньше завидовал.

Молчуновский хутор стоял на отшибе, лес был рядом, земля неплохая, опять же, грибы, ягоды… Только не везло Молчуну и всей его семье. То сарай загорелся в прошлом году от молнии, то повадился из лесу кабан пастись на огороде, то куры начали вдруг дохнуть одна за другой, а те, что выжили, перестали нестись.

Этой зимой от бескормицы пришлось забить обеих коз, так что и с молоком у Молчунов стало совсем плохо, не осталось в хозяйстве молока, а у него на хуторе маленьких детей — пятеро погодков, от шести лет до года. А старших, кормильцев, всего трое — два сына и дочь. Не считая невестки и самого Молчуна с женой.

Вот сейчас младший, тот, что прибегал за Лекарем, стоял на взгорке у поворота с факелом, чтобы Лекарь не проехал случайно мимо.

— Садись, — позвал Лекарь. — Подвезу.

Молчун-младший не ответил, а побежал, разбрасывая в стороны брызги воды и грязи, к дому. Факел у него в руке, и так еле горевший под дождем, совсем погас. Лекарь снова тронул вожжи, подождал, пока тягловый оглянется.

— К дому.

Алые огоньки мигнули, двуколка свернула.

Дверь в доме с протяжным скрипом распахнулась, на крыльцо вышел сам старый Молчун, крепкий еще мужик, с густой копной волос, которая еще в прошлом году была черной, несмотря на разменянный шестой десяток. До того, как старшего сына, отца пятерых детей, не запорол кабан. Лекарь два дня пытался спасти раненого, перевязывал, варил какие-то снадобья, хотя прекрасно понимал, что все это бессмысленно, что проще и милосерднее было бы просто убить.

— Здравствуй, — сказал Молчун, спускаясь с крыльца. — Спасибо, что приехал.

— А как иначе? — даже как-то удивился Лекарь и вылез из двуколки. — Как можно не приехать?

— Никак нельзя, иначе совсем вымрем, — согласился Молчун, пожал руку Лекарю и подошел к тягловому. — Это Мельников?

— Его.

— Хорош. Что значит в плуге не ходит… Хотя… — Молчун присел, поднес факел к ногам тяглового. — Суховат. На пахоте бы не вытянул…

— Зато быстрый. Зачем Мельнику тяжеловоз? К нему зерно каждый привозит самостоятельно. Сам и увозит. Если что доставить нужно, сам понимаешь, никто не откажет… да и есть чем расплатиться. Свой тягловый нужен так, чтобы съездить на ярмарку, обменять чего-нибудь по мелочи… Тут скорость нужна. Я вот до тебя смотри за сколько доехал. От заката… Еще и полуночи нет, а я уже тут. Да по такой дороге… — Лекарь вернулся к двуколке, достал из-под сиденья сумку. — Ладно, заболтались мы. Веди к своему тягловому. А моего пока не распрягайте, поставьте под навес.

— Белка! Белка! — крикнул Молчун свою жену.

Та вышла на крыльцо, поздоровалась с гостем.

— Займись тягловым, за сарай его отведи, прикрой от ветра. — Молчун еще раз осмотрел тяглового, запряженного в двуколку, покачал головой, вздохнул и пошел к сараю.

Лекарь двинулся следом.

В сарае пахло нехорошо. Отвратительно пахло в сарае.

Лекарь посмотрел на Молчуна, который зажег от своего факела еще четыре на стенах. Лицо старика было изрезано морщинами, под глазами — желтые круги. Седые волосы спутаны, будто уже неделю их не расчесывали.

Молчун заметил неодобрительный взгляд Лекаря и отвернулся. Он и сам чувствует этот запах. Чувствует, но ничего не может поделать. А еще, наверное, пытался сам лечить, чтобы не платить Лекарю. Надеялся, что сможет.

— Где? — спросил Лекарь.

— Да там же все. — Молчун подошел к загону в глубине сарая, отодвинул массивный деревянный брус.

Засов заскрипел, отходя в сторону. Все здесь было старым и неухоженным. Вилы валялись на земляном полу, сломанные грабли и заступ стояли у стены, на заступе струпьями висели комки засохшей глины. После смерти наследника Молчун сломался. Если бы не семья, если бы не невестка с внуками — Молчун, наверное, все бросил бы и ушел.

— Как невестка? — спросил Лекарь. — Младшего своего все еще грудью кормит?

— Кормит, — на изможденном лице Молчуна проступила слабая улыбка и пропала. — Хоть что-то у меня на хуторе происходит как нужно.

Дверь загона открылась со скрипом, прочертила по полу полукруг и застряла.

— Может, сюда вывести? — предложил Молчун.

— Я войду, — отмахнулся Лекарь. — Ты присвети мне с порога…

Тягловый лежал в углу. Дыхание у него было тяжелым. Хриплым. Он не спал, глаза светились, но слабо, и огоньки в них были с синим отливом, будто язычки догорающего костра.

И отвратительный запах, заполнявший весь сарай, тут, в загоне, стал смрадом. И ничто не могло перебить этот страшный аромат гниющей плоти.

Лекарь присел на корточки, осторожно протянул руку, так чтобы не спугнуть тяглового и не испугать. В таком состоянии тот мог и попытаться напасть, хоть и неоднократно видел Лекаря и относился к нему как к своему.

Хотя страдающий от боли тягловый мог ударить и своего.

— Чуть ближе факел, — сказал Лекарь. — И ниже.

Молчун сделал шаг вперед и присел. Он мог подойти и ближе, но не стал этого делать. Лекарь заметил, что Молчун смотрит в сторону, избегая глядеть на тяглового.

— Ноги, — пробормотал Лекарь. — Ноги — нормально…

Худоваты, мышцы напряжены, все сосуды и жилы проступили сквозь бледную грязную кожу. Бедра, живот… Лекарь дотронулся до пятна на животе — оказалось, грязь. Тяглового не мыли уже минимум неделю. Ребра выпирают, мышцы живота словно сведены судорогой. Пальцы на руках сжаты в кулаки и подергиваются. До какого же состояния они довели своего тяглового! Как можно было допустить такое?

Лекарь оглянулся на Молчуна, хотел сказать что-то резкое, неприятное, но сдержался. Потом, все высказать можно потом. Сейчас нужно понять, отчего это все.

Тягловый лежал на боку, положив голову на обрубок бревна. Лекарь осторожно обошел тяглового, посмотрел на спину. И вздрогнул.

— Что ж вы?.. — вырвалось у Лекаря.

Хотя что тут спрашивать? Кожи на спине не было, обнаженные мышцы были покрыты гноем. Собственно, мышц, считай, не было, они наполовину уже сгнили.

— Давно он попал под солнце? — спросил Лекарь.

— На прошлой неделе, — глухо ответил Молчун.

— Как же так?

— Мы ездили в лес за дровами, — пояснил Молчун, глядя в стену. — Набрали, поехали назад… Мы бы успели, я все рассчитал, но повозка влетела колесом в колдобину, ось сломалась. Я стал чинить, думал, справлюсь, да не вышло. Спохватился, выпряг его, погнал к хутору… Ну и не успели. Голову-то ему я прикрыл своей курткой, а со спины попона сползла. Я не заметил даже, а он молчал… Они же молчат, ты знаешь… К сараю прибегаем, а моя старая и говорит: где, говорит, попона, а я глянул — точно, потеряли. На спину посмотрел — только красное. Я подумал, что повезло, проскочили… Только не с моим счастьем.

Красное. Сколько раз Лекарь объяснял обитателям долины, что красное пятно на теле тяглового — это самый страшный признак. Это значит, что он не просто болен, это значит, что солнечная отрава проникла в плоть и что времени терять нельзя, что нужно немедленно, немедленно…

— Мы бы тебя позвали, но… — Молчун тяжело вздохнул. — Пахать нужно, ты же понимаешь. Если мы не посеем, то…

— И вы всю неделю пахали на нем?

— Всю неделю. От заката до восхода. А что нам было делать?

— И прошлой ночью…

— И прошлой ночью он не смог встать. Я уж его и так, и эдак… Даже есть отказывался.

Если тягловый отказывается есть, рассказывал Лекарь селянам, это значит, что он не жилец на этом свете. Рассказывал. И Молчуну рассказывал. Да и сам Молчун это прекрасно знает. И все-таки…

— Ты его спину видел?

Молчун снова вздохнул.

— Дурак! — выкрикнул Лекарь. — Ты на спину его глянул, когда в плуг запрягал? Ты же не мог не видеть, что у него там все гниет!

— Позавчера увидел. А так смазывал жиром волдыри, отвар делал из почек каменки…

— Но нужно было пахать? — Лекарь встал с корточек и подошел к Молчуну. — Пахать было нужно?

— Пахать, — кивнул Молчун.

— И все вспахали? — Лекарь сжал кулаки в бессильной ярости.

— Не все! — ответил Молчун. — Еще только половину…

— А больше вы и не вспашете, — выдохнул Лекарь и вышел из загона. — Ни хрена вы больше не вспашете на нем…

Молчун закрыл дверь, задвинул засов. Лекарь стоял на пороге сарая и смотрел на летящие из темноты сверху капли. Молчун подошел и стал рядом.

— Ты понимаешь, что наделал? — устало спросил Лекарь. — Ты понимаешь, что убил его?

— А что, я мог как-то по-другому? — Молчун достал кисет, набил трубку табаком, долго возился с кресалом.

Лекарь смотрел на его трясущиеся пальцы и молчал.

— Если бы я вызвал тебя сразу, как только он попал под солнце… — раскурив наконец трубку, сказал Молчун. — Ты бы разрешил на нем пахать?

— Нет, — решительно ответил Лекарь. — Покой на месяц. Притирания, обмывать настойкой…

— Месяц… — протянул Молчун. — Я так и думал. А у нас на пахоту осталось всего недели полторы. С прошедшей неделей — две с половиной выходит. Потом что, прикажешь в сухую землю семена бросать? Ты же знаешь, что либо мы сеем в грязь, либо подыхаем с голоду. Знаешь ведь?

Лекарь не ответил. Нечего тут и отвечать — все это знают.

— Вот то-то, — Молчун затянулся трубкой. — Все мои, кроме внуков и старухи, лопатами поле вскапывают. Много, думаешь, они вспашут? Моему тягловому сколько осталось? День? Два?

— С неделю, но он не будет жить, будет умирать мучительной смертью. Целую неделю…

— Неделю… — задумчиво пробормотал Молчун.

— И напрасно ты меня звал. Я уже ему ничем не смогу помочь.

— Я знаю, — сказал Молчун. — Ему — помочь не сможешь. Хотя…

Молчун искоса посмотрел на Лекаря.

— Это ты о чем?

— О тягловом. Я не могу ему помочь… Помочь… — со странным выражением повторил Молчун. — У меня рука не поднимется…

— То есть угробить у тебя рука поднялась! — закричал Лекарь. — А чтобы поступить, как нужно, — рука не поднимется?

— Не поднимется, — кивнул Молчун. — Как я потом своим в глаза смотреть буду?

— А как сейчас смотришь? Думаешь, твоя Белка не понимает, что ты его самолично убил? Он еще хрипит, но уже мертвый. Он еще неделю будет мучиться, но сейчас он уже мертвый!

Тягловый в загоне застонал, протяжно и мучительно. Стон перешел в вой и оборвался на самой высокой ноте.

— Хорошо, что отец мой не дожил, — сказал Молчун тихо. — Он долго решал, кому быть кормильцем, а кому… Выпало мне идти в кормильцы. А он хотел моего брата. Хотел, но решил все равно иначе… Для него семья была важнее, чем я или мой брат. Семья, понимаешь? Думаешь, мне своего брата жалко не было, и тогда и теперь? И думаешь, мне не жалко сына? Моего сына не жалко?

— Понятно… — Лекарь почувствовал, как ледяная рука, сжимавшая сердце, отпустила. — Вот ты зачем меня звал… А что Белка?

— А что Белка… Белка все знает. Мы с ней еще третьего дня все обговорили…

— И сыну сказали?

— И сыну сказали… да он и сам все понял. Я думал, испугается поначалу, а он спокойно так выслушал… Выслушал, значит, а потом спросил… Правда, говорит, что тягловые живут… могут жить триста лет? А я и не знал, что ответить. Наш-то, получается, всего двадцать лет проходил в плуге. В долине самый старый — у Передела. Он врал, что тягловому его семьдесят лет…

— Шестьдесят четыре, — сказал Лекарь. — А тягловые и вправду могут жить до трехсот лет.

— Триста лет… — Молчун продул трубку и спрятал ее в карман. — Значит, он и меня переживет, и всех остальных…

— Если его кто-нибудь не загонит.

— Да не сыпь ты мне соль на рану! — взмолился Молчун. — Думаешь, мне легко сейчас? Думаешь, я сразу решился? Всякое передумал. Всякое. И страшное тоже… Еще до солнца до этого проклятого! С одним тягловым — это ж не жизнь, страдание одно! Пока сын был жив, еще кое-как, а тут… Завести второго… А кормить чем? У меня кормильцев на одного тяглового еле хватало. Сам же знаешь! Сам! Нужно не меньше четырех человек, чтобы тягловый мог кормиться. Четыре кормильца! А у меня? Ладно, я, Белка и трое детей. Вроде получается. И еще невестка со своими… Со старшим моим, еще как он жив был, прикидывали, что вроде может получиться. Если его считать, да невестка прекратит грудью своего младшего прикармливать, тоже, значит, можно в кормильцы ее определить. Значит, получалось у нас семеро кормильцев на двоих тягловых. Если решимся, конечно… С двумя-то мы подняли бы землицы вдвое больше. И с кормежкой получилось бы у нас получше, а значит, и кормильцам полегче было бы… Совсем уж собрались было тебя звать, да кабан тот проклятый… А теперь вот… Если будет новый тягловый… Когда будет новый тягловый, — торопливо поправил себя Молчун, — нам нужно будет продержаться еще лет пять. Потом старший внук подрастет и тоже… в кормильцы. А через еще лет пять — женится, а подрастут еще двое внуков… Выкрутимся. Точно, выкрутимся… Но ты мне скажи, почему все так выходит?

— Что так выходит?

— Все. Говорят ведь, раньше тягловых не было, скотина была. Как там… кони, волы… Как так вышло, что они все вымерли? Как вышло, что пришлось тягловых заводить? За что нам всем это?!

— Болезнь, — тихо сказал Лекарь. — Всего около ста лет назад. И не только скот — люди умирали тысячами… Я читал об этом. Пустые города, мертвые деревни. Выжили только те, кто смог преодолеть болезнь. И те, кто стал… Кто стал тягловым. Потом выяснили, как можно тягловых… производить.

— Я думал… Я думал… И сын думал… Правда, что кормильцем может быть не всякий? Выйти на дорогу, захватить прохожего и сделать его кормильцем. Тогда… Тогда…

— Тогда можно будет завести десяток тягловых? — спросил ровным голосом Лекарь.

— Да… Нет… Не знаю… — Молчун опустил голову.

— То-то и оно. — Лекарь оглянулся на загон, в котором снова завыл умирающий тягловый. — А прохожих трогать бессмысленно. Они не смогут стать кормильцами у твоего тяглового. Только убьешь и их, и его. Ты уж поверь. И про невестку свою забудь, чужая она, по крови — чужая. И не сможет вам в этом помочь. Только если потом решит, со своими детьми…

— Значит, судьба у нас такая… Хреновая судьба… Ладно, ты когда сможешь заняться… — Молчун замялся, пытаясь подобрать правильное слово. — В общем, когда?

— В принципе, хоть сейчас. Но ты же сказал, что твой старший сын…

— Он придет к рассвету.

— Значит, с рассветом, — сказал Лекарь. — Мне бы вздремнуть… И Мельникова тяглового загоните в сарай, от солнца да от греха подальше.

— Хорошо, ты в дом иди, тебе Белка постелет, а я твоей двуколкой и тягловым займусь.

Тягловый в загоне закричал, крик превратился вначале в хрип, а потом в стон. Молчун побледнел еще больше.

— А с ним можешь что-то сделать сейчас? — спросил он. — Я не могу этого слышать.

— Он мне нужен живой, — пояснил Лекарь. — Или будет кричать до утра, или зови сына сейчас. Решай.

Молчун задумался. Лекарь ждал.

— Хорошо, подожди меня здесь. Вон хоть на сене полежи, я быстро вернусь.

Молчун вышел под дождь, Лекарь подошел к копне прошлогоднего подгнивающего сена.

Нет, лучше не ложиться. Потом спросонья руки будут дрожать. Лучше уж потерпеть, а потом…

Молчун действительно вернулся быстро. Из-за воя тяглового Лекарь и не услышал, как Молчун с сыном вошли в сарай, обернулся только после того, как хозяин хутора тронул его за плечо.

— Мы пришли.

Лекарь глянул на старшего сына Молчуна. Он был здорово похож на отца, только разрез глаз был материнский.

— Доброй ночи, — сказал сын и побледнел, сообразив, по-видимому, что для него эта ночь никак не будет доброй.

— Тебе все сказал отец? — спросил Лекарь. — Все объяснил?

— Все я ему объяснил, — вмешался Молчун, но Лекарь смотрел в лицо его сыну.

— Да, все объяснил, — сын выдержал взгляд, не отвернулся и даже не моргнул.

— Ты понимаешь, что никто, кроме тебя, не сможет…

— Понимаю. Батя — слишком старый, остальные — слишком маленькие. Женщины — вообще не могут быть тягловыми. Да и не для того они на свете… Я понимаю… Вы не думайте.

— А я и не думаю, я обязан тебе все это разъяснить, если ты сам не понимаешь. Ты только добровольно можешь пойти на это…

— Я понимаю, — сказал сын Молчуна. — Я все понимаю…

Тягловый выл, хрипел и снова выл.

— Давайте скорее, — сын Молчуна посмотрел на загон и побледнел еще больше. — Пусть он не мучается…

— Хорошо, — Лекарь указал на старую бочку в углу. — Садись. А ты, Молчун, прикажи, чтобы Белка принесла чистой воды. Ведро…

Молчун ушел. Лекарь подошел к его сыну и положил руку на плечо.

— Теперь без него. Ты понимаешь, что с тобой произойдет сейчас?

— Не спрашивайте, старший, прошу. — Парень обнял себя за плечи, его била дрожь, на висках выступил пот.

— Страшно?

— Еще как…

— Можешь отказаться.

— Не могу. Нельзя. Кто-то ведь должен. Должен же?

— Должен, — тихо-тихо ответил Лекарь.

— Значит, я должен. Больше некому…

Вернулся мокрый от дождя Молчун. Поставил ведро.

— Слей мне на руки, — приказал Лекарь, тщательно, не торопясь, вымыл руки. Отряхнул.

Все это было ерундой, все эти упражнения с мытьем рук. Ерунда, но это позволило Лекарю успокоиться. Он достал из своей сумки ланцет, стеклянную трубку со стальной иглой на конце.

— Закати рукав, — сказал Лекарь сыну Молчуна. — Я сейчас приду.

Молчун бросился помогать сыну, суетился, руки тряслись, неловко отступив, он перевернул ведро.

Лекарь открыл загон, вошел внутрь. Тягловый хрипел, выгнувшись дугой, руки дергались, на оскаленных зубах отражался свет факела. И глаза светились синим, предсмертным светом.

— Тише, тише, — прошептал Лекарь, опускаясь на колени перед умирающим. — Сейчас все пройдет. Все пройдет.

Он взял трубку, прижал руку тяглового к земле и ввел иглу во вздувшуюся вену. Подождал, пока трубка наполнится, и выдернул ее, зажав отверстие пальцем. Осторожно переложил трубку в левую руку.

Тягловый замер, он словно почувствовал, что приближается конец его мучений. Он лежал и смотрел на Лекаря, на ланцет в его руке.

— Сейчас ты уснешь, — сказал Лекарь. — Сейчас…

Лезвие легко вошло в шею, скользнуло между позвонков. Одно движение, тягловый замер, и голубые огоньки в его глазах погасли.

— Это не больно, — сказал Лекарь уже не тягловому, а себе. — Это не больно.

Он вышел из загона, отец и сын смотрели молча, пока Лекарь шел к ним. Он тоже молчал. Не говоря ни слова, он положил окровавленный ланцет на сумку, прижал вену в сгибе локтя парня. Игла вошла в вену, Лекарь наклонился, коснулся губами стеклянной трубки и осторожно, одним выдохом, послал кровь тяглового в вену сына Молчуна.

Парень скрипнул зубами.

— Что дальше? — спросил Молчун.

— Нужно вынести труп из загона и…

Молчун с сыном пошли в загон, вынесли тело и положили его на пол возле двери сарая.

— А твоему… — Лекарь зажмурился, но смог заставить себя произнести. — Твоего нового тяглового лучше закрыть там. К утру… К утру ему будет плохо. И кормить его будет лучше через окошко в двери.

Молчун посмотрел на сына, тот стоял неподвижно, уронив руки. По правому предплечью стекала тонкая струйка крови.

— Ну, батя… — сказал сын.

— Прости меня, сынок, — Молчун обнял сына, поцеловал, повернул его за плечи и подтолкнул к двери.

Тот вошел в загон, дверь закрылась, скрипнул засов.

— А тело куда? — спросил Молчун.

— Лучше сжечь.

— Тогда — завтра.

— Можно и завтра, — согласился Лекарь. — А мне нужно лечь.

Он прошел в дом, Белка постелила ему на лавке в горнице. Лекарь лег и уснул, будто провалился в бездну. Разбудили его уже после заката.

— Как он там? — спросил Лекарь, не объясняя, о ком спрашивает, но Молчун его понял.

— С утра бился, кричал что-то, неразборчиво уже. Потом затих. Я заглядывал в щель… Глаза уже светятся красным. Слабо еще, но…

— Значит, все получилось. — Лекарь встал с лавки, умылся над ведром, вытерся чистым полотенцем, которое подала ему невестка Молчуна.

Белка приготовила ужин. Все собрались за столом. Даже младшего внука еще не уложили, невестка держала его на руках.

Стол был чисто выскоблен. Посреди него Белка поставила большую миску. Рядом положила нож.

Молчун взял его, закатал рукав. Вся семья тоже закатала рукава на правых руках, даже внуки. И это правильно, подумал Лекарь. Они тоже станут кормильцами. Им нужно привыкать к тому, что скоро они каждую неделю будут отдавать толику своей крови. Для того чтобы семья выжила в этом страшном, несправедливом мире. Потому что они — кормильцы. Потому что — так надо.

Молчун провел ножом по руке, выдавил несколько капель в миску. Передал нож Белке. Та, сделав надрез себе, передала нож дочке, та — своему брату.

Кровь собралась в лужицу на дне миски.

Это была первая кормежка, символическая, по обычаю. Это потом крови нужно будет отдавать куда больше.

Невестка взяла нож, проколола кожу на руках своих детей, заплакал только младший, но капля и его крови попала в миску.

— Отнеси ему, — сказал Молчун невестке.

Та передала ребенка Белке, взяла миску и вышла.

— Только дверь не открывай в загоне! — крикнул ей вдогонку Молчун и посмотрел на Лекаря. — Он еще долго будет опасным?

— Лучше потерпеть пару дней.

— Пару дней. — Молчун пошевелил губами, подсчитывая. — Ага, значит у нас еще неделя будет на пахоту… Успеем. Точно, успеем.

Белка стала подавать на стол.

Вернулась невестка, и вся семья приступила к ужину. Молчун даже выставил початую бутыль наливки. После ужина Лекарь попрощался, поблагодарил за ночевку и вышел.

До рассвета он успел доехать до мельницы, передал двуколку хозяину и ушел в свой дом. Хотел разжечь огонь в печи, чтобы хоть как-то разогнать сырость, пропитавшую все в доме, но потом решил, что не нужно.

Ничего ему не нужно.

В такие дни он был счастлив, что у него нет семьи.

ВЕТЕР С ВОСТОКА

СЕРГЕЙ ТУМАНОВ

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

В темноте всегда лучше думается. В темноте мысли становятся легкими и светлыми. Так говорил старик Абд-ал-Хакам, и — Аллах свидетель! — он был прав.

Только не в этот раз. Да, мысли могли быть легкими, они роились в голове подобно мухам, сталкивались друг с другом, исчезали и снова вырывались вперед, и вопили, вопили, в страхе, ужасе. Светлыми их нельзя было назвать.

Муса заворочался на подушках, чувствуя, как липкий холодный пот стекает по вискам, скулам, шее, да, шее, той самой шее, что, возможно, скоро познакомится с острым топором там, в далеком Дамаске. А что делать? Бежать в пустыню, к нищебродам-родственникам и провести всю жизнь, омываясь песком, трахая вонючих уродок и каждый день ожидая, что взовьется над дюнами белое знамя с вензелем Омейядов? Или остаться здесь, забить мозги сладким дымом и ни о чем не думать? И быть травой, бессмысленной улыбающейся травой, когда за ним придут?..

Тяжелый полог сдвинулся, пропуская внутрь режущий луч полуденного солнца.

— Наместник… — голос гулама дрожал. — Посланник Великого здесь и ждет ответа.

— Да… — Муса с трудом сел. — Да. Скажи, я скоро буду.

Полог опустился.

Спасительная темнота.

Никто не должен видеть, как ползает на пузе Муса ибн Нусайр, наместник Ифрикии. Ползает, поскуливая от бессилия.

Когда пальцы наткнулись на искомое, Муса перевел дух, прошептал «Во имя Аллаха» и нервно погладил шершавую от древности медь лампы.

Багровый свет выплеснулся на ладони, расползаясь в разные стороны и медленно затухая. Запахло корицей. Мрак в углу комнаты сгустился в уродливый силуэт, подпирающий головой каменную балку.

— Слушаю, повелитель.

— У нас проблемы, — прошептал Муса.

— Это у тебя проблемы, повелитель, — хмыкнул джинн. — У меня их не бывает.

Джинн очень любил показывать свою номинальную независимость.

— Мне нужно золото, — сказал Муса. — Много. Очень. Прибыл посланник. Я ждал его к концу года, а он сейчас… Халиф, старая сволочь, да дарует ему Аллах мир и процветание, требует дань, что собрана летом с племен ал-бутра. А у меня…

— А у тебя ее нет.

— А у меня ее нет!

— Румские наложницы стоят дорого.

Муса потупился. Он уже успел проклясть тот день, когда позарился на прелести доставленных месяц назад рабынь. Сейчас ему оставалось только скулить.

— Помоги!

Лампа вновь полыхнула багровым туманом, вырвав из темноты уродливую голову, поросшую темной щетиной.

— Ты хочешь, чтобы я достал золото?

Муса скривился, зная, что сейчас услышит.

Джинн приосанился, раздулся, махнул огромными мохнатыми ушами и продекламировал:

— Я не властен над вещами, я не властен над природой, я не могу возвести дворец, а если даже притащу мешок с драгоценностями — они скоро превратятся в глиняные черепки. Я также не могу переместить тебя туда, где ты можешь эти драгоценности взять. Я — джинн человеческих отношений. Я не властен над самими людьми, я не могу приказывать и повелевать. Я могу лишь создавать условия. Все остальное люди делают самостоятельно. Ты сам должен достать свое золото.

— Никчемная обезьяна, — прошептал Муса.

Не то чтобы он разочаровался. От купленного за мелкие медяки чудища многого ждать не приходилось. Муса до сих пор даже не знал, как его зовут. Джинн не представлялся, а наместник и не спрашивал. С такой бесполезностью в повседневных делах имя — лишнее, как пятая нога для верблюда. Конечно, кое в чем джинн был полезен. Внушить нищим берберам, что лучше сидеть тихо, а не грабить караваны. Помочь купцу выбрать нужный наместнику путь и привезти товар в Кайруан, сделав немалый крюк. Поссорить между собой племена бестолковых головорезов. Иногда, правда, Мусе приходила в голову мысль, что все эти мелкие радости наместничества — простые совпадения, а мохнатое чудище ни при чем, как бы оно ни хвасталось. Такое темное это дело — человеческие желания и человеческие отношения. Никто не знает, что действительно было и кто на самом деле виноват.

Муса подгреб под себя пару войлочных подушек и сел, отдуваясь.

— Ну, раз ты ничего не можешь сделать… Значит, ничего не остается. Сейчас я выйду, скажу посланцу Всемогущего, что золота нет, посланник кликнет дознавателей, дознаватели перероют крепость, свалят в кучу все, что найдут, погрузят и отправят вместе со мной. На суд. В Дамаск. Все отправят, слышишь, обезьяна? И тебя в лампе тоже отправят. Ты же помнишь, как в Первых Землях любят ваше племя? И что с вами делают, когда отловят, тоже помнишь? Много ли вас осталось? Сильнейших уже давно перебили, остались только такие, как ты, никчемные пускатели ветра в глаза. Да и тех не слышно. Забились в щели, как короеды. Думают, что переживут, дождутся возвращения великой славы… Не дождетесь. Ты — не дождешься. — Муса заелозил по коврам, делая вид, что приподнимается. — Как ты думаешь, чудище, что с тобой сделают? Хорошо, если зальют воском и утопят в заливе. А если нет? Если свезут в Город Пророка?

Джинн содрогнулся. Багровое пламя вспухло и разом осело.

— Я не сказал, что не помогу, хозяин. Я сказал, что ты сам достанешь золото.

— Где?! — завопил Муса, вскидываясь. — Где я его достану? Обезьяна! Покажи, где!

— Там, где оно есть, хозяин. Раз его нет у тебя, значит, оно есть в другом месте.

Муса застонал, скрипя зубами.

— Золото где-то рядом, хозяин. Оно всегда где-то рядом. Я помогу тебе.

И джинн стал рассказывать.

Он говорил долго. Багровый туман стелился по комнате, оглаживая каменные стены, бесчисленные ковры и горы богатой утвари, что были свалены по углам. И казалось иногда, что проступают сквозь огненное зарево гордые башни далеких городов и лица незнакомых людей, и великие армии сходятся на поле брани, а потом видения исчезали, растворялись в клубах дыма, а джинн все рассказывал, и его вкрадчивый голос вливался в уши, подобно сладкой патоке.

Муса улыбался, прикрыв глаза. Потом прошептал, когда джинн закончил свой рассказ:

— Отношения… Человеческие. Да, чудище, ты настоящий отец хитрости. Иди. Можешь действовать.

Джинн поклонился:

— Слушаюсь, повелитель.

И исчез, оставив после себя еле уловимый запах корицы.

Муса ибн Нусайр, наместник, сдавленно хихикнул, повторяя про себя слова, что должен был сейчас сказать посланнику Величайшего. Да, это могло помочь. В любом случае отсрочку это гарантировало. А там будь что будет.

Он встал, поправляя одежды. Уверенно шагнул к выходу, откинул полог. Полуденное солнце ослепило его на мгновение, а когда глаза привыкли, Муса, щурясь, осмотрел двор, каменные ступени и стоящих внизу стражников халифа в белых бурнусах.

— Ну? Здесь кто-то хотел меня видеть?

* * *

Это нельзя было назвать боем. Мелкая стычка, десяток с одной стороны, два десятка с другой. Здесь — тяжелые доспехи, кольчуги и мечи, там — кожаные набойки на войлоке, развевающиеся разноцветные тряпки, копья и дротики. У двоих, правда, были еще луки, старые простые деревяшки, не способные причинить свите комита какого-либо вреда. Сейчас эти двое гарцевали в отдалении от основной части нападающих, мирно сворачивая тетиву и всем своим видом показывая, что столкновение закончилось. Результат — трое убитых там и один раненый здесь. Пострадавший Ардабаст сидел в тени разросшегося можжевельника и кривился, пытаясь перевязать обрывком плаща рассеченную руку.

— Проклятые нищеброды, — проворчал он, поймав взгляд Улиаса. — Кровь так и хлещет.

Улиас снова посмотрел наверх.

На вершине холма продолжалось действо. Берберы носились кругами на своих костлявых клячах, подбадривая себя гортанными выкриками и потрясая оставшимися копьями. Их предводитель, грузный бугай, завернутый в пыльные черные тряпки, стоял неподвижно впереди и глядел на Улиаса. Темные глаза зыркали из-под низко надвинутого персидского шлема с драным конским плюмажем на макушке. Из всех окрестных берберов только у одного был такой шлем.

— Что это значит, Тарик? — крикнул Улиас, делая шаг вперед. — Ты выбрал странный способ поприветствовать меня! Или новая вера заставляет тебя сдохнуть как можно быстрее?

Тарик осклабился.

— Ты, как всегда, прав, ромей. Моя новая вера говорит, что любой погибший воин попадает сразу в рай, где трахает ромейских женщин. Я решил это проверить.

— Неудачно. Ты ведь жив. Может, спустишься и мы продолжим наши соревнования?

Бербер медленно покачал головой.

— Не сегодня, комит Септема. Мы обязательно продолжим. Когда я приведу тысячи воинов под стены твоего города, мы обязательно продолжим.

Бербер хлопнул в ладоши, подзывая свое колченогое транспортное средство. Лошадь у предводителя была, конечно, лучше, чем у остальных, но даже она не шла ни в какое сравнение с иберийскими рысаками комитской свиты. Тарик на удивление легко для своего веса вскочил в седло и быстро исчез из виду. Остальная шумная братия бросилась за предводителем. Только один задержался на мгновение, исступленно проорал что-то на своем зверином наречии и запустил дротиком в сторону комита. Дротик упал на каменистую почву в десяти шагах от Улиаса. Плашмя.

— Уроды, — проворчал Атаульф, когда затихли берберские вопли и в расселине наступила тишина. — Воевать не могут, а туда же…

— Во всей пустыне не найдется и сотни людей, способных противостоять нам, — гордо добавил Хиндасвинт. — Откуда этот пожиратель ящериц возьмет тысячи?

— За ними стоят люди пророка, — тихо возразил Артемий.

— Они слишком далеко стоят, — вскинулся Атаульф. — А если бы вы, ромеи, не сдали им Карфаген, стояли бы еще дальше! Трусливым женщинам везде змеи мерещатся.

Артемий, топорща кудрявую бороду, повернулся всем корпусом к Атаульфу, так что даже коню пришлось переступить ногами. Начиналась обычная септемская свара.

Улиас поднял руку.

— Тихо, воины. Здесь не о чем спорить.

Он медленно обвел глазами свою международную свиту.

Пятеро ромеев, оставшихся со своим командиром после перехода города под юрисдикцию Западного Королевства. Пятеро готов, присланных королем, дабы своим присутствием эту юрисдикцию подтверждать. Между ними не было особой дружбы, было только общее дело, и ради этого дела ссор допускать было нельзя. За пять лет, прошедших с момента перехода, не было ни одного серьезного столкновения, и Улиас без доли сомнения ставил это себе в заслугу. Суметь слить воедино настолько разные силы — в этом и заключалось истинно ромейское умение. Если ничего больше не остается, империя трещит по швам, столица далеко, а императоры сменяются на престоле со скоростью пролетающей стрелы. А с востока наседает враг, который уже захватил все африканские провинции, отрезав Септем от метрополии на многие тысячи лиг. И только на севере есть сила, которая может помочь в случае серьезного нападения. Даже если эта сила — варварское королевство, за две сотни лет владычества так и не поднявшееся до высот Старой Империи. Ничего другого не остается. Хотя, видит бог, Улиас многое бы отдал, чтобы вместо буйных волосатых готов в Септеме оказалась пара крепких ромейских кентархий во главе с грамотными стратегами. Готы недолюбливали дисциплину, а в бой часто бросались так же, как это делали их прадеды, то есть шумной бесформенной толпой. Впрочем, именно такой толпой их прадеды громили старые легионы.

— Возвращаемся в Септем, — наконец сказал Улиас. — Все поездки по провинции придется отложить. Раньше берберы не наглели. Значит, надо разобраться.

— И разбираться нечего, — возразил Ардабаст. — Это все голод. Им жрать нечего, вот и лютуют. А еще говорят, будто новый наместник по всей пустыне рассылает отряды и отбирает последнее. То ли для своего пса-халифа, то ли для себя лично, кто их разберет.

— Стоит доложить королю Родериху, — предложил Хиндасвинт. — Пусть пришлет на всякий случай еще сотню воинов. Лишними не будут.

Улиас кивнул, соглашаясь. И нахмурился, вспомнив, что небогатому Септему и нынешние три сотни готов обходятся слишком дорого.

Обратный путь прошел в молчании. Только вечером, когда на горизонте уже показались высокие стены Септема, к Улиасу приблизился Артемий и тихо спросил:

— Кого собираешься послать к королю?

— Не знаю. Есть разница?

Артемий пожал плечами.

— Посланник в Толетум должен и Флорию, дочь твою, навестить. Наверное, она будет больше рада увидеть ромея, а не очередного варвара. Я так полагаю.

То, что дочь септемского комита находилась при дворе Западного Королевства, было одним из условий передачи города. Это называлось «отдать на воспитание». Стандартная ситуация. Варвары очень любили брать заложников. Впрочем, как и ромеи.

— Тогда поедешь ты, старый друг, — наконец сказал Улиас.

Артемий коротко кивнул.

Мощные стены, сложенные сотню лет назад из серого песчаника, уже закрывали солнце. Черная тень простиралась через заросшее кустарником поле. Разглядывая выдержавшие не одну осаду укрепления, приземистые квадратные башни с рядами широких бойниц, в которых то и дело поблескивали щиты и доспехи мерно вышагивающей стражи, комит Септема Улиас подумал, что нищие берберы в разноцветных тряпках навряд ли смогут взять его город. Не в этой жизни.

* * *

Как говорил в свое время один из императоров, для правителя главное — дороги, а на дорогах главное — города. Кто владеет городом, тот владеет дорогой. И совершенно неважно, что это за дорога. Прямая как стрела каменная лента с военными постами через каждые десять лиг. Или вытоптанная конными ордами степь с развалинами сожженных по пути деревень. Или бескрайнее море, безжизненные берега и редкие вкрапления шумных торговых гаваней. Город — это ключ.

Септем был уникальным ключом. С одной стороны за его воротами лежала огромная жаркая Ифрикия. С другой был узкий пролив, за которым начинались благословенные земли Западного Королевства. В ясные дни с вершин окружающих Септем семи гор можно было без труда различить скалы иберийского побережья и даже стены захудалого портового городка, что лежал по ту сторону пролива. Другое дело, что ясные дни здесь бывали редко. Над проливом постоянно висела серая мгла, а его узкая горловина там, где Великий океан встречался с Ромейским морем, славилась непредсказуемым ветром. Штиля в проливе никогда не было.

На пути из Ифрикии в Иберию миновать Септем было нельзя.

Артемий устало отвернулся.

Длинная посудина, переделанная под торговые нужды из отслужившего свой век военного дромона, натужно скрипела такелажем, поворачивая против ветра. Многолюдная гавань с десятками кораблей уже скрылась в тумане. Ветер усиливался, выгибая парус так, что трещала мачта.

— Надеюсь, вы все поняли, — сказал Артемий, разглядывая двух развалившихся на лавках готов. Первый и Второй. Так он их называл, чтобы не запоминать варварские имена, о которые можно было сломать язык. Их лица скрывала тень от натянутого поверх кормовой надстройки полосатого тента. Плотная набивная ткань хлопала на сильном ветру, еле удерживаясь на резных столбиках. Хозяин судна любил все вокруг украшать резьбой.

— А чего не понять, — сипло протянул Первый. — Хрясь по голове, в мешок и — к тебе за оплатой.

Артемий поморщился. Тупые готы начинали действовать ему на нервы.

— Не хрясь! Все делать аккуратно. Если хоть волос упадет…

— Знаем, знаем, — Второй рыгнул и снова потянулся за кружкой с недобродившим дешевым вином. — Ты снимешь штаны и покажешь нам розовую ромейскую задницу.

Готы загоготали.

— Кстати, Артемий, — Первый высунул на солнце обросшую рыжим волосом физиономию, — а правду говорят, что ромеи раньше штанов не носили, а ходили, как бабы, в…

— Хватит! — Артемий ударил кулаком по борту так, что дерево застонало. — Мне рекомендовали вас как умелых наемников. Людей, которые сделают все тихо, не будут задавать лишних вопросов и не станут болтать о деле по тавернам. Я ошибался?

Второй шумно отхлебнул из кружки, прежде чем ответить.

— Может, и не ошибался. Людям виднее. Те, кто с нами связывался, плохого о нас точно бы не сказали. Хе-хе…

— Все зависит от цены, ромей, — добавил Первый. В этой паре он производил впечатление главаря. Или просто был немного старше. — Если сочтемся в золоте…

Артемий назвал цену.

Цена впечатлила. Первый сверкнул глазами, а Второй сдавленно поперхнулся.

— Я надеюсь, речь идет не о похищении нашего доброго короля Родериха? Наши головы дороже стоят.

Артемий молча развернул перед ними свиток с миниатюрой. Первый присвистнул, вглядываясь в изображение на желтоватом пергаменте. Второй подсел ближе, шевеля губами.

— Я надеюсь, вы умеете читать, — немного презрительно спросил Артемий. — Это старая латынь. Даже не греческий.

— Баба какая-то… — пробормотал Первый. — Тут что-то написано, под картинкой… Фэ, Лэ, О…

— Тихо! — Артемий ненароком оглянулся. Вблизи никого не было. Только на носу хозяин судна о чем-то спорил с капитаном, яростно жестикулируя. — Вы знаете, кто это. Не притворяйтесь, будто не узнали. Цену я вам назвал. Срок — тоже. Ответ за вами. Только помните: если не сойдемся, не надо болтать. Из-под земли достану.

— Сойдемся, ромей, — медленно сказал Первый, не отрывая глаз от пергамента.

* * *

Король Родерих молился.

Он молился часто, утром и вечером. Иногда даже днем, после совета. Молился в церкви. Молился, поднявшись на сторожевую башню своей столицы. Молился, спустившись в старые, еще имперских времен, подвалы с винными амфорами. Молился в своей спальне и немногочисленных лесах, окружающих Толетум. Старался найти в редких рощах дебри потемнее, вспоминая истории о бесконечных лесах с деревьями выше гор, о черных логах и заросших мхом древних святилищах, где его предки приносили жертвы своим мрачным лесным богам. Недаром его народ раньше назывался «людьми лесов».

Да, король Родерих молился не только Распятому Спасителю. И если бы об этом узнал архиепископ, король потерял бы еще одного союзника в той крысиной возне, что называлась «Западным Королевством». За год, прошедший с коронации, король трижды осаждал собственные города, постоянно (на каждые церковные праздники) казнил изменников, разоряя их поместья и сотнями убивая их крестьян, мечтая, чтобы в один прекрасный день все сторонники бывшего короля сдохли в агонии, не оставив после себя потомства.

Но молился он не об этом.

Сейчас король стоял на каменистом берегу, в тени гранитного утеса, на вершине которого высились неприступные стены его столицы. Мутные воды реки неслись мимо, унося к морю отрезанную голову белого ягненка. Маленькое тельце еще продолжало содрогаться у ног Родериха, выдавливая из обрубка шеи последние сгустки крови.

— Мать Макония, — прошептал король. — Я не знаю точно, как тебя зовут, наш народ уже забыл это. Но я нашел это имя в свитке старика Иордана. Будем надеяться, что он не соврал и зовут тебя именно так. Мать Макония… Я молился Спасителю и его матери. И по обряду Петра, и по обряду Ария, и даже по тому обряду, что почему-то называется «правильным», хотя по нему молятся только кучерявые греки. Мне не помогло это. Мне не помогли наши святые. Не помогли старые боги моих лесных предков. Мать Макония… Богиня воды и жизни… Помоги мне… Верни мне силу. Я обещаю… я утоплю столько баранов, что по их головам можно будет перебраться на другой берег этой реки, если ты мне поможешь.

Он поднял за ноги ягненка, поелозил трупом по импровизированному алтарю из трех булыганов, оставляя кровавые разводы. Потом забросил жертву в реку, отправив следом кривой нож. Постоял, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Как же надоело это бессилие… Брезгливая гримаса на лице жены, сухой уродливой ведьмы. Понимающе-насмешливые взгляды дворни — каждое утро. Бессильный король. Что он может сделать с врагом, если не способен даже раздвинуть ноги бабе?

Верный слуга-ибериец (верный, потому что немой) задул расставленные по камням свечи, собирая огарки в котомку, поклонился королю, ожидая приказаний.

Было уже совсем темно. Далеко вверху, на склоне, плясали отсветы факелов дожидающейся короля стражи. Родерих уже начал подниматься, когда сзади донесся тихий всплеск воды. И смех. Такой же тихий, как шелест листвы. Женский смех. Издевательский женский смех. Старая позабытая народом тварь решила не выполнять его просьбу. Она сожрала ягненка и посмеялась над королем.

— Стой здесь, — бросил он слуге. Завернулся в плащ и нырнул в колючие заросли голого кустарника, продираясь сквозь них, как сквозь строй гогочущих врагов. Плеск воды и смех вероломной богини вел его за собой, то тихий, то громкий, но неизбежно обидный, разрывающий голову своей безнаказанностью. Ты обречен, король. У тебя не будет потомства, да и сам ты скоро сгинешь. Люди не пойдут за недочеловеком, чей плуг не способен вспахать поле. Ты можешь загнать в мою реку хоть всех своих баранов, но тебе ничего не поможет.

Он выбрался на берег тихой заводи, окруженной гранитными скалами и залитой лунным светом.

Богиня лежала на зеркальной водной глади, подставив луне свое мертвенно-бледное тело.

Родерих подошел ближе, разглядывая существо, которому веками молились его предки. По виду оно ничем не отличалось от обыкновенной женщины.

— Ты смеялась надо мной.

Богиня подняла золотоволосую голову, медленно опуская тело под воду и прикрыв груди руками.

— Я не смеялась над тобой, рекс. Ты ошибся.

— Ты смотрела, как я приношу тебе жертву, и смеялась. Тебе так часто приносят жертвы, что ты пренебрегаешь моей?

— Мне их вообще не приносят, — улыбнулась богиня. — Отвернись, рекс. Тогда я смогу выйти, одеться и продолжить наш разговор.

— Зачем матери вод одеваться? Твоя одежда — водные струи. Я отвернусь, и ты исчезнешь.

Теперь богиня снова рассмеялась.

— Навряд ли я смогу так просто избавиться от твоего внимания. Ты явно меня с кем-то спутал.

Только теперь Родерих увидел аккуратно сложенную на камне придворную одежду.

Это была не богиня. Он вгляделся в ее лицо, пытаясь вспомнить.

Флория, дочь одного из наместников-ромеев. Насмешливая девчонка, выросшая в Городе Константина. Фактически заложница, но ведет себя так, будто свободна как ветер. И смеется, смеется… надо мной смеется, она знает, да, кто-то распускает слухи по городу, и все знают… все подсматривают за мной, видят, как я мучаюсь, и смеются…

Он почувствовал, как кровь ударила в голову, шагнул вперед, в холодные брызги, схватил эту ромейскую шваль за мокрые волосы, потащил на берег, не обращая внимания на визг и удары слабых кулачков, повалился на нее, подминая под себя и уже зная, что опять ничего не сможет.

От резкого удара разлился огонь в паху и перехватило дыхание.

Девка отскочила к камням, выхватила откуда-то короткий меч, направила на короля дрожащими руками, голая, с вытаращенными глазами, в которых совсем не было страха.

— Рекс! Я дочь твоего союзника. Я могу убить тебя. И тогда многие твои соплеменники скажут мне спасибо. Нам с тобой лучше забыть этот случай. Для тебя лучше.

Она подхватила свою одежду, накинула на плечи, не завязывая, и скрылась в зарослях, не сводя глаз с короля и не опуская меч.

Дочь союзника… Как эти ромеи смешны из-за своей раздутой гордости. Не дочь союзника, а дочь слуги, сдавшего город Королевству только потому, что ему больше ничего не оставалось. Слуги, которого в любой момент можно поменять. И девка должна раз и навсегда это запомнить.

Король поднялся, превозмогая боль, осторожно пощупал предмет своего постоянного беспокойства. И поплелся обратно, на тропинку, к факелам стражи.

Командир охраны помог ему забраться на вымощенную дорогу, ведущую к воротам, и сказал тихо:

— Какая-то женщина недавно вопила…

Родерих посмотрел на него внимательно, приосанился, сказал достаточно громко, чтобы слышали все рядом:

— Да, Теодемир, вопила. Женщины всегда вопят, когда их насилуют. Некоторым из них это почему-то не нравится. У меня давно не было красивых женщин, Теодемир. А тут иду по берегу, вижу — такое чудо в воде плавает… Ты даже не представляешь, мой Теодемир, как она хороша, особенно если употребить сзади. Да ты ее знаешь. Это Флория, дочка наместника Септема. Убежала потом куда-то в слезах. Найди ее завтра утром, доставь мне удовольствие. Сам понимаешь, наспех распробованное женское тело — это несерьезно. Им надо наслаждаться медленно.

— Флория? — Теодемир нахмурился. — Король! Ее отцу это не понравится.

Родерих рассвирепел.

— Какая разница, что не понравится этому трусливому ромейскому рабу?! Никчемный народ… Только и может, что гордиться своим великим прошлым! Больше он ни на что не способен. Если, конечно, не считать умения их женщин широко раздвигать ноги перед каждым встречным. В этом они преуспели…

* * *

Флория хотела выбраться на дорогу чуть ниже, там, где начинались ремесленные кварталы. Оттуда легче было добежать до башен королевского дворца, минуя стражу у ворот.

Она наспех оделась, скрываясь в тени древнего корявого платана, дрожа от холода и гнева, ругая себя за детскую привычку плавать в лунном свете.

И хотела уже бежать дальше, когда наверху затрещали ветки и что-то тяжелое, пыльное свалилось на голову, скрыв разом от нее весь окружающий мир, обхватив цепкими руками, зажав рот.

На следующее утро командир дворцовой охраны Теодемир сын Эрвига выслал на поиски три десятка всадников и заплатил дюжину монет серебром всем столичным соглядатаям. Но Флорию, дочь септемского комита, так и не нашли.

А еще через пару дней в Септем из Толетума отправился торговец, вот уже двадцать лет служивший ромеям платным поверенным. Кроме вина, кож и тканей он вез комиту сведения и слухи о его дочери.

* * *

— Это правда?

Улиас стоял у окна, застыв, как статуя.

Полуденное солнце заливало город внизу. Серые крыши домов, пестрые лоскутья рынков, синее зеркало гавани с десятками разномастных кораблей.

Торговец еще раз поклонился. Сухая старая жердь, запакованная в расшитый плащ по давней византийской моде.

— Все так говорят, комит. А дыма без огня не бывает. Дочь твою с тех пор никто не видел. Вместе с ней пропал твой посланник, Артемий. Видно, хотел ее защитить. Король прилюдно хвастает статями поруганной им девицы. И поносит тебя, комит. Ромейский раб должен радоваться, что его дочь украшает своим телом главные покои Королевства. Это его слова.

Улиас стиснул бокал. Тонкая узорчатая медь смялась, треснула, подобно скорлупе. Вино полилось на пол вместе с кровью из порезанных пальцев. Боли комит не почувствовал. Он тряхнул головой.

— Иди. Свободен.

Торговец шагнул к нему, не разгибаясь.

— Я мог бы доставить послание в Город Константина. При дворе набирает силу новая партия. Ее лидеры клянутся вернуть империи утраченное. Может…

— Нет.

Торговец хотел еще подзаработать. Доставка писем столичным верхам стоила дорого. Гораздо дороже, чем стоили сами верхи. Какие бы люди ни появлялись у престола, единственное, к чему они стремились, это наворовать как можно больше и убежать прежде, чем им начнут отрезать носы, как это случилось с тремя последними басилевсами. Прожигать жизнь, непрерывно пировать, предавать союзников и трахать монахинь они умели. Воевать — нет.

Торговец уполз вон, пятясь расшитым задом и непрерывно кланяясь. А Улиас еще долго молчал, глядя вниз, на свой темнеющий к закату город. Позади, у стен приемной залы, стояли его ромеи. Приближенные. И вроде бы верные. Ни одного гота здесь не было.

— Кто мне поможет? — прошептал Улиас, зная, что ему никто не ответит.

Я давал клятву верности этой власти. Но что делать, когда власть вытирает о тебя ноги? Предать? Убить? Утереться? Сделать вид, что так и должно быть, что ничего не происходит и власть в своем праве? Ведь без нее я этот город не сохраню. Он падет, рано или поздно, огонь сожрет его дома, его гавань, а толпы дикарей в лохмотьях уничтожат его воинов и сделают рабами его женщин и детей.

Снова скрипнула входная дверь. В залу вошли двое. Ардабаст и Хиндасвинт. Готы.

Кто-то из ромеев схватился за меч, но его остановили.

Готы подошли ближе, стараясь не глядеть по сторонам.

— Комит, — начал Ардабаст. — Мы слышали…

— Король поступил дурно, комит, — перебил Хиндасвинт. — Но король — это еще не все королевство.

— К тому же король-то он, может, и ненадолго. Год назад залез на трон, в любой момент исчезнет. Другой будет, сам знаешь.

— Так что скоро все наверняка изменится. Не один ты такой пострадавший. Главное — подождать.

— Да, подождать. И не делать резких движений, комит. А то по городу слухи всякие ходят… Не надо этого.

Улиас не ответил. Ждать он не хотел. Нечего было ждать.

Слухи по городу ходили уже несколько дней. Из Толетума приехал не только ромейский поверенный. Капитан каждого корабля, каждый торговец и каждая портовая шлюха уже были в курсе дела. Сегодня слухи окончательно подтвердились.

Ближе к полуночи Улиас спустился вниз, вывел коня. Долго ездил по узким улочкам спящего Септема, разглядывая темные окна. Потом подъехал к южной стене и приказал ночной страже открыть городские ворота.

* * *

— Ты хочешь, чтобы я отомстил за твою честь? Почему сам этого не сделаешь?

— Мстить буду я. От тебя требуются только воины. Немного. Сотни две. Мне хватит.

Тарик рассмеялся.

— Гордый ромей пришел к грязному берберу просить помощи? Воистину мой новый бог велик, раз способен сотворить такое чудо. Но почему только две сотни? У меня в пустыне тысячи голодных молодых людей. А ведь есть еще западные горы. Там готовы убить любого за кусок хлеба. Давай я всех к тебе приведу.

Они сидели у очага на замызганных коврах в походном шатре Тарика, провонявшем сырыми кожами, мочой, потом и менструальными выделениями копошащихся в темной глубине полуголых женщин. У выхода сидели на корточках двое охранников в рваном тряпье вместо одежды и резались в кости.

— Нет, Тарик, — сказал комит. — Только двести. Этого достаточно. Я открою ворота в гавань. В город твои люди не войдут. А в гавани мало места. Двухсот человек достаточно, чтобы незаметно пройти путь до Толетума и справиться с королевской гвардией, когда король отправится в загородное поместье. Это будет через неделю. Нам надо спешить.

Тарик молчал. Он смотрел на огонь, в его темных глазах плясали языки пламени.

— Ты не сказал, что получу я и что получит мой народ, — наконец произнес он.

— Золото. Много золота. Часть дворцовой казны Толетума. Родерих держит ее в поместье.

Бербер хмыкнул, заворачиваясь плотнее в свой черный балахон.

— Это хорошо. Наместник Ифрикии рыщет по всему побережью в поисках золота для халифа. Он будет рад. И поставит меня во главе еще пары племен, — Тарик мечтательно закатил глаза.

— Вот видишь, каждому из нас что-то нужно по ту сторону пролива.

— Да-а, — протянул Тарик, глядя на комита. — Воистину говорят, что вы, ромеи, появились после того, как бог хитрости покрыл богиню коварства.

Он встал.

— Я дам тебе людей, комит. Лучших людей пустыни. Они тебе понравятся.

* * *

Ромейское торговое подворье в Сарагосе было маленьким и невзрачным. Глухая серая стена в два человеческих роста скрывала пыльный дворик с колодцем и одноэтажную каменную постройку, служившую заезжим купцам как жильем, так и складом.

Артемий коротко кивнул на низкий церемониальный поклон местного смотрителя и шагнул во двор.

Первый и Второй сидели на низком каменном парапете, в тени полузасохшего тополя. Первый чистил мелом свой поношенный доспех, а Второй зевал и вяло разглядывал бродящих у колодца кур.

— Она здесь? — спросил Артемий.

Второй осоловело глянул на его мягкие башмаки, подвязанные посеребренными ленточками.

— А как же? Тут. В лучшем виде.

Артемий направился к дому.

— Э, ромей! — встрепенулся Первый. — А деньги? Деньги-то где?!

Артемий, не отвечая, распахнул скрипнувшую дверь и вошел внутрь.

Флория сидела у стены, на циновке, связанная по рукам и ногам. Он стянул с плеча тяжелый походный мешок, опустился на колени и пополз к ней, в пыли, по-бабьи причитая, размазывая по лицу сопли и слезы. Мешок волочился следом, зацепившись за ногу.

— Прости, прости меня, моя девочка, я не мог иначе, я не мог видеть тебя в окружении этого волосатого рыжебородого зверья, по какой-то глупой случайности присвоившего себе шесть провинций Старой Империи. Я должен был тебя защитить, и теперь ты — всё, ты в безопасности, вместе со мной, и мы скоро уедем далеко-далеко, сначала с купцами в Массилию, а там сядем на большой корабль, с роскошным шатром на корме, и уплывем. В Равенну, к экзарху, он мой друг. Или в Афины, к моим родственникам, они очень богаты, они ждут нас. Нет, лучше мы уплывем в столицу, в Город Константина, к базилевсу, в центр обитаемого мира, и никогда больше не вспомним про эту обреченную на смерть землю. Она ведь обречена, ты знаешь. Их больше ничто не спасет, этих варваров. Придут другие варвары и сотрут всех с лица земли. И никто не поможет. И твоего отца сотрут, да. Он дурак, твой отец, он не понимает, куда дует ветер, а я умный, да, девочка моя, я понимаю.

Артемий говорил шепотом, не останавливаясь, все говорил и говорил, целуя голые ступни Флории, все в засохшей грязи и мелких порезах.

— …а потом ты станешь матроной, хозяйкой моего дворца и матерью моих детей, ты создана быть матерью, девочка, ты ведь так красива, так похожа на собственную мать, когда мы ее впервые увидели с твоим отцом там, на севере, за Истром, в лесах, давным-давно. Тебе не дано было узнать ее, она умерла, принеся тебя в этот мир, но ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами… а ты знаешь, я ведь принес тебе подарок, я принес то, что будет напоминать тебе о твоей матушке…

Артемий судорожно дернул к себе мешок, развязал тесемку и стал бережно выкладывать на пол его содержимое. Доспех белой твердой кожи, усиленный рядами металлических колец. Наручи, наплечники, изящный панцирь, где на белом фоне извивалась едва заметная серебряная вязь — кони, воины, узоры.

Это был доспех ее матери, одной из правительниц далеких северных племен, тех племен, где женщины воевали наравне с мужчинами, а иногда и превосходили их отвагой, да так, что ромейские книжники путали их с Геродотовыми амазонками. Улиас так и называл свою любовь в то короткое лето, что был с ней вместе: амазонка. А она не понимала, ей было не до того, ведь именно в тот год за Истр нагрянули авары, и ее народу пришлось отходить на восток, временами нападая по пути на ближние стойбища косоглазых.

— Так мы ее с твоим отцом и запомнили — полуденное солнце, вереница пеших и конных вдоль берега, телеги с семьями и скарбом. И она — наверху, на холме, белый конь, белый доспех, серебряный обруч на золотых, таких же как у тебя, волосах… Вот он.

Артемий осторожно, двумя руками достал из мешка тонкий венец, опустил его на панцирь и только теперь взглянул Флории в глаза.

Она смотрела сквозь него, не видя, не чувствуя, не плача. Потом скользнула взглядом по его раскрасневшемуся старому лицу и разлепила сухие губы:

— Не трогай мою мать, падаль.

Он отпрянул, будто от пощечины, перевалился на бок, вскочил, бросился наружу, путаясь в длинной ромейской хламиде.

Двое готов все так же лениво валялись в углу дворика, ожидая.

На негнущихся ногах Артемий прошел в конюшню. Его разжиревшая за последнюю зиму лошадь жевала клевер, кося слезящимися глазами. Он отстегнул одну из туго набитых деньгами седельных сумок.

— Вот, — сказал, бросив сумку в пыль перед наемниками. Глухо звякнули монеты. — Здесь всё. Как договаривались. А теперь убирайтесь.

* * *

— Даже и не верится, что этот напыщенный индюк расплатился, — сказал Второй, когда они выехали из ворот Сарагосы по старой тараконской дороге. — Думал, зажмет да сбежит вместе с девкой.

— Я бы его из-под земли достал, — буркнул Первый. — В общем, уже неважно. Теперь у нас есть деньги на пару-тройку неплохих отрядов. Сотен пять конницы, да крестьянского сброда не меньше трех тысяч, они дешево стоят. Ребята уже заждались, надо с ними расплатиться. Да выступать в поход.

— Эх, веселуха начинается! — рассмеялся Второй. — Да, брательник?

— Да. — Первый был сумрачен не по времени. — Сейчас мы разделимся. Ты езжай в поместья, собирай наших. А я — к наемникам.

Они уже выехали на развилку. Второй пустился было в галоп, но остановился невдалеке, повернулся и прокричал брату:

— Наш венценосный дедушка на небесах наверняка за нас радуется!

Первый поднял руку, прощаясь. Сказал тихо:

— Он будет рад, только если мы вернем себе его трон.

И повернул коня в другую сторону.

* * *

Была уже глухая ночь, когда на дальних холмах Ифрикии заплясали еле различимые огоньки факелов.

Комит Септема Улиас стоял на дозорной башне у Морских ворот и вглядывался в слепую темноту. Ветер трепал флаг с гербом города — семью золотыми треугольниками на синем фоне. Рядом была свита, состоящая исключительно из ромеев. Гот был один — Хиндасвинт, в чешуйчатом панцире, но без оружия и со связанными руками. Остальных готов заперли в правом крыле дворца, заложив выход бревнами.

Улиас повернулся к пленнику.

— Тебя освободят, когда мы все погрузимся на корабли: Город перейдет в твое подчинение. На месяц. Потом я вернусь. И все будет как прежде.

Гот покачал головой.

— Как прежде уже никогда не будет. Ты открываешь ворота Иберии врагу. А это предательство, комит.

Улиас замолчал.

Да, это было предательство. Год назад он клялся в верности той никчемной твари, что занимала сейчас трон Западного Королевства. Тогда тварь не была наглой, ей не хватало уверенности. Теперь, после подавления мятежей, казней и взятия на меч собственных городов, Родерих показал, чего стоит на самом деле. Улиас всегда считал, что ради верноподданнической клятвы не стоит впадать в маразм. Именно поэтому и передал Септем Королевству, вместо того чтобы дожидаться армии Пророка и погибнуть с честью вместе со всем городом. Сдавать Септем халифу, как это сделало за пятьдесят лет большинство ромейских городов, он точно не собирался. Что в любом случае означало смерть или рабство. Тогда, пять лет назад, многие ромеи также посчитали это за предательство и покинули город. Но он свято верил, что спас всех остальных. Сейчас дело было не в городе, а в его чести и чести его дочери. И обещание, данное им перед смертью той, которую он до сих пор любил, стоило гораздо дороже, чем любая клятва любому венценосному ублюдку. Он обещал жене, что их дочь будет счастливой и свободной.

— Я делаю то, что должен, — сказал он наконец. — Их всего двести человек. Это наемники. Я отдам им золото, и они уйдут. В конце концов, многие из вас, готов, считают Родериха узурпатором. Его смерть мало кого огорчит.

— Многие из нас, готов, считают, что это наше внутреннее дело, комит. И решать его должны мы. А не ромеи с берберами!

— Если б вы его решили раньше, мне бы не пришлось решать его за вас!

Хиндасвинт сплюнул.

— Я вернусь через месяц, — повторил комит. — У нас будет новый король. Надеюсь, он подтвердит мои полномочия наместника Септема. Тогда и поговорим.

На площадку башни вскарабкался посыльный.

— Комит! Они приближаются!

Факелы, десятки факелов были почти у самых ворот. В их неверном свете виднелась беспорядочная толпа всадников, завернутых с головы до ног в темные бурнусы.

— Воротной страже приготовиться! — крикнул Улиас, и командиры отделений на каждом этаже башни повторили по цепочке его слова вместе с эхом.

Из сгрудившихся по ту сторону рва берберов выделился один и подъехал к воротам. Поднял вверх голову в старом персидском шлеме с драным плюмажем.

— Я привел людей, комит! — крикнул Тарик. — Как и обещал! Двести лучших воинов! Они будут рады служить тебе!

Толпа берберов загудела, потрясая копьями.

Улиас медлил, разглядывая скрытые темнотой окрестности. Морские ворота выходили на широкий пустырь, поросший кустарником и тянущийся на добрый десяток лиг. Спрятаться здесь было крайне трудно. Но сегодня ночь стояла безлунная, сильный ветер гнал низкие облака, отбрасывая на мокрую после дневного дождя землю стремительно бегущие черные тени, и уже за сотню шагов ничего не было видно. Комит оглянулся на городские стены. Прибрежный квартал с гаванью, складами, лавками и тавернами был отделен от основного города высокой стеной с тремя башнями. Ворота из гавани в город были сейчас крепко заперты, на стенах и башнях горели костры, и стояла усиленная охрана. Большинство ратников были сейчас там, в городе. Сотню людей из собственной гвардии комит брал с собой в Иберию.

Наконец он махнул посыльному рукой.

Снизу донесся скрежет воротного механизма, открывающего путь в гавань.

* * *

— Ты не представляешь, комит, как долго я мечтал оказаться в твоей гавани, — сказал Тарик. — Но ведь вы, ромеи, нас сюда не пускали. Грязные берберы, поедатели навоза. У нас же нет ничего, кроме страшных баб и полудохлых лошадей, так?

Они ехали вдоль пришвартованных к каменным докам кораблей. На палубах некоторых из них уже блестели щиты комитской гвардии.

— Скоро у тебя будет достаточно денег на хороших коней и женщин.

Улиас остановился в самом конце гавани, где пристань превращалась в широкую площадь и упиралась в городскую стену. Две сотни берберов, не умеющих ни держать строй, ни подчиняться приказам, с гортанными криками рассыпались по пристани, задирая моряков и припозднившихся проституток.

— Держи своих людей в узде, Тарик, — буркнул Улиас. — Иначе у нас ничего не получится.

Бербер хмыкнул.

— Получится. У нас все получится. Деньги — это хорошо. Деньги мне нравятся. — И вдруг заорал: — Но мне мало денег!

Тусклый кривой клинок Тарика вылетел из ножен, и тут же ночной воздух разорвал общий берберский рев.

Ромей рядом с Улиасом слетел с коня в одно мгновение, пораженный копьем в незащищенное горло. Площадь моментально превратилась в бурлящий и орущий кошмар, озаренный мерцающим светом костров и факелов. Берберы носились взад-вперед, насаживая на копья, сбивая на землю всех, кто попадался на пути.

Улиас выхватил меч, осаживая испуганную лошадь.

— Держать строй! В линию! Немедленно!

Ромейская тяжелая кавалерия, полсотни человек, те, кто не успел погрузиться на корабли, ощетинилась мечами, стараясь держаться рядом. Нельзя было им позволять сбиваться в кучу, окруженную со всех сторон. В линию, только в линию, и отступать к стене, под защиту лучников. Берберы были гораздо слабее вооружены, но выигрывали в мобильности. И их было намного больше. Они носились вокруг, словно тени, и Улиас видел, как постепенно редеет его строй. Десятка два берберов уже валялись под ногами, издыхая, копошась в своих рваных грязных тряпках. Но их все равно было слишком много. Прижаться к стене и ждать, когда стрелы со стен очистят пристань, — это было единственной надеждой. Но враг был везде, он мешался с ромеями и тут же исчезал, как темный конный призрак. Комит понимал, что командиры стражи не будут стрелять, опасаясь уничтожить своих. Он услышал, как кто-то наверху, на городских башнях, приказывает открывать ворота и выводить войска, и заорал, чтобы этого не смели делать. Городом рисковать было нельзя.

Он нашел взглядом Тарика. Тот буйствовал у кораблей, носился вдоль доков, а его берберы закидывали дротиками ромейскую гвардию на палубах.

— Тарик! Зачем ты это делаешь, Тарик?! Тебе все равно не взять город!

Тарик услышал.

— Мне не нужен пока твой город, ромей! Мне нужна твоя гавань!

Он подгарцевал ближе, прикрываясь круглым щитом. Вокруг него с дикими воплями носились охранники.

— Ты мне предложил золото. Но моему народу нужен хлеб. Ему нечего есть в пустыне и горах!

— Тогда бери все, что найдешь на складах, и убирайся!

Тарик захохотал.

— Ты же не пророк Иса! Ты не сможешь накормить своими пятью хлебами всех нас! Нам нужна гавань! И нам нужны корабли!

И тогда Улиас наконец увидел то, что не сразу заметил в пылу сражения.

Далеко позади, по ту сторону пристани, в Морские ворота вливались новые толпы берберов. Их темная масса, не освещенная даже факелами, расползалась по гавани, вламывалась в дома, заполняла пришвартованные суда, бросив лошадей. Обезумевшие лошади без седоков срывались с места и носились вдоль доков, налетая на людей, падая, ломая ноги.

— Ты хотел дать золота двум сотням моих людей! — кричал Тарик. — Но есть еще тысячи! Им пришлось зайти без приглашения!

Натиск усилился, вокруг Улиаса падали кони, люди. Он едва успел спрыгнуть вниз, когда один из дротиков вонзился лошади в шею, и она стала заваливаться на бок. Потом долго бился, покрываясь своей и чужой кровью, не чувствуя боли, не ища смерти и не бегая от нее. Вокруг бесновалась черная толпа, и он рубил эту многоголовую дикую сволочь, пока меч не выбили из рук, не навалились кучей, прижимая к мокрым от крови камням пристани.

Перед собой он увидел рваные сапоги с дешевыми медными застежками.

— Видишь, ромей, не только ваш народ может похвастаться хитростью, — сказал Тарик, опускаясь перед ним на корточки. — Спрятать семь тысяч воинов вблизи твоих стен, да так, что никто их не заметил, это только мы можем. Мы же для вас дикари. Грязные. Вот и спрятались в грязи. А цивилизованные люди обычно в грязь не вглядываются.

Бербер поднялся.

— Тащите его на корабль. Он мне еще пригодится.

* * *

Связанный Хиндасвинт все еще сидел на верхней площадке дозорной башни, когда снизу донеслись крики, топот множества копыт, лязг железа, и он понял, что случилось то, чего он больше всего опасался. Берберы были дикарями, но дураками они никогда не были.

Двое стражников заметались у открытых бойниц, не зная, что делать. Снизу уже летели стрелы.

— Эй! Развяжите!

Один испуганно глянул на связанного огромного гота и быстро юркнул вниз по лестнице. Второй задержался.

— Развяжи!

Стражник перерубил веревки, Хиндасвинт оттолкнул его, отобрал меч и бросился к парапету.

Внизу бурлило черное море берберов. Они, подобно саранче, уже покрывали почти всю гавань, но еще больше их было за воротами, на пустыре. И было видно, как с холмов спускаются новые отряды.

На дальнем краю пристани Хиндасвинт разглядел остатки ромейской гвардии.

— Улиас! — заорал гот, чувствуя, как горечь и злоба подступают к самому горлу. — Иуда! Я еще приду за тобой! Ты заплатишь за все!

Позади он услышал топот сапог по деревянной лестнице. Берберы лезли снизу на площадку, выставив вперед свои тонкие недоделанные копья. Гот перехватил поудобнее меч и, зарычав, принялся за работу.

* * *

— А ведь все остается в силе, комит, — сказал Тарик. — Я тебе обещал помочь. Я свое обещание сдержу. Сейчас это будет сделать гораздо проще. Тысячи воинов — это не две сотни.

Улиас не ответил. Он смотрел за корму, туда, где по следу флагманского дромона ползли, преодолевая волны, три десятка захваченных берберами судов. Купеческие, сторожевые, даже мелкие рыбацкие однодревки. Из гавани Септема Тарик увел все суда, способные держаться на воде. Тучи стрел, выпущенные с городских стен после гибели комитской гвардии, выбили, наверное, целую тысячу берберов, но корабли уже было не вернуть. Когда их дромон огибал западный мыс, комит успел увидеть отступающих с пристани всадников, которые оставляли за собой горы трупов и горящие здания.

— Видишь, — проговорил Тарик. — Город остался свободным. Я получил корабли. Все должны быть довольны. Даже готы. У них богатая земля. Если мой нищий народ немного покормится за их счет, они этого даже не заметят.

— Заметят, — сказал Улиас. — Две сотни бы не заметили. А семь тысяч бандитов, грабящих города и деревни, обязательно заметят. Это твоя ошибка, Тарик. Из Иберии ты не вернешься.

— Пусть так, — беспечно согласился бербер. — Зато в памяти моего народа я навсегда останусь героем. Я тот, кто взял гавань неприступного Септема! Я тот, кто дал хлеб своим голодным людям! Я тот, кто отнял казну Западного Королевства!

Улиас хмыкнул.

— Хлеба ты пока не дал. Да и казну не отнял. Зато положил ни за что тысячи своих воинов. Я гляжу, тебе нужна только слава?

— Да! Нужна. Старому жирдяю Мусе нужны деньги, чтобы отдать их халифу. Тебе нужна месть. Народу нужна еда. А мне нужно, чтобы моим именем назвали город. Именем Тарика бен Зияда! Ну, пусть не город, а хотя бы деревню. Нет, пусть лучше гору! Города горят, а горы стоят вечно. Пусть моим именем назовут вон ту, большую.

Рука Тарика уперлась вперед, туда, где на горизонте синел берег Иберии с огромной отвесной скалой на краю пролива.

Комит горько засмеялся.

— Тарик! Ты невежествен. Это Столп Геракла. Его зовут так уже тысячи лет. Не хочешь же ты меряться известностью с самим Гераклом?

— Я не знаю, кто это. Может, он и был великим воином. Только он давно помер. А я пока жив.

* * *

Еще два раза ходили через пролив похищенные корабли, переправляя в Иберию все Тариково воинство.

Лагерь Тарик устроил у подножия Гераклова Столпа, навалив по периметру булыганы и обломки старой имперской крепости. После чего собрал основных берберских вождей и велел заняться делом.

Летучие банды на костлявых лошадках разлетелись по югу Иберии, доходя вплоть до Севильи, грабя, насилуя, убивая, вывозя из деревень и мелких селений все, что можно было увезти, и уничтожая все остальное. После них оставались только окровавленные развалины и трупы тех, кто сопротивлялся или был бесполезен в качестве раба. Берберский лагерь наполнялся едой, скотом, сокровищами, плачущими женщинами и уже начинал трещать по швам. Добычу не успевали отправлять через пролив.

Ни владетельные готы, ни подвластное им население еще не сталкивались с таким мобильным врагом. Берберов было мало, но они, казалось, летали, подобно стаям воронья, успевая убраться из разоренных деревень до того, как туда явятся королевские стражники. Слухи о берберской жестокости бежали далеко впереди. Рассказывали о вырезанных семьях, насаженных на копья младенцах, людоедстве. Голодные дикари вырвались на свободу и делали с мирными туповатыми крестьянами все, что взбредет в голову. Крестьяне покорно ждали своей участи, глядя, как рубят на куски и варят в котлах трупы их родственников.

Королю Родериху было не до того. Он снова осаждал собственный город. На этот раз это была Памплона, чей новый правитель вместе с братом, родственники покойного (уж десять лет как) старого короля, поднял очередной мятеж, захватил город и заявил права на корону.

Только когда с юга донесли, что к берберам прибыло очередное подкрепление, Родерих решил наконец разобраться с наглыми пришельцами. Смять их, сбросить в море и забыть, как про страшный сон, было делом нехитрым. Для этого было достаточно уничтожить лагерь и снова взять под контроль пролив, выслав из Малаги королевский флот. Разбежавшихся дикарей можно было оставить на попечение провинциальных дружин.

* * *

Королевский глашатай приблизился к стенам Памплоны ранним утром, помахивая копьем с привязанной к древку белой лентой.

— Э, брательник! — позвал Второй, глядя вниз из защищенной бойницы воротной башни. — Смотри-ка, посыльный от нашего друга Родериха.

— Вижу.

Первый сделал знак наемникам опустить луки.

Глашатай осадил коня и закричал, профессионально надрывая связки:

— Наш милостивый король Родерих, правитель западных готов, иберов, галлов, римлян, повелитель Бетики, Лузитании, Галисии, Тараконии, Септимании и Карфагена Иберийского объявляет мятежникам перемирие и обещает не чинить расправы, если они и люди их присоединятся к королевской армии в их борьбе с чужеземцами! Город Памплона и окрестности остаются в их владении вплоть до окончательного разрешения противоречий!

— Иж, как складно поет-то, а? — Второй глянул на брата. — Ты чего-нибудь понял?

Первый хмыкнул.

— Понял. Понял, что это наш последний шанс. И надо им воспользоваться. Скажи всем, чтобы готовились к походу. Скоро мы выступаем.

И почти бегом направился к Арсенальной башне.

Второй снял шлем и почесал затылок, тщетно пытаясь угнаться за братской мыслью.

* * *

Король собирал войска. Он собирал их нехотя, не забывая строить планы насчет мятежных вассалов. Берберы были для него досадной помехой, гораздо менее важной, чем сторонники бывшего короля или проблема отсутствия наследника. Король без сына — место пустое. Зачем он воюет? Кому все оставит?

Амнистия лидерам мятежных родов виделась Родериху уловкой, шансом выманить врага из неприступных крепостей. Уничтожить берберов, а потом сразу же разобраться с мятежниками, пока не очухались. С опорой на верных людей это можно было сделать быстро и почти без потерь. Гораздо проще, чем выкуривать всех поодиночке.

В планах все было просто. На деле из серьезных противников на амнистию мало кто клюнул. Хитрые королевские родственники помнили вероломные традиции королевского двора. И предпочли отсидеться.

Теперь Родерих стоял у своего шатра на холме возле Кордовы и смотрел на раскинувшийся внизу лагерь. Войск было собрано гораздо больше, чем требовалось для боя с берберами. Но гораздо меньше, чем он рассчитывал. Из мятежников свои отряды привели только памплонские дурни да еще несколько горных графьев, чьи замки никогда не рассматривались королем в качестве серьезной добычи.

— Это великая армия, король, — подобострастно сказал сзади архиепископ Синдеред. — Она воскрешает в памяти деяния Теодориха Великого. С ней можно захватить полмира.

— Да-да, конечно, — пробормотал Родерих, не обращая на попа никакого внимания. Синдеред был известным при дворе тупицей.

Еще утром посыльный с юга принес весть о том, что обнаглевшие вконец бандиты осадили Сидонию. Надо было спешить. Одно дело — смести временное укрепление, другое дело — выбивать врага из почти неприступной крепости с запасами на год с лишним. Поэтому во все части королевского лагеря неслись сейчас гонцы с требованием к вассалам и командирам немедленно сниматься с места. Конные отряды авангарда уже выстраивались в широкую колонну и втягивались в окружающие Кордову леса по южной дороге.

Король в последний раз посмотрел на лагерную суматоху и повернулся к своему походному трону.

Сотворенный искусными умельцами, с позолотой и драгоценными камнями, покрытый роскошными тканями трон был закреплен между двумя выносливыми мулами, которые стояли с выражением вялой покорности на ленивых мордах. Позади трона уже собиралась многочисленная королевская гвардия, в расписных доспехах, с вымпелами и штандартами. Короли Западного Королевства всегда любили выезжать с роскошью. Они вообще любили роскошь. И женщин.

Родериху оставалось любить только роскошь.

* * *

Вот уже целый месяц комит Септема Улиас сидел на жидкой просяной каше и воде, в специально для него выстроенной низкой хижине из тяжелых каменных блоков, на части которых еще можно было различить вырубленные знаки давно забытых легионов. К его ноге была прикреплена тяжелая ржавая цепь, доставшаяся ему по наследству от какого-то бедолаги, чьей засохшей кровью она была покрыта.

Весь этот месяц, каждый день, каждую ночь, он слушал непрекращающиеся хрипы умирающих пленников и вопли насилуемых женщин. Он старался забыть, что все это — его вина, старался не слушать, не думать, не вспоминать. Но это было все равно что остановить сердце.

Несколько раз в хижину заходил Тарик бен Зияд, молча вставал у входа и смотрел на него. В такие минуты Улиас клялся себе, что убьет бербера первым. И только потом доберется до короля. Иногда ему казалось, что ненависть к Родериху притупляется от голода, вины, страданий, и тогда он старательно разжигал пламя снова. Это было единственное, ради чего он продолжал жить.

В этот раз Тарик не стал молчать.

— Можешь радоваться, комит. Скоро твоя месть осуществится. Король Родерих собрал армию и идет сюда. Говорят его войско так велико, что растянулось по всей дороге от Кордовы до Севильи. Но я думаю — врут.

Он присел на обрубок бревна, брезгливо отерев его краем одежды.

— Вот, пришел спросить у тебя совета. Что делать? Вернуться домой? Разделиться на маленькие отряды и пустить всех в Иберию на вольные хлеба, пусть гоняются? А?

Улиас разлепил запекшиеся губы:

— Сдохнуть.

Тарик рассмеялся. Его лоснящаяся довольством физиономия теперь мало напоминала снулую морду грязного нищеброда, которым он был совсем недавно. Пребывание в Иберии пошло ему и его людям явно на пользу.

— Мне нравится ход твоих мыслей, комит! Сдохнуть! А что? Может, я так и сделаю? Ведь это — слава, не так ли. Сдохнуть на поле брани. Отправиться прямиком в рай, где меня ждут тысячи ромейских шлюх-девственниц! Некоторые ученые мужи говорят, что сколько воин убил врагов, столько шлюх он получит в свое распоряжение на небесах. Если это так, то мне одному с ними со всеми явно не справиться.

Кто-то позвал его снаружи, и Тарик вышел. Огляделся. Лагерь продолжал жить своей берберской жизнью, не заботясь о том, что на него надвигается. Где-то дрались, где-то смеялись, где-то тянули унылые песни, варили еду. Двое бойцов тащили к себе упирающуюся девку, хватая ее за оголившиеся ляжки. Все было как всегда.

Тарик посмотрел на охранника.

— Ну? Чего там?

— Тебя спрашивают. Вон, иди.

Тарик поморщился. Берберское панибратство скотов с людьми высшего круга пора было прекращать, вводя красивые арабские обычаи.

У его походного шатра наблюдалось какое-то нездоровое шевеление. Охранники сгрудились у входа, выставив копья.

Подойдя ближе, он замер, обомлев. На земле возле костра мирно сидели двое готов, в полном парадном облачении королевской знати. Даже при мечах.

Первым желанием Тарика было устроить разнос охране за то, что пропустили, а не повесили сразу за ноги.

Готы поднялись, завидев его, подошли ближе. Хитрые рыжеволосые рожи с мелкими глазенками. Старший чинно поклонился и заговорил.

Через некоторое время Тарик опять, в который уже раз, возблагодарил своего нового бога, поняв, что удача плывет к нему прямо в руки.

* * *

Флории снова приснилась мать. Она не могла помнить ее лица, но что-то светлое, разливающееся теплотой по всему телу, не оставляло сомнений. Каждый раз она просыпалась счастливой и умиротворенной, и тут же ее окружала серая безысходная действительность, тряска на колдобинах, гортанные выкрики погонщиков, прелые запахи товаров и умиленное рыхлое лицо Артемия, говорящего ей «хорошее утро».

Караван медленно приближался к Массилии. Он тащился уже второй месяц, останавливаясь на каждом торговом перекрестке. Его обгоняли вестовые, пешие стражники, деревенские телеги. Даже бредущие с посохами старики-паломники в серых длиннополых одеяниях обгоняли его. Флории начинало казаться, что это путешествие никогда не кончится.

Артемий держал ее в крытой повозке, изнутри напоминающей королевскую своей непомерной роскошью. Ее ноги были всегда привязаны к бронзовому кольцу, торчащему из пола, а окошко повозки было таким маленьким, что туда можно было просунуть только руку.

В это окошко Флория и наблюдала медленно проползающий мимо нее мир. Желтые, еще неубранные поля, виноградники, реки с ветхими каменными мостами времен Старой Империи. Иногда попадались башни и стены крепостей, но это случалось крайне редко. Потом появились горы, сперва далеко на горизонте, с заснеженными вершинами, затем совсем рядом, так что и гор никаких не стало видно, только нескончаемые каменные стены с голыми валунами и глубокими расщелинами, откуда веяло смертью и холодом. Временами из этих расщелин появлялись сумрачные люди в медвежьих шкурах, и тогда караван останавливался, а его сопровождающие начинали договариваться об оплате за мирный проезд.

Когда горы кончились и снова начались желтые поля с виноградниками, караван остановился у небольшой деревушки, пополнить запасы воды и провизии. Флория смотрела на притулившиеся у бурной речки маленькие уютные домики и чувствовала, как по щекам текут слезы.

— Что с тобой, дочка?

Рядом остановилась женщина в темной пыльной одежде, с дорожным посохом и котомкой, где виднелись края румяных яблок. Маленькое окошко повозки не позволяло рассмотреть больше, да и то, что женщине удалось увидеть в нем плачущую пленницу, было уже само по себе удивительным.

— Нет, ничего… уже ничего. Все хорошо, спасибо.

— Не думала я, что в этой мирной стороне будет кто-то плакать. Ты тоже беженка?

— Нет, что вы, почему?

Только сейчас Флория припомнила странные разговоры погонщиков о войне на юге и толпах простолюдинов, заполонивших северные дороги.

— Я с юга, с Сидонии. Сейчас из наших краев все бегут, — вздохнула женщина. — На, возьми яблоко, съешь, а то, я смотрю, ты совсем осунулась.

Большое яблоко еле пролезло в окошко.

— Да, все бегут… Все надеются, что звери Улиаса их не догонят.

У Флории потемнело в глазах.

— Звери… кого?..

— Улиаса, правителя Септема, будь он проклят! Он привел зверей на нашу землю. Он открыл ворота своего города и дал корабли диким берберам.

Яблоко выпало из задрожавших ладоней, но Флория этого не заметила.

Женщина все рассказывала, иногда срываясь на плач, о бандитах, своей погибшей семье, уведенной в рабство дочери, и каждая ее фраза заканчивалась проклятиями… иуда… изменник… будь проклят… проклят. Флория не могла слушать, она закрыла глаза, обхватила голову руками и долго стояла так, очень долго, пока не пришел Артемий и не принес еду.

Он никогда не отличался особой проницательностью, поэтому ничего не заметил. Только обрадовался дивной перемене в поведении своей подопечной. Она сказала, что любит его. Что полюбила за время путешествия всем сердцем и поняла, что он именно тот мужчина, который ей нужен. Что только он сможет ее защитить и увезти из этой страшной страны как можно дальше. Уже близилась ночь, а Флория все не отпускала его, что-то ласково лепеча и обнимая, говоря сущие глупости, какие может говорить лишь ребенок или влюбленная женщина. Она говорила, что ей жалко его потерянного времени, что она видит, как он безответно любил ее мать, и хотела бы, чтобы на месте Флории он представлял ее. И тогда он снова достал свой подарок, разложил на полу, по отдельности — панцирь, наручи, наплечники, венец, — и потом долго смотрел, еле сдерживаясь, как она раздевается. Затем дрожащими руками разрезал веревки, связывающие ее ноги.

Только тогда она ударила его в горло.

Артемий захрипел, повалился на пол, пуская кровавые слюни. Она привязала его руки к напольному кольцу теми же самыми веревками, хотя в этом уже не было необходимости. Стала медленно одеваться. С трудом влезла в мамин панцирь, холодно отметив про себя, что матушка была малость постройнее. Наручи. Наплечники. Забрала у Артемия оружие и бумаги. Накинула сверху его меховой плащ. И вылезла наружу.

Конь Артемия стоял тут же, привязанный к повозке. Вокруг располагался временным лагерем торговый караван. Ходили погонщики. Горели костры. Лаяли собаки. Она проверила содержимое седельных сумок и отвязала коня.

На нее никто не обратил внимания.

Когда лагерь скрылся в темноте за поворотом, Флория пустила коня в галоп.

Она возвращалась назад в горы, стараясь не думать, что будет делать дальше.

* * *

Было раннее июльское утро, когда конный авангард королевской гвардии натолкнулся на берберов племен Бену Хази и Бену Тан. Легкая кавалерия и с той, и с другой стороны выпустила дротики и рассыпалась по узкой долине, зажатой со всех сторон лесистыми холмами.

— Отзовите своих за реку, на простор, — сказал Тарик вождям. — Нечего силы зря тратить.

Мелкая река вспенилась под копытами сотен лошадей. Вслед отступающим берберам полетели стрелы появившейся в этот момент на холмах готской пехоты.

Тарик бен Зияд стоял на небольшом возвышении у леса под тяжелым черным балдахином, в окружении командиров и вождей. Невдалеке пестрой толпой шумели сотни три рабов и вольноотпущенников в трофейных доспехах. Это была его новоявленная гвардия, сформированная накануне. Должна же быть у военачальника какая-то гвардия. Основная масса берберов, пять тысяч пеших копьеносцев, присланных совсем недавно из-за пролива, гудела где-то в низине, бродя в разные стороны. Выстроить их в боевой порядок было практически невозможно. Тарик надеялся только на то, что эти пока голодные новобранцы, не успевшие вкусить прелестей Иберии, пойдут в бой хотя бы из жадности. На флангах была закаленная двухмесячным грабежом конница, искренне полагающая, что местное население создано исключительно для того, чтобы его резали и насиловали.

Противоположный берег постепенно заполняло многоголовое королевское войско. Холмы, расщелины, выходы оврагов, опушка леса, даже топкие берега, поросшие высокой травой, — все это щетинилось копьями, секирами, блестело доспехами и разноцветными щитами. Над людской массой гордо реяли флаги, штандарты и даже кое-где бронзовые орлы на шестах. Готы славились своей любовью превращать армию в пестрый балаган.

Слухи не врали. Королевская армия была огромной, как минимум раз в пять больше, чем берберская. Она уже заполонила весь берег и узкую долину за ним, но Тарик знал, что это еще не все и что большая часть — на подступах, в лесах, на дорогах, неотвратимо подползает к его маленькому, но крайне гордому отряду. Если она переползет реку и окажется на широкой равнине, комедию можно будет считать законченной. Его уже никто не спасет. Нужно действовать решительно. И тогда, быть может, тайные доброжелатели поймут, что еще не все потеряно. Время шло, отдельные стычки между отрядами продолжались уже несколько дней, и чем дальше, тем меньше у Тарика оставалось шансов уйти живым. Кольцо сжималось. Сегодня был решающий день.

Далеко впереди, на самом высоком холме, Тарик, прищурившись, разглядел странное, бликующее золотом сооружение, вокруг которого располагалась самая пестрая кавалерия с наибольшим количеством разномастных штандартов. Он повернулся к Улиасу:

— Смотри, комит. Видишь, там, наверху? Это трон Родериха. Правда, совсем близко? Четыре полета стрелы, не более.

Улиас промолчал. Он сидел на коне, в своем старом комитском одеянии и ромейских доспехах, которые берберы на него напялили, явно издеваясь. Рядом был толстый столб, поддерживающий балдахин. Конь был привязан к столбу за ногу, Улиас — за шею.

— Скоро ты увидишь смерть врага, — сказал Тарик и тронул лошадь вперед. Пора было начинать.

Он спускался вниз, к своей пехоте. Как всегда, в черном балахоне, под которым скрывался богатый чешуйчатый панцирь, снятый им с какого-то мертвого гота. Драный плюмаж с любимого шлема он срезал. Обернул шлем черной тканью по арабской моде. Хотел было нарисовать на своем флаге слова из Священной Книги, так как это делали воины Пророка. У них выходило красиво и грозно. Но вспомнил, что, кроме него, истинно верующих среди берберов не так уж и много. И раздумал. Его разношерстное войско шло в бой совсем по другим причинам.

Они были в низине, перед холмами. Пять тысяч новобранцев, уже успевших надеть немудреные войлочные доспехи и взять длинные копья. Большие круглые щиты Тарик увидел далеко не у всех, а это значило, что в случае обороны шансы его основного отряда близки к нулю. Они должны были только нападать.

Он ехал мимо их неправильного строя и вглядывался в голодные глаза. Они замолкали, когда он приближался, и начинали напирать друг на друга, стараясь быть поближе.

Наконец Тарик остановился. Оглянулся назад. Авангард королевской армии — вспомогательная пехота и легкая конница — уже переходил реку, растекаясь по равнине.

Новобранцы ждали. Им надо было что-то сказать.

И тогда Тарик прокричал:

— Воины! Вам нет пути назад! Позади вас море! За морем — ваши голодные семьи! А впереди, — Тарик дернул поводья так, что конь заржал, встал на дыбы, — впереди враг! Он закован в сталь с головы до ног. И его много! Но он труслив, слаб и ничтожен. Его правители воюют друг с другом. Его народ — это стадо баранов, которое ждет, когда его остригут и освежуют. Не думайте, что они пришли бить вас! Они пришли сюда, чтобы отдать в ваши руки свои города, свое богатство и своих женщин! Не разочаруйте их. Скоро вы будете купаться в их роскоши, а их нежные дочери будут делать все, что вы захотите. О! — Тарик засмеялся. — Знайте, их дочери уже готовы, они прекрасны, как гурии, их тела умащены маслами, они лежат на мягких шелках и ждут, когда вы придете к ним.

Голодное воинство заревело, подаваясь вперед.

— Вам предстоит великое испытание, и нет для вас иного спасения, чем смелость. Знайте, я всегда буду впереди! Я всегда буду с вами! Вперед!

Конь Тарика испуганно прянул, когда многотысячная людская масса, выставив копья, ринулась с места. С холма уже спускалась гвардия и часть племенной конницы во главе с большинством вождей. Тарик послал коня в галоп, приближаясь.

— Я же сказал — все! Все вперед, в центр! Клином! Если кто останется, сам зарежу!

Вестовые тут же погнались за отстающими. Кто-то еще прохлаждался на холмах, кто-то спускался медленно, недоумевая от такой тактики. Берберы в лоб никогда не воевали. Но это был единственный вариант. Пробиться вперед, к королевской ставке, разрезать центр готского войска, добраться до короля и посмотреть, что будет дальше. Воевать по старинке, носясь взад-вперед по полю в надежде, что лучники не достанут, при пятикратном вражеском перевесе означало неминуемую смерть.

Наконец оба фланга стронулись с места, набирая скорость, выставив длинные копья и на ходу перестраиваясь в некое подобие клина. На холмах никого не осталось. Пути назад больше не было.

Когда гвардия с воплями и разноплеменным ревом догнала посреди поля ряды наступающих новобранцев, Тарик увидел, как впереди, у самой реки, его передовая конница уже врезалась в строй готской пехоты.

* * *

— Скажи, мы точно не изменники? — Второй мучился этим вопросом уже третий день.

Первый вздохнул.

— Конечно, нет. Какие мы изменники? Кому мы изменяем? Родериху? Так он узурпатор. Он отнял у нашего рода трон. Мы его должны вернуть. Вот комит Септема — тот изменник. Ни за что ни про что навел сюда берберов. А мы не изменники. Мы монархи. Мы власть. Берберы получат свое золото и уйдут. А мы останемся.

Их отряды занимали правый фланг, небольшой, но широкий холм, полого спускающийся к берегу. Холм зарос редколесьем, что позволяло перестраиваться незаметно. Теперь их тяжелая конница своим фронтом смотрела прямиком в открытую брешь между королевской ставкой и тылом центральной пехоты.

За последнюю неделю их воинство увеличилось почти в два раза. К собственным поместным войскам и закаленным в мятежах наемникам прибавились новые части, щедро купленные на берберское (то есть награбленное) золото. Моральная подготовка командиров прошла накануне. Когда сотники услышали, что в случае успеха могут стать гвардией нового короля, их воодушевлению не было предела. Правда, возроптал один из милленариев-тысячников. Его пришлось удавить. Теперь все посвященные в оба глаза смотрели за подчиненными, дабы никто не исчез с позиций. Рядом стоял верный десяток легкой кавалерии, готовый в случае чего догнать беглецов и уничтожить, чтобы не разболтали.

Время близилось. Это Первый хорошо понимал, глядя, как вытягиваются клином наступающие берберы. Их конный авангард разрезал легкую пехоту, как нож масло, проникая вперед все глубже, махом проскочил узкую реку, подняв тучу брызг. На какое-то мгновение над полем брани встала радуга. Затем подоспела тяжелая конница, сияя трофейными доспехами. Она смяла остатки ополчения, разом продвинулась вплоть до основных сил королевского центра и там остановилась, напоровшись на выставленные копья. Когда подошла берберская пехота, фронт не выдержал и стал поддаваться. Центр быстро отступал, и боевой порядок уже походил на выгнутый полумесяц. Края заворачивались, окружая берберов. Позади пешего фронта пришла в движение королевская гвардия, она вытягивалась вдоль холма, подставляя незащищенный фланг.

Тогда Первый поднял руку.

Тяжелая кавалерия далеко не самого главного претендента на престол медленно тронулась с места, вниз. Старательно держа строй, продвигаясь сквозь редколесье и постепенно набирая скорость.

* * *

Когда правый фланг короля внезапно обрушился на его собственные позиции и смял гвардию, Улиас наконец понял, на что рассчитывал Тарик, принимая открытый бой. Внезапная измена вызвала панику. Королевские позиции разваливались на глазах, раздробленные с двух сторон тяжелой конницей. Гвардия Родериха отступала к ставке, и теперь уже было видно, как бегут оставшиеся в одиночестве крылья королевской пехоты. Левый фланг конницы стоял на месте, не зная, что делать и кто против кого воюет. Зато появившиеся только что на краю поля новые войска сразу оценили ситуацию и уже перестраивались, уходя назад, в лес, подальше от поля битвы. Затем побежал центр. Улиас увидел, как редеют вымпелы над королевской ставкой. Берберский клин настойчиво пробивался туда, и его уже никто не мог остановить.

Улиас вернулся к своему прежнему занятию. Вот уже битый час он пытался разрезать веревки краем собственного изуродованного доспеха. Наконец ему это удалось.

Вокруг никого не было. У балдахина догорал костер и бродили бесхозные лошади. Он выбрал самую молодую и норовистую.

Он ехал долго, не разбирая дороги, пробираясь на восток через кустарник, мелкие речки и рощи, подальше от боя. Надеясь выбраться рано или поздно на дорогу, соединяющую побережье и Толетум. С Родерихом все было кончено, он был уверен. Сейчас уже был новый король, неведомый ему, тот, что стоял за правым флангом тяжелой кавалерии. Надо было скорее пробраться во дворец, пока новый хозяин не заявился туда со своими союзниками. Внезапно его резанула страшная мысль, что Родерих мог держать Флорию при ставке, в обозе. Он хотел было повернуть, но тут услышал впереди какой-то шум.

Там была излучина реки, превратившаяся в топкое болото. Два бербера носились вдоль берега, потрясая дротиками. Посреди излучины увяз в жиже белый конь с позолоченной попоной. Улиас сразу узнал всадника. На берегу и в грязи валялись вперемешку трупы дикарей и королевской свиты.

Молча, не думая ни о чем и не чувствуя ничего, даже ненависти, он пронесся мимо берберов, снеся голову одному и вонзив меч в спину другому. Потом остановился у края болота.

Родерих смотрел на него, и в его взгляде была такая же пустота. Его конь безуспешно пытался выбраться и уже выбивался из сил.

— Где моя дочь, рекс западных готов? Если ты оставил ее во дворце, твоя смерть будет быстрой.

— Откуда я знаю, где твоя дочь, предатель, — огрызнулся король. — Я не видел ее уже несколько месяцев, с тех самых пор, как…

— С тех самых пор, как — что? Как воспользовался ее беззащитностью?

— Да не было ничего, идиот! Ты поверил пустым слухам.

— Которые ты сам распускал?

Родерих выругался от бессилия. Резко потянул поводья, так что на морде у коня выступила кровавая пена.

Улиас тронул лошадь вперед.

— Хоть сейчас скажи правду, рекс. Скажи, что был неправ и раскаиваешься.

Казалось, болото расступается перед лошадью Улиаса, как море перед Моисеем.

— Король не может быть неправ! Слышишь, ты, раб! Подлый тупой раб!

Клинок вонзился ему в горло, перерубив с хрустом позвонки и выйдя наружу через чешуйчатую затылочную сетку. Родерих захлебнулся кровью и свалился в грязь. Некоторое время его тело лежало на поверхности, раскинув ноги и руки. Затем медленно погрузилось в зловонную муть.

Улиас выбрался на берег.

— А король действительно прав, — сказал кто-то рядом.

Улиас оглянулся и не сразу заметил среди трупов еще живого. Покрытый грязью и кровью, с неестественно вывернутой ногой, Теодемир, сын Эрвига, начальник королевской охраны, повторил:

— Король прав. Ты идиот. Твоя дочь сбежала непонятно с кем и непонятно куда. А ты, вместо того чтобы приехать в столицу и разобраться, побежал к берберам. Знаешь, в чем твоя главная проблема? Ты заранее уверен, что власть вероломна и способна по отношению к тебе на любую подлость. Тебе проще довериться чужаку, чем собственному сюзерену.

— Где моя дочь?

Теодемир хмыкнул.

— Никто не знает. Мы ее искали. Даже следов не нашли.

Он зашипел от боли, пытаясь дотянуться до изуродованной ноги.

— Я знаю, теперь ты будешь изводить себя виной за то, что сделал. Тебя не жалко, комит. А вот за что другие страдают?

Улиас не ответил. Отпустил поводья и позволил коню идти вперед, в лес, неважно куда.

* * *

Победители встретились на закате посреди разграбленного королевского лагеря.

— Ты выполнил свою часть обещания, — сказал Первый. — Мы выполним свою. Можешь забирать все, что найдешь здесь, и убираться к себе за пролив. Мы не будем чинить тебе препятствия.

— Всегда знал, что на слово гота можно положиться, — насмешливо произнес Тарик и поклонился. — Я так и сделаю. Только попозже. А то мои ребята на радостях снова разбежались в разные стороны. Они такие непослушные. Никакой управы на них не найдешь. Горячая кровь, что вы хотите. Дай мне месяц-другой. Я их соберу и тут же оставлю в покое твою благословенную землю.

Первый коротко кивнул и повернул прочь, сопровождаемый многочисленной свитой. После победы многие командиры и наместники решили воспользоваться ее плодами.

— Брательник, они снова начнут грабить деревни, — прошептал Второй. — Так нельзя.

— Пусть грабят, — поморщился новый король. — Нам не до этого. Десяток городов уже откололся и заявил, что не будет платить. Разберемся с ними, потом займемся берберами, если они к тому времени не уберутся. Всегда помни, что наш главный враг — не бандиты, а такие же, как мы. Претенденты на большой пирог. Их нужно уничтожать. А с бандитами всегда можно договориться. В конце концов, они нам еще пригодятся. Конница у них неплохая. Быстрая.

* * *

Улиас ехал по старой имперской дороге день и ночь. Ехал на восток, пересекая южные провинции Западного Королевства. Ехал мимо сожженных полей, разрушенных деревень, мимо уже раздувшихся крестьянских трупов. Временами его обгоняли мелкие берберские отряды, старающиеся поживиться тем, что еще не успели увезти, убить или изнасиловать их предшественники. Они его не трогали, посмеиваясь и называя союзником. Зато иногда он трогал их, вырезая с механической жестокостью. Затем ехал дальше, чувствуя, что ничего не может сделать с черной пустотой внутри. Дороги постепенно заполнялись беженцами, сумрачными мужиками, осунувшимися заплаканными бабами, малыми детьми, телегами с нехитрым деревенским скарбом. Они его не знали, а потому иногда расступались, глядя с надеждой и желая доброго пути.

Когда впереди показалось море, он наконец встретил человека, который узнал его.

Солнце клонилось к закату, и Хиндасвинт вышел на дорогу из тени давно разрушенного имперского поста, загораживая путь.

— Слезай. Ты приехал, Улиас, комит города Септема.

Улиас медленно спешился. Отпустил коня, хлопнув ладонью по крупу.

— Я не буду с тобой драться.

Гот пожал плечами.

— Не дерись. Это не помешает мне сделать то, что я должен.

Он вынул меч. Сказал:

— Меня не интересуют твои внутренние переживания. Ты сделал достаточно для того, чтобы перестать считать тебя человеком.

Улиас опустился на колени, без страха глядя на то, как приближается его смерть.

— Я не прощу себя за то, что навел на страну бандитов, — прошептал он. — Не прощу за грабежи, убийства и мучения многих тысяч людей. Но я не виню себя за убийство короля. Король должен был умереть, и он умер.

Хиндасвинт остановился.

— Бандитов? Ты сказал — бандитов?

Он приблизился, вглядываясь в лицо Улиаса.

— О святой Петр с апостолами! Ты ведь действительно ничего не знаешь! Бандитов! Он навел бандитов!

Хиндасвинт схватил его за волосы, рывком заставил встать.

— Пойдем, тут недалеко. Я покажу тебе твоих бандитов.

Они поднимались по горной тропе, забираясь все выше. Над головами кричали чайки, и где-то совсем близко шумел прибой.

Море открылось внезапно, темно-синее с желтыми пятнами песчаных островов. Солнце висело над горизонтом, и в его свете город, лежащий внизу, у подножия, казался красным, словно политым кровью. Но не это заставило его вздрогнуть.

Весь залив, вплоть до далеких синих гор, был усеян бесчисленным множеством кораблей. Это были военные галеры, стоящие в строгом порядке, с убранными парусами и веслами. Он узнал их. Он уже видел эти корабли десять лет назад в гавани Карфагена. И тридцать лет назад в гавани Александрии. Ему показалось, что он даже различает над палубами белые знамена с золотыми вензелями и слышит четкий шаг раззолоченной гвардии халифа на улицах кроваво-красного города.

Это был флот Армии Пророка.

— Ты своими бандитами только открыл им путь, — сказал позади Хиндасвинт. — Навряд ли те никчемные людишки, которые захватили сейчас трон, смогут противостоять той силе, что уже сокрушила десятки более сильных государств. А? Ты как думаешь? Король Родерих был последней сволочью, но он хотя бы мог собирать армии…

Хиндасвинт прошелся вокруг него, обнажая меч.

— А это значит, что ты, комит Септема ромей Улиас, уничтожил все Западное Королевство. И предал нашу веру. Ну, как тебе такое бремя?

Он поднял над головой меч, держа его за рукоять обеими руками.

— Можешь молиться, если тебе есть кому. Господь наш Иисус Христос тебя явно не поймет, когда увидит. А я все равно сделаю то, что должен.

От резкой боли потемнело в глазах. Улиас рухнул на землю, чувствуя, как кровь заливает лицо.

— Нет, комит, — сказал Хиндасвинт после долгого молчания. — Смерть — слишком роскошный подарок для такого, как ты. Помнишь, ты рассказывал жуткие истории про свою давнюю родину? Что там делают с изменниками. А особенно с теми изменниками, из-за которых страдает все государство. С вашими бывшими басилевсами. Во-от… Я тоже отрубил тебе нос. Пусть каждый видит, кто ты есть на самом деле. Безносое чучело, от которого надо шарахаться, как от прокаженного. Живи, если сможешь.

Хиндасвинт ушел, не оглядываясь. А Улиас еще долго стоял на коленях, не смея прикоснуться к своему изуродованному лицу. Кровь заливала его одежду, а он все смотрел вниз, туда, где с ближайших кораблей уже высаживалась армия халифата.

* * *

Муса ибн Нусайр, наместник Ифрикии, был счастлив. Ближе к старости ему вновь улыбнулась удача. Как тогда, много лет назад, когда он положил к ногам повелителя далекий Магриб. Но Магриб был почти пустыней, населенной воинственными нищебродами. С редкими оазисами посреди гор и песков. Только сейчас он начал понимать, насколько нищеброды могут быть полезны.

Теперь перед ним и его армией лежала богатейшая страна, страна золота, лесов, полей и виноградников. Страна, раздираемая враждой глупых и жадных владетелей. Страна покорного народа, уставшего от банд и собственных королей. Уставший народ — глина под ногами, из него можно лепить все что угодно. Пообещай ему порядок, и он выйдет на улицы городов, приветствуя твою армию.

Муса не обещал, он устанавливал, помня заветы первых халифов. Снижал поборы, не оскорблял чужую веру, снимал запреты с иудейских купцов, уничтожал банды. Города сами открывали ему свои ворота.

Когда у захваченного Толетума Мусе повстречался его бывший раб Тарик бен Зияд, он достал плетку и вытянул хитрого бербера по заросшему лицу.

— Э! За что, хозяин? За мои победы?

— За грабежи и насилия, раб. Стадо нужно беречь. А ты его режешь.

Существовали еще готы — владетели городов, многочисленные претенденты на уже не существующий престол. Они восставали, трепали его отдельные отряды, растрачивая собственные силы. Их ополчения таяли, как снег под солнцем. Люди уходили, не желая воевать и видя всю бессмысленность сопротивления. Оставались только самые упертые, не желающие смириться с потерей власти и свободы, но и они уходили все дальше на север, в горы, где, кроме голых камней и неприступных крепостей, ничего не было. В конце концов случилось то, о чем мечтал покойник Родерих. Все родственники готских королей передохли, не оставив потомства. Кто с честью и славой на поле брани. А кто с позором на плахе за воровство, как это приключилось с незадачливыми братьями, последними владетелями короны Западного Королевства.

Были еще фанатики веры, чувствующие, что рано или поздно провозглашенная терпимость кончится и в городах под властью Пророка людям Христа не останется места. Но такие убегали еще дальше.

Архиепископ Синдеред, рассовав по сумкам и одеждам свои и чужие драгоценности, успел сбежать из Толетума раньше, чем в столицу вошла армия Мусы. Поминутно трясясь за свою никчемную жизнь и откупаясь кольцами от встречных бандитов, он наконец прибыл в Рим, подивился на огромный малонаселенный и полуразрушенный город, бывший когда-то центром вселенной, и бросился в ноги римскому первосвященнику. Со слезами рассказал ему об ужасных «сынах исмаила», что захватили его родину, а теперь жгут, пытают и грабят всех добрых христиан. Рассказал, что в Иберии теперь нет веры Христа и, возможно, больше никогда не будет.

Первосвященник хмыкнул, ничего не говоря. Он вообще смутно представлял себе, что такое Иберия, где находится и зачем нужна. Вот что такое «сыны исмаила», он представлял себе очень хорошо, даром что сам был родом из Сирии. А потому не стал вдаваться в подробности, отправил Синдереда в приход пожирнее и благополучно забыл про его существование.

Великий народ, некогда вышедший из северных лесов, тот народ, что разгромил имперские легионы, взял Вечный город и остановил на Каталаунских полях непобедимую гуннскую конницу, теперь исчезал на глазах, и было ясно, что скоро от него не останется даже воспоминаний.

— Скажи, как тебе это удалось, отец хитрости?

Муса ибн Нусайр стоял в подвале королевского дворца, освещенный факелами и сиянием множества сокровищ. Столько золота, серебра, драгоценных камней и редкой утвари он не видел никогда в жизни. Стоящие вдоль стен массивные окованные сундуки ломились от богатства. Здесь был даже легендарный храмовый стол, вывезенный из Иерусалима царем Навуходоносором. Муса с трудом представлял себе, сколько может стоить эта реликвия.

— Да, ты выполнил свое обещание. Но — как?!

Джинн раздулся по своему обыкновению, заполняя багровым пламенем все пространство.

— Жажда, повелитель. Ваша человеческая жажда. Жажда мести, славы, денег, женщин. Всего, что вам так необходимо и что на самом деле — только пыль под ногами веков. Вы, люди, соединены друг с другом в такую плотную сеть, что, тронув одну нитку, ты непременно задеваешь все остальные. Дай услышать королю смех — и ты уничтожишь его царство. Дай вору украсть — и ты отдашь ему корону. Дай голодному веру — и он станет убийцей. Обмани праведника — и его проклянут. Дай человеку золото — и он погибнет.

— Ты, как всегда, говоришь загадками. Я ничего не понимаю.

Джинн усмехнулся, и над сундуками пронесся обжигающий воздух.

— Хозяин доставшихся тебе сокровищ этого тоже не понимал.

Муса нахмурился. Ему не понравились последние слова, но джинн уже исчезал, втягиваясь в лампу.

— Эй! Чудище! Постой.

Багровое пламя растворилось в воздухе, и даже запаха корицы больше не осталось.

* * *

Теперь на ней всегда был доспех матери. И короткий меч на трофейном арабском поясе, чтобы в любой момент вскрыть обидчику горло. Иначе было не выжить.

Флория все лето провела в седле, пробираясь от города к городу, пытаясь собрать любые сведения об отце. Сведения были однообразны. Сперва она еле сдерживалась. Потом ей уже было все равно. Они не правы. Они не могут быть правы, она найдет отца, и все закончится.

Септем пал, открыв ворота подошедшему к его стенам наместнику. Так же как пали все города Иберии. Ей уже некуда было ехать. К осени в лесах недалеко от Талаверы она загнала своего второго коня, и ей повезло, что она тут же натолкнулась на арабский разъезд. Двое отправились к гуриям сразу: один со стрелой в глазнице, другой с метательным ножом в горле. Остальные быстро умчались назад, думая, что натолкнулись на банду мятежников. Добычей стала белая высокая лошадь, не очень красивая, но зато выносливая. Что было к лучшему, сейчас красота (даже лошади) была скорее недостатком.

Она пробиралась на север, как и все те немногие, кто считал свободу более важной субстанцией, чем теплое стойло. Она свято верила, что если отец жив, то он может быть только там.

В северных горах издавна обитали немногословные дикари, ни в грош не ставящие любую пришлую империю. Теперь на эти скудные земли набивались озлобленные готы, у которых не оказалось денег на бегство к франкам или в Аквитанию, потерявшие семьи иберийские крестьяне, городские ромеи, пытающиеся спасти своих дочерей от неминуемого попадания в арабские гаремы. Вся эта человеческая масса мешалась друг с другом, и пока не было среди них ни королей, ни владетелей. Грязные, нищие, оборванные, злые. Непобедимая Армия Пророка туда пока не совалась. Тем более что брать там было нечего.

Зиму она провела в заброшенном доме невдалеке от маленького городка, почему-то названного в честь льва. Жила тем, что охотилась и продавала шкуры заезжим торговцам. Одному из этих торговцев пришлось укоротить все пальцы, чтобы не распускал руки.

Поздней весной в город по имени Лев прибыла арабская гвардия из только что образованного эмирата. Разбрелась сначала по округе, вылавливая всех подряд, рубя головы бесполезным и отправляя на юг тех, кто мог пригодиться руками, ногами или иными частями тела. Собрав скудный урожай дани, каратели двинулись дальше на север, на подавление очередного мятежа. Флория починила доспехи, привела в порядок снаряжение, покормила свою белую лошадку и поехала за ними. Лесами, отрогами гор так, чтобы не заметили.

На второй день она потеряла их из виду и нашла только к полудню, по звуку сражения.

Звуки в этих поросших буйной зеленью горах расходились на удивление хорошо.

Она заставила свою Бланку вскарабкаться на очередной поросший лесом откос, проехала по краю до голой каменистой вершины и посмотрела вниз, туда, где в узкой долине уже заканчивался бой.

* * *

Их было чуть более сотни. В основном изможденные крестьяне в драных войлочных доспехах, с копьями и дротиками. Еще десятка три неплохо вооруженных готов, в том числе один из охраны бывшего короля, судя по облезлому щиту. Большинство из них прибились только накануне, едва уйдя от преследования.

А напротив них, загораживая единственный выход из долины, мерно выстраивалась гвардия халифа, откормленные смуглые мордовороты в позолоченных длинных панцирях, прикрывающих все, что можно и что нельзя прикрывать. Синие тюрбаны поверх островерхих шлемов, щиты в полроста, копья в полтора.

Он насчитал их тысячу с лишним плюс вспомогательные, с луками и пращами. Конницы, слава богу, было мало. Но и так достаточно, чтобы размазать сотню мятежников по камням этой безымянной долины. Другого выхода из нее просто не было. Позади начинался крутой склон с большой пещерой посередине. Там можно было спрятаться на время урагана, но уводить туда людей перед боем означало загонять их в еще большую ловушку.

Крестьян он выстроил под защитой редкого перелеска. Даже такие тонкие стволы могли защитить от камней и стрел. Готов услал в пещеру, чистить оружие и доспехи. Десяток самых сильных отправил на склоны, готовить бревна, камни и прочие сюрпризы.

Некоторые новички смотрели на него с удивлением. С кем он прошел зиму, нападая на разъезды и вырезая забравшихся на север берберских бандитов, те уже привыкли. Как и он привык смотреть на мир сквозь смотровые щели железной маски.

Маска прикрывала всю верхнюю часть его лица вплоть до самого подбородка и была намертво склепана под затылком. Снять ее было практически невозможно. В его маленьком войске говорили, что лицо их командира обожжено в дотла сгоревшей Мериде, где он потерял всю семью. Он не спорил. Подобных легенд в любое смутное время ходило достаточно.

Подошел один из готов, сказал, что паники никакой нет, все устали, но хотят продать свою жизнь подороже. Он кивнул, спросил имя. Тот оказался мелким владетелем из Кантабрии, даже вроде бы дальним родственником какого-то короля. Было видно, что тоже хочет узнать имя. Но не решился спрашивать напрямую. Видно, ему уже рассказали, что командир не любит такие вопросы. Для всех своих людей он оставался безымянным.

Враг медленно подходил ближе. Выпустил вперед легких стрелков. Из-за сильного ветра камни и стрелы не причинили никакого вреда. Они просто падали на землю, не долетая. Парочка камней даже вернулась обратно, смешно ударив расфуфыренных гвардейцев по лбу. Крестьяне засмеялись. И это было хорошо. Потому что страха не было.

Когда осталось меньше десяти шагов, на закованную в сталь гвардию сверху посыпались тяжелые камни и бревна, пробивая бреши в ее красивых построениях. Тогда он поднял руку, посылая на смерть себя и своих людей.

Он не думал о том, что погибает глупо, ни за что, бессмысленно, он просто шел вперед, и убивал, и был намерен идти дальше до тех пор, пока его не остановят. Рядом падали его соратники, и сжималось кольцо позолоченной стали, и было ясно, что им всем немного осталось. А потом он поднял глаза и увидел ее.

Все так же, как тогда, светило полуденное солнце. И все так же она стояла наверху, на холме. Словно не было этих двадцати долгих лет. Белый конь, белый доспех и серебряный обруч на золотых волосах. А внизу был опять берег реки и вереница отступающих от врага людей, и их нужно было защитить, защитить прежде, чем враг доберется до них и до нее, потому что она уж точно не осталась бы в стороне. И тогда в его глазах все давние и новые враги слились в одну серо-позолоченную стену, неживую и слабую, способную только смотреть с ужасом на его покрытую кровью железную маску, а потом бежать, бежать, бросив свои бесполезные щиты и копья, потому что на этом пути туда, вперед, к холму, его больше ничто не могло остановить.

А потом она исчезла. Не было больше никого на голом пустом обрыве. Он остановился, опустив руки, не зная, что делать, уже не видя, как его люди добивают остатки хваленой эмирской гвардии, как убегают в панике из узкой долины все, кто еще способен был убежать. И как озверелый раненый гвардеец приближается, занося над головой меч. Он уже не мог защищаться. Ему это незачем было делать. Уже падая, он успел заметить, как гвардейца поднимают на копья. Ему было все равно.

Когда он закрыл глаза, с посеревшего неба пошел дождь.

Вокруг него стали собираться люди. Подложили плащ. Затем нашли большой гвардейский щит.

Все молчали. Потом кто-то сказал:

— Мы даже не знаем, как его зовут.

— Может, маску снять, — неуверенно предложил один из новичков.

— Не надо. Он этого точно бы не захотел, — сказал тот самый гот, что носил щит с эмблемой королевской охраны. — Пусть останется неизвестным.

И все согласились.

Они не сразу заметили, как вдалеке, у единственного прохода в долину, появился белый всадник и медленно тронулся к ним.

ВАДИМ КАЛАШОВ

ЧЁРНЫЙ ВОЛК

Что есть слово человека? Слабое эхо в пещере вечности. Что есть человек? Всего лишь тихое слово, сказанное в седые века добрыми духами. Седые, как голова аксакала, века сменились веками чернявыми, как косы молодки. Но неумолим и жесток бег Колесницы Времени. Когда-нибудь кто-нибудь у другого костра назовёт и наш век словом «былое». Но пока тело твоё молодо, а дух крепок, не думай о Колеснице Времени, ибо она не щадит никого. И расточитель, и скупец, и богатый нойон, и нищий погонщик, и простой воин, и великий хан — все когда-нибудь окажутся под её колёсами. Так пей же вкусный кумыс и люби прекрасных девушек, пока можешь много пить и беззаветно любить! Так пляши удалые пляски и пой красивые песни, пока ноги твои крепки и звонок твой голос! А потом присаживайся к моему костру и послушай добрый рассказ того, кто уже выпил весь свой кумыс и познал свою любовь, кто уже никогда не спляшет удалую пляску и кто спел всё, что хотел. Голос мой скрипуч, как колесо арабской телеги, но голова полна знаний, как персидский арбуз семечек. Слушай меня, ибо хоть слова человека и пустой звук пред голосом вечности, но так сотворён род твой и мой, что нет для души нашей лучшего отдыха, чем хорошая история, поведанная красивыми словами.

Слово лечит и калечит, любит и ненавидит, возносит до небес и низвергает в пропасть, но все слова рассыплются, как песочная юрта, когда мимо проедет Колесница Времени. Никто из вас не помнит то время, когда по нашим степям пронеслись персидские колесницы. А я помню. По два острых серпа было на их колёсах, и серпы эти косили наших воинов, как крестьянин-урус скашивает пшеницу. Колесницы собрали свою кровавую жатву и повернули назад. Но уцелевшие воины ночью подкрались к их стоянке и пожали жнецов.

У Колесницы Времени тоже есть острые серпы. Правому серпу имя Ничто, левому — Забвение. Но от этих серпов нет спасения никому. Что слово человека пред Колесницей Времени?.. Когда-нибудь забудутся все слова, и добрые и худые, и правдивые и ложные, и ваши и мои. Но о дела людские запинается Колесница Времени, и тупятся её острые серпы. Все слова забудутся, дела — никогда. Потому трижды подумай перед тем, как сказать, но семь раз перед тем, как сделать.

Отвори душу свою, сын кочевника, и клади в сердце мои слова. Но не о высоких словах поведу я сегодня свою речь, а о низких делах. Не слушай, что говорят герои моего рассказа, а смотри, что они делают. Ибо слово может солгать, а дела не лгут. Так налей же мне чистой воды, сын кочевника, и добавь в костёр сухих дров, ибо я начинаю.

В далекой Индии говорят, что его звали Анкур, фарси утверждают, что Умвек, в странах арабов его назвали именем Ломар, а урусы — странным именем Устинка. Но мой прадед сказывал, что история эта началась в наших кочевьях. Имя героя моей легенды, известное его отцу и матери, осталось неизвестным для нас и для злых духов, но в родном кочевье за быстрые ноги и длинные прыжки его звали Джайран…

* * *

Джайран одним прыжком перемахивает через упавшего Батыра и бежит дальше. Остальные мальчишки бегут следом, но никому из них не угнаться за тем, чьё прозвище созвучно имени самого быстрого зверя степи, того, чьё гибкое тело никогда не смогут обогнать ни курносые сайгаки, ни остроухие куланы. Точно так же ни один мальчик кочевья никогда не настигнет Джайрана из рода Танигей, если тот сам этого не захочет.

Сейчас Танигей-ага, самый старший мужчина рода, наблюдает за игрой своего внука с той улыбкой, что можно увидеть только на лице седого старца, телом пребывающего возле костра, а душой — в событиях своего чумазого детства. Сын Танигей-аги и отец Джайрана хоть и недоволен, но в присутствии главы семьи не смеет выражать свой гнев.

Джайран любит ласкового и всепрощающего деда, а отца нет. Отец суров и порой жесток. Быстрые ноги и весёлый нрав сына не радуют его душу.

— Ноги кочевника — это его конь! Если бы в верховой езде Джайран был столь же силён, сколь и в беге, то сердце моё плакало бы от счастья! — часто говорил он жене.

И характер малыша тоже был ему не по нраву.

— Мужчина должен быть суров к жене и детям, если хочет счастья в семье, к врагам, если хочет счастья в родных кочевьях, и к друзьям, если не хочет пригреть возле себя льстивых шакалов! — не раз и не два слышал мальчик от отца.

Ну и пусть он так говорит! Дед главнее отца, и потому на жизненном небе быстроногого и весёлого малыша светят только счастливые звёзды.

Джайран наслаждается скоростью. Наслаждается игрой. Наслаждается жизнью. Скоро игра закончится, и он поспешит к костру, разделить с любимым дедом и братьями ужин. А потом Танигей-ага пригладит длинную бороду и поведает легенду своей юности…

Странно, а что делает возле костра шаман? О чём он говорит с отцом и дедом и почему мать поспешила в юрту после его слов, а вернулась оттуда с вкусной едой, но с мокрым лицом?..

Джайран не любит шамана. От него всегда плохо пахнет, и после его визитов в семье три дня еда скудная, а лица родителей скучные.

Шаман говорит быстро и постоянно тычет пальцем в играющего мальчика. Мальчика это настораживает. Уж не поведали ли всевидящие духи охранителю кочевья о той шалости, что известна только Джайрану и его другу Батыру?..

Пытаясь расслышать шёпот взрослых, мальчик останавливается и снимает шапку. Чем и пользуется Батыр. Друг и вечный товарищ по играм сбивает Джайрана на землю, выхватывает из его руки кушак и мчится прочь.

— Догоняй, Джайран! — кричит он.

Но Джайрану не до игр. Пока другие дети с визгом и гиканьем гоняются за Батыром, их насторожённый товарищ направляет свои стопы к родной юрте. Лицо отца расплывается в довольной улыбке, стоит ему завидеть своего быстроногого сына.

— Джайран! Ноги твои подобны слепящей молнии или степному ветру в весёлых играх, но каменеют в двух шагах от родного отца! Подойди и обними меня, сын. Мой любимый сын! Мой славный сын!

Лицо отца светится счастьем, братьев возле костра не видно, а дед опустил голову. Мать же улыбается, но лицо у неё всё ещё мокрое.

— Хо-хо-хо! Так это и есть тот самый славный мальчик Джайран! Какой красавец! Как черны его глаза, как стройно его тело, как бегут по шее густые волосы! Клянусь утренней звездой, ни у кого в степи, даже у жеребцов ханов, нет такой роскошной гривы!

И отец, и шаман смеются, а Джайран не понимает: похвалил его охранитель кочевья или просто посмеялся над ним? Скорее всего посмеялся. Говорит «так это и есть тот самый славный мальчик», словно первый раз его видит.

Джайран подсаживается к костру. Отец обнимает его, царапая щетиной, а шаман треплет костлявыми пальцами то за щёку, то за те самые чудесные волосы, остричь которые не поднялась рука ни у кого, а заплетать в косу ещё не позволяет возраст их владельца. Двое мужчин без устали расхваливают Джайрана, а наполовину седая женщина только и успевает выносить из юрты лакомства, утирая глаза подолом.

— Почему ты плачешь? — спрашивает её Джайран.

— От счастья. Я счастлива, что у меня такой прекрасный сын! — отвечает она.

Джайран не понимает: как можно плакать от счастья? Не понимает: зачем его так вкусно кормят? И главное: почему отец и шаман словно состязаются в красноречии, превознося его?

— Славный у меня сын! Он правит конём так же хорошо, как бегает, а в беге столь же ловок, как и в борьбе! — говорит отец.

— Хо-хо-хо! Клянусь молоком матери, если ум его столь же остёр, сколь красиво лицо, то мудрые змеи завидуют чёрной завистью твоему любимому сыну! — вторит ему шаман.

— И я плачу от счастья, что у меня такой славный сын, — раздаётся глухой голос матери.

Зачем они лгут?! Многие дети лучше него правят конём, а в борьбе он так же слаб, как в остроумии, хоть и любит веселиться… Что за странный вечер?

Джайран знал, что взрослые — странные люди, но не знал, что когда-нибудь его собственные родители зайдут так далеко. Один дед сохраняет спокойствие, но по-прежнему не поднимает головы.

Мальчик хочет спросить своего деда о причинах странного поведения отца и матери, но тот предупреждает его расспросы. Танигей-ага поднимает седую голову, гладит внука по щеке и наконец говорит то же, что и сын:

— Джайран, ты самый славный мальчик в степи, и я горжусь тем, что ты мой внук!

Мальчик ничего не понимает и пытается найти ответы на свои вопросы в глазах деда. Но дед прячет лицо.

Почему они так поступают? Почему говорят громко то, что обычно произносят шёпотом, чтобы не услышали злые духи и не возжелали заполучить такого хорошего ребёнка?..

Страшная догадка мелькает в мозгу мальчика, но тут же опадает на дно памяти, когда ему преподносят дурманящий напиток.

— А теперь выпей звонкой хорзы, мой любимый верблюжонок, тебе уже можно! — говорит отец.

— Хо-хо-хо, клянусь полной Луной, конечно же можно! — вторит ему шаман.

— Почему же нельзя? — эхом отзывается мать, вытирая лицо подолом.

Дед молчит, а слова остальных красивы, как закат лета.

Теперь Джайрану всё ясно. Ну конечно же! Просто он стал такой большой, что может пить звонкую хорзу! А большому человеку стыдно бояться злых духов, что охотятся за малыми детьми.

Разбавленная, но всё равно пьянящая хорза стекает по безбородому подбородку мальчика, но ему уже кажется, что до того, как его лицо покроется мужской растительностью, осталось совсем немного времени.

* * *

Скорпион своих повадок не меняет. Благородный волк не превратится за один день в подлого шакала. Тот, кто хоть раз показал врагу спину, никогда не станет хорошим воином. Спи с открытыми глазами, сын кочевника, если тот, кто встречал тебя хмурым лицом, станет награждать тебя широкой улыбкой! И больше друзей, ставших недругами, бойся только недругов, что протягивают руку дружбы!

Таков закон жизни. Но как не бывает большого стада без худого быка, а бескрайней степи без хотя бы одного деревца, так и у жизни не бывает непреложных законов. И иногда, реже, чем приходит снег в арабские пустыни, но протянет руку дружбы тот, кого мы считали врагом, и в рукаве его не будет острого ножа.

И тогда помощь придёт от того, от кого мы её совсем не ждём. И она придёт в тот момент, когда тебе, сын кочевника, будет казаться, что ты спишь в тёплой юрте, тогда как на самом деле — на плахе палача.

* * *

— Повторяю: немедленно развяжи меня и верни в кочевье! Иначе тебе будет плохо! Ты, грязная девчонка, лицом схожая с сухой ящерицей, а душой с грязной лужей!.. Звезда?! Будь проклят язык твоей покойной матери за то, что она осмелилась дать такое красивое имя такому уродливому созданию! Интересно, каково твоё настоящее имя? А?.. Что молчишь?! Ай да Юлдуз — это и есть твоё настоящее имя! Ведь скрывать свои имена нужно тем детям, что боятся колдовского глаза и злых духов!..

Джайран говорит быстро. Он не останавливается, потому что боится, что тогда заплачет от страха. Он говорит Юлдуз очень много плохих слов. Грозится, что, когда освободится от пут, изобьёт её до кровавых синяков. Говорит, что он уже взрослый и не позволит так обращаться с ним презренной женщине.

Ему страшно и холодно. Страшно потому, что он знает, что Юлдуз есть за что ему мстить, а холодно потому, что она облила его водой, чтобы он проснулся и протрезвел.

Он связан и беззащитен. К тому же, несмотря на то что ему уже разрешили пить хорзу, Джайран ещё мал ростом и неширок в плечах, а та, что похитила его, уже в том возрасте, когда девочки становятся матерями. Но эта девочка никогда не станет матерью, потому что нос её похож на обломок сабли, а подбородок упирается во впалую грудь. Будь у её отца большое стадо, какой-нибудь небогатый удалец, может, и согласился бы сделать Юлдуз хозяйкой юрты, но у неё нет ни отца, ни матери, ни стада жирных быков.

Совсем недавно несколько мальчиков, среди которых был и Джайран, верхом на юных жеребцах гнали Юлдуз плётками в сторону заката солнца, пока она не упала. И когда их жертва зарыдала, Джайрану вдруг сделалось так стыдно, словно он обидел не чужую, никому не нужную девочку без семьи и со страшным лицом, а собственную родную сестру. Чтобы друзья не догадались о том, что ему стало жалко эту ящерицу, он соскочил с коня и отрезал широким ножом прядь её волос.

Пригрозив, что убьют её, если она пожалуется их отцам, мальчишки со смехом поскакали обратно, а Джайран через триста шагов вдруг отбросил прядь волос, словно это была ядовитая змея, и его вырвало, словно он поел плохого мяса. Когда в следующий раз друзья позвали его дразнить Юлдуз, он сказал, что должен сегодня помочь матери.

«Юлдуз» значит «звезда». Покойная мать искренне считала свою единственную дочь самой красивой на свете, а злые дети называли девочку звездой в насмешку.

— Ты, ты знаешь, кто мой отец?! Ты знаешь, кто мой дед?!

Джайран чувствует, что вот-вот заплачет. Что Юлдуз его дед? Что его отец?.. Сейчас их здесь нет, и связанный Джайран вдали от родного кочевья, от тёплой юрты, из которой его украла та, которой есть за что мстить, понимает, что ему не на что надеяться.

— Ну, отпусти меня, пожалуйста! Клянусь степным ветром, больше не стану тебя обижать!

Джайран плачет, не стесняясь. Вместе со слезами из его головы уходят остатки хмеля. Он дрожит от холода и готов на всё, чтобы оказаться в тёплой юрте.

Наконец Юлдуз начинает говорить. И от каждой её фразы Джайрану хочется закрыться руками, словно то не спокойные слова, а острые стрелы. Но руки его связаны, а уши открыты.

— Джайран, я слышала, как шаман разговаривал с Чёрным волком. Чёрному волку нужна новая кровь. Твоя, Джайран. В этот раз он выбрал наше кочевье, и в нашем кочевье он выбрал тебя. Тебя так вкусно кормили потому, что то был последний ужин. Тебе разрешили пить хорзу потому, что больше ты не познаешь её вкус. Будь ты постарше, тебе бы привели красивую девушку. Ты думаешь, почему так громко хвалили тебя отец и шаман?.. А когда ты заснул, всё кочевье обсуждало Джайрана из рода Танигей. Никто в кочевье не хочет, чтобы Чёрный волк решил, что ты — плохой выбор, и выбрал кого-нибудь ещё. Если бы не я, с рассветом тебя одели бы в самый лучший тегиляй, посадили на красивого коня и с песнями довезли до условленного места. И громче всех пели бы твои собственные родители. Тебя оставили бы связанного и хмельного, чтобы ночью пришёл Чёрный волк и сожрал тебя. Если они этого не сделают, Чёрный волк пожрёт всё кочевье. За тем, кого он выбрал на дастархан, Чёрный волк приходит один. За теми, кто ослушался его приказов, он является со своей ордой. Кровососущие мангусы и злые дэвы, страшные шелмусы и их жуткие слуги — все приходят по зову своего властелина, когда в степи раздается его вой. Но если жертва сбежит с дастархана, догнать и пожрать её он должен сам. Ты должен бежать, быстроногий Джайран. Держи, вот твоя новая одежда. Надень её, а я возьму твой тегиляй, сяду на твоего коня и поеду в одну сторону, а ты пойдёшь пешком в другую. Когда Чёрный волк пожрёт кочевье, он пойдёт по следам этого коня и по запаху этого тегиляя. Ты же не трать времени зря, а спеши в Священную долину, где живёт Великий шаман. Он один сможет спасти тебя, потому что, как говорят люди, служит не всем духам, а одному, великому и могущественному. Тому, кто, по его словам, породил всё живое и неживое и даже Чёрного волка.

Стоит Юлдуз избавить его от пут, Джайран тотчас налетает на неё с кулаками:

— Ты всё лжёшь! Лжёшь! Мой добрый дед никогда не отдаст меня в лапы Чёрному волку, мой отец суров ко мне, но он могуч, как нар — гордый верблюд с одним горбом и четырьмя крепкими ногами! Он снесёт голову любому волку за мои обиды! И кочевье тоже любит меня!..

Но молчит Юлдуз и не пытается закрыться от ударов. И тогда Джайран понимает, что та, чьё имя созвучно уголькам, тлеющим на высоком небе тёмной ночью, не обманула его.

Джайрану жалко, очень жалко свою маму, отца, братьев и деда, которых пожрут Чёрный волк и его жестокие слуги. Он понимает, что ради блага кочевья должен стать угощением на дастархане злого зверя. Но он ещё не видел даже десятую весну, потому страх за себя в нём сильнее, чем страх за других.

И потому он бросает своё кочевье и бежит туда, где живёт Великий шаман. Тот, кто не боится множества злых духов, потому что служит одному доброму.

* * *

Странная вера идёт на мир со стороны заката солнца, и странная вера идёт из пустынь юга. Хо!.. Они думают, что властитель у этой земли и у этого неба один, и вера наших предков для них — пустой звук дырявого барабана. Но разве может один хан править степью без помощников? Чего стоит самый мудрый султан без ещё более мудрых советников? И сам Искандер Великий, сардар, равных которому в искусстве побеждать множество врагов малым числом нет, не было и никогда не будет, был наказан судьбой, когда возгордился и задумал повелевать своими огромными владениями один!

Но и сейчас, и тогда, когда воздухом степей дышал мальчик по имени Джайран, находились люди, закрывавшие глаза на очевидное. Слова одного из них были красивы, как стан молодки, и Джайран слушал его молча.

* * *

— Спи, чернявый верблюжонок. Спи, потому что ты в земном доме Небесного Владыки. Спи спокойно, потому что от судьбы не уйдёшь и ничто не происходит без Его ведома. Горька твоя судьба, как плохой айран, или сладка, как молодой виноград, но принять её нужно достойно, ибо она послана тебе свыше. Послана Им. Тем, чьё имя недостойны произносить мои уста…

Старика можно слушать бесконечно, но Джайран не может больше молчать:

— Если я в доме Небесного Владыки, где все боятся только одного лишь гнева Его, то почему твои нукеры связали меня, стоило мне поведать свою историю? Если и кровососущие мангусы, и злые дэвы, и даже сам Чёрный волк не смеют шагу ступить без ведома Того, кто создал живое и неживое, плотное и бесплотное, то почему ты, служитель Его, побледнел, как свежее молоко, когда я сказал, что сбежал с дастархана Чёрного волка? Почему ты так испугался, когда узнал, что он следует за мной?! Ты, тот, кто служит доброму и всемогущему духу!

Старик ничего не отвечает Джайрану, а даёт знак своим молчаливым нукерам. Они подхватывают мальчика и несут его за пределы земного дома Небесного Владыки. А старик идёт рядом и монотонно поёт:

— Велик Небесный Владыка и полны величия пророки Его. Ничто ни на земле, ни на небе не происходит без Его ведома. Покорность судьбе — вот истинный признак благочестия! Смиренно прими чуму и землетрясение и с улыбкой встречай чёрную беду, потому что ни благая весть, ни плохая новость не приходят без ведома Того, чьё имя мы недостойны произносить…

Они оставляют связанного Джайрана на голой земле, а сами спешат назад. Мальчик плачет и кричит им вдогонку злые слова. Называет их трусами и лжецами.

Он снова один. Он снова беззащитен. Он знает, что скоро придёт Чёрный волк и ничто и никто не спасёт от его острых клыков и длинных когтей.

Повелитель зла зол. Пока не сожрана предыдущая жертва, он не может выбрать другую. Он пожрал кочевье Джайрана, но не насытился, потому что ему пришлось делиться с кровососущими мангусами и злыми дэвами. Он жаждет дастархана, на котором его свирепые слуги будут только пить кровь, а нежное мясо мальчика достанется одному ему, целиком.

Будь Джайран постарше, он, может, и покорился бы судьбе, как советовал Великий шаман, который служит Небесному Владыке. Но мальчик ещё даже не видел десятую весну, поэтому любит жизнь. Поэтому он вспоминает слова старинной молитвы, чтобы призвать мудрого старца Ихласа. Ихлас, добрый покровитель заблудившихся путников, не справится с Чёрным волком, но поможет развязать верёвки и укажет правильную дорогу, если она существует для того, кого выбрал на дастархан сам владыка зла. Каждый человек только один раз в жизни может призвать Ихласа, и только один раз Ихлас придёт к нему. И Джайрану кажется, что для него этот момент настал.

Он боится встречи с Чёрным волком. Боится больше, чем много-много лун назад, когда узнал о том, что его кровь достанется вместо хорзы жадным мангусам, а мясо исчезнет в желудке их повелителя. Сейчас Чёрный волк полон чёрных помыслов. Уже много-много лун по вине Джайрана его желудок пуст, как казан в большой семье нищего погонщика. Если бы волк не был волшебным зверем, то уже давно бы околел. Но повелитель зла может обходиться без еды годами, и только злее становится его душа и чернее помыслы. Джайран знает, что озлобленный зверь теперь не убьёт его сразу. Он будет рвать по кусочкам того, из-за кого не один десяток лун носится голодный по степи, и много-много ночей будет раздаваться в Священной долине вопль мальчика, осмелившегося сбежать с дастархана самого Чёрного волка.

И вот молитвы Джайрана услышаны. Мудрый и добрый Ихлас приходит ниоткуда, развязывает верёвки и уходит в никуда, сказав на прощание:

— Тому, кому не помог тот, кто верит, может помочь тот, кто знает. Следуй за рекой, что течёт из Священной долины туда, где восходит солнце, и найдёшь Великого мудреца. Тот мудрец познал все тайны подлунного мира и потому не верит ни в кого, даже в меня, в доброго Ихласа, покровителя заблудившихся путников. Если он не верит в Чёрного волка, значит, не боится его, ибо как можно бояться того, в кого не веришь? Беги по ночам, юный Джайран, а днём спи, ибо так живёт твой преследователь. Беги так, как только можешь. Беги так, бедный чернявый верблюжонок, словно к спине твоей привязали горящий кушак, словно земля проваливается под твоими ногами, словно свора злых псов кусает тебя за пятки. Твой враг Чёрный волк хоть и ослаб от голода, но ещё очень силён.

* * *

Есть ещё такие мудрецы, которые настолько глупы, что думают, будто знают всё. Были они и тогда. К одному из них и пришёл, сбив пятки в кровь и изорвав тегиляй в клочья, бедный мальчик Джайран. Великий мудрец принял его по-доброму, как родного сына, потому что в погоне за знаниями забыл о мужском долге, не завёл семьи и не оставил потомства.

Он приказал слугам накормить и отмыть Джайрана, будто он был его собственным верблюжонком от любимой жены. А потом мальчика одели в чистые одежды и усадили за большой дастархан вместе со взрослыми. Великий мудрец вёл красивые, как праздник навруз, речи, и счастливый Джайран молча его слушал. Он ещё не говорил Великому мудрецу о своей беде.

* * *

— Знания спасут людей от мрака религии. Здесь, вдали от шаманов, имамов, епископов и прочих велеречивых лжецов, я могу жить спокойно и говорить, что думаю. Я объездил весь мир, точнее, доступную часть мира, ибо он круглый, как яйцо, а вовсе не плоский, как лаваш, что бы вам ни говорили жрецы, и везде видел одно: несколько людей, пугая посмертными муками и несуществующими духами, заставляют жить других по глупым законам, выгодным только им. Поверьте, мои славные друзья, в этом мире не существует ничего, что нельзя было бы объяснить без привлечения всемогущих духов. Никто, кроме шаманов, не видел духов в лицо, никто, кроме умалишенных, с ними не разговаривал, и никто, кроме обманщиков, не смог коснуться их бесплотного тела. Всё это ложь, друзья. После смерти нас ждет великое ничто, поэтому выбросьте из головы сказки жрецов, доверяйте только своему опыту и живите как хотите. Отец оставил мне много золота, и я использовал его с большей пользой, чем он. Я не носил деньги жрецам, а путешествовал по подлунному миру с помощью вначале книг, а потом лёгких кораблей и быстрых лошадей. Я выстроил эту крепость на острове посередине реки, поселился в ней, и теперь ни один безумный фанатик не может помешать мне говорить то, что я думаю, и жить так, как я хочу. Днём я читаю умные книги, вечером записываю свои мудрые мысли, а ночью, перед тем как отойти ко сну в объятиях молодой наложницы, с которой мне, несмотря на мои немалые годы, ещё хорошо, но, увы, хорошо не настолько, чтобы у нас появились дети, наслаждаюсь изысканными яствами, терпким вином и хорошей беседой. Жизнь только одна, и другой не будет, что бы ни говорили вам проповедники из страны слонов и пряностей, поэтому прожить её надо так, как хочется вам, а не тем, кто хочет вами править!

Друзья мудреца встречают хлопаньем в ладоши его слова, а потом жадно набрасываются на еду и вино. А Джайран не может удержаться от вопроса:

— Так, значит, то, что ты не в силах увидеть и осязать, не существует?..

Великий мудрец кивает своей большой головой вместо ответа.

— Но ведь мы не можем осязать мысль и тем не менее мыслим! Не можем увидеть кошку во тьме, но она нас видит!

Великий мудрец и его мудрые друзья смеются, и кто-то из них говорит странную фразу:

— Юный наследник софистов Эллады!

И снова все, кроме Джайрана, смеются.

Какие славные и смелые люди! Верно, они могущественнее самых могущественных духов, раз говорят такие вещи, и духи их не карают. Им можно открыться, не таясь.

— О Великий мудрец! Я попал в твои чертоги не случайно. Моей плоти жаждет сам Чёрный волк, тот, без чьего ведома кровососущие мангусы не выходят на охоту, а злые дэвы не творят злодейства. Последнее, что он ел, это остатки с пира своих слуг, которые растерзали девочку, что спасла меня, и пожрали кочевье, что не сумело доставить зверю угощение на дастархан. Чёрный волк не может выбрать другую жертву, пока не пожрана предыдущая, и не может сожрать остатки пира мангусов, потому что пока не появился тот, кто осмелится меня укрыть или спасти, обрекая тем самым себя и своё кочевье на гибель, или пока сбежавшая жертва не будет наказана, они тоже не властны терзать людей. Мангусы очень злы и голодны, но ещё злее и голоднее их хозяин. Ты, верно, могущественный мудрец, раз духи не карают тебя за твои дерзкие речи. Не причинит тебе вреда и Чёрный волк. Но всё-таки старики говорят, что даже шаман держит верблюда привязанным! На всякий случай усиль охрану крепости, ибо река — не преграда для того, под чьими лапами стонет земля!

Почему замолчали друзья мудреца, когда под сводами дворца прозвучало имя повелителя зла? Почему побледнело лицо самого мудреца? Что происходит?..

— Горько мне слышать такие слова от такого с виду умного мальчика. Разве видел ты сам Чёрного волка, что якобы гонится за тобой? Разве видел ты хоть раз кровососущего мангуса, что якобы служит повелителю зла? Видел ли ты лично, как пожрали твоё кочевье?

— Нет, — мнётся мальчик, — я видел лишь тень волка, что гонится за мной… и видел… лишь тень мангусов, что ходят за Чёрным волком и ждут, когда он поймает меня… то есть когда он подтвердит своё право ими командовать… И ты же понимаешь, что если бы я их увидел вблизи… то сейчас бы с тобой не разговаривал.

— Глупый верблюжонок, много ещё тебе предстоит узнать, прежде чем ты станешь могучим, как нар — гордый верблюд с одним горбом и четырьмя крепкими ногами. К счастью, у меня есть книги, что помогут тебе прозреть, а у тебя есть время, чтобы их прочесть. Налейте моему юному другу ещё вина, чтобы на душе его настала весна. Можешь спать спокойно — сегодня ночью к тебе не придёт Чёрный волк. А когда он не придёт ни завтра, ни послезавтра, ни спустя много-много лун, ты поймёшь, что всё это время бежал от собственной тени и своей фантазии.

Великий мудрец и его друзья снова улыбаются, и с ними улыбается захмелевший Джайран. Конечно же, никакого Чёрного волка нет и никогда не было. Как же всё-таки приятно жить на свете, если верить только в то, что хоть раз осязал или видел воочию!

Затем Великий мудрец хлопает в ладоши, и вбегают гибкие наложницы. Они начинают танцевать, и Джайран с удивлением замечает, что ему нравится смотреть на них. В голове его возникают мысли, каких раньше не было, а руки так и тянутся к стройным бёдрам девушек. Вот только ноги отказываются служить…

Под действием выпитого Джайран падает и засыпает. Впервые за много-много лун он спит ночью, а не днём, и сон его безмятежен, как в далёком детстве.

Он спит и не чувствует, как друзья Великого мудреца торопливо связывают его руки и ноги, не видит, как сам хозяин островной крепости даёт указания слугам. Через несколько часов Джайран опять проснётся связанным и будет долго кричать вслед уплывающей лодке:

— Мудрец, если Чёрного волка не существует, то зачем ты так поступаешь?! Кроме Чёрного волка есть просто волки, есть змеи и скорпионы, что могут ужалить меня, и птицы, что могут выклевать мне глаза! Я погибну здесь, если ты прав, и погибну, если ты не прав! Зачем моя смерть тебе, тому, кто хотел назвать меня сыном? Мудрец, вернись и объясни, почему ты так поступаешь?!

Долго ещё будет кричать Джайран свои горькие жалобы, а Великий мудрец будет до самого утра беседовать с друзьями на умные темы и наслаждаться добрыми яствами.

* * *

Я не Великий мудрец, который считает, что знает всё на свете, поэтому скажу вам правду: мне неведомо, как в этот раз сумел избавиться от крепких пут юный Джайран. Легенда молчит об этой ночи, но зато рассказывает о следующих. О тех ночах, когда Чёрный волк дышал чуть ли не в затылок быстроногому Джайрану. И каждый раз лишь рассвет спасал мальчика от расправы.

* * *

Рассвет в очередной раз откладывает на неизвестный срок жестокую смерть. Джайран бежал, не оглядываясь, потому что если бы его ноги хоть на одно мгновение замедлили ход, то Чёрный волк тотчас сбил бы его на землю. Джайран слышал зловонное дыхание преследователя и вой мангусов, что переживали за своего хозяина, но не смели вмешаться, согласно древнему закону, которому злые создания следуют так же слепо, как народы людей — заветам предков.

И когда обессилевший мальчик уже упал на землю и закрылся руками, где-то вдали в третий раз запел будильный петух и солнце отошло ото сна и взобралось на небо.

Джайран лежит на холодной земле и плачет. Раньше он встречал каждый рассвет, предвещавший спокойный день, что пришёл на смену тяжёлой ночи, с радостью. А сейчас он устал. Устал настолько, что прикладывает к своему горлу пшак — острый нож его родного народа. Народа, из кочевий которого он бежал много-много лун назад. С малых лет кочевник не расстаётся с пшаком. Пройдут годы, и к пшаку добавятся булгарский лук и калёные стрелы, деревянный чехпар и стальная шои — всё то, с помощью чего кочевники его народа веками отстаивали свою свободу от посягательств злых соседей.

У Джайрана, когда он начал свой долгий бег от Чёрного волка, был только пшак, и сейчас лишь его острое лезвие может избавить душу мальчика от мучений. Лучше умереть сразу, чем жить в ожидании смерти.

Но свист курука — плети с петлёй на конце — спасает мальчику жизнь. Острый нож летит на землю, тугая петля затягивается на руке, и как погонщик выхватывает куруком из стада нужного жеребца, так хмурый мужчина в чёрной одежде, поймав Джайрана, тащит его по земле, погоняя своего коня.

— Зачем ты поймал этого полузверя, Газы? Он не будет стоить той еды, что съест по дороге!

— Это не зверёныш, а человек, о храбрейший. Просто он так долго скитался по степи, что стал похож на маленького злого дэва.

Это было правдой. Когда Джайран видел своё отражение в реках и озёрах, ему становилось страшно. Если раньше люди не пускали его за порог юрты потому, что он был жертвой Чёрного волка, то теперь — потому, что боялись его самого.

— Взгляни на его ноги, о храбрейший! Мальчик с такими ногами будет славным работником!

Штаны Джайрана за время странствий превратились в лохмотья, и тому, кого Газы назвал «храбрейший», хорошо видны крепкие икры мальчика. А Газы уже спускается с коня и, не стесняясь, щупает ноги Джайрана.

— Клянусь бородой своего деда, о храбрейший, если этого верблюжонка немного отмыть, то нас ждёт хороший куш. Это ноги не мальчика, а молодого жеребца!

И как самому настоящему жеребцу, Газы залезает пленённому мальчику пальцами в рот, чтобы посмотреть зубы. Джайрану достаточно сказать одно слово, чтобы они бросили его и разбежались в разные стороны, ибо страшная кара ждёт того, кто позарится на добро Чёрного волка, но он молчит. Если всё равно погибать, то что плохого в том, чтобы погибнуть вместе с теми, кто живёт не как честные кочевники, а жизнью презренных грабителей?..

Джайран присоединяется к остальным детям. Связанные общей верёвкой и охраняемые злыми всадниками, они бредут туда, где люди готовы платить золотом за других людей. Кто-то из них продан собственными родителями, кто-то без присмотра взрослых слишком далеко отъехал от родного кочевья, но большинство было захвачено в бою. Их отцы узнали на деле, почему малым кочевьем жить хуже, чем большим, но слишком поздно пришло это знание. Добро разграбленных кочевий теперь сложено на телеги, что везут большие быки, а стада и табуны шагают следом за грабителями. А за стадами бредут пленные женщины и состязаются в громком плаче со своими детьми, связанными другой верёвкой. Только Джайран молчит. Ему всё равно.

Но что это? Почему грабители остановились и забеспокоились?.. Не может быть!

— Не может быть! Эр Магур, все говорили, что ты погиб!

— И про тебя говорили, что ты погиб. Однако вижу, подлый Газы, что ты просто подбил свою сотню сбежать из армии хана, чтобы жить грабежом и разбоем!

Эр на языке кыргызов значит «великий». Магур — кочевник не этого народа, но именно его сабля и авторитет сардара спасли некогда бурутов, так называют этот народ враги, от истребления. И с тех пор могучий Магур носит новое имя.

Сейчас он в великом гневе и едва сдерживается, чтобы вместо плохих слов не пустить в сардара грабителей хорошую стрелу.

Могучий Эр Магур, легендарный герой степей и гор, пустынь и лесов, сын того же народа, что и Джайран, человек, которым восхищаются взрослые воины и на кого мечтают быть похожи малые дети в землях и кыргызов, и фарси, и в Орде Великого хана, и в синеликих горах Колхиды, и ещё во многих и многих улусах, продолжает говорить очень злые слова в адрес подлого Газы, но тот по-прежнему улыбается. Предводитель грабителей надеется решить дело мирно и не смеет оскорбить могучего Эр Магура в ответ, потому что не понаслышке знает его силу, отвагу и искусство сардара.

— Горько мне слышать твои слова, Эр Магур. Зачем нам ссориться? Мы оба воины и не умеем ничего, кроме как воевать. Мы оба сардары и больше войны любим только командовать воинами. Да, я бежал из войск Великого хана, но ведь и ты восемь лет назад покинул белокожих завоевателей, которые платили тебе часть добычи за военную помощь. А война Великого хана — не моя война и не война твоего народа. Лучшие воины и моего, и твоего народа служили Великому хану за хороших быков и дорогие одежды, а не защищали родные кочевья! Ты покинул много лет назад белокожих завоевателей, я покинул не столь давно Великого хана. Мы люди разных народов, но оба жеребцы из одного табуна, и поводов для ссоры у нас меньше, чем у двух сыновей одного отца. Да, сейчас я живу грабежом, но разве война, которой до сих пор живёшь ты, это не тот же грабёж, только в пользу одного человека, того, кто назвался правителем?..

Суров ответ Эр Магура на сладкую речь подлого Газы:

— Презренный шакал, если ты схож обличьем с отважным волком, то не считай, что сравнялся с ним! Каждый раз, когда кто-нибудь из владык зовёт меня на войну, я иду не ради грабежа и насилия, а ради своей доблести! Если я вижу, что благородная война превратилась в избиение невинных, если не вижу больше поводов показать свою доблесть, то покидаю эту армию, как покинул белокожих завоевателей восемь лет назад. А та война, что прокатилась по землям Великого хана, была для его народа защитой собственной свободы! Ты сбежал с этой войны, потому что твоя душа — душа труса! Немедленно освободи всех этих людей, отдай им их скот и скарб, а затем ступай своей дорогой, но только следи, чтобы она больше никогда не пересекалась с дорогой того, кого люди прозвали…

Славный сардар поворачивается к своим воинам, и они хором кричат:

— Могучий Эр Магур!

Тёмная туча сомнения на мгновение посещает лицо подлого Газы. Но стоит ему взглянуть, сколько воинов ведёт на родину Эр Магур, и сравнить с численностью своего отряда, как слова его становятся дерзки, а тон резок:

— Моя сотня уже давно превратилась в полторы, потому что я встретил много желающих жить такой же жизнью, какой живу я. А от твоей сотни после войны на стороне Великого хана осталось от силы три четверти. Нас вдвое больше! Прочь с дороги, могучий Эр Магур! Это не твой народ!

Газы не знает, что среди пленных есть один мальчик родом из тех же степей, что и славный сардар. Не знает этого и сам славный сардар. Но всё равно отвечает на просьбу решить спор мирно приглашением к битве:

— Это моя доблесть! Моя слава! Готовься к смерти, подлый Газы!

Вслед за этими словами Эр Магур делает мах правой рукой, и его воины пускают коней во весь опор, а копья опускают для атаки. Люди Газы успевают сделать пару выстрелов из луков, убить нескольких лошадей и наездников, но большинство стрел либо попадает в круглые щиты, либо соскальзывает с железных шлемов, либо исчезает в густом ковыле.

Сейчас людям Газы нужно развернуть своих коней и скакать назад, отстреливаясь на ходу. В поединке на стрелах даже при неравных доспехах победят те, кого больше. Но грабителям жалко оставлять добро и пленников, которые могут разбежаться. Поэтому они оставляют луки и хватаются за копья. Но слишком поздно они пускают своих коней вскачь. Жеребцы грабителей не успевают пробежать и тридцати шагов, как на полном скаку в отряд подлого Газы врезается отряд могучего Эр Магура.

Почти половина грабителей падают с коней на землю, а люди Эр Магура, оставив копья в телах врагов, обнажают острые клинки. В полусотне шагов от пленников начинается жестокая конная сеча.

Из той сотни, с которой Газы пришёл на службу к Великому хану и с которой сбежал от него, осталось не так много народа. Большинство полегло в жестоких боях с теми, кто не хотел добровольно делиться добром. Но отряд подлого воина неизменно рос. К нему присоединялись изгои и подонки со всех концов великих степей и даже из страны синеликих гор. Каждый из них приходил со своим оружием, поэтому среди сабель, которыми грабители сейчас пытались повернуть ход боя в свою сторону, редко попадались одинаковые.

Вот с остервенелым лицом дерётся молодой кыргыз, или бурут, как называют этот народ враги. Его сабля узка, длинна и остра не только вдоль лезвия, но и на конце. Этим остриём он прокалывает доспехи и кольчуги воинов Эр Магура, как натянутые тряпки. Его народ должен сардару, против которого он сражается, но молодому буруту всё равно, потому что у подлецов нет родного кочевья.

А вот сражается беглец из Орды Великого хана. Его сабля тяжела и не имеет огнива — той части черена, что бережёт кисть бойца от ударов. Эр Магур только что вернулся с войны, на которой сражался бок о бок с войсками хана против тех, кто пришёл побить священных идолов и срыть курганы предков народа Великой Орды. Но беглецу с тяжёлой саблей всё равно, потому что у подлецов нет родной веры.

Сам Газы воюет клинком не своего народа. Очень дорогим, с рукояткой, украшенной бирюзой и синей эмалью. Вдоль лезвия вместо обычного желобка бежит затейливый рисунок, а верхняя треть клинка резко загибается и заметно толще нижней части. Эту саблю, выкованную в древнем городе Бухара, сардар грабителей купил на ворованные деньги, а скорее всего просто украл.

Воины Эр Магура сражаются только длинными шои и короткими селебе, потому что таково оружие их народа. А те, кто считает, что дубина надёжней сабли, проламывают врагам черепа тяжёлыми чехпарами. Сердце Джайрана поёт от радости, когда он видит это оружие. Потому что так сражаются воины его народа.

Врагов много, и они полны ярости и злобы. Но только Газы и ещё несколько уцелевших беглецов из армии Великого хана носят на голове шлем, а на теле дощатый доспех, надетый на кольчугу. Большинство же имеют из защиты только щит и в лучшем случае тегиляй с зашитыми кусками железа. Потому всё меньше и меньше становится их с каждым взмахом стальной длинной шои или короткой селебе.

И во главе воинов, вооружённых одинаковыми саблями и одетых в дорогие дощатые доспехи и прочные красивые кольчуги, стоит не трусливый Газы, а легендарный герой, могучий Эр Магур. Своей стальной шои он сокрушает одного за другим и злого бурута, и вооружённого саблей без огнива беглеца из Орды Великого хана, и ещё дюжину вражьих воинов. Добирается он и до подлого Газы. Кольчужная бармица не в силах остановить разящую сталь, и голова сардара грабителей катится, подобно перекати-полю, по земле. А умывшийся вражьей кровью сардар настоящих воинов издаёт победный клич.

Увидев, что их предводитель убит, грабители обращаются в бегство, но бухарские стрелы из булгарских луков достают их со спины. Из лука батыры Эр Магура умеют стрелять не хуже, чем бить копьём или рубить саблей.

И вот уже освобождённые женщины ликуют и падают ниц перед своими освободителями. А те везут голодных детей к своему обозу, где их ждёт вкусное мясо и согревающее вино. Долго не смолкнут радостные крики бывших рабов.

— Слава, слава могучему Эр Магуру!

— Слава его могучим воинам!

— Нет в степи человека более сильного и доброго, чем могучий Эр Магур!

— Нет более сильных людей, чем его воины!

— Да будет род твой славен именем и велик числом, могучий Эр Магур!

— Да будет род ваш славен, а стада велики числом и тучны телом, воины могучего Эр Магура!

* * *

С той поры прошло много лет и много зим, но ни в одной семье ни одного кочевого народа не рождался воин, равный могучему Эр Магуру. Эр Магур был силён, как дикий нар, отважен, как горный барс, и мудр, как пустынный змей. Его лук не знал промаха, а сабля — пустого удара. Ни один батыр никогда не сравнится с Эр Магуром, воином с сильными руками и доброй душой. К кому, как не к нему, должен был обратиться отчаявшийся Джайран? Если в подлунном мире кто-то из смертных людей и осмелится бросить вызов Чёрному волку, так только Эр Магур!

Женщины, следующие обозом, привели Джайрана в человеческий вид, но всё равно отважные батыры не хотели пускать его к своему любимому сардару, отдыхавшему после славной битвы. Не хотели, пока не услышали родную речь.

* * *

— Не бойся, верблюжонок! Я не оставлю тебя в беде! Мою саблю сковал сам кузнец Даут. Мой лук подобен луку северных булгар, а наконечники для стрел такие прочные, будто их калили в древней Бухаре. Сорок раз в своей жизни я видел весну, но ни разу ни один навруз не встретил с нечистым сердцем. Эр Магур не боится Чёрного волка! Он боится только уронить свою доблесть!

Его речь красива и кажется правдивой. Счастливый Джайран бросается на шею Эр Магура так, как никогда не бросался на шею родного отца. И на ресницах сурового воина дрожит отеческая слеза.

— Ступай спать, чернявый верблюжонок. Моя сабля будет стеречь твой сон так чутко, будто ты мой родной и единственный сын.

Подпрыгивая от счастья, Джайран отправляется в юрту. Но заснуть у него не получается. Он слишком взволнован и к тому же привык не спать ночью. Он долго лежит и думает: как это хорошо, что в подлунном мире есть такие люди, как Эр Магур!

И тут Джайран вспоминает, что от волнения так и не сказал могучему воину слова благодарности.

Мальчику стыдно. Эр Магур собирается бросить ради него вызов самому Чёрному волку, а он не сказал ему ничего, что могло бы выразить его признательность. Эр Магур наверняка на него обиделся, хотя и не подал виду — доблестные воины всегда так поступают. Нужно исправить эту оплошность!

Охранники с улыбкой пропускают мальчика, который говорит на том же языке, что и они. Джайран идёт молча, но сердце его поёт от радости.

В двух шагах от юрты героя он замедляет ход. Оттуда доносятся два голоса. Один принадлежит Эр Магуру, второй молодой женщине.

— Ты не дочь степей, откуда тебе знать про силу Чёрного волка?

— Чёрный волк один во всём подлунном мире, только знают его везде под разными именами. В степи он может принять вид волка, а в наших лесистых горах удобней передвигаться тому, кто умеет лазать по деревьям, потому мы знаем его под именем Чёрного барса. Но ни в наших лесистых горах, ни в твоих проклятых степях ещё не было безумца, что рискнул бы выйти на бой против того, кому подчиняются все злые создания.

— Женщина, ты предлагаешь мне замарать трусостью свою доблесть?!

— Оставь свою саблю в ножнах, Эр Магур, ты не на ратном поле, а я не просилась в твою юрту. Ты сам ползал передо мной на коленях и умолял, чтобы я выносила тебе ясноглазых верблюжат. Ты хотел, чтобы я родила тебе детей, и обещал меня во всём слушаться. И что я вижу? Что у могучего и доброго Эр Магура два языка?!

Джайран слышит, как стальная сабля уходит обратно в деревянные ножны. А затем голос могучего воина становится слабым и безвольным.

— Свет моей души, прости меня. Но пойми: как я мог отказать этому мальчику? Как мог позволить замарать свою доблесть предательством?.. Я, могучий Эр Магур, с которого берут пример дети и кого уважают их отцы!

Голос женщины из жёсткого и требовательного в мгновение ока становится мягким и ласковым:

— Милый Магур, разве я предлагаю тебе лишиться того, чего ты так долго добивался? Когда ты бросаешься на смертных врагов, я благословляю тебя в своей душе. Но одно дело, драться с теми, кого не можешь не одолеть, потому что твои воины в сотню крат лучше, хоть и меньше числом. А другое дело — драться с тем, кому не можешь не проиграть, даже если он будет один, а вас много. Я хочу, чтобы ты оставался доблестным воином, но не хочу, чтобы ты стал безумцем. Драться с тем, кому наверняка проиграешь, — это безумие!

— Но… но что скажут люди?

Теперь женщина говорит с жаром и страстью:

— Спасибо! Они скажут спасибо за то, что река событий войдёт в своё привычное русло! Чёрный волк — это зло, но зло необходимое! Не знаю, как у вас, а в наших горах с тех пор, как этот паршивец сбежал от того, кого у нас знают под именем Чёрного барса, дети стали дерзить старшим сплошь и рядом, и это только начало. А что будет дальше? Что будет с нашей страной, когда эти дети подрастут? И мы ничего не можем поделать, потому что Чёрный барс столь давно не появлялся, что те, кто молод, не верят в него. Нам некем стало пугать детей! Совершенно некем, потому что ни одно злое создание не смеет насытиться, пока голоден их повелитель! Покуда он не насытится или пока не найдётся в этом мире безумец, что укроет беглеца и обречёт себя на заслуженную смерть. Пойми, Магур, что если тот, кто юн, не будет в своей жизни знать никакого страха, он не станет хорошим человеком, когда вырастет. Потому людям и нужен Чёрный волк, нужен Чёрный барс и нужны его злые слуги!

— Но мне… мне жалко его.

— Этот паршивец заслужил смерть больше, чем кто-либо другой в подлунном мире! Если бы у него была хоть капля совести, он бы уже прекратил свой безумный бег и смиренно принял свою участь, как принимали другие. Этот негодяй обрёк на смерть родное кочевье, собственных родителей…

— Но вначале они обрекли на смерть его…

— Не они, мой любимый Магур, а судьба! Итак, что ты решил? Будешь доблестным, но благоразумным или станешь безумцем, как жалкий Вали, над которым смеются смертные люди и чьей плотью брезгуют злые духи, которых он не устаёт поносить, бегая вокруг своей лачуги?

Магур молчит. Джайран глотает слёзы. А женщина продолжает говорить:

— Ты не думаешь о себе, не думаешь обо мне и наших будущих детях, так подумай о собственных воинах и об освобождённых пленниках. Если Чёрный волк настигнет паршивца этой ночью, то отдаст на растерзание своим слугам не только тебя, но и их. А ведь среди пленников половина — дети! Почему ты решил, что их жизни не стоят жизни одного ребёнка?

Долго молчит могучий Магур и наконец робко произносит:

— Чёрный волк ослаб от голода, вряд ли он настигнет его этой ночью…

— Хорошо! — перебивает его женщина. — Или этот паршивец, или я, если по-другому ты не понимаешь, о солнце моего сердца! Даже если произойдёт чудо и ты уцелеешь после схватки с тем, кого нельзя убить, клянусь предками, я всё равно не пущу тебя на своё ложе! Ты дал клятву слушаться меня во всём, так изволь её исполнять! Мне не нужен мужчина с двумя языками!

И эти яростные слова обозлённой женщины действуют на отважного воина сильнее, чем разумные доводы.

— Хорошо, я выполню твой приказ и отдам его Чёрному волку.

Джайран рывком открывает порог юрты и видит растерянного батыра с виноватым лицом и прекрасную девушку незнакомого народа. Девушка улыбается Джайрану так ласково, словно не отдавала никакого приказа насчёт его жизни.

— Здравствуй! Так ты и есть Джайран? Какой красивый мальчик! Магур, если бы я знала, что встречу такого красавчика, то не давала бы клятву верности тебе! — говорит она неестественно громко.

И голос Эр Магура тоже далёк от шёпота:

— Да, он действительно красив! Клянусь саблей мастера Даута, что если ум его равен красоте, то через пять-шесть лет самые богатые нойоны будут рады видеть его в своих зятьях!

— Не трудитесь, — печальным голосом говорит Джайран, — я всё слышал. И вы зря стараетесь. Чёрному волку сейчас всё равно, каков я. Он не властен изменить жертву, а если бы и был властен, то не захотел бы после тех мук голода и погони, какие я доставил ему.

Эр Магур опускает голову. Он долго теребит рукоятку сабли, покоящейся в ножнах, и, когда решается что-то сказать, прекрасная девушка незнакомого народа закрывает ему рот рукой.

Она говорит с Джайраном так же ласково, но взгляд её источает злобу:

— Тогда чего же ты ждёшь? Иди и прими свою судьбу, как мужчина!

Джайран хочет многое сказать Эр Магуру, но поток слёз не даёт этого сделать. Мальчик убегает из юрты.

Шагах в двухстах от лагеря Эр Магур верхом на верном чалом жеребце нагоняет его.

— Прости меня! Прости меня, Джайран! Я не могу поступить иначе. Ты же знаешь, что я так поступаю не из трусости! Ты же видел днём, что я не трус!..

Джайран ничего не говорит в ответ и даже не оборачивается в его сторону. Известный батыр продолжает ехать за ним и говорит торопливым голосом:

— Если бы ты был хоть чуть-чуть постарше, то смог бы меня понять. Пойми, во взрослом мире всё гораздо сложнее, чем тебе кажется!

Джайран по-прежнему ничего не говорит в ответ и даже не оборачивается в его сторону. Могучий Эр Магур продолжает ехать следом и говорит быстрым голосом. Он рассказывает Джайрану о том месте, где его ждёт долгожданный покой:

— …И запомни: направо от Мохнатого камня, а не налево. И если будешь следовать этой дорогой, то скоро придёшь к трём высоким холмам. Под одним из них ты найдёшь хижину Безумца Вали. Если старик ещё жив, он отопрёт тебе дверь. Он накормит и напоит тебя. Расскажи ему свою историю без утайки. Будь уверен, Вали не прогонит тебя. Ведь он безумен и потому не боится смерти. И он живёт без семьи, поэтому ему не за кого бояться. Только у него ты сможешь спокойно дождаться своей судьбы. Только он будет кормить и одевать тебя, пока Чёрный волк не найдёт вас обоих и не сожрёт одного, а второго не отдаст на растерзание слугам, чтобы потом доесть остатки их пира. Нельзя сбежать от своей судьбы, но лучше уж дождаться её в тёплой хижине, чем на голой холодной земле. Может быть, тебе повезёт, Чёрный волк очень не скоро снова нападёт на твой след, и ты проживёшь в хижине безумца не один месяц, а может, даже год…

А затем Эр Магур вынимает из ножен и бросает ему под ноги свою знаменитую саблю. Свою острую длинную шои, рождённую в кузнице легендарного Даута. Свой клинок, сокрушивший больше врагов, чем Джайран носит волос на голове.

— И хотя бы прими от меня этот дар.

Широкий жест могучего батыра выводит бедного ребёнка из себя.

— Зачем мне это? Зачем мне длинный клинок шои, когда для того, чтобы вспороть себе горло, хватит и короткого лезвия пшака? Или ты предлагаешь мне, слабому мальчику, драться с тем, кому безропотно подчиняются и кровососущие мангусы, и злые дэвы, и даже страшные шелмусы? Драться с тем, кто напугал до дрожи в коленках самого могучего воина степей ещё до того, как появился перед его взором?!

— Не знаю, не знаю, Джайран. Но знаю, что мне она больше ни к чему! Что с этой ночи Эр Магур уже просто Магур! И что с этого мгновения он недостоин прикасаться к оружию, рожденному в кузнице легендарного Даута!

Джайран раньше не знал, что могучие воины умеют плакать, как малые дети.

Магур уезжает обратно в лагерь, ошарашенный мальчик провожает долгим взглядом его трясущиеся плечи и лишь затем подбирает тяжёлую саблю.

* * *

Что для дехканина из народа фарси, не знающего прелестей кочевой жизни и жестоких радостей войны, вороной конь? Всего лишь плохая замена тягловому быку. Что для человека, не знающего грамоты, книги белокожих мудрецов? Всего лишь плохая замена хворосту для костра. Подумай и скажи, сын кочевника, чем был тогда клинок легендарного Даута для слабого ребёнка?..

Когда Джайран шёл в горы, он служил ему палкой, а когда хотел согреться — топором. Джайран рубил им дрова, опирался при подъёме и ни разу не использовал для того, для чего мастер Даут неделями не вылезал из кузни. Ни один смертный хищник не посмел приблизиться к тому, кого выбрал сам Чёрный волк, а люди не ставили свои юрты в той местности, по которой шёл Джайран, уже не одну сотню лет.

Только безумный Вали осмелился построить свою хижину в этой глуши. Именно к нему и направил свой путь несчастный Джайран.

С каждым днём отчаяние всё больше разъедало, подобно ржавчине, его душу, а настоящая ржавчина медленно, но верно пожирала легендарный клинок, что бросил ему под ноги много-много лун назад могучий Эр Магур, забыв от волнения про ножны.

* * *

— …И пусть он, да не будет никогда счастья ни ему самому, ни роду его, и забыл про ножны, но ты-то сам кто? Будущий мужчина или малая девочка, для которой нет разницы между клинком мастера Даута и любой другой саблей?! Наверное, если судить по твоим космам, ты всё-таки девочка! Судя по тому, как ты опираешься на благородный клинок, будто это дорожный посох, ты самая настоящая девочка, чума на твою голову! Муравьёв тебе в штаны, змею тебе за шиворот, сорок каракуртов тебе в глотку! Сейчас я сниму с тебя одежду и посмотрю, кто на самом деле пожаловал ко мне в хижину! Для кого мне готовить дастархан, для дорогого гостя или для дорогой гостьи?! Но вначале я объясню тебе, как надо обращаться с оружием, ради которого мастер Даут неделями не вылезал из кузни! Ты, грязный оборванец, поганый мальчишка, гнилой пенёк, по недомыслию добрых духов обрётший жизнь! А ну, отдай мне саблю и покажи, как ты умеешь бегать!

Слова безумного Вали некрасивы, как его тело, а тело столь же уродливо, сколь и лицо. Следы жаркого огня покрывают его голову от лысой макушки до острого подбородка. Вместо правой руки у него деревянный костыль, а вместо левой ноги деревянная палка. Он говорит тонким голосом, как скопцы, потому что он и есть скопец. Он — самое страшное, что видел Джайран в своей короткой жизни, не считая тени Чёрного волка, и сейчас мальчик жалеет, что пришёл сюда. Старик гонит его по степи и шлёпает при этом ниже спины плоской стороной сабли. Мальчик хочет сбежать совсем, но безумец скачет на одной ноге быстрее, чем он бежит на своих двух.

Пот градом катит с несчастного ребёнка, ноги заплетаются, а сердце рвётся из груди и просит о пощаде. Но Джайран не смеет остановиться, пока страшный старик с выпученными глазами не отменит свой приказ.

Зачем он только пришёл сюда? Ведь он же знал, кто такой Безумец Вали и в чём состоит его безумство!

Нет в подлунного мире уголка, в котором бы никто не слышал про эту историю.

Давным-давно в стране, где нет кочевников, на трон взошёл очень жестокий падишах. Вали был из знатного рода, и жестокость падишаха его не касалась, но он зачем-то поднял восстание. Восстание подавили, а его самого лишили всех владений и изгнали из страны. Но год спустя Вали тайно пробрался в столицу и убил жесткого правителя выстрелом из рогатого лука.

Новый падишах не стал казнить Вали за своего отца, но приказал отрубить ему правую руку и левую ногу, а затем выгнал из страны.

Поначалу новый падишах правил мудро и справедливо, но потом ввязался в большую войну с могущественным соседом. Ему стало не хватать денег, и он вынужден был поднять налоги. И когда один из городов отказался платить непосильную подать, падишах пришёл туда со всей армией, взял городские стены приступом и в назидание другим подданным приказал зарыть живьём в землю каждого десятого горожанина.

Война вскоре закончилась, налоги уменьшились, и падишах снова стал править мудро и спокойно. Но продолжалось это недолго. Как-то правитель решил посетить некогда мятежный, а ныне самый смиренный город страны. И надо же было так случиться, что, когда падишах проезжал мимо того самого места, где были живьём зарыты в землю пять тысяч горожан, мирный нищий у дороги вдруг превратился в безумного калеку и бросил уцелевшей левой рукой свой острый нож.

Новый падишах, младший брат предыдущего, не мог казнить Вали за своего родственника. Все уже знали, что Вали безумен, а убивать умалишённых Небо запрещает. По этой причине Вали приказали просто оскопить, дабы безумный муж не оставил безумных потомков, а лицо его изуродовать огнём, чтобы впредь умалишённого узнавали издалека и не могли спутать ни с каким другим нищим.

Но эти меры предосторожности не помогли новому падишаху, и он, когда стал править зло и жестоко, погиб, так же как и предыдущие.

Следующий правитель, бывший знатный советник, не испытывал никакой любви к своему предшественнику. Он не стал увечить и без того искалеченного безумца, а вместо этого искалечил в застенках палача тургадуров, охранявших предыдущего падишаха, и нанял себе новых телохранителей.

А с безумным Вали новый правитель поступил очень милосердно. Он просто приказал провезти его вокруг столицы в чане с нечистотами под смех довольной толпы, чем сразу снискал себе популярность, а потом нукеры увезли безумца в такую глушь, из которой не возвращаются.

И именно к этому человеку, три раза упустившему свой шанс вернуться к нормальной жизни нормальных людей, бедного Джайрана и додумался отправить могучий Эр Магур.

— Быстрей, оборвыш, быстрей! Тебя ведь, кажется, зовут Джайран? Не верю! Ты бежишь не как юная антилопа, а как старый, провонявший приближающейся смертью кулан!

У Джайрана темнеет в глазах. Какой нечистый дух даёт силы этому старику? Какой злой дух заставил его, Джайрана, поверить словам Эр Магура? Поверить, что здесь он найдёт успокоение?

Безумец Вали бросает на землю саблю и, как и обещал, стягивает с Джайрана одежду. Джайран горько плачет от такого унижения, но не смеет противиться.

Уродливый старик прижимается носом к провонявшей потом одежде мальчика и радостно смеётся. Он прыгает на одной ноге, размахивая потным халатом, неистово веселится и кричит безумным голосом:

— Прекрасно! Если даже я со своим глухим носом почувствовал твой запах, то Чёрный волк тоже его учует!

Старик швыряет голому Джайрану его одежду и угрожающе взмахивает костылём:

— Не смей плакать, оборвыш! Тебе не может быть холодно, потому что погода тёплая, как колени любимой девушки. Беги на тот холм, что стоит посередине, и повесь свою одежду на вон то чучело. Я знал, что когда-нибудь найдётся ребёнок, который осмелится сбежать от своей чёрной судьбы, и знал, что рано или поздно тропа странствий приведёт его ко мне. Поэтому я приготовился заранее. Я тот, кого люди прозвали безумцем, хотя он самый нормальный человек в подлунном мире! Всё его безумие состояло в том, что он других любил сильнее, чем себя, и считал, что зло должно быть наказано, даже если не коснулось лично тебя! Я знал, что когда-нибудь сюда придёт тот, кто нуждается в помощи не жреца, не мудреца, не воина, а того, кто всего лишь не боится драться, зная заранее, что проиграет. Люди зовут это безумием, а я называю человечностью. Я не знал твоё имя, но знал, что ты придёшь, о Джайран!

Джайран вешает на чучело свою одежду и бежит вниз. Старик ведёт его в дом, тычками загоняет в кадку с нагретой водой и заставляет мыться. Потом безумец угощает мальчика плодами со своей земли и зверем, пойманным в силки. Джайран торопливо ест, завернувшись в овечьи шкуры, и понемногу успокаивается. В лачуге безумца очень тепло, и мальчик замечает, что хотя старик груб и невоспитан, но еда, которую он готовил на кухне одной рукой, вкуснее, чем многие произведения двуруких поваров.

Потом Джайран ложится спать, а проснувшись, видит подле себя новую одежду, неизвестно откуда взявшуюся в этой глуши. Он быстро одевается, и хмурый старик снова приглашает его за стол.

Так Джайран проводит свою первую неделю у Безумца Вали. Только ест и спит, и ничего более.

Через семь дней щёки Джайрана становятся круглыми, как в далёком детстве, а в ноги возвращается былая крепость. Старик по-прежнему разговаривает со своим юным гостем грубо, но кормит его вкуснее прежнего и не позволяет помогать себе по хозяйству, несмотря на то что управляться с посевами и силками одной рукой многим тяжелее, чем двумя.

Джайран привыкает даже к внешности своего нового знакомого и уже не пугается, когда тот начинает морщить свой покрытый следами ожогов лоб. Если бы не мысль о Чёрном волке, что потерял след своей жертвы, но когда-нибудь его обязательно найдёт, то такая жизнь пришлась бы мальчику по вкусу.

И ещё ему не дает покоя тайна. Покрытая гнетущим мраком тайна, что окружает поступки владельца хижины возле трёх холмов.

Джайран живёт у Безумца целую неделю и знает, что старик хочет, чтобы Чёрный волк его нашёл, для чего и решил помочь его ослабевшему чутью, и не ропщет на этот поступок, но не понимает: почему хозяин хижины так поступает? Чёрный волк будет благодарен Безумцу Вали за то, что тот помог ему найти Джайрана, но он может и не простить того доброго обращения, которого Джайран не заслужил. Тот, кто не хочет навлечь на себя гнев Чёрного волка, должен держать мальчика, осмелившегося доставить неудовольствие повелителю зла, в полном тараканов зиндане, а не на лучшей постели в доме. Почему безумный старик, с одной стороны, угождает Чёрному волку, а с другой стороны, делает то, за что может поплатиться?

Вначале Джайран считал, что просто потому, что он безумен. Действительно, глупо искать здравый смысл в словах и поступках того, кого духи лишили разума. Но через семь дней своего пребывания в гостях у Безумца Вали он убедился в том, что капля здравого смысла у умалишённого старика осталась.

— Не упирайся, оборвыш! И не смей дать дёру, когда я наклонюсь, чтобы отворить пещеру!

Джайран и не упирается. Он покорился судьбе и мечтает лишь о быстрой смерти. Но он знает, что тот, кого старик держит в глубокой пещере, закрытой деревянной дверью, не позволит ему умереть быстро.

Старик возится с замком — неудобно открывать двери одной рукой и деревянным костылём, а зверь уже царапает изнутри в нетерпении когтями. Джайран слышит его глухой рык и не понимает: как он не догадался, зачем Безумец Вали его так вкусно кормил?

Но вот дверь отворяется, и зверь выходит на свободу. И несчастный Джайран падает на землю и закрывает глаза, чтобы не видеть острых клыков, которые пронзят его.

* * *

Что приуныл, сын кочевника? Не всякая овца разродится приплодом, не всякий мальчик вырастет воином, не всякая история кончается хорошо. Но как глуп тот, кто спешит сватать молодку, не узнав её родителей, так глуп тот, кто спешит утирать слезу до того, как сказитель у костра скажет своё последнее слово.

Налей мне ещё чистой воды, сын кочевника, и утри влагу с лица своего, потому что моя история ещё не закончилась!

* * *

Этот зверь — самый большой из тех, что видел Джайран в своей короткой жизни. Клыки его внушают ужас, а лапами он, должно быть, одним ударом может убить рослого быка. Он очень похож на Чёрного волка, если судить по рассказам шаманов, вот только шерсть его бела, как борода аксакала, голос добр и приятен, а хвост дружелюбно виляет из стороны в сторону. И главное — это не волк, а пёс.

Радостно поскуливая, великанских размеров зверь пытается лизнуть ошарашенного Джайрана в лицо. Джайран всё ещё отбивается, хотя уже понял, что пёс не причинит ему вреда. А старик уже сменил свой жестокий тон на добрый и ласковый:

— Не обижайся на него, верблюжонок. Он просто приглашает тебя немного поиграть. У бедняги уже не один десяток лет лишь один товарищ для игр, но тот, кого зовут Безумец Вали, не самый великий мастер в этих делах.

Вали гладит громадного пса по высокому боку и рассказывает Джайрану свой план борьбы с Чёрным волком:

— Будь проклято это мерзкое создание! Это оно научило людей подлости и трусости, злобе и зависти. Не будь Чёрного волка, в подлунном мире не лилась бы невинная кровь и не стонали бы замученные безвинные жертвы. Настал наш черёд разделаться с тем, кто отравил в седые века своим зловонным дыханием людские души! Кто-то думал, что Белый пёс мёртв, кто-то совсем забыл о его существовании, но я всегда верил, что если сам Белый пёс и погиб много веков назад в схватке со своим черногривым врагом, то кто-то из его потомков должен был уцелеть. Если подлунный мир ещё не утонул окончательно в море зла, значит, где-то на задворках его ещё жив хоть один пёс с белой шерстью и большим сердцем, и его вой доносится сквозь тьму шагов до людских поселений. Если когда-нибудь хоть одному из нас становится стыдно за свои поступки, достойные омерзения, значит, мы слышим этот вой!

Безумец Вали в сильном волнении целует Белого пса в плечо.

— Сейчас он сильнее сотни быков, но, когда я его нашёл, он был маленьким, как пушинка. Белая-белая пушинка, затаившаяся меж скал от зверя, растерзавшего в седые века его отца в жестоком бою. Он уже много веков ничего не ел и потому не смог вырасти из щенка в могучего пса, как должен был. И Белый пёс, и Чёрный волк — звери одной породы. Они не могут умереть иначе, чем в бою, и от голода только слабнут. Я рад, что Чёрный волк ослаб, но всё равно он ещё слишком силён, и я боюсь за малыша, который вырос под моим присмотром из белой-белой пушинки в большого красивого зверя, но для меня навсегда останется маленьким щенком! Но я также понимаю, что дальше ждать нельзя, и потому Белый пёс вступит с Чёрным волком в схватку, как только тот появится здесь. Белый пёс должен напасть первым, до того как Чёрный волк заметит его. Тогда он не успеет отдать приказ своим кровососущим нукерам растерзать моего мальчика и вынужден будет драться один на один, спасая свою честь. Ни мангусы, ни дэвы не посмеют вмешаться. Бой предстоит жестокий! Даже если Чёрный волк будет поститься ещё не один век, он всё равно окажется сильнее моего мальчика, потому что за сотни лет безнаказанно пожрал многие и многие тысячи людских жизней.

Белый пёс по-прежнему никак не реагирует на слова своего кормильца и приглашает Джайрана поиграть.

— Поиграй с ним. Это полезно и тебе, и ему. Он хоть немного развлечётся, а ты хорошо пропотеешь. Каждый день мы будем вешать твой пропахший потом тегиляй на чучело, а ночью ждать на соседних холмах Чёрного волка. Почуяв твой запах, он забудет обо всём на свете, и, когда заметит притаившегося Белого пса, будет уже слишком поздно. Он будет вынужден драться с ним один на один, и злые дэвы вперемешку с кровососущими мангусами только и смогут, что поддерживать своего хозяина криками. Они будут кричать, а мы — сидеть тихо на соседних холмах. Если Белый пёс проиграет, я отвлеку Чёрного волка, и тогда ты сможешь сбежать. Ты найдёшь Белую собаку, что уже носит в своём чреве белых щенков, дождёшься, когда она ощенится, и постараешься вырастить из её детей воинов до того, как тебя найдёт Чёрный волк. У тебя будет время, потому что, даже если мой мальчик погибнет, после драки с ним Чёрный волк уйдёт в далёкие пещеры отлёживаться. И пролежит там не один год, прежде чем его раны зарубцуются.

Старик делает паузу и, опустив заплаканное лицо, говорит Джайрану:

— Ну, поиграй, пожалуйста, с моим мальчиком. Дай ему хоть немного насладиться жизнью до того, как он примет смертный бой! Белому псу осталось очень мало времени быть тем, кто он есть, потому что скоро придёт пора, когда ему на одну ночь ради победы добра придётся стать злым и жестоким!

Больше Джайрана уговаривать не нужно. Он вскакивает с земли и первый раз за много-много лун искренне смеётся. Добрый пёс понимает, что нашёл достойного товарища, и радостно лает в ответ.

* * *

Только тот, кто знал настоящий голод, по-настоящему ценит хороший дастархан. Только тот, кто знал вкус затхлой воды, справедливо оценит вкус звонкой хорзы. И только тот, кто много-много лун не знал отдыха, умеет ценить покой.

Но не только долгожданный покой нашёл Джайран в хижине Безумца Вали. Дороже спокойной размеренной жизни, пришедшей на смену бесконечному бегству длиною в жизнь, он ценил друга, которого уже не чаял обрести. Первый раз он встретил того, кто всегда готов был разделить с ним радость игр и не беспокоил, если вдруг нападала печаль. Того, кто любил его сильнее, чем кто-либо в родном кочевье. Того, с кем хорошо в светлый день и с кем не страшно пережить чёрный год.

Страх, казалось, навсегда ушёл из сердца Джайрана. С Белым псом он не боялся никого и ничего. А Безумец Вали с тех пор перестал его ругать и разрешил помогать себе по хозяйству.

Джайран потерял счёт счастливым дням и спокойным ночам, и ему казалось, что Чёрный волк никогда не придёт. Что эта безоблачная жизнь никогда не кончится. Но однажды вечером Белый пёс резко прервал игру и оскалил клыки. Шерсть на его загривке встала дыбом, а взгляд стал подобен двум злым огням. Джайран вначале ничего не понял и пригласил друга вернуться к игре. Но друг даже не пошевелился в ответ и не поглядел в его сторону. Глаза его смотрели на юг, а из груди раздавался злобный рык.

И тогда Джайран понял, что близится та ночь, когда ради победы добра Белому псу придётся стать злым и жестоким.

И вновь забытый страх, подобно степному вихрю, ворвался в душу бывшего беглеца.

* * *

Джайрану очень страшно. Ему кажется, что стоит Чёрному волку показаться, как Безумец Вали падёт перед ним ниц, а Белый пёс будет стелиться по земле и выскуливать прощение. Ноги уже готовы сами пуститься наутёк, как вдруг взгляд замечает изготовившегося за чучелом к смертельному прыжку Белого пса и нервно поигрывающего на другом холме метательным ножом Безумца Вали, и Джайрану становится стыдно. Он по-прежнему боится Чёрного волка, но теперь понимает, что зря сомневался в своих нечаянных друзьях. Ни Белый пёс, ни его безумный кормилец не бросят Джайрана в беде, даже если сюда придёт не один, а тысяча Чёрных волков.

И вот раздаётся дикий, пронизывающий душу вой. Не Чёрный ли это волк?.. Нет, то кровососущие мангусы спешат доложить своему хозяину, что долгожданная жертва найдена.

А вот свистит так, что закладывает в ушах. Не Чёрный ли это волк?.. Нет, то страшные шелмусы подтверждают слова мангусов.

А вот уже и земля загудела, подобно гнезду растревоженных ос. Не поступь ли это Чёрного волка?.. Нет, то злые дэвы торопятся к дастархану своего владыки.

Джайран не видит их. Он только слышит их голоса и топот их шагов. Он так долго жил в добре, что, подобно мальчишкам синеликих гор, стал сомневаться в существовании зла. Иногда ему кажется, что ни дэвов, ни шелмусов, ни мангусов здесь нет, что это просто природа не на шутку разыгралась. И даже когда тень Чёрного волка закрывает луну, Джайрану поначалу думается, что это просто тёмное облако, которое пригнал неугомонный ветер. Но стоит владыке зла подать голос, как Джайран понимает: всё, что с ним произошло, — не дурной сон. Это злобное рычание, этот тоскливый вой, это тяжёлое дыхание слишком долго преследовали его, чтобы он их не узнал.

А затем тень Чёрного волка освобождает луну, и Джайран наконец воочию может увидеть своего врага. Того, кто много-много лун назад отравил ему жизнь, а людям в седые века — их души. Того, кто пожрал тьму детей и его собственное детство. Того, от кого он столько времени бегал и кого надеялся забыть.

Чёрный волк так похож на Белого пса, что Джайрану снова страшно. На одно мгновение ему кажется, что вместо того, чтобы драться с Чёрным волком, Белый пёс поприветствует его, как родного брата. Кто знает, может, они и есть братья! Оба могучи, как сто быков, и великанского роста, только один чёрен, как остывший уголь костра, а второй бел, как свежее коровье молоко.

Но Джайран вспоминает, как славно они играли с Белым псом, и вспоминает, как он убегал первый раз от Чёрного волка. И ему снова становится стыдно.

Нет, они не могут быть братьями! Они хоть и звери одной породы, но, как говорят мудрецы, жеребцы из разных табунов. И им обоим есть за что драться!

Чёрный волк сломя голову бежит в гору. Это хорошо. После такой гонки он станет плохим бойцом. Но вот только чем больше звёзд загорается на небе, тем лучше Джайран может разглядеть злого зверя и тем яснее понимает, как тяжело будет доброму псу с ним биться.

Как же он велик! Белогривый друг теперь кажется ему щенком по сравнению с ним! И он как будто совсем не знает, что такое усталость! Он бежит в гору так, словно спускается с неё! Каким же страшным противником он был до того, как ослаб от голода?!

Забыв обо всём, Чёрный волк бросается к чучелу в одежде Джайрана и, лишь почувствовав вкус стёганого халата вместо живой плоти, понимает, что его обманули. Но уже поздно. Белый пёс выпрыгивает из своего укрытия и падает противнику на спину. Чёрный волк рывком сбрасывает его и делает прыжок назад. Белый пёс тут же поднимается и встаёт напротив врага.

Они смотрят друг на друга и свирепо рычат. Лютой злобой веет от их взглядов, только злоба пса — это праведный гнев, а злоба волка — звериная ненависть. Джайран не знает их языка, но догадывается, о чём они говорят. Наверняка волк бахвалится своей силой и требует от пса убраться с дороги, припоминая ему печальную судьбу его отца. А пёс, скорее всего, отвечает, что готов повторить эту судьбу, если от этого зависит жизнь друга. Джайрану очень хочется, чтобы Белый пёс сражался прежде всего не за судьбу человечества, как думает Безумец Вали, и не для того, чтобы отомстить за погибшего отца, а именно за его жизнь, за жизнь своего друга. Ему так этого хочется, что он почти уверен в этом.

И вот вступление закончено, но бой ещё не начался. Теперь бойцы на плоской вершине холма медленно кружатся друг вокруг друга, выбирая момент для решающего броска. Их клыки оскалены, мышцы напряжены, а шаги осторожны. Каждый ждёт ошибки соперника, и каждый боится ошибиться сам.

Замерли дэвы, шелмусы и мангусы. Затаил дыхание Джайран. Старается не шевелиться Безумец Вали. Тишину нарушают только звуки шагов двух зверей и их тревожное дыхание.

У Чёрного волка у первого кончается терпение. Он бросается на своего противника, стремясь схватить его за горло, но тот уже готов отразить атаку. И вот оба зверя встают на дыбы, вцепившись друг другу зубами в плечи и царапая передними лапами грудь. Они стоят так мгновения два или три, и Джайран смотрит на них, как заворожённый. Луна и звёзды ярко освещают площадку боя, и ни одна деталь не может ускользнуть от взглядов зрителей.

А зрители, точнее, большая их половина, начинают дико кричать, истошно выть и трясти землю, стоит противникам упасть и покатиться клубком по земле. Джайран и Безумец Вали переживают за своего бойца не меньше, чем мангусы и дэвы за своего, но до поры до времени им обоим не стоит раскрываться. Поэтому они молчат. Тем более что в шуме, какой подняли злые создания, их всё равно не было бы слышно.

* * *

Не зря мудрецы говорят, что один взгляд всегда скажет больше, чем сотня слов.

О, если бы я мог перенести вас к трём холмам, когда там бушевала великая битва между Чёрным волком и Белым псом! Вы бы сами увидели, как гора треснула от гула их шагов, как две кровавые реки стекали по её склону, и одна из них была черна, как душа этого волка, а вторая бела, как сердце этого пса! А потом вы не увидели бы ничего, потому что клочья вырванной шерсти поднялись бы в воздух и закрыли и луну, и звёзды.

Долго продолжалась битва между Чёрным волком и Белым псом, и не было в той битве победителя. Чёрный волк был больше и сильнее, но ослаб от голода и устал от погони, а Белый пёс вступил в бой свежим и отдохнувшим, но был меньше и слабее. Покрытые с ног до головы тяжкими ранами, перепачканные сверху донизу своей и чужой кровью, два зверя снова разошлись и стали кружить друг вокруг друга, как перед началом поединка, только в этот раз гораздо медленнее.

* * *

Джайран чуть не плачет, глядя на заплетающиеся лапы и рваные раны своего друга. Чёрный волк выглядит немногим лучше, и за него переживают его злодейские слуги. Раззадоренные схваткой, они, не стесняясь, громко ругаются на своём языке, похожем на вой ветра, и, судя по тону, требуют поскорей разделаться с Белым псом, дерзнувшим бросить вызов самому властелину зла.

Джайран понимает, что сейчас всё решит один бросок. Он в сильном волнении привстаёт на цыпочки, чтобы лучше видеть схватку, и внезапно дикий порыв ветра заставляет его потерять равновесие. Он скатывается по холму вниз, к счастью, ничего себе не сломав, но не успевает встать, как из тысяч глоток раздаётся громкий вопль. Джайран чувствует, как сотни рук хватают его за одежду и волосы, и понимает, что это злобные дэвы и кровососущие мангусы. От страха он совсем забывает, что никто не смеет высосать кровь из жертвы Чёрного волка до того, как тот вскроет ей шею. Ему уже кажется, что длинные клыки касаются его кожи. И он, не помня себя от страха, по привычке закрывает лицо руками, а отчаянный крик перекрывает голоса всех мангусов подлунного мира:

— Помоги! Помоги мне, друг! Спаси меня!

И Белый пёс забывает о судьбах человечества и о долге перед мёртвым отцом, когда слышит голос друга, который просит о помощи. Молнией он бросается вниз, чтобы спасти Джайрана, но в итоге гибнет сам.

Чёрный волк бросается на Белого пса сзади и ломает железными клыками его шею.

Радостный вопль злых слуг, ликующих о победе хозяина, разносится на тьму шагов от трёх холмов. Джайран слышит их вопли, слышит шум их удалых плясок и наконец отрывает руки от лица.

И понимает, что шелмусы и прочие отродья ликуют гораздо левее того места, где он сейчас лежит. Понимает, что от страха принял ветки куста за руки мангусов. А поднявшись с земли, видит мёртвого Белого пса и понимает, что погубил единственного друга.

— Беги, Джайран! Беги и отыщи Белую собаку там, где я тебе сказал! Я задержу его! — кричит Безумец Вали, спускаясь со своего холма.

Чёрный волк уже близко, и Джайран готов последовать приказу старика. Он разворачивается спиной к своему жестокому врагу и привычно бежит от него.

Он бежит и проклинает себя. Бежит и просит прощения у единственного друга, которого не сумел сохранить. Он бежит и с ужасом вспоминает свою прежнюю жизнь. Страшную жизнь вечно убегающей, не знающей покоя жертвы. Жизнь, которую ему с этого дня придётся вести снова. С этого дня и до самой смерти.

И вдруг в эти воспоминания вихрем врываются другие. Как они играли с Белым псом, как бегали наперегонки и как пёс катал его на своей крепкой спине. А потом он вспоминает труп пса с переломанной шеей и довольный оскал убийцы. Он вспоминает, и шаги его замедляются.

— Беги, Джайран! Беги! Не делай напрасной его и мою смерть! Эй ты, щенок-переросток! Проголодался? Так ступай ко мне! Его ты не догонишь, а меня съесть имеешь право раньше жертвы, если я первым ударю тебя! Иди же, я жду!

Джайран слышит голос старика и вспоминает, как вначале возненавидел его, а через несколько недель полюбил, словно родного деда.

— Джайран, почему ты встал?! Немедленно беги, грязный оборвыш!

Вначале Джайран просто опирается на саблю, а потом вдруг обращает внимание, насколько плотно её рукоятка лежит теперь в руке. Почему? Да потому, что он вырос!

Джайран стонет, как раненый, и запускает свободную руку в свою огромную шевелюру. Он вырос! Он уже взрослый! Всё это время он считал себя маленьким слабым мальчиком и не заметил, как повзрослел. Сколько же лет он бегает от этого проклятого зверя?!

А старик словно читает его мысли:

— Джайран, лучшие батыры не смеют сразиться с Чёрным волком! Что с того, что ты уже большой? Только то, что Чёрному волку достанется больше мяса!

Но Джайран думает по-другому. Да и думает ли он? Нет, не мысли, а только чувства владеют сейчас его телом.

Чёрный волк шутя увёртывается от жалкого ножа презренного старика и уже готов вонзить клыки в его дряблую плоть и наконец насытиться. Но страшная боль заставляет его обернуться. Он так поражён, что вначале даже не защищается. Презренный Джайран, вместо того чтобы по привычке улепётывать со всех ног, с диким лицом рубит своего давнего врага.

Безумец Вали держится обеими руками за голову и плачет от горя. Он ничего не может сделать. Не может вмешаться и помочь Джайрану. И не потому, что он слишком стар, и не потому, что калека, а потому, что человек и волк сейчас дерутся не просто так, а по древнему закону. И закон гласит, что никто не смеет вмешиваться в этот поединок.

Чёрный волк снова и снова бросается на своего неожиданного противника, но каждый раз натыкается на разящее лезвие. Но вот ржавчина даёт о себе знать, и сабля мастера Даута трещит и распадается пополам.

Чёрный волк не хочет драться. Больше всего он мечтает сейчас уйти в далёкие пещеры и залечить там раны, нанесённые Белым псом. А потом со свежими силами приступить к поиску сбежавшей жертвы. Он свирепо рычит, надеясь, что человек с обломком вместо сабли испугается и убежит. Но Джайран и не думает бежать. Он, видно, заразился от старика Вали его безумием. Он хватает одной рукой волка за загривок, а другой тычет в него окровавленным обломком.

Джайран бьёт с неистовой силой. Он бьёт и за убитого друга, и за пожранное кочевье. Он мстит за свой вечный страх и за искалеченное детство. Он вкладывает в удары всю ненависть, которая у него накопилась за годы бесконечного унизительного бегства.

Джайрану очень страшно, когда волк рычит, и это чувство ему более знакомо, чем та ярость боя, что с недавних пор поселилась в его душе. Но он понимает, что больше никогда и ни от кого не побежит. Что лучше он умрёт на месте, умрёт самой страшной и жуткой смертью, умрёт в диких муках, но… никогда!.. и ни от кого!.. не побежит!

Он бьёт и с удивлением отмечает, что Чёрный волк совсем не такой страшный, каким его рисовали шаманы и свет луны. И не такой сильный. И что, пожалуй, он сам — нет, а такой могучий боец, как Эр Магур, вполне смог бы справиться с ним и без помощи Белого пса.

Но вот ломается и обломок сабли, и в руке у Джайрана остаётся одна рукоять. Чёрный волк ждёт, что уж сейчас-то человечишка побежит, но опять ошибается. Джайран отбрасывает бесполезную рукоять и бросается на Чёрного волка с голыми руками. Пока его избивали саблей, тот не сидел сложа лапы и уже нанёс Джайрану немало ран, но безумный юноша не обращает никакого внимания на хлещущую кровь. Он то бьёт волка кулаками и царапает ногтями, то пытается разорвать ему пасть, то ломает позвоночник. А оказавшись рядом с горлом противника, Джайран, как самый настоящий зверь, вцепляется в него зубами.

И великий ужас овладевает душой владыки зла. Он чувствует, что, выстояв в схватке с громадным Белым псом, сейчас погибнет от рук и зубов жалкого человека. Того самого человека, которого он так ненавидел и которого так презирал.

Джайран рвёт зубами его глотку, бьёт в его грудь кулаками и с удивлением чувствует, как слабеет грозный зверь. Джайран грызёт волчье горло и с недоумением слышит, как враг жалобно скулит. Джайран уже не сомневается, что победит, а Чёрный волк понимает, что пришёл его срок.

А вот уже и взошло солнце, и злые слуги чудовища в страхе попрятались кто где, чтобы не видеть, как распрощается с жизнью их хозяин.

Солнечный свет удваивает силы Джайрана и ослабляет мощь волка. Чем светлее становится вокруг, тем страшнее удары юноши и тем слабее сопротивляется его соперник.

И вот наконец настаёт долгожданный миг. Горячая кровь тёчет в горло Джайрана, и Чёрный волк испускает свой последний вздох. Джайран тотчас вскакивает и принимается пинать тело волка, подпрыгивает вверх и с силой приземляется на голову зверя. Он словно не верит, что тот, кто преследовал его годами, умер так быстро.

Это продолжается очень долго. Только старик Вали смог успокоить разбушевавшегося приёмыша.

И вот они оба смотрят на бездыханное тело властелина зла, и один из них пытается понять: как его могли бояться люди? Как могли отдавать ему своих детей? Как могли марать свою доблесть за его благосклонность?! Он не такой уж и большой! Он кажется большим лишь при свете луны, а при свете солнца он хоть и крупнее обычного степного волка, но всё же очень далёк от того великана, каким его описывали шаманы!

Сердце Джайрана снова начинают терзать сомнения. А того ли Чёрного волка они с Белым псом убили? А может, это просто волк, а настоящий зверь, отравивший его жизнь и людские души, ещё бродит где-то по степи и ищет свою жертву?

Джайран смотрит на мёртвого волка, чувствует его горькую кровь на своих губах, и душа его не знает радости победы. Она полна презрения. Презрения к шаманам. Презрения к тем, кто их слушал. Презрения ко всем, кто убил в себе человека для того, чтобы выслужиться перед обыкновенным зверем. Но больше всех он ненавидит себя.

— Друг, прости меня, друг, — говорит он, упав на колени перед мёртвым псом.

Этот пёс гораздо больше самой крупной овчарки степей, но сейчас уже не кажется таким великаном, каким казался, когда Джайран был мальчиком.

* * *

Сорок дней и сорок ночей Джайран и Безумец Вали рыли могилу для Белого пса. А потом, не дав себе и одной ночи отдыха, вдвое дольше копали могилу для Чёрного волка. Их враг был воплощением зла, но он умер в честном бою один на один, поэтому заслужил воинские почести. Всё это время трупы лежали, не тронутые тленом, и ни одна муха не села на покрывавшие их раны.

Оба мёртвых зверя были такими громадными, что Джайрану и Безумцу Вали пришлось отловить тысячу лошадей, чтобы стянуть в могилу первого, и две тысячи, чтобы затащить в нее второго.

Могильные курганы над мёртвыми зверями были вдвое выше трёх холмов, у подножия которых они нашли свою смерть.

А у Джайрана и Безумца Вали ещё оставались заботы.

* * *

Уродливый старик и высокий юноша сидят на холме и смотрят вдаль. Юноша обнажён до пояса, и ничто не скрывает его глубокие шрамы. Густая грива спускается с его головы на шею и заканчивается возле лопаток. Старик же абсолютно лыс и завёрнут в несколько одеял. Чувствуется, что ему осталось совсем немного топтать земли подлунного мира.

Первым начинает разговор юноша:

— Если ты знаешь, где найти Чёрную волчицу, то почему мы не найдём и не убьём её вместе с неродившимися волчатами?

Старик вздрагивает от его слов, как от удара плетью.

— Нет! Если ты станешь убивать тех, кто ещё не родился, но уже обитает во чреве матери, то станешь хуже Чёрного волка. Мы не такие. Но волчица этого не знает. Потому она постарается спрятать каждого волчонка в надёжное место. Туда, где мы не сможем его достать, потому что мы не убиваем людей.

— И куда же?

Старик смеётся:

— Года не прибавили тебе ума, оборвыш. Конечно же, в людские души!

— И что нам делать?

Старик заворачивается плотнее в одеяла, а полуобнажённый юноша даже не шевелится в объятиях холодного ветра.

— Всё-таки ты ещё очень молод и глуп! По всей видимости, все соки ушли у тебя в рост, и уму ничего не досталось. Вспомни: у нас же есть Белая собака! Мы найдём её, дождёмся, когда она ощенится, и подарим душе каждого новорожденного человечка по одному щенку.

Юноша, как молодой конь, встряхивает своей чёрной гривой и спрашивает:

— И что же тогда получится? Что душа человека станет полем брани? Что Чёрный волк и Белый пёс будут грызться в каждом человеке с самого рождения?!

— Ты умнее, чем кажешься на первый взгляд. Видно, кровопускание пошло тебе на пользу! Так оно и будет. Когда станет побеждать Чёрный волк, человек будет совершать постыдные поступки, а если верх одержит Белый пёс, то этим сыном возгордятся родители. Только от самого человека будет зависеть, кто окажется победителем.

— Но кто же победит в этой схватке? Кто победит в итоге? Как помочь своему Белому псу одолеть своего Чёрного волка?..

* * *

— И кто же победит? Кто победит в моём сердце: волк или пёс? — почти одновременно спрашивают несколько молодых кочевников.

Те, кто постарше, укоризненно качают головами. Плохая привычка — перебивать старцев. Особенно тех, кто знает столько интересных легенд и мудрых слов. Если старец обидится и сомкнёт уста на самом интересном месте, то все мужчины кочевья будут бродить сами не свои, мучаясь вопросом: чем же закончилась история?

Но сегодняшний рассказчик не таков. Этого сказителя любят не только в родном кочевье за то, что он разрешает слушателям обращаться за разъяснением и не хмурит недовольно седые брови, если его перебивают. Правда, и истории его не так просты, как у других старцев.

— Кто же победит, сын кочевника? — хитро щурится сказитель, обращаясь сразу ко всем слушателям и по отдельности к каждому. — Неужели ты не понял? Неужели мои слова вошли в твои уши, но не достигли сердца?

Наступает долгая пауза. Кто-то из кочевников, поражённый легендой, осторожно трогает левую часть груди, словно прислушиваясь: идёт ли сражение между Белым псом и Чёрным волком? А кто-то воспользовался паузой, чтобы приласкать свою верную овчарку. Но большинство, не смея шевельнуться, слушают треск жаркого костра и голоса ночной степи, ждут ответа сказителя.

— А победит, сын кочевника, тот зверь, которого ты лучше кормишь! — даёт старец таинственный ответ и делает знак, что сегодня его уста больше не откроются.

Content

Булыга С., Дяченко М., Дяченко С.…
Фэнтези-2011

КОЛДУН И МИР

СВЯТОСЛАВ ЛОГИНОВ ОСЬ МИРА

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО МИР

АЛИНА ЛИС РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ

ТВАРЬ ИЗ БЕЗДНЫ

ВАДИМ КАЛАШОВ ВСТРЕЧА С БЕЗДНОЙ

НАТАЛЬЯ РЕЗАНОВА ИЗ ГЛУБИНЫ

МОГУЩЕСТВО КАЛЕКИ

МИХАИЛ КЛИКИН КУЗНЕЦ И КОЛДУН

ЮРИЙ ПОГУЛЯЙ, ЭДУАРД КАТЛАС ВОДЫ АЛФЕЯ

ДИТЯ МРАКА

СЕРГЕЙ БУЛЫГА ДВЕ СОСНЫ

АЛЕКСАНДР ЗОЛОТЬКО КОРМИЛЬЦЫ

ВЕТЕР С ВОСТОКА

СЕРГЕЙ ТУМАНОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

ВАДИМ КАЛАШОВ ЧЁРНЫЙ ВОЛК