Сирил Хейр

Самоубийство исключается

Посвящается Р. де М.

Глава 1

СЛЕД УЛИТКИ

Воскресенье, 13 августа

Если приблизиться к самому краю высокого холма Пендлбери, прямо за отметкой «До Лондона 42 мили», внизу увидишь «Пендлбери-Олд-Холл». Это внушительное каменное сооружение в георгианском стиле расположено в стороне от дороги и сверху кажется драгоценной розовой жемчужиной, бережно помещенной на зеленую бархатную подушку окружающих его просторных лужаек и полян. Если у вас есть обыкновение размышлять, сидя за рулем автомобиля, вы можете подумать, что владельцу «Холла» стоит позавидовать; и только сильная спешка может помешать вам съехать вниз по крутой извилистой дороге и, минуя широкие ворота у подножия холма, полюбоваться на просторную буковую аллею, ведущую к строгому и величавому фасаду здания. Над воротами вы увидите вывеску с изящной надписью, извещающей, что перед вами гостиница «Пендлбери-Олд-Холл», под которой более мелкими буквами, но в том же строгом стиле сделана другая надпись: «Привилегированное заведение, открытое для публики». Уже очарованный строгой красотой здания, восхищенный его уединенным расположением, ваш утонченный вкус оценивает строгое благородство этих вывесок, и вы решаете, что вот наконец-то перед вами загородная гостиница, о которой вы всегда мечтали, где взыскательного путешественника ожидают радушный прием и истинный староанглийский уют. И вот тут-то, поскольку загородные гостиницы Англии таковы, какие они есть, вы ошибетесь.

Сидя в гостиной «Пендлбери-Олд-Холла» и с брезглив вой гримасой отодвигая чашку с кофе, инспектор Маллет из Си-ай-ди уже в который раз недоумевал, как его угораздило сюда попасть. Такому стреляному воробью, каким о» себя считал, стыдно было поддаться на приманку в виде благородной внешности гостиницы. С первого же момента, едва он переступил этот порог, ему следовало бы понять, что эта гостиница ничем не отличается от десятков других отелей, расположенных вдоль загородных шоссе, и даже хуже: где суп подают в алюминиевой кастрюле; где рыбу слишком долго держали во льду и еще дольше без него; где закуска готовится из остатков вчерашнего обеда, куда добавлено бог весть что, а жаркое стоит только того, чтобы приготовить из него закуску назавтра; где фруктовый салат состоит из крошечных жестких кубиков ананаса и безвкусных кружочков банана; где невозможно получить свежий десерт, — и это в самом центре страны, всего в сорока двух милях от Ковент-Гарден, да притом в середине августа! Где бутылочки с соусами беззастенчиво красуются на каждом столе и где кофе... Он снова с ненавистью взглянул на свою чашку и стал нащупывать в кармане сигареты, чтобы заглушить отвратительный вкус во рту.

— Вам понравился обед? — произнес рядом чей-то голос.

Маллет обернулся. Он увидел желтовато-бледное морщинистое лицо, с которого на него смотрели серые глаза с покрасневшими веками — в них читался пытливый и совершенно серьезный интерес к ответу на свой вопрос, никак не соответствующий его тривиальному смыслу. С первого взгляда Маллет угадал в незнакомце характерный тип одинокого старика, жаждущего общения с кем угодно и готового говорить на какие угодно темы, лишь бы его слушали, — и у инспектора упало сердце, когда он понял, что в довершение всего он по уши увяз в свойственной гостиницам назойливой скуке.

— Нет, не понравился! — намеренно резко ответил инспектор, не надеясь сразу отшить этого типа, но решив, по крайней мере, попытаться.

— Я так и думал, — ответил тот. Он говорил приглушенным полушепотом, каким обычно разговаривают англичане в гостиных отелей. — Но им это кажется совершенно безразличным, не правда ли? — И он кивнул на других посетителей, находящихся в гостиной.

Маллет невольно поддался искушению ответить, так как незнакомец затронул одну из его любимых тем.

— В этом-то и проблема, — сказал он. — До тех пор, пока публика без жалоб ест такую пищу, нечего ожидать каких-либо изменений. Что толку обвинять в этом гостиницы. По-моему, все эти люди почувствовали бы себя обманутыми, если бы на обед им подали два качественных блюда вместо этих отвратительных пяти. Как если бы...

— Ах, вот именно! — перебил его незнакомец. — И кроме того, как бы вы ни старались, здесь положительно невозможно готовить ежедневно пять хороших блюд на ленч и на ужин. По той простой причине, мой дорогой сэр, что кухня недостаточно велика. Если бы у них были средства модернизировать ее, тогда другое дело, но у них нет денег. Поэтому им остается только униженно извиняться за еду, которую нам подали сегодня вечером. С каждым разом, когда я сюда приезжаю, здесь становится все хуже и хуже. Весьма огорчительно.

Внимательно глянув на него, инспектор, к своему удивлению, понял, что он действительно очень расстроен.

— Похоже, вы хорошо знакомы с этой гостиницей, — заметил он. — Раньше часто здесь бывали?

— Я здесь родился, — просто ответил собеседник и на некоторое время замолчал.

Продолжая разглядывать его, Маллет решил, что ему лет шестьдесят, может, немного больше. Очень чисто одетый, с тонкими седыми волосами и растрепанными усами, пожелтевшими от никотина, он казался непритязательным но вместе с тем странно трогательным. Маллет с удивлением почувствовал, что хотел бы с ним познакомиться, и бы немного разочарован, когда ему показалось, что старик не расположен продолжать разговор. Однако он не решался нарушать задумчивость своего странного собеседника, которая, по всей видимости, была невеселой.

Вскоре незнакомец очнулся от своих мыслей и извлек из кармана потрепанную топографическую карту этой местности. Из другого кармана он достал карандаш и пузырек туши. Затем развернул карту и начал с величайшей старательностью наносить на карту какую-то линию.

— Это путь, который я проделал за день, — поясни он. — Я всегда делаю записи.

Заглянув ему через плечо, Маллет заметил, что линия которую он только что нанес, была только одной из множества других, причем некоторые уже выцвели, и что все они собирались — или исходили из одной точки — из «Пендлбери-Олд-Холла». Не зная, что сказать, инспектор заметил:

— Насколько я понимаю, вы любитель ходить пешком?

— Да, точнее, был им. Это мой конечный пункт назначения. — Он указал на сеть линий, покрывающих карту. — В течение многих лет во время отпуска я бродил по этим местам — это замечательная местность, если хорошо ее знать на самом деле! — Казалось, он приготовился защищать свою точку зрения. — И так как я... гм... видите ли на пенсии, — он еще более понизил голос, как будто в этом было что-то постыдное, — у меня много времени и я могу начать свое путешествие издалека. Да, сэр, однажды я пешком дошел сюда от самого Шрусбери!

— В самом деле?!

— Хотя теперь уже мне не по силам пройти столько, сколько хотелось бы. Мой доктор говорит... А, не стоит обращать слишком много внимания на то, что говорят доктора, верно? Но куда бы я ни направился, я всегда заканчиваю путь здесь. — Он с нежностью взирал на карту. — Удивительно, что все эти линии сходятся здесь! — пробормотал он.

Маллет хотел было возразить, что в этом нет ничего удивительного, поскольку он сам их провел, но в голосе незнакомца звучало такое искреннее восхищение, что он предпочел промолчать.

— Я часто думаю, — продолжал тот, складывая карту, — что если бы мы оставляли за собой след во всех наших путешествиях как... как улитка, если вы понимаете, о чем я говорю... то трассы всех моих походов сконцентрировались бы именно в этом месте. Здесь начался мой путь — в первые двадцать лет моей жизни я бродил в этих окрестностях, всегда возвращаясь в эту точку, а сейчас я достиг того периода жизни, когда все чаще спрашиваю себя: где же он закончится?

Инспектор, будучи по натуре застенчивым и скрытным человеком, со смущением выслушал это откровенное признание. В замешательстве он только громко откашлялся.

— Конечно, — все тем же приглушенным голосом продолжал незнакомец, — у нас перед улиткой есть одно преимущество — мы можем оборвать свой след, когда и где пожелаем.

— Дорогой мой сэр! — с чувством проговорил Маллет, когда до него дошел смысл сказанного.

— А в конце концов, почему бы нет? Возьмите, например, мой конкретный случай. Нет, не например, остальные случаи меня не интересуют — возьмите лично меня. Я человек старый, прожил свою жизнь так, как получилось, и, поверьте мне, я достаточно пожил, чтобы понимать, что лучшее уже позади. Когда мой след оборвется, я оставлю свою семью хорошо обеспеченной, во всяком случае, я об этом позаботился...

— Значит, у вас есть семья? — вставил Маллет. — Тогда, разумеется...

— О, я знаю, что вы хотите сказать! — меланхолично возразил незнакомец. — Но я не льщу себя мыслью, что они слишком уж будут горевать по мне. Может, сейчас им и кажется, что будут, но на самом деле нет. У них свой путь в жизни, и их следы и мой идут в разных направлениях. Думаю, в этом моя вина. Я не жалуюсь, а просто смотрю правде в глаза. Мне не следовало жениться на женщине моложе меня на пятнадцать лет. Она...

Он вдруг замолчал, когда кто-то прошел за стулом Маллета и удалился в глубину помещения.

— Эй! — воскликнул он.. — Это же... Нет, должно быть, я обознался. Подумал, что увидел одного моего знакомого, но этого не может быть. Со спины нетрудно и ошибиться. Как я говорил — моя дочь очень любит меня, по-своему конечно, и я тоже очень люблю ее, по-своему, но это не одно и то же, так что какой смысл притворяться что мы все необходимы друг другу? Мне не нравится ее... например, ее друзья, а в ее возрасте это много значит.

Маллет снова стал терять интерес к откровениям незнакомца, которые казались просто отрывистыми размышлениями одинокого человека. То, как после случайной заминки он внезапно заговорил о дочери, о которой до этого ни разу не упоминал, было зловещим признаком старческой рассеянности. Вдруг он снова оживился и сказал совершенно иным, решительным тоном:

— Хочу выпить бренди! Доктор не разрешает мне пить, но к черту докторов! Умираем только однажды! И прошу вас выпить со мной стаканчик. Да! Я настаиваю! У них в погребе сохранились старые запасы хорошего бренди еще с тех времен, когда был жив мой отец. Напиток вам понравится, поверьте. Он поможет нам избавиться от дрянного привкуса обеда, который мы тут съели!

Инспектор позволил себя уговорить, считая, что заслужил некоторого вознаграждения за свое терпение. Когда принесли бокалы с бренди, незнакомец сказал:

— Хотелось бы знать, с кем я пью, и думаю, вы ожидаете того же!

И он протянул Маллету свою визитную карточку, на которой тот прочел: «Мистер Леонард Диккинсон», и далее адрес в Хэмпстеде. В ответ он назвал себя, скрыв свое звание и профессию, зная по опыту, что она либо смущает собеседника, либо вызывает с его стороны назойливое любопытство.

— За ваше здоровье, мистер Маллет! — сказал Диккинсон.

Казалось, вечер должен был закончиться в более благодушном настроении, чем начался. Но когда бокалы были опустошены, Диккинсон вернулся к той же теме.

— Хорошо! — радостно заметил он. — Это напомнило мне кое-какие моменты из прежних времен. Для моей семьи, мистер Маллет, «Пендлбери-Олд-Холл» — просто третьеразрядная гостиница. А для меня это место лучших воспоминаний — единственное место, где я был хоть как-то счастлив!

Он помолчал, обеими ладонями обнимая пустой бокал и наслаждаясь ароматом, который он еще источал.

— Вот почему, — с тихой выразительностью продолжил он, — поскольку уж моему следу суждено скоро где-то оборваться, я бы предпочел... уверен, что он закончится именно здесь.

Он встал из-за стола.

— Спокойной ночи, сэр, — сказал он. — Надеюсь, вы останетесь здесь ночевать?

— Да, — сказал Маллет. — Мой отпуск заканчивается завтра, так что уже все. Мы увидимся за завтраком?

На этот вполне безобидный вопрос Диккинсон некоторое время не отвечал, затем тихо проговорил:

— Может быть! — и ушел.

Маллет смотрел, как он удалялся усталой походкой, как он остановился у стойки администратора и что-то сказал девушке, а затем стал медленно подниматься по лестнице. Инспектор невольно вздрогнул. Слишком грустным оказался этот разговор со стариком. Он казался гусем, обреченно бредущим к своей погибели. Инспектору пора уже было идти спать, но он помедлил и заказал себе еще бокал бренди.

Глава 2

СЛЕД УЛИТКИ ОБРЫВАЕТСЯ

Понедельник, 14 августа

Как бы ни были плохи гостиницы в Англии, завтраки в них подавались более или менее сносные, и после крепкого сна, которым Маллет скорее был обязан замечательному бренди, выпитому накануне, чем сомнительному комфорту жесткой постели, он на следующее утро с обычным аппетитом налег на яйца всмятку и ветчину. За завтраком мысленно он не раз возвращался к необычной встрече с мистером Диккинсоном. Словоохотливый брюзгливый старик, размышлял он, жужжит, как пчела, и все про свою гостиницу. Интересно, можно ли его так же разговорить на какую-нибудь другую тему? Если он и дома вечно ворчит и зудит, неудивительно, что в семье его не любят. В то же время Маллет испытывал к нему непонятное сочувствие. Он производил впечатление человека, несправедливо обиженного судьбой. Вообще несправедливо, когда кто бы то ни было до такой степени угнетен, что вынужден доверять свои сокровенные мысли случайному знакомому, как это делал бедный старик. И когда эта доверительность доходит до угрозы покончить с собой!.. Инспектор пожал плечами. Люди, размышляющие на тему самоубийства, обычно не сообщают о своем намерении ни мимолетным знакомым, ни кому-либо еще, одернул он себя. И в то же время инспектор не мог избавиться от неотвязной тревоги из-за мистера Диккинсона. В некотором отношении этот джентльмен казался одержимым. Весь опыт Маллета восставал против того, чтобы принимать всерьез любое признание или подозрение, не подтвержденное осязаемыми фактами. Тем не менее он вынужден был признаться себе, что его вчерашний собеседник оставил его растревоженным. Казалось, вокруг него витала аура несчастья. И Маллет, который привык иметь дело с несчастьями любого рода, терпеть не мог окружающей их ауры.

Закончив еду, инспектор оглядел зал столовой. По-видимому, в гостинице было немного постояльцев, потому что занятыми оказались едва с полдюжины столиков. Он поискал среди завтракающих мистера Диккинсона, но не увидел его. На минуту в его мозгу вспыхнуло воспоминание о фразе «Может быть!», с которой они вчера распрощались. Затем здравый смысл отмел дурацкое опасение. Скорее всего, старый джентльмен завтракает в постели — в его возрасте это вполне оправданно, тем более в конце трудного пешего перехода. В любом случае его не касаются жизнь и проблемы старика. Сегодня днем в Новом Скотленд-Ярде ему придется заняться сразу десятком по-настоящему сложных дел.

Пять минут спустя он не спеша шел по вестибюлю, направляясь к стойке с тем, чтобы заплатить по счету, как вдруг увидел сбегающую по лестнице горничную с побелевшим от ужаса лицом, которая, опередив его, первой оказалась у стойки. Между ней и дежурной произошел какой-то торопливый разговор, после чего та поговорила по внутреннему телефону, и через несколько секунд, во время которых горничная с горестным видом слонялась по холлу, выглядя здесь совершенно не к месту, учитывая утреннее время дня, на сцене появился управляющий — загорелый, полный и раздраженный человек. Он сердито перекинулся несколькими словами с горничной, чуть не доведя ее до слез, и они вместе быстро поднялись по лестнице. Девушка за стойкой снова схватилась за телефон и во время приглушенного разговора не могла скрыть своей тревоги.

Дождавшись, когда она положила трубку, Маллет попросил счет. Потребовалось некоторое время, чтобы выписать его, ибо девушка была явно рассеянной и взволнованной. Очевидно, в гостинице что-то произошло, и инспектор снова ощутил в груди тревожный спазм. Что бы это ни было, решительно напомнил он себе, тебя это не касается. Поэтому он оплатил счет без всяких жалоб и вопросов, попросил носильщика (которого в нарушение правил застал переговаривающимся с кем-то из кухонной прислуги) спустить его багаж из номера и вышел в гараж за своей машиной.

Когда он подъехал к парадному за своим чемоданом, там уже стояли две машины, которых только что здесь не было. Из второй машины как раз вылезал человек в форме полицейского. Он обернулся и через плечо сказал что-то второму, который следовал за ним, поднял голову, и его глаза встретились с глазами инспектора. Они оба сразу узнали друг друга. Человек в форме был сержантом полиции, занимающимся делами местного торгового городка. Маллет встречался с ним год или два назад в связи с одним разбирательством, которое закончилось осуждением крупного преступника, специализирующегося в кражах со взломом загородных домов. Тогда инспектору очень понравился этот сержант, сейчас же, когда он улыбнулся и радостно кивнул ему, он готов был послать его к черту.

— Мистер Маллет! — воскликнул сержант, подходя нему. — Какое удачное совпадение! Вы здесь по делу, сэр?

— Я здесь в отпуске, — твердо заявил инспектор. — Собственно, именно сейчас мой отпуск закончился и в данный момент я возвращаюсь в Лондон.

Сержант разочарованно улыбнулся.

— Жаль, — сказал он. — Было бы спокойнее иметь вас поблизости, сэр, просто на случай, если дело окажется по вашей части. Хотя здесь, в наших местах, это редко происходит.

— Но даже если бы это и произошло, — ответил Маллет, — я числюсь в отпуске до того самого момента, пока сегодня ровно в три часа дня не доложу в Ярде о своем прибытии.

— Разумеется, сэр. Что ж, все равно я рад был еще раз увидеться с вами, сэр. Ну, мне пора идти заниматься делом. Думаю, для местного населения это будет настоящей сенсацией, когда они узнают, что это мистер Диккинсон.

— О, так это мистер Диккинсон? — вырвалось у инспектора, позабывшего об осторожности.

Уже занеся ногу над порогом, сержант приостановился и посмотрел на инспектора с явным интересом.

— Так вы знали мистера Диккинсона, сэр? — сказал он.

— Я впервые встретился с ним вчера вечером. А что с ним случилось?

— Сегодня утром его обнаружили мертвым в постели. Насколько я понял, он принял сверхдозу какого-то лекарства. Доктор еще не спускался.

— Бедняга! — сказал Маллет. Затем, заметив любопытствующий взгляд сержанта, добавил: — Послушайте, сержант, вчера вечером у меня с мистером Диккинсоном состоялся весьма необычный разговор. Возможно, я могу оказаться полезным в качестве свидетеля. Пожалуй, будет лучше, если перед отъездом я дам свои показания, а пока... вы не будете возражать, если я поднимусь к нему в номер, просто как свидетель, хорошо?

Комната Леонарда Диккинсона находилась в конце длинного коридора, который тянулся вдоль всего второго этажа гостиницы. Окна его номера выходили на юго-восток, и сейчас он был залит мягким светом августовского солнца. Старик неподвижно лежал на просторной старомодной кровати, резкие черты его худого лица были смягчены смертью, озабоченные морщины на лбу исчезли. Глядя на его застывшее лицо, Маллет подумал, что сейчас он выглядит счастливее, чем при жизни. След его последнего пути был уже начертан на карте, и его конец оборвался именно там, где он хотел.

Кстати, сама карта лежала на столике у кровати, открытая на том месте, где в центре запутанных линий был отмечен «Холл». Кроме нее, инспектор заметил на столе аптечный пузырек с маленькими белыми таблетками и второй такой же, совершенно пустой.

Когда они вошли, доктор как раз убирал свои инструменты. Он был молод, деловит и самоуверен.

— Сверхдоза успокоительного лекарства, — заметил он. — Полагаю, вам нужно будет послать вот это на анализ. — Он кивнул на стол с пузырьками. — Но могу сразу сказать, что в них находится. — Он неразборчиво пробормотал какое-то латинское название и добавил: — Придется делать вскрытие, но уверен, вы обнаружите, что он буквально им напичкан. Должен заметить, это лекарство довольно коварное. Вы принимаете назначенную вам дозу — она не оказывает нужного действия; вы просыпаетесь среди ночи, ощущая тупую головную боль — думаете, господи, да я забыл выпить лекарство, — и принимаете еще одну дозу; можете опять проснуться, если, допустим, накануне слишком много выпили, — берете две или три дозы, чтобы уж подействовало наверняка, и впадаете в кому, даже не подозревая об этом. Просто, как глазом моргнуть.

Что-то белое, торчащее из-под карты, привлекло внимание сержанта. Это была небольшая картонная карточка, заполненная твердым, четким почерком. Сержант молча достал ее, прочел текст и протянул Маллету.

Там было написано: «В нашей власти избежать несчастий, когда мы можем сами распоряжаться своей смертью».

Маллет молча кивнул. После ухода доктора он сказал:

— Именно поэтому я и решил, что могу пригодиться вам как свидетель.

Он обежал взглядом комнату, затем, в который раз напомнив себе, что это дело не его, оставил сержанта заниматься своими обязанностями, пока тот не освободится и не примет у него заявление.

Когда для этого настало время, сержант, который не смог удержаться, чтобы не воспользоваться редкой возможностью допросить такого знаменитого человека, подготовил несколько дополнительных вопросов. Маллет добродушно ответил на них. Увидев, что его заявление удовлетворило допрашивающего, он в свою очередь задал вопрос:

— Не хотелось бы занимать ваше время, сержант, но меня несколько заинтересовал старый мистер Диккинсон. Судя по нашей короткой встрече, он был довольно странным человеком.

— Таким он и был, — охотно подтвердил сержант.

— Не могли бы вы немного рассказать о нем? Вчера он сообщил мне, что вроде родился в здешних местах.

— Вы не указали этого в своем заявлении, — строго заметил сержант.

— Боюсь, просто забыл. Подумал, что это не имеет отношения к совершившемуся.

— Что ж, возможно, и нет. В любом случае, сэр, этот дом принадлежал Диккинсонам с момента его постройки, а говорят, это было почти два века назад.

— И надо полагать, какое-то время назад они от него избавились?

— Тридцать лет назад здесь появились Майклсы — то есть когда умер старый мистер Диккинсон.

Маллет засмеялся.

— Я вижу, в деревне все помнят, — сказал он.

— Не совсем так, сэр, — объяснил сержант. — Мистер Леонард, лучше, наверное, называть его покойным, не мог смириться с мыслью о потере дома. Он все время скитался здесь или поблизости. Очень был к нему привязан и тосковал.

— Я так и понял из того, что он мне говорил.

— Странно, правда, сэр? Остальные члены его семьи не испытывают ничего подобного. Мистер Артур — это был его брат — нажил в Лондоне огромные деньги и несколько раз мог выкупить гостиницу, но и не подумал это сделать. А вот мистер Леонард, хотя имел жену и свою семью, не мог расстаться с родовым гнездом... Что ж, — выразительно закончил сержант, — не буду дольше вас задерживать, сэр.

Не часто инспектору Маллету напоминали, что он попусту тратит свое или чужое время. Он устыдился, обнаружив, что проявил глубокую заинтересованность в том, что с виду казалось не чем иным, как заурядным самоубийством в заурядном месте, если бы не странности пожилого джентльмена. Одернув себя, он поблагодарил сержанта за любезность и покинул гостиницу. Затем направился на машине в сторону Лондона и решительно выкинул из головы трагическую историю несчастного мистера Диккинсона.

Глава 3

СЕМЬЯ ПОСЛЕ ПОХОРОН

Пятница, 18 августа

— Это настолько характерно для Леонарда — настаивать, чтобы его похоронили в Пендлбери! Вместо того, чтобы хоть чуточку подумать об удобствах других! Совершенно характерно!

Говорившим был Джордж Диккинсон, старший из оставшихся в живых братьев покойного; дело происходило, как можно было понять, после похорон Леонарда, и замечание вырвалось у Джорджа, когда он тяжело усаживался в машину после церемонии погребения. Десять лет назад, когда был сшит его траурный костюм, он был плотным мужчиной, за прошедшее время еще прибавил в обхвате дюйм с четвертью, так что теперь костюм жал во всех местах, что в сочетании с жаркой погодой привело Джорджа в настроение, которое можно было охарактеризовать как «невероятно плохое». Стоит добавить, что его обычное настроение было просто плохим. То, что для него считалось «невероятно плохим» настроением, выходило за рамки обычного состояния взрослых. Скорее это можно было сравнить с неуправляемой яростью трехлетнего ребенка.

— Да еще в августе! Нет, это уж слишком! — добавил Джордж, кое-как устраиваясь на заднем сиденье и утирая лоб в том месте, где шляпа врезалась в кожу.

— Да, Джордж, — покорно проговорил рядом с ним тихий голос.

Люси Диккинсон говорила «да, Джордж» уже около тридцати лет. Если ей и надоело повторять эту фразу на протяжении всего супружества, она никому в этом не признавалась. Опыт жизни с мужем показал, что, отделавшись данным коротким замечанием, она избавлялась от многих проблем. Например, сейчас она могла бы напомнить, что и сам Джордж указал в своем завещании, чтобы его похоронили в семейном склепе Пендлбери; что он уселся на подоле ее черного шелкового платья и мнет его и что было бы приличнее, если не сказать больше, дождаться, пока они не выедут за ворота церковного двора, прежде чем закуривать сигару, которую он с таким трудом выудил из кармана тесного фрака. Но, осмелься она сделать хоть одно из этих замечаний, и ей не миновать бы настоящего скандала. А скандал, после тридцати лет замужества за таким человеком, как Джордж, относился к разряду событий, которые человек старается избежать любой ценой.

— Так! Ну, что вы там возитесь? Давайте поезжайте, водитель, в чем дело? Не торчать же нам здесь целый день! — было следующее замечание Джорджа, обращенное к шоферу, который стоял у дверцы автомобиля.

К несчастью, машина была наемной, и водитель, молодой парень, не выказывал особого почтения к своему временному хозяину. Домашние слуги, зависевшие от Джорджа, так как получали от него жалованье на свое существование, быстро усваивали необходимость выказывать ему полное раболепие и покорность, что Джордж называл «знать свое место». А этот юный нахал только с интересом посмотрел на вспыхнувшее от злости лицо Джорджа и равнодушно заметил:

— Вы еще не сказали мне, куда ехать.

— Хэмпстед! — рявкнул Джордж. — 67, Плейн-стрит, Хэмпстед. Поезжайте по Хай-стрит, пока не окажетесь у...

— Ладно, — сказал шофер. — Дорогу я знаю.

И он оборвал разговор, захлопнув дверцу гораздо громче, чем это требовалось.

— Наглая свинья! — запыхтел Джордж. — Все они такие теперь. И какого черта ты сказала Элеоноре, что мы вернемся к ним после службы? — продолжал он, обернувшись к Люси. — Чертовски досадно! Бог знает, когда мы доберемся до дома!

Он закурил сигару, когда машина рванулась вперед.

Голос Люси слабо пробивался сквозь облако табачного дыма. От тяжелого запаха сигар в закрытом помещении ей всегда становилось плохо, но дорогой Джордж постоянно забывал об этом, а сейчас был вовсе не тот случай, чтобы напомнить ему.

— Она спросила меня, дорогой, не вернемся ли мы назад, — сказала Люси. — Мне просто трудно было ей отказать. Ты же понимаешь, сейчас ей понадобится любая помощь. Я подумала, что наше участие — самое малое, что мы можем для нее сделать.

Джордж что-то проворчал. Сигара начала оказывать на него обычное умиротворяющее действие, и его ярость, обращенная на весь мир, свелась лишь к обычному духу противоречия.

— Что ж, надеюсь, нам хоть подадут обед, — сказал он. С ее стороны это самое малое, что она может сделать!

Люси промолчала. У нее не было ни малейшей надежды, что вдова Леонарда пожелает оставить их на обед, но было разумнее предоставить Джорджу узнать об этом в должное время.

— Хотелось бы знать, с чего она привязалась именно нам? — продолжал брюзжать Джордж. — Что, она не могла попросить других?

Если бы у Люси хватило духу, она возразила бы, что пригласили потому, что миссис Диккинсон очень привязана к ней, к Люси, и что Джордж был включен просто как неприятное, хотя и неизбежное приложение к ней. Но жены джорджей нашего мира обыкновенно женщины своей природе покорные и смиренные, иначе они не выдерживали бы столько лет такой тяжелой семейной жизни.

— Она ведь пригласила и еще кого-то, дорогой, — мягко сказала Люси. — Эдвард собирается вернуться к ним...

— Этот елейный пастор? Какого черта...

— Но, Джордж, ведь он ее брат! Потом, думаю, некоторые из племянников захотят прийти и, конечно, Мартин.

— Мартин?

— Это жених Анны, дорогой. Помнишь, ты встретил его на ужине, когда мы...

— Да, да! Конечно, прекрасно помню! — раздраженно сказал Джордж. — Нечего считать меня глупым ребенком!

Люси, которая за тридцать лет ничего другого о нем и не думала, героически промолчала. Упоминание о Мартине вскоре направило мысли Джорджа в другое русло.

— Поразительно неприлично, что дети не присутствовали на похоронах, — сказал он.

— Ты имеешь в виду Анну и Стефана?

— Конечно, Анну и Стефана. Ведь насколько мне известно, они — единственные дети Леонарда!

— Помилуй, Джордж, они не могли приехать, ведь они за границей. Элеонора написала нам и объяснила...

— Значит, им следовало вернуться. Говорю тебе, это неприлично. Не могу представить, чтобы я сам, если бы умер мой отец...

И здесь Джордж внезапно вспомнил, что именно произошло, когда умер его отец, и ту отвратительно непристойную сцену, которая произошла между ним и матерью в день похорон. Это воспоминание отравило даже вкус его любимой сигары, и он замолчал.

— Они в Швейцарии, где-то в горах, — продолжала Люси, не подозревая о причинах, вынудивших замолчать ее мужа. — Стефан уехал как раз перед смертью Леонарда, чтобы присоединиться к Анне. Разумеется, Элеонора послала телеграмму и отправила письмо, но ответа не получила. Ты знаешь, что у Стефана отпуск. Они будут переезжать там с места на место, где-то будут останавливаться на несколько дней, ночуя в палатках и в горных отелях. Вероятно, они еще ничего не знают. Иначе они сразу бы вернулись домой, я уверена.

— Несчастные идиоты! Не удивлюсь, если они сломают себе шею в горах.

После столь великодушного замечания по данному предмету больше не было сказано ни слова, и весь остальной путь до Лондона Джордж тешил свое самолюбие, пустившись в длинные объяснения о том, какие меры он принял, чтобы, по его выражению, «раздавить этих проныр из газет», которые обратились к нему за информацией о жизни и внезапной смерти брата, и разнося прессу за краткость и скупость некролога. То, что между этими двумя фактами была непосредственная связь, ему и в голову не приходило.

Как раз в тот момент, когда они приблизились к Хэмпстеду, его внезапно осенило.

— Кстати, — спросил он, — как ты думаешь, Леонард мало оставил Элеоноре?

— Не знаю, Джордж.

— Я думал, тебе известно о завещании Артура. Должно быть, она очень обижена. Ты уверена, что она не говорила с тобой об этом?

— Совершенно уверена, не говорила.

— Гм! — пробурчал Джордж, раздраженно размышляя что его могут попросить о помощи.

В таком случае, решил он, лучше вообще не оставаться на обед.

Это был настоящий съезд всего семейства. Джордж, принимая во внимание свои только что родившиеся опасения, против обыкновения старался казаться незаметным, предоставив Люси обмениваться положенными утешительными фразами с людьми, заполнившими небольшую комнату. Общество включало в себя множество непонятных родственников обоих полов, которые не успели прибыть к церемонии похорон. Трудно было сказать, зачем они приехали. Казалось, они сами этого толком не знали. Мартин Джонсон, жених Анны, неприкаянно околачивался позади группы родственников. В отсутствие Анны его положение было неловким. Их помолвка не была объявлена публично, и официально даже самые отдаленные родственники имели больше прав присутствовать в доме, чем он. Напротив, пастор Эдвард, брат миссис Диккинсон, казалось, чувствовал себя в своей тарелке. В жизни он руководствовался принципом, который сам удачно назвал «смотреть на вещи с правильной стороны», и его круглое красное лицо сияло от елейности — если это подходящее определение для церковного потения, и в то же время он использовал сложившуюся ситуацию на все сто процентов. Он сожалел только об отсутствии жены, которая слегла в постель из-за обострения хронической астмы. Однако, кроме него, это сожаление не разделял ни один из тех, кто ее знал. Тетушка Элизабет для своих многочисленных племянников и племянниц была Занудой — прозвище, в полной мере ею заслуженное.

Тем временем миссис Диккинсон сидела как печальная королева пчел в центре семейного улья, всей своей внешностью соответствуя положению только что овдовевшей супруги. Джордж с любопытством посмотрел на нее. Когда-нибудь, подумал он, вот в таком же положении окажется его Люси. Ведь она моложе его и жила более обеспеченно, так что наверняка его переживет. Интересно, как она будет выглядеть? Он отогнал эту мысль и сосредоточился на Элеоноре. Что на самом деле она испытывает сейчас в глубине души? Быть замужем за Леонардом — это дело нешуточное. Он почти убежден, что Люси... Нет, черт побери, мы же думаем об Элеоноре! Он был уверен, что вдовство Элеоноры стало для нее величайшим облегчением, хотя пока еще она не вполне это осознает. Сейчас у нее был вид, которого только и можно было ожидать от вдовы, — тихий, подавленный и трогательно-беспомощный.

Вскоре по траурно притихшей комнате начали циркулировать бокалы с шерри в сопровождении маленьких невыразительных сандвичей. Мало-помалу разговор начал оживляться. В одном углу комнаты, где собрались самые безответственные родственники, кто-то даже рискнул засмеяться. Но в целом приличия строго соблюдались и разговор велся на пониженных тонах, так что каждый отчетливо услышал звук притормозившего у входа такси.

— Интересно, кто... — сказал Эдвард, оказавшийся ближе всех к окну и выглянув наружу. — Надеюсь, это не... О, да это дети!

Минутой позже в гостиной появились Стефан и Анна Диккинсон. В этом траурном собрании они выглядели совершенно неуместно. Даже без ледорубов и рюкзаков, которые они, видимо, оставили в передней, они были одеты так, как будто Плейн-стрит, Хэмпстед был ледником или палаткой в альпийском лагере. Их огромные, подбитые железными гвоздями ботинки неуместно грохотали на блестящем паркетном полу, а когда Анна нагнулась поцеловать мать, стало видно, что ее штаны сзади были густо заляпаны каким-то прочным, черт-те какого происхождения веществом. Из угла, где скучились несколько девиц, донеслось приглушенное злорадное хихиканье.

«Детям», как с раздражающим упорством называл их Эдвард, было соответственно двадцать шесть и двадцать четыре года, Стефан был старшим. Оба были высокими, стройными и сильными, но на этом их сходство заканчивалось.

У Стефана были светло-каштановые волосы и обычно очень бледная кожа. В настоящий момент все его лицо пылало красным загаром, а на кончике довольно длинного носа кожа начала слезать, что его не красило. Анна более удачно, а может, более осторожно вела себя при встрече с коварными лучами солнца, сияющего на большой высоте и в разреженной атмосфере. Ее лицо и шея приобрели глубокий загар, который прекрасно сочетался с темными волосами и карими глазами. Это было поразительное лицо, скорее красивое, чем хорошенькое, с твердым, даже слишком четко очерченным подбородком, что контрастировало с ее слегка вздернутым, типично женским носиком. Такой подбородок больше подошел бы ее брату, чей высокий лоб и умные глаза немного портила челюсть, очертаниям которой не хватало определенности. Стефан обладал живыми и непринужденными манерами человека, способного легко освоиться в любом обществе. Напротив, спокойная и сдержанная Анна казалась слишком застенчивой. К счастью, в данный момент именно брату пришлось выворачиваться из крайне неловкого положения.

— Я должен извиниться за наш внешний вид, — сказал Стефан. — Мы уехали сразу, в чем были. Надеюсь, нам перешлют багаж из Клостера. — Он оглядел общество, одетое в траур. — Похороны были сегодня?

— Вам следовало дать нам знать, что вы приедете, — мягко попеняла ему мать. — Мы, конечно, отложили бы похороны, если бы знали, что вы будете здесь.

— А разве вы не получили мою телеграмму? Я дал носильщику в Давосе несколько франков, чтобы он ее отправил, но, видно, парень присвоил их себе, так же как и деньги на телеграмму. Жаль! Понимаешь, мы ведь ничего не знали, и только позавчера я по чистой случайности заглянул в «Таймс».

— Может, это и не мое дело, — сказал Джордж таким тоном, что было ясно — он уверен в том, что это именно его дело, — но тебе не кажется, что просто неприлично являться домой в таком виде, во всей этой одежде туриста; по столь печальному событию?

Стефан подчеркнуто проигнорировал его замечание и продолжал обращаться к матери.

— Понимаешь, мама, — объяснил он, — оказывается, это случилось в тот самый день, когда я прибыл в Клостер. Меня ждали проводники, Анна и вся остальная группа, и с моим появлением мы в тот же вечер отправились в путь. Если бы мы задержались, то узнали бы о несчастье уже на следующее утро. Все это случилось по моей вине, но не мог же я знать... С нами совершенно невозможно было связаться целых три дня, пока мы не спустились в Гуарду, где я подобрал старую газету, которую кто-то оставил, и не увидел сообщения. Времени у нас оставалось только на то, чтобы добраться до станции и успеть на поезд. Если бы мы остановились в Клостере, чтобы забрать одежду и багаж, мы бы потеряли еще один день.

— Конечно, милый, я понимаю. Налей себе шерри. Вы, должно быть, устали. Хорошо, что вы вернулись.

Тем временем Анна пробралась к Мартину, который с ее появлением перестал выглядеть в семейном кругу как собака, потерявшая хозяина. Увидев их рядом, Стефан уже не в первый раз задумался, что могла его сестра найти в этом плотном, рыжеватом юноше, страдающем сильной близорукостью.

— Я пригласила Мартина остаться на ужин, — сказала миссис Диккинсон, таким образом тактично давая понять всему обществу, что отныне Мартин считается членом семьи, и Анне — что у нее будет возможность пообщаться с ним и позже.

«Во всяком случае, эта история является для Мартина ступенькой вверх, — заключил про себя Стефан. — У матери всегда найдется мягкое местечко для этого выскочки. Интересно почему».

Он раздумывал, как бы ухитриться перекинуться парой слов с тетушкой Люси так, чтобы не вовлекать в разговор Джорджа, когда с ним поздоровался самый отдаленный родственник, некий Роберт, который объяснил, что ему удалось начать то, что он назвал «юридической стороной дела», до приезда Стефана. Насильно удерживая Стефана в углу, он достал пачку документов и начал сыпать деталями, касающимися этой стороны, которые требовали особого внимания. Стефан был ошарашен объемом работы, которую предстояло еще сделать. Он совершенно упустил из виду, какие сложные юридические и финансовые проблемы возникают в результате смерти человека, особенно если его кончина наступает внезапно, без предупреждения.

Наконец ему удалось вырваться от кузена Роберта, и он приступил к своим обязанностям хозяина дома, предлагая всем шерри и сандвичи.

— Какая жалость, что вы не успели на похороны, — ядовито проговорила кузина Мэйбл, старая дева, когда он вручил ей бокал. Судя по ее тону, она считала, что он намеренно избежал этой печальной сыновней обязанности.

Стефан готов был пояснить ей, что вряд ли его можно в этом винить, но заставил себя вежливо согласиться:

— Да, кузина Мэйбл, так все неудачно сложилось.

— Я стояла за то, чтобы похороны задержали, но твоя мать не пожелала ничего слушать. Надеюсь, вы пойдете навестить могилу, как только сможете?

— О да, кузина Мэйбл!

— Ты не должен расстраиваться из-за выводов следственной комиссии, дорогой мой мальчик, — сказал дядя Джордж, твердо пожимая ему руку и пробираясь поближе к графину с шерри.

— Каких выводов? Я ничего об этом не слышал. В той газете, которую я читал, ничего такого не говорилось.

— О самоубийстве, — уточнил дядя Джордж, испытывая острое наслаждение от того, что он первым сообщил сыну умершего эту трагическую подробность. — В состоянии помешательства. Помоги мне, Господи, я бы никогда не подумал, что бедный старый Леонард мог...

— Нет, нет! — поспешил поправить его дядя Эдвард. — В состоянии душевного неравновесия. А это не одно и то же, уверяю тебя, Джордж.

— Совершенно то же самое! Разница только в формулировке, вот и все. Какого черта эти идиоты...

— Нет, — настаивал дядя Эдвард. — Ты уж извини меня, Джордж, но это не то же самое. Это уже не ложится, ты понимаешь меня, пятном позора на имя семьи. А в этом-то и вся разница.

Однажды начавшись, спор, казалось, никогда не закончится, но внезапно его оборвала Анна.

— Самоубийство! — воскликнула она. — Ты хочешь сказать, что они действительно считают, что папа покончил с собой?

— Поскольку его душевное равновесие было нару... — снова начал дядюшка Эдвард самым вкрадчивым и пасторским тоном.

— Я этому не верю! Мама, Стефан, вы же так не думаете? Это... это же просто ужасно!

— Но уверяю тебя, здесь нет позора...

— Ты не была при оглашении выводов расследования, Анна, — тихо сказала мать.

— Разумеется, не была. Все, что я видела, это небольшой некролог в «Таймс», из тех, что печатаются на первой странице. Там что-то говорилось о сверхдозе лекарств. Мы были уверены, что речь идет о несчастном случае, верно, Стефан? А разве это не был несчастный случай? Никто меня не убедит, что отец...

Казалось, она вот-вот расплачется. Все заговорили одновременно:

— Но, Анна, дорогая, твой отец всегда был немного...

— Полиция выразилась совершенно однозначно...

— Когда человек оставляет посмертную записку...

— Не мог же он случайно открыть два пузырька лекарства...

— У меня есть полная запись всех доказательств...

Со сверкающими от слез глазами, оглушенная неожиданным хором голосов, Анна обернулась за поддержкой к брату.

— Стефан, — сказала она, — ты же не веришь этому, правда? Здесь какая-то чудовищная ошибка. Ты должен разобраться в этом.

Впервые Стефан осознал себя главой семьи, последней судебной инстанцией в том, что касается его самого, его матери и сестры, с чьим решением могут, если пожелают, не согласиться его близкие и дальние родственники, но не посмеют вмешаться. Невольно он расправил плечи под грузом ответственности, внезапно обрушившейся на него.

— Очевидно, что это был несчастный случай, — сказал он. — То есть пока что мне известно не больше, чем тебе. Но я займусь этим и все выясню. — Он повернулся к самому дальнему кузену, который говорил последним: — Ты сказал, что у тебя есть записи обо всем расследовании?

— Да, из местных газет. Практически это стенограмма. Они неправильно записали некоторые имена, но их можно уточнить в других газетах. Они все у меня есть. Видишь ли, я собираю вырезки из газет, понимаешь?

— Отлично. Ты можешь дать их мне? Как можно скорее?

— О, с удовольствием. Я пришлю их сегодня же вечером.

— Спасибо.

— Ты потом вернешь их мне?

— Конечно, если они тебе нужны.

— Да, да, очень. Я хочу сказать, что у меня еще недостаточно материалов и...

— Вполне тебя понимаю.

— Не хотелось бы вмешиваться, мой мальчик, — встрял дядя Джордж, который всю жизнь только и делал, что вмешивался в чужие дела, зачастую принося только несчастье, — только разницы-то всего на полпенни, — была ли смерть несчастного Леонарда результатом самоубийства или несчастного случая. Разве не так?

— Я бы сказала, это не имеет ни малейшего значения, — заметила кузина Мэйбл.

Губы дядюшки Эдварда сложились, собираясь произнести сакраментальные слова «позор для семьи».

— Возможно, и нет, — устало сказал Стефан, — просто я совершенно этого не ожидал, вот и все. (Какая разница, что он им скажет? Их это совершенно не касается.)

— Это имеет важное значение для нас, — возразила Анна, глянув на мать, которая слушала их, сложив руки на коленях, и ничего не говорила.

Как будто приведенная в себя этими словами и сопровождавшим их взглядом, миссис Диккинсон поднялась с кресла.

— Если вы меня простите, я пойду прилягу перед обедом, — сказала она. — Анна, думаю, тебе тоже стоило бы отдохнуть. Ты проделала длинное путешествие. Стефан, ты не проводишь Мартина вымыть руки?

Остальные члены общества поняли намек и покинули дом шумной болтающей толпой, испытывая личное разочарование, что их не пригласили на обед. Только Джордж, снова забираясь в нанятую машину, радуясь скорой возможности переодеться в удобный костюм, чувствовал облегчение, что за всеми этими событиями пугающий его вопрос о финансовой поддержке невестки на сегодня отложен.

Глава 4

ЗАВЕЩАНИЕ ДЯДЮШКИ АРТУРА

Пятница, 18 августа

Обед прошел в гораздо более приятной обстановке, чем можно было ожидать, возможно благодаря отсутствию родственников. Удивительным образом миссис Диккинсон удалось устроить обед по случаю траура похожим на обычный семейный вечер. Теперь, когда ей не приходилось иметь дело с раздражительным Джорджем и переносить добродушно-приторные увещевания Эдварда, ее природный, ясный и ровный темперамент утвердился в своих правах, и она ухитрялась поддерживать во время еды разговор, ни разу не затронув предмет сборища, который черным покровом нависал в подсознании всех собравшихся за столом. Стефан и Анна сознавали, что видят новую сторону характера матери, и каждому из детей пришла в голову одна и та же, хотя и недостойная мысль: что обед в домашней обстановке оказался, хотя и к сожалению, определенно приятнее из-за отсутствия постоянно недовольной, раздражительной особы, которая сидела во главе стола с тех пор, как они себя помнили. Когда же после обеда все перешли в гостиную, поведение миссис Диккинсон резко изменилось. Ее строгое лицо помрачнело, и она заметно нервничала, дожидаясь, когда за горничной, подававшей кофе, закроется дверь. Затем она глубоко вздохнула, пригладила волосы — верный признак ее взволнованности — и сказала:

— Стефан, мне нужно обсудить с тобой очень важный вопрос. Нет, Мартин, не уходите. Это касается всех нас, а я теперь считаю вас членом нашей семьи. Я получила письмо от Джелкса, поверенного вашего отца, которое я не очень поняла, но тем не менее оно сильно меня расстроило. Я не показывала его Роберту, считая, что оно его не касается. Этим придется заняться тебе, Стефан.

Она достала из стола письмо, но не передала его сразу Стефану, а продолжала говорить, держа письмо в руке.

— Прежде всего я должна кое-что объяснить, — сказала она. — Вы все, конечно, знаете об очень странном и несправедливом завещании, которое сделал дядя Артур?

— Да, конечно, — одновременно ответили Анна и Стефан.

— Вы знаете, о чем я говорю, Мартин?

Мартин взглянул на Анну.

— Знаю ли я? — спросил он.

Стефану он показался еще более неуклюжим, чем был раньше, что о многом говорило.

— Вероятно, не знаешь, — терпеливо сказала Анна. — Я собиралась рассказать тебе о нем, но, кажется, так этого и не сделала. Дядя Артур...

— Давайте лучше я все объясню, — прервала ее мать. — Артур Диккинсон, который был старшим братом моего мужа и единственным состоятельным членом семьи, скончался в прошлом году. Он был холостяком и оставил после себя значительную сумму денег, которую разделил поровну между своими братьями Леонардом и Джорджем, а также детьми Тома и его сестры Мэри. Это родственники, некоторые из них были у нас сегодня вечером. Боюсь, мы очень большая семья, но, думаю, Анна уже говорила тебе об этом.

— О да! — сказал Мартин, снова с сомнением сощурившись на Анну сквозь толстые очки.

— Очень хорошо. Как я сказала, он разделил свои деньги между всеми поровну, то есть в отношении суммы. Но в способе их раздела он поступил не слишком справедливо в том, что касается нас. Хотя он всегда был в очень дружеских отношениях с моим мужем, он испытывал, или воображал, что испытывал, некоторое неудовольствие по отношению к нам. Я имею в виду себя, Анну и Стефана. Нет необходимости вдаваться в причины этого недоброжелательства — это старая история и, боюсь, довольно болезненная, но, очевидно, это воздействовало на его душу настолько сильно... — Она заволновалась и упустила нить рассказа. — Конечно, он был стариком и не совсем в себе — во всяком случае я никогда не считала себя вправе обвинять его, потому что он действительно по временам бывал в душевном расстройстве...

— Короче говоря, — нетерпеливо сказал Стефан, — он исключил всех нас из своего завещания.

Мартин медленно осмысливал эту информацию.

— Исключил вас? Понятно, — кивнул он. Затем повернулся к Анне и с упреком сказал ей: — Я совершенно уверен, что ты не говорила мне об этом. Это крайне неприятно, — мрачно добавил он. — А что его заставило так поступить?

Последовала довольно долгая пауза, которая должна была дать понять еще более толстокожему, чем Мартин, человеку, что он сказал что-то не то. Миссис Диккинсон крепко сжала губы, Анна покраснела, а взгляд Стефана загорелся дикой злобой.

— Ну, об этом не здесь и не сейчас, — властно заявил он. — Суть в том, что он это сделал, и я тебе об этом сообщаю. Он оставил отцу проценты с капитала в пятьдесят тысяч фунтов — это была его доля — только до его смерти. Остальные получившие наследство вольны делать со своей долей все, что пожелают. Но после смерти отца капитал с его маленькой доли должен перейти на какую-то проклятую благотворительную организацию или что-то в этом роде, уже не помню точно. А ты, мама, помнишь?

— Нет. По-моему, не так уж важно, какой благотворительной организации перейдут эти деньги. Но собственно, только часть их предназначена на благотворительность. А остальные средства предназначаются кому-то еще, а именно женщине, — пояснила миссис Диккинсон, понизив голос. — Боюсь, достаточно неприличной особе.

К отвращению Стефана, Мартин чуть было не захихикал в этом месте, то есть, сохраняя серьезное выражение лица, он все же дал понять, что это дается ему с огромным трудом.

— Мой муж был, конечно, очень расстроен несправедливостью этого завещания, — продолжала миссис Диккинсон, — и он решил сделать все, что мог, чтобы обеспечить свою семью.

— То есть он застраховал свою жизнь, — сразу подхватил Мартин.

Стефан удивленно взглянул на него. Этот тип был не таким уж дураком, каким казался. Трудно понять, что происходит за этими толстыми очками. Неужели он его недооценивает?

— Вот именно. Застраховал на двадцать пять тысяч фунтов. Насколько я понимаю, страховые взносы должны быть весьма высокими, принимая во внимание его возраст. Не думаю, чтобы дохода, оставленного Артуром, на это хватило. Но мой муж получал от гражданской службы пенсию, которая, естественно, перестанет поступать после его смерти, и считал, что вполне сможет выплачивать такие взносы.

— Понятно.

— Ну а теперь, когда ради Мартина мы вытащили на свет эту старую историю, — нетерпеливо сказал Стефан, — мы можем наконец перейти к существу дела?

В его голосе звучала тревога и даже нервозность.

Мартин снял очки, протер толстые линзы и заморгал от яркого света.

— Мне кажется, миссис Диккинсон собирается сообщить нам следующее, — сказал он. — Поскольку ваш дядя Артур умер только год назад, я думаю, что страховому полису меньше года. Большинство страховых компаний включают в свои полисы пункт, который они называют «статья о самоубийстве». В какой компании он был застрахован, миссис Диккинсон?

— «Бритиш империал».

— Гм, да, именно так, — сказал Мартин, снова надевая очки. — У них наверняка имеется этот пункт о самоубийстве, и очень строгий. Все вместе создает весьма и весьма непростые проблемы.

Чрезвычайно довольный собой, он вытащил из кармана старую курительную трубку, продул ее и стал набивать табаком. Стефан наблюдал за ним с нескрываемым раздражением. Его возмущало, что Мартин намерен закурить трубку в гостиной, не спрашивая разрешения, а еще больше он злился на себя за то, что позволил этому выскочке завладеть обсуждением вопроса. Однако прежде, чем он успел что-то сказать, вмешалась Анна.

— Мартин! — резко одернула она. — Убери эту мерзкую трубку и как следует все объясни. Что это за пункт о самоубийстве и как он действует?

Мартин покраснел и, пробормотав извинения, сунул трубку в карман, затем сказал:

— Это просто означает, что, если вы застраховали свою жизнь и покончили с собой в течение определенного периода времени, обычно года, вы не можете получить деньги по полису. Вот и все.

— Ты имеешь в виду, — вскричала Анна, — что денег у нас не будет? Хотя отец застраховал себя?

Мартин кивнул, машинально вынул трубку, взглянул на нее и снова спрятал.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Затем Стефан сказал, стараясь говорить твердо:

— А теперь, мама, я хочу посмотреть письмо Джелкса.

Письмо было коротким и исчерпывающе ясным.

В нем говорилось:

«Дорогая миссис Диккинсон,

я связался с управляющим по претензиям страховой компании «Бритиш империал» по поводу полиса вашего покойного мужа. Он написал мне следующее.

«В ответ на ваше письмо от вчерашнего дня в отношении полиса страхования жизни № 582/31647. Принимая во внимание заключение коронера и тот факт, что полис имел срок действия всего восемь месяцев, представляется бесспорным, что в данном случае применяется пункт 4-а. Поэтому мне официально поручено руководством компании отказаться от обязательств по данному полису. В то же время должен вам сообщить, что в виде исключения компания готова рассмотреть возможность произвести выплату некоторой суммы вдове и иждивенцам страхуемого, при условии, разумеется, что все претензии по полису будут безусловно исключены. Вероятно, вы дадите мне знать, когда будет удобно представителю компании посетить миссис Диккинсон, чтобы обсудить этот вопрос».

Я буду рад получить ваши инструкции относительно того, какую позицию я должен занять в этом вопросе. Со своей стороны я бы посоветовал вам согласиться встретиться с представителем компании, не принимая пока на себя никаких обязательств. Учитывая тот факт, что ваш муж по своему завещанию оставил половину своего состояния разделенным поровну между сыном и дочерью, а вторую завещал вам на время вашего вдовства, я полагаю, будет только приличным для вас обсудить положение с детьми, прежде чем принимать решение. Разумеется, я хотел бы присутствовать при вашей встрече-с представителем компании, чтобы обеспечить защиту ваших интересов.

С уважением,

Г. Г. Джелкс».

Стефан прочел письмо дважды, один раз про себя, а второй — вслух.

— Что ж, — сказал Мартин, когда он закончил. — Это звучит достаточно определенно.

— Сколько полупенни в двадцати пяти тысячах фунтов? — спросила Анна.

— Я не понимаю тебя, — сухо отозвался ее жених.

— Зато я понял, — сказал Стефан. — Дядя Джордж сказал: «Здесь разницы всего на полпенни, покончил он самоубийством или нет». Ну, теперь мы можем ему это сказать.

— Отец не покончил с собой, — упрямо сказала Анна.

— Откуда ты знаешь? — с ноткой отчаяния возразил Стефан. — Как вообще это может кто-то знать?

— Я знаю, потому что знаю, — настаивала Анна. — Просто он не такой человек. Никто не сможет меня убедить, что папа мог на это пойти, даже если бы этот человек пришел и сказал, что сам это видел. Никто! — повторила она. — Мама, ты тоже так думаешь, верно?

Миссис Диккинсон медленно покачала головой.

— Я никогда не понимала вашего отца, — откровенно призналась она. — Что касается меня, боюсь, я думаю так же, как и Джордж. Я потеряла его, и мне все равно, что станут судачить люди о его смерти. А для вас, его детей, это имеет большое значение. Вот почему я спрашиваю вашего совета.

— Но, мама, это так же важно для тебя, как и для нас! — запротестовала Анна.

— Дорогая моя, я была очень бедна, когда вышла замуж за вашего отца, и полагаю, смогу снова вынести бедность. Давайте больше не будем говорить на эту тему. Только скажи мне, пожалуйста, Стефан, что нам делать? Что мне ответить мистеру Джелксу?

— Я сам этим займусь, — сказал Стефан, внезапно оправляясь от столбняка, в который впал после чтения письма. — Не забивай себе этим голову, мама. Мы встретим это животное из страховой компании и скажем ему, куда ему убираться. А что касается отказа от требования денег, разумеется, все это чепуха.

— Значит, ты со мной согласен? — живо спросила Анна. — Ты тоже думаешь, что я права, когда говорю, что отец не мог покончить с собой?

— Если мы не хотим стать нищими, лучше было бы, если бы ты оказалась права.

— Но это не одно и то же! — возразила она.

Лицо Стефана приняло высокомерное и рассерженное выражение.

— Дорогая моя Анна, — нравоучительно заметил он, — твои чувства делают тебе честь, но они не способны растопить ледяные сердца этих типов в страховой компании. Наша забота — наверное, лучше сказать, моя забота — представить полные и веские доказательства того, что они обязаны заплатить нам по закону. Когда мы этого добьемся, можем себе позволить быть выше пересудов.

— Смотреть на этот вопрос с такой точки зрения совершенно неверно! Это превращает все в такое корыстное, такое мерзкое дело выцарапывания денег...

— Деньги, — сказал Мартин своим бесцветным пошлый голосом, — иногда оказываются очень полезными. Не стоит воротить от них нос, Анни.

Анни! — вздрогнул Стефан. Эта вяленая треска называет его сестру Анни, и ей это нравится!

— Но чего я так и не понял, — тягуче продолжал Мартин, — каким образом вы собираетесь доказать это. Страховые компании, — он глубокомысленно потряс головой, — принимают только бесспорные доказательства, прошу это учесть.

У Стефана был готов ответ на его вопрос.

— Все эти компании воспринимают заключение жюрю как Евангелие, — сказал он. — Ну а мы ему не верим. Мы начнем с самого начала и прежде всего проверим все обстоятельства дела, только гораздо более тщательно.

— Ты имеешь в виду, снова расспрашивать всех свидетелей и заставить их дать совершенно иные показания?

— Может, нам и придется сделать что-нибудь в этом роде, прежде чем мы закончим. Но для начала есть показания, которые уже были даны во время дознания. Пока еще мне ничего не известно. Мой юный родственник обещал прислать мне отчеты обо всем, что говорилось. Я надеюсь прочесать их с помощью... с помощью...

— Маленькой зубной щетки, — подсказал Мартин.

— Самым тщательным образом, — кинув на него сердитый взгляд, сказал Стефан. — А там посмотрим, какие мы получим результаты. И уже после этого начнем работать над собственной версией.

— Что ж, — сказал Мартин, — можешь быть уверен, что я желаю тебе удачи.

— Мартин, тебя это так же касается, как и нас, — сказала Анна. — Ты же понимаешь, какое это имеет для нас значение.

Мартин обратил на Анну взгляд, который можно было бы считать нежным, если бы толстые линзы не лишали его какого бы то ни было выражения.

— Хорошо, Анна, — хрипло сказал он. — Я с тобой.

И, как бы застеснявшись этого выражения чувств, вскоре после этого он ушел, задержавшись в холле лишь на секунду, чтобы небрежно поцеловать ее и закурить свою трубку.

Глава 5

ДВЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НА ОДИН ПРЕДМЕТ

Пятница, 18 августа

Родственник, обладающий страстью собирать газетные вырезки, сдержал свое слово. В тот же вечер перед тем, как лечь спать, Стефан уже имел в своем распоряжении пухлую папку, из которой во все стороны торчали небрежно подклеенные вырезки из газет на самые разные темы. Они начинались с отрывков из школьных журналов, посвященных таким потрясающим событиям, как «Диккинсон оказался на третьем месте в соревнованиях юниоров в забеге на сто ярдов», а также включали в себя несколько страниц записей таких исключительных случаев деяний владельца папки или членов его семьи, которые не попадали в печать.

«Короткая и простая летопись безвестного героя» — таков был комментарий Стефана, когда он перелистал содержимое папки. Вскоре он наткнулся на сообщения о трагедии в «Пендлбери-Олд-Холле», которые занимали вдвое больше места, чем все остальные материалы. С усердием, в котором было что-то едва ли не патологическое, компилятор сохранил каждый клочок газеты, который содержал упоминание об этом деле. Заголовки и фотографии, короткие и длинные отрывки — все было выловлено его частой сетью. Смерть мистера Диккинсона, уважаемой, но особо ничем не примечательной личности, не вызвала сенсации в мире и заняла скромное место среди других публикаций, к тому же большинство заметок были короткими, хотя собранные все вместе материалы казались достаточно внушительными. Но для окрестного населения Пендлбери новость стала событием первостепенной важности, и, как сказал владелец коллекции, местная пресса освещала его весьма старательно. Закончив чтение отчетов местных газет о процедуре дознания, Стефан знал о деле столько же, как если бы сам при ней присутствовал.

В тот вечер Стефан поздно поднялся к себе. Он очень устал за день, а изучение материалов отняло у него много времени. Тем не менее ему не хотелось спать. Немного побродив бесцельно по комнате, он уселся в кресло и закурил сигарету, пытаясь сосредоточиться. Если бы здесь оказался случайный наблюдатель, он увидел бы совершенно другого Стефана, отличающегося от того самонадеянного молодого человека, который за чашкой кофе так уверенно провозгласил о своем намерении поставить на место страховую компанию. Наедине Стефан был все, что угодно, но только не та самоуверенная личность. Напротив, он казался крайне взволнованным, наблюдатель добавил бы, даже встревоженным открывшейся ему перспективой. В то же время в нем ощущался человек, принявший твердое решение. Если он и стал другим, то определенно более значительным человеком.

Докурив сигарету, он наконец начал раздеваться. Он положил папку с газетными вырезками на комод, открыв ее на отчете, и время от времени отрывался от процесса раздевания, чтобы снова заглянуть в него, когда ему в голову приходило новое соображение. Так и стоял, наполовину одетый, и изучал отчет, когда дверь тихо открылась. Он поднял голову.

— Анна! — воскликнул он. — Почему ты не ложишься? Ты знаешь, который час?

— Не могу заснуть, — пожаловалась она. — Услышала, что ты ходишь, и поняла, что ты тоже не спишь.

Она вошла, одетая в ночную пижаму, и присела на его кровать, в раздумье покачивая ногами. Глядя на нее, Стефан не в первый раз задумался, понимает ли Мартин, как ему повезло.

— Дай мне сигарету, — попросила Анна.

Он молча достал сигарету и прикурил ее для сестры. Она заговорила только тогда, когда до половины докурила сигарету.

— Стефан!

— Да?

— Слушай, ты говорил серьезно там, в гостиной, правда?

— Конечно серьезно.

— И все так же серьезно настроен?

— Разумеется. А почему нет?

— Не знаю. Но ты выглядишь таким озабоченным.

— Ничего удивительного. Я действительно встревожен. Чертовски встревожен.

— Из-за этого? — Она указала на открытую папку, лежащую на комоде.

Он кивнул.

— Но ведь заключение было ошибочным, разве нет? — настаивала она.

— Да, безусловно, ошибочным. Мы ведь с этого и начали, верно? И все равно, будь я проклят, если понимаю, какой еще вывод они могли сделать при таких показаниях. Взгляни, например, сюда...

— Нет, не желаю об этом слышать, только не сейчас. Я выберу как-нибудь время, если смогу тебе помочь. Только, Стефан, я хотела убедиться, что ты не... что ты не потерял решимости, вот и все.

— Потерял решимость? Вот это мне нравится! Нет уж, не дождешься!

— Тогда все в порядке. — Она вдруг усмехнулась. — Ты выглядишь настоящим волевым мужчиной, даже в этом смешном нижнем белье. До тех пор, пока ты считаешь, что это дело стоит того, чтобы им заниматься...

— Я в этом чертовски уверен! Ты хоть понимаешь, в каком бедственном положении мы окажемся, если не сделаем это?

— Ах да, деньги! Я об этом не думала.

— Ну, зато можешь быть уверена, что я подумал.

— Ты всегда так гоняешься за деньгами, верно, Стефан? Еще с тех пор, как мы были маленькими. Но меня не это беспокоит. Просто я не могу смириться с мыслью, что люди говорят об отце...

— То есть то, что дядя Эдвард называет позорным пятном?

— Если хочешь... но это серьезнее, правда! О, я не могу этого выразить, но чувствую, что у бедного старенького папы было достаточно неприятностей, когда он был жив, и мы должны хотя бы отчасти компенсировать ему это теперь, когда он умер, если сможем остановить отвратительные пересуды людей насчет него. Я имею в виду, как-то защитить его имя, понимаешь? Тебе это кажется не таким уж важным, да?

— Да.

— Что ж, ничем не могу помочь. Я и не надеялась, что ты поймешь. Видишь ли, на самом деле я любила отца, только он никогда не давал мне возможности проявить свою любовь, а ты, на мой взгляд, по-настоящему ненавидел его, и тебе даже не приходило в голову скрывать свою ненависть. Вот, собственно, и вся разница между нами.

— Я не согласен с тобой, — возразил Стефан. — То есть что касается ненависти к отцу. Ты не имеешь права так говорить.

— Извини, Стефан. Я не хотела задеть твои чувства.

— Никаких чувств у меня нет. Согласен, я не ладил с отцом, но не больше, чем ты. Кажется, мы просто не умеем находить общий язык с нашими стариками. Возьми, например, дядю Артура.

— Дядя Артур не в счет. Он был ненормальным. Его завещание только доказывает это. А папа другое дело. Он изо всех сил старался для нас, но у него всегда это выходило как против шерсти. И дело не только в нас. Казалось, он испытывал что-то вроде неприязни к жизни.

— Вот именно. Именно это и выяснило жюри, ведь так?

— Но он никогда не пытался спрятаться от жизни — вот в чем дело. И чем меньше нам удавалось сделать его счастливым, когда он был жив, тем больше наш долг...

— Сделать его счастливым сейчас, когда он умер? — не удержавшись от усталого зевка, подсказал Стефан. — Извини, Анна, но твоя теория загробного возмещения горестей не кажется мне привлекательной. Лично я считаю, что, если вообще отец сознавал, что с ним происходит, он скорее обрадовался бы умереть, как бы он не умер... К счастью, не имеет большого значения, кто из нас прав.

— Да, наверное, не имеет. Хотя я бы предпочла, чтобы мы с тобой одинаково смотрели на вещи. Это многое бы упростило.

— Милая моя сестренка, хоть однажды постарайся быть практичной. Мы же с тобой хотим одного и того же, разве не так?

— Да. С моим стремлением очистить память отца и с твоим твердым решением не упустить свой главный шанс мы должны составить довольно крепкую команду. Не считая Мартина.

— Да, конечно, — небрежно сказал Стефан. — Я и забыл о нем.

— Ладно, только в будущем постарайся о нем не забывать. — Неожиданно в голосе Анны прозвучали опасные нотки: — Не сомневаюсь, если бы ты мог, то с удовольствием бы это сделал.

Стефан прекрасно знал, что единственный способ поссориться с сестрой — это говорить неприязненно о человеке, которого она выбрала по непонятным для него причинам предметом своей любви и обожания. Более того, он уже засыпал на ходу, и его страшно тянуло лечь в постель. Таким образом, у него были все основания смягчить свой ответ и выпроводить Анну из комнаты как можно скорее. Но какой-то дух противоречия заставил его вместо этого сказать:

— Похоже, у меня не так уж много шансов убедить тебя на его счет, верно?

Роковая ошибка была допущена. Полусонные глаза Анны зажглись в преддверии сражения, ее щеки раскраснелись, подбородок упрямо выдвинулся вперед.

— Ну почему, — начала она, — почему ты все время так отвратительно относишься к Мартину?

Стефан заметил опасность, но было слишком поздно.

— Да нет, ничего такого, — слабо возразил он.

— Да, да, всегда! А если это не так, то почему ты никогда не говоришь мне, что он тебе нравится?

— Но он мне нравится. Не могу же я все время это повторять? Я... Он во многих отношениях меня восхищает. Только...

Это роковое словечко!

— «Только»! Вот именно. Ты всегда это говоришь, когда дело касается Мартина! Только — что, могу я спросить?

Вспыльчивость Стефана поддалась вызову.

— Только я не думаю, что он тот человек, который может сделать тебя счастливой, вот и все.

— Ради бога, не нужно выражаться как монах из викторианских романов! Меня это ни в малейшей степени не устраивает. Почему бы тебе не объяснить, что конкретно ты имеешь в виду?

— Насколько мне кажется, я сказал как раз то, что имел в виду.

— Нет, не сказал. Ты просто намекнул на это. Ты хотел сказать, что считаешь Мартина этим... как это... волокитой?

— Раз уж ты на этом настаиваешь, да.

— Так вот, пойми, пожалуйста, раз и навсегда, что у нас с Мартином нет никаких секретов друг от друга ни по этому предмету, ни по каким-либо иным. Мне безразлично, что там происходило у него в прошлом. Если ты такой отвратительный пуританин, чтобы осуждать того, кто случайно посеял где-то там несколько диких семян, то я не такая.

Фатальная слабость Стефана к стремлению одержать верх в споре подвела его еще раз.

— Проблема с этими людьми, которые повсюду разбрасывают свои дикие семена, — сказал он в своей самой худшей манере высокомерного поучения, — заключается в том, что они склонны оставлять два-три зерна в углах мешка, который ты считаешь пустым. Что ты можешь сама обнаружить в свое время.

— Видимо, ты считаешь это чрезвычайно остроумным замечанием! — с едким сарказмом воскликнула Анна. — Но если ты воображаешь...

С этого мгновения ссора переросла в обычный скандал, когда для его участников уже нет ничего святого, ничего незначительного; все шло в ход, используясь как оружие в борьбе. Давние обиды и мелкие досадные недоразумения, которые хранятся в памяти членов каждой семьи, безжалостно извлекались на свет из недр памяти обеими сторонами. В какой-то момент Стефан напомнил Анне, как годом раньше она позорно испугалась во время прыжков с парашютом с Римпфисчорна, ему в свою очередь указали, как двенадцать лет назад на детском празднике его поймали на мошенничестве за игрой в карты. В другой раз Анна нанесла мощный удар, припомнив роковой проступок своего братца, которым он навлек на их семейство необратимую неприязнь дяди Артура, и Стефан, побелевший от злости при этом запретном воспоминании, ответил тем, что выкопал из могилы допущенную сестрой ужасную бестактность, когда она стала выходить в свет. Битва все больше разгоралась, а постоянное упоминание Мартина только подливало масла в огонь, когда он угрожал погаснуть.

— Если уж я полюбила Мартина, а он меня...

— Откуда ты знаешь, что он любит тебя, а не деньги, которые, как он рассчитывал, тебе достанутся?

— Только потому, что ты сам не способен любить ничего, кроме денег, ты считаешь, что все такие же, как ты!

— Ладно, если уж он так тебя любит, почему же он увильнул от поездки с нами в Швейцарию? Или он боится гор?

— Ты прекрасно знаешь, что он поехал бы, если бы мог. Он просто не мог уехать.

— Очень правдоподобно! Интересно, как он здесь развлекался — и главное, с кем?

— Я не намерена отвечать на твои гнусные намеки. А если уж на то пошло, то почему ты приехал на три дня позже, чем обещал, предоставив мне болтаться одной в гостинице после того, как Джойс был вынужден вернуться домой? Ты ведь так рвался в горы!

— Я уже объяснил тебе, что ничего не мог поделать. Моя фирма попросила меня специально съездить в Бирмингем, потому что у них заболел бухгалтер и...

— Да, это ты уже объяснял. Меня тошнит от твоих бухгалтеров в Бирмингэме, да и существуют ли таковые? И почему ты не прилетел самолетом вместо того, чтобы тратить время и тащиться поездом?

— Если ты думаешь, что я готов швыряться деньгами на самолеты только ради твоего удобства...

И так далее и все в том же духе.

— Так или иначе, — наконец заявила Анна, — Мартин участвует в этом вместе с нами, нравится это тебе или нет. И тебе придется с этим смириться!

— Разумеется, он с нами. У него губа не дура! Но неужели до тебя не доходит, при всем благородстве твоих помыслов об отце, что собранные нами факты могут полностью изменить твои шансы выйти замуж?

— Да, до меня это доходит. Я не такая уж дурочка.

— Ну, ты меня успокоила. И еще одно. Возможно, ты не помнишь, но отец, так же как и я, приходил в ужас при мысли о том, что Мартин станет его зятем.

— Я помню и не побоюсь это признать. Но только тебе не принесет ни малейшей пользы играть со мной роль строгого отца, потому что, заруби себе на носу, этот номер не пройдет.

— Я и не собираюсь в него играть. Я только говорю, что, если сложить вместе две эти вещи, а именно, что, будь отец жив, он не позволил бы тебе выйти за него замуж и что ты не можешь позволить себе выйти замуж, если не получишь свою долю от страховки, мне кажется отвратительным, когда ты притворяешься, что смерть отца была для тебя тяжелым ударом и что единственная причина, по который ты отвергаешь решение жюри, заключается в том...

Анна не стала ждать, пока брат закончит старательно отредактированный период. Соскочив с кровати, она зашаркала к двери со всем достоинством, какое допускало ее ночное одеяние.

— Меня тошнит от тебя, — едко заметила она, выходя из комнаты.

С тем эти два определенно неглупых, глубоко привязанных друг к другу молодых человека отправились наконец в постель, чтобы утром проснуться, испытывая глубокий стыд, каждый — перед самим собой.

Глава 6

ПОСЕТИТЕЛЬ СКОТЛЕНД-ЯРДА

Суббота, 19 августа

На следующее утро Стефан поздно спустился к завтраку. Миссис Диккинсон, следуя обычаю, по которому привилегии для больных распространяются также и на понесших утрату, завтракала в постели. Анна, уже закончив еду, находилась еще в столовой. Стефан появился там, когда она гасила в пепельнице уже третью сигарету, будучи сильно раздраженной.

— Ну? — встретила она брата.

Стефан ничего не ответил, подошел к буфету и налил себе кофе.

— Уже холодный, — заметил он. — И молоко с этой противной пенкой. Господи, что за вонь ты здесь устроила! Впервые вижу, чтобы ты курила в столовой после завтрака.

— Ну давай! Скажи, что ты думаешь! — подзадорила его Анна. — Если бы папа был жив, я не посмела бы этого сделать, ты это имел в виду, да?

— По-моему, не вредно иногда взглянуть правде в глаза. А ты что-то сегодня очень воинственно настроена, Анна!

— Точнее сказать, раздраженная. Не могла дождаться, когда ты спустишься вниз.

— Раздраженная? — спросил Стефан, тщательно намазывая кусочек тоста маслом. — И чем же?

— Разумеется, всем! Ты собираешься сегодня к Джелксу? Когда мы встретимся с представителем страховой компании? Что ты намерен делать в первую очередь? Мне нужно обсудить с тобой тысячу вещей. А ты еще спрашиваешь, почему я раздражена!

— Первое, что я намерен сделать, — сказал Стефан, — это позавтракать, и хотелось бы надеяться, что мне это удастся сделать в относительной тишине и спокойствии. После этого...

— Да?

— После этого я вовсе не собираюсь обсуждать дело с Джелксом или со страхователями, а тем более с Мартином. Я намерен лично и исподволь навести кое-какие справки. Только не начинай снова! — быстро предупредил он сестру. — Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Но я все тщательно обдумал и принял решение. Я читал показания свидетелей, а ты нет. Насколько я могу судить, у нас есть один шанс, и я хочу проверить его и посмотреть, стоит ли им воспользоваться. Если да, то мы так и будем действовать. Если же нет...

— Ты имеешь в виду, что ищешь предлог отступить. Что ж, именно этого от тебя и можно было ожидать!

— Нам что, необходимо начинать все сначала? — устало спросил Стефан. — Я не намерен отступать, кажется, вчера я объяснил тебе это. Но ты совершенно не представляешь себе сложившегося положения. Если, — продолжал он с сумасшедшим высокомерием и превосходством, — у тебя хватило бы такта дать мне спокойно поесть, я бы разъяснил его тебе. Так что тебе придется подождать.

Анна встала и направилась к двери. Положив руку на задвижку, она обернулась и сказала:

— Стефан, все это просто смешно. Я очень сожалею насчет вчерашнего вечера, если ты ждал от меня этого. Какого черта эта ужасная история должна вынуждать нас ссориться, как каких-то малышей?

— Потому что мы смотрим на нее под разными углами, я думаю. Не считай, что я признаю, что в моем поведении было много детского. А что касается твоей позиции...

— А ну тебя! — воскликнула Анна и выбежала из столовой. Через минуту она снова открыла дверь и попыталась возместить свое бегство с поля битвы, поинтересовавшись самым язвительным тоном: — Не будет ли ваша светлость настолько любезен, чтобы сообщить, где именно он намерен произвести свои разыскания и можно ли ожидать его домой к ленчу?

Не отрывая взгляда от вареного яйца, которое он аккуратно подбирал ложечкой, и важно кивнув, Стефан соизволил ответить:

— К ленчу меня не будет. И я не вижу, почему мне не известить тебя, что я отправляюсь в Скотленд-Ярд.

Дойти до Скотленд-Ярда было довольно просто, а вот сделать что-либо, оказавшись уже там, оказалось весьма затруднительно. Вежливый, но пытливый полисмен на входе дал это ясно понять Стефану. Так он желает видеть инспектора Маллета, не так ли? Именно его. В связи с каким случаем? А, по личному делу? Да, по личному. Вероятно, вам назначена встреча? Нет? Тогда вам не повезло. Стефан, вспотевший от смущения и чувствующий, как воротник рубашки сдавливает ему горло, согласился, что ему не везет. Нет, он не желает сделать заявление по своему делу другому офицеру. Да, он отлично понимает, что инспектор очень занятой человек, но у него очень срочное дело, которое не задержит инспектора надолго. Да, вот, пожалуйста, его карточка. В любом случае он будет ждать. Нет, он на самом деле не желает обращаться к сержанту. Нет, вовсе нет... О, конечно... Да, охотно... Спасибо, если вы не возражаете... Я хорошо понимаю... Да... Нет...

Эти переговоры заняли около получаса, а затем ему пришлось еще минут двадцать проторчать в комнате ожидания. После чего Стефану сообщили, что в настоящий момент инспектор находится на совещании у помощника комиссара и что затем инспектор пойдет на ленч. Тон, которым была доведена до Стефана эта последняя информация, свидетельствовал, что ленч — одно из тех занятий инспектора Маллета, к которым он относится со всей серьезностью. По окончании ленча, если он не будет занят, ему передадут карточку настойчивого визитера, и он может согласиться его принять... если сочтет это необходимым. Было ясно, что офицер вовсе не убежден, что инспектор примет именно такое решение, но попытаться Стефану стоит, так что усмиренный Стефан обещал вернуться в два часа.

Он тоскливо перекусил в кафе по соседству и вскоре после того, как Биг-Бен пробил три четверти часа, снова вернулся в грязный кирпичный четырехугольник, который на этот раз показался ему угнетающе знакомым. Приготовившись к очередному долгому и безнадежному ожиданию, он был приятно удивлен, когда его встретили сообщением, что совещание закончилось раньше чем предполагалось, что инспектор уже благополучно поел (видимо, это был самый важный пункт), что инспектор видел карточку Стефана, что инспектор сейчас свободен и готов его встретить, так не угодно ли ему пройти вот сюда?

Чувствуя легкое головокружение, Стефан позволил провести себя по бесконечным коридорам и лестницам и наконец оказался в небольшой светлой комнате, окна которой выходили на Темзу и которая с первого взгляда показалась ему очень тесной. Но вскоре он понял, что это впечатление происходило от крупного тела человека, который был ее единственным обитателем и который сидел за столом, рассматривая его с выражением, одновременно добродушным и пытливым.

— Мистер Стефан Диккинсон? — спросил Маллет удивительно тихим и мягким для его массивной фигуры голосом. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Стефан послушно сел и открыл было рот, чтобы изложить свое дело, но инспектор продолжал:

— Вы не сын покойного мистера Леонарда Диккинсона?

— Да. Собственно, я...

— Я так и подумал. В каком-то смысле вы очень похожи на него.

Юноша покраснел.

— О, вы так думаете? — спросил он, с трудом скрывая свое неудовольствие. — Мне никогда не казалось, что между нами большое сходство.

Инспектор Маллет усмехнулся.

— Одно из правил поведения моей матушки, — заметил он, — было: «Никогда не ищи сходства». Она считала это бестактным. Боюсь, у меня не слишком хорошие манеры. Я вступил в полицию до того, как наступила эра галантных копов. Но тем не менее сходство между вами имеется.

Припомнив заурядную внешность старого мистера Диккинсона, он был нисколько не удивлен, что сын так резко отрицает его предположение о сходстве. Во всяком случае, подумал он, это скорее сходство выражения лица, чем его черт. Это было трудно уловить, так как фамильное сходство не часто встречается, но факт оставался фактом: с первого взгляда на Стефана он сразу вспомнил старого мистера Диккинсона. Довольно странно, что молодой человек напомнил не лицо Леонарда Диккинсона, каким его видел инспектор во время доверительной беседы за ужином, а то, каким оно представилось ему на следующее утро — спокойным и умиротворенным, когда смерть стерла с его лица морщины, оставленные тревогой и разочарованием. Еще более существенное сходство проступало из-за отсутствия маленьких хитростей, которыми одаряет нас жизнь. Недостаточный жизненный опыт Стефана еще не приучил его набрасывать на свое лицо хитроумную паутину маскировки. И общей для них чертой было — инспектор затруднился сразу найти определение — то, что в их лицах прежде всего обращала на себя внимание эгоцентричность. В основе, он чувствовал, сходство между отцом и сыном было глубже, чем на поверхности, хотя один из них был уставший от жизни пессимист, а другой — тип явно энергичный и самоуверенный до высокомерия. Если бы Стефану стало известно об этой параллели между собой и отцом, это его огорчило бы значительно больше, чем открытие, что у них похожие носы или подбородки.

Тем временем Стефан продолжал:

— Во всяком случае, я пришел к вам именно по поводу моего отца.

— Вот как? — Маллет говорил дружелюбно, но не сделал и попытки помочь ему.

— Да. — Стефан помедлил, словно перед прыжком в холодную воду, затем решительно заключил: — Я недоволен выводом, к которому пришло жюри коронера относительно смерти отца.

Маллет удивленно поднял брови.

— Их заключение было ошибочным, — повторил Стефан.

— М-да, — медленно отозвался Маллет. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Но в таком случае, мистер Диккинсон, не думаете ли вы, что вам следует обратиться по этому поводу в полицию? Я имею в виду, — добавил он, улыбнувшись при виде озадаченного выражения лица юноши, — в полицию Маркшира. Видите ли, это их дело. Мое личное участие в этой трагедии было совершенно случайным и неофициальным. Может, если я дам вам записку, адресованную к тамошнему суперинтенденту...

— Нет, — твердо возразил Стефан. — Я хорошо понимаю, что вы предлагаете, но это не то, что мне нужно. Я пришел к вам лично, потому что... — Он нерешительно замолчал.

— Да?

— Потому что вы были человеком, в основном ответственным за то, что расследование пошло по ложному пути.

Давно уже инспектор Маллет не получал такого рода обвинений, и ему это пришлось не по душе. Он испытывал искушение обойтись построже с этим наглецом, и Стефану просто повезло, что инспектор пребывал в благодушном настроении, как всегда после вкусной еды. Однако промелькнувшее на лице инспектора раздражение не осталось незамеченным Стефаном, и он поспешил извиниться.

— Пожалуйста, не подумайте... — начал он.

— Важно не то, что я думаю, — прервал его инспектор. — Важно то, что я сделал, не так ли? Давайте этого и держаться. Я был свидетелем при расследовании причин смерти вашего отца — просто свидетелем, обыкновенным свидетелем. Надеюсь, я был добросовестным свидетелем, во всяком случае, я определенно старался им быть.

— В том-то и дело. Поэтому именно ваши показания и стали причиной проблем. Хотя они были точными — и потому что они были точными, — коронер и жюри впали в безнадежное заблуждение.

Стефан откинулся на спинку стула с видом человека, предъявившего ультиматум. Но на Маллета это не произвело особого впечатления. Он просто положил свои крупные ладони на стол, поджал губы и устремил задумчивый взгляд поверх головы юноши.

— Видите ли, — пробормотал он, — я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите. Послушайте... — Он вдруг перевел взгляд на лицо Стефана. — Давайте начнем сначала. Это будет проще. Мистер Диккинсон скончался, приняв сверхдозу мединала. Медицинское заключение по этому пункту было убедительным, по крайней мере для меня. Вы возражаете против этого факта?

— Нет.

— Очень хорошо. На основании показаний, в том числе моих, жюри пришло к заключению, что он лишил себя жизни. Вы думаете, что это не так?

— Да. Не так.

— Вы считаете, что, если бы не мои показания, вывод был бы иным?

— Я думаю, что была возможность установить смерть в результате несчастного случая.

— Не могу с вами согласиться. Насколько я помню показания... Но это мы можем обсудить позднее. Вы считаете, что заключение о смерти в результате несчастного случая было бы правильным?

— Нет. Если под «правильным» вы имеете в виду соответствие фактам, я не думаю, что и его можно было бы считать правильным.

После этого заявления наступила долгая пауза. Маллет хотел что-то сказать, затем, видимо, передумал и наконец проговорил:

— Но вы только что сказали мне, что были бы удовлетворены таким заключением?

— Это не совсем одно и то же.

— Вам нет нужды говорить мне об этом, — с суровой ноткой заявил Маллет. Он прищурился, внимательно глядя на Стефана, затем сказал: — Мистер Диккинсон, я вас совершенно не понимаю. Вы возражаете против вынесенного заключения, потому что считаете его неверным, но вместе с тем готовы принять иное, также неверное. Очевидно, вас совершенно не заботит... абстрактная справедливость, скажем так? И в то же время вы не производите на меня впечатление человека, которого хоть в малейшей степени беспокоила бы мысль о позоре, который падает на семью, член которой покончил с собой. Или я ошибаюсь?

— Нет, — сказал Стефан. — Меня и впрямь не слишком заботит абстракция. Что касается позора, — он усмехнулся при этом воспоминании, — некоторые из моих родственников действительно думают о нем. Лично меня это нисколько не трогает. Но так случилось, что от того, сумею ли я установить, что мой отец не покончил с собой, зависит очень крупная сумма денег.

Инспектор не смог скрыть улыбку:

— И поэтому вы решили, что заключение было ошибочным?

Стефан нахмурился, уловив скрытый упрек.

— Нет! — возразил он. — Я понял, что заключение ошибочное, как только услышал о нем. К такому же выводу пришли бы и вы, если бы знали отца так же хорошо, как и я. Но меня беспокоит не ложность вывода, а его последствия. Вот почему я был бы удовлетворен выводом о смерти в результате несчастного случая. И вот почему, совершенно против моего желания, я вынужден доказывать правду, что по другим причинам гораздо лучше было бы не делать.

Инспектор Маллет пробормотал про себя: «Удивительный эгоизм!» — а потом вслух сказал:

— А что именно вы имеете в виду под правдой, мистер Диккинсон?

— Что мой отец был убит.

Инспектор в задумчивости подергал кончики своих лихо закрученных усов. Если он и был потрясен неожиданным предположением, он не показал вида.

— Убит? — невозмутимо переспросил он. — Вот как! В таком случае не думаете ли вы, что я с самого начала дал вам дельный совет — обратиться с заявлением к соответствующим властям, а именно в полицию графства Маркшир.

— Не знаю, был он дельным или нет, — раздраженно ответил Стефан. — Знаю только, что мне это ничего не даст. Во-первых, в данный момент у меня нет доказательств, которые я мог бы предъявить в Маркшире или в любом другом отделении полиции, и во-вторых, я не стремлюсь доказать, что моего отца убил какой-то конкретный человек. Я только хочу безусловно доказать страховой компании или, если необходимо, суду, что он был кем-то убит.

— Понятно, — проговорил Маллет. — Вы очень ясно изложили свою позицию. Вряд ли вы можете ожидать, чтобы офицер полиции занял такое же... скажем, отстраненное отношение к преступлению, как вы, но я понимаю ваше положение. Как мне представляется, в настоящий момент вашей целью является сбор любых доказательств, которые могли бы подтвердить вашу правоту перед страховой компанией?

— Именно за этим я сюда и пришел.

Маллет нетерпеливо взмахнул рукой.

— Но, дорогой сэр! — сказал он. — Мы вернулись к тому, с чего начали! Как я могу вам помочь? Официально...

— Я здесь совершенно неофициально.

— Тогда хорошо. Неофициально я просто человек, которого попросили дать некоторые показания — по моему убеждению, совершенно правдивые; им жюри поверило и в соответствии с ними и поступило. Если вы затеете дело по вопросу о смерти вашего отца, возможно, меня снова вызовут как свидетеля, и я дам те же самые показания, которые, вероятно, произведут тот же эффект на жюри. Что я могу с этим поделать?

К его удивлению, Стефан беззаботно ответил:

— О, я могу достаточно легко опровергнуть ваши показания!

— В самом деле?!

— Конечно. Я бы и сделал это во время расследования, если бы находился здесь, а не в Швейцарии, в таком месте, где был недоступен ни для писем, ни для газет. В конце концов, к чему все сводится? Вы беседовали с моим отцом накануне его смерти, или скорее, если я правильно уловил суть дела, это он беседовал с вами, а вы просто слушали его и хотели поскорее отделаться от этого старого зануды. Вы нашли его довольно мрачным стариком — а кто на вашем месте воспринял бы его иначе? — бесконечно жалующимся на жизнь вообще и на свою семью в частности. В этом ведь главный смысл ваших показаний, разве не так?

— Да, — признал инспектор. — Но они шли гораздо дальше.

— Наверняка. Вы не входили в подробности, но, думаю, я могу сообщить кое-что из них за вас. Он говорил вам, что сделал ошибку, женившись на женщине намного моложе его, верно? Он сказал, что родился в «Пендлбери-Олд-Холле» и что это значит для него гораздо больше, чем представляет это его семья, потому что это было единственное место за всю его жизнь, где он чувствовал себя счастливым. И наконец, он сказал, что представляет себя улиткой, которая повсюду, куда бы она ни направлялась, оставляет за собой след, и ему крайне интересно, где этот след оборвется.

— Но я не упоминал об этом в своих показаниях! — вскричал Маллет. — Откуда вы знаете, что он говорил мне все это именно в таких выражениях?

— Естественно, именно потому, что он постоянно их употреблял. Вы же не думаете, что я изобрел их для вас? Такое всегда происходит среди домашних. Улитка и ее след на протяжении многих лет были избитой темой в нашей семье. Я даже написал об этом песню. Она начинается приблизительно так:

Как меланхоличная улитка

Воодушевляет своих друзей,

Оглядываясь на свой след

И раздумывая, где он оборвется...

Признаю, что стихи далеко не первоклассные, но они доказывают мою правоту. Коль скоро ваши показания о самоубийстве основываются лишь на разговоре с ним, можете отбросить их.

— Мои показания не ограничивались этим разговором, — подчеркнул Маллет. — Я не думаю, что коронер основывался только на нем, когда делал доклад жюри.

— Разумеется, нет. Прежде всего он исходил из самого глупого доказательства из всех — я не виню его, ведь он не мог этого знать. Это было просто ужасным невезением — чистым совпадением, которого никто не мог предвидеть. Кстати, я полагаю, что мы говорим об одном и том же — я имею в виду запись, цитату или называйте ее как хотите, что была найдена около тела?

Маллет кивнул.

— «В нашей власти избежать несчастий, когда мы можем сами распоряжаться своей смертью», — процитировал Стефан и горько рассмеялся. — Господи! Ну разве это не забавно? Кстати, инспектор, — продолжал он, — вы, случайно, не обратили внимание на сорт бумаги, на которой это было написано?

— Да, обратил. Это была небольшая полоска белой бумаги хорошего качества. Тушь, я помню, была темной, как если бы слова были написаны за несколько часов до того, как я их увидел, или даже раньше. Но это зависит от типа туши. Почерк, как вы знаете, был удостоверен во время расследования вашей матерью.

— О, относительно почерка нет вопроса, — улыбнулся Стефан. — Самое глупое, что это вполне мог оказаться мой почерк. Это здорово озадачило бы коронера, не так ли?

— Ваш, мистер Диккинсон? Но как это могло бы быть?

Стефан не ответил прямо на этот вопрос.

— Вы когда-нибудь читали, инспектор, детективные рассказы? — спросил он. — У Честертона есть один очень интересный — рядом с убитым человеком была найдена бесспорная улика, подтверждающая его самоубийство, которая на самом-то деле представляла собой фрагмент из романа, который он писал. Убийца выкрал страницу, которую автор только что закончил, и отрезал край листа, на котором были переставлены запятые.

— Но это был маленький клочок бумаги! — трезво заметил Маллет. — А вовсе не часть книги или что-нибудь еще. И я отлично помню, что ни один из краев не был срезан.

— И столь же справедливо вы можете добавить, что мой отец не писал романа. Но я скажу вам, чем он занимался: он составлял календарь.

— Календарь?

— Да, календарь изречений знаменитых людей, по одному на каждый день года. И поскольку его составлял мой отец, он был прежде всего календарем пессимистичных изречений. Кстати, можете вы себе представить, чтобы человек, действительно задумавший самоубийство, посвятил целые годы своей жизни, чтобы отобрать и оформить триста шестьдесят пять самых мрачных замечаний о жизни, какие только он мог найти?

— Значит, это была цитата?

— Господи, конечно! Отец не мог сам сочинить это высказывание. Это было написано сэром Томасом Брауном около трех веков назад. Отец ужасно радовался, когда обнаружил это изречение, точнее, когда я нашел его для отца. Я записал это для него месяца два назад, и, видимо, он нашел его достаточно хорошим, чтобы включить в свою постоянную коллекцию, раз он переписал его на одну из таких полосок. У него их были сотни, понимаете, и он постоянно возился с ними, отвергая те, которые не соответствовали его стандарту выражения депрессии. Он извлекал из этого какое-то извращенное удовольствие, которое я не в состоянии понять. Вот почему он так долго не мог закончить составление календаря. Я принес несколько листков, чтобы показать вам.

Он достал из кармана тонкую пачку маленьких карточек.

— Вот хороший пример, — сказал он и прочитал:

Мой брат, бедные мои братья, вот так;

Эта жизнь сама по себе ничего хорошего для нас не содержит,

Но она вскоре закончится и больше не повторится;

И мы ничего не знаем о ней до своего рождения,

И не будем ничего знать после того, как будем преданы земле:

Я размышляю над этим, и эта мысль успокаивает меня.

Это «Город страшной ночи», вы знаете. Он выписал оттуда довольно много своих самых лучших цитат. А вот еще одна, довольно забавная: «Тем не менее самым решительным образом заверяю вас, что существует множество путей в Перу».

Не знаю точно, как он на нее наткнулся. Это из «Путешествий» Хоклита. Кажется, отец полагал, что Перу — символ потустороннего мира или что-то в этом роде, тогда как это совершенно конкретная географическая информация. Но так или иначе, он выбросил эту цитату ради какой-то более мрачной. Например, как эта...

— Я думаю, что этого достаточно, — сказал Маллет, которого несколько утомила эта демонстрация образованности. — Кажется, вы доказали свою правоту, мистер Диккинсон. Но я не понимаю, почему после смерти вашего отца рядом с его кроватью было найдено именно это высказывание. Или вы хотите, чтобы я поверил, будто его положил туда кто-то другой, дабы навести следователей на мысль о его самоубийстве?

Прежде чем ответить, Стефан немного поразмыслил.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, я думал об этом, но это предположение не выдерживает критики. Во-первых, как убийца мог знать, где его найти? Самое простое объяснение — что отец вынул этот листок из кармана вместе с другими вещами, когда раздевался, и держал его рядом, чтобы насладиться им наедине с собой. Я понимаю, что для вас, инспектор, это представляется невероятным, и понятия не имею, как смогу убедить в этом жюри, но так случилось, что мой отец был эксцентричным человеком. Он получал от этого удовольствие, как другие старики наслаждаются, разглядывая неприличные фотографии. И подобно им, он любил держать под рукой свои любимые записи.

— Возможно, — медленно проговорил инспектор. — Да, полагаю, это вполне возможно.

— Для меня это совершенно точно, так как я знаю отца.

— Ладно, допустим — только допустим! — что до сих пор вы были правы и что ваш отец не покончил с собой. Все равно вам трудно будет доказать эту поразительную версию, которую вы только что предложили, — что ваш отец был убит.

— Если он не покончил жизнь самоубийством, значит, его кто-то убил, — сказал Стефан убежденно.

— Здесь есть пункт, который я хотел предложить вам на рассмотрение. Как мы уже договорились, ваш отец умер от сверхдозы мединала, лекарства, которое он регулярно принимал по совету врача. Если мы исключаем вероятность того, что он намеренно принял сверхдозу, очевидный вывод будет, что он выпил ее случайно, по ошибке?

— Да, так должно быть, но здесь опять удача подводит нас. Я уже сказал вам, что не имею ни малейшего желания доказывать, что было совершено убийство, но вынужден это делать. Я думаю, если оставить в стороне вопрос вероятности, улики совершенно ясно указывают на не случайно принятую сверхдозу.

Маллет какое-то время размышлял.

— Я вспомнил, — сказал он, — что на столике около кровати стояли два пузырька с таблетками. Один был почти полон, а второй совершенно пустой.

— Верно, пузырьков было два. Можно представить себе, как человек, приняв свою обычную дозу лекарства, забыл об этом и принял еще одну — из того же пузырька. Жюри с легкостью согласится с этим утверждением. Но кто поверит, что человек в здравом рассудке пойдет и откроет новый пузырек, когда старый торчит у него перед глазами, напоминая, что он уже проглотил назначенное ему количество лекарства?

— Да, я помню, коронер занимался этим вопросом.

— И, — добавил Стефан, чтобы покончить с этим пунктом, — из полного пузырька исчезло не столько таблеток, чтобы они могли привести к смерти.

— Но он определенно скончался от того, что действительно получил смертельное количество лекарства. Доктора совершенно уверены в этом.

— Да, верно. Поэтому я потерплю неудачу, если попытаюсь доказать, что мой отец скончался в результате несчастного случая. Если мне нужно опровергнуть заключение о самоубийстве, я должен основываться только на другой причине смерти — а именно на убийстве.

— Полагаю, — с иронией заметил Маллет, — вы не задавались такими пустяковыми вопросами, как, например, кто убил вашего отца, как и почему?

— Еще нет, — отвечал Стефан с поразительным самообладанием. — Разумеется, это будет следующей стадией моего расследования. И помните, я не стремлюсь кого-либо обвинить. Я хочу только доказать, что состояние моего отца перед смертью дает нам право получить деньги от страховой компании. Вот здесь мне понадобится ваша помощь. Вы заинтересованы в том, чтобы наказать преступника, поэтому я надеюсь, вы не откажете мне в ней.

— Я уже объяснил вам, — сказал инспектор, — что это дело ко мне не относится. Даже если ваше предположение верно, я не могу принять участие в расследовании до тех пор, пока меня не пригласят.

— Вы неправильно меня поняли. Я не прошу вас официально включиться в расследование. Простите, что занял так много времени, чтобы подойти к делу, но мне нужно было сначала объяснить вам положение. Вот что меня интересует. Если это было убийство, — а я убежден, что так оно и было, — должно же что-то на него указывать. Что-нибудь подозрительное, во всяком случае, что-нибудь не совсем обычное. А если это было, то вы именно тот человек, который должен был это заметить. О, я понимаю, вы хотите напомнить, что были тогда в отпуске. Я это учитываю. Но в конце концов, вы же опытный детектив. От этого вы не можете отмахнуться, где бы вы ни были и что б вы ни делали. Вы машинально все замечаете и потом вспоминаете, даже если в тот момент это не показалось вам серьезным.

— Если бы в тот момент я заметил что-либо, хотя б в малейшей степени подозрительное, — подчеркнул Мал лет, — я должен был бы сразу же уведомить об этом местную полицию.

— Я не сказал — подозрительное. Я ищу то, что вы видели и что было хотя бы отчасти необычным. Возможно, вам это ничего не говорит, но для меня это может иметь значение. Вы понимаете, что я имею в виду? Возьмите, примеру, номер моего отца. Что вы в нем заметили?

Маллет чуть не рассмеялся вслух. Так часто за время своей работы в полиции он задавал такой же вопрос свидетелям, что ему показалось, словно они поменялись местами.

— Номер вашего отца, — повторил он. — Дайте подумать. Кровать стояла справа от двери, как войдешь, у стены. Около нее был маленький столик. Описание всего, что на нем находилось, вы найдете в показаниях расследования. Как я понимаю, вы их читали?

Стефан кивнул.

— Мебель, — продолжал Маллет. — Гардероб, закрытый. Стул с какой-то одеждой на нем. Две безобразные китайские вазы на камине. Около окна туалетный столик с выдвижными ящиками. На нем расчески вашего отца, бритвенные принадлежности и все в таком роде. Так, содержимое его карманов — немного мелочи, ключи, записная книжка. Ах да, вот это было необычным — небольшая тарелка. На ней лежало яблоко рядом со складным серебряным ножом. Вот все, что я видел. Правда, я недолго был в комнате и мог что-то упустить.

— Отлично! — тихо сказал Стефан. — Я вам очень обязан, инспектор.

Разве я сообщил вам что-нибудь полезное?

— Вы забили еще один гвоздь в гроб с заключением о самоубийстве. Я имею в виду яблоко.

— Каким образом?

— Отец верил в пользу, которую приносит ежедневно съеденное яблоко. Обычно он съедал по яблоку утром, еще до завтрака, после бритья. Он был человеком устоявшихся привычек. Если он уезжал куда-нибудь на неделю, он брал с собой семь яблок, чтобы быть уверенным, что не пропустит ни одного дня. И брал с собой этот серебряный ножик, чтобы разрезать яблоко. Перед тем как уснуть, он готовил себе яблоко, чтобы утром съесть его. Именно так он поступил и на этот раз. Не очень похоже на человека, если он знает, что наутро его не будет в живых, не правда ли?

— Я только рассказываю вам, что видел, и не выражаю никакого мнения. Но накануне вечером произошло еще кое-что. Возможно, вы об этом слышали, хотя я ничего от этого не ожидаю. Ваш отец увидел в гостинице человека, который показался ему знакомым.

— Что?! — Стефан возбужденно подался вперед. — Где это было? Наверху, в коридоре у его комнаты?

— Нет, нет. Это было в столовой, когда мы разговаривали за ужином.

— В столовой? Вы говорите, это был кто-то, кого он узнал? Господи, инспектор, это действительно очень интересно. Как выглядел этот человек?

— Я сам его не видел. Он прошел за моей спиной. У меня создалось впечатление, что этот человек был не очень высокого роста, судя по его тени, вот и все. Но если вы прислушаетесь к моему совету, не очень рассчитывайте на этот случай. Ваш отец подумал, что увидел знакомого, а потом решил, что ошибся. Только и всего. Возможно, его второе впечатление было верным.

— Он сказал, что ошибся? — настаивал Стефан, не желая отказаться от этой тонкой ниточки. — Вы не запомнили, что именно он сказал?

— Случайно запомнил. Он сказал: «Должно быть, я ошибся. Подумал, что это мой знакомый, но этого не может быть». Затем он обронил что-то о том, что вид со спины часто бывает обманчивым, и продолжал говорить. Минутная заминка в беседе заставила его сменить тему разговора, причем сам он этого не заметил.

— «Должно быть, ошибся», — повторил Стефан. — Это ведь не одно и то же, правда? Он решил, что, должно быть, допустил ошибку, что это не мог быть тот человек, про которого он подумал, потому что этот человек просто не мог там находиться. Вы понимаете, инспектор, отец, может, и был в некоторых отношениях странным, но глаза у него были на месте, и он не часто допускал ошибки такого рода. Допустим, он не ошибся и что человек, который «не мог» быть там, на самом деле там находился? Допустим...

— Боюсь, в вашем случае слишком много предположений, — сказал Маллет, взглянув на часы.

— Пожалуй, да. И боюсь, что я слишком бесцеремонно трачу ваше время, как вы только что мне напомнили. — Стефан поднялся со стула. — Видимо, это все, что вы можете мне рассказать?

— Ничего больше не могу сейчас припомнить, мистер Диккинсон.

— Тогда я попрощаюсь с вами и благодарю вас. Так или иначе, вы дали мне кое-какие сведения, с которыми я могу продолжить расследование. Сегодня утром за завтраком я испытывал желание махнуть на все рукой.

— Не вижу, чтобы я очень помог вам, — вежливо сказал инспектор.

— Вы дали мне достаточно, чтобы видеть все дело насквозь, — было ему ответом.

И несколько минут спустя из ворот Нового Скотленд-Ярда вышел решительный молодой человек.

Оставшись один, Маллет на некоторое время углубился в размышления. Он понимал, что бессовестным образом потратил кучу драгоценного служебного времени, обсуждая версию, которая, возможно, не имеет никакого основания, к тому же определенно была не его делом. Совестливый офицер испытывал бы в этой связи сожаление. Но Маллет, которого его злейшие враги называли не иначе, как добросовестный, не чувствовал ни малейших угрызений совести. Вместо этого он, к своему удивлению, был приятно возбужден. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что это была вторая и отнюдь не последняя глава истории, которая началась в «Пендлбери-Олд-Холле». Посмеиваясь над своим легкомыслием, он вытащил из ящика стола пустую папку, торжественно надписал ее «Диккинсон» и снова положил, еще пустую, на место. Затем взял лист бумаги и в очень осторожных выражениях написал личное письмо, адресованное его старому другу, начальнику сыскного отдела полиции Маркшира.

Закончив с этим, инспектор Маллет с головой окунулся в текущую работу. И повседневная рутина снова воцарилась в маленькой комнатке, окнами выходящей на реку.

Глава 7

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Понедельник, 21 августа

Парадная дверь особняка Диккинсонов на Плейн-стрит тихо закрылась за ушедшим визитером. Горничная, которая проводила его до выхода, снова вернулась в свои владения под лестницей. Когда ее шаги затихли, на несколько минут во всем доме воцарилась полная тишина. Затем люди, находившиеся в гостиной, переглянулись, кто-то глубоко вздохнул, и они с облегчением снова заговорили.

— Ну! — сказала Анна, нервно зевнув.

— Стефан! — отозвалась миссис Диккинсон. — Ты страшно удивил меня. — Видимо, она поняла недостаточную точность своего замечания. — Я хочу сказать... — Она отказалась от попытки выразиться яснее. — Разумеется, я понимаю, что ты изложил только то, что считаешь верным, — заключила она.

— Совершенно невероятное дело! — важно сказал Мартин. — Не знаю, нравится ли мне все это. Ты действительно потряс нас всех, Стив. Верно, Анни?

Стефан Диккинсон стоял посередине комнаты со взъерошенными волосами и раскрасневшимся лицом, на котором застыло полуторжественное, полусмущенное выражение. Он выглядел как фокусник-любитель, который удачно извлек из шляпы кролика и теперь не знает, куда девать бедное животное. За исключением мгновенного укола боли, когда он услышал, как его фамильярно назвали Стивом, он не обращал внимания на то, что говорили остальные. Вместо этого он обернулся к единственному присутствующему человеку, который еще ничего не сказал, и спросил:

— А какова ваша точка зрения на все это, мистер Джелкс?

Мистер Герберт Горацио Джелкс, из «Джелкс, Джелкс, Дедмэн и Джелкс, поверенные из Бедфорд-роу», некоторое время молчал. У него было бледное спокойное лицо того типа, который внушает клиентам доверие, и его широкий лоб, кажущийся еще выше из-за начинающейся лысины, придавал ему вид умного и уверенного в себе человека. Но облысение, как и смерть, часто приходит раньше положенного времени, и на самом деле он был молодым и неопытным юристом, младшим партнером в своей фирме и третьим и последним из Джелксов, считая слева направо. В этот момент за маской его бесстрастной проницательности скрывалась настоящая тревога. В связи с длительными каникулами он оставался единственным представителем своей фирмы, и бремя ответственности тяжело давило ему на плечи.

— Моя точка зрения, мистер Диккинсон? — переспросил он красивым баритоном, который так подходил к его обманчивой зрелости. — Что ж, я действительно... гм! Я полагаю, что вы слишком много берете на себя, вот что.

Анна бросилась на выручку к брату.

— Пожалуйста, не думайте, что кто-то из нас собирается считаться с тем, что говорил этот человек из страховой компании, — вмешалась она. — Мы все совершенно согласны со Стефаном.

— Я прекрасно понимаю, что вы все единодушны в отказе от их предложения, — начал мистер Джелкс.

— Хотелось бы надеяться! — вставила Анна.

— И все же оно было вполне разумным и, с моей точки зрения, даже великодушным. Возвращение взносов плюс четыре процента — это довольно значительная сумма, составляющая свыше тысячи трехсот фунтов. — Он со вкусом произносил эту цифру. — Тысяча триста, почти тысяча четыреста фунтов.

— Страховая сумма была двадцать пять тысяч, — коротко напомнил Стефан.

— Да, да, я понимаю. И как я сказал, предложение фирмы было отвергнуто. Разумеется, вы вправе так поступить, хотя это может иметь последствия... серьезные последствия. И я уже понял, что вам не следовало так к нему отнестись. Чего я не принял во внимание и, думаю, что было неожиданностью для всех присутствующих здесь, это что мистер Диккинсон намерен сделать заявление, что его отец был... что фактически...

— Что он был убит, — сказал Стефан, своим тоном выражая презрение к человеку, неспособному называть вещи своими именами.

— Вот именно. Полагаю, я прав, моя дорогая юная леди, когда говорю, что это предположение было для вас неожиданностью?

Возможно, существуют девушки, которым нравится, когда их называют дорогой юной леди псевдовзрослые поверенные. Анна была не из их числа. Она покраснела и неловко сказала:

— Да, так оно и было.

Мистеру Джелксу казалось, что он хорошо ведет дело. Ни одному из его партнеров — ни отцу, ни дяде, ни даже этому жутко работоспособному парню Дедмэну, не удалось бы лучше справиться с ситуацией.

— В таком случае, — продолжал он, выразительно размахивая рукой, — вы поймете, что я имел в виду, когда только что сказал, что ваш брат берет...

— Да, мы все это понимаем, — нетерпеливо вмешался Мартин. — Мне кажется, вопрос в том, что нам, теперь делать?

Последовала пауза, в течение которой мистер Джелкс старательно подыскивал слова. При отсутствии определенного мнения по данному вопросу он испытывал естественное затруднение в их поиске.

— Я хотел сказать, — продолжал Мартин глухим невыразительным голосом, — парень из страховой компании, который только что ушел, вполне уверен, что это не могло быть несчастным случаем. Здесь Стив, который читал показания свидетелей, а мы — нет, согласился с ним. Мы подумали, что он совершил предательство, правда, Анни? А потом он вылез с этой своей идеей об убийстве, так что мы все подскочили. Не могу утверждать, что мне эта идея нравится. Случай самоубийства в семье факт достаточно неприятный, но убийство гораздо хуже. Лично я стою за то, чтобы отказаться от всего этого. Да, Анни, я серьезно. И я уверен, миссис Диккинсон эта новость тоже не нравится. Но я, конечно, понимаю точку зрения Стива. Поскольку это не может быть несчастным случаем и не должно быть самоубийством, значит, это убийство. Вот как он смотрит на это дело, и я его понимаю. Как я уже сказал.

Поверенный повернулся к Стефану.

— Это точно отражает ваше отношение к делу? — спросил он.

— Более или менее, — последовал ответ. — И я знаю, что вы хотите сказать. «Чего хочется, тому и верится». Что ж, может, это и так. Но мысль эта сама по себе присутствует. Понимаете, никто из нас ни минуты не верил, что отец покончил с собой, скажи, Анна?

— Я не верила, — подтвердила сестра.

— Очень хорошо. Таким образом, к чему пришел и Мартин, это должно быть убийством.

Бедный мистер Джелкс, чья практика до сих пор заключалась в оформлении документов, почувствовал крайнюю растерянность.

— В таком случае... если вы действительно думаете... — заикался он. — Я подумал бы, что полиция...

— Полиция нам не поможет, во всяком случае, на этой стадии. Я уже виделся с одним полицейским, поэтому так говорю. Коли на то пошло, может, нам никогда не удастся доказать чью-либо вину. Я имею в виду, что уголовное доказательство — это не то же самое, что доказательства по гражданскому делу, не так ли?

Мистер Джелкс снова почувствовал под ногами твердую почву.

— Вы неточно выразились, — оживился он, — но я понимаю, что вы хотели сказать. Если возникнет необходимость возбудить дело против «Бритиш империал компани» по поводу полиса («Слава богу, — подумал он, — в конторе всеми спорами занимается Дедмэн!»)... тогда на эту компанию будет возложена обязанность доказать, что данный случай подпадает под исключение обязательства платить по полису.

— Я не уверена, что поняла вас, — вступила в разговор миссис Диккинсон. — Вы хотите сказать, что, если мы подаем на них в суд, это они должны будут снова доказать самоубийство моего мужа, несмотря на то что жюри уже сделало заявление?

— Именно так. Хотя должен заметить, что на основании имеющихся до сих пор доказательств им это удастся. Но если каким-то образом, что, признаю, я не очень себе представляю, вы сможете поставить под сомнение заключение жюри, выдвинув свою преимущественную версию... — он опять побоялся произнести слово «убийство», — тогда, не исключаю, вы можете добиться успеха.

— По-моему, важное значение имеет то обстоятельство, — сказал Мартин, — что мы не хотим вешать преступление на кого бы то ни было. Мы просто намерены доказать, что оно было совершено и так далее. Но как приступить к поиску того, кого ты называешь убийцей? Вот что я хотел бы знать.

У мистера Джелкса вырвался смущенный смешок.

— Что ж! Видите ли, это вряд ли входит в мои обязанности, — с облегчением заявил он. — Что по этому поводу говорится в учебниках? Средства, мотивы, возможности — вот три основных фактора для установления предполагаемого подозреваемого, не правда ли? Полагаю, вы должны осмотреться в поисках человека или нескольких человек, которые имеют все три этих признака, и затем попытаться... гм... обвинить их. Но вы должны помнить о наказании за клевету, когда этим займетесь, понимаете? — поспешно добавил он.

— Спасибо. — Стефан вложил в безобидное слово как можно больше яда. — Это нам очень помогло, в самом деле.

— О, не за что, не за что, — отвечал мистер Джелкс, к счастью непроницаемый для уколов сарказма. — Ну что ж, миссис Диккинсон, полагаю, мне пора идти. Если я не могу оказать дальнейшей помощи...

— Я думаю, можете, — прервал его Стефан. — Если мы намерены пойти в этом деле дальше пустых разговоров, мы должны начать с изучения трех факторов, о которых вы упомянули. Что касается возможности совершить убийство, она ограничивается теми людьми, которые оказались в то время в гостинице.

— О, это очевидно. Я понимаю, что этот... этот комитет обнаружения, так сказать... — Его маленькая острота не вызвала ответного сияния на лицах окружающих. — Он должен начать с того, что перенесет свое заседание в «Пендлбери-Олд-Холл», чтобы расспросить штат гостиницы и местных жителей.

— В этом-то и затруднение, — сказал Стефан. — Я уже обдумывал такой ход, и что касается меня, то обстоятельства против того, чтобы меня видели слоняющимся по Пендлбери. Я нисколько не ожидаю, чтобы люди из гостиницы очень жаждали нам помочь, — им не пойдет на пользу такая огласка, и как только я назову свое имя, они поймут, в чем дело, и замкнутся, как устрица в своей раковине. То же самое возражение против того, чтобы туда поехала Анна. Я полагаю, мы могли бы попросить Мартина, но...

— Я не смогу помочь, — сразу отказался Мартин.. — Люди из гостиницы присутствовали на похоронах, и кто-то из них наверняка мог меня заметить. Во всяком случае, — добавил он, — не думаю, что способен проявить способности к расследованию. Если Стив считает, что было совершено убийство, разве он не может доказать это с помощью тех фактов, которыми уже располагает?

— Нет, — сказал Стефан, — это абсолютно невозможно. Мне не удастся даже опровергнуть версию самоубийства, что мы на самом деле обязаны сделать, хотя могу поставить ее под сомнение. Если мы собираемся добиться каких-то результатов, то нам предстоит тяжелая работа. Вот почему кто-то должен отправиться в Пендлбери, как сказал мистер Джелкс. Собственно, сам мистер Джелкс и может нам в этом помочь.

— Я могу... Прошу прощения, мистер Диккинсон, но это было только мое предположение. Вы же не хотите сказать, что я должен...

— Мне казалось, что такие дела как раз по вашей части. Ведь поверенным нередко приходится расспрашивать людей в гостиницах в случаях развода их клиентов и других подобных дел.

— Разводы? — сказал мистер Джелкс. — Но мы никогда ими не занимались! Конечно, есть фирмы, которые специализируются на делах подобного рода.

— Тогда я считаю, что нам нужно передать наше дело в руки одной из фирм, которые этим занимаются.

Перед мистером Джелксом возникло ужасающее видение — как его партнеры возвращаются из отпуска и узнают, что за это время он потерял клиента.

— В этом нет необходимости, — торопливо сказал он. — Думаю, вам нужен просто хороший агент. Только вряд ли это дело адвоката, понимаете. Вы не можете ожидать от меня...

Глядя на него, Стефан подумал про себя, что действительно не может.

— Вы могли бы найти нам такого человека — и быстро?

— О, конечно могу. Именно такой человек у меня на примете. Я скажу, чтобы он позвонил вам и назначил встречу.

У мистера Джелкса не было никакого знакомого агента — ни хорошего, ни плохого; но он справедливо полагал, что один из служащих конторы знает, где такого найти. В данную минуту он больше всего хотел убраться подальше от этого неотвязчивого юноши, который, не удовлетворившись выдвижением самой безрассудной идеи, вздумал предложить, чтобы он, Герберт Горацио Джелкс, помог ее осуществить. Чем скорее он вернется к спокойной и уравновешенной обстановке своего кабинета на Бедфорд-роу, тем лучше.

Перед уходом ему оставалось сказать еще одно.

— Вы, видимо, знаете, что предложение страховой компании... смею подчеркнуть, благодаря моему личному вмешательству... остается открытым в течение четырнадцати дней, — напомнил он. — Без сомнения, я получу на этот счет письменное подтверждение, но мы должны иметь в виду, что у нас есть две недели, прежде чем вы примете окончательное решение отклонить его.

— Мы уже его отклонили, — стиснув зубы, сказал Стефан. — Я не вижу, что еще здесь нужно решать.

— Хотя постойте, — вмешался Мартин. — В этом что-то есть, понимаете? Четырнадцать дней — достаточно долгий срок, чтобы выяснить, выйдет ли что-нибудь из идеи Стива. Я предлагаю использовать этот срок, чтобы доказать нашу версию, а если мы не сможем этого сделать, тогда возьмем тысячу триста штук и поблагодарим. Что скажешь, Анни?

Анна обернулась к Стефану.

— Ты серьезно стоишь на том, что сказал? — спросила она. — Ты и в самом деле считаешь, что папу кто-то убил?

— Да, считаю.

Она провела рукой по глазам.

— Кажется, мы переходим от одного ужаса к другому, — пробормотала она. — Думаю, Мартин прав, Стефан. Во всяком случае, до окончания этого срока нам не нужно принимать окончательное решение.

— Я должен просить вас составить об этом деле собственное мнение, — сказал мистер Джелкс, торопясь уйти. — Это вопрос, который вы должны держать в уме, вот и все. Видимо, мистеру Диккинсону задача раскрыть преступление за две недели представляется сущей безделицей!

И с этой последней и в высшей степени неудачной шуткой он поспешил ретироваться.

— Надутый осел! — таким был комментарий Стефана; он пренебрежительно глядел в окно вслед солидной фигуре поверенного, торопливо удаляющегося от дома. — Мне следовало знать, что от него не будет толку.

— Я считаю его порядочным парнем, — возразил Мартин. — Конечно, для него твоя идея была нечто вроде шока; сначала он не мог этого понять, как, впрочем, и остальные из нас. Ты уж слишком требователен к нему. Как бы то ни было, а мне нравится идея отсрочки окончательного решения на две недели. В конце концов, за такой срок можно многое успеть.

— Видимо, от твоего внимания ускользнул тот факт, что это именно нам придется успеть много сделать за две недели. Мой отпуск — всего четыре недели, и две из них уже использованы. И потом, нам предстоит непростое дело.

— Господи, это понятно! Мне повезло, у меня еще три недели впереди, так что со мной все в порядке. А сейчас, думаю, нам нечего делать, пока к работе не приступит этот агент. Не то, чтобы я любил слоняться около стойки администратора в гостиницах. Никогда не знаешь, на что можешь наткнуться. — Мартин важно мигнул глазами за толстыми линзами очков. — И вообще у меня недостаточно опыта для такого занятия, — заявил он. — Никто не хочет прогуляться по Хиту?

Никто не выразил желания идти с ним, и ему пришлось покинуть дом в одиночестве. Как только он ушел, Анна взяла Стефана за руку.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, — заявила она.

— В самом деле?

— Да. Только то, что я очень сожалею.

— О чем?

— О той противной ссоре, которая случилась на днях между нами.

— Господи, ты об этом! Да я уже обо всем забыл!

— Ну а я нет. Понимаешь, мне только сейчас пришло в голову, что, должно быть, в это время ты как раз думал насчет этого ужасного дела.

— Ты имеешь в виду, что смерть отца не была случайной?

— Да. Я была здорово потрясена, когда ты выложил нам эту идею, и могу понять, что это значило для тебя, когда ты сам наткнулся на эту мысль. Конечно, мы с тобой были на нервах.

— Больше ничего не говори, сестра. Мы оба наговорили друг другу всяких глупостей. Давай забудем о них.

Зазвонил телефон, и Стефан снял трубку. Это говорил из своей конторы мистер Джелкс.

— Я нашел человека, который вам нужен, — сказал он. — Его зовут Элдерсон. Вы сможете зайти познакомиться с ним завтра утром?

Он сообщил адрес на Шафтесбери-авеню.

— Спасибо, — поблагодарил Стефан.

Положив трубку, он рассмеялся.

— В чем дело? — спросила Анна.

— Я... прости, — проговорил он, пытаясь побороть приступ безумного хохота, — но это сильно смахивает на идиотизм... Чертовски глупое положение, верно?

— Не вижу в этом ничего смешного!

— Может, ты и права. Завтра я приду в себя, а сейчас... ха-ха-ха!

И таким странным был эффект перенапряженных нервов, что, когда Мартин вернулся с прогулки, он застал Анну также во власти истерического хохота.

Глава 8

ДВА СПОСОБА ЧАСТНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

Вторник, 22 августа

«Джэс. Элдерсон, частный сыщик» — извещала запачканная металлическая табличка на грязной коричневой двери. Стефан совсем запыхался, поднимаясь по крутой лестнице, и теперь отдыхал, стоя перед дверью и пытаясь себе представить этого Джэс. Элдерсона. Ни разу в жизни не видев частного сыщика, он тем не менее считал, что человек вряд ли преуспеет в таком занятии, если не имеет в своей внешности чего-то от ищейки. Узкое, как у хорька, лицо, чувствительный нос с подрагивающим кончиком, маленькие пронзительные глазки и общая манера поведения — коварная и пронырливая, — вот таким он представлял себе портрет частного детектива. Если он и не ожидал найти во внешности мистера Элдерсона все эти черты, собранные воедино, то по меньшей мере полагал увидеть какие-либо признаки, которые выдают его профессию. Он очень обиделся бы, если бы ему сказали — как на самом деле оно и было, — что его представление всего-навсего навеяно иллюстрациями к детективным комиксам в журналах для школьников, которые он с таким увлечением поглощал лет пятнадцать назад.

Реальность же, как и стоило ожидать, принесла полное разочарование. Мистер Элдерсон оказался крупным, грубовато-добродушным мужчиной с громким голосом и уверенными манерами. У него было приятное лицо с несколько расплывшимися чертами, и его общий внешний вид заставлял смутно предполагать в нем опустившегося полицейского. В этом не было ничего особо удивительного, так как всего несколько лет назад он действительно оставил службу в полиции; было ли его увольнение каким-то образом связано со слабым запахом виски, который почувствовался сразу, как только он заговорил, оставалось его тайной.

Он приветствовал Стефана тоном, в котором искусно смешались подобострастие и сердечность, и приступил, как он выразился, «к получению инструкций мистера Диккинсона». Однако Стефан с раздражением понял, что мистер Джелкс в общих чертах уже сообщил агенту, что от него требуется, и единственное указание, которое Стефан счел необходимым сделать, было направлено на ограничение размаха планов Элдерсона. В восторге, с которым этот человек приветствовал расследование случая возможного убийства, было что-то забавное и даже трогательное.

— Это что-то похожее, мистер Диккинсон, — несколько раз повторил он, с энтузиазмом потирая могучие руки. — Это просто что-то похожее!

Он не уточнял, на что это похоже, но было легко догадаться, что в данном случае его привлекало то, что ему предложили выполнить необычное для частного сыщика поручение.

— Если в персонале гостиницы есть что-то подозрительное, — с воодушевлением продолжал он, — могу вас заверить, что я именно тот человек, который способен это установить! Могу сказать вам, сэр, вы пришли туда, куда нужно! И когда дело доходит до проведения расследования, что ж, сэр, глядя на меня, вы можете мне не поверить, но я могу стать во всех отношениях невидимым — виртуально, нравственно, — не-ви-ди-мым! Да, сэр!

Несколько раз во время этого страстного монолога Стефан пытался вставить слово, но всегда безуспешно. Наконец ему удалось вмешаться:

— Я не совсем уверен, мистер Элдерсон, точно ли вы поняли мои пожелания.

— Ну разумеется! — возразил Элдерсон. — Мне будет позволено составить собственный план кампании? Поверьте мне, сэр, когда вы нанимаете специалиста, единственное, что нужно, — предоставить ему свободу! — С этим великим словом у него из уст вырвался густой аромат спиртного. — При условии, конечно, вашего одобрения вопроса расходов. А я всегда очень осторожен в вопросах расходов, в этом могу вас заверить.

Расходов? Стефан не сразу понял, что имелось в виду.

— Мы можем обсудить вопрос расходов позднее, — сказал он. — Дело в том, что я прошу вас сделать только одно дело, которое по разным причинам не могу выполнить сам. План кампании, если таковая состоится после того, как вы выполните мое поручение, это уже мое личное дело.

— Очень хорошо, сэр, — удрученно сказал Элдерсон, — конечно, как вы пожелаете. Нет причин, почему бы нет, как сказал Шекспир. В то же время я бы считал...

— Пожалуйста, не нужно недооценивать моего задания, — быстро сказал Стефан, твердо решившийся не упустить с трудом завоеванное право вести разговор. — Ваша работа в данном случае, мистер Элдерсон — я не могу отвечать за будущее, — нацелена на то, чтобы удостовериться, когда умер мой отец, кто останавливался в гостинице в ту ночь, под какими именами они зарегистрировались и какие адреса указали, какие комнаты занимали и все остальные сведения о них, какие только удастся добыть. Вы также можете сделать полезные наблюдения о персонале гостиницы. Мне нужен отчет на эту тему как можно скорее...

— Время — это существенно, да, сэр, я понимаю, — сказал Элдерсон, смакуя эту фразу, которая значила для него не больше, чем для его клиента. — Существенно, это точно. Я могу начать сегодня же. Теперь вопрос о расходах, сэр...

Этот чрезвычайно важный вопрос был обсужден и решен к взаимному удовлетворению сторон, после чего Стефан хотел уйти. Однако перед этим к нему была обращена последняя просьба.

— Терпеть не могу работать в темноте, сэр. Не могли бы вы немного посвятить меня в дело, сэр? Если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Мы все работаем в темноте, именно поэтому мне и приходится к вам обращаться.

— Но не могли бы вы дать мне направление, сэр, о том, как вы хотите, чтобы обернулось дело? Я имею в виду, например, мотив. Вы же наверняка рассматривали этот пункт, сэр. Полагаю, был какой-то мотив, по которому кто-то расправился со старым джентльменом. Если вы дадите мне пару намеков на то, что у вас в голове, тогда я буду знать, кого мне искать, что избавит нас от многих хлопот.

Мотив! Можно было не сомневаться, что Элдерсон коснулся самого слабого места во всей этой затее. Но чтобы сыщик потрудился с пользой, было нежелательно, чтобы он об этом догадался.

— Сейчас я ничего не могу вам сказать по этому поводу, — ответил Стефан, уже держась за ручку двери, как вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль. — Одну минутку, — добавил он. — Есть еще один момент, который я хотел бы, чтобы вы проверили и отразили в своем отчете. Пожалуйста, постарайтесь уточнить, менялся ли кто из постояльцев гостиницы в ту ночь или незадолго до нее номерами.

Быстрота, с которой Элдерсон ухватил взаимосвязь, сильно подняла его во мнении Стефана.

— Я вас понял, сэр, — сказал он. — Я понял, что вы имеете в виду. Если что-нибудь в этом роде произошло и если комната, в которой скончался джентльмен, была той, которой поменялись, это, так сказать, открывает перспективы, не так ли, сэр?

Затем Стефан все же ушел и оказался на улице. Элдерсон заверил его, что отчет будет готов через три дня. Казалось, это недостаточный для такой работы срок, если только сыщик не был намного профессиональнее, чем казался на первый взгляд, но для ожидания это был поистине томительно длинный срок. Стефан завернул в первый же кинотеатр, который встретился по пути, и впервые за три дня провел полчаса, рассеянно наблюдая за развитием событий кинофильма, которые казались такими же фантастичными и не реальными, как и миссия, которая привела его на Шафтесбери-авеню.

Эти три дня прошли гораздо быстрее и не с таким напряжением, как думали члены семьи Диккинсон. Стефан сравнительно редко виделся с Мартином и Анной, что само по себе было неплохо. Со времени разговора с представителем страховой компании он восстановил нормальные взаимоотношения с сестрой, и оба наслаждались спокойствием и взаимным доверием, присущим им до сих пор. Дружбу, которая зародилась еще в детской, не так просто разрушить. Она способна пережить ссоры и взрывы, ведущие к разрушению девяти из десяти браков, при условии, что стороны проявляют взаимное доверие и признают существование запретных тем. Что касается Анны, то ее отношения с Мартином были словно обозначены вывеской: «Нарушение границы преследуется по закону», и до тех пор, пока Стефан держался по свою сторону забора, проблем не возникало. Она не забыла об отношении брата к своему будущему зятю — это было не в ее натуре, но вполне была способна отложить разногласия по этому поводу на задворки памяти и вести себя так, как будто этой проблемы не существовало. Она не давала понять, обсуждала ли когда-нибудь эту тему с Мартином (о чем они говорят, когда находятся наедине, было для Стефана неразрешимой загадкой), и поведение Мартина по отношению к нему было не более и не менее сердечным, чем прежде. В то же время состояние мира, которое основывалось на игнорировании существования кардинального фактора, — есть самый ненадежный мир, и вполне естественно, что вовлеченные в эту проблему стороны по общему согласию должны были договориться не испытывать его устойчивость слишком тесным общением. С подсказки Анны, а может и по наитию, Мартин вдруг обнаружил страсть к тому, что он называл «прогулки» за город. Каждое утро его неуклюжий приземистый двухместный автомобильчик, поразительно соответствующий внешнему облику своего владельца, увозил сестру с Плейн-стрит, чтобы вернуть домой поздним августовским вечером, уставшей, но с сияющими глазами и в пропахшей трубочным табаком одежде. Это занятие удовлетворительно решало проблему заполнения периода ожидания для двух из троих.

Считается, что в любом случае обрученные пары никогда не ощущают или, по крайней мере, не признают, что ощущают скуку, когда находятся вместе. Стефан, который не был обручен, смирился с периодом более или менее монотонного безделья и скуки. Но на следующий после своего визита к Элдерсону день он неожиданно нашел выход для своей дремавшей энергии. Он сидел за столом, закончив завтрак, и мрачно изучал биржевые колонки в газете, когда в столовую вошла мать.

— Как сегодня акции? — спросила она.

— Довольно спокойно, — пробормотал он.

— Ты снова начал играть?

Деловитый спокойный тон, которым был задан этот вопрос, не таил в себе упрека или оскорбительности.

Миссис Диккинсон не одобряла привычку своего сына, и для них обоих это не представляло тайны. Они касались этой темы не чаще, чем было необходимо, и заданный вопрос был воспринят просто как просьба об информации.

— Да, немного, — ответил он.

— Коль разговор зашел об игре, — добавила она, — то я хотела бы обсудить с тобой один вопрос.

Она могла не говорить, какой именно вопрос имела виду. Со времени получения письма от мистера Джелкса в день похорон для семьи существовал единственный вопрос, отодвигающий на второй план все остальные.

Стефан неохотно отложил газету.

— А стоит ли, мама? — спросил он. — И в любом случае, какое это имеет отношение к игре?

— Ну ведь это игра, не так ли? — добродушно заметила она. — Очень крупная игра с большими ставками. Думаю, поэтому она и привлекает тебя. Но я-то хотела спросить тебя вот о чем: как ты думаешь, почему кто-то был заинтересован в убийстве отца?

Стефан застонал:

— Все только об этом и говорят! Я думаю, что... Нет, мама, меньше всего мне хотелось бы обсуждать этот вопрос именно с тобой!

— Ну почему же? — спокойно спросила мать. — Если тебе все задают этот вопрос, почему я не могу его задать? Понимаешь, Стефан, ты затеял эту охоту и не можешь жаловаться, что кто-то еще занимается ею. Как я уже говорила, я считаю, что вся эта история затрагивает гораздо больше вас, детей, нежели меня, и что именно поэтому я позволила тебе выработать свою собственную тактику отношений со страховой компанией. В то же время меня не может не интересовать, как идет дело, и я много раздумывала над этим, просто как над абстрактной проблемой. Мне было необходимо чем-нибудь занять голову. — Улыбнувшись сыну, она попросила: — Ты не должен удивляться, это же вполне естественно.

— Нет, я вовсе не удивлен, — сказал Стефан. — Только...

— Только тебе не хочется, чтобы я затрагивала эту тему. По-моему, это одно и то же. Что ж, извини, хочешь ты или не хочешь, но я намерена говорить об этом. Если бы я признала, просто для обсуждения, что мой отец был кем-то убит, для меня было бы очень важно, кто же это мог быть. Ты не желаешь просветить меня по этому поводу, Стефан?

— Дело не в том, мама, что я хочу или не хочу. Просто я сам пока брожу в потемках.

— Ах вот как?

Что-то в ее тоне заставило Стефана вскинуть на нее взгляд. Сначала ему показалось, что она смеется над ним, но ее лицо оставалось совершенно серьезным.

— В таком случае, — продолжала она, — может, полезно обсудить вопрос с кем-нибудь еще. Например... глядя на это дело со стороны... допустим, это было убийство, допустим, что жюри определило этот случай как «убийство, совершенное одним или несколькими лицами». Как ты считаешь, кого бы в первую очередь стала подозревать полиция?

Стефан непонимающе смотрел на нее.

— Не знаю, — пробормотал он.

— Ну же, Стефан, подумай! Где у тебя голова? — Она разговаривала с ним точно так же, как много лет назад, когда учила его читать. — Полиция ведь всегда в первую очередь подозревает членов семьи.

— Но, мама, ради бога, ты же не хочешь сказать...

— Членов семьи, — повторила она. На этот раз было ясно, что миссис Диккинсон дала волю своему озадачивающему домашних чувству юмора. — Разумеется, особенно вдову. Серьезно, Стефан, я не могу не радоваться, что в это время находилась в Боурнмауте. Во всяком случае, у меня очень надежное алиби.

— Мама, мне неприятно, что ты так говоришь!

— Ерунда! — бесцеремонно заявила миссис Диккинсон. — Зато мне это приятно. После вдовы, видимо, идут самые близкие родственники убитого. Ты и Анна вполне вне подозрений, поскольку в вашем случае Клостер имеет то же значение, что для меня — Боурнмаут. Затем идет Мартин. Он тоже обеспечен алиби?

— Понятия не имею, я его не спрашивал.

— Я так и думала. Это не способствовало бы поддержанию в семье спокойных отношений, а я достаточно старомодна, чтобы считать это менее важным, чем большие деньги. Но полиция задала бы ему такой вопрос, верно? Затем, если Мартин удовлетворит их своим ответом, они перейдут к остальным членам семьи. Правда, я не уверена, включают ли они в число подозреваемых братьев убитого, и их родных?

— Если они такие, как дядя Джордж или Роберт, я бы обязательно стал их подозревать. Не говоря уже о дяде Эдварде и тетушке Зануде. Ты хотела бы, чтобы я начал прямо сейчас допрашивать их?

— В целом, может, разумнее было бы не делать этого. Однако предположим, что полиция встречалась с ними, допросила и ничего подозрительного не обнаружила. Значит, им все еще приходится искать человека, у которого имелись мотивы для совершения преступления. К кому они дальше обратятся?

— Я сказал бы, это зависит от типа человека, который был убит.

— Тип человека — именно! Следовательно, они стали бы выяснять, каким человеком был твой отец. При этом они встретились бы с большими трудностями, почти как и мы, если бы стали задавать дяде Джорджу неловкие вопросы. Хотя у нас, похоже, есть перед ними преимущество.

— К чему ты ведешь? — спросил Стефан, уже по-настоящему заинтригованный.

Его мать, как обычно, предпочла подойти издалека.

— Как бы ты определил, каким человеком был твой отец? — спросила она.

Это был нелегкий вопрос.

— Ну, думаю, никто бы не назвал его дружелюбным и добродушным, — наконец сказал Стефан.

— Но ты не сказал бы, что он был человеком, у которого много врагов — смертельных врагов?

— Нет, конечно нет... насколько мне известно.

— Насколько тебе известно, — тихо повторила, она. — Думаю, так же мог ответить любой из нас — «насколько мне известно». Пожалуй, тот факт, что дальше этого мы не можем пойти, характеризует нашу семейную жизнь. Но трудно предполагать, что полиция узнает больше, чем мы. Они выяснят, что он ушел на пенсию и жил на пенсию, так что не возникает вопроса, что кто-то убрал его из-за конкуренции, или желая занять его пост, или что-нибудь еще в этом роде. Они бы не нашли доказательств никаких скандалов или правонарушений — вне семьи, хотя в нашей семье они случались, — из-за чего кто-то хотел лишить его жизни, то есть насколько мы его знали. Это правильно?

— Да, правильно.

— Поэтому нашей воображаемой полиции, — продолжала миссис Диккинсон, — пришлось бы идти все дальше и дальше в своем расследовании, если у них были бы средства. И вот здесь-то мы и имеем перед ними преимущество.

Миссис Диккинсон твердо сжала губы и бессознательно пригладила волосы.

— Много ли ты знаешь о жизни отца в молодости? — спросила она.

— Вообще ничего. За исключением нескольких воспоминаний о Пендлбери, которые касались его детства, он ничего о ней не рассказывал. Это была одна из самых странных черт отца — он казался, так сказать, слишком замкнутым. Жил словно в вакууме.

Она кивнула:

— Вот именно. А знаешь, Стефан, ты можешь счесть меня крайне нелюбопытной особой, но я знала едва ли больше тебя.

— Вот как? — разочарованно сказал Стефан. — А я подумал, что ты скажешь мне что-нибудь новое.

— Скажу. Во всяком случае, кое-что интересное. Не знаю, насколько это окажется для тебя полезным, но, думаю, наша воображаемая полиция сочла бы необходимым это выслушать. Понимаешь, дело в том, что сейчас я знаю о нем гораздо больше, чем при его жизни.

Она встала, подошла к своему столу и достала из ящика толстую пачку писем, перетянутую эластичной лентой, которая растянулась от времени.

— Я нашла это вчера вечером, — объяснила она, — спрятанным подальше среди папиных вещей.

Стефан взглянул на пачку. Первое письмо было еще в конверте, на котором виднелась почтовая марка с изображением профиля короля Эдуарда VII.

— Похоже, это давняя история, — заметил он.

— Некоторые из них действительно очень стары. Я ж говорила, что нам придется возвратиться в далекое прошлое, не так ли? Но если ты возьмешь на себя труд ознакомиться с ними, как это сделала я, ты обнаружишь, что другие письма касаются недавних дней. Во всяком случае, вот тебе занятие. Боюсь, сейчас тебе тоскливо и тревожно,

— Так ты придумала это только для того, чтобы занять меня? — с некоторым раздражением спросил он.

Миссис Диккинсон улыбнулась.

— Согласись, для тебя же будет лучше чем-нибудь отвлечься, — сказала она. — Вместе с тем эти письма могут помочь в твоем деле. Во всяком случае, они касаются предмета, который тебе стоит знать. Когда прочтешь их, приходи ко мне, поговорим, и я думаю, я смогу объяснить тебе кое-какие места, которые покажутся тебе непонятными.

Стефан забрал письма в комнату, которая была рабочим кабинетом отца. Он уселся за безобразный огромный стол, занимавший всю середину неуютного и тесного помещения, и погрузился в чтение. Он еще читал, когда гонг возвестил о ленче.

— Ну? — спросила его мать, когда они встретились за столом.

— Прочел почти все письма.

— Да?

— И сегодня же снова перечитаю их. Мне это показалось просто ужасным, но, думаю, я должен через это пройти.

Миссис Диккинсон подняла брови в ответ на очевидное отвращение своего сына, но не стала об этом говорить.

— Да, милый, — сказала она и переменила тему разговора.

Ближе к вечеру она заглянула в кабинет. Стефан как раз засовывал письма под ленточку. Когда мать вошла, он взглянул на нее, но ничего не сказал.

— Ну, — начала она, усаживаясь в единственное кресло, — ты нашел интересными эти письма?

— Интересными? — с брезгливой гримасой отозвался он. — Я нахожу их отвратительными.

— Право, Стефан, — сказала миссис Диккинсон, — просто жаль, что ты такой пуританин. Это делает тебя таким... таким ребячливым. Понимаешь, такие вещи совершенно естественны. Мне иногда кажется, что, если бы ты был более нормальным в этом отношении, ты не играл бы так много.

— Если под словом «нормальный», — надменно сказал Стефан, — ты имеешь в виду такое непристойное поведение...

— Нет, конечно нет! Я имею в виду естественный интерес к противоположному полу, что у тебя никак не проявляется. В ту же минуту, как девушка наконец начинает по-дружески к тебе относиться, ты отшвыриваешь ее, как горячую картофелину! Так было, например, с милой Даулинг. Однако я не за тем к тебе пришла. Скажи мне, какое впечатление произвели на тебя эти письма.

— В самом деле, мама, мне не хотелось бы обсуждать это с тобой.

— Чепуха! Разумеется, мы должны их обсудить. Если ты боишься об этом говорить, то я — нет. Собственно, к чему сводятся эти письма? Что твой отец, будучи молодым, имел связь с некоей девушкой, что у них возникли проблемы из-за его отца и что он бросил ее в весьма неловкий для нее момент. Потом у нее появился ребенок, что, понятное дело, совершенно не устраивало эту женщину, как и многих подобных женщин, что твой отец добровольно и честно выплачивал на него алименты до тех пор, пока сыну не исполнилось шестнадцать лет, — как и предписывает в подобных случаях закон. — Она тихо засмеялась. — Ты знаешь, это так на него похоже — выполнять свои обязанности в строгом соответствии с законом, и не больше того!

— Довольно неприличная история! — вспылил Стефан.

Она пожала плечами:

— Может быть. История, конечно, очень давняя. Ребенок — это был мальчик, как я сказала, — сейчас, наверное, лет на десять старше тебя.

— Значит, отец еще долго выплачивал алименты, когда вы уже были женаты, и ни словом тебе не обмолвился!

— Может, он поступил не так уж плохо. Я не смогла бы тогда взглянуть на это так же философски, как сейчас. Но мы пока пересказали половину истории. Недавно, после довольно длительного перерыва, он снова стал получать письма, так ведь?

— Да, и на этот раз они приходили от человека, который называл себя «твой униженный сын Ричард».

— От твоего единокровного брата, Стефан.

— Пожалуйста, не растравляй рану. Полагаю, именно эти последние письма и были той причиной, по которой ты заставила меня прочитать всю пачку: в них содержится некоторая угроза папе. Парень заявлял, что только недавно обнаружил свое происхождение, что в жизни ему не везет и что он вправе рассчитывать на помощь отца.

— Именно так. И его тон стал весьма жестким, когда он выяснил, что ничего не получит.

— Что ж, думаю, все это могло бы принести нам пользу, если бы не две вещи. Этот униженный сын не указывает своего адреса, а только почтовое отделение Лондона, и мы знаем лишь его имя. Он, правда, сообщает в одном из писем, что взял фамилию матери. А подпись в ее письмах тоже мало что нам говорит, она называет себя просто Фанни.

— Вот здесь, мне кажется, я могу тебе помочь, — сказала миссис Диккинсон.

— Господи, мама! Не хочешь ли ты сказать, что знаешь эту женщину?

— Не совсем так. Но у меня есть представление, кто она. Ты помнишь завещание дяди Артура?

— Да, конечно. А какое оно имеет к этому отношение?

— Самое прямое. Женщину, которой после смерти твоего отца перейдет половина денег, зовут Фрэнсис Анни Марч.

— Но с какой стати дяде Артуру помогать старой любовнице отца?

— Это кажется эксцентричным, да? Но ведь дядя Артур действительно был очень странным человеком — боюсь, как и большинство Диккинсонов. Он так часто повторял, что хочет сделанное им состояние оставить в семье, что, как мне кажется, когда он с нами поссорился, он решил — и это соответствует его желанию — передать все незаконной ветви. Он мог думать, что выполняет данное им слово и вместе с тем наказывает нас.

— Извини, мама, это не больше чем предположение. То, что женщину зовут Фанни, не доказывает, что это одна и та же особа.

— Нет. Но если ты посмотришь некоторые из самых ранних писем, очень страстные, то увидишь, что они подписаны не «Фанни», а «Фаннианни». Если уж ей повезло быть крещенной Фрэнсис Анни, то Фаннианни — просто уменьшительное имя, к которому она привыкла, ты так не думаешь?

Стефан взглянул на мать, как будто впервые ее увидел.

— Тебе следовало бы стать детективом, — буркнул он.

— Во всяком случае, если бы воображаемая полиция обнаружила то же, что и мы, думаю, они сочли бы эту ниточку достойной исследования. Поэтому я могу только предложить, чтобы ты в ожидании информации от этого типа с Шафтесбери-авеню попробовал что-либо разузнать о Фрэнсис Анни Марч.

Стефан задумчиво потер подбородок.

— Эти письма более или менее определяют дату рождения Ричарда, — сказал он. — Полагаю, остальное можно выяснить в Сомерсет-Хаус. Первым делом пойду туда завтра утром. А тем временем давай не будем никому об этом рассказывать. Не стоит посвящать в это дело остальных до тех пор, пока не убедимся, что в этом что-то есть.

Таким образом на два ближайших дня у Стефана оказалось полно дел.

Глава 9

ОТЧЕТ ЭЛДЕРСОНА

Суббота, 26 августа

Три дня, которые Элдерсон отвел себе на окончание расследования в Пендлбери, прошли. Утром четвертого дня почта принесла на Плейн-стрит только различные счета и рекламу. За завтраком Стефан и Анна молчали и лишь угрюмо поглядывали друг на друга. Слова были не нужны. Этот тип обманул их. Момент, когда они могли как-то приблизиться к разгадке тайны, был снова отложен, и кто знает, на какой срок. Каждый из них в первый раз осознал, каким сильным было напряжение ожидания и как невыносима перспектива снова его переносить.

— Конечно, — впервые за утро заговорила Анна, — я всегда считала, что три дня — слишком короткий срок. Но если он обнаружил, что не укладывается в него, он обязан был прислать нам промежуточный отчет, чтобы у нас хотя бы было с чего продолжать работу.

Стефан отделался только невнятным бурчанием.

Сразу после завтрака он ушел, попросив Анну ждать его возвращения дома. Погода испортилась, и противный юго-западный ветер гнал перед собой мелкий дождь. Полы плаща Стефана намокли и прилипали к брюкам, которые тоже быстро промокли и мешали ему идти. На улице было мерзко и холодно, и по контрасту даже теплый искусственный воздух подземки доставлял удовольствие.

Стефану пришлось дважды звонить в дверь Элдерсона, прежде чем ему ответили. Когда дверь наконец отворилась, он увидел перед собой пару больших серых глаз незнакомой молодой женщины. Она была, безусловно, красивой, очень высокой и как-то устрашающе хладнокровной. Вспомнив неуклюжего и мрачного посыльного, встретившего его в последний раз, Стефан подумал, что поднялся не на тот этаж, и попытался заглянуть за ее спину, чтобы убедиться, что правильно прочел табличку на двери. Делая это, он понял, что женщина следит за его растерянностью с неким спокойным весельем.

— Что вам угодно? — спросила она как раз в тот момент, когда он убедился, что попал куда нужно.

У нее был приятный спокойный голос.

— Мистер Элдерсон у себя? — спросил Стефан.

— Боюсь, сегодня его не будет, — был ответ. — Думаю, в понедельник. Собственно, я даже уверена, что он будет в понедельник.

— Я хотел увидеться с ним именно сегодня, — настаивал Стефан. — Вы не знаете, как я могу с ним связаться?

Она покачала головой.

— Не сегодня, — ответила она. — Может, я смогу вам помочь. Как ваше имя?

— Диккинсон.

Она просветлела:

— О, мистер Диккинсон! Вы пришли по делу о Пендлбери?

— Да. Мистер Элдерсон обещал мне представить отчет сегодня, но я не получил его. Он знал, что это крайне срочно, и я...

— Зайдите, пожалуйста, — предложила она и встала в сторону, пропуская его внутрь. Закрыв за ним дверь, она сказала: — Если вы немного подождете здесь, я посмотрю, готов ли для вас отчет.

Стефан остался ждать в узком коридорчике, а она прошла в глубь квартиры. Вскоре она возвратилась со странным выражением на лице, которое он тщетно пытался понять.

— Боюсь, вам придется пройти сюда и помочь мне, — заметила она и повела его в контору.

Мистер Элдерсон сидел за столом, усыпанным листами бумаги. Сложив руки на столе, он использовал их в качестве подушки, положив на них голову. Он глубоко дышал, время от времени издавая громкий храп. Рядом с ним стояла совершенно пустая бутылка из-под виски, а на полу валялся разбитый стакан. В комнате стоял тяжелый запах спиртного и застоявшаяся табачная вонь.

— Видите ли, — как ни в чем не бывало сказала молодая женщина, — проблема в том, что он сидит на бумагах. А для меня он слишком тяжел, чтобы его передвинуть. Если вы слегка приподнимете его, я смогу выдвинуть из-под него стул, забрать бумаги, а потом поставить стул на место.

Она изложила свое предложение поразительно спокойным голосом, как будто в мире не было более заурядного дела. Обхватив левой рукой мистера Элдерсона за спину, а правой приподняв его полные бедра, Стефану удалось переместить его вверх и вперед достаточно для того, чтобы она проворно выдернула стул, смахнула с сиденья согретые его телом и помятые бумаги и ловко поставила его на место, прежде чем мускулы у Стефана не лопнули от напряжения. Во время этой процедуры мистер Элдерсон в виде протеста пробормотал что-то нечленораздельное и сразу, как только она закончилась, снова заснул крепким сном.

— Спасибо, — невозмутимо поблагодарила девушка. — Думаю, теперь они все здесь. — Она собрала бумаги, валявшиеся на столе, добавив к ним добытые со стула. — Я только разложу их по порядку. К счастью, он всегда нумерует страницы. Положить их в конверт?

— Да, пожалуйста, — промямлил Стефан. — Но они... я хочу сказать, откуда вы знаете, что все в порядке?

Она оторвалась от заклеивания конверта.

— В порядке? — переспросила она. — Ах, вы имеете в виду отчет. Да, все должно быть как положено, вы увидите. Он никогда не принимается за это, — ока кивнула в сторону бутылки, — пока не закончит работу. Единственная проблема в том, что, когда он начинает пить, он не знает, когда остановиться. Вот почему... — Она пожала плечами, не докончив фразу. — Он вернулся из Пендлбери вчера поздно вечером и, должно быть, работал всю ночь. — Девушка протянула ему конверт. — Вот, мистер Диккинсон, — сказала она тоном, в котором чувствовалось желание поскорее избавиться от него. — Извините, что вам пришлось идти сюда.

Стефан взял конверт и запихнул его в карман плаща.

— Весьма признателен вам, — сказал он. — Но... — Он снова посмотрел на фигуру, распростертую на столе. — Вы собираетесь остаться здесь одна? Я не могу вам чем-нибудь помочь?

Ее губы сжались в твердую линию.

— Нет, благодарю вас, — ответила она. — Не стоит беспокоиться, со мной будет все в порядке. Позвольте мне проводить вас.

В дверях Стефан сказал:

— Что ж, до свидания и спасибо за помощь, мисс... э... мисс...

— Элдерсон, — резко сказала она и захлопнула дверь.

Как Стефан и ожидал, в кабинете он застал Анну в обществе Мартина. Почти член семьи, окутанный облаком едкого табачного дыма, погрузился в кресло. Анна сидела у ног жениха на низкой скамеечке и с обожанием глядела на него.

— Привет, Стив, — сказал Мартин не вставая. — Какая досада с этим детективом. Анна только что рассказала мне.

— Тебе удалось с ним повидаться? — спросила Анна.

— О да. Я действительно видел его, — ответил Стефан.

— И что у него нашлось сказать в свое оправдание?

— Собственно, он почти не говорил. Но я получил его отчет.

Мартин, как и опасался Стефан, приветствовал новость словами:

— Молодчина! — и спросил: — Много чего он нарыл?

— Именно это мы сейчас и узнаем, — пообещал Стефан.

Он достал пакет, все еще запечатанный, и начал открывать его. К его крайней досаде, у него дрожали пальцы, и он не сразу смог его раскрыть.

— Да, — заметил Мартин, наблюдая за ним, — мгновение очень волнующее, верно?

Стефан, пропустив мимо ушей реплики своего будущего зятя и раздраженный тем, что считает себя его жертвой, нахмурился, надорвал наконец пакет и достал мятые бумаги. Исписанные крупным каллиграфическим почерком листы установленного стандарта с первого взгляда давали понять, что информация мисс Элдерсон о привычках ее отца была справедливой. Не возникало никакого сомнения, что отчет составлялся человеком, который в момент его написания был трезвым как стеклышко. Стефан разгладил смявшиеся под солидным весом автора бумаги, откашлялся и начал читать.

Документ был озаглавлен в строго официальной манере, которая наверняка являлась пережитком службы в полиции автора отчета.

«Кому: Стефану Диккинсону, эсквайру.

От кого: Джэс. Элдерсона, частнорозыскного агента.

Кас. случая в «Пендлбери-Олд-Холле», Маркшир».

Затем следовало продолжение с пронумерованными параграфами.

«1. В соответствии с вашими инструкциями от 22 августа с. г. я отправился в гостиницу «Пендлбери-Олд-Холл», прибыв туда приблизительно в 8.30 вечера. Я зарегистрировался под именем Итона и, поскольку время для начала расследования было уже позднее, в течение вечера занимался знакомством с персоналом гостиницы и ознакомлением с географическими особенностями местности».

— Странная фраза, — заметил Мартин. — Не думаю, что он имеет в виду то, что мы обычно под этим подразумеваем, а, Стив?

— Помолчи, дурак, — тихо огрызнулась Анна.

«2. В течение двух последующих дней мне удалось расспросить всех членов персонала гостиницы, которые проявляли готовность помочь, просмотреть регистрационные книги и получить по ним их комментарии. Я продлил свое пребывание в гостинице с целью получить показания от одного важного свидетеля, горничной Сьюзан Картер, которая находилась в отпуску и вернулась на работу только утром двадцать пятого текущего месяца. Я нашел всех, кого расспрашивал, вполне готовыми сообщить мне всю информацию в пределах их компетенции. Объяснение этого факта, который противоречил моим ожиданиям и прошлому опыту в подобных делах, обязано...»

— Господи! Что за английский у этого зануды! — прерываясь, воскликнул Стефан. — Прямо как будто стоит у школьной доски!

— Не придирайся, — сказала Анна. — Продолжай.

«...обязано их ошибочному представлению, что я действовал в интересах страховой компании «Бритиш империал». Выяснилось, что представитель этого концерна уже побывал в гостинице и наводил справки, имея в виду возможную тяжбу. Объяснив заинтересованным лицам гостиницы, что интересы заведения совпадают с интересами компании в предотвращении дальнейшей публичной огласки, и, как у меня есть причины полагать, щедро раздавая чаевые из фонда компании, этому представителю удалось обеспечить их чистосердечное сотрудничество. Я счел благоразумным не разуверять людей в отношении моей личности и соответственно сумел добыть максимум информации с минимумом издержек (см. лист «Расходы», отправленный «Джелкс и К^0» в соответствии с вашей инструкцией).

3. Единственным предварительным замечанием, которое я должен сделать, было то, что в последний день моего пребывания в гостинице здесь появился человек, которого я имею причины подозревать в том, что он переодетый сыщик из местной полиции и также начал наводить справки, которые, как я смог установить, относились к данному делу. В связи с фактами, указанными выше в параграфе 2, персонал гостиницы не желал оказывать типу, о котором я упомянул, какую-либо помощь, но я не могу точно указать, какую форму имели его вопросы и насколько они были успешными».

— А страховая компания не теряла времени даром, верно? — заметил Мартин. — Но что там разнюхивает полиция? Мне казалось, Стив, ты говорил, что они не намерены лезть в это дело?

— Надеюсь, я никогда не говорил ничего настолько банального, — коротко отрезал Стефан, собираясь продолжить чтение.

— Но постой! — взволнованно сказала Анна. — Это ведь важно, разве нет? Если полиция наводит там справки, разве это не обозначает, что в конце концов они тоже не удовлетворены заключением жюри?

— Важно это или нет, — упрямо возразил ей брат, — но ты хочешь услышать, что пишет этот человек? Или мне забрать отчет и прочитать его самому?

После этого проявления характера чтение возобновилось без дальнейших перерывов.

«4. Здание гостиницы, первоначально сооруженное для частного жилища, состоит всего из трех этажей. Все номера для постояльцев размещены на втором этаже, на первом расположены гостиные, а третий этаж, или чердак, предназначен для проживания горничных и официанток. Имеется и флигель с номерами на случай наплыва гостей. У меня создалось впечатление, что дела в заведении идут не блестяще, так как в тот период, о котором ведется настоящее расследование, флигель был полностью свободен и из одиннадцати номеров в основном здании два пустовали. Прилагаю схему, показывающую расположение различных номеров, двери которых, как можно заметить, открываются в центральный коридор, который идет по всей длине здания.

5. В ночь 13 августа, время, на котором мне было указано сосредоточиться, были заняты следующие номера.

Номер 1 — мистер и миссис Е.М.Дж. Карстейрс, адрес: 14, Ормидейл-Кресент, Брайтон. Прибыли 12 августа на машине; выехали 14 августа после ленча. Супруги среднего возраста. Единственная подробность, которую я мог узнать, это то, что мистер Карстейрс интересовался местной стариной и задержал отъезд, чтобы добыть рисунки медного убранства церкви в Пендлбери.

Номер 2 — миссис Говард-Бленкинсоп, ферма «Грендж», Северный Бентби, Линкс. Прибыла 5 августа, была встречена на станции гостиничным такси, выехала 19 августа. Пожилая леди, предположительно вдова. Хорошо известна в гостинице, где имеет обыкновение каждый год останавливаться на две недели, хотя не всегда в одно и то же время года. Упоминание ее имени вызвало у персонала некое веселье. Я понял, что она отличалась некоторыми странностями, а старшая горничная зашла настолько далеко, что сказала: «Она ведет себя необычно для леди». Насколько я смог определить, это обвинение было вызвано тем, что ее поведение не совсем соответствовало ее социальному положению, но ничего не сумел выяснить относительно ее характера.

Номер 3 — мистер П. Говард-Бленкинсоп, адрес тот же. Молодой человек, видимо сын дамы, указанной выше. Кажется, тихого и замкнутого нрава. Старший официант выразил мнение, что он был «идиотом», Что, как я выяснил, было местным выражением, обозначающим его умственные способности, а не официально установленный диагноз: я выяснил, что за время своего пребывания в гостинице он почти целыми днями бездельничал, составлял матери компанию и читал исключительно развлекательную литературу.

Номер 4 — мистер и миссис М. Джонс, адрес: 15, Парбери-Гарденс, Лондон, С.У.7. Прибыли вечером 13 августа на машине; выехали утром 14-го. Молодая супружеская пара. Мнение гостиницы разделилось: или они справляли медовый месяц, или вообще не женаты. Все сошлись на том, что их поведение можно было определить как поведение «любовников». Клерк в администрации вспомнил, что девушка все время хихикала, когда они записывались в книгу приезжих. Я не смог получить конкретного описания каждого из них, за исключением того, что она была, по выражению горничной, «вульгарной девчонкой», а он — «смотреть особенно не на что, но вел себя джентльменом». Я сделал заключение, что это относилось к размеру полученных ею чаевых. Я выяснил, что они прибыли в отель около 8.30 вечера, когда накрывались столы к ужину, и им послали подносы с холодными закусками в номер около 9 вечера. Официантка, которая их обслуживала, очень хорошо запомнила их, потому что ей пришлось специально подниматься наверх. Она также вспомнила, что на следующее утро они завтракали в постели, приблизительно в то самое время, когда тревога в связи со смертью мистера Диккинсона была в самом разгаре.

Номер 5 — пустовал.

Номер 6 — мистер Дж.С. Вэннинг, что касается этого джентльмена, см. ниже примечания кас. мистера Парсонса.

Номер 7 — мистер Дж. Маллет. Меня инструктировали, что этот джентльмен уже знаком вам.

Номер 8 — пустовал.

Номер 9 — мистер Роберт С. Парсонс. Прибыл к чаю 13-го в такси со станции; выехал утром 14-го. Мужчина среднего возраста. Особенно хорошо запомнился персоналу гостиницы по следующим причинам: он зарезервировал номер письмом, попросив комнату с двумя кроватями и комнату на одного, расположенную как можно ближе к первой. Соответственно ему были предоставлены девятый, двойной номер и прилегающий к нему десятый. Когда он сам прибыл, ему было выражено некоторое удивление по поводу его заказа. Он объяснил, что страдает тяжелой бессонницей, и обнаружил, что ему становится легче, если в течение ночи он переходит с одной постели на другую, поэтому он и выразил желание иметь номер на двоих. Вторая комната, сказал он, предназначается для его друга, который прибудет позднее. Девушка из администрации вспомнила, что, когда она спросила его об имени друга, он не мог или не хотел его назвать, только сказал, что он назовет его имя. Мистеру Парсонсу показали его комнату и одиннадцатый номер, соседний с ним, который является лучшим одноместным номером в гостинице. Он выразил свое удовлетворение. Однако несколько позже в гостиницу прибыл пешком мистер Леонард Диккинсон. Управляющий его, конечно, отлично знал, так как он останавливался здесь множество раз. Было также понятно, что, когда бы он ни появился в гостинице, одиннадцатый номер, если он не был занят, предоставлялся ему. Раньше случалось, что постояльцев просили переехать в другой номер, чтобы устроить мистера Диккинсона, который, как утверждают, всегда был готов уладить затруднения, если они возникали. В данном случае, поскольку номер одиннадцатый фактически был свободен, мистера Диккинсона разместили в нем, и по прибытии гостя мистера Парсонса (на машине, вскоре после ужина) ему предложили поселиться в номере шестом, единственном свободном одноместном номере. Этот гость зарегистрировался под именем Дж.С. Вэннинга, а в графе «адрес» указал лишь Лондон. Мистер Парсонс также не назвал свой подробный адрес, указав только Мидчестер, однако мне удалось видеть письмо, которым он заказывал номера, и оно было написано на бумаге для заметок Клуба консерваторов этого города. Из того, что я сказал, несомненно, вытекает, что мистер Парсонс был человеком плохого здоровья. Не один свидетель отмечал его бледность и нервозность. Что касается мистера Вэннинга, мне не удалось раздобыть какие-либо подробности о нем. Кажется, он был ничем не примечательным человеком. Должен отметить, что эти джентльмены порознь покинули гостиницу. Мистер Вэннинг позавтракал рано и выехал вскоре после восьми утра. Мистер Парсонс спустился довольно поздно и был, казалось, удивлен отъездом своего друга, однако ему было указано, что мистер Вэннинг сам заплатил по счету. Не могу сказать, успокоил мистера Парсонса этот факт или нет.

Номер 10 — мистер Стюарт Дэвитт. Адрес: 42, Гаук-стрит, Лондон, У.С. прибыл 10 августа поездом, а затем на машине гостиницы; выехал 14-го тем же способом. Этот джентльмен был описан мне персоналом как «таинственный человек». Оказывается, с момента своего появления в гостинице вплоть до отъезда он не покидал ее и крайне редко выходил из комнаты. Говорят, он объяснил, что занимается чрезвычайно важной работой и нуждается в абсолютном покое и тишине. Еду ему всегда подавали в номер. Мне сказали, что он был «симпатичным молодым человеком», но более детальных сведений добыть не удалось. Вечером 13-го он попросил приготовить ему счет и сказал, что ему нужно будет успеть на самый ранний скорый поезд до Лондона на станции Свонбери-Джанкшн, которая находится в восьми милях от гостиницы. Поэтому он покинул гостиницу на следующее утро около 6.30 утра, его отвезли на станцию на машине, принадлежащей гостинице. Принимая во внимание определенно необычные обстоятельства пребывания в гостинице этого джентльмена, я попытался разведать о нем побольше, но безуспешно. Также я ничего не узнал о его работе, по поводу которой он сохранял крайнюю скрытность. Предполагается, что она была литературного рода.

Номер 11 — мистер Леонард Диккинсон.

6. Вышеуказанная информация охватывает все, что я мог установить относительно вопросов, которыми ограничивались данные мне инструкции. Однако я взял на себя смелость несколько расширить свое расследование, имея целью обнаружить какие-либо факты, которые могли бы пролить свет на кончину покойного. Таким образом, смею дополнить следующее.

7. Покойный отправился в постель вечером 13 августа приблизительно в 22.45. Перед этим он подошел к стойке администратора и попросил: (а) чтобы приблизительно через четверть часа ему в номер прислали чайник китайского чая с ломтиком лимона; (б) что на следующее утро ему должны были подать завтрак в постель в 9 утра. Пункт «а» был должным образом выполнен; на следующее утро ему звонили до того, как была обнаружена его смерть. Было определено, что его смерть наступила вследствие принятия накануне вечером большого количества снотворного. Эти вопросы, как мне дали понять, были изучены обычным путем во время расследования, что привело к заключению, что покойный принял с чаем смертельную дозу лекарства. Это остается всего лишь предположением, поскольку чайник и чашка были убраны и вымыты еще до того момента, как гость был обнаружен мертвым. Однако это предположение представлялось вполне оправданным, и я счел желательным выяснить, не мог ли кто-то другой, кроме покойного, положить в чай яд.

8. В соответствии с этим я решил расспросить двух людей, которые, казалось, могли помочь в этом вопросе, а именно мисс Рози Беллинг, горничную, и мисс Сьюзан Картер, официантку (о которой я уже упоминал в параграфе 2). Информация мисс Беллинг оказалась не слишком полезной. Она только сообщила, что приблизительно в 8.15 утра 14 августа она вошла в номер одиннадцатый и забрала оттуда поднос с чайником и чашкой. Поскольку мистер Диккинсон заказал подать ему завтрак в постель в 9 часов, при обычных обстоятельствах она не направилась бы к нему в номер в это время, но так как несколько других постояльцев тоже потребовали утром чай, а чайных сервизов не хватало в связи с несчастным случаем на лестнице за два дня до этого, то она, видя, что мистер Диккинсон еще спит, просто забрала поднос и снова вышла, не сделав попытки разбудить его. Вернувшись к нему в номер незадолго до 9 утра, чтобы узнать, готов ли он для завтрака, она обнаружила, что постоялец умер, к каковому времени чайник и чашка уже были вымыты и использованы другим постояльцем.

9. Показания мисс Картер во время дознания сводились к тому, что она относила поднос в комнату покойного в ту ночь, о которой идет речь. Однако по моей просьбе она более подробно описала свои действия. Оказывается, именно тот вечер был для нее особенно загруженным работой, которая заключалась в обслуживании комнат гостей. Кроме того, что она должна была принести чай в одиннадцатый номер, ей пришлось, как обычно, доставить обед мистеру Дэвитту (номер 10), ужин мистеру и миссис Джонс (номер 4), а также горячую воду, сахар, лимон и виски мистеру Вэннингу (номер 6). Собственно, она испытывала досаду по поводу количества того, что пришлось ей носить, особенно в отношении номера 4, поскольку выяснилось, что, хотя эти постояльцы заказали обед внизу, в последний момент они передумали. Насколько я мог установить, ей пришлось подниматься на этаж с номерами гостей четыре раза в течение вечера, а именно:

8.15 — принести обед в номер 10;

9.00 — принести ужин в номер 4 и забрать поднос после обеда из номера 10;

10.00 — забрать поднос из номера 4;

11.00 — принести чай в номер 10 и горячую воду и так далее в номер 6.

10. Я спросил мисс Картер, не заметила ли она чего-либо необычного в поведении покойного, когда она принесла ему чай, и в ответ она сказала, что в тот раз вообще не видела его, а только слышала его голос. Она объяснила, что из ее предыдущего опыта общения с покойным, которому она прислуживала несколько раз во время его прежних визитов, ей было известно, что он испытывает крайнюю неприязнь к присутствию посторонних, особенно женского пола, в спальне, когда он мог быть не полностью одет. Поэтому она просто постучала в дверь, сообщила ему, что его чай готов, и ушла, оставив поднос в коридоре. На вопрос, так же ли она поступила в отношении мистера Вэннинга, она затруднилась подтвердить это, но наконец заявила, что у нее создалось впечатление, что она не стучалась к нему в номер, что он сам открыл ей дверь и взял у нее из рук поднос.

11. Принимая во внимание безусловную важность фактов, указанных в параграфе 10, я считал желательным расспросить, кто из постояльцев находился у себя в номере когда поднос был оставлен около номера 11. Мисс Картер, поднявшись на второй этаж из кухни по служебной лестнице, не могла указать, кто находился в гостиной или в курительной комнате на первом этаже, и, кроме мистера Вэннинга, в это время она никого не встретила на втором этаже. Одна из ванных была занята, когда она проходила по коридору, но она не могла припомнить, какая именно. Воспоминания остального персонала по этому моменту были неуверенными, но, сравнив все имеющиеся показания, я смог прийти к заключению, что в 11 вечера следующие лица почти наверняка находились в своих комнатах:

мистер Вэннинг,

мистер Диккинсон,

мистер Дэвитт,

мистер и миссис Джонс,

мистер Парсонс.

Следующие лица, возможно, находились у себя в комнате:

мистер Говард-Бленкинсоп,

миссис Карстейрс,

мистер Маллет.

Что касается остальных, то миссис Говард-Бленкинсоп оставалась в гостиной после того, как ее сын ушел спать, желая закончить свой пасьянс, и мистер Карстейрс, после того как ушел вместе с миссис Карстейрс, вскоре снова вернулся в вестибюль, где немного помог миссис Говард-Бленкинсоп в ее игре. Я смог определенно установить, что свет был погашен до 12 ночи и что эти двое последними покинули гостиную.

12. В отношении управляющих и персонала гостиницы мне не удалось получить никакой информации во вред им. Покойный скорее считался в гостинице неизменным ее атрибутом, чем гостем, и я не смог отыскать ни единого доказательства существования у служащих гостиницы мотива для его убийства. Они представляются весьма уважаемым коллективом людей, хотя в некотором отношении недостаточно компетентными с точки зрения эффективности.

13. Вышеизложенное заключает мое расследование в гостинице «Пендлбери-Олд-Холл», и я ожидаю Ваших дальнейших указаний.

Джэс. Элдерсон».

Глава 10

ПЛАН КАМПАНИИ

Суббота, 26 августа

Стефан закончил читать и посмотрел на своих слушателей. Сидящая на низкой скамеечке Анна сосредоточенно уставилась взглядом в пол. Мартин все еще делал заметки на обратной стороне старого конверта огрызком карандаша и теперь поднял голову.

— Стив, дружище, я могу взглянуть на план этого зануды? — спросил он.

Стефан передал ему план, и Мартин быстро просмотрел его через свои толстые очки.

— Спасибо, — сказал он, возвращая план. — Ну что ж, теперь у нас есть все материалы, верно? Лично я голосую за Дэвитта. Его комната рядом, он слышал, как горничная постучала в дверь к вашему отцу. После этого ему только и оставалось, что высунуться в коридор и подсыпать яд в чайник. Я думаю, это уже раскрытый случай. Ты так не думаешь, Анни?

Не поднимая головы, Анна ответила:

— Похоже, в этой гостинице слишком много подозрительных людей. А как насчет Вэннинга и Парсонса? Парсонс плохо спал — у него наверняка был мединал. И потом еще эти Джонсы...

— В них нет ничего странного. Просто любовники, решившие оторваться на воле. Было бы гораздо более подозрительно, если бы во время уик-энда в загородной гостинице не оказалось такой парочки. Нет, я ставлю на Дэвитта, таинственного человека, первого фаворита на кандидатуру убийцы. Что скажешь ты, Стив?

— Думаю, вы делаете ошибку, начав строить предположения на данном этапе, — педантично заговорил Стефан. — Сначала вам нужно изучить всю информацию, а не только ту, что я вам прочитал.

— А разве это не вся информация? — спросил Мартин

— Не совсем. Есть еще два момента, которые могут иметь значение для нашей проблемы. Во-первых, одна старая история, о которой на днях рассказала мне мама. Должен заметить, история довольно неприличная.

Он закусил губу и слегка покраснел.

— Давай, Стив, не стесняйся! — захохотал Мартин. — Вытаскивай из шкафа на свет божий старый семейный скелет!

Стефан как можно более кратко передал смысл писем, которые мать показала ему два дня назад.

— Могу добавить, — заключил он, — что мамина догадка оказалась совершенно верной. Я был в Сомерсет-Хаус, и нет никакого сомнения, что эта женщина та самая Фрэнсис Анни Марч.

Во время его рассказа Анна продолжала молчать, словно думала о чем-то своем. Зато Мартин был раздражающе словоохотлив. Его оценка ошибки молодости мистера Диккинсона была необузданной в своем выражении.

— «Кто бы подумал, что в этом старике столько крови?!» — таков был его окончательный комментарий по поводу услышанного разоблачения. — Это сказал не то Шекспир, не то еще кто-то. Но серьезно, Стив, разве это хоть сколько-то продвигает нас вперед? Если только ты не хочешь сказать, что Фрэнсис Анни и униженный Ричард на самом деле миссис Как-там-ее-Бленкинсоп и ее-сыночек. Ты так думаешь?

— Пока что я только излагаю факты, — сдержанно сказал Стефан. — Это был один из них. Теперь следующий. Может, он покажется вам более важным. В тот вечер в гостинице был какой-то человек, который показался папе знакомым.

Он повторил рассказанную ему инспектором Маллетом историю о человеке, чье появление прервало его разговор с отцом в гостиной. Мартин проявил к рассказу мало интереса.

— По мне, это ничего не значит, — безапелляционно вынес он приговор. — Такие ошибки часто происходят. Да я сам только на днях хлопнул по спине одного парня на улице, и оказалось, что это совершенно незнакомый тип. Было страшно неловко. Кроме того, если этот парень останавливался в гостинице, почему ваш отец увидел его лишь один раз, и ни разу ни до, ни после? Может, это просто кто-то из местных жителей, который забежал выпить.

— Или, — медленно проговорила Анна, — или этот человек не хотел, чтобы его снова увидели. Он мог заказать себе еду внизу и передумать, когда заметил, что там сидит отец. Может, как раз мистер Джонс.

— Гм, — промычал в раздумье Мартин, на которого это предположение, видимо, произвело впечатление. — Гм! — Он снова раскурил трубку и какое-то время молча размышлял. — Но все равно, — заговорил он, — я все-равно придерживаюсь мнения, что нужный нам человек — Дэвитт. А Джонс, может быть, его сообщник. Я, правда, не могу понять, с чего бы это парень взял с собой девчонку, когда отправляется совершать убийство. Я бы не взял ни за что — даже тебя, Анни.

— Может быть... — начала Анна, но Стефан прервал ее.

— Это никуда не ведет нас, — раздраженно сказал он. — У нас нет ничего, чтобы предъявить страховой компании и убедить их, что кто-то из этих людей виновен в убийстве. Пока что нам ясно одно, как заметила Анна: что в тот раз в гостинице собралось много подозрительных людей. А также, что была возможность подсыпать мединал в чайник отца до того, как он взял его. А этого далеко не достаточно.

— Совершенно верно, — согласился Мартин. — Нет смысла тратить время, болтая о постояльцах. Мы должны выследить их и попытаться что-нибудь узнать о них. Вот здесь и начинается охота. Дай нам свои руководящи указания, Стив.

— Во-первых, — сказал Стефан, — у нас есть несколько адресов. Два из них в Лондоне — Дэвитт и Джонсы. Затем Говард-Бленкинсопы в Линкольншире и Карстейрсы в Брайтоне. Мы не знаем адреса Вэннинга, за исключением того, что это где-то в Лондоне, а Парсонс живет в Мидчестере. Но мы можем попробовать раздобыть его адрес через его клуб.

— Если бы привратник моего клуба сообщил мой адрес кому-то постороннему, я бы выгнал его, — мимоходом заметил Мартин.

— Когда мы найдем Парсонса, мы сможем установить адрес Вэннинга, — продолжал Стефан. — Если только он пожелает нам помочь, хотя это вряд ли.

— А зачем нам беспокоиться из-за них? — спросил Мартин. — Когда совершенно очевидно, что у нас есть Дэвитт и Джонс? Я абсолютно убежден, что остальные не имеют к этому никакого отношения.

— Ничего очевидного в этом не вижу! — отрезал Стефан. — Согласен, мы ничего о них не знаем. Но это не означает, что мы должны сбрасывать их со счетов. А что касается Парсонса и Вэннинга, есть одно очень важное обстоятельство, которое ты, кажется, проглядел.

— То есть?

— А вот что. Парсонс заказал оба номера. Так получилось, что в комнате, которую он заказал для Вэннинга, ночевал отец. Это был соседний с ним номер. Мы можем быть уверены, что Парсонс знал об этой замене? Отец заказал себе в тот вечер принести чай. Так же поступил и Вэннинг — помните, в отчете говорится, что Парсонс был удивлен, когда наутро услышал, что Вэннинг уже встал и позавтракал? Разве так уж недопустиммо, что он отравил отца по ошибке, думая...

— Думая, что чайник — это бутылка виски! — расхохотавшись, съязвил Мартин.

— Если ты намерен все превращать в шутку... — сердито сказал Стефан.

— Ладно, не буду, старина. Я думаю, все это слишком трудно выразить словами. Разве что и впрямь это никуда нас не приводит, как ты сказал.

Возникшее в споре напряжение было снято звуком гонга, призывающего их на ленч.

Днем конференция возобновилась в более спокойной обстановке.

— Очевидно, нам нужно начать с тех, кто живет поближе, — сказал Мартин. — То есть с Дэвитта и Джонса. Первый вопрос: мы сами попробуем выследить их или поручим сделать за нас грязную работу Элдерсону?

— Мы наняли Элдерсона только потому, что не хотели появляться в Пендлбери, — сказал Стефан. — Думаю, сначала мы сами должны начать расследование. Можем обратиться к нему, если дело окажется нам не по зубам.

— Верно. Вопрос второй: какой тактики мы будем придерживаться? Я хочу сказать, очень легко говорить о том, что мы наведем справки, выслеживая людей и так далее, но если ты не полицейский, ты не можешь просто зайти к человеку в дом и сказать: «О, мистер Такой-то, мне известно, что недавно вы останавливались в «Пендлбери». Вы, случайно, не убили там старого джентльмена, потому что, если это так, я должен вас арестовать?» Я, по крайней мере, так не смогу.

— Я намерен использовать свой здравый смысл и придерживаться такой тактики, которая будет лучше в зависимости от обстоятельств, — нравоучительно объяснил Стефан. — Разумеется, я не собираюсь допрашивать прямо всех этих людей до тех пор, пока что-нибудь о них не узнаю, если только не будет иной возможности.

— Понятно — просто разнюхать все, подмазать привратника или хозяйку дома и так далее. Затем получить интервью, прикинувшись, будто что-нибудь продаешь или что ты — давно пропавший брат с островов Фиджи и так далее в том же роде. Это будет довольно забавно. И теперь третий и последний вопрос: мы отправимся вместе или разделим, так сказать, по одному льву на каждого христианина?

Анна прервала свое молчание, чтобы сказать:

— Ради бога, Мартин, не вздумай идти вместе со Стефаном. Вы же знаете, что все время будете ссориться.

— По-моему, лучше посмотреть, что мы сможем сделать поодиночке, во всяком случае для начала, — согласился Стефан. — Можем объединить силы позже, если это будет необходимо.

— Пожалуй, ты прав. Кроме того, это сэкономит время. Затем нам нужно разделить участки. Могу я сначала заняться Дэвиттом? В конце концов, я первым положил на него глаз.

— Я думаю, Дэвиттом лучше заняться мне, — заявил Стефан.

— Но черт возьми, это я его выбрал! Послушай, предоставь его мне, а себе возьми Джонса или даже их обоих!

— Полагаю, — очень спокойно продолжал Стефан, — я займусь Дэвиттом, если не возражаешь.

— Ну и бери его себе!

— Вы оба — пара безнадежных идиотов, — устало сказала Анна. — Слушайте, я все продумала за вас. Пуст сначала Стефан займется Дэвиттом, а Мартин — Джонсом. Потом, если ни один из них не даст ниточки, Мартин отвезет меня в Линкольншир, и я посмотрю, что смогу сделать с миссис Говард-Бленкинсоп. Похоже, она меня развлечет, и все равно, это женское дело. Пока мы занимаемся этим, Стефан едет в Брайтон выяснить, что можно, о мистере и миссис Карстейрс. Парсонса мы можем оставить напоследок, потому что до Мидчестера далеко ехать. А теперь, ради бога, отправляйтесь и займитесь этим и постарайтесь быть не больше ослами, чем вы есть.

— Спасибо за доброе напутствие, — подмигнул Мартин. — А как насчет тебя, Анни? Ты не хочешь поехать со мной и помочь мне с этими Джонсами?

— Нет, не хочу. У меня и здесь есть дела.

— Какие еще дела?

— Кажется, до вас не дошло, что самый быстрый способ узнать адрес Вэннинга — это просто поискать его в телефонном справочнике. Имя довольно необычное, и я думаю, список Вэннингов будет не очень длинным. А потом просто проверим их все и посмотрим, может, наткнемся на того, кто нам нужен.

— Неплохая мысль! — сказал Мартин, некоторое время изучал ее, сощурившись, а затем добавил: — Это еще не все, Анни. У тебя в рукаве припрятан еще какой-то козырь.

— Я этого не говорила.

— Так что это?

— Просто мне в голову пришла одна мысль, вот и все. Кое-что очень очевидное, но не очень приятное. Хочу это обмозговать.

— А ты не хочешь подбросить парню намек...

— Господи, да оставь меня в покое! — неожиданно вспыхнула она, но тут же успокоилась. — Извини, Мартин, но это дело буквально извело меня.

— Конечно, старушка, я понимаю, — сказал Мартин и неловко похлопал ее по плечу. — Давай сразу и отправимся, — обратился он к Стефану.

— Лучше нам записывать все, что мы делаем, — заметила Анна.

Она взяла со стола лист бумаги, переписала в столбик имена постояльцев из списка Элдерсона, оставив напротив место, куда будут записываться сведения, добытые каждым сыщиком. Закончив это, она некоторое время молча смотрела на свою работу.

— Странно! — пробормотала она.

— Что странно? — спросил Стефан.

— Ничего. Только... — Она глубоко задумалась, потом вдруг очнулась. — Ну, пошли прочь, ребята!

Они вышли. Стефан молча пожал плечами, недоумевая по поводу настроения сестры и ее фантазий. По-видимому, на Мартина это не произвело никакого впечатления, он добродушно напевал себе под нос мелодию, которая, по его мнению, была мелодией песенки «Нам нельзя отставать от Джонсов».

Глава 11

ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ

Суббота, 26 августа

Однажды Анне, к ее крайнему неудовольствию, пришлось провести рождественские каникулы в спортивном лагере на западе Англии, где, за исключением воскресений, в дни, запрещенные для охоты, непрерывно стреляли, и наоборот. Она не умела ездить верхом и терпеть не могла стрельбу. Более того, если в то время, пока она там находилась, днем хоть на минуту переставал идти дождь, маленькое чудо случалось именно тогда, когда она этого не видела. Позднее, когда в основном ей удалось забыть эти неудачные каникулы, одно впечатление осталось неизгладимым. Это было воспоминание о долгих днях, проведенных ею в гостиной, когда она с тоской смотрела, как в окно непрерывно хлещет дождь, прислушиваясь к позвякиванию вязальных спиц своей хозяйки, из-под которых незаметно появлялась еще одна пара толстых чулков для охотников, и дожидаясь чая, который подадут, когда вернутся мужчины.

Сейчас, когда она улеглась на диван и попыталась читать, у нее возникло странное ощущение, что она снова оказалась в Девоншире. Несмотря на то что огонь в камине не горел и что снаружи сияло яркое солнце, а не серый промозглый день, она не могла избавиться от чувства, что снова «ждет, когда вернутся мужчины» со своих дневных занятий спортом, и что для них непременно нужно приготовить чай. Они могли появиться в любой момент, в своих глупых белых бриджах, запачканных грязью, и с идиотской уверенностью она предвидела, что Джонни будет по-прежнему совершенно увлечен этой противной Бендиш, бесконечно обсуждать потертости от седла на спине лошади и засечки, и совсем не замечает...

«Черт побери! Кажется, я схожу с ума!» — сказала она себе и села.

Было что-то унизительное в том, что ей так живо вспомнилось раз и навсегда забытое. Она осталась одна в доме, мать ушла вскоре после ленча. Не было ни малейшей причины ожидать, что Стефан вернется до обеда, пожалуй даже позже, и что Мартин предпочтет вообще не возвращаться. Для расследования преступления — если так можно назвать это их нелепое любительское занятие — невозможно отвести точно определенный отрезок времени, как для охоты на фазанов или на лисиц, и смешно думать, что за день можно что-то установить.

Во всяком случае, ей пора было подумать о том, чтобы самой выпить чаю. Она встала с дивана и заметила на полу лист бумаги с записями результатов изучения телефонного справочника. Подняв его, она с чувством вины подумала, что для работы за целый день это не так уж много. Она отложила его вместе со списком подозреваемых, составленным во время совещания, а потом довольно долго стояла, погрузившись в размышления. Вот эти-то минуты она и посвятила обмозгованию дела, о котором сказала Мартину. Когда они истекли, факт оставался на месте — совершенно очевидный и абсолютно необъяснимый: плотный ломоть реальности неуклюже ворочался у нее в мозгу. И у нее осталось то же упорное мнение, что в настоящее время его нельзя ни с кем разделить.

Она заканчивала первую чашку чаю, когда громкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Значит, мужчины вернулись, или скорее один из них. Конечно, Мартин. У Стефана свой ключ, а любой другой визитер просто позвонил бы в звонок. Мартин предпочитал молоток. Обычное нажатие кнопки звонка ему представлялось слишком банальным способом объявить о своем появлении. Она подбежала к двери и впустила его.

— Чай остался? Отлично! — были его первые слова, когда он плюхнулся на диван рядом с Анной.

Наливая ему чай, она знала, что может не спрашивать, хорошо ли прошел день и где он охотился.

— Ты вернулся раньше, чем я ожидала, — сказала она. — Тебе удалось что-нибудь выяснить, Мартин?

Мартин запихивал в рот кусок лепешки. Он выглядел страшно довольным.

— Это зависит от того, что называть выяснением, — сказал он с полным ртом. Он прожевал, сглотнул, а потом выпалил: — Во всяком случае, я видел мистера Джонса.

— Что?

— Вот так. Очаровательный старый парень с бородой. Он был очень приветлив. Даже приглашал меня выпить чаю. Но я предпочел поскорее вернуться.

— Господи, Мартин, о чем же вы говорили?

Он весело рассмеялся.

— Это и в самом деле было забавно, — сказал он, — и к тому же проще пареной репы. Сейчас расскажу тебе все, что произошло. Я отправился на Парбери-Гарденс, и это оказался один из этих больших многоквартирных домов, где список всех жителей вывешен внизу, в холле, наверное, из-за сострадания к тем парням, которые таскаются по домам, чтобы предложить свой товар или застраховаться. Так можно всегда заявиться и сказать консьержке, что ты старый друг семьи N. и потом, прорвавшись в квартиру, начать навязывать хозяйке свои услуги, ну ты знаешь, как это делается. Итак, просмотрел я этот список, и мой орлиный взгляд сразу выхватил одну любопытную деталь: оказалось, что против номера пятнадцать указан вовсе не Джонс. Там значилась фамилия Пибоди — миссис Элизабет Пибоди. Я всегда считал, что есть что-то фальшивое в женщине, которая зовется миссис Элизабет Такая-то, но это не обязательно доказывает, что она посещает гостиницы под фамилией Джонс. И все же никогда не знаешь наверняка, и всегда есть шанс, что эта Пибоди могла поменяться квартирами с Джонсом, и никто даже не позаботился изменить в списке имя. Поэтому я решил прибегнуть к хитрости. Я нажал на звонок с надписью «сторож», и вскоре появился маленький мальчишка. Я спросил его, живет ли в квартире номер пятнадцать мистер Джонс. Он посмотрел на меня, как будто я умалишенный, и сказал, что там живет миссис Пибоди. Правда, он не спросил меня, умею ли я читать, но, судя по его виду, он решил, что мне это искусство не доступно. Я сказал: «Ах, простите, а я думал, там живет мистер Джонс». Тогда он вроде как пожалел меня за мою тупость и сказал, что мистер Джонс живет в номере тридцать четыре, по другой лестнице. Я поблагодарил его, он мне любезно ответил и все такое.

Мартин прервал свой рассказ, пожелав выпить чаю. Анна налила ему еще чашку, пробормотав:

— Да, милый?

— Ну, — продолжал Мартин, энергично смахивая с губ крошки, — были, конечно, две возможности. Во-первых, миссис Пибоди могла останавливаться в «Пендлбери» как миссис Джонс. Во-вторых, ушлый детектив мог ошибиться номером, и наш Джонс мог жить в номере тридцать четвертом. Первое выглядело довольно сомнительным. Я торчал на лестнице, раздумывая, как бы мне завести разговор с Пибоди, когда меня интересовал Джонс, как вдруг мне повезло. Мальчишка как раз собирался вернуться в свою каморку после того, как указал мне, как пройти к тридцать четвертой квартире, когда перед парадным остановился грузовик, и в вестибюль вошел парень с довольно увесистой посылкой в руках. И она была адресована миссис Пибоди! Просто чтобы что-то сказать, я заметил мальчишке: «А, это посылка для миссис Пибоди!» Должно быть, это прозвучало совершенно по-идиотски, но вдруг оказалось козырным замечанием. Мальчишка ответил: «Это, наверное, одна из ее книг». Я сказал: «Похоже, книга здорово тяжелая» или что-то в этом роде. Тогда он объяснил: «Ей приходится иметь специальные книги», и меня вдруг осенило. «Брайль?» — спросил я. «Верно, — сказал он. — Знаете, это книги для слепых». Просто чтобы быть уверенным, я уточнил: «Так миссис-Пибоди слепа?» — и он сказал: «Да, это ужасно, правда?» Ну, тогда я решил, что больше могу не беспокоиться по поводу первого пункта, и спокойно вышел из подъезда.

— Дорогой, с твоей стороны это было ужасно умно!

— Ну, кроме того, мне еще немного повезло, — скромно потупился Мартин.

Он подождал, пока она ему возразит, но она с женским упрямством просто сказала:

— Итак, остался второй пункт. Видимо, он и оказался старым джентльменом, который приглашал тебя выпить чаю?

— Да. Это было очень смешно. Получилось вот что...

Но Анна не захотела слушать подробностей.

— Значит, он вовсе не был «М. Джонсом», да? — прервала она его.

— Фактически он оказался «Т.П.М. Джонсом». Я подумал, возможно, он окажется нашим парнем, поэтому я...

— Но оказалось, что он не тот. И я не думаю, чтобы Элдерсон допустил ошибку в номере квартиры. Так что остается сделать вывод, что в гостинице был записан фальшивый адрес и, скорее всего, фамилия тоже. Хотя это странно.

— Не вижу в этом ничего странного. Я именно этого и ожидал. Просто любовники выехали...

— Я понимаю, но я не об этом. Мне этого не приходилось делать, поэтому я не уверена, но разве обычно любовники оставляют свои имена в гостиничных книгах?

— Конечно нет, глупенькая. Они указывают фальшивые адреса, как сделал этот тип.

— Но остается еще одно. Это был настоящий адрес — не его, конечно, а чей-то еще. По-моему, странно так поступать. Или, может, я ошибаюсь? Скажи мне, Мартин, у тебя большой опыт. Что бы ты указал в книге постояльцев?

Мартин покраснел.

— Ну, не знаю, — промямлил он. — Любое, что пришло бы в голову, наверное.

Если Анна и заметила его смущение, оно ее не задело.

— Любое, что пришло бы в голову, — повторила она. — Да, думаю, так поступил бы всякий. И это может быть или совершенно вымышленный адрес, или реальный, но принадлежащий кому-то другому. Но если указан настоящий, значит, человек почему-то о нем подумал — по какой-то ассоциации, понимаешь, которая напомнила ему именно этот адрес, а не какой-то другой. Поэтому я не могу отделаться от мысли, что мы не должны сбрасывать Джонсов со счетов только потому, что они не живут в номере пятнадцатом по Парбери-Гарденс. Если они там не живут, значит, по крайней мере у одного из них должна быть причина, по которой они указали в гостинице именно его, а не, скажем, Плейн-стрит, Хэмпстед.

— Для меня это слишком сложно, — заметил Мартин.

— Да вовсе нет, это само собой напрашивается, и ты это понимаешь.

— Во всяком случае, не знаю, что еще мы могли бы предпринять в отношении Джонса.

— Я тоже. Но это плохо, потому что мы не можем вычеркнуть их из списка.

— Лично я считаю, что о них можно не беспокоиться. Это всего лишь любовники, которые...

— Да, Мартин, милый, ты уже говорил об этом. Ты часто повторяешься, знаешь?

— Извини, Анна. Давай забудем о них. Знаешь, я предпочел бы подумать о множестве вещей, которые давно не повторял.

И Мартин приступил к их повторению с усердием и разнообразием, которые делали ему честь.

Вскоре они услышали, как в замке входной двери поворачивается ключ.

— Это, наверное, мама, — сказала Анна, высвобождаясь. — Мартин, ты совершенно испортил мне прическу. И тебе нужно пойти и стряхнуть пудру с воротника.

Но это была не миссис Диккинсон, а Стефан. Он вошел в комнату с мрачным и усталым видом. По своему опыту Анна знала, что лучше не набрасываться с вопросами на человека, весь вид которого как бы говорил, что у него был неудачный день.

— Хочешь чаю? — спросила она брата. — Меньше чем через минуту будет готов еще один чайник.

Стефан уныло покачал головой:

— Как ты думаешь, в доме есть где-нибудь виски?

— В столовой было полграфина, если ты еще не выпил. Это все, что есть, потому что мама сказала, что больше не будет заказывать, пока...

— Пока мы не получим деньги от страховой компании, наверное. Какая надежда!

— Ну а почему бы тебе не заказать его самому? В конце концов, пьешь виски ты один.

— О да, я могу заказать, конечно. Только у меня как раз сейчас почти ничего не осталось на карточке.

— «Я могу вызвать духов из огромной пустыни», — неожиданно продекламировал Мартин. — «Но придут ли они, когда ты их вызовешь?» Слушайте! Это как раз подходит, верно?

Стефан недовольно посмотрел на него и вышел из комнаты. Вскоре он вернулся с полным стаканом. Усевшись, он молча выпил почти половину. Затем резко заявил:

— Ну, так или иначе, а от Дэвитта я избавился.

— Как избавился? — спросила Анна.

— Вычеркнул его, выбросил, стер. Я понятно выразился?

— Не шути так, Стив! — запротестовал Мартин. — Дэвитт таинственный человек, мой собственный выбор! Я не могу пережить, если он исчезнет.

Стефан не обращал внимания на его комические причитания.

— Насколько я смог понять, этот человек совершенно настоящий и имеет отношение к смерти отца такое же, как как Архиепископ Кентерберийский. — Он опустошил стакан и поставил его рядом с собой. — А как с Джонсом? — обратился он к Мартину.

Мартин собирался было приступить к своему рассказу, но Анна прервала его:

— Но, Стив, разве ты не расскажешь нам про Дэвитта?

— Я уже сказал, он вычеркнут.

— Нет, ты не можешь это просто так оставить. Что ты сделал? Как ты его нашел? Ты должен нам хоть что-то рассказать!

Стефан недовольно хмурился, что, как было известно Анне, маскировало его острое желание, чтобы его умоляли поделиться волнующими новостями.

— Ну, если вам так хочется послушать, — ворчливо согласился он, — пожалуйста.

Он откинулся в кресле, скрестил ноги и обратился к рейке для подвешивания картин на противоположной стене.

— Гаук-стрит оказалась довольно унылой улицей. Как кто-то ухитряется там жить, ума не приложу. Она прячется за Гэрмойл-стрит, а та, в свою очередь, находится за Тибальд-роуд. Она вся состоит из маленьких трех- и четырехэтажных кирпичных домишек с ландышами и кружевными занавесками в окнах первого этажа. Ну, ты представляешь себе такие улицы. Практически в каждом доме сдаются комнаты, и по большей части жильцы — это иностранцы: студенты, беженцы и все в этом роде.

— Странно, что парень, который живет в таком бедном квартале, мог позволить себе остановиться в «Пендлбери», — не удержалась Анна.

Стефан кивнул.

— Именно так я и подумал, — согласился он. Ну, я нашел номер сорок второй, и он оказался таким же, только немного поприличнее. В окне, где полно горшков со всякими цветами, торчало объявление о сдаче комнат. Это, конечно, очень упростило мне задачу. Я позвонил, и ко мне вышла добродушная старуха. Она оказалась из тех, кого все называют заботливой, как мать, не очень-то в моем вкусе, но я не удивлюсь, если постояльцы на нее молятся. Понимаешь, я подумал, чем хуже, тем лучше, и если мне покажется, что мистера Дэвитта стоит поизучать, я могу снять здесь комнату и немного пошататься по соседству. Я спросил старуху, можно ли посмотреть комнату, и вошел. Комната оказалась не очень уютной, но я ожидал худшего. Во всяком случае, она сверкала чистотой. Потом я спросил, нет ли у нее комнаты с видом на улицу — та, которую я уже посмотрел, выходила на какие-то кошачьи задворки. Нет, передняя комната уже сдана. Я не спросил ее прямо, кому, но она оказалась хозяйкой очаровательного словоохотливого типа — как раз такого типа, который и нужен для начинающего детектива, — и почти сразу же рассказала, что последние два года в этой комнате живет степенный молодой человек по фамилии Дэвитт. И после этого начала засыпать меня, безо всякого подталкивания с моей стороны, рассказом о том, что ей было известно об этом в высшей степени положительном юноше. Остановить ее не представлялось возможным.

Стефан выдержал драматическую паузу. Выражение скуки уже исчезло с его лица, и он заметно наслаждался своим рассказом.

— Отброшу незначительные детали, такие, как, например: он служит клерком в крупной фирме в Сити, к сожалению, она не могла точно назвать его профессию, но кажется, фирма занимается торгами на бирже. Он один-единственный на свете, за исключением престарелой матери, которая живет в Глазго и которую он навещает каждое Рождество. Очень спокойный и тихий, даже застенчивый, никаких подружек, и регулярно платит за квартиру. (Это, конечно, самое в нем приятное. При этом у нее проступило многозначительное выражение на лице — мол, ты поступай точно так же.) Единственное, что ее в нем огорчает, — он почти никогда не уходит по вечерам, а сидит взаперти и все время пишет, пишет, пишет. И вот вам ключ к знаменитой таинственности Дэвитта. Он просто гениальный автор. Занимается ли он сочинением эпических поэм, пьес или мыльных опер, она, понятно, не знает. Лично я думаю, что человек наверняка должен быть гением, если он находит о чем писать, сидя в передней комнате на Гаук-стрит и не высовывая носа наружу, чтобы посмотреть, что там творится за окном. Но это между прочим. Конечно, его гений еще не признан... еще не полностью признан, я бы сказал, потому что месяца два назад он достиг некоторого успеха. Он выиграл приз. Естественно, я сразу подумал о футбольной лиге, но все оказалось не настолько банально. Это был приз, предложенный каким-то литературным журналом, — целая куча денег, как она сказала. Думаю, десять—двадцать фунтов. «И как вы думаете, — спросила она, — что он с ними сделал?» Я-то мог ей сказать, но предпочел предоставить рассказать об этом ей самой.

— Ты имеешь в виду, что он потратил деньги на то, чтобы остановиться в «Пендлбери»? — спросила Анна.

— Ни больше ни меньше! Ну, нужно быть таким идиотом? Единственная выгода, которую он пока заработал своей писаниной, — это возможность забраться куда-нибудь подальше в тихое место и написать еще больше. К этому времени у него набежало около недели отпуска, и он не мог придумать ничего лучше. Ужасно трогательно, ей-богу. Мне показалось, что он мог сэкономить свои деньги и вполне остаться творить на Гаук-стрит, если бы не очаровательные окрестности, если бы не дорога — излюбленное место движения для громадных грузовиков, которые носятся с ревом взад и вперед с железнодорожной станции; словом, я понял, что она имела в виду, когда сказала, что он захотел уехать куда-нибудь, где потише. Так что он провел в гостинице все время вплоть до последней минуты последнего дня своего отпуска и вернулся назад, как я не сомневался, таким же бледным и уставшим, каким уезжал.

— А почему он распорядился, чтобы ему постоянно приносили еду в комнату? — спросила Анна.

— По той же причине. Он не хотел, чтобы его тревожили во время сочинительства или размышлений. Примерно такого же образа жизни он придерживается и дома. Время от времени миссис Хозяйке — я так и не узнал ее имени — приходится буквально за воротник тащить его на ужин, потому что он так увлекается своей работой, что вы не можете себе представить! Думаю, то, что ему приносили еду в комнату — даже такую еду, какую подают в «Пендлбери»! — три раза в день, представлялось ему верхом комфорта и блаженства. Бедняга! Не думаю, чтобы он слышал о награде за усердие, но он совершенно точно может рассчитывать на такой приз.

Закончив свой рассказ, Стефан через некоторое время добавил:

— Ну, с этим покончено. Я отряхнул прах Гаук-стрит со своих подошв, как только смог, поскольку получил все, что мне было нужно. Я сказал хозяйке, что дам ей знать насчет той комнаты. Однако ей придется долго ждать, прежде чем она снова увидит меня в своем квартале!

Наступило короткое молчание, после чего Мартин сказал:

— Ты, случайно, не запомнил название фирмы, где он работает?

— Нет. Я подумал, что это не важно.

— Я только спросил. Допустим, окажется, что Вэннинг был брокером...

— Ну... — Стефан пожал плечами, показывая, что он уже об этом думал.

— Он там не работает, — вставила Анна. — Но даже если это так, то он живет не в Лондоне и не в пригороде.

— В Брайтоне живет множество биржевых маклеров, — сказал Мартин.

— Дорогой мой Мартин, — с отчаянием вскричал Стефан, — если ты хочешь следовать этой смешной идее, почему бы тебе не добыть список всех членов биржи и выяснить это самому?

— Ты совершенно прав, Стив. Я об этом не подумал. Глупо с моей стороны. Прими мои извинения и все такое.

— А теперь, — обратился Стефан к сестре, — кто такой Вэннинг? Надеюсь, справочник оказался полезным.

— Все зависит от того, что ты называешь полезным, — сказала Анна. — Вот что я в нем нашла.

И с этими словами Анна достала небольшой лист бумаги и передала брату. Стефан прочел:

«Вэннинг, Альфред энд Ко, Лтд., Фрут-Мрчтс, Ковт.-Гдн. У.С.2.

Вэннинг, Альфред Е., Осокоси, Уэтлинг-Уэй, Штртм.

Вэннинг Чэс. С., Грнгркр, 42, Виктория-авеню, С.У. 16.

Вэннинг, К.С.Т., Бэрристер-эт-Лоу, 2, Найзи-Приус-роу, Темпл, Е.С.4.

Вэннинг, К.С.Т., 46, Эксетер-Мэнс, С.У.11.

Вэннинг, миссис, 946, Гросвенор-ск., У1.

Вэннинг, Питер, художник, 3, Хогарт Студиоз, Кингфишер-Уолк, С.У.З.

Вэннинг, Томас, В., Грнгркр, 85, Брик-ст., 1.

Вэннинг, Уолдрон энд Смит, Чтрд Акктнтс, 14, Госсип-Лейн, Е.С.З».

— Очень интересно, — заметил Стефан. — Заметьте, как Альфред Е., без сомнения, шишка из какой-то фирмы в Ковент-Гарден, устроил своих детей по розничной продаже на юг и на север от себя! Хотя минутку! Может, они ему только племянники. Видимо, о своем сыне он более высокого мнения, поэтому отправил его жить в Бар.

— А чем нам может пригодиться художник? — спросила Анна.

— О, он наверняка баловень семьи, который заболевает при виде целых апельсинов в корзинах и уходит со сцены, чтобы вдохновенно нарисовать их половинки на блюдах. Но я не могу понять миссис Вэннинг. Гросвенор-сквер, скорее всего, конфликтует с Осокоси, как ты думаешь? Может...

— Мне кажется, — веско заметил Мартин, — главное заключается в том, помогает ли это нам найти Дж.С. Вэннинга?

— Ни в малейшей степени. Я считаю, нам нужно серьезно прощупать каждого из списка и постараться выяснить, не прячет ли кто из них сына или брата с инициалами Дж.С., хотя, с другой стороны, мне это кажется пустой тратой времени, поскольку мы можем добраться до него через Парсонса.

— Я тоже так думаю. Значит, в результате сегодняшней работы мы вычеркиваем из списка Дэвитта — с учетом того, что я сказал о биржевых маклерах, а Вэннинг и Джонс остаются пока там, где мы их нашли.

— Джонс! — встрепенулся Стефан. — Я и забыл, ты ведь еще не рассказал мне о нем.

И Мартин поведал ему о своем приключении с еще большими выдумками, чем рассказывал Анне. Вскоре оба юноши уже сравнивали заметки о своем опыте и спорили, как знатоки, о преимуществах различных методов детективного расследования. Анне, которая сидела между ними со скучающим видом, это напоминало разговоры после чая в Девоншире...

«Что тебе нужно, старина, так это сначала поехать в Лонг-Вуд и выдвинуть три ружья вперед, чтобы они остановились в лощине...» — «Нет смысла это делать, дружище, когда дует южный ветер, — каждый раз они просто мчатся назад за ограду...» — «Конечно, если бы в прошлом году ты послушался моего совета и сделал еще круг через лиственный лес...»

Если бы в подсознании ее не мучил один назойливый факт, она давно уже заснула бы.

Глава 12

МИССИС ГОВАРД-БЛЕНКИНСОП

Воскресенье, 27 августа

— Похоже, это то самое место, — сказал Мартин.

Анна выглянула из окна машины.

Перед ней стоял дом средних размеров, квадратный и аккуратный, расположенный чуть в стороне от дороги, от которой к нему вела изгибающаяся подъездная дорожка. В нем не было абсолютно ничего примечательного — такие дома можно встретить в любом уголке Англии. Можно было предполагать, что в нем имеются две ванные комнаты, достаточно старые, и что где-то сзади должно быть стойло по меньшей мере для трех верховых лошадей. Но то, что он был таким заурядным по своему внешнему виду, делало его еще более страшным хотя бы для одного из двух доморощенных детективов. У Анны упало сердце, пока она рассматривала несколько поношенную безмятежность старинной фермы «Грендж». Эти люди, думала она, живут здесь годами, может, веками. Они едва признают существование кого-либо, кто не жил по соседству хотя бы в течение десяти охотничьих сезонов. А что касается посетителей из Лондона, незнакомых и непрошеных, к ним отнесутся, скорее всего, как к бродягам. Она криво усмехнулась, вспомнив, каким легким все казалось, когда она планировала эту поездку дома, в Хэмпстеде. Сейчас только одно поддерживало в ней надежду — краткое описание характера миссис Говард-Бленкинсоп в отчете Элдерсона. Очевидно, эта женщина была эксцентричной, а с такими все возможно.

Она ничего не сказала, но Мартин, как обычно, начал говорить за нее.

— Должен сказать, после еды все будет выглядеть гораздо проще, — сказал он. — Давай попробуем завернуть в деревенский трактир. Это чуть дальше по дороге.

Они поели одни в переднем зале «Черного лебедя». Еда была более или менее сносной, и к концу обеда Анна стала легче смотреть на жизнь, хотя нисколько не приблизилась к тому, чтобы установить что-то о владельцах «Гренджа». Она сделала несколько попыток завязать разговор с женой хозяина, которая подавала им еду, но выяснила только, что та туга на ухо и говорила невнятно. Над деревней нависла субботняя тишина, нарушаемая только гулом голосов из прилегающего пивного зала и отрывистым лаем собак на противоположной стороне улицы. Этот лай и привлек внимание Мартина. Подойдя к окну, он какое-то время наблюдал, шумно посасывая трубку, потом позвал Анну.

— Здесь стоит попытаться, — заметил он.

Анна увидела, что он показывает на вывеску, которая висела на воротах как раз напротив трактира. На ней было написано:

«СОБАЧИЙ ПИТОМНИК «КЕННЕЛС»

Продаются породистые щенки с родословной

Шотландские овчарки, фокстерьеры

В присутствии собаковода-эксперта

Правление клуба»

— Я думаю, щенок будет для тебя самым приятным подарком, — сказал Мартин. — Кого ты хочешь — шотландца или фокстерьера?

— Никого, — отмахнулась Анна, — я не очень люблю собак.

— А следовало бы, — серьезно упрекнул Мартин. — В собаках есть что-то такое, чего больше ни у кого нет. — Он несколько раз пыхнул своей трубкой, потом добавил: — Во всяком случае, запросто можно справиться в правлении о собаках. Это ни к чему нас не обязывает.

— Господи, да ты о чем?

— О «Кеннелсе», конечно. Это именно то заведение, где можно что-нибудь разузнать. Прежде всего, это единственное место, где работают в воскресенье, и почти наверняка его содержит женщина — собачьи питомники почти всегда содержат женщины, — и если повезет, он окажется настоящим центром, куда стекаются все слухи. Я буду рассматривать собак, пока ты с хозяйкой заведешь женскую болтовню. Если сумеешь навести разговор на старую леди из «Гренджа», глядишь, что-нибудь и разведаешь, а я пока могу развлечься с собаками. По-моему, это вполне нам подходит.

Анна с самого начала говорила, что разговаривать с миссис Говард-Бленкинсоп — женское дело. К ее неудовольствию, Мартин поймал ее на слове и решительно отказался принимать какое-либо участие в деле, за исключением достаточно приятного задания — доставить ее на место. Поэтому она приятно удивилась, что он позаботился разработать для нее план действий.

— Конечно, — задумчиво продолжал Мартин, не отрывая взгляда от окна, — может понадобиться немало усилий, чтобы расколоть красавицу Бленкинсоп. Очень жаль, что у нас нет времени. Если бы это зависело от меня, я бы определенно провел здесь ночь и остался потом на целый день, чтобы не подгонять события. Но разумеется, раз мы не можем, то и говорить нечего, если только...

Он оборвал на полуслове свою сбивчивую тираду и обернулся к Анне — одновременно сердито и призывно.

— Нет, — сказала она. — Извини, Мартин, но я не собираюсь проводить здесь ночь. Прежде всего, у меня нет намерения потерять девственность, когда я даже не захватила зубной щетки, чтобы поддержать...

— Что касается этого, — перебил Мартин с бессовестно-невинным видом, — у меня в багажнике валяются разные штуки, в том числе новая зубная щетка.

— Во-вторых, я обещала маме, что буду дома до того, как она ляжет спать.

— Ну, в таком случае...

— И в-третьих, дорогой. Мне не позволяют всякие вольности, пока я не вступлю на путь бракосочетания. Так что прости, но уж такая я нелепая.

— Ну и правильно! — сказал Мартин с видом человека, привыкшего получать подобные отпоры. — В таком случае заплачу по счету, а потом глянем, что там есть посмотреть через дорогу.

Когда они вошли в калитку, к ним навстречу шагала высокая молодая женщина в рабочем халате и вельветовых брюках. Во рту у нее торчала сигарета, а ее короткие черные волосы представляли несомненный интерес для знатока. Она поставила ведро, которое несла, на землю и двинулась к ним с хищным блеском в глазах.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Мартин. — Мы хотели бы посмотреть собак.

Девушка кивнула.

— Для этого мы здесь и находимся, — сказала она. — Кто вас интересует? Кейрн? Шотландцы? У нас очень милые щенки денди, которых вы могли бы поглядеть, но... Пошла прочь, Шейла!

Последнее замечание относилось к беременной суке фокстерьера, которая ластилась к хозяйке.

— Ну, дело в том, — сказал Мартин, — что мы пока не решили. Мы хотели сначала посмотреть, верно, Анни?

Интерес к ним девушки значительно уменьшился.

— О, понимаю, — сказала она. — Тогда пойдемте взглянем, может, вас кто-то заинтересует.

Она повела их вдоль длинного ряда проволочных клеток, обитатели которых при их приближении подняли дикий лай.

— У вас здесь очень мило, — заметил Мартин. — Интересно, есть ли...

— Да, неплохо. Единственная проблема — некоторые перебои с водой. Может, вам понравятся эти шотландцы — шесть месяцев, сделана прививка против чумки. Кобели по восемь гиней, суки — по семь с половиной. Производитель имеет две медали Крафта, а мать была чемпионом Уотмаута в Уокерли. Можете посмотреть родословную, если хотите.

— Какие они хорошенькие! — сказала Анна, чувствуя, что надо что-то сказать.

— Чудные малыши! — подхватил Мартин с подозрительным воодушевлением. — Кстати, я думаю, в этой деревне...

— А вот эти — все, что осталось от предыдущего помета Шейлы. Приучены к дому. Три с половиной гинеи, а за двоих можете заплатить шесть. Это очень выгодная цена, правда.

— Ужасно симпатичные, — сказал Мартин. — Я хотел спросить, что в этом доме...

— А вот наши денди, о которых я вам говорила, — напористо продолжала девушка, и посетителям снова пришлось выдавливать из себя подходящие слова восхищения.

Похоже, выудить какие-либо слухи у хозяйки питомника было не так просто. Вся затея стала казаться Анне все более и более невыполнимой и нелепой по мере того, как они переходили от одного шумного подпрыгивающего семейства к другому. Наконец, казалось, они достигли окончания своей экспедиции. Осталась одна клетка, занятая одиноким рыжим сеттером. У него был покинутый вид, и Анна, которая была равнодушна к собакам, почувствовала, как в груди у нее шевельнулось что-то материнское.

— Какой красивый пес! — воскликнула она.

— Это не наш, — недовольно сказала хозяйка. — Просто пансионер. Он выздоравливает после гастрита. Шерсть у него еще не в очень хорошем состоянии. Думаю, дня через два он отправится домой.

— И далеко бедняге ехать? — спросила Анна, подавляя зевок.

Но ее скука мгновенно улетучилась, когда она услышала ответ:

— Нет, зачем ехать! Ему только дойти до «Гренджа».

Стараясь скрыть свое волнение, Анна спросила:

— Значит, это собака миссис Говард-Бленкинсоп?

— Да. А вы ее знаете?

— Да, то есть нет... Дело в том...

— Я жду, чтобы она пришла взглянуть на него. Обычно она заходит днем.

Вот уж действительно повезло! Едва сознавая, что она говорит, Анна воскликнула:

— Правда? Вот здорово!

Ее спутница удивленно посмотрела на нее.

— Да уж, она неплохой человек, — сказала девушка. — При том, что она моя хозяйка, — добавила она.

Собравшись с духом, Анна сказала:

— Если не возражаете, я бы еще раз взглянула на шотландцев, — и направилась к отделению, ближайшему от выхода во двор, решив любой ценой держаться внутри ограды, пока не появится ее добыча.

Мартин оставил женщин. Уголком глаза Анна видела, как он наполовину скрылся за стеной, очевидно вступив в серьезную беседу с двумя юными фокстерьерами. Осыпая его в душе проклятиями, Анна приготовилась, если понадобится, весь день обсуждать достоинства различных пород собак.

Ей повезло. Едва она поравнялась с загоном, где повизгивали щенята шотландцев, как на сцене появилась женщина, которая могла быть только миссис Говард-Бленкинсоп. Это была крепкая полная дама лет сорока с небольшим, которая выглядела так, как будто земля, по которой она шла, принадлежала ей — а впрочем, так оно и было. Анне сразу понравилось ее лицо. Круглое и румяное, оно так и дышало здравомыслием. То же определение можно было применить к ней в целом. На ней были простые туфли на низком каблуке, толстые чулки и твидовый костюм, который можно было оправдать только соображениями здравого смысла, настолько его покрой был лишен малейших признаков какого-либо изящества. Только в одном отношении она проявила некоторый недостаток сообразительности. Она взяла с собой в питомник скромную и пожилую таксу, которая, наученная, видимо, предыдущим опытом, пугливо пряталась за ее юбки. Это не спасало ее от непрестанных и отчаянных наскоков Шейлы, и разговор постоянно прерывался умиротворением или растаскиванием неравных борцов.

— Добрый день, Мэри, — едва показавшись во дворе питомника, заговорила миссис Говард-Бленкинсоп. — Вот, пришла проведать, как тут мой бедный Руфус... Ну, не будь дурачком, Фриц, ты знаешь, она тебя не укусит!

— Добрый день! — сказала молодая женщина. — Шейла! Оставь его в покое! Извините, миссис Говард-Бленкинсоп. Боюсь, она надоедлива. Руфус совершенно... Шейла! Ко мне!

— Пойдем, Фриц! Понимаете, она набрасывается только потому, что знает: он ее боится. Конечно, она просто... Извините, Мэри, мне придется попросить вас забрать ее... Не стоило мне брать его с собой, но ему так не хватает обычных прогулок по воскресеньям, правда, милый?

Мэри довольно грубо схватила таксу за ошейник и втащила внутрь. Освободившись от постоянной угрозы нападения, Фриц сразу же уселся и начал чесаться. Хозяйка наклонилась, чтобы сделать ему выговор, а выпрямившись, в первый раз заметила Анну.

— О! — сказала она. — Я должна извиниться. Вероятно, вы пришли купить щенка, и я прервала ваши переговоры. Я не заметила вас, простите.

Оказавшись лицом к лицу с женщиной, ради которой она приехала в Линкольншир, Анна не могла вымолвить ни слова. К счастью, миссис Говард-Бленкинсоп, видимо, привыкла, что молодые посетительницы в ее присутствии теряют дар речи, и, к облегчению девушки, сама повела разговор.

— Любите собак? — спросила она, направляясь к последней клетке, откуда уже слышался радостный лай сеттера. — Ну разумеется! Мне кажется, их любит каждый хороший человек. Что ж. — Она через плечо оглянулась на шедшую за ней Мэри, — Вот Мэри очень хорошая девушка, хотя не всегда платит арендную плату, и я готова помогать ей всем, чем могу. Все равно никто не платит ей столько, сколько она запрашивает. Вы всегда можете сбить полгинеи или даже больше! Но не говорите ей, что я вам сказала об этом! Ну, Руфус, мой любимец! Вот твоя старушка пришла навестить тебя! Как ты, бедняжка моя? Ну что за дурные манеры, фи! — И она пустилась сюсюкать с ним, чего не стесняются даже самые здравомыслящие люди, когда общаются с этими друзьями человека.

Откуда-то появился Мартин и взял Анну под руку. Он отвел ее в сторону и прошептал:

— Кто это?

— Миссис Говард-Бленкинсоп, — удивленно ответила Анна.

Мартин выглядел ошеломленным.

— Да нет, что ты!

Анна несколько мгновений таращилась на него, прежде чем сообразила, что он имеет в виду. Затем начала понимать, и ее смущение тоже возросло. Не было никакого сомнения, что эта женщина полностью отличалась от той, к встрече с которой их подготовил отчет Элдерсона. Нисколько не претендуя на красоту и грацию, она безусловно была благородной дамой. Возможно, ее внешность и манеры поведения в Хэмпстеде вызвали бы улыбку, но здесь, в деревне, она было совершенно на своем месте. И никто — а тем более такие доки в деле определения социального положения людей, как гостиничный персонал, — не сказал бы о ней, что «она ведет себя не как леди».

— Здесь какая-то ошибка, — наконец сказала она.

— Она не может быть той женщиной из гостиницы, — решительно заявил Мартин. — Это невозможно.

— Может, когда она уезжает из дома, она ведет себя иначе, — безнадежно предположила Анна.

Но мгновением позже сама миссис Говард-Бленкинсоп прояснила ситуацию. Закончив свою беседу с Руфусом, она отряхнула юбку, которую он запачкал лапами, возбужденно наскакивая на свою дорогую хозяйку, и заметила:

— Я, конечно, глупая старуха, Мэри, что так вожусь с ним. Но могу сказать тебе только одно: когда ты будешь в моем возрасте и у тебя не будет своих детей, тебе придется во многом зависеть от своих собак!

Значит, нужно будет выяснить и насчет сына, подумала Анна. Она сгорала от любопытства и от незнания, как удовлетворить его. И драгоценное время утекало, пока миссис Говард-Бленкинсоп обменивалась новостями о собачьих проблемах с Мэри перед уходом из питомника, Анна отдала бы все, что угодно, чтобы только поближе познакомиться с ней, но ничего не могла придумать.

Неожиданно ей на помощь пришел Мартин. Видимо, любопытство и в нем разожгло азарт детектива, потому что он полностью отказался от заявленного прежде решения целиком предоставить расследование Анне. В самый подходящий момент он вставил в оживленную беседу двух женщин в высшей степени тонкое замечание, обличающее в нем знатока собак — это было, как он позже признался Анне, почти единственное его познание в этой области, — и тут же стал своим в их компании. Миссис Говард-Бленкинсоп была им очарована и спросила имена его и девушки. Фамилия Диккинсон, очевидно, пробудила в ее памяти какие-то ассоциации.

— Диккинсон! — повторила она. — Что-то мне это напоминает... я недавно слышала это имя... О, конечно! — Она с сомнением посмотрела на Анну. — В наше время девушки недолго носят траур, — заметила она.

— Это был мой отец, — сказала Анна.

— Боже, боже! — Она сочувственно пощелкала языком. — Что ж, вполне подходящая мысль купить себе в такой момент собаку. Это отвлечет вас.

Как это удалось Мартину, Анна так и не поняла, но через десять минут они с миссис Говард-Бленкинсоп направлялись по деревенской улице к ее ферме, каким-то образом уклонившись от обещания купить щенка. Хозяйка оказалась очень общительной, и прежде чем они дошли до ворот фермы, Анна уже услышала о депрессии в сельском хозяйстве, о чудаке-викарии и об упрямом нраве покойного мистера Говарда-Бленкинсопа. Но ни слова о «Пендлбери-Олд-Холле».

Их пригласили выпить чаю в старом уютном доме, который во многих отношениях оказался именно таким, каким представляла его себе Анна, за исключением великолепной коллекции гравюр Уистлера, вероятно стоившей больше, чем все остальное, вместе взятое. После чая они вышли полюбоваться цветочным бордюром, а точнее, тем, что от него оставило немилосердно палящее солнце. Анна почувствовала, что лучшего момента для разговора найти невозможно.

— Извините, что я спрашиваю, миссис Говард-Бленкинсоп, — сказала она, — но бывали ли вы в Пендлбери?

— Где, дорогая? Пембери? Где это?

— Нет, Пендлбери! Я имею в виду поместье «Пендлбери-Олд-Холл». Раньше оно принадлежало нашей семье, а сейчас там находится гостиница. Там мой отец... и умер.

— О нет, дорогая! Но почему вы так решили?

— Ну, вам покажется странным, что я спрашиваю, но видите ли, ваше имя и адрес указаны в регистрационном журнале гостиницы.

— Господи благослови! Мое имя?! И вы совершенно в этом уверены?

— О да! В этом можно не сомневаться.

— Но это просто невероятно! И когда же я там была?

— Приблизительно в начале этого месяца, и провели там две недели. Вы и молодой человек, предположительно ваш сын.

— Молодой человек! — Она побагровела, и Анна испугалась, что ее хватит удар. Затем она вдруг вскричала: — Две недели! В начале месяца! О господи! Вот забавно! — И, закинув голову, миссис Бленкинсоп разразилась раскатистым смехом. — Подумать только, какая дерзость! — воскликнула она, когда отсмеялась. — Наглая расчетливая дерзость! О боже, — продолжала она, вытирая слезы огромным носовым платком, — какая жалость, что я в ссоре с викарием! Вот уж кто повеселился бы! — Засунув платок в карман своего практичного пальто, она серьезно сказала: — Ну, достаточно! А теперь, друзья мои, пойдемте в дом, думаю, вы уже нагляделись на мой сад. Я угощу вас шерри и расскажу все об этом.

— Собственно, здесь особенно и нечего рассказывать, — сказала она, налив своим гостям по бокалу шерри. —  И если вы не знали эту женщину, то не поймете и смысла шутки. Вот почему мне так жалко, что здесь нет викария. Но я обязательно должна хоть с кем-то поделиться! Видите ли, у меня была кухарка.

— Вы хотите сказать, что это ваша кухарка останавливалась в «Пендлбери» под вашим именем?

Миссис Говард-Бленкинсоп кивнула.

— Вот именно, — улыбнулась она. — Поступок очень смелый, не так ли? Но если бы вы только ее видели! Подумать только, миссис Говард-Бленкинсоп! Вообще-то я очень сердита на нее за эту наглость. Ей повезло, что ее здесь нет, а не то я задала бы ей. Но... — и она снова расхохоталась, — какова артистка! Я так и вижу, как она важно вплывает в гостиницу в своем самом красивом платье — собственно, подаренном мною старом платье! Она всегда напускала на себя такой неприступный вид, хотя должна признать, что поварихой она была отменной!

Тяжелым вздохом она воздала дань своей утрате.

— Когда она от вас ушла? — спросила Анна.

— Да всего неделю назад, как только вернулась из отпуска. Это было просто поразительно... Но я все не так рассказываю. Лучше начну по порядку.

Но вместо того чтобы приступить к повествованию, миссис Бленкинсоп вдруг с подозрением оглядела своих гостей и сказала:

— Однако как странно! Почему я должна вам все рассказывать? Вам-то какое до этого дело?

— Пожалуйста, миссис Говард-Бленкинсоп, — взмолилась Анна, — пожалуйста, расскажите нам! Это действительно для нас крайне важно, хотя это долго объяснять!

— Мы приехали сюда из самого Лондона только для того, чтобы спросить, как ваше имя оказалось внесенным в книгу регистрации гостиницы, — вставил Мартин.

— Что? Я думала, вы приехали, чтобы посмотреть на щенков Мэри!

Мартин покачал головой:

— Это был просто предлог. Я не очень разбираюсь в собаках, а Анна даже смотреть на них не может.

Заметив, как помрачнело лицо хозяйки, Анна поспешила добавить:

— О, неправда, Мартин! Вы знаете, я просто влюбилась в беднягу Руфуса!

— Я уж и не знаю, стою я на голове или на ногах! — сказала миссис Говард-Бленкинсоп. — Да в чем же, собственно, дело?

— Это я могу объяснить, — сказал Мартин. — Понимаете, дело касается больших денег.

— Денег? Вы имеете в виду денег миссис Марч, не так ли?

— Миссис... как вы сказали?

— Миссис Марч, моя кухарка. Да, я и забыла, вы ведь ее не знали!

— Откуда! — выдохнул Мартин.

Миссис Говард-Бленкинсоп посмотрела на него с таким подозрением, что Анна решила вмешаться.

— Извините, — сказала она, — но вы действительно должны рассказать нам все об этой миссис Марч. С нашей стороны это может показаться очень нахальным, я понимаю, но для нас это страшно важно. Мы... Мы очень порядочные люди, поверьте нам, но находимся в страшном затруднении, и вы единственная, кто может нам помочь.

Миссис Говард-Бленкинсоп оглядела ее с ног до головы, затем сказала:

— Налейте себе еще шерри. Похоже, вам обоим это не помешает. Не знаю, в чем тут дело, но если вы сможете забрать у миссис Марч деньги, может, она вернется ко мне кухаркой, а это что-нибудь да значит. Итак, что вы желаете знать?

— Все! — решительно сказал Мартин, одним глотком выпивая свой шерри.

— Что ж, тогда должна сказать, что миссис Марч была моей кухаркой последние десять лет — еще с тех пор, как умер ее муж.

— Вот как. Значит, Марч — это фамилия ее мужа? — спросила Анна.

— Конечно. Он был местным, каким-то строителем. Вы знаете, в этих местах много Марчей.

— Понятно, — разочарованно сказала Анна. — Тогда она не была...

— Вероятно, вы не знаете ее девичью фамилию? — спросил Мартин.

— Боже милостивый! Уж не хотите ли вы вернуться к самому началу этой старой истории? Так вот, она тоже была Марч и вышла замуж за своего дальнего родственника.

Анна снова вздохнула:

— Пожалуйста, продолжайте.

— У нее был один сын, который жил вместе с ней. Она была очень к нему привязана, но он был немного того... понимаете, у него не все были дома... Бывало, я поручала ему какую-нибудь несложную работу на ферме, но, по правде говоря, он не стоил денег, которые я ему платила. Доктора могут объяснить, отчего так бывает, да только не стоит родственникам жениться друг на друге. С собаками, разумеется, все иначе.

— Извините, но вы совершенно уверены, что это был ребенок, рожденный в браке?

— Конечно, что за вопрос! Разумеется, он был законным сыном. Они с мужем всегда... Да и Филип был типичным Марчем, точной копией отца!

— Но у нее был еще один сын, верно? — настаивал Мартин.

— Господи, да откуда вы это взяли? Вот уж не ожидала, чтобы люди из Лондона стали раскапывать наши деревенские скандалы. Собственно, это даже не деревенская история. Марчи, естественно, помалкивали, об этом никто не знал, за исключением викария, и он поступил совершенно правильно, сказав об этом мне, когда рекомендовал ее кухаркой. Понимаете, тот сын родился не здесь. Ее родители переехали в Маркшир, а потом, когда с ней случилась эта история, они прислали ее жить к дяде с тетей, потому что она не могла смотреть знакомым в лицо. Вы знаете, как к этому относятся порядочные люди в деревнях. Потом, уже позднее, она вышла замуж за Фрэда Марча, который был гораздо старше ее, и она стала ему очень хорошей женой.

— Но ребенок? — спросила Анна. — Что стало с ним?

— Он воспитывался где-то в другом месте — я никогда не задавала ей о нем вопросов, хотя она знала, что мне все известно. Его отец платил какие-то деньги на его содержание, и мне очень приятно, что старый Фрэд, который был человеком с широкими взглядами, тоже вносил какую-то долю. Иногда она ездила его навещать, и я знаю наверняка, что позже он доставлял ей много хлопот своим ужасным поведением. Что не помешало ей страшно переживать, когда он умер.

Она замолчала, а Анна услышала свой собственный голос, повторивший ее последние слова:

— Когда он умер?

— Да приблизительно полгода назад. Помню, я дала ей два дня отпуска на похороны. Для меня это оказалось ужасно некстати, потому что как раз на это время я назначила званый обед.

Чувствуя головокружение, Анна взяла свою сумку.

— Спасибо вам большое, — с трудом проговорила она. — Мне кажется, это все, что мы хотели узнать.

— Хотя... постой! — вмешался Мартин. — Извините, вы еще не объяснили нам, почему миссис Марч ушла от вас.

— Я бы сказала это уже четверть часа назад, если бы вы меня не прерывали, — с едким укором заметила миссис Говард-Бленкинсоп. — Она ушла, потому что вдруг разбогатела. Ушла без предупреждения — напротив, она предложила заплатить мне за месяц вперед! Мне! Что ж, может, это не так смешно, как кажется. Смею сказать, что теперь она богаче меня, хотя понять, что она там талдычит, было просто невозможно!

— Вы хотите сказать, что она не ожидала получить эти деньги? — предположил Мартин.

— Не ожидала? Кухарка, которая вдруг получает наследство? Да вы только представьте это себе, мальчик мой! Я в жизни не видела более ошеломленной женщины! Для меня это тоже до некоторой степени было потрясением, как вы можете себе представить. Конечно, она жила немного лучше, чем женщины ее сословия. Старый Фрэд не оставил ее нищей, и она очень важничала из-за этого. Но я думаю, что основная часть этих денег уходила у нее на отпуск. Каждый год она уезжала в отпуск на две недели и брала с собой Филипа.

— Да, — сказала Анна. — Вы известны тем, что уже много лет останавливаетесь в «Пендлбери».

— Ха! — воскликнула миссис Говард-Бленкинсоп. — Не напоминайте мне об этом! Вероятно, эту зазнавшуюся негодяйку так и подмывало все время возвращаться туда и выступать под видом леди, где она была... Но я вспомнила! Ну конечно! «Пендлбери»! Ведь это в «Пендлбери»... Вот почему ваше имя показалось мне знакомым. Я читала об этом в «Таймс», просто короткую заметку, понимаете, она не вызвала у меня особого интереса, а потом, когда миссис Марч вернулась... В довершение всего это волнение по поводу ее наследства — письмо адвоката уже пришло к ее возвращению... Словом, она несла всякую чепуху, в которой я даже не пыталась разобраться, но которая, кажется, имела отношение к этому трагическому событию, о чем писали в газетах.

— Пожалуйста, не могли бы повторить, что она говорила, — попросила ее Анна.

— Дайте вспомнить... Понимаете, когда вдруг от вас уходит кухарка, которая служила в течение десяти лет, вы просто не в состоянии думать о чем-то другом... Да, кажется, вспомнила! Она что-то говорила о том, что ее старый друг — только она не так его назвала, я забыла ее выражение, — что, оказывается, ее старый друг остановился в той же гостинице, но она его не узнала, так сильно он изменился. А потом он покончил с собой, и она была на его похоронах, и теперь у нее эти деньги — понимаете, это была путаная и бессмысленная болтовня, которую только и может нести человек, перенесший потрясение. Но к этому сводится основной смысл... Я, конечно, тогда не поняла, что это он оставил ей такие деньги...

Она вопросительно посмотрела на Анну и Мартина, но они хранили молчание.

— Ну ладно! — наконец сказала она. — Если вы собираетесь оспорить завещание или что-то в этом роде, для меня будет огромным утешением, если миссис Марч вернется, и я могу даже забыть, что она так недостойно вела себя во время отпуска!

После этого молодым людям оставалось только поблагодарить ее за терпение и доброту, распрощаться и отправиться назад в Лондон.

— Что ж, — сказал Мартин, когда они усаживались в машину, — по крайней мере, теперь мы можем вычеркнуть Фаннианни из списка подозреваемых.

— Да, — согласилась Анна, — и Ричарда тоже. Кажется, мы довольно быстро расправляемся с нашим списком.

— Остались Парсонс, Вэннинг и Карстейрсы. Интересно, с какой добычей вернется из Брайтона старина Стив?

— Насколько я понимаю, супруги Карстейрсы кажутся самыми невинными. Но не забудь, мы еще не вычеркнули Джонсов.

— Ах их! Да они просто любовники, которые...

— Да замолчи ты!

Глава 13

ВОСКРЕСЕНЬЕ НА ВЗМОРЬЕ

Воскресенье, 27 августа

Стефан вышел из поезда в Брайтоне вместе с огромной толпой отдыхающих, которые вынесли его на набережную. Пляж был плотно усеян человеческими телами, плеск морских волн заглушался шумом тысяч голосов, которые болтали, смеялись и визжали. Филантропа это зрелище, безусловно, порадовало бы, но на Стефана оно произвело угнетающее впечатление. Оно напомнило ему документальный фильм о колонии птиц, прилетающих на гнездовье. Тот же инстинкт сбиваться в стаю, тот же оглушительный шум и гам, та же отвратительная грязь, которую они после себя оставляют. Единственная разница, что люди оставляют газеты и пустые пачки из-под сигарет, и в этом отношении, по мнению Стефана, преимущество было на стороне птиц. По крайней мере, гуано приносит пользу...

Некоторое время он стоял, глазея на толпы народа. Он не раз повторял себе, что тратит попусту время, — он приехал сюда не для того, чтобы наблюдать за сотнями самодовольных идиотов. Тем не менее прошло четверть часа, прежде чем он заставил себя покинуть набережную и потащиться прочь. Он испытывал решительное нежелание выполнять свое задание, не потому, что очень боялся нарушить уединение незнакомых людей, просто в глубине души он был уверен, что это конкретное направление расследования окажется бесполезным. Но отступать было некуда, и он только надеялся, что мистер и миссис Карстейрс окажутся дома и уступят его уговорам. В противном случае ему придется провести ночь вдали от дома, а он терпеть не мог лишних расходов.

На ходу он нервно ощупывал в кармане маленький справочник по средневековым изделиям из меди. Единственный ключ к интересам или характеру Карстейрса давала ссылка в отчете Элдерсона на тот факт, что тот отложил свой отъезд из гостиницы, желая заполучить фотоснимки старинной медной утвари из церкви Пендлбери. Стефан вспомнил одного из своих одноклассников, который был единственным мальчиком в школе, обладавшим подобной страстью к коллекционированию, и, будучи не похожим на других, постоянно подвергался издевательствам и насмешкам. Стены его комнаты были увешаны длинными листами бумаги с изображением грязных черных предметов церковной утвари — результатов его долгих одиноких поездок на велосипеде в отдаленные церкви. Стефан никогда не испытывал к ним ни малейшего интереса, за исключением одного раза, когда вдруг вспыхнувшая коллективная ненависть к юному антиквару побудила его с десятком одноклассников разгромить его кабинет и перебить все эти старинные подсвечники и причудливые медные сосуды непонятного назначения. Таким образом, с презрением отвергнув предоставившуюся в то время возможность приобрести познания по предмету, которые сейчас ему очень бы пригодились, Стефан вынужден был за время поездки в поезде наскоро ознакомиться с кое-какими необходимыми сведениями. Если Карстейрс окажется настоящим знатоком, он, конечно, в два счета обнаружит его полное невежество.

Ормидейл-Кресент оказалась улицей с респектабельными зданиями времен регентства, расположенной не очень далеко от моря, но в стороне от непрестанно курсирующих по набережной автобусов с экскурсантами. Было просто шоком увидеть купальник, который сушился на одной из изящных кованых балюстрад. Он выглядел здесь так же неуместно, как веревка для одежды, протянутая поперек Белгрейв-сквер. Ничего подобное не оскорбляло строгий фасад дома номер четырнадцать. С другой стороны, в отношении опрятности он определенно уступал соседним строениям. Его окна потемнели от густого слоя покрывавшей их пыли, на ступенях лестницы чернели разводы грязи, а состояние дверного молотка показывало, что интерес хозяина дома к медным изделиям не распространяется на предметы светской жизни девятнадцатого века.

Угрюмая и неряшливо одетая горничная открыла дверь после того, как Стефан несколько раз нажимал на кнопку звонка. На вопрос, проживает ли здесь мистер Карстейрс, она ворчливо ответила, что да, проживает. Он дома? Нет, последовал ответ, он у себя в церкви. Тон, которым это было сказано, ясно подразумевал, что вопрошающий глуп, если ожидает, что в это время дня хозяин дома может находиться где-то в другом месте. Когда он вернется? Горничная не могла ответить определенно. Затем, словно сообразив что-то, она сказала, что к ленчу он не придет. А миссис Карстейрс? Она тоже в церкви. И дверь захлопнулась.

Стефан побрел по Кресент, крайне досадуя на свою несообразительность. Он совершенно упустил из виду, что сегодня воскресенье и что еще существуют люди, которые считают своим долгом в воскресное утро посещать церковь. Теперь ему приходилось убивать время, пока мистер Карстейрс не вернется после ленча. Он уже отошел довольно далеко от дома, когда вдруг понял смысл слов, сказанных горничной. Она сказала, что он «у себя в церкви». Может, это ничего и не значит, но обычно так не говорят. А тут подразумевается, что с этой церковью он связан каким-то очень конкретным образом. Она произнесла это так же, как если бы прислуга биржевого маклера заявила: «Мистер Смит у себя в конторе». Так как же это объяснить? Не находился ли мистер Карстейрс в церкви по той же причине, по которой мистер Смит был бы у себя в конторе? Просто потому, что это его работа? Правда, Элдерсон в своем отчете не упомянул, что тот был пастором, но такая вероятность вполне допустима.

Стефан как раз проходил мимо телефонной будки, и ему неожиданно пришло в голову то, что любой более или менее опытный детектив сделал бы на его месте, — то есть поискать в справочнике мистера Карстейрса. Так оно и оказалось — в справочнике значилось: «Карстейрс, его преподобие, Е.М.Дж.». Это решало дело! Церковные служащие были относительно снисходительными, доступными людьми, и если ему удастся вступить в контакт с этим священником, можно было не сомневаться, что он заставит его разговориться. Но все-таки Стефан корил себя за то, что приходится зазря болтаться здесь часов до двенадцати, прежде чем приступить к расследованию.

Чуть подальше бросался в глаза готический фасад здания из серого камня, зажатый с двух сторон оштукатуренными стенами жилых домов. Может, это та самая церковь? Во всяком случае, стоит попытаться это выяснить. Смутно представляя себе, что после службы он может зайти в ризницу как желающий исповедаться прихожанин, Стефан вошел внутрь. По крайней мере, не все ли равно, как провести оставшиеся до двенадцати полчаса!

Служба уже какое-то время шла. Он вошел как раз в тот момент, когда старый полный джентльмен с пафосом произносил с аналоя: «Так заканчивается Его первый Урок». Откуда-то сбоку возник церковный служитель и проводил юношу на скамью, когда верующие поднялись, чтобы исполнить псалмы. Он поместился в последних рядах и старался разглядеть лицо человека в стихаре в другом конце, когда почувствовал, как кто-то сжал ему руку. Оглянувшись, он оказался лицом к лицу с тетушкой Люси.

— Стефан! Какая неожиданность увидеть тебя здесь! — прошептала она.

Стефан улыбнулся, кивнул и поспешно стал листать потрепанный требник, который сунул ему служка. Вот так осложнение! В самой встрече не было ничего удивительного, ибо он тотчас припомнил, что тетушка Люси говорила во время их последней встречи на похоронах, что они с Джорджем собираются на несколько недель в Брайтон, и в воскресное утро ее вернее всего было встретить именно в церкви. По личному мнению Стефана, она ходит туда, чтобы хоть на время избавиться от невыносимого ворчания вечно всем недовольного дяди Джорджа. И если уж ему суждено встретиться здесь с кем-то из их многочисленного семейства, то лучше тетушки Люси не найдешь. Но он приехал сюда для встречи не с ней, а с Карстейрсом. Теперь пойдут объяснения, всякие разговоры и пустая трата времени. А дядюшка Джордж и вовсе добьет его своим нытьем и придирками...

— Пойдешь потом к нам на ленч? — шепотом спросила тетушка, когда закончилось славословие.

Он покачал головой.

— Извините, не думаю, что мне удастся, — тоже шепотом ответил он.

— Ну прошу тебя! Ты поможешь мне с Карстейрсами, — с удивлением услышал он.

— Господи! — чуть ли не вслух воскликнул Стефан.

Тетушка Люси метнула на него укоризненный взгляд, усаживаясь на скамью, когда с аналоя загудело: «Так началось».

В итоге получилось, что, несмотря на свои опасения, Стефан был представлен миссис и мистеру Карстейрс самым традиционным образом. Он со своей тетушкой вернулся после службы в гостиницу, где она остановилась.

Там они застали дядю Джорджа, который был разгорячен и обозлен после неудачной игры в гольф. Рассказов о том, как ему не везло, и старательных перечислений малейших промахов его партнера оказалось вполне достаточно, чтобы заполнить перерыв до прибытия гостей, и Стефану без труда удалось избежать неизбежных вопросов о причин его появления в Брайтоне.

Его преподобие Е.М.Дж. Карстейрс оказался дородным человеком среднего возраста с нависшими бровями. Он не был, как объяснила тетушка, постоянным служителем церкви, которую Стефан посетил в это утро, а просто замещал отсутствующего по случаю отпуска викария. Тетушка Люси, с ее страстью коллекционировать все относящееся к церкви, подобрала его, как она всегда привечала священников, что для нее было так же естественно, как ребенку составлять гербарий. Он жил в Брайтоне, куда удалился два или три года тому назад, отказавшись от места миссионера где-то за границей. Он непринужденно беседовал на самые разные, темы, но в основном о себе, и его самоуверенный голос звучал громко и торжествующе. Без сомнения, в своих собственных глазах он был выдающейся личностью. Стефан не сразу приметил миссис Карстейрс. Рядом с мужем она казалась ничем не примечательным существом. Она была маленького роста, худенькой, как мышка, с маленьким ртом и крошечными блестящими глазками, скромно и даже бедно одетой. Но вскоре стало ясно, что она далеко не преклоняется перед мужем. Во время ленча она дала определенно понять занимаемое ею место в их семейной жизни.

— Мы, кажется, с вами уже встречались? — сказал мистер Карстейрс Стефану, когда они рассаживались за столом.

Стефан отрицал, что имел такое удовольствие.

— А мне кажется, я вас видел.

— Не думаю.

— Мой муж, — заметила миссис Карстейрс, обращаясь ко всему обществу, — всегда говорит подобные вещи совершенно незнакомым людям. У него просто поразительно слабая память на лица. Когда мы жили на Востоке, где все аборигены похожи друг на друга, как близнецы, он частенько допускал бестактные ошибки. Так что, мистер Диккинсон, не обращайте внимания на то, что он говорит.

Мистер Карстейрс ужасно смутился и надолго замолчал. Тетушка Люси бросила на его отважную супругу восхищенный взгляд, а та как ни в чем не бывало продолжала наслаждаться угощением.

К тому времени, когда подали кофе, она успела дважды поправить своего мужа, который рассказывал о своей службе миссионером в разных странах, и один раз решительно возразила дядюшке Джорджу, который рискнул выступить с замечаниями по поводу Китая. В остальном она мало участвовала в беседе. Мистер Карстейрс был сама кротость, когда она его поправляла, тогда как дядюшка Джордж был так потрясен ее дерзким поведением, что к концу ленча тоже погрузился в мрачное молчание. Стефан извлекал из этого представления определенное удовольствие, но помимо этого, казалось, день пройдет для него без пользы. Однако атмосфера полностью изменилась после ленча, когда тетушка Люси под каким-то предлогом заманила к себе в комнату миссис Карстейрс. С нескрываемым облегчением дядюшка Джордж возглавил процессию мужчин, направившуюся в курительную, где гостям были предложены сигары и где была восстановлена уютная иллюзия мужского превосходства.

— Чего вы никогда не поймете в Китае... — начал дядюшка Джордж и с особой страстью принялся излагать свою точку зрения на нравы и традиции этого народа, в ошибочности которой десять минут назад его обличила миссис Карстейрс.

— Не желаете ли ликер, Карстейрс?

— Что ж... э... очень любезно с вашей стороны. Вообще-то я не употребляю... по этой причине. — Он потрогал воротничок служителя церкви. — Другое дело раньше. Тогда я был в штатском. Ха, ха! Собственно, я никогда его не ношу, если только мне действительно...

— Не стоит так долго объяснять. Выпейте, ликер вам не повредит.

— Что ж, ладно...

После выпитого ликера мистера Карстейрса вдруг потянуло на откровения.

— Моя жена... — запинаясь выговорил он. — Думаю, мистер Диккинсон, вы не встречались с моей женой до сегодняшнего дня?

— Нет, — процедил дядя Джордж, не выпуская изо рта сигару, — не имел такого удовольствия.

— Она всю неделю была в Лондоне. А я здесь оставался совершенно заброшенным вдовцом. Ха, ха! — По неведомым никому причинам это простое сообщение, очевидно, содержало в себе нечто забавное. — Она во многих отношениях замечательная женщина!

— Да уж. — Грубость дяди Джорджа была очевидна для любого, кто не обладал слишком толстой кожей.

— Уверяю вас! Она проводила время в Лондоне не ради своего развлечения, могу вас заверить. Ха, ха!

Судя по выражению лица дяди Джорджа, он был готов, этому поверить. Однако он промолчал, и пришлось Стефану поддержать разговор.

— А чем же она занималась? — спросил он.

— Она работает, — самодовольно ответил мистер Карстейрс. — Работа — ее единственная страсть. Естественно, мне ее недоставало. Дом без руководящей руки женщины только наполовину может считаться домом. Но хотя я это признаю, я старый служака и могу отлично сам себя обиходить.

Стефан вспомнил запущенный вид дома на Ормидейл-Кресент и поежился.

— Мои собственные интересы лежат в основном в области науки, — продолжал разглагольствовать священник. — Со времени ухода на пенсию я занялся коллекционированием антиквариата — церковного происхождения, конечно. Не знаю, сэр, интересуетесь ли вы нашими средневековыми изделиями из бронзы?

Он обращался к Джорджу. Но Джордж задремал в кресле с недокуренной сигарой.

— Собственно, меня весьма интересуют... — отважился поддержать разговор Стефан, но мистер Карстейрс в очередной раз перескочил на другую тему.

— Но моя жена вкладывает в работу все свое сердце и душу! — продолжал он. — В работу, я рад это сказать, которая не остается невознагражденной в материальном смысле. И какая это замечательная, нужная работа! Она — главный секретарь благотворительного Общества помощи в беде вдовам профессиональных рабочих — ОПБВПР. Очень важное дело, не так ли? Для краткости мы называем общество ПБ. Возможно, основное сокращение знакомо вам в другой связи, мой юный друг? Ха, ха, ха! — (Стефан с яростью почувствовал, как покраснел в этот момент. Действительно, к стыду его, эти инициалы показались ему знакомыми.) — Замечательная организация, но, увы, плохо поддерживается! Право, если бы не недавний счастливый случай, все могло быть...

Он вдруг замолчал, и наступившая тишина разбудила Джорджа, который открыл глаза и выпрямился.

— Куда подевалась твоя тетка? — раздраженно пробурчал он Стефану, с трудом выкарабкиваясь из глубин уютного кресла. — Нам пора уже пойти выпить чаю.

— Дорогой мой,— сказал мистер Карстейрс, — уже слишком поздно. Интересно, куда теперь должна пойти моя жена?

К счастью, в ту же минуту появились и дамы, и вечер закончился. Стефан попрощался сразу же, как только позволили приличия, и торопливо направился на станцию. По дороге он размышлял, откуда ему знакомо название этого благотворительного общества. И только когда поезд подъезжал к вокзалу Виктория, он вспомнил.

В целом, доложил он Анне при встрече, день оказался не совсем безрезультатным.

Глава.14

СЛЕД В МИДЧЕСТЕРЕ

Понедельник, 28 августа

Мартин и Стефан сидели за чашкой чая в Пальмовой гостиной «Гранд-отеля» в Мидчестере. Оба единодушно считали, что проживание в нем нельзя считать большой удачей. Построенный в роскошные времена королевы Виктории и вновь отделанный в не менее богатый период послевоенного бума, «Гранд-отель», как и весь Мидчестер, переживал сейчас плохие дни. Великолепная лепнина давно потрескалась и осыпалась, огромные комнаты, предназначенные для отдыха от дел преуспевающих бизнесменов, были пустынными, и в них гуляло эхо. Кроме наших молодых людей, единственными посетителями гостиной были двое угрюмых разъездных торговцев, которые, видимо, делились своими заключениями о бесперспективности бизнеса в Мидчестере».

— Довольно унылое место, верно? — сказал Мартин.

С тех пор как днем они въехали в город, миновав целые акры территорий заброшенных фабрик, он уже в третий раз говорил одно и то же, и с тем же результатом. Стефан и на этот раз не потрудился ему ответить. Он изучал местный телефонный справочник и вскоре подозвал официанта.

— Где находится Чорлби-Мур? — спросил он его.

— За городом, сэр, около двух миль в южном направлении, — ответил тот. — Можно сказать, в пригороде. Туда можно добраться на трамвае.

— Этот парень там живет? — спросил Мартин.

— Очевидно. Не могу найти в этой книге его рабочий адрес.

— Мы проезжали по дороге Чорлби-Мур. Там как раз и начинается трамвайная линия. Ты не заметил? Довольно роскошные коттеджи с садами и гаражами. Знаешь, Стив, не сказал бы, что мне нравятся типы, которые живут в пригороде. Обычно они не очень общительны. Считают свой дом крепостью и все такое. Как и полагается, конечно, — важно заключил он.

— Несомненно. Только, к сожалению, такое мнение не слишком удобно для детектива.

— Нет, серьезно, Стив, ты предлагаешь явиться и взять этого парня за грудки?

— Я бы хотел, — раздраженно сказал Стефан, — чтобы ты прекратил пользоваться этими бесконечно глупыми выражениями, а уж если не можешь без них обойтись, то хотя бы не повторяй их через каждые пять минут!

Мартин снял свои очки и начал старательно протирать стекла.

— Я знаю, мне не хватает образования, — заметил он. — И все равно я хочу знать. Ты собираешься сделать... ну, то, что я сказал.

— Не знаю, — резко ответил Стефан.

— Вот в том-то и дело. Видишь ли, ни ты, ни я не имеем ни малейшего понятия, что делать и как все устроить. Мы приехали в этот город, который, как я сказал, довольно унылое место, потому что так нам велела Анна. И вот мы здесь, но не знаем, как подступиться к делу.

— Ты уже говорил это.

— Вот что я тебе скажу, Стив, ты должен прислушиваться к товарищу. Ты всегда делаешь мне замечания, если я что-то говорю, даже если скажу один только раз. Ну, вот мы здесь. Раз уж нам не хватает смелости взять его за грудки — извини, но как еще ты это назовешь? — нам придется болтаться в Мидчестере и в Чорлби-Мур, пока мы не завяжем знакомство с этим Парсонсом. На это может уйти целая вечность. Конечно, вчера в Бентби нам с Анной здорово повезло, и тебе удалось быстро справиться со своим делом в Брайтоне, но кто знает, сколько нам еще будет так везти? Дай-ка мне этот справочник.

Стефан толкнул к нему толстую растрепанную книгу.

— Ты здесь больше ничего не найдешь о Парсонсе, — заметил он. — Но... я хотел еще кое-что посмотреть.

Мартин перелистал несколько страниц, видимо, нашел то, что искал, и закрыл книгу.

— Пойду немного подышу свежим воздухом, — заметил он.

— Иди, — сказал Стефан. — Он тебе понравится. Несмотря на депрессию, здесь еще работает пара-тройка сыромятен.

Мартин вышел, и Стефан по меньшей мере полчаса мог посвятить своему занятию. Он потратил это время на изучение путеводителя по Мидчестеру, составленного местным отделением торговой палаты. С даты его выхода прошло два года — можно было предположить, что издатели потеряли голову, натужно пытаясь рекламировать этот умирающий город, но тем не менее в нем содержалась кое-какая полезная информация. Он как раз наткнулся на нее, когда вернулся Мартин, похоже чем-то окрыленный.

— Полная удача, мой мальчик, полная удача! — воскликнул он, как только вошел.

— Где ты был?

— В Клубе консерваторов — на Хай-стрит, прямо напротив Рыночной площади. Ты помнишь, Парсонс оттуда прислал свой заказ на номера?

— Конечно помню.

— Ну, я выяснил кое-что важное. Оказывается, он секретарь городской ассоциации консерваторов.

Ничто иное не могло доставить Стефану большее удовольствие, чем возможность срезать своего будущего зятя, тем более что такой шанс представлялся ему нечасто. Однако никто не заподозрил бы этого по тому небрежному тону, которым он ответил:

— Вот как? Да, я знаю. Он еще олдермен, во всяком случае был им два года назад.

Мартин выглядел таким разочарованным, каким Стефан и не надеялся его увидеть.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он потерянно.

— Да из этой вот книжонки. — Стефан указал на путеводитель. — Видишь ли, Мартин, это гораздо более простой способ получения информации, чем бегать по городу, привлекая к себе внимание своими расспросами.

— Прости и все такое, — сказал Мартин. — Но я никого и не расспрашивал. Собственно, когда я говорил про удачу, я не это имел в виду. Дело вот в чем: сегодня вечером в этом клубе состоится собрание. Я узнал про Парсонса из объявления, которое висит снаружи.

— Тогда я не совсем понимаю, о какой удаче ты здесь орал, — сказал Стефан.

— Ну, собрание... точнее, даже не собрание, а съезд — думаешь, они здорово различаются? — на котором будут выступать кандидаты от консерваторов, и приглашаются все желающие. Мне и пришло в голову, что этим удачным поводом следует воспользоваться.

— Ты действительно считаешь, что нам нужно идти на политический митинг?

— А почему бы нет? Куда нам девать время? Вчера ты ходил в церковь, верно? Может, будет не так уж скучно, а скорее даже интересно. Кроме того, я сам консерватор. И каждый должен им быть, я считаю, если ему не безразлична его страна. Но не в этом суть. Неужели ты не понимаешь, что Парсонс обязан там присутствовать, как секретарь этого идиотского представления, и мы можем как следует его разглядеть.

— Что ж, пожалуй, в этом что-то есть, — неохотно признал Стефан. — Не вижу, какая нам будет польза от того, что мы будем смотреть на него на публичном митинге, но хотя бы проведем как-то вечер в этом богом забытом городке. Во сколько он начинается?

— В восемь вечера. Глупо, конечно, но, наверное, здешняя публика предпочитает ужинать попозже. Надеюсь, мы сумеем прорваться на митинг? — продолжал он. — При такой безработице здесь должно быть полно красных.

Если Мартин ожидал схватки с большевиками в Клубе консерваторов, то он был разочарован. Мидчестер и в самом деле был «красным» в том смысле, что он с незапамятных времен избирал в парламент лейбористов, и благодаря именно этому обстоятельству большинство населения практически не обращало внимания на деятельность их противников. Если бы сам сэр Освальд Мосли посетил Мидчестер, то его бы встретили лишь несколько слабых бросков обломками кирпичей. Так что собрание консерваторов оказалось скучным предприятием, организованным лишь для проформы. Народу пришло мало, поэтому Стефану и Мартину удалось занять места, откуда был хорошо виден стол на возвышении, за которым расселись партийные активисты. Видимо, большинство членов партии консерваторов так же низко расценивали свой шанс на успех в выборах, как и социалисты, и заседание началось с зачитывания внушительного списка фамилий тех, кто отсутствовал по уважительным причинам. В зале сидели разрозненные малочисленные группки скептиков, бледных, оборванных людей, в которых за долгие годы безработицы и под влиянием того социального явления, которое политики договорились прикрывать тактичным термином «недоедание», даже сам дух мятежа испарился. Было совершенно ясно, что они не верили ни единому слову, произнесенному с этого возвышения, но они были слишком апатичны, чтобы лезть в драку, и даже неосторожное упоминание о заботе правительства о безработных вызвало не бурю негодования, а лишь несколько смешков, которые должны были прозвучать саркастично, но прозвучали уныло-меланхолично. Трудно было понять, зачем они вообще потрудились прийти на политический митинг, если только не в силу привычки, поскольку и так было ясно, что с высокой трибуны не будет сказано ничего, что могло бы возбудить в них надежду или хотя бы доверие.

И наоборот, мужчины и женщины, рассевшиеся за столом президиума собрания, выглядели почти до неприличия откормленными. Председатель был лысым, круглым и розовым — вечный и вездесущий тип председателя. Кандидатом от консерваторов на предстоящих выборах был избран энергичный молодой человек с явными ораторскими способностями, который должен был завоевать этих потерявших надежду избирателей, пользуясь тем отличным принципом, что помогает обеспечить надежное местечко для тех, кто может себе это позволить. Остальные члены президиума представлялись из зрительного зала все на одно лицо, на котором застыли самоуверенность и скука, с которой они во имя долга переносили всю процедуру собрания. Стефан лишь мельком оглядел их в поисках Парсонса. Не нужно было быть опытным детективом, чтобы на любом собрании определить почетного секретаря.

На всякий случай перед началом выступлений Стефан обратился к своему соседу:

— Это секретарь? Вот тот, что сидит слева от председателя?

— Да, мистер Парсонс. А тот, с которым он разговаривает, доверенное лицо кандидата, мистер Тэрнер. Неплохой парень.

— Он выглядит больным, — заметил Стефан.

— Кто, Тэрнер?

— Да нет, мистер Парсонс.

— Ах он! Да, выглядит он странно. Вроде как встревожен... да он такой уже давно. Не знаю, ему-то о чем беспокоиться, принимая во внимание...

Но тут поднялся председатель, всего лишь через четверть часа после назначенного времени, и собрание началось.

Стефан почти не отрывал пристального взгляда от Парсонса. Тот определенно выглядел больным. Его лицо было бледным, как у безработных, сидящих в конце зала, но это была бледность иного рода — происходящая от слишком напряженной работы, а не отсутствия ее. Лоб и щеки у него были изрезаны морщинами, а под глазами темнели обвисшие мешки. Но особенно поражало его беспокойство. Казалось, он не в состоянии уследить за своими руками, которые то играли с цепочкой от часов, то ерошили или приглаживали седые волосы на голове; его беспокойный взгляд нервно метался по залу, осматривая его во всех направлениях. В целом он производил впечатление человека, значительно меньше уделяющего внимания произносимым речам, чем этого следовало ожидать от секретаря собрания.

Однако тот факт, что голова присутствовала у него на плечах, обнаружился в момент окончания речи кандидата, когда начали задаваться вялые вопросы, не относившиеся к предмету его речи, и председатель попросил Парсонса провести голосование. Он это проделал быстро и умело в манере опытного общественного спикера. Однако со стороны казалось, что его мозг едва ли участвует в том, что он с такой легкостью исполняет, и в ту же секунду, как он снова опустился на стул, у него на лице воцарилось прежнее отсутствующее выражение.

Когда публика начала расходиться, Стефан воспользовался случаем заметить своему соседу:

— Хорошо сказано.

— Да, — ответил тот. — Он стоящий кандидат.

— Я имею в виду выступление мистера Парсонса.

— А, да, этот неплохо говорит. Но в конце концов, с его практикой это неудивительно. Вы же знаете, он так давно в политике. Ну, мне пора. До свидания.

И он торопливо покинул зал, оставив неудовлетворенным любопытство Стефана по поводу занятий и положения Парсонса.

Между тем Мартин следил за всеми выступлениями с внешним энтузиазмом. Он энергично хлопал, громко восклицал «Правильно!» и всем своим видом выражал неудовольствие и презрение, когда речь прерывалась замечаниями из публики. Когда слушатели рассеялись, Стефан нашел его оживленно беседующим с каким-то человеком, который, стоя в дверях, раздавал бланки для внесения новых членов в ассоциацию консерваторов.

— Мой дорогой Мартин, какого черта... — брезгливо заговорил Стефан.

— Минутку, старина, иду, — бросил ему через плечо Мартин. Он взял два бланка и пачку политических памфлетов, горячо пожав руку своего собеседника. — Слушай, Стив, — продолжал он, догнав своего товарища, — правда отличная была речь? По-моему, он здорово разделал социалистов. Жалко, что подобралась не такая уж активная аудитория.

— В самом деле? Я и не слушал.

— Большая ошибка с твоей стороны, — упрекнул его Мартин, когда они вышли на улицу. — Узнал бы кое-что полезное, уверяю тебя. Лично я узнал.

— Кажется, ты забыл, что мы приехали сюда не посещать всякие собрания, чтобы узнать кое-что новое из области политики. Льщу себя надеждой, что я узнал этим вечером кое-что гораздо более полезное, чем пропагандистскую трескотню тори, которую ты так внимательно выслушал.

— О, конечно! — Мартин сверкнул в его сторону очками, как будто наводя прожектор. — Ты действительно много узнал? Я заметил, ты пытался прощупать соседа слева от себя. Думаю, это довольно опасно. Парень мог оказаться приятелем нашей добычи. Ты мог его встревожить и все такое.

— Я позаботился ничего в этом роде не сделать, — холодно отрезал Стефан. — Во всяком случае, в таких расспросах всегда присутствует определенный риск. Не думаю, что предложение присоединиться к консервативной ассоциации даст нам какие-то результаты.

— Ты выяснил, где работает Парсонс?

— Нет, собственно, пока мне это не удалось, однако...

— Я кое-что вспомнил, — прервал его Мартин.

Он остановился под уличным фонарем и поднес близко к глазам один из листочков.

— Черт, какой мелкий шрифт! — пробормотал он. — Вот! Сентрал-Билдинг, Уэстгейт-стрит.

— О чем ты?

— Это рабочий адрес Парсонса. Понимаешь, я знал, что на этих формулярах обязательно указывается рабочий адрес секретаря, а иначе как человек может записаться в партию? Так что был шанс здесь узнать, где его офис, вряд ли ему нужно, чтобы такие письма шли к нему домой. Во всяком случае, я был секретарем клуба регбистов и знаю, что я этого не пожелал бы. Всегда можно заставить конторскую девицу делать тупую работу, если знаешь, как к ней подъехать... Так что, понимаешь, я...

— Понятно. Значит, мы можем отправляться домой.

— Постой. Уэстгейт-стрит где-то рядом. Я заметил ее по дороге на собрание. Может, пойти и бросить взгляд на этот Сентрал-Билдинг, а?

Стефан чувствовал себя слишком униженным, чтобы возражать, и через несколько минут они оказались перед высоким зданием, потемневшим от копоти, которое, видимо, было деловым центром города.

— Здорово выглядит! — заметил Мартин. — Интересно, кому они принадлежат, эти офисы?

Они перешли дорогу и прочли названия на таблицах у подъезда.

— Архитектор, адвокат и местный вымогатель налогов, — сказал Мартин. — Все на верхних этажах. Весь остальной дворец, видимо, является собственностью «Мидчестер энд дистрикт гэз компани». Что ж, если наш друг Парсонс работает в ней, должно быть, он довольно крупная шишка.

Стефан вспомнил случайное замечание своего соседа по митингу: «Не знаю, ему-то о чем беспокоиться, принимая во внимание...»

— Скорее всего, он здесь и работает, — сказал он. — И учитывая его общественное положение в городе, вероятно, он действительно занимает довольно высокий пост.

— Гм! — промычал Мартин, когда они возвращались в свою гостиницу. — Значит, сегодня мы хоть что-то выяснили. Ты хорошо его разглядел, Стив? Как по-твоему, он не вытолкает нас взашей?

— Я бы не удивился, — сказал Стефан, вспоминая напряженные и нервные манеры Парсонса. — Утром посмотрим.

Но им еще предстояло произвести самое важное открытие. Они сидели в гостиной отеля, выпивая по последнему стаканчику виски с содовой перед сном. Мартин снова вернулся к аргументам, которые так подействовали на него во время митинга, и с энтузиазмом излагал их. Стефана, который отчаянно скучал, лишь одно соображение воздерживало от крайней резкости по отношению к Мартину — если он его оскорбит, то вряд ли будет прилично позволить ему заплатить за выпивку. Находя слишком невыносимым слушать разглагольствования Мартина, он предпочел отвлечься любым чтивом, какое подвернется под руку. Это оказался номер «Мидчестер ивнинг стар». Машинально он развернул страницу, посвященную деловой жизни, собираясь ознакомиться с вечерними котировками акций на бирже, когда его взгляд случайно упал на соседнюю колонку важных событий. До конца прочитав ее, он прервал монолог Мартина взволнованным восклицанием.

— В чем дело? — спросил Мартин. — Знаешь, Стив, может, я и не ахти какой эрудит, но я размышляю о политике, и если бы ты меня выслушал, глядишь, хоть что-нибудь да понял. В конце концов, в наше время...

— К черту политику! Ты только посмотри на это, чурбан! — выкрикнул Стефан и ткнул газету Мартину под нос.

— О, прости! Здесь что-нибудь важное? Слушай, Стив, ты промахнулся. Этой газете уже три дня.

— Это не имеет никакого значения.

— Серьезно? А, теперь понимаю, к чему ты клонишь. «Годовое общее собрание «Мидчестер энд дистрикт гэз компани». М-м... Пожалуй, необычное время года для проведения годового собрания. Это показывает, как ведут себя ребята в провинции, верно?

— Какое это имеет значение, черт тебя побери! Читай!

— О господи, и мне нужно все это читать? Это же чертовски скучно. Лучше пробегу через пень... Ага! Парсонс — помощник управляющего, понятно. Черт, это неплохо знать. Что-нибудь еще о нем?

— Нет. Но взгляни в низ колонки.

— Что? Это балансовый отчет. Ты же не думаешь, что я разбираюсь в этих цифрах? Я не могу... Ого! Ну и ну! Стив, прошу прощения. Вот так удача, точное попадание! Я чуть не пропустил это! Прямо в конце колонки, как ты и сказал. «Вэннинг, Мэлдрон и Смит, присяжные бухгалтеры». Кто бы мог подумать?

Некоторое время они молча размышляли.

— Когда помощник управляющего фирмы в Мидчестере, — медленно проговорил Стефан, — встречается с партнером из этой лондонской фирмы в тихой гостинице Маркшира в воскресенье как раз накануне годового собрания, какой можно сделать вывод?

— Грязное дело, — сразу же отозвался Мартин и выпил свой виски до дна.

— Остается единственный вопрос, — продолжал Стефан, — стоит ли нам сейчас браться за Парсонса или лучше возвратиться в Лондон и расследовать другую ниточку заговора — Вэннинга?

— Могу сказать тебе только одно, — ответил Мартин. — Ты не найдешь Вэннинга.

— Как это?

— Такого человека нет — во всяком случае, в офисе «Вэннинг, Мэлдрон и Смит».

— Откуда ты знаешь?

— Я искал их в справочнике. Помнишь, когда я предположил, что он биржевой маклер, ты сказал, что я могу найти его в списке членов биржи. Я понял твой намек и подумал, что будет нелишним заодно проверить и списки бухгалтеров. И ни в одном из них не нашел Вэннинга. Ни единого. А что касается этой группы, сейчас ее партнерами являются Мэлдрон, Смит и некий Коухен. Думаю, что Вэннинг давно уже отправился к праотцам, и они сохранили его имя на вывеске в память прошлого.

— Понимаю. Тогда почему... Черт возьми, Мартин, это не может быть простым совпадением!

— Ни за что! Это было бы слишком примитивно. Скажу тебе еще кое-что. Парсонс не мог сообщить в гостинице имя своего друга, пока тот не приехал. Причина — зануда путешествовал под вымышленным именем, и Парсонс его не знал. И он имел наглость взять имя старшего и уже умершего компаньона этой фирмы. Довольно хладнокровно, верно?

— Господи, я об этом забыл! — Стефан закурил и на несколько минут погрузился в раздумье. — Давай как следует все обмозгуем, — наконец сказал он. — Какова наша версия обо всем деле?

— Парсонс влез в счета этой газовой компании, — начал Мартин. — Какой-нибудь клерк вызвал аудита, потому что почувствовал, что пахнет жареным.

— И вместо того чтобы обвинить его, — подхватил Стефан, — он придержал свои сведения...

— И использовал их, чтобы шантажировать нашего голубчика...

— Что объясняет, почему последнее время Парсонса мучает бессонница.

— Точно, так оно и есть! А потом, как раз перед тем, как должны приехать бухгалтеры, парень из фирмы Вэннинга вызвал Парсонса на маленькую доверительную беседу насчет того, сколько он может выдать, и так далее.

— Из-за этого важного пункта они и поссорились. Интересно, Мартин, давно ли Парсонс присваивает себе деньги?

— И платит этому вымогателю с Госсип-Лейн? Кстати, подходящее названьице! Я этому не удивлюсь. Во всяком случае, настал момент, когда он заявил своему кровопийце, что больше платить не намерен. Из камня воды не выжмешь, ты же знаешь.

— Да, думаю, именно это выражение и мог употребить Парсонс по этому поводу.

— Правда? Что ж, осмелюсь сказать, ты хорошо сечешь. Никаких у них оскорблений и ничего подобного. Где мы остановились? Ах да, на их ссоре! Вэннинг — будем так его называть — первым ушел спать. Парсонс поднялся в свой номер позднее, чувствуя себя готовым пойти на убийство, видит поднос с чайником около комнаты, которую он считает номером Вэннинга, — прости, что я смеялся над этим твоим предположением, Стив, но сейчас я понимаю, что в этом что-то есть...

— Страдая бессонницей, он должен был иметь при себе таблетки, — предположил Стефан. — Коли на то пошло, человек в его положении может замышлять и самоубийство.

— Ты прав! Все прекрасно сходится. Он говорит себе: «Почему бы этой чертовой ищейке не принять лекарство вместо меня?» Итак, он бросает таблетки в чайник и отправляется спать, чувствуя, что рассчитался с Вэннингом окончательно и бесповоротно.

— А на следующее утро...

— Да, боже ты мой! На следующее утро он делает жуткое открытие, когда узнает, что предполагаемый труп восстал из мертвых, позавтракал и спокойно смылся. Стив, я действительно считаю, что теперь мы докопались до истины!

— Я вот что думаю, — медленно проговорил Стефан. — Почему-то это кажется слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Мартин весело потер руки:

— Чепуха! Это выглядит хорошо, потому что правда. Что здесь странного?

— Ну, есть один момент. Откуда мы знаем, что у Парсонса было именно это снотворное?

— Должно было быть. Твой отец умер же именно от него?

— Но от этого зависит все решение дела!

— Я не понимаю. Если это сделал не он, то кто же? Ты можешь дать ответ?

— Нет, конечно, не могу.

— Правильно! Тогда, насколько я понимаю, остается единственный вопрос: как нам действовать завтра утром?

— Думаю, это нам лучше решить завтра, — сказал Стефан. — Не знаю, как ты, а я чертовски устал.

— Я тоже. День был очень длинным, но удачным. Я только хотел бы...

— Да?

— Я хотел бы, — с сожалением сказал Мартин, — чтобы на митинге произошла какая-нибудь свалка!

Глава 15

«ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТО, ЧТО-ТО СДЕЛАНО»

Вторник, 29 августа

— Ну, мы готовы? — спросил Мартин.

Стефан молча кивнул. Его лицо побледнело, губы крепко сжались. Напротив, Мартина переполняло радостное возбуждение. Он оживленно болтал, когда они вышли из гостиницы и преодолели короткое расстояние, отделявшее их от Уэстгейт-стрит.

— Думаю, с таким пройдохой мы можем позволить себе немного поблефовать, как ты считаешь? — сказал он.

— Пожалуй.

— Я имею в виду, раз уж он дошел до такого состояния, он может сразу расколоться, как только поймет, что нам что-то известно.

— Вероятно.

— А не попробовать ли нам заставить его написать признание? Это наверняка сразит ребят из страховой компании, верно?

— Еще бы.

— Ну а как тебе кажется, он не из тех, кто станет запираться?

— Не знаю.

— Имей в виду, Стив, я предоставляю тебе вести разговор. Ты в таких вещах гораздо умнее меня. Я буду сидеть рядом и вмешиваться только в тех случаях, когда тебе понадобится поддержка и так далее, но во всем остальном действовать придется тебе.

— Тогда, бога ради, хоть сейчас замолчи и дай мне спокойно подумать! — воскликнул Стефан, поддавшись внезапному приступу ярости.

Мартин, как всегда, дружески извинился и удовлетворился тем, что начал громко насвистывать какой-то мотив, пока Стефану не пришлось попросить его заткнуться.

— Извини, — снова миролюбиво сказал Мартин. — Понимаешь, Стив, дело в том, что я тоже тревожусь и волнуюсь из-за нашего шоу, как и ты, только у меня это по-другому проявляется. Ты все переживаешь внутри себя, а внешне бледнеешь, а я ужасно взвинчиваюсь и веду себя как эти парни в рекламных объявлениях. Понимаешь, как эти парни, которые каждое утро принимают, что бы их ни ждало.

— Понимаю, я тоже читаю газеты.

И Стефан отказался от попыток призвать напарника к молчанию, позволив ему выражать волнение своим способом.

Прибыв в офис, Стефан осведомился о мистере Парсонсе.

— Вам назначена встреча? — спросил служащий.

— Да.

В результате серьезного обсуждения Стефан и Мартин решили, что будет лучше позвонить по телефону и назначить встречу. Внешний предлог для нее звучал как «дело, возникшее после вчерашнего митинга», и этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить им переговоры.

Их провели через просторный вестибюль, где оглушительно трещали пишущие машинки, в маленькую приемную, куда через некоторое время вошел Парсонс. При дневном свете он уже не выглядел так отвратительно, как при беспощадном свете ламп в Клубе консерваторов, и казался более спокойным.

— Доброе утро, джентльмены! — бодро поздоровался он. — Я понимаю, что вы хотели со мной увидеться?

— Да, — сказал Стефан. Он был почти так же бледен, как мистер Парсонс, и с трудом подбирал слова, чтобы начать разговор. — Э... не думаю, что вам известно мое имя, — продолжал он. — Позвольте представиться: меня зовут Диккинсон, Стефан Диккинсон.

— Вот как? — вежливо улыбнулся Парсонс. Если это имя и говорило ему о чем-либо, то он был необычайно хорошим актером.

— Мой товарищ и я хотели вас спросить... — Стефан не знал, как закончить предложение, и замолчал. Уголком глаза он заметил, что Мартин набрал воздуху, собираясь вступить в разговор, и поспешно бросился в атаку: — Я думаю, мистер Парсонс, вам знакома гостиница «Пендлбери-Олд-Холл»?

Мистер Парсонс удивленно поднял брови.

— «Пендлбери-Олд-Холл»? — чуть более высоким голосом, чем обычно, переспросил он. — Ну конечно, знакома. Я там останавливался.

— В этом-то и дело, — неожиданно и громко выпалил Мартин.

Мистер Парсонс круто обернулся и испуганно уставился на Мартина — и в самом деле, столь внезапное вмешательство в разговор любого могло испугать.

— Как вам сказать... — начал он, но Стефан не дал ему продолжить фразу.

— Как говорит мой друг, — быстро заговорил он, — нас интересуют обстоятельства вашего недавнего пребывания в «Пендлбери». Мы расследуем...

— Минутку! — Мистер Парсонс поднял руку, которая, как заметил Стефан, сейчас не дрожала. — Вы сказали, что ведете расследование. Позвольте вас спросить, прежде чем вы продолжите, следует ли из этой официальной фразы, что вы связаны с полицией?

Мартин собирался что-то сказать, но Стефан опять опередил его.

— Нет, — ответил он. — Мы ведем частное расследование по... по поручению заинтересованной стороны.

Мистер Парсонс улыбнулся. В этом не было никаких сомнений, он действительно улыбнулся.

— Тогда вы должны понять, что я не являюсь заинтересованной стороной в вашем частном расследовании моей личной жизни, — сказал он, нажимая кнопку звонка.

Почти сразу же дверь открыл швейцар.

— Не проводите ли этих джентльменов, Робертсон? — сказал мистер Парсонс.

— Но послушайте! — закричал Мартин. — Как...

— Сюда, пожалуйста, если не возражаете! — показал жестом швейцар.

Здоровенный был малый, этот швейцар.

Если Стефан жаловался на болтливость Мартина по пути из «Гранд-отеля» в Сентрал-Билдинг, он готов был дать что угодно, чтобы тот хоть что-то сказал по дороге из Сентрал-Билдинг в «Гранд-отель». Что касается его самого, то он не мог выдавить из себя ни слова. Но Мартин не пришел ему на помощь. Они уныло тащились по неуютным улицам Мидчестера, храня подавленное молчание, и хотя в течение утра некоторые необходимые слова и выскакивали из них, казалось, они собирались проделать обратный путь до Лондона, не упоминая о Парсонсе.

Только ленч относительно восстановил равновесие отношений. Во всяком случае, настолько, что Мартин вдруг обнаружил способность обсуждать вопрос с философской бесстрастностью.

— Знаешь, Стив, — вдруг сказал он, — это только показывает, как можно ошибаться в человеке. Если я когда-либо и видел субъекта, которого можно взять за грудки, то это был он. И тогда...

Стефан молчал.

— Конечно, было недопустимым промахом пытаться прижать его в его же офисе. Это моя ошибка и все такое, но я как-то не подумал о Чорлби-Мур. Там-то нет никаких швейцаров.

Поскольку Стефан хранил молчание, монолог продолжался:

— Не то чтобы он показался мне крепким орешком. То есть, если в этом вообще что-то есть... Смешно подумать, что нам даже не удалось назвать ему имя Вэннинга...

— Это ничего не изменило бы, — мрачно пробормотал Стефан.

— Может, и нет. Хотя знаешь что? Если бы мы попытались провести его и сказать, что мы полицейские, когда он нас спросил, — я хотел это сказать, ты знаешь...

— Знаю. И если бы мы так заявили, он сразу приказал бы арестовать нас.

— Господи, почему ты в этом уверен? Ладно, так или иначе, а мы уже выбыли из игры. Все равно, ужасно обидно думать, что мы проделали весь этот путь, пустились во все тяжкие и абсолютно ничего не добились...

Он замолчал, понимая, что больше тут ничего не скажешь.

В дополнение ко всем неприятностям в двадцати милях от Лондона их автомобиль зачихал, запыхтел, снова заработал, затем опять зафыркал и наконец заглох. Стефан, который ничего не понимал в моторах, терпеливо сидел внутри, пока Мартин суетливо копался во внутренностях машины с гаечным ключом. Ничего особенного, пояснил он, просто старый карбюратор снова разыгрался. Это он мигом исправит. Он знает старые фокусы своего карбюратора.

В итоге он провозился целый час, и остаток дороги им пришлось проделать со скоростью всего пятнадцать миль в час. Это казалось последней каплей в чаше их неудач: Они намеревались оказаться дома к чаю, но было уже семь вечера, когда они вкатили в Хэмпстед на Хай-стрит. Перед поворотом на Плейн-стрит Мартин резко затормозил. Задремавший было Стефан открыл глаза и недовольно спросил:

— Ну а теперь что случилось?

— Смотри! — сказал Мартин, указывая на противоположную сторону.

Там на обочине заняли место несколько продавцов газет. Это был день небольших событий, судя по тому, что каждый плакат имел совершенно различный текст. Первое, что заметил Стефан, было:

«ЛИВИЙСКИЕ ВОЙСКА

ИХ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

СЛУХИ ОПРОВЕРГАЮТСЯ»

Рядом с ним висел другой плакат:

«ДВОЕ ОТРАВЛЕННЫХ ГАЗОМ

В ЛЮБОВНОМ ГНЕЗДЫШКЕ

В СВАНАЖЕ»

На плакате, расположенном чуть подальше, большими черными буквами по желтому фону было выведено:

«МИДЧЕСТЕР

УПРАВЛЯЮЩИЙ ГАЗОВОЙ КОМПАНИЕЙ

НАЙДЕН МЕРТВЫМ»

Стефан еще не успел вчитаться, как Мартин уже выскочил из автомобиля и запрыгал через дорогу, уворачиваясь от машин.

Он вернулся, размахивая газетой, задолго до того, как перед глазами Стефана закружились дома и магазины. Мартин быстро влез в машину, весь красный от возбуждения, бросил газету на колени Стефану, захлопнул дверцу и нажал на газ.

— Это он, точно, — сказал он, приглушив голос, как будто они разговаривали в присутствии мертвого.

Стефан наконец обрел голос.

— Он, случайно, не принял мединал? — спросил он.

— Нет, застрелился, прямо в офисе...

— О!

Остановившись перед домом, Мартин посмотрел перед собой пустым взглядом и пробормотал:

— Хорошо, что мы не назвали там свои имена, Стив!

— Да.

— А ведь я как раз недавно жаловался, что наша поездка оказалась бесполезной.

— Гм...

— Пожалуй, я сразу поеду домой и лягу спать пораньше, — объявил Мартин, обращаясь к талисману на радиаторе. — Чувствую, что немного устал. Скажешь Анни, хорошо?

— Хорошо, — сказал Стефан, не поднимая головы. — Спокойной ночи. Да! И спасибо за то, что возил меня, и все такое.

— Да ладно тебе, — ответил Мартин, не глядя на него. — Спокойной ночи.

Оказавшись в холле, Стефан в первый раз просмотрел газету. Он стоял там, когда мать вышла из гостиной поздороваться с ним.

— Ну, Стефан, как прошел день? — спросила она.

Он не ответил, продолжая читать: «Покойный жил с женой и тремя детьми. Допрошенная сегодня в очаровательной гостиной в ее доме в Чорлби-Мур, миссис Парсонс сказала нашему представителю...»

— В чем дело, Стефан? Ты такой бледный!

— О, все в порядке, мама. Немного устал, вот и все. День оказался довольно тяжелым. Не знаешь, в доме есть бренди?

Глава 16

ПАРБЕРИ-ГАРДЕНС

Вторник, 29 августа

На второй день отсутствия брата и жениха, которые уехали в Мидчестер, Анна почувствовала, что больше не в силах выносить бездействие. Она привыкла ждать мужчин, но затяжка на два дня оказалась слишком мучительной, тем более что напряжение ожидания отравлялось мыслью, которая упрямо не желала покидать ее голову. Сначала эта мысль напоминала собой нечто вроде крошечного твердого предмета, попавшего в зубцы хорошо смазанного механизма, только по временам дававшего о себе знать, когда ее мысль вдруг давала сбой. Анна могла о ней забыть, начав думать о чем-то другом, избегая этого направления мыслей. Но теперь дело приняло уже другой оборот. Она уже воспринимала его не как инертное препятствие гладко работающему мозгу, а как живую зловредную поросль, посылающую свои ответвления во всех направлениях, которые, разрастаясь, ломали ее сопротивление.

Анна вышла на Хит и долго ходила, пока не ощутила усталость. Впервые она позавидовала тем, у кого есть собака, — эти сварливые, возбудимые существа, непослушные, неудержимые собаки, досадливо-дружные с питомцами других хозяев, собаки, постоянно требующие, чтобы им бросали мяч или палку, и каждую нужно было подзывать криком или свистом, хватать за поводок, оттаскивать от помойки или от прохожих, собаки, которые требовали постоянного присмотра и заботы. В первый и единственный раз она страстно захотела иметь шотландца, шестимесячного щенка, уже привитого против чумки. Как сказал Мартин, в собаках есть нечто такое, что больше никто не способен тебе дать.

После ленча беспокойство не улеглось, а продолжало ее терзать. Она снова вышла на улицу и, поскольку сильно устала, решила сесть на автобус. Подойдет любой маршрут, сказала она себе. Так как в данный момент подошел именно этот автобус, она не видела возражений, почему бы не сесть в него. Однако факт оставался фактом: она пропустила два других, прежде чем подняться именно в этот.

Оглушительно рыча, автобус покатил вниз, навстречу удушливой жаре Лондона. Она купила билет за шесть пенни — раз уж она в автобусе, почему бы ей не совершить экскурсию. Можно где-нибудь выйти и выпить чаю, или зайти в кино, или заглянуть к Руфи Даунинг, только бы избавиться от этих изматывающих мыслей. И когда автобус затормозил у Парбери-Гарденс, Анна вполне искренне удивилась тому, как она здесь оказалась.

Сойдя на остановке, она перешла на другую сторону. А почему бы и нет, подумалось ей. В том, что она намерена делать, нет ничего предосудительного, она просто все проверит. Мартин ее поймет. Ведь она скажет ему об этом, когда вернется домой. Он, наверное, посмеется, вот и все. Но несмотря на успокаивающие заверения, у нее слегка дрожало под коленками, когда она приблизилась к огромному и безобразному многоквартирному дому.

Особенно нелепо было то, как она сама признавала, что она не представляла, что ожидает найти. Но это обстоятельство не делало ее облегчение менее искренним, когда в вестибюле дома напротив квартиры номер 15 она прочитала имя миссис Элизабет Пибоди, как и говорил Мартин. С бешено колотящимся сердцем и растущим убеждением, что она поступает глупо и смешно, она перешла к чтению другой колонки, где должна быть квартира 34. Так и есть, против этого номера указан мистер Т.П.М. Джонс, и ее чувство уверенности сразу возросло. Она вышла из подъезда, чувствуя, что вряд ли стоит уточнять сообщение Мартина, что миссис Пибоди слепа, а мистер Джонс носит бороду.

Однако вместо того, чтобы сразу уйти, Анна обошла квадрат сквера, который был рядом с Парбери-Гарденс. В центре сквера на зеленой лужайке под тенью платанов стояла детская коляска, а рядом на стульчике сидела, сгорбившись, косоглазая нянька и что-то вязала. Замедлив шаги, Анна рассеянно глядела на нее. Ребенок, вероятно, из этого дома, размышляла она. Странно, что в это время года его не отправили к морю. Возможно, родители не могли себе этого позволить. Хотя, с другой стороны, это казалось нелепым: судя по дорогой коляске, родители располагали средствами. А может быть, ее взяли напрокат... И все равно, будь это мое дите, уж я нашла бы деньги... Но нянька! Чтобы за ребенком следила какая-то косоглазая уродина! Впрочем, может, постоянная няня сейчас в отпуске, и они наняли временную...

Анна строго одернула себя и двинулась дальше. Так не пойдет, девочка, сказала она себе. Ты слишком разбрасываешься, вот в чем твоя проблема. Ведь ты пришла сюда не размышлять о чужих детях, а кое-что расследовать. Вот этим и занимайся, думай, девочка, думай! И будешь гулять по этому скверу до тех пор, пока что-нибудь не придумаешь!

Значит, квартира 15, Парбери-Гарденс, повторяла она про себя, медленно шагая по дорожкам сквера. Этот адрес указали в гостинице Джонсы, но Джонсы оказались совсем не Джонсами, а любовной парочкой, приехавшей провести денек наедине втайне от своих знакомых. Так утверждал Мартин и повторил это несколько раз. А в таком случае вы не станете сообщать свои настоящие адрес и фамилию. Так сказал Мартин, а он-то знает. Если бы мы решили провести с ним ночь в Бентби, мы бы... А интересно, какой бы адрес и имена мы бы назвали?

Неисправимое любопытство на мгновение отвлекло ее от основного хода рассуждений, но бдительная совесть одернула ее. Ты точно такая же, как эти собаки на Хите, сурово упрекнула ее совесть, тебя приходится держать на коротком поводке! Мысли покорно вернулись в прежнее русло, когда Анна закончила свой первый круг по скверу.

Но если вы должны быстро сочинить фальшивый адрес, ясно, что вы укажете тот, с которым у вас имеются какие-либо ассоциации. Опять же по утверждению Мартина. Нет, говорил не он. Это я сказала, а Мартин просто нахмурился и притворился непонимающим, потому что на самом деле он отлично знает все, что касается фальшивых адресов. И все-таки он не возразил! Если ты придумываешь адрес, он должен быть совершенно другим, ничем не напоминающим твой собственный, хотя даже в этом случае будет какая-то неосознанная... или подсознательная? Никак не могу запомнить разницу... Ну ладно, какая-то ассоциация, которая подталкивает тебя назвать именно этот адрес. А если ты указал реально существующий адрес, фальшивый только в том отношении, что это не твой адрес, тогда наверняка у тебя должны быть для этого определенные причины.

Ну, до этого-то я додумалась ещё три дня назад, когда обсуждала ситуацию с Мартином. А теперь, когда я нахожусь на Парбери-Гарденс, что это мне даст? Ведь «15, Парбери-Гарденс» что-то значит. Это вроде кода, к которому нужно подобрать ключ. А ключ — это способ мышления Джонсов или одного из них, когда они записывали этот адрес в книге постояльцев гостиницы «Пендлбери-Олд-Холл». Стоп! Попытайся представить их, стоящих у стойки регистрации с открытой книгой, когда на них глазеет клерк с обычным для гостиничных служащих небрежным высокомерием... Н-да, чертовски трудно вообразить себе людей, когда не знаешь, как они выглядят. И все-таки ка-кое-то представление, какое-то впечатление от этой парочки возникает... Какое же?

Ну конечно! Анна внезапно остановилась, оказавшись неподалеку от коляски с косоглазой нянькой. В отчете Элдерсона ясно говорится, что, когда Джонсы записывались в книге, девица все время хихикала. Вот оно! Значит, этот адрес был шуткой! Ха, ха! Давайте посмеемся, даже если мы не понимаем, в чем соль этой шутки. 15 — очень смешно! Парбери — умереть со смеху! Гарденс — ой, не могу! Здорово смешно, верно, нянька? Можно даже упустить петлю в вязанье!

И снова Анна мысленно вернулась к гостинице «Черный лебедь» в Бентби, но на этот раз ее совесть молчала. Она попыталась представить себя в этом небольшом, дурно пахнущем вестибюле стоящей за спиной Мартина и хихикающей над именами и адресом, которые он вписывает в книгу. От умственного напряжения у нее заболела голова, но она не сдавалась. Какой же адрес вызвал бы ее смех, будь она девицей такого рода? Ясно, что ничего смешного нет в том адресе, который для тебя ничего не значит. Если тебе нравятся плоские шутки — возьмем это предположение как рабочую гипотезу, — существуют два привлекательных для тебя варианта. Во-первых, ты указываешь адрес человека, во всех отношениях чрезвычайно респектабельного, потому что тебе кажется невероятно смешным, что он, ни о чем не подозревая, оказывается связанным с вашей тайной поездкой. Или наоборот — в приступе бравады ты выбираешь человека, живущего рядом, находя определенное удовольствие в воображаемом риске, на который идешь. Кажется, это имеет какое-то отношение к психологии преступника...

Итак, мы понемногу продвигаемся, сказала себе Анна, заходя на третий круг. Посмотрим, что из этого вытекает. Предположим, шутка заключалась в том, что они знали миссис Пибоди и считали в высшей степени остроумным указать ее адрес. Ну, если это предположение верно, я пропала! Просто не могу себе представить необходимость копаться в личной жизни миссис Пибоди, чтобы выяснить, кто из ее знакомых мог выкинуть с ней такой фокус. А если допустить, что шутка состояла в том, что они указали ближайший к их подлинному адрес. Итак, мы имеем три составных элемента адреса: 15, Парбери и Гарденс. И чтобы превратить их в по-настоящему веселую шутку, два элемента должны быть подлинными и только один — фальшивым. Тогда мы имеем: 15, Парбери-Плейс, или 15, Парбери-Террас, или что-то в этом роде. Или 15, Такой-то-Гарденс. Или, наконец, такой-то номер по Парбери-Гарденс.

Анна серьезно обсудила все три варианта. После длительных размышлений она остановилась на втором варианте. Во-первых, среди многочисленных «Гарденс» Лондона просто безнадежно найти нужный. Во-вторых, название парка представляет собой существенную часть адреса. Измени его, и изменится личность проживающего по нему человека. А с ней исчезнет и весь смысл шутки. Наверняка даже самому последнему остряку не покажется забавным или рискованным указать, скажем, 15 Парбери-Гарденс, если подлинным был 15, например, Дейлесфорд-Гарденс! Остаются два других варианта. Скорее от лени, чем по какой-либо рациональной причине Анна предпочла остановиться на варианте «15, Парбери то-то и то-то». В Лондоне довольно ограниченное число улиц, названных в честь неизвестного ей Парбери, и, как она заметила, в Парбери-Гарденс было 110 квартир. Следуя по пути наименьшего сопротивления, Анна, не закончив последним круг по скверу, свернула в улицу, где по дороге сюда заметила почтовое отделение.

Казалось, женщину за стойкой положительно оскорбила просьба Анны посмотреть справочник. Очевидно, подобные просьбы не вызывали энтузиазма в почтовых конторах. По выражению ее лица можно было подумать, что даже говорить о них просто неприлично. Однако она снизошла до того, что сообщила — справочник можно посмотреть в публичной библиотеке, и, когда Анна попросила сказать, где находится ближайшая библиотека, она выпалила:

— В конце улицы направо, а потом налево!

Она проговорила это с такой скоростью, что стало ясно, как часто ей приходилось давать это указание другим охотникам за запретным плодом.

Через пять минут Анна уже сидела в библиотеке над раскрытым справочником. Потребовался только один взгляд, чтобы разрушить ее теорию. Парбери-Гарденс был единственным Парбери в Лондоне, включая его пригороды. Правда, была еще одна улица с похожим названием — Парбери-стрит. Но проверка показала, что эта улица находится на Собачьем острове, а Анна была совершенно уверена, что где бы ни жили эти Джонсы, но уж точно не на Собачьем острове. Такие-то дела! Это здорово упрощает все дело, успокаивала она себя, чувствуя, как от усталости растет ее раздражение. Значит, ответ следующий: квартира номер такая-то по Парбери-Гарденс. Где-то в этом доме живет — или жил — мистер или миссис Джонс. Скорее миссис Джонс. Не знаю почему, но уверена, что был выбран адрес женщины, а не мужчины. Точно. Женская интуиция и так далее. И всего-то 110 квартир, из которых нужно выбрать. Ура!

Она принялась медленно и методически изучать имена всех жильцов дома, указанных в справочнике. Ни одно из них ей ничего не говорило, да для этого и не было никаких причин. Тем не менее она продолжала свои поиски и дошла почти до конца, то есть до квартиры номер 87, когда молодая полная женщина в очках подошла к ней и печально сообщила:

— Библиотека закрывается.

Анна оставила книгу и поспешила выйти на солнечный свет. На часах за окном почты она с удивлением увидела, что уже шесть часов. Оказывается, она провела в библиотеке больше времени, чем предполагала. Ей не пришлось вовремя выпить чаю, и от усталости она едва держалась на ногах. Однако ноги все равно понесли ее на Парбери-Гарденс, где она возобновила свое кружение по скверу с настойчивостью и энтузиазмом заключенного, выведенного на прогулку в тюремном дворе.

Номер 15, вертелось у нее в голове. Теперь мы подошли к голому номеру. Почему была выбрана квартира номер 15? Потому что подлинная была номер 5? Или 25? Словом, любой номер, включающий в себя пятерку, вплоть до 105? Жаль, что здесь нет квартиры номер 115, тогда было бы проще догадаться. Вспомни свой номер и удвой его. Получается 30. Она серьезно покачала головой. Ей почему-то не нравился этот номер. Конечно, с цифрами можно составить любую комбинацию: прибавлять, вычитать, делить, переставлять... Переставлять... Переставлять! Она остановилась как вкопанная, глазея на колею в траве, оставленную уехавшей коляской, в то время как ею завладевало необъяснимое ощущение уверенности. В это мгновение она убедилась, что решила проблему адреса Джонсов, указанного в книге гостиницы «Пендлбери».

Невидимые трубы пели над ее головой победный марш, когда она вошла в подъезд, откуда могла попасть к квартире номер 51. Их пение приобрело несколько более минорный характер, когда она выяснила, что квартира находится на верхнем этаже, и это при отсутствии лифта! Звуки марша все замирали, по мере того как она тащилась вверх по длинным лестничным пролетам. Как она выяснила в вестибюле, обладательницей квартиры 51 была мисс Флоренс Фотерхилл. Это же имя было указано на очень грязной табличке, прибитой к двери квартиры. У самой же двери был весьма щегольской вид с ее светло-зеленой краской, когда-то веселой, но потемневшей и облезшей внизу, где по ней, надо полагать, почему-то колотили башмаком. Прямо под табличкой Анна увидела кнопку звонка. Она трижды нажимала на этот звонок, звук которого был таким резким, что мог и мертвого разбудить. Увы, никто ей так и не ответил.

Спуск по лестнице показался бедной Анне еще более трудным, чем подъем. Прямо как в Альпах, подумала она, снова видишь перед собой бесконечно извивающуюся тропинку, которая от хижины ведет через лес вниз, в долину. Наконец она добралась до первого этажа и вышла из подъезда, ослепленная ярким солнечным светом.

И тут же почувствовала сильный запах пряных духов, перед ней замаячило пятно яркой губной помады, мелькнул серебристый лисий мех, и визгливый голос воскликнул:

— О! Простите, но ведь вы мисс Диккинсон, не так ли?

Анна гордилась своей памятью на лица, но на этот раз не сразу сообразила, кто эта женщина. Затем что-то знакомое в изгибе носа и в странной угловатой улыбке расставило все по местам. Мисс Фотерхилл — и хотя Анна никогда не слышала ее имени, она сразу же уверилась, что это была мисс Фотерхилл, — служила продавщицей в одном из крупных обувных магазинов, где Анна не раз приобретала обувь. Не было ничего удивительного в том, что она поначалу ее не узнала, потому что, разодетая и накрашенная, эта шикарная дама совершенно не была похожа на скромную молодую женщину, которую она запомнила порхающей по отделу обуви в Питер-Харкере.

— О, мисс Диккинсон! Вот уж неожиданность встретить вас здесь, право слово! — тараторила мисс Фотерхилл.

— Да, — еле выговорила Анна. — Я заходила к знакомой, но ее не оказалось дома.

— Так всегда и бывает, когда заберешься к черту на кулички, верно? По закону подлости, как я всегда говорю. Но может, поднимемся ко мне, выпьем чашку чая?

— Нет, благодарю вас.

— Ну пожалуйста, мисс Диккинсон! Извините, что я так настаиваю, но вы что-то неважно выглядите, право слово. Мне это не составит никакого труда, ей-богу! Я сама всегда пью чай, когда возвращаюсь домой. Вам это поможет собраться с силами. У меня электрический чайник, и все уже готово и ждет на столе. Прошу вас, мисс Диккинсон, поднимемся на минутку, вам это будет полезно.

У Анны не было сил сопротивляться. Она позволила снова проводить себя наверх (с бесконечными извинениями по поводу высоты и крутизны лестницы) и через зеленую избитую дверь оказалась внутри квартиры.

— Боюсь, это уже старый чай, — со смешком сказала мисс Фотерхилл, когда Анна с облегчением опустилась на потертый диван, почти полностью заполнивший неопрятную крошечную комнатку. — Если вы меня извините, я пойду достану чай. Я сразу вернусь. А вы, мисс Диккинсон, если чувствуете себя уставшей, приподнимите ноги повыше. И лучше ненадолго сбросьте туфли, — добавила она, профессиональным взглядом оценив обувь Анны.

Она исчезла в примыкающей к комнате кухоньке и вскоре вернулась с подносом.

— Извините меня за сервиз, — посмеиваясь, сказала она, — но у меня как-то не получается, чтобы все подходило одно к другому. Знаете, когда разбивается чашка, а у вас только и времени, чтобы по дороге заскочить в Уолуорт. Не хотите ли сахару, мисс Диккинсон?

Анна с благодарностью выпила чашку чаю. Это был далеко не тот сорт, который она сама покупала в Питер-Харкере, но он был горячим и живительным. Она отказалась от единственного кусочка кекса, которым мисс Фотерхилл усердно угощала ее.

— Ну пожалуйста, мисс Диккинсон, возьмите кекс, — настаивала она. — Я не хочу есть, честное слово. Я никогда не ем за чаем. А съесть последний кусочек — это к удаче, так говорят. Я знаю, одна моя подруга говорила мне, прежде чем вышла замуж, что она уверена, что у нее все будет удачно, — ну, вам-то, мисс Диккинсон, о таких вещах можно теперь не беспокоиться, верно? Или, может, я напрасно об этом говорю?

— Нет, нет, все в порядке, — успокоила ее Анна. — Теперь уже вскоре об этом будет объявлено.

— Очень надеюсь, что вы будете счастливы. Уверена, вы должны быть счастливы. Вы знаете, всегда очень интересно, если вы меня понимаете, когда кто-нибудь из наших покупателей женится или выходит замуж. Я имею в виду, из наших постоянных клиентов. Конечно, мы часто видели с вами мистера Джонсона. Он всегда такой милый, такой любезный.

— Спасибо, — сказала Анна. — Думаю, теперь мне пора идти. С вашей стороны было любезным напоить меня чаем.

— Для меня это было удовольствием, мисс Диккинсон. Надеюсь, вы скоро снова зайдете к нам в магазин? Мы только что получили новую коллекцию осенней обуви, просто прелесть что такое. Она вам понравится, уверена! Что ж, до свидания, мисс Диккинсон.

— До свидания.

Отбросив на сей раз все соображения экономии, Анна взяла такси. Несмотря на чай мисс Фотерхилл, она чувствовала себя измотанной, как никогда. Однако это было скорее умственное, чем физическое переутомление. Откинувшись на спинку сиденья, она попыталась больше ни о чем не думать, но обнаружила, что это так же невозможно, как остановить счетчик таксометра. Но в противоположность цифрам таксометра ее мысли упрямо кружились на одном месте. У меня нет никаких доказательств, твердила она себе. Вся эта игра с цифрами казалась в свое время очень умной, но встреча с этой девушкой может быть просто совпадением. Может быть... если бы я до мозга костей не чувствовала, что это не так!

Она мне тоже нравится, размышляла она. Не знаю почему, но определенно нравится. Она несколько вульгарна и крикливо одевается, но сердце у нее доброе. Я «привязалась к ней», как она говорит. Черт побери, мисс Фотерхилл, почему я не могу вас ненавидеть, как должна бы? И куда я теперь пойду покупать себе обувь?

И все время в подсознании у нее тяжело ворочалась совершенно другая мысль, которую она предпочитала вообще не затрагивать.

Глава 17

МИСТЕР ДЕДМЭН ВЫРАЖАЕТ СВОЕ МНЕНИЕ

Среда, 30 августа

В офисе конторы «Джелкс, Джелкс, Дедмэн и Джелкс» царило оживление. Даже по обычным делам клерки входили и выходили с видом чрезвычайной озабоченности. Бешено стрекотали пишущие машинки. Вместо неспешного наслаждения беседой, теперь служащие на ходу обменивались лишь обрывистыми полуфразами. Ибо мистер Дедмэн, главная действующая пружина фирмы, вернулся к работе, доведенный до высшей точки активности своим отпуском, и теперь забирал в свои властные руки все нити, которые ослабли было и провисли в его отсутствие.

К середине дня он уже разобрал целую гору документов, которая накопилась у него на столе, и в дополнение уладил добрую дюжину дел, которые младший Джелкс, в свою очередь отбывший в отпуск, оставил в состоянии сумбурного смятения. Когда часы пробили двенадцать, он закончил диктовать очередное письмо, кивком отпустил стенографистку и нажал кнопку звонка на своем столе.

Он обратился к появившемуся клерку:

— Мистер Диккинсон уже здесь?

— Только что приехал, мистер Дедмэн. С ним мисс Диккинсон и другой джентльмен — кажется, мистер Джонсон.

— Гм! Я хотел видеть только мистера Диккинсона. Впрочем, пригласите их всех.

Стефан, Анна и Мартин, введенные в кабинет, оказались перед невысоким коренастым человеком средних лет с задиристым подбородком и круглой головой, покрытой короткими темными волосами. Он приветствовал их появление неловким поклоном, шлепнулся снова в свое кресло и с места в карьер перешел к делу.

— Я понимаю, — сказал он, обращаясь к Стефану, — что для поверенного необычно вызывать к себе клиентов. Хотя в этом смысле вы не совсем мой клиент. Дело касается состояния вашего отца. Но вы один из душеприказчиков, и я хотел бы разобраться во всем этом. За время моего отсутствия делу позволили затормозиться.

— Напротив, — напряженно возразил Стефан, — мы все много поработали над этим.

— В настоящее время положение таково, — продолжал мистер Дедмэн, не обратив внимания на его реплику, — что у вас осталось всего четыре дня, чтобы принять или отказаться от предложения страховой компании. Фактически срок истекает в воскресенье. Мистер Джелкс проглядел этот момент, когда подписывал соглашение. Воскресенье является нерабочим днем, и я потребовал, чтобы срок продлили до начала рабочего времени в понедельник. Я указал на это компании и заставил их принять свои условия. После понедельника это станет вопросом оспаривания полиса, если вы намерены что-нибудь получить. Итак?

— Ясно, что мы его не принимаем, — сказал Стефан.

— Очень хорошо. Какова ваша точка зрения?

— Такая же, как и была. Что отец был убит.

— Именно. И кем же?

— Может быть, — сказал Стефан, — лучше я расскажу, что мы сделали.

— Может быть.

— Прежде всего я получил отчет от частного сыщика...

— Он у вас с собой?

— Да.

Стефан передал отчет в протянутую сильную и волосатую руку мистера Дедмэна. Меньше чем за минуту тот прочитал его, затем откинулся на спинку кресла, задумчиво кивнул и сказал:

— Полагаю, вы считаете вероятными подозреваемыми всех этих людей?

— Да.

— Вы обнаружили какие-либо причины, позволяющие связать кого-нибудь из них с предполагаемым убийством?

— Да.

— Хорошо. Кого именно?

— Парсонса.

— Расскажите мне об этом.

С помощью Мартина Стефан поведал историю их поездки в Мидчестер. Мистер Дедмэн выслушал его не прерывая. Ближе к концу рассказа он прикрыл глаза, но нетерпеливое постукивание пальцами по столу показывало, что он отнюдь не дремлет. Когда Стефан закончил, он открыл глаза и спросил:

— Это все?

— Да.

Мистер Дедмэн молчал целых полминуты. Затем снова поднес к глазам отчет Элдерсона, заглянул в него и сказал:

— А остальные люди — у вас есть подозрения против кого-либо из них?

— Против некоторых из них.

— Против кого?

— Во-первых, против мистера Карстейрса и его жены. Точнее, против миссис Карстейрс и ее мужа, потому что она здесь главная. Вообще-то он священник, хотя не имеет своего прихода. — Он описал свою поездку в Брайтон и продолжал: — Я бы сказал, они не очень богаты, она работает секретарем в благотворительном концерне, который называется Общество помощи в беде вдовам профессиональных рабочих. По странному совпадению это общество одно...

— Одно из тех, кому после смерти вашего отца переходят деньги дяди Артура. Мне, естественно, известны условия его завещания. И что же?

— Ну, — замялся Стефан. Трудно было уверенно излагать свою версию под холодным взглядом мистера Дедмэна. — Факт в том, что общество находится или находилось в бедственном положении. Насколько я мог понять, работа миссис Карстейрс находилась под угрозой. Если бы она знала условия завещания, а будучи секретарем, она должна была бы их знать, у нее был довольно веский мотив обеспечить обществу поступление столь значительной суммы.

— Понятно. Кого еще вы подозреваете?

— Говард-Бленкинсопов. Это чрезвычайно необычная история и даже... даже не слишком приятная. Во-первых, их фамилия вовсе не Говард-Бленкинсоп, а Марч. Миссис Марч и ее сын.

— Это не та Фрэнсис Марч, которой ваш отец ежемесячно платил алименты лет двадцать назад?

— Значит, вам об этом известно? — удивленно распахнув глаза, спросил Стефан.

— Разумеется. Все платежи производились через нашу контору, и я наткнулся на корешки платежей сегодня утром, когда разбирал бумаги вашего отца. Подобное довольно часто происходит с нашими клиентами. Следовательно, упомянутый здесь сын был незаконным ребенком вашего отца?

— Нет, в том-то и дело. Это был не он. Тот сын умер.

— Вот как? Кто вам об этом сказал?

— Собственно, не мне, а моей сестре и мистеру Джонсону. Возможно, будет лучше, если они вам все расскажут.

— Возможно.

Мистер Дедмэн перенес внимание на других присутствующих. Анна хранила молчание, и Мартин поведал историю их открытий на ферме «Грендж» в Бентби.

— Понятно, — сказал мистер Дедмэн, когда он замолчал, и не сделал никаких других замечаний. — В списке остается еще четыре фамилии. Я понимаю так, что вы не рассматриваете их как возможных подозреваемых?

— Да, — подтвердил Стефан. — Вэннинга мы уже проверили. Маллет — это детектив из Скотленд-Ярда в отпуске. Дэвитт оказался совершенно невинным клерком из брокерской компании со страстью к бумагомаранию, а мистер и миссис Джонс...

— Были просто любовной парочкой, которые решили втайне от всех провести денек наедине. — Это Анна в первый раз подала голос с того момента, когда они оказались в кабинете. — Я разговаривала с миссис Джонс, поэтому знаю.

Мистер Дедмэн удивленно посмотрел на нее. То же сделали Стефан и Мартин. Дедмэн обратил внимание на то, что ее замечание оказалось для них таким же неожиданным, как и для него, и этот факт позабавил его.

— Отлично, — сказал он и снова повернулся к Стефану. — Что касается Дэвитта, полагаю, вы видели его?

— Нет. Но я долго беседовал с хозяйкой комнаты, которую он снимает.

— Смею сказать, это даже лучше. Людям редко удается сохранить что-либо в тайне от своей хозяйки. Лично мне в юности это не удавалось. Таким образом, вы изложили все результаты ваших расследований, не так ли?

— Да, это так.

— Тогда, — сказал мистер Дедмэн с улыбкой, от которой его драчливая челюсть еще больше выдвинулась вперед, — у меня для вас есть только один совет: примите предложение компании.

Прошло несколько секунд, прежде чем Стефан нашел подходящие слова.

— Вы хотите сказать, что действительно считаете... — начал он.

— Примите предложение компании, — громче повторил мистер Дедмэн, — и считайте, что вам еще повезло! Во всяком случае, это больше, чем вы заслуживаете.

Пока посетители мистера Дедмэна сидели, оглушенные неприкрытой жестокостью его приговора, он сам отодвинул стул назад, сложил руки на груди и скрестил ноги. Если бы здесь находился кто-либо из служащих конторы, он сразу интерпретировал бы эти движения как признак того, что он готов дать волю своим чувствам. И не ошибся бы.

— Вы взяли на себя труд, — заговорил он, — доказать, что ваш отец был убит. Думаю, так оно и было. Каждый год убивают гораздо больше людей, чем может предположить обыкновенный человек. Во всяком случае, насколько я его знал, он не принадлежал к тем людям, которые кончают самоубийством, тем более в первый год действия полиса. Он разбирался в вопросах страхования, в этом я не сомневаюсь. Приняв эту точку зрения, вы стали расследовать это таким путем, который я могу честно назвать неразумным и опрометчивым. Вашей целью было, или должно было быть, собрать доказательства, именно доказательства, которые могли бы убедить суд, что вероятность того, что он был убит, существенно выше вероятности того, что он погиб от собственной руки. Тем, что вы достигли, и тем, чего вам достичь не удалось, вы сделали практически невозможным добиться своей цели.

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Мартин открыл было рот, но мистер Дедмэн опередил его.

— Из того, что вы мне рассказали, — напористо продолжал он, — я понял: вы пришли к заключению, что Парсонс, по всей вероятности, отравил мистера Диккинсона по ошибке, пытаясь избавиться от шантажиста, которого мы условились называть Вэннингом. Думаю, вы правы. Строго между нами, как обычный человек, я считаю вполне возможным, что он убил вашего отца тем способом, который предполагаете вы. Но как поступили вы? Вы не посоветовались, вы не сделали запроса, вы просто вышли на этого несчастного Парсонса и убили его. И тем самым вы убили свой единственный шанс весомо обосновать свою точку зрения. Вы думаете, теперь будет возможно доказать, что Вэннинг получал от него хоть пенни? А здесь именно это должно было бы стать первым вашим шагом. Конечно, в результате смерти Парсонса все его растраты и злоупотребления выйдут наружу — и это сочтут вполне веским мотивом для самоубийства и без того, чтобы упоминать, что он еще подвергался и шантажу, в связи с чем и свел счеты с жизнью. Вы можете себе представить, какой вам остался теперь случай? Я-то могу. Я занимался всеми судебными тяжбами в этом офисе в течение пятнадцати лет, и я знаю, о чем мы говорим. Вам придется просто обвинять в убийстве умершего человека. Это довольно сложно — начнутся причитания и возмущенные крики об «очернении памяти усопшего» и так далее. Но вам придется сделать больше — вам придется обвинить другого человека в шантаже, человека, вполне живого и способного защищаться, тогда как у вас нет ни единой ниточки, никаких доказательств. Вас просто осмеют перед судом, если вы туда заявитесь, — чего вы не сделаете, пока я являюсь поверенным данного состояния. Если бы Парсонс был жив и его бы обвинили в присваивании денег, вы бы еще могли чего-то добиться. Я бы провел с компанией очень осторожные переговоры, которые привели бы к успешному соглашению. А так... Словом, дело проиграно! — Он шлепнул по столу рукой, как бы подчеркнув значение своих слов. — Затем Карстейрсы. Согласно вашей версии, этот священник и его жена или жена без священника случайно встретились с мистером Диккинсоном в гостинице, оценили возможность убить его ради блага этой благотворительной организации и особенно ее секретаря. Что ж, здесь я могу сделать вам подарок — эта организация не относится к тем, о которых добросовестные поверенные посоветовали своим клиентам вспомнить в своем завещании. Я не знаю, каковы были мотивы вашего дяди Артура, его завещание составлялось не у нас в конторе. Некоторое время назад мне представился случай кинуть взгляд на счета этой компании, и они мне не понравились. Полагаю, что только около тридцати процентов пожертвованных средств попадают к вдовам профессиональных рабочих. Остальные деньги перетекают прямо в карманы организаторов, которые получают там зарплату, — таких, как миссис Карстейрс. Но если эта женщина паразитирует на щедрости людей, разве это доказывает, что она — убийца? Конечно, это общество переживало тяжелые времена, что часто происходит с подобными организациями. И разумеется, им повезло, что именно тогда, когда они находились в затруднительном финансовом положении, согласно завещанию вашего дяди Артура после смерти вашего отца они смогли получить такую сумму. Но до сих пор все, что вы имеете, — это лишь сказанное мистером Карстейрсом, что может поддержать вашу необычайную версию. А вам не приходило в голову, что, если это так называемое благотворительное общество действительно находилось в трудных обстоятельствах, они могли продать свое право на наследство — не за полную сумму, конечно, но за очень кругленькую сумму? Гораздо более безопасный способ раздуть паруса, чем убийство, могу вас уверить. Словом, вся идея слишком нелепа, чтобы выразить это словами и тем более — подтвердить фактами. Но чего я просто не могу вам простить, — продолжал мистер Дедмэн с неослабляемой энергией, — это то, как вы повели дело с Марчами. Здесь у вас был идеальный подозреваемый. Уволившаяся кухарка с перспективой получения наследства. Как вы не подумали, что она была единственным человеком в гостинице, которая имела полную возможность оказаться в комнате вашего отца с его ведома и согласия?

— Позвольте, — возразил Мартин, — она ведь даже не знала, что это был мистер Диккинсон, пока он не умер!

— Так она сказала своей хозяйке. А точнее, по словам хозяйки, она так ей сказала. И вы поверили подобному доказательству из третьих рук! Что ж, может быть и так. Я не нахожу это абсолютно недопустимым. Я ищу возможность использовать факты, чтобы убедить страховую компанию выплатить вам деньги по полису. Если вы явитесь к ним и скажете: «Вы предполагаете основываться на самоубийстве как защите этого действия. Мы можем доказать присутствие в гостинице женщины, которая могла убить покойного, и доказать, что у нее были сверхдостаточные мотивы, чтобы совершить это убийство. Как насчет этого?» Если бы вы могли так сказать, думаю, они были бы готовы обсуждать с вами этот действительно спорный вопрос.

— Но мы можем именно это и заявить страховой компании, — вставил Стефан.

Анна вмешалась:

— Мистер Дедмэн, я верю тому, что сказала нам миссис Говард-Бленкинсоп. Вы же не хотите, чтобы мы обвинили невиновного человека?

Проигнорировав соображение Анны, поверенный ответил Стефану:

— Разумеется, можете. Но не думаете ли вы, что они станут вас слушать после понедельника? И не забудьте, после того как истечет срок принятия их предложения, вам больше не к чему будет прибегнуть. Тогда это будет все или ничего, да еще с невероятно тяжелой судебной тяжбой.

— Я могу встретиться с представителями страховой компании хоть завтра, — возразил Стефан. — А если уж на то пошло, и сегодня.

— Попробуйте, конечно, и посмотрите, что они вам ответят. Они скажут: «В самом деле? И кто такая миссис Марч? У нас есть список постояльцев гостиницы за тот период, и ее имя там не значится». Что вы на это скажете? «Ну, это должна быть миссис Марч, потому что так мне сказала миссис Говард-Бленкинсоп». — «Совершенно верно, — ответят они. — И как вы сможете доставить сюда миссис Марч?» И вам придется признать: «Видите ли, миссис Марч здесь нет. Не знаю, где она находится, но полагаю, что за границей». Тогда представители страховой компании дружно и презрительно посмотрят на вас и заявят, что они не верят ни одному вашему слову и что их предложение остается открытым до понедельника, а пока — до свидания. Да, вы можете пойти на этот риск, но если вы это сделаете, то поступите вопреки моему совету, имейте это в виду.

— Между прочим, — добавил он, поразмыслив, — вы не взяли на себя труд как-нибудь проверить, действительно ли умер старший сын миссис Марч? Нет? Я так и подумал. Насколько нам известно, эта весьма своеобразная кухарка вполне могла придумать его смерть, чтобы получить у хозяйки два дня отпуска. Может, он еще жив. Он мог быть одним из официантов в «Пендлбери-Олд-Холле». Он мог быть... А, ну ладно, — закончил он раздраженно. — Боюсь, в целом я не могу поздравить вас с результатом расследований. И мой совет остается прежним.

Мистер Дедмэн закончил свою тираду, вернул отчет Элдерсона Стефану, в то же время каким-то неопределимым, но безошибочным способом дав им понять, что полностью потерял интерес к предмету обсуждения. Причем настолько, что, когда через секунду они поднялись, чтобы покинуть кабинет, казалось, он совершенно искренне удивился, заметив их у себя. Анна возглавила отступление. Стефан, казалось, собирался вечно сидеть в своем кресле с хмурой физиономией, а Мартин, как всегда, не понял намека.

— Очень благодарны вам, мистер Дедмэн, за ваши хлопоты по этому делу, — сказала Анна, по-видимому, с искренней признательностью. — Вы изложили все с предельной ясностью. В должное время мы дадим вам знать о нашем решении.

Она вышла из кабинета, мужчины покорно последовали за ней. Мистер Дедмэн неловко поклонился девушке, когда она выходила. Она еще не вышла за дверь, как он уже начал что-то быстро наговаривать в диктофон. Это письмо было совершенно по другому поводу. Просто ему пришла в голову свежая мысль, когда Стефан рассказал ему о Парсонсе. Способность одновременно думать о разных вещах давала Дедмэну возможность делать за обычный рабочий день работу, которая требовала двадцати четырех часов. Он никогда не задумывался над тем, отчего его не любят в конторе. Даже если он мог думать одновременно о трех вещах.

Глава 18

ИНСПЕКТОР ПОЛИЦИИ С НЕСВАРЕНИЕМ ЖЕЛУДКА

Четверг, 31 августа

Было бы неправильно сказать, что инспектор Маллет забыл о своем разговоре со Стефаном Диккинсоном. Никогда не стойло рассчитывать на то, что инспектор способен что-либо забыть. И все-таки факт оставался фактом: со времени их разговора он практически не думал об этой истории. Только случай снова привлек его внимание к делу — случай, которому суждено было иметь серьезные последствия. Признаться, это была очень редкая и поэтому неожиданная случайность, и в качестве таковой достойна быть записанной в анналах. В тот момент для Маллета это происшествие было чрезвычайным.

Суть происшествия заключалась в том, что в то конкретное утро он, никогда этого не знавший, страдал от острого приступа расстройства желудка. Симптомы были для него настолько неведомыми и чуждыми, что он не сразу сообразил, что с ним происходит. Еще больше времени он потратил понапрасну, размышляя, что могло быть причиной его мучений. Он мысленно перебрал огромное количество блюд, поглощенных им накануне, но решения загадки не нашел. Ни в одном из них не было ничего необычного, ибо Маллет, бесспорно самый мощный едок полиции, любил, чтобы еда была обильной и плотной. Правда, неотложные дела службы вынудили его относительно скудно поесть в ленч и перенести обильный ужин на два часа ночи. Но в этом тоже не было ничего исключительного, и наутро он завтракал в обычное время, то есть в половине восьмого, не испытывая неприятных симптомов. Но вот он — отвратительный и необъяснимый факт: сейчас он пребывал в жалком состоянии, как любой смертный, страдающий диспепсией и способствующий обогащению производителя лекарств.

К половине одиннадцатого он уже не мог дольше терпеть эти страдания. Нужно было что-то делать, чтобы прекратить мучительные схватки, которые делали существование невыносимым, а работу невозможной. Естественно, он был совершенным невеждой в отношении способов лечения болезни, которая столь внезапно обрушилась на него, и его первым побуждением было обратиться к кому-либо за помощью. В этот критический момент его мысль обратилась к сержанту Уиксу, чье несварение желудка было таким же легендарным явлением в Скотленд-Ярде, как и отменный аппетит Маллета. Уикс никогда не выходил из дому, не захватив коробочку с чудодейственными лекарствами, чей состав изменялся в соответствии со сменой времен года или причудами его жалоб, но неизменно характеризуемыми их владельцем доверительным тоном вроде: «Единственная вещь, которая меня поддерживает, старина!» Инспектор только посмеивался над бедным Уиксом с бессознательной жестокостью невежды. Но сейчас он спрятал в карман свою гордость и, согнувшись пополам от боли, побрел в соседнюю комнату за советом и помощью.

Таким образом получилось, что инспектор оказался рядом с Уиксом именно в тот момент, когда из отделения полиции в Мидчестере сержанту передавали сообщение. Если бы Маллет более или менее стоически переносил приступы обрушившейся на него напасти, он не оказался бы там и не услышал бы этого разговора. Более того, если бы эта информация поступила к сержанту всего минутой-двумя раньше, поглощенность инспектора своими собственными проблемами помешала бы ему уделить ей внимание. Но в этот судьбоносный миг так случилось, что одна из принятых им знаменитых таблеток если и не избавила его мгновенно от заболевания, как обещалось на упаковке, то принесла ему достаточно длительный перерыв в страданиях, что позволило ему вновь осознавать происходящее вокруг.

Сначала телефонный разговор, во всяком случае на лондонском конце линии, был не очень интересным. В основном он состоял из слова «да», повторяемого несколько раз, монотонность которого иногда нарушалась фразой «о’кей» — поскольку сержант гордился своей современностью. Тем временем он набрасывал в блокноте заметки неразборчивой стенографией собственного изобретения. К концу разговора Уикс прекратил чертить свои иероглифы и сказал:

— Минутку, старина. Повтори-ка имена. Я хочу их точнее записать.

Очевидно, его собеседник на другом конце провода согласился, и сержант повторял, записывая на этот раз фамилии крупным четким почерком:

— Стефан Диккинсон и Мартин Джонсон. Есть, спасибо, дружище. Описание внешности записал. Ага... Дадим тебе знать, что сможем сделать. Да... Да... О’кей... Пока.

Положив трубку, он с усмешкой обернулся к инспектору.

— Вам уже лучше? — спросил он. — Здорово помогают эти таблетки, верно? Говорят, в них содержится активированный уголь, в нем-то все и дело. А теперь, если в течение хотя бы получаса вас не будет ничего беспокоить, даю слово, все уже в норме. Конечно, такому здоровяку, как вы, понадобится чуть больше времени. Может, возьмете с собой еще одну пилюлю, просто так, на всякий случай? После ленча может пригодиться. — Он неодобрительно посмотрел на инспектора. — То есть если вы решитесь съесть ленч.

— Спасибо, — сказал инспектор. — Мне уже гораздо лучше. А что касается ленча, посмотрим. Но скажите-ка, что за вопрос вы обсуждали по телефону?

— Для дознания по поводу смерти некоего Парсонса из Мидчестера требуются свидетели, — сказал Уикс. — Кажется, коронер поднял сильный шум из-за этого.

— И один из свидетелей зовется Диккинсоном, насколько я понял.

— Точно. Стефан Диккинсон из Лондона. Ничего не скажешь, найти будет легко, верно?

— Может быть. Мне хотелось бы послушать описание их внешности, которое вам сообщили.

Удивляясь неожиданному интересу Маллета к дознанию, сержант прочитал по своим невнятным записям точное описание словесных портретов молодых людей.

— Второго зовут Мартин Джонсон, — продолжал он.

— Его я не знаю, — сказал Маллет. — А вот Стефан Диккинсон мне знаком. Это может быть интересно. Что ему было делать с покойным мистером Парсонсом из Мидчестера?

— Именно это ребята из Мидчестера и хотят узнать. Похоже, эти двое два дня назад останавливались на ночь в Мидчестере. На следующий день они по телефону договорились о встрече с Парсонсом. Они не назвали свои имена, но позже их установили через гостиницу. Телефонный звонок был сделан из гостиницы, понимаете?

— Понятно. Продолжайте.

— Ну, этот Парсонс был служащим местной газовой компании и очень заметной фигурой в городе. Он встретился с этими ребятами, провел с ними не больше пяти минут, после чего они ушли. А через час его обнаружили в кабинете с простреленной головой и с письмом, в котором он объясняет, что черт знает сколько времени разбрасывал денежки своей компании направо и налево.

— Очень интересно. Право, крайне любопытно.

— Вы так считаете? Ну, так или иначе, а коронер хочет, чтобы этих парней взяли. Просто удача, что вы знаете одного из них. Иначе просто не знаю, как бы мы их вычислили.

— Стефан Диккинсон, — сказал Маллет, — живет по адресу 67, Плейн-стрит, Хэмпстед.

— Тогда все в порядке. Я сообщу в тамошнее отделение полиции, а они пришлют ему повестку приехать в качестве свидетеля.

Маллет уже направился к двери, но вернулся.

— Пожалуй, я пойду и сам навещу мистера Диккинсона по этому делу, — сказал он. — Всегда есть возможность, что вдруг я ошибся.

— Сами пойдете? — удивленно переспросил сержант.

— Да. Это дело Парсонса может оказаться очень серьезным. Кстати, на какой день назначено дознание?

— Его отложили на конец недели.

— Тогда времени хватит. Я сообщу вам, тот ли это человек и все, что смогу выяснить относительно мистера Джонсона. А вы тем временем ничего не предпринимайте насчет полиции в Мидчестере, пока не получите от меня информацию. Спасибо за лекарство.

И инспектор вернулся в свой кабинет, оставив сержанта Уикса в печальном недоумении.

Усевшись за свой стол, Маллет вытащил папку с надписью «Диккинсон», которая отдыхала в ящике со времени примечательной беседы со Стефаном, состоявшейся почти две недели назад. За это время в папке появился только один дополнительный документ, а именно ответ полиции Маркшира на письмо, которое он отправил в тот же день. Единственное, что представлялось интересным в этом ответе, был список постояльцев гостиницы в ночь смерти мистера Диккинсона с примечаниями о времени их прибытия и отъезда. Этот список Маллет и принялся опять изучать гораздо более внимательно, чем при его получении. Он провел своим толстым пальцем по списку лиц, пока не достиг имени Парсонса.

— Значит, он там был, — сказал он себе. — Что ж, выглядит довольно просто. Парень стал разыскивать всех людей, которые могли убить его отца, и в свое время добрался до Парсонса. У Парсонса совесть была нечиста, он подумал, что парень появился в связи с его растратами, от страха потерял голову и покончил с собой. Боюсь, молодой Диккинсон окажется в очень затруднительном положении, когда ему придется объяснять все на следствии. Не говоря уже о мистере Мартине Джонсоне. О нем я раньше не слышал. Вероятно, друг семьи.

При обычных обстоятельствах на этом он выкинул бы эту историю из головы, но или в результате последствий диспепсии, или по какой иной причине его мозг упрямо возвращался к этому предмету. Некоторое время он продолжал сидеть, размышляя над списком постояльцев, пытаясь соотнести их имена с лицами, которые смутно помнил по гостинице.

— Но убил ли себя Парсонс только из страха, что его воровство будет открыто? — бормотал он. — Признание говорит только об этом, это верно, что вполне естественно. А не нащупал ли парень еще чего-нибудь — например, какую-нибудь связь между ним и своим отцом? Что ж, он сам и расскажет мне об этом. Видимо, это не бросалось в глаза, иначе он сразу направился бы к нему, а не ждал почти две недели. Смерть Парсонса усложняет доказательство убийства отца парнишки, если только он не оставил в своих бумагах что-нибудь серьезное. Может, стоит тем временем спросить полицию в Мидчестере...

Почти не сознавая того, инспектор полностью изменил свое отношение к загадке смерти Леонарда Диккинсона. Его беседа со Стефаном Диккинсоном, вероятно, произвела на него гораздо более глубокое впечатление, чем ему казалось, потому что теперь, когда его внимание снова сосредоточилось на этой проблеме, он обнаружил, что принимает почти как само собой разумеющуюся версию, которую раньше отказывался даже рассматривать.

— Ну-ка, подумаем...

Маллет откинул стул на задние ножки и прикрыл глаза. Он снова увидел лицо старого мистера Диккинсона, услышал его тихий унылый голос. Он снова пересмотрел короткое и, видимо, окончательное доказательство на дознании. В том, что он вспоминал, не было ничего нового, но теперь он смотрел на это под другим углом зрения.

— Но... — бормотал он. — Но... Все равно остаются возражения против версии сына. Или если не возражения, то ограничения. Если старик был убит в этом конкретном месте данным конкретным способом, это наводит на кое-какие мысли. — И он перечислил их про себя. — Если бы я проводил там расследование, я в любом случае придерживался бы этих направлений. Это значительно сузило бы круг подозреваемых. Но следствие вел не я! — со вздохом заключил он.

Затем Маллет совершил подвиг, который для него был вполне привычным, но которым он тем не менее справедливо гордился. Взяв ручку, он принялся по памяти воспроизводить основные моменты своего разговора со Стефаном, который вел двенадцать дней назад. В тот раз он не набрасывал заметок, и во время этого перерыва голова у него была занята десятками других дел, большинство из которых были важными и неотложными. Тем не менее, когда он закончил работу, перед ним на бумаге лежали самые важные пункты разговора, изложенные с такой точностью и полнотой, как будто записывались во время беседы.

Он с удовлетворением созерцал результаты своего труда. Затем отметил карандашом некоторые пункты, представляющиеся ему особо важными, после чего перевел взгляд на машинописный текст, присланный полицией Маркшира, и снова взглянул на свои заметки, задумчиво подергивая кончики усов. Наконец он встряхнулся.

— Это только теоретизирование без каких-либо фактов, если хотите! — сказал он себе. — И самая дикая версия. И все равно, предположим, молодой Диккинсон прав — просто предположим... Стоит заглянуть в... Должно быть, не мешает проверить...

Он положил список в карман и вернул папку на место с новой страницей своих записей как его единственного содержимого.

Несмотря на свое легкомысленное заявление сержанту Уиксу, что он сам займется делом мистера Стефана Диккинсона, инспектору понадобилось время, чтобы убедить помощника комиссара, который руководил его делами, разрешить ему отложить свою постоянную работу для того, чтобы он мог специально заняться делом Диккинсона. Но Маллет был человеком, пользовавшимся уважением и доверием своего начальства, и, когда прежде ему случалось испрашивать такое отпущение, обычно это затем оправдывалось. Так и получилось, что и на этот раз он освободился и смог хотя бы день посвятить самостоятельному расследованию, и с этого момента, поскольку, казалось, это может принести плоды, довести его дё конца.

Ничто его так не воодушевляло, как перспектива поработать самостоятельно. После посещения помощника комиссара он вернулся к себе с широкой улыбкой на лице. Встретившийся ему сержант Уикс увидел в этом радостном состоянии своего шефа лишь еще одно подтверждение торжества своих таблеток.

— Они сотворили чудо, я смотрю, — заметил он.

— А? — рассеянно спросил Маллет.

— Я говорю, это ваше расстройство... оно уже прошло?

— Расстройство? Ах да, я совсем забыл! У меня, кажется, был какой-то приступ, да? Да, спасибо, теперь все хорошо, я слишком занят, чтобы думать об этом. Ну, мне пора, спешу, хочу успеть на ленч.

Вот так, мрачно подумал сержант, все-таки правильно говорят — нет на свете благодарности!

Глава 19

СТЕФАН ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Четверг, 31 августа

— Имей в виду, — говорил Мартин, — этот парень, поверенный, высказался абсолютно ясно. И должен заметить, на меня он произвел впечатление опытного человека, похоже, он знает, о чем говорит.

Стефан застонал.

— Пожалуй, со вчерашнего дня я слышу это уже в сотый раз! — сказал он.

— Мы все только и знаем, что переливаем из пустею в порожнее, — высказалась Анна. — И со вчерашнего дня нисколько не приблизились к решению проблемы. Во всяком случае, я уже для себя все решила. Что толку и дальше ходить вокруг да около?

— У нас есть еще понедельник, — возразил Мартин. — Это дает нам целых три дня. Считая, конечно, воскресенье.

— Из тебя получился бы замечательный счетовод, — ухмыльнулся Стефан.

— Да перестаньте вы! — вспылила Анна. — Мама, тебя это касается так же, как и нас. Ты с нами согласна? Ты слышала о том, каким бесполезным оказалось все, что мы проделали. Ты не думаешь, что будет просто глупо не взять того, что нам предлагают... пока мы еще можем это получить, принимая во внимание то, что говорит мистер Дедмэн?

Миссис Диккинсон была молчаливой слушательницей ожесточенного спора, который почти без перерыва бушевал с самого утра. Призванная высказать свое мнение, она заговорила с видимой неохотой.

— Дорогая моя, — наконец сказала она своим мягким мелодичным голосом, — я уже давно сообщила вам свое мнение. Я жила в бедности до замужества и не боюсь, если снова придется обходиться скромными средствами. Не думаю, чтобы это понравилось кому-либо из вас — особенно Стефану. Вот почему с самого начала я отдала решение этого вопроса в ваши руки. Насколько я понимаю, сейчас вы стоите перед выбором: или немедленно получить небольшую, но верную сумму, или рискнуть в надежде на огромные деньги в будущем. Я отлично знаю, как бы я поступила, если бы такой выбор стоял передо мной, но ведь я никогда и не любила играть. А вы должны каждый принять самостоятельное решение, вот и все.

— Минутку, — вмешался Мартин. — Фактически миссис Диккинсон, вы и Стив являетесь двумя душеприказчиками по завещанию, не так ли?

— Да, это верно.

— Ну, может, я ошибаюсь, но мне кажется, что именно душеприказчики должны будут предъявлять требования страховой компании. В таком случае это вам нужно решать, как поступить, а вовсе не нам.

— А что происходит, если душеприказчики не могут прийти к соглашению? — спросил Стефан.

— Бог его знает! Наверное, надо обратиться к Дедмэну.

— Не думаю, что возникнет такая коллизия, — сказала миссис Диккинсон. — Как я уже твердо заявила, я не принимаю решения по данному вопросу. Я соглашусь с тем, что предложит мой партнер-душеприказчик.

— Тогда это все решает! — решительно сказал Стефан.

— Нет, не решает! — закричала Анна. — Слушай, Стефан, мне все равно, что скажут юристы, но это касается нас всех. Ты просто обязан выслушать меня!

— Кажется, последнее время я только этим и занимаюсь! — отрезал Стефан.

— Ты еще не все слышал, далеко не все. — С этими словами Анна взглянула на мать.

Миссис Диккинсон восприняла этот выразительный взгляд как намек и поднялась на ноги.

— Не думаю, что я могу вам помочь, — сказала она. — Кроме того, у меня есть дела перед ленчем. Дайте мне знать, что вы решили, и я обещаю, что не стану возражать.

Она вышла. Едва за ней закрылась дверь, а Мартин собрался набить табаком трубку, которая автоматически появилась у него в руках после ее ухода, как Анна накинулась на брата. Она стояла посредине комнаты, одной рукой опершись на стол. Пальцы у нее заметно подрагивали, и она сильно побледнела.

— Послушай, — начала она тихо. — Это дело нужно прекратить! Ты понимаешь меня, Стефан? Пора остановиться!

— Что это ты вдруг такая серьезная! — холодно заметил Стефан.

— Серьезная? Господи, ну как ты не понимаешь? Неужели ты не видишь, с каким жутким делом мы связались? И теперь, когда у нас есть возможность относительно достойно вылезти из него, ты все еще хочешь продолжать, и все только ради...

— Ради двадцати пяти тысяч фунтов. Должен признать, мне это представляется значительной суммой.

— К черту деньги! — с горечью воскликнула Анна, топнув ножкой. — Ты только о них и думаешь!

— Очень хорошо, пожалуйста, посылай эти деньги к черту, если тебе действительно этого хочется. Но как понимать тебя? Кто всегда уверял, что папа не покончил с собой? Как насчет твоего восхитительного замечания, что мы должны установить истину ради очищения памяти о нем? Мне кажется, уж кто-кто, а ты-то должна последней...

— Как хочешь. Я понимаю, что несу ответственность за эту историю, как и все мы. Но тогда я не знала, к чему это приведет, вот и все. А сейчас знаю. И поэтому требую, чтобы мы все бросили. Господи, какими мы были дураками, когда вздумали представлять из себя детективов. Мы с апломбом рассуждаем о подозреваемых и уликах, разнюхиваем все вокруг, такие довольные собой, и каковы же результаты?

— Что ж, признаю, результаты ничтожные.

— Ничтожные? Ты уже довел одного человека до самоубийства, и называешь это ничтожным результатом? Стефан, говорю тебе, если мы не похороним это дело как можно быстрее, произойдет еще что-то ужасное! Я абсолютно в этом уверена! — Она вдруг обернулась к Мартину: — Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, верно, Мартин? Неужели до тебя не доходит, как все это страшно важно для всех нас? Пожалуйста, прошу тебя, помоги мне убедить Стефана проявить благоразумие.

— Подожди минутку, Мартин, прежде чем отвечать. — В голосе Стефана, когда он прервал мольбу сестры, прозвучали резкие нотки, говорящие о страшном нервном напряжении. — Я не претендую на то, чтобы знать все-все о твоих делах, скажи только как на духу: ты готов жениться на Анне при том, что у тебя есть плюс ее ничтожная доля от предложения страховой компании?

Мартин глубоко затянулся трубкой, прежде чем ответить.

— Нет, — сказал он. — Не готов.

— Хорошо, тогда...

— Мне все равно, — закричала Анна. — По мне, лучше вообще не выходить замуж, чем продолжать все это!

Последовала долгая пауза, и Мартин снова заговорил:

— Я думаю, Анна права.

— Ты хочешь сказать... — Стефан осекся.

— Я хочу сказать, что мы уже достаточно наломали дров. И кроме того, если мои дела поправятся, мы спокойно можем пожениться через некоторое время... то есть если Анна захочет выйти за меня.

Анна промолчала. Она впилась взглядом в брата. Стефан на них не смотрел, глядя прямо перед собой, затем медленно сказал:

— Что ж, понятно, в этой ситуации мне стоит согласиться.

— Ты это серьезно? — спросила Анна, и на ее лице проскользнуло облегчение.

— Разумеется, — раздраженно ответил Стефан. — Я слов на ветер не бросаю.

— И ты скажешь мистеру Дедмэну, чтобы он принял предложение страховой компании?

— Конечно. Если хочешь, сразу же это сделаю.

В кабинете, где происходил разговор, стоял телефон. Стефан направился к аппарату, и как раз тогда, когда он протянул к нему руку, раздался телефонный звонок.

— Черт! — ругнулся он и схватил трубку. — Да, — сказал он. — Да. Говорите. Кто? А, понимаю. Да. Я у телефона. Да, да. Я говорю, у телефона мистер Диккинсон. Что? Нет, сегодня утром не видел. Говорю, утром не смотрел. Да? Что?! Но послушай, это невозможно! О нет, я тебе верю, но... Так или иначе, это только временная реакция. Ах, ты так думаешь? Да, конечно, понимаю, это очень серьезно. Знаю, знаю... Но видишь ли, в настоящий момент я... Ну, мне нужно кое-что уладить, только и всего. Но ты же не думаешь, что сможешь...

Разговор продолжался довольно долго, и снова и снова повторялись выражения «надбавка к цене», «перенести в другую графу», «счет», «прибыль» и «опцион». Наконец беседа подошла к концу. Стефан положил трубку и обернулся, поразив Анну и ее жениха смертельно побледневшим лицом.

— Так-то вот, — сказал он.

— Что случилось? — тревожно спросила Анна.

— Ничего особенного. Просто я разорен, вот и все. Полностью и окончательно разорен. Если... — Он стиснул зубы. — Если я не смогу найти большую сумму денег за очень короткий отрезок времени.

— Ну ты и влип, — пробормотал Мартин.

— Да уж. И это будет невезением и для кого-то еще, могу тебе сказать!

— Что ты имеешь в виду? — резко спросила Анна.

— Я имею в виду, что я продолжаю это дело.

— Но, Стефан, ты же не можешь идти на попятную! Ты же только что сказал! Ты обещал...

— Черт, обещал! Да ты хоть понимаешь-то по-английски? Я должен достать больше денег, чем я стою, к следующему понедельнику, иначе я банкрот. Короче говоря, в этом и вся штука. И я не позволю ни тебе, ни кому-либо еще лишить меня моего шанса. Это окончательно.

— Стефан... ты не можешь... ты не должен!

Неожиданно Анна совсем утратила самообладание, разразилась слезами и бросилась вон из комнаты. Мартин попытался удержать ее, но она оттолкнула его и исчезла за дверью.

После ее бегства молодые люди некоторое время молча смотрели друг на друга. Затем Мартин сказал:

— В общем, я думаю, мне лучше не оставаться на ленч.

— Наверное.

— Я зайду около пяти. Надеюсь, прогулка в машине поможет ей развеяться.

— Ага, заходи.

В результате Стефан сел за стол вдвоем с матерью. Анна затаилась наверху в своей комнате. Она оставалась у себя, когда днем зашел инспектор Маллет. Вероятно, это было даже к лучшему.

Во время разговора инспектор был само добродушие. Сидя в кабинете в глубоком кресле, он напоминал огромного кота, довольно щурившегося на солнышко. Однако в противовес коту он, казалось, искренне извинялся за свое вторжение.

— Мне очень жаль вас беспокоить, мистер Диккинсон, — начал он. — Но кто-то должен был это сделать, и я подумал, что в данных обстоятельствах лучше, чтобы это был я. Все произошло из-за этого события в Мидчестере. Вы ведь были в Мидчестере в понедельник вечером, не так ли?

— Да, был.

— Я так и думал, что это были вы. Вы и мистер Джонсон?

— Да, это жених моей сестры.

— Жених вашей сестры? — Казалось, инспектора сильно поразил этот факт. — Значит, жених вашей сестры? — повторил он. — Вот как. Это, конечно, все объясняет.

— Что объясняет? — несколько вызывающе спросил Стефан.

— Я хотел сказать, объясняет его участие в этом деле. Полагаю, я прав, когда считаю ваш визит в Мидчестер связанным с расследованием, которое вы собирались произвести, когда мы встречались с вами в последний раз?

— Конечно. А в свою очередь, полагаю, я прав, когда считаю ваш настоящий визит связанным с тем же делом?

— Не совсем так. То есть не таким образом, как вы могли подумать. Видите ли, мистер Диккинсон, как вы, вероятно, знаете, произошло довольно неприятное событие сразу после того, как вы с мистером Джонсоном покинули Мидчестер во вторник утром, и ваши имена связаны с этим событием.

Стефан выпрямился на стуле.

— Господи боже! — сказал он. — Неужели кто-то мог предположить, что мы с Мартином убили этого зануду?

— Нет, нет! — оглушительно расхохотавшись, успокоил его Маллет. — Все не так плохо. Просто было установлено, что вы вдвоем имели встречу с покойным незадолго до его смерти, и коронер полагает, что вы могли бы пролить свет на причину его смерти.

— Понятно.

— Я узнал, что в Лондоне собираются искать человека с вашей фамилией, и подумал, что это упростит дело, если я выясню, тот ли вы человек, который имеет отношение к розыску. Теперь мне только остается уведомить полицию в Мидчестере, и они пришлют вам вызов как свидетелю. Дознание, как мне стало известно, отложено на неделю.

— Понятно, — снова сказал Стефан. Затем добавил: — Видимо, я обязан явиться?

— Боюсь, да. В самом деле, было бы нежелательно, чтобы вы отказались дать свидетельские показания. Понимаю, что положение может оказаться для вас затруднительным, и могу информировать вас, что вы имеете право потребовать, чтобы вас представлял адвокат.

— Спасибо вам. — Стефан помолчал, собираясь с мыслями, затем спросил: — Кстати, инспектор, вы не сказали мне, как вы догадались, что я ездил в Мидчестер?

— Ну, это было не так уж трудно. Понимаете, после той нашей беседы я попросил своего приятеля в полиции Маркшира прислать мне список людей, которые останавливались в «Пендлбери» в то же самое время, что и ваш отец, и заметил в этом списке имя Парсонса.

— Значит, в конце концов, вы заинтересовались этим делом?

— Только до этой степени. И я бы не заходил так далеко, чтобы называть это делом.

Некоторое время Стефан задумчиво почесывал подбородок, затем сказал:

— Знаете, инспектор, я немного свалял дурака в этом деле с Парсонсом. Я не догадывался об этом, пока вчера мне не указали на мою оплошность. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что я был на верном пути, подозревая Парсонса. Как вы полагаете, сможет мне сейчас полиция помочь доказать то, что я теперь считаю непреложным фактом, а именно, что Парсонс действительно убил моего отца?

— Ну, — медленно проговорил Маллет, — когда полиции официально неизвестно о преступлении и когда предполагаемый подозреваемый мертв, мы мало что можем сделать. В то же время, при всех особых обстоятельствах, совершенно неофициально... Может, вы расскажете мне, в чем заключается ваша версия касательно Парсонса?

Стефан снова начал повествовать о событиях, которые произошли в Мидчестере, и о теории, которую они с Мартином построили после сделанных там открытий. Инспектор выслушал его с серьезным вниманием. В конце рассказа он медленно кивнул:

— Что ж, мистер Диккинсон, ваша версия решительно любопытна. Я не стал бы оценивать ее выше, но она интересна и, я бы сказал, оригинальна. Не вижу причин, почему бы не произвести скрытные расследования и в Мидчестере, и в Лондоне, и если там что-либо вскроется, я, конечно, дам вам знать.

— Если бы только у меня не было так мало времени! — с горечью вздохнул Стефан. — Я должен, просто обязан что-то иметь, чтобы продолжать дело, самое позднее к понедельнику!

— Я бы не стал отчаиваться по поводу получения информации к понедельнику, — заверил его инспектор. — Если только найдется, что получать. Мы, в полиции, действуем очень быстро, вы знаете.

Сидя в солидном кресле, он выглядел тяжеловесным и неподвижным, как сфинкс.

— Раз у вас так мало времени, — продолжал он, — очень жаль, что вы не расследовали пункт с Парсонсом немного раньше. Полагаю, это произошло потому, что он был последним в вашем списке?

— Мы оставили его и Вэннинга напоследок, потому что они казались нам наименее вероятными подозреваемыми.

— Вот как. И прежде чем вы дошли до них, думаю, вы просеяли остальных людей из моего списка?

— Да.

— И безрезультатно?

Стефан колебался с ответом. Со свежими воспоминаниями о едком сарказме мистера Дедмэна по этому поводу было неудивительно, что он не жаждал выдать профессионалу недостатки свои и Мартина в искусстве сыска.

— Без каких-либо весомых результатов, — наконец признал он. — Если бы мы их получили, разумеется, я не стал бы возиться с Парсонсом.

— Но все-таки какие-то результаты были?

— В двух случаях мы нащупали кое-что, с чем, как нам казалось, можно было бы продолжать, но там не оказалось ничего серьезного, когда потом мы это обсудили.

Маллет пожал плечами.

— Конечно, дело ваше, мистер Диккинсон, — сказал он. — Но я скорее подумал бы, что вы были бы рады хоть какой-то помощи, официальной или любой другой, которую я могу вам оказать. Больше того, если у вас есть основания кого-либо подозревать, я не уверен, что это не ваш долг сообщить нам.

Окрыленный таким поворотом разговора, Стефан почел за лучшее рассказать о подозрениях против мистера и миссис Карстейрс и миссис Марч. Если он и боялся поначалу повторения презрительной оценки, которую получил от мистера Дедмэна накануне, то быстро успокоился. Инспектор оказался вежливым и внимательным слушателем, хотя по его лицу невозможно было угадать, какое впечатление произвела на него эта история.

— Боюсь, вы решите, что мы только еще больше запутали все дело, — закончил Стефан.

— Вовсе нет, — уверил его Маллет. — Вовсе нет. Если можно так выразиться, думаю, вы были очень старательны в своих разысканиях, принимая во внимание все обстоятельства. Я запомню все, что вы мне рассказали, и, насколько возможно, продолжу это расследование. Есть только один аспект в этом деле, который, к моему удивлению, вы не приняли во внимание, — добавил он.

— Что именно?

— Я припоминаю, что во время нашей первой встречи вы были несколько удивлены одним фактом, который я вам сообщил. Я имею в виду тот странный случай с человеком, который показался знакомым вашему отцу, когда я разговаривал с ним в гостинице. Вы рассматривали этот вопрос?

— Нет, признаюсь, совершенно его упустил.

— А размышляя о нем сейчас, вы не допускаете, что это был один из тех людей, о которых мы сейчас говорим?

— Вряд ли.

— Конечно, может, сам по себе эпизод и незначительный, хотя я припоминаю, что, когда сказал вам о нем, вы придали этому факту серьезное значение.

— Боюсь, я об этом совершенно забыл.

— Все мы склонны что-то забывать, — произнес инспектор с видом человека, совершенно уверенного в том, что лично он этим недостатком не страдает. — Но по-моему, это оставляет в расследовании довольно приличную дыру, вы не находите? Если вы не против моего совета, вам лучше потратить некоторое время на то, чтобы заполнить ее — если это возможно.

Стефан в раздумье кивнул:

— Да, пожалуй.

Маллет взглянул на свои часы и поднялся.

— Разговор получился очень интересным, — сказал он. — Не могу не признаться, мистер Диккинсон, что некоторые аспекты этого дела ставят меня в полный тупик — совершенно между нами, надеюсь, но я озадачен. Естественно, я не могу сказать, насколько я вам помогу. Многое зависит от того, что мы сможем выяснить о Парсонсе и о джентльмене, который назвался Вэннингом. Кстати, а вы не думали о том, чтобы нанять частного детектива? В целом я о них не очень высокого мнения, но знаю одного, очень надежного, правда, когда он трезвый.

— Вы имеете в виду Элдерсона?

— Да, его. Только не говорите ему, что это я направил вас к нему.

— Я уже связывался с ним. Фактически это на его расследовании в гостинице мы основывали свои изыскания.

— В самом деле? Вы направили его в «Пендлбери», и полагаю, он составил вам отчет?

— Да.

— Вы не возражали бы, если бы я взглянул на него? Кто знает, может быть, он, глядишь, и подаст мне какую-нибудь идею.

Стефан достал отчет, и Маллет просмотрел его. Его изучение было отнюдь не таким мимолетным, как мистера Дедмэна, однако не менее быстрым. Когда он возвращал отчет Стефану, его лицо вдруг сморщилось словно от боли.

— Что-нибудь серьезное? — поинтересовался Стефан.

— Ничего, — слабым голосом ответил инспектор. — Боюсь, опять приступ... диспепсии. — (Стефану показалось или инспектор действительно покраснел, сделав это признание?) — Наверное, съел что-нибудь испорченное.

— Вы действительно выглядите не очень хорошо, — сказал Стефан. — Вам не кажется, что нужно зайти к доктору?

— Вероятно, — согласился Маллет. — Но беспокоиться, право, не о чем, хотя я... я не очень привык к таким вещам. Вы не знаете, нет ли здесь поблизости хорошего медика?

— Наш личный доктор живет всего в нескольких шагах отсюда. Первоклассный специалист, поверьте. — И Стефан записал инспектору его имя и адрес.

— Благодарю вас, я загляну к нему по дороге. До свидания. — Он пожал юноше руку и добавил: — Совсем забыл... мистеру Джонсону тоже должны прислать вызов. Вы не дадите мне и его адрес?

Стефан записал.

— Вы наверняка скоро увидитесь с ним, — сказал Маллет, — пожалуйста, объясните ему, чего ожидать.

— Разумеется. Собственно, он должен прийти к нам на чай.

— Ну и прекрасно. Еще раз до свидания, мистер Диккинсон.

Вскоре после пяти у подъезда затормозил маленький автомобиль Мартина. Стефан с матерью заканчивали чаепитие в гостиной.

— Боюсь, Анна не сможет с тобой поехать, — сказала миссис Диккинсон. — Похоже, у нее легкое нервное расстройство, и я подержу ее в постели.

— Очень сожалею, — сказал Мартин. — Сказалось, наверное, сильное перенапряжение и все такое. Может, вы скажете ей, что я заходил, — то есть если вы считаете, что ей это интересно. Нет, спасибо, я уже пил чай. Если вы не возражаете, я поеду.

Стефан вышел с ним в холл и рассказал о предстоящем вызове в Мидчестер. Единственным комментарием Мартина было: «Паршивая история».

— Похоже, Анна ужасно возбуждена всем этим, — добавил он.

— Да, — сказал Стефан. — А ты знаешь, почему именно?

— Нет, я думал, ты в курсе.

— Вообще-то мне казалось, ты знаешь ее лучше, чем я.

— Ну, она чувствительная девушка и все такое, — неопределенно высказался Мартин.

— Ты не можешь догадаться о чем-то конкретном, например, почему она так взбудоражена из-за этого шоу?

— Н-нет, не знаю. И все равно не могу перестать считать, что будет лучше, если ты все бросишь.

— Я не могу, — с решительным видом заявил Стефан. — И даже если бы мог, теперь — не брошу.

— Как это?

— А так — теперь у меня совершенно иной угол зрения на всю историю, и это меняет все дело.

— Что ж, желаю удачи, — кивнул Мартин, открывая дверь.

— Слушай, Мартин, я хотел бы, чтобы ты мне помог, — неожиданно сказал Стефан, выходя за ним на тротуар.

— Я? Но ты же знаешь, что я на стороне Анны.

— Да, знаю. Но тебе не кажется, что самый быстрый способ успокоить ее заключается в том, чтобы закончить дело так, как мы того хотели?

— Гм, да, наверное, в некотором роде...

— Все равно, мне не справиться как следует с этой работой без тебя. Во всяком случае, мне нужна твоя машина. Можешь просто поехать шофером, если это успокоит твою совесть. Заезжай завтра утром. Это будет последний раз, Мартин, обещаю тебе.

— Ладно. Заехать часов в десять?

— Десять в самый раз. Пока!

— Пока!

Стефан повернулся, намереваясь войти в дом, а Мартин уселся на место водителя. Напротив на тротуаре стоял неряшливо одетый мужчина. Мартин мельком подумал, что, подъезжая к дому, не видел этого продавца, который торгует с подноса шнурками для ботинок и запонками для воротничков. Можно было извинить близорукого Мартина и за то, что он не заметил прицепленный к пиджаку акулы уличного бизнеса предмет, который был очень сложных очертаний и явно не предназначался для продажи.

— И лицо и профиль, — прошептал себе под нос потрепанный субъект, когда снова остался один на улице. — Вполне достаточно, надо полагать.

И он вернулся к мотоциклу, который оставил у полицейского поста. Ему пришла в голову мысль, что одним нажатием пальца в мгновение ока он совершил нечто вечное и неповторимое. Это было как выдергивание подставки из-под ног человека, стоящего под виселицей.

Для полисмена он был человеком со слишком опасным воображением.

Глава 20

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕНДЛБЕРИ

Пятница, 1 сентября

— Как сегодня Анни? — были первые слова Мартина, когда на следующий день он приехал на Плейн-стрит.

— Ей лучше, — коротко ответил Стефан. — Она завтракала в постели и еще не спускалась. Мы едем или нет?

— Знаешь, Стив, сдается мне, ты не очень хочешь, чтобы я повидался с Анной, — заметил Мартин, с сомнением вглядываясь в него через толстые стекла очков.

— Мой дорогой Мартин, ты что, хочешь повторить вчерашнюю сцену? Учти, лично я этого не жажду.

Если Мартину и не понравилось, что его будущий зять называет его «мой дорогой Мартин», то он не показал этого. Он просто несколько раз растерянно моргнул и спросил:

— Ты же не думаешь, что ей понравится моя поездка с тобой на это шоу?

— По-моему, сестрица поднимет настоящую бурю.

— В таком случае, — стесненно сказал Мартин, — извини, я думаю, будет лучше, если я не поеду.

— Нет, поедешь, — ответил Стефан таким властным тоном, что Мартин, к своему удивлению, покорно подчинился ему.

— Куда мы направляемся? — спросил он, когда они уселись в машину.

— О, просто поезжай через Хэмел, Хэмпстед. По дороге объясню.

Мартин кивнул и молча рулил, пока они не проехали около тридцати миль. Время от времени Стефан давал ему короткие указания, не вдаваясь в подробности.

— Послушай, — не выдержал наконец Мартин, — я бы хотел, чтобы ты сказал, куда мы едем.

— А тебе не кажется знакомой эта дорога, Мартин?

— Вообще-то я ориентируюсь на основных магистралях Лондона. Не знаю, почему именно эта должна быть мне более знакомой. Впрочем, если не ошибаюсь, последний раз мы по ней ехали в день похорон твоего отца.

— Вот именно, когда возвращались из Пендлбери. Что ж, раз мы выехали на эту дорогу, можем заглянуть и туда.

— Ты имеешь в виду церковный двор?

— Нет, я говорю про гостиницу... Мартин, пожалуйста, не виляй так!.. Конечно, если ты не боишься там показаться.

— А почему я должен бояться?

— Верно, почему? В конце концов, когда вы расследуете убийство, естественно отправиться на место, где оно произошло, не так ли? У тебя что, температура?

— Нет, а почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты вспотел, только и всего. Вот что мне кажется странным: все это время мы разъезжали по всей стране в поисках разгадки, но никто из нас даже не подумал заглянуть в саму гостиницу.

— А зачем это нам? Мы же заплатили Элдерсону, чтобы он сделал это за нас.

— Верно. Мне еще тогда показалось весьма удивительным, что ты так не хотел там появляться, когда мы впервые обсуждали это дело.

— Вообще-то и ты сам не больно стремился туда.

— У меня была для этого веская причина... Мартин! Смотрел бы ты, куда мы едем! На этот раз мы чуть не вляпались в кювет! А насколько я помню, твой отказ ехать туда мотивировался тем, что ты опасался быть узнанным обслугой гостиницы — ведь ты присутствовал на похоронах, верно?

— Да, именно так. По-моему, это тоже довольно серьезная причина.

— Конечно, ведь на похоронах ты был всего-навсего одним из целой толпы родственников. Я бы не посчитал это слишком большим риском. Но так или иначе, сейчас эта причина уже не играет большой роли, ты не находишь?

— Да, раз ты так считаешь.

— Скажу тебе еще одно, Мартин, — это недавно пришло мне в голову. Когда вы с Анной отправлялись в Линкольншир, ты настаивал, как я помню, на том, чтобы именно она расспрашивала миссис Говард-Бленкинсоп, а ты просто доставил бы ее на место.

— Не понимаю, к чему ты клонишь. Тебе отлично известно, что я виделся с миссис Говард-Бленкинсоп и даже пил у нее шерри.

— Мартин, пожалуйста, не оборачивайся ко мне, когда разговариваешь. Это очень опасно, Мартин. Я прекрасно все слышу, даже когда ты смотришь на дорогу. Да, Мартин, ты разговаривал с миссис Говард-Бленкинсоп, но уже после того, как узнал, что это не она останавливалась в гостинице. С твоей стороны, Мартин, было очень проницательно так быстро это понять.

— Не называй меня по имени после каждого слова. Это действует мне на нервы.

— А я и не знал, что они у тебя есть, Мартин. Извини, но твое имя обладает для меня каким-то необъяснимым очарованием. Кстати, как ты думаешь, что означает буква «М»?

— Буква «М»?

— Да, буква «М» в имени «М. Джонс». Как было зарегистрировано в гостинице.

— Откуда я могу это знать?

— Просто мне показалось, что уж это тебе ведомо. Понимаешь, мне только что пришло в голову (забавно, как много вещей неожиданно приходит в голову!), что, если ты отправляешься в тайную любовную поездку — кажется, так принято выражаться? — обязательно возникает проблема с чемоданом, которую нужно решать.

— О чем ты, ради бога...

— Ну давай, Мартин, давай, ты же не такой тупой, каким представляешься. Я лично всегда считал тебя довольно умным и сообразительным. В Мидчестере ты это продемонстрировал в полной мере. Например, предложил рассмотреть Парсонса во время собрания, прежде чем ты решил, что будет безопасно с ним встретиться...

— Безопасно?

— Но я забыл... Мы говорили о проблеме с чемоданом, разве не так? Я имел в виду, что, например, если твой чемодан помечен инициалами «М.Дж.», ты не можешь зарегистрироваться в гостинице как Томас Смит. Это может вызвать подозрение у человека, который поведет тебя в твой номер. Поэтому ты решаешь, что «Дж.» может обозначать «Джонс» на эту ночь, а «М»... ну, допустим, «Майкл», «Мэтью» или «Морис»... Ты действительно хочешь остановиться в «Пендлбери», Мартин?

— Черт побери! А почему бы и нет?

— Ну как хочешь. Я подумал, ты боишься, как бы тебя не узнали — с учетом того, что тебя видели на похоронах. К слову, об узнавании: это ведь немного неловко, если тебя узнают, когда ты, наоборот, отправлялся куда-то тайком, верно, Мартин?

Мартин ничего не ответил, только еще сильнее нажал на педаль акселератора. Теперь машина неслась на самой большой скорости, и из-за рева ветра Стефану пришлось повысить голос.

— Конечно, это зависит от того, кто тебя узнал, — рассудительным тоном лектора продолжал он. — Для человека, который собирается жениться, хуже всего, если его засечет будущий тесть. Особенно если этот будущий тесть не очень-то жалует предполагаемого зятя.

Стефан приблизил губы вплотную к уху Мартина, чтобы не было потеряно ни слова из того, что он говорил. Неожиданно его голос полностью утратил иронические нотки, которые присутствовали до этого.

— Ты хотел жениться на Анне и понимал, что твои шансы заполучить ее рухнут, если он увидит тебя там, — зловеще заявил он. — Тебе нужны были деньги, и ты думал, что у него их навалом. Ты знал, что, пока он жив, обстановка в нашей семье складывается из рук вон плохо. Поэтому ты воспользовался предоставившимся тебе шансом, проклятый убийца! И не думай, что ты расправишься со мной так же, как с ним. Я готов к этому — у меня в кармане лежит пистолет, и если ты не выполнишь в точности то, что я тебе прикажу... Мартин!!! — Он издал отчаянный крик, когда случайно взглянул вперед на дорогу. — Осторожнее, ради бога!

Но Мартину было не до осторожности. С пылающим лицом, задыхающийся, с глазами, гротескно увеличенными толстыми линзами, он обернулся к своему обвинителю. Оказавшись у крутого поворота налево, машина резко вильнула на правую, встречную полосу. Тяжелый грузовик, несшийся вниз с крутого склона холма Пендлбери, не смог избежать столкновения. Он врезался в бок маленькой машинки и превратил ее в сплющенную массу металла и битого стекла.

Машина Маллета выехала от Нового Скотленд-Ярда приблизительно в то же время, когда Мартин отправился из Хэмпстеда. Ему понадобилось пересечь весь центральный Лондон, чтобы выбраться на более или менее свободную дорогу, и вследствие этого, несмотря на огромную скорость, он прибыл к месту аварии на двадцать минут позже. Полицейский допрашивал о подробностях аварии смертельно бледного водителя грузовика, а сбоку у дороги стояла машина «Скорой помощи». Когда Маллет вышел из машины, санитары укладывали на носилки обмякшие тела двух молодых людей. Один из них еле слышно стонал и ворочал из стороны в сторону забинтованной головой. Второй был зловеще бездвижен и тих. Инспектор поглядел на них. Его лицо выражало не удивление или сочувствие, а лишь некоторую растерянность. Он перекинулся с водителем «скорой помощи» несколькими словами и вернулся к своей машине.

— В «Пендлбери-Олд-Холл», — сказал он водителю.

— Видимо, нам здесь делать нечего, сэр?

— Абсолютно. Ужасное несчастье, но... возможно, это упростит все дело в целом.

В гостинице он спросил управляющего. Сначала тот не горел желанием помочь, но под мягким давлением Маллета оказался вполне сговорчивым. Он с интересом посмотрел на фотографию, которую показал ему инспектор, и с сомнением потер подбородок.

— Может быть, но я не уверен, — покачал он головой. — То есть под присягой я не подтвердил бы. Разве что кто-нибудь из персонала сможет подтвердить. Мне спросить мисс Картер?

— Вы узнали бы его, если бы увидели снова?

— О да! В этом я уверен. Знаете, одно дело фотография, а другое — живой человек.

— Тогда, если вы не возражаете проехать со мной в машине, мисс Картер нам не понадобится. Хотя насчет живого лица я не уверен, — сардонически добавил он.

Его предчувствие оправдалось. В больнице их проводили не в палату, а в морг. Их сопровождал служитель этого мрачного заведения, на удивление веселый, не похожий на человека, ежедневно имеющего дело со смертью и с обезображенными человеческими телами.

Он насвистывал какую-то легкомысленную мелодию, когда они шли по пустынному коридору, и прервал свой свист, чтобы заметить:

— Любопытная вещь эти автомобильные аварии! Например, этот парень с многочисленными повреждениями по всему телу. Можно сказать, разбился в лепешку. А второй, который сидел рядом, отделался парой ссадин на голове и сотрясением мозга. Черт-те что! Ну, вот мы и пришли! К счастью, лицо у него осталось нетронутым. Это единственное, что почти не пострадало.

Он отвернул простыню, покрывавшую мертвое тело. Управляющий гостиницей наклонился пониже. Маллет стоял сзади, стараясь ни словом, ни вздохом не повлиять на него. Они молча покинули морг, и в коридоре Маллет спросил:

— Ну?

— Это он, точно теперь могу ручаться.

Хотя инспектор и сам был в этом уверен, у него вырвался вздох облегчения.

— Благодарю вас за помощь, — сказал он. — А теперь я довезу вас обратно в гостиницу.

— Мое имя будет оглашено в связи с этим делом? — спросил управляющий, когда провожал его к выходу. — Понимаете, это нанесет вред нашему бизнесу.

— По этому вопросу вас больше никто не побеспокоит, — заверил его инспектор.

— Очень рад это слышать. Но может, вы останетесь на ленч, инспектор, в качестве моего гостя?

— Нет, благодарю вас, — признательно улыбнулся Маллет.

Глава 21

МАЛЛЕТ ПОДВОДИТ ИТОГИ

Понедельник, 4 сентября

Маллет собирался приступить к отчету о деле Диккинсона, когда в доме зазвонил телефон.

— Вас хочет видеть мистер Дедмэн, — сообщили ему. — Он говорит, это очень срочно.

Инспектор вздохнул. Раскрытая папка с надписью «Диккинсон», распухшая от бумаг, зловеще усмехалась ему. Он стремился как можно скорее избавиться от всего этого, и малейшая помеха раздражала его.

— Попросите его прийти завтра, — распорядился он. — Я сейчас очень занят.

Наступила пауза, затем голос в трубке произнес:

— Этот джентльмен настаивает, утверждая, что должен увидеть вас немедленно, сэр. Завтра будет уже поздно, говорит он. Он очень нервничает. — Затем чуть потише: — Кажется, сэр, он действительно очень встревожен.

— Ладно, — уступил Маллет. — Пусть поднимается.

Несколькими секундами позже мистер Дедмэн не вошел, а скорее ворвался в комнату. Он не стал тратить время на приветствия, а сразу приступил к делу.

— Инспектор, я очень занятой человек, — сказал он, — и не сомневаюсь, что и вы тоже. Я не пришел бы к вам, если бы от этого не зависели интересы моего клиента. Моя фирма является поверенным в делах по распоряжению имуществом покойного мистера Леонарда Диккинсона. Покойный застраховал свою жизнь на сумму...

— Но, мистер Дедмэн, мне все об этом известно, — пробормотал Маллет.

— В самом деле? Тем лучше! Тогда мне не нужно вдаваться в объяснения. Дело в том, что сегодня последний день, когда я могу обеспечить поступление платежей от страховой компании на основании случая самоубийства. Я понимаю, что вы расследовали это дело. Мне нужно услышать от вас только одно, четко и окончательно — была ли его смерть результатом убийства или самоубийства?

— Ну, — спокойно ответил Маллет, — здесь сомнения нет — убийство.

— Отлично! Я вам очень обязан. Мы дадим вам знать, если возникнет проблема судебного спора. — И мистер Дедмэн торопливо отодвинул свой стул и сделал движение в сторону двери.

— Невероятно! — воскликнул пораженный инспектор. Неужели вы действительно больше ничего не хотите узнать? Разве вам не интересно, кто же убил вашего клиента?

— Разумеется, интересно, но это может подождать. Я же юрист, а не полицейский. Кроме того, внизу мне сказали, что вы страшно заняты.

— Можете мне поверить, они сказали вам правду. И тем не менее могу посоветовать вам, в ваших же интересах, ознакомиться со всеми известными мне фактами, прежде чем идти в страховую компанию. В деле имеется небольшой юридический казус, который вы захотите сначала обдумать.

— Юридический? — переспросил мистер Дедмэн, снова опускаясь на стул.

— Вот именно. Вы не скажете мне, как покойный мистер Леонард Диккинсон распорядился своим состоянием?

— Первая половина завещана вдове до конца ее жизни, после чего будет разделена поровну между двумя детьми, вторая половина делится только между детьми.

— И какую часть наследства составляют деньги, которые должны поступить от страховой компании?

— Разумеется, очень значительную.

— Есть ли такой закон, мистер Дедмэн, что убийца не может наследовать по завещанию своей жертвы?

Мистер Дедмэн уставился на инспектора с открытым от изумления ртом. Его порывистые, деловитые манеры внезапно оставили его.

— Инспектор, — наконец проговорил он, — кто убил моего клиента?

— Его сын, Стефан.

— Боже милостивый! — простонал мистер Дедмэн и вытер платком выступивший на лбу пот. — Боже милостивый! Но... но... это вы серьезно, инспектор?

— Абсолютно серьезно.

— Не верю своим ушам, это ведь полная бессмыслица! Стефан! Тогда почему именно он столь категорично утверждал, что...

— Что его отец был убит? В этом-то и вся заковырка. В моей практике это единственный случай, когда убийца оказался вынужденным доказывать, что здесь имело место преступление, дабы достигнуть цели, ради которой он совершил убийство.

Мистер Дедмэн взглянул на свои часы, убрал их в карман, затем скрестил ноги и уселся попрочнее на стуле.

— Прошу вас, расскажите мне все, — сказал он непривычным для себя смиренным тоном.

Маллет был только рад уступить. Если у него и была какая-либо слабость, то она заключалась в том, что он обожал аудиторию. Обстоятельства данного дела вынудили его действовать в одиночку, и он был доволен возможностью изложить все внимательному слушателю. Подготовка письменного отчета всегда представлялась ему скучным и утомительным занятием, но ему страшно нравилось давать по делу устные объяснения.

— Стефан Диккинсон, — начал он, — являлся закоренелым игроком на бирже. И как следствие — глубоко, безнадежно увяз в долгах. По натуре он чрезвычайно беспринципный человек, как и многие игроки, за исключением того, что касалось женщин. Мне не удалось установить ни единого случая, когда бы он проявлял к ним хоть малейший интерес. В этом смысле его определенно можно считать пуританином и к тому же в высшей степени самонадеянным и законченным эгоистом. Впрочем, я еще не встречал убийцу, который не являлся бы эгоистом. В особенности он не любил и презирал своего отца, а поскольку я сам был знаком со стариком, могу поверить, что жить с таким отчаянным занудой было действительно тяжело.

Дедмэн энергичным кивком выразил свое согласие.

— Приблизительно в середине лета, — продолжал инспектор, — Стефану, чье финансовое положение стало по-настоящему тяжелым, видимо, в первый раз пришла в голову идея убить отца. Безусловно, он знал о страховом полисе, который появился после смерти мистера Артура Диккинсона. Он также знал о привычке своего отца принимать мединал по совету своего врача.

— Как вы установили время? — спросил мистер Дедмэн.

— Это мне удалось только сейчас, когда я выяснил у их семейного доктора, с которым виделся на днях, что якобы отец прислал доктору письмо с предложением, что в качестве эксперимента он попробует принимать лекарство в порошке. Доктор выписал соответствующий рецепт и вскоре после этого получил еще одно письмо, в котором говорилось, что порошки пациенту не понравились и что он предпочитает и дальше принимать лекарство в виде таблеток. Оба письма, как вы можете догадаться, были подложными, и сын перехватил рецепт, таким образом обеспечив себе возможность осуществить свой план.

Сделав это, он стал выжидать, когда его отец отправится в свое ежегодное путешествие, чтобы привести свой план в исполнение. По каким-то причинам он не захотел совершить попытку убийства в своем доме. Возможно, у него были на это какие-либо сентиментальные мотивы, не знаю. Так или иначе, он решил действовать в «Пендлбери-Олд-Холле», где, как он точно знал, его отец, человек привычек, обязательно закончит свой отпуск. Однако перед ним стояла одна сложная проблема, а именно: он не мог знать, когда именно его отец туда прибудет. В то же время он должен был обеспечить себе самое надежное алиби.

Стефан решил эту проблему следующим образом. Он организовал поездку в Швейцарию вместе с сестрой, а затем в самый последний момент придумал какой-то благовидный предлог, чтобы в назначенное время не поехать. (Нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы выяснить в гостинице, каким образом ему удалось тотчас отказаться от зарезервированного номера.) Затем он направился в «Пендлбери», намереваясь пробыть там до того момента, как появится его отец. Он взял имя Стюарта Дэвитта — вполне естественно, чтобы его багаж, помеченный инициалами «С.Д.», не мог его выдать.

— Говоря об инициалах, — сказал мистер Дедмэн, — вы заметили...

— Мы к этому скоро подойдем, — прервал его Маллет и продолжал: — Он указал адрес одного дома на Гаук-стрит, который, как я установил, фактически является домом со сдающимися внаем комнатами, и до недавнего времени по данному адресу проживал клерк, служащий одной из брокерских контор, через которую Стефан осуществлял свои спекуляции. Кстати, он был очень близко знаком с этим молодым человеком, который был уволен хозяевами за игру на акциях в свою пользу. В гостинице он выбрал номер рядом с тем, где, как ему было известно, должен был остановиться его отец. (Думаю, что ему до тошноты были знакомы мельчайшие подробности жизни старика в его обожаемой «Пендлбери».) Он изобрел предлог, который помогал ему держаться в стороне от остальных обитателей гостиницы, и ждал своего часа.

— В должное время мистер Диккинсон прибыл в гостиницу. Как всегда, он заказал принести в номер чай и, как всегда, когда его принесли, попросил горничную оставить его в коридоре, пока он сам не заберет его. Сыну оставалось только незаметно выскользнуть из соседней комнаты, всыпать в чайник порошок мединала (мне сказали, что он моментально растворяется и почти безвкусен) и снова спрятаться у себя. Отец вышел, забрал поднос, добавил свою обычную дозу к уже отравленному чаю и лег спать, чтобы уже никогда не проснуться. Ранним утром следующего дня, подготовив все за ночь, Стефан Диккинсон покинул гостиницу, успел на экспресс, идущий в Лондон, там пересел на восьмичасовой рейс самолета до Цюриха и встретился с сестрой в Клостере в тот же день, наверняка сказав ей, что приехал обычным путем на теплоходе и поезде. Он немедленно отправился с ней в дальнюю экспедицию в горы, где они ночевали в хижинах, пока он не понял, что уже не успевает вовремя оказаться на дознании или на похоронах, где его могли бы узнать. (Кстати, власти Швейцарии оказали нам большую помощь в розыске гида, который сопровождал их в горах.)

До сих пор он мог считать, что все шло в соответствии с его планом. Его отец будет найден мертвым от передозировки своего обычного лекарства, коронер определит, что его смерть наступила в результате несчастного случая, и никаких вопросов не возникнет. И несомненно, так бы все и произошло, если бы не три случайности — во-первых, найденная у постели умершего поразительная цитата, во-вторых, никто не мог предвидеть, что именно в этот вечер у покойного кончились таблетки в одном пузырьке и он открыл другой, чтобы составить назначенную ему дозу, и, наконец, та странная манера, в которой старый джентльмен разговаривал со мной накануне своей смерти. И сын по своей воле упустил возможность во время следствия устранить эти недоразумения! Может, он сразу понял, каким роковым для его надежд поживиться в результате своего преступления оказался вывод следствия, что здесь имело место самоубийство, не знаю. Во всяком случае, он достаточно скоро это выяснил. Это поставило его в крайне досадное положение. — Маллет засмеялся. — Вот уж действительно положение! Решившись на отчаянный риск убийства, ему пришлось пойти на еще более ужасный риск, стремясь доказать, что было совершено именно убийство — не важно кем.

И вот Стефан Диккинсон, игрок по натуре, решился на самую отчаянную игру в своей жизни. И прежде чем предпринять какие-либо меры, он пришел ко мне — не к кому-нибудь, а ко мне! Наверное, он рассчитывал, что я смогу дать ему какие-либо полезные сведения, чтобы опровергнуть факт самоубийства отца, но готов предположить, что истинной целью его появления было стремление выяснить, удастся ли ему расспросить меня и уйти, не вызвав у меня никаких подозрений. Если бы это у него получилось, он решил бы, что может без опасений провести расследование, которое он задумал. И ему удалось! Тем более, что меня нисколько не заинтересовало это дело! И так было до недавнего времени, пока самоубийство того человека в Мидчестере снова не заставило меня вспомнить об этой истории, и я впервые серьезно задумался, не был ли мистер Диккинсон убит, и если да, то кем.

Конечно, если посмотришь на это дело, — признался инспектор, пожав плечами, — оно кажется на удивление простым. Прежде всего возникает вопрос мотива. Но самое главное — и это принципиальный вопрос, как вы наверняка, мистер Дедмэн, понимаете, — то глубочайшее знание, которым должен был обладать убийца о привычках своей жертвы. Подумайте сами: прежде всего он должен был быть уверен, что тот остановится именно в этой гостинице и проведет ночь именно в этом номере. Он должен был знать, что старик привык именно к этому лекарству и что он принимает его определенным образом. Он даже должен был знать, что он требует, чтобы чайник оставляли для него снаружи, в коридоре. Так кому же могли быть известны все мельчайшие подробности образа жизни и поведения покойного, как не члену его семьи?

— Что-то в этом роде и мне приходило в голову, — заметил Дедмэн. — Вот почему мне так понравилась версия, что убийца допустил ошибку и что покойный принял яд, предназначенный кому-то другому.

— Да, — подхватил Маллет, — если бы шантажист Вэннинг, чье подлинное имя Паркис — кстати, омерзительно подлый субъект! — если бы он ночевал в комнате, которая ему первоначально и предназначалась, он мог быть убит вместо мистера Диккинсона!

Ну, думаю, остальная часть истории вам известна. После разговора со мной молодой Диккинсон следующие две недели провел колеся по всей стране, пытаясь переложить ответственность за свое преступление на плечи невинного человека, при содействии и с помощью своей сестры и ее жениха, которые, естественно, ничего не подозревали. Они расследовали прошлое каждого постояльца гостиницы, за исключением, конечно, мифического мистера Дэвитта.

— Он оставил случай с Дэвиттом для себя, — вставил мистер Дедмэн. — И привел полностью вымышленное интервью с его воображаемой хозяйкой.

— Именно так, как я и ожидал. Идея найти козла отпущения за собственное преступление была, разумеется, совершенно безнадежной, но дважды она чуть не удалась! В первый раз это было в случае с Парсонсом.

— Я объяснил ему, что, если бы это дело было проведено соответствующим образом, дело Парсонса могло быть удачным решением вопроса со страховой компанией, — с досадой сказал мистер Дедмэн. — Мне было действительно жалко видеть, как он и молодой Джонсон испортили это дело! Прошу прощения, инспектор, я забылся. Прошу вас, продолжайте.

— Во второй раз, — сказал Маллет, и кончики его усов дрогнули, когда он попытался скрыть улыбку, — результат был более серьезным, чем в случае с Парсонсом. Думаю, он был готов признать себя побежденным, когда вы указали ему, что ему не удастся доказать вину Парсонса; но известие, что его недавняя спекуляция катастрофически подвела его, подтолкнуло его на очередное отчаянное усилие. И боюсь, за это несу ответственность я сам. В качестве последнего средства защиты он попытался свалить вину на Мартина Джонсона. Видите ли, Джонсону действительно было что скрывать. Он не был убийцей, но так случилось, что он находился в гостинице в ночь убийства, и там его чуть не узнал мистер Диккинсон. Получилось так, что как раз в этот момент мистер Диккинсон беседовал со мной, и, помню, я обратил внимание, что сразу после того, как ему показалось, что он обознался, он перевел разговор на свою дочь, о которой до этого не упоминал. Я понял значение этого только после того, как узнал, что Джонсон является женихом его дочери.

— Я это знал! — воскликнул мистер Дедмэн. — «Джонс»!

— Именно так. Снова возникает вопрос багажа, помеченного определенными инициалами.

— Не только этот момент. Я понял это, как только увидел лицо мисс Диккинсон у меня в кабинете, когда упомянули имя Джонса.

— Она поняла, что он был там с другой девушкой?

— Несомненно. И я очень боюсь, что она поняла гораздо больше этого!

— Жаль это слышать. Что касается Стефана Диккинсона, кажется, он не догадывался об этом до тех пор, пока я не подкинул ему эту мысль. Я сделал это, чтобы проверить его реакцию, но признаюсь, и не предполагал, что он проявит такую отчаянную жестокость.

— Это вопрос, который меня ставит в тупик, — сказал мистер Дедмэн. — Как молодой Диккинсон надеялся доказать вину Джонсона, когда тот будет все решительно отрицать, и с какой целью он попросил его отвезти себя в «Пендлбери».

— Об этом мы можем только догадываться, — отвечал инспектор. — Но у меня нет ни малейших сомнений насчет верного ответа. Он собирался убить Джонсона.

— Невероятно! — вскричал мистер Дедмэн.

— А почему нет? Одно убийство часто влечет за собой другое, и при нем был обнаружен пистолет, когда их подобрали. Думаю, он планировал убить Джонсона и представить это как самоубийство, вызванное угрызениями совести и осознанной виной. А просьба отвезти его в «Пендлбери» преследовала цель придать достоверность этой версии. Потом он мог бы сказать, что обвинил Джонсона в преступлении и что тот признался. Это было бы очень трудно опровергнуть. Возможно, он на самом деле успел обвинить его в убийстве, что могло стать причиной сбоя в управлении Джонсоном автомобилем. Джонсон все вам расскажет, когда ему станет лучше. Кстати, как он себя чувствует?

— Уже почти поправился, но ничего не помнит о том, что произошло за полчаса до аварии. В целом, по-моему, он вполне здоров.

— Дай бог! Кажется, он легко отделался. В жизни не видел такой сплющенной машины! Но конечно, вся тяжесть столкновения пришлась на место пассажира.

— А как вам удалось так быстро оказаться на месте происшествия, инспектор?

— Я сам собирался отправиться в «Пендлбери» посмотреть, не смогут ли там опознать Стефана Диккинсона по фотографии, которую я снял с него накануне. Но случилось так, что я смог провести опознание по нему самому, что гораздо более доказательно.

Мужчины погрузились на некоторое время в раздумье, после чего поверенный поднялся на ноги.

— Благодарю вас, — сказал он. — Я подготовлю заявление на имя страховой компании на полную сумму полиса. Что касается доли Стефана Диккинсона, не думаю, что здесь возникнут сложности. Она, естественно, будет присоединена к остальному состоянию и разделена между матерью и дочерью. Единственное, что меня сейчас больше всего беспокоит, это устроить все так, чтобы миссис Диккинсон ничего не узнала. До свидания.

Инспектор вернулся к написанию отчета. В течение часа в комнате царила полная тишина, нарушаемая только мягким поскрипыванием пера. Наконец даже оно смолкло. Отчет был закончен. Папка «Диккинсон» в последний раз возвратилась на свое место в ящик письменного стола инспектора Маллета.

По настоянию матери Стефан был похоронен в церкви Пендлбери рядом с отцом. На похороны снова съехалась вся многочисленная родня. Всеми было замечено, что дядя Джордж находился в гораздо более хорошем настроении, чем обычно. Причина этого, как сказала тетушка Люси, заключалась в том, что с момента урегулирования дела со страховой компанией уже не было оснований опасаться, что его призовут делать взнос, чтобы поддержать семью брата.

Content

Сирил Хейр
Самоубийство исключается

Глава 1 СЛЕД УЛИТКИ

Глава 2 СЛЕД УЛИТКИ ОБРЫВАЕТСЯ

Глава 3 СЕМЬЯ ПОСЛЕ ПОХОРОН

Глава 4 ЗАВЕЩАНИЕ ДЯДЮШКИ АРТУРА

Глава 5 ДВЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НА ОДИН ПРЕДМЕТ

Глава 6 ПОСЕТИТЕЛЬ СКОТЛЕНД-ЯРДА

Глава 7 ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Глава 8 ДВА СПОСОБА ЧАСТНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

Глава 9 ОТЧЕТ ЭЛДЕРСОНА

Глава 10 ПЛАН КАМПАНИИ

Глава 11 ПЕРВЫЕ ПЛОДЫ

Глава 12 МИССИС ГОВАРД-БЛЕНКИНСОП

Глава 13 ВОСКРЕСЕНЬЕ НА ВЗМОРЬЕ

Глава.14 СЛЕД В МИДЧЕСТЕРЕ

Глава 15 «ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТО, ЧТО-ТО СДЕЛАНО»

Глава 16 ПАРБЕРИ-ГАРДЕНС

Глава 17 МИСТЕР ДЕДМЭН ВЫРАЖАЕТ СВОЕ МНЕНИЕ

Глава 18 ИНСПЕКТОР ПОЛИЦИИ С НЕСВАРЕНИЕМ ЖЕЛУДКА

Глава 19 СТЕФАН ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Глава 20 ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕНДЛБЕРИ

Глава 21 МАЛЛЕТ ПОДВОДИТ ИТОГИ