Энгус Уэллс

«Узурпатор»

Нику Уэббу, человеку, который верит.

Пролог

Вкус поражения был горек. Еще горше оно становилось оттого, что было необъяснимым и неожиданным. Мощь Орды, которую он поднял, разбилась о камни Лозинской крепости. Тот, кого он поставил во главе своего воинства, убит безбородым юнцом, тот, кто был послан убить этого юношу, — тоже погиб… Все это было непостижимо. Его Господин обещал победу. Обещаниям Эшера он мог доверять столь же безоговорочно, сколь и огню, из которого этот бог создал его. И все же это случилось: Королевства выстояли.

С горечью он уходил в леса. Варвары отныне были предоставлены сами себе. Они могли сражаться, искать мира, бежать — это его больше не заботило. Обещания, которые он им дал от имени своего Господина, не значили ничего, потому что эти люди предали его, предали Того, кому он служил. И все же сквозь досаду, которая гнала его все дальше, словно огонек, мерцала цель. Юноша, которого зовут Кедрин Кэйтин, должен быть уничтожен.

Предназначение этого молодого человека оставалось для него непостижимым. Он знал немногое: Кедрин каким-то образом устоял против Нилока Яррума с его заколдованным мечом, устоял против одержимого яростью Борса. Каким-то образом этому юнцу удалось то, что было не под силу всему воинству, которое встало на защиту Королевств. Давние подозрения снова и снова подтверждались: пока жив Кедрин Кэйтин, планы Эшера под угрозой, а значит, под угрозой и его собственное существование. Нужно любым способом уничтожить Кедрина — и исполнить волю своего Господина.

Он упорно шел сквозь лес, все дальше и дальше, тропами, по которым не ступала нога человека — но ни один человек не смог бы передвигаться с такой скоростью. Дикие звери разбегались, чтобы не оказаться у него на пути, словно чувствовали жаркое дыхание лесного пожара — то, что ему удавалось скрывать от людей. Глубже и глубже в чащу лесов — и вот наконец он пришел туда, где впервые ощутил в себе жизнь, дарованную его Господином, туда, где впервые в Белтреване загорелся огонь Эшера.

Здесь было тихо, очень тихо. Сюда не заходили животные, даже птиц не было слышно. Там, где бушевал породивший его огонь, деревья больше не росли, не появился даже подлесок. Казалось, сама жизнь избегает этого места. Мертвый покой земли, все еще укрытой толстым слоем пепла, не нарушал ни росток, ни проклюнувшаяся спора — лишь обгорелые пни торчали тут и там, словно гнилые зубы. Даже камни оплавились, став стеклянисто-гладкими, точно застывшая лава.

Казалось, Эшер незримо присутствует здесь. Еще шаг — и он ощутил ледяное прикосновение ужаса.

Этот холод пробирал насквозь. Однако он сбросил меха, скрывавшие от чужих взглядов его тело, столь непохожее на человеческое. Он знал, что должен делать… и медлил, ибо гнев Эшера был страшнее всего, что он знал. Но именно из этого страха росла его ненависть — ненависть к Кедрину Кэйтину, к жителям Королевств и в особенности к женщинам в лазурных одеяниях, которые служили врагу его Господина. И он сосредоточился на этой ненависти. Он раздувал эту искорку, тлеющую под спудом, пока она не запылала, поглощая все его существо. Тогда его тонкие губы зашевелились, рождая слова, для которых не предназначены человеческие уста. Он простер руки, и синее пламя затрепетало вокруг его когтистых пальцев, искрясь и потрескивая. В холодном воздухе запахло грозой. Он пел, и голос, гудящий, как пламя, звучал все громче и громче. Призрачное пламя наполнило его рот. Потом огненные щупальца, извиваясь, высунулись наружу и осветили его лицо, похожее на личину жука-богомола. Глубоко сидящие глаза рдели, точно раскаленные угли. Звук становился все громче и выше, пока безмолвная выжженная опушка не загудела, как колокол. Воздев руки к небу, он запрокинул голову, тело напряглось. И тогда он коротко громко изрек единственное слово. Его воздетые руки упали, точно он вложил в этот зов всю силу:

— Эшер!

Огненные щупальца распрямились, свиваясь в мощную струю, и вонзились в серое покрывало золы. Земля задрожала. Гигантский нарыв вспучился в центре пожарища и взорвался, выпустив в темнеющее небо столб раскаленного багрового пламени. Жаркие языки разорвали темноту, расплескались во все стороны, и по его телу прошла судорога экстаза. Пылающая колонна поднималась выше и выше, набирая мощь. Пламя прожигало насквозь землю этого мира, чтобы достичь иных пределов и донести зов его Господину.

И Эшер явился.

Осознав присутствие бога, он опустился на колени и склонил голову — ибо он не смел созерцать то, что могло предстать сейчас его взору.

— «Ты предал Меня».

Голос был подобен раскату грома. Огненный столб на мгновение оброс тысячами молний, и сосны, вскинув горящие ветви, как руки, гибли в пламени.

Он распростерся на земле, зарывшись лицом в пепел. Слова оправдания были едва слышны — казалось, он обращался к углям, рдевшим перед его глазами.

— Я сделал все, что мог. Сделал так, как Ты просил меня.

— «Ты хочешь сказать, что это Моя вина?»

— Нет, Господин! Не Твоя, но…

— «Ты извиняешься! Ты просишь продлить свое жалкое существование? То, что Я дал, Я могу и взять обратно!»

— Я прошу лишь об одном — позволь продолжать дело, которое Ты поручил, Господин! Ничего больше. Теперь я лучше понял суть этих созданий. Я знаю, что Кирье стоит за них.

— «Кирье!»

Столб пламени вновь превратился в гигантское дерево. Его ветви протянулись во все стороны, словно хотели охватить весь Белтреван.

— «Ты оскорбляешь Меня, произнося это проклятое имя!»

— Ее сила велика, — торопливо заговорил он, выплевывая вместе с золой слова, исполненные ненависти. Всесильное пламя до сих пор не уничтожило его лишь по милости Эшера — он слишком хорошо это понимал. — Но того, кто стоит у нас на пути, зовут иначе. Кедрин Кэйтин. Он выстоял против магии, которой я наделил меч. Думаю, Она избрала его Своим поборником.

— «Кедрин Кэйтин, — голос, подобный грому, прозвучал чуть тише, словно в раздумье. — Ты убил его?»

— Я пытался, Господин, но не смог. В нем большая мощь, трижды он от меня ускользал. Он все еще жив.

— «Он не должен жить, — прогремел повелитель преисподней. — Если он жив — почему бы Мне не уничтожить тебя?»

— Я еще могу послужить Тебе, Господин.

Скрюченные пальцы скребли покрытую золой почву, безобразное тело свела судорога. В любой миг гнев божества мог обрушиться на него.

— Теперь я больше знаю о них. Только прикажи мне. Я верю, что смогу исполнить Твою волю — мне нужно лишь уничтожить этого человека.

— «Кто он такой? — вспышки молний при звуках Его голоса стали реже. — Священник? Раньше Она не прибегала к услугам мужчин».

— Воин… Молодой воин… Кажется, принц Тамура. Ей по-прежнему служат лишь женщины. Но Она дает ему помощь и защиту. Поэтому он и смог встать у нас на пути.

— «Значит, он должен быть уничтожен! — Молния оплавила землю меж распростертых рук. — Но этот раз — не вздумай оплошать».

Он глубоко вздохнул, не замечая, что вдыхает золу. Теперь в голосе своего повелителя он уловил снисходительность.

— Нет, Господин. На этот раз я не оплошаю.

— «Ты уверен? Ты продумал планы?»

— Конечно. Я смешаюсь с ними. Не с лесным народом, нет — на этот раз с людьми Королевств. Там, где не удалось победить силой, поможет уловка. Я найду способ убивать изнутри, не снаружи, одолевать не силой меча, а хитростью.

— «Каким образом?»

— Господин, Три Королевства — это три королевства. В каждом свой правитель. Но есть тот, кто стоит над ними — король, правитель Андурела. Этот город — сердце Королевств. Но корона не всегда передается по наследству… Люди тщеславны, и каждый жаждет большей власти. Если король умрет…

— «И тщеславный человек может подчиниться Моей воле».

— Да, Господин. И если этого человека изберут королем, Кедрину придется выполнять его приказы. Вернее, мои приказы. Он окажется в моей власти.

— «Если они тебя узнают, для тебя все кончено. Я не смогу тебя защитить там, где правит Эта стерва».

— Я сумею изменить облик, — Тоз заговорил чуть смелее. — Они меня не узнают, а потом будет слишком поздно. Я уничтожу Кедрина Кэйтина и всех этих голубых кукол. Клянусь.

Снова прогремел гром. Пламя вспыхнуло нестерпимой белизной, и в опаленную землю ударила молния.

— «Ступай, Тоз, и выполни свое обещание. Принеси Мне Королевства».

Он почувствовал, что Эшер удаляется, но не осмеливался поднять голову. Но вот последние раскаты грома стихли, словно растворившись в воздухе. Тогда осторожно, словно взгляд глубоко посаженных глаз мог выдать его присутствие, он огляделся. Над тем местом, где полыхал столб пламени, лишь трепетали синеватые язычки. Время от времени раскаленные сгустки еще вылетали из земли, проникая из иных пределов. Понемногу оправившись, он поднялся и шагнул вперед. Теперь пламя полыхало вокруг него. Он наслаждался огнем, впитывая его силу. Скоро, очень скоро его Господин вновь сможет появиться в этом мире.

Так он стоял всю ночь. По мере того, как небо на востоке светлело, пламя сникало и становилось бледнее. Наконец взошло солнце. Яркие лучи проникли в глубину лесной чащи, разогнав неверные тени. Тогда он сделал повелительный жест, и огонь погас. Он снова закутался в меха, полностью скрывшие его тело, и пошел прочь. Ему предстояло исполнить волю Эшера.

Твердым шагом он шел на юг, туда, где за хребтом лежали земли Королевств. Вскоре на пути стали встречаться варвары — те, кто первыми бежал с поля битвы. Они брели, сбившись маленькими кучками, бородатые лица были омрачены угрюмой досадой. Он избегал встреч. Ему мог быть оказан весьма неожиданный прием, а тратить силы, чтобы защищаться, он не хотел. Сила еще понадобится ему, когда он достигнет своей цели. И лишь приблизившись к перевалу через Лозины, где стояли две крепости, он решил, что может показаться.

От перевала брел воин из Кэрока. Он был изранен и, скорее всего, поэтому отстал от соплеменников. Варвар хромал, тяжело опираясь на древко сломанного копья и подволакивая грубо забинтованную ногу. Щеку пересекал глубокий рубец, борода затвердела от засохшей крови. Меч и боевой топор болтались на перевязи за спиной, но взгляд был полон разочарования. Похоже, этот воин больше ни во что не верил. Тоз выступил из тени деревьев, и варвар, выругавшись, провел тремя пальцами перед лицом. Обломок копья угрожающе нацелился на Посланца.

— Ты знаешь меня, — мягкий голос Тоза напоминал змеиное шипение.

— Тоз-колдун! — воин выплюнул эти слова, как проклятие. — Тоз-предатель! Куда ты бежал, колдун? Где ты был, когда пал хеф-Улан? Когда погиб Баландир? Где теперь твои обещания?

— Спроси у Эшера, моего Господина. Те, о ком ты говоришь, теперь с Ним.

— Эшер нас покинул, — тупо пробормотал воин. — А теперь отойди в сторону, не то я проверю, помогают ли чары против меча.

Глаза Тоза сверкнули, как угли в очаге, в которых зарождается огонь. Колдун сделал чуть заметное движение, и копье кэрока охватило пламя. Вопль ужаса огласил лес. Воин отбросил горящее древко и неуклюже потянулся к ручке топора, висящего за плечом.

Но рука успела лишь коснуться кожаной перевязи. Взгляд Тоза сковал воина, и варвар словно врос в землю. Рот расслабился, как у спящего, губы обвисли. Тогда чародей приблизился, его узкие ладони легли на загорелые ключицы. Казалось, рубиновое пламя проникает сквозь зрачки варвара и наполняет его мозг, лишая воли.

— Что случилось? — требовательно спросил он. — Что случилось после того, как пал Нилок Яррум и погиб Имрат? Что произошло?

— Нас вел Баландир, — точно сквозь сон, пробормотал варвар, — но Орда разделилась. Дротт и Ят были недовольны, а Вистрал вернулся в лес со смертью Яррума. Против нас встали Тамур, Кеш и Усть-Галич. Их было слишком много, а мы слишком долго спорили между собой. Был бы ты там, мы бы объявили Баландира хеф-Уланом и получили перевес. Но ты ушел. Войско Королевств вышло из Высокой Крепости и нас разбило. Баландира убили, и мы растерялись. Королевства предложили перемирие, и Вран из Ята сказал слово за это. Он убедил остальных. Нам разрешили забрать наших убитых и вернуться в Белтреван.

Тоз кивнул:

— А теперь?

— Теперь Королевства празднуют победу и отстраивают свою крепость. Больше я ничего не знаю.

— Этого достаточно, — промурлыкал Тоз.

Он подтянул воина к себе и, наклонившись, заставил того запрокинуть голову. Белые, как зола, губы припали к губам варвара, в рубиновых глазах вспыхнуло алчное пламя. На миг на лице воина мелькнул ужас, потом оно вновь утратило выражение. Взгляд погас, руки и ноги безвольно обмякли. Тоз ослабил хватку, и тело соскользнуло на землю, как тряпичная кукла. Что-то большее, чем жизнь, ушло из него. Колдун довольно вздохнул и зашагал дальше на юг.

Спустя несколько дней его взгляду предстала Высокая Крепость. Идре с шумом катилась по ущелью, и грохоту воды вторил перестук молотов: камнетесы вырубали новые блоки. Осадные машины, которые Тоз дал варварам, покрыли стены крепости глубокими шрамами — и сейчас эти боевые раны уже затягивались молодой кожицей свежей кладки. На месте становища Орды остались лишь многочисленные пни да выжженная земля на месте кострищ. Однако поселение все еще патрулировали воины крепости, тамурские лучники, галичские копейщики и конные разъезды из горцев Кеша. Значит, до поры придется скрываться. Но его нетерпение росло.

Случай вскоре выдался. Зима атаковала внезапно, обрушив на крепость полчища снеговых туч. В тот день Тоз сидел, укрывшись среди скал, недалеко от белтреванской дороги. Меха надежно защищали его угловатое тело от холода. Он ждал.

Он смотрел, как трудятся каменщики, вытесывая блоки, как грузят их на телеги, которые с тяжелым грохотом ползут к крепости. Воины ежились, кутаясь в зимние плащи, лучники прижимали к себе свое оружие, чтобы снег не попортил тетиву. Мимо проезжали всадники, пуская коней по обманчиво гладкой дороге легким галопом. Приближались сумерки, плотная пелена снега смазывала очертания предметов. Каменщики убирали свои инструменты и начинали расходиться. Воины, охранявшие их, тоже оживились. И тут он до его слуха донесся конский топот — это возвращался кешский патруль. Вскоре Тоз мог разглядеть и самих всадников.

Плащи кешитов потемнели от снежной пыли, но конская голова, эмблема их королевства, была видна отчетливо. У каждого на поясе висел меч, копье в руке готово к бою. Но сейчас они, похоже, думали не столько о возможной атаке варваров, сколько о скором возвращении в крепость, где можно будет, наконец, отогреться в теплых комнатах, за ужином и кружкой эвшана. Может быть, то была просто удача, а может быть, так свершилось по воле его Господина — Тоз не знал. Эшер все еще сохранял свою власть в этих местах, на границе Белтревана — пока здесь находились люди, которые в него верили. Так или иначе, момент настал, и Тоз принял его с благодарностью. Он был готов действовать.

Подкованное копыто скользнуло по заледеневшему булыжнику, и лошадь, испуганно заржав, рухнула на землю. Всадник проворно выпрыгнул из седла, швырнул свое копье товарищу и потянул лошадь за повод, понуждая ее подняться. Потом до слуха колдуна донеслось ругательство: кешит обнаружил, что лошадь порвала связку на передней ноге. Тоз не разбирал слов, но смысл разговора стал понятен из дальнейших событий. Отряд направился в крепость и вскоре исчез в сумерках, предоставив своего товарища и его лошадь самим себе.

Тоз вышел из укрытия. Снег, налипая на его одеяние, делал чародея почти невидимым. Кешит ничего не замечал, и ему удалось приблизиться почти вплотную. И в этот миг лошадь испуганно заржала. Всадник обернулся, рука опустилась на рукоять меча. Сквозь снег к нему приближался кто-то высокий, густо облепленный снегом. Рот кешита приоткрылся, но предупреждающий крик так и не прозвучал. Рука Тоза быстро потянулась к перевязи всадника. Их взгляды встретились, и глаза Посланца замерцали, как угли. Лошадь пронзительно заржала, вырвала повод из крепких пальцев хозяина и неуклюже понеслась по неглубокому снегу — ужас оказался сильнее боли.

Тем временем Тоз навис над кривоногим всадником. Рубиновый огонь отразился в расширившихся от ужаса зрачках кешита. Оба — колдун и человек — застыли в неподвижности. Казалось, время для них перестало существовать. Потом Тоз кивнул и повторил:

— Хаттим Сетийян.

Больше кешский всадник был ему не нужен. Ему предстояло разделить судьбу раненого варвара. Припав губами к губам кешита, он длил жуткую ласку, пока глаза человека не покинул свет. Руки и ноги в последний раз напряглись и повисли, как плети. Освобожденное тело рухнуло на снег. Оно казалось пустой оболочкой — ибо из него ушло все, что поддерживает жизнь.

Тоз облизал бескровные губы, снова склонился над мертвым и поднял его — легко, как ребенка. Дальше путь колдуна лежал через скалы, к берегу Идре. Труп кешита с громким всплеском ударился о воду. Течение дважды перевернуло его, потом понесло, и он исчез из виду. Тоз немного постоял, пристально глядя на воду, затем повернулся и зашагал к крепости. Перед ним лежал путь в Королевства.

* * *

Снежное покрывало, укутавшее леса Белтревана, еще не дотянулось до южных отрогов Лозин. Правда, зима уже засылала сюда своих предвестников. По утрам заморозки серебрили травянистые луга на холмах Тамура и северных равнинах Кеша, а на лужах нехотя таяла искристая ледяная корка. Однако на западе зима лишь напоминала о своем приближении. Высокие пики Лозинского хребта и Гадризелов, отвесно сбегающие в Эстреванскую долину, надежно защищали ее от холодного воздуха. Конечно, рано или поздно все равно наступят лихие дни. Но пока ледяное дыхание зимы не коснулось плодородных земель, которые окружали Священный город. Урожай был собран, и люди воздавали хвалу Кирье за Ее щедрость. Амбары наполнились хлебом, сало и мясо было подвешено на крюки — чтобы город, отрезанный от мира холодами, ни в чем не испытывал нужды. Небо уже нависало над землей, тяжелое, словно теплое зимнее одеяло. Дни все еще хранили медовый привкус осени, но по ночам холодало, а сегодня на закате поднялся северный ветер. Он свирепо колотился о стены и высокие башни Священного города, заставляя людей плотно закрывать ставни, чтобы защитить от его натиска огонь в очагах.

Башня, где находилось Училище Сестер Кирье, одиноко возвышалась над приземистыми постройками в центре города. Она была воздвигнута еще при основании Эстревана. С тех пор светское население постоянно возводило вокруг нее дома, и вскоре в месте, недоступность которого вошла в пословицу, выросло суетливое поселение. Застройка поражала разнообразием стилей, и неудивительно: в Эстреване были рады всем, кто искал благословения. Стекаясь со всех концов Королевств, паломники воссоздавали здесь образчики своей архитектуры. Впрочем, эта пестрая смесь каким-то фантастическим образом образовала гармоничное сочетание, которое не резало глаз, а наоборот, обладало особой прелестью.

Издали башня казалась простой колонной из голубоватого камня. При приближении на ее гладкой поверхности начинали проступать ряды окон и балконов. С ее крыши, с площадки, огороженной парапетом, не одно поколение Старших Сестер глядело на кварталы Эстревана и возделанные поля, которые со всех сторон окружали Священный город.

Сейчас окна в маленькой комнате, на самом верхнем этаже башни, чуть заметно светились. Ставни на окнах были закрыты, толстые свечи в стеклянных подсвечниках заливали покой мягким светом. Теплые матовые блики наполняли темное дерево глубоким атласным мерцанием. Переползая на грубые каменные стены, они становились ярче и приобретали причудливые очертания. В углу в очаге, сложенном из тесаного камня, трещал огонь. В центре помещения вокруг круглого стола сидели женщины в лазурных одеяниях. Когда порывы северного ветра врывались в трубу, трепещущие языки пламени то и дело высовывались наружу, разбрасывая искры. Но ни одна из женщин словно не замечала этого. Все взгляды были обращены к Сестре, которая сидела у самого огня на стуле с низкой спинкой. Средних лет, она не обладала примечательной внешностью. Однако во взгляде ее проницательных глаз и звуках голоса было нечто такое, что поневоле приковывало внимание.

— Все вы изучили текст Аларии, — проговорила она, — и знаете, что происходило у Лозинских Ворот. Теперь я хочу услышать ваше мнение.

Повисла пауза. Сестры явно колебались. Тишину нарушал лишь мягкий шелест платьев и редкие нервные покашливания: кто-то из Сестер смущенно прочищал горло, не решаясь заговорить. Наконец пожилая женщина, чье лицо, осененное серебристыми волосами, светилось добротой, произнесла:

— Слово туманно, Герат. Я не верю, что опасность миновала.

— А как же? — возразила другая Сестра, помоложе. — Пророчество Аларии исполнилось. Кедрин Кэйтин по отцовской линии из Тамура, и по материнской крови тоже. Он убил Нилока Яррума и принес победу и спасение Королевствам. Орда разбита. Разве это не означает, что предсказание сбылось?

— Но Посланца Эшера так и не нашли, Порелле, — негромко возразила первая. — Следовательно, угроза все еще существует.

— Орда разбита, — не уступала Порелле, — варвары рассеялись по своим лесам… По-моему, Яра, ты гоняешься за призраками.

Сестра тепло улыбнулась и покачала головой.

— Годы учат терпению, Сестренка. Как я поняла из Писания, Посланец должен быть уничтожен, а не побежден.

— Иначе он снова поднимется, — женщина, сидящая слева от Яры, открыла книгу в кожаном переплете, которую держала в руках. — Слушайте: «И яд этот отравит плод, и он на вкус станет горьким и забродит и принесет чуму». Что еще это может означать?

— Лавия, Орда и была настоящей чумой!

— Воистину так, — Сестра склонила голову. — И источник заразы все еще не уничтожен.

— Ты в этом уверена? — подала голос одна из женщин, которая до сих пор молчала. — Посланца искали, но не нашли никаких следов. От медри, которого прислал Государь Дарр, я слышала: варвары считают, что Посланец сгинул. Возможно, хозяин отозвал его.

— Возможно, — с сомнением произнесла Лавия, — но я так не думаю. Скорее уж Он приберегает Посланца для каких-то иных целей.

— Белтреван — владения Эшера, — вступила в разговор самая юная из Сестер. — Орда потерпела поражение — значит, власть Повелителя лжи должна ослабнуть. Теперь Ему не пробить Преграду Кирье и не пройти за Лозины.

— С этой целью Он и создал Посланца, — заметила Лавия. — Эшер не из тех, кто легко смирится с поражением.

— В Писании сказано… — Яра пробежала глазами страницу, — через несколько строк после разговора про отравленный плод… Лавия, у тебя глаза лучше моих.

— «Огонь истребит дерево…» — это, да?

Яра кивнула.

— «И корни, что лежат внизу, останутся, и пепел сожженного дерева станет облаком и затмит глаза людей, так что они не увидят, что есть, и не услышат, что будет». Читать дальше?

— Нет, спасибо, — Яра покачала головой. — Рина, тебе не кажется, что это подтверждает слова Лавии? Лозины действительно сдерживают Эшера. Он не может преодолеть эту преграду без поддержки тех, кто Ему поклоняется, — но что помешает Ему вновь отправить в наш мир Посланца?

Она сделала паузу, и Лавия шепотом подтвердила ее слова.

— Если корень уцелел, он даст новые побеги — мне кажется, Алария говорит об этом. И пепел… Если речь о разгроме Орды, все становится на свои места. Посланец Эшера может предстать в новом облике. Рано говорить, что Королевства в безопасности.

Рина покосилась в сторону Порелле.

— Не думаю, что пребываю в обольщении, — она улыбнулась и пожала плечами. — Как Посланец сможет чего-то добиться в пределах Королевств? Тамур, Кеш, Усть-Галич верны Кирье. Даже в Сандуркане не почитают Эшера. Какой властью может обладать Посланец вне владений своего хозяина?

— Ему будет достаточно просто поддержки, — возразила пожилая Сестра. — Мало кто сохраняет подлинную веру. Из крохотной искорки может разгореться пламя.

— Ты хочешь сказать, что Эшер сможет найти почитателей в пределах Королевств? — простое лицо Рины исказила гримаса отвращения. — Это немыслимо!

— Не обязательно почитателей, — ровным голосом ответила Яра. — Почему ты решила, что Пророчество непременно касается только отношений богов и людей? Попробуем истолковать эти слова шире.

Рина выглядела потрясенной. Потянувшись, Яра положила руку ей на плечо.

— Я не склонна богохульствовать, Сестра, но я не столь категорична, как ты. Я хочу сказать, что Эшер не обязательно требует сознательного поклонения. Чтобы осуществить Свои планы, Ему достаточно определенного направления мысли. Если разобраться, что Он воплощает?

— Зло, — моментально ответила Рина. — Похоть, жадность.

— Беспорядок, властолюбие, хаос, — добавила Порелле.

— А теперь подумайте, — проговорила Яра, — разве в Королевствах нет амбициозных людей? Разве здесь не существует жадности? Разве нет людей, которые жаждут власти?

— Ты полагаешь, Посланец станет разыскивать таких? — спросила Лавия.

— Да. Я уверена: Посланец еще жив, и Эшер отправит его на юг, чтобы возродить свое грязное дело. Вот как я понимаю сказанное в Писании.

— Да кто его примет? — Рина презрительно скривила пухлые губы.

— Его непременно узнают, — с жаром подхватила Порелле, — и уничтожат.

Яра неторопливо кивнула.

— Возможно… хотя я не уверена. И если мы говорим, что Эшер многолик… может быть, в отношении Его слуги это можно понимать буквально? Я не сомневаюсь, что он действительно способен перевоплощаться, менять облик, чтобы вводить людей в заблуждение. Возможно, ему хватит силы — если он прямо прибегает к колдовству — обмануть даже наших Сестер. В конце концов, далеко не все из них — я не имею в виду Сестер Эстревана — способны распознать колдовство. А что касается твоих сомнений, Рина, я повторяю — он многих сможет ввести в искушение своими обещаниями.

— Нельзя упускать это из виду, — прошептала Герат. — Во имя Госпожи и Королевств… нельзя забывать об этом.

В комнате воцарилось молчание. Лишь изредка раздавался мягкий стук потревоженных ветром ставен да трещали дрова в очаге. Казалось, зимний холод, сковавший равнину вокруг Эстревана, проник в комнату. Герат пристально вглядывалась в лица Сестер. Рина дрожала, сложив руки на груди. Порелле уставилась на Яру, словно слова Старшей Сестры не укладывались у нее в сознании. Лавия теребила переплет книги и вздыхала, пытаясь успокоиться. Сама Старшая Сестра казалась по-прежнему спокойной и невозмутимой, но в сердце снова зашевелилось смятение. Наконец она нарушила молчание.

— Вы превосходите ученостью всех в Священном Городе — вот почему я попросила, чтобы каждая из вас изучила Писание Аларии. Я надеялась, вместе мы, в конце концов, смогли бы верно истолковать его. Но, кажется, из этого ничего не вышло. Посему — позвольте мне высказать мои собственные суждения.

— Как известно, Аларии было даровано видение, — продолжала она. — Госпожа предупредила нас, чтобы мы были готовы и встретили Эшера во всеоружии. Но смысл пророчества раскрывается постепенно. В последний раз Старшая Сестра Галина предложила Ирле, тогда Послушнице, не давать обета Сестры и подумать о замужестве. Не более того — вы знаете, что Госпожа никого не принуждает ни к решениям, ни к действиям. Ирла тоже пришла к своему решению по собственной воле. Толкование пророчества убедило ее. Она оставила Эстреван, избрав другой путь… думаю, вы все это знаете. Она вышла замуж за Бедира Кэйтина, правителя Тамура. Их сын, Кедрин, оказался тем, чье рождение предсказала Алария. Помните: «Из камня на западе и из сердца реки выйдет тот, кто сможет противостоять огню». Порелле права: Кедрин Кэйтин действительно заставил Орду повернуть назад, убив Нилока Яррума. Помните, медри Дарра принес весть от Сестры Уинетт? Кедрин все время как будто притягивал внимание слуги Эшера. Потом, когда Грания разрушала чары Посланца, она, Кедрин и Уинетт на время обряда как бы стали едиными целым. Очевидно, это наделило Кедрина особым могуществом. Буду откровенна: я этого не понимаю. Но достаточно сказать, что Госпожа благословила его, благодаря чему он смог сразить вождя Орды. И последнее: воин, околдованный Посланцем, напал на Кедрина и ослепил его, прежде чем погибнуть. Я уверена: Кедрин Кэйтин — Избранный, чье рождение предсказано в Писании. В таком случае лишь он один — хотя сам он может и не понимать этого — знает ответы на вопросы, которые задает Книга. Я согласна с тем, как Яра и Лавия истолковали Писание. Посланец еще жив и готов выполнить волю своего Господина. Да, к югу от Лозин его могущество ослабнет, но и этого будет достаточно, чтобы нести опасность. Я не знаю, что он намерен предпринять, чтобы выполнить приказ своего господина, но наш долг — предостеречь всех Сестер в Королевствах и быть начеку. Прошу вас, продолжайте изучать Писание. Скоро сюда явится Кедрин Кэйтин, и он захочет познакомиться с трудом Аларии. Не знаю, сможем ли мы его исцелить. Но он единственный, кто способен положить конец проискам Эшера — в этом я убеждена. Он тоже ищет ответы; надеюсь, мы сумеем ему помочь.

— «Во тьме он будет видеть, хотя тьма поразит его», — прошептала Лавия, ведя пальцем по строчке. — Я сомневалась…

— Я этого не понимаю, — призналась Порелле, — но доверяю мудрости Старшей Сестры.

— Значит, на том и порешим, — тихо проговорила Герат. — Будем продолжать наши исследования… и ждать Кедрина.

— И предупредим Сестер на востоке, — добавила Яра.

— Медри пошлют весть, — пообещала Герат. — Сестры?

Лавия кивнула.

— Это все, что мы можем сделать.

— Согласна, — пробормотала Рина.

— Я тоже, — с некоторым сомнением отозвалась Порелле.

— Благодарю вас, — Герат поклонилась. — А теперь… время позднее, и вас давно ждет ужин. Не смею больше вас задерживать.

— Ты не пойдешь с нами? — спросила Рина. — Я хотела обсудить фрагмент… там, где речь о слепоте.

— Погоди немного, — мягко улыбнулась Герат. — Мне надо побыть в одиночестве и обдумать все, что вы сказали.

Рина кивнула и вместе с остальными покинула комнату, посреди которой, осененная мягким светом, с напряженным лицом застыла Старшая Сестра.

Лишь наедине с собой Герат открыла себя сомнению. Немного помедлив, она открыла резную дубовую дверь и вышла на крутую и узкую винтовую лестницу, которая вела на крышу башни. Еще шаг — и дрожь пробежала по ее телу. Снаружи царила ночь. Ветер набросился на нее, и длинные седые волосы Старшей Сестры взметнулись, точно знамя. Положив ладони на холодный камень, Сестра Герат смотрела в ночь, на крыши Эстревана, не обращая внимания на стужу. Даже не задумываясь, она уже отдала своему телу приказ не отзываться на смертоносные прикосновения холода. Она переводила взгляд с бесполезной роскоши рассыпанных в поднебесье звезд на калейдоскоп огоньков, безмятежно мерцающих на улицах Священного Города. Казалось, небо отражается на земле.

«Если бы значение Пророчества было более ясным, — думала она. — Я читала и перечитывала Книгу Аларии. Я изучила каждое слово, записанное Сестрой Галиной — и все же могу лишь строить догадки. Если бы я могла хоть на что-то опереться… Как я могу руководить Училищем, если мои советы так часто основаны на предположениях? Или это и есть то, к чему стремилась Кирье? Советовать, не принимая решений. Если так… вероятно, то, что я делаю — правильно».

Она вздохнула, оторвалась от созерцания Города и вернулась в тепло комнаты. Здесь Герат подбросила дров в огонь и отправилась в трапезную, зная, что там ее ждут вопросы.

Глава первая

— Я… Почему я? Да что я в этом понимаю?

Голос Кедрина звенел — не столько от тревоги, сколько от горечи. Бедир глядел на сына, и в карих глазах правителя мерцала боль. Взгляд поневоле задерживался на повязке, закрывавшей глаза юноши. Теперь он видит лишь непроглядную тьму, и в глубине этой тьмы поселился страх. Этот страх может стать его постоянным спутником. Ни Сестры-Целительницы Высокой Крепости, которые ухаживали за Кедрином, ни Сестры, сопровождавшие Государя Дарра, до сих пор не нашли средства, которое исцелило бы эту слепоту. Да, здесь Посланец Эшера добился своего. Бедир посмотрел на Уинетт — и в голубых глазах Сестры увидел отражение своей боли. Окажется ли эффективной новая настойка, которой юная сестра пропитала повязку? Продолжать разговор — или позволить Кедрину предаваться размышлениям? Одни сомнения, вопросы без ответов… Бедир нахмурился. Словно услышав его мысли, Уинетт склонила голову, увенчанную короной пшеничных волос.

— Ты убил их вождя, — мягко проговорил Бедир. — Если я правильно понял, только тот, кто победил хеф-Улана, достоин быть голосом Королевств. Так они считают.

— Говорить! — Кедрин словно выплюнул это слово. Его пальцы сжали ножку кубка, который он держал, словно хотели ее переломить. — Похоже, ни на что другое я больше не гожусь.

— Ты еще на многое способен, — тихо возразила Уинетт. — Тебе дана редкая возможность, неужели ты не понимаешь?

— Какая? — Кедрин повернул голову, словно заколдованный меч лишил его не только зрения, но и слуха. — Слепой, ведущий переговоры… да это просто смешно! И что я смогу им сказать? Я не краснобай, а воин… был воином, — горько поправился он.

— Ты воин, который убил Нилока Яррума.

Слава Госпоже, она не пытается его жалеть. Это было бы слишком унизительно.

— Они это помнят. И уважают тебя. Ты бы стал презирать воина, искалеченного в бою? Варвары прислушаются к твоим словам. То, что ты можешь сделать, будет благом для всех Королевств. И никто, кроме тебя, не справится с этой задачей.

Кедрин буркнул что-то неразборчивое и устремил невидящий взор на Бедира.

— Что скажешь, отец?

— Сестра Уинетт права, — ответил правитель Тамура. — Нам представился редкий случай. Мы можем постепенно установить прочный мир с лесным народом. И я верю: успех зависит от тебя.

— Опять пророчество? — проворчал Кедрин.

— Можно сказать и так. По крайней мере, Госпожа не оставит Своей милостью того, кто послужит миру между Королевствами и Белтреваном.

— Только за это тоже придется платить, правда? Например, отдать еще какую-то часть себя, чтобы обеспечить… еще одну победу?

Бедир раскрыл было рот, чтобы ответить, но Уинетт подняла руку, призывая его к молчанию.

— Загляни в свое сердце, Кедрин. Там ты найдешь ответы.

— Мне нужен один ответ — что делать с этой треклятой слепотой. Пусть Госпожа вернет мне зрение — и я снова с радостью стану служить Ей.

— Она сделает это, — убежденно ответила Уинетт. — Я в этом не сомневаюсь. Возможно, тебе придется поехать в Эстреван, — но ты получишь исцеление.

Кедрин опустил кубок на стол и запустил пальцы в свои темные волосы. С его губ сорвался тяжелый вздох, уголки рта опустились.

— Простите меня… Уинетт, отец… Эта проклятая тьма меня с ума сводит. Мне надо подумать. Оставьте меня ненадолго.

— Конечно.

Бедир встал. Может быть, и к лучшему, что сын не видит сейчас его лица. Жалость его только оскорбит. Сын пошел в него — такой же высокий и широкоплечий… и, по счастью, сходство не только внешнее. Тамурцы — гордый народ. Они умеют переносить страдания молча, раскрываясь лишь наедине с собой.

Правитель вышел в коридор, выложенный квадратными плитами, который вел в глубину Высокой Крепости, Уинетт последовала за ним. Когда дверь за ними закрылась, Сестра вздохнула.

— Средство найдется, — твердо произнесла она. — Должно найтись. Не могу поверить, что Госпоже угодна его слепота.

Голос молодой Сестры говорил больше, чем слова, — и явно больше, чем ей хотелось сказать. С тех пор, как окончились сражения, Бедир постоянно наблюдал за ней и сыном. То, что он видел, наводило на серьезные размышления. Чувства Кедрина к юной Сестре все больше напоминали влюбленность. Уинетт начинала отвечать… пока что лишь привязанностью, но вряд ли обет безбрачия допускал даже подобные чувства. Это было нечто большее, чем взаимная привязанность больного и Сестры-Целительницы, — даже если учитывать, что Уинетт постоянно находилась при нем. Возможно, они бы никогда так не сблизились — если бы Кедрин не нуждался в лечении. Что же касается Уинетт… И взгляды, и голос выдавали чувство, которое расцветало в ней… и порождало мучительные противоречия. Дочь короля Дарра избрала для себя путь Сестры-Целительницы и дала обет безбрачия, посвятив себя служению Госпоже. Нарушив обет, она утрачивала свой дар. Бедир не осмеливался строить догадки, чем все это кончится, но боялся, что у его сына появится еще один источник страданий — не менее мучительных, нежели из-за слепоты.

— Как только здесь все уладится, он должен отправиться в Эстреван.

«Уверен, Кедрин захочет, чтобы ты его сопровождала». Бедир постарался, чтобы эта мысль не прозвучала в его словах.

— Безусловно, — кивнула Уинетт. — В Эстреване найдут способ исцелить его.

— Уповаю на это, — буркнул Бедир.

В это время Кедрин сидел, погруженный во тьму и молчание, и боролся со страхом. Этот страх иногда покидал его — но лишь ненадолго. Возможно, он в безопасности; он чувствовал это, пока рядом была Уинетт, пока он ощущал прикосновение ее руки или аромат солнца в ее волосах. Он никому бы в этом не признался… но страх, точно зверь, затаился в засаде где-то на краю его сознания. Этот зверь выжидал, чтобы овладеть его разумом и утащить в спасительное безумие. Он едва ли решался признаться в этом даже себе самому. Это означало осознать, что он ослеп навсегда. Он отгонял от себя эту мысль, и вместе с ней отступал страх. Значит, он на что-то способен — один, без чьей-то помощи. Но… как он предстанет перед вождями Орды и будет вести переговоры? Слепой?

— Госпожа, — прошептал он, — сколько еще Ты от меня потребуешь?

Кедрин протянул руку, пока не наткнулся на край стола, потом ощупал пальцами гладкую полированную поверхность и наконец обнаружил кувшин с вином. Осторожно подняв кувшин, юноша наполнил кубок. Вино перелилось через край; Кедрин почувствовал, как липкая жидкость потекла по руке, и выругался, потом поднес кубок к губам и сделал несколько глотков.

Неожиданная мысль осенила его. Это было любимое вино Сестры Грании. Сестры Грании, которая отдала жизнь, чтобы не осуществился замысел Эшера. Она поддерживала попутный ветер, чтобы «Вашти» быстрее доплыла до Высокой Крепости. Она знала, сколько сил потрачено, — и все же бросила вызов чарам Посланца… и погибла. Такова была цена победы. Она просто сделала это, не задаваясь никакими вопросами. Кедрин вспомнил, как слышал голос Сестры в миг ее смерти. Теперь юноше показалось, что Грании снова говорит с ним — не словами, которые можно было записать или повторить, но передает ему некое чувство. И он уже знал, что нужно делать.

Кедрин поднял кубок, словно провозглашая тост. Потом отставил его в сторону, поднялся и осторожно двинулся через комнату, останавливаясь всякий раз, когда его вытянутые руки натыкались на холодный камень стены. Поворачивая то вправо, то влево, он наконец нащупал дверь, толкнул ее и шагнул в коридор.

— Принц Кедрин!

Стоящий неподалеку стражник приблизился, его рука сжала локоть юноши.

— Отведи меня к отцу, — приказал Кедрин.

В коридоре гулко откликалось эхо. Предоставив воину медленно вести себя, Кедрин снова изо всех сил старался запомнить дорогу.

Бедира они нашли в покоях Рикола, коменданта Высокой Крепости. Правитель Тамура сидел в стороне, склонившись над свитком с планом какого-то сражения. Покой, в котором они собрались, был просторным, но низким. Казалось, стоит Бедиру встать — и рослый правитель упрется макушкой в потолок. Очаг полыхал жаром, факелы тоже вносили лепту в борьбу с холодом, но его липкие нити находили мельчайшие щели в ставнях, чтобы проникнуть внутрь. Грубые каменные стены были увешаны старинным оружием, и пламя то и дело вспыхивало на потускневшей стали. Длинный дубовый стол, окруженный стульями из темного дерева с высокими резными спинками, казался больше оттого, что стоял в центре палаты.

Во главе стола сидел сам король Дарр, правитель Андурела и Трех Королевств. Корона на его выцветших жидких волосах казалась простым металлическим обручем. При виде Кедрина на добродушном лице короля отразилось самое живое сострадание. Слева от короля, в знак положения коменданта крепости, восседал Рикол. Ярл, правитель Кеша, занимал место справа от Бедира. Его умащенные черные волосы и крючковатый нос являли собой разительный контраст мягким чертам золотоволосого Хаттима Сетийяна, правителя Усть-Галича, который сидел напротив. Увидев принца, кешит поднялся, чтобы придвинуть Кедрину стул:

— Сюда, Кедрин. Садись рядом.

— Спасибо, — Кедрин с облегчением опустился на жесткое сидение. — Все собрались?

— Да, — подтвердил король, — благодарим за то, что почтил нас своим присутствием, принц Тамура.

— А Браннок? — спросил Кедрин. — Он здесь?

— Этот разбойник? — с презрением отозвался Хаттим. — Что ему здесь делать?

Кедрину стоило некоторого труда сдержаться. Не так давно он победил правителя южного королевства в поединке. Ценой этой победы стало участие галичских войск в войне против Орды. После этого трудно было ожидать, что между ним и Хаттимом возникнет особая симпатия. Кедрин пытался держаться дружелюбно, но галичанин ничего не забывал.

— Он знает обычаи Народа лесов лучше, чем любой из присутствующих, — миролюбиво объяснил юноша.

— Что весьма пригодилось во время осады, — добавил Рикол. Похоже, он уже давно забыл прежнюю неприязнь к Бранноку.

Дарр обернулся к воину, который сопровождал Кедрина.

— Пошлите за ним.

— Не думаю, что нам нужны знатоки Лесного народа, — бросил Хаттим. Он был явно задет. — Мы их разбили — это и так известно. Неужели остальное кого-то интересует?

— Если мне придется обсуждать с ними условия мира, я должен их понимать, — спокойно проговорил Кедрин.

Хаттим расхохотался.

— Обсуждать? Условия мира? Мы победители! Мы диктуем условия, а они принимают… или мы просто вышвырнем их из Белтревана.

— Куда именно? — Кедрин постарался, чтобы в его голосе не проявилась насмешка. — Драться на их территории — значит попусту губить своих людей. Единственное, чего мы этим добьемся — это вызовем негодование и протест. Оно будет тлеть, как искра пожара, пока какой-нибудь вождь не попытается восстановить Великий Союз племен. Чем ввергать Королевства в бесконечную войну, я бы лучше договорился о мире.

— Это говорит голос разума, — восхищенно произнес Дарр.

Ярл повел плечами и стал похож на нахохлившуюся птицу.

— Голос разума — это хорошо, — в его голосе прозвучало сомнение. — Главное, чтобы варвары захотели его слушать.

— Спросите Браннока, — усмехнулся Кедрин. — Лучше него никто не посоветует.

— Слишком много жертв, — произнес Бедир. — По-моему, если Кедрин понял, как установить мирные отношения, — его стоит выслушать.

— У Тамура два голоса, и один вторит другому, — Хаттим почти не скрывал враждебности. — Я считаю, надо нанести удар — пока все наши силы сосредоточены здесь. Мы навсегда положим конец угрозе со стороны Белтревана.

— И как долго мы сможем воевать? — осведомился Бедир. — Коруин построил крепости, чтобы защищаться от нашествий варваров, — но он не видел другого пути прекратить это противостояние. Мы уже пережили осаду. Если бы Кедрин не убил хеф-Улана, Орда, скорее всего, одолела бы нас. Вторжение в Белтреван означает, что мы окажемся втянутыми в войну, которая не будет… молниеносной. А мне, помимо всего прочего, хочется снова увидеть свой дом. Я за то, чтобы прислушаться к предложению моего сына.

— Правитель Тамура говорит разумно, — согласился Дарр. — Конечно, безопасность Королевств прежде всего… но я бы очень хотел снова увидеть Андурел.

Хаттим фыркнул, но, прежде чем он успел привести новый довод, подал голос правитель Кеша.

— Не в упрек тебе будет сказано, Рикол, но я не в восторге от здешних мест. Просто слишком холодно. К тому же нашим лошадям скоро понадобится фураж — все-таки на дворе зима. Не уверен, что мы сможем выдержать долгую кампанию в Белтреване.

— Зимы здесь суровые, — согласился Рикол, — и долгие. Если принц Кедрин может предложить, как добиться прочного мира на приемлемых условиях — я за то, чтобы его выслушать.

— Согласен, — кивнул Ярл. — Если эти условия действительно обеспечат мир.

— Похоже, я в меньшинстве, — раздраженно бросил Хаттим. — Очень хорошо, давайте послушаем, что имеет сказать принц Тамура. Может быть, он видит нечто такое, что ускользает от моего взора.

Лицо Бедира окаменело: намек правителя Усть-Галича был весьма прозрачным. Рука соскользнула к поясу, где в ножнах висел длинный тамурский кинжал. Кедрин тоже почувствовал прилив ярости — но снова сдержался. Он вдруг осознал, что его план верен, и на него снизошло странное спокойствие. Выпад Хаттима задел его, но лишь на мгновение. Язвительные наскоки галичанина были чем-то слишком мелким, чтобы принимать их во внимание.

— Недостойная шутка, — холодно и с укоризной проговорил Дарр. — Кедрин слишком много для нас сделал.

— Простите меня, — с подчеркнутой небрежностью отозвался Хаттим. — Красноречие принца Кедрина заставляет забыть о его… физическом недостатке.

— Смотри, чтобы я не снабдил тебя более заметным, — прорычал правитель Тамура.

Хаттим сверкнул глазами, затем растянул губы в улыбке и пожал плечами:

— Правитель, принц… прошу прощения у вас обоих. Впредь постараюсь быть сдержаннее.

— Сделай одолжение! — рявкнул Бедир.

Кедрин не мог видеть развязного жеста правителя Усть-Галича, но услышал, как тот фыркнул. Значит, Хаттим остается его врагом. Но сейчас это было неважно: правитель южного королевства оказался в меньшинстве. Прочим не терпелось выслушать Кедрина. Да и сам Хаттим почти наверняка хочет домой не меньше других. А все эти воинственные выпады… просто ему претит выполнять чьи-то приказы. Кедрин был убежден в этом. Сейчас галичанин отвергнет любое предложение, если оно будет исходить от Тамура. Только бы убедить правителей — а потом и варваров — в том, что его план разумен! Может быть, тогда и Хаттим станет сговорчивее. Кедрин откинулся на спинку стула и слушал, как потрескивает огонь и свистит ветер, проносясь по длинному каньону Идре. Он знал, что король и правители ждут, когда он заговорит, но хотел непременно дождаться Браннока. Его совет мог оказаться поистине бесценным: полукровка хорошо изучил нравы и обычаи Народа лесов.

Кедрин вряд ли мог сказать, сколько прошло времени. В его внутреннем мире, погруженном во тьму, время текло медленнее. Слепота лишала его множества мелочей, которые занимают внимание зрячих. Он слышал вой ветра, но мог лишь догадываться о том, как выглядит сегодня небо. Ставни были закрыты — потому что звуки, доносившиеся снаружи, казались приглушенными. Он слышал, как работают каменщики, но даже не мог представить, как продвигается работа. Казалось, почти все его внимание сосредоточилось на том, что происходило в его сознании. Его чувства поразительно обострились. Кедрин даже не подозревал, как много они могут ему сказать. Он слышал, как рядом с ним шуршит одеяние Ярла, и догадывался, что оно черное и украшено изображением конской головы — это королевство славилось своими лошадьми. Он слышал постукивание пальцев по столешнице — и знал, что это Хаттим: в такт этому звуку раздавалось бряцание браслетов, которые так любят галичане. С другой стороны негромко поскрипывала выделанная замша. Это мог быть его отец или Рикол, он не знал.

Затем Кедрин услышал, как отворилась дверь, и его лица коснулся холодный воздух. Потом раздались мягкие шаги, и голос Браннока спросил:

— Государь, уважаемые правители… Кедрин, как дела?

— Вполне неплохо, дружище, — Кедрин улыбнулся, когда рука Браннока уверенно легла ему на плечо. Интересно, каково Хаттиму видеть здесь человека, который еще недавно стоял вне закона?

Браннок мог легко сойти за варвара. В жилах его отца текла смешанная кровь, а мать была родом из лесов Белтревана. От нее Браннок унаследовал смуглую кожу, от предков-кешитов — черные как смоль волосы, которые на манер варваров заплетал в косички и украшал прическу ракушками и перьями. Сейчас на полукровке его любимый многоцветный наряд — Кедрин уловил характерный запах выделанных кож, когда Браннок уселся рядом. И, разумеется, два метательных ножа, с которыми полукровка не расставался даже в дружеской обстановке: один открыто висит на поясе, другой — в ножнах, пристегнутых к левому предплечью. Бывший разбойник давно завоевал уважение всех, кто присутствовал в этом покое, — за исключением Хаттима Сетийяна. Кедрин уловил презрительное хмыканье: галичанин был явно задет. Еще бы: этот полукровка будет решать, что ему делать!

— Браннок, — проговорил Дарр, — принц Кедрин считает, что между Королевствами и Белтреваном может быть заключен мирный договор. Ты хорошо знаешь Народ лесов, и мы хотим услышать твое мнение.

— Помогу чем смогу, — откликнулся Браннок. По его голосу было ясно, что общество правителей не вызывает у него ни малейшей робости. — Спрашивай, Кедрин.

— Отец уверяет, что жители лесов не станут говорить ни с кем, кроме меня, — сказал Кедрин. — Почему? По-моему, король имеет куда больше оснований представлять Три Королевства.

— Ты убил Нилока Яррума, хеф-Улана Орды. Теперь ты у них на особом положении. Вы должны понять нрав Народа лесов, мои господа. Обычно они не действуют сообща. У каждого племени своя земля, которая считается неприкосновенной. Они сражаются между собой за охотничьи угодья, за рабов, за трофеи. Следовательно, они редко представляют собой угрозу Королевствам — им хватает междоусобиц. Но Нилок Яррум — как Друл до него — преодолел эти разногласия и объединил племена в Великий Союз, чтобы поднять Орду.

— А Посланец не имеет к этому какого-то отношения? — перебил его Дарр.

— А как же! Его колдовство помогло Нилоку Ярруму стать хеф-Уланом. Я разговаривал с пленниками из Дротта, и все они рассказывают одну и ту же историю — явился Посланец и наделил Яррума небывалой силой. Вот в этом-то все и дело. Кто победил Яррума, тот победил и Посланца. Кедрин бросил вызов избраннику Эшера и убил его. Никому прежде это не удавалось. Будь он из лесов, его провозгласили бы хеф-Уланом по праву меча. Но Кедрин — житель Королевств, и они оказались в непростом положении. У него есть все права верховного вождя. Хеф-Аладор… ну, можно сказать, защитник Королевств.

— И может говорить от нашего имени, — промолвил Дарр.

— Ну да, — голос Браннока прозвучал чуть насмешливо — или это только показалось? — Не сомневайся, Государь. Они знают, что Кедрин говорит… не только от своего имени. Но никого другого просто слушать не будут.

— А зачем вообще что-то обсуждать? — спросил Хаттим. — Если я не ошибаюсь, они собираются разойтись. И вернуться к своей прежней жизни.

— Может, да, — отозвался полукровка, — а может, и нет. Нилок Яррум был Уланом Дротта. Теперь это племя осталось без вождя. Точно так же Баландир, Улан Кэрока, и Имрат из Вистрала — они убиты. И во всех этих племенах властолюбцев хватает. Самый старший Улан теперь — Вран из Ята. Этот тоже своего не упустит. Посланец исчез, но Орду еще долго не забудут. Так что глядишь, кому-нибудь вздумается поднять ее снова, пока племена еще не разбрелись по своим землям. Если Кедрин знает, что с этим делать… похоже, у нас есть шанс избежать войны. Долгой и кровавой войны, если Вран или кто-то другой объединит племена.

— Мы выдержали осаду, — напомнил Рикол, — Высокая Крепость сильно пострадала. Нужно какое-то время, чтобы отстроиться. Если сейчас нас атакуют… не ручаюсь, что стены выдержат еще один штурм.

Хаттим сделал какое-то резкое движение — Кедрин услышал, как на его руках звякнули браслеты.

— Каждый из нас привел сюда войска. Этого достаточно, чтобы отразить атаку варваров.

— Чтобы выдержать осаду, — поправил Браннок. — Но как насчет зимнего похода в Белтреван?

— Леса — не то место, где сражаются на лошадях, — заявил Ярл. — А тем более зимой.

— Можно подождать до весны.

— С войной можно покончить сейчас, — перебил Кедрин.

— Я бы не хотел держать здесь войска всю зиму, — послышался голос короля. — Мы и так потеряли большую часть урожая. Для весенней пахоты понадобятся люди.

— Что ты предлагаешь? — спросил Бедир.

Кедрин наклонил голову к Бранноку:

— Что должно случиться, чтобы они ушли — непременно ушли, Браннок? Как убедить их в том, что желаем мира — и как получить их согласие?

Последовала пауза. Браннок задумчиво смотрел по сторонам.

— По обычаю, каждое племя хоронит своих мертвых на своей земле, — проговорил он наконец. — Поэтому они сами хотят переговоров. Позволь им собрать своих погибших — и они смогут благополучно разойтись. После этого… можешь требовать с уланов любой клятвы. Ты победил Нилока Яррума, ты в своем праве. Если даже кому-нибудь из них придет в голову испытать, насколько сильны Королевства, они дважды подумают, прежде чем изменить своему слову.

— У них численный перевес, — заметил Рикол. — Если что… ты уверен, что нам хватит сил?

— Они хлебнули поражения и еще помнят его вкус, — ответил Браннок. — Лесной народ привык брать числом — и ничем больше. На первых порах мы, конечно, чего-то добьемся — за счет стратегии, тактики и всего такого. Но только поначалу.

— В таком случае, — Кедрин заговорил прежде, чем кто-либо успел возразить, — я должен добиться от каждого из вождей — от главы рода до улана — слова, что его племя вернется в леса вместе с телами погибших. Мы должны призвать их на переговоры, где они увидят все наши силы, и предъявить им наши условия. Что скажете?

— Скажу, что мы не можем им доверять, — презрительно отозвался Хаттим. — Если уж придется обсуждать условия — предлагаю взять заложников.

— Чтобы лишний раз их задеть, — закончил Кедрин.

— Хотите заложников? Скажу сразу, дело нелегкое, — сказал Браннок. — Из уланов остались в живых только Вран из Ята, и Дариен из Гримарда. А остальные… Просто до сих пор их больше интересовала Высокая Крепость, чем торквесы.

Кедрин услышал, как король смеется.

— Кажется, славная победа создала нам некоторые затруднения, правитель Хаттим. Дротт и Кэрок остаются самыми многочисленными племенами, а от них нам некого брать в заложники. Да и что пользы брать в заложники уланов?

Похоже, доводы галичанина были разбиты. Кедрин понял, что Дарр на его стороне. Теперь он ждал, что скажут Ярл и Бедир.

— Не вижу, чтобы мы чем-то рисковали, — услышал он голос отца. — Разве что избежим еще одной бойни.

— А мы можем доверять их слову? — спросил Ярл.

— Можем, если они дадут слово Кедрину, — заверил Браннок. — Это все равно что клятва верности, какую дают хеф-Улану.

— Но кто даст такую клятву? — не сдавался Хаттим. — Ты же говорил, что из Уланов остались только Вран и Дариен.

— Из Уланов. Есть еще ала-Уланы — как раз эти и будут бороться за торквесы. Получи слово с каждого — и можно считать, что дело сделано.

— По-моему, это разумно, — кивнул Кедрин. — Мы позволим им унести убитых и вернуться в Белтреван без всяких препятствий. Взамен они обещают не предпринимать нападений ни на одну крепость…

Он умолк. Мысль, неожиданно возникшая у него в голове, мгновенно обрела форму, и слова выстроились сами собой.

— И еще одно: войну развязал слуга Эшера. Если Народ лесов вернется домой, затаив огонь ненависти, мощь Эшера окрепнет, это несомненно. Пусть уходят с миром, убежденные в нашей доброй воле. Это поколеблет Его власть.

— Поддерживаю, — в голосе Бедира слышалось уважение.

— И я, — откликнулся Рикол.

— Что тут можно сказать, — медленно выговорил Ярл, — в этом есть смысл. У тебя мудрая голова, Кедрин.

— Правитель Усть-Галича, — обратился к нему Дарр. — Каково твое мнение?

Хаттим выдержал многозначительную паузу.

— Кажется, я в меньшинстве — так какая разница, что я скажу? Но все-таки… да, я согласен.

— И я, — объявил Дарр. — За продолжение войны пришлось бы заплатить слишком дорогой ценой. Я очень рад, что принц Тамура показал нам, как избежать кровопролития. Благодарю тебя, Кедрин.

Кедрин склонил голову. Он сам себе удивлялся. Кажется, лишь несколько мгновений назад он вошел в эту палату. Все, что у него было — это убежденность, что решить дело миром лучше, чем добиваться новых побед, и смутное представление о том, как можно этого достичь. Но едва заговорив, он почувствовал спокойствие и уверенность. Он знал, что поступает правильно. За ним стояли не только люди, которые могут погибнуть в сражениях, но и единство Королевств. Откуда-то появилась решимость, и нужные слова сами приходили на ум. Он понял, что стал взрослым. Он уже не был тем юношей, который впервые отправлялся на войну с варварами и рвался в бой, мечтая о боевой славе. Кедрин вспомнил, как Грания и Уинетт объединили его разум со своим, чтобы разрушить чары Посланца. Может быть, в тот момент какая-то часть способностей Грании перешла к нему? У Сестры был дар предсказывать будущее по событиям настоящего. И уверенность, какую он чувствовал, прежде была ему незнакома.

— В таком случае пошлем весть, — донеслись до него слова Дарра, — и будем готовиться к встрече. Прошу сообщить войскам и отдать соответствующие приказания. А ты, Браннок… вероятно, ты больше всех подходишь, чтобы познакомить с нашими предложениями Народ лесов.

Послышались тихие голоса, выражавшие согласие, и поскрипывание стульев. Кедрин встал. Он чувствовал, что Браннок стоит совсем близко. Потом ему на плечо легла рука, и он услышал голос отца:

— Проводить тебя в твои покои?

— Я хочу поговорить с Уинетт, — ответил Кедрин.

— Она осматривает раненых. Подождешь ее в саду?

Кедрин кивнул. Отец взял его под руку и повел в коридор.

Внутренние переходы Высокой Крепости представляли собой настоящий лабиринт. Кедрин уверенно шел рядом с отцом, и если бы не повязка на глазах, никому бы не пришло в голову, что юноша слеп. Лишь перед лестницами Бедир склонялся к нему и шепотом предупреждал.

Они прошли во внутренний дворик больницы. Набросив на плечи Кедрину плащ, Бедир оставил сына в саду и обещал вернуться, когда сообщит своим воинам о предстоящих переговорах.

Прохладный ветерок перебирал волосы юноши. Кедрин догадывался, что они уже отросли до плеч. Зима уже не за горами… Со стороны Идре тянуло запахом сырости. Интересно, долго ли осталось до снегопада? Где-то стучали молотки каменщиков, глухо раздавалась мерная поступь — наверно, смена караула. Время от времени ветер доносил последние птичьи трели. От клумб и грядок с целебными травами исходил запах влажной земли: в преддверии холодов растения уже выкопали. Похоже, слепота обострила его обоняние и слух. Кедрин сосредоточился, пытаясь определить, что за вещи он мог бы увидеть, имей такую возможность. Он понял, что Уинетт здесь, прежде чем она подошла и заговорила. Он услышал, как скрипнул заиндевевший песок, и уловил легкий запах целебных трав, солнца и свежести.

— Бедир рассказал, как ты выступал на совете, — сказала Сестра, и в ее голосе звучало восхищение. — Я так рада.

Его руки сами потянулись к ней. Их ладони мягко соприкоснулись, Кедрин с трепетом сжал ее пальцы и почувствовал, что она опускается рядом на скамейку.

— Я вспомнил, что сделала Грания, — красноречие вдруг оставило его. — И понял… что должен сказать то, что сказал. Как будто она каким-то образом говорила со мной. Может быть, это звучит глупо… но я не могу объяснить лучше.

Он почувствовал, что пальцы Уинетт крепче сжали его руку, и понял, что она взволнована, хотя ее голос по-прежнему звучал ровно:

— Это вовсе не глупо. Расскажи подробнее… расскажи, что ты почувствовал.

Кедрин передернул плечами и сжал губы. У него никогда не получалось описывать свои переживания.

— Я вспомнил, как она погибла. Она знала, что это будет стоить ей жизни — но сделала то, что считала необходимым. А я… просто сижу и жалуюсь на судьбу. И мне пришло в голову, что я должен понять, на каких условиях может быть заключен мир. Убедить правителей отказаться от расправы над Народом лесов. Потому что я знал — хотя и не мог объяснить почему, — что это лучший путь для всех нас. Это были не слова; я не слышал ее голоса… но казалось, что какая-то часть ее — со мной.

— Такое возможно, — тихо сказала Уинетт. — Возможно, часть ее разума действительно осталась с тобой.

— Но Вы тоже участвовали в этом. И ни о чем таком не говорили.

— Мне не о чем сказать. Во всяком случае, я не почувствовала ничего подобного. Может быть, дело в том, что Грания тоже была Сестрой? И она передала мне то, что мне уже знакомо. А для тебя это внове, ты не мог знать путей Эстревана. Мы с ней прошли сходное обучение и обладали сходными способностями, поэтому изначально были настроены друг на друга. Для нас это — как для тебя вес твоего меча: ты же не замечаешь, что он висит на поясе?

— Почему же я не чувствую… тебя?

Он не мог видеть румянца, который залил щеки Уинетт, не мог видеть, как вспыхнули ее голубые глаза, но услышал, что ее дыхание чуть заметно сбилось, а пальцы дрогнули.

— Мы… — она запнулась. — У нас иные отношения, Кедрин. Чувства Грании к тебе были… чувствами Старшей Сестры. Она думала о Королевствах, об общем благе. А я…

Она снова замолчала. Кедрин понял, что она качает головой: ее волосы чуть слышно зашуршали по жесткой ткани одеяния. Его ноздрей снова коснулся пьянящий запах. Уинетт подвинулась и хотела встать, но Кедрин сжал ее руки, не желая отпускать.

— А… Вы? — настойчиво спросил он.

— Когда ты был ранен, я ухаживала за тобой, пока ты не поправился, — в голосе Сестры ему почудились извиняющиеся нотки. — Это создает… привязанность.

— Вы ухаживали и за другими.

Как он проклинал свою слепоту, которая отняла у него возможность видеть ее лицо! Но тогда, скорее всего, он не услышал бы от нее ничего подобного.

— С ними было… не так… С тобой все совсем иначе, — она заговорила быстрее, найдя нужные слова: — Разве ты не тот, чье рождение предсказано в Писании?

— Дело не только в этом.

— Кедрин, я Сестра. Я дала обет безбрачия.

В ее голосе странным образом смешались решимость и еще что-то, что он осмелился принять за сожаление.

— А если бы Вы не были Сестрой?

— Тогда бы все было иначе. Но я дала обет Эстревану.

— Моя мать тоже обучалась в Эстреване. Но она сделала выбор и вышла замуж за моего отца.

— Это было предсказано в Писании. Кроме того, Ирла еще не успела дать обет.

— Неужели нельзя освободиться от обета?

Уинетт вздохнула:

— Конечно, нельзя. Да я и не хочу этого.

Кедрин, боролся с искушением раскрыть ей сердце. Рассказать ей о том, в чем с каждым днем убеждался все сильнее, умолять ее снять с себя этот обет… Но как она воспримет его слова? А вдруг увидит в них что-нибудь оскорбительное? Не говоря уже о том, что слепой — незавидная партия… Кедрин вздохнул и твердо решил хранить молчание.

— …ты понимаешь? — в ее голосе послышалась нежность.

— Конечно.

— Благодарю тебя.

Она была совсем близко, Кедрин ощущал свежесть ее дыхания. Потом ее мягкие губы коснулись его щеки. Юноша повернул голову, но Уинетт отстранилась и высвободила руки. Теперь их разделяло расстояние, которое можно было преодолеть одним шагом… но Кедрин ни за что бы не осмелился сделать этот шаг. Он выпрямился и привалился спиной к прохладному грубому камню стены.

— Потом, — сказал он. — Закончатся переговоры… и я отправлюсь в Эстреван.

— И Сестры найдут способ вернуть тебе зрение, — откликнулась Уинетт.

— Ты будешь меня сопровождать?

Этот вопрос и новая оговорка застигли ее врасплох.

— Вряд ли, — проговорила она. — Кто заменит меня в больнице? Я сделала для тебя все, что могла.

— Подумайте об этом, — настойчиво произнес Кедрин. — Для меня это будет огромным утешением, — он изобразил на лице глубокую скорбь и добавил: — В конце концов, я всего лишь несчастный слепой воин… и очень нуждаюсь в сестринской заботе.

Уинетт рассмеялась, и Кедрин вздохнул с облегчением. Кажется, обстановку удалось разрядить. Он по-прежнему был полон решимости убедить Сестру… хотя бы не оставлять своих попыток. Но она неравнодушна к нему! Иначе не было бы этого поцелуя. Каждая минута, которую они проводили вместе, укрепляла в нем эту уверенность. Не будь она Сестрой, его ухаживания были бы приняты вполне благосклонно. Но, как она только что напомнила, она посвятила себя служению Кирье… поэтому придется действовать самым деликатным образом. Мысли пошли по кругу. Конечно, можно было проявить настойчивость и дать волю чувству, которое росло в нем. А если это ее напугает? И она, чего доброго, станет избегать его… Ничего не могло быть страшнее. Тяжело находиться рядом с женщиной, которая стала для тебя дороже всех на свете, не смея прикоснуться к ней, не смея даже заикнуться о своих чувствах, — но куда хуже вообще потерять ее. Он жил надеждой, что произойдет нечто и ситуация изменится. Пока же оставалось довольствоваться тем, что есть.

— Я подумаю, — пообещала Уинетт. — А теперь пора возвращаться. У меня еще много дел. Пойдем, я посмотрю, что у меня получилось.

Кедрин почувствовал, как она поднимается. Ноги внезапно стали непослушными. Пальцы Уинетт скользнули в его ладонь, и юноша ощутил прилив благодарности. Рука об руку они зашагали по квадратным плиткам садовой дорожки ко входу в больницу.

Уинетт провела его в каморку, где Сестры хранили всевозможные артефакты и травы, и усадила на низкую скамейку. До Кедрина доносились таинственные звуки, сопровождающие ее приготовления, в воздухе витал запах снадобий. Наконец она шепнула что-то предупреждающее. Прохладные пальцы Уинетт коснулись его висков, затем Кедрин почувствовал, как лезвие, просовываясь под повязку, натягивает ткань. Раздался слабый шелестящий звук стали, трущейся о шелк, и юноша непроизвольно открыл глаза. Однако он по прежнему видел лишь темноту — непроглядную темноту, которая стояла у него перед глазами с тех пор, как его поразил заколдованный клинок. Он поморгал, но ничего не изменилось.

— Что ты видишь? — спросила Уинетт.

— Ничего.

Он ощутил тепло и запах горящего воска у самого лица.

— Свеча. Я чувствую огонь. Но вижу только черноту.

Уинетт издала легкий возглас досады, и свеча исчезла.

— Наклони голову, — попросила она, — и держи глаза раскрытыми.

Он повиновался и почувствовал прикосновение мягких пальцев к своей щеке, а затем по его лицу что-то потекло. Кедрин поборол желание моргнуть. Жидкость попадала под веки и лилась по щекам, словно слезы. Руки Уинетт запрокинули его голову назад, ладони покрыли виски и щеки, пальцы нежно массировали кожу вокруг глаз.

Кедрин вздохнул, стараясь не наклонять голову… и тут из темноты проступил размытый силуэт окна. Образ был бесцветным: он знал, что рама должна быть белой, но видел лишь слабо светящееся серое пятно, воспроизводящее очертания проема. Казалось, он смотрит сквозь туман. Стекло походило на кусок льда в окружении чего-то темно-серого и непрозрачного.

— Что такое? — взволнованно спросила Уинетт и сделала шаг в сторону. При этом она невольно убрала руки, и образ исчез. Кедрин вздохнул.

— Мне почудилось, я видел окно, — он тряхнул головой и горько усмехнулся. — Похоже, просто воспоминание.

— Опиши, что ты видел.

— Небо и в самом деле темное, — задумчиво проговорила она, выслушав юношу. — Может быть, зрение возвращается?

Кедрин недоверчиво фыркнул. Он боялся позволить себе надеяться — и при этом почти до боли жаждал, чтобы она оказалась права.

— Смотри внимательно.

Он наморщился и свел брови, но ничего не увидел.

— Подожди, — она встала сзади, снова положила ладони ему на виски и начала легко массировать его лицо.

— А теперь? Что-нибудь появилось?

Кедрин уставился в темноту, желая, чтобы она рассеялась. Здесь должно быть окно. Он ясно видел его в воображении, но не глазами. Через некоторое время он вздохнул:

— Ничего.

— Есть надежда, — не соглашалась Уинетт.

— Слепая надежда, — поправил он.

— Ты не должен сдаваться.

Ее руки исчезли. Прислушиваясь к легкому шороху ее платья, Кедрин пытался представить, как она ходит по комнате.

— Возможно, мои травы все-таки действуют.

Кедрин пожал плечами. Надежда мелькнула лишь на миг и растаяла, и он снова пал духом. Его одолевали мрачные мысли. Пока Уинетт накладывала ему на глаза ватные тампоны, он молчал. Мазь, которой была пропитана вата, слегка пощипывала кожу. Затем Сестра наложила свежую повязку и пригладила волосы.

— Мы попробуем еще раз, — твердо произнесла она. — Столько раз, сколько потребуется — пока к тебе не вернется зрение.

Кедрин печально кивнул. По крайней мере, она будет рядом. Это уже утешало.

— Ты не должен терять надежду, — повторила Уинетт. — Если я не смогу добиться успеха, в Эстреване найдут способ тебе помочь. Ты должен в это верить.

Кедрин снова кивнул. Интересно, сколько же еще ждать? Сколько еще он будет оставаться беспомощным калекой? Если окажется, что Эстреван — это последняя надежда, ожидание продлится несколько месяцев. Он сможет отправиться в путь не раньше, чем здесь будут улажены все вопросы. Спокойствие, которое недавно наполняло его, исчезло без следа. Он собрал всю силу воли, чтобы не застонать от невыносимой муки. Как ни утешала его Уинетт, он чувствовал, что слезы подступают к глазам. Как бы ему хотелось прижать ее к себе, выплакать свою боль… и вот так, держа ее в объятиях, обрести мир.

Но он был родом из Тамура. Поэтому он лишь кивнул и сказал:

— Конечно.

Уинетт услышала все страдание, которое стояло за этим коротким ответом. В ней тоже происходила мучительная борьба. Ее одолевало искушение преодолеть то небольшое расстояние, которое их разделяло, опустить руки ему на плечи и прошептать слова утешения. Странная мысль на мгновение промелькнула у нее в голове. На что это может быть похоже — стоять рядом с ним, крепко прижимаясь к его широким плечам, ощущать его объятия… На что могут быть похожи прикосновения, которых он, несомненно, так жаждет? Но она тут же отогнала эту мысль. Она дала обет Эстревану, посвятила себя служению Кирье. Обет безбрачия — цена ее способностей. Если она нарушит его, то лишится своего дара. И когда вошел Бедир, Уинетт была готова обратиться к правителю Тамура со словами благодарности.

Бедир Кэйтин остановился в дверях и вопросительно поглядел на сына и Сестру. Настоящий воин… неужели Кедрину никогда таким не стать? Кожаные штаны заправлены в высокие сапоги для верховой езды, простую куртку на левой груди украшало изображение сжатого кулака — герба его королевства, под ней виднелась полотняная рубаха. На левом бедре висел меч, которым можно было работать как одной рукой, так и двумя, на правом — длинный кинжал, излюбленное оружие тамурцев. Кожаная лента, повязанная вокруг головы, не давала густым темным волосам падать на лицо. Облик и движения, исполненные достоинства, суровая красота… Конечно, его сын когда-нибудь будет таким же. Если Посланец не восторжествует. Тогда Кедрин останется слепым, подумала она, глядя, как в карих глазах Бедира темнеет беспокойство.

— Есть успехи? — спросил он.

Прежде, чем Уинетт успела раскрыть рот, Кедрин ответил:

— Нет.

Он поднялся на ноги, едва не опрокинув скамейку, и ощупью направился к двери. Отец протянул ему руку, и Кедрин остановился, словно наткнулся на преграду.

— Благодарю Вас, Сестра Уинетт. Пожалуйста, простите мою грубость.

Уинетт наблюдала, как Бедир уводит его, и в ее глазах стояли слезы.

Чувствуя его состояние, Бедир не стал задавать вопросов. Вместо этого он принялся пересказывать разговор с Тепшеном. Армию пора было готовить к переговорам. Браннок уже покинул крепость, чтобы передать послание вождям варваров.

— В твоих соображениях явно есть здравый смысл, — проговорил правитель Тамура. В это время отец и сын пересекали двор. Бедир старательно приноравливался к походке Кедрина, не столь уверенной, как его собственная. — Похоже, ты всех удивил.

— Меня вели, — пробормотал Кедрин.

— Вели? Кто?

— Не могу сказать точно, но… — Кедрин вспомнил разговор с Сестрой. — Эти слова как будто сами ко мне пришли.

Бедир задумчиво нахмурился:

— Твоя мать больше понимает в таких вещах… А Уинетт никак это не объяснила?

— Конечно, — ответил Кедрин. — Она полагает, что во мне живет какая-то часть разума Грании. И очень смутилась, когда я спросил, почему она не чувствует того же самого.

— Она Сестра, — Бедир угадал боль, которая стояла за этими словами. — Ты знаешь, как их называют в Сандуркане?

Кедрин споткнулся о выступающий камень, выругался и вцепился в руку отца, чтобы не потерять равновесие.

— Неприкасаемые, — ответил Бедир. — У сандурканцев свои боги, но они уважают дело, которому посвятили себя Сестры, поэтому не покушаются на них.

— Ты хочешь дать мне урок? — лицо принца скривилось в горькой усмешке.

— А ты хочешь его получить?

— Я хочу вернуть зрение! — гнев, который Кедрин не сумел сдержать, наконец прорвался наружу.

— Тогда придется набраться терпения. Осторожно, ступенька.

— Было одно мгновение, — проговорил Кедрин, когда отец и сын вошли в коридор, ведущий в главную залу, — когда мне показалось, что я снова вижу. Уинетт накапала мне что-то в глаза и массировала мне виски… и мне показалось, что я увидел окно в ее комнате. Но это длилось недолго. Думаю, мне просто показалось.

— Уинетт тоже так думает?

— Она не уверена. Она думает, что ее усилия, наконец, дали результат. Но как она может знать, что я видел… или вообразил, что вижу?

— Возможно, лечение и впрямь помогает. Не теряй надежды.

Кедрин фыркнул:

— Все так говорят.

— И не огорчайся, — ласково сказал Бедир. — Даже если у Сестры Уинетт ничего не выйдет… Когда все вопросы будут решены, мы отправимся в Эстреван. Однако ты и так не теряешь даром времени. Ты становишься неплохим дипломатом.

— Я мечтал стать воином, — отрезал Кедрин. Им снова пришлось остановиться, пока стражник открывал дверь. Услышав приветствие, юноша ответил коротким кивком.

— Ты уже побывал в бою и показал себя достойно, — возразил Бедир. — Когда-нибудь ты станешь правителем Тамура, так что опыт переговоров тебе не помешает.

— Правитель, лишенный зрения? — скептически отозвался Кедрин. — И каким образом слепой может править Тамуром?

— При помощи справедливости и мудрости. Ты не обделен ни тем, ни другим. Сегодня ты это показал.

— Я бы предпочел быть зрячим воином, чем слепым правителем.

— Побудь пока умным вождем, — мягко парировал Бедир. — Сейчас мы войдем в зал, и Хаттим не упустит возможности тебя поддеть.

— Неужели я так много значу в его глазах? — удивился Кедрин. — Теперь я для него не угроза… и тем более не соперник.

— Достаточно того, что ты отлупил его кабой. Помнится, тогда Эшривель смотрела на тебя весьма благосклонно. Хаттим такого не забывает.

Кедрин внезапно понял, что за те несколько месяцев, которые прошли между его визитом в Андурел и снятием осады, он почти не вспоминал об Эшривели. Следуя за отцом к столу, он подумал, что тогда она казалась ему самой прекрасной женщиной, какую только можно вообразить. Как же он был безрассуден! Он вообразил, что видит в ее глазах восхищение и симпатию… Правда, Бедир говорит, что так оно и было. Теперь он помышлял только об Уинетт, чья душа столь же прекрасна, как и облик. Станет ли Эшривель восхищаться слепым? Что же до Уинетт… Как называют Сестер в Сандуркане? Неприкасаемые?.. Итак, во всем, чего он желает, ему отказано.

— Сколько времени прошло, — сказал он, пряча горечь. — Путь Хаттима к сердцу Эшривели свободен. Теперь она вряд ли захочет выйти за меня замуж.

— Значит, ты еще и знаток женских сердец, — усмехнулся Бедир. — И откуда только ты набрался опыта?

— Хочешь сказать, что она согласна выйти за слепого? И потом, я люблю…

Он умолк. Слова сами сорвались у него с языка. В этом он не хотел признаваться даже самому себе.

— Знаю, — тихо ответил Бедир. — Обязательно поговорим об этом… но позже.

Кедрин с трудом подавил удивление. Значит, его чувства столь очевидны?! Он был уверен: его состояние способна ощутить разве что сама Уинетт. Он ничего не говорил отцу. Последние месяцы отец и сын слишком мало времени проводили вместе. Бедира, казалось, занимают лишь последствия осады. Но оказалось, что отец более наблюдателен.

— Я с радостью, — пробормотал он.

— Думаю, давно пора, — отозвался Бедир. — Если обсудить трудное положение с другом, это часто помогает.

Его рука сжала плечо сына. Кедрин почувствовал, что успокаивается. Мрачное настроение понемногу рассеивалось.

Когда они вошли в залу, уже стемнело. Разговоры стихли, и Кедрин догадался, что присутствующие оторвались от еды и смотрят в его сторону. Даже не видя их лиц, он знал, что на них написано сочувствие: оно сквозило в каждом приветствии. Тем временем Бедир вел его к столу через длинный зал, похожий на галерею.

— Справа от тебя чаша, рядом кувшин, — объяснял он вполголоса, отодвигая стул и помогая сыну сесть. — Дарр сидит слева от тебя, он разговаривает с Ярлом. Остальные еще не пришли.

— Приветствую вас, — произнес Кедрин, опускаясь на стул.

— Приветствую, Кедрин, — откликнулся король. — Еще раз благодарю тебя за мудрый совет.

— Да, это были достойные речи, — добавил правитель Кеша.

— Спасибо, — ответил Кедрин. Ни тот, ни другой не упоминали о его затруднительном положении, и он был им от души благодарен. — Я рад, что смог что-то предложить.

— То, что ты предложил — весьма важно, — сказал Дарр. — Мир с Белтреваном будет для нас подлинным благословением.

Юноша улыбнулся и, проведя рукой по столешнице, осторожно взял чашу. Слуга, похоже, поджидавший рядом, уже наполнил ее густым галичским вином. Поднеся чашу к губам, Кедрин с нескрываемым удовлетворением понял, что сумел не пролить ни капли.

— Хаттим пришел, — вполголоса заметил Бедир.

— Павлин Сетийян… — фыркнул Ярл с нескрываемой насмешкой. — Ах, хорош! А как выступает!

— Правитель Ярл, — прервал его Дарр, — разве мы не союзники? Давайте сохранять хотя бы видимость дружелюбия.

— Если бы Кедрин не разукрасил его на траджеа — посмотрел бы я, какой из него союзник, — буркнул кешит. — Да ты и сам знаешь, Дарр. Не отделай он его при всех, Хаттим нашел бы предлог отвертеться. Мы бы здесь сражались, а он, скорее всего, веселился в Андуреле.

— Ярл, Ярл, — пристыдил его Дарр. — Как ты можешь об этом судить?

— Он рвется к трону, — не сдавался смуглолицый правитель. — Уж в этом-то я не сомневаюсь.

— Он властолюбив, — согласился король. — Но до тех пор, пока вы с Бедиром противостоите ему, он может лелеять свои надежды сколько угодно.

— Еще бы! Прав у него никаких… Но такие, как Хаттим, случается, забывают об этом.

— Ты подозреваешь измену, Ярл?

Кедрин услышал, как зашуршала одежда — кешит пожал плечами.

— Нет, — произнес он неуверенно, — но я не доверяю Хаттиму.

— Он сражался вместе с нами, — напомнил Дарр. — Давай будем это помнить и забудем разногласия.

Ярл фыркнул, но не успел ответить. Правитель Усть-Галича был уже рядом.

— Государь, принц Кедрин, — его тон был вполне вежливым. — Надеюсь, все в добром здравии?

Деревянные ножки стула проскрежетали по каменному полу, и Кедрин понял, что Хаттим сел слева от Ярла. Кедрин хорошо представлял себе контраст между ними. Хаттим наверняка разряжен в зеленое с золотом — его любимые цвета. Кажется, он даже оружие отделывает в тон. И волосы у него светлые и отливают золотом. Сейчас он, наверно, старательно расположился так, чтобы выставить напоказ серьгу в правом ухе, а запястья унизаны браслетами, один другого затейливее. Ярл, как обычно, в черном, темные волосы заплетены в косы, как принято в Кеше. Единственные украшения, которые он носит — кольца на левой руке, на большом пальце и еще на двух, кажется, на среднем и безымянном. Дарр, должно быть, в блекло-сером одеянии — похоже, он носит его всегда, кроме официальных случаев. Все, что выдает в нем короля — это медальон на шее, серебряный диск с изображением трехзубой короны Андурела. Да, кожаная одежда, в которой ходят они с Бедиром — не в пример более практична и удобна. Если сюда войдет чужак, он, пожалуй, решит, что самый знатный здесь — Хаттим Сетийян… по крайней мере, пока они не заговорят. Тогда в голосе Дарра сразу появляется спокойствие и уверенность. А вот Хаттим…

Сейчас, однако, правитель Усть-Галича делал вид, будто всеми силами стремится быть заодно со всеми. Он был отменно вежлив и старательно избегал намеков на слепоту Кедрина, и уже не настаивал, что в переговорах с лесным народом нет никакого проку.

Кедрин слушал, не принимая особого участия в разговоре. В основном обсуждали, как подготовить войска к переговорам. Наступило время трапезы, и все его внимание было поглощено тем, как преодолеть связанные с этим затруднения. Он чувствовал запах жареной свинины и знал, что она уже положена ему на тарелку и нарезана мелкими кусочками. Однако поддеть ломтик кончиком ножа, чтобы поднести ко рту, оказалось нелегким делом. Он подозревал, что перепачкал жиром рубаху. Овощи вызывали не меньшие мучения. Находясь в подобном обществе, он не хотел без крайней надобности прибегать к посторонней помощи. По счастью, Бедир был слишком занят, доказывая что-то Хаттиму — а может быть, и самому Кедрину. В итоге юноша почти все время молчал. Лишь изредка, когда обращались лично к нему, он отвлекался, чтобы ответить. Когда трапеза закончилась, он вздохнул с облегчением. Наконец-то можно было извиниться и уйти.

Бедир проводил сына до его комнаты. Кедрину отвели покои под самой крышей одной из башен, с видом на каньон Идре. В этой комнате он чувствовал себя куда более уверенно.

Он распахнув дверь, и в лицо обжигающей волной пахнул жар от очага. Юноша подошел к окну и распахнул ставни, впуская облако ледяного зимнего воздуха. Он уже давно решил, что не станет себя баловать. Знакомство с этой комнатой и всей ее обстановкой стоило ему многочисленных синяков. Однако он день за днем шагал от одной стены до другой, пока не научился передвигаться в ней более или менее уверенно. Теперь, опираясь на оконную раму, он ловил ветер, и крошечные кристаллики льда покалывали кожу. Где-то внизу шумели воды великой реки. Кедрин представлял себе, как бегут наперегонки ее волны… жаль, что эта картина вызвана только памятью.

В комнате раздались звуки, и он обернулся. Бедир усаживался на стул и наполнял кубки, сначала один, потом другой. Захлопнув окно, Кедрин повернулся, подошел к ближайшему стулу и опустился на него. Эта маленькая победа вызывала у него настоящую гордость. Лишь одно омрачало ее: зрячий выполнил бы такое простое действие, даже не задумываясь.

— Это эвшан, — послышался голос Бедира, и Кедрин услышал, как отец подвигает ему кубок. — Думаю, пора поговорить.

Твердый металл коснулся губ. Кедрин почувствовал обжигающий вкус напитка и торопливо сделал большой глоток. Он не был уверен, что хочет обсуждать свои сокровенные чувства, но Бедир не оставил ему выбора.

— Ты любишь Уинетт?

Будь на месте Бедира кто-нибудь другой, Кедрин предпочел бы отделаться парой общих фраз. Но сейчас он не мог и не хотел кривить душой. Однако вопрос прозвучал так внезапно, что застал его врасплох. Юноша что-то промямлил и поспешно сделал еще глоток, желая скрыть смущение.

— Она Сестра и соблюдает обет безбрачия, — сказал он наконец. — Как ты выразился, «неприкасаемая».

— Знаю, — отозвался Бедир. — Но я тебя спросил не об этом. Ты ее любишь?

— Я… — Кедрин снова замялся, сглотнул и выпалил: — Да! И, клянусь Госпожой, ничего не могу с собой поделать. Я люблю ее.

Наконец эти слова были сказаны. Кедрин почувствовал себя так, словно сбросил с плеч тяжелый груз.

— Она отвечает взаимностью?

Этот вопрос оказался не столь легким. Кедрин даже не представлял, что сказать. Он не знал ответа. Между ними что-то происходило — это несомненно. Но в самом деле: разделяет ли она его чувства?

Он так и сказал.

— Так часто бывает, — проговорил отец. — Больному или калеке начинает казаться, будто он любит ту, которая его лечит. Причина проста: у них общая цель. Они много времени проводят вместе. И забота, которую проявляет Целительница, истолковывается неверно.

— Это совсем другое! — ощетинился Кедрин. — Уверен. То же самое я чувствовал, когда увидел Эшривель. Только… с Уинетт это намного сильнее. И ведь я почувствовал это до того, как ослеп! Я смотрел на нее — и думал: не будь она Сестрой…

— Но она Сестра.

— Она постоянно мне об этом напоминает. А я ничего не могу с собой поделать. Не думаю, что эти чувства возникли из-за того, что она за мной ухаживает. Разве что раньше, когда она первый раз меня лечила — когда я был ранен стрелой.

Правитель Тамура буркнул что-то неразборчивое. Затем кувшин звякнул о край кубка: Бедир подливал эвшана себе и сыну.

— Ты бы хотел, чтобы она сняла с себя обет? — спросил он.

— Ты спрашиваешь, чего я хочу от нее? Хочу ли я добиться от нее такого шага? Если бы я мог!.. Но это невозможно.

Он не мог видеть печальную улыбку отца, но почувствовал, как рука Бедира стиснула его плечо, потом пальцы почти разжались. Кедрин широко улыбнулся.

— Если бы Уинетт сам этого захотела — сама, по доброй воле… потому, что меня любит… я был бы так счастлив. Если бы не эта слепота… я думаю, я попросил бы ее. Но я слепой… и боюсь.

— Боишься попросить? — тихо спросил Бедир. — Или боишься ответа?

Кедрин усмехнулся. Усмешка получилась горькой.

— И того, и другого. Я не уверен, но иногда мне кажется, что она отвечает взаимностью. Но ее обет… он как стена между нами.

— Сестру могут разрешить от обета по ее просьбе, — медленно выговорил Бедир. — Служение Госпоже основано на доброй воле. Повторяю, бывало так, что Сестра отказывалась от своего дара. Это был ее выбор. Очень тяжелый выбор. Жизнь Сестер — это забота обо всех и каждом. Перед Сестрой все равны, она никому не отдает предпочтения. Чтобы стать Сестрой, Уинетт многим пожертвовала — поверь, дочери Дарра было чем пожертвовать и от чего отказаться. Снова изменить решение, оставить то, к чему она стремилась с такой верой…

— Ты хочешь сказать, что мне следует забыть ее?

— А ты сумеешь? — спросил отец. — Ты еще молод. На свете много женщин.

— Но не таких, как Уинетт! — страстно воскликнул Кедрин. — Я видел Эшривель. Мне казалось, что я желал ее. Но теперь… конечно, я слеп… что она в сравнении с Уинетт! Я помню, как она выглядит, отец. Как обе они выглядят… Уинетт лучше во всем!

— Может быть, ты просто лучше ее знаешь?

— Может быть. Но думаю, что дело не в этом.

— Вера — великая сила, — заметил Бедир.

— Да, — согласился Кедрин. — И я не знаю, что делать! Я боюсь открыться ей — потому что боюсь, что ее потеряю; но я потеряю ее, если буду молчать.

— Не будь она Сестрой, я бы посоветовал рассказать ей обо всем. Но она Сестра… Поэтому прояви терпение. Или откажись от нее сразу. Если сейчас ты заговоришь с ней о своих чувствах, ты потеряешь даже те шансы, которые у тебя есть. Правда, я не исключаю, что у тебя вообще нет шансов. И с этим надо смириться. Но пока советую подождать. Пусть события идут своим чередом. Но будь готов принять любой исход, каким бы он ни был.

— Но скоро мы уедем в Твердыню Кэйтина, — возразил Кедрин. — А оттуда — в Эстреван. Если Уинетт останется здесь, шансов у меня точно не будет.

— Может быть, Уинетт останется… — повторил Бедир. — А может быть, она поедет с нами в Священный Город.

— Я просил ее, но она ушла от ответа!

— Но не отказалась?

— Нет.

— Тогда жди, — заключил Бедир. — Всякая женщина — даже если она Сестра — склонна к неожиданным поступкам.

Глава вторая

Стальной ветер мчался по каньону Идре. Однако его порывы тщетно кромсали облачный покров; серое небо застыло, угрюмое и непроницаемое. Пики Лозинских гор терялись в мутной пелене, словно камень вплавился в облака. Темные и тяжелые нагромождения полуразбитых крепостных валов нависали над рекой, покрытой рябью, точно рубцами. Город, раскинувшийся у подножья крепости, казалось, съежился под порывами ветра. Ставни были плотно задвинуты. Ветер в клочья разрывал клубы дыма, поднимающегося из труб, и гнал их дальше, к югу. Отражая небо, Идре стала грязно-белесой, как зола. Вздуваясь, исходя пеной, ее пузырящиеся волны снова и снова бросались на дамбу, которая защищала прибрежные строения. Наступило время, когда лучше всего греться у огня за кубком хорошего вина и размышлять или вести неспешные разговоры. Время чинить кожи и упряжь, время готовиться к долгим дням лютой непогоды, пока вьюга будет выть и беситься за окнами.

Тепшен Лал тоже предпочел бы сидеть в тепле за закрытыми ставнями, у очага, чтобы рядом стояло подогретое с пряностями вино, и приводить в порядок боевое снаряжение. Несмотря на долгие годы, прожитые в Тамуре, уроженец востока так и не привык к суровости здешних зим. И каждый год в предчувствии холодов он с особенной болью снова и снова вспоминал о покинутой родине.

Он уже давно стал изгнанником. Его семья была перебита, за его голову назначено щедрое вознаграждение. Теперь Тепшен мог считать себя тамурцем в той же мере, что и бундакайцем. Но едва зима спускалась с вершин Лозинского хребта, у кьо начинали ныть все кости, и он с грустью вспоминал теплые зимы и мягкое лето своих родных мест. В этой стране, где он обрел пристанище и друзей, климат столь же суров и непредсказуем, как и местность. Он привык ко всему, но до сих пор при мысли о наступлении зимы у него возникало неприятное чувство.

Но он не имел обыкновения показывать свои чувства. Он был «кьо» — мастер клинка, воин и оружейник. Так бы никогда не назвали человека, который не способен при любых обстоятельствах сохранять самообладание. Для Тепшена Лала это стало привычным и естественным. Даже тени недовольства не появлялось на его желтоватом лице. Он лишь щурил миндалевидные глаза, защищаясь от укусов ледяного ветра, и кутался в отороченный мехом плащ. Перед ним по равнине маршировало войско. Лучники и меченосцы, воины с алебардами, всадники на лошадях… Они выстраивались ровными рядами и застывали в ожидании приказа. Казалось, они не замечают холода. Эти люди доверяли ему, в этом не могло быть никакого сомнения. Когда Бедир призвал свой народ встать на защиту Королевств, на зов явились все способные носить оружие. Теперь Бедир поручил армию заботам кьо, и воины Тамура без лишних слов признали выходца из далекой страны своим командиром. Тепшен гордился этим. Конечно, ему почти не довелось участвовать в сражениях: он прибыл уже после того, как был убит вождь Орды. Впрочем, стоило ли сожалеть? Куда важнее было другое: и Кедрину, и Бедиру несмотря на ранения, ничто не угрожало. И все же… он был кьо и бундакаец. Он предпочитал настоящую битву, а ему осталось отбивать вылазки полностью разбитой армии.

Тепшен прочистил горло, поправил умащенную косицу и сделал замершим в ожидании воинам знак разойтись.

Строй рассыпался на глазах. Воины двигались с быстротой, отработанной долгими тренировками. Тут же перестроившись, они рядами возвращались к палаткам, которые покрывали равнину, точно разноцветные грибы. Хорошо, подумал Тепшен. Ему вспомнились кешские всадники, с шумом и грохотом летавшие по увядшей траве, и грозные с виду галичане, у которых не хватало духу не сетовать на холод. Последние Лалу особенно не нравились — слишком мягкотелы. Горячие порывистые всадники из Кеша вызывали у него куда больше симпатии. Впрочем… каждый хорош по-своему. Они разбили варваров. Теперь на вождей Орды наверняка произведет впечатление их щедрость — так предложил Кедрин. Губы кьо тронула почти неуловимая улыбка. Как все-таки различаются нравы! В Бундакае, у него на родине, никому и в голову не пришло бы говорить о милосердии или затевать переговоры. Переговоры можно вести с союзниками, но только между кланами одного статуса, а не с патлатыми дикарями. В Бундакае война бы закончилась ритуальной казнью побежденных вождей и их сыновей, а если бы кто-то попытался возражать, пригрозили бы массовым истреблением. Но Тепшен видел мудрость в решении Кедрина… и сам себе удивлялся: как глубоко он сжился с обычаями Королевств!

Кедрин… Кьо повернул лошадь и, стукнув пятками по бокам, пустил ее в легкий галоп. Он направлялся к Высокой Крепости. Слепота юноши «вонзала нож печали в его душу», как сказали бы на родине Тепшена. Кедрин стал ему сыном. Видя его страдания, кьо снова и снова испытывал боль — а Сестры, похоже, не способны вернуть ему зрение.

Тепшен Лал не был последователем Кирье. Он принял путь Тамура, но не путь Госпожи. Он просто не мог представить себе, как женщина может указывать путь. Конечно, Община Сестер обладала полезными познаниями в лечении и ясновидении, но Тепшен не видел в этом ничего божественного. Если в Эстреване смогут найти способ излечить Кедрина от слепоты, это случится благодаря хорошим лекарствам или хирургическим инструментам, а не молитвам. Между тем, увечье Кедрина было не просто несчастьем, но и создавало серьезные проблемы. Кедрин честно исполнил свой долг, он проявил себя настоящим воином и заслуживает должной награды. Разумеется, лучшей наградой — если бы Кедрин мог что-то решать — была бы женитьба на Сестре Уинетт. В этом ему было отказано. Но из-за чего? Из-за обета безбрачия, который считается обязательным для Сестер! С точки зрения Тепшена, это было просто глупостью. Они с Кедрином были бы прекрасной парой. Конечно, бледно-золотые волосы и большие голубые глаза не соответствовали канонам красоты, принятым на родине Тепшена, — но, по крайней мере, происхождение ее безупречно. Она как раз в том возрасте, когда можно вынашивать и рожать детей. От взгляда Тепшена не укрылись взгляды, которые она бросала на юного тамурского принца, когда была уверена, что никто не наблюдает за ней… а уж чувства Кедрина видны как на ладони. И вот из-за превратного толкования понятий о преданности и служении, которые почему-то связали с целомудрием, они лишают себя того, чего так страстно желают… Просто нелепо. Но сколь бы нелепым ни представлялось это препятствие, оно оставалось непреодолимым и причиняло не меньше горя, чем слепота. Будь они в Бундакае, король Дарр просто объявил бы Уинетт свободной от обета и отдал Кедрину, а женщина, исполняя свой долг, приняла бы замужество с благодарностью.

Но здесь не Бундакай. И Кедрин страдает от двойной боли. А Уинетт, несомненно, разрывается между долгом и желанием. Кьо невесело усмехнулся своим мыслям. Лучше уж Кедрину оставить эту женщину тут, в Высокой Крепости, и уехать в Эстреван — есть надежда справиться хотя бы с одной бедой. Или пусть найдет какую-нибудь наемную дарительницу наслаждений… Так или иначе, ему стоит забыть Уинетт, и чем скорее, тем лучше. Но скорее не получалось. План переговоров, предложенный Кедрином, подразумевает довольно длительное пребывание в Крепости, а значит, и в обществе Сестры Уинетт. Тем более тяжелым будет расставание, когда придет время.

— Мечтай о недостижимом, — продекламировал кьо, обращаясь к ветру, — но не живи в мечтах.

На этом размышления пришлось прервать. Копыта застучали по твердому скату крепостного гласиса, и Тепшен натянул повод, понуждая скакуна замедлить шаг. Стражи, узнав уроженца востока, приветствовали его и уже отодвигали тяжелые створки ворот.

Тепшен пересек двор и поехал по широкому крытому проходу, ведущему к конюшням. Навстречу уже спешил конюх. Спешившись, кьо передал ему поводья и распахнул плащ. Стены крепости надежно защищали от порывов ледяного ветра. Рука привычно легла на рукоять длинного, чуть изогнутого меча. Этот клинок — единственное, что связывало Тепшена с его родиной, кроме воспоминаний…

Отогнав непрошеные мысли, он зашагал по лабиринту дворов и переходов в покои Бедира.

Крепость отстраивалась. Отовсюду доносился шум работы: кровельщики чинили крышу, пострадавшую от стенобитных орудий, воины вместе с рабочими засыпали рытвины во дворе и укладывали квадратные плиты, только что доставленные из Лозинских каменоломен. Там, где трудились плотники, к хрустящей свежести морозного воздуха примешивался аромат свежесрубленного дерева. На крепостном валу скрипели лебедки, поднимая массивные глыбы: наверху чинили бойницы. Времени оставалось мало. Скоро ветер покроет камни ледяной коркой, и вести работы станет небезопасно. Крепость напоминала раненого воина с мечом. Стойкость духа — великая сила, но ее недостаточно, чтобы держать оборону. Это был еще один веский довод в пользу предложения Кедрина, и кьо улыбнулся, восхищаясь юношей. Похоже, его воспитанник мудр не по годам.

— Вижу, ты доволен, — заметил Бедир, когда Тепшен вошел в его покои.

Уроженец востока кивнул, сбросил плащ, прошел через комнату и сел к огню.

— Работы по отстройке идут полным ходом. Люди готовы и ждут приказаний.

Он снял перевязь, прислонил меч к стулу и протянул руки к огню, наслаждаясь долгожданным теплом.

— Браннок еще не вернулся, — сказал правитель Тамура, — так что время пока не обговаривали.

— Поскорей бы, — пробормотал Тепшен, поворачиваясь к огню спиной и расстегивая куртку. — Праздная армия сама находит себе работу.

— Восточная пословица? — улыбнулся Бедир.

Кьо пожал плечами.

— Общее наблюдение, — он подвинув кресло к столу, заваленному свитками, за которым сидел правитель Тамура, и устроился поудобнее. — Город слишком мал, чтобы вместить всех воинов. Могут начаться волнения.

— Ярл уже волнуется, — откликнулся Бедир. — Ему не терпится вернуться домой. Думаю, он в этих чувствах отнюдь не одинок. Да и я сам, откровенно говоря, соскучился по Ирле.

— Они исполнят свой долг.

— Исполнят или должны исполнить?

— А разве это не одно и то же? — Тепшен снял с огня медный кувшин и наполнил кружку. — Но, чем скорее они смогут уйти, тем лучше.

— Конечно, — Бедир отложил бумаги в сторону и выпрямился, расправляя плечи. — Я и Кедрина с собой заберу.

Тепшен Лал пригубил подогретое вино и поглядел на друга, не отводя кружки от губ.

— Есть какие-то перемены?

— Нет, — Бедир тряхнул головой и помрачнел. — Ни с глазами, ни с сердцем.

— Ты с ним говорил?

Бедир кивнул:

— Да. И он прямо сказал мне, что любит Уинетт.

Тепшен выдохнул, издав свистящий звук. Это был верный знак, что кьо встревожен.

— И что ты ответил?

— Посоветовал разобраться, не вызвано ли его чувство заботами Уинетт. Он, разумеется, стал возражать.

— Ему лучше знать, — откликнулся кьо.

— Он хочет, чтобы Уинетт поехала с ним в Эстреван.

— И она поедет? Лучше бы не надо.

— Я не могу за нее решать, — Бедир развел руками, — но постараюсь сделать все, чтобы ее убедить.

Тепшен чуть поджал губы и прищурился. Бедир не сразу научился читать эти почти неуловимые изменения. Например, сейчас кьо хмурился.

— Ты не согласен?

На этот раз свистящее шипение прозвучало задумчиво.

— Может быть, стоит смириться с неизбежным?

— С неизбежным?!

Бедир поймал себя на том, что защищается. Что ведет его сейчас? Мудрость? Здравый смысл? Или он просто жалеет своего ослепшего сына?

— Во имя Госпожи, Тепшен! Неужели он недостаточно настрадался? Неужели не заслужил небольшого воздаяния? Того, в чем так нуждается?

Тепшен кивнул.

— Но если Уинетт намерена хранить верность обету… Не лучше ли им будет поскорее расстаться?

— Я не уверен, — Бедир сокрушенно покачал головой. — Возможно. А может быть, для него весь мир погрузится во тьму… и просто перестанет существовать. Ему надо на что-то надеяться. Если для этого нужно, чтобы Уинетт была рядом…

Кьо пожал плечами и поднес к губам кружку с вином. Это было самым красноречивым выражение несогласия. По обычаю своей страны, Тепшен никогда не высказывал возражений, пока его не спрашивал сам Бедир. Его преданность роду Кэйтинов была непоколебима, а повиновение — беспрекословным… если только мнение его господина не слишком сильно противоречило представлениям о мудрости, на которых был воспитан кьо.

Похоже, сейчас был как раз такой случай. Бедир не скрывал сомнений — люди Королевств так открыто выражают свои чувства! Пожалуй, будет полезно все проговорить — даже то, что кажется ясным: легче всего пройти мимо очевидного. Кьо следил, как он встает из-за стола, шумно отодвигая стул. Скрежет дерева по каменному полу гулко отозвался под сводами палаты. Правитель Тамура подошел к камину, наполнил кружку и, облокотившись на полку, стал потягивать терпкое вино, задумчиво глядя на Тепшена.

— Объясни, с чем ты не согласен.

Правитель Тамура не впервые обращался за советом к своему другу: на мудрость уроженца востока всегда можно было положиться. И Бедир догадывался, что и на этот раз ему не помешает выслушать кьо.

— Уинетт следует обету, — проговорил Тепшен, — и, кажется, не собирается от него освобождаться. Если она не передумает… Рано или поздно Кедрину придется это принять и смириться, и чем раньше это произойдет, тем лучше. Взяв ее с собой в Эстреван, мы только дадим пищу пустым надеждам.

— Пустым. А если нет? Ты же видел их вместе. Ты видел, как она на него смотрит.

— Видел, — согласился Тепшен, — но она все еще Сестра.

— Кто сказал, что это неизменно?

— Непохоже, чтобы что-то менялось.

— Возможно, — пожал плечами Бедир. — Может статься, я не смогу убедить ее поехать с нами. И все же… по-моему, стоит попробовать.

— Ты его отец. Раз ты считаешь, что так лучше, пусть так и будет.

— Я действительно так считаю, — Бедир улыбнулся. — По крайней мере, если Уинетт согласится, она сможет лечить Кедрина, пока мы не приедем в Эстреван. Если даже у нее ничего не выйдет… думаю, Кедрин хотя бы отвлечется от мрачных мыслей. Ему это не помешает.

— Тогда убеди ее.

Бедир снова кивнул, его улыбка сделалась теплее. В этой короткой фразе звучало искреннее одобрение.

— Как бы то ни было, до конца переговоров мы никуда не уедем из Высокой Крепости.

— Конечно.

В дверь постучали. Кьо мгновенно обернулся, его рука скользнула на рукоять меча. Не сводя глаз с двери, Бедир отставил кружку и убрал со стола лакированный ящичек.

На пороге стоял воин в форме посыльного. Его лицо разгорелось — то ли от холода, то ли от быстрой ходьбы.

— Правитель Бедир, — выпалил он, — Браннок вернулся с посланием от варваров. Король ждет вас в палате Совета.

— Благодарю, — Бедир знаком приказал Тепшену Лалу следовать с посланником, а сам направился в сторону комнаты Кедрина.

— Принц Кедрин уже приглашен, — окликнул его воин. — Он был с Сестрой Уинетт.

— С кем же еще? — пробормотал Бедир и переглянулся с Тепшеном.

Когда они вошли в палату, Браннок беседовал с Дарром. Бывший разбойник держался непринужденно, словно беседы с венценосными особами были для него обычным делом. Его вид явно раздражал Рикола, который сидел за столом в напряженной позе и поглядывал в его сторону хмуро и неодобрительно. Вскоре в палате появились Ярл и Хаттим, затем — воин в форменной тунике без доспеха, ведя под руку Кедрина. Бедир проследил, как его сын садится в свое кресло и на его лице появляется нетерпеливое выражение. Все ждали, когда заговорит король.

Наконец Дарр встал.

— Я думаю, — произнес он, — вам скорее хочется послушать Браннока, чем меня. Так что…

Он сдержанно кивнул бывшему разбойнику. Облокотившись о столешницу, полукровка огляделся с чуть заметной усмешкой. Похоже, он забавлялся, чувствуя себя центром всеобщего внимания.

— Я говорил с уланами, — начал он. — Все согласны на переговоры. Вран будет говорить за Ят, Дариен — за Гримард. Есть три претендента на торквес Яррума — Тренол, Фарлан и Корд. Если мы хотим связать договором Дротт, всем троим лучше присутствовать. Кэрок уже выбрал вождя — это Ремуд. Острал и Грит будут выступать от имени Вистрала. Однако никто из Уланов не войдет в Высокую Крепость без приглашения Кедрина. И никаких посредников: он должен явиться к ним лично. Мое предложение: пусть Кедрин завтра же отправляется на встречу — они будут ждать на Белтреванской дороге.

— Как я понимаю, в засаде? — осведомился Хаттим. — Чтобы взять в плен принца Тамура?

— Он должен быть один, — уточнил Браннок и безмятежно улыбнулся. — Они дали мне слово, что не причинят ему вреда.

— Слово дикарей?

Что-то в голосе правителя Усть-Галича заставило Кедрина задуматься. Действительно ли он возражает лишь из желания противоречить — или…

— Они поклялись кровью Уланов и ала-Уланов, — ответил Браннок с плохо скрываемым презрением. — Это равно слову, которое ты дал в Белтреване, правитель Хаттим.

Кедрин услышал шумное дыхание галичанина: от возмущения тот, похоже, не находил слов.

— Ты им доверяешь, Браннок?

— Да, — ответил полукровка. — В этом — доверяю.

— Тогда и я доверяю им, — сказал Кедрин. — Я поеду.

— С сопровождающими, — осторожно вставил Бедир.

Браннок кивнул.

— Ну, допустим, я сам, Тепшен… И десяток надежных воинов. Больше — уже знак недоверия.

— Я поеду с тобой, — настойчиво произнес Бедир. — Мало ли что.

— Ты собрался поставить весь Тамур на одну карту? — вмешался Дарр. — Я все понимаю. Но если правитель Хаттим прав и там окажется засада? Прости, но твое присутствие мало что изменит… разве что твое королевство сразу лишится не только будущего правителя, но и нынешнего.

— Это мудрые слова, отец, — сказал Кедрин. — И я вполне доверяю Бранноку. Давайте покажем, что мы им доверяем — и не боимся.

— Мудрый ответ на мудрые речи, — подхватил Ярл. — Послушай своего сына, Бедир!

Бедир помрачнел, но кивнул в знак согласия.

— Я бы попросил правителя Кеша, — произнес король, — держать наготове четыре отряда конников. И дать им лучших лошадей.

— Только пусть не показываются, — уточнил Браннок.

— Считай, что они уже готовы, — провозгласил Ярл. — Я сам их поведу.

— И еще, Кедрин: ты должен обещать, что обеспечишь им безопасность. Самим уланам и их гехримам.

— Их телохранителям? — взвился Хаттим. — Они еще смеют просить, чтобы их сопровождали телохранители?

— Таков обычай, — пояснил Браннок. — Двенадцать воинов из каждого племени. Шестьдесят человек — не такая большая угроза для армий Королевств.

— Но это против всяких правил! Они — побежденная сторона, и при этом диктуют условия?

— Мне кажется, нельзя все сводить к правилам, — чуть слышно проговорил Дарр. — И Браннок прав: нам это ничем не грозит.

Лицо галичанина почернело от гнева. Он был готов продолжать спор, но Кедрин предложил голосовать. Мнение оказалось единодушным: требования варваров следовало удовлетворить. Хаттим Сетийян, оставшись в меньшинстве, нехотя согласился.

— Итак, я дам им слово, — сказал Кедрин, — что потом?

— Если ты можешь дать слово, что все пройдет как обещано, тебе останется только назначить время, — сказал Браннок. — Может, все-таки на завтра?

— Войска готовы? — спросил Дарр.

Получив подтверждение, король кивнул.

— Итак… если Кедрин согласен — назначим время на полдень.

Возражений не последовало. Оставалось обсудить саму процедуру переговоров. До сих пор никто из народа лесов не ступал на землю Королевств с миром… по крайней мере, об этом не было известно. В итоге сошлись на том, что у стен крепости возведут несколько шатров. Туда, войдя в южные ворота, проследуют вожди племенных союзов. В сопровождении почетного караула они предстанут перед Государем, правителями Тамура, Кеша, Усть-Галича и строем армии Королевств. Принеся клятву мира, варвары получат разрешение собрать павших. И тут Браннок весьма удивил Кедрина. Похоже, у полукровки были какие-то тайные цели. Бывший разбойник объявил, что настало время наладить с Народом лесов торговые связи.

— Не скажу, что предложение будет разнообразным, — серьезно проговорил он, — зато товары Королевств в лесах ценятся высоко. Конечно, кое-кто и прежде приторговывал с варварами, но это было… скажем так, не вполне законно. И к тому же едва удовлетворяло спрос.

Рикол крякнул, выражая то ли восхищение, то ли раздражение. Кедрин пожалел, что не увидит лица коменданта, когда Браннок раскроет свой план. Несомненно, он будет весьма разумным… и обещает полукровке куда большие выгоды, нежели его прежняя контрабандная деятельность.

— Дайте им только войти во вкус — и я вам обещаю, они от такой роскоши уже не откажутся, — продолжал Браннок, не обращая внимания на Рикола. — Это нам и нужно. Где война — там нет торговли. Так что они сто раз подумают, прежде чем снова затевать свару.

— В таких делах нужен опыт, — сухо заметил Рикол.

— Он у меня есть, — невинно отозвался Браннок, — а также кое-какие личные интересы… но главное, конечно, — укреплять мир.

— Он прав, прибыль — не единственная выгода, — вмешался Дарр. — Торговля — это отличная возможность вовремя узнавать, что происходит в Белтреване. Можно организовать сезонные ярмарки…

— Государь, — восхищенно воскликнул Браннок, — мне бы вашу предусмотрительность!

Дарр рассмеялся.

— Ваше мнение?

— Все хорошо, — проговорил Рикол. — А кто станет устраивать весь этот балаган? И где? Переговоры переговорами, но варварские шатры под стенами моей крепости — не самое приятное зрелище… для меня, по крайней мере.

— Разумеется! — поспешность, с которой откликнулся Браннок, подтверждала подозрения Кедрина. Этот план возник не вчера и обещал бывшему разбойнику что-то весьма заманчивое. — Где-нибудь в лесу, в суточном переходе от крепости… Это для повозки, для всадников — разумеется, чуть меньше.

— Это еще куда ни шло, — снисходительно проворчал Рикол.

— Торговля позволит поддерживать мир, — промолвил Дарр. — Но все должно быть продумано. Риколу и Фенгрифу, несомненно, хватает забот — пограничные крепости есть пограничные крепости. Посему нам понадобится хороший распорядитель.

— Человек, знающий Народ лесов, — усмехнулся Кедрин. Все становилось слишком очевидно. — Тот, кто говорит на их языке и знает их обычаи… Тот, кому варвары доверяют — и кому можем доверять мы. Есть такой человек?

Браннок многозначительно откашлялся.

— Кто еще? — невозмутимо осведомился Бедир.

— Кого ты предлагаешь? — спросил Ярл.

Стараясь не обращать внимания на смешок Рикола, Кедрин сказал:

— Я предлагаю Браннока.

— Меня? — полукровка изобразил безмерное удивление.

— Тебя, тебя, — фыркнул Рикол, и Бедир откровенно расхохотался. — У тебя есть одно достоинство: ты хоть что-то во всем этом смыслишь.

— Все согласны? — спросил Дарр, и Кедрин услышал одобрительные возгласы правителей. — Ну, а ты сам, мой друг? Ты принимаешь это назначение?

— Ваше доверие — великая честь, — скромно проговорил Браннок. — От такого не подобает отказываться.

— Тогда, — торжественно произнес король, сдерживая улыбку, — надо придумать подходящее название для столь почетной должности.

— Опекун Леса? — предложил Кедрин.

— Великолепно! — Дарр хлопнул в ладоши. — Браннок, с этого дня ты Опекун Леса. Я поручу писцам изготовить официальные грамоты, и на переговорах мы объявим о твоем назначении.

— Я потрясен, — объявил новоиспеченный Опекун. — Это большая ответственность… но я буду служить верой и правдой. Каковы бы ни были мои обязанности.

— Разумеется, о своих действиях ты будешь сообщать Риколу и Фенгрифу, — многозначительно произнес Дарр. — Я уверен, тебе окажут полную поддержку.

— Не сомневаюсь, с комендантом Риколом мы найдем общий язык, — спокойно проговорил Браннок, и на этот раз со стороны сурового коменданта не послышалось ни смешков, ни звуков, выражающих сомнение. Кедрин был поражен. Совсем недавно Рикол призывал повесить Браннока — за то, чем им обоим теперь предстояло заниматься на законных основаниях. Чего только не случается на свете…

— Надо ли мне выделить на это средства? — осведомился Рикол подчеркнуто официальным тоном.

— Наверное, это вопрос к нашему Опекуну Леса, — произнес Дарр. — Может быть, что-то вроде торговой десятины?

— Какая хватка, — пробормотал Браннок.

— Это входит в королевские обязанности, — усмехнулся Дарр. — Думаю, теперь все вопросы решены?

Никто не возражал. Ножки стульев заскрипели по каменным плитам, и Кедрин понял, что участники собрания встают. Бедир повернулся к сыну.

— Мне надо побеседовать с королем. Ты пойдешь к себе?

Рука Тепшена Лала легла на плечо юноши, и Кедрин кивнул. Браннок стоял рядом: он чувствовал запах костра, исходящий от кожаного одеяния полукровки.

— На такой должности твой кошелек, конечно, станет потяжелее, — шепнул Кедрин, и Браннок рассмеялся.

— Но теперь — от честного золота, дружище!

Кедрин услышал короткий смешок кьо и фыркнул.

— Ты меня проводишь? Хочется посидеть со старыми друзьями.

— Конечно, — Браннок взял юношу под руку. Им предстояло снова преодолеть лабиринт здешних коридоров. — Кстати, у тебя не найдется вина? От их разговоров у меня в горле пересохло.

Бедир смотрел, как они уходят. Благодарение судьбе, у его сына есть двое надежных друзей. Но когда он повернулся к Дарру, на лице правителя Тамура не было ни тени улыбки.

— Пойдем, Бедир.

Король жестом пригласил Бедира следовать за ним. Покинув палату, они направились в личные покои Дарра.

Эти комнаты располагались в стороне от остальных. Именно такими должны были быть королевские покои в крепости, которая строилась для обороны границ. Но ни в одной из своих резиденций Дарр не чувствовал себя так уютно, как в этих скромных комнатах с каменными стенами. Пол прихожей покрывала тростниковая циновка. В простом очаге потрескивало пламя. Напротив стояли два стула, не украшенных ни резьбой, ни инкрустацией, между ними — низкий столик. Графин и пара кубков из резного хрусталя разбрасывали по комнате мелкие радужные блики.

— Мои кости начинают жаловаться на сырость и холод, — улыбнулся Дарр, наполняя кубки крепким галичским вином. — Может, это возраст?

— Ты же ненамного старше меня, — отозвался Бедир. — Не королевский же медальон холодит тебе кровь?

— Почему нет? Нелегко править государством. Но у меня, кажется, появилась надежная опора. Твой сын. Кедрин растет быстро, друг мой.

— Он становится мужчиной, — Бедир вытянул ноги, почти касаясь подошвами сапог решетки очага. — Я как раз хочу поговорить о нем. И о том, что его ждет.

Он умолк, но Дарр кивнул, призывая его продолжать. Пока Бедир не договорил, король не проронил ни слова, лишь время от времени пригубливал вино. Когда правитель Тамура поведал о признании Кедрина и своем желании отправиться в Эстреван вместе с Уинетт, по лицу Дарра пробежала тень.

— Я понимаю… но что я могу сделать? — проговорил он. — Я больше не могу приказывать Уинетт как отец дочери. Те, кто избрали Служение Кирье, больше не принадлежат своей семье. Я вправе говорить с ней как король… но, согласись, это не самая удачная мысль. Если она отправится с вами… пусть это будет по доброй воле.

— Разумеется, — согласился Бедир. — Иначе и мне не надо. Но… как король, как ее отец — неужели ты не поддержишь меня?

— Ты уверен, что это самое разумное решение? — спросил Дарр. — Друг мой, я сделаю все, что в моей власти, чтобы Кедрин обрел счастье. Госпоже ведомо, мы очень многим ему обязаны. Но я не уверен, что ты ясно понимаешь ситуацию. Похоже, голос крови лишает тебя зрения.

— Тепшен сказал мне то же самое, — признался Бедир. — Но я вижу, что настроение Кедрина колеблется, точно язык колокола — от удара к удару. Сколько это может продолжаться? Я начинаю опасаться за его здоровье. Боюсь, что, если Уинетт останется здесь… Если она поедет с ним в Эстреван, ему будет хотя бы утешение на время пути.

— Но путешествие закончится. И что тогда?

— Тогда… у него есть немалый шанс вернуть зрение. Если нет… и если Уинетт решит вернуться в Высокую Крепость… По крайней мере, это произойдет в Священном Городе. Думаю, там его сумеют поддержать.

— Это разумно, — задумчиво проговорил король. — Я поговорю с Сестрами Андурела. Если они сочтут, что Уинетт стоит ехать с вами, я попрошу ее обдумать такую возможность. Большего, друг мой, я сделать не могу. Моя власть ограниченна, ты сам знаешь.

— Понимаю… и благодарю тебя.

— Это такая малость, — пробормотал Дарр, поглаживая свои редеющие волосы. Его внимание уже было поглощено танцем язычков пламени. Казалось, их причудливая вязь могла содержать нечто, способное разрешить его сомнения.

— Раз уж пошла речь о Кедрине… — промолвил король, наконец очнувшись, — что ты думаешь о том, что говорится о твоем сыне в пророчестве Аларии?

Бедир помрачнел и, в свою очередь, отвернулся к огню. Вопрос требовал размышлений.

— Я не знаток Писания, так что на мое мнение вряд ли стоит полагаться. Но в одном я уверен. Мы должны признать: Кедрин и есть тот, чье рождение предсказала Алария. И для меня это еще одно основание просить твоей помощи. Попытайся убедить Уинетт. Если Посланец жив, Кедрину предстоит сойтись с ним лицом к лицу. И лучше, если перед этой схваткой у него будет мир на душе.

Дарр склонил голову.

— Ты думаешь… если они еще какое-то время проведут вместе, Уинетт захочет изменить решение?

Бедир восхищенно улыбнулся:

— Ты видишь меня насквозь, Государь.

— Если бы ему приглянулась Эшривель…

— Я думал об этом, — признался Бедир, — даже напоминал о ней Кедрину. Но он и слушать не захотел.

— Настолько все было бы проще… — проговорил Дарр, словно обращаясь к себе самому. — Я был бы рад видеть свою младшую дочь замужем за принцем Тамура. К тому же это решило бы вопрос с Хаттимом Сетийяном.

— Так он все еще за ней ухаживает?

— И весьма настойчиво, — король снова наполнил кубок, — тем более что она к нему вполне благосклонна. Когда мы уезжали, они обменялись подарками.

— Что я могу сказать… он в своем праве, — отозвался Бедир, зорко глядя за тем, как меняется лицо Дарра.

— Вот видишь! — в голосе короля смешались отчаяние и раздражение. — Как я могу помешать? Я же понимаю: он любит не столько Эшривель, сколько наследницу Высокого Престола.

— По-прежнему рвется к власти?

— Он рвется к престолу, — твердо сказал Дарр. — И женитьба на моей дочери обеспечит ему если не саму корону, то дополнительные права на трон.

Бедир положил руку на плечо друга.

— Ты не так уж стар. Ты еще долго будешь нами править.

«На самом деле каждый год на Высоком Престоле берет у тебя добрых два года жизни», — подумал он.

— Я тоже не вечен, — король улыбнулся, и в его глазах мелькнула усталость. — Настанет время, когда Королевства будут выбирать нового правителя. Хаттим Сетийян думает об этом дне.

— Не видать ему моего голоса, как своих ушей, — фыркнул Бедир, потянувшись за фляжкой. — И голоса Ярла тоже.

— А за кого ты отдал бы свой голос?

Вопрос Дарра застал правителя Тамура врасплох.

— Рано или поздно встанет вопрос о престолонаследии, а у меня только две дочери. Допустим, Уинетт продолжит служение Госпоже. Тогда единственная наследница Высокого Престола — Эшривель. И по обычаю, ее супруг будет главным претендентом на престол.

— Я как-то об этом не задумывался, — признался Бедир, нахмурясь. — Я считал, что назначение и отбор претендентов пойдут обычным путем. Как всегда, Община Сестер скажет свое слово… Не думаю, что они поддержат Сетийяна.

— Тогда кто? Разве что Ярл предложит своего сына.

— Кемм? — Бедир покачал головой. — Кемм не правитель. В лошадях он разбирается прекрасно, надо отдать ему должное… но король из него не выйдет. Может быть, с Кешем он и справится, если Ярл успеет его вышколить. Но править Тремя Королевствами — это ему не по плечу.

— Ярл может с тобой не согласиться.

— Сомневаюсь, — Бедир пожал плечами. — Он оставил на попечение Кемма кешские табуны, а сам повел армию на север. Если бы он готовил его на Высокий Престол, то взял бы его с собой.

— Полагаю, Эшривель тоже будет не в восторге от такого супруга, — усмехнулся Дарр. — Непростая задача, друг мой.

— По счастью, нет нужды решать ее немедленно. Тебе еще жить и жить. А что принесет будущее… одной Госпоже ведомо.

— Я послал медри в Священный город, — сказал Дарр. — Может быть, Сестры Эстревана что-нибудь посоветуют. Ну, а пока… Я нисколько не сомневаюсь: как только Хаттим сможет отправиться на юг, первое, что он сделает — предложит Эшривели руку и сердце. Она согласится — я в этом уверен, — и мне останется лишь примириться с этим.

— Но женитьба еще не обеспечивает трона, — повторил Бедир. — Для этого Хаттиму потребуется согласие правителей — мое и Ярла.

— И ты будешь против.

— Думаю, стоит поискать преемника получше.

— Итак, мы опять пришли к тому, с чего начали, — по губам Дарра скользнула тень улыбки, и он поглядел на свой кубок, словно был им недоволен. — Кто должен мне наследовать? Если бы Кедрин просил руки моей дочери… Другого наследника я бы не желал. Но, если он любит Уинетт и в любом случае отправляется в Эстреван… Может быть, стоит объявить регентство?

Какое-то мгновение Бедир в замешательстве смотрел на короля. Он ожидал чего угодно, но не подобного предложения. Словно впервые он заметил, насколько подавленным выглядит его старый друг. Может быть, приближение зимы навевало на короля мрачные думы, повергая его в уныние? Внезапно он понял, что Дарр не сводит с него внимательных глаз, и решительно покачал головой:

— Только не я. Моя вотчина — Тамур, и я никогда его не покину, даже ради Андурела.

— Ярл тебя поддержит, — почти прошептал король. — И Кемм, я думаю, не станет возражать.

— Зато Хаттим непременно станет, — быстро отрезал Бедир. Беседа начинала принимать неприятный оборот. Он хотел лишь одного — чтобы Дарр помог ему убедить Уинетт сопровождать Кедрина в Эстреван. А теперь он втянут в решение судьбы Высокого Престола… и Дарр, судя по всему, уже снимает с его головы мерку для короны. Бедир был весьма далек от притязаний на престол и не на шутку встревожился.

— …и Община Сестер тоже, — продолжал Дарр, словно не слышал возражений. В его тихом голосе Бедиру почудилась твердость стали.

— Дарр, я воин. Я защищаю свои границы и правлю Тамуром — надеюсь, достаточно разумно. Но у меня нет ни широты взглядов, ни того умения управлять людьми, что у тебя. Я не из того материала, из которого делаются короли.

— Хаттим Сетийян тоже.

— Без поддержки Кеша и Тамура ему не видать Белого Дворца.

— Свадьба с Эшривелью укрепит его положение, — голос короля снова сник и стал бесцветным. — И, если не объявится никто другой…

— Одной женитьбы еще недостаточно.

— Но кто-то должен занять Высокий Престол. Сына у меня нет — значит, корона передается по женской линии. Если в Белом Дворце не будет правителя, ничто не будет объединять Королевства. Ты хочешь, чтобы снова настал хаос?

— Нет, — беспомощно вымолвил Бедир, — но…

— Подумай об этом, — настаивал Дарр. — Я обещаю свою поддержку…

— И на том спасибо, — улыбнулся Бедир. — Но повторяю: короля из меня не выйдет.

— Однако ты в силах выдвинуть короля, — тихо сказал Дарр. — Подумай и об этом.

— Кедрин? — с сомнением догадался Бедир. — Он слишком юн.

— Он быстро взрослеет, ты это видишь не хуже меня. И уже сейчас проявляет редкую мудрость. Победив Нилока Яррума, он стал настоящим героем… а я говорю не о завтрашнем дне, а о более отдаленном времени.

— О весьма отдаленном, я надеюсь.

— Подумай об этом, — Дарр покатал между пальцами медальон, который висел у него на шее, и пламя сверкнуло на его гладкой поверхности. — Наступит день, когда вопрос о престоле станет вопросом жизни и смерти для Королевств. Для единства, которое было достигнуто великой ценой. И тогда, может быть, именно Кедрину будет суждено занять мое место. Прошу тебя, просто подумай об этом… но не говори никому об этом разговоре. Разве что своей жене. Но ни Кедрину, ни кому-нибудь другому — ни слова.

— Кедрину и так хватает поводов для раздумий, — невесело усмехнулся Бедир. — Даже больше, чем достаточно.

— Что верно, то верно. Что же до остальных… я бы не хотел допустить убийства.

— Хаттим не посмеет, — голос Бедира стал хриплым. — А Ярл не способен пасть так низко.

Король пожал плечами.

— Может быть. Но все же молчание — лучшая защита. И я вынужден просить тебя: дай слово, что это останется между нами. Повторяю, для Ирлы можешь сделать исключение.

Тамурец изумленно воззрился на Государя. Этот человек много лет был Бедиру не только повелителем, но и другом. Теперь, вглядываясь в спокойные серые глаза короля, он пытался понять, что стоит за этими словами. Естественная осторожность? Или какие-то подозрения? Однако взгляд Дарра оставался непроницаемым, а лицо застыло, словно маска из старого дерева. Ясно было одно: разговор на эту тему закончен.

— Даю слово, — произнес правитель Тамура, и Дарр улыбнулся.

— Благодарю тебя.

Пока Бедир и Дарр спорили о будущем Кедрина, предмет их обсуждений сидел у себя в комнате и пил вино вместе с Тепшеном Лалом и Бранноком. Воодушевление, которое охватило юношу в зале Совета, несколько угасло. Но появилось время на раздумья о той задаче, которую ему надлежало исполнять в ближайшем будущем.

— Ну и как я к ним пойду? — вопрошал он. — Под руки меня поведут, что ли? Пусть варвары полюбуются на беспомощного слепца…

— Не пойдешь, а поедешь верхом, — произнес Браннок. Тон полукровки не допускал возражений. — Лошади для народа лесов — настоящая роскошь. На весь Белтреван, может быть, и наберется с десяток скакунов — у самых прославленных уланов. А ты должен выглядеть как победитель.

— Но… — начал Кедрин, но Тепшен не дал ему возражать:

— Браннок прав. И ты умеешь ездить верхом.

— Слепой? — спросил он в сомнении.

— У лошади есть глаза. А сколько раз ты ездил ночью? Сражаться мы не собираемся, а дорога будет легкой. Ты справишься.

— Мы с Тепшеном будем держаться поближе, — добавил Браннок, — и если что, шепнем тебе словечко. Так что с дороги ты не собьешься.

— А потом?

— Будешь делать так, как я скажу, — сказал разбойник.

— Но они все равно увидят, что я не могу… — Кедрин дотронулся до повязки на лице.

— Они увидят воина, который сразил Нилока Яррума, — сказал Браннок. — Хеф-Аладора — величайшего из победителей. Или я не сказал, что они так тебя называют?

Кедрин покачал головой.

— Когда решаешь вопросы дипломатии, забудешь о чем угодно, — полукровка произнес это с такой важностью, что Кедрин не удержался от смеха. — Впрочем, не суть… Ты заслужил их уважение. Из-за повязки на глазах оно не станет меньше.

— У меня нет выбора, так? — юноша невольно вздрогнул.

— Разумеется, — коротко произнес Тепшен. — Ты принял эту ношу — теперь придется нести ее до конца.

— Да будет так, — вздохнул Кедрин. Он от души надеялся, что ему это удастся.

* * *

Кедрин покидал Высокую Крепость. Туча, последние несколько дней висевшая над Лозинами, расползалась, словно разодранная острыми вершинами, и свинцовые клочья, меняя очертания, плыли над самым ущельем. Солнце то скрывалось за ними, то показывалось снова, и тогда начищенные кольчуги воинов, составлявших эскорт принца, ярко вспыхивали. Все десять тамурцев были в полном боевом вооружении. Свирепый ветер, проносясь по каньону Идре, трепал голубые вымпелы на древках копьев.

Кедрин ехал во главе отряда. Каштановые волосы выбивались из-под темно-синей повязки и падали на лицо. Под руководством Браннока Бедир подобрал ему одеяние — как обычно, из кожи, но более подобающее случаю. Черные штаны показывались из-под кольчужных поножей, когда Кедрин сжимал колени, направляя своего скакуна. Этот боевой конь, тяжелый, но послушный, был подарком Ярла. Мягкая черная куртка не стесняла движений, поверх нее развевалась серебристо-серая туника, украшенная эмблемой Тамура — кулак в сияющем белом круге. На поясе висел кинжал, а меч был приторочен к седлу, рукоять перевязана голубой лентой в знак мирных намерений.

Тепшен Лал ехал слева от Кедрина, а Браннок — справа, их колени почти касались крупа кешского скакуна. Их кони то и дело мягко, но решительно теснили кешского скакуна, не давая ему свернуть ни вправо, ни влево. Кожаная одежда кьо была под цвет пасмурного неба. Уроженец востока предпочитал обходиться без доспехов и ограничился легким нагрудником с эмблемой Тамура и полушлемом. Тамурский шлем с металлическими пластинами, закрывающими щеки, совершенно не вязался с его обликом. Умащенная косичка хлопала по спине, как бич. Меч висел у него за спиной — это означало, что кьо готов к бою, — но на рукояти, как и у Кедрина, красовалась голубая лента. Браннок остался верен своему наряду из коричневых и зеленых кожаных лоскутов, похожему на лес в разгар лета. Ветер играл его многочисленными косичками, и ракушки тихо позвякивали, а перышки, как всегда украшавшие его прическу, были красного и белого цвета и связаны небольшими пучками. «Перья мира» означали, что намерения полукровки не только являются мирными, но и всегда были таковыми. Еще один пучок перьев качался над его левым плечом, привязанный к рукояти кешской сабли, а в правой руке полукровка держал шест, украшенный целым веером.

Кедрин ехал молча, прислушиваясь к грохоту реки и к перестуку подков по каменистой тропе. В прошлый раз он мчался по этой дороге отчаянным галопом, а в левом плече горела рана от заколдованной стрелы. Тогда он почти ничего не замечал вокруг: перед глазами возникали лишь туманные видения, порожденные лихорадкой и магией. Доведется ли ему когда-нибудь увидеть эту дорогу, ведущую в страну бескрайних лесов? Юноша сжал зубы. Печалиться было некогда. Он обратился с молитвой к Госпоже, чтобы Она наставила его и наделила красноречием… хотя, по правде говоря, был бы удивлен, скажи ему кто-то, что его молитва услышана.

Кедрин надеялся, что его вновь посетит озарение. Тогда перед ним словно открылся путь, которым ему надлежало следовать, и слова сами сходили с его языка. Но с тех пор так ничего и не произошло. Он покидал стены Высокой Крепости, терзаясь мрачными сомнениями. Сможет ли он достойно выполнить задачу, которую на себя возложил? Но выхода не было. Как говорит Тепшен, если вышел в путь — пройди его до конца. Эта мысль придала ему решимости. По крайней мере, он сможет, наконец, отправиться в Эстреван. И, может быть… может быть, Уинетт согласится сопровождать его.

Когда Кедрин уезжал, она вместе со всеми вышла к воротам. У каждого нашлось теплое слово. Ярл заверял, что отряды кешских всадников готовы в любой момент прийти к нему на помощь. Даже Хаттим пожелал ему удачи, хотя это прозвучало не слишком искренне. Но прощание Уинетт было для Кедрина дороже всего.

После того как Бедир и Дарр простились с ним, она подошла и взяла его за руку.

— Да хранит тебя Госпожа, — сказала она, — и да благословит твой путь туда и обратно.

В ее голосе было столько спокойствия и веры. Кедрин нашел ее руку и почувствовал, как ее пальцы сжали его ладонь. Всего на миг. Это могло ничего не значить. Но надежда, уже готовая угаснуть, ожила. Надо же было на что-то надеяться. Только так он мог противостоять тьме, которая была готова проникнуть в него и, заполнив изнутри, разрушить его разум.

— А вон и они!

Возглас Браннока прервал размышления юноши. Он выпрямился в седле и попытался принять позу, которая подобает — как, сказал Браннок, его называют? — хеф-Аладору.

— Спокойно, — донесся до него тихий голос Тепшена. — Шагом. Теперь остановись.

Кедрин тронул уздечку. Рядом Браннок прокричал что-то на языке Народа лесов. В этом потоке странных гортанных звуков Кедрин с некоторым трудом уловил собственное имя и свой новый титул. Издали отозвались голоса, и Браннок произнес:

— Слезай.

Послышался скрип кожи и глухое позвякивание металла: его спутники спешивались. Принц слез с коня, чьи-то руки приняли у него повод.

— Иди прямо. Так, остановись. Вот стул.

Кедрин сделал несколько шагов и остановился, потом под колени ткнулось что-то твердое. Стараясь сохранять невозмутимый вид, юноша осторожно опустился на стул. Сердце бешено колотилось. Казалось, оно бьется о ребра, оглашая стуком весь Белтреван.

— Их восемь человек, — шепнул Тепшен Лал. — Сидят перед тобой.

— Они говорят тебе «добро пожаловать», — перевел Браннок. — Для них честь приветствовать победителя Нилока Яррума.

— Скажи им, что я тоже рад их приветствовать, — ответил Кедрин, — и благодарю за доверие, которое они мне оказывают, придя сюда. Скажи, что время сражений кончилось, и я хочу обсудить условия мира.

Он замолчал, ожидая, пока Браннок переведет его слова. На него вновь снизошло странное спокойствие. Нечто подобное он чувствовал, стоя перед вождем Орды с мечом в руке. Может быть, Госпожа действительно направляет его?

— Они говорят, что готовы заключить мир, — сказал полукровка, когда гортанные голоса варваров смолкли. — Сообщи им свои условия, и они их обдумают.

Кьо с чуть слышным свистом втянул воздух, красноречиво показывая, что он думает об этом предложении. Но Кедрин уже не обращал внимания. Он знал, что означает эта просьба для гордых жителей лесов. Он кивнул, приводя в порядок свои мысли — и понял, что речь, над которой он просидел накануне всю ночь, просто вылетела у него из головы.

— Наши народы воевали, — заговорил он, делая паузы, чтобы Браннок успевал переводить. — В этой войне погибло много храбрых воинов. Нилок Яррум был избран Эшером, ему помогал Посланец, — но даже он не смог сокрушить Три Королевства. Даже покровитель Белтревана отступил перед силой, которую дарует нам Госпожа. Не значит ли это, что могущество Госпожи выше могущества Эшера? И, может быть, потому, что Ее величие — в милосердии. Не в Ее обычаях пригибать побежденного врага к земле, заставляя глотать пыль. Скорее Она предложит руку помощи и дружбы. Тогда враги могут стать союзниками, и война между Белтреваном и Королевствами окончится.

Итак, вот мое слово — слово победителя Нилока Яррума и слово Трех Королевств. Завтра Уланы с миром войдут в ворота Высокой Крепости. Королевства и племена Белтревана дадут клятву, что не поднимут меча друг на друга. Затем воины Белтревана смогут забрать погибших, чтобы вернуть их родственникам и похоронить по обряду. Более того. Королевства готовы открыто торговать с Народом лесов — надо лишь решить, где и когда наши люди смогут собираться, чтобы обмениваться товарами. Это нужно, чтобы не допустить обмана и раздоров. Я обещаю: Королевства не поскупятся. Вот что я предлагаю. Слово за вами.

Кедрин умолк. Последовал новый поток гортанных звуков.

— Они спрашивают, — сказал Браннок, — каков другой путь?

— Война, — коротко ответил Кедрин.

До него снова донеслась перекличка хрипловатых голосов, но на этот раз уловил короткое бряцание брони. Порыв ледяного ветра ударил ему в лицо, и по вискам потекли ледяные струйки пота. Только сейчас Кедрин осознал, что взмок от напряжения, и сжал зубы. Проклятое колдовство! Лишенный зрения, он не видит лиц варваров, а значит, не может судить об их настроении. Рядом чуть слышно скрипнул стул. Значит, кьо уже готов пустить в ход меч? Ну что же, если прозвучит труба, то прежде, чем на выручку прискачут конники Ярла Кешского, он выхватит кинжал — и дешево свою жизнь не продаст.

— Они говорят: война — это понятно, — сказал Браннок. — А эти мирные условия — слишком трудно для понимания.

Кедрин заставил себя улыбнуться.

— Война против Королевств бесполезна. Разве они в этом не убедились?

— Они следуют Эшеру, а не Госпоже, — перевел Браннок, — а Эшер — бог войны.

— Который не смог принести им победу, — наполнил Кедрин. — Все что он смог — это направить им на помощь Посланца.

Полукровка перевел его слова, и наступило молчание, а затем послышался ропот — и то, что Кедрин принял за смех.

— Хеф-Аладор говорит правду, — проговорил Браннок. — Он победил улана, избранного Посланником, так что должен разбираться в таких вещах.

— Это так, — кивнул Кедрин, надеясь, что его голос звучит достаточно твердо. — И я говорю: время войны кончилось, настало время мира. Скажи им: Королевства щедры с друзьями, но беспощадны к врагу.

— Они видели одно, — перевел Браннок после долгого ответа, — и хотят узнать другое. Они говорят, что придут к Высокий Крепости завтра и обсудят твои условия.

— Отлично, — кивнул Кедрин, чувствуя, как его напряжение спадает.

Кто-то из варваров снова заговорил. Браннок фыркнул:

— Они хотят знать, будут ли лошади частью обмена.

Кедрин задумался. В случае, если договор будет нарушен, кешские скакуны дадут варварам опасное преимущество. Потом улыбнулся:

— Каждый из уланов получит коня. Любой, кто завладеет торквесами Дротта и Вистраля, тоже может потребовать лошадь.

Он не видел лица Браннока. Но прежде, чем перевести, полукровка произнес довольным шепотом:

— Их займет эта борьба друг с другом.

— От лошадей будет потомство, — предостерег кьо.

— Но не от холощеных, — вполголоса отозвался Кедрин, и уроженец востока одобрительно фыркнул.

— В полдень они придут к воротам, — объявил Браннок. — Они прощаются с тобой до завтра.

— До встречи, — звучно ответил Кедрин и встал.

Он услышал, как Тепшен Лал тихо прочистил горло, и шагнул на звук. Он так и не понял, почему никто даже не обмолвился о его слепоте. Во всяком случае, не стоило портить впечатление.

— Повернись, — чуть слышно шепнул Тепшен. — Теперь вперед.

Кедрин послушался, чувствуя, что его наставник идет чуть сзади, подстраиваясь под его шаг.

Звякнула сбруя, рядом шумно всхрапнула лошадь, и юноша остановился.

— За уздечку левой рукой, — прошипел кьо. Протянув руку, Кедрин почувствовал, как ему в руку ложится кожаный ремень. Это было последним движением, над которым пришлось задумываться. Свободная рука привычно нащупала и развернула стремя, и юноша, сам себе удивляясь, ловко вскочил в седло. Помощи не потребовалось. Тепшен и Браннок, несомненно, уже были рядом. Потянув повод, он заставил скакуна развернуться, потом коснулся пятками его боков и пустил легким галопом.

— Прекрасно, — послышался голос Тепшена.

— Особенно предложение насчет лошадей, — добавил Браннок. — Я должен подумать о возможностях такого обмена… как Опекун Леса, разумеется.

Кедрин мотнул головой и от души рассмеялся.

Уланы и хеф-Уланы глядели им вслед, пока Кедрин и его свита не скрылись за поворотом. Затем вожди один за другим повернулись к скалам, где прятались гехримы, и каждый махнул рукой.

Телохранители, крепкие, с выбритыми головами, спускались по тропам, убирая стрелы в колчаны. Их лица были бесстрастны, и никто не проронил ни звука.

— Хеф-Аладор говорит мудро, — заметил Вран. — Похоже, мы не прогадаем.

Дариен прищурился и кивнул.

— Мы не смогли захватить их крепость… прокляни ее Эшер. Может, прав хеф-Аладор — их Госпожа сильнее?

Ремид, Улан Кэрока, торопливо провел тремя пальцами перед лицом — словно боялся, что Эшер покарает их за богохульство, и надеялся отвратить кару.

— Женщина?

Для того, чтобы выразить все свое презрение, Корду хватило одного слова. Его соплеменник только молча кивнул: в этом вопросе ала-Уланы Дротта были единодушны.

— Посланец нас покинул, — напомнил Вран.

— Возможно, Эшер нас испытывает, — предположил Грит.

— Я сам тебя испытаю, — проворчал Острал. — Лошади того стоят.

Грит ощерился так, что густые усы встопорщились, и потянулся к мечу.

— Не время! — одернул его Вран. — За торквес дерутся в круге. Перед племенем, у всех на виду.

— Согласен, — Дариен погладил бороду. — И давайте сначала поглядим, что Королевства дадут без крови.

— Может, и правда лошадей, — с надеждой проговорил Фарлан.

Корд и Тренол расхохотались. Первое, о чем придется думать будущему Улану Дротта — это о конюшнях для могучих кешских скакунов.

— Возвращаемся, — заключил Дариен. — Расскажем людям, что мы решили.

Остальные кивнули в знак согласия. Оседлав своих приземистых лесных лошадок, уланы поскакали к лесу, а за ними последовали гехримы.

Деревья были уже обнажены зимними ветрами. Но никто не обратил внимания на ворону, которая все это время сидела неподалеку на ветке — черная, как уголь, и неестественно крупная: ее клюв был с наконечник доброго копья. Когда варвары тронулись в путь, она захлопала крыльями и полетела над опустевшей дорогой. Скользя по спирали в воздушных потоках, она поднялась достаточно высоко, чтобы видеть оба отряда. Варвары и жители Королевств ехали каждый в свою сторону. Сделав круг, ворона устремилась к земле. Когти царапнули по камням, на которых еще недавно сидели вожди варваров. Какое-то время она разглядывала скалы, поблескивая горящими глазами, красными, как раскаленная лава. Потом она каркнула, и воздух вокруг замерцал. Казалось, весь слабый свет зимнего солнца сосредоточился в одной точке. Крошечный сияющий шарик раскалился добела, на миг разогнав холод, и тут же взорвался. Когда удушливый запах серы рассеялся и свет померк, на камне стоял Тоз, и его безгубый рот кривился в усмешке.

— Отлично, — пробормотал он, и его голос был похож на шипение змеи. — Они идут в Королевства. Господин мой… я вижу путь.

Глава третья

Менять облик было тяжело. На это уходило неизмеримо большая часть накопленной силы, нежели на любые внешние проявления его мощи. Долгое мгновение он стоял молча. Грива цвета золы падала на лицо, глаза закрылись и почти исчезли в глубоких глазницах. Он вдыхал холодный воздух, насыщенный влагой реки, и с наслаждением ощущал, как тело принимает привычную форму. Наконец он поднял голову, выпрямился во весь рост и застыл, глядя на юг. Там лежали земли Королевств. Дождаться каменщиков, заманить одного из них в расщелину между скал и восстановить силы, опустошив никчемное человеческое тело… Искушение было велико. Но покидать убежище? Нет, лучше остаться здесь и отдохнуть. Он слишком близок к своей цели, чтобы так рисковать. Смерть еще одного жителя Королевств может вызвать подозрения, и враги в лазурных одеждах его обнаружат.

Здесь он мог ощущать силу их проклятой Госпожи. Он снова стоял у самых стен Высокой Крепости, но его больше не поддерживала вера Орды. Нужно прибегнуть к хитрости, чтобы преодолеть преграду, которою установила Эта Женщина. Если бы его, как прежде, несла волна ярости и жажды боя, которая наполняла варваров… Но Народ лесов уже не на его стороне. Он одинок, прячется в расщелине под защитой скалы и мечтает о мести и власти… Только усилием воли он сдержался, чтобы не обрушить пламя на этого проклятого юнца, когда тот произносил свои банальности и обольщал этих темных дикарей обещаниями. Но сейчас это маленькое удовольствие шло вразрез с целями его Господина. Смерть Кедрина входила в его планы, но… всему свой черед. Сейчас это означало выдать свое присутствие. Лучше подождать, с наслаждением предвкушая месть. Это наслаждение становилось острее, когда он понимал, что Кедрин сам открывает ему путь.

Именно Кедрин. Лишь приглашение, произнесенное вслух, поможет преодолеть чудотворные барьеры, которые преграждают его Господину путь в Королевства. Иначе вряд ли удастся достичь желанной цели. Но Кедрин, сам того не зная, помог ему. Теперь достаточно немного подождать — и оказаться среди варваров в тот момент, когда их пригласят в крепость.

Конечно, это небезопасно. Это потребует всей его мощи. Не используя силу открыто, установить вокруг себя барьер — чтобы женщины в голубых одеждах оставались в неведении, в то время как он будет рядом… Впрочем, у них сейчас хлопот полон рот. Найти себе убежище в крепости… это будет не слишком трудно. Там он будет ждать — снова ждать и искать того, кто сможет стать орудием в его руках — орудием мести и исполнителем великого плана его Господина. Пока же остается отдыхать, накапливая силы.

Он скорчился в тени огромных валунов и поплотнее закутался в меха. Здесь, на большой высоте, носились неистовые ветры, усеивая небо причудливыми обрывками облаков. Пестрый, постоянно меняющийся узор из теней и солнечных бликов покрывал землю. Где-то за белтреванской дорогой шумела и грохотала Идре. Через некоторое время он начал различать стук молотов и голоса каменщиков. Звуки долетали с порывами ветра, и на краю леса отзывалось пронзительное эхо. Казалось, люди совсем близко, и он снова ощутил голод, но поборол искушение. Когда цель будет достигнута, его ждет настоящий пир. Он снова подумал о Кедрине. Почему принц закрывает глаза повязкой? Возможно, он получил в бою какое-то ранение — но кто его ранил? Боре, одержимый воин, который должен был найти и убить этого мальчишку, так и не вернулся… Неважно. Придет время, и он сможет это выяснить. Может быть, он даже вернет Кедрину зрение — пусть смотрит ему в глаза, пока из него уходит жизнь. От этой мысли становилось теплее. Скоро угаснет день, на землю опустится тьма… а потом снова можно будет выйти, чтобы вершить волю Эшера.

Когда солнце появилось над Лозинами и тускло осветило стены каньона, Тоз был готов действовать. Снег, осыпаясь с сернисто-серого неба, покрывал тонкой пеленой голую равнину, окруженную горами. Устремив глаза вверх, где в мутной дымке исчезала запоздалая стая гусей, Тоз призвал помощь Эшера. Чародею предстояло новое перевоплощение. На этот раз он сможет проникнуть в самое сердце Королевств.

Все было сделано прежде, чем на дороге появился отряд варваров. У колдуна оставалось достаточно времени, чтобы оказаться почти у них на пути и затаиться. Он следил за ними, вслушиваясь, как мерно цокают копыта приземистых и мохнатых белтреванских лошадок — все ближе и ближе. Вран, Дариен и Ремид ехали первыми, как и полагается старшим, за ними три ала-Улана Дротта и два — Вистрала. Похоже, все нарядились в лучшее платье. А вот плащи из медвежьих и волчьих шкур, которые колыхались у них на плечах, были действительно хороши. Вождей окружал эскорт из шестидесяти гехримов, вооруженных копьями, лица скрыты забралами шлемов. Ветер шевелил пучки красных и белых перьев — знак мирных намерений. Изготовясь, Тоз разглядывал кожаные доспехи телохранителей, обшитые металлическими кольцами, когда он увидел, что Ремид вот-вот проедет совсем близко.

Когда улан Кэрока поравнялся с ним, ноги колдуна распрямились, как пружины. Существо, облик которого он для себя избрал, оказалось неожиданно сильным: один прыжок — и он оказался на крупе варварского скакуна.

Ощутив магию, лошадь захрапела, хлестнула себя по бокам хвостом и затанцевала на месте. Ремид выругался. Но пока варвар, колотя коня пятками, заставлял его вернуться на место, Тоз пустил в ход чары. Лошадь успокоилась и спокойным шагом затрусила по тропе. Тем временем преображенный колдун начал пробираться сквозь грубую шерсть коня, которая представлялась ему теперь настоящим лесом. Наконец Тоз вскарабкался на заднюю луку седла и снова прыгнул вверх. Шесть его ног надежно зацепились за густой ворс волчьей шкуры, и колдун пополз на плечо варвара. Голову Ремида защищал круглый шлем из выделанной бычьей шкуры, перетянутой металлическими кольцами. Виски были прикрыты кожаными наушниками, рыжая борода торчала во все стороны, густые грязные волосы клочковатой массой выбивались из-под шлема, закрывая шею. Прикосновение к человеческой плоти разбудило голод, и Тоз больше не мог сдерживаться. Легко прокусив кожу, он пробил стенку кровеносного сосуда. Ремид коротко выругался и почесал шею. Но укусы блох были ему привычны, и через мгновение он уже не обращал на Тоза никакого внимания.

Крови потребовалось совсем немного. Тоз почувствовал, как к нему возвращаются силы. Покачиваясь на волосах варвара, колдун наблюдал, как отряд медленно, но верно приближается к Высокой Крепости.

Ворота были уже открыты, и по обе стороны замерли в ожидании воины. Пустив лошадей шагом, уланы с опаской поглядывали на вооруженных тамурцев. Гехримы подняли копья, готовые пустить их в ход в любое мгновение. Затем в тени ворот показался Кедрин. Сопровождающий его человек по имени Браннок, судя по всему, приветствовал варваров. Тоз услышал лишь оглушительное гудение, от которого сотрясался воздух — похожее на шум реки и столь же бессмысленное. Но сейчас было важно понимать, о чем говорят люди. Он произнес заклинание. Последний раз он мог открыто использовать колдовство. Варвары двинулись вперед, и Тоз затаился, сосредоточив все свои силы. Они приближались к воротам.

Здесь сила Госпожи была почти осязаемой, и на мгновение Тоза охватила паника. Сейчас его обнаружат и уничтожат… Но тут гостей приветствовал сам Кедрин, потом из-за его спины вышел Дарр — в голубом королевском облачении и короне Андурела — и обратился ко всем присутствующим с короткой речью. Рядом, как догадался Тоз, стояли правители Тамура, Кеша и Усть-Галича, а также коменданты Высокой и Низкой Крепостей. Их лица были торжественны и сияли. Когда король смолк, каждый с поклоном повторил приглашение.

Этого было достаточно. Теперь он — один из гостей крепости, приглашенных в Королевства, и может беспрепятственно воспользоваться защитным заклинанием. Будь у него сейчас легкие, он бы вздохнул с облегчением.

Тем временем варвары проехали в ворота и спешились. Напряжение схлынуло. Предводители столпились на вымощенном камнями дворе, разглядывая жителей Королевств, а те взирали на них с не меньшим любопытством. Еще недавно эти люди встречались лишь с оружием в руках. Теперь они впервые обращались друг к другу по имени. Широкоплечий мужчина, так похожий на Кедрина, — и в самом деле его отец, Бедир Кэйтин, правитель Тамура. Зеленоглазый правитель в черных одеждах, похожий на ястреба, — Ярл Кешский, а щеголь в золотом и зеленом — Хаттим Сетийян из Усть-Галича… На остальных Тоз не обратил особого внимания: они не играли никакой роли в его замысле. Он знал все, что ему было необходимо. Оставалось только дождаться момента.

Колдун заметил воина с желтоватой кожей — судя по всему, родом не из Королевств, который приблизился к Кедрину. Юноша пригласил варваров следовать за ним и вместе со своим провожатым направился во внутреннюю часть укреплений. За ними устремились и все остальные. Во дворах и проходах то и дело мелькали лазурные одеяния Сестер, но ни одна из них, похоже, не почувствовала присутствия колдуна. Вскоре южные ворота Высокой Крепости остались позади. Тоз усмехнулся. Теперь, когда он был насекомым, это путешествие в грязных космах варвара даже доставляло ему удовольствие.

Внутри порывы ветра были не так свирепы. Его атаки разбивались о горы и крепостные стены, но знамена, поднятые над тысячами копий и палаток, развевались, издавая громкие хлопки. Равнина за чертой города превратилась в огромный лагерь. Жители поселка столпились на стене у парапета и с подозрением глядели на варваров. Похоже, они еще не забыли, какая угроза десятилетиями исходила со стороны Белтревана, — и тем более не забыли недавней осады. Но Тозу не было до них дела. Все его внимание было поглощено армией, выстроившейся перед ним. Воины Королевств стояли рядами, а сзади на земляном валу возвышался помост из полированного дерева, увенчанный балдахином. Величественные стройные колонны были украшены знаменами Королевств. Трехзубая корона Андурела, сверкающая золотом на лазурном знамени, тамурский кулак — красный в белом круге, конская голова Кеша, черная на серебре, и сияющее солнце Усть-Галича на зеленом фоне… похоже, Хаттим не случайно носит изумрудный с золотом. Воины застыли в торжественной неподвижности: кешские всадники, лучники Тамура, галичские копейщики и алебардщики в кирасах, среди них — легко вооруженные меченосцы и ополченцы с боевыми топорами. Казалось, все способные держать оружие откликнулись на призыв и встали на защиту Королевств. Они были по-прежнему едины, полны веры и решимости. Эти чувства, передаваясь колдуну, вызывали у него почти болезненные ощущения — особенно когда ряды расступились и варвары направились к возвышению. Наконец Ремид поднялся по ступеням на помост и занял место, предложенное Дарром. Оказавшись на некоторое расстоянии от войска, Тоз почувствовал некоторое облегчение. Правда, из-за царившего вокруг настроения он по-прежнему чувствовал себя неуютно.

Подали еду и вино, и варвары с удовольствием принялись за угощение. Переговоры шли своим чередом. Кешские всадники и лучники Тамура демонстрировали свою ловкость. Потом перед ними торжественно прогарцевали пять великолепных лошадей, вызвав вскрики восторга и завистливые взгляды. Привезли пять телег, нагруженных бочками с вином. Предводители племен приняли все условия.

Нет, подумал Тоз, время еще не пришло. Но варвары больше его не интересовали. Скоро он покинет и их, и Ремида. Он слышал, как они предавали его Господина, скрепляя клятвами договоры о мире и торговле. Он слышал, как человека по имени Браннок провозгласили Опекуном Леса. Потом каждый из присутствующих полоснул клинком по своей ладони. Струи красной крови стекали в кубок чеканного серебра — в знак того, что кровь клятвопреступника прольется полной мерой. Кубки швырнули в очищающий огонь — похоже, в насмешку над Эшером.

И вот его час настал.

Солнце клонилось к западу горизонту, и варвары начали проявлять беспокойство. Несмотря на все заверения в дружбе, они явно не намеревались провести ночь в стенах Высокой Крепости. Нетвердо поднимаясь на ноги после изрядного количества вина и эвшана, они последний раз повторяли заверения и по очереди пожимали руки правителям.

Едва окровавленная ладонь Ремида коснулась руки Хаттима, колдун выбрался из волос варвара и спрыгнул ему на руку. Задняя пара конечностей тотчас снова распрямилась. Тоз опустился на шелковый рукав галичанина. Еще прыжок — и Посланец оказался на плече Хаттима и зарылся в мягкий мех воротника.

Стараясь, чтобы гримаса отвращения не обезобразила его красивое лицо, правитель Усть-Галича достал шелковый платок и вытер оскверненную руку. Блоху он не заметил.

Он не заметил ее за ужином, не заметил и позже — когда раздевался, чтобы лечь спать. Тоз оказался в шкафу вместе с одеждой. Тем временем правитель Усть-Галича нырнул в ночное одеяние и растянулся в постели под тонко выделанной медвежьей шкурой.

Когда Хаттим уснул, колдун выбрался из своего убежища. Несколько прыжков по полу — и Тоз вскочил на простыню и пополз. Медвежья шкура казалась настоящим лесом. Продираясь сквозь густой ворс, он наконец добрался до горла Хаттима. Какое-то время его сложные глаза с вожделением взирали, как бьется пульс в сонной артерии галичанина. Потом колдун легко прыгнул на мягкую кожу и прокол ее, точно иглой. Он успел утолить голод, когда Хаттим зашевелился. Спрыгнув вниз, колдун возвратился в свое убежище в шкафу. Еще слишком рано. Пока можно насладиться этим пиром и порадоваться тому, что достигнуто — ибо достигнуто немало. Скоро Хаттим покинет крепость, чтобы вернуться в свое королевство. И лишь только станет ясно, что время пришло, он снова начнет свою работу.

* * *

— Эти грязные дикари повсюду напустили блох.

Разговор происходил в банях Высокой Крепости. Растянувшись во весь рост в горячей воде, Хаттим с раздражением постучал пальцами по горлу, где краснели следы от укусов.

— Блохи? Не видел ни одной.

Кедрин пожалел, что не выбрал другое время для посещения этого общедоступного места. Он не подозревал о присутствии Хаттима, а когда Тепшен шепотом предупредил юношу, было уже поздно. Уйти означало открыто проявить невежливость.

— К тому же скоро зима… не слишком поздно для блох?

— Возможно. Но все же меня покусали. Смотри!

Раздался громкий всплеск — галичанин сменил положение, потом что-то буркнул и извинился:

— Прости… Я опять забыл.

Извинение показалось неискренним, но Кедрин все же примирительно улыбнулся, и Хаттим добавил:

— Поверь мне на слово. Мне так надоели эти проклятые создания…

— Ты завтра уезжаешь. Надеюсь, тогда оставят тебя в покое.

— Хотелось бы верить, — проворчал Хаттим. — В этих забытых Госпожой местах им самое место.

Тепшен Лал присвистнул. То, как галичанин отозвался о Тамуре, граничило с оскорблением. Кедрин сделал движение рукой, призывая кьо не обращать внимания. Меньше всего юноше хотелось ввязываться в споры. Он пришел в баню с тем, чтобы вымыться и спокойно поразмышлять. За последние дни слишком много всего накопилось. Кедрин надеялся, что уединение и теплая вода помогут ему успокоиться и собраться с мыслями, чтобы придти к каким-то разумным выводам.

Большей частью его мысли вращались вокруг предстоящего отъезда — и Уинетт.

Со дня переговоров Кедрин исправно посещал больницу, где Уинетт опробовала для его исцеления все новые приемы. По правде говоря, он не слишком надеялся, что они помогут, — просто это был хороший предлог проводить побольше времени с Сестрой-Целительницей. Однако Уинетт, как и Сестры, которые сопровождали Государя в этой поездке, оказались бессильны против чар, лишивших его зрения. В конце концов сошлись во мнении, что только в Эстреване можно будет найти Сестру, обладающую особыми навыками и достаточной силой, чтобы разрушить колдовство. Теперь переговоры завершились. Больше нет причин задерживаться на севере. Бедир предложил возвращаться в Твердыню Кэйтина, а оттуда отправиться в Эстреван. По его мнению, это был наиболее удобный маршрут. Он снова говорил с Уинетт, предлагая Сестре ехать с ними, но она отвечала уклончиво и по-прежнему просила дать ей время. Чувствуя, как труден для нее этот выбор, Бедир призвал все свое самообладание и не стал настаивать. Может быть, привязанность к Кедрину станет, наконец, столь сильной, что заставит отбросить сомнения? Бедир очень на это надеялся. Но порой он был близок к тому, чтобы перейти от рассуждений к мольбам.

Теперь отъезд был только вопросом времени. Армию Тамура уже распустили — воинам не терпелось вернуться домой, к родным очагам. В Высокой Крепости задержался единственный отряд, которому предстояло сопровождать правителя и принца домой, в Твердыню Кэйтина. Кедрина терзали противоречивые желания. Снова вернуться в родные стены, услышать голос матери… а потом отправиться в Священный Город, где его, возможно, исцелят от слепоты… Но ценой этому была боль. Ему предстояло расстаться с Уинетт — и, возможно, навсегда.

Суда Ярла Кешского уже рассекали волны Идре. Завтра утром король собирался взойти на борт «Вашти», барки Галена Садрета, и отплыть в далекий Андурел. Хаттим объявил, что тоже отправится по реке, предоставив своей армии возвращаться домой по берегу. Лишь Бедир до сих пор не мог сказать ничего определенного. Он медлил, и Кедрин мог только догадываться об истинных причинах этих отсрочек. Расспрашивать было бесполезно: как и Уинетт, отец уходил от ответа. Может быть, он что-то задумал? Но что? Попытки выяснить это окольными путями ничего не дали. Сам же Бедир на все вопросы неизменно советовал ему набраться терпения.

Подумав немного, Кедрин убедился, что сделал все возможное, чтобы Сестра узнала о его чувствах. Он почти открыто признался ей в любви… И если она откажется ехать с ними, то как раз из-за этого. Ситуация была мучительной и запутанной. И вот теперь он пришел в баню в поисках душевного покоя, который мог бы помочь ему во всем разобраться, а нашел Хаттима Сетийяна с его жалобами на блох.

Кедрин лег и расслабился. Горячая вода приятно колыхалась, поглаживая кожу, и он полностью сосредоточился на этом ощущении. Галичанин что-то говорил, но юноша вскоре перестал его слушать. В конце концов, ему хватает собственных проблем. Отъезд нельзя откладывать до бесконечности. Рано или поздно ему придется проститься с Уинетт. Кедрин пытался придумать какие-то доводы, чтобы убедить ее уехать с ним — но в голову не приходило ничего нового. Тогда он попытался представить себе будущее, где ей не окажется места. Картина получалась почти пугающей. Только рядом с Уинетт он может быть счастлив. Если же она останется здесь… Неважно, вернут ли ему зрение Сестры Эстревана — ее он больше никогда не увидит. Он еще не успел обрести покой, а внутри уже нарастало черное отчаяние.

— …Я сказал — твой отец опять откладывает отъезд.

— Без сомнения, у него есть причина.

Вопрос Хаттима прозвучал почти дерзко, но Кедрин постарался показать дружелюбие. Мнение галичанина его совершенно не интересовало. Куда любопытнее было другое: правитель южного королевства обратился к нему первым. Обычно он не снисходил до разговоров с юношей. Если же разговор был неизбежен, Хаттим отделывался парой фраз и даже не пытался изображать вежливость. Кедрин, в свою очередь, делал все, чтобы пореже сталкиваться с надменным южанином. Это было несложно: галичанин порой целыми днями не покидал своих покоев, а Кедрин, когда не мог вынудить Уинетт разделять его общество, часами упражнялся с клинком, чем весьма радовал Тепшена. Кьо считал, что слепота — не повод для праздности.

— Причина есть, кто спорит, — фыркнул Хаттим, — но какая? Я думал, тебе не терпится уехать.

— Придет время — уедем, — сжато ответил Кедрин.

— В Твердыню Кэйтина — а затем в Эстреван?

— Да, — интересно, зачем спрашивать о том, что и так всем известно?

— И Сестра Уинетт с вами поедет?

У Кедрина отвисла челюсть. Теперь речь пошла о самых сокровенных мыслях. Он стиснул зубы и перевел дух.

— Не знаю, правитель Хаттим, — ответил он официальным тоном. — Это ей решать.

— С такой нянькой будет, наверно, приятнее проводить время, чем с твоим слугой.

Новое оскорбление. Кьо шевельнулся, мелкая волна плеснула Кедрину на ключицы, и юноша почти почувствовал, как Тепшен подобрался.

— Тепшен не слуга, правитель Хаттим, — поспешно произнес Кедрин. — Он свободный человек. Его служба Тамуру — его добровольный выбор и честь для нашего королевства.

— Мои извинения, — небрежно бросил южанин. — От скуки я становлюсь забывчивым.

— Тогда радуйся, что скоро уезжаешь, — парировал Кедрин.

— Я доволен, — отозвался Хаттим. — Я ужасно доволен.

Что-то странное почудилось Кедрину в тоне галичанина. А может быть, и вправду почудилось? Он не видел лица собеседника — а выражение лица сказало бы о многом. Возможно, Хаттиму просто наскучило грубое гостеприимство Высокой Крепости… или здешние холода. Поэтому ему так не терпится уехать домой. Или… было что-то еще?

Вода звучно булькнула, плеснув о края бассейна, потом потекла по каменным плитам, и Кедрин понял, что Хаттим выходит.

— Мы еще встретимся, — пообещал правитель Усть-Галича. — А до тех пор — прощай.

Кедрин прислушался к шлепанью мокрых босых ног. Где-то хлопнула дверь.

— Ушел? — тихо спросил Кедрин.

— Да, — подтвердил Тепшен. — Решил не задерживаться.

— Что за человек… — пробормотал Кедрин.

Кьо фыркнул. Этот звук передавал его мнение лучше всяких слов.

— Ничего, — Кедрин вздохнул. — Недолго осталось терпеть.

— Конечно.

В тоне Тепшена было что-то загадочное.

— Что такое? Что ты увидел?

— А разве ты не слышал?

— Его голос…

Кедрин замолчал. Он искал имя тому, что услышал в голосе Сетийяна.

— Он звучал… как-то по-другому.

— В его глазах была ненависть, — отчеканил кьо. — Он старался ее скрыть, но она была.

— Ко мне? — Кедрин передернул плечами, и по воде пошла рябь. — Я думал, все давно в прошлом.

— Не обязательно ненависть. Например, зависть… Я знаю одно: этот человек — твой враг. Будь осторожен.

— Что он может сделать? Утром он отправится на юг, а мы… мы скоро вернемся в Твердыню Кэйтина. Между нами будут Гадризелы и Кормильская Пустыня.

— Даже если так…

Кедрин почувствовал, как за грудиной скапливается тягучая боль, но решил об этом не думать.

— Даже если так, — твердо повторил он, — мне незачем думать про Хаттима. А теперь… не поможешь мне вылезти? По-моему, я уже размок.

Он встал, и рука Тепшена тут же твердо легла ему на плечо. Кьо подвел его к каменной лестнице, ведущей из бассейна. Потом они стояли под каскадом воды, проведенной из того же источника, который питал бассейн — такой холодной, что сбивалось дыхание. Ее ледяные струи, хлещущие по разгоряченной коже, вызывали ощущение на грани боли, но придавали бодрость и силу. Наконец юноша, дрожа, взял полотенце, протянутое ему Тепшеном, и принялся растираться, согревая задубевшую кожу. Посвежевший и бодрый, он оделся и направился к Уинетт.

И не нашел ее.

Ибо в этот момент Сестра находилась в личных покоях Государя. Не скрывая смятения, она слушала Бедира Кэйтина. Ее глаза, синие, как васильки в конце лета, вглядывались то в строгое лицо правителя Тамура, который взирал на нее почти с мольбой, то в мягкие черты своего отца, то встречались с безмятежным взглядом Сестры Бетани. Теперь, когда Сестра Галина навсегда покинула их, удалившись в пределы Госпожи, Бетани возглавила Училище Сестер в Андуреле.

— Я прошу Вас ради Кедрина: хотя бы подумайте об этом, — промолвил Бедир.

— Ты просишь меня предать обет безбрачия? — Уинетт стиснула руки, ее загорелые щеки залил румянец.

— Разве такое возможно? — тихо спросила Бетани.

— Да, я нахожу Кедрина привлекательным, — Уинетт покраснела еще гуще. — Он почти что признался мне в любви. Но… это безнадежно, Сестра. Я дала обет Госпоже, — и не нарушу клятву.

— Верность обету — дело доброй воли, — проговорила Бетани. — Или ты хочешь сказать, что злоупотребила своей силой? Я в это просто не верю. Каков бы ни был твой путь — если он выбран добровольно, не может быть и речи об отступничестве.

— А если это искушение? И потом… какую боль я буду причинять Кедрину? Он и так слишком долго страдал из-за меня.

— Он будет страдать, если Вы останетесь здесь, — произнес Бедир.

— Поверьте, недолго. Отправиться с ним в Эстреван — все равно что обречь его на долгую пытку.

— Ваше присутствие — это утешение, а не источник страданий, — покачал головой правитель Тамура. — Из-за слепоты он на грани отчаяния. Если Вы согласитесь, он воспрянет духом. Поймите, я Вас не принуждаю… но, если можно, вспомните об этом, когда будете принимать решение.

— Дело не только в этом, — промолвила Бетани. — Вспомни: Кедрин — Избранный, чье рождение предсказано Писанием Аларии.

— Я это знаю, — подтвердила Уинетт. — Но при чем здесь я?

— Только Кедрин — и, скорее всего, никто другой, — сможет разрушить замысел Эшера, — медленно проговорила Старшая Сестра. — Мы пришли к выводу, что Посланец все еще жив. Судя по всем рассказам, он бежал во владения своего Господина, когда увидел, что Орда терпит поражение. Пока жив Посланец, Королевства в опасности. Что он задумал — неизвестно. Писание лишь указывает, что только Избранный в силах бросить ему вызов и победить. Сейчас в опасности сам Кедрин. Ему угрожает могучий противник, имя которому — отчаяние. Мы не могли предвидеть, что чары Посланца лишат его зрения. Но благодаря этому Эшер получил огромное преимущество. И Бедир прав: слепота лишает Кедрина сил.

— Я не могу вернуть ему зрение, — перебила Уинетт. — Я пыталась! Я сделала все, что могла… но моих способностей и знаний недостаточно!

— Возможно, — мягко возразил Бедир. — но Вы можете дать ему надежду.

— Пустую надежду? Неужели Госпоже угодно, чтобы я оскорбляла Кедрина лицемерием?

— Никто этого не требует, — жестко произнесла Сестра Бетани. — Но ты не можешь оспорить очевидного: отчаяние ослабляет его дух. От отчаяния до сомнений — один шаг. Только вера может защитить его от уловок Посланца. И только твое присутствие может вернуть ему надежду. Поэтому я тоже прошу тебя: подумай о просьбе Бедира. Как бы то ни было, последнее слово за тобой, Сестра. Если ты останешься здесь — никто не упрекнет тебя.

— Но он должен понять, что это напрасные надежды! — в голосе Уинетт зазвенела боль. — Я не могу дать ему того, что он хочет… Так какое право я имею давать ему надежду — на то, чего никогда не случится?

— Я не спорю, — согласилась Бетани. — Если ты решишь сопровождать Кедрина, между вами не должно быть недомолвок. Пусть Кедрин знает, что ты идешь с ним как Служительница Кирье, сопровождающая Избранного. И только по велению своего сердца.

Уинетт горько усмехнулась.

— Поддерживать надежду на невозможное?

— Самое большее, что ты можешь — это сказать ему правду, — ответила Старшая Сестра. — Во что он поверит — это его дело.

— Значит, его надежды будут разбиты, как только мы прибудем в Эстреван, — вздохнула Уинетт. — Ты считаешь, это милосердно?

— До тех пор надежда будет с ним, — твердо промолвила Бетани, — а значит, отчаянию не будет места.

Уинетт беспомощно покачала головой. Неужели это истинный путь? Она огляделась. В глазах Бедира застыла немая мольба. Любящий отец, он готов сделать все, что в его силах, чтобы поддержать сына. Взгляд Бетани спокоен и непроницаем, она кажется воплощением Учения Госпожи. Главное — свобода выбора, добрая воля… Наконец, Уинетт посмотрела на Дарра. Король улыбнулся, пожал плечами — и впервые заговорил:

— Я говорю не как твой отец и не хочу, чтобы воля короля определяла твой выбор. Я говорю как человек, которому доверили править Королевствами, и как друг Кедрина. То, что сказала Бетани — правда; то, что сказал Бедир — правда. Кедрин во власти отчаяния, и оно смыкается над ним, как вода. Не могу знать, почему — но я тоже это чувствую: это будет бедой не только для Кедрина, но и всех Королевств. Только поэтому я прошу тебя вместе со всеми. Я не могу и не хочу тебе приказывать. Я только прошу тебя: подумай как следует — и решай сама. А это, возможно, тебе поможет.

Дарр вытащил из складок одежды запечатанный свиток, и Уинетт почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она узнала печать Эстревана.

— Надеюсь, вы простите, что я взял на себя эту ответственность… — Кроткое лицо короля приняло смущенное выражение. — Но мне показалось, что совет Эстревана будет весьма полезен. Не знаю, о чем здесь говорится. Я написал обо всем, что случилось, отправил медри к Морфахскому Перевалу, и Передающие мысли послали весть в Священный город. Это ответ Герат. Я думаю… прочти это лучше на досуге.

Не отрывая взгляда от пергамента, окрашенного эстреванской лазурью, Уинетт кивнула. Ее пальцы нервно коснулись фиолетовой печати.

— Мне необходимо побыть одной, — тихо промолвила Сестра. — И немного подумать… Вы позволите?

Дарр улыбнулся в знак согласия. Вежливо склонив голову в сторону Бетани и Бедира, она поднялась и покинула комнату.

Оказавшись в коридоре, она остановилась, тяжело дыша. Смятение рвалось в ее разум, точно ветер, который сейчас бился о стены крепости. Кажется, письмо задрожало у нее в пальцах, и она прижала свиток к груди. Спокойно, сказала она себе. Ей действительно необходимо побыть одной. Кедрин, конечно, ищет ее в больнице — и непременно заглянет к ней в комнату. Но именно Кедрина ей сейчас хотелось видеть меньше всего. Встреча с ним принесет только тревогу. От решения, которое ей предстоит принять, слишком многое зависит. Необходимо спокойствие и сосредоточенность. Решительно миновав переход, ведущий на нижний этаж крепости, Уинетт направилась к другой лестнице — узкой и крутой, как колодец, и стала подниматься на парапет.

Воздух становился все прохладнее. Вскоре Уинетт оказалась на стене и зашагала по парапету, не замечая, как воины бросают на нее любопытные взгляды. Дойдя до крепостной башни, она поднялась на верхнюю площадку и устало оперлась на бруствер. Амбразуры смотрели на восток. Там, на другом берегу Идре, стояла Низкая Крепость. В лучах заходящего солнца она казалась туманной снежной громадой. Выше небо становилось серым, почти бесцветным, север тонкой вуалью затянула снежная дымка. Светлые волосы Уинетт растрепались: почти не отдавая себе отчета, она то и дело откидывала назад пряди, падающие на глаза. Платье развевалось, заставляя ощущать ледяные ласки ветра. Отыскав бойницу, которая могла служить убежищем от его порывов, Сестра облокотилась о холодный камень, дрожащими пальцами нащупала печать и сломала ее. Потом она вознесла молитву Госпоже, прося Ее вести и наставлять, осторожно расправила пергамент и, повернувшись к свету, стала читать.

Письмо было совсем кратким — всего несколько строк. Сестры Училища приветствовали Уинетт и выражали надежду, что она здорова и в душе ее мир. Уинетт не узнала ни почерк, ни подпись внизу, но краткие фразы наставления, заставили ее сердце вспыхнуть.

«Помни: Кедрин Кэйтин — Избранный, а ты — Сестра. Госпожа всегда пребудет с вами. Ваш путь определен Ею. Загляни в свое сердце и попроси Ее наставить тебя».

Это не слишком походило на совет. Уинетт перечитала письмо еще раз и сложила пергамент. Если отец надеялся, что это вызовет у нее сомнения, он будет разочарован. Она тут же отогнала эту недостойную мысль. Несомненно, Дарр прежде всего заботится о благе Королевств, которое для него выше личных выгод. Честно изложив все свои доводы, он все-таки оставил последнее слово за ней. И все остальные тоже… Но это лишь осложняло ситуацию. Почему ее не лишили этого права! Тогда она могла бы оправдать себя тем, что выполняет долг… Необходимость сделать выбор, точно тяжкий груз, давила на плечи — и никто не освободит ее от этой ноши. Принимать решение придется самой.

Уинетт повернулась и поглядела в амбразуру. Идре стремительно несла мимо крепости свои стремительные вспененные воды. Уинетт долго смотрела на реку, словно волны могли принести ей ответ. Но ответ был слишком хорошо известен… и потому она оттесняла эту мысль, топила ее, не давая предстать во всей очевидности. Если это неизбежно — пусть придет открыто и постучит в двери ее разума, пусть распахнет их… Как и Бедир, как все окружающие, она не раз наблюдала, как меняется настроение Кедрина. Как стойко он переносил свой недуг! Эта стойкость казалась стеной, с которой Кедрин отражал атаки отчаяния — темной алчной твари, грозившей пожрать его разум. И при этом… ему необходима ее поддержка. Уинетт знала это. Но надежд на исцеление все меньше — значит, он просто нуждается в ее присутствии? Он не сказал, что любит ее — но любовь звучала в его голосе, она ощущалась в его прикосновениях… Порой Уинетт осмеливалась преодолеть страх и признаться себе: не будь она Сестрой… Это и пугало ее. Путешествие в Эстреван может иметь лишь один исход: их привязанность станет столь сильной, что сопротивляться искушению станет невозможно. Обет будет забыт… и она навсегда лишится права называться Сестрой. Она потеряет все, к чему она стремилась, все, чем жила с тех самых пор, когда впервые ощутила дар. Она добилась от отца разрешения покинуть Белый Дворец и облачиться в эстреванскую лазурь. Утратив дар целительства, она потеряет и смысл жизни.

И все же… да. Она любит Кедрина. Как это страшно… До сих пор она чувствовала себя спокойно. Обет защищал ее от искушений. Она радовалась, что может дарить любовь всем, кто нуждается в исцелении. Кто бы мог подумать, что один-единственный человек все изменит. Невероятно — она раздумывает, не отказаться ли от Служения!

Уинетт почувствовала, как по щеке катятся слезы. Проблема, с которой она столкнулась, выглядела неразрешимой. Они правы — и Дарр, и Бедир, и все остальные. Если она откажется сопровождать Кедрина, он, скорее всего, поддастся отчаянию… и станет жертвой Посланца. Последнее никогда прежде не приходило ей в голову. Слова Сестры Бетани лишь усилили ее смятение. Должна ли она согласиться, как велит ей долг? Но она подозревала, что это лишь заставит Кедрина лелеять напрасные надежды. Тем горше будет разочарование, когда его ожидания пойдут прахом… Может быть, это несправедливо — но лучше бы он уехал. Тогда отпадет и необходимость принимать решение, которая тяготеет над ней… Нет, надеяться бесполезно. Ей придется делать выбор самой, хочет она этого или нет.

— Госпожа, — шепнула она, словно обращаясь к ветру, завывающему в речных каньонах, — подскажи мне, что я должна делать.

Ветер сказал ей не больше, чем река. Его пронзительная песня вещала лишь о грозном приближении зимы, обещала лишь снегопад — холодный и беспощадный, точно стальное лезвие, как необходимость выбора, что терзала сейчас сердце Уинетт. Покинув свое убежище, она устало побрела по парапету.

Внизу Уинетт увидела варваров, которые торжественно следовали по белтреванской дороге. Дротт, Кэрок, Вистрал и другие возвращались в леса, унося своих убитых. Их было много — тех, кто погиб во имя исполнения планов Эшера, кто понапрасну потратил свою жизнь в бесплодной ненависти, вдохновившись речами Посланца. Уинетт не оплакивала их — ей надо было исцелять тех, кто еще был жив. Но теперь слезы наполнили ей глаза и покатились по щекам, оставляя ледяные дорожки. Жалкие останки несли на носилках, везли на повозках, влекомых неповоротливыми лесными собаками. Уинетт не услышала, как к ней подошел воин. Прислонив к стене копье, он снял плащ и протянул ей:

— Возьми, Сестра. На стене холодно.

Уинетт обернулась, и он увидел ее слезы, когда она с нервной улыбкой укутывала плечи.

— Почему ты плачешь. Сестра?

— Я плачу о мертвых, — она была благодарна ему за заботу.

— Они этого сами хотели, — с грубоватой простотой отозвался воин. Там, где война — там кровь и боль, и он уже привык к этому. — Их было бы еще больше, если бы принц Кедрин не убил хеф-Улана. А может, они бы нас одолели, и мы лежали бы мертвыми. Они бы не стали нас оплакивать, Сестра.

— Возможно, — отозвалась она, — но все-таки… они мертвы.

— Они пошли за слугой Эшера, — воин оперся на копье и обнял его, словно прочное ясеневое древко давало тепло. — И пустили в ход колдовство, когда силой не вышло. Мы к войне не стремились.

— Конечно, — кивнула Уинетт, — мы не искали войны. Но Посланец дурачил их. Он раздавал им обещания, как побрякушки детям… и они потянулись, чтобы взять то, что он обещал.

— Он еще получит по заслугам, — буркнул воин и сотворил знак Кирье, чтобы отогнать зло при упоминании Посланца. — Или принц Кедрин не Избранный? В Эстреване ему вылечат глаза, он вызовет Посланца на бой и уничтожит его.

— Так говорят? — спросила Уинетт, вытирая с глаз подсыхающие слезы.

— А как же! — воина, похоже, удивил ее вопрос. — Нилоку Ярруму помогало колдовство Эшера, но принц все равно победил. Я не особо в этом разбираюсь, но знаю наверняка: принц Кедрин — герой, его благословила Сама Госпожа. И еще я знаю, что Посланца не нашли среди мертвых — стало быть, он еще жив. Но Кедрин его победит. Ты же из Эстревана, Сестра, — ты должна это знать.

Уинетт улыбнулась, убирая с лица спутанные волосы.

— Я Сестра-Целительница, друг мой. Мое искусство — лечить, а не предсказывать.

— Все об этом говорят, — воин пожал плечами. Он недоумевал, как Сестра, Служительница Госпожи, может не знать таких вещей. — Некоторые называют его Защитником и говорят, что в его жилах течет кровь Коруина. Не знаю, правда ли это — по мне так достаточно доброй тамурской крови. Да какая разница… мы все ему жизнью обязаны.

— Ты прав, — согласилась Уинетт.

Воин усмехнулся и, прикрыв лицо от ветра, выглянул в амбразуру.

— Надо возвращаться на пост. Оставишь плащ внизу, в комнате стражи?

Уинетт кивнула. Какое-то время она смотрела, как он удаляется широким шагом. Он верил в Кедрина, просто и искренне. Уинетт не сомневалась: спроси она его мнение, этот воин без колебаний посоветовал бы ей ехать с Кедрином в Эстреван — да еще добавил бы, что это ее долг.

Но так ли это на самом деле? Разве верность Служению — не самый главный ее долг?

Но тогда Кедрин ставит под угрозу служение этому долгу.

А может быть, Госпожа испытывает ее? Нет сомнения: если бы она верила так сильно, как должна верить Сестра, у нее хватило бы воли противиться искушению. Хватило бы воли придти к нему, как предложила Бетани и, исполнившись верой, сообщить свое решение.

Или это все-таки станет источником новых страданий?

Нет, Госпожа не даст ей ответа ни голосом ветра или реки, ни устами случайного встречного. Решение — в ней самой, и нигде больше. Уинетт снова охватили сомнения. Хватит ли ей силы? Плотно закутавшись в плащ, молодая женщина подняла воротник, словно боялась, что ее узнают, и торопливо зашагала вниз по лестнице. Колебания стали невыносимыми. Значит, остается лишь молить Госпожу, чтобы Она указала путь. После коротких раздумий Уинетт вышла во двор и направилась к молельне.

Она проходила под аркой, когда человек, до сих пор стоявший в тени строения, шагнул вперед и преградил ей путь. Хаттим Сетийян… Плечи правителя украшал роскошный соболий плащ. Гладкий ворс с серебряными кончиками заиграл при свете факелов, освещавших колоннаду, и в ухе галичанина сверкнула простая серьга. Южанин церемонно поклонился и растянул губы в улыбке.

— Сестра Уинетт… кажется, Вас что-то тревожит?

— Благодарю, правитель Хаттим, — ответила она, надеясь, что сможет быстро закончить разговор. Галичанин ей не нравился, хотя она делала все, чтобы скрыть свою неприязнь.

— Без сомнения, вы размышляете о поездке в Эстреван…

Он не сделал никакого движения, чтобы уступить ей дорогу. Правитель Усть-Галича был явно настроен поговорить.

— … в обществе нашего юного героя.

— Неужели ты научился читать мысли? — спросила Сестра и услышала в собственном голосе раздражение.

Похоже, Хаттим не обратил на это внимания. Все еще улыбаясь, он запустил руку под воротник плаща и почесал шею.

— Нет, Сестра, пока еще нет. Я задаю вопрос из чистого любопытства.

Уинетт вгляделась в его лицо. Ей показалось, что глаза правителя отливают краснотой, словно у человека, который перебрал хмельного. Но голос, движения… Нет, он вовсе не пьян. Возможно, это просто был отсвет от факелов.

— Я в нерешительности, — честно ответила она.

— Я вижу.

Голос Хаттима прозвучал чуть задумчиво, словно галичанин надеялся на более обстоятельный ответ. Когда его рука показалась из-под плаща, Уинетт заметила на его пальцах след крови.

— Ты ранен?

— Нет! — со странной поспешностью ответил Хаттим. Он поглядел на свои пальцы и торопливо вытер их о край плаща. — Укусы блох. Не более того. Наверно, это наши лесные друзья оставили подарочек.

— Может, мне полечить…

— Нет! — галичанин даже не дал ей договорить. — Благодарю Вас, ничего страшного. Со временем заживет.

— У меня есть лекарства, которые облегчают зуд, — Уинетт чувствовала, что говорит это лишь из чувства долга. Взгляд правителя вызывал у нее неприятное чувство. Хаттим успокоительно поднял ладонь, покачал головой и приторно улыбнулся.

— Уверяю вас, Сестра, я совершенно здоров. Укусы заживут сами. Не стоит тратить время из-за таких пустяков.

— Как хочешь, — согласилась Уинетт. — Но, если ты передумаешь, любая из наших Сестер тебе поможет.

Галичанин отвесил поклон — слишком глубокий и оттого выглядевший насмешкой. Выпрямляясь, он чуть запрокинул голову, воротник плаща распахнулся, и Уинетт увидела, что его шея буквально испещрена точками, действительно похожими на следы блошиных укусов. Пустяк, не стоящий внимания? Хаттим Сетийян явно не был склонен терпеливо переносить страдания, да еще с таким беззаботным видом. Но при этом он отказался от помощи… Уинетт решила не заострять на этом внимание. Последнее, о чем она подумала — это о том, что никто больше не жаловался на паразитов.

— Куда вы направляетесь? — спросил галичанин, поправляя ворот плаща и снова закрывая шею.

— В молельню, — не думая, ответила Уинетт.

— Как я понимаю, помолиться своей Госпоже.

Уинетт кивнула. Хаттим удивлял ее все больше. «Своей»? Или каждый житель Королевств не почитал Госпожу?

— Именно так, правитель Хаттим.

— Думаете, Она даст ответ, который вы ищете?

— Я верю, что Она ответит, — Уинетт шагнула вперед, надеясь, что он посторонится.

— То, что Вы хотите услышать?

— Если на то будет Ее воля.

Дотошность галичанина начинала переходить всякие границы.

— О да, — Хаттим кивнул и наконец-то отошел в сторону.

Уинетт ускорила шаги. Ей хотелось оказаться как можно дальше от назойливого галичанина. Пожелай она определить причину такой поспешности — ей бы это не удалось. Скорее всего, он был просто не самым приятным собеседником. К тому же… он словно раздевал ее взглядом. Направляясь к молельне, она твердо вознамерилась больше не думать о Хаттиме.

В дверях она задержалась. Покой, который наполнял это маленькое помещение, словно омывал ее ласковыми волнами.

Изнутри молельню не украшали ни картины, ни орнамент. Лишь факелы, горящие в нишах между окнами, разрисовали бледно-голубую штукатурку на стенах причудливыми сполохами. Пол покрывала мозаика — причудливое смешение белой и голубой плитки. Казалось, ноги ступают по летнему небу. Над головой сиял чистой лазурью свод потолка. Простые скамьи выстроились рядами, отполированное дерево мерцало при свете факелов. В молельне никого не было. Опустившись на скамью, Уинетт устремила взор в дальнее окно. Непроглядный мрак словно прилипал к стеклам. Сотворив знак Госпожи, она сложила руки на коленях. Тревога отступала, разум стал проясняться. Тогда Уинетт закрыла глаза и приготовилась внимать откровению, которое, возможно, будет ей даровано.

В Высокой Крепости не было другого уголка, где можно было по-настоящему услышать тишину. Это было нечто большее, нежели просто отсутствие звуков. Казалось, сама Госпожа почтила это строение Своим присутствием и оградила его от повседневной суеты. Даже воздух был здесь другим — недвижным, но лишенным затхлости, чистым, точно весенний ветерок, прохладным, но не ледяным. Почувствовав, как тишина наполняет ее разум, Уинетт произнесла про себя молитву и стала ждать.

Когда она открыла глаза, мрак за окнами сгустился до бархатной черноты. Ответ так и не пришел. От смятения, терзавшего ее по дороге, не осталось и следа. Но откровение, которого она ждала, так и не пришло — откровения, которое помогло бы ей принять решение. Поднявшись, она со вздохом расправила платье. Пора было возвращаться в мир.

В больнице ее ждали повседневные хлопоты. Покончив с ними, молодая женщина удалилась в крошечную каморку и занялась приготовлением лекарств — скорее чтобы занять себя, чем по необходимости.

Уинетт отмеряла травы и пересыпала их в мешочек — у одного из воинов загноилась рана на ноге, и он не мог уснуть от боли — когда в дверь постучали. Еще погруженная в свои мысли, она отворила — и увидела Кедрина, которого вел под руку кьо. Учтиво поклонившись, Тепшен откинул за спину косичку, усадил своего ученика на стул и немедленно вышел, закрыв за собой дверь.

— Я должен с тобой поговорить, — Кедрин выпалил это, словно боялся, что она его остановит… или иссякнет его воля? — Об Эстреване. Мы скоро уезжаем… и мне необходимо кое-что сказать, как это ни тяжело.

К своему величайшему удивлению, Уинетт поняла, что знает, о чем он скажет. Она ждала ужаса, тревоги, сомнений… Ничего этого не было. Только покой — словно она вновь оказалась в молельне.

— Да, — тихо произнесла она, — ты прав.

Кедрин сглотнул и неуверенно коснулся повязки на глазах.

— Через несколько дней я должен уехать, — в его голосе смешались настойчивость и отчаяние, — и не могу больше… эта неопределенность невыносима. Просто скажи: ты поедешь со мной?.. Понимаешь, вокруг меня только тьма, а ты… Ты — как свет. Единственный свет, который я могу видеть. Я не представляю, как жить с этой слепотой, если рядом не будет тебя. Я знаю, ты сделала все, что могла… чтобы исцелить меня. Я не притворяюсь, будто верю, что ты можешь сделать больше… так что… прошу тебя поехать не как целительницу… Просто при одной мысли, что придется расстаться… прямо сейчас… я прихожу в отчаяние. Я больше ни о чем не прошу. Я буду с тобой почтителен, как с любой Сестрой. Мы ни при каких обстоятельствах не будем оставаться наедине. А если все-таки придется, я… — он умолк, облизнул губы и снова ощупал повязку. — Я не стану… говорить того, что ты не желаешь слышать. Я прошу только, чтобы ты сопровождала меня в Эстреван. После этого можешь вернуться сюда, если пожелаешь. Но, Уинетт, я боюсь!

Его голос сорвался, пальцы судорожно затеребили узел повязки. Голубая материя упала на пол. Уинетт встала, чтобы поднять повязку, и Кедрин слепо потянулся, чтобы нащупать ее руку. Когда его пальцы коснулись ее запястья, она не нашла в себе сил отнять ее.

— Я приму все, что ты скажешь, — Кедрин повернулся, словно хотел поглядеть ей в глаза. — Я не обижусь, если ты решишь остаться. И надеюсь, ты простишь меня… за весь этот разговор.

— Разумеется, я тебя прощаю. Да тут и прощать не за что.

Она не смогла удержаться и погладила его по голове. Его волосы — густые, темные и такие мягкие… Кедрин застонал и выпустил руку Сестры — лишь для того, чтобы обнять ее и спрятать лицо у нее на груди. Уинетт закрыла глаза. Слезы были готовы хлынуть потоком. Каким-то чудом сдержавшись, она прижала его к себе.

— Я Сестра, — она с трудом владела своим голосом, — я дала обет безбрачия. Ты сможешь это принять?

Кедрин хотел пробормотать что-то утвердительное, но проглотил все слова, и произнес только:

— Я должен. Я смогу.

— Я ничего не могу предложить тебе… кроме дружбы. Ты сможешь это вынести?

— Это лучше, чем расстаться с тобой.

— Кедрин, выслушай меня…

Она мягко развела его руки, освобождаясь из его объятий, и отступила. Прежде, чем ее ладони легли на лицо юноши, она увидела, как по его щекам текут слезы.

— Я поклялась служить Госпоже. Неважно, что я чувствую как женщина… я не откажусь от своего обета. Я не могу дать тебе то, в чем ты нуждаешься. И я боюсь… что мое согласие принесет тебе только боль. Допустим, я поеду с тобой в Эстреван. А что потом? Если ты захочешь, чтобы я и дальше оставалась с тобой? Я не смогу. У меня здесь обязанности, больница… Поверь, потом разлука станет гораздо тяжелее. Для тебя… — она глубоко вздохнула. Сердце колотилось, от прежнего спокойствия не осталось и следа. — И для меня.

— Я… — начал было Кедрин… и осекся. Он замер, приоткрыв рот, словно у него перехватило дыхание.

— Что случилось?

Ее охватил страх. На лице Кедрина застыло странное выражение, которое было невозможно описать. Он моргнул, неуверенно поднял руки и крепко прижал ее ладони к своей коже — так, что они прикрыли щеки и виски. Потом его глаза снова раскрылись… и расширились.

— Я вижу, — произнес он с ужасом.

— Что?!

Удары ее сердца, казалось, эхом отдавались в стенах каморки. В ушах стоял звон, и Уинетт показалось, что она ослышалась.

— Я вижу! — Кедрин поднял голову, прижимая ее ладони к своему лицу, словно страшась потерять соприкосновение с ней. — Ты плакала. У тебя волосы растрепаны. Ты выглядишь так, будто своим глазам не веришь.

Она покачала головой.

— Ты качаешь головой. Уинетт, я вижу!

— Кедрин, — она высвободила руки и поднесла к его лицу ладонь, загнув большой палец и мизинец. — Сколько пальцев?

— Три.

Внезапно он застонал, лицо исказила гримаса боли.

— Ушло… — Он стиснул виски кулаками. — О Госпожа… Опять все исчезло!..

Уинетт почувствовала, как по телу пробегает дрожь. Она снова охватила его голову и заглянула в глаза. Лицо Кедрина, еще миг назад сведенное отчаянием, разгладилось, как по волшебству, и он почти шепотом проговорил:

— Это твое прикосновение! Я опять вижу!

— Смотри, — не отрывая руки от его виска, Уинетт освободила другую и сняла сосуд с полки. — Что это?

— Кувшин, — уверенно ответил Кедрин. — Небольшой кувшин из коричневого стекла. На нем запечатанная крышка.

— А теперь? Она убрала руку — и он закусил губу:

— Ничего.

— А теперь? — ее ладонь снова легла ему на висок, и Кедрин улыбнулся.

— Все возвращается. А твоя улыбка — как солнце.

Уинетт поставила сосуд на место и погладила Кедрина по голове.

— Я просила Госпожу указать мне путь, — тихо сказала она. — Уверена, это и есть ответ на мою молитву.

— Твои руки возвращают мне зрение, — проговорил он, благоговейно касаясь ее пальцев, все еще лежащих на его лице.

— Это Госпожа возвращает тебе зрение, — поправила Уинетт. — Мои руки — лишь орудие в Ее руках.

— Значит?..

— Значит, ты снова станешь видеть! Возможно, не сразу, но со временем… с помощью мудрости Эстревана…

Кедрин спрятал лицо в ее теплых ладонях и прижался к ним губами. Глядя на него, Уинетт почувствовала, что улыбается. Она поняла, что делать. Это был ответ, которого она ждала.

— Я поеду с тобой, — произнесла она.

Кедрин засмеялся, встал и, забыв обо всем на свете, прижал ее к себе. Радость, сияющая на его лице, передалась и ей. Ладони Уинетт все еще лежали на его щеках, когда он наклонился и коснулся губами ее губ — а потом закрыл глаза. Больше его ничто не беспокоило. Надежда возродилась.

Ее губы подались, отвечая на его поцелуй. Неужели?.. Но в этот миг она выпрямила руки и отстранилась. Правда, ее ладони все еще лежали у него на щеках — и он видел ее лицо.

— Я поеду с тобой… но я все еще Сестра. Ты должен это помнить. Мы оба должны помнить.

Это не имело значения: он был слишком счастлив.

Глава четвертая

Правая рука Кедрина судорожно вцепилась в луку седла. Вокруг него переговаривались воины, поправляя оружие. Победоносная армия Тамура готовилась торжественно войти в Твердыню Кэйтина.

Настроение юноши передалось его скакуну. Кешский боевой конь, огромный жеребец вороной масти, то и дело шарахался в стороны и пританцовывал, нарушая строй. Рядом послышалось недовольное ворчание Тепшена. Кедрин выдохнул сквозь сжатые зубы, заставляя себя успокоиться. Потом освободил руку и, чуть нагнувшись, потрепал встревоженного коня по холке. Жеребец вскинул голову, под бархатистой шкурой перекатывались мощные мышцы. Бедир, гарцевавший во главе колонны, уже поворачивал коня, чтобы подъехать к сыну. Лицо правителя было мрачно, как небо у них над головой.

— Все в порядке, — заверил Кедрин. Впрочем, его вид говорил совершенно об ином, и Бедир, приблизившись, положил руку на плечо сыну.

— Ожидаешь чудес?

— Только одного.

— Оно непременно произойдет, — Бедир постарался говорить уверенно. — Ты уже убедился, что слепота проходит.

— От случая к случаю! — в голосе юноши появилась горечь. — Неужели Госпожа просто шутит?

— Я так не думаю.

Бедир посмотрел сыну в глаза, словно мог встретиться с ним взглядом. Повязка была снята, и ветер играл темными волосами юноши.

— Наверно, Она учит тебя терпению. Уверен, в конце концов Она непременно дарует тебе исцеление. Я в этом мало что понимаю… Думаю, ответы, которые ты получишь в Эстреване, дадут тебе больше.

— Конечно, — Кедрин устало кивнул. — Но, отец, это просто невыносимо! Видеть — а потом опять становиться слепым! Кажется, что ты исцелен… — он криво усмехнулся, — и тут же возвращаешься во тьму.

— Но не в безнадежность.

— Я нетерпелив, — Кедрин передернул плечами и заставил себя улыбнуться. — Я хочу, чтобы мои надежды поскорее сбылись.

— Так и будет.

Бедир сжал плечо сына, и улыбка Кедрина стала чуть более непринужденной.

— Я это переживу, — пообещал он.

— Я знаю.

Рука Бедира соскользнула с плеча юноши. Правитель натянул поводья, пропуская колонну тамурских воинов. Повозка, в которой ехала Уинетт со своими пожитками, поравнялась с ними, и Сестра приветливо улыбнулась из-под полога. Бедир подъехал поближе.

— Как он? — спросила Уинетт.

— Явно не в духе. Появилась надежда, и он никак не дождется, когда она осуществится.

Сестра кивнула.

— Могу посоветовать только набраться терпения. Все это очень странно, я сама толком не понимаю, что происходит. Но я уверена, Сестры Эстревана смогут разобраться.

— Надеюсь на это, — с жаром отозвался Бедир. — Я так благодарен, что Вы поехали с нами!

— Я верю, на то была воля Госпожи, — промолвила Уинетт. — Я лишь следую ей.

— Конечно, — Бедир поднимая руку, приветствуя новый отряд воинов, пришпорил коня и вновь занял место во главе колонны. Армия Тамура двигалась на запад.

Уинетт смотрела вслед Бедиру, пока он не поравнялся с Кедрином. Юноша гарцевал на своем огромном жеребце, и ее взгляд задержался на стройной фигуре принца. Широкие плечи развернуты решительно и гордо, голова чуть запрокинута, словно он всматривается в далекий горизонт, волосы более не стягивает повязка, и они развеваются на ветру, который гуляет над равниной… Повозка чуть покачивалась на ровной наезженной дороге, мерный скрип навевал дремоту. Возница, угрюмый немолодой воин по имени Дис, был так молчалив, что мог показаться немым. Но Уинетт была готова благодарить его за это молчание. Ей еще много о чем нужно было подумать. Первая часть путешествия заканчивалась. Они приближались к дому Кедрина.

Уинетт вспомнила последние дни в Высокой Крепости.

Едва оправившись от радости, они поспешили к Бедиру. Сообщив о своем решении, Уинетт снова коснулась висков Кедрина, чтобы он мог увидеть отца, однако ничего не произошло. Лицо юноши исказила такая боль, что Уинетт перепугалась и послала за Старшей Сестрой. Тем временем Кедрин, ругаясь на чем свет стоит, колотил себя по глазам. Вместе с Бетани явился и Дарр. Новая попытка оказалась успешной, но зрение почти сразу пропало.

Услышав о решении Уинетт, ни Бетани, ни король не скрывали радости. Они настойчиво призывали Кедрина запастись терпением, но это было ему явно не под силу. Позже Бетани отозвала Уинетт в сторону и предложила поговорить наедине.

— Расскажи мне очень подробно, что произошло. Но не то, то ты делала, а что почувствовала.

— Почувствовала? — переспросила Уинетт. — Волнение.

— Нет, — мягко поправила Бетани, — не тогда, когда он прозрел. До этого. Когда он пришел к тебе и попросил отправиться с ним.

Уинетт слишком хорошо помнила, как затрепетало ее сердце. Она бы предпочла никому не говорить об этом… но ее признание могло помочь Кедрину.

— Я почувствовала жалость, — честно сказала она. — Я видела, как он страдает… и хотела его утешить. Я коснулась его лица и поняла, что это будет слишком трудно — просить его расстаться со мной. Я не хотела так поступать… Я почувствовала… что люблю его.

— И он чувствует то же самое, это несомненно, — тихо произнесла Бетани. — Могучее чувство, которое владеет вами и связывает вас.

— Я все еще Сестра, — решительно напомнила Уинетт. — Я сказала ему, что не откажусь от своего обета.

Бетани примирительно кивнула и улыбнулась.

— Я и не предлагаю тебе отказываться от Служения. Но ты уже любишь его. Удивительно, что ты все еще следуешь обету. Вспомни, Грания соединила свой разум, твой и его в единое целое — а потом Кедрин обнаружил у себя необычные способности. Возможно, и для тебя этот опыт не прошел бесследно.

— Не понимаю, — Уинетт покачала головой. — Я не чувствую, что изменилась.

— Скорее не замечаешь. Вспомни: вы пришли к Бедиру, у тебя ничего не получилось… Ты была разочарована, не так ли? А уж переживания Кедрина были очевидны. Вы чувствовали одно и то же. Потом ты снова попыталась — и он прозрел, хотя и ненадолго.

— Сильное чувство… — тихо повторила Уинетт. Кажется, она начинала догадываться.

— Кажется, я начинаю понимать, — проговорила Бетани. — У вас рождается одинаковое чувство — очень сильное чувство… Боль и сострадание, любовь — быть может, даже гнев. И тогда возникает связь, которая питает твои силы. Тогда ты способна бороться с его слепотой. Вы успокаиваетесь — и связь ослабевает. Если это не знак Госпожи…

— Я так и поняла, — кивнула Уинетт.

— Работай над этим. Будет нелегко, но тебе нужно учиться на собственном опыте.

— Экспериментировать с чувствами? Как, Сестра? Я могу держать чувства в узде… я вынуждена, раз нам приходится столько времени проводить вместе, — но вызывать их по собственной воле?!

— Конечно, — согласилась Бетани. — Но, пока вы путешествуете, тебе не раз представится случай. Воспользуйся этим! А когда прибудете в Эстреван, расскажи Сестрам все, о чем узнала.

— Хорошо, — пообещала Уинетт.

После этого разговора она стала проводить больше времени в обществе Кедрина. Похоже, предположение Бетани подтверждалось. Пока они были спокойны, ничего не получалось. Но если Кедрин сердился или впадал в отчаяние, Уинетт чувствовала, как его эмоции откликаются в ней. И тогда зрение возвращалось. Чаще это длилось несколько мгновений, но иногда слепоту удавалось отогнать надолго. Это было нелегким испытанием для обоих, а когда они покинули Высокую Крепость, стало еще тяжелее. Уинетт непрестанно молила Госпожу укрепить ее дух и послать ей стойкость, дабы помощь Кедрину не заставила ее нарушить клятву. Она все сильнее сознавала, как хрупок барьер, стоявший между ними. Самое сильное из ее чувств было готово вот-вот вырваться на волю. Но тогда она лишится своего дара и уже никогда и ничем не сможет помочь Кедрину.

Нечто похожее переживал и Кедрин. Он был счастлив, просто находясь рядом с Уинетт, но… При всем желании он не мог видеть в ней просто одну из Сестер Кирье и приходил в отчаяние. Он держался в высшей степени учтиво, не выдавая себя даже намеком… Впрочем, его чувства были вполне очевидны. Оставаясь с Сестрой наедине, он был уже не в состоянии скрывать их. Они звучали в его голосе, ощущались в прикосновениях — и не нуждались в словах. Так проходили дни. Порой Уинетт одолевали сомнения. Может быть, ей все-таки стоило остаться в Высокой Крепости? Нет, она бы не смогла. Она нужна Кедрину. Бедир не ошибся: настроение юноши то и дело менялось, но надежда — оставалась неизменно.

Перед отъездом Дарр задержался на пристани, чтобы поговорить с Уинетт. Мелкие беспокойные волны, какие обычно бывают зимой, покачивали барку. Ветер трепал редеющие седые волосы короля. Он взял ее ладони в свои и поглядел ей в лицо — не как правитель Трех Королевств, но как отец, и его слова предназначались только ей и никому другому.

— Благодарю тебя за то, что ты делаешь. Я догадываюсь, что все это для тебя значит. И я верю… Если то, что я тебе скажу, сможет хоть немного придать тебе сил — я верю: ты действуешь на благо Королевств. Возможно, без твоего решения у нас не было бы будущего… безопасного будущего. Да хранит тебя Госпожа, дочь моя.

Он наклонился и поцеловал ее, и она прижалась к нему, как в детстве. Они стояли так, пока Гален Садрет, мало заботясь о приличиях, не заорал, что ветер и приливы не делают исключения для правителей. Видимо, он причислял к силам природы и команду «Вашти», ибо тем же тоном посоветовал королю поторопиться и не задерживать отплытие.

Дарр стоял на корме рядом с великаном-лодочником. Ветер крепчал, и плащ за спиной короля развевался, как знамя. Команда ставила парус, и барка все быстрее бежала по течению. Какое-то время было видно, как король машет рукой. Потом «Вашти» превратилась в исчезающее пятнышко на грозной серой воде.

С тех пор Уинетт не раз размышляла над его словами… и над тем, что сказала на прощанье Сестра Бетани:

— Помни, что ты Сестра, и верно служи Госпоже. И еще: служить Ей можно по-разному.

Уинетт хотела спросить, что она имеет в виду, но не успела: Бетани уже суетилась на борту за спиной у Дарра. Ветер то и дело натягивал лазурную ткань вокруг ее тела, а выражение ее лица заставляло предположить, что Сестра уже полностью поглощена обычными хлопотами — вроде поиска средств от речной болезни.

Хаттим Сетийян отбыл на следующий день. Его отправление походило на бегство. В спешке он, кажется, просто забыл о правилах приличия. Перебросившись на прощание парой слов с Риколом и Бедиром, он произнес, обращаясь к Кедрину, единственную фразу, которая прозвучала почти зловеще:

— Мы, без сомнения, еще увидимся, принц.

На нем была серовато-зеленая рубаха с высоким воротником, закрывающим шею. Неужели он до сих пор страдает от блошиных укусов? Впрочем, это недолго занимало Уинетт. Она была счастлива, что галичанин наконец-то покидает Высокую Крепость. Непонятно, почему, но в его присутствии Уинетт не могла избавиться от напряжения.

Напротив, Ярла провожали шумно и весело. Хлопая друг друга по плечам, воины обменивались шутками, добрыми пожеланиями… Ярл подарил Кедрину боевого коня, на котором тот ездил на переговоры с Народом лесов. Правитель Кеша заверил, что этот конь лучших кровей, весьма послушен и будет верным товарищем. Удивительно, но это не прозвучало намеком на слепоту Кедрина. И этот подарок, и грубоватое добродушие говорили об искренней симпатии. Вместе с Ярлом на борт кешского судна взошел Браннок. Последний торжественно сообщил, что отплывает в Кеш, чтобы обсудить вопрос о торговле лошадьми — разумеется, в пределах полномочий Опекуна Леса.

После их отъезда Уинетт поняла, что грустит. За последнее время все они — за исключением Хаттима — очень сблизились. Теперь Высокая Крепость опустела. Это произошло так внезапно, что какое-то время Уинетт и сама чувствовала себя опустошенной.

Бедир, похоже, переживал нечто похожее, но был слишком поглощен приготовлениями к отъезду, чтобы предаваться печали. Положение обязывало его дождаться, пока другие правители и их войска благополучно разъедутся, и лишь потом думать о возвращении домой. Глядя на него, Уинетт тоже погрузилась в хлопоты. Она хотела быть уверена, что ее отсутствие не повредит больнице. На прощание Рикол устроил великолепный пир, а на следующий день тамурское войско покинуло Высокую Крепость. Уинетт, единственная женщина среди сотни воинов, ехала в повозке под охраной.

Утро выдалось непогожим. Низкие облака, едва не задевая крыши крепостных башен, быстро затягивали яркую лазурь небосвода. Вскоре с севера нагнало снеговую тучу. Снег в этом году выпал раньше и обильнее, чем обычно, но белый ковер, покрывший окрестности Белтреванской дороги, превращался под ногами каменщиков в безобразную слякоть. К югу от стены высоких круч снег сменился дождем. Он лил и лил, словно свинцовое небо было перенасыщено влагой. Лошади и плащи всадников покрылись мокрой пленкой. Тем не менее никто не падал духом. Воины обменивались шутками, посмеиваясь над непогодой. Казалось, даже лошади знали, что возвращаются домой. То одна, то другая поднималась на дыбы и оглашала горы радостным ржанием. Уинетт закуталась в толстый плащ, который не пропускал влагу. Не обращая внимания на мокрую пелену, висящую в воздухе, она следила, как впереди и позади повозки скачут всадники, стараясь держать строй. Бедир ехал во главе колонны, по бокам от него — Кедрин и Тепшен Лал. Плащи из гладкой кожи защищали их от дождя, но кьо считал ниже своего достоинства прятать голову под капюшоном, и с его умащенной косички струей стекала вода. А Кедрин… Кто бы мог подумать, глядя со стороны, что наследник слеп! Его кешский скакун держал свое место в строю, а всадник сидел в седле как влитой, и казалось — ничто не может нарушить его самообладания.

Они проехали через город. Впереди раздавались приветственные возгласы жителей, сзади откликались воины. Несмотря на ненастье, улицы были запружены народом. Родители поднимали детей повыше, чтобы те могли взглянуть на молодого человека, которого приветствовали как героя. Многие подбегали, чтобы с благоговейным трепетом коснуться края его плаща. Кедрин казался смущенным. Едва войско покинуло пределы города, он пришпорил коня и пустил его в такой бешеный галоп, что у Сестры захолонуло сердце. Но ни Тепшен Лал, ни Бедир не разделяли ее страхов. Они расхохотались и понеслись вслед за Кедрином. Похоже, он дал им себя догнать. Вскоре они уже скакали бок о бок, разбрызгивая грязь — по земле, давно забывшей мирную жизнь.

Уинетт смотрела, как они удаляются. Потом всадники повернули и снова присоединились к колонне. Кедрин сиял. Поравнявшись с повозкой, он заставил лошадь идти шагом, чтобы Уинетт могла ее рассмотреть.

— Ярл умеет делать подарки, — в голосе юноши звучал восторг. — Правда, красавец?

— Ты уверен, что это разумно… так носиться? — неуверенно спросила Уинетт, еще не вполне оправившись от страха.

— Но ведь у лошади есть глаза. Мне остается только держаться в седле.

— А если придется прыгать?

Кедрин тепло рассмеялся. Он был счастлив, услышав в ее голосе участие.

— Отсюда и до берега Лос ровное поле. Смотри!

Проследив за его рукой, Уинетт убедилась, что он прав. Перед ними расстилалась равнина, где нетронутые луга перемежались маленькими фермами. Единственным препятствием были деревья, которые задерживали ветер.

Так продолжалось еще три дня. Порой то там, то здесь полого поднимались холмы, словно земля вспучивалась. Между ними темнела щетка густого леса. Эти места в Тамуре называли ложбинами.

К вечеру третьего дня они подошли к реке Сол. По ее берегам раскинулся небольшой городок, обе части его сообщались между собой при помощи двух паромов. Один из них, с плоским дном, похожий на гигантский плот, был так велик, что на нем перевозили повозки и скот. Дома словно вросли в землю. В иные приходилось спускаться по ступенькам, теплые покои располагались в полуподвальном этаже и напоминали погреб. Вскоре войско Тамура разместилось на постой. Впервые с тех пор, как воины покинули Высокую Крепость, им довелось провести ночь под крышей. Воины наслаждались пищей и долгожданным отдыхом. Уинетт не преминула воспользоваться общественными банями. По мере того, как на восточном берегу загорались огни, западный, казалось, совсем опустел. Но паромы не прекращали работу, между берегами сновали лодки. Горожанам не терпелось увидеть прославленных героев. К тому же в отряде было немало уроженцев городка, стосковавшихся по старым знакомым.

Наутро дождь прошел. Заспанное солнце, словно скучая, выглянуло в разрыве туч, и городок — как выяснила Уинетт, он назывался Соланул — утонул в золотистом сиянии. С Лозин неслись бурные потоки, и река разлилась, но переправа не вызвала затруднений. Радушный прием поднял настроение, и тамурские воины со свежими силами продолжали путь.

К полудню ложбины перестали встречаться. То там, то здесь на вершинах холмов торчали голые скалы. На горизонте показалось плато, густо поросшее лесом и казавшееся почти черным. Это было Геффинское нагорье — горный массив, занимающий почти весь центральный Тамур. Сидя вечером у костра, Кедрин рассказал Уинетт, что у подножья Геффин стоит город. В его ведении находилась вся эта дорога, которая начиналась в лесах Белтревана. Дальше она проходила через перевал, за которым был только лес — до самого Тамурского плато, в самом сердце которого стояла Твердыня Кэйтина.

Воспоминания о доме разбудили в юноше противоречивые чувства. Это не укрылось от Сестры. Кедрин стосковался по матери — но какую боль она испытает, увидев его слепым? Уинетт снова положила руки ему на лицо, но безуспешно. Видя, что это лишь повергает Кедрина в отчаяние, она оставила свои попытки.

— Я слишком сильно надеялся, — произнес он угрюмо. — А может быть — на слишком многое.

— Нет, — возразила Уинетт, — все правильно. Не теряй надежды. Просто ты должен быть терпеливым.

— По крайней мере, ты со мной. Хвала Госпоже.

Он улыбнулся. Пламя взметнулось выше, и Уинетт увидела, как он измучен.

— Конечно, — проговорила она, кутаясь в плащ. — Воздай Ей благодарность, ибо Она непременно вернет тебе зрение.

Кедрин кивнул. Он хотел было заговорить снова, но тут Уинетт его опередила.

— Ты что-то хотел сказать?

Он прикусил язык и замотал головой. Но эти невысказанные слова были связаны с чувствами к ней — и Уинетт это знала. Она глядела в лицо юноши, изо всех сил пытаясь казаться бесстрастной. Как тяжело дается ему это молчание — и как он боится говорить! Он хмурился, резкий свет костра подчеркнул морщинки, собравшиеся у него на лбу, и тени под скулами, и он словно стал старше. Темные волосы отливали медью. Уинетт поняла, что больше всего желает обнять его, ощутить прикосновение его рук… Она прикусила губу и поднялась.

— Прости, — пробормотала она, — мне надо тебя покинуть.

Укрывшись за повозкой, Уинетт прижала ладони к холодному металлу колеса и шепотом воззвала к Госпоже.

— Все в порядке?

Уинетт обернулась. Если бы даже она не узнала голос Тепшена, легкий акцент не дал бы ей ошибиться.

— Конечно, — она слабо улыбнулась. — Благодарю.

— Тебе нелегко.

Уинетт удивленно поглядела на Тепшена. С тех пор, как они покинули крепость, уроженец востока редко заговаривал с ней. Она знала, что он не разделяет ее веры в Госпожу и не признает ее обета. И все же в его голосе звучала искренняя забота.

— Нелегко, — согласилась Уинетт, — но Кедрину еще тяжелее.

— Ты тоже любишь его, — шепотом отозвался кьо.

— Да.

Она вздохнула. Отпираться было бесполезно.

Тепшен Лал улыбнулся, белоснежная полоска зубов сверкнула в темноте.

— Любовь — нелегкое бремя. И пока тебе тяжелее, чем ему. Ты решилась ехать с нами — это благородство. Благодарю тебя.

— Как ты заботишься о нем…

Уинетт поймала себя на том, что присутствие кьо вызывает у нее странное чувство. Благодаря особым тренировкам Сестры Эстревана воспринимали многое, что недоступно чувствам непосвященных. В этом невысоком худощавом воине жила великая сила. Он сдерживал ее — но лишь до поры. Это было похоже на затаенную ярость сидящего в клетке волка или зеленоглазой лесной кошки.

— Я его люблю, — просто ответил Тепшен Лал. — У меня нет сыновей, но Кедрин мне как сын. В моей стране меня называли бы «ан-дьо»… названный отец, это выражение больше всего подходит. Я разделяю его боль. Ты — причина этой боли, и я отчасти разделяю его чувства к тебе. Если тебе когда-нибудь понадобится друг — вспомни обо мне.

Он церемонно поклонился, словно выполнял ритуал, затем безмолвно удалился и снова сел у огня. Уинетт посмотрела, как он вытаскивает меч и начинает натирать клинок маслом, постояла еще секунду и направилась обратно к костру. Самообладание вернулось к ней. Теперь она снова могла вести беседу, с меньшим риском открыть всю глубину своих чувств.

Что бы ни сулило это путешествие, оно оказалось нелегким.

На следующий день местность стала пересеченной, и Кедрину реже приходилось развлекаться вольной скачкой. Дорога то и дело спускалась между скал и вела по дну ущелий. Ручьи, пересекавшие ее, разлились, угрожая наводнением — впрочем, наводнения в это время года были нередки. Зима отряхнула листву с могучих деревьев, и они стояли, с укоризной качая обнаженными головами. Колонна вынуждена была замедлить шаг. Повозка грохотала и стонала на головокружительных спусках. Потом дорога начинала подниматься по размытому склону, и колеса то и дело угрожающе скользили. Даже молчаливому Дису изменила его обычная невозмутимость. Он то понукал заупрямившихся лошадей словечками покрепче, чем обычные выражения недовольства, то подбадривал невнятными звуками. Дождь, кажется, лишь сделал передышку, чтобы накопить силы. Едва войско устроило привал, с неба обрушился каскад ледяных струй. Когда же палатки были снова свернуты, начался настоящий потоп. Дорогу скрыла серая пелена. Поднялся встречный ветер, ливень хлестал по глазам. Даже Тепшен набросил капюшон и теперь ехал ссутулившись, словно нес на плечах всю небесную влагу. Уинетт съежилась под пологом. Плащ промок и прилип к телу, отяжелевший капюшон падал на глаза. Сестра вцепилась в скамью, молясь о том, чтобы не свалиться при очередном толчке и чтобы хрупкий экипаж не развалился на части. Окажись в ее распоряжении лошадь, и она бы, пожалуй, забыла, что одета в лазурь, и согласилась ехать верхом.

За ночь все промокли насквозь. Воины мрачно переглядывались и обменивались короткими фразами. Пропитанная водой одежда стала холодной как лед. Ветер по-прежнему гудел в голых ветвях деревьев, и под его порывами гасло и пламя костра, и теплая беседа.

Едва рассвело, отряд снова выступил. Кожаные плащи плохо защищали от дождя и ветра. Лошади, изнуренные непрерывным ливнем, брели понурив головы. Воины молчали, лишь изредка то там, то здесь раздавалась короткая брань, когда вода попадала кому-нибудь в сапог или за шиворот.

Разведчики, которых Бедир послал вперед, примчались галопом и принесли радостную весть. Уже сегодня отряд должен был войти в Меррен — город, откуда начинается дорога на Геффин.

К тому времени наступили сумерки, и огни, которые светили сквозь хмарь, навевали приятные мысли о горячей бане, вине, ужине и мягкой постели. Повозка миновала городские ворота, и Уинетт рискнула приподнять капюшон. При свете фонарей, мерцающих сквозь завесу дождя, она увидела процессию сановников, которая вышла приветствовать войско Тамура.

Уинетт разглядела около десятка мужчин и женщин. Меррен не только защищал подступы к Геффинскому нагорью. Он стоял на перекрестке торгового пути, который проходил с севера на юг, с дорогой, соединявшей Твердыню Кэйтина и Высокую Крепость. Уинетт ожидала долгих церемоний, но все оказалось проще. Местный алкар, оглашая окрестности зычным басом, единым духом отчитал официальное приветствие, после чего в более простых выражениях пригласил их укрыться от дождя на постоялом дворе.

— Ступайте поскорее в тепло, — сказал он, — а лошадей оставьте конюхам, они о них позаботятся.

Однако тамурские всадники предпочли проследить за тем, как их скакунов размещают по стойлам, и лишь тогда, полностью удовлетворенные, предоставили самих себя гостеприимству нетерпеливых горожан. Уинетт, свободная от этих хлопот, молча наблюдала за тем, как Кедрин чистит своего коня. Казалось, слепота не создает ему никаких затруднений. Конечно, эти движения оттачивались изо дня в день и не один год, но Сестра не могла избавиться от ощущения, что видит чудо.

Появление Бедира и Тепшена вывело ее из задумчивости. В гостинице их уже ждали комнаты и ужин.

Как и в Солануле, здешний постоялый двор был не настолько велик, чтобы вместить весь отряд, однако большинство присоединилось к Бедиру и Кедрину. Процессию возглавлял алкар Кендар Вашан. По дороге им встречались небольшие группы воинов, которые расходились по домам в сопровождении гостеприимных горожан. Постоялый двор немедленно заполнился любопытными, желавшими поглядеть на героев недавней войны.

К счастью, места для зрителей хватило. Постоялый двор оказался большим трехэтажным зданием, первый этаж опоясывала крытая галерея, где тоже можно было укрыться от разбушевавшейся непогоды. В центральном зале — просторном помещении с низким потолком — ярко горели факелы, разливая жаркое золотое марево. Два очага-близнеца полыхали пламенем, словно жестами переговаривались через комнату. В бане уже согрели воду; пока гости наслаждались этой роскошью, их плащи развесили сушиться. Взамен они получили другие — лучшие, какие только нашлись в Мерране.

Они сидели у огня за длинным столом, украшенным сухими букетами и подсвечниками, которые специально для этого случая извлекли из кладовых. Угощение было поистине королевским. Густого супа из овощей было вполне достаточно, чтобы насытиться. Но после него подали речную форель, жаренную на решетке, потом сочное мясо кусочками, приправленное травами и сервированное с огромным количеством овощей, а под конец — сладкий молочный пудинг. Кое-кто из гостей ослабил ремень, послышались шутки по поводу нелегкого груза, который придется везти лошадям. Из погребов достали вина — тамурские, старые и крепкие, и легкие южные. Горожане засыпали воинов вопросами: конечно, сюда доходили известия о сражениях, но лучше узнавать новости из первых рук. Уинетт заметила, что о слепоте Кедрина старались не упоминать. Она поймала несколько косых взглядов, брошенных в его сторону. Но Кедрин держался вполне непринужденно и лишь раз замялся, рассказывая о поединке с Нилоком Яррумом.

Наконец, разморенные вином и «ретином» — этот крепкий напиток, как объяснил Вашан, славился далеко за пределами городка, — гости с благодарностями и извинениями начали расходиться.

Кедрин проводил Уинетт до ее комнаты. В холле Сестра заметила Бедира: правитель скромно ждал, пока они попрощаются. Потом он взял сына под руку и повел по коридору.

В каменном очаге потрескивал огонь, ставни были плотно задвинуты. Ворочаясь в мягкой постели, Уинетт еще долго не могла уснуть. Она вспоминала свою каморку в Высокой Крепости и чувствовала себя окруженной роскошью.

Ее разбудила тишина. Не услышав привычных шлепков дождя по мокрой земле, Уинетт в первый момент не могла понять, где находится. Недалеко от кровати висел умывальник; умывшись, она набросила платье, распахнула ставни — и ахнула от восторга. В лужах, покрывающих мощеный двор, отражалось солнце. Свинцовые тучи все еще громоздились одна на другую, но на востоке уже показалось чистое небо. То там, то здесь сквозь них прорывались полосы яркого света, и разноцветный петух, который гордо расхаживал по двору в окружении кур, громко приветствовал солнце. Все предвещало хорошую погоду. Улыбаясь, Уинетт спустилась в трапезную.

Тамурские воины уже собрались за завтраком, Кедрин тоже был здесь. Вокруг суетились служанки. Одни подносили пышущие жаром пшеничные караваи и сладкую кашу, другие сновали между столом и жаровней с кувшинами ароматного тисана. Уинетт присела за стол, но спокойно позавтракать ей не пришлось. Воины то и дело подходили к Сестре за снадобьями, дабы исцелиться от последствий вчерашнего пиршества. Мешочек с травами, который Уинетт неизменно носила с собой, пустел на глазах. Пожалуй, пора было снова пополнить запасы.

Когда они покинули гостиницу, небо очистилось, и лишь на севере мрачно клубились тучи. Зима перебиралась через Лозины.

— Будьте осторожны, — предупредил Кендар Вашан. — На Геффине явно будет снегопад.

Впрочем, ни предупреждения, ни легкое недомогание не портили настроения. Отряд выстроился на площади, а потом в окружении толпы горожан покинул город через западные ворота.

Почти от самых стен дорога пошла в гору. Подъем, поначалу чуть заметный, становился все круче. Высокие деревья теснились справа и слева, и вскоре войско уже двигалось через густую чащу. Дуб, ясень и сосна наполняли морозный воздух легким ароматом. Дорога начала петлять. Повторяя очертания скального гребня, похожего на хребет гигантского тощего зверя, она обвивала пики и возвышенности. Поворот — и позади вставала стена деревьев, и такая же стена высилась впереди, обозначая следующую развилку. Казалось, они едут целую вечность. Уинетт поежилась. Однако лучше терпеть холод, чем запах пропитанных дождем кож и конской шкуры.

— Снег пойдет, — объявил Дис во время одного из редких приступов красноречия. — Сегодня ночью.

— Откуда ты знаешь? — Уинетт поглядела в небо, мелькающее среди вершин деревьев, но не заметила ничего, кроме голубовато-серой полосы, посеребренной солнцем.

— Носом чую, — буркнул кучер и погрузился в свое обычное молчание.

Он оказался прав. Едва тамурцы свернули на опушку, окруженную хвойными деревьями, и разбили лагерь, готовясь к ночлегу, в воздухе закружились мягкие белые хлопья. Уинетт залюбовалась их танцем. Пламя костров поднялось выше, а из седельных сумок появились перчатки и отороченные мехом сапоги.

— Тебе не холодно? — спросил Кедрин, присаживаясь возле Уинетт и осторожно хлебая ложкой жаркое. Несколько воинов отправились на охоту и обеспечили великолепный ужин, добыв оленя и некоторое количество птицы.

— Нет, — она улыбнулась. — Так красиво…

— Красиво? — Кедрин отставил миску и протянул ладони к огню.

— Да, — повторила Уинетт, — красиво.

— Поглядеть бы на это… — он слизнул с руки снежинку. — Кажется, я так давно не видел, как идет снег в Тамуре. Расскажи, на что это похоже.

В его голосе послышалась такая тоска, что она протянула руку и сжала его ладони в своих. Его боль, откликаясь в ее душе, словно пронзила их обоих.

— Он не похож на снег, который идет в Высокой Крепости, — заговорила Уинетт. — Там ветер несется по каньону и швыряет в тебя снегом, точно камнями. А здесь снег падает мягко — словно птичий пух. Хлопья кружатся вокруг огня, пляшут в воздухе, земля белеет в тех местах, куда они падают. Палатки от него белые, и деревья замерзли, он ложится на твои волосы и…

Она умолкла на полуслове. Пальцы Кедрина сжались сильнее, и она увидела, как его лицо медленно поворачивается к ней, и на нем появляется улыбка.

— Я вижу, — прошептал он. — Уинетт, я вижу! Вон там стоит Тепшен, накрывает попоной свою лошадь. А моего коня уже укутали. Отец… он повернул голову и смотрит на другой конец опушки… разговаривает с Торимом… А вокруг нас деревья — точно старики, молчаливые и все в седине…

— А ведь я только держала тебя за руку, — прошептала она.

— И все-таки… я вижу! — взволнованно воскликнул Кедрин. — Ты была права — я должен надеяться. И верить.

— Воистину так, — подтвердила Уинетт.

— Уинетт, — он повернулся к ней, глаза его сияли восторгом. Она поняла, что он сейчас скажет, и страх пронзил ее — острый, как боль. — Спасибо тебе — за то, что ты здесь, за все, что ты делаешь…

Страх отступил. Уинетт сказала со всем спокойствием, на какое только была способна:

— Благодари Госпожу, Кедрин. Я лишь исполняю Ее волю.

— Я знаю.

Он кивнул, потом взгляд его затуманился и погас. Кедрин застонал.

— Опять все исчезло.

— Но теперь ты стал прозревать чаще.

— Потому что ты со мной.

— Я еще долго буду с тобой.

— Только до Эстревана, — прошептал он печально.

— По крайней мере, до Эстревана, — медленно и терпеливо поправила она. — Это еще не скоро. Не загадывай так далеко вперед, Кедрин.

— Хорошо.

Он стиснул ее руку, потом выпустил и снова потянулся к огню. Плечи молодого человека расправились, на лице появилась решимость.

— Мы еще долго будем вместе, — обещала Уинетт.

— Надеюсь, — спокойно отозвался он — и добавил, так тихо, что она едва расслышала: — Я надеюсь, всю жизнь.

Ей снова передались чувства Кедрина — тоска, боль и страстное желание. Это было невозможно вынести. Уинетт отвернулась, словно он мог видеть слезы в ее глазах. Запрокинув голову, она смотрела в черное небо, испещренное белыми точками, пока слезы на ее щеках не смешались с тающим снегом. «Не покинь меня, Госпожа, — произнесла она про себя. — Будь со мной и помоги мне быть сильной».

— Прости, — хрипло прошептал юноша. — Я обещал… Мне не следовало так говорить.

— Ничего страшного, — Уинетт попыталась придать своему тону беспечность, боясь, что прозвучит грубо. — Ты делаешь успехи.

— Да, — кивнул Кедрин. — Хоть в чем-то.

Не в одном, подумала она… но я не должна тебе этого говорить.

Она обрадовалась, увидев, что Бедир направляется к ним. Присев на корточки у огня, правитель Тамура протянул Сестре небольшой мех с эвшаном.

— Ночь выдалась холодная, — предупредил он, — а завтра будет еще холоднее.

Уинетт приняла мех и влила себе в рот несколько капель. По телу растеклось тепло, но в глубине ее существа по-прежнему ледышкой сидел страх. Да, путешествие получалось нелегким.

— Спасибо, — поблагодарила она, возвращая мех. — Наверное, я теперь пойду спать. Это лучше всего.

Бедир кивнул и посмотрел на юную Сестру долгим взглядом. На миг ей показалось, что от этого взгляда ничто не способно укрыться. Чувствуя, что краснеет от смущения, Уинетт поспешно поднялась и почти бегом устремилась к своей палатке. Забравшись внутрь, она запахнула створки полога и плотно соединила их, словно все еще чувствовала на себе сочувствующий, полный понимания взгляд Бедира. Мир со всеми тревогами остался за полотняной стеной. С губ Уинетт невольно сорвался вздох облегчения. Она привычно села, скрестив ноги, чтобы успокоиться и очистить ум от будоражащих мыслей.

Немного спустя, вновь обретя присутствие духа, Уинетт сбросила плащ. В палатке была уже разложена походная скатка. Постелив сверху плащ, она сняла платье и сапоги, оставшись в одной сорочке, и забралась под покрывала. После эвшана ее разморило, и сон укрыл ее быстро и мягко, точно снег.

Уинетт проснулась от приглушенных звуков. Она выбралась из-под покрывал и чуть раздвинула полог. За ночь мир изменился. Казалось, исчезли все цвета, кроме белого и серого. Снег все еще падал, и опушка была укрыта толстым одеялом. Ветви сосен отяжелели и пригнулись. Тамурцы бродили, увязая по колено в сугробах, костры шипели и трещали, борясь за свое существование с безмолвным противником. Лошади стояли, покорно опустив головы, покрытые белыми попонами. Уинетт поискала глазами солнце, но увидела лишь туманное пятно, напоминающее глаза Кедрина. Быстро одевшись, она немного привела в порядок спутанные косы, используя в качестве гребня собственные пальцы, и заковыляла к ближайшему костру, где уже дымилось вчерашнее жаркое, распространяя в морозном воздухе дразнящий аромат.

В этот день они продвигались совсем медленно. Прежде всего пришлось откапывать повозку. Дорогу завалило снегом; отряд то и дело останавливался, и всадники приспосабливали веревки, чтобы помочь упряжке проехать через сугробы или там, где дорога слишком круто шла в гору. К полудню, однако, снегопад стал слабее. Солнце осторожно попыталось пробиться сквозь тучи, затем осмелело, и по сугробам заплясали яркие пятна света. Снег засверкал бриллиантовой россыпью, и люди, медленно ползущие по дороге, казались чернильными кляксами на неисписанной странице.

Когда запад начал окрашиваться алым, было решено устроить привал под защитой крутого высокого утеса. Тут и там темнел голый камень, словно белое одеяние гор было прорвано чем-то острым. За ночь снова выпал снег. Дорогу совсем замело, и подъем в горы обещал еще больше трудностей.

Прежде Уинетт лишь дважды проезжала через Тамур. Первый раз она следовала в Эстреван, весна была в самом разгаре. Второй — спустя несколько лет, направляясь в Высокую Крепость, в ту пору, когда лето сменяется осенью. А теперь… Она вспоминала, какой была зима в Андуреле, в Эстреване, в Высокой Крепости. Тогда земля целомудренно набрасывала на себя снежное покрывало, словно не желала, чтобы ее видели обнаженной. Люди тоже предпочитали пореже показываться за стенами домов. В такие дни милее всех красот были теплый очаг, бани и горячая еда.

Ей доводилось видеть землю весной, в цветущей зелени. Она видела ее залитой щедрым летним солнцем, в богатстве осенних красок, — но такой, великолепной и грозной, она не видела никогда. Необъятный восточный склон Геффинского нагорья расстилался под ними незапятнанным полотном. Деревья стояли, точно древние властители в тяжелых уборах. Но как легко было погибнуть среди этой красоты, заблудившись в бескрайних снегах! Да, тамурцы — удивительный народ. У этой земли был непростой нрав — и все же они жили здесь, перенося все его крайности.

— И весь Тамур такой? — спросила она Кедрина за завтраком. — Такой… суровый?

— Почти везде. Помнишь, мы проезжали по холмам? Восточный Тамур — это холмы и лощины, до самой Усть-Идре. На юге они совсем пологие. Там выращивают виноград и делают наши лучшие вина. Но сердце Тамура — здесь, в горах. За Геффинским лесом — плоское плато, но к северу и к западу почти везде горы.

— А Твердыня Кэйтина?

— В самом центре плато. Там тоже есть холмы, но не такие, как здесь. Это самые суровые места — кроме, может быть, западных областей, где Тамур граничит с Гадризелами.

— И нам придется их пересечь — чтобы попасть в Эстреван?! Это возможно… до весны?

— Не уверен, — Кедрин улыбнулся. — Может быть, тебе придется перезимовать в Твердыне Кэйтина.

— А это так страшно?

Шуткой на шутку… она надеялась, что это прозвучало именно так, но в глубине души чуть заметно зашевелилась тревога.

— Я бы так не сказал.

Юноша все еще улыбался, но лукавые нотки в его голосе исчезли. Уинетт закусила губу. Она ступила на тонкую почву, и стоило быть осторожнее в словах. Она поспешила исправить неловкость:

— По крайней мере, познакомлюсь с Сестрой, которая тебя учила.

— С Сестрой Льяссой? — Кедрин фыркнул. — Пожалуй, с географией она тебе непременно поможет. Сколько она в меня это вдалбливала… Потом история… и все такое прочее. Она считает, что тамурский принц должен все это знать.

— Ты говоришь о ней с такой нежностью… — Уинетт уловила в его голосе теплые нотки.

— Конечно. Льясса была прекрасной учительницей. А вот я, похоже, приводил ее в отчаяние. Особенно уроки этикета… Она — настоящий знаток танцев и музыки. А я больше времени уделял оружию и лошадям. Мне казалось, это больше соответствует моему происхождению.

— Тебе это пригодилось, — заметила Уинетт. — И… на короля ты произвел самое лучшее впечатление.

Кедрин рассмеялся.

— На Льяссу это точно произведет впечатление. И твое происхождение тоже.

— Забудь о моем происхождении, — удачно подвернулся случай затронуть деликатную тему. — Я Сестра, я больше не принцесса крови.

— Я помню. Но все-таки… извини, это не значит, что мы должны превратиться в снежные фигуры.

Окрик Бедира вернул их к действительности. Беседу пришлось прервать: пора было собираться в дорогу. Воины сворачивали палатки и складывали их в фургон. Уинетт снова заняла место рядом с Дисом, Кедрин оседлал своего скакуна, и колонна снова поползла по горной дороге. Казалось, этому подъему не будет конца.

Они шли весь день, потом еще один, но до Латана добрались лишь к вечеру третьего дня.

При взгляде на этот город-крепость становилось не по себе. Он нависал над самым краем пропасти, точно орлиное гнездо. Казалось, стены вырастают прямо из скалы. Лишь приглядевшись, можно было заметить узкий карниз, по которому мимо ворот проходила дорога. Однако их створки были приоткрыты, и за ними виднелась большая площадь в окружении деревянных домов. Солнце уже садилось. Отряд начал подниматься по дороге. Теперь крепость слилась со скалой и казалась угольно-черным силуэтом на фоне рдеющего неба.

Навстречу правителю Тамура вышел весь городской совет. Скорее всего, их приближение заметили заранее — а может быть, сюда уже добрались воины, которые покинули Высокую Крепость сразу после мирных переговоров.

В честь гостей снова устроили пир. Горожанам не терпелось узнать свежие новости с севера. Уже перевалило за полночь, когда они смогли отбиться от горящих любопытством соотечественников и добраться до постелей. Как выяснилось, снег шел в горах несколько дней, но впереди дорога была еще чистой. Латан стоял на самом гребне горного хребта. Дальше дорога вела вниз и обещала быть сравнительно безопасной. Бедир назначил выход на полдень, сославшись на то, что лошади не успели отдохнуть. Воспользовавшись передышкой, Уинетт отыскала лавку, торгующую целебными травами. Этим утром ее запасы снова изрядно истощились. Последствия радушных приемов не всегда были приятными — а впереди их ждал еще не один город.

Когда они покидали Латан, солнце горело в сверкающей лазури чистого неба, точно начищенное серебро. Дорога была усеяна тысячами искр. Лошади выдыхали клубы пара в льдистый воздух, слежавшийся снег поскрипывал под копытами и колесами повозки. Скоро дорогу вновь густо обступил лес, и эхо подхватило взволнованные возгласы. Казалось, деревья столпились в ущелье, чтобы приветствовать последнюю сотню воинов, которые наконец возвращались домой. Самое сердце королевства… Уинетт смотрела, как они едут — рослые, сильные, гордо расправив плечи. Похоже, эти уроженцы высокогорий сродни орлам, обитающим на неприступных скалах. И ей показалось, что даже поступь лошадей стала торжественной, словно на параде.

Семь дней отряд правителя двигался сквозь заснеженную чащу. За это время им лишь дважды встретились крошечные деревеньки, которые выросли вокруг постоялых дворов. Эти постройки сохранились до сих пор, но были слишком тесны, чтобы вместить сотню всадников. Впрочем, радушный прием вполне заставлял забыть обо всех неудобствах.

По ночам издалека доносился волчий вой, но зимний голод еще не вынуждал хищников нападать на лошадей. К тому же отряд был слишком многочисленным, чтобы какая-нибудь стая рискнула атаковать его.

На восьмой день дорога привела к берегу реки, достаточно мелкой, чтобы без особого труда перейти ее вброд. Лес редел, сменяясь прозрачным подлеском, пока местность не стала почти открытой. Вдалеке на севере громоздились низкие холмы, за ними угадывалась зубчатая стена Лозин, но дорога, по которой следовал отряд, шла прямо на запад. Ветер, поднявшийся на равнине, разметал снежные заносы. Время от времени начинал кружить снег, но ни разу снегопад не достигал такой силы, чтобы создать затруднения. Войско продвигалось быстро. Усадьбы и деревушки стали попадаться чаще, и тамурцы радовались возможности укрыться от ледяного ветра, который пробирал до костей. Большую часть пути ярко светило солнце. Уинетт была благодарна Дису: он дал ей обугленную палочку и велел держать перед глазами, чтобы защищать глаза от снежной слепоты.[1]

Спустя четыре дня после того, как отряд вышел на равнину, дорога привела к укрепленному городу. Его стены, с которых в прежние времена отражали вражеские вторжения, также надежно защищали от непогоды. Здесь всем тамурцам наконец-то довелось провести ночь в настоящих постелях.

Еще через четыре дня показалась Твердыня Кэйтина.

* * *

Дорога спустилась в широкую долину, потом вскарабкалась вверх по каменистому склону. Уинетт подумала, что они преодолевают очередной гребень, но спуска не последовало. Казалось, великаны-строители срыли вершину горы, оставив плоскую каменную площадку, в центре которой возвышался одинокий холм — скорее всего, творение человеческих рук. Его гладкую вершину четырехугольной короной венчали мощные крепостные стены — оплот правителей Тамура.

Уинетт почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. В сравнении с этой цитаделью Высокая Крепость казалась крошечной! Целый город, обнесенный стенами… Твердыня Кэйтина высилась на заснеженной равнине, как скала — если можно представить себе скалу столь правильной формы. Стены высотой не меньше чем в четыре человеческих роста образовывали квадрат. На каждом углу еще выше вздымались башни, на специальных помостах по сторонам стояли катапульты. У подножья крепости с трех сторон раскинулось поселение. Строения не подступали вплотную к стенам, не было домов и вдоль дороги. Бедир натянул лук и выпустил в сторону крепости одну за другой три стрелы. Тем временем воины спешились. Кто-то чистил кольчугу, кто-то правил сбрую… Войско Тамура готовилось вернуться в свой дом.

Уинетт так и не поняла, что произошло. Воины разом вскочили на коней и двинулись вперед — сначала медленно, а затем все быстрее, пока не перешли в галоп. Дис издал какой-то звук, который вполне можно было принять за смех, и натянул вожжи. Упряжка рванула вперед, и Уинетт отчаянно схватилась за первую попавшуюся опору.

Ворота были распахнуты настежь. Множество людей толпилось на стенах, размахивая руками и приветствуя колонну громкими криками. Однако взгляд Сестры уже был устремлен на женщину, которая стояла под аркой ворот. Уинетт сразу поняла, что это госпожа Ирла, мать Кедрина.

Она была высокой, длинный меховой плащ не мог скрыть стройности и величавой осанки. Волосы, прямые и черные, как вороново крыло, были перевязаны простой серебристой лентой, а лицо могло вдохновить сочинителя баллад. В минуты покоя это лицо, должно быть, выражало величавую безмятежность, но теперь каждая его черточка светилась радостью. Улыбаясь, Ирла раскинула руки, словно хотела разом обнять их всех. Если у нее и в самом деле было такое намерение, оно осталось неосуществленным. Бедир пришпорил своего скакуна и пустил его в галоп. Не доезжая немного, правитель Тамура спрыгнул с коня и бегом преодолел оставшееся расстояние, чтобы заключить жену в объятья. Он прижал ее к груди, а она приникла к нему, засмеялась и горячо расцеловала.

Тем временем всадники хлынули в ворота. Кедрин спешился и, почти позабыв о своей слепоте, без всякой осторожности бросился в объятия матери.

Предупредительный Тепшен помог Уинетт выйти из повозки. Тем временем двор наполнился сияющими людьми. Воины обнимали своих жен, так же мало считаясь с формальностями, как Ирла и Бедир. В этом было столько теплоты… Уинетт почувствовала, как ее саму наполняет радость. Чувства окружающих привычно отзывались в ней — этот навык воспитывали у Сестер в Эстреване. И все же…

В теплых волнах этого безмятежного счастья она вдруг ощутила себя совсем одинокой.

Но тут Ирла отстранила от себя Кедрина, не убирая рук с плеч сына, и ее серые глаза встретили взгляд Сестры.

— Сестра Уинетт… — она отпустила юношу и шагнула навстречу гостье. — Добро пожаловать в Твердыню Кэйтина.

— Благодарю, госпожа.

— Обойдемся без церемоний, — супруга правителя поддержала молодую женщину за локти, удержав от почтительного реверанса, потом обняла ее и улыбнулась. — Меня зовут Ирла. Благодарю Вас. Вы столько сделали для моего сына.

По ее лицу пробежала тень — лишь на миг, но за сиянием радости Уинетт успела разглядеть следы глубоких раздумий.

— Не так много… Ирла. Если есть какой-то успех, это заслуга Кедрина. Я только была рядом.

— Думаю, не только, — тихо ответила Ирла. — Ладно, об этом позже. Думаю, вы устали с дороги… и не откажетесь от горячей ванны. Вечером будет пир — такое событие надо отпраздновать. Здешним Сестрам не терпится с вами встретиться. А для начала я отведу вас в ваши покои.

Она улыбнулась и отпустила Уинетт.

— Тепшен, как я рада! С возвращением!

Кьо поклонился, и его бесстрастное лицо вдруг озарила улыбка — словно тонкий луч солнца прорезал облака. Не снимая перчаток, он положил руки на плечи Ирле и торжественно расцеловал ее в обе щеки. Она снова засмеялась, обняла Тепшена за талию, и он взволнованно произнес:

— Как хорошо вернуться…

Рядом снова появился Бедир. Его могучая рука легла на плечо жены, с другой стороны подошел Кедрин — и Ирла, наконец, смогла обнять разом мужа и сына.

— Госпожа услышала мои молитвы, — промолвила она. — А теперь… предлагаю удалиться. К такому торжеству надо подготовиться как следует.

— Уинетт?..

Кедрин протянул ей свободную руку. Сестра шагнула к нему и привычно сжала его ладонь. Теперь все они держались за руки… Как просто, подумала Уинетт. Она стала частью этой семьи.

— Сестре Уинетт надо побыстрее принять ванну, — улыбнулась Ирла. — Она совсем продрогла. Да и вам баня не помешает. Запах сражений сам собой не выветрится… Идем, все уже готово.

Казалось, никто не заметил, как они ушли. Ирла по-прежнему держала сына за руку, Тепшен Лал и Бедир шли рядом — не спеша, подстраиваясь под шаг Кедрина. Уинетт удивленно глядела на жену правителя. Какое самообладание! Конечно, Бедир послал весть, и то, что она увидела, не стало для нее неожиданностью. И все же… Уинетт чувствовала ее боль, но Ирла ничем не намекнула, что ищет сочувствия или жалости. Она излучала искреннюю радость. Нет, она не делала вид, что не замечает его слепоты. Она просто принимала ее существование на настоящий момент — но не позволяла несчастью уничтожить теплоту и радость встречи или заставить Кедрина испытывать что-либо, кроме ее одобрения. Живительная женщина, подумала про себя Уинетт.

Позже она укрепилась в своем мнении. Ирла терпеливо дождалась, пока Сестра устроится и отдохнет. Сначала служанка проводила Уинетт в отведенные ей покои — такие теплые и уютные, что она сразу почувствовала себя, как дома, — а потом в бани. Погрузившись в исходящую паром воду, Уинетт ощутила, как боль покидает утомленные долгой дорогой мышцы. В свою комнату она вернулась чистой и посвежевшей. Ирла уже ждала ее с кувшином подогретого вина и с двумя кубками.

— Бедир писал мне, что Кедрин в Вас влюблен, — тепло проговорила правительница. — Понимаю, как Вам нелегко.

— Только иногда, — Уинетт улыбнулась и пригубила вино, пытаясь понять, к чему клонит хозяйка.

— Еще он писал, что к Кедрину несколько раз возвращалось зрение. Я не хочу совать свой нос в чужие дела и пойму, если Вы не захотите это обсуждать. Но мне кажется, я могла бы помочь Вам нести это бремя — если мы поговорим открыто, ничего друг от друга не утаивая. Я ничего не расскажу ни мужу, ни сыну, если только Вы сами об этом не попросите.

Она могла бы этого и не говорить. Эта женщина не давала обета — и все же была удивительно похожа на Сестер Эстревана. Уинетт сделала еще глоток.

— Я рано избрала путь Служения, Ирла. И намерена хранить верность обету. Мне важно, чтобы… чтобы все это поняли.

— Я понимаю, — кивнула Ирла. — Дорогая моя, я тоже обучалась в Эстреване и тоже желала следовать путем Госпожи. Да, я не стала Сестрой. Но понимаю, перед каким выбором Вы стоите… если, конечно, у Вас есть выбор.

Ее взгляд был полон искреннего участия. На миг Сестра почувствовала, как внутри стягивается узел напряжения — а потом он лопнул, и освобожденные слова зазвучали сами собой.

— Выбор есть. Я не могу отрицать, что люблю его. Но я не могу нарушить обет! Я осталась бы в Высокой Крепости — но к нему вернулось зрение, когда я коснулась его! И я знала, что Кедрин все больше станет полагаться на меня… станет делать, чтобы я была с ним…

С каждым словом в ней взрывалась частичка боли — вспыхивала и сгорала без следа.

— …Но я не могу дать ему то, чего он так жаждет! Я так боюсь, что причиню ему вред! Я никогда… Я не хочу больше видеть, как он мучается…

— Бедное дитя…

Поставив кубок, Ирла подошла к Уинетт и положила руку ей на плечо.

В этом прикосновении было столько понимания и сострадания, что Уинетт не могла более сдерживаться. Судорожно вцепившись в собеседницу, она разрыдалась.

— Бедное, бедное дитя, — Ирла погладила ее по голове. — Как Вам нелегко!

— Что мне делать? Что я вообще могу сделать?

Уинетт не чувствовала смущения. В этой красивой черноволосой женщине было нечто такое, что позволяло довериться ей полностью. К тому же она внезапно поняла, что Ирла может дать ей совет — возможно, даже лучший, чем Сестра Бетани.

— Вы объясняли Кедрину?..

— Что я дала обет Госпоже — да, — всхлипнула Уинетт. — Но я не говорила, что люблю его.

— Мудрое решение.

— Но что мне делать?

— А чего хотели бы вы сами?

Это прозвучало так неожиданно, что Уинетт в изумлении воззрилась на нее.

— Вам не обязательно ехать в Эстреван. Что бы ни думал Бедир, я верю, что мой сын достаточно вырос, чтобы совершить это путешествие без Вас. Если хотите, можете остаться здесь на некоторое время, а потом вернуться в Высокую Крепость… если Вы действительно этого хотите.

Уинетт умолкла, хотя слезы все еще катились по щекам. Ирла как будто читала ее мысли.

— Я обещала, — шепотом проговорила она. — Кедрин ждет, что я отправлюсь с ним. Кроме того… он прозревает, хотя и ненадолго… но только тогда, когда я с ним. Как же я могу его покинуть?

— Пока речь не об этом. Кедрин хочет, чтобы Вы отправились с ним. А чего хотите Вы?

— Я?!..

Уинетт посмотрела на Ирлу снизу вверх. Ее ум был охвачен смятением — а спокойные серые глаза правительницы глядели на нее с симпатией и сочувствием.

— Я… я хочу поехать с ним.

— Значит, именно это и следует сделать, — улыбнулась Ирла.

— Так просто? — с сомнением спросила Уинетт.

— Слово Госпожи — в нашем сердце. Иногда там можно прочесть больше, чем в писаниях и пророчествах.

— Так это Писание привело тебя в Твердыню Кэйтина!

— Писание Аларии привело меня в Тамур, — в глазах Ирлы мелькнули лукавые искорки. — А в Твердыню Кэйтина меня привел Бедир.

— Но в Писании нет ничего, что укажет, какой путь выбрать мне.

— Когда я покидала Священный Город, Сестра Галина дала мне копию. Она все еще у меня, и я до сих пор время от времени перечитываю его. Там есть одно место — я бы хотела, чтобы Вы над ним подумали… но сначала Вам надо понять, что у Вас в сердце.

— Думаю, теперь я это знаю, — ответила Уинетт. — Я отправлюсь с Кедрином.

— Хорошо, — улыбнулась Ирла. — А теперь утрите глаза — и будем готовиться к пиру. Утром я покажу Вам Писание.

Глава пятая

Корабли галичан продолжали путь на юг. Хаттиму Сетийяну повезло с погодой еще меньше, чем тамурцам. Безжалостный ливень со снегом, под которым южане покидали Высокую Крепость, не прекращался несколько дней. Лишь стараниями капитана судно правителя ни разу не попало в шторм. Они то и дело заходили в безопасные гавани. Но, по правде говоря, причина крылась в другом. Капитан опасался, что у его господина опять появится повод проявить свой крайне дурной характер.

Однако мокрый снег, который валил в верховьях Идре, постепенно сменился дождем и наконец прекратился, и теперь о непогоде напоминала лишь свинцовая полоска над северным горизонтом. Холодное зимнее солнце рассыпало по воде ослепительные блики, лазурь неба отливала металлическим блеском. По мере продвижения к югу воздух не становился теплее, с деревьев по берегам уже облетели последние листья. Однако жестокая армия зимы еще не успела нанести удар по южным землям.

Тем не менее Хаттим страдал от холода. Этот холод, скопившийся внутри, отравлял радость предстоящего возвращения и заставлял отгораживаться от спутников.

Его корабль превосходил размерами «Вашти» — барку Галена Садрета негласно возвели в статус королевского судна — и шел определенно медленнее. Мелкая посадка и плоское дно позволяли галичским кораблям преодолевать пороги — там, где Идре расходилась на два рукава — и проходить в спокойные воды Усть-Идре. Но на быстринах верховья «Варгалле» чувствовала себя не лучше, чем ее пассажиры. В команде было шестьдесят гребцов, что позволяло им меняться. Но теперь тем, кто не сидел на веслах, то и дело приходилось вычерпывать воду. Все двенадцать матросов носились по мачтам, как заведенные. Судовладелец, по обычаю выполнявший обязанности рулевого, не покидал своей кабинки над кормовой банкой.

Впрочем, на ночь и они получали передышку. Конечно, уютные каюты в центре палубы могли вместить не только пятерых придворных, но и гостей, если бы правителю Хаттиму вздумалось кого-нибудь пригласить. Но там лишь укрывались от непогоды. На ночь корабль приставал к берегу, чтобы правитель мог переночевать с комфортом. Во время ночевки повар, которого он держал среди своих слуг, готовил ужин для правителя и его приближенных.

От дурного настроения, в котором пребывал Хаттим, страдали все, кто находился на судне.

Как только «Варгалле» отчалила, Хаттим удалился в свою каюту и не показывался, пока они не пристали к берегу на ночь. Утром его цирюльник лишился трех зубов за какой-то выдуманный проступок, а правитель снова заперся, ограничив круг своего общения бутылью вина. В тот же вечер, спускаясь по сходням, он наткнулся на матроса, который бросал швартов, и швырнул его за борт, а когда бедолагу вытащили и откачали, приказал его высечь. На другой день Хаттим приказал барабанщику отбивать ритм для гребцов вдвое быстрее. «Варгалле» понеслась как ветер, оставляя позади сопровождающие ее мелкие суда. Перепуганный судовладелец попытался объяснить, чем может окончиться такая гонка; в ответ Хаттим приказал ускорить ход. Наконец гребцы выбились из сил настолько, что едва держали весла и были не в состоянии даже грести в такт. Положение стало угрожающим. Лишь тогда Хаттим позволил сбавить ход. К этому времени «Варгалле» уже на несколько лиг оторвалась от каравана. Баркам, где находились офицеры, которые предпочли возвращаться по реке, не осталось надежды догнать судно правителя.

Уже стемнело, когда «Варгалле» достигла гавани Нируэна — небольшого рыбачьего поселения. Пока измученная команда швартовала судно, посланцы Хаттима поспешили вперед, чтобы предупредить хозяина единственной в городке таверны, что правитель Усть-Галича собирается почтить своим посещением его скромное заведение.

Заведение было действительно скромным. Среди его завсегдатаев преобладали рыбаки и местные торговцы. При мысли том, что придется принимать столь высоких гостей, владельца таверны едва не хватил удар. Он сомневался, что сможет разместить их с достаточным комфортом — не говоря уже о том, чтобы обеспечить достойный правителя стол. Его жена с готовностью позволила повару-галичанину занять свою кухню, а сам хозяин приготовил лучшие комнаты и приказал убрать их предметами, принесенными с «Варгалле». Тем временем команда барки выставила из таверны ошарашенных рыбаков, объявив, что это помещение занято для нужд правителя Усть-Галича. Как ни странно, никто из галичан не вспомнил, что находится на чужой земле… а может быть, они слишком хорошо помнили, что значит попасть Хаттиму под горячую руку.

Правитель вступил в комнату с низким потолком, которая занимала почти весь первый этаж. На его красивом лице было написано глубочайшее презрение. Он задержался у порога, надменно фыркнул и подчеркнуто громко заметил, что здесь сильно пахнет рыбой. Шутка была встречена положенным смехом. Хаттим скинул плащ, оставшись в легкой рубашке и штанах из дорогой зеленой ткани, расшитой золотом, и уселся на скамейке перед очагом, поставив поближе к огню ноги в щегольских сапожках. Отвергнув глиняную кружку, которую предложил ему содержатель гостиницы, он потребовал собственный кубок из гравированного серебра.

— Не желаешь отведать моего вина, правитель Хаттим? — хозяин гостиницы с недовольством подумал, с какой стати этот галичский щеголь презирает честную тамурскую глину. Однако стоило помнить о золоте, которое этот посетитель оставит в его кошельке, а особенно о его количестве.

— Желаю, — отозвался Хаттим и добавил, с улыбкой обращаясь к своей свите: — С нашим ему все равно не сравниться.

Тем временем хозяин наполнил кубок и замер в ожидании новых приказаний.

— Сойдет, — бросил правитель Усть-Галича. — Можешь оставить этот кувшин.

С трудом сохраняя на лице кроткую улыбку, хозяин удалился за стойку. Там уже столпились гребцы и матросы с «Варгалле», и он почувствовал себя куда спокойнее, чем в окружении знати. Эти, по крайней мере, с удовольствием покупали пиво и эвшан и платили за них честными монетами.

Хаттим непрерывно пил, и к тому времени, как приготовили еду, лицо его покраснело, а настроение окончательно испортилось. Его повар приготовил большую миску речных моллюсков в вине, с пряными травами. Блюдо было встречено с таким же презрением, как и форель, которая последовала за моллюсками, и сыр, который подали к вину. Повар выбранил кухонных слуг, но наедине — и по большому секрету — сообщил жене хозяина, что сам не смог бы выбрать продукты лучше, а если Хаттим не оценил их, значит, он просто ничего не понимает в кулинарном искусстве.

Спутники Хаттима, в свою очередь, были рады, когда правитель Усть-Галича нетвердо поднялся на ноги и объявил, что отходит ко сну.

Знай они, что произойдет в эту ночь, они бы испытывали совсем другие чувства.

Хаттим вскарабкался по узким ступеням на второй этаж и остановился перед дверью. Чтобы освежить воздух, покои, предоставленные высокому гостю, долго окуривали благовониями. Втянув носом ароматный дымок, правитель одобрительно кивнул и вцепился в дверной косяк, чтобы удержаться на ногах.

— В этой забытой Госпожой дыре есть девки? — небрежно осведомился он. Обильные возлияния привели к тому, что голос у правителя охрип, тем более что за вином последовал эвшан.

Ответом было всеобщее молчание. Наконец хозяин, протолкавшись вперед, неуверенно кивнул.

— Выберите ту, что получше, и приведите ко мне.

— Господин мой, — у Мейяса Селеруны, в отличие от прочих, еще хватало смелости возражать, — ты уверен, что это разумно? Ты не боишься заразиться? Кроме того, — он прокашлялся и деликатно понизил голос, — ты обручен с принцессой Эшривелью.

Физиономия Хаттима перекосилась, и не одному Селеруне почудилось, будто в покрасневших глазах правителя вспыхнуло пламя.

— А что, кто-нибудь станет разносить слухи? — осведомился он с угрозой. — Дарра здесь нет, чтобы погрозить мне пальцем. Я всегда был верен этой ледышке… Приведите мне женщину, будьте вы прокляты!

Селеруна послушно кивнул и повернулся к хозяину:

— Девки у вас чистые?

— Конечно! — тот оскорбился. — Чистые, как сама Идре.

— Я проверю.

— Только не увлекайся, — фыркнул Хаттим. — Выбирай себе любую, но самую лучшую приведи мне.

— Разумеется, мой господин, — на этот раз даже Селеруна счел замечание повелителя оскорбительным.

Хаттим снова фыркнул, ввалился в комнату и пинком захлопнул дверь перед носом у своей свиты. Добравшись до кровати, он рухнул на нее и застонал. Голова пошла кругом. Балки на потолке превратились в карусель, увешанную огненными колесами. Правитель Усть-Галича заставил себя занять сидячее положение, плеснул в лицо водой из кувшина для умывания, который стоял у кровати, и огляделся. Комната оказалась довольно просторной. Неподалеку от кровати стоял стол, рядом кресло, и встроенный шкаф во всю стену. Потом внимание галичанина привлекло окно. Распахнув створки, он высунул голову наружу, вдыхая прохладный ночной воздух. Окно выходило на реку. Отсюда была хорошо видна гавань и две мачты «Варгалле», освещенные призрачным светом новорожденного месяца. Откуда-то донесся пронзительный кошачий вопль. Правитель выпрямился и закрыл ставни. В комнате было тепло — с нижнего этажа по стене проходила труба от очага. Хаттим неуклюже расстегнул расшитый ворот рубахи и почесал горло. С тех пор, как он покинул Высокую Крепость, следы от блошиных укусов так и не зажили, наоборот, становились все более болезненными. Он нашел зеркало и погляделся в него. Там, где недавно были лишь чуть заметные точки, вздулось пунцовое пятно. Выругавшись, Хаттим стащил с себя рубаху и швырнул ее в угол. За ними последовали сапоги, штаны и нижняя рубаха. Затем, обнаженный, он забрался под покрывало и стал ждать.

* * *

Эллебрига волновалась. Она знала, что сможет ублажить любого — но пока приходилось обслуживать только рыбаков Нируэна — тех, что поудачливей. Разве что иногда появлялся какой-нибудь заезжий судовладелец. Она мечтала, чтобы один из таких случайных гостей увез ее в Андурел. Уж там-то она не пропадет. Но этот разряженный господин выбрал именно ее — и не для кого-нибудь, а для самого правителя Усть-Галича… В голове роились самые невероятные мечты. Значит, не зря она гордилась собой.

Окруженная хихикающими подружками, она тщательно отмывалась в ванне, которую предоставил ей старый Эмвар. В придачу она получила длинный перечень наставлений — чтобы она проявила себя наилучшим образом и не жаловалась, что бы ни вздумал потребовать от нее господин Хаттим… А разве когда-нибудь бывало иначе? После купания она не пожалела самых дорогих духов и натянула свое любимое платье — подарок проезжего судовладельца, которому как-то подарила славную ночь. Тонкий шелк струился, как Идре, подчеркивая все движения. Подруги расчесали и уложили ее густые каштановые волосы. Затем она разложила перед зеркалом помаду и краски для лица и посвятила этому столько времени, сколько осмелилась. Колечки, золотое ожерелье, серебряные цепочки на щиколотки… Наконец, она надела темно-красные туфельки в тон платью, и вышла, дабы подвергнуться осмотру слуги правителя.

— Сойдет, — провозгласил Мейдас Селеруна. Он просто поскупился на похвалы. Большеглазая, с сочными губами, Эллебрига и впрямь являла собой лакомый кусочек. Ее кожа еще дышала юностью, а тело, хорошо видное сквозь тонкую ткань дешевого платья, возбуждало желание, хотя вырез даже не открывал груди.

— Помни — называй его «господин мой», если он сам не велит тебе говорить что-то другое. И делай все, о чем он попросит — награда будет хорошая.

На языке у Эллебриги крутился вопрос: позволят ли ей после отправиться с ними вниз по реке. Однако она решила не торопиться. Сначала она порадует господина Хаттима. Ну а потом, если он останется доволен ею, — а в этом она не сомневалась — спросить, не исполнит ли он ее желание. Хорошее настроение и надежды на будущее взяли верх над волнением. Она направилась к лестнице и, покачивая бедрами, начала подниматься по ступенькам.

У двери Эллебрига задержалась, одернула платье, похлопала ладонью по волосам и лишь затем постучала. Хриплый голос велел ей войти, она изобразила на лице соблазнительную улыбку и вошла.

Мужчина на кровати удостоил ее оценивающим взглядом. Девушка старательно исполнила поклон с приседанием, который ей как-то показали. Правитель оказался моложе, чем она ожидала, и выглядел весьма привлекательно. Пожалуй… он даже был красив. Взъерошенные волосы были в точности как золото. Конечно, перебрал хмельного, но это его не портило. Даже взгляд мягкий — не то, что у ее обычных клиентов. Похоже, он страдал какой-то болезнью — на горле багровели безобразные отметины. Эллебрига надеялась, что болезнь не заразная.

— Подойди ближе, — приказал правитель, — и сними эту старую тряпку.

Эллебрига надула губы — это прозвучало почти оскорбительно — но не рискнула испортить улыбку и повиновалась.

Хаттим покрутил пальцем в воздухе. Она подняла руки и медленно повернулась, незаметным движением вынув из прически гребень — так, чтобы волосы свободно заструились по плечам. Звук одобрительной усмешки вернул ей уверенность.

— Сойдешь, — проговорил южанин. Голос у него был по-прежнему хриплым, но, похоже, уже не от вина.

— Благодарю тебя, господин мой, — пробормотала Эллебрига. — Я рада, что тебе понравилась.

— Тебе оказана честь, — поправил ее Хаттим. — Если ты и в остальном мне понравишься, этим дело не ограничится.

— Господин мой… — она улыбнулась и с наигранной томностью шагнула к кровати.

Хаттим отбросил простыни. Кожа у него была нежная и не тронута загаром, а мягкость расслабленных мышц, как и черт лица, говорила отнюдь не о твердом характере. Неважно, он — властитель Усть-Галича, и от этой ночи зависит все ее будущее. Она скользнула к нему и, устроившись рядом, потянулась к нему опытными руками и с жарким вздохом открыла ему уста.

Хаттим остался доволен выбором Селеруны.

В скором времени, убаюканный ее ласками и вином, он уснул. Эллебрига лежала рядом, ощупывала оставленные им синяки и думала о завтрашнем дне. Правитель Усть-Галича был неутомимым любовником и имел вкус к боли. У таких обычно неуемные аппетиты. Будет нехорошо, если он проснется и обнаружит ее спящей, так что надо быть готовой к продолжению. Доставить ему приятное всеми способами — а когда настанет рассвет, попросить об одном: отвезти ее по реке на юг, в Андурел… или, если он захочет — в Усть-Галич. Говорят, Тессорил — столица этого королевства — место изобилия и роскоши… а южные господа содержат гаремы.

Погрузившись в приятные размышления, она почти задремала, но по-прежнему ловила каждый звук, чтобы не пропустить момента, когда правитель проснется. И тут ее внимание привлекла куча одежды, беспорядочно сваленной на полу у стены. Там что-то шевелилось.

Эллебрига приподняла голову. Одежда лежала неподвижно, однако по ней беспорядочно ползали блики света. Неровное красноватое мерцание сопровождалось чуть слышным шорохом — такой звук издает пламя в камине или только что зажженный факел. Комната тонула в темноте. Светильник погас, ставни не пропускали лунный свет… а сияние в углу уже ясно различалось и усиливалось на глазах. По полу поползли тени; они тянулись к кровати, как живые. Эллебрига обернулась. Хаттим по-прежнему спал крепким сном, и она растерялась. Что делать? Может, это одежда загорелась? Но как это могло случиться? Может быть, он по невнимательности швырнул одежду на светильник? Ткань тлела, пока они занимались любовью, а теперь загорелась… Девушка втянула воздух и поморщилась: ей в ноздри неожиданно ударил запах серы, резкий и отвратительный, точно от кучи нечистот. Она откинула край покрывала и выскользнула из постели, стараясь ступать тихо, чтобы украшения не звенели. Хаттим так и не проснулся. Запах серы стал удушливым, по коже пробежал озноб — то ли от сквозняка, то ли от дурного предчувствия. Очень осторожно она протянула руку и потянула за торчащий край какого-то одеяния.

И сейчас же отскочила, раскрыв рот в крике. Над кучей одежды взвился огонь, и волна раскаленного воздуха опалила ей брови. Нерожденный крик застрял в горле, челюсти и горло свело судорогой, глаза готовы были выскочить из орбит. Руки поднялись, заслоняя лицо, и застыли. Она перестала чувствовать жар, по коже потекли ледяные струйки пота. Теперь свечение исчезло, а неприятный запах стал слабее. Но то, что предстало ее глазам, было бесконечно хуже — потому что оно просто не имело права здесь находиться. Не должно… И все же — оно было здесь, источая зло, которое угрожало разрушить ее тело и разум.

Это было похоже на человека — но только похоже. Человеческое тело со странными, искаженными пропорциями… в отупевшем мозгу Эллебриги мелькнуло сравнение с хищным насекомым. Плечи сгорбились, руки торчали под неправдоподобным углом, пальцы оканчивались когтями — и эти тощие когтистые лапы тянулись к ней. Торс напоминал перевернутый треугольник, с невероятно тонкой талией, что усиливало сходство с насекомым. Пышная грива волос казалась наклеенной на череп и имела цвет грязного снега или золы. Но меньше всего человеческого было в лице этой жуткой твари. Оно напоминало личину жука-богомола. Широкий лоб, глубоко посаженные глаза, горевшие адским огнем, как будто в глазницах сидели пылающие угли. Ноздри были всего лишь щелочками в кости, безгубый рот растянулся, и эта улыбка не обещала ничего хорошего.

Ужас парализовал Эллебригу. Дрожа с головы до ног, она стояла, не способная издать ни звука. Тем временем неестественно длинные ноги сделали шаг в ее сторону. Существо изменялось на глазах. Человек? Насекомое? Демон? Она была не в состоянии даже думать.

Она поняла это лишь тогда, когда когтистые пальцы ухватили ее за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Теперь ей пришлось смотреть прямо в пылающие провалы его глаз. Она не кричала — но уже не потому, что не могла. Все желания и мысли исчезли. Безвольная, она смотрела, как жуткое лицо существа склоняется над ней. Последнее, что она успела — это подумать, что теперь никогда не увидит Андурел. Безгубый рот коснулся ее губ и накрыл их в кощунственной пародии на поцелуй. Она не могла шевельнуться, не могла издать ни единого звука. Чудовищное лобзание высасывало из нее жизнь — и нечто большее. Потом тварь выпустила обмякшее тело, и оно упало на пол. Рот растянулся в зловещей улыбке и голос, похожий на шорох змеиного тела, прошептал:

— Я — Тоз.

* * *

Колдун стоял над высохшим телом, смакуя восхитительную субстанцию, которая только что наполнила его силой. Мощь возвращалась к нему. Здесь не было никаких защитных чар, преграждающих путь таким, как он. Не было ни одной из этих женщин в голубых платьях — он бы почувствовал их присутствие. Здесь был только избранный им слуга, храпящий в пьяном сне на смятой постели.

Он одним шагом пересек комнату и навис над Хаттимом Сетийяном, глядя сверху вниз на распростертого перед ним человека. Как удобно видеть мир только двумя глазами! Он долгим взглядом изучал лицо галичанина, потом отверстие его рта дернулось и вновь приоткрылось в жуткой пародии на улыбку.

Тоз наклонился, опираясь коленями о кровать, и прикрыл ладонью рот Хаттима.

Правитель Усть-Галича хрюкнул и перевернулся на спину. Его губы под ладонью колдуна вяло шевельнулись:

— Пока еще нет, девочка. Я скажу, когда буду готов.

— Мой господин, — тихо и насмешливо отозвался колдун, его голос был холоднее северного снега. — Я к твоим услугам… сейчас.

— Проклятье, — Хаттим дернулся, пытаясь отвернуться. — Оставь меня в покое.

На его губы по-прежнему что-то давило. Сделав над собой усилие, галичанин открыл глаза. Через миг сон и хмель развеялись без следа. Правитель с отвращением и ужасом уставился на чудовище, которое нависало над ним, потом попытался закричать, но Тоз прижал ладонь плотнее. Задыхаясь, Хаттим вцепился в запястье мерзкой твари.

Тоз хихикнул, издав скребущий резкий звук, больше похожий на бряцание сухих костей. Хаттим начал сопротивляться всерьез.

Правитель не был обделен силой, но перед этим созданием оказался беспомощным. Сухожилия на руках вздулись, он пытался оторвать жуткую лапу от своего лица, — бесполезно. Ударить ее коленом? Это бы вряд ли удалось, к тому же его ноги запутались в покрывалах. Хаттим попробовал вывернуться, потом выпустил кисть колдуна и замолотил кулаками, но ни один удар не достиг цели. Тощая рука, лишь отдаленно напоминавшая человеческую, играючи отводила удары, любой из которых вышиб бы из противника дух.

— Успокойся! — скомандовал наконец Тоз, и Хаттим почувствовал, как горящие красные глазницы притягивают его взгляд. Желание сопротивляться куда-то исчезло, и тело правителя безвольно обмякло.

— Кто ты? — выдохнул Хаттим, как только жуткое создание ослабило хватку. — Это что — сон?

— Ты не спишь, — произнес колдун. — Я — Тоз. Ты знаешь меня как Посланца.

— Да спасет меня Госпожа! — простонал Хаттим. Он побледнел, словно его лицо выцвело, и едва не прикусил язык.

— Пусть Госпожа до конца времен горит в огне Эшера, — прорычал Тоз. — Она тебя не спасет. И ты в Ней не нуждаешься.

Хаттим бросил взгляд на свою одежду, разбросанную по комнате. Его меч остался на борту «Варгалле». Правда, на поясе висел церемониальный кинжал… скорее красивая игрушка, чем оружие, но с достаточно длинным лезвием и достаточно острый, чтобы пройти меж ребер и достать сердце — конечно, если у этой твари оно есть. Тоз проследил за его взглядом и качнул головой:

— Это тебе не поможет. Смотри.

Он схватил Хаттима за волосы и поднялся, стаскивая стонущего галичанина с постели как раз в тот момент, когда тот выгнулся, чтобы достать оружие из украшенных самоцветами ножен. Из глаз Хаттима брызнули слезы. Кожа на голове натянулась, и ему показалось, что сейчас ее сдерут с черепа. Но тут Тоз швырнул его обратно на кровать — легко, как котенка, а кинжал сам собой поднялся в воздух, вращаясь на лету. Когда он оказался достаточно высоко, колдун сделал единственное движение рукой. Хаттим увидел, как вокруг когтистых пальцев заплясали короткие язычки голубого пламени. И ахнул: кинжал взлетел еще выше, словно его подбросили, сталь клинка внезапно покраснела и начала плавиться, роняя раскаленные капли на дощатый пол. По комнате распространился резкий запах горящего металла и дерева, похожий на вкус страха у него во рту. Большой самоцвет вывалился из навершия и разбился, усыпав пол бесчисленными осколками, та же судьба постигла и более мелкие камни, которые украшали гарду. Наконец на пол с глухим стуком упала почерневшая рукоять.

— Ты ничего не можешь сделать, — Тоз снова взмахнул своей когтистой лапой. Хаттим чувствовал, как крик о помощи рвется у него из горла, но не слышал ничего, кроме дробного стука собственных зубов. — Ты можешь только слушать меня.

— Почему я должен слушать?

Хаттим наконец услышал собственный голос — дрожащий и тонкий, точно у ребенка. Казалось, его легкие не могут набрать достаточно воздуха, чтобы издать крик. Руки и ноги онемели, и он не мог пошевелиться. Все, что ему оставалось, — это беспомощно лежать на кровати, в то время как Посланец разглядывал его своими мерцающими рубиновыми глазами. В этот момент Хаттим Сетийян понял, как должен себя чувствовать кролик под безжалостным взглядом дикой кошки.

— Я могу дать тебе все, в чем ты нуждаешься, — ответил ему Тоз.

— Ты Посланец Эшера и заклятый враг Королевств, — сказал Хаттим. Слова выходили изо рта медленно, словно им было не протиснуться сквозь зубы.

— Посланец Эшера — безусловно, — он кивнул, и грива волос цвета золы всколыхнулась. — Но враг?.. Смотря что под этим понимать.

Хаттим уставился на колдуна. В настоящий момент его жизни ничто не угрожало, и сквозь ужас, все еще державший его в когтях, начало проступать любопытство.

— Я слуга своего повелителя, — объявил Тоз, словно преподавал урок нерадивому ученику. — Следовательно, я враг Госпожи и тем, кто Ей служит. Ты Ей служишь, Хаттим Сетийян?

— Конечно. Я же правитель Усть-Галича.

— Но хочешь большего, — сказал Тоз. — Намного большего… или я не прав? Жажда власти исходит из всех твоих пор, Хаттим. Она сочится из тебя, точно пот. Я чую запах этой жажды, такой сладкий и томительный, как у духов этой девки.

— Я… — начал было Хаттим, но маг сделал короткое движение, и он умолк.

— Ты хочешь войти в Белый Дворец. Ты хочешь потребовать у Дарра трон и взять его дочь к себе на ложе. Ты хочешь установить свою власть в Тамуре и Кеше, чтобы солнце Усть-Галича взошло над Королевствами… от твоих границ до Белтревана, от Гадризелов до Тенайских Равнин. Будь ты уверен, что у тебя хватит войск, ты бы бросил вызов правителям Тамура и Кеша. Но ты знаешь, что это тебе не под силу. А потому все твои надежды — на брак с Эшривелью, чтобы получить хоть какие-то права на Высокий Престол.

Хаттим почувствовал, как язык облепляет страхом, и медленно облизал пересохшие губы. Глаза Посланца, бездонные провалы, смотрели ему в самую душу.

— Откуда ты можешь это знать? — спросил он.

— Потому что я тот, кто я есть. Как ты думаешь, Сестры допустят, чтобы твои мечты осуществились?

— Не знаю, — медленно отозвался Хаттим.

— Знаешь. Знаешь, что не допустят. Они будут против тебя. Они встанут на стороне твоих противников. Они поддержат своей силой Кеш… и Кэйтинов.

Перед глазами Хаттима мгновенно возникло лицо Кедрина. Казалось, они снова ведут поединок. Вот каба просвистела у него над головой… а вот Кедрина приветствуют как героя войны…

— О да, — промурлыкал Тоз. — Ты явно не питаешь любви к Кедрину Кэйтину. В отличие от Сестер. Они были бы рады видеть его на троне — вместо тебя. Они враги твоих мечтаний, Хаттим Сетийян.

— Ты меня искушаешь, — простонал Хаттим. — Ты вкладываешь слова в мои уста.

— Я беру те слова, которые нахожу в твоей душе. Я говорю тебе то, что ты сам шепчешь себе. Опровергни их! Скажи мне, что тебе не нужна Эшривель. Скажи, что ты не жаждешь Белого Дворца!

Хаттим с отчаянной дерзостью взглянул в горящие рубиновым огнем глазницы колдуна и ощутил, как ответ сам исторгается из глубины его души, из самых нижних ее пределов, где он скрывал правду.

— Не могу, — признался он.

Смех Тоза наполнил комнату. Стража, несомненно, должна это услышать. Сейчас сюда ворвутся вооруженные слуги и придворные, чтобы убить Посланца… если, конечно, его возможно убить.

Но ничего не происходило. Но помощь не пришла. Хаттим почувствовал, что его трясет. Ему не оставалось ничего другого, кроме как смотреть в лицо правде — ибо то, что говорила эта тварь, было правдой. Неужели Тозу и в самом деле были ведомы его самые сокровенные тайны — которые он вытащил наружу и выставил перед ним?!

— Итак, — произнес колдун, — ты не можешь отрицать, что Сестры — твои враги. И если эти куклы в голубом — твои враги, тогда кто Та, которой они следуют?

— Нет… — простонал Хаттим. Теперь он боялся за свою смертную душу.

— Что Она может тебе сделать? — небрежно заявил Тоз. — В сравнении с моим Господином Она ничто — всего лишь слабая Женщина. Неужели ты позволишь женщине встать между тобой и твоей мечтой?

— Она Госпожа, — в ужасе прохрипел Хаттим.

— Эшер — Повелитель Огня, — проскрежетал Тоз. — Он могуч. Он — неодолимая сила. Он исполнитель мечтаний.

— Но…

Ужас по-прежнему не отпускал его… и в этом было что-то завораживающее.

— Эшер поддержал своей силой Орду. Но Орда разбита.

— Благодаря Кедрину Кэйтину, — прорычал колдун, и его рубиновые глаза ярко вспыхнули. — Он — враг, мой… и твой тоже. Но это больше не повторится.

— Говорят, что Кедрин — Избранный, — возразил галичанин. — Он под покровительством Госпожи.

— Он человек — значит, он смертен, — парировал Тоз. — Я отдам его душу своему Господину. Или его смерть тебя огорчит?

Он снова попал в точку.

— Конечно, нет.

— Тогда — разве мы не союзники? — голос Тоза стал спокойнее, но неодолимая настойчивость словно вдавливала тело галичанина в простыни. — Разве у нас не одна цель?

— Ты хочешь видеть меня в Белом Дворце?!

— Я хочу помочь тебе в этом, — сказал Тоз. — Я хочу дать тебе власть над всеми Королевствами. Я хочу поднять тебя выше, чем ты осмеливаешься мечтать. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он поднялся в полный рост и протянул руку Хаттиму. Галичанин почувствовал, как мышцы снова начинают повиноваться. Не отводя глаз, он смотрел в глаза Посланца, мерцающие, как угли в пламени преисподней. Галичанин потянулся, чтобы принять протянутую ему руку.

В тот же миг по руке побежали тысячи невидимых иголочек. Хаттим почувствовал, как волосы на голове шевелятся, как от ветра. То, что происходило дальше, походило на бред. Голова пошла кругом, к горлу подступила тошнота.

И вдруг все исчезло. Какая-то сила подняла его, и он поплыл над полом. Тело стало невесомым, темный ужас почти пропал, сменившись ни на что не похожим тревожным трепетом.

Это напоминало сон, но все же было слишком реальным. Хаттим не осмеливался поверить в происходящее — но не мог сомневаться, что это происходит наяву. Он понял, что плывет по воздуху к окну, и зажмурился, когда прямо перед его лицом оказался дубовый ставень. Но его тело прошло сквозь дерево, и он ощутил лишь легкое прикосновение и вылетел в ночь. Хаттим плыл над Нируэном, поднимаясь все выше. Волшебство уносило его прямо в небо, усыпанное звездами.

Удивительно, но Хаттим совершенно не чувствовал страха. Более того: когда он видел призрачный силуэт, плывущий рядом по воздуху, его наполняло доверие. Постепенно галичанина охватил пьянящий восторг. Они поднимались, и ближе становились крошечные мерцающие искры на синем бархатном одеянии ночи. Внизу лежал Нируэн. Его дома казались теперь не больше игрушечных и тонули во тьме. Тоз направлял их полет к югу, следуя течению Идре. По земле, черной, как сама темнота, стальной лентой извивалась река, залитая лунным светом. Внезапно Тоз ринулся вниз, точно ястреб на добычу, и галичанин почувствовал, что падает. Сердце заколотилось о ребра, словно хотело спастись бегством. Хаттим зажмурился. Сейчас его тело разлетится о землю. Но ничего не произошло.

— Открой глаза, — настойчиво проговорил Тоз. — Я не причиню тебе вреда.

Хаттим послушно заставил себя поднять веки. Внизу мерцали редкие огни какого-то прибрежного поселка. У причала сонно покачивались лодки, и в одной из них Хаттим узнал «Вашти». На мачте развевался штандарт Дарра — знамя с трехзубой короной Андурела.

— Король, — презрительно бросил Тоз. — Он там, внизу.

Следуя за своим таинственным провожатым, Хаттим устремился вниз, к спящему поселку. На берегу темнела гостиница, и Хаттим уже знал, что они летят туда. Неужели это все-таки Нируэн? Нет, хотя строение очень похоже.

Чтобы оказаться в комнате, им снова пришлось пролететь сквозь ставень, и Хаттим нервно сглотнул.

На кровати под грубым покрывалом спал человек. Его редкие седые волосы рассыпались по подушке, морщины, порожденные заботами и беспокойством, разгладились. Несомненно, это был Государь Дарр и никто иной.

— Видишь? — ответ был слишком очевиден. — Как просто убить его сейчас. Как просто оборвать эту хрупкую жизнь.

Некоторое время Хаттим глядел на неподвижное тело короля, потом медленно повернул голову и посмотрел на колдуна. Вопрос вертелся у южанина на языке, явственно читался в глазах, и Тоз, закудахтав, покачал головой.

— Ты начинаешь видеть, что я могу сделать для тебя. Но… нет, еще рано. Если он умрет сейчас, нового короля будут выбирать по всем правилам — и поверь, выбор будет не в твою пользу. Еще не время. После, когда наступит подходящий момент… Идем. Это еще не все.

Взмах руки — и они, пролетев сквозь ставни, вновь поднялись в небо. Снова на юг — дальше и дальше, все быстрее, пока Идре не превратилась в размытую полосу. Хаттиму казалось, что они вот-вот сгорят, как падающие звезды. Но тут полет стал медленнее, и галичанин увидел под собой крыши Андурела. А над ними, словно источая свет, ярко сияли Стены Белого Дворца.

Они начали снижаться. Недоступные глазам часовых, они проникали сквозь каменные стены и толстые деревянные двери, как призраки. Наконец они оказались в покое, где Хаттим никогда прежде не появлялся. Первое, что он увидел, — это огромная кровать, застланная шелками, и каскад золотых, как пшеница, волос, которые растекались по подушкам. Губы Эшривели, полные и влажные, были приоткрыты — так маняще и соблазнительно. Тонкая рука лежала поверх покрывала, нежная кожа, не тронутая загаром, как будто мерцала. Тоз пробормотал что-то, слишком неразборчиво, сделал движение рукой. Потом выпустил руку Хаттима и указал на спящую девушку.

Рука шевельнулась, откинула покрывало, и Эшривель села на кровати. Хаттим невольно вскрикнул, но его бесплотные легкие не могли породить звук. Во всяком случае, принцесса ничем не показала, что слышит его. Она не могла и видеть — ее глаза оставались закрыты. Очень медленно ее ноги соскользнули и коснулись пола, потом она встала перед незримыми наблюдателями. Очертания ее обольстительного тела скрывала рубашка из гладкого серебристо-серого шелка. Они лишь угадывались под блестящей тканью. Хаттим ощутил, как его переполняет трепет. Он потянулся к лентам, удерживающим рубашку на плечах Эшривели, и развязал узлы. Одеяние упало к ее ногам. Она стояла перед ним обнаженная, и он упивался этим зрелищем, дрожа от желания. Не смея прикоснуться к ней, он ласкал ее взглядом.

— Я дам ее тебе, когда придет время, — проговорил колдун. — Она будет всем тем, о чем ты мечтаешь, и даже большим.

Он щелкнул пальцами. Эшривель наклонилась, чтобы подобрать одеяние, и восхитительный вид снова исчез под серебристой тканью. Хаттим смотрел на принцессу, облизывая губы. Он желал ее — сейчас, немедленно. Не открывая глаз, она завязала ленточки и снова скользнула под покрывало, натянув его до самого подбородка. Колдун взял Хаттима за руку, и они полетели прочь.

— Смотри, — настойчиво сказал Тоз, когда они опять плыли над Андурелом. — Я показываю тебе твое будущее.

Хаттим проследил взглядом за когтистой лапой Посланца. Белый Дворец преобразился. Зеленые и золотые стяги Усть-Галича развевались на стенах и башнях. На великолепных городских воротах, подобно второму солнцу, гордо сиял герб его королевства. Тем временем по сторонам улицы выстраивались воины. Их кольчуги отливали золотом, а зеленые робы украшены изображением восходящего солнца. Ворота распахнулись, и из них степенно выехала колесница, запряженная парой белоснежных лошадей. На колесничем была форма Усть-Галича. Хаттим увидел, что в колеснице стоит он сам, рядом с ним — Эшривель. Принцесса с обожанием глядит на него, ее рука лежит у него на плече. Затем его внимание привлекли воины, которые медленно шли по широкой улице и бичами гнали перед собой группу людей. Бедир Кэйтин, Ярл… Между ними, шатаясь, бредет Кедрин, а позади него — наследник Кеша. Все в цепях, из ран струится кровь, словно они недавно участвовали в битве. Все четверо подошли к колеснице и опустились на колени. Их глаза застилал страх, они протягивали руки, моля о пощаде. Хаттим увидел, как он сам соскочил на землю. На нем было коронационное облачение, золотое с зеленым, на груди висел королевский медальон. Он увидел, как делает шаг к поверженным противникам, как его губы шевелятся, а Бедир униженно кивает и целует сапоги победителя. И все, кто находился вокруг, — воины, стража, горожане — закричали как один человек. Он услышал этот крик и разобрал слова:

— Хаттим Сетийян! Хаттим Сетийян! Правитель Андурела! Король Трех Королевств!

Видение растаяло. Они снова плыли в небе. Тоз увлекал его на север, мимо городов, над которыми всходило солнце Усть-Галича. Вспыхивая и исчезая из виду, перед ним мелькали Тамур и Кеш — обещание власти и славы, превосходящей самые его неистовые мечтания.

Эти образы еще сияли в его памяти, когда они вернулись в Нируэн и снова оказались в комнате. Хаттим обнаружил, что по-прежнему лежит на кровати, а перед ним стоит Тоз. Дрожа с ног до головы, правитель Усть-Галича посмотрел на колдуна.

— Так ты можешь мне это дать?

Тоз молча кивнул.

— Но…

Два сомнения еще омрачали честолюбивое сердце Хаттима.

— Как же Община Сестер? А Кедрин — разве он не Избранный?

— Ты сомневаешься во мне? — в голосе Посланца прозвучал такой холод, что Хаттим отшатнулся и помотал головой. — Община Сестер уязвима, как и все приверженцы Кирье, потому что они верят в слабость — в любовь и братство. За что ты выступал, когда Кедрин говорил о мире с Белтреваном?

— Я хотел войны, — ответил Хаттим. — Надо было показать им силу…

— Кедрин одержим учением Этой Женщины. Он говорил о том, чтобы спрятать меч в ножны; о любви — вместо того, чтобы призывать к войне и крови. Он Ее истинный последователь — как и все они. Я предлагаю тебе Королевства. Ты этого хочешь?

Хаттим облизал губы, не сводя глаз с колдуна. Взгляд Тоза больше не завораживал, но пережитое действовало сильнее всяких внушений.

— Да, — кивнул он, — хочу.

— Но все еще сомневаешься, — казалось, в горле Посланца трутся друг о друга сухие кости. — Ты трепещешь перед мощью Эстревана. Но ты забываешь, что Священный Город далеко. Прежде, чем эти голубые куклы что-то проведают, ты получишь престол Андурела. И тогда будет слишком поздно. Ты будешь распоряжаться в Белом Дворце, а Сестры Андурела окажутся у тебя в заложниках — и в Эстреване пальцем пошевелить не посмеют, чтобы тебе помешать. Конечно, Тамур и Кеш станут роптать — но ни Бедир Кэйтин, ни Ярл Кешский не решатся развязать междоусобицу. Ты займешь город, а Эшривель разделит с тобой ложе. И все будут знать, что Сестрам Андурела придет конец, если хоть кто-то посмеет выступить против тебя. Что же до Кедрина Кэйтина… Я уже позаботился о его судьбе. Думаю, это прольет бальзам на твои раны. Если ты помнишь, он слеп. Сейчас он отправился в Эстреван — надеется восстановить зрение. Как бы не так! Ни Сестры Эстревана, никто другой ему не поможет — пусть обойдет хоть весь свет. Так что… пусть странствует. А семена, которые я посею, дадут всходы. И он встретит свою судьбу покорно, как ягненок. Помни одно, Хаттим Сетийян: тебе некого бояться, пока я рядом. Ты должен только слушаться меня. И ты получишь все, что пожелаешь.

Искушение было велико. Хаттим почувствовал, что сомнения рассеиваются, как утренний туман. Безусловно, Сестрам не выстоять против Тоза. Так что может быть более естественным, чем принять сторону сильнейшего, — если стремишься к власти?

— Что я должен делать? — спросил он.

— Слушаться меня, — повторил колдун. — Не более того.

Хаттим поднялся с кровати и встал, потом опустился на колени, но гордость заставила его улыбнуться.

— Господин, я в твоем распоряжении.

Тоз смотрел сверху вниз на коленопреклоненного галичанина, и его глаза мерцали, как угли. Как легко люди поддаются соблазну… И как легко Королевства склонятся под пяту его Господина.

— Встань, — приказал он. — Нельзя терять времени. Для начала мне нужно попасть на твой корабль. Когда мы доберемся до Андурела, Эшривель будет твоей.

— А Дарр? — Хаттим улыбнулся.

— Не все сразу. Сначала принцесса… потом займемся ее отцом.

Правитель Усть-Галича кивнул. Он почти успокоился и обрел способность рассуждать.

— Тебе нужна одежда. Потом… твое появление вызовет расспросы — что мне говорить? И эта девка… — Он посмотрел в сторону трупа Эллебриги. — Как я это объясню?

— Это? Какие пустяки!

Тоз небрежно взмахнул рукой. Голубое пламя вспыхнуло на ладони Посланца, потом язычки, словно щупальца, потянулись к трупу. Тело Эллебриги словно впитало в себя пламя и тут же вспыхнуло. По комнате поплыл омерзительный смрад. Зажав ноздри, Хаттим завороженно глядел, как чернеет плоть, отделяясь от костей — и сгорает на глазах. Вскоре на полу осталась лишь крошечная горстка золы. Окно распахнулось, и порыв ветра подхватил ее и рассеял без следа. Вместе с телом девушки таинственным образом исчезла и ее одежда. Остался только смрад, который быстро улетучивался.

Хаттим подошел к окну и глубоко вздохнул. В холодном предрассветном воздухе пахло речной сыростью и дождем. Пепельное небо над Идре начинало слабо светлеть. Где-то заголосил петух, и во дворе раздался сонный лай потревоженной собаки. Хаттим ощутил, как по груди стекает ледяная струйка пота, и захлопнул ставни.

— Она ушла, когда ты спал, — пояснил Тоз. — Что же касается меня… кто осмелится расспрашивать правителя Усть-Галича? Когда мы поднимемся на борт, я наведу на твоих спутников чары. И мое присутствие воспримут как само собой разумеющееся.

Хаттим кивнул.

— Я велю принести тебе одежду. Ты хочешь есть?

Тоз мрачно взглянул на него и расхохотался.

— То, что ты можешь предложить, мне не подходит. Я сам найду себе пищу… когда придет время.

* * *

Пир, который устроила Ирла, удался на славу, и лишь слепота Кедрина омрачала торжество. Словно договорившись, гости обходили эту тему. Однако всякий раз, когда на столе появлялось новое блюдо, возникала неловкая заминка. Еду для Кедрина приходилось нарезать, чтобы юноша мог обходиться без ножа. Уинетт сидела рядом, но принц лишь изредка позволял ей помогать. Впрочем, это не мешало наслаждаться изысканными яствами, которые одно за другим приносили из кухни.

Казалось, здесь собрались все обитатели Твердыни Кэйтина и ее окрестностей. Каждый подходил, чтобы выразить радость по поводу счастливого возвращения Кедрина и поздравить его с победой над Нилоком Яррумом. Однако Сестры, о которых рассказывала Ирла, уделяли Уинетт не меньше внимания, чем принцу. Они читали послания Бедира, которые привозил медри короля, знали, что Уинетт удавалось возвращать юноше зрение, и это вызвало у них живой интерес.

Одна из них, высокая худощавая Сестра-Целительница по имени Раша, была еще молода. Вторая — маленькая пожилая женщина — чем-то напоминала Гранию. Еще до того, как ее представили, Уинетт заметила почти материнскую заботу, которую она проявляла к Кедрину, и поняла, что перед ней Сестра Льясса, его учительница.

Третья не принадлежала к постоянным обитателям Твердыни, но надо было поистине обладать Даром, чтобы об этом догадаться. Уинетт узнала безмятежное спокойствие, которое появляется после долгих лет, проведенных в Священном Городе. Густая проседь терялась в ее светлых волосах. Казалось, годы над ней не властны, а спокойная красота придавала ей торжественное величие. Это была Сестра Лавия. Один раз Уинетт, забывшись, попыталась спросить ее мнение, но та лишь ласково улыбнулась:

— Завтра. Сегодня отпразднуем его возвращение.

Уинетт оставалось только смириться. Лавия явно не была настроена на серьезный разговор. К тому же Сестры собрались на другом конце стола. Разговаривать стало нелегко — а через некоторое время и просто невозможно. Воины наперебой рассказывали о битвах, их голоса становились все громче. Вино текло рекой, певцы исполняли только что сочиненные баллады, прославляя подвиги Кедрина и Бедира. На долю Тепшена выпало не меньше восхвалений. Ирла окидывала взглядом картину праздника, который сама устроила, и ее глаза сияли. Она то и дело касалась руки Бедира или склонялась, чтобы поглядеть из-за его спины на сына. Конечно, именно он был истинным виновником торжества. В его честь звучали песни, воины поднимали кубки, провозглашая тосты… Наконец Кедрин запротестовал.

— Клянусь Госпожой, — проговорил он со смехом. — Легче воевать с варварами, чем пить с друзьями… особенно с тамурцами.

Пир окончился глубокой ночью. К этому времени Уинетт думала лишь о том, чтобы добраться до постели. Однако усталость не помешала ей спросить Ирлу, что означает присутствие Лавии.

— Я вижу, Вы поняли, что это неспроста, — улыбнулась Ирла. Они стояли у дверей в покои Уинетт, и Бедир легко обнимал жену за плечи. — Когда медри принес весть о том, что Кедрина ослепили, я почувствовала, что мне открылся смысл еще одного отрывка Писания. Я отправила медри в Морфах, он передал весть в Эстреван… И Герат прислала сюда Лавию.

Это подтвердило догадки Уинетт, но не более того. Ирла, как оказалось, тоже всего не знала.

— Лавия взяла с меня обещание, что я воздержусь от вопросов, пока она не поговорит с Кедрином один на один. Я уверена, она все расскажет сама: она просила, чтобы мы зашли к ней завтра днем. А пока… пора спать.

Это предложение было слишком своевременным, чтобы с ним не согласиться. Уинетт поняла, что по-настоящему устала. Конечно, в Высокой Крепости устраивали пиры, но не столь пышные, и она редко принимала в них участие… и не привыкла к такому количеству вина. Кивнув на прощание, она ушла к себе в комнату. В ее голове теснились вопросы, но, едва оказавшись в постели, она закрыла глаза и через несколько секунд уже крепко спала.

Ее разбудило птичье пенье. Свежий снег ослепительно сверкал на солнце, и день обещал быть великолепным. Дрова в очаге, который согревал ее комнату ночью, прогорели до золы. Уинетт выглянула из окна. По двору уже бродили люди, занимаясь привычными делами. Похоже, для них такие пиршества были не в редкость, подумала Уинетт. После вчерашнего у нее раскалывалась голова. До завтрака не помешало бы посетить бани.

Вскоре туда пришла Ирла с кувшином тисана. Потягивая отвар трав, ароматный и почти обжигающий, Уинетт почувствовала, как в голове проясняется. Покидая купальню, она уже совершенно оправилась от последствий вчерашнего.

В трапезной уже никого не было. После легкого завтрака она присоединилась к Ирле и отправилась в библиотеку, где их ждала Лавия.

Казалось, сам вид этого покоя возвращал душе мир. В очаге весело трещал огонь, в воздухе витал едва уловимый запах пергамента и кожаных переплетов. Из высоких окон падали косые лучи, и на полированных полках и пестрых коврах блестели лужицы света. Круглая столешница сияла как солнце, а на ней лежала маленькая книжица. Уинетт непроизвольно перевела дыхание: только книги из Училища Эстревана переплетали в лазурную кожу. За столом восседала Сестра Лавия, справа от нее — Бедир, слева — Тепшен Лал, напротив — Кедрин. Еще два стула по обе стороны были свободны. Ирла выбрала место поближе к мужу, Уинетт опустилась на оставшийся стул.

— Уинетт? — спросил Кедрин. — Мама?

— Я здесь, — Ирла коснулась его левой руки.

Вторая рука Кедрина потянулась в сторону Уинетт, и Сестра, не раздумывая, сжала его ладонь.

— Я тоже, Кедрин.

Прикосновение мгновенно отозвалось радостью — и тут же Уинетт смутилась: она почувствовала на себе пристальный взгляд Лавии. Но тут Сестра улыбнулась, и от смущения не осталось и следа: в этой улыбке было лишь понимание и одобрение. Молодая женщина торопливо пробормотала приветствие, но все-таки мягко выпустила руку Кедрина.

— Добрая слава тебя обогнала, — проговорила Лавия. — Вести из Высокой Крепости пришли в Священный Город. Мы все рады твоим успехам… и особенно Герат.

— Благодарю, — Уинетт опустила глаза. Это была высокая похвала. — Любая Сестра на моем месте…

— Ты сделала все, что могла, — сказала Лавия, — и твои старания принесли достойные плоды. И особенно то, что ты смогла поддержать Кедрина.

Уинетт вновь ощутила тревогу. В словах Сестры угадывался второй смысл. И книга, которая лежит на столе… Это была копия Писания Аларии.

— Перейду прямо к делу, — проговорила Лавия. — Наши исследования показали, что медлить не стоит.

— Мы должны ехать в Эстреван? — выпалил юноша. — Там нашли способ вернуть мне зрение — и поэтому Вы здесь?

Лавия сочувственно улыбнулась и покачала головой.

— Не торопись, Кедрин. Не все так просто, и будет лучше, если я расскажу по порядку.

— Простите, — Кедрин склонил голову. — Но я совсем потерял терпение.

— Я понимаю, — мягко улыбнулась Сестра. — Ты достойно исполнил долг перед Госпожой и Королевствами. Поверь, в Эстреване помнят это и ищут способ тебя исцелить.

Кедрин поерзал на стуле, пытаясь подавить нетерпение. Лавия раскрыла книгу и пробежала глазами страницу. В залитой солнцем комнате застыла торжественная тишина. Бедир чуть подался вперед, сжимая руку жены. Ирла улыбалась, но не могла скрыть волнения и тревоги. Даже на бесстрастном лице Тепшена Лала появилось выражение, похожее на любопытство. Оглядевшись, Уинетт вздохнула. Ей было важно сохранить спокойствие.

— С тех пор, как мы впервые узнали о Посланце Эшера, Сестры Эстревана постоянно изучали пророчество Сестры Аларии, — заговорила Лавия. — Его смысл порой трудно постичь… если не сказать больше. Алария была Провидицей, но не Рассказчицей. К тому же оно записано много лет назад. Многие выражения с тех пор устарели и приобрели другое значение. Несомненно одно: посылая эти видения, Госпожа хотела предупредить об опасности, которая будет угрожать Королевствам. Но Госпожа лишь направляет нас — Она никогда не указывает способ действия. Поэтому пророческие видения могут быть истолкованы по-разному. Вы помните: изучая Писание, Ирла поняла, что должна покинуть Священный Город. Так исполнилась часть пророчества, которую истолковала Старшая Сестра Галина. На свет появился Кедрин — Избранный, который смог победить предводителя Орды. Захватнический план Эшера провалился. Однако угроза все еще существует. Посланец не уничтожен — и он не пожалеет усилий, чтобы выполнить волю своего хозяина. Что он задумал — с уверенностью сказать нельзя. Его замысел, несомненно, будет раскрыт, но это вопрос времени. Никто не смог предсказать, что Кедрин лишится зрения. Но теперь смысл некоторых фрагментов пророчества стал ясен. Ирле удалось нащупать нить, по которой наши Сестры смогли придти к очень важным выводам. Не буду вас утомлять чтением всего текста — разве что позже, если пожелаете. Во-первых, это не слишком интересно, а во-вторых, там действительно слишком много архаизмов. Я попробую пересказать — это будет почти дословно.

Лавия умолкла и обвела взглядом собравшихся, потом вопросительно поглядела на Ирлу, и та кивнула.

— Мы считаем, — продолжала Сестра, — что Писание Аларии предполагает не одно толкование, а несколько, а значит — несколько вариантов будущего. Пророчество похоже на сплетение путей. Нет толкований истинных или ложных. Трактуя пророчество тем или иным образом, мы выбираем путь — один из многих. Но к чему он приведет — неизвестно: только пройдя до некоего поворота, мы может заглянуть дальше. Достоверно лишь одно: Эшер жаждет одержать верх над своим извечным противником — Госпожой. Для этого он должен подчинить себе Королевства. Ибо Королевства воплощают порядок, основанный на милосердии. Он утвержден Госпожой и ненавистен Эшеру — повелителю лжи и хаоса. Стремясь разрушить этот порядок, Эшер создает себе слуг. Посланец, с которым мы столкнулись теперь, — лишь один из них. Сам Эшер не может проникнуть в Королевства: Госпожа установила Преграду, пробить которую Он не в силах. Но Его создания наделены достаточной силой, чтобы выполнять свою отвратительную работу. Чтобы равновесие не было нарушено, Госпожа дает шанс появиться силе, которая может противостоять слугам Эшера. Сегодня эти силы воплощены в Кедрине Кэйтине. Он — Избранный, предсказанный в Писании.

— Слепой?! — воскликнул Кедрин. — Как я могу с кем-то сражаться, если я слеп?

— Я как раз к этому подхожу, — мягко проговорила Лавия. — В Писании есть место, на которое обратила наше внимание твоя мать. Оно также касается Сестры Уинетт и покойной Грании. Слушайте…

Она снова склонилась над книгой в синем переплете.

— «И три станут одним, и будет в паре один, видящий то, что есть, и то, чего нет, пока одно остается единым». Когда Грания на стенах Высокой Крепости соединила свой разум с вашим, часть ее могущества вошла в вас обоих. Дальше… тут довольно длинный фрагмент… к тому же перегружен архаизмами. Смысл в том, что Сестра Уинетт на время станет для тебя глазами, и только она поможет тебе вернуть зрение. И еще — ты не найдешь его в Эстреване.

— Как? — этот возглас вырвался у Кедрина сам собой, и он не успел подавить панику. — Если мне не помогут в Эстреване… куда тогда мне идти?

— «Что взято, то будет возвращено, и вор станет дарующим». Похоже, это о том, кто тебя ослепил. Думаю, только он может вернуть тебе зрение.

— Он мертв, — глухо отозвался Бедир. — Он был одержимым. Сейчас его труп уже в Белтреване… и сожжен — так принято у варваров.

Уинетт почувствовала, как пальцы Кедрина стиснули ее запястье. Еще не надо было видеть его — она знала, что слезы наполнили его глаза. Она взглянула на него и увидела на его лице страх.

— Мне никогда не вернуть зрение, — простонал он.

— Нет, — твердо возразила Лавия. — Ты снова будешь видеть. Ты должен отправиться в Белтреван и найти того, кто лишил тебя зрения.

— Кого? — в голосе Кедрина послышалась горечь. — Труп? Горстку пепла?

— Ты ослеп потому, что его меч был заколдован. Этого человека направил Посланец — значит, сам воин тоже был под действием колдовства. Помнишь, твой отец говорил про одержимость? Такие не могут попасть в Пределы Госпожи. Но он не выполнил задание — так что не думаю, что Эшер дал ему приют. В Эстреване считают, что такие души скитаются в Нижних пределах. Ты должен попасть туда и добиться, чтобы он вернул тебе зрение.

Она умолкла. В библиотеке стало тихо. Все пятеро в ужасе смотрели на Сестру. Кедрин приоткрыл губы, и Уинетт почувствовала, как по его руке пробегает дрожь.

— Как? — выдохнул он.

— Проехать через Белтреван тебе будет нетрудно, — Лавия говорила все также спокойно и уверенно, словно ничего не замечала. — Ты — победитель Нилока Яррума и, думаю, сможешь найти поддержку у варваров. Я принесла с собой талисманы, они обеспечат тебе защиту от… некоторых вещей, с которыми ты впоследствии столкнешься. Шаманы племени, которому принадлежал воин, знают, что делать. Главное — найти его в Нижних пределах.

— А потом? — тихо спросил Кедрин.

— Потом, — продолжала Лавия, — тебя нужно заставить его отдать то, что он у тебя отнял — твое зрение.

Кедрин невесело рассмеялся.

— Непростая задача, Сестра.

— Да, — согласилась Лавия, — непростая. Но иного пути нет. Это — единственный, который тебе открыт.

— Тогда — я отправляюсь в Белтреван, — мрачно объявил Кедрин. — И… да хранит меня Госпожа.

— Нас, — поправил Тепшен. — Я еду с тобой.

— Не только ты, — произнесла Сестра. — Уинетт тоже должна сопровождать тебя. Она будет твоими глазами.

— Нет! — Кедрин мотнул головой, на лице его мелькнула ярость. — Это слишком опасно!

Лавия посмотрела на Уинетт, но ее взгляд был непроницаем. Бедир провел ладонью по лбу, словно стирая несуществующий пот. На его лице смешались надежда и ужас. Ирла пристально глядела на юную Сестру, словно уже знала ответ. Оливковое лицо Тепшена снова стало бесстрастным, как маска.

Раздумья Уинетт длились не больше мгновения. Решение пришло само, едва она увидела, как глаза Кедрина покидает пустота. Чувство, объединившее их, снова возвращало ему зрение. Улыбнувшись ему, Уинетт обернулась к Лавии.

— Конечно. Я еду с ним.

Глава шестая

Похоже, подумал Кедрин, ему суждено странствовать бесконечно, не зная передышки — пока продолжается противостояние Эшера и Госпожи. Правда, пока его скитания ограничивались границами Королевств и прилегающими землями — но что с того? Ему снова предстоит покинуть родной дом, имея весьма смутное представление о том, сколько может продлиться новое путешествие… и сможет ли он когда-нибудь вернуться.

Однако первая растерянность прошла, и он принял то, что сказала Лавия. Значит, только в Белтреване ему помогут вернуть зрение… Он предпочел сосредоточиться на этом и жить сегодняшним днем, а не размышлять над новыми толкованиями Писания Аларии, которыми его совершенно завалила Сестра. Возможно, он действительно был Избранным и его рождение предсказано пророчицей, которая жила в незапамятные времена. Возможно, когда-нибудь ему суждено сразиться с подручным Эшера. Эти мысли Кедрин оттеснил в самый дальний угол своего сознания. Довольно и того, что Лавия дала ему надежду. Конечно, вернуть зрение будет непросто. Но при мысли об исцелении юношу охватывал трепет. Правда, перспектива немедленного отъезда из Твердыни Кэйтина действовала угнетающе. Кедрин знал, что в скором времени установится такая погода, что добрый хозяин собак из дома не выпустит. Горные перевалы завалит снегом, — а значит, стоит поторопиться. Кедрин решил оставаться верным обещанию, которое дал Лавии. Предаваться печали или жалеть себя — непозволительная роскошь… и к тому же совершенно ненужная.

В конце концов, у всего этого тоже была своя светлая сторона. Объяснив толкование пророчества Эстреваном и роль, которую должен сыграть Кедрин, Лавия намекнула, что может облегчить Уинетт задачу. Юноша немедленно загорелся интересом, и Сестра попросила предоставить ей спокойную комнату, а также некоторые необходимые предметы и травы. Все это было немедленно обеспечено. Проведя почти весь день в приготовлениях, она вызвала к себе Кедрина и Уинетт.

Теплый воздух в комнате был напоен пьянящим ароматом целебных трав. Их запахи так смешались, что определить состав этой душистой смеси было невозможно. Лавия дала Кедрину выпить какой-то горькой жидкости, после которой во рту долго оставался привкус, и накапала ему в глаза вяжущие капли. Затем она усадила юношу и взяла его за левую руку, а Уинетт — правую. Кедрин почувствовал, как лица касается тепло жаровни. От углей исходил приятный резкий запах. Вот так же Грания сжигала благовония на парапете Высокой Крепости… Время исчезло. Запах жаровни навевал дремотное состояние, похожее на транс. Сквозь полусон слабо доносился голос Старшей Сестры, монотонно произносившей какие-то слова. Они казались незнакомыми и наполненными таинственной мощью. Потом мгла перед глазами начала рассеиваться — медленно, как утренний туман под лучами солнца. И Кедрин обнаружил, что смотрит на металлический горшок, укрепленный на кухонном треножнике. В горшке поблескивали красные угольки. Треножник стоял на круглом столике из полированного дуба. Кедрин повернул голову. Он знал, что Уинетт рядом. Их взгляды встретились, и Сестра улыбнулась. Угли, вспыхивая, расцвечивали ее золотые волосы красноватыми бликами, на атласной коже искрились бисеринки пота.

— Я вижу! — выдохнул Кедрин. От Уинетт было не отвести глаз… но он никогда прежде не видел Сестру Лавию. Лицо, обрамленное русыми волосами с густой проседью, светится добротой, внимательный взгляд темных глаз полон сочувствия и симпатии…

— Хвала Госпоже, — она улыбнулась в ответ и мягко выпустила руку Кедрина. — Если все прошло как надо, ты сможешь видеть всякий раз, когда касаешься Уинетт. Вот почему она должна отправиться с тобой. Я усилила связь, созданную Гранией, и теперь прикосновения будет достаточно. Это надежнее, чем ждать переживаний.

Он кивнул — и ради любопытства выпустил руку Уинетт. И в самом деле, мир тотчас погрузился во тьму. Но едва Сестра коснулась его руки, зрение вернулось.

— Хвала Госпоже, — прошептал он.

— Хвала Госпоже, — отозвалась Уинетт и, опустив глаза, прошептала благодарственную молитву.

Теперь они могут еще больше времени проводить вместе. Он снова может увидеть лица друзей. Он сможет ходить по родному дому и показывать его Уинетт… Отныне она будет повсюду сопровождать его, а ее рука будет постоянно в его руке. Лишь одно умеряло его радость. Он страстно желал раскрыть сердце этой чудесной женщине. Теперь, когда он снова увидел, как она прекрасна, слова сами просились на язык. Помня о своем обещании, он держался изо всех сил, но то, что читалось в глазах, было красноречивее слов.

Уинетт было не легче. Эти невысказанные признания, казалось, звучали у нее в ушах. Даже не будь этих взглядов, полных обожания, прикосновений… Его чувства словно передавались ей, и она все чаще ловила себя на суетных мыслях.

Она сопротивлялась как могла, но вскоре обнаружила, что эти попытки отнимают слишком много сил. А если он снова заговорит с ней о любви — хватит ли ей мужества не ответить? Удержит ли ее верность обету?

Как ни странно, Уинетт успокаивалась, когда пыталась представить, каким будет их путешествие в Белтреван. Конечно, трудным и опасным… так что, пожалуй, им будет не до разговоров о чувствах. Ни Кедрину… ни ей самой.

Приготовления продолжались полным ходом. Пока зима лишь предупреждала о своем приближении, но скоро она всей мощью обрушится на Тамур. Лавия настаивала на том, чтобы отправляться в путь как можно скорее. В Эстреване опасались, что Посланец сокрушен, но не уничтожен. Значит, он снова попытается выполнить свою миссию. Но какой путь он изберет на этот раз… Пока Сестрам не удалось даже открыть его местонахождение. Теперь за ним вряд ли будет стоять армия. Он попытается проникнуть в Королевства, а проникнув, будет действовать скрытно — и, несомненно, прибегнет к колдовству. Последний аргумент оказался решающим для Бедира. Он согласился остаться в Твердыне Кэйтина, доверив Кедрина заботам Тепшена Лала и отряда из десяти лучших воинов, двое из которых были знакомы с обычаями варваров.

Ирла, ожидая новой разлуки с сыном, мужественно скрывала свою печаль.

— Да хранит тебя Госпожа. И да защитит тебя в пути и возвратит невредимым.

Это все, что она сказала сыну, когда они прощались у ворот крепости.

— Иногда мне кажется, я просто наблюдаю, как он взрослеет, — с тоской проговорила супруга правителя. Они с Уинетт копались в кладовой, подбирая Сестре теплую одежду для путешествия. — Он уехал в Белтреван мальчиком, а вернулся мужчиной… только для того, чтобы снова уехать.

— И приедет снова, — заверила Уинетт. — Здесь его сердце.

— Я эгоистична, — Ирла улыбнулась, извлекая из сундука теплую шерстяную тунику. Ткань пропиталась запахом трав, лежащих в мешочках среди одежды. — Матерям свойственно забывать, что их дети вырастают и живут своей жизнью. А у Кедрина это случилось так быстро…

— К нему вернется зрение, и он приедет домой.

— Если только эта проклятая Эшерова тварь снова не вмешается, — хмуро отозвалась Ирла. — Кажется, мы оказались втянуты в какую-то вселенскую игру… и наши желания мало что значат.

— У каждого из нас свое предназначение, — медленно проговорила Уинетт. — Здесь нет и не может быть ничего несущественного. И надо выполнить его как можно лучше. Конечно, если Сестры верно истолковали Писание.

— Я понимаю, — вздохнула Ирла. В груду отобранной одежды полетели меховые штаны. — Мои жалобы — это только порождение материнской любви… а всякая мать немного собственница. Конечно, я не стану его отговаривать — тем более, он будет окружен такими чудесными друзьями.

Она повернулась к Уинетт и взяла ее лицо в ладони.

— Берегите его, дорогая. В Ваших руках нечто большее, чем ключ к его зрению.

— Знаю, — тихо сказала Уинетт, — и буду его беречь. Не будь я Сестрой…

— Конечно, — Ирла нагнулась и поцеловала ее в лоб. — Ну-ка… — она заговорила совсем другим голосом, — поглядим, впору ли Вам эти вещи.

Уинетт смущенно улыбнулась. Она уже не знала, как благодарить за заботу, которой ее окружали все это время. Сбросив свое лазурное облачение, она примерила походную одежду. Вещи оказались достаточно теплыми и прочными, чтобы защитить от любых сюрпризов зимней погоды. Исподнее из тонкой шерстяной ткани — длинные подштанники и безрукавка, свободные брюки и рубашка из мягкой кожи, чулки мехом внутрь, меховые сапоги, теплая накидка — тоже на меху, со стоячим воротником, который закрывал лицо, перчатки и, наконец, подбитый мехом плащ с отверстиями для рук и капюшон, закрывающий все лицо, кроме глаз. Уинетт натягивала на себя все это, слой за слоем, потом представила, как выглядит со стороны, и фыркнула. Должно быть, она напоминала сейчас какое-то снежное чудовище. Под конец Ирла ей протянула шерстяной капор и странное приспособление из деревянных и костяных пластинок с крючками и завязками. Спереди были две прорези. Уинетт не поняла, что это такое.

— Это закрывает глаза, — объяснила Ирла, аккуратно прижимая его к лицу Уинетт на манер маски. — А шнурки затягиваются на затылке.

— Я почти ничего не вижу.

В этот момент Уинетт смогла разглядеть свое отражение в зеркале и расхохоталась. Перед ней красовалась несуразная фигура, закутанная в меха с головы до пят, и с узкими глазами-щелочками. Маска закрывала лицо до кончика носа.

— От снега на вершинах можно ослепнуть… — Уинетт вспомнила, как ехала, держа около глаз обугленную палочку, и понимающе кивнула. — И обязательно мазь. Ветер, мороз и солнце могут опалить кожу.

— Это у меня есть, — отозвалась Уинетт. — Неужели зимы здесь такие суровые?

— Еще бы! И поверьте, это еще не самое страшное. На Тамурском плато, по крайней мере. Но когда будете перебираться через Лозины, боюсь, без маски и мазей не обойтись.

— Разве мы пойдем не через Лозинские Ворота?

— Нет, — Ирла покачала головой, — это слишком долго. Как я поняла, тот варвар, который ранил Кедрина, был из Дротта, а их земли лежат к северу и к западу от Перевала. Бедир и Тепшен сходятся на том, что самая прямая дорога — к северу, через Фединский перевал. По сути, это просто тропинка через ущелье, но оттуда намного ближе до земель Дротта. Дорога под охраной пограничной крепости. До нее, думаю, вы доберетесь без особых трудов. Но когда пойдете через перевал… — Ирла умолкла, и улыбка на лице исчезла. — Тогда вам и понадобится все это… и благословение Госпожи.

— Она всегда с нами, — твердо произнесла Уинетт.

— Конечно, — кивнула Ирла. — Я верю в это.

Уинетт не думала, что ее слова окажутся пророческими. Во время последнего обеда накануне отъезда Лавия протянула Сестре небольшой сверток, скрепленный печатью Эстревана.

— Возьми. Эти талисманы будут оберегать вас в Нижних пределах.

Уинетт сломала печать и взяла Кедрина за руку, чтобы он мог увидеть дар Священного Города. Это были два маленьких медальона на кожаных шнурках — голубые камни в тонкой оправе. Их поверхность покрывала едва заметная вязь старинных символов. Обратная сторона камня была неровной, словно необработанный скол.

— Предание гласит, что когда-то они были единым целым, — объяснила Лавия. — Этот камень носила сама Кирье. Когда Она оттеснила Эшера на север и воздвигла Преграду за Лозинами, талисман раскололся, но его части сохранили силу. Храните их бережно и не снимайте, когда окажетесь внизу. Они будут защищать вас и помогут избежать ловушек.

Кедрин и Уинетт надели медальоны, но от Сестры не укрылось сомнение в их взглядах.

— Вы должны найти вождей Дротта, — продолжала Лавия, — и потребовать их помощи. Кедрин, как хеф-Аладор, имеет на это право. Пусть шаманы придут с вами на место захоронений и проведут обряд, который откроет вход в Нижние пределы. Но помните: ни в коем случае не снимайте талисманов. Они приведут вас к тому, кого вы ищете.

— Нас? — переспросил Кедрин. Он сильнее сжал руку Уинетт и поглядел на Лавию. — Уинетт должна сопровождать меня… даже там?

Лавия кивнула.

— И здесь, и в Нижних пределах — без Уинетт ты слеп. Правда, там тебе не обязательно к ней прикасаться — талисманы сами будут поддерживать связь. И еще: найти воина будет нелегко. Но вдвое больше сил уйдет на то, чтобы вернуться назад. Не думайте, что Эшер будет праздно наблюдать, как вы бродите в его владениях. Напротив! И после того, как зрение вернется к тебе, он сделает все, чтобы ты остался в Нижних пределах навсегда. Но ты должен вернуться — во имя Королевств, — она поглядела на Уинетт. — Это непростая задача, Сестра.

— Тебе не обязательно соглашаться, — торопливо проговорил Кедрин. — Я не хочу, чтобы ты рисковала. Я вверю себя Госпоже и пойду один.

Уинетт посмотрела ему в глаза и взяла его за обе руки.

— Я не допущу этого, Кедрин. Мы начали это путешествие вместе и вместе его закончим. Ты… не можешь меня оставить.

— Ты так же отважна, как и красива, — пробормотал он.

Уинетт покраснела и уставилась на бокал с вином, который слуга поставил перед ней. Остальные скромно отвернулись. И лишь Лавия бросила на юную Сестру пристальный взгляд и загадочно улыбнулась.

Однако тяжелое настроение, которое воцарилось за столом, так и не рассеялось. Одни считали, что до весны не стоит даже приближаться к Лозинам, другие просто сомневались в благополучном исходе путешествия. Все были опечалены. Слишком скоро приходилось прощаться с принцем, который лишь недавно вернулся домой. Особенно переживала Сестра Льясса. Она надеялась, что ее воспитаннику предстоит поездка в Эстреван, вполне безопасная даже в зимнее время. И вместо этого он собирается отправиться в леса, населенные варварами, а потом — сохрани его Госпожа — в Нижние пределы! Еще пара бокалов вина — и она не смогла сдерживаться.

— Я — позор Эстревана… — по ее пухлым щекам градом катились слезы. — Госпожа указала тебе путь… а я сетую… ну что мне с собой поделать?

— Я вернусь, — пообещал Кедрин. — У меня прекрасные спутники — или Вы не согласны? А это… — он коснулся талисмана, — несомненно, это лучшая защита.

— Но где ты покажешь все, чему я тебя учила? — всхлипнула старушка. — Я-то думала, что увижу, как ты танцуешь в Белом Дворце… а ты опять уезжаешь навстречу опасности.

— Я уезжаю, чтобы опасности больше никому не угрожали, — Кедрин улыбнулся и, перегнувшись через стол, взял ее за руку. — Не плачьте, Сестра Льясса. Ваши науки всегда со мной. Я вернусь… и Вы еще увидите, как я скверно танцую.

На губах Сестры появилась жалобная улыбка. Обернувшись, Льясса умоляюще поглядела на Тепшена.

— Охраняй его как следует, кьо. Кто еще о нем позаботится?

— Он мужчина и принадлежит самому себе, — спокойно произнес уроженец востока. — Но будь уверена: мой клинок всегда прикроет ему спину.

Льясса вздрогнула, но немного приободрилась и перестала плакать.

Весь оставшийся вечер прощались. Но никто больше не выказывал своих чувств столь открыто. Какой смысл говорить об очевидном?

Люди подходили к возвышению, где стоял стол. Мужчины пожимали Кедрину руку, женщины обнимали и целовали в щеку — и по-тамурски сдержанно желали ему удачи. И чаще других повторялось произнесенное кем-то пожелание:

— Желаем тебе поскорее нас увидеть.

Наконец все начали расходиться. Кедрин и его спутники намеревались пуститься в дорогу с первыми лучами солнца, да и у обитателей крепости не было настроения для долгого пиршества. Уинетт, ведя Кедрина за руку, направилась к его покоям. Их пальцы переплелись… лишь для того, чтобы дать ему зрение.

— Подожди немного, — попросила Ирла, когда Уинетт уже собралась прощаться. — Я хочу, чтобы он увидел мое лицо.

Уинетт кивнула. Ирла взъерошила его волосы, потом коснулась пальцами его висков и чуть отстранилась. Теперь мать и сын глядели друг другу в глаза.

— Я не скажу ничего такого, что заставит тебя остаться, — чуть слышно проговорила она, — хотя… сердце не камень. Я доверяю тебя Уинетт и Тепшену… и Госпоже — я знаю, Она всегда с тобой. У тебя есть долг. Это нелегкий долг, но я знаю: ты исполнишь его с честью, как подобает воину Тамура. Сердце Твердыни Кэйтина с тобой. Каков бы ни был исход — знай, что я люблю тебя.

— Я знаю.

Ладонь Кедрина выскользнула из руки Уинетт. Он обнял мать за плечи и крепко прижал к себе. Ирла спрятала лицо у него на груди.

— Я тоже люблю тебя, мама.

— О да, — Ирла выпрямилась и торопливо провела пальцами по глазам, словно он мог увидеть, как в них блестят слезы. — Иди, и да хранит тебя Госпожа, сын мой.

Сзади подошел Бедир. Лицо правителя было строго и серьезно.

— Я тобой горжусь, — глухо произнес он, кладя руки на плечи сыну. — Ты достойный наследник Кэйтинов. Жаль, что я не еду с тобой.

Кедрин нащупал руку Уинетт и посмотрел отцу в глаза. Впервые он смотрел на отца не как младший, но как взрослый мужчина на равного себе.

— Твой долг — оставаться здесь, — проговорил он, — а мой — идти вперед и быть готовым ко всему. Я вернусь.

— Я буду молиться об этом.

Бедир кивнул и отвернулся, чтобы взять жену за руку. Когда они удалялись в спальню, он держал спину очень прямо.

— Прощания — вещь печальная, — буркнул Кедрин.

— Ты их снова увидишь, — сказала Уинетт. — Только уже без моей помощи.

— Значит, это не последнее прощание?.. — тихо спросил он, вглядываясь в ее лицо.

На миг ее голубые глаза отразились в его карих радужках. Потом Уинетт опустила веки, чтобы скрыть смущение.

— Ты слишком далеко заглядываешь вперед, — проговорила она почти беззвучно.

— Это ответ? Или право надеяться?

— Я… — она тряхнула головой, и свет факела блеснул золотом в ее пшеничных волосах. — Я не могу ничего сказать. Пожалуйста, Кедрин, не принуждай меня. Я все еще Сестра.

— Прости, — проговорил он. — Я больше не заговорю об этом… пока мы не возвратимся.

Хотя бы небольшая отсрочка… Уинетт заставила себя улыбнуться.

— Благодарю, принц. А теперь… может быть, пора на покой?

— Конечно.

Он выпустил ее руки и постучал в дверь спальни, чтобы слуга, ожидающий внутри, помог ему дойти до кровати.

Это было так странно: знать, что вокруг знакомые предметы, которые за много лет перестаешь замечать, — и не видеть их. В Высокой Крепости он успел настолько изучить свою комнату, что мог обходиться без посторонней помощи. А здесь… В родном доме, в собственной спальне он не в состоянии убрать одежду, добраться до умывальника и даже лечь в постель!

Слуга ушел, и Кедрин остался один, затерянный в огромном темном мире. Он ощущал тепло огня в очаге и холодные струйки ночного ветра, которые проникали сквозь ставни. Гладкая ткань простыней приятно холодила обнаженную кожу. Но он не мог видеть ни очага, ни ставень, он не знал, светит ли луна за окном. Он даже не знал, оставил ли слуга зажженный светильник. Слепота делала привычный мир чуждым и почти враждебным. Мысли Кедрина сами собой обратились к Уинетт. Без нее он был обречен блуждать во тьме, не видя цели, не разбирая пути. Он зависел от нее — и это навлекало на нее опасность. Эта мысль приводила его в бешенство. Дорога на север обещает быть весьма нелегкой, переход через Федины — еще труднее. Потом Белтреван… Конечно, варвары провозгласили его хеф-Аладором, вожди поклялись ему в верности. Браннок уверен, что на их слово можно полагаться. Ни у Лавии, устами которой говорит Эстреван, ни у отца, которому он верит больше, чем самому себе, — ни у кого нет сомнений, что эта часть пути будет относительно безопасной. Но встретят ли его спутники столь же радушный прием? Положим, Тепшен Лал и воины смогут за себя постоять. А Уинетт? Она совсем беззащитна. Если с ней что-то случится… какая-то часть его самого умрет.

Он повернулся на другой бок, вспоминая, как она стояла, глядя ему в глаза. Как она прекрасна — и как сильна духом, с каким благородством держится! Мысль о расставании была по-прежнему невыносима. Но вправе ли он обрекать ее на такие тяготы?

Если бы она не была Сестрой…

Если бы только она пожелала освободиться от своего обета…

Если бы только они встретились, как его родители, — когда она еще не посвятила себя Служению…

Мысли окончательно смешались, и он погрузился в сон.

Сначала обрывки сновидений беспорядочно сменяли друг друга, потом образы показались Кедрину знакомыми. Нечто подобное однажды приснилось ему в Высокой Крепости. Они с Уинетт гуляют по лугам, залитым солнцем. Заливаются птицы, вторя перезвону ручейков, небо сияет чистой лазурью… и Уинетт в своем лазурном облачении — как солнце на небе. Ласковые лучи запутались в ее волосах. Потом все переменилось — с неестественной быстротой, как это часто бывает во сне. Небо потемнело и покрылось грозовыми тучами. Начиналась буря. Гряды грязно-лиловых туч наползали одна на другую, загромождая небо. Стало совсем темно, как это бывает перед грозой — но в глухих раскатах грома чудится хохот, полный злорадства. Они прячутся под деревом. На нем ни одного листа, увядшие ветви поникли — ни зима, ни засуха не могли так их иссушить. Птиц не слышно. Серебристую поверхность ручьев затянула омерзительная карминная пленка, маслянистая, как кровь. Внезапно он понял, что Уинетт больше нет рядом, — и сейчас же увидел ее на другой стороне лужайки. На ее лице ужас и отчаяние, словно ей что-то угрожает… а может быть, ему. Кедрин шагнул к ней, но едва покинул свое жалкое укрытие, прямо перед ним сверкнула молния. Воздух наполнился тошнотворной вонью горелого мяса. Там, где молния вонзились в землю, трава почернела и обуглилась. Над обожженной землей поднялись языки пламени — сперва лишь невысокие одиночные кисточки. Но они росли, жадно тянулись вверх — и вот уже огненная стена поднимается до самого неба. Пламя ревет, выплевывая обжигающие языки, словно отгоняет — не подходи!.. Откуда-то Кедрин знал, что Уинетт не может выйти из-за этой преграды. Раскаты хохота гремели все чаще, в реве пламени чудился какой-то голос, который звал Кедрина по имени — снова и снова, с жадной, завораживающей настойчивостью.

Кедрин поднял руки, чтобы защитить лицо, но пламя опаляло ему ладони.

— Уинетт, — закричал он что есть силы, — Уинетт!

Он почувствовал, как чьи-то руки вцепились в него, и попытался вырваться. «Кедрин, Кедрин», — выкликал и выкликал голос в пламени. В нем начало появляться что-то знакомое… и юноша узнал голос слуги, который встречал его у двери.

Кедрин с облегчением вздохнул.

— Вигранд? Это ты, Вигранд?

— Да, принц, — голос раздался совсем рядом. — Тебе, наверно, приснилось что-то? Я слышал, ты звал Сестру. Привести ее?

— Нет, — Кедрин помотал головой. По правде говоря, он хотел лишь одного: чтобы Уинетт оказалась рядом. Почувствовать ее руку в своей, прижать ее к себе…

— Не надо. Не беспокой ее.

— Может, вина с медом?

Кедрин кивнул. Он все еще был в смятении, и по коже то и дело пробегал озноб — и от пережитого потрясения, и оттого, что простыни оказались влажными от пота.

Он лежал, приводя в порядок свои чувства. Потом услышал, как вернулся слуга, и ладони коснулась глянцевая поверхность чашки. Ощущение твердой глины в руке успокаивало. Сильные руки подняли юношу и поправили пропитанные потом подушки, чтобы усадить его поудобнее.

— Спасибо, — поблагодарил Кедрин между глотками. Он наслаждался сладким питьем, от которого по телу разливалось тепло. — Мне и вправду приснился дурной сон.

— Немудрено.

Кровать качнулась: Вигранд присел на краешек с типично тамурской непринужденностью.

— Мне перед битвой всегда что-нибудь снилось — такая жуть! Я, бывает, на крик кричал и бился, так что капитан ставил меня в ночные дозоры, чтобы я остальным дал поспать. Это сейчас я слуга — с тех пор, как сандурканец проткнул мне ногу копьем. Помню, мне снилось, что я — вепрь, и у меня клыки сломаны. Я слышу, как трубят охотники, а бежать не могу. Собаки лают, наседают со всех сторон… и тут громадный сандурканец — настоящий великан, наверно, таких и на свете-то не бывает — подъезжает на своей волосатой коняшке и вонзает копье прямо в меня. Капитан — Рамур его звали, теперь-то он давно уже умер, — разбудил меня и сказал, что, если я не могу спать спокойно, он перережет мне горло… что из-за меня остальные заснут в седлах, а завтра будет большая драка… Все допили? Вот и славно, давайте, я возьму… В тот день меня и проткнули, хотя не думаю, что это как-то связано со сном. А после…

Он замолчал. Кедрин тихо похрапывал во сне. Вигранд улыбнулся, осторожно поднялся с кровати и повыше укрыл юношу одеялом.

— Добрых снов, Кедрин. Выспись как следует — впереди трудный путь…

Он тепло посмотрел на юношу. Когда еще доведется свидеться — если вообще доведется… Прихрамывая — напомнила о себе старая рана, — слуга вышел в прихожую, где устроился на собственной кровати и сразу уснул. Этой ночью он снов не видел.

Остаток ночи Кедрин тоже проспал спокойно. Кошмары больше не тревожили его. Однако когда он проснулся, подробности сновидения всплыли в его памяти с пугающей ясностью. Кедрин чувствовал себя совершено разбитым, словно не спал полночи. Было еще рано, домочадцы только начали вставать. Юноша натянул одежду и кликнул Вигранда, чтобы тот отвел его в баню. Обычно купание помогало освежить голову. Тепшен был уже там: уроженец востока имел привычку купаться после пробуждения и перед сном.

— Как погода? — спросил Кедрин, погружаясь в бассейн.

— Еще только светает, — отозвался кьо. — Но я думаю, подходящий день для поездки.

Кедрин усмехнулся. Только Тепшен мог назвать это путешествие «поездкой»… хорошо, что не «прогулкой».

— Долго нам добираться до Фединского Перевала? — осведомился юноша.

— Все зависит от Сестры. Будь мы одни — возможно, дней двадцать, смотря по погоде. Но Сестра… я не знаю, как она сидит в седле.

Кедрину как-то не приходило в голову спросить Уинетт, умеет ли она ездить верхом. В голове мелькнула тревожная мысль.

— Ты недоволен ее присутствием?

— Как я могу? — ответил кьо. — Ты в ней нуждаешься.

— Да, — тихо повторил Кедрин. — Нуждаюсь.

Тепшен Лал уловил скрытый смысл его заявления. Он прищурившись поглядел на юношу, окутанного клубами пара — так мог бы смотреть отец на сына.

— Твоей цели достичь нелегко, — произнес он жестко, — но будет еще труднее, если твое сердце в смятении. Верни себе зрение, а потом думай о другом.

— Твой совет разумен как всегда, Тепшен, — улыбнулся Кедрин, — и я готов его принять… хотя это нелегко.

— Большая победа даром не дается, — ответил кьо.

— Конечно.

Возможно, в этих словах был еще какой-то скрытый смысл. Кедрин уже собирался спросить, но в этот момент Тепшен встал.

— Идем, время не ждет.

В сопровождении учителя Кедрин последовал в другой бассейн. Обжигающее прикосновение ледяной воды окончательно разогнало сон.

В покои Кедрина они вернулись вместе. Вигранд уже приготовил принцу походное снаряжение. Кедрин оделся и, предоставив слуге упаковать седельные сумки, ощупью двинулся по коридору к двери Уинетт. Он постучал и услышал, как дверь отворилась. Потом раздался голос Уинетт:

— Ты готов к неожиданностям?

— Да, — ответил он осторожно.

— Тогда смотри, — она хихикнула и взяла его за руку.

Мир снова стал видимым, и Кедрин расплылся в улыбке. Волосы Уинетт были зачесаны назад и туго стянуты на затылке голубой лентой, образуя великолепный хвост. Кожаная куртка цвета лесного ореха, отороченная черным мехом, делала ее похожей на мальчика. Талию перетягивал широкий кожаный ремень, на котором красовался тамурский кинжал с серебряной рукояткой. Черные кожаные штаны для верховой езды были заправлены в высокие сапоги для верховой езды. Перед ним стояла юная воительница, мало похожая на Сестру Эстревана.

— Ну как? — не выпуская его пальцев, она подняла руку и обернулась вокруг себя, точно в танце. — Подходит для путешествия?

— Ты прелестна, — выдохнул Кедрин.

— Только очень жарко, — отозвалась она с улыбкой.

— Зато в дороге не будет холодно, — он улыбнулся в ответ. — Тепшена это беспокоит.

Они спустились в трапезную. Отряд был почти в сборе, и появление Уинетт было встречено гулом одобрения. Вскоре в трапезной появились Бедир и Ирла. После завтрака объявили сбор в конюшнях.

Кони были уже оседланы и нетерпеливо переступали с ноги на ногу, выдыхая в холодный воздух клубы пара. Утро выдалось ясное. Казалось, серовато-голубую эмаль неба тщательно протерли, смыв все следы облачности. На крышах и укреплениях ярко сверкала изморозь. Воины, уже в плащах, проверяли упряжь и снаряжение. Взяв за руку Уинетт, Кедрин последовал их примеру — он хотел лично осмотреть каждый узел и каждую пряжку. Ирла обняла сына, еще раз прошептав благословенье, Бедир пожал ему руку. Наконец вперед выступила Лавия в длинном плаще цвета эстреванской лазури, чтобы произнести напутственную молитву Сестер:

— Да пребудет с вами Госпожа. И да ведет вас, и хранит от всякой напасти — днем и ночью, на земле и на водах, спящих и бодрствующих…

Ворота были уже распахнуты. Во дворе и на парапетах уже столпились все, кого не занимали неотложные дела. Возгласы подхватило многоголосое эхо — словно древние стены Твердыни тоже прощались с наследником Тамура. Всадники выехали за ворота, и копыта коней глухо застучали по затвердевшему снегу. Кедрин и Уинетт по-прежнему держались за руки. С другой стороны от юноши пристроился Тепшен. У подножия гласиса Кедрин остановил коня и обернулся. Бедир стоял под аркой, положив руку на плечо жены. Только они двое вышли за ворота, но Кедрину показалось, что множество глаз смотрят ему вслед.

Он на миг поднял руку, потом улыбнулся и поглядел на своих спутников.

— Да поможет нам Госпожа.

— Да будет так, — с жаром ответила Уинетт и улыбнулась в ответ.

— Поехали, — напомнил кьо.

Кедрин выпустил руку Сестры. Кешский скакун подстраивался под шаг коня кьо. С другой стороны слышался неровный перестук — конь Уинетт никак не мог приноровиться к их шагу, а может быть, просто не привык к такой легкой ноше. Ветерок холодил лицо, и Кедрин улыбался. Он не думал ни о родном доме, который только что оставил, ни о том, что ждет впереди. Легкая, пьянящая радость наполняла его, не оставляя места ни сожалениям, ни тревогам.

* * *

Мейас Селеруна вцепился в планшир «Варгаллы», рискуя ободрать с него лак вместе с позолотой, и болезненно морщился. Качка усиливалась. Ветер трепал редеющие волосы галичанина, еще недавно завитые и искусно уложенные, а от ледяных пощечин пухлые щеки побагровели так, что не нужно было румян. Остальные приближенные Хаттима Сетийяна страдали не меньше — и от качки, и от тяжелых мыслей, которые никто не осмеливался высказать. Но заговори кто-нибудь — и они бы обнаружили, что мысли сходятся не только у глупых людей.

В этом ветре есть что-то противоестественное… как и в их новом спутнике. С тех пор, как Хаттим привел на борт этого странного чужака, ветер словно взбесился. Ночью, когда корабль пристает к берегу, становится потише, а наутро, как только поднимут якорь, снова невозможно выйти на палубу. Капитан говорит, что зима здесь ни при чем. Сколько он ни плавал, никогда такого не было. Впрочем, уж кому-кому, а капитану грех жаловаться — равно как и гребцам: они наконец-то могут передохнуть. Барка и под парусами летит как на крыльях. Так, пожалуй, они догонят королевский корабль на подходе к Андурелу… или прибудут следом за ним. Многих это радовало, но Мейас Селеруна подобных восторгов не разделял.

Слишком уж поспешно они покинули Нируэн. Хаттим появился ни свет ни заря, созвал слуг и свиту и объявил, что они немедленном отплывают. Девка, которую Селеруна привел к нему, куда-то подевалась. Конечно, хозяину таверны было заранее уплачено несколько серебряных монет. Но Хаттим был уж слишком бодр для человека, который… приятно провел ночь. А потом на пристани появился незнакомец, закутанный в просторный плащ с капюшоном — так, что лица не разглядеть. Правитель приветствовал его, будто долгожданного гостя, устроил в собственной каюте… С тех пор вход туда закрыт для всех. Хаттим оставался наедине с этим чужаком весь день, пока барка плыла от пристани к пристани. Лишь в сумерках правитель Усть-Галича появлялся на палубе — и всегда один. Как успел заметить толстяк, сам незнакомец ни разу не покидал каюты. Он даже не принимал участия в трапезах — словно не решался сойти на берег. Расспрашивать правителя Хаттима — себе дороже, Мейас Селеруна знал это как никто другой. Он подходил с вопросами к галичанам, даже к матросам — но все тщетно. Оставалось лишь запастись терпением — в том числе и для того, чтобы переносить непогоду.

Селеруна был не одинок. Придворные бродили по палубе, стараясь укрыться от ветра, и перебрасывались ворчливыми замечаниями. Новые порядки никого не радовали, но никто не осмеливался задавать правителю вопросы. Слишком хорошо запомнилось, как Селеруна, попросивший убежища от непогоды, был пинком вышвырнут из каюты. Хаттим, появившийся на пороге, объявил, что всякий, кто последует примеру этого нахала, может оставаться со своими жалобами на берегу и искать более удобный способ передвижения.

Нет, куда спокойнее укрыться в маленькой каюте капитана — а то и на нижней палубе, среди гребцов. По ночам — теплый ужин в какой-нибудь таверне, огонь в очаге… и можно хотя бы на время забыть о капризах погоды.

Все это порядком надоело. Мейас Селеруна не припоминал, чтобы у него в роду были рыбаки или лодочники. Да и кто мог знать, что всю дорогу от Высокой Крепости до Андурела он будет мерзнуть на палубе?! Но куда больше его тревожил сам Хаттим. Перемены настроения, которым был подвержен правитель Усть-Галича, были ни для кого не внове, а деяния юного тамурского принца добавили в это разнообразие мрачных красок. Но теперь тут что-то большее. Селеруна чувствовал это. И ветер — он просто до костей пронизывает. Ни холод, ни сырость никогда не вызывали таких ощущений. Но никакие телесные страдания не сравнятся с этой грызущей тревогой. Растревоженное любопытство не унималось. Кто все-таки этот таинственный незнакомец? И почему Хаттим держит его у себя в каюте?

Селеруна в раздражении тряхнул головой и неуклюже двинулся по палубе, чтобы одолжить фляжку у Баджина Дарлата. Сделав глоток, толстяк задумчиво уставился в воду, глядя, как на ее поверхности возникают водоворотики, и вполуха слушал, как переговариваются придворные, строя бесконечные догадки.

Кто он такой?

Откуда он взялся?

Почему никогда не выходит на палубу?

Почему в каюту никого не пускают?

Неужели он имеет какую-то власть над Хаттимом?

За что его так отличают?

Кто он?..

— Может быть, какой-нибудь речной дух? И он околдовал Хаттима? — вмешался наконец Селеруна. — И теперь нам одна дорога…

— Ты думаешь?..

Похоже, Баджин воспринял это всерьез. Возвращая флягу, Селеруна глянул молодому человеку в глаза и не увидел ничего, кроме растерянности. Да поможет нам Госпожа… совсем дурак, и мозги тухлые.

— Нет, Баджин, я не знаю, — он покачал головой. — Не знаю, кто он такой. И в духов я не верю. И в призраков не верю, и в гоблинов.

— Это он привел ветер, — упрямо пробормотал Баджин. Да, подбрось мысль в пустую башку — она и будет там вертеться.

— Тогда скажи ему спасибо. При таком ветре мы скоро будем дома.

И зачем Хаттим окружил себя такими простофилями?!

— Чем быстрее мы плывем, — назидательно произнес Селеруна, успокаивая не столько Баджина, сколько самого себя, — тем раньше расстанемся с этой треклятой рекой и благополучно разойдемся по домам.

— Если только он не гонит нас на верную смерть.

Селеруна бросил на молодого человека красноречивый взгляд, но не придумал, что ответить, а потому повернулся к нему спиной, решив не заботиться о хороших манерах, и направился в каюту судовладельца. Там можно было, по крайней мере, укрыться от ветра… К тому же этот, по крайней мере, занят делом и не болтает.

В это время Хаттим Сетийян лежал в своей каюте на подушках, то и дело вытирая пот. Он отчаянно страдал от духоты. Жаровня, которую потребовал Тоз, раскалилась так, словно снаружи стоял лютый мороз, и в тесной каюте было нечем дышать. Ветер тщетно колотился в плотно задвинутые ставни. Но колдун, похоже, наслаждался жарой и тяжелыми запахами. Он кутался в плащ, который дал ему Хаттим, и его глаза светились, как угли в жаровне. Наконец правитель осмелился подать голос:

— Скоро мы прибудем в Андурел.

— Всему свое время. Без меня тебе спешить некуда.

От этого свистящего шепота у правителя Усть-Галича по-прежнему пробегал мороз по коже.

— Пойдут кривотолки… — галичанин неопределенно махнул рукой в сторону двери. Он догадывался, что сейчас творится на палубе.

— Они ничего не скажут.

— Ты уверен? — Хаттим потянулся к графину, который стоял на низком столике. Колдун явно заметил это движение. — На берегу им будет трудно держать язык за зубами.

— Они поймут, что еще труднее его распускать, — ответил Тоз. — Об этом я позабочусь.

Хаттим наполнил кубок и сделал глоток. Вино сильно нагрелось. Интересно, каким образом Посланец надеется обеспечить молчание доброй сотни человек. Впрочем, задать вопрос правитель не осмелился… или не слишком хотел знать ответ. В конце концов, способы наверняка есть, а какие… об этом лучше не думать.

Теперь, когда появилось время все обдумать, сделка с Посланцем начала вызывать у него сомнения. Но отказаться… Страшно было даже подумать о том, во что выльется гнев Тоза. К тому же жажда власти действовала на южанина, как шпоры на скакуна. Тоз — союзник, на этот счет не могло быть ни малейших сомнений. Грозный, могущественный… И все же при мысли о некоторых его деяниях кровь застывала в жилах. Хаттим знал, что каждую ночь Посланец появляется на улицах приречных городков, где в домах спят люди. И каждую ночь в одном из них оставался иссохший труп, из которого было высосано нечто большее, чем жизнь. Чем еще он мог развлекаться — Хаттим предпочитал не задумываться. Теперь они с Тозом связаны общими целями.

— Не сомневайся.

Хаттим вздрогнул и пролил вино. Неужели проклятый колдун читает мысли?

— Я дам тебе все, что обещал, и пройдет не так много времени, прежде чем ты это получишь. Ожидание досадно, но мы не должны рисковать. Поспешность вызовет подозрения.

— Хочешь сказать, твое присутствие не вызовет подозрений? — спросил галичанин. — В Андуреле полно Сестер.

Тоз вздрогнул — а может быть, Хаттиму только показалось. Широкий плащ скрадывал движения колдуна… и к тому же его тело двигалось не совсем так, как у людей.

— Они меня не увидят, — прошелестел Тоз. — И не ощутят моего присутствия. Я проникну в Белый Дворец под покровом чар, как пришел к тебе.

Хаттим непроизвольно почесал шею. Тоз объяснил ему, как он проник в Высокую Крепость. Следы почти исчезли, но при воспоминании об этом Хаттим испытывал прилив тошноты. Он бы предпочел достичь своих целей посредством интриг, а не колдовства. Но Тоз, судя по всему, придерживается иного мнения. Так что придется играть по чужим правилам — раз уж дело дошло до того, чтобы доверить свою судьбу слуге Эшера.

— Подумай о Белом Дворце, — проговорил Тоз. Жуткая гримаса, растянувшая безгубый рот, очевидно, означала улыбку. — Подумай о власти. Подумай о Тамуре и Кеше под твоей пятой. Вспомни, что я могу тебе дать все это.

А могу и не дать… В этих словах таилась угроза. Хаттим кивнул и глотнул вина. Теперь он связан по рукам и ногам, и пути назад не будет. Он отдал себя в руки Тоза, следовательно, и Эшера. Госпожа могла бы простить его, но Властелин Нижних пределов… Нечего и думать о пощаде, если он, Хаттим Сетийян, попытается пристать к другому берегу.

— Я кое-что сделаю перед тем, как мы прибудем в Андурел, — проговорил Тоз тоном ребенка, утешающего куклу. — Твои приближенные даже не вспомнят, что видели что-то необычное. Тебе останется только остановиться в Белом Дворце, как велит обычай, и улаживать свои дела с Эшривелью. Остальное — моя забота. Ты займешь место Дарра… раньше, чем думаешь.

Он повернул к Хаттиму голову, увенчанную гривой цвета золы, — и правитель Усть-Галича понял, что не может отвести взгляд. Глубоко посаженные глаза горели рубиновым светом. Казалось, он глядит в пролом, где адское дыхание раздувает подземное пламя, и оно разгорается с новой силой. Хаттим почувствовал, что обливается потом. Но сомнения отступили. Теперь его переполняло доверие. Правитель поднял свой кубок, словно произносил тост:

— Как пожелаешь, Тоз.

— Да, — повторил Посланец, — как я пожелаю.

* * *

Дорога к Фединскому Перевалу изобиловала постоялыми дворами, деревнями и придорожными гостиницами, готовыми предоставить путнику все необходимое. Они попадались куда чаще, чем на дороге от Высокой Крепости, так что Кедрину и его спутникам не приходилось ночевать в палатках. Погода держалась хорошая, а Уинетт оказалась достаточно умелой наездницей, и Тепшен, опасавшийся, что придется ехать медленно, успокоился. В первую ночь отряд был уже в Эмшолде. Когда солнце опускалось за горизонт, они грелись в горячей бане. Их ждала горячая еда и удобные постели. Радушные жители деревеньки не скрывали своей радости от визита принца и его свиты.

С рассветом отряд продолжал свой путь. В сумерках показался постоялый двор на перекрестке с дорогой на Морфахский перевал. Потом проследовали Нигранд, Баршом, Форшолд, Уират… Лошади резво трусили по ровной дороге. Но между Куэллоном и Рэмшолдом, последним поселением перед Лозинскими холмами, пошел снег, и ехать пришлось медленнее. Отряд Кедрина нашел приют на одинокой усадьбе, и хозяйка сбилась с ног, не зная, как угодить принцу Тамура.

На четырнадцатый день они прибыли в Лозвит. Над городком нависали, поднимаясь до неба, пики Лозин.

Вблизи горы выглядели устрашающе. Здесь они были еще выше, чем у Высокой Крепости, и казались каменной стеной, подпирающей небосвод. Луга, окружавшие город, и деревья, которыми поросли низкие склоны, были уже укутаны снегом. Лишь изредка черные сучья прорывали его ослепительный покров. Над ними высились голые скалы, слишком отвесные, чтобы на них удерживался снег, — казалось, когтистая лапа оцарапала белоснежные стены. Пики Лозин терялись в белом тумане, словно врастали в облака. Нет, никакая сила не могла преодолеть эту преграду. Отсюда, от Лозвита, перевал не был виден. Казалось, несокрушимая стена разделяет Тамур и Белтреван.

Уинетт и Кедрин шли рука в руке по улицам города. Снег набивался в сапоги, ледяной воздух щипал щеки. Здесь пригодилось все зимнее снаряжение, которое Уинетт получила от Ирлы. Кутаясь в теплый плащ, Сестра мысленно благодарила супругу правителя. От грозного великолепия гор веяло холодом. Зато Кедрин чувствовал себя, как дома. Ему не раз случалось бывать в этих местах, к тому же он родился и вырос в Тамуре. И холодная красота Лозин, и суровые зимы были ему не в диковинку. Куда больше его волновало другое: они приближались к цели своих поисков. Однако Тепшен настоял на том, чтобы сделать остановку.

— Прежде чем взбираться в горы, надо дать отдых лошадям, — сказал он.

Кедрин согласился. Это была возможность развлечь Уинетт, показав ей Лозвит.

Городок притулился на краю леса. Низкие домишки с плоскими крышами строились из дерева и отапливались деревом. Ярко выкрашенные балконы нависали над узкими улочками, которые то и дело огибали коровники и амбары.

— По весне, — сообщил Кедрин, — стада начинают перегонять в горы — все выше и выше, по мере того, как с горных пастбищ сходит снег. Там они пасутся до самой зимы, а потом все начинается в обратном порядке. Трава оказывается под снегом, и скот гонят на нижние склоны, где можно найти корм и укрыться от непогоды.

Они шли мимо замерзшего пруда. На льду катались ребятишки, в воздухе звенели крики и смех. Им вторили переливы колокольчиков — зимой жители Лозвита разъезжали на санях, запряженных лошадьми. Этот славный гостеприимный городок радовал одним своим видом. Столько дней прошло в пути, а впереди — снова путь, полный опасности… эта короткая передышка была как нельзя кстати.

Двери постоялого двора, где они остановились, были открыты для гостей во всякое время дня и ночи. В очаге общей комнаты пело пламя. Трубы были расположены так хитро, что тепло нагретый воздух отапливал спальни. Как хорошо было сидеть в тепле и уюте, слушая, как снаружи беснуется метель! Снегопады случались по ночам. Наутро горные склоны над поселком становились розово-золотыми, а на закате снег заливало зловещим пурпуром. Уинетт поймала себя на мысли, что не отказалась бы пожить в предгорьях Лозин. Здесь светлее и не так сыро, как в долине Идре, где находится Высокая Крепость. В городке жили две Сестры, Целительница и Наставница. Встреча была вдвойне радостной: обе знали Уинетт еще по Эстревану, и она почувствовала почти сожаление, когда Тепшен Лал объявил, что отдыху конец. Пора было продолжать путь, пока перевалы не завалило снегом.

— Дорога станет хуже, — предостерег кьо. — Тропа идет в горы, ее постоянно заметает. Фединская Крепость стоит у входа на перевал. Когда мы ее минуем, зима покажет всю свою силу.

— Как долго мы пробудем в горах? — поинтересовалась Уинетт.

— Если нас ничто не задержит… думаю, восемь или девять дней, — ответил Тепшен.

Уинетт отвернулась и посмотрела в окно. Разговор происходил в общей комнате. Толстый серп луны слабо подсвечивал вершины гор, и их силуэт выглядел зловеще. И им придется перебираться через это нагромождение камней и льда… При этой мысли Уинетт содрогнулась.

Кедрин сжал ее руку.

— В Белтреване будет легче.

Уинетт улыбнулась, отгоняя тревогу. Но ей по-прежнему казалось, что из-за неприступной белой стены исходит затаенная угроза — словно она чувствовала, как Эшер пытается прорваться сквозь преграду, воздвигнутую Госпожой.

— Постарайтесь выспаться, — промолвил Тепшен. — Выходим на рассвете.

Никто не возражал. На следующее утро, когда солнце уже поднялось, весь отряд собрался во дворе гостиницы. День снова обещал быть ясным, хотя всю ночь шел снег. Зима приближалась, грозя заступить им дорогу. Медлить не стоило. Один за другим принц и его спутники покидали двор гостиницы. Хозяин, вся его родня и слуги столпились во дворе, наперебой желая им доброго пути. Тепшен замыкал строй, ведя под уздцы двух крепких вьючных лошадок, которыми успел обзавестись.

Слепота Кедрина не была помехой, пока ровные лужайки не сменились лесом. Подъем становился все круче. Между деревьев громоздились высокие сугробы, которые то и дело сползали на тропу, и лошади пробивались сквозь них, вздымая облака сверкающей снежной пыли. Порой воины по очереди выходили вперед, чтобы протаптывать проход. Кедрин с Уинетт пристроились в хвост процессии. Кешский скакун ступал осторожно, словно плыл по снежному коридору. Ехать, держась за руки, больше не удавалось. Сестра могла лишь предупреждать Кедрина, если видела низкую ветку или яму. Ближе к полудню она убедилась, что на Лозинах не всегда можно доверять глазам. Склон, только что казавшийся гладким и пологим, оказывался головокружительной кручей. Не раз тропа проходила по узким карнизам, по самому краю отвесных обрывов, или по изломанным гребням, где неосторожного ждала незавидная участь. Несколько раз Тепшен Лал привязывал к уздечке веревку и, не обращая внимания на протесты своего скакуна, вел его вверх по склону. Тем временем наступили сумерки, а отряд, казалось, прошел совсем недалеко.

— Это все из-за меня, — сокрушенно промолвил Кедрин.

— Завтра мы будем в крепости, — заверил Тепшен — так, чтобы слышали остальные. — У нас достаточно времени. Видите?

Он обвел рукой склон, показывая путь, который они одолели. Уинетт поспешно коснулась запястья Кедрина.

Лагерь разбили на каменистой площадке, защищенной с двух сторон голыми отвесными стенками. Стреноженные лошади уже сунули морды в торбы с овсом, приобретенным заботами кьо. Над костром поплыл восхитительный аромат жареного мяса. Запад пылал всеми оттенками пурпура и золота, а прямо над головой опаловыми обелисками сверкали вершины — то ли гигантские полупрозрачные кристаллы, усыпанные золотыми и серебряными блестками, то ли застывшее голубое пламя. Лес, темный и молчаливый, черными и белыми полосами лежал внизу. Ночь уже затопила долины — словно у подножья гор разлилось озеро, черное, как смоль. Лишь россыпь крошечных огненных точек отмечала Лозвит — начало их пути.

— Какая красота, — прошептала Уинетт. Прощальное великолепие гаснущего дня, исполненное покоя, наполнило ее благоговейным трепетом.

— Это Тамур, — с гордостью произнес Кедрин.

— …с высоты орлиного полета.

— Хотел бы я быть орлом, — он улыбнулся и посмотрел на Сестру. Даже сейчас, укутанная в меха и в шапке, надвинутой до бровей, она была прекрасна. — Тогда я мог бы долететь до Белтревана и не подвергал бы тебя этому риску.

— Я сама решила тебя сопровождать, — возразила она. — Или я причиняю слишком много неудобств?

— Ну что ты, — он мотнул головой. — Ты никогда не будешь мне обузой.

— Ты хорошо держалась.

Тепшен стоял рядом, держа в руках миски, в которых дымилось жаркое. Кедрин засмеялся: за разговором они не заметили, как кьо подошел к ним. Увы, чтобы поесть, придется выпустить руку Уинетт.

— Ты еще не знаешь Тепшена, — усмехнулся он. — Это очень высокая похвала.

— Заслуженная похвала, — с важностью отозвался кьо. — Сестра ездит верхом, словно родилась в Тамуре.

— Спасибо, — сказала Уинетт, изучая его бесстрастные черты.

— Ган-вей, — Тепшен поклонился в пояс. — На языке моей родины это значит — заслуженная похвала. Она не требует благодарности.

Уинетт улыбнулась и направилась к костру. Наслаждаясь жарким, она снова и снова вспоминала слова кьо. Значит, никто не считает ее обузой, которую приходится терпеть только ради Кедрина. Ее приняли как равную, она стала частью этого мира. Ни костер, ни теплая пища не могли вызвать такого ощущения тепла и уюта, как эти мысли. К утру на крыше палатки вырос слой свежего снега. Небо так и не прояснилось. Хмурое солнце безрадостно поблескивало из-за скоплений туч, в воздухе все сильнее чувствовалась сырость. Надвигалась непогода, и отправляться нужно было как можно скорее. Воины поспешно оседлали коней, то и дело поглядывая на небо, словно оно грозило обрушиться им на голову.

Примерно это и произошло. Когда отряд выбирался из ущелья, штурмуя крутой склон, повалил снег. Вскоре за белой завесой задние уже не различали передних. Тепшен велел остановиться и взял у Кедрина поводья, настояв, чтобы принц позволил вести своего коня.

Медленно, очень медленно отряд пробивался сквозь снежную бурю. Уинетт все больше склонялась к тому, что добраться до Фединской Крепости к ночи не удастся. Пологие склоны пропали, теперь кругом было лишь нагромождение почти отвесных скал, расколотых ущельями. То и дело приходилось спешиваться и вести коней в поводу. Тропа петляла, огибая вершины, и Уинетт не раз замечала, что пересекает цепочку собственных следов. Изредка попадались цепи холмов, но чаще горы громоздились друг на друга. Высокогорные долины обрывались в пропасти, грозящие смертью тому, кто сойдет с тропы. По разломам бежали реки. Они срывались со скал, образуя каскады и пенясь на обточенных камнях. По берегам вода замерзала, образуя причудливые фигуры, и наконец исчезала в извилистых трещинах. Здесь и там из-под снега, точно зубы древних гигантских чудовищ, торчали голые скалы. Снегопад продолжался, лошади по грудь тонули в сугробах, громоздившихся между скалами. Трижды воинам приходилось карабкаться вверх по отвесным каменным стенкам, сбрасывать веревки и с их помощью поднимать лошадей на гребень хребта. Кедрин снова и снова проклинал свою слепоту. Каждый раз его заставляли обвязываться веревками и поднимали наверх, точно тюк с тряпьем.

Около полудня снегопад прекратился. Тучи понемногу расходились, и обессилевшее солнце начало проглядывать в разрывах. Близились сумерки, когда впереди показались стены крепости.

Отряд только что выкарабкался из неглубокой долины. Теперь они стояли на гребне, который плавно шел под уклон, словно прятал голову в расщелине. Перед ними было устье Фединского перевала. Справа и слева от гребня склоны расходились, образуя две чаши… нет, скорее два кубка. Их стенки были почти отвесными — за исключением того места, где Кедрин и его спутники только что выбрались наверх. Проход напоминал щель в каменной стене. Казалось, каменная стена расселась от старости и треснула, образовав узкую щель, и снег скатывался с ее гладких стен-сколов. Небо, набухая, опускалось на вершины скал, и темнота стекала по склонам и скапливалась в расщелинах и впадинах. Крепость стояла на уступе, слева от входа в ущелье. Место было выбрано на редкость удачно: из крепости просматривался как проход, так и каменная чаша. Ни одно дерево не росло на этих склонах. Даже для Уинетт, которая слабо разбиралась в военном деле, было ясно: никакая сила не в состоянии пересечь Лозины, миновав эту крепость. Казалось, еще шаг — и приветливое мерцание живого огня исчезнет среди угрюмых скал. Но свет не гас. Крепость зорко глядела во тьму.

— Как здесь уныло, — прошептала Уинетт.

— Что поделать, — отозвался Кедрин. — Крепость здесь необходима… вернее, была необходима — пока мы ждали нападения варваров.

— Не стоит задерживаться, — кьо тронул поводья, — идем, пока еще что-то видно.

Кедрин и Уинетт последовали за ним. Копыта лошадей разъезжались на заледеневших камнях. Один из воинов тут же пристроился рядом, чтобы при необходимости прийти принцу на помощь.

К воротам дорога поднималась по крутому гласису. Любой, кто не хотел покалечиться, поскользнувшись на ледяной корке, поневоле замедлил бы ход. Подъемный мост был опущен, но лучники уже выстроились на парапете с луками наизготове, а из-за частокола у подножья крепости выглядывали воины в тяжелых меховых плащах.

— Прошу отпереть ворота Кедрину Кэйтину, наследнику Тамура, — крикнул Тепшен, и юноша откинул капюшон, показывая лицо.

— Прошу принца и его спутников пожаловать, — дородный бородач в боевой кольчуге выступил вперед. — Ганн Резит, комендант Фединской Крепости, к вашим услугам.

Копыта коней зацокали по мосту, потом звук стал звонче — они подъезжали к воротам по обтесанному камню. Строй стражников сомкнулся позади, потом затрещали толстые деревянные засовы — и наконец маленький отряд проехал во двор.

— Принц Кедрин, — Ганн Резит подошел к скакуну Кедрина, почтительно придержал стремя, помогая наследнику спешиться, и улыбнулся в рыжую бороду, — мои люди в твоем распоряжении. Это большая честь для нас.

— Благодарю, Ганн, — принц спешился и протянул коменданту руку — явно для рукопожатия. От Уинетт не укрылось, как рыжебородый воин задержал взгляд на глазах Кедрина, потом смущенно поклонился и пожал ему руку.

— Позволь представить моих спутников. Сестра Уинетт, Тепшен Лал.

Резит снова поклонился. Интересно, откуда в свите наследника Сестра Кирье?

— Думаю, все формальности лучше проделать в тепле, — проговорил он, пытаясь скрыть неловкость. — Сейчас приготовят ужин, натопят бани… лошадей отведут в стойла…

Кедрин кивнул и сделал движение, словно нащупывал что-то в воздухе. Уинетт тут же взяла его за руку. Еще больше озадаченный, комендант повел гостей через двор. Дверь в жилые помещения казалась входом в пещеру: Фединская крепость лепилась к скале, как ласточкино гнездо.

Они очутились в комнате с низким потолком, которая была одновременно караулкой и прихожей. Хозяин и гости сняли плащи и проследовали дальше — по коридорам, освещенным факелами, в личные покои коменданта. Здесь по-прежнему ощущалась свежесть горного воздуха, хотя окна, прорезанные в толстой стене, напоминали бойницы и не раз использовались по этому назначению, поскольку выходили на перевал. Стены были завешены гобеленами, в очаге весело трещал огонь. Три рослых пса, дремавших на коврах, зашевелились и настороженно подняли головы. Резит проговорил что-то успокаивающее, и они снова задремали.

— Вы должны меня простить, — Резит указал гостям на стулья, окружавшие стол из полированного дуба, и крикнул через плечо, чтобы принесли вина. — Такая неожиданность… Какие-то неприятности? Я думал, война закончилась.

— Закончилась, — Кедрин расстегнул куртку и сбросил меховую одежду, — с варварами заключен мир.

— Медри принес весть. Но я думал, что ты отправишься в Эстреван.

— Я не поехал.

Кедрин взял за руку Уинетт. Ему было важно видеть лицо Резита. По мере того как юноша пересказывал слова Лавии, попутно объясняя присутствие Уинетт, обветренное лицо коменданта становилось все более мрачным.

— Не советую идти через перевал, принц. Снег идет не переставая, можно ждать чего угодно… обвалов, лавин… Прости, но я настаиваю: подожди немного. Пусть снег выше на склонах немного слежится.

— Немного — это сколько?

— Не могу сказать, — Резит пожал плечами. — Несколько недель… может быть, и дольше.

— Если Лавия права, мы не можем ждать, — Кедрин переглянулся с Тепшеном, и кьо кивнул. — Возможно, Посланец уже бродит по Королевствам и готовит свои колдовские штучки. Я должен как можно скорее добраться до Кургана Друла.

— Но на перевале небезопасно!

— Обвалы уже были?

— Пока нет. Но только пока.

— Тогда рискнем, — объявил Кедрин. — Вверим себя Госпоже.

Комендант снова нахмурился и в волнении пощипал бороду. Он был бы рад разубедить принца, но в голову ничего не приходило.

— Не думаю, что это разумно — полагаться лишь на Госпожу, если дело касается Фединского перевала, — неуверенно проговорил он наконец и с извиняющимся видом покосился на Уинетт. — Не подумайте, что я не крепок в вере, Сестра… но здесь проходит граница Тамура. За этими стенами лежат владения Эшера. Странные вещи случаются на Перевале… Народ лесов, конечно, поклялся соблюдать мир, но Владыка Нижних пределов клятв не давал.

Кедрин посмотрел на Уинетт.

— Здесь живет кто-нибудь из Сестер? — осведомилась она.

— Конечно. Гвенил, Сестра-Целительница. Но она скажет тебе то же самое.

— Я бы хотела с ней побеседовать.

Резит кивнул, поднялся и отправился на поиски Сестры Гвенил.

Целительница горячо приветствовала гостей. Она оказалась ровесницей Уинетт, но выглядела старше. Лицо Сестры, обожженное солнцем, снегом и ветром, огрубело, волосы выгорели почти добела. Рассказ Кедрина, похоже, вызвал у нее те же чувства, что и у коменданта. Она прищурилась и недоверчиво поджала губы.

— Господин Резит сказал вам правду, — проговорила она. — Снег только что выпал. Пока он не слежится, в горах очень опасно. Но еще хуже… Я чувствую, что Эшер приближается к Лозинам. Знаете, будто волк крадется в ночи. Госпожа воздвигла Преграду, чтобы он не проник в Королевства… но Ее сила не простирается на Белтреван.

— Ее сила всегда с нами, — возразила Уинетт, показывая талисман, висящий у нее на шее. — К тому же помни: Кедрин — Избранный.

— Тем больше причин для гнева Эшера, — сказала Гвенил.

— Разве поражение Орды его не ослабило? — спросил Кедрин.

— Безусловно, ослабило, — кивнула Сестра, — но не лишило сил. Варвары вас не тронут… но Эшеру подвластен не только огонь, но и силы природы. И Он не преминет этим воспользоваться.

— Как бы то ни было, у меня нет выбора, — отрезал юноша. — Я должен попытаться пройти через перевал.

— Мы уже были в Белтреване, — заговорил Тепшен. — Кажется, тогда Эшер был сильнее. Но Он не смог нас остановить. Я за то, чтобы идти.

— Уинетт? — спросил Кедрин.

— Мы должны… Ты должен прозреть и вернуться, чтобы бросить вызов Посланцу. Я уверена, от этого зависит судьба Королевств. Мы сделали первый шаг, и у нас нет выбора. Нет и не может быть. И… я иду с тобой.

Кедрин поглядел на нее, сияя от восхищения. Какое мужество!..

— Я задам тот же вопрос остальным, — проговорил он.

— Они не отступят, — ответил Тепшен.

Кьо не ошибся. Когда за ужином Кедрин заговорил об этом с тамурцами, все как один встали и объявили, что готовы продолжать путь. Все доводы Ганна Резита и Сестры Гвенил оказались бесполезны.

Отдых в гостеприимной крепости продолжался только сутки. На следующее утро Кедрин и его спутники вышли на перевал. Снегопад прекратился еще ночью, и ясное небо сияло, как полированная сталь. Даже ветер стих. Можно было надеяться, что молитвы Сестры Гвенил отведут опасности, но Ганн Резит не скрывал, что не рад отпускать принца. Гарнизон выстроился на парапете и над ущельем еще долго разносились нестройные крики. Снег успел слежаться и звонко постанывал под копытами лошадей.

Вскоре солнце поднялось в зенит, но скалы отбрасывали густую тень. Тропа свернула, крепость исчезла из виду. Отвесные каменные стены нависали над головой, словно грозя раздавить путников. Их острые края заледенели и переливались серебряным и голубым. Снега почти не нанесло, подковы звонко цокали по голым камням. Этот звук — единственное, что нарушало тишину — казался печальным и тревожным. В воздухе витали дурные предчувствия. Казалось, сами Лозины наблюдали их шествие, затаив дыхание… или кто-то таился среди скал и тоже наблюдал — и выжидал, спокойно и терпеливо. Солнце село, и пришлось остановиться, хотя они все еще не прошли перевал. Ночь обещала быть холодной: на этих голых камнях не мог закрепиться даже кустарник. О кострах пришлось забыть. Разговоры скоро утихли, и люди разошлись по палаткам, спеша укрыться под меховыми покрывалами и не смея признаться друг другу в жутком ощущении, что за ними наблюдают.

В этих диких горах светало поздно. Кедрин и его спутники встали еще в полумраке, чтобы пуститься в путь и поскорее выбраться на открытое место.

В полдень на них обрушился обвал.

Глава седьмая

Ветер, который так быстро гнал «Варгаллу» по течению Идре, стих и совсем прекратился. Это было некстати: до Андурела оставалось меньше суток ходу. Капитан приказал убрать паруса и скомандовал гребцам занимать места. Широкие полотнища уже были свернуты… и тут на палубе появился Хаттим Сетийян в сопровождении своего таинственного гостя и потребовал отменить приказ. Капитан немало удивился, но повиновался и велел бросить якорь, чтобы барку не снесло течением. Солнце уже клонилось к закату. Он надеялся, что около полуночи «Варгалла» уже будет стоять на пристани. И что взбрело в голову этому сумасброду-южанину? Еще немного — и придется швартоваться в темноте, а то и простоять всю ночь на якоре в ближайшем рыбачьем поселке. И то, и другое было нерадостно. В Андуреле капитана ждала подруга, к тому же он уже предвкушал, как выпьет доброго андурельского эля… Несомненно, его чаяния разделяла вся команда. Он не слишком старался изобразить восторг и даже не скрывал раздражения, когда Хаттим направился к нему, балансируя на качающейся палубе. Однако хмурая мина недолго омрачала его лицо. Странный спутник Хаттима подошел ближе, и капитан увидел под капюшоном два огненных овала. Похоже, это были глаза незнакомца, и тот смотрел прямо на него. Капитан раскрыл было рот, чтобы наконец произнести свой протест, но слова застряли у него в горле, и он понял, что не может отвести взгляд от собственных сапог.

Хаттим и Тоз поднялись по ступенькам на высокий полуют, не обращая внимания на любопытные взгляды свиты и команды, и встали рядом с капитаном.

— Слушай меня! — пронесся над палубой голос Хаттима. Впрочем, он мог и не напрягать связки: все глаза и так были устремлены на него.

В тот же миг Тоз отбросил капюшон. Наступило молчание, и по палубе пронесся вздох ужаса и отвращения. Мало кто не слышал о Посланце, а те, кто слышал, узнали таинственного гостя. Несколько рук взметнулось, чтобы сотворить жест-оберег, но Тоз уже поднял руку, словно передразнивая их движение. Между его пальцев возник мерцающий голубой луч. Он становился все шире — и вот уже из ладони колдуна бил сноп пламени, которое трещало и плевалось искрами. С расширенными от ужаса глазами люди смотрели на огонь, словно кролики, завороженные взглядом змеи. Никто не шевелился. Никто не подал голоса, не бросился бежать… Сноп пламени превратился в колесо. Оно вращалось, точно чудовищный гончарный круг, и руки Посланца двигались над ним, слово лепили невидимое изделие. Глухой с присвистом голос казался звуком двух костей, трущихся друг о друга — до последнего слога. Этот звук разнесся, словно удар грома, и «Варгалла» запрыгала на волнах. И тут же Тоз простер руки над головами людей.

С кривых пальцев колдуна сорвались мириады синеватых искр. Ярко осветив барку, они, словно дротики, вонзались в застывшие от ужаса лица — и в глазах загорался безумный блеск, а лица превращались в маски, лишенные всякого выражения. Потом все исчезло. Тоз повернулся к Хаттиму, его треугольный рот изогнулся в улыбке.

— Они ничего не вспомнят, — прошелестел он, — как я тебе и обещал. Они плыли быстро, потому что дул попутный ветер, а ты был болен и не мог выходить из каюты.

— А ты? — тихо спросил Хаттим. Во рту у него пересохло.

— Я присоединюсь к тебе в Андуреле. И ты получишь все, что я обещал. Когда выйдешь на сушу, избегай Сестер. Сошлись на недомогание. Но как можно скорее доберись до своих покоев… и жди меня.

Хаттим кивнул — и непроизвольно отступил на шаг: колдун снова начал бормотать что-то на своем невообразимом языке. На этот раз обошлось без фейерверка. Лишь красноватое сияние окутало колдуна. Сначала Хаттиму показалось, что у него плывет перед глазами: тощее тело Посланца заслоняло от него алый диск заходящего солнца. Но сияние усиливалось, в воздухе запахло серой. Тоз исчез, и у галичанина перехватило дыхание: на том месте, где только что стоял Посланец, сидела ворона. Хаттим помотал головой, но глаза птицы, горящие, как рубины, притягивали взгляд. Ворона прыгнула на рукоятку румпеля, потом оттолкнулась, царапнув дерево острыми когтями, расправила широкие крылья и по спирали ушла вверх. Описав круг над кораблями, она поднялась еще выше и помчалась на юг, к Андурелу.

Хаттим почувствовал, что волосы у него на голове встают дыбом, а вдоль позвоночника пробегают ледяные иголочки. Его колотил озноб. Но лишь тогда, когда черная точка растаяла в небе, он смог опустить глаза и оглядеть застывшую в молчании палубу.

— Кровь Госпожи! — раздался вопль капитана. — Треклятый якорь соскользнул! Травите канат, топите весла! И не жалейте спину — глядишь, к полуночи доберемся до пристани. Всем работать!

Этот зычный рев вывел из оцепенения команду, а заодно и Хаттима. Правитель перевел дух и придал лицу подобающее выражение. Придворные понемногу выходили из транса и задумчиво переглядывались.

— Тебе уже лучше, господин?

Хаттим уставился на Мейаса Селеруну, пытаясь уловить хоть какие-то признаки пережитого потрясения. Но лицо толстяка выражало лишь искреннее участие. Воистину, мощь колдуна была достойна удивления.

— Да, друг мой, благодарю тебя.

— Мы все о тебе беспокоились, — быстро вставил Таркас Верра.

— Думаю, это из-за погоды, — пробормотал Хаттим, пытаясь слабо улыбнуться. — Наконец этот ветер прекратился.

— Лучше уж плыть помедленней, зато не страдать от речной болезни, — вкрадчиво улыбнулся Селеруна, и остальные закивали.

— Мы причалим к полуночи, — объявил капитан. — Конечно… если пожелаешь, правитель Хаттим.

— Да, — отозвался Хаттим, — таково мое желание. И поторопитесь. Если причалим до полуночи… у меня есть бочонок эля.

— Спасибо, господин, — просиял капитан. И добавил громче: — Слышали, парни? Господин Хаттим ставит бочонок, если будем в Андуреле до полуночи!

Это известие было встречено громогласным одобрением. Весла опустились, разрезая пурпурную гладь Идре, и «Варгалла» полетела как на крыльях. Хаттим собрал свою свиту и отправился с ними в каюту, где выставил на стол лучшие вина из своего запаса. Придворные рассыпались в поздравлениях. Колдовство действительно стерло все ненужные воспоминания.

Как хорошо Тоз все продумал! Даже это позднее прибытие… В такое время ему не грозят любопытные взгляды Сестер. Чего доброго, они действительно что-нибудь почувствуют и доложат Дарру. А так… Во дворце он окажется уже за полночь, когда почти все спят. Не привлекая внимания, он удалится в свои покои… а там его встретит Тоз. Несомненно, колдун уже подготовил следующий ход. Хаттим улыбнулся, на этот раз от души. Впереди его ждала власть, могущество, слава… О цене думать было еще рано.

Он оглядел свою свиту. После многодневных мучений его приближенные наслаждались покоем и великолепными винами. Пользуясь отсутствием Тоза, Хаттим приказал залить жаровню и радовался прохладе. Он был болен, его лихорадило, вот и пришлось натопить пожарче… Желание напиться было велико, но Хаттим поборол искушение. Скоро они прибудут в Андурел, и голова должна оставаться свежей. Они слишком рады, что их господин снова в добром расположении духа, чтобы задавать лишние вопросы… а может быть, так действует колдовство. Придворные полулежали, облокотившись о подушки, разбросанные по каюте, а за бортом раздавался мерный плеск весел. «Варгалла» уверенно приближалась к Андурелу.

Возможно, таков был замысел Тоза, а может быть, просто совпадение, но корабль Хаттима достиг Андурела в новолуние. Идре казалась лентой темного металла, в ней отражались огни барки и мириады звезд, усыпавших ясное небо. Погружаясь и взлетая, весла разбрасывали сверкающие брызги, а на корме пронзительно ревел рожок, хотя на реке не было ни одной лодки.

С полуюта донесся крик капитана, и придворные высыпали на палубу. На горизонте показался Андурел. В этот час город казался белесой чертой, которую кто-то неровно провел поперек реки. Потом черта стала напоминать странный плот, плывущий над чернильной гладью. Плот превратился в длинный мост, соединяющий берега. Еще немного — и над самой водой замерцали огоньки. Здесь стояли таверны, которые не закрывались и по ночам. Над ними в темноте начинали проступать все новые огни. Это были дома знатных горожан, которые еще не отошли ко сну, и лавки, где торговали предметами роскоши. Пробравшись на корму, Хаттим вцепился в поручень и слушал, как кричит капитан:

— Сушить весла! Задний ход!

Повинуясь рулю, барка плавно скользила к пристани. Матросы спрыгнули на причал, чтобы отдать швартовы и опустить сходни — прежде, чем зеваки соберутся посмотреть, кто это прибыл в столь поздний час.

Хаттим был доволен, когда убедился, что его прибытие оказалось неожиданным. Встречать галичан вышли лишь трое заспанных чиновников. Распознав вымпел с восходящим солнцем и сообразив, что перед ними стоит правитель Усть-Галича, они смешались и попытались изобразить что-то вроде официального приветствия. Отпустив бедолаг, Хаттим приказал Мейасу Селеруне найти носилки, чтобы добраться во дворец. Потом он отстегнул кошелек и бросил его капитану. Тот поймал его на лету, привычным движением оценил содержимое и низко поклонился в знак благодарности.

— Никаких церемоний, — заявил Хаттим, обращаясь к Селеруне. — Я устал и немедленно лягу. Проследи, чтобы меня не беспокоили.

— Прислать Сестру-Целительницу, господин мой? — заботливо спросил толстяк. — Какое-нибудь снадобье?..

— Нет! — почти со страхом выпалил правитель. — Крепкий сон — это все, что мне нужно. И… время позднее, и я не хочу тревожить короля. Утром засвидетельствую ему свое почтение.

— Как пожелаешь, господин мой.

Селеруна был достаточно опытен, чтобы не настаивать. Он отвесил глубокий поклон и удалился.

Носилки нашлись скоро и на удивление неплохие. Хаттим уселся на подушки и задернул занавески. Носильщики подхватили паланкин и побежали по широкой улице, ведущей из гавани к Белому Дворцу. По мере того, как они поднимались по склону, сомнения снова ожили. Сейчас он со своей свитой прибудет во дворец. А если поблизости окажется кто-нибудь из Сестер — и почувствует чары, наведенные на его спутников? Или какую-нибудь метку, которую слуга Эшера оставил в знак заключенного соглашения… Нет. Он слишком далеко зашел, отступать поздно. К тому же навлечь на себя гнев Тоза… Это было куда страшнее, чем разоблачение.

Южанин почувствовал себя немного спокойнее, когда, чуть раздвинув занавески, увидел внешнюю стену Белого Дворца. Пламя факелов блеснуло на кирасе стражника, потом в отверстие скользнул блик: гвардеец опустил алебарду в знак того, что прибывшим отказывают в праве войти.

Мейас Селеруна протолкался вперед.

— Хаттим Сетийян, правитель Усть-Галича!

Алебарды поднялись, гвардейцы отдали честь. Хаттим вздохнул с облегчением и откинулся на подушки. Вот и хорошо. Пусть идет впереди и объясняется с гвардейцами.

В центральном дворе Белого Дворца галичан встретил капитан королевской стражи, вооруженный и в полных доспехах. Его вид показался Хаттиму угрожающим. Рядом стояли несколько воинов. Все они с каменными лицами наблюдали, как галичане выбираются из паланкинов.

— Правитель Хаттим? — сухо проговорил капитан. — Тебя не ожидали. Король уже в постели… иначе он, без сомнения, встретил бы вас подобающим образом.

— Был попутный ветер, — отозвался Хаттим, стараясь изобразить слабость. — Правда, речная болезнь… Я бы не хотел беспокоить короля, мы немедленно удалимся в мои покои.

— Как пожелаешь, правитель.

Капитан обернулся и приказал кому-то позвать дворецкого.

Выходя из носилок, Хаттим огляделся. Какая удача, что здесь не оказалось Сестер!

В этот момент примчался дворецкий. Он чуть не налетел на носилки и только тогда догадался, что подобает держаться более степенно, перевел дух и рассыпался в извинениях. Хаттим махнул рукой и был готов повторить свои объяснения.

— Мой господин устал, — важно объявил Селеруна. — Его покои готовы? Проследи, чтобы там развели огонь, принесли ужин и вино. И чтобы его никто не беспокоил.

Дворецкий наградил толстяка свирепым взглядом и отвесил поклон Хаттиму.

— Твои покои готовы, правитель… как всегда. Огонь разведут через пару мгновений… и я распоряжусь об остальном. Прошу, следуй за мной.

Хаттим вышел из носилок и зашагал по знакомым коридорам. В его покоях еще суетились слуги, но вскоре галичанин оказался один возле горящего очага. Из прихожей, где был накрыт столик, долетал аппетитный запах. Хаттим огляделся. Такие палаты могли украшать какую-нибудь из его резиденций: король приказал обставить покои правителей так, как принято у них на родине. Богатые гобелены контрастировали с каменной кладкой, на полу лежали роскошные ковры, над очагом и над дверцами платяного шкафа красовался герб Усть-Галича — восходящее золотое солнце. Еще немного — и этот герб будет повсюду в Белом Дворце… А сам Хаттим переберется этажом выше — туда, где обитает Дарр. Сейчас он, без сомнения, спит, как младенец… и ни о чем не подозревает. Будущий король фыркнул, наполнил кубок сладким галичским вином и мысленно произнес тост за успех. Окна покоя выходили в один из дворцовых садов. Ночь превратила стекла в темное зеркало, и Хаттим увидел свое отражение. На миг правителю показалось, что его золотоволосую голову венчает корона Андурела. Пожалуй, она ему к лицу.

Балконная дверь распахнулась. Хаттим выругался: на его зеленой с золотом рубахе расплылось винное пятно.

— Я тебя напугал?

В голосе Тоза звучала насмешка, но Хаттим не обратил на это внимания. Он во все глаза смотрел на колдуна. Галичанин понемногу начинал привыкать к проявлениям его сверхъестественных способностей, но эти перемены облика… Похоже, Тоз еще не завершил перевоплощения. Холодный ночной ветер тщетно пытался развеять отвратительную вонь, которая обычно сопровождала колдовство Посланца. Силуэт Тоза, казалось, трепетал. Впрочем, колдун уже успел набросить плащ, отороченный мехом. Но Хаттиму показалось, что за спиной у Посланца шевелятся полусложенные крылья, а шея вытянута и изогнута, как у птицы. Сейчас треугольный лик колдуна особенно сильно напоминал череп, на котором не полностью истлела плоть. Отблески пламени придавали землистой коже красноватый оттенок, но бесцветная грива, падающая на плечи, по-прежнему казалась подсвеченной белым лунным сиянием, а глаза горели, точно за ними полыхал кузнечный горн. Лишь позже Хаттим понял, что колдун действительно дрожит с головы до ног. Тоз уже стоял у очага, совсем по-человечески протягивая ладони к самому огню, и глядел на пламя с таким вожделением, словно от него зависело его существование.

— Тебя не видели? — Хаттим снова наполнил кубок. Колдун наконец-то принял привычный облик.

Тоз пошевелился, устраиваясь поудобнее, качнул головой и наградил южанина презрительным взглядом.

— А ты? Надеюсь, не встретил Сестер?

— Ни одной, — подтвердил Хаттим. — Но…

— Что? — Тоз еще придвинулся к очагу. На таком расстоянии от огня человек не просидел бы и минуты.

— Я не могу бегать от них до бесконечности. А если они почувствуют чары, которые ты напустил на мою свиту?

Тоз хохотнул. Звук получился негромким и сухим, точно гигантское насекомое пробежало в пыли.

— Магию часто не замечают, когда не ожидают. Эти чары не настолько меняют людей, чтобы привлечь внимание. Ты сделал так, как я тебе сказал?

— Конечно, — Хаттим смущенно кивнул. — Я сослался на болезнь, и меня оставили в одиночестве. И ни с кем не говорил, кроме капитана и дворецкого.

— А Дарр?

— Без сомнения, спит, — ответил Хаттим, непроизвольно поглядев на потолок. — Я прошел прямо сюда — в точности так, как ты велел.

— Хорошо, — безгубый рот Посланца скривило жуткое подобие улыбки. — Утром ты продолжаешь жаловаться на болезнь. И попроси, чтобы к тебе прислали Сестру.

Хаттим почувствовал, как его охватывает смятение. По его красивому лицу, точно рябь по водной глади, пробежала судорога.

— Мне нужна одна из них, — пояснил Тоз. — Эта Женщина дает Своим куколкам много силы. Я хочу обратить Ее силу против Нее самой. Это будет неплохое развлечение.

— Прямо здесь?!

Хаттим почувствовал, как у него останавливается дыхание. Он вспомнил иссохший труп девки, которую он нанял в нируэнской таверне.

— Ты еще сомневаешься во мне?

Тоз сделал шаг от камина. Этого было достаточно, чтобы Хаттим отпрянул назад, плеснув вином на ковер.

— Ты теперь часть моего замысла, Хаттим Сетийян. Не вздумай меня допрашивать. Твое дело — подчиняться. Завтра утром, когда придут слуги, ты прикажешь прислать Сестру-Целительницу. Ты понял?

— Да, — кивнул Хаттим.

— Риск невелик, — чуть мягче объяснил Тоз. — Ты прикажешь, чтобы тебя оставили одного с Сестрой. Когда все будет сделано, я… позабочусь, чтобы никто ничего не заподозрил.

Хаттим снова кивнул и наполнил кубок, хотя на этот раз он изменил галичскому вину в пользу эвшана.

— Не увлекайся хмельным, — предостерег чародей. — Мне нужна твоя голова… да и твоей невесте это не понравится.

Правитель криво улыбнулся. Но перед глазами уже стоял образ Эшривели — такой, какой Тоз показал ее той ночью в Нируэне, непреодолимо чувственной и желанной. Этот видение и все, что оно обещало, пьянило сильнее, чем эвшан. Чувствуя, как кружится голова, правитель Усть-Галича отставил кубок.

— Иди спать, — приказал колдун. — Я хочу, чтобы завтра ты выглядел как можно лучше. Ты встретишься с принцессой.

Проклятье! Это отродье Эшера говорит с ним так, словно он, правитель Усть-Галича, — просто кукла в его руках! Кукла, которую можно нарядить во что угодно, распоряжаться ею как заблагорассудится!.. Галичанин почувствовал, как в нем зашевелилось возмущение. Но жажда обещанной награды заставила умолкнуть раненую гордость… а еще сильнее был страх — страх перед гневом и могуществом колдуна. Склонив голову, Хаттим направился в спальню.

Он сомневался, что сможет уснуть, и некоторое время беспокойно ворочался. Одного упоминания об Эшривели было достаточно, чтобы разбудить самые пламенные мечтания.

…Возлюбленная моя,

позволь солнцу моей страны

светить над тобой.

Золотой виноград твоих губ

вызревает под его теплом,

сок его, пьяный в гроздях,

слаще вин, молодых и старых,

возлюбленная моя.

Волосы твои — драгоценный плащ,

лучше всяких нарядов.

Не спасайся под грубой тканью

от золотого солнца,

возлюбленная моя.

Стан твой — течение Идре,

кожа не тронута загаром.

Сдай мне две крепости у ее истоков,

я зажгу на их башнях сигнальные огни,

Возлюбленная моя.

Твои бедра — Усть-Идре и Вортигерн,

сдай мне город в излучине,

твой город с рубиновыми воротами…

Но вскоре накатила слабость, хотя голова еще оставалась ясной. Похоже, опять Тоз со своими колдовскими шуточками… Это была последняя отчетливая мысль. Хаттим провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, он обнаружил, что в окна бьет ослепительный свет. Воздух в комнате казался раскаленным — не столько от солнечных лучей, сколько от очага, который горел всю ночь. Хаттим встал, натянул длинную рубаху, и шелковистая ткань тут же прилипла к коже. Умывальник возле постели оказался полным, и Хаттим с удовольствием плеснул в лицо холодной водой.

Тоз по-прежнему стоял у очага в соседнем покое. Казалось, Посланец не шевельнулся в течение всей ночи — Хаттим очень хорошо запомнил его позу и мог поклясться, что она осталась прежней. Он даже не отодвинулся от огня. Любой человек, наверно, давно покрылся бы угольками.

— Пора, — объявил Тоз. Голод, еще миг назад сжимавший желудок Хаттима, бесследно исчез. — Позови слуг, и скажи, что тебе нужна Целительница.

— А если они тебя увидят? А Сестра? Уж она-то, конечно, должна заметить…

— Нет, — отрезал Тоз. — Хватит тянуть время! Слушайся меня.

Он произнес это так, что Хаттим почти бегом бросился в прихожую, до смерти перепугав заспанного слугу.

— Приведи владетеля Селеруну, — рявкнул Хаттим, обращаясь в его согнутой в поклоне спине.

Селеруна явился незамедлительно. Похоже, толстяка вытащили из постели. Утреннее платье было натянуто прямо на вышитую ночную рубашку, волосы, обычно завитые и уложенные, торчали в разные стороны. Пухлое лицо выглядело помятым — еще и потому, что толстяк не успел воспользоваться косметикой. Ночные туфли с кисточками не были предназначены для быстрого шага, и даже поклон выглядел не столь торжественным, как обычно.

— Мой господин? — пропыхтел он.

Хаттим знаком приказал ему затворить дверь и убедился, что Тоза нигде не видно.

— Я плохо себя чувствую, — сообщил правитель. — Пусть меня навестит… кто-нибудь из Сестер.

— Сей же момент, — ответил Селеруна. — А завтрак, господин мой? А что сказать королю?

— Сестру, — повторил Хаттим. — Больше никого и ничего. Да, и еще… известишь Дарра, что мне нездоровится, и передашь ему мои извинения. Я хочу побыть один.

— Хорошо, правитель, — Селеруна, кажется, смутился — но повиновался, как всегда, беспрекословно. Он вылетел из покоев весь пунцовый, и Хаттим услышал, как тот семенит по коридору, громко шаркая туфлями.

Едва дверь захлопнулась, он обернулся, но колдуна нигде не было. Ни в прихожей, ни в спальне, ни на балконе — он не заметил даже намека на то, что Тоз где-то прячется. Правитель Усть-Галича почувствовал, что к нему возвращается самообладание… впрочем, остатки эвшана, оставшегося с ночи, не повредят.

Обжигающая жидкость прокатилась в желудок, и по телу разлилось приятное тепло. Может, стоит прилечь? Но это желание, едва возникнув, тут же таинственным образом исчезло. Он должен был дождаться, пока не придет Сестра, и Тоз не проделает все, что задумал. Хаттим вздохнул и принялся за утренний туалет. Привычные действия вызывали у него отвращение. Он переоделся и принялся расчесывать свои длинные волосы. Одна прядь зацепилась за серьгу. Потом он привычно надел браслеты и кольца, выбрав самые скромные. У него еще осталось время, чтобы наполнить чашу эвшаном и осушить ее, прежде чем появилась Сестра.

При виде правителя Сестра Тера смутилась. Галичанин, похожий на тыкву, сообщил, что она должна поторопиться, ибо его господин близок к смерти. По правде сказать, Сестра не испытывала к правителю Усть-Галича теплых чувств. Этот щеголь ее порядком раздражал. Она согласилась осмотреть его, хотя сильно сомневалась, что положение столь серьезно. Скорее уж это речная болезнь, обострившаяся от неумеренного потребления вина. Но он болен, а ее долг — сострадание и помощь.

Правитель встретил ее одетым, хотя без обычного блеска. Несколько мгновений Сестра вглядывалась в его лицо. Похоже, его действительно лихорадит. Глаза галичанина блестели, и он держался так, словно был встревожен или напуган.

Она легко поклонилась.

— Ты нездоров, правитель Хаттим?

— Я… — Хаттим оглядел комнату. — Я… Да, что-то нездоровится.

Да что с ним такое? Глаза бегают, но как только он хочет посмотреть ей в лицо, сразу отводит глаза, словно боится встретиться с ней взглядом. Такое чувство… что в комнате еще кто-то есть. Но слуга ясно дал ей понять, что правитель настаивает на уединении!

— И каковы признаки болезни?

Сестра положила сумку на колени и открыла ее. Похоже, он просто тратит ее время. Найти какое-нибудь простое снадобье…

Пока Сестра Тера копалась в сумке, Хаттим разглядывал ее, пытаясь что-нибудь придумать, но едва она подняла голову, отвернулся, чтобы не встретиться с ней глазами. Возможно, он когда-то встречал ее… а может быть, и нет. Молодая женщина в платье цвета эстреванской лазури… Довольно мила. Светло-каштановые волосы обрамляют лицо — как обычно, спокойное… но она уже начинает терять терпение.

— Признаки болезни?..

— Да, правитель Хаттим, признаки. Я же не могу лечить тебя, если не знаю, от чего.

— Признаки… — пробормотал Хаттим. Его охватила тревога, и он почувствовал, что краснеет.

— Правитель Хаттим, — Сестра Тера с трудом сдерживала раздражение, — меня оторвали от молитв, чтобы помочь человеку, которого описали как больного. Этот… этот владетель Селеруна сказал… У меня еще множество дел, и, чем скорее я окажу тебе помощь, тем скорее к ним приступлю. Опиши в точности, что ты чувствуешь? Головокружение? Тошноту? Голова болит? Обильный пот?

Хаттим уловил в ее голосе нетерпение и нервно облизал губы. Куда подевался проклятый колдун? Можно ли позволить Сестре осмотреть себя — или стоит что-нибудь придумать? Безусловно, и то, и другое приведут к тому, что его кощунственный союз раскроется. Эта женщина трудится в больнице, а значит, разбирается скорее в искусстве врачевания, чем в колдовстве, но даже если так… Она непременно что-нибудь почувствует и раскроет обман.

Сестра Тера и в самом деле начала сомневаться в словах Селеруны. Хаттим не ошибся: ее дар заключался в способности исцелять. Она получила лишь самые общие познания в магии. В Эстреване ее научили распознавать признаки неблагополучия в человеческом теле по тому, как он ходит, по его голосу и манере себя вести… У правителя явные признаки лихорадки — капельки пота на верхней губе и на лбу… Кожа — бледная, как у всех знатных галичан — покраснела, но это скорее от волнения, чем от речной болезни или от хмельного. Но почему он так боится смотреть ей в глаза? В самом деле, он делал все, чтобы этого избежать. Вот опять: разглядывает предметы, но ни на чем не останавливает взгляда. Как будто ждет кого-то… Отложив сумку, Сестра встала и шагнула к Хаттиму. Галичанин попятился, — и в тот же миг Сестра ощутила, что в комнате есть кто-то еще. Но кто?..

Сбитая с толку, она остановилась. Да, это исходит не от галичанина. Ей не довелось сопровождать Государя во время похода — зато Сестры, которые побывали у Лозинских Ворот, описывали, что им пришлось пережить. Они говорили, что присутствие зла просто ощущалось кожей. Как будто становишься частью Преграды Кирье и чувствуешь, как оно давит, пытаясь прорваться в Королевства. И сейчас она поняла, что испытывает именно это чувство. Сестра нахмурилась. Присутствие Эшера — здесь, в Андуреле, в самом сердце Королевств?! Да еще в покоях Властителя Усть-Галича! И все же… Казалось, ее кости внезапно стали полыми и наполнились холодом, в затылок вонзился миллион ледяных иголочек, как во время грозы.

— Правитель… — вымолвила она дрожащим голосом — и почувствовала, как ее голова сама собой запрокидывается. Казалось, что-то с невероятной силой тянет ее за волосы.

Глаза Сестры расширились от безумного ужаса. Сейчас она закричит…

Крик не раздался. Она просто не успела. Она лишь увидела, как гигантский пунцовый паук, стремительно спускаясь на нити, падает прямо на ей на лицо. Еще миг — и восемь лап обхватили щеки молодой женщины, а раздутое туловище запечатало ей рот.

Хаттим отскочил. Лицо галичанина перекосилось от отвращения и ужаса, и он приоткрыл рот, пытаясь справиться с тошнотой. Его зрение странным образом сфокусировалось, и он видел только паука, сидящего на лице Сестры. Кажется, он различал каждый волосок — мерзкая тварь была покрыта редкой щетиной, ржаво-красной, как высохшая кровь. Круглые выпуклые глаза светились, как раскаленное железо. Жвалы шевелились, и Хаттиму казалось, что он слышит щелкающий звук. Туловище, похожее на рыбий пузырь, проталкивалось в рот женщины, растягивая ей губы. Хаттим почувствовал, как по спине стекают ледяные струйки пота. Суставчатые ноги дернулись, и голова паука исчезла у нее во рту. Горло Сестры вздулось. Она на миг открыла глаза, но во взгляде уже ничего осмысленного — только животный ужас. По щекам текли слезы, челюсть безвольно отвисла. Потом раздался чавкающий звук. Это было уже чересчур. Прикрыв рот ладонью, Хаттим, спотыкаясь, бросился на балкон.

Он распахнул двери и согнулся пополам. Желудок свело судорогой, и он исторг едкую желтую жидкость. Боль когтями впилась в его внутренности. Хаттим вцепился в резные каменные перила, думая только о том, чтобы не свалиться прямо в лужу собственной рвоты. Он заставил себя выпрямиться — но это было единственным, на что он оказался способен. Руки тряслись, зубы выбивали барабанную дробь. На какое-то мгновение его охватило неистовство. Закричать, призывая стражу, Сестер… которые смогут извлечь это чудовище… Нет, нет… Предупредить всех — Посланец пришел в Андурел! Слуга Эшера находится в Белом Дворце!

Но тут голос Тоза снова привлек его внимание. Слишком поздно. Слишком поздно было уже в Нируэне, когда он преклонил колени перед Посланцем и принял его условия. Медленно, словно ноги были налиты свинцом, Хаттим шагнул в спальню.

— Теперь они меня не найдут.

Голос исходил из уст Сестры Теры, и в нем звучало торжество победителя.

— Тоз? — выдавил Хаттим. После рвотного приступа он не мог избавиться от ощущения, что язык прилипает к небу.

— Я занял ее тело.

Теперь голос изменился. Свистящее шипение исчезло. Сестра говорила своим обычным голосом… Нет, напомнил себе Хаттим, не Сестра. Это Тоз говорит голосом Сестры Теры.

— Она жива, и это спасает меня от разоблачения. Они будут видеть только ее, не меня… так что мы оба в безопасности.

Спотыкаясь, Хаттим добрался до столика, схватил графин и прополоскал рот, потом пригнулся и плеснул водой в лицо. Потом торопливо потянулся к фляжке с эвшаном и наполнил кубок.

— Хочешь сказать, что у меня дурной вкус?

Теперь голос совершенно не отличался от голоса Сестры, и это было еще хуже. Хаттим залпом опрокинул в себя кубок. Опустошенный желудок опалило, и южанин зажмурился, хватая ртом воздух. Это было похоже на тушение пожара встречным огнем.

— Подумай, как бы я смог дать тебе то, чего ты хочешь, сидя безвылазно в этих покоях? А теперь я могу свободно ходить по дворцу, не вызывая подозрений… и исполнять все твои мечты.

Хаттим напряженно вглядывался в лицо женщины, надеясь увидеть какую-то перемену, хоть что-то, напоминающее Тоза. Ничего. Это был ее голос, ее движения… Никаких признаков того, что в этом теле находится кто-то другой.

— Ты скажешь, что выздоровел, — спокойно сказала она… Тоз, — и похвалишь Сестру Теру — она ведь настоящая искусница. Попросишь Государя Дарра, чтобы он освободил ее от обязанностей, потому что хочешь принять ее в свою свиту. Ты понял?

— Да, — хрипло отозвался Хаттим.

— В остальном будешь себя вести, как обычно. И продолжай ухаживать за Эшривелью. Через некоторое время познакомишь принцессу с Сестрой-Целительницей — и она твоя. Я отдам ее тебе. Ты будешь владеть ею так, как я владею телом этой голубой куклы. Делай с ней все, что заблагорассудится.

— А Дарр? — медленно спросил правитель. — Как насчет Высокого Престола?

— Ты его получишь. Всему свое время. Сначала принцесса.

Один шаг — и женщина в лазурном облачении стоит прямо перед ним… Правитель Усть-Галича понял, что глядит ей — ему! — в глаза и не может отвести взгляд. Потом зеленые радужки налились багровым сиянием и превратились в два огненных провала. Это грозное пламя, пронизывая самое его естество, выжигало все сомнения.

— Как прикажешь, — вымолвил Хаттим.

— О да.

Пламя погасло. Правитель перевел дух. То, что произошло, казалось дурным сном. Обычная молодая женщина… и глаза, которые глядят на него, — обычные, человеческие.

— …И как прикажет Эшер.

* * *

В то утро Фединский перевал выглядел угрюмо и неприветливо. Солнце поднялось в зенит, и скалы у дороги покрылись размытыми бликами. Тусклый свет, как густая жидкость, едва проходил сквозь густую марлю облаков. Казалось, ущелье стремится отсрочить наступление дня и сохранить ночные тени. Небо снова нахмурилось и походило на тусклый металл. Похоже, собирался снегопад. Наконец над скалами показалось солнце — размытое белесое пятно, так непохожее на сияющий диск, который горел в небе вчера. Путники ехали в молчании, словно чувствовали себя не вправе подавать голос среди этих каменных стен. Какое-то время Кедрин глядел на дорогу, потом выпустил руку Уинетт и теперь ехал вслепую, предоставив своему кешскому скакуну следовать за конем Тепшена Лала.

Внезапно раздался окрик кьо. Юноша натянул поводья и услышал, как лошадь Уинетт остановилась рядом. Рука Сестры коснулась его руки, и Кедрин смог оглядеться.

Местность выглядела неприветливо. Кое-где на скалы нанесло снега, который уже покрылся коркой. Серые и черные, они поднимались стеной к самому небу, и лишь эти сверкающие ледяные языки нарушали однообразие. От дыхания в холодном воздухе поднимался пар, и мороз щипал щеки. Кедрин посмотрел на Сестру. Ее лицо совсем покраснело и обветрилось. Ветер носился над неприступными гранитными стенами, пел, причитал и вздыхал, словно оплакивал кого-то, — и бил по глазам, заставляя плакать вместе с ним. Под воспаленными глазами Уинетт залегли тени, на щеке блестела извилистая ледяная дорожка.

— Скучное место, — проговорил Кедрин и улыбнулся, надеясь ее подбодрить.

Уинетт кивнула и прикрыла лицо отворотом капюшона.

— Дайте лошадям зерна и накормите людей, — распорядился Тепшен. — Когда доберемся до леса, найдем дрова. Тогда можно будет поесть горячего.

Приказ был исполнен немедленно. Одни принялись распаковывать сумки с едой, которой их снабдил Ганн Резит. Другие укрывали лошадей попонами и одеялами. Один из тамурцев предложил Кедрину помощь, и юноша не стал возражать. Поручив своего скакуна заботам воина, он пристроился возле Уинетт, которая уже укрылась от ветра за огромным валуном. Вскоре к ним присоединился Тепшен. Юноша принял у него из рук ломоть хлеба и кусок почти заледеневшего мяса.

— Лошади беспокоятся, — сообщил кьо.

— Разумеется, — откликнулся Кедрин. — А тебе здесь нравится?

— Боюсь, дело не только в этом, — сказала Уинетт. — Они что-то чуют. И я тоже.

— Что ты чувствуешь?

Блестящие черные глаза Тепшена, только что устремленные на лошадей, впились в лицо Сестры.

— Я не уверена…

Свободно ниспадающий плащ не помешал Кедрину заметить, как она вздрогнула.

— Гвенил предупреждала, что это владения Эшера. Я чувствую… то же самое было в Высокой Крепости, когда Орда подошла под стены.

— Тогда уходим быстрее… — кьо поднялся и, обернувшись к воинам, крикнул:

— Как только лошади будут сыты — выступаем!

Вскоре тамурцы уже сидели в седлах. Кое-кто доедал свой ужин, не снимая перчаток. Лошади, похоже, испытывали столь же мало желания идти дальше, как и их всадники.

Тепшен подъехал к Кедрину и Уинетт.

— Держитесь ближе друг к другу — посоветовал он, поворачиваясь в седле, чтобы посмотреть, что происходит в хвосте колонны.

Сестра кивнула. Впрочем, они и так ехали бок о бок, то и дело задевая друг друга коленями. Лошади ускоряли шаг, стук подков отдавался гулким звоном. В ущелье было тихо, как в храме.

Уинетт вздохнула, и Кедрин почувствовал, как она берет его за руку. Обычно это означало, что ему стоит на что-то посмотреть, но сейчас прикосновение было иным. Когда зрение вернулось, Кедрин увидел, что она встревожена не на шутку.

— Что случилось?

Он произнес это так громко, что Тепшен обернулся.

— Слышите? — чуть слышно прошептала Уинетт. Ее глаза были устремлены на зубчатую кромку скал, и тревога сменилась ужасом.

— Слышим… что? — в голосе кьо звучало недоумение, но его рука уже сжимала рукоять меча. Гагатовые глаза проследили взгляд Сестры.

— Слышу… — Кедрин почувствовал, как сжимается горло, в его тоне сличался вопрос. — Смех.

— Смех безумца! — задыхаясь, подхватила Уинетт. — Тепшен! Отсюда надо бежать… и как можно скорее!

Уроженец востока не стал спорить и ждать доказательств. Он поднялся в стременах и крикнул коротко и зычно:

— Вперед!

Тамурцы, как один, послали коней в галоп, колотя их каблуками по крупам. Твердый перестук копыт множился, отскакивая от скал, и громом раскатывался по ущелью. Но жуткий смех, который поначалу казался лишь отголоском, становился все громче, перекрывая все другие звуки. Теперь каждый слышал его, и от этого хохота кровь застывала в жилах. Казалось, какое-то чудовище злорадно хохотало, кашляя и захлебываясь. Хохот перерастал в дикий рев, от него содрогались скалы. Безумный ужас затопил ущелье. Он катился по перевалу, словно горный поток, колотясь о каменные стены. Кедрин выпустил руку Уинетт. Лошади неслись вперед, словно надеялись укрыться от этого хохота.

Казалось, этот звук уже не может стать громче, но он все нарастал. Он уже не просто колотил по барабанным перепонкам — он сжимал мозг, наполняя голову непрерывным гулом. Люди еще сопротивлялись панике, но лошади, охваченные безумием, мчались во весь опор, прижав уши и закатив глаза, все в пене. Звуки слились в непрерывный гул, от которого дрожал воздух. Казалось, напор оглушительного грохота прогибает скалы, и ущелье превращается в пульсирующую трубу. Сзади кто-то из всадников предостерегающе крикнул. Уинетт обернулась. Каменные стены не прогибались — наоборот, словно взрывались изнутри. Огромные валуны и комья слежавшегося снега с грохотом катились в ущелье.

— Что это? — прокричал Кедрин.

— Спасайся!

Кедрин почти не разобрал ее слов, но понял, что она предупреждает об опасности. То, что он услышал потом, было красноречивее всяких доказательств. Волна оглушительного грохота покатилась по перевалу. Кедрин что есть силы ударил скакуна каблуками. Впрочем, вороного можно было не подгонять. Рядом скакала Уинетт, чуть впереди гнал своего серого Тепшен. Кьо потерял шапку, косичка беспорядочно болталась и то и дело ударяла по лицу, когда он оборачивался назад.

Казалось, от звуков этого бешеного хохота содрогаются все Лозины. Верхушки скал ломались, гигантские глыбы, словно куски крепостной стены, разбитой тараном, с грохотом катились вниз в облаке снежной пыли. Черные скалы, небо, солнце — все потонуло в белой мгле. Казалось, спереди и сзади рушатся, смыкаясь, гигантские кулисы. Воздух наполнился крутящейся снежной взвесью. Какое-то время еще можно было разобрать несущихся впереди всадников. Те, кто был сзади, уже исчезли в неистовой круговерти. Впервые за много лет кьо почувствовал ужас: прямо на них, рассыпаясь на куски, падал огромный каменный столб. Миг — и снежное облако скрыло все. Тепшену показалось, что он видит два силуэта, похожие на фигуры в саванах. Потом лавина с неукротимой яростью поглотила всадников и лошадей. Глаза запорошило снегом. Моргая изо всех сил, кьо уже не погонял коня — он знал, что скакун сумеет найти дорогу. Только бы уцелел Кедрин — волей Госпожи или каких угодно высших сил. Это единственное, на что можно надеяться. Чтобы он выбрался из этой мешанины снега и камня.

Казалось, лавина движется вместе с ними, стремясь во что бы то не стало похоронить их под собой. В белесой круговерти было невозможно что-либо разглядеть. Иногда лошади натыкались одна на другую, но глаз не успевал ничего разобрать. Оглохшие от рева обвала, они даже не пытались переговариваться и лишь погоняли обезумевших скакунов. Земля под копытами лошадей дрожала, словно тоже была охвачена безотчетным ужасом.

Потом сквозь рев начали проступать отдельные звуки — грохот катящихся глыб и рокочущий шум сползающих массивов снега. Буря теряла силы, ветер стихал. Снежная взвесь еще кружилась в воздухе, но хлопья становились все мельче. По перевалу последний раз прокатился глухой стон, а потом наступила тишина, которую нарушал лишь тупой перестук копыт.

Серый прядал ушами и все еще вздрагивал от страха. Тепшен натянул поводья, понуждая коня замедлить шаг, обернулся — и вздохнул с облегчением. Уинетт и Кедрин ехали вслед за ним.

— Все кончилось. Вы целы?

Капюшон упал. Уинетт испуганно разглядывала вершины скал, словно ожидала, что безумный хохот раздастся снова.

— Думаю… да. Кьо остановил коня и потрепал его по холке, чтобы тот успокоился. Поравнявшись с Тепшеном, Кедрин взял за руку Сестру и впервые огляделся по сторонам.

Он почувствовал, как перехватывает дыхание. Там, где еще недавно лежал Фединский Перевал, громоздились горы снега, среди которых чернели каменные обломки. Пути через Лозины больше не было. Кедрин содрогнулся и так крепко сжал руку Уинетт, что Сестра зажмурилась. Взгляд юноши был полон гнева и ужаса.

— А остальные?

— Остались там, — сухо бросил Тепшен, кивнув в сторону завала, который теперь преграждал путь в Тамур. — Под снегом.

— Это дело Эшера, — пробормотала Уинетт. — Он хочет нас остановить… или уничтожить.

— Это ему не удастся! — голос Кедрина зазвенел. — Клянусь Госпожой, не удастся!

— Боюсь, нам придется бороться уже не с Эшером, — тихо сказал Тепшен. — Там — все наши запасы. У нас осталось только то, что мы несем сами. А впереди Белтреван.

Кедрин повернулся к другу. Его лицо побелело — то ли от холода, то ли от неистового гнева:

— И мы его пройдем, Тепшен! Мы доберемся до шаманов Дротта… отыщем воина, который лишил меня зрения. И тогда вернемся, чтобы уничтожить Посланца. Клянусь Госпожой!

— Мы попробуем, — мягко поправил кьо. Он казался по-прежнему бесстрастным, и даже голос не выдавал скорби. — Во имя Тамура — и во имя павших.

— Что у нас остается? — спросила Уинетт. Она не могла оторвать взгляда от скал, которые стали могилой его друзьям.

— Лошади, — сказал Кедрин с яростью, — и наши жизни. Варвары здесь как-то живут… значит, и мы сможем.

— Конечно, — Уинетт почувствовала, как решимость принца передается ей. — Я верю, Госпожа хранит нас. Иначе мы бы не уцелели.

Тепшен чуть заметно покачал головой. Сейчас стоило полагаться не на чудо, а на собственные силы и здравый смысл.

— Прежде всего, надо выбраться из этого скверного места, — проговорил он. — И добыть дров. Скоро ночь, и без огня мы замерзнем.

Кедрин кивнул. Он по-прежнему не сводил глаз с нагромождения снега и камней, которое похоронило перевал.

— Вы погибли не напрасно, — проговорил он. Потом повернул коня и последовал за Тепшеном.

Вопреки необходимости, ехать приходилось не спеша — чтобы слишком громкие звуки или мерный стук копыт не вызвали нового обвала. Множество камней, которые принесла лавина, лежали неустойчиво и были готовы сорваться в любой миг. Лошадям можно было доверять: они чуяли опасные места и обходили их. Однако решимость Кедрина и его спутников была мрачной. В ущелье, заваленном снегом, сгущались тени, день шел на убыль. Скоро путники уже ехали в полутьме, кутаясь в свои меховые плащи и ежась от холода. Все, что их поддерживало — это желание как можно скорее покинуть это негостеприимное место и отогреться у костра. Порой Кедрину казалось, что издалека снова доносится безумный хохот. Наверно, это Эшер смеется над ними, над их нерешительностью… Юноша стиснул зубы в ярости. Похоже, бог обмана не остановится ни перед чем, чтобы его погубить! Быстро темнело, но Кедрин, вновь погруженный во тьму своей слепоты, лишь замечал, как крепчает мороз. Нет, они живы, и надежда все равно остается. Нельзя думать о поражении. Слишком многих Эшер погубил ради своих целей. Сколько воинов пало в битве у Лозинских ворот?.. Теперь с ним остались только Тепшен и Уинетт. Только им суждено помогать ему в поисках… которые могут завершиться здесь, среди заледеневших скал и снегов. И все же — они уцелели. Они не похоронены под обвалом. Значит, Госпожа хранит их. И с Ее благословением они достигнут своей цели. Они должны это сделать. Он говорил это Тепшену и Уинетт, а теперь говорил себе. Должны, какие бы препятствия Эшер не воздвигал у них на пути.

— Я Тебя одолею, — прошептал Кедрин, хотя ответить ему могло только эхо. — Слышишь меня, Ты, кровавый безумец? Я свергну Твоего Посланца и сорву Твои планы. И, если поможет Госпожа, уничтожу и Тебя.

Он услышал слабый отзвук смеха — но возможно, это лишь ночной ветер прошуршал поземкой. Юноша просунул руку за пазуху. Талисман по-прежнему висел у него на шее. Камень казался теплым, и Кедрин почувствовал, как внутри разливается удивительное спокойствие. Ярость растаяла. Сейчас не время тратить силы на ненависть. Куда важнее уцелеть.

— Смотрите! — раздался возглас Уинетт. Неужели это знак Госпожи? — Кажется, впереди свет!

— Несомненно, — отозвался Тепшен.

Кедрин нащупал руку Уинетт, и мир снова стал видимым. Тропа шла под уклон. Казалось, угольно-черная стена раскололась, обнажив белесую сердцевину.

Тем временем становилось все светлее. В чистом ледяном небе, среди пульсирующих звезд, поднималась полная луна. Ущелье закончилось. Снег по краям мерцал в ее сиянии. Лунную белизну снежных полей прочертили непроницаемо-черные тени деревьев.

— Дрова, — пробормотал Тепшен. — Костер.

— Хвала Госпоже, — шепнула Уинетт.

— Воистину, — эхом отозвался Кедрин. — Хвала Госпоже.

Они свернули с тропы и выехали на обширный склон, поросший кривыми соснами. Каменные стены Лозин больше не преграждали путь ветру, и ночь казалась еще холоднее. Рыхлые сугробы застывшими волнами сбегали по склону туда, где чернело бескрайнее море леса. Здесь Лозины подступали к самому сердцу Белтревана. Тепшен поднял руку. По сигналу кьо Кедрин и Уинетт остановились, и все трое замерли, пристально вглядываясь вдаль.

— Пока ночь, лучше держаться ближе к горам, — объявил кьо. — Потом взойдет солнце, и мы найдем дорогу.

Он пустил коня шагом. Луна еще освещала вершины, но опускалась все ниже. Пора было позаботиться о ночлеге.

Пробираться среди утесов было тяжело. Снег еще не успел слежаться, и лошади вязли в глубоких сугробах. Наконец удалось отыскать одиночную скалу, которая торчала из снега, как клык. У ее подножья образовалось что-то вроде воронки.

Путники остановились с подветренной стороны и спешились. Коней укрыли попонами, чтобы те не замерзли — иначе им грозила опасность пешком пробираться через эту глухомань. Потом Тепшен отправился собирать хворост и дрова. У Кедрина вновь появился повод проклинать свою слепоту. Вместо того, чтобы присоединиться к другу, он вынужден сидеть и праздно ждать, когда кьо бродит по колено в снегу. Кедрин сжал руку Сестры. По крайней мере, надо распаковать седельные сумки и посмотреть, что осталось из съестных припасов.

Осмотр оказался неутешительным. Вяленого мяса и хлеба хватило бы для однодневного перехода, также нашлось немного фруктов. Но для лошадей — ничего. Одеяла были нужнее лошадям, чем всадникам.

Оставалось лишь покрепче прижаться друг к другу. Они сидели, обнявшись, и прислушивались, как откуда-то доносится стук: Тепшен рубил дерево.

— Когда доберемся до леса, будет легче, — проговорил юноша. — Там можно найти укрытие понадежней… и поохотиться. И лошади найдут корм.

Уинетт придвинулась ближе, словно живое тепло тела проникало сквозь толстую одежду. Кедрин обнял ее за плечи. Так близко они были впервые с тех пор, как покинули Высокую Крепость.

— Еще далеко? — облачко пара, сорвавшись с ее губ, коснулось его кожи.

Кедрин взял ее за руку и стал вглядываться в ночь. Луна ярко освещала седые склоны, но оценить расстояние было трудно: снег и темнота искажали перспективу. Ни одна тропка не нарушала мерцающего сияния сугробов. Кедрин подозревал, что за холмами могут скрываться ущелья и сугробы, которые неизбежно замедлят их продвижение.

— Не знаю, — ответил он честно. — Но путь будет нелегкий.

Уинетт издала короткий звук — то ли вздох, то ли смешок:

— Я и не думала, что будет легко. У меня есть одно снадобье. От него становится теплее, но для лошадей оно не подходит… а без них мы пропали.

— Ты права, — согласился Кедрин.

— Но надежда все же есть.

Она произнесла это чуть слышно. Кедрин повернулся и взглянул ей в лицо. Оно светилось такой безусловной верой, что исчезали любые сомнения. Юноша кивнул и обнял ее еще крепче.

— Конечно. Рано сдаваться.

«Пока у меня есть ты». Кедрин был готов сказать это, но вспомнил свое обещание и прикусил язык. Довольно и того, что он может вот так держать ее в объятиях и наслаждаться этим удивительным чувством.

Скрипнул снег, и из-за скалы появился Тепшен, сгибаясь под тяжестью вязанки.

— Разводите костер, — проговорил он, сбрасывая хворост. — Сейчас принесу еще.

Снова пришлось разъединиться. Уинетт достала из седельной сумки трут. Руководствуясь ощущениями и подсказками Сестры, юноша принимал у нее ветки и ломал. Вскоре на пятачке, свободном от снега, вырос крошечный шалашик из сухих сучьев. Когда Тепшен вернулся с новой охапкой дров, костер уже разгорался. Кьо отлучался еще три раза, после чего объявил, что дров достаточно. В костер полетели несколько крупных веток, и скалу до самой вершины озарило яркое пламя. Каменная стена не давала ветру сносить теплый воздух, а вскоре и сама стала нагреваться. Тепшен достал котелок, растопил в нем снег и накрошил мяса, а Уинетт бросила туда щепотку трав. Они ели жадно: ужас и потрясение, пережитые совсем недавно, отняли не меньше сил, чем холод.

Наконец ужин был закончен.

— Одеяла придется оставить лошадям, — произнес кьо. — Но… — он смущенно посмотрел на Сестру: — поскольку мы лишились палаток…

— …Придется спать бок о бок, — закончила за него Уинетт. — Значит, будем согревать друг друга.

— Чтобы выжить, — кивнул Тепшен.

Несмотря на серьезность их положения, Уинетт не удержалась и фыркнула. Лицо уроженца востока сохраняло торжественное и серьезное выражение. Похоже, кьо заботился о соблюдении приличий не меньше, чем о выживании. Неужели он ничего не принимает во внимание — ни то, что им довелось пережить, ни последствия этого кошмара, ни то, что главные испытания еще впереди? Конечно, это не так. Тепшен, как и Кедрин, глубоко переживает гибель воинов Тамура. Но сейчас не время оплакивать тех, кто остался позади. Пока главное — выжить.

— Я не сомневаюсь, что моей чести ничто не грозит, — торжественно произнесла Уинетт. — И уверена: учитывая обстоятельства, Старшая Сестра одобрила бы мои действия.

Кедрин фыркнул. Тепшен сдержанно улыбнулся и улегся поближе к костру. Уинетт взяла Кедрина за руку, а когда он лег, пристроилась между мужчинами. Толстая меховая одежда не пропускала живое тепло. Только дыхание Кедрина согревало ей щеку. Засыпая, Уинетт успела поймать себя на мысли: каково бы это было — проснуться в его объятиях.

В любом случае такое пробуждение было бы более приятным. Уинетт проснулась от того, что не может пошевелиться. Во сне ее спутники, стремясь согреться, прижимались к ней как могли. К тому же всю ночь она пролежала на голом камне, и теперь спина немилосердно ныла. Там, где кожа оставалась открытой, ощущалось жжение, которое граничило с болью. Молодая женщина с трудом разлепила веки — и у нее перехватило дыхание: яркое солнце ударило по глазам. Похоже, Тепшен уже не спал. Едва Уинетт пошевелилась, он встал, отряхнулся и пошел к лошадям. Проголодавшиеся скакуны фыркали и нетерпеливо ржали, требуя внимания. Разбудив Кедрина, Сестра взяла его за руку, чтобы он смог полюбоваться красотой ясного дня. Там, где вчера висел чуть ущербный диск луны, теперь ослепительно сияло солнце. Казалось, оно расплавилось и растеклось по заснеженным холмам. От этого блеска болели и слезились глаза. Маски, защищающие от снежной слепоты, которые дала Ирла, пришлись весьма кстати. Уинетт надела одну из них на Кедрина, другую на себя. Тем временем Тепшен вернул к жизни костер и грел в котелке воду.

Пока они завтракали, солнце поднялось выше, и голубые склоны Лозин засверкали всеми цветами радуги. Птицы, кружившие в сияющей лазури неба, казались черными, как уголь. Несомненно, по эту сторону гор уже воцарилась зима. Воздух был словно наполнен ледяными иголочками, но снегопада не предвиделось. Зато на снегу образовалась плотная корка, и ехать стало куда легче.

Когда спустились сумерки, до леса было еще далеко. На этот раз поблизости не было скал, за которыми можно было укрыться от ветра — только поваленная сосна. Даже костер горел не так жарко, как накануне. Доев остатки мяса, путники скормили хлеб лошадям, но это была слишком скудная пища. Спать легли вместе, как и в прошлую ночь, но мрачные завывания ледяного ветра долго не давали уснуть. Наутро все трое дрожали от холода, руки и ноги занемели. Казалось, сон не восстановил, а отнял силы. Но выбирать не приходилось: надо было сразу садиться в седло и ехать дальше, туда, где чернел лес.

Однако и эту ночь они встретили среди холмов. Здесь склоны оказались более коварными. То и дело приходилось объезжать рыхлые сугробы и овраги, сворачивая с прямого пути. Когда сгустились сумерки, Уинетт достала свою сумку и приготовила травяной отвар, восстанавливающий силы, — это все, что им оставалось. Хвороста удалось собрать совсем немного. Какой роскошный костер согревал их в первую ночь! Да, надежду, как пламя, надо чем-то поддерживать… Едва выспавшись, они вновь двинулись через снежное поле. Голодные скакуны фыркали и прядали ушами. То один, то другой отказывался повиноваться. Среди запасов Уинетт нашлись подвяленные листья — обычно их прикладывали к ранам, чтобы унять боль. Сестра отдала их лошадям: вряд ли это средство помогло бы перенести голод и холод.

Солнце едва миновало зенит, когда путники поднялись на невысокий гребень. Прямо у их ног начинался пологий склон, который упирался в стену деревьев. Отсюда и до самого горизонта во всем своем мрачном великолепии раскинулся лес — бескрайний, темный, словно погруженный в раздумье.

— Белтреван, — глухо проговорил Тепшен.

— Хвала Госпоже, — Кедрин вздрогнул. Удивительное дело: вид этого леса, явно не суливший ничего доброго, радовал глаз.

Лошади съехали по склону, как на салазках. Несколько шагов — и они, одолев последние сугробы, уже стояли под деревьями.

Здесь снег был неглубок: он застревал в густо переплетенных ветвях. Углубляясь в лес, путники чувствовали, что воздух становится чуть теплее. Но куда важнее было другое: снова можно развести огонь, а может быть, и найти пищу.

Потом был костер — роскошное высокое пламя: набрать хвороста не составило большого труда. Застывшие от холода руки и ноги через боль обретали чувствительность. Лошадей стреножили и пустили пастись. Тепшен исчез за деревьями; после недолгой отлучки он вернулся с двумя кроликами, которых каким-то образом извлек из норы, и куропаткой, метко сраженной камнем. Это был настоящий пир. Согретые пламенем и едой, они легли спать. Правда, Кедрин отдал бы многое, чтобы снова оказаться рядом с Уинетт.

Глава восьмая

Еда вернула их к жизни. Однако после скитаний в глуши, скованной зимней стужей, этого оказалось недостаточно. Путники проснулись от того, что их желудки вновь требовали пищи. Плоть, истощенная холодом и голодом, напоминала о себе. Солнце уже встало, и косые лучи пронзали ветви, плотно облепленные снегом. Однако шансы на успешную охоту были невелики. Пришлось довольствоваться отваром из трав, который приготовила Уинетт. Зато разжечь костер не составило большого труда. Теперь можно было спокойно обсудить ситуацию, не опасаясь замерзнуть.

Лошади уже нашли какой-то корм под деревьями и выглядели куда спокойнее, чем вчера. Однако перспективы представлялась не слишком радужными. Безрассудная радость, нахлынувшая после того, как они уцелели во время обвала, намерение во что бы то ни стало выжить в горах — все это исчезло перед лицом неприкрашенных фактов. Да, им удалось добраться до Белтревана, но положение было отчаянным. Только Тепшен Лал был в состоянии охотиться — или при случае оказать сопротивление, пустив в ход свой длинный восточный меч и тамурский кинжал. К тому же к его седлу был приторочен лук и колчан со стрелами. У Кедрина тоже были меч и кинжал — но как сражаться, будучи слепым? Небольшим ножом, который висел у Сестры на поясе, можно было разве что настрогать щепы для растопки. Из теплых вещей — только их собственная одежда и одеяла, которые использовались как попоны. Кедрин покачал головой и усмехнулся.

— Самый подходящий вид для визита к улану Дротта.

— Если мы туда доберемся, — мрачно буркнул уроженец востока.

— Почему нет, Тепшен? — удивилась Уинетт. — Ты можешь охотиться, разве не так? Будем ехать, пока не встретим кого-нибудь из Народа лесов.

— Народ лесов как-то не горит желанием оказать радушие гостям из Королевств, — мягко возразил Кедрин.

— Думаю, варварам нужны наши лошади, — с обычной прямотой добавил кьо. — Мы сами — просто ненужный довесок.

— Но ведь Кедрин — хеф-Аладор. И потом, подписан мир. Или они не держат слова?

Тепшен пристально поглядел на Сестру и улыбнулся одними губами.

— Ты хочешь сказать, он похож на хеф-Аладора? Скорее на нищего — как и мы все. На бродягу, а с бродягами в Белтреване не станут долго разговаривать, даже в мирное время.

Он перевел взгляд на Кедрина. То, что юноша прочел в его гагатовых глазах, действительно не стоило высказывать вслух. Он мрачно покосился на Уинетт. Такая красивая рабыня будет дорого стоить… после того, как похитители развлекутся с ней в свое удовольствие. Он коротко кивнул.

— Есть у нас что-нибудь белое и красное? — спросила Уинетт. Она уловила тревогу своих спутников и теперь тоже ощущала беспокойство.

Тепшен склонил голову набок.

— Какая польза от знаков мира?

— По крайней мере, не будет вреда.

— Жаль, что здесь нет Браннока, — проговорил кьо. — Летим и Дерн погребены на Фединском Перевале. Мы остались без переводчиков.

— И никто из нас не знает язык Дротта.

— Я знаю «бьяван», — сказала Уинетт.

Тепшен одобрительно кивнул. Бьяван был общим языком Белтревана — своеобразная смесь диалектов, родившаяся благодаря торговле с варварами. То, что Уинетт знала это наречие, было большой удачей.

— Итак, — подытожил Тепшен, — у нас есть переводчица, лук и лошади. Значит, остается только ехать к северу, пока кого-нибудь не встретим.

Его лицо по-прежнему было бесстрастным, ровный голос не выражал никаких чувств — ни иронии, ни удовлетворения. Кедрин улыбнулся и взял Уинетт за руку.

— Значит, нам не за что беспокоиться… почти.

— Только за самих себя, — поправил кьо, и в уголках его гагатовых глаз показалась улыбка.

— Тогда не будем задерживаться, — твердо произнес Кедрин. — Думаю, у Дротта уже появился улан. Найдем его и изложим наше дело.

— На бьяване, — Тепшен поглядел на Сестру и отвесил изысканный поклон.

Они оседлали лошадей, которые так и не успели утолить голод, привязали к уздечкам белые и красные ленты и забросали костер снегом. Путь на север продолжался — наугад, без карты, ибо никто и никогда не пытался нанести на карту дороги Белтревана. Это были владения Народа лесов, и люди из Королевств, которые осмеливались проникнуть сюда, предпочитали здесь не задерживаться. Кедрину и его спутникам было известно немногое. Они уже достигли земли Дротта. В ближайшее равноденствие кланы съедутся на Зимний Сбор у кургана, где похоронен Друл — первый Хеф-Улан, великий воитель, когда-то объединивший своей властью племена Белтревана. Браннок говорил, что курган находится на северо-западе, в самом сердце лесов. Оставалось лишь надеяться на удачу и милость Госпожи.

Кедрин ехал, погруженный в печаль. Тропинка была слишком узкой, и лошади шли гуськом, осторожно ступая по бурелому. Это не давало ему прикасаться к Уинетт — а значит, и лишало возможности видеть. Правда, кешскому скакуну можно было довериться — он спокойно трусил за серым Тепшена, — а за спиной раздавался голос Уинетт. Сестра предостерегала, когда ветки низко нависали над дорогой, и рассказывала, что происходит вокруг. Больше всего она говорила о деревьях. В этих местах отроги Лозин, поросшие соснами, тянулись далеко вглубь лесной страны. Здесь должны были водиться звери, но они, скорее всего, разбегались при появлении всадников. Иногда Кедрин слышал пенье птиц, а однажды издалека донеся волчий вой. Глубже в лесах может встретиться крупная лесная кошка или стадо диких коров, и неизвестно, что опаснее: быки весьма решительно защищают свои гаремы… При этой мысли Кедрин вздрогнул. Он слеп, а значит, беспомощен и не сможет защитить ни себя, ни Уинетт…

Как ни странно, но эти мрачные размышления придали ему сил. К концу дня юноша был снова полон решимости. Если надо, он пройдет эти леса вдоль и поперек, но доберется до кургана Друла. Он напомнит уланам Дротта о клятве верности, которую они принесли, и получит их помощь, проникнет в Нижние пределы и снова обретет зрение.

Словно в ответ на эти мысли, до его слуха чуть слышно донесся оклик Тепшена. Лошади встали.

— Оленьи следы, — проговорил кьо. — Ждите здесь.

Кедрин услышал шелест одежды: уроженец востока спешился. Потом тихо щелкнула навощенная тетива. Кедрин наклонился и наощупь принял повод из рук Тепшена. Сзади под ногами Уинетт захрустел снег, и юноша протянул ей руку. Однако, когда мир снова стал видимым, Тепшен уже исчез за деревьями. Только две цепочки следов — охотника и его добычи — тянулись в снегу и терялись между толстыми стволами сосен. Деревья окружали поляну, точно частокол — прямые, величественные, высокомерные, словно не замечая, что их ветви гнутся под тяжестью снега. Юноша посмотрел в небо. Сквозь запорошенные кроны пробивался жидкий свет солнца, и изморозь, налипшая на стволы, слабо искрилась. Воздух был неподвижен, стояла мертвая тишина. Кедрин посмотрел на Уинетт и улыбнулся. Какая радость — просто смотреть на нее! Щеки Сестры раскраснелись от мороза, голубые глаза сияли так спокойно, прядь волос, золотых, как спелая пшеница, выбилась из-под капюшона. Уинетт ответила юноше улыбкой, погладила его руку, и Кедрин едва поборол острое желание наклониться и поцеловать ее.

— Свежая оленина — это вкусно, — пробормотала Сестра и уставилась на олений след. Взгляд Кедрина был полон такого обожания, что ее охватило смущение.

Конечно, теперь, когда она отвернулась, можно было не таясь любоваться ее профилем. Безусловно, он никогда не встречал столь чудесной женщины — и, наверно, никогда не встретит.

— И костер… — Уинетт потопталась, согревая ноги. Мороз начал проникать сквозь меховые подметки ее сапог.

— Давай сами разведем костер, — предложил юноша. — Если Тепшен вернется с добычей, мы сегодня больше не поедем. Наберем дров… а заодно и согреемся.

— А мы не распугаем оленей?

Кедрин покачал головой.

— Разве что своим присутствием.

— Вот и прекрасно.

Ее улыбка была ярче солнца. Кедрин привязал лошадей к низкой ветке, потом снова взял Сестру за руку. Увязая в сугробах, они отправились на поиски хвороста.

Это было восхитительно. Для того, чтобы согреться, не понадобилось много времени. Усталость была забыта. Они бродили рука к руке, точно влюбленные, не разделяясь даже для того, чтобы вытащить из-под снега запорошенную ветку.

Когда начали сгущаться сумерки, на поляне выросла высокая куча хвороста. Вскоре вернулся кьо, волоча годовалого оленя. Лицо уроженца востока, обычно бесстрастное, сияло: кьо предвкушал горячий ужин.

— Вы верили, что меня ждет удача, — заметил он, глядя на сложенный костер, который только ждал удара кресала.

— Мы никогда в тебе не сомневались, — улыбнулся Кедрин.

— Тогда завершите начатое, — проговорил кьо. — А я пока разделаю оленя.

Дважды просить не пришлось. Вскоре под ногами образовались лужицы. Лошади уже нашли прошлогоднюю траву. Тем временем кьо освежевал тушу. Шкуру и копыта закопали под снегом поблизости, лучшие куски нарезали и повесили над огнем, а остальное мясо сложили в седельные сумки. Теперь пищи должно было хватить на несколько дней.

Оленина оказалась превосходной. Первые куски утолили голод, и теперь можно было просто наслаждаться сочным мясом. Еда не только вернула силы, но и подняла настроение. Теперь предстоящее путешествие через Белтреван уже не представлялось столь пугающим.

— Теперь лучше выставить дозор, — объявил Тепшен, вытирая губы. — Непрошеные гости нам ни к чему.

Кедрин тяжело вздохнул: он снова почувствовал себя бесполезным. Уинетт улыбнулась.

— Будет хорошо, если ты покараулишь со мной, — сказала она, обращаясь к принцу. — Боюсь, я засну после такой роскошной трапезы.

Кедрин ответил благодарной улыбкой и кивнул в знак согласия. Конечно, это был просто великодушный жест: Уинетт привыкла сутками дежурить возле раненых в Высокой Крепости. И тем не менее, он был счастлив. Вскоре они молча сидели рядом и любовались ледяным сиянием луны в сплетении ветвей, а Тепшен спал у костра. Серебряный диск катился все выше, где-то в лесу раздавалась траурная песнь волков. Внезапно оттуда, где была зарыты отбросы, послышалось утробное рычание и царапающие звуки: какой-то хищник рвал когтями оленью шкуру. Уинетт вцепилась в руку Кедрина.

— Что это?

— Думаю, лесной кот, — юноша подбросил в огонь свежих веток. Пламя взметнулось, и на снегу замелькали резкие тени. — Вряд ли он рискнет приблизиться… но если что — разбуди Тепшена.

Одна из лошадей тревожно зафыркала, потом забеспокоились остальные. Кешский скакун издал призывное ржание и взвился на дыбы, словно пытаясь избавиться от пут. В ответ из темноты донесся истошный вой, полный ярости, в тишине гулко разнеслось эхо.

Будить Тепшена не пришлось. Услышав шум, он выкатился из-под одеяла, выхватывая клинок. Через секунду он уже стоял рядом, вглядываясь во тьму.

— Гость пожаловал, — сообщил Кедрин.

Кьо понимающе кивнул. Меч исчез в ножнах. Кьо достал лук и, приготовив стрелу, шагнул на границу света и тени.

— Успокойте лошадей.

Потянув Сестру за руку, Кедрин направился туда, где были привязаны их скакуны. Испуганные кони пританцовывали, косясь по сторонам. Когда Кедрин подошел, гнедой и серый сразу успокоились и притихли, но вороной кешский скакун, похоже, был в ярости. Он прижал уши и храпел, глаза налились кровью. Отпустив руку Уинетт, юноша схватил коня за ухо, заставляя отвернуться, а потом, поглаживая по холке, зашептал ему что-то успокаивающее.

— Кедрин, оставайся с лошадьми, — приказал Тепшен. — Уинетт, принеси мне головню.

Сестре не хотелось оставлять Кедрина, но тон кьо не допускал возражений. Она поспешила к костру и вытащила из огня горящую ветку.

— Бросай, — кьо кивком указал в сторону деревьев.

Уинетт повиновалась. Головня полетела в снег, разбрасывая искры. Почти сразу раздалось шипение, и огонь погас, но молодая женщина успела увидеть, как крупный рыжевато-бурый зверь шарахнулся к деревьям. На миг в темноте сверкнули горящие желтые глаза и оскаленные клыки — это все, что она успела разглядеть. Впрочем… Куда важнее, что зверь был свирепым и сильным.

— Еще одну.

Вторая головня горела дольше, но ни Уинетт, ни кьо не заметили ничего угрожающего. Где-то в отдалении раздалось раздраженное рычание и треск, а потом все стихло. Несколько мгновений они стояли молча и прислушивались.

— Ушел, — объявил Тепшен.

Уинетт вздохнула. Внезапно она поняла, что до смерти напугана.

Кедрин по-прежнему стоял возле лошадей. Уинетт взяла его руку и подвела к огню. Ослабив тетиву, Тепшен убрал стрелу в колчан и сказал, что остается караулить до рассвета. Кедрин молча кивнул, но когда они забрались под покрывало, Уинетт почувствовала, как он напряжен.

— Что с тобой? — она снова взяла его за руку. — Кот убежал.

— Да хоть бы и остался — все равно от меня никакого толку, — горечь, которую она помнила еще с Высокой Крепости, снова звучала в его голосе. — Разве что в качестве приманки.

— Ну как ты можешь так говорить? Ты всем нам нужен! — ее голос был полон нежности.

— Слепой? — огрызнулся он.

— Вспомни, что сказала Лавия, — настойчиво произнесла Уинетт. Протянув руку через разделяющее их пространство, она коснулась его щеки. — Ты — Избранный. Ты единственный, кто может сокрушить Посланца. Если бы не ты — разве мы ходили сейчас по землям Дротта? Если бы не ты, мы бы до сих пор воевали! Уже этого достаточно… а ты говоришь, что не приносишь пользы.

— И подвергаю тебя опасности.

Уинетт пригладила его взъерошенные волосы и улыбнулась.

— Я пошла с тобой по доброй воле, Кедрин. Меня никто не заставлял.

— Если бы не эта проклятая слепота… — он повернул голову, и его губы мягко прикоснулись к ее ладони. — Я бы сделал все, чтобы тебе ничего не угрожало. Я бы сам это сделал! Я бы защитил женщину, которую…

Он прикусил язык. Но Уинетт и без того знала, что он хотел сказать. Внезапно ее охватила нежность. Не успев осознать, что делает, она положила руки ему на плечи и притянула к себе. Холодная щека юноши прижалась к ее лицу, и его губы коснулись ее кожи.

— Я… знаю, — шепот запутался в его волосах.

«И я люблю тебя». Она едва успела остановиться.

— У нас есть долг по отношению к Королевствам. Мы должны это помнить.

— Мои чувства не изменятся, — проговорил Кедрин. Кажется, он начинал успокаиваться.

— Верни себе зрение…

Уинетт понимала, что должна разорвать это прикосновение, но не могла себя заставить. Мучительное чувство вины вяло боролось с нежностью.

— …а после поговорим о чувствах.

Кедрин отодвинулся — лишь затем, чтобы посмотреть ей в глаза. Потом на его губах начала медленно проступать улыбка.

— Обещаешь? — от волнения его голос охрип.

Их взгляды встретились. Уинетт снова поборола желание прижать его голову к себе и снова почувствовать его поцелуй. В памяти было еще свежо опьянение, которое она испытала, и смущение — оттого, что она желала этого снова и была испугана этим желанием.

— Да, — она нежно коснулась пальцем его губ, прежде чем он успел заговорить. — Обещаю.

Кедрин улыбнулся — уже открыто и почти беззаботно. Какое красивое у него лицо — особенно сейчас, когда не искажено горечью… Юноша кивнул. Счастливый, он завернулся в свое покрывало и уснул.

Рассвет застал их спящими; во сне они продолжали держаться за руки. При виде этой картины Тепшен тонко улыбнулся, подбросил в огонь хвороста и принялся резать мясо, зажаренное накануне. Он был неправ: этим двоим предначертано быть вместе. А трудности, опасности, пережитые вместе — это сближает куда сильнее, чем дни, проведенные в праздности. Похоже, когда их миссия будет выполнена, Сестра Уинетт обнаружит, что ей нелегко вспоминать о своих обетах… Кьо поднялся и пошел на край поляны, чтобы осмотреть следы, которые оставил дикий кот. Влюбленные должны просыпаться, не чувствуя на себе посторонних взглядов.

Когда он вернулся, Кедрин и Уинетт уже встали. Юноша сиял. Неужели было достаточно короткого разговора шепотом? Кьо предпочел воздержаться от вопросов и замечаний. Молодой принц, который стал для него сыном, находился в прекрасном настроении — и Тепшен был рад.

Однако на следующую ночь дикий кот появился снова.

— Он идет за нами следом, — проговорил Тепшен, когда из-за деревьев раздались гнусавые завывания. — Думаю, он покалечен и ищет легкой добычи.

— А огонь его не отпугнет? — спросила Уинетт, косясь в темноту.

— Надеюсь.

— Может, нам… то есть тебе, — Кедрин поспешно поправился, — лучше его убить?

— Это нелегко, — передернул плечами Тепшен, — и потребует времени, а мы не можем задерживаться. Попробуем дать ему то, за чем он пришел.

Кьо хладнокровно достал из седельной сумки кусок мяса, вытащил из костра горящую ветку и зашагал к деревьям. Кедрин услышал, как мясо упало в снег. Тепшен вернулся к огню. Еще какое-то время из-за деревьев доносилось урчание — кот пожирал подачку.

На следующий день Тепшену посчастливилось наткнуться на оленя, который увяз в снегу. Уложив его одной стрелой, кьо срезал мясо с костей и оставил скелет коту. В эту ночь путешественников никто не тревожил. Еще несколько ночей прошло спокойно — они не обнаружили даже следов хищника. Однако они продолжали караулить по ночам, а днем чутко прислушивались: казалось, из-за деревьев вот-вот послышится рычание.

Солнце поднималось все позже, зато вечером спешило скрыться в гуще леса, точно подраненный зверь. Зато мир вокруг становился все разнообразнее. Сосны перемежались массивными буками, раскинувшими ветви во все стороны, сучковатыми дубами, похожими на мудрых стариков, и серебристыми стройными березами. Тепшен приносил кроликов и птицу, а Уинетт находила коренья и зимние ягоды. Лошадям тоже стало легче находить корм. Они бежали резво и реже нуждались в отдыхе. Дикий кот, который так долго шел за ними по пятам, отстал, но Тепшен продолжал оставлять для него куски мяса, если случалось добыть оленя. Однако они восстановили силы и почувствовали себя спокойнее.

Серп луны становился все тоньше, потом снова стал расти, когда их поиски завершились — правда, несколько необычным образом.

В тот день путь им преградила речка. После того, как ее пришлось переходить вброд, остановка оказалась просто необходима. Пока Кедрин и Уинетт разводили костер, чтобы просушить сапоги и одежду, кьо соорудил удочку и пытался наловить рыбы, чтобы разнообразить их стол. Солнце уже опускалось за деревья, но до сумерек было далеко. Хворост весело трещал в пламени, вокруг стояли рамы из веток, на которых была натянута верхняя одежда. Кедрин и кьо сидели у огня, кутаясь в попоны, и дожидались, пока их вещи высохнут и согреются. Уинетт переодевалась, целомудренно укрывшись за ширмой, которую соорудили, натянув на раму попону — хотя видеть ее мог только кьо. Впрочем, уроженец востока был полностью поглощен своим занятием: он проверял лук и стрелы. Кедрин тщательно натирал клинки маслом. Наконец попона зашевелилась и сползла. Завернувшись в нее, Уинетт подсела к костру и принялась перебирать содержимое своей аптечки. Несмотря на все неудобства, настроение на стоянке было праздничное.

— Думаю, с купанием все-таки стоит подождать до лета, — заметила Сестра. В ее глазах сверкнули озорные искорки.

— Не зная броду…

Шутки оборвались на полуслове. Из-за деревьев раздался резки окрик, и на поляну вышли четверо мужчин с луками в руках. Судя по выражению их лиц, они были настроены отнюдь не дружелюбно.

Все четверо были низкорослы и коренасты. Из-за грубых курток из волка и выдры, перетянутых ремнями, их фигуры казались неуклюжими. Впрочем, кожаные сапоги с мягкой подошвой позволяли варварам ходить почти бесшумно. На поясе у каждого висел меч в ножнах, у двоих за спиной были щиты. Очень смуглые, бородатые, они не носили ни шапок, ни шлемов. Темные прищуренные глаза смотрели недоверчиво.

Тепшен потянулся к рукояти меча, но его рука замерла, когда две стрелы оказались нацелены ему в грудь. Кедрин сильнее сжал руку Уинетт.

— Ка эмблан паса, — Кедрину пришлось покопаться в памяти: в свое время Браннок научил его нескольким фразам на языке Дротта. — Мы идем с миром.

— Ка эмблан паса, — откликнулся первый воин, в его гортанном голосе послышалась насмешка. — Ка эмблан эстро, чаддах. Эмблан дила вистро серра вирд.

Остальные захохотали и подошли ближе.

— Он говорит: «вы пришли, чтобы умереть», — тихо перевела Уинетт. — «Чужакам здесь не место».

Кедрин отступил на шаг. Краем глаза он заметил, как Тепшен напрягся, готовый в любой момент пустить в ход клинок. Но вряд ли даже при всем своем мастерстве он сможет двигаться быстрее, чем четыре стрелы.

— Скажи им, кто мы, — приказал он.

Уинетт быстро заговорила, обращаясь к воинам на бьяване. Варвары остановились, потом воин, который говорил с ними, нахмурился и шагнул ближе, все еще держа лук наготове. Он пристально взглянул в лицо Кедрина и отрывисто произнес несколько фраз.

— Он говорит, что хеф-Аладор слеп, — перевела Уинетт, — а ты нет. Значит, ты не можешь быть хеф-Аладором.

Кедрин отпустил ее руку, и мир снова погрузился во тьму. Юноша шагнул вперед и показал на свои глаза:

— Йи хеф-Аладор, — крикнул он. Это было все, что он вспомнил из наречия варваров.

— «Он действительно хеф-Аладор», — перевела Уинетт и плотнее закуталась в попону. Воин рассматривал ее уж слишком откровенно. — Он пришел в Белтреван вернуть себе зрение, а я иду с ним, потому что мое прикосновение позволяет ему видеть.

— Меня тоже порадует твое прикосновение, — хохотнул варвар.

— Я Сестра Кирье, — ответила она, стараясь сохранять твердость, — я соблюдаю обет безбрачия. С тобой случится беда, если ты причинишь зло кому-нибудь из нас.

— Мы не причиним тебе зла, маленькая женщина, — голос воина не предвещал ничего доброго. — Такая рабыня дорого стоит. А эти… — он небрежно указал на Кедрина и Тепшена, — они ничего не стоят. Думаю, мы их убьем.

— Это преступление, и Улан Дротта приговорит тебя к «кровавому орлу», — уроки Эстревана пришлись как нельзя кстати: в ее голосе зазвучал металл. — А ваши души будут вечно скитаться в преддверии Нижних пределов.

— Из-за убийства чужаков, нарушающих границы? — оскалился воин. Однако он говорил уже не столь решительно, и тетива на его луке немного ослабла.

— За убийство хеф-Аладора и избранных им спутников, — отчеканила Уинетт. — За то, что помешали хеф-Аладору предстать перед вашим уланом.

— Я вижу только слепого человека. Слепых много, хеф-Аладор один.

— Вот он! — закричала Уинетт. — Тронь его — и твоя душа погибла!

Варвар уставился на нее, пожевывая ус, потом подошел ближе и поднял лук. Кончик стрелы замер в пальце от правого глаза Кедрина, целя прямо в слепой зрачок. Юноша почувствовал, что рядом кто-то стоит, и уловил резкий запах застарелого пота. Он не понял ни слова из разговора, но на всякий случай не шевелился.

— Может, он и хеф-Аладор, — пробормотал наконец варвар. — По мне, он не похож на того, кто убил Нилока Яррума.

— Ты видел того, кто победил хеф-Улана? — спросила Уинетт. — Ты был там, когда хеф-Аладор сражался с твоим вождем?

Воин посмотрел на нее, опустил лук и скривился.

— Нет, — признался он. — Не был. Но…

— Тогда осторожнее! — варвар начинал колебаться. Она добилась преимущества, которое не следовало упускать. — Думаю, ты не спешишь получить орла. Ты убьешь хеф-Аладора себе на погибель.

Воин облизнул губы, повернулся к своим товарищам и задал вопрос, которого Уинетт не поняла.

Один из варваров пожал плечами:

— Убей их. Кто узнает?

Остальные были настроены не столь решительно.

— Убить — легче, чем сопровождать. Мы получим лошадей.

— Лучше связать и взять с собой. Если он хеф-Аладор, будет так, как она говорит.

Первый сплюнул:

— Лошади у них хорошие. Мы их продадим.

— Ты хочешь убить женщину? — спросил самый низкорослый. — А что, если она и впрямь святая?

— Святая из Королевств, не из Белтревана, — отрезал предводитель. — И тело у нее как у любой женщины. Я никогда не имел святую. А потом ее можно убить.

Он окинул Уинетт столь откровенным взглядом, что она содрогнулась.

— Отведите нас к вашему Улану, — громко произнесла она, стараясь не выдать страха. — Пусть он примет решение. Если он решит против нас — а этого не может быть — вы получите рабыню и лошадей. А если он увидит правду, вас наградят.

— Корд заберет лошадей себе, если мы поедем на Сбор, — проговорил варвар.

— И отдаст нас орлу, если она говорит правду, — возразил коротышка.

— Мы можем продать их Кэроку.

— Ты доверяешь Кэроку?

Воин нахмурился и покачал головой.

— Я должен подумать, — объявил предводитель. — Свяжите их.

— Вы осмелитесь тронуть хеф-Аладора? — крикнула Уинетт.

— Пусть он это докажет, — проворчал варвар.

— Тогда, по крайней мере, дайте нам одеться, — она произнесла это чуть мягче. — Если мы замерзнем, вы ничего не получите.

Предводитель насупился, потом кивнул.

— Хорошо. Но ведите себя осторожно, чужаки.

Все четверо отошли, звеня оружием. Кедрин и его спутники натянули одежду и обулись, затем один из воинов Дротта завел им руки за спину и связал запястья. Остальные держали луки наизготове, целя пленникам в грудь. Покончив с этим, варвар пинками заставил пленников сесть на землю, другой отшвырнул в сторону их оружие. Потом все четверо снова отошли в сторону и начали совещаться.

Кедрин был расстроен вдвойне. Мало того, что их захватили в плен. Он не только не понимал ни слова из их разговора, но даже не видел их лиц! К счастью, Уинетт снова начала переводить.

— Один настаивает, чтобы нас убить, — прошептала она. — Другой — за то, чтобы отвести нас к Корду — он теперь Жан. Третий в нерешительности. Их предводитель волнуется о выгоде, но побаивается, что ты и впрямь окажешься хеф-Аладором.

— Если бы только можно было его убедить, — пробормотал Кедрин.

— Возможно, это получится, — отозвался Тепшен.

— Но как?

— Мечом.

— Мечом? — Кедрин с горечью покачал головой. — Я же слепой. Я не могу сражаться, Тепшен.

— Хеф-Аладору не пристало скрещивать клинки с простым воином, — проговорил уроженец востока, — а его гехриму…

— Пожалуй, это получится!

— Как идет разговор? — спросил кьо.

— Не совсем понимаю, — нахмурилась Уинетт. — Кажется, побеждает жадность. Если они отведут нас к Корду, все достанется ему, а если окажется, что мы просто бродяги, они только потеряют время. Один из них постоянно напоминает про «орла», но остальных это, похоже, не слишком беспокоит.

— Хорошо, что они не приняли решения, — нетерпеливо проговорил Тепшен. — Поговори с ними.

— И что мне сказать?

— Что хеф-Аладор не будет сражаться с простым воином. Вместо него на поединок выйдет его гехрим.

— Ты можешь оказаться один против трех клинков.

— Скажи им.

Уинетт глубоко вздохнула, приводя в порядок мысли.

— Хеф-Аладор предлагает поединок! — крикнула она. — Он готов доказать свое право мечом.

Ее голос заставил варваров вздрогнуть от неожиданности. Они обернулись, не скрывая раздражения.

— Слепой? — фыркнул один. Уинетт помнила: этот с самого начала не скрывал своих намерений поразвлечься с ней.

— Хеф-Аладор не станет пачкать свой меч таким, как ты, — Сестра произнесла это почти грубо. Только бы оскорбление не оказалось слишком сильным… — Вместо него встанет его гехрим.

— Желтолицый? — откликнулся предводитель.

— Тепшен Лал, кьо. Хеф-Аладор в гневе. Вы захватили его в плен и отказываетесь отвести к своему Улану. Вы должны сразиться с его бойцом.

— Да убейте вы их, — вспылил непоседливый.

— Вы хотите дважды уронить честь Дротта? — спросила Уинетт со всем презрением, на которое была способна. — Убить связанных людей — дело трусов, а не воинов. Убить связанного хеф-Аладора…. Ни Госпожа, ни Эшер не примут ваши души. А до этого вы получите «орла».

— В этом есть правда, — согласился коротышка.

— Да… — протянул предводитель. — Кто за то, чтобы убить их сейчас?

Один немедленно поднял руку.

— Нарр… Я тоже. Ты, Уайл?

— Я говорю, Рагнал — отведем их к Корду. Думаю, женщина говорит правду.

— Все зависит от тебя, Калар. Что скажешь?

Коротышка запустил грязные пальцы в бороду, словно хотел извлечь из нее остатки последней трапезы, потом медленно расплылся в улыбке.

— Нас четверо, а лошадей только три. Трое рабов, если она лжет. А если она говорит правду — какую награду мы получим? Те двое, кто уцелеют?

— Думаешь, этот узкоглазый меня убьет? — оскалился Рагнал.

— Не знаю. Но, если убьет, я потребую твою женщину.

— Если убьет — можешь ее получить.

— И мою, — добавил Нарр.

— Хорошо. Я не видел ни одного честного боя с тех пор, как Корд получил торквес.

Рагнал и Нарр мгновенно отвязали щиты, мечи с широкими клинками выскользнули из ножен. Калар перерезал путы на руках Тепшена, и кьо встал, разминая запястья.

— Славная вещица, — Калар поднял длинный восточный меч в изукрашенных ножнах и бросил его кьо. — Твоя?

Тепшен поймал оружие и кивнул.

— Хотел бы я на это посмотреть, — пробормотал Кедрин.

Уинетт перевела, и Рагнал кивнул в знак согласия.

— Держи его на прицеле, Уайл.

Почувствовав, что путы ослабли, Кедрин протянул руку Сестре и увидел, как Тепшен грациозно шагнул навстречу варварам и поклонился.

— Он сможет победить? — спросила Уинетт.

— Да, — отозвался Кедрин. В мастерстве своего друга он не сомневался.

Солнце уже опускалось за верхушки деревьев, тени стали длиннее. По мере того как дневной свет угасал, пламя костра казалось все более ярким. Рагнал и Нарр разошлись по сторонам поляны, подняли щиты и пригнулись. Они решили нападать с двух сторон. Рагнал занес клинок над головой, чтобы нанести удар снизу, Нарр держал щит перед собой, из-за него торчало лишь острие клинка. Кедрин понял, что именно он должен нанести последний удар.

Тепшен обнажил меч, и ножны упали на снег. Он сжал рукоять двумя руками и поднял перед собой, чуть наклонив лезвие в сторону противника. Его поза казалась почти небрежной.

— Ку эстрах! — проревел Рагнал.

— «Ты мертвец», — перевела Уинетт. Впрочем, кьо не знал языка варваров.

Кедрин уже догадывался, как пойдет схватка, и почти не сомневался в ее исходе. Однако он не сводил взгляда с воинов. И тут варвары пошли по кругу. Похоже, они по-своему оценили позу Тепшена.

Тут Нарр издал короткий клич, и оба кинулись вперед. Они намеревались зажать своего противника щитами и повалить его.

Тепшен стоял неподвижно — слишком долго, как могло показаться случайному наблюдателю. Кедрин почувствовал, как напряглась Уинетт, ее дыхание стало неровным.

Дальнейшее заняло несколько мгновений. Кьо с кошачьей грацией сделал три шага и оказался как раз между противниками. Длинный меч описал широкую дугу и опустился на спину Рагналу, пониже лопаток. Нижняя половина волчьей шкуры, служившая ему плащом, сползла на снег, окрашенная кровью. Сталь рассекла мышцы до кости, и только толстые меха спасли варвара от гибели. Рагнал завопил от боли и ярости и отскочил, но его клинок разрубил только воздух. Куртка на спине быстро пропитывалась кровью. Однако это его не остановило — он лишь стал двигаться медленнее.

Happy повезло меньше — или больше, потому что его смерть была быстрой. Его клинок должен был прорубить бок Тепшена, но почему-то провалился, не встретив сопротивления. Продолжая движение, кьо занес меч. Нарр запоздало понял, что противник стоит прямо перед ним, а узкое лезвие опускается ему на голову. Забыв о собственном клинке, варвар судорожно вскинул тяжелый щит, надеясь хотя бы защититься. Напрасно. Теряя равновесие, он увидел, как скошенное острие приближается к его ключице. Клинок вдруг стал неподъемным. Последнее, что видел Нарр — сгустки собственной крови, брызнувшей во все стороны. Глаза его широко раскрылись, крик, не успев вылететь изо рта, превратился в булькающий звук. Варвар упал на колени, замер, а потом повалился лицом в снег. Мертвое тело застыло, точно бесформенное черное пятно на белой странице.

Тепшен освободил клинок и сделал шаг назад. Второй его противник, шатаясь, пошел на него. Лицо воина перекосилось от боли, щит высоко поднят, рука все еще сжимала тяжелый меч, но разрубленные мышцы вряд ли позволили нанести удар. Он повернулся к Кедрину вполоборота, и юноша видел, что нижняя часть куртки и меховые штаны варвара побурели от крови. Лицо Тепшена по-прежнему казалось восковой маской. Опасность, гибель противника — все это, казалось, не вызывало в нем никакого отклика. Похоже, это еще больше разъярило Рагнала. Он заревел, как бык, и снова бросился в атаку. И снова уроженец востока застыл и поднял меч.

На этот раз движения Тепшена были еще более скупыми и отточенными. Позволив Рагналу начать разворот, он лишь сделал шаг в сторону, уходя от его меча. Узкое лезвие опустилось и, обогнув снизу щит противника, по косой вошло в живот варвара. Задыхаясь, Рагнал беспорядочно взмахнул руками, и тут кьо снова развернулся и почти небрежно опустил клинок на незащищенную шею варвара. Голова Рагнала дернулась, опускаясь вперед, куртка мгновенно потемнела, напитываясь кровью, сквозь красные края раны показалась кость. Он упал на четвереньки, длинные волосы рассыпались, закрывая лицо и почти касаясь снега. Казалось, варвар смотрит на алую лужу, которая растекается под ним. Потом он упал и растянулся во весь рост. Его ноги некоторое время дергались, потом тело замерло.

Тепшен повернулся к Калару, и во взгляде друга Кедрин увидел угрозу.

Впрочем, не ему одному в этот миг показалось, что уроженец востока намерен разделаться с воинами Дротта. Калар сделал шаг назад, его руки сжали рукоять меча.

Кедрин видел, как Уайл повернул лук и прицелился в Тепшена. Вперед… одного прыжка хватит, чтобы, по крайней мере, помешать варвару пустить стрелу. И тут зловещую тишину прорезал сердитый хриплый рык. Смуглое лицо Калара посерело — это не могла скрыть даже грязь. Уайл заметно вздрогнул и опустил лук, его глаза округлились. Он что-то крикнул, Калар ответил, и Кедрин услышал в его голосе страх. Потом коротышка упал на колени, и руки его протянулись к Тепшену. Уайл ослабил тетиву. Варвары залепетали, перебивая друг друга, сначала указывая на Тепшена, потом на Кедрина.

— Они говорят — ты и правда хеф-Аладор, — перевела Уинетт. — Тепшен, твой гехрим, победил. Там, за деревьями — лесной кот. Он сказал им, что ты имеешь право ездить по Белтревану, и пригрозил, что возьмет их души этой ночью, если они не приведут тебя к Корду. Они клянутся тебе в верности… и верят, что только с тобой будут в безопасности.

Кедрин улыбнулся, но увидел, как варвары обнажили мечи и протянули ему на раскрытых ладонях. Это был знак высшего уважения.

— Скажи, что я принимаю их клятву, — ответил Кедрин. — Но не беру на себя обязанность кормить этого кота.

— Сегодня он получит свое в избытке — пробормотал Тепшен, косясь на трупы.

— А мы, — отозвался принц, — получим проводников к кургану Друла.

* * *

— Ты уверена?

Дарр был потрясен. Он бы с радостью отказал дочери, но не мог найти ни одной достаточно веской причины… кроме неприязни, которую он испытывал к Хаттиму Сетийяну.

— Да, уверена, — Эшривель склонила светловолосую голову. Как она похожа на сестру… и как ей не хватает здравомыслия и уравновешенности, которой отличается его старшая дочь.

— Я думал, тебе приглянулся принц Тамура, — проговорил король. Он надеялся выиграть немного времени, чтобы привести в порядок мысли. — В последний раз ты смотрела на него так благосклонно…

Едва он переступил порог Белого Дворца, как его словно подхватил безумный поток. И самое страшное, что он был не в состоянии хотя бы остановиться и обдумать происходящее. Сначала в Андурел прибыл правитель Усть-Галича — куда раньше, чем его ждали. Это напоминало магию — но в его свите не было ни одной Сестры. Кто мог поддерживать попутный ветер на Идре? Потом правитель слег… Вспомнив, как рано утром к нему прибежал с извинениями Мейас Селеруна, Дарр густо покраснел. Король так и не смог простить себе радости, которую при этом испытал. Но Сестра Тера каким-то образом исцелила Хаттима. Теперь она занимает почетное место в его свите. А галичанин, только встав на ноги, принялся с такой страстью ухаживать за Эшривелью, что привлек ее на свою сторону.

Если бы только Кедрин поехал на юг, а не в Эстреван… Конечно, он хочет исцелиться… но, может быть, Эшривель снова проявит к нему интерес? Это заставит Хаттима охладить свой пыл. Без сомнения, из Кедрина получится прекрасный муж. Что же до Хаттима… Как ни посмотри, но Дарр находил мало приятного в правителе Усть-Галича. Красив — несомненно, и для Эшривели это, похоже, главное. Он умеет одеться, у него изысканные манеры… словом, жених хоть куда. Но его непомерное тщеславие… Дарр по-прежнему сомневался, что Хаттим ухаживает за Эшривелью лишь потому, что влюблен в нее. Нет, его желание разжигает не только ее красота, но и высокая кровь, которая открывает путь к престолу.

— Кедрин Кэйтин мне симпатичен, — согласилась Эшривель, не скрывая раздражения, — и когда он бился с Хаттимом на траджеа, я действительно почувствовала к нему интерес. Но Хаттим — он уже не мальчик… и я его люблю.

— Он… несколько старше тебя, — Дарр коснулся медальона, знака королевской власти, который висел у него на груди, и погладил рельефную трехзубую корону, однако никакого вдохновения не ощутил.

— Значит, можно жениться только на ровесниках? — язвительно возразила принцесса. — Всего несколько лет… по-моему, это в порядке вещей.

— Он уже правитель Усть-Галича, — устало проговорил Дарр, теребя бороду. За последние месяцы ему изрядно прибавилось седины. — А принцессе Андурела пристало выходить замуж за сына правителя или короля. Выйдя за Хаттима, ты соединишь Андурел и Усть-Галич. Это нарушит равновесие. Ты помнишь, откуда пошел обычай женить сыновей и дочерей правителей? Ни одно королевство не должно возвыситься над другими.

— Отец! — Эшривель всплеснула руками, на глазах у нее заблестели слезы. — Я все это знаю. Это все знают. Но я люблю Хаттима… и кого ты можешь предложить вместо него?

— Есть еще Кедрин Кэйтин, — с надеждой произнес король.

— Он слепой, — отозвалась Эшривель и продолжала, прежде чем отец успел возразить: — И он уехал в Эстреван. Он может никогда не вернуться. А принц Кемм кривоногий, как все кешиты, и от него пахнет конюшней… Я думаю, лошадей он любит больше, чем женщин.

Дарр не мог сдержать улыбки. Эшривель была не так далека от истины. Он и сам подозревал, что Кемм не покинет своих любимых скакунов даже для такой красавицы, как его дочь. Кроме того, наследник Кеша не имел способностей к государственным делам. В правителе должны сочетаться гибкость и твердость… да и многие другие качества, которые Кедрин уже успел проявить.

— Я сомневаюсь, что Кедрин останется в Эстреване навсегда, — Дарр попытался провести атаку с другого фланга.

Эшривель накрутила на палец медовый локон и разгладила незаметную складку на розовом платье.

— Он слепой, — повторила она, — и слишком молод.

— Он уже отличился в бою, — жестко напомнил король. — Он убил предводителя Орды и спас Королевства. А возраст… в его годы уже женятся.

— Но он не Хаттим.

— Ты не хочешь даже подумать?

Это было похоже на попытку победить в проигранном сражении. Порой в Эшривели просыпалось упорство, которому позавидовала бы ее сестра.

— Может, подождать немного?

— Подождать? — Эшривель выпустила локон и взяла отца за руку. — Я люблю Хаттима. Мои чувства не изменятся, сколько бы времени не прошло.

Дарр рассеянно погладил ее руку. Какая нежная у нее кожа… и загар ее не тронул… Он пытался возражать, когда Уинетт объявила о своем намерении остаться в Эстреване и стать Сестрой. Он проиграл это сражение. Теперь перед ним другая дочь — не такая разумная, но столь же решительная… и она тоже поступит по-своему, что бы он не говорил, что бы не делал.

— Остается еще одна проблема, — нерешительно сказал он. — Мы свяжем Андурел с Усть-Галичем. Может, Хаттим откажется от своего Королевства?

Голубые глаза Эшривели расширились, пухлые губы приоткрылись: она была удивлена.

— Мы этого не обсуждали. Зачем ему отказываться? Разве он не может… править и Усть-Галичем, и Королевствами?

— Тамур и Кеш могут возражать… — Дарр совсем смешался.

— Мы могли бы… — Эшривель задумалась, потом просияла. — Мы могли бы назначить наместника.

— …который, несомненно, будет человеком Хаттима, — закончил Дарр.

Принцесса надулась и недовольно фыркнула:

— Мне кажется, ты просто не любишь Хаттима… только не подаешь виду.

Она убрала руку из-под ладони отца и принялась крутить на пальце колечко с аметистом. Так она делала всякий раз, когда злилась.

— Я ничего не имею против Хаттима Сетийяна как такового, — медленно произнес Дарр. Это была ложь, тяжелая и постыдная. — Просто я не хочу, чтобы власть была сосредоточена в одних руках.

Эшривель топнула ножкой, и с серебряной туфельки посыпались блестки.

— Ты запрещаешь мне его любить! Наверно, нам лучше сбежать… и пожениться тайно!

— Сомневаюсь, что Хаттим на это согласится, — возразил Дарр и торопливо добавил: — Он не захочет тебя позорить.

Последний аргумент немного успокоил ее. Эшривель с мольбой посмотрела на отца:

— Но ведь должен быть какой-то способ обойти это противное препятствие! И тогда я смогу выйти замуж за человека, которого люблю?

— Наверно, — вздохнул Дарр. — Но я должен подумать, как это сделать.

— Значит… самое главное — ты не против нашей свадьбы?

Король посмотрел на дочь и покачал головой. Помимо всего прочего, отказ будет оскорблением для Усть-Галича. У Дарра не было ни малейшего желания наживать себе врага в лице этого честолюбца. Если начнется междоусобная война — сейчас, когда галичское воинство двигается на юг, — силы Кеша и Тамура будут отрезаны друг от друга.

— Значит, я могу сказать Хаттиму, что он может прийти к тебе? — не отставала Эшривель. — И… по всем правилам?..

— Можешь, — кивнул Дарр.

— Благодарю тебя!

Принцесса вскочила, торопливо заключила отца в объятия и чмокнула в щеку — и тут же выбежала из комнаты совершенно не подобающим образом. Ее золотые волосы растрепались, но она этого даже не заметила.

Дверь захлопнулась. Дарр посмотрел вслед дочери и вздохнул. Если бы только была жива Грания… Она смогла бы правильно истолковать эти события, возможно, даже подсказать решение. Но Грания погибла. Теперь Старшая Сестра Андурела — Бетани. Конечно, ее добродетели несомненны, но…

Он встал и рассеянно провел рукой по резной спинке стула. Жесткое деревянное сидение было неудобным, и ноги затекли. Шурша полами серой домашней робы по квадратным плиткам пола, король подошел к окну. Стены дворца побелила изморозь, и они ослепительно сверкали в лучах холодного зимнего солнца. Внизу, во дворе, в углах и закоулках, застыли черные тени. Сады, одетые инеем, казались серебряной вышивкой на сверкающем снежном покрывале, и лишь кустарник потемнел и корчился на смерзшейся земле. Мимо строем шагал отряд копейщиков — шла смена караула. Солнце ярко горело на их кирасах и на полированных лезвиях алебард. Эхо разносило их твердую мерную поступь, и в какой-то миг стекла в окне задребезжали. Они смогут удержать дворец. Но город падет, если войско Хаттима, которое сейчас движется на юг, встанет под его стенами… Дарр отбросил эту недостойную мысль. Даже Хаттим Сетийян не станет затевать междоусобицу. Зачем ему так рисковать?

Может, стоило поговорить с Эшривелью начистоту? Объяснить, что ее возлюбленным движет не только любовь к ней… Нет, пожалуй, она даже не станет слушать — не говоря уже о том, чтобы согласиться. Она без ума от Хаттима, она очарована им — словно ее опоили любовным зельем. Все, что он скажет ей, станет известно и Хаттиму, и тогда… Во всем этом было что-то скверное. Очень скверное, но что — Дарр так и не мог понять.

Это тупик. Эшривель стремится к этому браку с той же страстью, что и ее избранник. А Хаттим… он по-прежнему не делает ничего предосудительного, что выглядело бы достаточно веской причиной для отказа. Необходимость сохранить равновесие сил — хороший повод: ни Тамур, ни Кеш не одобрят такого усиления южного королевства. Но Хаттим может и отказаться от титула правителя Усть-Галича, чтобы обойти это препятствие. Понятно, что это будет просто омерзительной инсценировкой. Он сам назначит себе преемника. И кто возразит, если такие шаги предотвратят гражданскую войну? Стоит только Тамуру или Кешу заявить протест — и весь Усть-Галич вступится за честь своего правителя… и в чем-то, надо признать, южане будут правы. Единство Трех Королевств, достигнутое и сохраненное таким трудом, пошатнется. Много лет назад Коруин смог найти решение. Он просто применил силу. Тогда Тамур и Кеш тоже противостояли Усть-Галичу, а войско южан двигалось к Андурелу… правда, с иными намерениями. Коруин добился равновесия. Но тогда воинства были разрознены, привязаны к дому. И он, Государь Дарр — не Коруин… да и не желает им быть. Коруин сумел сплотить Королевства, погасить вражду… Сейчас им грозило пройти тем же путем, но в обратном направлении, и вернуться к хаосу темных веков.

Конечно, можно согласиться на этот брак, но при условии, что Хаттим Сетийян не унаследует престол. Пусть получит Эшривель — но не корону Андурела. Пусть увозит Эшривель в Тессорил, где они будут править вместе. Но что будет с Андурелом? Трон всегда переходил от родителей к детям. Принцы и принцессы из Белого Дворца женились и выходили замуж за детей правителей. Отказавшись от права наследования, те получали престол, а вместе с ним — почетные права… и весьма тяжкие обязанности. А если Эшривель выйдет замуж за Хаттима… Уинетт дала обет и принадлежит Общине Сестер. Других наследников нет. Когда он умрет, престол опустеет. Так или иначе, Королевства ждет хаос.

Дарр отвернулся, подошел к столу из тамурского дуба в другом конце палаты, где громоздились кувшины с вином и кубки, и налил себе крепкого кешского вина. На миг королю показалось, что из кувшина течет свежая кровь. Отогнав непрошеное сравнение, Дарр одним духом осушил чашу. Заботы прочертили на его челе еще одну глубокую морщину.

* * *

Совсем другое настроение царило сейчас в покоях Хаттима Сетийяна. Галичанину не стоило труда догадаться, какие заботы терзали короля. Но какое это имело значение? Лицо Хаттима сияло безоблачным счастьем. Ликуя, он обнимал Эшривель, кружил ее по своим покоям, упиваясь ее смехом, а она осыпала его поцелуями и который раз повторяла, что Дарр согласился выслушать его — и почти согласен на их брак.

Колдовство Тоза — или Теры — оказало желаемое воздействие. Благосклонность, которую принцесса уже давно питала к Хаттиму, превратилась в безумную страсть — как и обещал чародей. Она обожала Хаттима и не находила в нем никаких недостатков. Он мог попросить ее о чем угодно — она бы выполнила любое его желание, не раздумывая. Уже несколько дней, как они стали любовниками. Это держалось в строжайшей тайне. Узнай об этом Дарр, все их надежды пошли бы прахом. Теперь дело было лишь за свадьбой. А после нее — последнее, что обещал Тоз. Высокий Престол и Корона Андурела.

Наконец Хаттим нашел в себе силы отпустить принцессу — но лишь на миг. Он не удержался и поцеловал ее еще раз. Эти поцелуи, прикосновения — даже один ее вид — наполняли его удивительной уверенностью. Эшривель снова обняла его.

— Будь осторожен, — со смехом напомнила она. — Ты должен выглядеть достойным кавалером.

Когда зелье было готово, Тоз объяснил галичанину: напиток не был заколдованным, иначе его действие слишком легко могли распознать Сестры, находившиеся в городе. Это снадобье не вызывало страсть, оно могло только усилить привязанность.

Не разжимая объятий, Хаттим чуть отстранился и улыбнулся, любуясь своей возлюбленной:

— Так он не возражал?

— О, он говорил о власти, о нарушении равновесия… — Эшривель обвила руками его шею, вновь прижимаясь к нему, и Хаттим ощутил тепло ее кожи сквозь тонкую ткань. — Говорил, что Кеш и Тамур могут быть против….

— Могут. Они могут позавидовать нашему счастью.

Эшривель рассмеялась.

— …и я ему сказала: если возникнут возражения, ты назначишь наместника.

Хаттим удержал улыбку и зарылся лицом в ее волосы, чтобы она не видела, как холодно блеснули его глаза.

— Конечно, я так и сделаю. Но зачем тревожиться из-за таких мелочей? Наша свадьба — это самое главное. Приедут Ярл и Бедир… тогда все и обсудим. Мы найдем решение, любовь моя — что бы ни встало у нас на пути.

— На моем пути к престолу, — подумал он. Эшривель запрокинула голову, и их губы снова слились в поцелуе. — Твой отец, конечно, будет чинить мне препоны — но я преодолею все. Мы с Тозом… С Тозом я непобедим. Мне не помешают ни Тамур, ни Кеш, ни этот одряхлевший дурень Дарр.

Хаттим прервал поцелуй — чтобы прижаться губами к ее ладоням.

— Может быть, тебе лучше сейчас уйти, — прошептал он. — Иначе меня одолеет страсть, и мы ославимся на весь Андурел.

В глазах принцессы запрыгали озорные искорки.

— Мне все равно, — объявила она. — Пусть весь Андурел — все Королевства — знают, что я твоя!

— Довольно того, что я это знаю, — примирительно откликнулся галичанин. — Но, думаю, будет лучше, если твой отец не будет об этом знать — до поры до времени, разумеется.

— О мой любимый, — вздохнула Эшривель, — как ты предусмотрителен!

Хаттим просиял и мягко повел ее к выходу.

— Увидимся за обедом, любовь моя.

— Я не могу ждать, — сказала она, но безропотно последовала к дверям. Там уже столпились ее служанки, жаждавшие узнать новости. Эшривель выбежала в прихожую, взволнованная и раскрасневшаяся, они обступили ее и повлекли по широкому коридору, засыпая вопросами.

Вскоре их шаги по изразцовому полу стихли. Хаттим закрыл дверь, и повернулся ко входу в спальню. Оттуда, улыбаясь, вышла Сестра Тера. Такой улыбки на ее хорошеньком личике никто и никогда не видел.

— Ты слышал? — спросил Хаттим.

— Слышал, — ответил Тоз. — Все идет хорошо.

— Дарр ищет повод, чтобы отказать мне в наследовании престола.

— Неважно, — отозвался Посланец. — Нужно только назначить день свадьбы и обеспечить приезд Властителей Тамура и Кеша. Прежде, чем они явятся, Дарр будет мертв. А ты займешь Высокий Престол.

— А ты сможешь отомстить, — улыбнулся правитель Усть-Галича.

— Да, — подтвердил колдун, — полной мерой.

Глава девятая

С тех пор как Хаттим Сетийян прибыл в Андурел, снег шел все чаще и гуще. Сверкающее одеяние очень подходило сияющим стенам Белого Дворца. Улицы и дорожки расчищали, но в парках, в садах и на крышах ничто не нарушало его белизны — разве что следы ребятишек, играющих в снежки, и взрослых, которые воспользовались редкой возможностью и присоединились к забавам. Город на островах давно не помнил столь ранних и обильных снегопадов. Проезжая по замерзшей улице, Дарр снова и снова ловил себя на том, что в этом есть что-то противоестественное. Холода в этом году наступили слишком быстро, слишком неожиданно… прямо как нынешняя ситуация в государстве. Последнее время эти перемены вызывали у него те же ощущения, что и смена погоды. Он отпустил поводья. Белый, как снег, жеребец трусил ровной рысью в окружении коней стражи. То ли он привык к рассеянности своего седока и запомнил путь, по которому следовал во время всех церемоний, то ли просто не хотел отбиваться от остальных. Дарр разглядывал орущих ребятишек, которые катались на санках или возились в снегу, и на губах играла мирная улыбка. Прохладный и чистый воздух пощипывал нос и щеки. С Идре дул северный ветер, то и дело донося запахи с пристани. Голубое небо отливало стальным блеском, холодное солнце заставляло снег играть всеми оттенками радуги. Всюду витал дух волнения и радости. Как было бы хорошо забыть обо всех заботах — хоть ненадолго… Но все, что было доступно Дарру — это улыбаться и поднимать руку, отвечая на приветствия прохожих. Веселье, царившее вокруг, отражалось на его лице, как в замутненном зеркале, а в глубине мрачной тенью затаилась тревога.

Дарр не был уверен, что Сестры смогут помочь ему — но они были его последней надеждой. Еще больше он сомневался в том, что выбрал правильный путь. Пора было послать медри в Твердыню Кэйтина и в Кешавен. Однако король медлил. По обычаю, правители Тамура и Кеша, получив известие о предстоящей свадьбе, должны были прибыть в Андурел, чтобы благословить молодоженов. Но отправлять гонцов в такую погоду означало ждать вдвое дольше. И Хаттим, чего доброго, увидит в этих задержках что-нибудь оскорбительное… Этого Дарр не хотел… пока не хотел. Именно поэтому он направлялся сейчас в Училище, чтобы спросить совета Сестер.

Погрузившись в размышления, король перестал замечать, что происходит вокруг… и вдруг понял, что его конь остановился. Усмехнувшись, Дарр спешился, передал поводья гвардейцу и направился через площадь, выложенную голубыми квадратными плитами, в центре которой стояло здание Училища. Никакие излишества не нарушали его строгой простоты. Оно напоминало куб из лазурного камня всего в два этажа. Толстый слой снега скрыл черепицу на покатой крыше, лишь около трубы, из которой струился бледный дым, расползлось черное пятно копоти. Второй этаж был опоясан ровным рядом балконов с деревянными перилами, окрашенными эстреванской лазурью — одного цвета с воротами, которые, по обычаю, никогда не запирались.

Дарр остановился у входа, плотнее закутался в отороченный мехом плащ. Капитан гвардейцев трижды постучал в дверь и пронзительно крикнул:

— Государь просит позволения войти.

Ответ последовал немедленно. Юная Сестра, которая вышла навстречу, выглядела удивленной, ибо считала подобную просьбу совершенно лишней — впрочем, так оно и было.

— Мы приветствуем Государя — как и всякого, кто идет с миром.

— Благодарю, — Дарр улыбнулся и повернулся к капитану: — Не знаю, сколько это займет, Коррадон. Сестры предоставят тебе и твоим людям теплую комнату, где вы сможете подождать.

— Готов служить, Государь, — ответил молодой человек и низко поклонился.

Дарр еле заметно кивнул.

— Сестре Бетани передали мою просьбу? — спросил он, обращаясь к Сестре.

— Она тебя ожидает, Государь, — отозвалась девушка. — Следуй за мной.

Сестра хлопнула в ладоши. Послушница, облаченная в лазурь, сделала знак гвардейцам, и те последовали за ней. В сопровождении Сестры Дарр последовал по невысокому проходу во внутренний двор. Здесь был разбит сад, где Сестры выращивали лекарственные травы. Весной клумбы, кустарники и деревья покрывались пышным цветением. Это было одно из любимых мест Дарра. Во все времена года садик имел скромный и торжественный вид. Спеша за Сестрой по расчищенной тропинке в дальний конец двора, король то и дело оглядывался по сторонам. Дурные предчувствия не оставляли короля, но он почувствовал, что на него снисходит мир. Казалось, каждый камень источает спокойствие.

Сестра провела Дарра к подножью широкой каменной лестницы. Под балконом из стены бил источник. Мягко ударяясь о гладкий камень, вода издавала музыкальный перезвон. Остановившись перед простой деревянной дверью, Сестра дважды постучала. Внутри откликнулись, и она с улыбкой распахнула дверь.

Дарр вошел и наклонил голову, когда дверь затворилась за ним.

— Сестра Бетани, надеюсь, вы здоровы?

Женщина, к которой он обращался, сидела в центре комнаты к нему лицом. Яркий дневной свет лился из высокого окна у нее за спиной, и ее седеющие волосы светились, как нимб. Она была высокого роста, худощава — пожалуй, могла показаться даже исхудалой. Запавшие щеки и твердая линия тонких губ придавали ее лицу суровую простоту, карие глаза, устремленные на короля, изучали его с настойчивостью, которая могла смутить любого, кто с ней незнаком. Казалось, она глядит строго, почти с осуждением — пока ее черты не озарялись улыбкой. Это была Бетани, Старшая Сестра Училища.

Вот и сейчас она улыбнулась, и ее лицо просияло ярче, чем солнце за окном.

— Я здорова, Дарр. Но… я чувствую, ты обеспокоен.

Дарр улыбнулся в ответ. В комнате горел очаг, возле простого стола из полированного дерева полукругом выстроились стулья, также не отделанные ни резьбой, ни инкрустацией. Торопливо кивнув, Дарр снял плащ и небрежно бросил его на высокую спинку стула. На столе уже стоял кувшин с подогретым вином, сдобренным травами. Сестра наполнила глиняную кружку и поднесла Дарру. С первым же глотком по всему телу разлилось тепло.

— Вы видите меня насквозь, — пробормотал он.

— Я вижу твои ссутуленные плечи и морщины на лице, — ответила Бетани. — В Эстреване нас учат читать подобные приметы. Это невеликое искусство.

— Хотел бы я таким владеть, — вздохнул Дарр.

— Так расскажи, что случилось, — Сестра с обычной прямотой перешла к делу.

— Ко мне приходила Эшривель, — проговорил король. — Она просила, чтобы я дал согласие Хаттиму Сетийяну… он намерен просить ее руки. Я не мог ничего поделать… кроме как согласиться.

— Хотя предпочел бы отказать?

Дарр пожал плечами и пригубил вино. Морщины в уголках рта стали глубже.

— Правитель Усть-Галича — не тот человек, кого я бы выбрал в первую очередь.

— Кедрин Кэйтин? Кемм, сын Ярла?

— Именно Кедрин, не Кемм.

— Который отправился в Эстреван, чтобы вернуть себе зрение. А принцесса не хочет ждать.

— Она влюблена, — Дарр скривился, словно это слово набило оскомину. — Хаттим для нее — что свет в окошке. Ее как будто приворожили.

— Сомневаюсь, — улыбнулась Бетани. — Если бы в ход пустили магию… Сестры такое чувствуют. Тем более, при Хаттиме находится Сестра Тера. Она бы непременно дала мне знать.

— Сестра Тера, кажется, стала наперсницей правителя, — проворчал Дарр. — Наверно, вы знаете, как он ее отличает.

— И это неплохо, — мягко возразила Бетани. — До сих пор Хаттим Сетийян был редким гостем в Училище. Возможно, Сестра окажет на него благотворное влияние, раз он так ей доверяет. Вот почему я согласилась на то, чтобы она служила ему.

— Не спорю. Но я сомневаюсь, что этот брак — мудрое решение.

— Он — подходящая партия, — Бетани пригубила вина. — С этим ты спорить не можешь.

— Сам по себе — разумеется. Но каковы будут последствия? Связать Усть-Галич и Андурел?

— Хаттим должен от чего-то отказаться, — ровным голосом ответила Сестра. — Или южное королевство, или право наследовать Высокий Престол.

— Это не так просто, — сердито отозвался король. Грания бы уже давно сообразила, что к чему. — Кому Хаттим передаст трон Усть-Галича? Кому-то, кто ему предан. Это будет простая формальность! От Белого Дворца он не откажется…

— Пусть Тамур и Кеш скажут свое слово, — перебила Бетани. — Согласятся ли они, чтобы Хаттим Сетийян правил в Андуреле?

— Если он женится на Эшривели, у них не будет выбора. Высокий Престол передается по наследству.

— А Кедрин Кэйтин? Он отличился в битве при Лозинских Воротах, он верен Тамуру. Если Тамур объединится с Андурелом… Это равнозначно союзу против Кеша и Усть-Галича.

Дарр покачал головой.

— Кедрин дал бы слово отказаться от Тамура, а его слову можно верить. В конце концов, Бедир Кэйтин жив и может зачать еще одного ребенка. Ярл Кешский тоже доверяет обоим — и отцу, и сыну.

— Значит, Хаттиму Сетийяну доверять нельзя?

Дарр изумленно уставился на Сестру. Она шутит?!

Бетани улыбнулась и поставила свою кружку на стол.

— Я говорю о том, что могут сказать другие, Дарр. Я не Грания, чтобы предвидеть будущее. Но я знаю, что галичское войско движется на юг. Скоро оно подойдет к Андурелу. А еще я знаю, что Хаттим Сетийян весьма обидчив. Как я понимаю, именно это тебя беспокоит?

— Да, — король вздохнул. — Если я откажу Хаттиму, он без труда найдет повод выйти из союза Королевств… или попробует добиться своего силой оружия. Так или иначе, но начнется война. А если я соглашусь на их брак, Тамур и Кеш могут оказаться против, и Усть-Галич возьмется за оружие, чтобы защитить честь своего правителя. Похоже, я очутился между высокой водой и быстрым песком.

— Решение найти нелегко, — согласилась Бетани.

— Вы сами видите.

Сестра кивнула. Казалось, ее карие глаза устремлены на короля, но взгляд стал рассеянным. Похоже, она обдумывает создавшееся положение в надежде найти выход. Что ж, может быть, таким образом ей удастся то, на что была способна Грания. Покойная Сестра была действительно великой Провидицей. Каждое событие имело для нее свое место, и от каждого из прошлого в будущее тянулась ниточка. Перед ней словно разворачивался узор, образованный сплетением этих нитей, и она читала его, как карту. Дар Бетани был иным. Она умела находить выход, подходящий для всех. А в делах правления, напомнил себе Дарр, часто требуется именно такое… хотя ради равновесия приходится идти на уступки.

— Эшривель настаивает на этом браке? — спросила она наконец, пристально глядя на короля.

— Она не хочет думать ни о ком другом.

— И ты едва ли можешь отказать. Но ты не доверяешь Хаттиму Сетийяну… и я тоже. Потому что он не откажется от Усть-Галича.

Дарр молча кивнул.

— Ты вынужден выбирать из двух зол. Ты — но не Кеш и Тамур! Бедир и Ярл вправе высказать свое мнение.

— Но это, скорее всего, приведет к междоусобице, — сказал Дарр. Легкие движения рук Сестры завораживали.

— Если они выскажутся против. Но Бедир Кэйтин скорее покорится, чем согласится, чтобы Королевства начали уничтожать друг друга. Как и ты, он намерен объединиться с Ярлом. Вот и приведи эти доводы Хаттиму. Возможно, он потребует обсудить этот вопрос открыто — а он должен это сделать, чтобы в честности его намерений не сомневались. Твой главный довод — единство Королевств. Только высказывай свои сомнения осторожно. Помни, что ты все еще верховный правитель. Это нелегкое бремя, я понимаю. Но Хаттим должен согласиться. Скажи, что не возражаешь, но боишься, что возникнут затруднения, когда встанет вопрос о наследовании престола. Скажи, что не хочешь решать вопрос о власти в Усть-Галиче в одиночку, и предложи обсудить это с правителями Тамура и Кеша. В конце концов, ты защищаешь интересы своей любимой дочери и ее избранника.

— Что ж, — тихо произнес Дарр, — пожалуй, это выход.

— Далее, — продолжала Бетани, — свадьба не может состояться, пока правители Тамура и Кеша не прибудут в Андурел. Судя по погоде, это потребует некоторого времени, — улыбка Сестры стала лукавой. — К тому же… твои вестники могут передать Бедиру и Ярлу, чтобы те не слишком торопились. А к тому времени Кедрин, возможно, исцелится и сможет сопровождать своих родителей.

— И Эшривель передумает?

— Возможно, — Сестра пожала плечами. — Он красивый юноша, разве нет? Молодые девушки бывают непостоянны.

Но ведь он влюблен в Уинетт! Эти слова едва не сорвались с уст короля, но он одернул себя. В этом водовороте он был готов схватиться за любую соломинку, за любое решение, которое обещало благоприятный исход. Возможно, так все и получится. Кедрин приедет, красота Эшривели пробудит в нем прежние чувства… А Эшривель ответит взаимностью…

— Не слишком на это надейся, — казалось, Бетани читала мысли короля. — Главное — выиграть время. Отложи свадьбу до тех пор, пока не прибудут правители. Когда же они соберутся… под любым предлогом дождись, пока вопрос о престолонаследии не решится. Во имя единства Трех Королевств! Не думаю, что Хаттим осмелится спорить.

— Он честолюбив, — напомнил Дарр. — Ему это не понравится.

— Но едва ли он сможет что-то возразить.

— Конечно, — вздохнул король. — Я согласен.

— Я еще об этом подумаю, — проговорила Сестра Бетани. — Но пока я не вижу другого пути.

— Похоже, это единственное, что можно сделать, чтобы избежать междоусобицы.

— Именно так, — лицо Сестры стало серьезным, внимательный взгляд снова устремился на короля. — Если только Эшривель не передумает.

— Не думаю, что это случится, — вздохнул Дарр. — Говорю Вам, она без ума от него.

— Значит, будем действовать, как договорились, — твердо повторила Сестра. — И… молиться, чтобы мы оказались правы.

— Да будет так, — торжественно произнес Дарр.

На этом разговор закончился. Бетани пригласила его разделить с Сестрами трапезу, но король отказался. Он спешил вернуться во дворец. Чем скорее он обсудит все это с Хаттимом, тем лучше — тем более галичанин сам просил его о встрече. Какой-то внутренний голос твердил Дарру, что Хаттиму лучше не знать, кто помог ему придти к такому решению… и тем более о том, что Дарр намерен тянуть время. Король отправился на поиски Коррадона. Молодой капитан сидел в просторном покое, где обычно устраивали приемы, и наслаждался горячим вином в компании гвардейцев. При виде этой мирной сцены Дарр почувствовал укол совести. Сейчас по его приказу эти люди покинут уютную теплую комнату и отправятся на мороз.

По мере того, как эскорт короля приближался к дворцу, на город спускались сумерки. Небо, отливавшее металлом, потускнело и затянулось ровной серой дымкой. Над рекой седыми волокнами повис туман. Крупные хлопья, неспешно отделяясь от темного неба, опускались на плотный снежный покров и становились неразличимыми. Дети, которых Дарр видел по дороге в Училище, уже разбежались. Широкий проспект неспешно тянулся вверх по склону холма. Цвета исчезали, превращаясь в оттенки серого, тени вдоль садов становились все длиннее и сливались друг с другом. В окнах, меж плотно закрытых ставен, мерцали огни — словно звали и обещали вернуть надежду. Дарр почувствовал, как его охватывает печаль.

— Все прошло удачно, Государь?

Услышав вопрос Коррадона, Дарр вздрогнул. Похоже, его настроение стало заметно.

— Вполне удачно, друг мой, благодарю, — пробормотал он, расправляя плечи и выпрямляясь в седле.

— Я рад, — отозвался капитан, с участием глядя на своего повелителя. Однако Дарр уже подавил сомнения.

— Вполне удачно, — повторил он — на этот раз для того, чтобы вновь обрести самообладание. Он надеялся, что теперь его лицо выражает лишь спокойствие и уверенность, как и подобает королю. Какая пропасть лежит между тем, что он есть, и тем, чем должен казаться…

— Я хочу кое-что поручить тебе, Коррадон.

— Я к твоим услугам, Государь. Тебе достаточно приказать.

— Здесь требуется осторожность, — проговорил Дарр — так тихо, что лишь капитан мог его слышать. — Надо отправить разведчиков, чтобы они сообщили мне о расположении галичских войск. Как далеко они от города? Когда могли бы добраться сюда?

Лицо Коррадона, полускрытое забралом, оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнула тревога, и Дарр поспешно добавил:

— Я хочу, чтобы это было сделано тайно, друг мой. Возьми только самых надежных людей… и никому ни слова.

Коррадон был слишком дисциплинирован, чтобы задавать вопросы. Он лишь коротко кивнул.

— Будет сделано, Государь.

— Благодарю тебя, — ответил Дарр.

Перед ужином короля вновь охватило беспокойство, и он тщетно пытался взять себя в руки. Во время трапезы — он был убежден — Хаттим попросит руки Эшривели. Время самое подходящее: на этом ужине будет присутствовать вся знать Андурела и свита правителя Усть-Галича. Публичное заявление вынуждает к публичному ответу. Что же, будь что будет.

Старательно пригладив свои жидкие волосы, Дарр повесил на шею медальон, осмотрел себя в зеркало и хмуро улыбнулся. Обычно Дарр одевался очень просто. Но сегодня он выбрал ярко-алую шелковую рубаху и штаны из черной ткани с серебряной нитью. Поверх была надета лазурная роба, предназначенная для официальных приемов, на спине и груди сверкала золотом и серебром вышивка в виде трехзубой короны Андурела. Да, его облику никогда не хватало королевского величия. Оставалось лишь надеяться, что ему удается, когда необходимо, выглядеть соответственно положению.

Эшривель оценила, по крайней мере, его старания. Едва увидев отца, она просияла и хлопнула в ладоши:

— Отец! Ты сегодня во всем блеске!

— Спасибо, — буркнул он и подал ей руку.

— Ты это сделал для меня, — прошептала Эшривель. — Ты знаешь, что сегодня Хаттим будет с тобой говорить… спасибо тебе!

— Я подумал… что это может произойти, — нехотя отозвался Дарр, похлопав ее по запястью. — Твой избранник даром времени не теряет.

— Конечно, он такой решительный… — принцесса истолковала его слова по-своему. — Это просто восхищает.

— Да, конечно, — отозвался Дарр и твердым шагом направился к лестнице.

Пиршественная зала была полна. Одеяния обитателей Белого Дворца тускнели рядом с роскошными нарядами галичан, богато отделанными вышивкой. Хаттим уже пришел и стоял в окружении своих приближенных.

Он был с ног до головы в золотом шелке — и рубашка и штаны, и короткий плащ, какие совсем недавно вошли в моду. Казалось, ткань плавится, отражая пламя факелов. Его волосы были завиты, широкий золотой обруч, почти неотличимый от них по цвету, не давал им падать на лицо. Даже пояс, ножны и рукоять кинжала были усеяны мелкими золотистыми самоцветами.

— Разве он не великолепен? — шепнула принцесса.

— Он очень… — Дарр запнулся, — очень мил.

Эшривель недоуменно посмотрела на отца, но ее глаза тут же засияли восторгом.

— Мил? Я бы сказала иначе, но… да, пожалуй, ты прав.

Правитель Усть-Галича низко поклонился, приветствуя короля, и Дарр изобразил дружескую улыбку.

— Приветствую тебя, Государь Дарр.

— И я приветствую тебя, — ответил король. Кажется, зеленые глаза Хаттима несколько потухли, встретив его ледяной взгляд.

— Принцесса, — Хаттим поклонился Эшривели, и, качнув подвесками серег, коснулся губами ее руки. — Мне не хватает слов, чтобы выразить восхищение.

Эшривель чуть покраснела, не сводя с галичанина сияющих глаз.

— Равно как и мне, правитель Хаттим.

— Я — лишь тень твоей красоты, — отозвался галичанин. — Я сражен.

— Пожалуйте к столу, — бросил Дарр. От этих восторженных речей ему стало нехорошо.

Хаттим вежливо пристроился за королем и его дочерью, гости последовали за ними и начали рассаживаться. По обычаю, Эшривель сидела справа от короля. Хаттим занимал место слева. Следуя правилам гостеприимства, свиту Хаттима рассадили ближе к королю, а придворные Дарра заняли дальний конец стола. На хорах менестрели уже перебирали струны теорб и балуров. Маленькие барабаны дробили нежное колыхание их аккордов приглушенными ударами — точно волны бились о берег — а над ними неслись пронзительные голоса ребек. Музыку для пира, как обычно, выбирала Эшривель. Музыканты заиграли галичскую мелодию, потом еще одну… Вино, которое подали к супу из дичи, тоже было галичским. Дарр невольно пригибался всякий раз, когда Эшривель и Хаттим переглядывались, обмениваясь многозначительными фразами, полными обожания. Ему начало казаться, что он возвышается между влюбленными, как стена… вернее, обломок стены — препятствие досадное, но не слишком серьезное. Затем подали жаркое из зайца, замаринованное и обильно посыпанное зеленью. К нему полагалось вино покрепче, снова галичское. Неужели Хаттим надеется, что угощения повлияют на исход дела? Так пусть говорит, наконец!..

Это произошло, когда подали мясо вепря, главное блюдо, и король пытался справиться со своей порцией. Мясо сочилось жиром, но было жестким, как кожа.

— Есть дело, которое больше не терпит, — громко произнес Хаттим. — Могу ли я просить твоего позволения говорить откровенно, Государь?

Торопливо проглотив кусок, король кивнул. Разговоры за столом стихли.

— Государь, — Хаттим возвысил голос. — Прошу тебя: позволь мне обратиться к твоей дочери, принцессе Эшривели… чтобы просить ее руки.

Дарр взял кубок с темным красным вином — как ни странно, кешским — сделал глоток и повернулся, глядя Хаттиму в лицо. «Нет, не можешь!» Но что за этим последует? Война, хаос… Он перевел дух и торжественно произнес:

— Я даю тебе позволение, правитель Хаттим.

На миг повисла мертвая тишина — и тут же взорвалась приветственными криками, которые летели со всех сторон, заглушая друг друга. Мейас Селеруна поднял наполненный до краев кубок и провозгласил тост, который горячо подхватили галичане.

Хаттим поднял руку, и в зале снова стало тихо.

— Благодарю тебя, Государь.

Эшривель прикрыла губы ладонями. Ее глаза блестели. Устремив взгляд на своего избранника, она, казалось, не видит ничего вокруг.

— Я полагаю, что мои чувства к принцессе известны, — продолжал Хаттим, — и смею надеяться, что и она ко мне благоволит. Если Эшривель примет меня… Клянусь — сейчас, в присутствии всех вас: я готов на все возможное, чтобы сделать ее счастливой, и доказать, что я ее достоин.

И Дарр услышал, как Эшривель прошептала:

— Ты достоин.

— Я не хочу препятствовать счастью моей дочери, — проговорил он.

— Тогда, если ты простишь мое нетерпение… — Хаттим эффектным движением отодвинул свой стул и повернулся к принцессе, возвышаясь над сидящим королем: — Госпожа моя, прошу тебя стать моей женой. Клянусь тебе в моей любви и вверяю тебе свою жизнь. Я… прошу твоей руки.

Ребека оборвала мелодию на полувздохе, в воздухе истаивал звук случайно задетой струны. Эшривель встала. Темно-синее платье струилось, как волны Идре, золотая диадема, казалось, сверкала ненамного ярче ее светлых волос. Дарр с неожиданной остротой почувствовал, как она прекрасна.

— Мой господин, — проговорила она взволнованно, — я принимаю твое предложение и благодарю тебя. Если мой отец согласен — я буду счастлива стать твоей женой.

Оба повернулись к Дарру, и король почувствовал, что взгляды всех присутствующих устремлены на него. Я должен чувствовать себя счастливым, подумал он. Моя дочь любит этого человека. Она так и лучится счастьем… и я должен этому радоваться. Но я не рад.

Дарр вздохнул, надеясь, что этого никто не заметил. Будь на то его воля, он не допустил бы этого. Но он не мог. Он должен избрать тот путь, который — только бы это действительно было так! — окажется самым безопасным для Трех Королевств, чей покой так непрочен.

— Я согласен, — объявил он. — Да будет известно, что отныне моя дочь, принцесса Эшривель, обручена с Хаттимом Сетийяном, правителем Усть-Галича. И да благословит Госпожа их союз.

Он соединил руки Эшривели и Хаттима и положил сверху свою ладонь. При этом он с неудовольствием отметил, что на пальцах у галичанина, пожалуй, столько же колец, сколько у его невесты.

— Благодарю тебя, — пробормотал Хаттим.

— Отец! — Эшривель сияла. — Я так счастлива!

Мейас Селеруна вскочил и прокричал поздравление. Этот возглас подхватила вся свита Хаттима, но их крики потонули в многоголосом гуле, который наполнил залу. Гости наперебой стучали ножами по столу, привлекая внимание, и произносили тосты. Где-то со звоном разлетелся кубок, но этого никто не заметил. Менестрели, торопливо настроившись, заиграли что-то бравурное.

— Мы должны кое-что обсудить, — сказал Дарр, надеясь, что его слышно сквозь весь этот шум.

— Приданое не имеет значения, — улыбнулся Хаттим.

— Не в этом дело, — перебил король. — Есть определенные… трудности, которые нам нужно разрешить.

— Наследование?

Улыбка Хаттима стала шире. Похоже, он уже обдумал этот вопрос и нашел подходящее для себя решение.

— Все будет так, как ты скажешь, Государь.

— Позже, — отрезал король. — Поговорим об этом позже.

— Как тебе угодно, — непринужденно отозвался галичанин.

— Поцелуй! — проревел Селеруна, весь пунцовый от вина и исполненный воодушевления. — Скрепим этот счастливый договор поцелуем!

Дарр с усилием удержал на губах улыбку и сделал знак слуге отодвинуть его стул. Хаттим Сетийян обнял принцессу и крепко ее поцеловал.

До конца обеда Дарр сохранял подобающее случаю выражение лица и терпеливо принимал поздравления. Однако во взглядах, которые он порой встречал, были те же чувства, какие терзали его сейчас. Значит, он не одинок в своих сомнениях. И он должен успокоить своих приближенных — так же, как успокаивал себя. Ради Трех Королевств.

Поток поздравлений и благих пожеланий не иссякал до глубокой ночи. Наконец кому-то пришло в голову вспомнить о времени. Кажется, теперь можно было предложить расходиться. Эшривель возражала, но Хаттим предложил невесте руку.

— Я провожу тебя, — проговорил он полушепотом.

Возвратившись, галичанин подошел к Дарру и поклонился.

— И когда мы обсудим этот вопрос? — вежливо осведомился он.

— Думаю, завтра, — отозвался король.

— Как прикажешь, — Хаттим кивнул. — В какое время?

— Я пришлю за тобой, когда буду готов, — Дарр не удержался от искушения показать, что еще кое в чем властен, но это не встретило сопротивления.

— Разумеется. Буду ждать твоего приглашения.

Дарр кивнул и пожелал ему спокойной ночи.

— Приятных снов, — отозвался Хаттим и одарил короля сияющей улыбкой.

Вряд ли сны короля будут приятными. Впрочем, Хаттима это не слишком беспокоило — как и собственные сновидения. Все прошло куда спокойнее, чем он предполагал. До последнего момента южанин не сомневался, что король найдет какое-нибудь препятствие. Что бы там не говорил Тоз, а Дарр отнюдь не прост и весьма искушен в дипломатии. Но колдун не ошибся и на этот раз. Счастливый, Хаттим отпустил придворных и слуг и попросил прислать к нему Сестру Теру: от волнения ему будет не заснуть, а завтра он должен быть готов в любой миг предстать перед королем.

Оставшись в одиночестве, он наполнил кубок вином и погрузился в мечты. Разгоряченное воображение уже рисовало восхитительный образ — он, Хаттим Сетийян, с трезубой короной на голове и королевским медальоном на груди.

Дверь скрипнула. Правитель обернулся на звук и увидел… он так до сих пор и не понял, как называть колдуна после того, как тот принял облик Сестры Теры. Хаттим все еще размышлял над этим, глядя, как он… она… ставит сумку с лечебными травами, в которых не было никакой нужды, не сводя с правителя пристального взгляда.

— Полагаю, все прошло хорошо?

— Как ты и говорил, — Хаттим повернулся к зеркалу. Собственное лицо, по крайней мере, не заставляло ломать голову над неразрешимыми вопросами. — Все именно так, как ты мне предсказывал.

— А ты сомневался? Или у Дарра был выбор? Он не посмеет оскорбить тебя — это слишком рискованно.

— Он говорил о каких-то затруднениях, — заметил Хаттим. — И он их обсудит со мной завтра.

— Он будет искать причину, чтобы отказать тебе в наследовании престола… или попросит тебя отказаться от Усть-Галича. Если последнее — он будет настаивать на том, чтобы самому назначить наместника.

— И что мне ответить?

— Соглашайся, — проговорил Тоз. — Что бы он не предложил. Пусть себе ставит любые условия, какие хочет, — это ничего не изменит.

Он замолчал — и Хаттим увидел, как исказилось лицо Сестры Теры. На шее вздулись жилы, глаза расширились и закатились, по телу прошла дрожь — так, что лазурное одеяние всколыхнулось. Казалось, Сестра и тот, кто завладел ее телом, вступили в невидимую борьбу. Потом с ее губ, широко растянутых в гримасе, сорвался глубокий вздох. Лицо Сестры снова было спокойно, на губах играла странная улыбка.

— Я победил, — объявил Тоз. Голос был хриплым. — Она придумала, как противостоять мне, и пыталась со мной бороться. Но теперь я обладаю и этим знанием. Каковы предварительные условия договора?

— Это мы и будем обсуждать, — отозвался Хаттим. — Похоже, мне еще долго изображать жениха — благодаря тебе.

— Отнюдь!

Сестра нетерпеливо тряхнула головой, и галичанину на миг показалось, что над ее хорошеньким личиком топорщится пепельная грива.

— Что еще, по-твоему, может придумать Дарр?

Хаттим пожал плечами:

— Есть обычай: правители Тамура и Кеша должны непременно присутствовать на свадьбе. Путь до Андурела неблизкий… — он тяжело вздохнул. — К тому же Дарр может попросить их совета в деле наследования. Да, именно так оно и будет.

— Несомненно, — согласился Тоз. — И ты не можешь объявить себя мужем Эшривели, пока они не прибудут.

Правитель усмехнулся — то ли с торжеством, то ли с иронией, но улыбка походила на волчий оскал.

— Но какое это имеет значение? Убей Дарра до их приезда, и я приветствую их с Высокого Престола.

— Нет, — ответил маг, и победоносная улыбка замерла на лице галичанина. — Ты подождешь их приезда. И согласишься на все условия Дарра, как я тебе сказал.

— А потом получить их отказ?

На лице южанина отразилась такая растерянность, что колдун рассмеялся. Похоже, и этот не видит дальше своего носа. Неужели эти создания столь близоруки?

— Они увидят человека, который согласился на невероятные унижения, — снисходительно проговорил Посланец. — Человека, который готов отречься от своего королевства, от Высокого Престола — ради любви к принцессе. А то, что в распоряжении этого человека войско, и оно уже стоит у ворот города… Это ведь не твоя вина, правда? Воинство Усть-Галича исполнило свой долг и возвращается на родину. Почему бы храбрым воинам не погулять на свадьбе своего господина? Все они будут свидетелями… а после этого Дарр умрет. И тогда корона Андурела твоя! А Бедир и Ярл окажутся у тебя в руках.

— А их войска? — при мысли об этом Хаттим слегка побледнел. — Ты думаешь, они будут спокойно наблюдать, как их правителей сажают в темницу?

— Или спокойно наблюдать, как их правителей казнят, — жестко произнес Тоз. — Неужели ты этого не понимаешь? Мы поставим двойную ловушку. Сначала твоя свадьба — для тех, кто может тебе противодействовать сейчас. А когда они окажутся в темнице, то сами станут приманкой — для Кедрина Кэйтина.

На лицо Хаттима понемногу возвращались краски.

— Понимаю, — он улыбнулся. — Кедрин узнает, что жизнь его родителей под угрозой, и примчится, чтобы их спасти.

— Вот именно, — сказал Тоз, — и тогда он наш.

Назавтра, около полудня, Дарр прислал за ним. Следуя совету Тоза, Хаттим предстал перед королем воплощением покорности. Он спокойно слушал, как Дарр расписывает ему трудности, которые могут появиться, если правитель одного из Королевств женится на дочери короля. Когда же Дарр предположил, что Тамур и Кеш могут возражать, галичанин лишь кивнул в знак согласия.

— Я целиком полагаюсь на твое решение, Государь, — скромно проговорил он.

— Будь ты сыном правителя, затруднений бы не возникло, — Хаттим был уж слишком сговорчив, и Дарр подозревал, что это неспроста. — Или будь у меня самого сын или дочь брачного возраста…

— В самом деле, — пробормотал галичанин, подавив смешок: старик явно чувствует себя неловко. — И как же мы это разрешим?

— Я бы предложил… — Дарр беспокойно поигрывал медальоном, висящим у него на шее, — чтобы ты отказался от трона Усть-Галича. Если Эшривель покинет Белый Дворец, после моей смерти Высокий Престол некому будет унаследовать. Это недопустимо. Поэтому тебе придется занять его рядом с ней. Разумеется, Тамур и Кеш на это согласятся. Эшривель — последняя в нашем роду, и я не могу представить, чтобы они что-то могли возразить.

— А править и Андурелом, и Усть-Галичем невозможно, — вкрадчиво вставил Хаттим.

— Верно, — согласился Дарр. Галичанин делал уступку за уступкой, но это не успокаивало — скорее наоборот.

— Значит, я должен отказаться от всех прав, — улыбнулся Хаттим.

— Конечно, нет. Но о том, чтобы ты в одиночку назначил себе преемника, не может быть и речи. Я не хочу на тебя давить… но ты не можешь даже предложить кого-то. Иначе пойдут разговоры о том, что Усть-Галичем правит твой ставленник. А потому я попросил бы тебя согласиться с решением, которое примут правители Тамура и Кеша.

— Как пожелаешь, — кивнул Хаттим. — Думаю, это мудрое решение.

— У тебя нет возражений?! — Дарр не мог поверить своим ушам.

— Никаких, — подтвердил правитель. — Я охотно приму их выбор.

— Тогда… — Дарр замялся. Все складывалось так удачно — но почему слова Хаттима вызывали не облегчение, а тревогу?

— Тогда остается обсудить только некоторые детали свадебной церемонии.

Хаттим вновь тепло улыбнулся и потеребил серьгу. Казалось, он был совершенно счастлив.

Едва южанин удалился, Дарр послал за Коррадоном. Капитан уже отправил своих людей на разведку. Им было приказано некоторое время наблюдать за галичским войском, избегая любых встреч с южанами. Немного успокоенный, король подготовил послания Бедиру Кэйтину и Ярлу Кешскому. Оба письма начинались сообщением о помолвке Эшривели и приглашением на свадьбу. Напомнив, чтобы правители прибыли с надлежащим сопровождением, Дарр намекнул, чтобы они не слишком спешили с приездом. Кроме того, в послании Бедиру король просил его передать любые вести о Кедрине.

Теперь оставалось только ждать.

* * *

Тепшен Лал не разделял ни доверия Кедрина и Уинетт к словам варваров, ни их веры в Госпожу. Жители лесов оставались для него противниками, Госпожа — неким смутным образом, который воплощал всепрощение и добрую волю — понятия, о которых слишком часто приходилось забывать. Покачиваясь в седле, Тепшен не сводил глаз с варваров, которые шагали впереди, и его взгляд упирался им в спины, как два стальных острия. Рука кьо по-прежнему лежала на рукояти меча. В любой момент эти дикари могли обернуться — и во всех смыслах показать свое истинное лицо. Даже во сне Тепшен не выпускал из рук клинка. Кьо спал чутко, точно кошка, готовый вскочить при любом звуке — варвары могли сделать попытку удрать или перерезать спящим глотки.

Но Кедрин и Сестра не ждут измены. Они доверяют этим дикарям, и искренне верят, что те приведут их на Сбор Дротта. Ну что ж… хорошо, если это окажется правдой. Неизвестно, сколько бы еще пришлось блуждать наугад. Тем более что его подозрения пока ничем не оправдываются. Ни один из варваров до сих пор не пытался сбежать. Напротив, они старательно выказывают уважение трем жителям Королевств, которые отважились пробираться по тропам Белтревана в разгар зимы.

Их проводники знали более короткий путь, но идти пришлось еще много дней. Наконец они остановились в широкой долине.

— Курган вот за тем хребтом. Теперь осторожнее, — Калар сделал паузу, чтобы Уинетт перевела его слова, — вас здесь не ждут. Лучше я пойду вперед и объявлю, что прибыл хеф-Аладор.

Тем временем Уайл срезал несколько прямых веток и теперь украшал импровизированные древки пучками красных и белых перьев. Это был уже известный знак мирных намерений. Еще несколько пучков варвар прикрепил к уздечкам. Тепшен Лал снова обвязал красными и белыми лентами рукоять своего меча и меча Кедрина.

— Там есть собаки, — предостерег Калар. Кедрин вспомнил свирепых псов, которые ворвались в Высокую Крепость во время последнего сражения. — И люди будут настороже. Постарайтесь соблюдать обычаи. И сразу идите с нами к шатру Корда.

Уинетт перевела. Кедрин кивнул, взял ее за руку и посмотрел на Тепшена. Кьо что-то буркнул в знак согласия и уселся в седло. Калар вел под уздцы коня юноши, Уайл шагал рядом, каждый держал над головой древко, украшенное перьями.

Они поняли, что приближаются к месту Сбора прежде, чем его увидели. Смолистый аромат костра то и дело перебивала вонь гниющих костей и мяса. К ним примешивались другие запахи — пота, звериных шкур, собак, лошадей, жилищ… Дым густым облаком висел над долиной, затмевая солнце. Поднявшись на гребень холма, Кедрин и его спутники остановились.

Кедрину вспомнилось становище, которое он видел во время нашествия Орды — тысячи шатров-шебангов, заполнивших долину от края до края. Сейчас это было лишь одно племя, но он был потрясен не меньше — возможно, потому, что это зрелище предстало ему при свете дня.

Казалось, что огромная котловина заросла множеством грибов невероятного размера. Шебанги были покрыты пестрыми шкурами. Черепа, щиты и знамена придавали им какое-то грубое великолепие. Приглядевшись, можно было заметить, что жилища расположены в строгом порядке. Ближе к кургану стояли те, что принадлежали уланам и прочим именитым людям племени. Чем дальше, тем скромнее и ниже были шатры. А в центре, словно самый высокий из шебангов, темнел курган Друла — ступица гигантского колеса, к которому, как спицы, сбегались узкие проходы. На вершине пылал исполинский костер. Мужчины, женщины и дети толпились между шатрами, пинали собак, попавшихся под ноги… В воздухе висел несмолкающий гул голосов.

— Вон там шебанг Улана, — проговорил Калар, указывая пальцем в самый центр. — Те, рядом — ала-Уланов. Дальше стоят шаманы и бар-Оффы. А вот мой шебанг.

Уинетт переводила. Следя за рукой воина, Кедрин увидел шатер — довольно скромный, но не из самых низких. Уайл дернул принца за стремя:

— А мой вон там.

Кедрин снова принялся разглядывать жилище Корда. Оно стояло у самого кургана. Значит, к нему придется идти через полстановища. Проходы слишком узки, чтобы две лошади могли идти рядом… Чтобы добраться до Улана, ему придется освободить руку Уинетт и вслепую пробираться между шебангами, сквозь толпу… Он глубоко вздохнул, собираясь с силами.

— Вперед.

— Да хранит нас Госпожа, — отозвалась Уинетт. Казалось, она была потрясена не меньше.

— Если они решатся на предательство, — проговорил Тепшен, — скачите во весь опор. Я прикрою со спины.

— Идем, — Калар потянул за повод и зашагал вниз по склону.

Первыми их встретили собаки, учуявшие незнакомый запах. Калар и Уайл, ругаясь, разгоняли их пинками и палками. Лошади заартачились. Кедрин с трудом удерживал своего скакуна: вороной норовил лягнуть то одного, то другого пса. Потом Уинетт отпустила его руку, и мир погрузился во тьму. Один из провожатых что-то громко прокричал. Кажется, прозвучало «хеф-Аладор» — потому что множество голосов вокруг подхватили это слово, словно эхом. Конь ступал осторожно — судя по всему, по проходу между шебангами. В ноздри то и дело ударяла резкая вонь. Иногда Кедрин слышал, как из ножен с лязгом вылетает клинок или скрипит лезвие топора, трущееся о кожаный щит. Жеребец фыркал и поводил шеей, норовя куснуть собаку — или кого-то из варваров, рискнувших подойти слишком близко. Но Калар крепко держал поводья и только что-то ворчал, прокладывая путь к центру становища.

Впереди снова раздались громкие голоса. Конь встал, и Кедрин почувствовал, как рука Уинетт коснулась его ладони. Теперь он снова мог видеть.

Прямо перед ним возвышался курган Друла. Они стояли перед входом в шебанг. Вблизи жилище Улана выглядело еще более впечатляюще, чем с края чаши. Верхушки высоких шестов были увешаны черепами, на некоторых еще сохранились клочья волос и высохшей плоти. Под пологом, сжимая мечи, стояли воины с угрюмыми лицами, с бритыми головами и в кольчугах. Они расступились, и варвар, которого Кедрин помнил по переговорам в Высокой Крепости, шагнул и неподвижно встал между ними. Невысокий, подвижный, он был обнажен по пояс — если не считать накидки из шкуры выдры, которая укутывала его мускулистые плечи — словно демонстрировал презрение к холоду. Густая сеть шрамов покрывала его торс, длинные смоляно-черные волосы были стянуты в хвост.

На шее варвара искрился торквес, смуглая кожа оттеняла блеск золотых и серебряных нитей. Скуластое лицо Улана казалось плоским из-за сломанной переносицы, шрам — более свежий, чем остальные — пересекал щеку и терялся в густой бороде, которая отливала синевой, как вороново крыло. Кожаные штаны, выкрашенные в ярко-красный цвет, были заправлены в сапоги, сшитые из шкур мехом наружу. На широком ремне висели ножны. Смерив Кедрина взглядом, варвар произнес на языке Королевств с ужасающим гортанным акцентом:

— Я Корд, Улан Дротта. Добро пожаловать, хеф-Аладор.

— Я благодарю Улана, — ответил Кедрин. — И поздравляю с избранием.

Корд издал скрипучий смешок.

— Нашлись такие, кто был против. Теперь их черепа украшают мои шесты.

Он указал на шест, который стоял дальше других. На нем висели два черепа, более свежие, чем остальные.

— Тренол и Фарлан. А у меня теперь лошади, которых ты им дал.

— Да будут они здоровы, — отозвался Кедрин.

— Входи, — Корд широким жестом указал на откинутый полог, потом обернулся к соплеменникам и что-то крикнул на своем языке. Гости спешились. Когда Кедрин снова взял Сестру за руку, он увидел, что гехримы вложили клинки в ножны и выстроились вдоль входа в шебанг. Лица телохранителей были по-прежнему неподвижны, но все, как один, глядели на Кедрина и его спутников — как показалось юноше, со смесью неподдельного интереса и уважения. Калар и Уайл стояли рядом, наслаждаясь вниманием зевак, которые уже окружили шебанг Улана, указывая пальцами на гостей и перешептываясь.

— Эти люди привели нас к тебе, Улан, — напомнил Кедрин. — Если ты находишь, что их стоит наградить, я тоже не останусь в долгу.

Корд небрежно окинул воинов взглядом и что-то коротко спросил. Те были явно взволнованы. Выслушав их ответ, Корд взглянул на Тепшена и задумчиво кивнул.

— Пусть будет так, как желает хеф-Аладор. Я сам отплачу им. Но я бы хотел кое-что для себя. Может быть, коня? Но жеребца, а не мерина.

Кедрин непроизвольно сжал зубы. Он не разделял недоверия, которое его учитель питал к Народу лесов, но ему не хотелось давать в руки варварам такое оружие. Если когда-нибудь договор будет нарушен… Но как отказать, не оскорбив Улана? Он не просто рисковал не достичь своей цели. Отказ мог стоить жизни всем троим.

— Да будет так, — кивнул он. — Я передам это Опекуну Леса.

— Бранноку? — Корд ухмыльнулся. — Тогда дай слово, что этот волчий пастух меня не обманет.

— Сделка будет честной.

Корд склонил голову:

— Да будет так. Теперь — входи.

Он повернулся и вошел в шебанг. Два гехрима отвели в сторону шкуры, закрывавшие вход, а когда Улан и его гости оказались внутри, плотно сомкнули полог. Толстые шкуры не пропускали не только тепло, но и звуки. Они оказались в небольшом тамбуре, отгороженном от остального помещения ковром. Очевидно, здесь располагались стражи. Корд провел их внутрь, и Кедрин невольно ахнул.

Прочные деревянные столбы, увитые многоцветными лентами, поддерживали крышу. Даже высокий человек мог стоять, выпрямившись во весь рост и не рискуя задеть за нее головой. Ковры и шкуры полностью скрывали земляной пол и стены. На рдеющих решетках жаровен лежали пучки душистых трав, источая чуть горьковатый аромат. Запах пота и кож почти не ощущался. В углу Кедрин увидел великолепный щит, меч в ножнах и шлем с золотой и серебряной гравировкой, а рядом — нагрудник, украшенный рельефом в виде бычьей головы. Стол и стулья явно легко разбирались — очень удобно при кочевой жизни. На столе красовался серебряный кувшин и несколько чаш из кости.

— Садитесь, — кратко пригласил Корд и хлопнул в ладоши.

Из-за занавески появилась рыжеволосая женщина. Несколько мгновений она с любопытством разглядывала гостей, потом опустила глаза и повернулась к Улану. Корд что-то проговорил, она скрылась — и тут же занавеска снова всколыхнулась, выпуская ее и еще двух женщин помоложе. Все три несли подносы с едой.

Накрыв на стол, женщины без единого слова удалились. Кедрин и его спутники уже скинули тяжелые меховые одежды и, следуя приглашению улана, сели к столу.

— Калар говорит — лесной кот признал тебя… — эти слова были адресованы Тепшену. Кьо кивнул и буркнул что-то утвердительное.

— …иначе я мог бы вас убить — небрежно заметил Улан.

— Попробовал бы убить, — отрезал кьо, вызвав короткий смешок варвара.

— Он твой гехрим?

— И мой друг.

— А она… — Корд окинул Уинетт оценивающим взглядом, — твоя женщина.

— Мои глаза, — поправил Кедрин, чувствуя, как Уинетт сжала его руку. — Она святая женщина из Королевств и служит Госпоже.

— Это владения Эшера, — напомнил Корд. — Хотя я уважаю тех, кто носит голубую одежду. Как вы сюда пришли и зачем? — глубоко посаженные глаза предводителя сверкнули любопытством.

Кедрин облизал пальцы.

— Мы пришли через Фединский Перевал. Там сошла лавина, погибли наши провожатые. Теперь перевал закрыт. А я пришел сюда, чтобы вернуть себе зрение. Меня ранил одержимый воин… это Посланец вручил ему заколдованный меч и велел напасть на меня.

Корд провел тремя пальцами перед лицом, творя оберегающий знак, и почесал бороду.

— Мертвые — это жертва Эшеру, плата за то, что вы прошли. А Посланец покинул нас у Лозинских ворот. Будь он здесь, он бы вам не помог.

— Мне нужен не Посланец, а дух воина, который сражался со мной, — проговорил Кедрин. — Я хочу войти в Нижние пределы и просить его вернуть то, что он взял.

Глаза Корда расширились, рука, теребящая бороду, замерла, не завершив движения. Улан изумленно смотрел на Кедрина, как на безумного.

— Это верная гибель, — медленно проговорил он.

— Но я все-таки попытаюсь.

Кедрин говорил спокойно, но в душе росла тревога. Он приближался к своей цели — и каждый следующий шаг грозил все большими опасностями.

— Я говорил с главной из святых женщин нашей страны. Она сказала, что я должен сделать это… и Сестра Уинетт должна сопровождать меня.

Корд угрюмо покосился на Уинетт.

— В Нижних пределах власть Эшера безгранична. И Он не любит таких, как ты. Хочешь рискнуть?

— Да, — просто ответила она. Это спокойствие впечатляло сильнее любого красноречия.

— Честь тебе! — Корд поднял костяную чашу, затем осушил ее, украсив свою бороду пивной пеной, и вытер губы широкой ладонью. — Но вам нужно имя этого воина. Знаете?

Кедрин покачал головой.

— Это Борс. Он привел Посланца, как Калар и Уайл привели вас. Но это еще не все. Подождите…

Он встал, отодвинул полог и вышел в тамбур. Плотная ткань поглощала звуки, но до ушей Кедрина и его спутников донеслись приглушенные голоса.

Корд с кем-то переговаривался. Когда Улан появился снова, его лицо было мрачным и озабоченным.

— У него была женщина, — Корд говорил тихо, словно сомневался, стоит ли делиться этими сведениями. — Ее звали Сулья. Она носила торквес другого мужчины. Говорят, Посланец отдал ее Борсу. Потом взял ее жизнь, чтобы заколдовать меч. Не знаю, чем это поможет. Но это знание.

— Значит, ты нам поможешь? — воскликнул Кедрин.

Корд задумчиво кивнул.

— Ты хеф-Аладор, — проговорил он, — а я — Улан Дротта. И я надеюсь: если ты выживешь, ты дашь кобылу под пару моему коню.

— Договорились! — Кедрин не колебался.

— Это еще не все, — Корд поднял руку. — Я хочу, чтобы ты дал слово здесь, при своем гехриме, — чтобы он мог передать это слово дальше. Если ты умрешь — то, что ты обещал мне, будет исполнено. Договор, который мы заключили в твоей крепости, останется как есть. И Королевства не станут мстить.

Кедрин приложил руку к сердцу и поглядел Улану в глаза.

— Как хеф-Аладор и как наследник Тамура даю тебе слово, Корд. Что бы со мной ни произошло, ты получишь своих лошадей. Договор, который мы заключили в Высокой Крепости, никто не отменит.

— А ты? — Корд обратил смуглое лицо к Тепшену. — Ты донесешь до Королевств это слово, если придется?

— Донесу, — пообещал кьо.

— Тогда я сделаю все, что могу, чтобы помочь тебе, — сказал Жан. — Это дело шаманов, но я велю им приготовить тебя и открыть путь.

Кедрин посмотрел на Уинетт.

— Ты уверена? Я не стану корить тебя, если ты откажешься.

Сестра поглядела ему в глаза — спокойно и нежно.

— Я уверена.

Кедрин сжал ее руку. Он был по-прежнему полон решимости — но теперь впервые почувствовал страх. Страх за эту женщину, которую он любил больше всего на свете.

— Да будет так, — произнес он. — Когда это можно будет сделать?

— Я созову шаманов сейчас, — ответил Корд.

Глава десятая

Стены Твердыни Кэйтина строили на совесть. Они могли выдержать не только военную осаду, но и самые сильные морозы… правда, и эти стены не помнили таких свирепых холодов, как те, что сковали этой зимой Тамур. Но в очагах пылал огонь, повсюду горели жаровни — и ничто не могло изгнать из этих покоев благотворное тепло.

Но этого было недостаточно, чтобы успокоить Бедира Кэйтина.

Правитель Тамура сидел, развалясь, на подушках в нише окна, похожего на амбразуру, и праздно наблюдал за тем, что происходит во дворе. Там носились жеребята-стригунки, которые родились этой весной. Конюхи вывели их из теплых конюшен, из-под опеки кобылиц, и гоняли по утоптанному снегу. Ноги жеребят то и дело разъезжались. Но в этих крепких малышах уже угадывалась сила и стремительность, ибо в них смешалась кровь неутомимых тамурских лошадок и знаменитых боевых скакунов Кеша. Пока же они скакали и бегали, беззаботные и радостные, как все дети. Таким был и его сын… совсем недавно.

Правитель обернулся, чтобы взглянуть на жену — и, как всегда, почувствовать, как сердце наполняется счастьем. Бедир залюбовался ее профилем. Ирла склонилась над пяльцами, платье цвета обожженной глины словно источает тепло. Волосы, черные, как вороново крыло, распущены и мягко укутывают плечи. Стекло затянули морозные узоры, и лучи солнца, рассыпаясь в них, смешивались с отблесками пламени в очаге. Эти блики, падая на волосы Ирлы, словно пробуждали в глубине их черноты таинственный свет. Ее пальцы проворно летали над рукоделием, и лишь тонкая, как ниточка, морщинка сосредоточенности омрачала ее чело. Странно вспоминать, что она уже достигла средних лет. Время будто протекает над ней, не оставляя следа. Бедир знал, что седина уже изрядно побила его темно-русую шевелюру. Но черные волосы Ирлы остались такими же, как в тот день, когда он впервые увидел ее на Морфахском Перевале. Она выходила из повозки, которая везла ее из Эстревана, навстречу судьбе. Он полюбил ее с первого взгляда, едва ли осмеливаясь надеяться на взаимность. И не было предела радости, когда он понял, что любим. Он думал, что в жизни не может быть большего счастья, когда она согласилась выйти за него замуж — и понял, что ошибался, когда она подарила ему сына. И неважно, что у них больше не было детей. Они умели находить радость друг в друге, и каждый в этой семье был для остальных неиссякаемым источником счастья.

А теперь — просто прикоснуться к ней, чтобы почувствовать покой… Он покинул свою нишу, подошел к супруге и положил руку ей на плечо.

Ирла улыбнулась и, склонив голову набок, прижалась щекой к его руке.

— Ты встревожен.

Она закрепила иглу и отложила пяльца. Бедир стоял у нее за спиной, опираясь на высокую спинку стула, и она залюбовалась супругом. Какой он красивый — ее супруг, ее избранник! Высокий, с горделивой осанкой… Седые пряди в его волосах — признак зрелости, но не старости. Ястребиный профиль говорит о силе характера, а морщины на загорелой коже только усиливают впечатление. Он весь в этом — простота и мужество. Светлая рубаха из плотной ткани, простые штаны из бурой кожи, кинжал в ножнах на поясе — таким и должен быть воин Тамура. Ирла заметила, что его глаза затуманены… но в этот миг Бедир поймал ее взгляд и улыбнулся.

— Еще не так много времени прошло. И с ним Тепшен. И воины.

— Знаю…

Бедир высвободил одну руку, подтянул свободный стул и уселся рядом. Их руки вновь соединились. Не разнимая ладоней, он ласкал ее пальцы — такие хрупкие, нежные…

— …Но я все равно беспокоюсь.

— Ты никогда не был склонен к бездействию, — проворчала Ирла. — Но что мы можем сделать? Только ждать.

— Если бы я только мог поехать с ним… — он нахмурился.

— И опять оставить меня одну? Я тебе уже надоела?

Кокетливая улыбка делала ее похожей на девочку. Когда-нибудь он забудет, сколько ей лет…

— Ты мне никогда не надоешь, любовь моя. Но…

— …но у тебя нет другого выбора. У тебя есть Королевство, которому нужен правитель. Кедрин уже взрослый.

— Но слепой.

— О да… Но если Лавия не ошиблась, это ненадолго.

— Даже если так — ему ехать через весь Белтреван, — Бедир откинулся на спинку стула и запрокинул голову, устремив взгляд на своды потолка. — А клятвы, которые они принесли в Высокой Крепости… Договор договором, а Народу лесов я доверять не могу.

— Он хеф-Аладор, — напомнила Ирла, — они обязаны относиться к нему с уважением. Кроме того… подумай, неужели Тепшен допустит, чтобы с ним что-то случилось?

— Не позволит, пока жив. Но в Нижних пределах Тепшена с ним не будет.

— И ты бы не смог туда пройти. Только Уинетт… Но там они под защитой талисманов.

Бедир улыбнулся, его улыбка была полна нежности.

— Мне бы твою веру… и твою выдержку.

— Я обучалась этому в Эстреване. Госпожа не оставит его. А как иначе? Ведь он Избранный.

— Не спорю. Но распространяется ли власть Госпожи на Белтреван? Леса всегда были владениями Эшера.

— Думаю, разгром Орды Его ослабил, — задумчиво произнесла Ирла. — Сила богов в значительной степени зависит от веры людей. Кедрин убил вождя, которого Он поддерживал. Посланец тоже исчез, причем исчез бесследно. Народ лесов дал клятву не нарушать мир. Я уверена: Эшер нескоро восстановит Свою силу.

— Но Лавия и Эстреван убеждены, что Посланец жив и продолжает угрожать Королевствам.

— Посланец — не единственная причина, по которой Кедрин отправился туда, — жестко ответила Ирла. — Другого пути не было. И бесполезно спорить о том, что уже совершилось.

Бедир склонил голову, показывая, что сдается. Он освободил руки и направился к очагу, где в медном кувшине чуть слышно клокотало вино. Ароматный пар благоухал виноградом, корицей и пряностями.

Бедир наполнил простые глиняные кружки, одну передал жене, другую поднес к губам.

— Тогда — где Посланец? — спросил он, не ожидая ответа.

— Не знаю, — Ирла пригубила вино и пожала плечами. — Лавия — не Провидица, а из Эстревана до сих пор ни слова.

— И ждать не стоит, — проворчал Бедир, глядя в окно. — Этой зимой через Морфахский Перевал не пройти, да и сама равнина, скорее всего, заледенела… Я иногда удивляюсь Кирье — неужели нельзя было выбрать для Своего Города более доступное место?

— Нет, — Ирла покачала головой. — Легко добраться — легко оказать влияние. Те, кто хочет изучить путь Госпожи, не пожалеют усилий, чтобы добраться до Города… а тем, кто захочет добиться чего-нибудь другого, это покажется слишком хлопотным.

— Понимаю, — печально улыбнулся Бедир. — Но я волнуюсь — и ничего не могу с этим поделать.

— А какие новости о войске Хаттима? — спросила Ирла, чтобы уйти от больной темы.

— По последним донесениям — идет на юг. Хаттим, если помнишь, отправился вперед по Идре. Скорее всего, он уже в Андуреле, ухаживает за Эшривелью. Что до его войска… Когда я последний раз слышал о его воинах, они были в Авренне, но зима разыгралась не на шутку. Похоже, даже новости не ходят далеко… чтобы не замерзнуть.

— Но согласится ли Дарр… и нужен ли Эшривели такой жених?

— Конечно, Дарра больше устроил бы Кедрин. Но Хаттим, кажется, уже добился благосклонности Эшривели. Теперь он снова с принцессой. Что до согласия Дарра… конечно, оно необходимо, но какой у него выбор?

— Зато Хаттиму придется выбирать, — усмехнулась Ирла. — Отказаться от трона Усть-Галича или…

— Или?.. Он добивается Высокого Престола, — Бедир нахмурился и неодобрительно скривил рот. — Этот вопрос придется обсуждать особо.

— Хочешь сказать, король из Хаттима скверный?

Бедир пожал плечами и вновь наполнил кружку.

— Этот честолюбец? Если бы речь шла только о женитьбе, вопросов бы не возникло. Но Высокий Престол не должен пустовать, а у Дарра нет других наследников, кроме Уинетт.

— А Уинетт соблюдает обет безбрачия, — чуть слышно проговорила Ирла. — Если только…

— Думаешь, она нарушит обет? — Бедир с сомнением покачал головой. — Она знает, что Кедрин любит ее. По-моему, он даже пользуется некоторой взаимностью. Но у нее невероятная сила воли. И она всегда мечтала служить Госпоже.

— Даже при этом — их столько связывает… Трудности, опасности… это как огонь и лед: разжигает любовь и закаляет привязанность, — Ирла не знала, что повторяет слова Тепшена. — И потом… — она улыбнулась, — разве не было случая, чтобы посвященная Эстревану переменила решение?

— Хвала Госпоже, — Бедир провел кончиками пальцев по ее щеке. — Но ты не давала обета.

— Даже если бы дала — ты бы заставил меня передумать, — Ирла повернула голову и коснулась губами его ладони. — Эстреван проповедует свободу воли. И раз есть пример подобного решения…

— Хочешь сказать, что Кедрин и Уинетт оказались вместе по замыслу Госпожи?

— Возможно, — задумчиво отозвалась Ирла. Казалось, она пытается придать словесную форму мыслям за миг до их рождения. — Не знаю. И Лавия, скорее всего, тоже не знает… и даже Эстреван. Но подумай. Мы исходим из положения, что Кедрин — Избранный, единственный, кто способен сокрушить Посланца… где бы тот сейчас ни находился. Уинетт — единственная, кто может дать ему зрение, хотя бы временно. Если бы они поехали в Эстреван, думаю, Уинетт укрепилась бы в решении стать Целительницей и служить Госпоже. Но положение изменилось, и ей пришлось выбрать иной путь. Так же было и со мной! Я собиралась оставаться в Священном Городе. Галина показала мне Писание, и тогда — по доброй воле! — я решила отправиться на восток. И встретила тебя. И родила Кедрина. А теперь — смотри: Уинетт не едет в Эстреван, но остается с Кедрином — и опять-таки, по доброй воле! Возможно, этот поступок — зерно, из которого вырастет иное решение…

— Лавия говорила, что без Уинетт Кедрину не исцелиться. Но, как я понял, когда Кедрин прозреет, она вернется к своим обязанностям Целительницы.

— Может быть, и вернется, Но разве ты не видишь, что история повторяется? Если Уинетт поймет, что ее любовь к Кедрину сильнее, чем преданность Эстревану — а я тебя уверяю, что так и есть, — возражений не возникнет. Ее разрешат от обета, и она сможет выйти замуж. Тогда у Дарра появится еще один наследник — еще один претендент на Высокий Престол. Хаттим сможет увезти Эшривель в Усть-Галич, а Кедрин и Уинетт после смерти Дарра унаследуют корону Андурела.

— Думаешь, таков замысел Госпожи?

— Не знаю, — Ирла опустила глаза. — Но помни, что мой дар был такой же, как у бедной Грании. Я Провидица. Госпожа хранит Королевства, и Она предвидит дальше, чем кто-либо из живущих.

— Ты — Госпожа моего дома, — Бедир поднял кружку. — Твое здоровье!

Ирла задумчиво улыбнулась и снова взялась за рукоделие.

— Может, я и не права, — пробормотала она, — но нельзя исключать такой исход.

— Хаттиму это не понравится, — с довольным видом отозвался Бедир. — Зато никаких вопросов с наследованием…

— Вот видишь… — Ирла улыбнулась. — Ну как, твоя тревога улеглась?

Бедир кивнул и снова уселся, вытянув ноги к огню. Он сидел молча, размышляя над словами Ирлы, и время от времени поглядывал на жену. Это было очень приятное зрелище.

Так они сидели до самого вечера. Время от времени то один, то другой заговаривал о каких-нибудь пустяках, но беседа вскоре обрывалась. Супруги просто наслаждаясь обществом друг друга. Сомнения действительно оставили Бедира… по крайней мере, на некоторое время.

Солнце опустилось на западные укрепления крепости, растекаясь по холодному серому камню, как жидкое пламя. Правитель и его супруга любовались закатом, не зная, что их покой вот-вот будет нарушен.

В дверь комнаты громко постучали. За миг до этого Бедир услышал в коридоре шум, который показался ему подозрительным. Он вскочил, рука сама легла на рукоять кинжала. В следующее мгновение он громко приглашал нежданного гостя. Встревоженная не меньше супруга, Ирла отложила вышивание.

Дверь распахнулась настежь. Перепуганный слуга вжался в стену, чтобы его не сбил с ног приземистый рыжебородый воин, влетевший в комнату. Голова непокрыта, пот прилепил волосы к широкому лбу, на плечах теплый плащ… Похоже, этому человеку долго пришлось скакать во весь опор. Он поклонился вежливо, хотя и поспешно, но в его серых глазах застыло смятение.

— Ганн Резит? — Бедир узнал коменданта Фединской крепости и почувствовал, как недавние тревоги оживают снова. — У тебя вести от Кедрина?

— Господин Бедир, госпожа Ирла, — Резит склонил голову, — я принес дурные вести.

— Кедрин… — Ирла попыталась изобразить спокойствие, но при виде охваченного отчаянием коменданта поняла, что это будет непросто. — Какие вести, Ганн?

Коренастый воин беспомощно развел руками, глядя то на одного, то на другого. Губы сжались в ниточку и совсем исчезли под густыми усами.

— Снежный обвал, — выдавил он наконец. Голос у гостя осип то ли от волнения, то ли то холода. — Был снежный обвал.

— Для начала сядь, — пытаясь побороть тревогу, Бедир указал на стул, где только что сидел сам. — Выпей и успокойся.

Он наполнил кружку горячим вином и вручил коменданту. Ганн осушил ее одним глотком, словно не почувствовал, что пьет почти кипяток, потом вытер губы и тяжело вздохнул.

— А теперь рассказывай, — Бедир встал за спиной у жены и твердо положил руку ей на плечо. — Что случилось?

Ирла накрыла его ладонь своей, ища поддержки. Она не сводила взгляда с перекошенного паникой лица коменданта, готовясь услышать самое худшее.

— Они добрались до крепости несколько лун тому назад, — заговорил Резит. — Ваш сын, Тепшен Лал, Сестра и отряд воинов. Объявили, что желают пройти в Белтреван. Сестра Гвенил предупредила их об опасности, но они направились через Фединский Перевал.

— О какой опасности? — резко перебил Бедир. — Народ лесов посмел нарушить клятву?

— Варвары ни при чем, — комендант поморщился. — Это Эшер! Сестра Гвенил предупреждала их… что на перевале Он полновластный хозяин.

Бедир почувствовал, как пальцы Ирлы крепче стиснули его ладонь, но не осознавал, что сам почти до боли сжал кулаки.

— Продолжай.

Резит кивнул и перевел дух, собираясь с силами.

— Через два дня, как они вышли из крепости мы услышали… Да хранит меня Госпожа, я не знаю, как это назвать… Что-то похожее на смех. Жуткий смех. Словно безумный великан хохотал в горах. Сестра Гвенил объявила, что чувствует присутствие зла. И я отправил отряд на разведку, хотя было уже темно. Я боялся, потому что я тоже… что-то чувствовал!

Он содрогнулся, руки его вцепились в кружку. Казалось, прочная глина сейчас разлетится у него в пальцах. Сделав над собой усилие, он выпрямился и сглотнул.

— Была настоящая снежная буря, — голос коменданта больше не дрожал. — Где-то впереди выл ветер, и снег валил. Мы ехали наугад, потом снег прекратился, и мы нашли лошадь, одну-единственную, без седока. Только одна лошадь. Она была так перепугана, что трое человек ее едва удержали. Мы пошли дальше. И увидели… стена из снега и камней перегородила проход. Будто Лозины обвалились! Мы даже не могли подняться по этой груде… Там ничто не могло уцелеть. Все они… и Кедрин, наверно, тоже… остались под этим завалом. Да простит мне Госпожа, что я принес вам эту весть. Но ваш сын… он погиб, — голос коменданта сорвался, он не мог больше вымолвить ни слова, только покачал головой, в глазах показались слезы. — Я смог приехать, потому что крепость теперь не нужна. Фединского Перевала больше нет.

— Нет, — тихо выговорила Ирла. — Этого не может быть. Я не могу поверить.

— Моя госпожа, — неживым голосом произнес Резит, — это так. Никто не мог спастись под этим обвалом.

— Вы не нашли никаких следов? — голос Бедира сломался. — Дым от костра? Какие-нибудь звуки?

— Правитель Бедир, — проговорил комендант, — перевала больше нет! Горы обвалились, их разрушил сам Эшер! Там нечего видеть. Никто не мог спастись. Кедрин мертв.

— Не верю, — твердо повторила Ирла.

Бедир положил руки ей на плечи — то ли для того, чтобы обрести силу, то ли для того, чтобы дать силу ей.

— Я пошлю весть Бранноку. Пусть обыщет лес. Но… — Бедир умолк на полуслове, чтобы сдержать слезы, — боюсь, что Ганн прав.

— Нет! — Ирла тряхнула головой. — Госпожа не допустила бы этого.

— Фединский Перевал — владения Эшера, — бесстрастно напомнил Резит.

— Нет!

Больше Ирла не могла сдерживаться. Ее лицо задрожало, и слезы покатились по щекам.

* * *

Шаманов было пятеро — по одному от каждого из кланов Дротта. Кедрину не требовалось зрения, чтобы их обнаружить: они принесли с собой запах старого пота и отсыревших звериных шкур. Каждый из них, как объяснил Корд, был связан с каким-то из обитателей леса и заимствовал его силу и ловкость, чтобы употребить их на пользу своему клану. Медведь, дикий бык, лесной кот, волк, вепрь… Эти звери были тотемами кланов. Шкуры, которые служили шаманам плащами, сдирали со священных животных живьем и, разумеется, не подвергали выделке. Двое из шаманов были в почтенном возрасте, трое — еще молоды. Все пятеро с подозрением косились на незваных пришельцев из Королевств.

Корд долго беседовал с ними. Из того, что успела перевести Уинетт, Кедрин понял, что они сильно сомневаются в успехе его отчаянной затеи. Похоже, поражение Орды и исчезновение Посланца ослабило не только Эшера, но и шаманов. Во время длинной речи, обращенной к ним, Корд не раз сжимал рукоять кинжала и до половины вытаскивал клинок из ножен. Судя по всему, власть Улана оказалась более сильным доводом, чем все возражения шаманов. Корд позвал своих гехримов и что-то сказал им. Те поспешно покинули шебанг и вскоре вернулись с ала-Уланами. С этого момента спор разгорелся с новой силой.

Уинетт уже не успевала переводить. Рога, наполненные пивом, ходили по кругу, но это не способствовало дружелюбию. Шаманы снова начали возражать, гортанные голоса звучали все громче. Корд, случайно или намеренно, поднял старый вопрос о главенстве в племени. Насколько Кедрин мог судить по тону спорящих, ала-Уланы держали сторону Корда — скорее всего, не столько из желания ему помочь, сколько ради того, чтобы укрепить свои позиции и потеснить шаманов. Кедрин вцепился в руку Уинетт, Тепшен сидел справа от него. Да, нелишне будет изучить бьяван или даже язык Дротта, чтобы участвовать в переговорах наравне с варварами. Сейчас решалась его судьба, а он мог только предполагать, как складывается ситуация — не говоря уже о том, чтобы вмешаться.

Кедрину ничего не оставалось, как разглядывать шамана, который в этот миг обращался к остальным с длинной пламенной речью. Это был старик, одетый в шкуру вепря. Шлем в виде кабаньей головы крепился так, что железная пластина с громадными кривыми клыками двигалась вместе с челюстью. Лицо было скрыто почти полностью, и лишь однажды Кедрин поймал взгляд старого шамана. Юноша попытался понять, что мелькнуло у того в глазах, но тот уже повернулся к Корду. Не успел умолкнуть шаман-вепрь, как в разговор вступил молодой человек, мускулистый, как медведь, чью шкуру он носил. Ему отвечал один из ала-Уланов — очень тихо, Кедрин не понял, что звучит в его голосе. Кажется, вождь был бы рад взять более вызывающий тон, но не мог побороть привычное почтение.

Потом говорил Корд, потом шаман, чья голова была украшена рогатым черепом быка, потом другой вождь, потом снова Улан…

Все это продолжалось и продолжалось. Кедрину начинало казаться, что воздух начинает сгущаться, словно слова превращаются в нечто ощутимое, похожее на липкий туман. Он смешивался с жарой и тяжелым запахом шкур. Голова налилась свинцовой тяжестью. Ему безумно захотелось встать, протолкаться к выходу и оказаться на свежем воздухе. Наверно, уже ночь… Он собрал все свое терпение и вытянул ноги, почти онемевшие от неподвижности. Поглядев в сторону Уинетт, юноша поймал ее взгляд. Сестра чуть заметно улыбнулась. Ее лицо было безмятежным. Спокойствие окружало ее, как облако. Кедрин чувствовал, что дышит вместе с ней этим спокойствием. Бесконечные разговоры, которых он не понимал, уже не казались ему такими невыносимо долгими. Надо только сидеть молча и ждать. Справа от него неподвижно застыл Тепшен — ноги скрещены в щиколотках, лицо невозмутимо, как у статуи. Казалось, эти споры не вызывают у него никаких чувств.

И тут стало тихо — так неожиданно, что Кедрин вздрогнул. Корд повернулся к нему и произнес:

— Они согласны.

— Когда? — спросил Кедрин.

Улан почесал бороду.

— Через две ночи после сегодняшней. Они говорят, время самое благоприятное.

— Благодарю тебя, Улан, — Кедрин поклонился. — И их тоже.

Корд, очевидно, передал это шаманам. Все пятеро как один повернули голову к Кедрину, потом тот, что носил шкуру быка, кивнул, принимая благодарность. Шаманы и ала-Уланы встали и покинули шебанг Корда.

Едва полог опустился, Корд фыркнул и снова приложился к рогу с пивом.

— Они не хотели тебе помогать, — небрежно объяснил он. — Мне пришлось им напомнить, что ты — хеф-Аладор, а я их Улан. И пообещать им «кровавого орла». Наверное, это их убедило.

Он расхохотался и заколотил могучим кулаком по столешнице, так что стол задрожал. Кедрин беспокойно посмотрел на Улана. Неужели нельзя обойтись без угроз?

— Они это сделают? И не передумают?

— Когда ты окажешься в Нижних пределах? Нет. Я сказал им: если с тобой что-то случится — из-за них… все пятеро отправятся вслед за тобой.

Улан снова хохотнул. Он выглядел весьма довольным.

— Предательства не будет, друг. А от всего остального они тебя защитят.

— Спасибо, — пробормотал Кедрин. Откровенно говоря, доводы Корда не вполне его убедили.

— Не стоит, — Корд махнул рукой и добавил, подтверждая мысль, которая возникла у юноши во время переговоров: — Шаманы слишком много мнят о себе. Хороший повод напомнить им о власти Улана. Ала-Уланы тоже были за меня — слишком много народу полегло у вашей крепости… Они слушали Посланца. Он привел нас на погибель и покинул.

Кедрин кивнул и пошевелил затекшими ногами. Корд поднялся и поманил их за собой:

— Идем, пусть мой народ увидит хеф-Аладора. Потом поедим.

Следуя за ним, принц и его спутники вышли из шебанга. Их тут же окружили гехримы. Корд вел их по месту Сбора. Воины толкались и таращились на Кедрина, женщины высоко поднимали детей, чтобы те могли увидеть человека, сразившего Нилока Яррума. Множество костров перед шебангами разрывали мрак, но ярче всех полыхал огромный погребальный костер на вершине кургана Друла. Казалось, могучее пламя отгоняет ночную тьму. Диск луны рядом с ним казался бледным, и Кедрин заметил, что до полнолуния осталось два-три дня.

— Скоро Мать-Луна наполнит чрево, — сказал Корд. — Тогда все будет сделано.

Кедрин кивнул и почувствовал, как забилось сердце.

Два последующих дня все становище приходило смотреть на Кедрина и его спутников, как на чудо — совсем как в Высокой Крепости и по дороге в Твердыню Кэйтина. Юноша в сотый раз повторял рассказ о поединке с Нилоком Яррумом. Женщины подносили к нему младенцев, чтобы он к ним прикоснулся. Калар и Уайл, купались в лучах славы — всем стало известно, что именно они привели в становище хеф-Аладора. Кедрину пришлось нанести им визит и долго любоваться имуществом Рагнала и Нарра, которое к ним перешло. Воины Дротта донимали Тепшена просьбами показать свой меч. Уинетт, как обычно, не преминула пополнить свои запасы трав. Каждый день начинался и заканчивался пиром, а на ночь гости располагались в жилище Корда. Кедрин и Тепшен спали рядом, а Уинетт — за занавеской, целомудренно отгородившись от взглядов мужчин.

И вот наступила ночь полнолуния.

Накануне между жилищем Корда и курганом вырос крошечный шебанг. Сначала площадку очистили от снега и плотно утоптали, потом на шестах растянули и тщательно закрепили шкуры. Шаманы ходили вокруг и расписывали шебанг странными символами, потом по очереди заходили внутрь… Гехримы врыли вокруг несколько столбов, увешали их лентами и укрепили на столбах факелы. Вопреки обычному, во время вечернего пира Уинетт и Кедрину не предложили ни еды, ни пива. Когда сгустились сумерки, шаманы выстроились перед шебангом Улана.

— Пора, — сказал Корд.

Словно в ответ на его слова, снаружи загремели трещотки и послышалось пение, похожее на тонкий вой. Тепшен поднялся, но Корд жестом остановил кьо.

— Они идут одни. Никого больше.

Сжав руку Уинетт, Кедрин встал и улыбнулся учителю.

— Да хранит вас Госпожа, — торжественно произнес кьо. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Да будет так, — отозвался Кедрин. — Если мы не вернемся… помни, что я обещал Корду.

Уроженец востока кивнул, подтверждая согласие. Корд усмехнулся в бороду:

— Вы храбрые. Оба. Пусть ваши боги будут к вам добры.

Корд, Кедрин и Уинетт вышли из шебанга. Перед входом уже выстроились гехримы в полном вооружении. Они стояли в два ряда, образовав узкий проход от жилища Жана до маленького шатра, где ждали шаманы. За их спинами столпились любопытные. Напряженное ожидание висело в морозном воздухе, тишину нарушали только сухой звук трещоток и завывание шаманов. Казалось, притих даже костер на вершине кургана. Ревущее пламя горело ровно и неярко. Кедрин почувствовал, как дрожит рука Уинетт, и улыбнулся Сестре.

— С нами благословение Госпожи, — шепнула она, когда они проходили между гехримами.

Теперь тела шаманов покрывала яркая раскраска, призванная усилить сходство со священными животными. Обнаженные торсы были разрисованы полосами пяти цветов — желтым, зеленым, красным, белым и черным. Когда Кедрин и Уинетт приблизились, шаманы смолкли и двинулись вперед в странном танце. Их ноги скользили по земле, словно прилипая к ней. Сжимая круг, они подносили трещотки к самому лицу, потом руки взлетали вверх — и снова опускались, стряхивая что-то невидимое. Кедрин и Уинетт стояли молча, ожидая указаний. Наконец шаман в бычьей шкуре поманил их вперед, а шаман-волк откинул полог маленького шебанга.

На полу стояла низкая жаровня. Казалось невероятным, чтобы небольшая кучка углей могла так раскалить воздух. Неровные блики пламени плясали по стенам, заставляя рисунки оживать. Лесной кот, медведь, бык, волк, вепрь… Каждый из них жил собственной жизнью — но все подчинялись непрерывному круговому движению. Шаманы вошли следом, и последний плотно закрепил полог. Подходя к жаровне, они по очереди доставали из своих поясных сумок пригоршню порошка, похожего на сухие листья, и бросали на угли.

Огонь стал ярким, длинные раскаленные языки устремились вверх, к дымовому отверстию. Шебанг наполнился одуряющим сладким запахом. Шаманы оттеснили Кедрина и Уинетт в дальний угол и усадили лицом к входу. В глазах щипало от пота и пахучего дыма, голова пошла кругом. Ладонь Уинетт стала скользкой. Покосившись на нее, юноша увидел, как Сестра сонно убирает с лица слипшиеся пряди.

Тем временем шаманы уселись вокруг жаровни, скрестив ноги. Справа от Кедрина оказался Кот, слева от Уинетт — Бык. Они снова погрузили руки в свои сумки, но на этот раз достали палочки из раскрашенного дерева. Вот один из шаманов коснулся палочкой лба Уинетт и провел цветную черту. Еще две полосы украсили ее щеки. Потом шаман склонился к Кедрину и сделал то же самое. Затем следующий… Выпрямившись, шаман бросал палочку в огонь. Каждый по очереди наклонялся к принцу и Сестре. Замирая от волнения, Кедрин чувствовал, как мягкое дерево касается его кожи, оставляя полосу краски. Голоса стали неправдоподобно высокими. Шаманы пели, не то перебивая, не то подхватывая друг друга, пока звуки не слились в вибрирующий унисон.

И вдруг пение прекратилось, будто оборванное на полуслове. Пять рук протянулось к Кедрину и Уинетт, пальцы медленно разжались, как лепестки цветков на рассвете. На ладони у каждого лежал крошечный гриб — белесый, испещренный красными пятнышками. Бык слегка толкнул Уинетт, привлекая ее внимание, и коснулся своих губ. Сестра взяла гриб с ладони, протянувшейся к ней, и проглотила, преодолев легкое отвращение. Через огонь на Кедрина смотрел Медведь, на его ладони лежали два гриба. Юноша взял один, Уинетт — второй. Грибы были скользкими и чуть горьковатыми. Кажется, пока ничего не происходило. Шаманы замерли в неподвижности и наблюдали за ним. Глядя их на раскрашенные лица, Кедрин пытался представить, что должно случиться. Нижние пределы представлялись ему миром, в котором невозможны телесные ощущения. Как они туда попадут? Во сне?

Шаманы снова запели. Теперь их голоса звучали задумчиво — казалось, они пели похоронную песнь. Кедрин почувствовал, как на него накатывает дремота. Жара все усиливалась, сладковатый запах наполнял ноздри. Внезапно запахи обрели цвет, и перед глазами заплясали красочные пятна. Он понял, что Уинетт рухнула на пол, не выпуская его руки, но не мог поднять голову. Взгляд был прикован к вепрю, нарисованному на пологе шебанга. Зверь бежал по кругу, запрокинув голову и выставив клыки, как тараны. Медленно, через силу юноша повернул голову, чтобы увидеть Уинетт, но теперь его внимание привлек разноцветный волк. Он сидел на стене и пронзительно выл, устремив взгляд к потолку. Наверно, ему следует удивиться… но удивления не было. Он только осознал, что больше не видит жаровни. Казалось, пламя слабо мерцало где-то сбоку и перемещалось вместе с его взглядом… и почему-то не разгоняло тени… Кедрин заморгал, но ничего не изменилось. Лишь очень смутно, точно во сне, он почувствовал, что больше не держит за руку Уинетт. Но Сестра была рядом. Он чувствовал, как ее голова все теснее прижимается к его бедрам.

Кедрин попытался тряхнуть головой, но шея как будто одеревенела. Потом это намерение откатилось куда-то далеко и потерялось. Утомленный, безвольный, он следил за танцем теней, которые качались и понемногу обретали форму. Он узнавал их, но не мог вспомнить ни одного слова.

По другую сторону костра сидел медведь. Нет, не человек, одетый в шкуру зверя. Огромный медведь… В приоткрытой пасти белели клыки, на могучих плечах переливалась густая бурая шерсть, передние лапы были сложены на животе, как руки, но кончались когтями. Рядом с ним припал к земле волк. Его холодные желтые глаза изучали Кедрина, между свирепых клыков свисал розовый язык. Напротив медведя лесной кот — рыжевато-желтый мех, глаза-щелочки. Черные губы приоткрылись, обнажая зубы, лапа поднялась, словно в приветствии, но когти выпущены… Взгляд Кедрина скользнул в сторону седого вепря — крохотные красные глазки, неумолимые, как смерть, могучие клыки, сморщенный розовый пятачок, тупое копыто зарылось в земляной пол. И совсем рядом — бык. Даже сидя, он казался огромным. Его черная шкура блестела, как смоль, голова увенчана грозными рогами, торжественный взгляд устремлен на Кедрина.

— Идем, — произнес бык.

Кедрину показалось, что в голове у него что-то лопнуло и отозвалось звоном. Этот голос не допускал отказа.

Юноша встал и почувствовал, что Уинетт берет его за руку. Он уже знал — просто ради спокойствия, не для того, чтобы дать ему зрение. Непонятно, откуда пришло это знание — но оба уже поняли, что он может видеть… а может быть, ему не нужны глаза — здесь, в преддверии Нижних пределов, куда его вели звери.

Бык поднялся, и Кедрин увидел, что он стоит на задних ногах. Рука, которой он поманил принца и Сестру, тоже была человеческой. Кедрин повиновался. Уинетт шла рядом, а звери, которые одновременно были людьми, сопровождали их, точно почетная свита — или стража, потому что Кедрин ощущал их страх.

— Идем, — повторил бык.

Они шли сквозь темноту. Впереди что-то ослепительно сияло, словно солнце. Может быть, источник света был слишком далеко? Этот свет не разгонял тени, не освещал путь и не давал жара.

Но он приближался. Вскоре сгусток сияния превратился в мерцающий туман. Этот мягкий свет напоминал раннее утро, когда солнце еще не поднялось и кажется, что предметы не отбрасывают тени. Бык остановился. Полумрак позволял угадать очертания сводчатого помещения — то ли пещеры, то ли гробницы. Туман стал клочковатым, его обрывки кружили в непрерывном беспокойном танце. А прямо перед ними темнело каменное возвышение. На нем стоял саркофаг, весь покрытый древними письменами. Свет, казалось, сгущался над ним. Шаманы стояли полукругом, и их позы выражали почтение.

— Мы зовем. Выйди и открой проход.

Это опять говорил бык. Его слова повторили остальные, отдавались гулким эхом в сводах. Потом эхо стало стихать, превратилось в умирающее бормотание и наконец смолкло.

Из гроба донесся металлический лязг и скрип пересохшей кожи — такие звуки издают древние доспехи, которые долгое время лежали, покрываясь пылью забвения. Сначала чуть слышно, словно нехотя, потом все громче… Казалось, кто-то пробуждался от глубокого сна. Свистящий скрежет железа, скользящего по камню… Тот, кто лежал в саркофаге, выбрался наружу и ступил на землю — если они действительно стояли на земле. Потрясенный, Кедрин не мог отвести взгляда. Таких доспехов не видели уже несколько веков. По бокам шлема до самых наплечников опускались распростертые крылья, защищая шею. Они почти смыкались перед лицом. Глаза, рот и нос должны быть видны… но там лишь зияла темнота. Наручи, украшенные рельефом в виде каких-то таинственных символов, были изъедены ржавчиной. Латные перчатки почти полностью скрывали руки… но рук тоже не было видно — только тьма, и эта тьма смыкалась на рукояти огромного меча с широким клинком. Ноги были закрыты поножами с гибкими наколенниками, которые уходили в голенища сапог, сами сапоги усилены металлическими пластинами, теперь проржавевшими почти до дыр. И никакого намека на живую плоть. Казалось, сама тьма стоит перед ними, облаченная в древние доспехи.

И тут послышался голос. Он скрежетал, словно тоже заржавел от времени, и при каждом слове в ноздри ударял удушливый запах тлена.

— Кто хочет войти, хотя еще не умер?

— Эти двое, — проговорил бык, коротким движением указывая на Кедрина и Уинетт.

— Живая плоть.

Это звучало, как приговор.

— Что делать живой плоти здесь, среди останков умерших?

Огромный меч поднялся, тяжело качнулся у плеча и замер. Кедрин мог поклясться, что пустой шлем строго взирает на них, дерзнувших потревожить покой этого места.

— Он хеф-Аладор, — сказал человек-бык с беспокойством в голосе, косясь на клинок блестящими глазами. — Один мертвец лишил его зрения. Хеф-Аладор хочет исцелиться. А с ним его подруга. Без нее ему не справиться.

— В этом месте глаза не нужны. Пусть остается и помогает мне сторожить ворота.

Взгляд из пустого шлема снова обратился на юношу, и Кедрин ощутил мощь этого существа. Он почувствовал, как мороз пробегает по коже. Уинетт судорожно вцепилась в его руку.

— У меня есть долг перед живыми, — громко произнес Кедрин, — и мое время еще не истекло. Тот, кто ослепил меня, теперь мертв. Я попрошу его вернуть мне зрение, потому что хочу исполнить свой долг. Уинетт со мной, потому что я в ней нуждаюсь. Пропусти нас. Я прошу как хеф-Аладор.

Своды над головой зазвенели от презрительного хохота.

— Тот, кого ты убил, здесь. И другие тоже. Возможно, и те, с кем тебе лучше не встречаться. Я знаю тебя, хеф-Аладор, и говорю тебе — иди назад!

— Нет.

Кедрин не знал, откуда исходят эти слова. Он понимал лишь одно: это истина, и он должен их произнести.

— Я пришел издалека и потерял в пути добрых друзей. Если я поверну назад, то предам их и дело, ради которого они погибли. Я не отступлю.

— Хорошо сказано, — прогремел призрак. В его голосе послышалось одобрение. — Но знай: если я тебя пропущу, ты можешь не вернуться. Тот, кто здесь правит, не любит таких, как ты. С тебя могут потребовать плату. Ты готов платить?

— Как я могу сказать, смогу заплатить или нет, не зная цены?

— Ты ступаешь на опасный путь.

— Для слепого всякий путь опасен, — парировал юноша. — Мне нужно вернуть зрение — и я готов рискнуть.

Новый раскат хохота, сопровождаемый волной зловония, пронесся по залу.

— Ты храбр, и ты хеф-Аладор. Я тебя пропущу. Но помни: ты можешь не вернуться.

— Я согласен, — сказал Кедрин.

— Тогда — иди.

Голова, увенчанная роскошным шлемом, склонилась, огромный меч издал короткий звон, коснувшись каменных плит. Облаченный в доспехи призрак отступил и вернулся в свой саркофаг. В последний раз скрипнула кожа — и все стихло.

— Ты выдержал первое испытание, — сказал шаман-бык. — Это не самое трудное. Мы не можем идти дальше. Мы возвращаемся и будем ждать тебя. Ступай.

Кедрин посмотрел туда, куда указывал шаман. Позади саркофага темнело отверстие.

— Спасибо за все, что вы для меня сделали, — произнес он и шагнул к отверстию, ведя за собой Уинетт.

Это оказалась небольшая дыра, кое-как пробитая в каменной стенке гробницы. Кедрин остановился перед ней и оглянулся. Шаманы исчезли, свет начинал тускнеть. Непроницаемая тьма разливалась позади. В миг волной накатил безотчетный ужас, от которого перехватило дыхание, осталась лишь одна мысль — забыть обо всем и бежать… и вдруг все прошло. Из отверстия тянуло тошнотворным смрадом гниющей плоти и отбросов. Откуда-то доносилось жужжание, словно в темноте действительно лежали трупы, над которыми кружились миллионы мух. Этот звук резал уши и, казалось, пробирался в мозг, а зловоние наполняло ноздри, не давая дышать. Кедрин чувствовал, как подгибаются колени.

— Талисман!

Казалось, голос Уинетт доносится издалека, словно с трудом пробивается сквозь густую пелену зловония.

— Доверься Госпоже! Талисман защитит нас!

Она вытащила свой медальон из-под рубахи и держала его перед собой, как светильник. Крепко вцепившись в ее руку, Кедрин нащупал на груди талисман и тоже извлек его наружу. Талисманы источали мягкое лазурное сияние. Это было удивительно… а в следующий миг Кедрин понял, что к нему вернулись самообладание и уверенность. Глаза все еще слезились от омерзительной вони, но он ступил в отверстие.

И оказался в кромешной темноте. В первое мгновение Кедрину показалось, что он снова ослеп. Тысячи неведомых созданий мельтешили вокруг, мягко шуршали под ногами и задевали лицо. Кедрин плотно сжал губы, опасаясь, что какая-нибудь из этих тварей влетит ему в рот. Рука Уинетт выскользнула из его ладони, и он обнял Сестру, прижимая ее к себе. Не опуская талисман, молодая женщина коснулась его руки, лежащей у нее на плече, и их пальцы вновь сплелись. На ощупь талисманы были гладкими и теплыми. Теперь их мягкое голубое сияние стало сильнее и освещало им путь, наполняя душу покоем. Реальность, пусть даже самая страшная, лучше неопределенности.

Кедрин увидел, что они идут по туннелю. Потолок нависал над самой головой, стены покрывала слизь, источающая зловонные пары. Грязь и запахи в становище Дротта — это было ничто по сравнению с висящим здесь смрадом. Существа, которые только что доставляли столько беспокойства, почти исчезли и возникали лишь на границе мрака и света. Эти непрерывно извивающиеся твари с толстыми телами напоминали личинок, которые копошатся в разлагающемся мясе. Один их вид вызывал тошноту. Наверно, они при первом же случае прилепляются к живой плоти и вгрызаются в нее… Но эти порождения тьмы, похоже, не выносили сияния талисманов. Не выпуская руку Уинетт, Кедрин ускорил шаг. Ему не терпелось выбраться из жуткого прохода.

Туннель закончился неожиданно. Теперь Кедрин и Уинетт оказались в просторной пещере, освещенной сероватым светом. Прямо из-под ног начинался плавный спуск. Оценить высоту пещеры было невозможно: стены уходили куда-то ввысь и терялись в молочном тумане, который поднимался над поверхностью озера. Этот странный водоем, похоже, располагался в центре пещеры. Легкие опаловые переливы, которые пробегали в пелене тумана — вот и все, что нарушало однообразие. Серый цвет, почти лишенный оттенков, господствовал повсюду. Туман, казалось, прилипал к камням, рассеивая и без того неясный свет и нарушая ощущение перспективы. Кедрин понял, что не может даже оценить расстояние до кромки воды. Серые существа с потрепанными крыльями метались в парком воздухе, и их пронзительный визг невыносимо резал уши. А над озером висел тяжелый стон — казалось, в его глубинах рыдали тысячи тысяч голосов, полных безнадежного раскаяния. Талисманы теперь светили чуть слабее, словно не желая попусту растрачивать силу. Кедрин выпустил свой медальон, и тот повис на шнурке. Теперь важнее было удержать равновесие: камни покрывала омерзительная слизь. По-прежнему держась за руки, Кедрин и Уинетт направились к озеру.

Летучие создания наполняли воздух. Крылья, похожие на обрывки материи, хлопали прямо над головой. Сотни, тысячи… Издали эти существа могли показаться стаей летучих мышей, но присмотревшись, Кедрин понял, что их изможденные личики напоминают человеческие. Глаза, полные слез, крошечные тонкие ручки…

— Возвращайтесь назад! — стенали они. — Возвращайтесь, пока не пропали!

От этих воплей было невозможно укрыться. Нет, они не молили: в их звучала настойчивость приказа. Едва склон стал ровнее, Кедрин и Уинетт остановились, и руки сами потянулись к талисманам. Силы возвратились. Крылатые создания по-прежнему вились над головой, но теперь на них почти не обращали внимания.

Озеро раскинулось перед ними, уходя в туман. Его поверхность казалась выпуклой, по ней пробегали чуть заметные волны, оставляя на каменном берегу грязно-серую пену. Бесконечный берег плавно изгибался и тоже исчезал где-то вдали — скорбный, унылый, однообразный. Под маслянистой пленкой происходило какое-то движение. То там, то здесь вздувались и лопались пузыри, и в воздухе повисала едкая вонь. Почему-то Кедрин знал, что должен оказаться на другой стороне озера. Но как? При одной мысли о том, чтобы прикоснуться к этой омерзительной жидкости, к горлу подступала тошнота. По-прежнему держась за руки, Кедрин и Уинетт пошли вдоль берега. Серые создания все так же носились над водой, и их зловещий хор разносился вокруг, как эхо.

Кедрин не знал, как долго они шли. Казалось, время здесь утрачивало смысл. В этом гнетущем однообразии взгляду было не за что зацепиться. Они как будто топтались на месте. И вдруг картина изменилась. На склизкой поверхности озера, почти у самого берега, чернел большой камень. За ним — еще один… целая цепочка, уходящая в туман. Казалось, из воды торчала челюсть какой-то твари невероятных размеров. Они были неровными и густо покрыты пузыристой слизью. Но и на них можно было найти точку опоры. Кедрин остановился и какое-то время с сомнением рассматривал эту странную дорожку, так похожую на переправу, но так и не мог решить, стоит ли рисковать, пытаясь пройти по ней через озеро.

— По берегу можно идти до бесконечности, — проговорила Уинетт, — а по этим камням… По крайней мере, это должно куда-то вести. Будем переправляться.

— Скорее уж «попытаемся», — усмехнулся Кедрин, вспоминая предостережение Друла.

Уинетт улыбнулась, и эта улыбка вернула ему уверенность… словно он коснулся талисмана. Коснулся?.. Юноша осторожно погладил кончиками пальцев ее щеку. Не будь Уинетт — осмелился бы он предпринять это путешествие… или нет?

— Идем, — настойчиво повторила Сестра.

Собравшись с духом, Кедрин ступил на ближайший камень, потом, раскинув руки и балансируя, шагнул на следующий. Камни были не только скользкими, но и неровными, и он не представлял, что случится, если кто-то из них — он сам или Уинетт — оступится и сорвется в отвратительный водоем.

Уинетт сразу последовала за ним. Шаг за шагом они шли через озеро. Одни камни располагались почти вплотную друг к другу, другие — так далеко, что с одного на другой приходилось прыгать изо всех сил. Не раз то Кедрин, то Сестра чудом удерживали равновесие. Стоны становились все громче. Теперь в них слышалась не только жалоба — они угрожали, предупреждали, молили… Маслянистая пленка пузырилась, словно под водой собирались твари, которые чуяли приближение людей и нетерпеливо поджидали добычу. Берег скрылся из виду.

И тут справа, в тумане, Кедрин уловил движение. Что-то огромное поднималось из воды. Сначала серую пленку прорвал гигантский спинной плавник, зазубренный, точно пила. Затем над водой показалась треугольная голова. Толстые усики-щупальца, покрытые жирной слизью, словно жуткая поросль, окружали бездонную пасть с частоколом острых кривых клыков. Глаза, багровые, словно раскаленные угли в горниле, уставились на людей. Чудовище издало свистящий звук, словно втягивало воздух, и нырнуло. Однако оно не собиралось уйти без добычи. Плавник снова прочертил воду, по бокам, как крылья, взметнулись два веера брызг.

— Быстрее! — крикнула Уинетт. — Может быть, успеем уйти!

— Нет, — Кедрин покачал головой. — Эта тварь доберется до нас прежде, чем мы выйдем на берег. Придется встретить ее лицом к лицу.

Он улыбнулся Уинетт, желая ее подбодрить, хотя особенной уверенности не ощущал. Переставляя ноги по скользкому камню, он следил, как по пленке, затянувшей воду, приближается пятно ряби.

На этот раз первой показалась голова. Гибкая шея казалась бесконечной — если у этой твари вообще было туловище. Огромная пасть нависла над головой Кедрина, глаза горели глубоким багровым светом. Потоки маслянистой жидкости стекали с усиков, каждый из которых, казалось, тянулся к добыче. Кедрин сжал в левой руке талисман и поднял правую, словно этот жест мог остановить чудовищное создание.

— Ты бросаешь мне вызов?

Невозможно поверить, но чудовище говорило. Слова исходили из его пасти, смешанные с шипением.

— Мы хотим перейти на другой берег, — проговорил Кедрин — первое, что пришло ему в голову. — Мы не причиним тебе вреда.

— Ничто не может причинить мне вреда, — юноша мог поклясться, что в голосе твари появились хвастливые нотки. Шея изогнулась, и из пасти пахнуло тухлой рыбой. — Я уничтожаю все.

— Мы не из этих пределов! — заорал Кедрин. — Ты не имеешь права нас остановить! Страж у входа пропустил нас.

— Этот старый сухой остов? — их снова обдало смрадом. — Здесь он — ничто. А я — все!

Чудовище толчком распрямило шею, пасть широко раскрылась, готовая накрыть юношу. Несомненно, Кедрин поместился бы в ней целиком. Стараясь удержать равновесие, он поднял талисман перед собой — так высоко, что шнурок врезался в шею под затылком.

— А это ты сможешь проглотить?

Тварь отпрянула, огромная голова качнулась из стороны в сторону, словно под собственной тяжестью. Кедрину показалось, что мерцающий свет камня отразился в глазах чудовища, на миг затмив рубиновое свечение. Потом раздался свист, словно тварь сердито выпускала воздух из узких ноздрей.

— Кто ты?

— Я человек. Я — Кедрин Кэйтин. Я хеф-Аладор. И я хочу пройти… вместе с женщиной, которая меня сопровождает.

— Значит, ты и есть тот самый, — голос зазвучал тише, слова почти потонули в шипении. — Я о тебе знаю — и знаю, что тебя здесь ждут… Тот, которому ты нужен больше, чем мне. Я пропущу тебя и ту, что идет с тобой. Но меня мучает голод… так что проходите быстрее.

Кедрин кивнул. Ни сама эта тварь, ни ее слова не внушали особого доверия. Но задерживаться и задавать вопросы — значит идти на риск, который ничем не оправдан. Если кто-то или что-то дожидается его здесь, надо как можно скорее перейти это озеро… и оставить эту тварь позади. Он повернулся к Уинетт и увидел, что она застыла рядом, подняв свой талисман навстречу твари.

— Идем… идем быстрее! — его слова прозвучали почти приказом.

Сестру не пришлось уговаривать. Перескакивая с камня на камень, они поспешили через озеро, не оборачиваясь. Кедрин кривил губы, словно боялся, что тварь вынырнет снова и увидит, как он улыбается.

Когда в тумане показалась темная полоса, мышцы уже ныли от постоянных прыжков. Берег был сухим и усеян серым гравием. Кедрин и Уинетт спрыгнули на пляж и остановились, переводя дух. Гравий оказался жестким и почему-то горячим, хотя и не обжигал. Только теперь они осмелились наконец оглянуться назад. Озеро лежало перед ними, угрюмое и серое. На его поверхности все еще вздувались пузыри, но тварь больше не показывалась. Переглянувшись, они с облегчением вздохнули и засмеялись. Кажется, угроза миновала.

— Я ждал, что вы придете, — произнес хриплый голос у них за спиной. — Скучно без друзей… особенно в таком месте.

Смех замер на полувдохе. То, что стояло рядом с ними, казалось страшнее всех тварей, которых они встречали до сих пор — ибо оно все еще напоминало человека. Ноги покрывала запекшаяся кровь, полоса меха, обмотанная вокруг чресел, превратилась в колючую бурую корку. Края ран на груди и боках раскрылись, обнажая кости, на изодранных руках белели сухожилия. В ранах копошились черви, слепые, белые и жирные. Шею пересекал глубокий разрез, заполненный свернувшейся кровью, и голова неестественно склонилась набок, словно была готова вот-вот оторваться. Сухие губы оттопырились, обнажая желтые зубы, вместо носа торчал полусгнивший обломок кости, у основания которого чернели безобразные дыры. Сухая кожа, напоминающая пергамент, туго обтягивала скулы, на подбородке — жалкие клочья, которые остались от бороды. Но страшнее всего были глаза — вернее то, что теперь их заменяло. На Кедрина глядели пустые глазницы. При каждом звуке из этих зияющих дыр начинали вываливаться черви — словно напряжение голоса выдавливало их наружу. Не получив ответа, мертвец рассеянно извлек из раны извивающегося червя и бросил в рот с таким видом, будто смаковал засахаренную фруктовую дольку.

— Ну как, приятное зрелище? — мертвец засмеялся, и из его глаз снова посыпались черви. — А здесь есть кое-кто покрасивее. Это твой отец сделал со мной. Твой отец и тот, кого зовут Браннок.

Он снова засунул пальцы в рану на своей шее. Голова откинулась, как крышка сундука, и несколько трупных личинок, не удержавшись, упали ему на грудь.

— Ты Борс, — чуть слышно проговорил Кедрин. Он как завороженный смотрел на лицо мертвого варвара, кишащее червями, и не мог отвести взгляд.

— Да, я Борс, — голова возвратилась в прежнее положение, чтобы сделать кивок. — А ты — Кедрин Кэйтин.

Только сейчас Кедрин обнаружил, что призрак Борса — не единственный, кто находится рядом. Гравий под ногами стал нагреваться, к озеру пополз красноватый туман. Какие-то силуэты двигались в нем.

Их очертания были неясными, словно расплывались. Люди? Какие-то неведомые твари? Кедрин понял, что предпочел бы этого не знать. Эти тени дышали злобой и неутолимым голодом. Казалось, они ждут лишь знака, чтобы с жадностью броситься на незваных гостей.

— Ты лишил меня зрения, — сказал принц.

— Не я, — отозвался Борс, и в его голосе послышалась печаль, — а меч, который дал мне Тоз. Но сначала он взял жизнь женщины, которую я любил — так же, как ты любишь эту.

Истерзанная рука поднялась, указывая на Уинетт, и Сестра невольно сделала шаг назад.

— Тоз сделал это, чтобы заколдовать меч, — продолжал мертвец. — Он пропустил клинок через ее сердце… это было так, будто и мое сердце он пробил заодно. Я был его человеком — а он обрек меня на все это.

Он вновь поднял руку и жестом обвел мутное озеро и берег, над которым сгущался туман. Он молчал, но личинки падали из пустых глазниц, точно слезы.

— Я хочу положить этому конец, — произнес Кедрин. — Верни мне зрение, и я отомщу за тебя.

— Отомстишь? — Борс покачал головой. — Как у тебя это получится? Тоз — Посланец, его создал сам Эшер.

— Он сбежал, когда Орду разбили, — твердо проговорил Кедрин. Темные силуэты в тумане сползались, словно сжимая круг. Теперь все зависело от его слов.

— Я убил Нилока Яррума, и колдовство Тоза на меня не подействовало. Ты отнял у меня зрение, но не жизнь. Орда потерпела поражение. Посланец исчез, его до сих пор никто не видел. Твой народ провозгласил меня хеф-Аладором. Корд, Улан Дротта, поддержал меня, и его шаманы помогли мне сюда пройти — чтобы я нашел тебя и обрел зрение.

— Это дела мира людей, мира живых, — хрипло каркнул Борс. — Здесь обитают мертвые.

— Но ты не находишь покоя. И в мире людей Эшер теряет силу. Народ лесов заключил мир с Королевствами. Помоги мне, и я найду Тоза и уничтожу его… и ты будешь отомщен.

— Ты много обещаешь, а я много теряю, — голос мертвого воина стал монотонным. — Заключим договор.

— Какой?

Туманные силуэты толпились прямо за спиной Борса, но дальше не двигались.

— Я потерял свою женщину, — сказал Борс. — Отдай мне свою — и возвратишься в свой мир зрячим.

— Нет, — отрезал юноша.

Уинетт шагнула вперед. Ее лицо казалось бледным и приобрело нездоровый оттенок… но может быть, тому виной белесый свет?

Пальцы Сестры сжимали талисман, и голубое сияние лилось сквозь пальцы.

— Если я останусь, ты вернешь ему зрение? И он благополучно вернется в мир живых?

— Да, — ответил воин.

— Нет, Уинетт! — заорал Кедрин, но ни Сестра, ни Борс как будто его не слышали.

— Если ты останешься и станешь моей женщиной, я это сделаю.

Кедрин вцепился ей в плечи, понимая, что не сможет остановить ее даже силой.

— Этого не будет! Я на это не согласен! Лучше я останусь слепым, чем обреку тебя на такое!

Уинетт забилась в его руках, по ее щекам текли слезы. Но только непреклонная решимость горела в ее глазах, голубых, как мерцающий свет талисмана.

— Ты же Избранный, — воскликнула она, пытаясь освободиться. — У тебя есть долг, ты должен выполнить свое предназначение! Ты должен вернуть себе зрение!

— Не такой ценой!

Самый сильный страх, какой он когда-либо знал, охватил Кедрина — и разлетелся, не оставив следа.

— Твоя жизнь за мое зрение? Никогда! Если это цена моего предназначения — я от него откажусь. Платить тобой… Я… я люблю тебя.

— И я люблю тебя.

Слезы хлынули из ее глаз, но голос звучал твердо.

— Я люблю тебя всем сердцем. Если так надо — я отдам свою жизнь, она не имеет значения. Только ты имеешь смысл.

— Я без тебя ничто, — простонал Кедрин. — Если не будет тебя… у меня ничего не будет. Лучше я останусь тут, чем буду жить… без тебя…

Он прижал ее к себе, словно хотел укрыть у себя на груди, защитить от всего, что могло угрожать — в мире мертвых и в мире живых. Лицо юноши исказилось от боли. Ему поставили условие… и оно оказалось неприемлемым, недопустимым. Вся дрожа, Уинетт плакала у него на груди. Забыв о том, где они находятся, Кедрин целовал ее волосы, глаза, щеки, словно пытаясь выпить ее слезы. Наконец он поднял голову и посмотрел на Борса.

— Я не принимаю твоих условий. Верни Уинетт в мир живых. Я останусь здесь.

— Нет! — Уинетт вырвалась из его рук. — Не слушай его. Я останусь, только отпусти его!

— Ты так сильно его любишь? — с удивлением спросил Борс.

— Да, — ответила Уинетт.

— А ты… ты будешь проклят и навсегда останешься в Нижних пределах! Ты и в самом деле готов на это ради нее?

— Да, — ответил Кедрин, не колеблясь. — Я готов.

— Такая любовь, — пробормотал Борс. — Тоз дал мне Сулью колдовством, но я все-таки любил ее. Если бы она снова была со мной… Если бы мы могли любить, как вы…

Он умолк и склонил голову. Рана на его шее снова раскрылась и черви, извиваясь, посыпались к его ногам на горячую гальку.

— Возвращайтесь, — изрек он. — Такая любовь достойна того, чтобы не умирать. Возвращайся зрячим, Кедрин Кэйтин… и пусть эта женщина будет твоей всегда.

Жилистая ладонь легла на лицо Кедрина, прижав ему веки. Иссушенные губы мертвого воина изогнулись, и Уинетт поняла, что Борс улыбается.

В тот же миг талисманы ослепительно засияли. Лазурный ореол разрастался, пока Кедрин, Сестра и призрак не исчезли в нем. Принц крепко сжал Уинетт в объятьях, словно боясь потерять. Что-то менялось. Тени, наблюдавшие за ними, отступили в туман. Потом он почувствовал, как мир вокруг становится… иным. Свет все разгорался, и вскоре он уже не видел ничего, кроме этого лазурного сияния. Борс опустил руку. Скрежещущий звук вырвался из его изъязвленного рта… и Кедрин увидел воина-варвара таким, как тот был при жизни. Борс улыбался, и густая борода не могла скрыть этой сияющей улыбки. Но это продолжалось лишь мгновение. Варвар исчез. Остался только свет — лазурный, радостный, как летнее небо… как глаза Уинетт.

Сияние все усиливалось, и Кедрину показалось, что он снова слепнет. Юноша заморгал и почувствовал, как слезы градом текут по его щекам — но не оттого, что он плачет, а от дыма, который поднимался над горящей жаровней. Угли налились рубиновым жаром, а у дальней стены сидели, ссутулившись, пятеро незнакомцев в странных масках. А Уинетт… она была рядом. Она шевельнулась, подняла голову с его бедер и поглядела ему в глаза. И Кедрин понял, что его руки по-прежнему лежат у нее на плечах. А ее руки… ее руки даже не касаются его тела!

И все-таки он видит.

— Кедрин?

Он отпустил ее и поднял руки, чуть не задев потолочную перекладину. Теперь они просто сидели рядом, их разделяло расстояние.

И все-таки он видел. Он видел ее.

— Вижу, — проговорил Кедрин. — Я вижу тебя… и… я люблю тебя.

— И я, — отозвалась она почти со страхом. — Я тоже люблю тебя. Это нельзя преодолеть… я люблю тебя, Кедрин.

Он прижал ладони к ее щекам и заглянул ей в глаза — лазурные, как то благословенное сияние, которое он, наверно, никогда не сможет забыть. Но сияние ее глаз обещало больше, чем спасение. Он увидел в них подтверждение слов, которые она сказала только что. Бесконечная радость наполнила его — даже больше, чем радость от того, что снова видит.

Уинетт обвила руками его шею. Подчиняясь, Кедрин склонился над ней, и ее губы раскрылись, принимая его поцелуй. Это был знак того, что испытания закончились — и первая из примет новой жизни.

Глава одиннадцатая

Медри, который направлялся в Твердыню Кэйтина, ничего не знал о намерениях Дарра. Он спешил — ибо его ремесло состояло в том, чтобы доставлять вести как можно скорее. Однако, едва покинув Андурел, он понял, что нынешней зимой следовать этому правилу будет нелегко. Холод свирепел с каждым днем. Как обычно, медри начал свой путь по реке. Пять дней великолепная «Валланна» плыла на север против течения и ветра. Однако когда они добрались до Ростита, ветер разбушевался не на шутку, грозя порвать паруса. Лишь три дня спустя удалось снова отчалить. За это время решение продолжать путь по суше созрело окончательно. В Ларисе, едва сойдя на берег, медри приобрел лошадь в конюшне гильдии. Когда перед гонцом открылись ворота Амтила, его скакун уже еле держался на ногах. Медри сменил коня и продолжал путь. Крист, Борвит, Кадула, Норрен… В последнем городе он снова задержался — буран, бушевавший на Геффинском нагорье, на пять дней закрыл дороги. Наконец, ведя в поводу вьючную лошадь, гонец поскакал в направлении Геффина. В Гантил он прибыл чуть живой и два дня лечил отмороженные до черноты пальцы рук и ног. Однако Госпожа решила вознаградить его усилия: прежде чем он поднялся на перевал, небо очистилось, и всю дорогу до Уиррена ярко светило солнце. Там медри смог отдохнуть и вновь поменял лошадей. Через четыре дня он уже стучал в ворота Твердыни Кэйтина.

Правителя Бедира и госпожи Ирлы в крепости не оказалось. Из Фединской крепости пришла весть: пересекая Лозины, Кедрин попал под обвал и, возможно, погиб. Его родители выехали в Высокую Крепость. Там они надеялись встретиться с Опекуном Леса и попросить его помощи — или хотя бы что-то узнать. Нет худа без добра, утешал себя медри, пробираясь через заснеженную равнину. В Высокой Крепости он найдет какое-нибудь судно и спокойно доберется домой.

В это время Ирла и Бедир сидели в обществе Рикола, коменданта Высокой Крепости, и его супруги, госпожи Марги Кадор-на-Рикол. Обычно из этого покоя можно было полюбоваться обрывистыми берегами Идре, но сегодня окна были закрыты. Порывы ветра, налетавшие со стороны Белтревана, били в ставни, точно таран. В очаге пылал огонь, и на деревянных стенных панелях плясали золотые блики. Но ни тревожный стук ставень, ни уют не могли отвлечь собравшихся от тяжелых мыслей. Две поджарые охотничьи собаки чутко дремали у огня. Казалось, беспокойство передалось и им. То одна, то другая поднимала тяжелую голову и глухо постукивала по полу толстым хвостом. На собак не обращали внимания — как и стол с резными ножками, где красовались графин с вином и ваза с засахаренными фруктами.

Ирла, Рикол и его супруга расположились вокруг стола. Для удобства на стулья были положены мягкие подушки. Бедир не мог усидеть на месте. Он беспокойно расхаживал по комнате, засунув большие пальцы за пояс, и ножны глухо звякали в такт его шагам. Черная кожаная рубаха только подчеркивала бледность его осунувшегося лица и темные круги под глазами. Правитель то и дело ерошил свою шевелюру. Его жена, одетая в дорожное платье темно-синего цвета, держалась спокойнее, но руки лежали на коленях слишком неподвижно, а в глубине серых глаз затаился страх.

— Он скоро приедет, — Рикол перехватил взгляд, устремленный правителем Тамура на темную деревянную дверь. — Весть послана.

Бедир коротко кивнул, развернулся на каблуках и продолжал расхаживать по комнате.

— Знаю, — отозвался он наконец, посмотрел на коменданта и слабо улыбнулся, словно извиняясь. — Ты сделал все, что мог, дружище, но… клянусь Госпожой, нет ничего хуже, чем ждать.

— Сядь, — устало проговорила Ирла. — От того, что ты ходишь взад-вперед, никому легче не станет.

Бедир вздохнул, кивнул и упал на стул.

— Где он может быть?

— Браннок? Где угодно, — отозвался Рикол. — Тех, кто сможет разом назвать и время, и место, можно по пальцам перечесть. Я отправил всадников во все пограничные крепости, где он может появиться, и поручил передавать всем и каждому, что его ищут. Так что он скоро появится.

Правитель что-то буркнул, взял со стола серебряный кувшин и вопросительно посмотрел на жену. Ирла покачала головой; Бедир наполнил свой кубок, пригубил и задумчиво уставился на густую красную жидкость.

— Уже шесть дней…

— И, может быть, еще шесть, — терпеливо перебила Ирла. — Мы можем только ждать.

— Надо было мне пойти с ним.

— Чтобы я беспокоилась о вас обоих? — Ирла тряхнула головой и, потянувшись через стол, взяла мужа за руку. — Ганн Резит сказал, что Фединский Перевал завалило. Но это не значит, что Кедрин попал под обвал. Доказательств нет.

— В том-то и дело, — с несчастным видом возразил Бедир. — Мы ничего не знаем.

— А ты бы предпочел, чтобы это подтвердилось? Чтобы Ганн Резит привез нам его тело?

Ирла говорила мягко. Никто бы не подумал, что говорит о том, чего боится больше всего.

— Нет! — яростно воскликнул Бедир, и испуганные собаки вскочили.

— Значит, надежда еще есть. Думай об этом. И доверься Госпоже. Я верю, Она не покинет Кедрина.

— Ну да, и во владениях Эшера тоже, — Бедир тряхнул головой и стиснул ладонь жены обеими руками. — Прости, но я больше привык действовать, чем пребывать в ожидании, будь оно неладно.

— Однако ты ждал, когда мы сидели тут в осаде, в полной темноте, — тихо проговорила Марга.

— Тогда мой сын был рядом, — резко возразил Бедир. — И я хотя бы имел представление, с кем мы воюем.

Пухлые щеки маленькой женщины побледнели, и она беспокойно поправила прическу. Бедир примирительно улыбнулся.

— Мои извинения, Марга. Похоже, это все, что я в состоянии делать… оправдываться, оправдываться…

— Не стоит, Бедир, — жена коменданта улыбнулась в ответ. Она уже успокоилась. — Я тебя понимаю… мы все тебя понимаем.

— Знаю… — он снова встал и подошел к очагу. — Знаю.

Собаки настороженно приподнялись, и Бедир, присев на корточки, рассеянно поглаживал их между ушами.

— И все-таки… хотя бы слово. Что бы там ни произошло.

Рикол решительно встал. Морщины на его худом лице обозначились чуть резче. Рука коменданта легла на плечо Бедиру.

— А что изменилось? Вспомни: мы не видели, что противник делает, не могли даже догадываться, что у него на уме. Но мы победили.

— Конечно, — Бедир не сводил взгляда с языков пламени в очаге, которые словно покачивались в каком-то странном танце. — Но тогда Кедрин был с нами. И, что бы там не наколдовал Посланец — ты не можешь сказать, что мы пребывали в полной неизвестности. Мы знали, что там, в темноте — враг. Мы знали, что в конце концов увидим воинов. Это совсем другое дело.

— Просто это… другая неизвестность, — промолвила Ирла. — Вам, мужчинам, она мало знакома. А вот женщинам… Вы отправляетесь на войну, а мы остаемся дома. Мы не знаем, вернетесь ли вы. Вернетесь ли вы целыми и невредимыми — или… Когда вы с Кедрином уехали в Белтреван — вы думали обо мне? О том, как я волнуюсь, пока вас нет? А я не знала, увижу ли снова мужа и сына. Теперь ты чувствуешь то же самое, что чувствуют женщины.

Бедир, который все это время глядел на огонь, поднял голову. Голос Ирлы был тих, но он слишком хорошо знал свою супругу. Даже будь эти слова упреком — такой упрек был бы справедлив. Но она просто сказала правду… и это ранило сильнее любых упреков. Бедир повернулся к жене, и его глаза странно блеснули.

— Ты права, моя госпожа, — его голос был строг и полон нежности. — Я слишком самолюбив, в этом моя вина. Ты и наш сын — самое дорогое, что у меня есть. Но я слишком о многом не догадывался. Еще раз прошу: прости меня.

Ирла вздохнула и мягко отмахнулась.

— Не надо просить прощения. Я не обвиняю, и ты ни в чем не виноват. Мы имеем дело с богами, а их пути неисповедимы. Это лабиринт, узор, который смертным не дано разобрать. Все, что нам остается — это хранить в себе веру и не терять надежды. Посему… пока нет доказательств, что наш сын погиб, мы должны верить и надеяться. — Она одарила супруга теплой улыбкой: — А сейчас я пойду в молельню.

— Я с тобой, — подхватила Марга.

Бедир поспешно подошел к жене и подал ей руку… возможно, лишь для того, чтобы поцеловать, едва она поднялась на ноги.

— Благодарю тебя, любовь моя.

— Он не мог погибнуть, — Ирла пригладила его растрепанные волосы. — Я верю: Госпожа не допустила бы этого.

Бедир кивнул. Ирла покинула комнату, крошечная супруга коменданта поспешила за ней. Когда дверь затворилась, он повернулся к Риколу.

— Нет новостей от Фенгрифа?

— Сигнальная башня молчит, — комендант беспомощно развел руками. — Фенгриф выслал всадников, но…

Бедир повернулся на каблуках, подошел к окну и распахнул ставни. Порыв морозного воздуха ворвался в амбразуру окна и растрепал ему волосы. Опираясь на подоконник, правитель Тамура неподвижно глядел в темноту. Холод потревожил собак. Они заворчали, Рикол шикнул на них и налил себе вина. Прихлебывая, он разглядывал застывшего в напряжении Бедира. Если бы можно было хоть что-то сделать… Но остается только терпеть и призывать к терпению. И нет ничего хуже, чем понимать происходящее и не иметь возможности ничего изменить.

Бедир долго смотрел в ночь, но так и не получил ответа. Лишь ветер носился по ущелью, и в его свисте слышалась насмешка. Сторожевые костры на укреплениях казались вишневыми, как остывающие угли. В безоблачном небе застыл холодный диск полной луны. Его белесый свет заливал склоны каньона и покрывал реку серебряной чешуей. Журчащий шепот воды словно отвечал ветру что-то успокаивающее. Время от времени порывы ветра доносили звон кольчуг и голоса — но различить что-то было невозможно, как на обрывках пергамента. Казалось, ветер бросал их в насмешку и тут же уносил прочь. Бедир вздохнул. Как он завидовал Ирле! Вера давала ей утешение и силы. Сам он привык вверять свою судьбу более осязаемым вещам — острой стали, крепкому доспеху и доброму скакуну. Он почувствовал, как слезы текут из глаз и замерзают на щеках. Прости меня, Госпожа, я недостаточно крепок в вере. Но это мой грех, и пусть он не падет на моего сына. Пусть он будет жив, прошу Тебя.

Он так и не узнал, было ли то ответом на его молчаливую молитву — или просто совпадением. В дверь постучали. Бедир выпрямился и увидел, как в комнату входит стражник в тяжелом зимнем плаще. Его волосы заиндевели и растрепались.

— Правитель Бедир, господин Рикол, — доложил он, — Опекун Леса просит принять его.

— Браннок?! Зови его сюда, дружище! Быстрее! — заорал Рикол. Воин, не ожидавший такого напора, попятился и налетел на человека, который стоял в дверном проеме.

— Браннок! — ахнул Бедир. — Где ты был?

— Мои господа… — Опекун Леса на миг замер с поднятой в приветствии рукой. Улыбка, готовая расцвести на его загорелом лице, угасла. — Что случилось?

Не дожидаясь ответа, он вошел и небрежно бросил на стул свой плащ из волчьей шкуры. Глаза полукровки быстро привыкали к темноте. Он пристально поглядел на Рикола, на Бедира, изумленно вскинул брови и рассеяно провел рукой по волосам, словно приводя в порядок свои многочисленные косички, украшенные перьями и ракушками. Его привычки оставались неизменными. Все та же одежда из пестрой кожи, кешская сабля за спиной, на бедре — метательный нож в ножнах, другой пристегнут к левому предплечью. На левом большом пальце и на среднем правой руки кольца, серебряная сережка в левом ухе — как носят в Кеше. Зато шею украшало роскошное варварское ожерелье из кожи и бусин. Он не носил никакого знака, указывающего на его новый титул, да это и не требовалось. Его знали слишком многие. Те же, кто не знал, мог считать Браннока простым бродягой, в жилах которого смешалась кровь кешитов, тамурцев и варваров — каковым он и являлся.

— Кедрин, — проронил Бедир.

— Кедрин? — Браннок пересек комнату и устроился у очага, побеспокоив собак. Несмотря на беспечный вид, он изрядно промерз и был не прочь погреться. — Насколько я знаю, он отправился в Эстреван в компании той прелестной Сестры.

— Они в Белтреване.

Бедир посмотрел на бывшего разбойника через стол и умолк, собираясь с мыслями. Сейчас, напомнил он себе, ты не только отец, который встревожен судьбой сына, но и правитель Тамура.

— В Эстреване сочли, чтобы он должен ехать туда… что шаманы Дротта помогут ему вернуть зрение. С ним отправились Уинетт, Тепшен Лал и отряд воинов. А потом с Фединского перевала приехал Ганн Резит и рассказал, что они погибли под снежным обвалом. Мы с госпожой Ирлой прибыли сюда, чтобы разыскать тебя.

— Ганн Резит не привез тела? — голос Браннока стал ровным и бесстрастным.

— Нет, — Бедир покачал головой. — Все, что ему удалось найти — это перепуганную лошадь. Но Сестра, которая живет в Фединской крепости, чувствовала присутствие зла. Резит подозревает, что это происки Эшера.

— Да, на перевалах Он уже полноправный хозяин, — проворчал полукровка. — Лучше бы они заехали сюда… со мной было бы безопаснее.

— В Эстреване решили, что время не терпит, — Бедир раздраженно постукивал по спинке стула. Сколько раз придется все это рассказывать?! — В Священном городе считают, что Посланец уцелел и копит силы. Кедрин — единственный, кто может его уничтожить.

— И где Посланец? — Браннок непроизвольно провел тремя пальцами перед лицом, как принято у варваров.

— Неизвестно, — Бедир начинал терять терпение. — Все что они знают — что он жив. Поэтому Кедрин не мог медлить.

— Он отправился к Фединскому перевалу, — проговорил Браннок. Надо же, словно новость сообщает! — Там случился обвал — скорее всего, устроенный Эшером… и ты хочешь, чтобы я узнал у Дротта, жив ли он.

«Или нет». Бедир кивнул.

— Я могу послать в Белтреван людей. Их будет достаточно, чтобы прочесать весь лес и найти Кедрина.

Любые поиски могут оказаться бесполезными… но правитель Тамура предпочел об этом не говорить.

— …но я не хочу нарушать договор. К тому же ты сможешь быстрее что-нибудь выяснить. Вот зачем Рикол искал тебя.

Браннок опустил голову и задумчиво потеребил косичку.

— Земли Дротта обширны, — промурлыкал он. — Почти весь северо-запад… Правда, сейчас время Сборов… Если весть и распространится, то только внутри племени. Между собой племена сейчас не общаются… Вот что: я отправляюсь на рассвете. Эскорт мне не нужен. Но, как бы то ни было, в один день мне не уложиться. Надо добраться до земель Дротта… и вернуться с новостями.

— На рассвете?! — переспросил Бедир.

— Хочу выспаться на дорогу, — пояснил Браннок. — Путь предстоит нелегкий.

— Спасибо тебе.

— Кедрин — мой друг, — ответил полукровка. — Пусть мне приготовят постель. А для начала не помешает перекусить и выпить.

Как всегда, Браннок не тратил времени, чтобы перейти от слов к делу: через миг он уже уселся за стол и опустошил стакан с вином, за которым сразу последовал второй. Рикол кричал слугам, чтобы гостю принесли еду и приготовили спальню. Ирла и Марга вернулись в самый разгар его трапезы. Опекун Леса вскочил с набитым ртом и отвесил изысканный поклон.

— Моя жена, госпожа Ирла Белванне-на-Кэйтин… Ирла, это Браннок, Опекун Леса. С госпожой Маргой вы уже знакомы.

— Госпожа Марга, — полукровка широко улыбнулся, — надеюсь, ты в добром здравии. Госпожа Ирла, я сожалею об обстоятельствах нашего знакомства, но уверяю, я сделаю все, что могу, чтобы Кедрин вернулся невредимым как можно скорее.

На миг Ирла растерялась. Этого человека описывали как бродягу-полукровку, едва ли не варвара… а он держался с изысканной вежливостью и демонстрировал прекрасные манеры.

— Благодарю тебя, Опекун, — улыбнулась она. — Мой муж рассказывал о тебе… и мой сын… они были о тебе прекрасного мнения.

— Я польщен.

Момент был серьезным, но Ирла уже заметила в глазах полукровки озорные искорки.

— Но этот титул… понимаешь, он напоминает об обязанностях… Для друзей я просто Браннок.

Ирла торжественно кивнула.

— Значит, Браннок… я рада, что мы друзья.

— Он выезжает на рассвете, — пояснил Бедир, отвечая на немой вопрос жены, — один.

— Так быстрее, — объяснил Браннок. Он уже снова сидел за столом и с нескрываемым удовольствием поедал жаркое, умудряясь оставаться в рамках приличий. — Народ лесов мне доверяет, а посылать в Белтреван тамурскую армию… по-моему, рановато.

Ирла понимающе кивнула и опустилась на стул напротив полукровки.

— Ты ничего не слышал от жителей леса?

Браннок покачал головой.

— Сейчас время Сборов, Ирла. Кланы племен собираются вместе и решают свои вопросы. Но при этом никто не знает, что делается у соседей — до Первого Дня, когда они возвращаются в свои охотничьи земли.

— Как ты поедешь? — спросил Рикол.

— Через перевал, потом вдоль Лозин к западу… до Сарана, а там к северо-западу вдоль реки к Кургану Друла. Это место Сбора Дротта. Если Кедрин ищет шаманов, ему туда.

— Думаешь, шаманы согласятся ему помочь? — спросила Ирла.

Браннок пожал плечами.

— Мне трудно решать за шаманов Дротта, но… Орда разбита, и это явно не прибавило им сил. Их Уланом стал Корд, а у него с шаманами особой любви не было. Кедрин — хеф-Аладор, для Корда это не пустой звук.

— То есть Эшер уже не имеет прежней власти?

— Как я понимаю, боги дают силу тем, кто им поклоняется… а вера людей дает силу богам. Орда разбита, Посланец исчез. Многие считают, что Эшер их предал — так почему нет?

— Ты слышишь? — Ирла обернулась, и Бедир увидел, как в ее глазах сияет надежда.

— Конечно. Но не стоит слишком на это рассчитывать.

— Согласен, — откликнулся Браннок. — Эшер не склонен к всепрощению. И то, что считает своим, без боя не отдаст.

В наступившей тишине Браннок закончил трапезу. Осушив напоследок кубок, он попросил Рикола показать ему спальню и откланялся.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал он, обернувшись на пороге.

— Спасибо тебе, — улыбнулась Ирла.

Бедир кивнул, но его улыбка была не столь лучезарной.

Утро выдалось невеселым. Свинцовые тучи предвещали снегопад. Изредка в разрывах вспыхивало солнце — словно намекало на свое существование, но не решалось показаться. Кутаясь в плащи, Бедир, Ирла и Рикол вышли попрощаться с Опекуном Леса. Браннок выбрал двух крепких лошадок, не слишком быстрых, но выносливых, оседлал мышастую, а на пегую навьючил поклажу. Всадник и обе лошади были увешаны пучками красных и белых перьев в знак мирных намерений. Несколько красно-белых пучков пополняли прическу Браннока, еще один торчал у него над плечом, украшая рукоять сабли. В сочетании с плащом из волчьего меха и тяжелыми сапогами это смотрелось весьма эффектно. Сзади у седла покачивался лук и колчан со стрелами, которые бывший разбойник как бы невзначай забыл отстегнуть. Вскочив в седло, смуглый полукровка улыбнулся, и ровная полоска белых зубы блеснула, как солнце из-за облаков.

— Если они у Дротта, я найду их и привезу сюда, — пообещал он.

Ирла шагнула вперед.

— Да хранит тебя Госпожа, — и подняла руку, благословляя его.

— Будь осторожен, — предостерег Рикол.

Это замечание явно позабавило полукровку.

— Найди его, — попросил Бедир. — Найди их… ради нашей дружбы.

— Непременно.

Без лишних проволочек бывший разбойник стукнул мышастую пятками и помчался прочь. Глухой перестук копыт по мерзлой дороге становился все тише, пока не смолк.

Теперь оставалось только ждать.

Потянулись однообразные дни. Они текли, сливаясь друг с другом, как вязкий серый поток. Бедир находил себе занятия в крепости, а Ирла коротала время в обществе Марги или уединялась в молельне. Потом пришло время урстайда.[2] Праздник прошел невесело: нет ничего хуже неизвестности и ожидания.

А потом в Высокую Крепость пришли вести. Пришли с заснеженных холмов юга, откуда их не ждали — и уже одно это приводило в замешательство.

Вести принес усталый медри на взмыленном коне.

Приближаясь к гласису, медри натянул поводья, и лошадь пошла шагом. Снег покрывал его плечи, словно второй плащ — гонец провел в седле не один день, пробираясь по дорогам Тамура. Даже в северном Королевстве давно не помнили такой лютой зимы. У ворот медри выпрямился в седле, вскинул голову, хотя это движение далось ему нелегко, и клич, знакомый каждому, огласил ущелье:

— Медри просит позволения войти! Я принес весть!

Ворота были открыты, но он еще медлил: по обычаю, капитан дозора должен был дать ответ.

— С добром или с бедой — добро пожаловать, медри.

Гонец проехал во двор крепости, и воины вышли ему навстречу, чтобы помочь ему спешиться. Он тряхнул головой, отсылая их, и спрыгнул на землю. Колени задрожали, и медри вцепился в луку седла, чтобы не упасть. Когда он нашел в себе силы выпрямиться, рядом стоял капитан.

— Кому предназначена весть?

— Бедиру Кэйтину, правителю Тамура, — ответил медри, — и его супруге, госпоже Ирле Белванне-на-Кэйтин.

— Я провожу тебя к ним.

Медри ласково потрепал свою кобылу по холке.

— Ты проследишь, чтобы ее отвели в конюшню? Почистили, покормили?

— Конечно, — кивнул капитан, подзывая сержанта.

— Обращайся с ней хорошо, — попросил медри. — Она это заслужила.

— Будет сделано.

Сержант принял у него из рук повод. Медри отряхнул свой лазурный плащ, расправляя плотную ткань, чтобы трехзубая корона была хорошо видна, и коснулся сумки, закрепленной на поясе.

— Веди.

Следуя вместе с гонцом через двор, капитан привычно разглядывал своего спутника. Они поднялись по винтовой лестнице и двинулись по лабиринту коридоров.

— Ты издалека?

— Из Андурела, — отозвался медри. — Добрался до Твердыни Кэйтина, потом через Геффин сюда.

— Нелегкий путь, — сочувственно произнес капитан. — Да еще в такую зиму…

Медри кивнул. Королевская служба легкой не бывает.

Капитан остановился у резной двери и трижды постучал, внутри откликнулись. Он толкнул дверь и увидел правителя Тамура и его супругу. Они уютно расположились у очага, у каждого в руках книга в кожаном переплете… Хорошо быть столь ученым, чтобы не только разбирать свитки с приказами. Впрочем, он прибыл с поручением, а не для того, чтобы стоять и размышлять.

— Медри принес весть, правитель Бедир, — доложил он, пропуская в комнату усталого гонца, после чего отдал честь и удалился, закрыв за собой дверь.

Бедир поднялся навстречу.

— Правитель Бедир, госпожа Ирла… — произнес медри. — Я привез весть от Государя Дарра, короля Андурела и правителя Трех Королевств.

От взгляда Бедира не укрылся ни его изнуренный вид, ни легкая поспешность, с которой гонец произнес положенные слова. Правитель Тамура указал на свободный стул.

— Садись.

— Путь был неблизкий, — Ирла наполнила кружку подогретым вином и поднесла гонцу. — Выпей с нами, согрейся.

Медри кивнул. Он опустился на мягкое сидение и благодарно улыбнулся Ирле, принимая кружку из ее рук — но тут же оставил вино и полез в сумку.

Свиток был трижды запечатан, хотя печать короля на желтом воске немного оплыла. Гонец дождался, пока Бедир развернет пергамент, облегченно вздохнул и принялся мелкими глотками попивать терпкое вино.

Дочитав послание, Бедир нахмурился и передал свиток Ирле. Подняв глаза, медри увидел, как она меняется в лице. Казалось, сам почерк Дарра порождает тревогу. Когда супруга правителя сворачивала свиток, в ее глазах было раздумье… и даже страх. Медри выпрямился, поморгал и осторожно произнес:

— Правитель Бедир, моя госпожа… вы меня извините?

Бедир оценил его вежливость.

— Разумеется, — он тепло улыбнулся. — Ты приехал издалека и устал. Баню? Или хочешь прилечь? А может, сначала поешь?

— Если можно, сначала баню, — улыбка медри была печальной. — Вымыться, перекусить… а потом можно и в постель.

Бедир выглянул в коридор и кликнул слугу. Когда он удалился вместе с медри, Бедир закрыл дверь и посмотрел на жену.

— Мы не можем… — она помотала головой, все еще сжимая в руке свиток. — Я не хочу уезжать.

На лбу Бедира собрались морщины, точно от боли. Он подошел к жене и встал рядом с ней. Огонь жарко нагревал спину.

— Не думаю, что у нас есть выбор.

— Дарр не знает, что мы ждем вестей о сыне. Он не может этого знать. Если бы он знал, то не стал бы настаивать.

— У него тоже трудные обстоятельства, — медленно выговорил Бедир. — Не он этого хочет… У него нет выбора.

— Он предлагает помедлить, — Ирла взмахнула пергаментом, точно веером.

— Он и так получил отсрочку. Если бы медри застал нас в Твердыне Кэйтина, мы бы отправились в Андурел еще до урстайда… а сейчас, возможно, уже разговаривали бы с Дарром.

— Как бы то ни было… — Ирла покачала головой. — Мы можем послать весть по реке. Пусть Дарр узнает, что произошло.

— А что скажет Хаттим? — мягко спросил Бедир.

— А вот мнение Хаттима мне неинтересно, — со злостью ответила Ирла. — Равно как и Эшривели — раз ей хватило ума выбрать себе такого мужа. Кто угодно… Я слишком долго ждала вестей о Кедрине. И самой сделать так, чтобы ждать еще дольше? Я этого не хочу.

— Галичское войско, должно быть, на подходе к Андурелу. Холода их задержат, но не остановят. А может быть, они уже там. И вступили в город.

— А при чем тут мы?

— Хаттим рвется к власти, — проговорил Бедир. — Он добился руки Эшривели. По обычаю, все правители Королевств должны присутствовать на свадьбе. Встает вопрос о наследовании престола. Ясно, что Дарр ищет нашей помощи. Если мы не приедем — какова бы ни была причина — Хаттим сможет настоять, и свадьба состоится. Его войско уже там, и Дарру придется уступить.

— Он не посмеет.

— Я имел дело с Хаттимом, — усмехнулся Бедир. — Он не перед чем не остановится. А если он займет Высокий Престол… боюсь, Тамуру придется плохо.

— Ты же не боишься его.

Правитель пожал плечами.

— Я — не боюсь. Но горе Королевствам, если у нас будет такой король.

— Так ты поедешь? Не дождавшись вестей о Кедрине?

— У Ярла только один голос, — ответил Бедир, — а Дарр… у него, можно сказать, связаны руки. Я нужен в Андуреле.

— А здесь мы нужны Кедрину!

Бедир глубоко вздохнул и присел на корточки у ее ног. Хрупкие ладони Ирлы скрылись между его пальцами. Он смотрел на нее — и видел, как на ее милом лице, обрамленном тяжелыми черными волосами, отражается тревога… которую она, наверно, читает в его глазах.

— Если Кедрин жив, Браннок найдет его и привезет из Белтревана, — проговорил он. — Потом он сможет отправиться вниз по Идре… возможно, даже успеет на эту свадьбу. Если же нет… — он умолк и отвел глаза. — Оставаясь здесь, мы ничего не изменим. Мы можем только ждать. Наш долг — служить Королевствам. Ради этого мы должны отправиться в Андурел. Ради Королевств… и ради Кедрина.

— Он наш сын.

— Да. Он наш сын, и я люблю его. Но он должен выполнить свое предназначение, и мы тоже. А еще я люблю Тамур и Королевства. Мой долг — сделать для них все, что в моих силах. Сейчас я нужен Дарру… мы оба нужны… думаю, нужны куда больше, чем Кедрину.

Ирла глубоко вздохнула и опустила веки. Когда она открыла глаза, по ее щеке не скатилась ни одна слезинка. Она выровняла дыхание, медленно впуская спокойствие в свой встревоженный ум. Годы, проведенные в Эстреване, научили ее этому. Судьба надвигалась неотвратимо. Можно было лишь попытаться прочесть рисунок этой сети, сплетение ее нитей.

— Разве не ты говорила, что нам дано понять узор, который плетет судьба? — спросил Бедир, словно прочитав ее мысли.

Она с сожалением кивнула.

— Конечно. Но мне и в голову не могло придти, что нам придется… забыть о сыне.

— Мы о нем не забываем, — твердо произнес Бедир. — Мы выполняем свой долг, и он понял бы нас.

— Ты уже принял решение, — тихо отозвалась она.

— Я уверен, что решение было принято за нас. Поверь, я тоже не рад. Но я не вижу выбора. Мы должны принять приглашение Дарра.

Несколько мгновений Ирла вглядывалась в лицо мужа. Оно все еще было омрачено, однако от сомнений не осталось и следа. Конечно, он человек действия. Сейчас, когда решение принято, он способен отбросить личные чувства ради долга, который должен исполнить. И, если подумать… Здесь — они сделали для Кедрина все, что могли. Так не лучше ли отправиться в Андурел, где они могут принести пользу Королевствам — а значит, и своему сыну? Что важнее? Она мать; долг и чувства матери велят ей оставаться здесь и ждать. Но как госпожа Белванне-на-Кэйтин, жена правителя Тамура… Ее долг — заботиться о благе Королевств, служить королю. Она закрыла глаза и вздохнула, потом заставила себя улыбнуться.

— Ты прав. Пожалуй, я пытаюсь обмануть сама себя. Мы должны ехать.

Бедир поднялся, его ладони с трепетом легли ей на виски.

— Госпожа явила Свою милость, послав мне тебя, — прошептал он. — Я найду Рикола. Будем готовиться к отъезду.

Ирла проводила его взглядом, повернулась к очагу и стала смотреть на огонь. Жаркие язычки весело плясали над углями, но в сердце госпожи Белванне-на-Кэйтин застыл холод.

Наутро Бедир пересказал коменданту новости из столицы, и Рикол не на шутку встревожился. Несколько человек были немедленно отправлены в поселок. Перед ними стояла непростая задача — найти судно, готовое немедленно отплыть в Андурел: необычный холод и шквальные ветры уже давно стали притчей во языцех. Однако все сложилось удачно: в Высокую Крепость недавно пришла барка с грузом фруктов и вин. Узнав о том, что правитель Тамура хочет воспользоваться его услугами, польщенный хозяин немедленно согласился. Правда, суденышко оказалось слишком мало, чтобы вместить свиту правителя, и даже в распоряжение Бедира и Ирлы была предоставлена лишь крошечная каюта. Но уже через день все было готово к отплытию. Рикол и госпожа Марга, сутулясь под толстыми плащами, стояли на пристани. Погода так и не наладилась, и вид белесого неба, похожего на грязный снег, вполне подходил настроению отправляющихся и провожающих. Ветер истошно завывал и бился об изрытую волнами поверхность Идре, покрывая ее серыми бурунами. Бедир, которого Сестры из Крепости снабдили снадобьями от речной болезни, стоял рядом с Ирлой на борту и наблюдал, как могучие стены Высокой Крепости тают во тьме, сливаясь с громадой Лозин. Гребцы мерно погружали в воду сверкающие мокрые лопасти. Но вот паруса захлопали и надулись.

— Сушить весла! — пронесся над палубой зычный крик капитана.

Ветер гнал барку на юг.

* * *

Медри, которого отправили с вестью к Ярлу, повезло больше. Переправившись через Вортигерн на пароме, он получил на конюшне гильдии великолепного жеребца и поскакал на северо-восток, к Кешавену. На продуваемых всеми ветрами равнинах этого Королевства, которое издревле славилось своими лошадьми, города попадались редко. Зато там и здесь были разбросаны усадьбы и конные заводы, где можно было остановиться на ночлег. Степи покрывала целая сеть дорог и тропинок, вытоптанных поколениями пешеходов и всадников. В то время как другой посланник Дарра прорывался через непогоду на Геффинском нагорье, его товарищ разглядывал показавшийся на горизонте Кешавен.

Столица восточного королевства представляла собой скопление низких каменных строений. С севера к городу подступала небольшая рощица — большая редкость для Кеша и предмет гордости жителей Кешавена. Конечно, никому из тамурцев, не говоря уже о жителях Белтревана, не пришло бы в голову назвать ее «лесом». Однако рощица надежно защищала город от ветров, которые хозяйничали в степях, обеспечивала деревом — да и просто радовала взгляд, уставший от бесконечных равнин, почти плоских и поросших травой. В рощице бил родник, который давал начало речушке — еще одна причина, по которой Ятин, первый правитель Кеша, поставил здесь свои конюшни. Конюшня давным-давно превратилась в пышный дворец, вокруг него вырос город, но окрестные земли по-прежнему оставались личными владениями кешских правителей.

Город раскинулся по берегам речушки. Мосты так часто пересекали ее, что она совершенно терялась под их сводами. Жители, по большей части одетые в черное, оборачивались, глядя вслед медри. Беспорядочное пересечение улиц образовало густую паутину, в центре которой находился дворец. Наконец копыта скакуна прогрохотали по деревянному мосту, и медри остановился перед воротами с караулкой. Сложив ладони рупором, чтобы перекрыть свист ветра, он закричал:

— Медри просит позволения войти! Я принес весть!

Человека, который покинул караулку и вышел навстречу, можно было бы назвать высоким, если бы не кривые ноги. Впрочем, этот недостаток был обычным в стране, где ребенка сажали на лошадь раньше, чем он начинал ходить.

— С добром или бедой — добро пожаловать, медри.

Двое стражей уже раздвигали створки ворота. Однако медри не торопился: положенный вопрос еще не был задан.

— Кому предназначена весть?

— Правителю Ярлу, от Государя Дарра, — ответил медри.

Кривоногий офицер кивнул и бросил короткий взгляд через плечо. Из ворот уже выезжали два воина. Их крупные скакуны принадлежали боевой кешской породе, знаменитой на все Королевства.

— Проводите его к Ярлу, — приказал офицер.

Всадники пристроились рядом с медри, один справа, другой слева, и пустили лошадей легким галопом — похоже, для того, чтобы ехать медленнее, нужен был отдельный приказ. Оба всадника, несомненно, были чистокровными кешитами — смуглая кожа, крупные носы с горбинкой. По обычаю, они заплетали волосы в две косы, напоминающие толстый, чуть разлохмаченный жгут. Штаны из меха с коротким ворсом и подбитые мехом плащи надежно защищали от ветра даже в открытой степи. Над правым плечом у каждого торчала рукоять кривой сабли. Эти сабли уже начинали осваивать воины Королевств, но лишь кешиты носили свое излюбленное оружие не на боку, а за спиной. За все время, пока они ехали к дворцу, никто из стражников не проронил ни слова. Медри не стал заводить разговор и предпочел разглядывать окрестности.

Дворец стоял в центре широкого выгона. Трава уже пожухла, но несколько длинноногих лошадей бродили, срывая буроватые пучки. Кобылы вскидывали изящные головки и звонко ржали, но кони, на которых ехали стражники, были слишком хорошо вышколены, чтобы обращать внимание на их призывы.

Приближаясь к высокому частоколу, который окружал дворец, всадники натянули поводья, и лошади пошли шагом. По всей длине частокола на равных расстояниях возвышались дозорные башни. Ворота распахнулись, и все трое въехали во двор, также поросший травой, точно устланный ковром. Стражники вручили гостя заботам воина, который уже ждал их, а сами повернули и галопом умчались прочь. Новый сопровождающий кивнул, сел на коня и велел медри следовать за ним. Похоже, кешиты не ходят пешком без крайней необходимости!

Дворец выглядел так, словно его постоянно достраивали. Центральное здание было сложено из крупных каменных блоков и со всех сторон облеплено множеством деревянных пристроек. Над всем этим скопищем одноэтажных строений, как труба, одиноко возвышалась башня. Однако на крышах, огороженных нарядными перилами, располагались настоящие сады. Солнце еще не успело покинуть зенит и сияло ослепительным холодным блеском полированного металла. Медри решил, что стоит поберечь глаза и укрыться на террасе.

— Давай свою лошадь, — проговорил кешит-сопровождающий.

— Спасибо, — медри спешился и передал ему повод. Можно было не сомневаться: здесь о скакуне позаботятся на славу.

Медри только что поднялся по ступенькам и расправлял свой плащ, когда на террасу, хромая, вышел седовласый кешит. Его лицо было густо изрезано морщинами, точно кора старого дерева.

— Медри, а? — проговорил он, прежде чем вестник успел открыть рот, чтобы произнести положенное приветствие. — Тебе нужен Ярл… Ну, пойдем.

Гонец замялся, и старый кешит поманил его крючковатым пальцем. За дверью оказался просторный зал с низким потолком. Трудно было ожидать, что за строгим, почти бедным фасадом скрывается столь нарядное помещение. От пола, покрытого разноцветными квадратными плитками, исходило чуть заметное тепло — под ним проходили трубы с горячей водой. В центре зала бил фонтан. Прозрачная вода стекала по мраморным чашам, расположенным одна над другой, а в самой нижней лениво плавали красные и золотые рыбки. Стены также были отделаны плиткой, а с балок свисали корзины с вьющимися растениями и курильницы, распространявшие ни на что не похожий аромат. Железные решетки на окнах напоминали изысканное кружево, и солнечный свет, проходя сквозь них, ложился на пол причудливым узором.

— Идем, идем, — торопил старик. Медри усмехнулся: за столько лет эта красота, наверно, успела намозолить ему глаз. Тем временем старый кешит уже вел его по арочному проходу. Прихотливые узоры на его откосах зеркально повторяли друг друга и, сходясь наверху, образовывали единое целое.

Они прошли через узкий коридор, освещенный высокими окнами, и оказались в зале меньшего размера. В стенных нишах стояли кушетки, заваленные подушками, а в центре возвышалась огромная золотая клетка, полная маленьких разноцветных птичек, и зал наполнялся пронзительным щебетом. Старик остановился перед двустворчатой дверью из полированного дерева с богатой серебряной инкрустацией и дернул за зеленый шелковый шнурок. Внутри зазвенел колокольчик, и дверь отворилась.

— Медри с вестью к правителю Ярлу, — доложил старый слуга и удалился, не сказав больше ни слова.

В дверях стояли два могучих кешита. Черные шерстяные накидки — скорее, квадратные куски ткани с прорезью для головы; слева на груди — серебряный силуэт конской головы в зеленом круге, символ их королевства. Кривые сабли висели в ножнах на поясе, ибо были заметно больше и тяжелее, чем у всадников. Один из стражей распахнул дверь и замер, другой тут же шагнул внутрь, и медри услышал слабое бряцание, приглушенное тканью — под одеждой у них были кольчуги.

Великолепие покоя, в который вошел медри, сделало бы честь Белому Дворцу. Деревянный пол был так отполирован, что настенные светильники отражались в нем, как в зеркале. На коврах, разбросанных тут и там с роскошной небрежностью, лежали подушки — у кешитов было в обычае сидеть на полу. Потолок напоминал купол со срезанным верхом. Изящно изогнутые перекрытия, покрытые затейливой резьбой, поддерживали большой диск-витраж. Казалось, на музыкантов, которые сидели на корточках в центре комнаты, набросили пятнистое прозрачное покрывало. Двое играли на кешских флейтах, третий — на балуре. Похоже, они только что прервались, и одинокий звук струны таял в тишине, полной ожидания. А позади на подушках расположился человек, в котором медри узнал Ярла Кешского. Простое черное одеяние правителя было также украшено эмблемой Кеша. При виде вестника на его загорелом лице с огромным носом, похожим на клюв, появилось оживление. Откинув со лба прядь блестящих черных волос, он поманил медри.

Слева от правителя сидел пухлый юноша — наследник Кемм, точная копия Ярла, несмотря на разницу в телосложении. Справа расположились четыре женщины в нарядных платьях, пестрых, как радуга. Все они были разного возраста, пальцы унизаны кольцами. Три из них носили золотое кольцо в левой ноздре — знак наложницы. Четвертая — госпожа Арлинне, супруга правителя — пристально посмотрела на медри, потом перевела взгляд на мужа. Тот сделал короткий жест, Арлинне поднялась, шурша разноцветными юбками, и удалилась вместе с наложницами. За ними вышли и музыканты.

— Садись, — нарушил молчание правитель. — Выпей с нами вина.

Медри поблагодарил улыбкой, извлек из сумки опечатанный свиток пергамента и вручил его правителю. Но лишь после того, как печати были сломаны, гонец позволил себе опуститься на подушки и принял из рук Кемма кубок, сверкающий самоцветами.

Ярл молча пробежал глазами послание и протянул пергамент сыну.

— Это все? — спросил он.

— Да, правитель Ярл.

Ярл медленно кивнул, словно прикидывал что-то в уме. Потом его изумрудные глаза устремились на медри. Правитель был похож на ястреба и, судя по всему, обладал такой же зоркостью.

— Значит, правитель Хаттим готовится к свадьбе?

— Да, правитель Ярл.

— А его войско?

— Идет на юг. Но, когда я уезжал, еще не дошло до Андурела.

Ярл задумчиво хмыкнул.

— Ты хочешь вымыться с дороги? Или поесть?

Уловив вежливый намек, скрывавшийся за этим предложением, медри кивнул.

— Благодарю, правитель. Я предпочту бани.

— Этот человек устал с дороги, — вытянув шею, Ярл обратился через его голову к стражам, которые все это время стояли при входе. — Проводите его в бани и приготовьте поесть. Пусть моя жена зайдет ко мне.

Медри встал, поклонился и последовал за стражами. Когда он ушел, Ярл наполнил кубок вином и выпил до дна.

— Ну? — обратился он к сыну. — Как ты на это смотришь?

— Что он хочет жениться на Эшривели? Про это давно все говорят, — отозвался Кемм.

Ярл вздохнул и поглядел на сына со смесью нежности и досады.

— И о его честолюбии, Кемм.

— Но ведь он не может править Усть-Галичем и занимать Высокий Престол?

Правитель покачал головой, и в этот момент вошла госпожа Арлинне.

Она была не в первой юности и склонна к полноте, но все еще очаровательна. Волосы приходилось окрашивать, чтобы скрыть первые седые прядки, а масляные притирания уже переставали справляться с морщинками. Но ничто не могло скрыть ум, сияющий в ее глазах.

Дождавшись, пока жена сядет рядом, Ярл взял пергамент у Кемма и передал ей.

— Что ты об этом думаешь?

Арлинне прочла послание и прищелкнула языком.

— Хаттим хочет получить Белый Дворец. А на трон Усть-Галича предложит кого-нибудь из своих людей.

— А чем это плохо? — удивился Кемм.

Ярл вздохнул и возвел очи горе.

— Он так любит лошадей… — проговорил он, обращаясь к жене. — Если бы он так же хорошо разбирался в людях!

Арлинне улыбнулась и потрепала Кемма по колену.

— Представь себе: Хаттим Сетийян станет королем, а на троне Усть-Галича окажется его ставленник. Значит, Хаттим будет править и Андурелом, и южным Королевством. Он получит больше власти, чем твой отец или Бедир Кэйтин. И в его руках будет вся торговля. Он сможет распоряжаться и Вортигерном, и Усть-Идре… В Андуреле сходятся все пути Королевств.

Кемм нахмурился.

— Но ведь он не получит Высокий Престол без согласия Кеша и Тамура.

— У Дарра нет других детей, кроме Уинетт, а она дала обет служить Госпоже. Если Эшривель станет женой Хаттима, он унаследует трон. И Дарр не сможет ни отказать, ни помешать этому, — Арлинне недовольно покачала головой и повернулась к мужу: — Ты не можешь воспрепятствовать этому браку…

— Нет. Это все равно что объявить войну.

— Эшривель — единственная прямая наследница. Ты не можешь помешать ее мужу разделить с ней Высокий Престол…

— Не могу.

— Значит, есть только один выход. Если вы с Бедиром найдете кого-то… кто будет править южным королевством. И следовать вашим планам.

— Не сомневаюсь, Дарр добивается того же самого.

— Но если Кеш и Тамур объединятся — разве Усть-Галич устоит? — подал голос наследник.

— Мы не хотим междоусобицы — ни я, ни Бедир, — устало отозвался Ярл. И надо же было Кемму унаследовать его тягу к лошадям, а не проницательность Арлинне! — Мы слишком много сделали для того, чтобы Королевства жили в мире и единстве. А до нас — наши отцы, деды и прадеды. И еще одно. Наши войска рассеяны, а галичане держатся вместе. Зимой армии передвигаться нелегко. Что случится, если Хаттиму что-то не понравится? Его войско захватит Андурел, а мы будем еще только собираться. Теперь представь: Андурел захвачен, Эшривель выступила на стороне своего мужа. Что мы сможем сделать? Война затянется не на один год. А тем временем варвары решат, что про договор можно забыть, и войдут в Лозинские Ворота. С запада атакует Сандуркан. Нет, хватит с нас войн. Послушай, что говорит твоя мудрая мать. Так и сделаем: будем искать, кого можно утвердить на престоле Усть-Галича. Главное, чтобы не был таким честолюбцем, как Хаттим. Правда, пока не представляю, как это сделать.

— Поэтому мы должны ехать в Андурел, — сказала Арлинне. — И чем скорее, тем лучше.

— Конечно, — проворчал правитель. — А я-то собирался спокойно посидеть дома.

— В Андурел? — оживился Кемм. — Вот здорово!

Ярл строго посмотрел на него, потом на жену. Арлинне чуть заметно кивнула.

— Ты с нами не поедешь, — объявил он, и улыбка на пухлом лице Кемма увяла. — Останешься здесь и будешь заниматься делами.

— Отец! — возмутился кешский наследник.

— В Королевстве должен быть правитель, — с расстановкой проговорил Ярл. — А если мне понадобится помощь? Если это дело… ну, скажем, пойдет не так гладко, кто-то должен собрать войско.

— Ты считаешь… Хаттим осмелится на предательство? — голос Арлинне стал резким.

— Не знаю. Но хочу быть уверенным, что не получу нож в спину… и что моему королевству ничто не грозит.

— Пусть попробует на тебя напасть, я весь Кеш подниму! — воскликнул Кемм. — Мы сметем его, как буря!

Ярл улыбнулся.

— Не сомневаюсь, сын мой. Но избегай необдуманных действий. Не стоит держать все яйца в одной корзине… тем более в той, что поедет в Андурел. Если с нами что-то случится — спроси совета у Тамура… прежде чем зазвучат военные барабаны. Хотя, может быть, я слишком подозрителен.

— Но не стоит забывать об осторожности, — пробормотала Арлинне.

Взяв ее за руку, Ярл поиграл кольцами, покрывавшими ее пальцы почти до самых кончиков.

— Дарр не просит поторопиться — значит, мы и не будем. Подождем несколько дней и отправимся. Все равно Бедиру добираться дольше, чем нам.

Арлинне улыбнулась в знак согласия.

— А пока… может быть, стоит отправить на запад осведомителей? Пусть разведают, как далеко прошла галичская армия.

— Слышишь, что мать говорит? — Ярл засмеялся и повернулся к Кемму. — Ну где ты еще найдешь такую женщину?

* * *

Барка, которая несла Бедира и Ирлу на юг, находилась в пути три дня, когда начался шторм. Долгое время причалить было невозможно. Наконец им удалось подойти к пристани, и целый день ушел на то, чтобы привести в порядок поврежденное судно. Однако это оказалось первой и последней неприятностью — если не считать мелкой волны, которая очень раздражала Бедира. Снег густо побелил берега Идре, вода, казалось, утратила прозрачность и стала серой.

До Андурела оставалось совсем недалеко, когда их взорам предстали бесчисленные палатки галичского войска, которые облепили западный берег. Бедир почувствовал, что сжимает кулаки, но к возмущению примешивалась тревога.

— Они ходят по земле Тамура! — правитель и его супруга стояли на полуюте, кутаясь в плащи. — И пищу, разумеется, едят тамурскую. Следовало известить об этом и спросить разрешения!

— Хаттим, конечно, сошлется на холода, — отозвалась Ирла. Ветер растрепал ей волосы, и она заправила под капюшон выбившуюся прядь. — А его люди просто хотят присутствовать на его свадьбе.

— Ну да, — Бедир раздраженно мотнул головой. — И дожидаться свадьбы им нужно именно здесь, а не на его землях. Почему бы им не переправиться через Усть-Идре? Мне это не нравится. Захватить с этих позиций Андурел ничего не стоит. Галичское войско на западных подступах… занять мосты — и город взят.

— Не станет же он держать войско в Кеше. Люди Ярла наглости не потерпят… конечно, если до этого дойдет.

— Возможно, я вижу все в черном свете, — правитель Тамура пожал плечами и плотнее завернулся в плащ. — Но… войска Ярла рассеяны по всем Королевствам, наши тоже. Только армия Хаттима полностью готова действовать.

— А силы Дарра?

— Слишком немногочисленны. Гвардия и еще пара небольших отрядов. Белый Дворец они, возможно, удержат — но не город.

Ирла вздрогнула, и муж поспешил укрыть ее под своим плащом, прижав к себе.

— Неужели до этого дойдет?

— Будем надеяться, что нет, — он вздохнул. — Но мне это не нравится.

— Мне тоже.

Разговор прервался. Правитель Тамура и его жена стояли молча, разглядывая галичские лагеря. А потом на горизонте показался Андурел. Несомненно, город на островах никого не мог оставить равнодушным. Снег сверкал в послеполуденных лучах солнца, невесомая серебряная паутина мостов соединяла берега. С запада уже доносился гул каскадов Усть-Идре, а на востоке широко разливался Вортигерн. Темные трещины улиц прочертили сияющую белизну, теряясь в кружеве парков и садов. Андурел казался городом из волшебной сказки. А над всем этим драгоценным нагромождением, почти сливаясь с небом, плыл Белый Дворец, величавый в своей простоте. На корме барки заревел рожок — скорее радостно, чем с предостережением. Капитан прокричал команду, и матросы бросились убирать парус. Весла взлетели последний раз и застыли над водой. Тихо, почти бесшумно барка заскользила по гладкой воде к пристани, потом развернулась и мягко ткнулась в причал.

Тишина сменилась обычной суетой. Спускали сходни, грузы и багаж переносили на берег. Бедир сердечно поблагодарил капитана. Потом подошел таможенный чиновник… и чуть не лишился дара речи, узнав в пассажирах скромного судна правителя Тамура и его супругу.

— Правитель Бедир… — пробормотал он, забыв о положенных вопросах. — Госпожа Ирла… простите меня. Вас ждут. Пожалуйста, следуйте за мной.

Бедир удивился и встревожился. О сроке их приезда не мог знать никто. А если и так… Он не успел как следует об этом поразмыслить. В теплом помещении на пристани их ожидал капитан королевской стражи.

Это был молодой человек, высокий и крепкий. Под пурпурным плащом ярко серебрился панцирь. Шлем был снят, позволяя увидеть коротко подстриженные волосы и лицо с квадратным подбородком и сломанным носом. Бедиру показалось, что он видел этого человека во время штурма Высокой Крепости, но не мог вспомнить его имени.

— Правитель Бедир, госпожа Ирла, — проговорил капитан. — Я Коррадон. Приветствую вас от имени Государя Дарра.

— Как вы узнали, что мы прибудем сегодня? — Бедир не скрывал удивления.

— Я здесь уже несколько дней, — ответил Коррадон. — Государю не терпится поговорить с вами. Он просил меня дождаться вас в гавани и сразу доставить в Белый Дворец.

Бедир кивнул, но тревога в его сердце зашевелилась сильнее.

— Негоже Государю ждать, — сказал он.

Глава двенадцатая

Лошадей доставили из конюшен около пристани. Скорее всего, об этом позаботилась гвардия Белого Дворца, а не таможенники.

Вскоре суета доков осталась позади. От пристани прямо к воротам дворца вела прямая дорога, однако Коррадон сразу свернул в какой-то неприметный проезд и знаком пригласил следовать за ним. Петляя по лабиринту переулков, они несколько раз пересекали главную улицу, но не сделали по ней ни шага. Плащи защищали не только от холода, но и от посторонних глаз. Во Дворец они въехали через боковые ворота, где стражи в посеребренных доспехах немедленно приняли у них лошадей. Коррадон бормотал извинения по поводу столь неофициального приема, но делал это скорее для проформы. Впрочем, и сам Бедир прекрасно понимал, что такая скрытность необходима. Вскоре капитан уже открывал перед правителем и его супругой маленькую дверцу. Эта дверь, насколько было известно Бедиру, вела прямо в покои Дарра. В залах и коридорах Белого Дворца было слишком людно.

Ясно, что их прибытие стараются скрыть, ибо почетных гостей так не принимают. Следуя за Коррадоном, Бедир обнажил меч и ступал почти бесшумно, зорко вглядываясь в полумрак. Коридор был пуст и слабо освещен. Ирла держалась поближе к супругу. Ее глаза расширились, как всегда в минуты беспокойства, меж бровей появилась морщинка. Всю дорогу никто из троих не проронил ни слова.

Засады не оказалось. Перед простой дубовой дверью Коррадон остановился и принялся ковыряться ключом в замочной скважине, то и дело принимаясь извиняться. От этих бесконечных извинений становилось только тревожнее. Наконец замок поддался, и Коррадон пропустил супругов в комнату.

— Государь скоро к вам выйдет, — проговорил он, смущенно улыбнувшись. — Пожалуйста, подождите его здесь.

Дверь затворилась за ними, заглушив шаги по коридору. Ирла и Бедир с любопытством огляделись. Комната была почти пустой. В отличие от жены, правителю Тамура раз или два случалось здесь побывать, но с тех пор этим покоем, похоже, ни разу не пользовались. На узком подоконнике и каменных плитах пола лежал заметный слой пыли. Бедир снял плащ и повесил его на сгиб локтя. Клинок он убрал в ножны, но все еще не выпускал рукояти.

— Заговор? — шепотом спросила Ирла, проводя пальцем по серому слою на столике.

— Не знаю, — отозвался Бедир. — Но вся эта таинственность мне не нравится. Здесь за стенкой действительно покои Дарра. Про эту комнату почти никто не знает. Дарру явно хочется скрыть от Хаттима, что мы здесь.

— Но почему? Ни для кого не секрет, что мы должны приехать.

Бедир пожал плечами и шагнул к дальней стене, где угадывался контур двери.

В этот момент дверь распахнулась. Меч Бедира с визгом вылетел из ножен, и Дарр, появившийся на пороге, невольно сделал шаг назад. На короле было его любимое старое облачение серого цвета, и о его высоком положении напоминал только медальон на груди. Ирла заметила, что его волосы совсем поседели, а морщины стали глубже. Но замешательство в глазах Дарра уже сменилось радостью.

— Друзья мои… — он нерешительно развел руками и улыбнулся. — Ирла… ты все хорошеешь… Бедир, убери клинок, это лишнее… Прошу вас, простите за эту секретность. Мне очень нужно переговорить с вами — прежде, чем вы встретитесь с Хаттимом.

Король отступил и поманил их за собой. За дверью была каморка, похожая на темную галерею, которая оканчивалась тупиком. Лестница вдоль одной из стен вела наверх, на узкую площадку перед дверью. На этой площадке едва можно было поместиться втроем. Дарр толкнул дверь, и они последовали за ним в небольшой покой, в отличие от предыдущего, явно обжитой. Король вошел последним, затворил дверь, и она исчезла, став неотличимой от резных стенных панелей.

В окна лился мягкий свет заходящего солнца, и на паркет ложились теплые пятна. Кожаные корешки книг, которые плотными рядами выстроились на полках вдоль всех четырех стен, сияли, как золото. В низком очаге, который можно было принять за столик с мраморной столешницей, полыхал огонь. Чуть поодаль стоял настоящий стол — круглый, массивный. Золотистый свет, заливающий комнату, наполнял сиянием графины с вином и пять хрустальных кубков, в трех из которых розовело вино. Два стула из пяти, окружавших стол, были заняты.

— Бедир, Ирла… — насмешливо проговорил Ярл Кешский. — Добро пожаловать в наш кружок заговорщиков.

Рядом с супругой, по обыкновению одетой в разноцветное платье, он казался тенью — правда, весьма грозной.

— Приветствую, друзья, — улыбнулась Арлинне. — Какие вести от Кедрина?

Ирла и Бедир, не ожидавшие такого вопроса, переменились в лице. Улыбка замерла на губах Арлинне, Ярл нехорошо прищурился.

— А что случилось? — растерянно осведомился Дарр.

Бедир принял у Ирлы плащ и швырнул его вместе со своим на свободный стул.

— Он поехал в Белтреван, — голос правителя стал сиплым. — Потом Ганн Резит принес весть, что на Фединском Перевале сошла лавина… прямо на них. Сейчас Браннок ищет его по всему лесу.

— Уинетт была с ним? — спросил Дарр испуганно.

— Да, и Тепшен.

— Так они… — Ярл замялся, не находя смелости произнести. — Они погибли?

— Неизвестно, — Бедир с мрачным видом опустился на стул. — Фединский Перевал завалило; тамошняя Сестра сказала, что чувствовала присутствие зла. Вот и все.

— Происки Эшера, — тихо заключил Дарр.

Арлинне взяла Ирлу за руку и посмотрела ей в глаза.

— Вы уверены?

— Нет, — она покачала головой. — Ганн Резит знает, что они пошли через перевал, а потом сошла лавина. Надеюсь… — ее голос оборвался.

— …что они живы, — закончил Бедир. — Мы можем только полагаться на Госпожу… и на Браннока.

Дарр наполнил кубки. На миг его рука дрогнула, и капли рубиновой жидкости раскатились по столешнице.

— Если бы я знал… — проговорил он, передавая вино Ирле и Бедиру.

Правитель Тамура выпрямился и печально улыбнулся.

— Я получил твое послание и понял, что должен приехать, — он покосился в сторону жены. — Ладно, о Кедрине потом. Что здесь происходит? И к чему все эти тайные собрания?

Дарр поднес кубок к губам и сделал глоток. Казалось, он полностью ушел в себя.

— Я молюсь, чтоб все они были живы… проговорил он чуть слышно. — Госпоже ведомо… Уинетт — моя кровь. А Кедрин… Помнишь, я говорил… что хотел бы…

— У нас нет времени расчесывать старые болячки.

В голосе Ирлы звучала твердость стали, но не только Бедир догадывался, какая боль прячется под этой броней.

— Все в руках Госпожи. Мы уже сделали все, что могли… Так что будем полагаться на Ее милость и займемся делом.

— Воистину, — подхватил Бедир. — Так что за свадьбу тут собрались учинить?

На миг в комнате повисло молчание. Стойкость тамурцев давно вошла в пословицу, но каждое ее проявление поражало. Эти люди, невзирая на горе, прибыли сюда, чтобы исполнить свой долг — долг дружбы, долг правителей, долг подданных своего короля.

Вздох Дарра нарушил тишину.

— Столько всего случилось… — пробормотал король. — И эти морозы… Нам не связаться с Эстреваном — а совет Сестер пришелся бы как нельзя кстати.

— Ты хочешь сказать, готовится заговор? — спросил Бедир. Слава Госпоже, разговор больше не касался Кедрина.

Дарр пожал плечами и пощипал бороду.

— Не знаю. У меня никаких доказательств… но я чувствую это, поверь, чувствую всем сердцем. Я советовался с Бетани, но она ничего не смогла предложить. Она говорит, что не чувствует колдовства — а я постоянно ощущаю, что вокруг точно какая-то паутина… и мне кажется, я знаю, кто ее плетет. Это какое-то порождение зла.

— Ну да, Хаттим Сетийян, — усмехнулся Ярл.

Бедир ахнул, словно под ним провалился стул.

— Он прибегает к колдовству?!

— Нет, — Дарр покачал головой. — Я доверяю Бетани. Но…

Он умолк, снова наполнил свой кубок и оглядел собравшихся.

— Хаттим вернулся после битвы у Лозинских Ворот и снова начал ухаживать за Эшривелью. Она без ума от него. Когда она стала меня уговаривать… Мне нечего было возразить, у меня нет причин для отказа. В итоге Хаттим может претендовать на Высокий Престол… вернее, сможет, когда женится на ней. Я прямо сказал Хаттиму, что это вызовет определенные проблемы. И он заверил меня, что подчинится любому решению, которое мы вынесем. Он говорил, что думает только об Эшривели… и о Королевствах.

— Ложь на лжи и ложью погоняет, — бросил Бедир.

— Я понимаю, — жалобно отозвался Дарр. — Но мне не в чем его обвинить! Он до сих пор не сделал ничего предосудительного.

— Что-то не похоже на правителя Хаттима, — проворчал Ярл и постучал по своему носу, похожему на клюв. — Не нравится мне все это.

— Но доказательства!.. Хаттим согласился, чтобы мы трое решили, кому править Усть-Галичем… или он отречется от Высокого Престола.

— Что?! — правитель Тамура, похоже, отказывался верить собственным ушам. — Дарр, скажи мне это кто-нибудь другой — я бы не поверил.

— И все же — он обещает, — Дарр беспомощно развел руками. — Он сама покорность. Любой, кого мы изберем, любое другое решение…

— Он рвется на Высокий Престол, что тут думать, — проговорил кешит. — Брак с Эшривелью — это верный способ получить корону, не нарушая обычаев. Муж Эшривели рано или поздно станет королем.

— …или муж Уинетт, — подала голос Ирла, и все взгляды устремились на нее. — По праву старшинства.

— Уинетт… — Ярл замялся. Слово, которое просилось на язык, было неуместно. — Она далеко… Кроме того, она соблюдает обет безбрачия.

— Ты уверен? — возразила Ирла. — Если она жива — она может изменить решение.

Дарр прищурился, словно что-то попало ему в глаз.

— Я видел их в Высокой Крепости… но она так предана Госпоже… У тебя есть причины сомневаться? Ты уверена, что она…

— Только чувствую, — почти шепотом отозвалась Ирла, зябко поднимая плечи. — Ничего более.

— Этого мало, — грустно промолвил Дарр. — Если бы у нас было время… Хаттим женится на Эшривели и станет законным наследником престола. Я думаю… ради этого мы собрались здесь. Надо принять решение заранее и действовать сообща. Выбрать человека, который вместо Хаттима будет править Усть-Галичем.

— Как вырвать жало у Хаттима, — глубокомысленно добавил Ярл.

— Он одобрит любого, кого мы предложим? — спросил Бедир.

Король кивнул.

— Я подумал о двоюродном брате Хаттима, Чэйдине Химете.

— Почему бы и нет? А если не Чэйдин, то Хайял Форуин.

— Слишком ненадежен, — возразил Ярл. — И вечно в долгах. Он должен половине галичских купцов.

— Вот не знал.

— Можно предложить Нарила Домма… — вспомнил Ярл.

Арлинне засмеялась.

— Тогда лучше его жену. Он у нее под каблуком. Правда, она любовница Хаттима… — она запоздало покосилась на короля, — ну… или бывшая любовница… одна из любовниц.

Ярл недоуменно поднял густые брови.

— Ты мне этого не рассказывала.

— Ну что поделать, — невинно отозвалась Арлинне.

— Значит, ни Домм, ни Форуин не годятся, — заключил Дарр. — Кто еще?

— Леруин Чанит, — предложил Бедир. — Воины его уважают, и не зря.

— Но у него нет детей. И, судя по всему, не будет. Если он умрет, дорога ставленнику Хаттима свободна. Самое разумное, как мне кажется — это заложить династию. У нового правителя должны быть бесспорные наследники. Его репутация должна быть безупречной — насколько это возможно. И, разумеется, это человек, которому мы доверяем.

— …насколько можно доверять галичанину, — фыркнул Ярл.

— Я снова предлагаю Чэйдина Химета, — сказал Дарр. — Правда, он родственник Хаттима, но это родство больше по браку, чем по крови. Кроме того, он молод, но уже отец троих детей.

— Согласен, — кивнул Ярл. — Если из спален Тессорила не поступило иных сведений.

— Чэйдин — сама неподкупность, — сказала Арлинне. — Но вообще-то, он довольно скучный.

— Может, оно и к лучшему, — улыбнулся Ярл. — Что скажешь, Бедир?

— Он хорошо сражался у Лозин, — ответил правитель Тамура. — И я о нем слова дурного не слышал. Достаточно богат, чтобы его не пытались подкупить. А если и попытаются, он устоит перед соблазном. У него есть наследники… Думаю, козни Хаттима ему не страшны.

— Значит, мы договорились? — спросил Дарр. — Ирла, ты ничего не сказала.

Жена ответила рассеянной улыбкой. Казалось, ее мысли были далеко.

— Пусть будет Чэйдин, — проговорила она. — Я сталкивалась с ним пару раз… у него редкое здравомыслие.

— Значит, Чэйдин, — заключил Дарр. — И скажем Хаттиму, что выбрали его единогласно.

— Остается еще один вопрос, — проговорил Бедир, вспомнив военные лагеря на западном берегу Идре, — галичское войско.

— Он об этом говорил. Приходил ко мне с извинениями и предлагал уплатить налог…

Бедир только развел руками. Такой вежливости со стороны правителя Усть-Галича он не ожидал.

— Его люди покупают себе еду, платят десятину за землю, которую занимают… Все по закону. Хаттим объяснил, что его воины хотят увидеть свадебные торжества. После свадьбы они отправятся в путешествие, и он хочет обеспечить Эшривели подобающий эскорт. Говорил что-то про триумфальный вход в Усть-Галич… Мне не в чем его обвинить.

— А он находчив, — заметил Бедир.

— Похоже, тебе это не по душе, — отозвался правитель Кеша. — Да, Хаттим изменился… слишком сильно изменился.

— Может быть, это из-за любви к Эшривели? — предположила Арлинне. — Любовь меняет людей.

— Сомневаюсь, — Ярл многозначительно переглянулся с Бедиром. — На всякий случай я оставил Кемма в Кешавене. Он соберет кое-какие войска. Думаю, этого хватит, если галичане… переберут на свадьбе.

— Тамурцы давно разошлись по домам.

— Надеюсь, это не понадобится, — король безуспешно попытался взять беззаботный тон. — Если Хаттим и затеял интригу, не думаю, что он хочет развязать войну.

— Разумеется, — согласился Ярл. — Это было бы последней глупостью. Одной твоей гвардии хватит, чтобы удержать Белый Дворец — по крайней мере, пока не подойдет Кемм с нашими всадниками. Они прикроют со стороны Вортигерна. А с таким подкреплением ты вполне дождешься тамурцев.

— Тут что-то другое, — пробормотал Дарр. — Но что? Что за игра?

Бедир встал.

— Думаю, пока это все, — подытожил он. — Хаттиму предложим Чэйдина Химета. Ярл, как я понял, на твое войско можно рассчитывать. А насчет галичан… Раз Хаттим платит, мне нечего возразить.

— Что-то не видно, что ты этому рад, — проскрипел Ярл.

— Не рад, — согласился Бедир, — но Хаттим, похоже, загнал нас в угол.

— Именно так, — Дарр вздохнул. — Мы должны делать все, чтобы не оскорбить его — иначе начнется война. Остается только думать, как связать ему руки.

— Может быть, Высокий Престол — это все, к чему он стремится? — проговорила Арлинне. — Он добьется своего и успокоится. А когда он станет королем… ему придется следовать очень многим правилам, соблюдать ограничения…

— Возможно, — неуверенно ответил Дарр.

— Мы можем сделать кое-что еще.

Бедир убедился, что все собравшиеся внимательно смотрят на него.

— Мы можем учредить постоянно действующий совет. Чтобы принимать подходящие решения сразу, согласно обстоятельствам.

— Сразу? — переспросил Дарр.

Правитель Тамура снова выдержал паузу.

— Например, эта свадьба. Из-за холодов путь сюда занял… весьма немало времени. Решение приходится принимать в спешке. А если бы здесь были представители всех королевств… и новый правитель Усть-Галича…

Король оживился, его глаза засверкали.

— Совет!..

— Это поможет связать руки Хаттиму, — заметил Ярл с явным воодушевлением.

— Разумеется, в интересах единства Королевств, — улыбнулся Бедир.

— Отличное предложение, — сказал Дарр.

Разговор получил новую пищу. Какова должна быть численность совета; как отобрать достаточно надежных людей, способных отстаивать мнение перед новым королем; правила, которые не позволят одним членам совета навязывать свое мнение остальным…

Наконец Бедир удовлетворенно кивнул.

— Думаю, на этом можно закончить. Теперь мы действительно сделали все, что могли.

— Несомненно, — кивнул Дарр. — Я постараюсь сообщить об этом Хаттиму… должным образом. А теперь… я совсем забыл, вы же только что с дороги. Вы не откажетесь от бани? Отдохните, а с Хаттимом встретитесь за ужином. Не знаю, может быть, он действительно изменился. Когда видишь человека каждый день, в нем перестаешь замечать перемены.

Бедир поднялся и подал жене руку.

— Тогда до ужина, друзья мои.

Он направился к двери, Ирла последовала за ним.

Покои правителей были обставлены так, как принято у них на родине. Поэтому, когда после бани Ирла и Бедир встретились в гардеробной, им обоим на миг показалось, что они никуда не уезжали из Высокой Крепости. Слуги уже разложили свежую одежду и удалились.

— Ты где-то далеко, — заметил Бедир, когда они сидели у очага. Ирла расчесывала волосы, и казалось, что в них, как в черной воде, отражается пламя. — Ты думаешь о Кедрине?

— Да. Только не то, что тебе показалось. Я уверена, что он жив, и Уинетт тоже. Не могу объяснить… с тех пор, как мы здесь, у меня почти не остается сомнений.

— Предчувствие?

— Нечто большее, — Ирла положила щетку и отбросила с лица смоляные пряди. — Не знаю, как это назвать… только ощущение. Я хочу поговорить с Бетани.

— Думаю, она… — правитель натянул через голову кремовую рубашку, и его голос на миг утонул в шелке, — будет не против.

Ирла возобновила свой туалет.

— Помнишь, что говорил Дарр? Он чувствует какую-то паутину. А до этого мы говорили про сеть, которую плетет судьба… про узор этой сети…

— И это касается Кедрина и Уинетт?

— Да, — подтвердила Ирла, глядя, как он надевает штаны. Мягкая черная кожа, казалось, впитывает багровые отсветы огня.

— Хмм… — Бедир присел на кушетку и с усилием натянул сапог. — Их здесь нет и быть не может. Уинетт, насколько я понимаю, по-прежнему соблюдает обет… если они еще живы.

Ирла прикусила губу. Это замечание было вызвано природной прямотой, а не желанием причинить ей боль.

— Я понимаю. И все-таки…

— … ты почти уверена, — закончил Бедир, глядя, как она задумчиво опускает глаза. — Я понимаю. Но Дарр, по-моему, прав: есть проблемы, которые надо решать немедленно. Здесь и теперь.

— Я поговорю об этом с Бетани, — повторила она.

— Конечно. Думаю, она поможет тебе разобраться.

Бедир встал, подошел к жене и с улыбкой коснулся ее волос.

— Чем больше удастся прояснить, тем лучше. Тем более Хаттим, кажется, ведет себя очень необычно.

— Ты прав. Заметь, как он тактичен — ничего такого, что можно счесть оскорблением. На него это непохоже.

— Совершенно непохоже, — Бедир вернулся к кушетке и надел темно-голубое сюрко[3] с вышитым на спине и на груди кулаком Тамура. — Раньше он был невыносимо высокомерен. Здесь определенно какая-то… тонкость.

— Может быть, он и вправду изменился…

Ирла вновь отложила щетку и начала выбирать платье. После бани она была лишь в легком исподнем, и Бедир любовался гибкими движениями ее тела.

— Возможно, Арлинне права — любовь меняет человека.

— Арлинне сама себе не верила, — отозвался Бедир, глядя, как она перебирает сорочки. Выбрав одну, Ирла посмотрела ее на свет и на миг оказалась отгороженной от взгляда Бедира шелковой занавесью. — А ты? Ты в это веришь?

— Если это касается Хаттима… — надев сорочку через голову, она восхитительным движением разгладила ткань, — не верю.

— Думаешь, заговор?

Ирла помолчала, строго разглядывая платья. Наконец, она остановила выбор на светло-голубом, прошитом серебряной нитью.

— Не представляю, какой и ради чего. Если Хаттим действительно готов принять нашего ставленника на престоле Усть-Галича… что ему остается? Он не может занять Высокий Престол, пока Дарр не умрет и Эшривель не станет королевой. К этому времени его войско будет давно распущено. А сейчас… как он может рассчитывать на силу оружия? Он должен знать, что Ярл ударит ему в тыл, а потом поднимется весь Тамур — стоит ему только попытаться.

— Вот именно, — кивнул Бедир. — Здесь явно какая-то тонкость.

Снова воцарилось недолгое молчание — Ирла поправляла перед зеркалом ожерелье. Широкий серебряный обруч под пару ожерелью стягивал ее волосы, не позволяя им падать на лицо.

— Об этом я тоже поговорю с Бетани.

Ее муж молча уставился на ремень с ножнами, словно на свиток с пророчеством, которое можно было растолковать.

— А может быть, достаточно будет разговора с Хаттимом, — он решительно застегнул пряжку и опустил в ножны кинжал.

Но встреча с правителем Усть-Галича вызвала лишь новое недоумение.

С Хаттимом они столкнулись в небольшой комнате перед трапезной. Южанин был облачен в бледно-зеленый шелк, расшитый золотом. Штаны, светло-серые, как начищенное серебро, заправлены в сапоги из золоченой кожи. Эшривель не отходила от него, и Хаттим купался в лучах ее взгляда, полного обожания. Платье принцессы казалось копией его наряда. Вокруг жениха и невесты крутилась восхищенная компания придворных, в основном галичан. Свита Хаттима сильно разрослась: к ней присоединились военачальники, которые пришли с войском.

Правитель приветствовал Бедира и Ирлу как старых друзей, заботливо спросил о Кедрине и выразил участие — кажется, слегка наигранное, — когда узнал о происшествии на Фединском Перевале. Бедир не верил своим ушам. Лишь раз правителю Тамура показалось, что в глазах Хаттима мелькнуло торжество. Может быть, на самом деле вести с севера обрадовали галичанина? Как бы то ни было, это ничего не доказывало. Бедир поискал взглядом Чэйдина Химета и узнал, что молодой человек остался при войске.

— Сама учтивость, — шепнула Ирла, когда они последовали за Дарром в обеденный Зал.

— Воистину, — отозвался ее муж. — Однако по-прежнему не питает особой любви к Кедрину.

— Может быть, просто рад, что его здесь нет?

— Может быть.

За столом, установленном на возвышении, теперь хватало места только правителям. Дарр сидел во главе стола, по правую руку от него — Эшривель, по левую — Хаттим. Бедира с Ирлой усадили после принцессы, а Ярла и Арлинне — со стороны Хаттима. Принцесса не могла говорить ни о чем, кроме предстоящей свадьбы. Теперь, когда правители прибыли и обычай был соблюден, оставалось только назначить день. Она вся сияла. Бедир терпеливо слушал, как она восхваляла Хаттима и посвящала его в подробности празднования. Дарр был прав: Эшривель совсем потеряла голову. Со всех сторон раздавались тосты. Пили за жениха и невесту, за Дарра, за победу у Лозинских Ворот. Наконец Хаттим встал с полным кубком в руке и призвал к молчанию.

— Друзья мои, вы пьете за мое будущее. Благодарю вас. Если со мной будет принцесса Эшривель, оно может быть только радостным. А теперь я прошу поднять кубки за здоровье Ярла Кешского и госпожи Арлинне и за правителя Тамура Бедира Кэйтина и госпожу Ирлу. И прошу не забывать их сына Кедрина. Судьба помешала ему быть сегодня с нами.

Он повернулся сначала к Ярлу и Арлинне, потом — к Бедиру и Ирле.

— Выпьем за надежду. За возвращение Кедрина.

Последние слова потонули в одобрительных криках. Хаттим осушил бокал и через голову короля снова посмотрел на правителя Тамура.

— В прошлом у нас были… разногласия, Бедир. Но теперь, я надеюсь, мы будем друзьями. Искренне желаю, чтобы Кедрин поскорее вернулся.

— Благодарю, Хаттим, — Бедир улыбнулся, но улыбка получилась бледной.

— Ну разве он не чудо? — Эшривель тронула Ирлу за локоть. Глаза принцессы сияли.

Супруга правителя кивнула и со вздохом улыбнулась. Как и ее муж, Ирла не сомневалась, что учтивость галичанина — притворство и ничего более.

Ужин превратился в праздничное пиршество. Столы ломились от мяса и дичи, слуги подносили блюда с рыбой из Идре и редкими плодами из садов Усть-Галича и Андурела. Музыканты старались вовсю. Галичские напевы сменялись мелодиями Кеша и Тамура. Потом кто-то вышел танцевать, и вскоре по залу уже кружилось несколько пар. Наконец Дарр поднялся и чуть нерешительно напомнил, что время далеко за полночь. Эшривель возразила, и тогда Хаттим взял ее за руку и шепнул ей что-то на ухо. Принцесса надула губки, но поцеловала его в щеку и объявила, что идет спать.

— Если ты меня проводишь, — добавила она лукаво.

— Я хочу с тобой поговорить, — Дарр остановил Хаттима, который был готов последовать за своей нареченной. — Нам нужно кое-что обсудить, и как можно скорее.

— Я в твоем распоряжении, — улыбнулся Хаттим.

— Я жду тебя в моих покоях. Бедир. Ярл, вас тоже.

Когда Хаттим появился в покоях Дарра и приветствовал короля, на его губах сияла та же улыбка, с которой он покинул трапезную. Король молча указал галичанину на стул. Теплое желтое сияние светильников, смешиваясь с отблесками огня в очаге, играло на полированном дереве, и графины с вином, расставленные на низком столике, наполнялись тысячами золотых искр. Ярл успел переобуться в домашние туфли и расположился у огня. В его руке сиял кубок кешского вина — знаменитого «лайра». Другая рука как бы невзначай поигрывала резной рукояткой кинжала, висящего у него на поясе. Бедир сидел рядом, потягивая эвшан. Неровные блики скользили по лицу правителя, и его суровые черты, казалось, стали резче. Дарр нерешительно покосился на правителей, вздохнул, потом оправил свою пурпурную робу и сел. На какое-то время его взгляд полностью сосредоточился на графинах. Наконец король выбрал бледное вино из андурельского винограда. Хаттим налил себе эвшана и огляделся, словно хотел встретиться взглядом с каждым.

— Теперь свадьба может состояться, — заговорил Дарр. — Если Эшривель согласна, это дело нескольких дней.

Хаттим кивнул, не произнося ни слова. За ужином он не ограничивал себя ни в вине, ни в эвшане, но казался совершенно трезвым. Дарр был в замешательстве. Спокойствие галичанина начинало лишать короля самообладания и, похоже, это становилось заметным.

— Значит, мы должны договориться о передаче твоего престола, — проговорил он. — Об этом нужно объявить до свадьбы.

— Государь позволит?.. — подал голос Хаттим. — Я бы хотел сперва решить один вопрос.

Дарр кивнул в знак согласия, и правитель Усть-Галича повернулся к Бедиру:

— Я хочу принести извинения, Бедир. Оставлять свое войско в тамурских землях — непростительное своеволие с моей стороны. Возможно, Государь уже передал тебе причину, которая меня к этому побудила… но я хочу сам все объяснить. Это не угроза и не попытка оскорбить. Переброска войск вниз по каскадам вызовет затруднения. К тому же мои люди выразили желание оставаться здесь, чтобы отпраздновать мою женитьбу. Когда торжества закончатся, они будут сопровождать мою супругу в Тессорил, так что здесь не останется ни души. Государь предложил некоторые условия, на которых мои воины здесь находятся. Я готов их принять. Слово за тобой.

Он застал Бедира врасплох. Надменный, заносчивый Хаттим Сетийян выдвигал на редкость разумное предложение, и отказать ему означало нанести оскорбление безо всяких на то оснований. Бедир кивнул.

— Значит, после свадьбы войска уйдут? — повторил он.

— Конечно.

— Тогда у меня нет возражений.

— Благодарю, — Хаттим просиял и учтиво поклонился Дарру. — Прости, что прервал тебя, Государь. Ты говорил о передаче галичского престола?

— Совершенно верно, — Дарр совершенно смешался. — Я говорил с правителями Бедиром и Ярлом. Мы решили, что самым достойным наместником будет Чэйдин Химет. Я бы предложил вызвать его сюда и известить его о нашем решении. Если он согласится, мы можем объявить его правителем Усть-Галича, и он займет это место, как только Эшривель станет твоей женой. Ты согласен?

— Целиком и полностью, — ответил Хаттим. — Его преданность Королевствам всем известна. И никто не скажет, что он мой ставленник. Прекрасный выбор.

Все шло уж слишком гладко. Ярл взирал то на одного, то на другого, даже не пытаясь скрыть удивление. Бедир, потерявший дар речи, глядел на Хаттима, словно хотел убедиться, что не спит.

— Думаю, утром стоит послать за ним, — как ни в чем не бывало, проговорил галичанин. — Пригласить его от имени Белого Дворца?

— От имени… — протянул Дарр. — Наверно, от твоего.

— Да будет так, — кивнул Хаттим и одарил короля сияющей улыбкой.

После этого разговор зашел о различных формальностях, в том числе о будущей резиденции Хаттима. Галичанин, казалось, был заранее согласен на все условия. Он не стал возражать, даже когда услышал, что не должен иметь никаких сношений с Усть-Галичем, поскольку отныне его домом будет считаться Андурел. Он согласился учредить Совет, согласился на то, что представители Трех Королевств будут жить в Белом дворце — более того, счел такое разделение власти справедливым и разумным. Бедир и Ярл то и дело обменивались недоуменными взглядами. Ни одного замечания, ничего такого, что можно было поставить ему в упрек… К концу разговора правители оставили всякие попытки держаться непринужденно. Напоследок Хаттим выдал щедрую порцию самых убедительных обещаний и заверений, после чего пожелал всем доброй ночи и удалился.

Когда дверь за ним закрылась, казалось, ни у кого не осталось слов. Бедир и Ярл вскоре тоже разошлись по спальням. Этот разговор не вызвал ничего, кроме беспокойства.

Придворные во главе с Мейасом Селеруной уже столпились в его покоях, горя нетерпением узнать, к какому соглашению пришли правители. Пересказав им разговор, Хаттим спокойно прервал жалобный хор, умолявший его остаться правителем Усть-Галича.

— На двух престолах не усидишь, — проговорил он с тонкой улыбкой. — Поверьте, мои чувства к вам останутся неизменными.

Чэйдин Химет удостоился самых высоких похвал… Несомненно, завтра эти слова будет повторять весь Белый Дворец.

Наконец придворные удалились, и Хаттим дал волю торжеству.

Сюрко полетело в угол. Правитель наполнил чашу вином и распахнул балконную дверь. У его ног лежал Андурел. Теперь Хаттим улыбался от души. Словно поднимая молчаливый тост, он простер руку над городом, потом единым глотком осушил чашу, запрокинул голову и расхохотался. Слезы бежали по его щекам — то ли от смеха, то ли от ледяного ветра. Все еще смеясь, Хаттим мотнул головой, растрепав тщательно уложенные кудри, и вновь наполнил чашу. Перед глазами плыло. Чаша наполнилась, золотистая жидкость перелилась через край и растеклась по столешнице. Беззаботно фыркнув, он поднес чашу к губам и опрокинул в рот. Вино потекло по подбородку, и правитель снова засмеялся, уже не понимая чему.

— Как все прошло?

Хаттим дернулся, приходя в себя, и улыбнулся Сестре Тере… Тозу, который беззвучно вышел из соседней комнаты. Он уже давно не испытывал тревоги при мысли, что в теле молодой женщины обитает другое существо.

— Прекрасно, как ты и обещал, — правитель поднял чашу. — Твое здоровье, Тоз. Я сделал все, как ты сказал — и они тоже! Видел бы ты, как они растерялись! Они выбрали наместника — и я согласился. Извинился перед Бедиром Кэйтином! Я попросил его разрешения оставить мое войско на тамурской земле, и он даже возразить не смог. А Ярл… Я думал, он набросится на меня с кинжалом, больше ему ничего не оставалось. Я был такой послушный… Бедир ничего не мог понять. Думаю, это его злило не меньше, хотя он и скрывал. Все, как ты обещал! Все!

— А Кедрин? — осведомился колдун. — Что с принцем?

Хаттим описал по комнате круг, точно в танце. Казалось, он слишком упоен победой, чтобы расслышать вопрос. Чаша упала на пол, недопитое вино разлилось по ковру. Теперь, когда играть роль не было нужды, хмель ударил ему в голову.

— Принц Кедрин? Кажется, ему конец. По словам Бедира, он пошел через Фединский перевал и погиб под обвалом. Это твой хозяин устроил, Тоз? Это Эшер?

— Что-о?!

Сестра Тера слишком долго училась управлять своими чувствами, поэтому ее лицо выразило скорее осуждение, чем гнев. Но ее глаза вспыхнули, словно раскаленные угли, и взгляд, полный ярости, устремился на танцующего галичанина. Голос тоже ничем не отличался от милого воркования Сестры, но в нем звучал холод северного ветра. Хаттим застыл как вкопанный, не замечая, что наступил в пролитое вино.

— Он погиб на Фединском перевале, Тоз. Его завалило. Ты же сам этого хотел!

— Фединский перевал?

Хаттим почувствовал, как по спине пробегает озноб — и виной была отнюдь не открытая дверь на балкон.

— Зачем ему понадобилось в Белтреван?

— Он хотел вернуть себе зрение, — голос галичанина перестал срываться. Взгляд горящих рубиновых глаз, устремленный на него, словно выпаривал хмель из крови. — Как я понял, в Твердыню Кэйтина приехала Сестра из Эстревана. Она ему это и посоветовала. По-моему, там что-то связано с душами мертвых.

— Борс, — выдохнул колдун. Губы Сестры почти не шевельнулись — ни одно живое существо не могло обладать таким голосом. — Он ищет тень Борса.

— Но Бедир сказал, что весь перевал обрушился, — проговорил Хаттим. Сейчас стоило быть поосторожнее в выражениях. — Кедрин должен был погибнуть.

— Должен? — тело в лазурном одеянии застыло, слова потонули в рычании. — Тебе об этом известно? Тело нашли?

— Ты… боишься… — прошептал Хаттим, потрясенный своей догадкой. — Ты боишься Кедрина Кэйтина?!

Колдун шагнул вперед, и Хаттим попятился. Изумление в глазах галичанина сменилось ужасом, он вскинул руки, словно это могло защитить его от чар. Почувствовав, как лопатки уперлись в каминную полку, Хаттим шарахнулся в сторону, чтобы одежда не загорелась, и сбил хрустальный графин. Осколки и брызги вина полетели во все стороны. В этот миг Тоз сделал единственное движение — быстрое, как выпад змеи. Эта быстрота не была присуща телу, которое он захватил, и сила не была силой человека. Тонкая рука вцепилась в рубаху галичанина, стянув горловину, и Хаттим почувствовал, что его ноги отрываются от пола. Он раскрыл рот, чтобы позвать на помощь, но одного взгляда было достаточно, чтобы крик замер в горле. Казалось, череп Сестры раскален изнутри. Потом хватка ослабла. Хаттим ощутил под ногами твердый пол, вздохнул с облегчением… и едва не подавился глотком воздуха. Нечеловеческая сила швырнула его на колени и заставила прогнуться. Тонкие пальцы сжались, обхватив его локти, точно клещами. На миг южанин увидел край лазурного одеяния, а потом, повинуясь какому-то внутреннему чувству, зажмурил глаза. Силы ему было не занимать, но сейчас он оказался беспомощным, как ребенок. В лицо пахнуло жаром, в ноздри ударил омерзительный запах паленого, и Хаттим понял, что у него затлели волосы.

— Так тело нашли? — проскрипел Посланец.

— Нет! — взвыл Хаттим. — Ради Госпожи, Тоз! Отпусти меня!

— Ах, ради Госпожи? — в голосе колдуна послышалась издевка. — Значит, ты еще не понял? Ты больше не служишь этой Госпоже, глупец. Ты служишь нашему Господину.

— Тогда — ради Эшера! Ради нашего Господина, Тоз!

Колдун чуть разжал пальцы, и Хаттим почувствовал, что волосы уже не горят. Он попытался встать, но это ему не удалось. Тоз по-прежнему держал его у самого очага, и правитель догадывался: стоит колдуну разжать руки, и он полетит головой в огонь.

— Чувствуешь? — весело спросил Тоз. — Это ничто — в сравнении с тем, что тебе придется пережить, если ослушаешься нашего Господина… если подведешь меня.

— Я ни в чем тебя не подвел! Во имя Эшера, я делал все, что ты велел!

— Ты принес плохие вести, — усмехнулся Тоз. — Так значит… он решил пробраться в Белтреван?

— Да, — Хаттим почувствовал, что к глазам подступают слезы. Паника прошла, и он начал осознавать ужас своего положения. — Чтобы вернуть зрение.

Колдун приподнял его грубым рывком, и правитель, пролетев через всю комнату, врезался в кресло и опрокинул его. Он уже не чувствовал боли, хотя явно разбил плечо. Казалось, из чувств остался только ужас, от которого хотелось рыдать. Лазурный подол всколыхнулся. Хаттим, не смея подняться, на четвереньках отполз назад и искоса поглядел на колдуна. Тоз остановился. Его глаза были по-прежнему налиты красным сиянием, в котором тонули зрачок и радужка. Хаттим не осмеливался открыть рот. Любое слово могло породить новую вспышку ярости… и все, что за ней последует. Несколько мгновений, которые показались бесконечными, колдун молчал. Потом он шевельнул рукой, приказывая встать, и Хаттим неловко поднялся, потирая шею и плечо.

— Значит, мы не знаем, жив Кедрин или мертв, — теперь голос Посланца звучал мягче, почти задумчиво, шипящие призвуки исчезали. — Но если он мертв, я бы, конечно, об этом знал. Даже здесь. Или нет? Если Он убил его… может ли Его сила проникнуть так далеко?

Он умолк. Хаттим осторожно попятился. Сейчас он хотел оказаться как можно дальше от этой женщины… от этого существа… это было уже неважно. И в этот миг в дверь постучали.

У правителя перехватило дыхание. Мир, ничего не знавший о его кошмарах, вторгался в них, не разрушая. Скоро его кошмары станут частью этого мира…

Тоз обернулся на звук, и Хаттим заметил, что глаза Сестры Теры вновь приобрели обычный вид, а зеленоватая радужка уже не отливает багровым. Повинуясь знаку колдуна, правитель Усть-Галича прочистил горло и подошел к двери.

— Кто там?

— Мой господин? — Хаттим узнал шепелявый выговор Мейаса Селеруны. — С тобой все хорошо? Слуга слышал какой-то шум.

Хаттим помотал головой и уставился на дверь. Скорее всего, в прихожей дежурит стража. Если крикнуть, позвать на помощь… возможно, они успеют войти прежде, чем Тоз его убьет. Потом начнется суета, он мог бы удрать от колдуна. Мысль мелькнула и исчезла. Бесполезно: теперь он связан с Тозом, с Эшером. Он сам выбрал себе судьбу, и от нее уже не сбежать.

— Я споткнулся, — крикнул он, стараясь говорить небрежно. — Ничего страшного, просто перебрал на пиру. Оставь меня.

— Как пожелаешь, господин Хаттим, — отозвался Селеруна. — Приятных снов.

— Спасибо, — приговорил Хаттим. — Доброй ночи.

Когда он снова обернулся, Посланец уже успокоился. Перед ним снова сидела Сестра — хрупкая, зеленоглазая, в лазурном облачении. Хаттим покачал головой. Допустим, он вызвал бы стражу. Что бы они увидели? А если попытаться раскрыть обман… сказать, что она одержима Посланцем… что тогда? Суд, на котором его признают отступником? Потом позор… конец всем надеждам… может быть, даже смертная казнь?

— Ты все понимаешь, — проговорил Тоз — тихо, но грозно. — Ты в моей власти, и тебе никогда не выпутаться.

Хаттим облизал губы и оправил рубаху, пытаясь вернуть себе подобие достоинства.

— Я сам это выбрал, — его голос осип. — Я сам выбрал служение Эшеру.

— Правильно, — спокойно и жутко проговорил колдун, — и теперь ты приговорен к этому пути. И никогда не сможешь повернуть обратно. Помни.

Хаттим кивнул.

— Мы говорили о Кедрине, — напомнил Тоз. — Если наш Господин его уничтожил — да будет так. Если нет… Думаю, его убьют варвары.

— Они провозгласили его хеф-Аладором, — несмело сказал Хаттим, — и дали клятву мира.

Тоз усмехнулся.

— Ну что ж… Может быть, тогда он вернет зрение. И станет для нас угрозой.

Он умолк. Тишину нарушал только треск огня в очаге. Хаттим ждал, что Посланец заговорит снова, но тот лишь смотрел перед собой. Наконец галичанин осмелился подать голос.

— Так он и вправду… — он побоялся окончить фразу.

— Избранный? — Тоз выплюнул это слово, словно ругательство. — Эти куклы в голубом действительно так думают. Может быть, они правы. Но что это меняет? Он давно вышел из игры, а наша сила растет. Будем продолжать так, как я задумал.

— А если он жив?

— Тогда он отправится на юг и попадет в мою ловушку. Он обнаружит, что ты правишь Андурелом, а его родители в темнице. Какая разница, Избранный он или нет? Что может один человек против всего галичского войска… и против меня?

Он поглядел на балконную дверь, и она с треском захлопнулась.

— А тот, кого хотят посадить на твой трон? Он будет послушен?

— Чэйдин Химет? — Хаттим почувствовал, как внутри снова поднимается беспокойство, и с тревогой огляделся. — Он меня недолюбливает.

— Я спросил не об этом, — рявкнул Тоз. — Он будет тебе повиноваться?

— В том, что касается Кедрина? Не уверен. Он предан интересам Королевств.

— Значит, он не должен править, — хладнокровно ответил колдун. — Он умрет.

— Ты его убьешь?!

— Когда он примет престол?

— Как только я стану мужем Эшривели. Меня провозгласят законным наследником, а Чэйдина — правителем Усть-Галича. Ты же сам велел мне согласиться! Завтра утром я должен его известить.

— Значит, это должно случиться до твоей свадьбы.

— До свадьбы?

— Никакого колдовства, — усмехнулся Тоз. — Ты же не хочешь, чтобы эти куклы подняли шум. Ты должен встретить его, верно? Когда он приедет, ты пригласишь его сюда и выпьешь с ним за его возвышение. Остальное — моя забота.

— Яд? — Хаттим нахмурился. — А если Сестры подберут лекарство? Или поймут, что вино было отравлено?

Сестра Тера мелодично рассмеялась и покачала головой.

— Нет. Они не успеют, к тому же это снадобье следов не оставляет. Недомогание почувствуют все. Поэтому достанется разве что виночерпиям — за то, что вино прокисло.

— Все? — со страхом переспросил правитель.

— И ты тоже, — на этот раз смех походил на костяной скрежет. — Я сказал «недомогание». Умрет только Чэйдин… остальные вскоре поправятся.

— Если Химет умрет… — Хаттим догадывался, что у Тоза уже есть ответ, — Дарр выберет кого-нибудь еще.

— То, что вы выпьете, действует не сразу. Яд будет долго сохраняться у него в желудке, изменяться… и он умрет перед самой свадьбой. У Дарра не будет времени, чтобы выбрать другого. Остальных успеют спасти. В конце концов, разве я не Сестра Целительница?

Хаттим усмехнулся. Интересно, может ли что-то застать колдуна врасплох. И с чего ему взбрело в голову, будто Тоз боится Кедрина? Как сможет этот мальчишка выстоять против такой мощи? Избранный или нет, принц Тамура обречен.

— Теперь ложись, — мягко проговорил Тоз. — У меня есть безотлагательное дело… а тебе надо выспаться перед свадьбой.

— Конечно.

Хаттим улыбнулся. К нему возвращалось самообладание. Он посмотрел, как женщина в лазурном облачении удаляется в смежную комнату, и проговорил:

— Дело нашего Господина.

Когда дверь за Тозом закрылась, правитель осушил напоследок чашу вина и отправился в спальню. Мысли о коронации и ожидающей его власти и славе изгнали боль в плече.

Он спал крепко и долго и проснулся от того, что зимнее солнце заливало спальню. Первое, что он услышал — это известие, что Эшривель ожидает в прихожей. Теперь, когда все складывалось так удачно, принцессе не терпелось назначить день свадьбы. Приказав цирюльнику готовить щипцы, Хаттим одел простую рубаху цвета чистого золота, темно-зеленые штаны и сапоги им в тон, а сверху — белоснежное сюрко. Пока цирюльник занимался его пострадавшими волосами, правитель выбрал несколько браслетов и вставил серьгу с небольшой подвеской. С довольным видом оглядев свое отражение в зеркале, он вышел к своей нареченной.

Не обращая внимания на слуг, накрывавших стол к завтраку, Эшривель обвила его шею и одарила долгим поцелуем.

— Отец сказал, что все решено, — радостно объявила она. — Нам остается назначить день.

— Как можно быстрее, — улыбнулся Хаттим. — Например, сегодня.

Эшривель изобразила очаровательную гримаску и тут же рассмеялась.

— Так быстро не получится. Ты знаешь, сколько всего надо приготовить? Но через пять дней…

— Да будет так, — согласился Хаттим. — Через пять дней.

Краем глаза он увидел, как Сестра Тера выглядывает в полуоткрытую дверь. Тоз начал готовить яд.

* * *

— Не могу поверить, что он мертв.

Ирла повернулась спиной к окну. В лучах солнца, заливавших комнату Сестры Бетани, ее волосы отливали синевой. Рассеянное выражение лица бывшей Послушницы странно противоречило решительным ноткам в ее голосе.

— Если бы не зима, стоило бы послать весть в Эстреван, — проговорила Бетани. — Там бы дали более вразумительный ответ. Но эти морозы… Все, что я могу — это молиться вместе с тобой.

— Но он ведь Избранный, правда?

Ирла расправила широкую юбку. На ней было ее любимое платье цвета обожженной глины. Супруга правителя опустилась на стул и привычно разгладила складки на коленях, не сводя глаз с лица Старшей Сестры.

— Неужели Госпожа допустит, чтобы он умер?

— Об этом не может быть и речи, — ответила Бетани. — Но пойми меня правильно. Я не хочу сказать ничего дурного, я разделяю твои безумные надежды. Однако Белтреван — владения Эшера. Там Повелитель лжи в полной силе.

— Нет! — воскликнула Ирла. — Я не верю!

Бетани мягко посмотрела на нее.

— Потому что он твой сын? Или… что-то еще?

— Я чувствую… — она замолчала. Прежде всего, надо разобраться в своих чувствах, призвав на помощь здравый смысл. Но даже если допустить, что это просто вера матери в то, что с ее сыном ничего не случится… если она просто не допускает мысли о его гибели…

— Я чувствую, как нити судьбы сплетаются. Происходит что-то важное.

— Кедрин и Уинетт? — Бетани задумчиво склонила голову. — Возможно. По правде сказать, я на это надеялась. Конечно, Эстреван потеряет такую преданную Сестру… со временем она могла бы заменить меня или даже Герат. И тут твое известие…

— Тел не нашли, — упрямо напомнила Ирла.

— Учитывая, что на месте перевала сейчас каменный курган, — Бетани вздохнула и убрала со лба седую прядь. — Кстати, никто не прислал вести по Идре.

— Слишком рано.

Бетани нахмурилась.

— Если они спаслись во время обвала, — не уступала Ирла, — им надо найти курган Друла и добиться помощи от шаманов. Потом войти в Нижние пределы и найти там тень воина. Вернуться в Высокую Крепость, поскольку от Фединского Перевала осталось только воспоминание. Спуститься по Идре… Слишком рано для новостей.

— Значит, не стоит надеяться, что они появятся до свадьбы, — довольно резко ответила Бетани. Ирла вскинула брови.

— Вы не согласны?

Седовласая Сестра задумчиво поиграла перстнем с голубым камнем.

— Не думаю, что из такого, как Хаттим Сетийян, получится достойный король. Я надеялась, что Кедрин сможет снискать благосклонность Эшривели.

Ирла натянуто улыбнулась.

— Кедрин любит Уинетт. Об Эшривели он уже не думает.

— Эшривель, кажется, совсем потеряла голову, — усмехнулась Бетани. — В единый миг — и бесповоротно.

— Вы подозреваете колдовство?

Бетани пожала плечами.

— Ничего не могу сказать. Признаков магии нет, а осмотреть принцессу на предмет любовных чар…

— А что за Сестра, которой покровительствует Хаттим?

— Тера? — Бетани снова поежилась. — Сестра Целительница. Последнее время я мало с ней разговаривала — она все время при нем. По приезде он занемог, Тера посетила его, и… если я не ошибаюсь, он сам попросил, чтобы Тера постоянно находилась при нем. Он даже выделил ей комнату в своих покоях. Она согласилась. Думаю, ее присутствие благотворно влияет на Хаттима.

— Он, кажется, и вправду переменился.

— Тебя что-то смущает?

— … если только перемена действительно произошла. Но так быстро, так глубоко…

— Я тоже так думаю. Он сам на себя не похож.

— Думаете, он ведет какую-то игру?

Бетани вздохнула.

— Если так, он хорошо это скрывает. Сама вежливость, само здравомыслие… Ты видела, чтобы он кого-то оскорбил? Или отверг хоть одно требование Дарра?

— И ни у кого не возникает вопросов. Мой муж тоже это чувствует. Он говорит, что мы что-то упускаем из виду.

— Возможно, — согласилась Бетани. — Может быть, это и есть то самое сплетение судеб, которое ты чувствуешь?

— Больше похоже на сеть, — Ирла невесело усмехнулась. — То, что я чувствую, так смутно… и скорее порождает вопросы, чем объясняет.

— Объясни мне — как сумеешь.

Ирла задумалась и опустила глаза.

— Эстреван считает, что Посланец уцелел и продолжает служить замыслам Эшера. Как — пока непонятно. Если Писание Аларии истолковано верно, только Кедрин — как Избранный Госпожи — может сокрушить его. В битве у Лозинских Ворот Кедрин потерял зрение, но благодаря этому он сблизился с Уинетт. Она любит его — несмотря на то, что сопротивляется своим чувствам. Уинетт — старшая дочь Дарра и, таким образом, наследница Высокого Престола. Если бы ее разрешили от обета и она вышла замуж за Кедрина, он бы имел больше прав на Белый Дворец, чем Хаттим Сетийян… и поверьте, это было бы лучше для Королевств. Мне кажется, Хаттим рвется к короне Андурела с таким вожделением, что готов смести все на своем пути. Он не принесет пользы Королевствам. Но если Уинетт восстановить в праве наследования…

— Ты хочешь сказать, что Хаттим исполняет волю Эшера? — спросила Бетани, не скрывая недоверия. — Такого просто не может быть. Он, конечно, не образец добродетели, но не станет служить владыке Нижних пределов.

— Не знаю, — пролепетала Ирла. — Я тоже не представляю, как такое может случиться, но все же…

Она беспомощно умолкла на полуслове. Переносицу прорезала морщинка. Бетани сжала губы в твердую линию и с тревогой посмотрела на бывшую Послушницу. Долгие минуты две женщины сидели так, не произнося ни слова. В тишине было слышно, как в очаге с треском рассыпаются сгоревшие головешки, и этот звук казался непривычно громким.

Наконец Старшая Сестра нарушила молчание.

— Ты была одной из самых лучших учениц, ты изучала Писание… возможно, в том, что ты говоришь, есть доля истины. То, что ты называешь сплетением судеб, или сетью, или узором — безусловно, существует. Но, повторяю, я не могу поверить, будто Хаттим служит Эшеру.

— Может быть, Вы правы, — Ирла покачала головой. — Может быть, я становлюсь слишком подозрительной. Но я чувствую: то, что Кедрин и Уинетт по-прежнему вместе — это недаром. Возможно, Уинетт в конце концов разрешит свои противоречия… и выйдет за него замуж. Если бы это случилось раньше, мы бы не сидели тут и не ломали голову.

— Конечно, — согласилась Бетани, — и у нас был бы более приятный повод для встречи. Но Кедрина здесь нет, а решения Уинетт мы предвидеть не можем.

— И поэтому мы должны идти на поводу у Хаттима Сетийяна? — тихо спросила Ирла. — Несмотря на то, что его намерения весьма сомнительны? Несмотря на то, что он — пусть даже невольно — выполняет волю Эшера?

— Разве у нас есть выбор? Что мы можем сделать?

— Полагаться на Госпожу. Верить, что Она хранит Избранного. Если пророчество Аларии было истолковано верно, только Кедрин может разорвать эту сеть. Значит, он просто не может погибнуть.

— Но этого мы знать не можем, — печально закончила Бетани.

— Не верить в это… — голос Ирлы был тверд, — значит не верить Писанию.

Бетани вздохнула и снова потеребила свое кольцо. На ее лице проступили печаль и смятение.

— Госпожа дарует нам право выбора, — произнесла она чуть слышно. — Поэтому пророчества сбываются не всегда. Ни у одной из Сестер не было такого Дара, как у Аларии… но даже Писание ничего не обещает безусловно. Иное истолкование возможно всегда. Может случиться и такое, что Эшер одержит верх.

Ирла пристально посмотрела на Сестру и покачала головой.

— Нет. Я буду верить, что Кедрин жив и спасет Королевства.

* * *

Эшривель недолго пробыла в покоях Хаттима. Ей хотелось самой проследить за приготовлениями к свадьбе. Когда принцесса ушла, Хаттим составил послание, в котором велел Чэйдину Химету покинуть лагерь и прибыть в столицу, и кликнул гонца. Когда покои Хаттима опустели, в дверях, как всегда бесшумно, появилась Сестра Тера, неся два кувшина. В одном вино было отравлено, в другом — служило противоядием. Правитель Усть-Галича должен был распить первый кувшин в честь назначения кузена. После того, как тот уйдет, оставшимся надлежало выпить второй.

Хаттим вытащил пробку и поднес горлышко к носу. Никакого непривычного запаха… Он мог поклясться, что это старое галичское вино, весьма подходящее к случаю. Поставив кувшин на середину стола, правитель стал ждать Химета. Странно, как он сегодня спокоен… Тем временем в покоях стали собираться его приближенные, желающие поздравить будущего короля и будущего правителя.

Химет прибыл вскоре после полудня. Он явно промерз и даже в покоях все еще кутался в плотный зимний плащ. Несмотря на высокий рост, он выглядел почти незаметным. Рядом с пышными нарядами придворных его одежда казалась бесцветной, темные волосы коротко подстрижены, из украшений — только простая серьга и кольцо. Он держался очень скромно и явно чувствовал бы себя свободнее среди воинов. Услышав о том, что ему предстоит стать правителем Усть-Галича, Чэйдин несколько мгновений не мог произнести ни слова.

— Правитель Хаттим, — проговорил он, — я не ожидал… я не заслуживаю такой чести.

— Какая скромность, — тихо воскликнул Мейас Селеруна.

— Скромность подобает правителю, — просиял Хаттим. — Дорогой кузен, я не сомневаюсь: ты будешь достойно править нашим королевством.

Химет низко поклонился.

— Тост! — крикнул Хаттим. — Я как раз отыскал подходящее вино… Твое здоровье!

Широко улыбаясь, он вновь откупорил кувшин.

— За Чэйдина Химета, правителя Усть-Галича!

Он поднял кубок, наблюдая, как придворные повторяют тост и осушают кубки… Один за другим… Хаттим кивнул и последовал их примеру. Вино было легким и тонким, как шелк. Как было обещано, ни привкуса, ни запаха… никаких признаков яда.

— За господина Хаттима! — провозгласил Мейас Селеруна. — За нашего будущего короля!

Вино было выпито до капли.

Глава тринадцатая

Тепшен Лал сидел на корточках под навесом жилища Корда и играл в кости с гехримом Улана. Кьо выигрывал, но его смуглое лицо не выражало ни удовольствия, ни торжества. Он ждал уже четыре дня, не отлучаясь ни на шаг. Время от времени то один, то другой воин предлагал уроженцу востока съездить на охоту или позабавиться борьбой — это было обычным времяпрепровождением у Дротта. Однако Тепшен раз за разом спокойно объяснял, что намерен оставаться здесь, пока шаманы не выведут его ученика из ритуального шебанга… или не объявят, что он и его спутница погибли. Видя бесцельность своих попыток, варвары оставили его в покое. В конце концов, кому-то пришло в голову сыграть с ним в кости, кьо согласился, и пример оказался заразительным. Об этом решении многим довелось пожалеть, ибо Тепшен обращался с костями не хуже, чем с мечом. Его запас успел пополниться некоторым количеством великолепных шкур и горстью золотых монет. Кьо был готов снова метнуть кости, когда заметил оживление у подножья кургана. Тепшен вскочил, уронив кость, и побежал к маленькому шебангу, где уже собиралась толпа. Гехрим посмотрел ему вслед и улыбнулся: забытая кость обещала уроженцу востока очередной выигрыш.

Полог, закрывающий вход, упал, и из шебанга вышли шаманы. Все пятеро выглядели исполненными глубокого потрясения. Пот стекал с них градом, размывая краски, но глаза горели восторгом. Выстроившись полукругом у входа, варвары перебрасывались короткими ликующими возгласами. А потом появились Кедрин и Уинетт.

В них что-то необъяснимо изменилось. Казалось, их переполняет сияющий свет радости. Сестра, как и прежде, держала Кедрина за руку, но теперь это прикосновение не просто дарило зрение. Они стали единым целым.

Запрокинув головы, они смотрели в сияющее небо и пили воздух, как тонкое вино. Казалось, даже запахи становища радуют их — сильнее, чем самые изысканные ароматы. Наконец юноша опустил голову, и Тепшен увидел его глаза. Кедрин прозрел. А прикосновение Уинетт… Эти сплетенные руки, смущенные взгляды, которые они то и дело бросали друг на друга… Просто все, что они пытались скрывать от самих себя, наконец-то стало явным и желанным. Обогнув шесты, украшенные черепами, Тепшен вышел им навстречу, и на его губах впервые за много дней появилась улыбка — как обычно, сдержанная. Но в гагатовых глазах кьо, как в зеркале, отразилась радость.

— Ты видишь, — сказал он просто.

— Да, — Кедрин выпустил руку Уинетт. Он глядел на своего учителя, словно после долгой разлуки. — Мы нашли Борса и он дал мне зрение… И не только зрение.

Он снова взял за руку Сестру, и Тепшен молча ответил почтительным поклоном, принятым у него на родине. Слова Кедрина не требовали объяснений. Уинетт застенчиво прижалась к возлюбленному и улыбалась, точно восходящее солнце.

— Думаю, вы проголодались, — здраво заметил Тепшен. — Вас не было четыре ночи и три дня.

— Так долго? — Кедрин был поражен. — Но… Может быть… Там было трудно понять, сколько прошло времени.

В этот миг из своего шебанга вышел Корд. Похоже, он услышал звук трещоток и гомон. Весть о возвращении хеф-Аладора и его спутницы стремительно распространялась по становищу. Варвары толпились у кургана, глядя на Кедрина и Уинетт почти с суеверным ужасом.

— Ты воистину хеф-Аладор, — охрипший голос Улана был исполнен восторженного уважения. — Идите, отдыхайте. Это было долгое странствие. И я хочу услышать, что вы видели в мире мертвых.

Кедрин кивнул и послушно последовал за Уланом. Похоже, Корд объявил гостеприимство в отношении высокого гостя своим исключительным правом. Оглянувшись, юноша увидел, как шаманы разбирают шебанг, в котором они сидели. Двое уже несли шкуры и шесты на вершину кургана, чтобы сжечь их на костре. Вдоль пути их следования выстроились гехримы.

Стол в хижине Корда уже ломился от вина и пива. Вокруг собрались ала-Уланы — им, как и Корду, не терпелось услышать о Нижних пределах. Тем временем принесли еду, и влюбленные поняли, что голодны. Во время путешествия они не ощущали не только движения и времени, но и потребностей тела, но теперь их плоть требовала пищи и питья. Они ели с аппетитом, не прерывая рассказа. Варвары кивали, преисполненные уважения, которое перерастало в исполненный почтения трепет. Рабы, подносившие новые котлы и блюда, то и дело замирали за спинами вождей, чтобы послушать рассказ, и Корд подгонял их недовольными окриками. Ала-Уланы наперебой выкрикивали вопросы, Уинетт едва успевала переводить. Наконец, Корд возвысил голос и объявил, что пришло время для настоящего празднования. Кедрин попытался протестовать, но тщетно. Их с Уинетт почти вытолкали наружу. Юноша прижал к себе Сестру, скорее ради спокойствия. В этот момент их подхватили, и через миг они оказались на щитах, которые поднимали себе на плечи гехримы.

Корд уже стоял возле этого импровизированного возвышения, дружески обнимая за плечи Тепшена. Потом он шагнул вперед и что-то проревел на языке Дротта, щиты качнулись, и гехримы двинулись вперед. За ними последовали ала-Уланы, а следом, как поток, покатилась огромная толпа варваров. Процессия трижды обошла курган Друла и потекла через становище, огибая тесные ряды шебангов. Те, кто не присоединились к шествию, расступались, и Кедрин чувствовал, как их провожают восторженные и изумленные взгляды. То там, то здесь раздавались гортанные возгласы. Собаки носились по всему становищу, оглашая место Сбора оглушительным лаем. Кедрину казалось, что эти крики разносятся по всему Белтревану… а, может быть, их слышат и в Королевствах? Он улыбнулся, чувствуя, как его вновь охватывает безмерная радость. Сияющие лица казались полноводной рекой, из которой, как остроконечные скалы, торчали шебанги. Он перестал следить, куда двигается процессия. Вправо, влево, вокруг становища, потом опять между жилищами… Лишь когда гехримы остановились и опустились на колени, он огляделся спокойно и увидел шебанг Корда.

К этому времени начали сгущаться сумерки. Героям было снова дозволено ступить на твердую землю. Костер на кургане прорезал темноту, затмевая первые звезды. Казалось, пламя рвется к небу, и кружевной диск луны, которая провожала их в Нижние пределы, обгорел в этом пламени и стал чуть уже. Толпа начала расходиться. Охваченный странным волнением, Кедрин сжал руку Уинетт и повел ее в шебанг.

Стол уже очистили, оставив лишь несколько рогов и кувшин с пивом. Полог из шкур в углу отгораживал лежанку. Корд наполнил рог пивом и явно вознамерился произнести тост. Глаза Улана сверкнули, потом он по-медвежьи дернул головой, что-то пробормотал и, споткнувшись, рухнул на кучу мехов. Через мгновение шебанг огласился могучим храпом. Рабы приблизились к нему, один начал раздевать вождя, а другой, покосившись на гостей, натянул между столбами ковер.

Кедрин, Уинетт и Тепшен остались наедине. Юноша чувствовал, как непонятное чувство нарастает.

— Были бы здесь бани… — пробормотала Уинетт.

— Подожди, — коротко отозвался Тепшен и вышел.

Кедрин крепче прижал к себе Уинетт.

— Я… я чувствую себя, как перед своей первой битвой. Ты не боишься? Я не уверен… но…

— Знаю, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу. — Я тоже. Давай вымоемся, если получится, а потом…

Ее голос сорвался, наступило молчание. Кедрин держал ее в объятьях.

Он был счастлив уже этим, хотя к чувству победы, которое все еще переполняло его, примешивалось еще что-то — то ли тревога, то ли опасение.

Тепшен вернулся с рабами, которые принесли несколько деревянных обручей. Обручи соединили, обтянули шкурами — и вот уже на полу стояло нечто похожее на кадку, а рабы наполняли ее горячей водой. Лукаво улыбнувшись, кьо предложил Уинетт вымыться первой и скромно увел Кедрина в тамбур.

Рабы внесли вслед за ними стол, и Тепшен наполнил вином две кружки.

— Ты переменился. И Уинетт тоже.

— Она любит меня. Она это сказала.

— Наконец-то, — буркнул Тепшен. — Много же понадобилось времени.

— Разве это было так заметно? — нахмурился Кедрин.

— Всем, кто вас видел, — кьо снова улыбнулся и поднял кружку. — За ваше будущее.

— Она еще не сказала, что снимает с себя обет.

— Ей не нужно говорить. Прочти в ее глазах.

Кедрин вздохнул и какое-то время озабоченно разглядывал столешницу, потом смущенно улыбнулся.

— У меня мало опыта… в любви. Что я должен делать?

— Что делать? Ты мужчина, а она — женщина. Вы сами поймете.

— Она все еще Сестра. И у нас… не было свадебного обряда.

— Он и не нужен, — ответил Тепшен. На его тонких губах по-прежнему играла улыбка. — И не думаю, что Уинетт долго останется Сестрой.

— Ты думаешь, нам стоит…

Кьо кивнул.

— Конечно.

— До того, как…

Тепшен снова кивнул.

— Не уверен, — отозвался юноша.

— Тогда пусть решает Уинетт, — проговорил кьо. — Она от своего согласия теряет, ты — приобретаешь. Пусть решает сама.

— Я волнуюсь, — признался Кедрин.

— Это неудивительно, — голос Тепшена звучал серьезно, но улыбка еще осталась. — Но ты это преодолеешь.

— Если Уинетт решит…

— Да, если Уинетт решит.

— Можешь войти, — донесся из-за полога голос Уинетт.

— Я переночую с гехримами, — тихо сказал Тепшен. Улыбнувшись в ответ, Кедрин прошел за занавеску.

Над кадкой поднимался пар. В помещении никого не было, даже рабы куда-то ушли. Кедрин разделся и с удовольствием забрался в воду. Он отмывался долго, словно хотел смыть нечто большее, чем телесную грязь. Потом вытерся и аккуратно собрал одежду. Стояла тишина, которую нарушал лишь громкий храп Корда. Кедрин глубоко вздохнул. Казалось, его сердце колотится о ребра.

Пусть решает Уинетт…

Губы пересохли. Бесшумно ступая босыми ногами по мехам, он приблизился к пологу, за которым располагались лежанки.

Пусть решает Уинетт…

Он отвел полог, ступил в темноту, и она сомкнулась за ним. Возвратив зрение, он на миг снова стал слепым. Бросив одежду, он ощупью пробрался к груде подушек и мехов, которые служили постелью.

Он скользнул под покрывала и стал ждать. Странно было чувствовать, как глаза привыкают к темноте — теперь, когда он прозрел. Ему казалось, что он перестал дышать. Тело наполнилось звоном, каждая клеточка трепетала в ожидании… чего? Хочет ли он, чтобы Уинетт оказалась рядом? Может быть, лучше, чтобы их по-прежнему разделял полог? Или просто поговорить с ней. Подождать, пока они не вернутся в Королевства. Подождать до… настоящей свадьбы.

Теплая нежная ладонь коснулась его бедра… и он захлебнулся от восторга, который смыл все сомнения.

— Уинетт? — шепнул он.

— Кедрин, — ответила она и обвила руками его плечи, прижимая его к себе.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя.

Их губы соединились. Он приник к ней, всем своим существом впитывая ее тепло, аромат ее волос и кожи. Он вплавлялся в ее тело, мягкое, как воск, тонул в ее объятьях. Тревога исчезла, осталось лишь щемящее чувство победы и беспредельного счастья — большего, чем он до сих пор знал.

— Но твой обет…

Ее голова запрокинулась, открывая шею поцелуям. Казалось, он чувствует, как под нежной кожей пульсирует кровь.

— Госпожа дарует нам право выбирать, — шепнула Уинетт. Ее пальцы запутались в его в волосах, ладонь чуть напряглась, понуждая его губы опуститься ниже. — Это мой выбор.

Повинуясь, он миновал твердый уступ ее ключиц и с волнением двинулся туда, где возвышались два мягких холмика.

— Я рад.

Это были последние слова, которые они сказали друг другу этой ночью. Он ощутил, как сосок твердеет под его губами; она застонала. В словах не было нужды. Они знали: не только их тела сливались, обретая наслаждение и счастье, перед которым меркнет любое описание.

Этой ночью соединились их пути, образовав связь, которую не дано разорвать никаким силам.

На эту ночь их мир стал восхитительно тесным. Не существовало ни Сбора, ни Белтревана, ни Королевств. Не было ни Посланца, ни его господина, не было никакой опасности или угрозы. Была лишь теплая темнота, где они добровольно отдавали себя друг другу, не желая ничего, кроме единения. Это была настоящая брачная ночь, больше, чем могла даровать любая церемония, любой обряд.

Она закончилась слишком скоро. Снаружи послышались гортанные голоса — Дротт пробуждался. Корд чего-то требовал охрипшим голосом. Влюбленные очнулись от дремоты с новыми, прежде незнакомыми ощущениями. Постель — одна на двоих… ничем не стесненное соприкосновение… светлые волосы, рассыпавшиеся по подушкам, застенчивая улыбка… Кедрин разглядывал сонное лицо Уинетт, потом потянулся к ней и нежно поцеловал. Ее васильковые глаза открылись на мгновение, заполнив весь мир.

— Какая ты красивая, — сказал он.

— Ты тоже… — казалось, слова не были связаны с движением ее губ, которые ласкали воздух — и сами ждали ласки. — Но я это знала.

Кедрин вопросительно улыбнулся, но его глаза уже ласкали ее тело.

— Разве ты не помнишь? — Уинетт фыркнула. — Когда ты лежал раненый в Высокой Крепости, в больнице? И я застала тебя раздетым?

Кедрин рассмеялся и снова сжал ее в объятиях.

— Я не думал тогда, что все так случится, — он зарылся лицом в ее волосы. — Но, наверно, я тоже полюбил тебя… именно тогда. Как только увидел.

— Я тоже… только я не знала, что люблю тебя, — их губы на мгновение соприкоснулись. — И не догадывалась, что так сильно.

— Ты ни о чем не сожалеешь? — спросил он. Окружающий мир все более громогласно напоминал о себе.

— Ни о чем. Что бы я ни потеряла, я приобрела больше. Я это поняла, когда мы стояли перед Борсом.

— Хвала Госпоже, — пылко произнес юноша.

— Воистину… хвала Госпоже.

Они оделись и вышли. Корд и Тепшен уже завтракали. Только сейчас влюбленные ощутили запах свежеиспеченного хлеба и жареного мяса. Корд повернул к ним растрепанную голову.

— Вы хорошо… спали?

В его словах Кедрину почудился недвусмысленный намек. Юноша почувствовал, что заливается краской, и от смущения покраснел еще больше.

— Да… спасибо.

Улан расхохотался. Кедрин взглянул на Уинетт и увидел, что она тоже зарделась, но на ее лице по-прежнему сияла улыбка.

— Благодарю, — с достоинством произнесла она, породив новый взрыв хохота, — прекрасно.

Тепшен Лал, как всегда, бесстрастный, поднялся и отвесил вежливый поклон.

— Вы голодны? — осведомился он, указывая на свободные стулья.

— Как волки.

Кедрин засмеялся — просто потому, что чувствовал себя счастливым.

День выдался великолепный. Казалось, солнце заглядывает сквозь неплотно закрытый полог, чтобы благословить их. Ветер развернул в ослепительном лазурном небе огромные белые стяги перистых облаков. Морозный воздух хрустел, сдобренный запахами пищи и дыма — и в этом было что-то, напоминающее о возвращении домой после долгого странствия. Влюбленных больше не смущал ни громовой хохот Корда, ни тонкая улыбка Тепшена… Они знали: все одобряют их и разделяют их счастье.

— Что дальше? — спросил Корд, не утруждая себя церемониями. — Вы остаетесь здесь — или возвращаетесь в Королевства?

— Возвращаемся, — Кедрин покосился на Уинетт, прося взглядом поддержки.

— Это необходимо, — проговорила она. — Мы должны исполнить свой долг.

Улыбка Корда погасла. Их цели не были для него секретом. Улан не ладил с шаманами, но ему не хотелось обижать бога, который правил Белтреваном.

— Ты пойдешь против Посланца, — Улан по-прежнему говорил по-тамурски, но гортанный акцент, казалось, стал сильнее.

— Это необходимо, — повторил Кедрин. — Это наш долг.

— В этом я тебе не помощник, — отозвался Корд. — Ты укрепил мою власть. Спасибо тебе за это. Но я не могу посылать своих людей против Эшера.

— Я бы никогда тебя об этом не попросил, — твердо произнес Кедрин. — Я прошу только соблюдать договор, который мы заключили. Поддерживать мир.

— Непременно, — ответил Улан. — Мои гехримы проведут тебя к Высокой Крепости, к самым воротам. Когда выезжаешь?

Кедрин переглянулся со своими спутниками.

— Сегодня.

— Да будет так, — Корд кивнул. — Я дам тебе еды в дорогу.

— Благодарю тебя.

Этот разговор удивил Кедрина. Какой крепкой оказывается дружба, когда люди говорят друг с другом открыто!

Покидая место Сбора, Кедрин и его спутники снова оказались в центре внимания. Казалось, все племя покинуло жилища. Корд ехал чуть впереди, и Кедрин узнал одну из лошадей, подаренных во время мирных переговоров. Тепшен замыкал процессию, а по бокам шествовали вооруженные гехримы в тяжелых мехах: на время пребывания в Белтреване хеф-Аладору полагалась подобающая охрана. Издали доносился грохот трещоток и заунывные свистящие переливы. Корд объяснил, что шаманы творят обряд, чтобы обеспечить безопасный путь. Возможно, Улан укрепил свои позиции, но не за счет шаманов: оказав помощь Кедрину, они явно приобрели уважение Дротта.

На краю оврага, который проходил по границе становища, Корд натянул повод и остановил коня.

— Поезжайте смело. Пусть ваша богиня хранит вас. Чтобы ни случилось, Корд, Улан Дротта — ваш друг. И… — он моргнул покрасневшими глазами, — не забудь о тех лошадях, которые ты обещал.

— Не забуду, — твердо ответил Кедрин.

— И береги свою женщину. Это твоя удача.

— Конечно. Прощай, Корд. Прощай, друг мой.

Улан поднял руку. Гехримы выехали вперед, и маленький отряд двинулся вперед, по чуть заметной извилистой тропинке. Снег смерзся и хрустел под копытами лошадей. Вскоре они перевалили за хребет, и становище исчезло из виду.

Лошади отдохнули, получили корм перед отъездом и теперь шли бодрым шагом. Кедрин глядел по сторонам. Как много отнимала слепота! Прикосновения Уинетт было недостаточно, чтобы увидеть все великолепие зимнего леса, которое сейчас предстало его глазам. Могучие старые деревья застыли в тяжелых плащах, как заколдованное войско. Чуть заметные порывы ветра наполняли воздух россыпью алмазных блесток. С ветвей то и дело срывались мягкие комья и беззвучно исчезали среди подлеска. Заиндевевшие кусты казались полупрозрачными. Подлесок напоминал скопление странных скульптур, под ними лежали таинственные темно-голубые тени. Белые облака пара оседали кристалликами, копыта взбивали снежную пыль. Эти дикие места так прекрасны… Трудно поверить, что в этих лесах правит Эшер, повелитель лжи.

Возможно, Он и сейчас готов преградить им путь в Королевства. Если Ему удалось разрушить Фединский Перевал, который находится на границе Его владений, на что Он способен здесь, где ничто не сдерживает его мощь? И все же… Их товарищи погибли, но Уинетт, Тепшену и самому Кедрину удалось спастись. Затем меч Тепшена открыл им путь к Дротту. Шаманы не желали помочь им, но Корд смог добиться своего, и путь в Нижние пределы был открыт. Там Кедрина хранили талисманы… и любовь Уинетт.

Так может быть, могущество Эшера и в самом деле иссякает? И Он не сможет их остановить? А в Королевствах, где правит Госпожа и Эшер почти бессилен… Сомнений быть не может: Посланец потерпит поражение.

Мир был прекрасен. Они с Уинетт отныне принадлежат друг другу. Кедрин тряхнул головой и рассмеялся.

Его смех прервал размышления Уинетт. Она повернулась к юноше и отбросила прядь волос, выбившуюся из-под капюшона.

— Ты так счастлив!

— Я понял, что мы победим, — ответил Кедрин. — И нас ничто не остановит.

— Мы многого достигли, — чуть сдержанно отозвалась она. — Но Посланец еще не побежден.

— Ты права.

Кедрин улыбнулся и поглядел ей в глаза. Он почувствовал, как его скакун примеривает шаг к ее коню.

— Но вспомни: мы прошли в Нижние пределы. И… ты теперь со мной. Ты была такой отважной! Я чувствую, что нас уже ничто не одолеет.

— Да подтвердит Госпожа твои слова, — Уинетт улыбнулась в ответ, и у Кедрина вновь захватило дух от ее красоты. — Я верю, так оно и будет…

Они ехали до полудня, потом поели и дали лошадям отдохнуть и двинулись дальше. В сумерках маленький отряд вновь остановился. Гехримы поставили шатры вокруг огромного дуба. После ужина влюбленные какое-то время сидели у костра, любуясь пламенем… А потом, уединившись за пологом, под меховыми одеялами, продолжили волнующее познание друг друга.

Противоречия, во власти которых до сих пор находилась Уинетт, держали ее в непрерывном напряжении. Теперь оно исчезло. Сделав выбор, она посвятила себя любви с той же полнотой, как прежде служению. Не осталось ни сожалений, ни сомнений. Разделив ложе с Кедрином, она приняла новый путь всем сердцем. Они наслаждались друг другом искренне, не испытывая угрызений совести. Это была часть их служения. Госпожа благословила их выбор. Они сами не знали, откуда пришло это понимание… и были слишком утомлены, чтобы заметить, что засыпают в мягком лазурном мерцании талисманов.

Погода стояла на удивление тихая. Время от времени начинал падать снег, но огромные мягкие хлопья лишь усиливали очарование зимнего леса. Гехримы уверенно вели отряд, выбирая путь в лабиринте тропок. Вскоре впереди показалась река; как объяснили проводники, она называлась Саран. Пять дней Кедрин и его спутники ехали вдоль ее русла на юго-восток. На шестой день произошла встреча, которой не ждал никто.

Сначала никто не заметил всадника, затаившегося среди темных стволов могучих буков. Потом Тепшен насторожился — и тут из-за деревьев донесся крик:

— Эй, друзья! Какая приятная встреча!

Гехримы мгновенно окружили Кедрина и Уинетт. Их луки были украшены красными и белыми перьями, но любому, кто рискнет пренебречь этим знаком мирных намерений, пришлось бы плохо. Однако Тепшен, который уже держал на прицеле чуть заметную фигурку, убрал стрелу и крикнул:

— Браннок!

— Он самый, — торжественно проговорил Опекун Леса, показываясь из-за деревьев. Его смуглое лицо сияло улыбкой, но в руках полукровки все еще изгибался натянутый лук.

Уинетт торопливо обратилась к гехримам, но те уже убирали оружие.

Тем временем Браннок, заправив лук в колчан и спешившись, уже направлялся к Кедрину, ведя в поводу двух лошадей.

— Могу поклясться, ваши поиски завершились успехом, — лукаво проговорил бывший разбойник. Казалось, они встретились на улице Андурела, а не посреди лесов Белтревана.

— Так и есть, — Кедрин улыбнулся, спешился и заключил Браннока в объятия. — А как ты здесь оказался? Ты здесь… как Опекун Леса?

— Как искатель истины, — откликнулся Браннок, напуская на себя таинственный вид и явно наслаждаясь удивлением, вспыхнувшим в глазах Кедрина. — Сестра Уинетт, Тепшен… как поживаете?

— Спасибо, неплохо, — отозвался кьо. Он был явно озадачен. — Ради чего ты здесь?

— Как я уже сказал, ради истины… той самой, которую вы уже нашли, — не обращая внимания на нетерпеливый жест Тепшена, Браннок всмотрелся в лицо юноши.

— Ты снова видишь! Нашел этого безумного мертвеца?

— Да. Мы с Уинетт проникли в Нижние пределы и нашли его. Он вернул мне зрение.

— Я рад, — просто сказал полукровка.

— Почему ты здесь? — повторил Тепшен чуть громче.

— А Вы стали еще прекраснее, Сестра, — бывший разбойник, как ни в чем не бывало, одарил Уинетт восхищенной улыбкой. — Кажется, путешествие пошло Вам на пользу.

— Несомненно, — улыбнулась она. — Правда, я больше не Сестра.

— Вот как? Так ты, наконец, увидела свет… и сияешь в его лучах.

— Спасибо. Но почему ты здесь?

— В Твердыню Кэйтина пришла весть, что Фединский Перевал завалило, — Браннок отвесил в сторону Тепшена учтивый поклон, — Бедир и Ирла отправились в Высокую Крепость и попросили меня, чтобы я вас нашел. Точнее, выяснил, живы ли вы еще… или Эшер своего добился.

— Они, должно быть, в горе, — озабоченно проговорила Уинетт.

— Они на самом деле очень встревожены, — ответил Браннок. — Но теперь их ждут добрые вести… и не только вести.

— Так они в Высокой Крепости? — спросил Кедрин.

— Конечно.

— Ты слышал что-нибудь о Посланце?

— Ни слуху ни духу. Зима правит в Королевствах, и все тихо.

— Возможно, оно и к лучшему, — вздохнул принц. — Но теперь нам надо спешить, чтобы они успокоились.

— Так поехали, — буркнул Тепшен, — и пусть этот болтун вещает по дороге.

— Ты, как всегда, бесподобен, — отозвался Браннок.

На этот раз Тепшен не сдержал улыбки.

— Садись в седло, друг. Поехали.

— И пусть этот… э… мастер клинка поведает мне о ваших приключениях, — Браннок вскочил на мышастую кобылку и лукаво покосился на Кедрина и Уинетт. — Хотя бы то, что подходит для посторонних ушей.

* * *

Под руководством Эшривели приготовления к свадьбе шли быстро. Принцесса сама придумывала платья, которые шили для нее портнихи Белого Дворца, и сама отбирала музыку для танцев, заставляя музыкантов спешно сочинять новые мелодии. Повара, состязаясь в изобретательности, осаждали ее покои, чтобы представить на суд невесты рецепты изысканных яств. Винные погреба были перерыты сверху донизу, ибо вина должны были быть не только выдержаны, но и подходить к торжественному случаю. Галичане наводнили городские лавки и раскупали наряды и ткани. Медри носились между столицей и ближайшими городами, развозя приглашения аристократам Кеша и Тамура. Торговцы самоцветами, тканями и съестным уже благословляли принцессу и ее избранника, ибо такого оживления торговли Андурел не знал со дня коронации Дарра. И когда посланцы Хаттима Сетийяна появлялись в какой-нибудь лавке, хозяин не знал, как им угодить. Андурел бурлил в предчувствии праздника.

Как можно было в чем-то сомневаться, видя, как принцесса носится по всему дворцу, сияя от счастья? Хаттим по-прежнему держался с невероятной предупредительностью, его было не в чем упрекнуть. Это признавал даже «кружок заговорщиков» во главе с королем. Ирла рассказала мужу о своем разговоре с Сестрой Бетани. Бедир долго обсуждал его с Дарром и Ярлом, но они так и не сумели подтвердить подозрения Ирлы. Может быть, эти мысли и вправду вызваны страхом за жизнь Кедрина? В довершение всего Эшривель упросила ее и Арлинне принять участие в предсвадебных хлопотах. Принцесса ежеминутно спрашивала их мнения о свадебных нарядах, о подробностях ритуалов, о музыке, о винах… и всякий раз это сопровождалось хвалебными гимнами в адрес Хаттима. Не стоило даже пытаться пробиться сквозь эту розовую завесу со своими сомнениями.

Дарру, Бедиру и Ярлу пришлось не легче. Хаттим был по-прежнему готов принять любое предложение, согласиться с любым замечанием… Это было похоже на бой с тенью: каждый удар уходил в пустоту, отнимая силы и порождая нелепое чувство бессилия. Без их одобрения обряд не мог состояться. Но личные пристрастия не значили ничего. Хаттим имел право жениться на Эшривели, и оспорить это право было невозможно: поступки, которые могли вызвать порицание, остались в прошлом. День свадьбы неумолимо приближался. Подобно своим женам, правители были вынуждены участвовать в приготовлениях — например, расквартировать галичских военачальников.

От Кедрина не поступало никаких известий… пока не появился старый друг — словно таинственным образом узнал об их тревогах и сомнениях.

В тот день им наконец-то удалось остаться в одиночестве. Бедир изучал список галичских воинов, расположившихся во дворце и в городе. Его супруге только что принесли для примерки новое платье, когда слуга доложил о прибытии Галена Садрета.

Через мгновение капитан «Вашти» заполнил собой дверной проем. Кажется, он стал не только шире, но и выше, но его лицо по-прежнему сияло, как полная луна. Оправив короткий щегольский плащ, напоминающий цветом жука-бронзовку и отороченный черным мехом, он обнажил голову, озарив покой блеском своей лысины, и поклонился.

— Правитель Бедир, госпожа Ирла… — прогудел он, потрясая оконные стекла, — рад вас видеть!

— И мы тоже, Гален, — улыбнулся Бедир, приглашая великана войти. — Как поживаешь?

Гален опустился на стул, и гнутые ножки жалобно затрещали.

— Не хуже прочих. Одно плохо. Говорят, лучше дурные вести, чем никаких… вы понимаете, это я о Кедрине. Мне это не нравится.

— Он вернется, — твердо сказала Ирла. — Браннок отправился на поиски.

— Никто лучше не справится, — одобрил Гален, освобождаясь от плаща и протягивая к огню ноги. Его сапоги из черной блестящей кожи при случае могли бы служить ведрами, а ярко-малиновая рубашка и брюки ей в тон затмевали пламя. — Да поможет ему Госпожа. Я молюсь об этом.

— На то похоже, — фыркнул Бедир.

— Почему бы не принарядиться на берегу? — Гален недоуменно пожал плечами. — К тому же… видел ты этих галичских павлинов, что бродят по всему Андурелу? Я-то чем хуже?

Бедир коротко рассмеялся: численность «павлинов» и вправду была весьма внушительной — это наглядно подтверждала длина списка, который он только что читал. Правитель вопросительно кивнул в сторону кувшина с эвшаном, и Гален просиял. Едва кубок был наполнен, лодочник залпом осушил его и блаженно вздохнул.

— Клянусь Госпожой… — пробормотал он, — в такие холода — как раз то, что надо.

— Твои дела страдают? — спросила Ирла.

Гален кивнул.

— Торговля плохо идет, когда ветер с севера. Говорят, выше Нируэна Идре встала — отродясь такого не помню. Так что сидеть мне без работы… хотя, может, оно и к лучшему.

Он вопросительно посмотрел на Бедира; тот улыбнулся и снова наполнил кубок, на этот раз не забыв и о себе.

— Вот что мне пришло в голову. Фединский перевал, говорят, завалило. Значит, ему одна дорога — через Высокую Крепость. Если вы захотите, чтобы Кедрин добрался сюда побыстрее, только скажите. Я его дождусь в Крепости… а при попутном ветре «Вашти» бегает побыстрее любой лошади.

— Гален! — Ирла в восторге хлопнула в ладоши. — Да тебя сама Госпожа послала!

— Может оно и так, — лодочник поскреб лысину, — уж больно неожиданно меня осенило.

— Отличная мысль, — согласился Бедир, — хотя я бы предложил ее несколько улучшить.

Гален вопросительно поднял бровь, уподобившись гигантской сове — если только совы бывают таких размеров.

— До свадьбы два дня. Подожди нас, Гален. Чем везти Кедрина к нам, отвезешь нас к нему.

— Сразу после церемонии? — с сомнением спросила Ирла. — Не слишком скоро?

— Наше присутствие необходимо только на время обряда и на пиру, — улыбнулся Бедир. — Потом Хаттим может оставаться в Андуреле, может отправляться с Эшривелью в Усть-Галич — это нас не касается. Я уверен, Дарр все знает и на нас не обидится.

— Я думала, нам следует остаться и понаблюдать за Хаттимом. Когда его объявят наследником…

— Наследником, а не королем. Дарру еще править и править. К тому же он будет рад получить весть об Уинетт — не меньше, чем мы о Кедрине.

— Тогда так и сделаем!

Ирла кивнула и засмеялась. Взглянув ей в глаза, Бедир уже не увидел ни следа сомнений.

— Мы сможем отплыть наутро после свадьбы? — спросил он.

— Да хоть сейчас, — прогремел лодочник. — Заново законопачена, каюты утеплили… Правда, ребята гуляют по тавернам — делать-то нечего… Но речной ветерок их взбодрит.

— Тогда — да будет так, — улыбнулся Бедир. — Через три дня.

— В добрый путь.

И Гален многозначительно покачал перед ним пустым кубком.

* * *

Ночью в Белом Дворце начался переполох. Хаттима Сетийяна и несколько его придворных — всех, кто праздновали назначение Чэйдина Химета — поразил странный недуг. По слухам, правитель Усть-Галича страдал от мучительной боли в желудке, его рвало кровью… и что он близок к смерти. Прочим было не легче.

Дарра, Бедира и Ярла подняли с постелей. Разумеется, больше всех перепугалась Эшривель. Она требовала, чтобы ей позволили остаться в покоях ее возлюбленного и ухаживать за ним. Супруги правителей бросились успокаивать обезумевшую принцессу, которую пришлось чуть ли не силой выпроваживать из спальни Хаттима.

Галичанин и в самом деле выглядел хуже мертвого. Кожа приобрела землистый оттенок, золотые волосы слиплись от пота, глаза ввалились, тело сотрясали судороги.

— Я пошлю в Училище, — проговорил Дарр. — Бетани пришлет лучших Целительниц.

— Нет, — простонал Хаттим. — Пусть Сестра Тера лечит меня.

Дарр покосился на Сестру. Темноволосая девушка осторожно поила галичанина какой-то прозрачной жидкостью.

— Может, Вам нужна помощь? — спросил король.

Сестра покачала головой, отставила чашку и вытерла правителю лоб.

— Нет, Государь. Я смогу вылечить моего господина. Думаю, вино было испорчено. Он поправится.

— Он совсем плох, — с тревогой проговорил Дарр.

— Он сильнее, чем может показаться, — успокоила Тера. — Уверяю тебя, Государь, к утру ему станет лучше.

— Если он умрет, — пробормотал Ярл — так тихо, что его мог слышать только Бедир, — конец всем нашим мучениям.

Бедир кивнул. Однако его раздирали противоречия. Хорошо, если выйдет так, как говорит Ярл. Но он не мог без сострадания смотреть на галичанина.

— Видите, он уснул, — Тера опустила голову Хаттима на подушки. Веки правителя чуть дрогнули, с пересохших губ сорвался вздох. — Теперь меня ждут остальные.

Она взяла сумку с лекарствами и быстро удалилась. Дарр, Бедир и Ярл остались у постели Хаттима, и каждый думал о своем. Слуги бесшумно убирали полотенца, перепачканные рвотой. Хаттим больше не бился, его дыхание стало ровным.

Дарр первым нарушил молчание.

— Кажется, снадобье Сестры помогает.

— Жаль, — откликнулся Ярл.

— Я не питаю особой любви к Хаттиму, — король вздохнул и покачал головой. — Но я бы не хотел ему такой смерти.

— Уж больно ты добр, — проворчал кешит, с ненавистью косясь на южанина.

— Он спит, — Бедир с трудом подавил зевок. — Советую последовать его примеру.

Возражений не последовало. Слуги напоследок получили указание присматривать за Хаттимом и тотчас позвать Сестру Теру, если судороги возобновятся, после чего правители покинули спальню.

— Я хочу поговорить с дочерью, — проговорил Дарр. — А вашим супругам, наверно, тоже стоит пойти спать.

Действительно, Ирла и Арлинне все еще утешали Эшривель. Принцесса рыдала, требуя, чтобы ей позволили ухаживать за Хаттимом. Подмога подоспела вовремя. Отец и правители в один голос заверили, что ее возлюбленный спокойно уснул до утра и помощь не потребуется. Лишь после этого Эшривель согласилась вернуться в свою спальню и удалилась, пылко восхваляя искусство Сестры Теры.

Утром им пришлось убедиться, что работа Сестры Целительницы стоила этих похвал. Правитель Усть-Галича и его свита вернулись к жизни, таинственный недуг напоминал о себе лишь легкими болями в желудке и слабостью. Некоторые из галичан отказались от завтрака. Сам Хаттим, правда, предпочел остаться в постели, но твердо заявил, что свадьба состоится в назначенный день. Это было первое, что услышали Дарр и правители. Эшривель уже сидела у постели жениха. При этих словах она просияла и посмотрела на отца. Ее взгляд был исполнен восторга.

— Какое мужество, правда?

— Я бы не посмел тебя огорчить, — галантно отозвался Хаттим. Его слабая улыбка напоминала рассвет в плохую погоду. — И… ты же знаешь, какой я эгоист. Я хочу быть счастливым — и меня ничто не остановит.

Эшривель рассмеялась и пригладила ему волосы.

— Ты уверен? — спросил король. — Церемонию можно отложить.

— Ни за что, — Хаттим покачал головой и взял Эшривель за руку. — Я не хочу ждать ни мгновения.

— Тогда мы тебя оставляем.

— … в самых прекрасных руках, — договорил южанин и указал глазами на свою невесту и Сестру Теру, которая хлопотала рядом.

— Какая жалость, — фыркнул Ярл, когда они вышли в прихожую.

Бедир похлопал недовольного кешита по плечу.

— Может быть, Госпожа спасает его ради великих дел.

В тот же день Ярл получил новую пищу для подозрений. Слуга передал кешскому правителю, что Государь незамедлительно требует его в покои Хаттима. Правитель Кеша воспрянул духом. Наверно, галичанину стало хуже, а там, глядишь, вместо свадьбы придется справлять поминки. Однако едва Ярл переступил порог спальни, от его надежд не осталось и следа. Дарр и Бедир уже сидели у постели Хаттима. При виде их мрачных лиц Ярла охватило дурное предчувствие.

— Плохие новости, — проговорил вместо приветствия Дарр, теребя королевский медальон.

— Из лагеря пришла весть, — сказал Хаттим, убедившись, что не перебивает короля. — Чэйдин Химет мертв.

— Что? — ахнул Ярл. Мысль о яде напрашивалась сама собой.

— Тот же недуг… — галичанин скорбно опустил глаза. — Кажется, это из-за вина, которое мы пили в честь его назначения. Да простит мне Госпожа, вино я выбирал сам.

Он умолк и плотно сжал губы, словно воздерживаясь от более сильных выражений, потом покачал головой. Казалось, он спорил сам с собой и не находил себе оправданий.

— Ты не должен себя винить, — растерянно проговорил Дарр. — С тобой могло случиться то же самое.

— Меня лечила Сестра Тера… — голос Хаттима упал до шепота. — Если бы только я послал ее к Чэйдину…

— Ты не мог знать, — король совсем смешался. — Как ты мог знать заранее?

Смущенный собственными подозрениями, Ярл нахмурился.

— Так Чэйдин мертв? Значит, вино было отравлено?

— Испортилось, — пояснил Бедир. — Хаттим послал за Чэйдином, чтобы объявить ему о его назначении, и они распили бутылку вина. А вино оказалось испорченным.

— А Сестры его проверяли? — спросил Ярл, стараясь не выдать своих подозрений.

— Мы все выпили, — тихо отозвался Хаттим, — а бутылки выкинули. Их было две. Вино было старое — вот почему я его выбрал.

Ярл не нашел что сказать и только задумчиво хмыкнул.

— Я всех расспросил, — сказал Дарр, угадав ход его мыслей, — о дурных намерениях не может быть и речи.

— Кому понадобилось отравить Чэйдина? — печально усмехнулся Хаттим. — А заодно и половину моей свиты?

— Пострадали все, кто пил с ним, — вмешался Бедир. — Подозреваю, без Сестры Теры мы бы хоронили сейчас весь усть-галичский двор. К несчастью, в лагере Сестер не было.

— Бедный Чэйдин, — вздохнул Хаттим.

— Мы возвращаемся к тому, от чего ушли, — заметил кешит.

— Надо найти кого-то другого, — почти равнодушно проговорил галичанин. Казалось, он был поглощен горем.

— Свадьба завтра, — напомнил Ярл. — Может быть, ее все-таки отложить?

Сжав свой медальон в руке, Дарр покачал головой.

— Не думаю. Все готово. Конечно, это тяжелая потеря… но вряд ли стоит откладывать.

— Свадьба в день похорон… не будет ли это кощунством? — с тревогой спросил Хаттим.

— Не думаю, — повторил Дарр. — Все зашло слишком далеко. Поздно останавливаться. Остается только искать… другого.

— Кого? — спросил Ярл.

Король отвел глаза.

— Я не готов назвать кого-то… прямо сейчас.

— Мы это обсудим, — пришел на выручку правитель Тамура.

— Мое мнение неизменно, — Хаттим откинулся на подушки. — Любой, кого вы предложите, кто угодно. Сейчас я не в состоянии кого-то искать.

— Прекрасно, — провозгласил Дарр. — Мы известим тебя о нашем решении.

Хаттим вяло кивнул и закрыл глаза. Не решаясь его тревожить, король и правители покинули комнату.

Едва они вышли, Хаттим сбросил покрывала и вскочил. Резкая боль заставила его умерить пыл. В этот миг дверь отворилась и вошла Сестра Тера.

— Тоз! — воскликнул он. — Ты просто мастерски все придумал! Им и в голову не пришло меня заподозрить! И до свадьбы им никого не найти вместо Чэйдина!

— Да исполнится воля Эшера, — улыбнулся Тоз. — Как ты себя чувствуешь?

— Живот немного болит, — признался Хаттим. Он стоял посреди комнаты в одном исподнем, глаза горели торжеством. Новая победа была достигнута не слишком большой ценой.

— Это действие снадобья, которое ты принимаешь. Ты должен был выглядеть больным, чтобы никто ничего не заподозрил.

— Все так и получилось! Они видели, как я страдаю… а другие стонали на весь дворец. Ярл сомневался — я видел это по его глазам — но что он мог сказать? В чем они могли меня обвинить, когда я умирал у них на глазах? Им оставалось только сочувствовать. Видел бы ты, чего им это стоило! Они бы предпочли, чтоб я умер.

Колдун усмехнулся и покачал головой.

— А завтра ты женишься.

— Да, — Хаттим глубоко вздохнул и замер, наслаждаясь счастьем. — Они не успеют найти другого. Я стану наследником Высокого Престола и останусь правителем Усть-Галича… — улыбка погасла, и он спросил почти с тревогой: — Когда умрет Дарр?

Хрупкие плечи под лазурным одеянием дрогнули.

— Думаю, в твою брачную ночь.

— Так скоро? — Хаттим нахмурился. — Может, немного подождать?

— Зачем? Чтобы они предложили еще одного наместника? Огонь Эшера разгорелся — куй, пока горячо. Ты женишься на своей принцессе. Весь Андурел будет праздновать, и твои воины тоже… а ночью Дарр умрет. На рассвете ты станешь королем, а твое войско сокрушит любого, кто встанет у тебя на пути. Высокий Престол и Усть-Галич твои.

— А если Бедир и Ярл попытаются возражать, их объявят изменниками.

— Как только я сочту нужным, — на губах Сестры заиграла лукавая улыбка, — они окажутся в темнице. Кешская армия не посмеет сопротивляться. А если Кедрин Кэйтин жив… не думаю, что он бросит своих родителей.

— А если нет?

— Как только мы это узнаем, они умрут.

Хаттим рассмеялся, забыв о боли.

— Тоз! Мы их поймали! Теперь-то мы не проиграем! Королевства принадлежат нам!

— И Эшеру, — тихо напомнил Тоз. — Время Этой Женщины и Ее голубых кукол закончилось. Скоро придет время, когда здесь будет править другой Господин.

Хаттим сглотнул и помрачнел. Мысль о том, что теперь он служит Эшеру, все еще омрачала его торжество. Поздно. Он слишком далеко зашел, пути назад не будет. С ужасающей уверенностью он осознавал, какая судьба ждет его, если он решится заявить об этом открыто. И он эхом повторил за Посланцем:

— Время Эшера.

* * *

В день свадьбы рассвет над Андурелом поднял ало-золотые знамена. Казалось, на востоке разгорался огромный костер, и ночь отступала перед ликующим противником. Хмурая пелена, все еще висящая над городом, наливалась чистой сияющей лазурью. Солнце поднималось из-за горизонта — и ясная синева ширилась, заливая все небо, стирая все остальные краски, смыкаясь вокруг громадного лимонно-желтого солнечного диска. День, как истинный победитель, ступал на землю Королевств. Тучи ушли незаметно, пока город спал, северный ветер, столько дней терзавший Андурел, стих. Легкий свежий ветерок играл тысячами знамен и лент, украшавших улицы и дома, суда у причала легко покачивались на волнах. Несомненно, это был добрый знак: Госпожа благословляла брак правителя Усть-Галича и дочери Дарра. Даже те, кто считал эту свадьбу неразумным шагом, удивлялись своим сомнениям. Хаттим Сетийян оказался достоин руки Эшривели, а в будущем — и Высокого Престола.

Однако для «заговорщиков» и самого короля Дарра этого было явно недостаточно. Внезапная смерть Чэйдина Химета укрепила подозрения не только Ярла, но и остальных.

Почти всю ночь они выбирали нового претендента на трон Усть-Галича, но так и не нашли достойного. Один был слишком стар, другой слишком молод, третий слишком предан династии Сетийянов, четвертый казался слишком слабым, чтобы ей противостоять. Одни состояли в близком родстве с Хаттимом, другие не пользовались поддержкой или были малоизвестны. Любого из этих недостатков было довольно, чтобы отвергнуть претендента. О подозрениях, вызванных смертью Чэйдина Химета, уже никто не говорил — от разговоров все равно не было толку. Наконец было решено решить вопрос после свадьбы. С утра начались последние приготовления, но после бессонной ночи настроение было отнюдь не праздничным.

Согласно обычаю, жених и невеста завтракали каждый в своих покоях в обществе Сестры. Уединение Хаттима разделяла Тера, к Эшривели пригласили Сестру Бетани. В полдень правители Тамура и Кеша вместе с несколькими именитыми мужами, которые состояли в родстве с королевской семьей, пришли в покои Хаттима, чтобы проводить его к невесте.

Их супруги уже находились у Эшривели. Ярл, как старший из правителей, постучал в дверь.

— Уверен ли жених, что хочет войти? — спросила из-за двери Сестра Бетани.

— Уверен!

Еще дважды Ярл стучал, требуя разрешения войти. Еще дважды Сестра Бетани спрашивала, уверен ли Хаттим в своих намерениях, и Ярл подтверждал это. Тогда дверь распахнулась, и Бетани пригласила их войти.

Невеста, в платье цвета эстреванской лазури, отделанное по краю золотой каймой, сидела на кресле, словно на престоле. Ее волосы были гладко зачесаны назад и убраны под сетку из серебряных нитей. Рубаха и штаны, в которые был облачен жених, соперничали со свежевыпавшим снегом. Сюрко из серебряной парчи и мягкое сияние серебристой кожи сапог лишь оттеняло белизну шелка. Ярл встал слева от Хаттима, Бедир — справа, и правитель Усть-Галича опустился на одно колено перед принцессой.

— Я прошу тебя, перед лицом Госпожи и народом Королевств, — его голос чуть заметно дрожал. — Иди со мной, чтобы сегодня ночью мы могли стать мужем и женой.

— Я пойду с тобой, — проговорила Эшривель. — И стану твоей женой, а ты — моим мужем.

Она встала, ее тут же окружили служанки. Как велел обычай, Хаттим, все также под эскортом Ярла и Бедира, удалился и последовал по коридорам Белого Дворца в тронный зал. Там уже ждал Дарр, облаченный в пурпур и золото. На его голове сияла трехзубая корона Андурела. По обе стороны трона выстроилась дворцовая стража в начищенных до зеркала доспехах.

Тронный зал напоминал огромную ротонду. Мраморные ступени вели на возвышение у задней стены, к Высокому Престолу, который со времен Коруина занимали те, кто правил Тремя Королевствами. Гости уже собрались. Правители заняли положенные места на меньших тронах, на ступеньку ниже королевского. Ирла и Арлинне ввели Эшривель, оставили ее рядом с Хаттимом и поднялись к своим мужьям. Теперь жених и невеста стояли у подножья трона, у них за спиной уже собрались Сестры Андурела. Старшая Сестра Бетани вышла вперед. В зале воцарилось молчание. Тишину прорезал звучный голос Сестры. Воздев руки над молодыми, она произнесла:

— Да будет на вас благословение Госпожи.

Дарр поднялся, шурша тяжелым облачением.

— Хаттим Сетийян из Усть-Галича, по доброй ли воле и преданности своей берешь ты в жены эту женщину, Эшривель?

— Да, — ответил Хаттим.

— Во имя Госпожи, — спросила Бетани, — будешь ли ты любить и уважать ее?

— Буду.

Те же вопросы были заданы Эшривели, хотя в ответах никто не сомневался. Глаза принцессы сияли от радости.

— Отныне эти двое едины перед лицом Госпожи, — произнесла Бетани. — Пусть знают об этом все, кто здесь присутствует, и просят Ее благословить этот брак.

— Эти двое едины перед лицом Королевств, — эхом откликнулся Дарр. — Так будьте же верны друг другу с нынешнего дня и навеки.

Сестры произнесли молитву. Едва их голоса стихли, своды задрожали от восторженных криков галичан. Хаттим поднял жену на руки и понес ее из тронного зала в трапезную, которая располагалась этажом ниже. За ним, точно широкий шлейф, потянулась толпа гостей. Никто не удивился победоносной улыбке галичанина. Хаттим получил красавицу жену, теперь его ждет Высокий Престол… когда — да отсрочит Госпожа это событие! — умрет король Дарр.

Глава четырнадцатая

Свечи покрыли лицо Дарра неровными бликами. Ржавая маска… черные провалы на щеках, прорези морщин… и глаза словно потерялись на дне глазниц. Разглядывая себя в зеркало, король терпеливо ожидал, пока слуги освободят его от церемониального облачения — сегодня оно казалось ему невыносимо тяжелым. Он стареет. Король давно привык к тому, что его волосы редеют, смирился с сединой… но сейчас, вглядываясь в свое отражение, он впервые подумал, что становится дряхлым. Старость наступает слишком быстро. Может быть, это цена трехзубой короны, которая теперь одиноко лежала на бархатной подушке во всей своей великолепной простоте? Если бы не было Моренны, не было бы их свадьбы, не было бы Высокого Престола… Бедир всего на несколько лет моложе, но, кажется, годы его не берут. Только легкая проседь в волосах… А Ярл? Он старше их обоих, но выглядит человеком без возраста. Может быть, король и вправду держит на своих плечах Королевства? Тогда не диво, что годы так сказываются на нем. А может быть, беды этой зимы стали последней каплей, и годы наконец дали себя знать?

Выбравшись из туники, жесткой, как панцирь, Дарр вздохнул и заметил, что слуга вопросительно смотрит на него. Одобрительно кивнув, Государь заставил себя улыбнуться, но смог лишь вяло изогнуть губы. Ему и без того все известно. Поможет надеть исподнее, а парадное одеяние аккуратно сложит и уберет в шкаф… Если бы вместе с этим облачением можно было снять все заботы — снять и отложить куда-нибудь… хотя бы на время. Но это ему не дано. Королевские заботы останутся с ним всегда. Дарр улегся в кровать и отпустил слуг. Они уходили, как тени, гася свечи, оставив лишь одну у изголовья.

В эту ночь сон придет нескоро. Слишком многое надо обдумать… Наверно, он мало похож на счастливого отца, чья дочь только что вышла замуж по любви. Снова стоит вопрос о передаче галичского престола. Да еще и войско Хаттима, заполнившее Андурел… Новоиспеченный зять уверен, что все затруднения разрешатся, но сам ничего не предлагает. Слава Госпоже, первый вопрос Дарр волен решать, как сочтет нужным. Но день, когда войска покинут город, до сих пор не назначен. Хаттим сказал, что войска будут уходить постепенно. Сколько дней под стенами Андурела будет стоять военный лагерь? Дарр отогнал непрошеное сравнение с осадой. Выполняя приказ отца, Кемм собрал отряды кешских всадников, и сейчас они, наверно, уже встали на берегах Вортигерна. Но даже если к ним присоединится гвардия Белого Дворца, галичан будет больше…

Но почему это так его беспокоит? Зачем Хаттиму прибегать к силе — теперь, когда он стал законным наследником престола? Откуда это недоверие? Конечно, галичанин властолюбив — и никогда этого не скрывал… Но зачем ему рисковать, восстанавливая против себя Тамур и Кеш? Он и без того получит Высокий Престол. Он, Дарр, рано или поздно умрет. Кто посмеет оспорить права мужа Эшривели?

Дарр снова тяжело вздохнул. Может быть, вызвать Сестру Целительницу и попросить усыпляющего отвара? Он отказался от этой мысли и налил в чашу немного эвшана. Потягивая жгучую жидкость маленькими глотками, король размышлял, приводя свои мысли в порядок. Если бы Чэйдин Химет не выпил этого проклятого вина… Они бы получили хоть одну точку опоры. А если так и было задумано? Нет, не может быть. Хаттим и его придворные тоже пострадали, и не окажись рядом Сестры Теры… Дарр отбросил недостойные мысли. А как же Ирла, которой никогда не изменял здравый смысл, чьим суждениям он доверял? С каким волнением она говорила о сплетении судеб… правда, так и не смогла как следует его разглядеть. Нет, наверно, это только подозрения. Если даже допустить, что Эшер избрал Хаттима своим орудием, если Хаттим предался Властителю преисподней… Это означает лишь одно: Посланец проник в Королевства, более того, находится где-то неподалеку. Вчера Дарр снова говорил об этом с Ирлой и Бетани. Старшая Сестра опровергла эту возможность столь красноречиво, что смогла убедить даже Ирлу. Возможно, это и впрямь материнские тревоги. Дарр понимал ее, как никто другой: его дочь разделяла все испытания с Кедрином.

Он сделал еще глоток. Мысли текли потоком, сменяя друг друга… незаметно Дарр понял, что думает совсем о другом. Жива ли Уинетт? Или она лежит вместе с Кедрином под обломками Фединского Перевала? А если жива… Они все сильнее любят друг друга — все, кто их видел, замечают это. Но Уинетт всегда обладала более сильным характером, чем сестра. Она шла к Служению шаг за шагом, не слушая уговоров, отказавшись от престола и всего, что сулила ей Высокая Кровь. Если она все еще жива — возможно ли, чтобы она отказалась своего призвания последовать зову чувства? Но если нет… Он снова пригубил и поморщился. Если только это возможно — то, вернувшись из Белтревана, они отпразднуют свадьбу. И тогда… Как старшая дочь, Уинетт имеет больше прав, чем Эшривель, и Высокий Престол обретет более достойного наследника. Король усмехнулся. Можно еще долго тешить себя всеми этими «если» и «может быть». Есть лишь то, что существует безусловно, сейчас. То, что происходит сейчас в спальне этажом ниже… Но искушение было слишком велико, слишком приятно. Если Уинетт и Кедрин живы… если наконец-то открыли друг другу свои чувства… если они благополучно выбрались из Белтревана… если они поженятся… Тогда Хаттиму не останется ничего, кроме как отказаться от своих притязаний — и это не будет ни унижением, ни оскорблением. Они с Эшривелью отправятся в Тессорил и будут наслаждаться счастьем. А Кедрин и Уинетт, когда придет время, примут Высокий Престол. Несомненно, они станут править мудро.

Слишком много «если», слишком много «может быть». С севера по-прежнему никаких вестей. Похоже, в конце концов корона достанется Хаттиму. Следовательно, самая неотложная задача — найти ему преемника. Дарр снова вернулся к этим размышлениям — но по-прежнему безуспешно. Он устал, пища, поглощенная во время пира, неприятно тяготила желудок. Дарр осушил чашу, снова улегся и задул свечу.

Снаружи поднялся ветер. Шелестящий свист над башнями дворца, гулкий стук ставень, утробные вздохи в трубах… Дарр вслушивался в эти звуки. Когда-то они убаюкивали его в бессонные ночи. Они обещали уют, легкие сны, говорили о том, что здесь, в сердце Королевств, он в безопасности, а на земле мир. Теперь эти звуки словно предвещают дурное. Кажется, гигантская омерзительная тварь рыщет по крышам Белого Дворца, и ее дыхание сеет зло. Дарр почувствовал, как его пробирает озноб. В спальне было тепло, над головешками в очаге все еще мерцал огонь, но король поежился и укрылся с головой.

И тут из прихожей донесся слабый звук. Дарр отбросил одеяло и с минуту вслушивался в тишину. Как ребенок… За дверью дежурят гвардейцы — да и кто причинит ему вред здесь, в Белом Дворце? Он снова закутался в одеяло и решил, что заставит себя уснуть.

Смазанные петли мягко скрипнули, дверь открылась. Вспышка пламени на миг осветила силуэт на пороге.

— Кто здесь?

Король сел, одеяло сползло, обнажив его по пояс.

— Ты кто?

Ответа не последовало. Темная фигура проскользнула в комнату и приблизилась к очагу. Лазурное одеяние, темные волосы зачесаны назад… Он не мог понять, почему это знакомое лицо вдруг показалось ему отталкивающим.

— Сестра Тера? Я не посылал за Вами.

— Конечно.

В голосе слышался ледяной свист ветра.

— …но нам надо кое-что сделать. Тебе и мне.

Дарр вздрогнул, чувствуя, как волосы шевелятся на голове. Этот голос не мог принадлежать хрупкой Сестре, которая стояла сейчас перед ним. Она широко улыбалась, но улыбка походила на сытый оскал. Во рту пересохло, тело покрылось ледяной испариной. Прямо на него смотрели глаза — красные, как угли, и он был не в силах отвести взгляд. Их багровое мерцание неодолимо гнуло его волю.

— Кто ты?

Дарр задыхался. Язык стал непослушным, неспособным рождать слова — словно распух от смертельного ужаса, который заполнял весь рот.

— Разве ты меня не знаешь?

Эти слова не могли быть вопросом. В них была чудовищная однозначность. Они подводили последнюю черту — наподобие той, которую проводит лопата могильщика, вгрызаясь в землю. Шипящий свист еще отдавался звоном в ушах, а Дарр уже знал ответ. Ирла была права. Сеть разворачивалась перед ним… слишком поздно. Он открыл рот, чтобы закричать, позвать стражу, но рубиновое пламя разгоралось все ярче, и слова сгорали у него во рту прежде, чем успевали прозвучать.

— Я Тоз, — шелестящий голос отдавался в голове, обволакивая мозг. — Вы зовете меня Посланцем. Я пришел выполнить волю моего Господина.

Дарр завороженно смотрел в глаза чудовища. Они должны испепелять, но как будто превращают в камень… Эти звуки, полные ликования, зловещего торжества, не могли исходить из уст Сестры.

— Такой слабый, такой глупый… — тонкая рука коснулась его щеки. В этом жесте, похожем на ласку, было что-то непристойное. Карминовое сияние завораживало, лишая воли, и король мог лишь застонать.

— Никто тебе не поможет, Дарр. Твои стражи не придут, и эти глупые куклы в голубых платьях — тоже. Мы одни. Только ты и я.

— Как? — Дарр сумел выдохнуть этот вопрос.

— Как?

Посланец засмеялся. Смех напоминал перестук сухих костей.

— Это было нетрудно. В Высокую Крепость — с помощью этих малодушных отступников, которые предали моего Господина. А оттуда — с тем, кто меня принял. Тогда он был одним из вас, а теперь служит Эшеру.

— Хаттим! — простонал Дарр. Он проклинал себя. Весь ужас, который обрушился на него, был недостаточной карой. Ирла не ошиблась в своих предчувствиях, а он сомневался… и не разглядел очевидного.

— Да, Хаттим Сетийян. Игрушка на нитках, душа, которой так удобно управлять. Теперь он муж твоей дочери. И скоро станет королем — потому что скоро ты умрешь.

— Ты… — выговорил Дарр, изо всех сил преодолевая немоту, которая сковала его язык, — тебе… не… победить.

— Да неужели? — усмехнулся Тоз. Его омерзительная улыбка сияла торжеством. — Ваш будущий король принадлежит мне. Мне, а значит, и моему Господину. Да, теперь он слуга Эшера, Дарр. Скоро все Королевства будут принадлежать Эшеру.

— Нет! — прохрипел Дарр. — Кедрин…

Пальцы, только что скользившие по щеке короля, впились ему в скулы, залепляя рот. Лицо с пылающими глазами приблизилось вплотную — но это больше не было лицо Сестры Теры. Чудовищная маска, нечто бесконечно древнее, бесконечно враждебное… В лицо Дарру остро пахнуло гнилью.

— Что он может сделать? Избранный он или нет — он погиб. На рассвете Хаттим Сетийян окажется на престоле, а враги моего господина — в цепях. Я найду им достойное применение. Если Кедрин жив, я им немного позабавлюсь. А твоя дочь, Дарр? Возможно, я получу и ее. И, наверно, отдам ее Хаттиму. Разве он не заслужил гарема? Представь, как это подхлестнет его честолюбие!

Глаза Дарра расширились от ужаса. В неистовом напряжении он попытался вырваться, но какая-то сверхъестественная мощь вжимала его в перину. Мышцы отказывались повиноваться. Вскоре силы короля иссякли, и он беспомощно замер в неподвижности.

— Ничего ты не можешь сделать, — сказал Тоз. — Ты погиб.

— Госпожа… — ладонь колдуна все еще зажимала рот Дарра. — Госпожа…

— Она тоже ничего не может сделать, — прошипел Посланец. — Даже день когда-нибудь заканчивается. Начинается ночь, ночь Эшера. Это будет долгая ночь, Дарр, и мой Господин будет долго править Королевствами. Такой ночи твой ничтожный мир еще не знал! А сейчас наступит твой закат.

Хрупкая ладонь соскользнула с губ короля, он успел лишь хрипло застонать. Колдун швырнул Дарра на подушки. Перекошенное лицо Сестры Теры склонилось над ним, снова превращаясь в чудовищную маску. Это было последним, что увидел король. Холодные губы припали к его рту. Последним усилием он воззвал к Госпоже с просьбой о прощении и о спасении души. Потом все потонуло в багровой круговерти… и исчезло навсегда.

Тоз пил с жадностью, наслаждаясь после долгого воздержания. Каждая частица его существа ликовала, впитывая силу. Такой податливый и немощный, Дарр обладал сильным духом. Наконец Посланец неторопливо поднялся и направился к двери. На постели осталось иссохшее тело, из которого ушло нечто большее, чем жизнь.

В прихожей спали слуги. В эту ночь их не посещали сновидения. У двери, точно статуи, застыли гвардейцы. Казалось, они наблюдают за игрой теней на полу, но их невидящие глаза были неподвижны. Никем не замеченный, Тоз молча спустился по лестнице и направился в спальню, где, обняв друг друга, спали новобрачные. Рубиновые огоньки таяли в его глазах. Когда он вошел в покои Хаттима, зеркало в прихожей отразило зеленоглазую Сестру Теру. Тоз скользнул в свою комнату, подкинул в очаг дров и замер у самого огня. Будущее, которое он готовил, наступит очень скоро — когда слуги придут, чтобы приветствовать Государя, и найдут его мертвым. Но еще раньше — хотя лишь немногие знают об этом — самые преданные из военачальников Хаттима появятся во дворце. Хаттим может быть спокоен. Когда он сделает последний шаг к Высокому Престолу, ему будет на кого опереться.

Теперь его ничто не остановит. Ни Сестры, ни Тамур, ни Кеш, ни Кедрин Кэйтин… Никто и ничто.

* * *

Правитель Тамура и его супруга проснулись от шума. Коридоры Белого Дворца наполнил топот ног, повсюду раздавались крики слуг и стражников. Откуда-то донеслись рыдания. Бедир еще натягивал сапоги, неловко двигаясь спросонья, когда Ирла, набросив сюрко прямо поверх ночной сорочки, устремилась в прихожую. Ее супруг поспешил следом, на ходу застегивая перевязь.

Во дворце царило смятение, граничащее с паникой. Поймав за рукав какого-то сержанта, который мчался мимо, Бедир спросил, что происходит.

— Государь умер! — выдохнул сержант. — Да хранит нас Госпожа, господин Бедир… Государь Дарр умер!

Сжав руку жены, Бедир устремился в покои короля, расталкивая слуг и стражников. Его лицо было мрачно. Взбежав по широкой лестнице, они влетели в коридор, где уже было не развернуться.

У дверей покоев Дарра уже толпились придворные, и гвардейцы в полном вооружении едва сдерживали их напор. Даже под забралами было видно, что лица стражей бледны, как мел. Энергично работая локтями, правитель протолкался вперед. Гвардейцы расступились, пропустив его в прихожую. Туда уже успел проникнуть кое-кто из андурельской знати — видимо, вместе с группой встревоженных Сестер. Однако у двери в спальню стояли двое гвардейских офицеров весьма строгого вида, с обнаженными мечами. После некоторых колебаний они все-таки впустили Бедира и Ирлу и тут же захлопнули за ними дверь.

Шум из прихожей перестал доноситься. Внутри царила мрачная тишина. От горя и гнева собравшихся у постели, казалось, звенел воздух. Сестра Бетани склонилась над телом короля. Рядом возвышался Коррадон, его мужественное лицо словно окаменело, скулы обозначились резче, левая рука ритмично постукивала по рукояти меча. Ярла, судя по растрепанному виду, как и их самих, только что подняли с постели. Когда супруги вошли, правитель Кеша быстро обернулся. Его глаза, круглые, как у ястреба, нехорошо сузились.

— Его убили, — сказал он хрипло. — Убили во сне.

Бедир выглянул у него из-за плеча и посмотрел на тело. Дарр лежал вытянувшись, словно его мышцы были по-прежнему напряжены. Это была не та живая расслабленность, которая говорит о покое, и не вялая неподвижность трупа. Лицо короля посерело, как остывший пепел, и странно осунулось, рот широко раскрыт, невидящие глаза остановились.

Хаос, война… эти видения пронеслись перед глазами Бедира, и у него заложило уши.

— Убит?! Откуда ты знаешь?

— А как же еще? — вскинулся Ярл. — Он не был болен. Он немногим старше тебя. Поверь мне, это дело рук Хаттима.

— Осторожно, — Бедир положил руку ему на плечо, понизил голос и настойчиво добавил: — Рано еще высказывать обвинения.

— А кто еще? — огрызнулся Ярл. — Кому еще это выгодно?

Бедир приблизился к постели и посмотрел на лицо своего старого друга. Боль внезапно стала невыносимой, к глазам подступили слезы. Спокойно, подумал он. Сейчас нужно думать о другом. Единство Королевств должно оставаться незыблемым, что бы ни случилось… хотя бы в ближайшее время.

— Что его убило?

Вопрос был обращен Сестре Бетани.

— Не могу сказать… — какие бы чувства не испытывала Сестра, ее голос звучал бесстрастно — этому учили в Эстреване. — У него разорвалось сердце, но…

Она коснулась приоткрытых губ мертвого короля. Бедир сглотнул, подавляя тошноту. Они были бледными и окружены странным синеватым кольцом, а во рту виднелся раздутый почерневший язык.

— Но?

— Я не уверена, но думаю… — Сестра подняла голову, и правитель Тамура увидел, что в ее карих глазах блестят слезы. В голосе послышалось смущение. — Кажется, я чувствую колдовство.

— Узор судьбы… сеть… — голос Ирлы дрогнул, то ли от горя, то ли от ужаса. — Я знала.

— Ирла! — Бедир повернулся к жене. — Если хоть немного сомневаешься — не говори!

Она кивнула и вытерла глаза рукавом.

— Разве не видишь, Бетани? Теперь Хаттим Сетийян станет королем.

— Пока я жив, этому не бывать! — рявкнул правитель Кеша. — Такими грязными средствами…

— Упокойся, — приказал Бедир. — Сейчас Хаттим будет здесь. Ты предъявишь ему обвинение? Ты хочешь начать войну?

Ярл прищурился и повернулся к Коррадону.

— Когда убийца появится, арестуй его!

— Правитель Бедир? — Коррадон растерянно поглядел на тамурца.

— Нет! — Бедир тряхнул головой. — Мы должны быть твердо уверены. Ирла, ты говорила о том, что плетется какой-то узор, сеть, которую ты чувствовала… так?

— Это не…

Она была готова сказать «не естественная смерть», но колебалась. Хаттим вскружил голову Эшривели и стал наследником престола. Чэйдин Химет умер на удивление вовремя, и теперь Хаттим будет сам командовать войском. И вот умирает король, и Хаттим может по праву занять Высокий Престол. Узор… или, скорее, паутина…

— Что скажете, Бетани? — спросил Бедир.

— Возможно, — тихо промолвила седая Сестра, — но я вижу здесь другое. Это дело рук Эшера… вернее, его Посланца.

— Если Вы не ошиблись… — Бедир не отрываясь глядел на жену, чувствуя, как горло сжимается от ужаса. — Значит, Посланец — в Белом Дворце… и Хаттим Сетийян предался Эшеру.

Ирла кивнула и беззвучно заплакала. В спальне стало тихо.

— Не верю, что Дарр умер своей смертью, — нарушила молчание Бетани. — Я чувствую, здесь замешана магия… но это может быть и яд.

— Яд или колдовство, — хрипло бросил Ярл, — какая разница? Если это дело рук Посланца — мы должны схватить эту лживую тварь и убить.

— Но только Кедрин может уничтожить Посланца, — тихо напомнила Ирла, — а Кедрина здесь нет.

Из-за двери послышался шум и нетерпеливые возгласы.

— Если эти подозрения верны, — торопливо проговорил Бедир, — мы имеем дело с очень опасным противником. Поэтому пока ни слова — ни Хаттиму, ни кому-нибудь другому. Мы должны собраться еще раз, как только сможем, и решить, как с этим бороться. Понимаешь, Коррадон?.. Ярл, ты согласен?

Капитан кивнул. Правитель Кеша хмыкнул, покачал головой и ожесточенно бросил:

— Очень хорошо, нечего сказать…

В дверях появились Хаттим и Эшривель, растрепанные и явно перепуганные. Увидев отца, принцесса зарыдала и бросилась на постель. Ирла и Бетани подошли и стали утешать ее. Хаттим застыл рядом и только смотрел то на мертвого короля, то на правителей.

— Что здесь происходит? — выдавил он наконец.

Ярл издал что-то вроде рычания.

— Государь мертв, Хаттим, — спокойно сказал Бедир, бросив предостерегающий взгляд на кешита.

— Как?

Бедир вглядывался в лицо галичанина, пытаясь понять его истинные чувства. Расширившиеся глаза, приоткрытый рот… Действительно ли он настолько потрясен — или уже вошел в роль?

— Мы еще не можем сказать, — ответил он.

— Сестра Бетани! — Бедир все еще пытался уловить в его голосе фальшь. — Что вы скажете?

— Разрыв сердца, — ответила Бетани, опустив руку на плечо Эшривели. — Возможно, колдовство.

— Колдовство?! — недоверчиво переспросил Хаттим. — Какое колдовство? О чем Вы говорите?

— Я пока не уверена. Мне потребуется время. Нужно применить «пробный камень», тогда я смогу сказать точно.

Бедир сердито взглянул на Сестру. И надо же было ей проговориться!

— «Пробный камень»? Вы подвергнете тело Государя такому недостойному испытанию?

— Государь мертв, и мы должны узнать, почему, — голос Ярла был холоден, как сталь, глаза блеснули. — А ты бы предпочел не выяснять, Сетийян?

Хаттим повернулся к темноволосому кешиту. В глазах галичанина мелькнуло презрение — и Бедир увидел прежнего надменного Хаттима. От уступчивости, которая так удивляла последнее время, не осталось и следа.

— Я нахожу твой тон оскорбительным, правитель Кеша.

— Мне плевать, каким ты находишь мой тон, Хаттим. Государь мертв. Мы выясним причину его смерти… и я не завидую тому, кто в этом виновен!

Смуглое лицо Ярла потемнело от ярости, глаза налились кровью. Бедир сделал едва заметный осторожный жест, но кешит то ли не заметил этого, то ли не обратил внимания.

— Ты забываешься, — ледяным тоном произнес Хаттим. — Теперь в Королевствах новый Государь.

— Неужели ты? — в голосе Ярла было столько презрения, что лицо галичанина залилось краской.

— Да, я!

— Прошу вас, — Бедир торопливо шагнул между ними. Еще немного — и Ярл вцепился бы в галичанина. — Успокойтесь. Государь умер, мы скорбим. Я предлагаю обсудить вопрос о расследовании позже… когда мы все немного успокоимся. Хаттим, у твоей жены горе, и ты ей нужен.

— Вечный миротворец, — усмехнулся Хаттим. — Но ты прав — Эшривели сейчас тяжелее всех. Я вызову вас позже… возможно, к этому времени вы сумеете успокоить правителя Кеша.

Он холодно улыбнулся, потом присел возле Эшривели, которая по-прежнему рыдала у постели отца, и положил руки ей на плечи. Почувствовав его прикосновение, принцесса неловко повернулась и повисла у него на шее. Ее прелестное личико исказилось, плечи дрожали, по щекам катились слезы.

— Пойдем, — шепнул он, целуя ее в волосы. — Сестра Тера даст тебе какое-нибудь лекарство.

Эшривель кивнула и неохотно последовала за ним. На пороге Хаттим обернулся и бросил презрительный взгляд на Ярла.

— Приготовьте свои пробные камни, — проговорил Бедир, обращаясь к Бетани, едва за галичанином захлопнулась дверь. — Сколько времени это займет?

— Мне придется вернуться в Училище, — ответила Сестра. — Понадобятся кое-какие принадлежности. Еще мне надо послать за Сестрами, которые мне помогут. Я получу результаты к вечеру.

— Прекрасно. Ярл, Коррадон — идите со мной. Коррадон, выстави стражу у входа в покои. Пусть никого не впускают.

По мужественному лицу молодого капитана пробежала тень.

— Правитель Бедир… а если правитель Хаттим захочет войти?

Бедир задумчиво опустил глаза.

— Его придется впустить.

Ярл недовольно фыркнул, но ничего не сказал.

— А где Арлинне? — спросил Бедир.

— Ждет в наших покоях, — сказал Ярл.

— В таком случае идем туда.

Они вышли из спальни Дарра. Коррадон коротко отдавал приказы. Стражи потеснили придворных, освобождая дорогу.

Арлинне встретила их в своем обычном наряде. Ее очаровательное личико выражало озабоченность, на переносице появилась складка. Услышав, что произошло, она застонала и прижала ладони к губам.

— Бедный Дарр… Бедная Эшривель…

— Бедный Андурел, — поправил Ярл. — И бедные Королевства.

Бедир опустился на кучу подушек, Ирла расположилась рядом с ним.

— Теперь Хаттима объявят королем, — усмехнулся он, — и возразить нечего.

— Если только мы не докажем, что Дарра убили с помощью колдовства, — отозвался Ярл. — И что Хаттим приложил к этому руку.

— Возможно, Хаттим служит Посланцу, — промолвила Ирла. — Если удастся это доказать…

— Несомненно, — согласился Бедир. — Но как?

— Разве одно не вытекает из другого? — спросила Арлинне. — Если Бетани и Сестры докажут, что здесь замешано колдовство… Хаттим не имеет права занять трон, пока не закончится расследование. А Сестры определят, где прячется посланец Эшера.

— До сих пор у них это не вышло, — фыркнул Ярл.

— Ты все это предвидела, — проговорил правитель Тамура, обращаясь к жене. — Что ты скажешь?

Ирла задумчиво опустила глаза.

— Посланец должен находиться неподалеку от Хаттима. Но за кого он себя выдает… Я просто не представляю. Думаю, если он плетет эту сеть — значит, некоторое время он уже находится с Хаттимом.

— С тех пор как варвары признали поражение, его никто не видел, — напомнил Бедир. — Может быть, Хаттим столкнулся с ним сразу после сражения?

Коррадон смущенно откашлялся и растерянно поглядел на правителя.

— Ты уверен, что правитель Усть-Галича мог пасть так низко? Может быть, Государь все-таки умер своей смертью?

— Нет, — твердо отрезал Ярл.

— Это не исключено, — проговорил Бедир, — но… Непохоже, чтобы Дарр был болен. Я склонен верить моей жене, которая видит здесь… мм… узор судьбы, и Сестре Бетани, которая чувствует колдовство.

— Но Старшая Сестра тоже сомневалась, — возразил капитан.

— Разумеется. Бетани осторожна в выводах.

— Если бы мы послушали Ирлу… — вздохнул Ярл. — Это можно было предотвратить.

— Но мы этого не сделали. Сделанного не воротишь. Все, что нам остается — это подумать, что делать дальше. Будущее таково, что Хаттим Сетийян станет королем.

— Ты его принимаешь? — изумленно спросил кешит.

— Если он унаследовал Высокий Престол на законных основаниях — у меня нет выбора. Белый Дворец и корона Андурела принадлежат ему по праву женитьбы… только если Дарр не был убит при помощи колдовства.

— А если был? — не отставал Ярл.

— Если было использовано колдовство, — Бедир заговорил медленно, зная, к чему может привести неосторожное слово, — если — и, кажется, все дело в этом — Хаттим Сетийян связан с Посланцем… Тогда у нас тоже нет выбора. Нам придется выступить против Хаттима, объявив его узурпатором и убийцей.

— Значит, война, — хрипло произнесла Арлинне.

— Да, — подтвердил Бедир, — все идет к этому. Если Хаттим сохранит за собой престол Усть-Галича.

— Все зависит от того, что выяснит Бетани, — сказала Ирла.

— Хаттим не станет терять времени. Он постарается объявить себя королем немедленно. Но если Бетани все-таки обнаружит колдовство? Как будем действовать тогда?

— Кемм с пятью отборными отрядами стоит на Вортигерне, — с жаром проговорил Ярл. — Стоит мне дать знак — и они перейдут реку и присоединятся к гвардейцам Коррадона. Мы объявим Хаттима предателем и узурпатором. Арестуем его, будем пытать, казним…

— Кстати, о галичском войске, — проговорил правитель Тамура. — Мои отряды распущены, а Кедрина еще не нашли. Если галичане поддержат Хаттима, мы вряд ли отстоим Андурел.

— Не забывайте о Галене Садрете, — откликнулась его жена. — «Вашти» уже готова, мы можем в любой момент отплыть на север.

— Я помню. Но не сейчас. Мы должны оставаться здесь — по крайней мере, пока не появится какая-то определенность.

— Гален может доставить весть. Как только Кедрин получит ее, он сможет собрать войско. А если с ним Уинетт… Она имеет больше прав на Престол, чем Эшривель.

— Если только она объявит себя свободной от обета, — пробормотал Бедир.

— Такое не исключено.

— Хаттим Сетийян ни к кому из нас не питает особой любви, — подал голос Ярл. — И каким бы путем он не пришел к трону, он его так просто не отдаст. Так что — будем настороже.

— Безусловно, — согласился Бедир. — Будем готовы ко всему… и мечи наголо.

Ирла поднялась.

— Но сначала мне надо одеться, — улыбнулась она. — Не думаю, что мой наряд подходит для заговоров и сражений.

— Тогда расходимся. Встретимся…

— …в тронном зале? — предложил Ярл.

— Да будет так, — Бедир хлопнул в ладоши. — О чем бы мы тут не говорили, а формальности придется соблюдать. Подозреваю, Хаттим тоже не будет сидеть сложа руки.

— Подожди немного. Я приду за вами, — сказал правитель Кеша. — Только возьму с собой… пару клинков.

— А я? — спросил Коррадон. — Что делать мне?

Бедир строго посмотрел на капитана.

— Собери гвардейцев, которых считаешь самыми надежными, и приведи в тронный зал. Устроим Хаттиму подобающую встречу.

Коррадон встал и отдал честь.

— Будет сделано.

Беседа была закончена. Ярл пошел одеваться, Бедир с Ирлой в сопровождении капитана направились в свои покои. Едва оказавшись у себя, Ирла сбросила ночную сорочку и выбрала более подходящее одеяние. Бедир накинул крепкую кожаную куртку. Все, чему он был свидетелем, говорит против Хаттима — но есть еще надежда, что их подозрения не оправдаются. Если же нет… Бедир резким движением опустил кинжал в ножны. Может статься, еще до заката придется на славу поработать клинком.

Вскоре неразбериха, которая и без того царила в Белом Дворце, усилилась: прибыл Коррадон с отрядом гвардейцев, а сейчас же следом за ним — Ярл и Арлинне в сопровождении десятка смуглых кешских воинов. Стражи Дворца выстроились клином и стремительно шагали, раздвигая толпу, по коридорам и переходам к тронному залу. За ними немедленно увязались любопытные. Бедир, уже дожидавшийся их в зале, приказал капитану выставить часовых у дверей с указанием не впускать никого, кроме Ярла и его самого. Время шло к полудню, но о еде никто не вспоминал. Однако голод, похоже, способствовал тому, что страсти накалялись. Бедир и Ярл яростно заспорили.

Правитель Кеша требовал немедленно выдвинуть Хаттиму обвинение и послать весть Кемму. Кешским всадникам надлежало вместе с гвардейцами Коррадона оцепить Белый Дворец, пока не выяснится, отчего скончался король. Ярл не сомневался, что в итоге галичанина арестуют. Бедир взывал к осторожности. Подобные меры могли только привести к гражданской войне, а этого следовало избежать любой ценой. Скорее всего, Ирла права, и Хаттим действительно находится во власти Посланца. Но прежде стоило дождаться результатов от Сестры Бетани.

В конце концов, правители сошлись на том, что двое людей Ярла отправятся к Кемму и предупредят, чтобы он был готов переправиться через Вортигерн и войти в Андурел. Тем временем Коррадон поручил гвардейцам позаботиться о завтраке.

Они торопливо утоляли голод, когда вернулись посланники Ярла. Хаттим распорядился, чтобы галичские воины окружили дворец и перекрыли все входы и выходы — чтобы не сбежал убийца Дарра.

— Ты хотел доказательств! — рявкнул правитель Кеша, пролив вино. — Тебе нужно что-то еще, Бедир? Этот выскочка начинает показывать зубы!

— Вообще, нечто подобное следовало сделать, — осторожно возразил Бедир. — Но… пожалуй, ты прав.

Ярл вдохнул и попытался взять себя в руки.

— Ирла, я всегда уважал твоего мужа за осмотрительность. Но теперь пришло время действовать. Что ты скажешь? Прав я или неправ?

— Скажу, что Хаттим будет противиться всему, что бы мы ни делали. Я почти не сомневаюсь, что он полностью подчиняется Посланцу. Но развязать войну… не думаю, что это лучший выход. Поднимите боевые знамена — и в Королевствах наступит хаос. Если мы попытаемся арестовать Хаттима, он воспользуется этим и поднимет шум. Государственная измена, попытка переворота! Никому не будет дела до того, виновен он или нет. Думаю, нам надо подождать. Неизвестно, что обнаружит Бетани. Если мы получим твердые доказательства, то сможем выдвинуть обвинение. Никто из нас ни на что не претендует, все, что мы хотим — это не допустить измены и при этом избежать войны.

— Арлинне? — Ярл повернулся к жене.

— Ирла, как всегда, говорит разумно, — красавица-кешитка достала платок и промокнула темнеющее на его колене винное пятно. — Надеюсь, войны никто из нас не хочет. Но есть ли у нас время ждать, пока Бетани что-то докажет? Если за Хаттимом стоит Посланец — думаешь, он позволит нам найти доказательства? Или даст время?

Она кивнула в сторону окна. Свет, сочившийся сквозь разноцветные витражи, тускнел. Стражники зажигали свечи. Короткий зимний день неумолимо подходил к концу.

— Да, — потрясенно выговорил Бедир, — наши жены правы, Ярл. Коррадон! Отправь кого-нибудь к Старшей Сестре. Пусть узнает, что там у нее.

Коррадон кивнул и зычно отдал приказ. Пятеро гвардейцев немедленно покинули тронный зал.

— Подождем, — проговорил Бедир. — Может, они вернутся и подтвердят наши опасения. Тогда мы можем объявить, что Хаттим заподозрен в убийстве, а значит, не имеет права на престол.

— А потом? — спросил Ярл. — Не забудь, Дворец окружен его воинами.

— Пусть знают, что Дарр был убит при помощи колдовства. — Бедир сдвинул брови. — Надеюсь, они не захотят подчиняться подручному Посланца. Но если нет… Придется немного поработать, чтобы выбраться отсюда. Не забудьте, нас ожидает «Вашти», а уж на Галена всегда можно положиться.

Ярл посмотрел на Коррадона:

— Сколько у тебя людей? Здесь пятьдесят человек… На остальных можно рассчитывать?

— Да, правитель Ярл. Они в моем подчинении и хорошо себя зарекомендовали. Думаю, к нам многие присоединятся, если узнают, что правитель Хаттим совершил измену. Не могу отвечать за всю гвардию Дворца, но, думаю, у нас будет достаточно людей, чтобы прорваться.

— Да будет так, — кешит задумчиво потер пальцами крупный рубин, украшавший перекрестье его сабли. — Допустим, мы сбежали от Хаттима. Что дальше?

— Ты вернешься в Кеш, я — в Тамур, — ответил Бедир. — Будем поднимать войска. Гален поплывет дальше на север, к Высокой Крепости — искать Кедрина.

— И Андурел останется в руках Хаттима? — рявкнул Ярл. — В руках Посланца?

— А что ты предлагаешь? — ровно спросил Бедир. — Гвардия Белого Дворца и отряды Кемма — слишком мало, чтобы бросить вызов галичскому войску. Помни, это всего лишь запасной вариант. Если Бетани обнаружит колдовство, нам не придется спасаться бегством.

— Так Хаттим и откажется от своих притязаний, — буркнул кривоногий правитель.

— Выбор у него невелик.

Его слова были прерваны возвращением гвардейцев. Сержант отдал честь, но вид у него был смущенный.

— Нам не разрешили войти, правитель Бедир, — сообщил он. — Галичане и стража встали у входа в покои Государя и никого не впускают. Приказ правителя Хаттима.

— А Сестра Бетани? — спросил Бедир. — Ее тоже?

— Кажется, да. Ей запретили, хотя она сказала, что должна провести дознание.

— Отступник! — вскинулся кешит. — Теперь сомнений нет!

— Безусловно, — согласился Бедир. Его голос по-прежнему звучал спокойно, но в глазах засквозила боль.

— Более того, — продолжал сержант. — Училище оцеплено. Правитель Хаттим открыто говорит об убийстве и клянется, что лишь кто-то из Сестер мог убить Государя.

Последнее заявление лишило всех дара речи. Это было святотатство.

В тишине раздался возмущенный возглас Ярла:

— Эшер его побери! Ты была права, Арлинне.

— У нас нет времени, — жестко произнес Бедир. — Нужно немедленно отправляться в гавань.

— Да! — Ярл выхватил саблю, и гладкая сталь сверкнула, как язык пламени. — Кто за нас? Во имя Госпожи и Королевств!

Гул голосов эхом прокатился по залу. Коррадон скомандовал гвардейцам построиться. Бедир взобрался на ступени возвышения, к подножью трона, и крикнул, перекрывая шум:

— Подождите! Нас не так много… и во дворце невинные люди… Вложите клинки в ножны и не применяйте силу без крайней необходимости. Мы выйдем отсюда как воины Королевств, которые вправе идти куда угодно, по собственной воле. Пока нас не пытаются остановить — не нападайте!

— А если попытаются? — откликнулся Ярл.

— Тогда, — мрачная улыбка заиграла на губах Бедира, — будем сражаться.

— Ну что же… — усмехнулся правитель Кеша. — Пусть Хаттим только покажется — и он мертвец.

— Правитель Бедир… — Коррадон понизил голос. — Куда мы идем? И что будет с Сестрами?

— Не думаю, что Хаттим осмелится открыто святотатствовать или причинит какой-то вред Училищу. Сейчас мы им ничем не поможем. Главное — добраться до гавани, там нас ждет «Вашти».

Коррадон кивнул, убрал меч в ножны и распахнул двери.

Их встретили удивленные и настороженные взгляды. Бедир и Ярл встали рядом с Коррадоном, Ирла и Арлинна за ними. Сзади и по бокам выстроились гвардейцы и кешские воины. Толпа невольно расступилась. Они проследовали по коридору, ведущему в трапезную, и тут увидели галичан — кордор и двадцать пять воинов в полном вооружении, с мечами наголо.

— Стой! — крикнул военачальник. — Куда идете?

— Ты что, не узнаешь правителей Тамура и Кеша? — Бедир отодвинул капитана и шагнул вперед. — Кто дал тебе право нас задерживать?

Кордор не отступал:

— У меня приказ Государя. Я должен доставить вас к нему.

— Государя? — взревел Ярл. — Государь мертв! Хаттим Сетийян — отступник, слуга Посланца!

— У меня приказ, — упрямо повторил кордор. — Следуйте со мной.

— Ты смеешь нам приказывать? — Острие кешской сабли сверкнуло в пяди от груди галичанина. — С дороги!

— Правитель Ярл, — тихо проговорил тот. — Я не могу.

— Пропусти нас. Это приказ!

— Мне приказано отвести вас к Государю, — снова повторил кордор. — Любым способом. Опустите клинки.

Ярл не выдержал. Казалось, его сабля лишь дрогнула. Но ее кончик окрасился красным, а на горле галичанина, между подбородком и стальным нагрудником, раскрылась алая щель. Кордор выдохнул, потом сделал нетвердый шаг назад и уронил меч. Руки нерешительно потянулись к ране. Стало очень тихо. Все взгляды устремились на галичанина. Потом между пальцев кордора хлынула кровь. Он упал на колени, закатив глаза, словно моля о пощаде, и, все еще зажимая горло, рухнул на пол.

Как по сигналу, все пришло в движение. Галичане, подняв мечи, шагнули вперед. В тесноте коридора численное преимущество ничего не значило: большей части гвардейцев было бы не развернуться.

Бедир выхватил меч и атаковал ближайшего воина, заставив того отступить. Рядом сверкнул меч Коррадона. Гвардейцы ворвались в прихожую, и после короткой стычки, которая стоила нескольким жизни, галичане отступили.

— Вперед! — скомандовал Бедир, распахивая дверь в трапезную, где со столов еще не убрали остатки свадебного пира.

В просторном покое за трапезной их встретил еще один отряд галичан: похоже, уцелевшие воины подняли тревогу. Однако здесь каждый из гвардейцев мог пустить в ход оружие, не рискуя задеть своих.

Галичане подтягивали силы, и вскоре превосходство было на их стороне. Ударом меча Бедир повалил одного, рассек лицо другому, потом отскочил, и его клинок почти по рукоять ушел в живот противнику. Оглядываться было некогда. Оставалось только надеяться, что Ирлу по-прежнему плотно окружают воины Ярла, и она невредима. Ну что же… Он отбил выпад короткого галичского меча и ударом в челюсть отбросил южанина в сторону. Еще недавно эти люди сражались с ним плечом к плечу… но он не думал об этом, чувствуя, как просыпается забытый боевой задор. Еще удар… кончик клинка рассек бедро противника, тупо проскрипел о кость. И тут острая боль хлестнула по плечу. Бедир успел развернуться, но на рассеченных краях его кожаной куртки выступила кровь. Продолжая разворот, он отбил еще один удар, потом его клинок описал широкую дугу и рассек горло стоявшему сзади воину. Рядом волчком крутился Ярл. Коренастое тело пожилого кешита неожиданно оказалось гибким, как лоза. Сабля в его руке то и дело превращалась в огромный серебряный веер, который на миг складывался, столкнувшись с преградой. Возраст не был помехой правителю Кеша — равно как Коррадону не мешала молодость. Защищенный лучше своих старших товарищей, он с ревом ломился вперед, прорубаясь сквозь толпу южан.

Гнев и уверенность в правоте придавали сил. Однако когда беглецы собрались в соседнем помещении, заперев за собой дверь, стало ясно, что каждый шаг давался дорогой ценой. Численное преимущество галичан было очевидно, к тому же они оказались превосходно вооружены. Однако Ирла и Арлинне были невредимы, и Бедир вздохнул с облегчением. Впрочем, вряд ли какая-нибудь сила могла пробиться сквозь кольцо кешских воинов. Только сейчас правитель Тамура почувствовал, что рана на плече пульсирует, рукав напитался кровью и потемнел. У Ярла была лишь оцарапана щека, но на правую ногу ему приходилось наступать с осторожностью. Броня Коррадона словно побывала под молотом, но все еще надежно защищала капитана. Большинство уцелевших воинов получили в этом бою отметины. Следующая дверь вела во двор. Бедир окинул взглядом оставшихся. Хватит ли бойцов, чтобы пробиться к гавани? Неважно. Другого выбора нет.

Передышка оказалась короткой. Со двора ворвались галичане. Бедир крикнул своим воинам держаться плотнее и прорываться наружу.

И тут ряды южан расступились, и появился Хаттим Сетийян, а рядом с ним — Эшривель. Узурпатор был облачен в парадное королевское одеяние, пурпурное с золотом, на груди сверкал медальон с трехзубой короной Андурела. Темно-синее траурное платье принцессы делало ее лицо еще более бледным, под глазами залегли тени, ресницы слиплись от слез. Плотная вуаль полностью скрывала волосы. Она вцепилась в плечо Хаттима, словно была готова вот-вот упасть.

— Бросьте оружие! — крикнул Хаттим. — Вы осмелились выступать против своего Государя?

— Отступник! — выплюнул Ярл.

— Ты обманываешь себя и других! — Бедир повысил голос, чтобы слышали все. — Государь Дарр убит при помощи колдовства, и ты не имеешь права на корону. Ты не государь, Хаттим!

— Предатели!

Хаттим не сомневался: для всех королевский медальон и корона Андурела были священны. И многих, если не всех, эти знаки заставляли подчиняться искренне и не задумываясь.

— Вы сами вынесли себе приговор! Государь Дарр объявил меня наследником. Но Дарр мертв. И теперь Государь — я!

— Эшривель, — крикнул Бедир. — Ты же дочь Дарра! Неужели ты согласна с этим святотатством?

Принцесса вздрогнула и выпрямилась.

— Хаттим Сетийян, мой супруг и господин — король Андурела и правитель Трех Королевств, — отчеканила она. — Такова была воля моего покойного отца.

— Твой отец убит при помощи колдовства, — жестко произнес Бедир, — а Сестрам запрещено осматривать его труп — чтобы это скрыть. Твой муж запер их в Училище — зачем? Что ему скрывать? Что такого они могут узнать? Чего он боится?

— Мой супруг Хаттим — Государь по праву, — повторила королева. Казалось, она не задумываясь повторяет затверженную фразу. Что с ней? Потеряла рассудок от горя? Или одурманена? Бедир почувствовал, что надежда тает.

— Вы слышали? — Хаттим возвысил голос, обращаясь ко всем и каждому. — Дочь самого Дарра отрицает эти грязные обвинения. Эти предатели действуют из зависти и честолюбия! Они ставят под сомнение законность моих прав!

— Король умер! — крикнул кто-то, и Бедиру показалось, что он узнал Мейаса Селеруну. — Да здравствует король!

— Да здравствует король! — эхом отозвался другой голос. — Да здравствует Государь Хаттим!

Крик подхватили все воины. Гвардейцы недоуменно переглянулись.

— Мы пропали, — шепнул Ярл. — Продадим себя подороже!

— Я мог бы казнить вас как простых разбойников, — великодушно объявил Хаттим, — но не хочу этого. Бросьте оружие и сдавайтесь. Обещаю вам справедливый суд.

— На кривых весах, — тихо отозвался Бедир. — Попробуем пробиться к выходу. Если это удастся, бежим к воротам. Ирла, держись ближе ко мне!

Ирла кивнула и подобрала юбки. Арлинне извлекла из складок платья маленький кинжал, похожий на коготь. Ее лицо побледнело, то ли от ярости, то ли от страха.

— В последний раз предлагаю — сдавайтесь! — крикнул Хаттим. — Что за безумие на вас нашло, обсудим позже. Но если вы попытаетесь сопротивляться, вы сами себя приговорите.

— Он обвиняет нас в том, в чем виновен сам, — пробормотала Ирла.

— Он всегда был коварен, — отозвался Бедир, — но я не подозревал, что он способен на такое.

— У него нечеловечески искусный советчик, — Ирла прищурилась, вглядываясь в толпу за спиной Хаттима. — Если нас схватят, надеяться будет не на что.

— Вы же гвардия Белого Дворца! — крикнул Коррадон. Он заметил, что рядом с галичанами стоит немало гвардейцев. — Вы знаете меня, знаете правителей Тамура и Кеша! Кто из нас давал повод усомниться в своей чести? И вы верите, что мы способны на предательство? Встаньте рядом с нами! Здесь творится злое дело, нашего законного Государя погубили! Пока Сестры не осмотрят тело, не может быть и речи о передаче власти. Хаттим Сетийян еще не король! Он не имеет права отдавать вам приказы!

— Измена! — воскликнул Хаттим, увидев, что гвардейцы начали колебаться. — Предатели подкупили вашего капитана! Убейте его!

Несколько человек переглянулись и шагнули вперед.

— Стойте! — окрик Коррадона заставил воинов остановиться. — Неужели вы поддадитесь на обман? Кто из вас верит, что я мог причинить зло Государю Дарру?

Стражи опустили клинки, из задних рядов раздалось несколько одобрительных возгласов. Кто-то из гвардейцев начал проталкиваться вперед с явным намерением присоединиться к капитану.

— Дочь Государя Дарра — моя жена, — глаза галичанина сузились, — и она на моей стороне. Высокий Престол мой по праву женитьбы! Я, ваш Государь, приказываю вам подчиниться! Взять их!

Галичане повиновались немедленно, однако гвардейцы замешкались. Этого оказалось достаточно. Отразив натиск атаку южан, беглецы устремились к дверям. Прихожая была заставлена мебелью, и гвардейцам, которых привел Хаттим, приходилось бросать алебарды, чтобы не мешать своим, другие за их спинами спешно перестраивались. В сутолоке раненые и убитые падали под ноги сражающимся и оставались лежать. Сзади зазвенели клинки: несколько стражей напали на галичан. Воспользовавшись замешательством, беглецы наконец прорвались наружу.

У самых дверей воин, вооруженный алебардой, неуклюже атаковал правителя Тамура. Увернувшись от тяжелого лезвия, Бедир перехватил древко и вырвал его из рук стража. Длинный тамурский кинжал вошел под нижний край кирасы, и гвардеец с воем рухнул на пол. Освободив клинок, Бедир выпрямился и вскинул меч. Тяжелое лезвие описывало справа и слева смертоносные круги. Правитель Тамура прикрывал отступление, как много раз делал в битвах. Хаттима уже не было видно — как только схватка началась, телохранители оттеснили его к дверям, которые вели в покои дворца. Ирла и Арлинне под защитой кешских воинов и Ярл уже выбрались за дверь на портик с колоннадой. Между южанами и гвардейцами началась потасовка. Оставалось только пересечь двор и пробиться к воротам.

Здесь верные Хаттиму войска вновь получили преимущество. С ворот на голову беглецам обрушился дождь стрел. Лучникам явно был отдан приказ стрелять не разбирая цели. Несколько галичан, получив ранения, отступили к портику, их примеру последовали остальные. Гвардейцы, одетые в кирасы, находились в лучшем положении. Бедир огляделся. Им оставалось умереть или сдаться. Он услышал, как вскрикнула Ирла, но стрела только разорвала ей платье. Еще одна, уже на излете, отскочила от его куртки. Они сгрудились под аркой ворот и вновь получили передышку, но дальше лежала открытая местность, где они становились легкой мишенью для стрелков.

— Это конец, — выдохнул Бедир.

— Они еще мало заплатили, — прорычал правитель Кеша.

— Ты забыл про лучников? Ты пожертвуешь Арлинне?

— Что ты можешь предложить?

— Только сдаваться, — Бедир горько усмехнулся. — Хаттим собирался нас судить… Будем надеяться на торжество здравого смысла.

Стрела со свистом пролетела мимо, едва не срезав темную прядь с головы Ярла. Правитель Кеша брезгливо поморщился.

— Будь по-твоему.

— Мы сдаемся! — прокричал правитель Тамура, стараясь перекрыть шум. — Опустите оружие!

Еще несколько стрел вонзились в песок, и смертоносный ливень прекратился. Уцелевшие воины опустили бесполезные клинки.

— Коррадон, — проговорил Бедир, понизив голос, — тебе проще уйти в одиночку. При первой же возможности беги в гавань. Найди «Вашти» и Галена Садрета. Пусть незамедлительно отплывает в Высокую Крепость. Если Кедрин там, скажи ему, что теперь он правитель Тамура, он поймет, что делать. Если нет, передай Риколу: пусть поднимает войска и присоединится к Кемму. Только так мы сможем свалить этого проклятого узурпатора.

— Слушаюсь, — ответил Коррадон.

Бедир хлопнул его по плечу и вышел вперед.

— Мы сдаемся, Хаттим! Ты согласен? Ты обещаешь нам справедливый суд перед всеми, кто здесь есть?

Ответа не было.

— Он прикажет нас убить, — пробормотал Ярл.

— Не думаю. На глазах всего Андурела?

Он вложил меч в ножны и обнял за плечи жену. Морщины на его красивом лице обозначились резче. Поражение…

Дверь распахнулась, в проеме показалось несколько галичских воинов, потом Хаттим. Следом за ним вышла молодая женщина в лазурном одеянии.

Хаттим нерешительно огляделся по сторонам. Он надеялся, что Бедир и Ярл погибнут, пробиваясь за ворота. Теперь приходилось принимать решение.

— Живыми, — тихо проговорила Сестра Тера, коснувшись его локтя. — Они нужны мне живыми.

— Принимаю! — крикнул Хаттим. — Сложите оружие, и вас будут судить по закону!

Краем глаза Бедир заметил, как Коррадон присел, потом лег и коснулся ладонью окровавленного бока мертвого гвардейца. Потом провел испачканной пятерней по лицу, по панцирю… Поймав взгляд правителя, он хмуро улыбнулся и вытянулся на земле. Сумерки сгущались. Стоит ему лечь неподвижно — и никто не обратит внимания на еще один окровавленный труп.

— Ты видишь? — Ирла дернула мужа за рукав. — Сестру рядом с Хаттимом?

— Тера? — Бедир прищурился, разглядывая хрупкую фигурку в лазурном облачении. — Ты думаешь… она изменила своим обетам?

— Смотри, как он ее слушает. Тебе не кажется, что это странно?

— Может, она просит пощадить нас.

— Возможно, — Ирла нахмурилась. — Или… тут что-то другое.

— Уверен, скоро мы это выясним, — Бедир усмехнулся и крикнул: — Ты слышал, Хаттим? Мы сдаемся!

Коррадон лежал под аркой и следил сквозь опущенные веки. Его немногие уцелевшие бойцы бросали оружие и неохотно выходили во двор. Вероятно, галичане уведут их в Белый Дворец… Юный капитан выругался сквозь зубы. Его боевые товарищи — на стороне этих предателей! Он приподнял голову и вздохнул с облегчением. Слава Госпоже, кажется, до утра никому не придет в голову убирать трупы. Сумерки сгустились, тени растворялись в ночной темноте. Коррадон лежал неподвижно, пока не убедился, что вокруг никого не осталось. На стенах могли стоять часовые, но это его не беспокоило. Осторожно поднявшись, он обнажил меч и шагнул к боковой калитке.

Оказывается, со двора ушли не все. Двое галичан, которых он не заметил, стояли в тени. Они уже повернулись на звук и теперь с недоверием разглядывали его окровавленные доспехи.

— Доброй ночи, друзья, — весело проговорил он. — Вы слышали? Предатели уже в цепях.

— Ты кто? — спросил южанин.

— Тот, кто верен Государю и Королевствам, — ответил Коррадон, и погрузил меч ему под ребра. Освобождая лезвие, он наотмашь ударил второго по лицу, оборвав крик. Галичанин отшатнулся, и меч капитана вонзился ему в живот. Оттолкнув тело, Коррадон отодвинул засов и выскочил наружу.

Под сапогами захрустела мерзлая трава. Молясь Госпоже, чтобы у внешних ворот не оказалось стражи, он припустил бегом, когда знакомый свист стрел наполнил воздух. Коррадон почувствовал толчок в спину и едва не потерял равновесие, но не остановился, лишь принялся петлять, надеясь, что в сумерках лучникам будет трудно удержать его на прицеле. Стрелы с тупым звуком втыкались справа и слева в мерзлую землю. Следующий толчок заставил его закричать. Стрела пробила плечо, и холодное острие скользнуло по кости. Еще дважды его прожгла ледяная боль. Он бежал вперед, видя перед собой только широко распахнутые ворота, а за ними — золотую россыпь огней Андурела.

Задыхаясь, Коррадон вырвался наружу и побежал по улице. Мостовая уходила из-под ног, по спине горячей струйкой текла кровь. Ребра словно срослись с легкими и отдирались при каждом выдохе. Стрела в плече казалась раскаленной. Сзади раздавались крики, и Коррадон, увидев справа темную массу парка, вломился в мерзлый кустарник.

Петляя по тропинкам, он выбрался на узкую улочку, которая спускалась с холма. Он уже не мог бежать и усилием заставлял себя передвигать непослушные ноги. Мороз, усилившийся к ночи, лучше всякой стражи держал горожан дома. Лишь однажды Коррадон столкнулся с компанией горожан, перепугав их до полусмерти. Окровавленный, с обнаженным мечом в руке, он, наверно, представился им каким-нибудь неупокоенным духом убитого стража.

Внезапно он обнаружил, что оказался в гавани. Справа и слева бесформенной массой теснились склады, а между ними бледно мерцала гладь Идре. Из таверны вывалился какой-то лодочник, и Коррадон повис у него на плече.

— Гален Садрет… «Вашти»… Где это?

Лодочник, слишком пьяный, чтобы соображать, ткнул пальцем куда-то налево, но Коррадону было достаточно и этого.

Он добрался до пристани. Серебристый блеск… мачты… и какая-то вуаль, которая постоянно падала на глаза. От плеча по всему телу растеклось пламя. Обжигая легкие, Коррадон вдохнул поглубже и закричал:

— Гален Садрет!.. Я ищу Галена Садрета!

Громадная фигура заслонила свет. Молодой гвардеец угрожающе поднял меч, но боль стиснула ему ребра, и он не смог выдавить ни звука.

— Я Гален Садрет, — прогремел великан. — Ох, похоже, плохо твое дело.

Коррадон покачнулся и упал в объятия лодочника. Огромные руки подхватили его и бережно опустили на землю. Точно во сне, капитан видел, как покачивается огромная голова, а в глазах светится сочувствие. Потом Гален перевернул его на бок и осмотрел раны. Одна из стрел пробила легкое навылет, две другие пробили посеребренный нагрудник и засели глубоко — слишком глубоко.

— Говори побыстрее, — шепнул лодочник. — У тебя мало времени.

Коррадон сплюнул кровь, испачкав подбородок и попытался улыбнуться.

— Ты еще не понял… Ты… верен Королевствам?

— Да.

— Тогда плыви на север…

Каждое слово уносило жизнь. Однако Коррадон успел передать великану-лодочнику все просьбы Бедира.

— Я это сделаю, — обещал Гален.

Капитан вздохнул. Красную пену, выступавшую у него на губах, смыл ленивый поток черной крови.

— Ты… надежда Королевств…

Последние слова захлебнулись в этом потоке.

Гален опустил окровавленную голову молодого человека, потом вскочил и кинулся к барке, которая покачивалась на смоляных волнах. С закатом на Идре начался прилив.

— Отчаливай! — заревел лодочник.

Со стороны Белого Дворца призрачным перестуком уже доносился цокот копыт.

— Живее! Мы плывем к Высокой Крепости! Во имя Королевств и Кедрина Кэйтина!

Кордор, возглавлявший отряд галичан, обнаружил на пристани труп Коррадона и счел свою задачу выполненной. В это время «Вашти» темным силуэтом неслась по стремнине. Гребцы со всей силы налегали на весла, словно их жизнь зависела от этого — да так оно и было.

Глава пятнадцатая

Потрепанная непогодой барка скользнула в гавань Высокой Крепости — так же устало, как и тусклое водянистое солнце, которое в этот час уползало за вершины Лозин. Барка казалась тенью той нарядной «Вашти», которая не так давно отплывала из этой гавани на юг. Парус был порван, медный планшир, окаймляющий борта, потускнел. Обессилившие гребцы сидели на скамьях, праздно облокотившись на вальки весел. Их капитан, который с мрачным видом пробирался по палубе к сходням, выглядел не лучше. Но глаза усталого лодочника сверкали гордостью. Несмотря на ветер, снег и прочие сюрпризы, которыми радовала зима, они просто как на крыльях долетели, хвала Госпоже. Пожалуй, такое можно и отметить.

Повернувшись к своей команде, Гален бросил пару одобрительных слов; впрочем, краткость похвалы с лихвой восполнялась золотыми — достаточной суммой, чтобы обеспечить каждому бочонок пива и теплую постель. Сам же лодочник сошел на берег и зашагал в сторону крепости. Время было дорого. Поэтому стражникам, которые остановили его у ворот, довелось в полной мере оценить красноречие речного народа. Но после того как воин отправился с докладом к Риколу, ждать пришлось недолго.

— У меня вести из Андурела, и не самые добрые, — заявил лодочник без всяких предисловий, когда комендант вышел из ворот. — Что слышно о Кедрине?

— Он жив.

Рикол пристально поглядел на гостя. Он впервые видел Галена таким взволнованным.

— Что случилось?

Гален запахнул плащ жестом театрального заговорщика, поджал губы и огляделся, после чего проговорил, понизив голос:

— Думаю, об этом лучше с глазу на глаз.

Рикол кивнул и пригласил Галена следовать за собой. Они пересекли двор и по лабиринту коридоров прошли в покои коменданта. Помня вкусы речного народа, Рикол предложил лодочнику эвшана. Первый кубок Гален осушил, словно там была вода, и только одобрительно крякнул. Когда кубок был вновь наполнен, великан опустился в кресло. Рикол сидел у огня и терпеливо наблюдал, как Гален Садрет потягивает крепкий напиток, то и дело откидываясь на спинку кресла, от чего прочное дерево издавало жалобный стон. Две пятнистые собаки, лежащие у ног коменданта, поднимали головы и ворчали: они чувствовали, что от незнакомца исходит беспокойство.

— Что за новости? — повторил, наконец, Рикол.

— Дарр умер, — сказал Гален. — Не успел Хаттим Сетийян жениться на Эшривели… Само собой, Хаттим объявил себя королем. Бедир, Ирла, Ярл Кешский и его жена, как я понял, в тюрьме. А может, их уже в живых нет. И Андурел захвачен галичанами. Вот так.

Рикол прищурился.

— Ты в этом уверен?

— Еще бы. Правитель Бедир, да хранит его Госпожа, хотел сам сюда отправиться, просил, чтобы я был готов в любой миг сняться с якоря. Потом сыграли свадьбу Хаттима… и в ту же ночь Государь умер. Всякому ясно, что дело тут нечисто. Так оно и оказалось. Бедир прислал гвардейца. Того по дороге истыкали стрелами, как подушку для булавок, и он умер у меня на руках, но все успел передать. И о том, что Государя погубили колдовством, и о том, что правитель Бедир с супругой в темнице…

Слушая лодочника, Рикол мрачнел. Когда Гален умолк, он встал и крикнул, чтобы к нему позвали Кедрина.

— Бедир боялся, что Кедрин погиб, — Гален покачал головой.

— Нет, хвала Госпоже. Когда Фединский Перевал обвалился, они уцелели — Кедрин, Уинетт и Тепшен Лал. Они добрались до земель Дротта, как и хотели. И Кедрин вернул себе зрение.

— Воистину, хвала Госпоже, — с жаром отозвался Гален, пригубив из кубка. — Вот это благие новости.

— Теперь ему вести войска против узурпатора. Впрочем, Кедрин всегда выбирал правильный путь… Ты уверен, что Бедир в плену?

— Перед смертью человек врать не станет, — отозвался Гален. — Тем паче капитан гвардейцев. За ним гнались галичане, я только успел отчалить. Стал бы я гнать «Вашти» на север, в непогоду, ради пустых слухов?

Рикол медленно кивнул и задумался. Он уже прикидывал, с чем придется столкнуться во время зимнего похода. Но тут дверь открылась, и вошли Кедрин и Уинетт. Несколько мгновений Гален переводил изумленный взгляд с сияющего лица наследника Тамура на платье Сестры, которое напоминало цветом дикий шиповник. Наконец лодочник оторвался от кресла и шагнул им навстречу.

— Гален! — Кедрин пожал руку великана. — Добро пожаловать, дружище! Я понимаю, мы отплываем на юг?

Гален безмолвно кивнул, потом глотнул из своего кубка, чтобы собраться с духом. Ему предстояло еще раз поведать о событиях в Андуреле. Ведя свой рассказ, он видел, как улыбка Кедрина тает, как омрачается лицо Уинетт — словно солнце заходит за тучу. Да, плохо быть гонцом, приносящим дурные новости. Он сам только что радовался, обнаружив, что Кедрин снова видит, что они с Уинетт наслаждаются любовью и пониманием — и вот теперь подрезает крылья этой радости.

— Тепшен должен об этом узнать, — проговорил Кедрин. Слуга немедленно был отправлен за кьо. Кедрин повернулся к Уинетт и взял ее за руки.

— Мне так жаль. Твой отец был замечательным человеком.

Темно-голубые глаза принцессы заблестели, но она лишь смахнула слезы. Она не забыла уроки Эстревана.

— Конечно. Но теперь он умер, а мы должны думать о будущем. Я буду его оплакивать, когда придет время… Но сейчас пора позаботиться о живых.

Кедрин не произнес ни слова и лишь кивнул, благодаря ее за стойкость.

— Мои соболезнования, Уинетт, — проговорил комендант. — Дарр был мне настоящим другом.

Уинетт слабо улыбнулась и коснулась талисмана, словно искала поддержки.

Тут в дверях появились Тепшен и Браннок — сияющие, раскрасневшиеся, от их одежды пахло морозом и лошадьми. Однако при виде лиц собравшихся их улыбки стекли, как растаявший снег. Гален был вынужден в третий раз поведать о событиях в Андуреле. Когда он умолк, Тепшен обернулся к ученику. Взгляд кьо был ледяным.

— В настоящее время ты — правитель Тамура. Ты будешь поднимать войско?

Кедрин побледнел и непонимающе уставился на Тепшена. Повисла пауза, потом между бровей у юноши залегла хмурая складка, и он стал очень похож на отца.

— В такую погоду хозяин собак из дома не выпустит… — он поглядел на Галена. — Как ты думаешь, это дело рук Посланца?

— Откуда мне знать… — лодочник покачал головой. — Я все, что знал, рассказал, и не один раз.

Кедрин мрачно кивнул. Но решение, к которому он только что пришел, уже крепло, оттесняя сомнения. Лишь где-то в глубине притаился тупой страх, готовый вырваться наружу и лишить рассудка. Рука сама потянулась к талисману, и юноша неожиданно ощутил, как его наполняет спокойствие. Страх отступил, сознание необыкновенно прояснилось. Происходящее и его последствия разворачивались перед ним, как узор.

— Если Хаттим осмелился взять в плен моих родителей, он не задумываясь объявит их заложниками, как только мы подойдем, — медленно проговорил он. — А если мы объявим войну — сколько потребуется времени, чтобы собрать войска? Мои родители могут погибнуть прежде, чем мы дойдем до Андурела. Надо действовать без промедления.

— Как? — спросил Тепшен. — Войско Хаттима уже в городе.

— А Кемм, как я понял, стоит на Вортигерне. Но если он переправится через реку, Ярлу перережут горло. Готов поклясться, Хаттим надеется загнать нас в угол. Я не хочу, чтобы мои родители погибли только из-за того, что я чересчур поторопился, — он поглядел на лодочника. — Гален, я понимаю, что ты только что из Андурела… Но… ты сможешь отвезти меня обратно?

Он коснулся руки Уинетт, и молодая женщина вздохнула — чуть заметно, но глубоко. Гален опустил голову.

— Ну, не в сам Андурел… Думаю, эти павлины нас уже поджидают. Но лодку-то всегда можно спустить. Мало ли лодок на Идре…

— А потом? — сдерживая нетерпение, спросил Тепшен. — Что мы станем делать потом?

— Мы? — Кедрин почувствовал, что улыбается.

— Ты хочешь идти на смерть в одиночку?

— Он прав, — промолвила Уинетт. — И не забывай про меня. Если мы должны умереть…

— Ты не должна ехать со мной, — решительно возразил Кедрин. — Это слишком опасно.

— Ты мне это уже говорил, — она по-прежнему говорила спокойно и мягко, но теперь в ее голосе проступала стальная решимость. — И ты кое-что забываешь. Я — старшая дочь Государя.

— Не понимаю, — нахмурился Кедрин.

— Мне кажется… — Уинетт взяла его за обе руки, — что нам пора отдать дань обычаю.

— Клянусь Госпожой! — воскликнул Рикол, уловив намек. — Да… время настало!

Кедрин мучительно наморщил лоб и обвел всех беспомощным взглядом.

— Эшривель младше меня, — терпеливо объяснила Уинетт. — Теперь, когда я больше не Сестра, я могу наследовать Высокий Престол. Мой муж имел бы больше прав, чем Хаттим Сетийян.

— Я? — выдохнул Кедрин.

— Ты.

— Государь Кедрин, — задумчиво произнес Браннок. — А что, звучит.

— У меня и в мыслях такого не было, — пробормотал Кедрин.

— У тебя и в мыслях не было, что твои родители окажутся в темнице. Так ты откажешься от меня?

— Нет! — Кедрин торопливо замотал головой. — Ты же знаешь, никто другой мне не нужен. Но… я не собирался становиться королем.

— Если ты женишься на Уинетт, — проговорил Рикол, — ты унаследуешь престол. Ты по праву получаешь старшинство перед Хаттимом Сетийяном… и можешь командовать его войском.

— Согласятся ли галичане? — с сомнением спросил Тепшен.

— Скорее всего, нет. Но у них не будет выбора. Любой, кто встанет против Кедрина, может быть осужден как изменник.

— Да здравствует король, — усмехнулся Браннок. — И когда свадьба? То есть… когда мы отплываем?

— И ты тоже? — Кедрин попытался возмутиться, но только расцвел в улыбке.

— Тебе нужны телохранители, Государь. Королю не подобает появляться без свиты… тем более в Андуреле.

— Если не ошибаюсь, — фыркнул будущий король, — все уже решено за меня.

— … и без войска, — добавил Тепшен. — По крайней мере, возьми часть гарнизона Высокой Крепости.

— У нас нет лодок, — Кедрин тряхнул головой. — И я не думаю, что армия что-то решает.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Все, кто находился в комнате, глядели на него и ждали, когда он заговорит. Кедрин сжал в руке талисман — и снова почувствовал прикосновение к какой-то странной силе. Это чувство было ему знакомо. Спокойствие и решимость, когда сражался с Нилоком Яррумом, когда ему открылся способ заключить мир с Белтреваном… но теперь несравненно сильнее. Может быть, Сама Госпожа говорила с ним без слов? Эта спокойная мощь вела его, и он подчинялся, хотя мог лишь догадываться, от Кого она исходит… и не осмеливался до конца в это поверить.

— Время работает против нас.

Неужели это его голос? В нем появилась новая сила. Не та, что ужасает и сгибает волю, заставляя подчиняться — но сила, внушающая безусловное доверие, сила мудрости, спокойствия и веры.

— Я знаю, что это дело рук Посланца. Любовь моя, после того, как мы сыграем свадьбу, я действительно становлюсь законным наследником Высокого Престола, а значит, смогу командовать всеми войсками Королевств. Но это еще не все. Если Писание Аларии истолковано верно, я и есть Избранный — единственный, кто сможет сокрушить Посланца. Это только моя битва — я в этом уверен. И еще в том, что Госпожа спасла нас на Фединском перевале и поддерживала в Белтреване, чтобы я смог бросить вызов Посланцу. Я отправляюсь на юг один.

— Не один, — твердо сказала Уинетт. — Мое присутствие делает твои притязания законными. Весь Андурел знает, что я — старшая дочь Дарра… и о моих правах на престол. А главное, о них знает Эшривель. Я не останусь здесь.

— И я тоже, — отозвался Тепшен. Его тон не допускал возражений.

Браннок покосился на кьо и вскинул брови.

— И я. Пропустить такой поединок?! Никогда себе не прощу.

— Очень хорошо, — вздохнул Кедрин, сраженный такой непреклонностью. — Когда отправляемся, Гален?

— «Вашти» в твоем распоряжении, Государь, — прогудел великан.

— Тогда… — Кедрин опустился перед своей возлюбленной на одно колено. — Если моя госпожа согласна выйти за меня замуж…

Бывшая Сестра нежно, но твердо сжала его руку и серьезно улыбнулась.

— Я согласна, господин мой.

— Устроишь это, дружище? — юноша обернулся к Риколу. — Чем скорее, тем лучше.

— Конечно, — кивнул он. — Сестры здесь есть, а я, как-никак, лицо, облеченное гражданской властью. Если и нужно время — так это на то, чтобы устроить свадебный пир. Думаю, к вечеру управимся.

Кедрин кивнул, и комендант Высокой Крепости поспешил выйти, чтобы отдать распоряжения.

— Боюсь, все будет весьма скромно, — пробормотал Кедрин, и Уинетт тепло улыбнулась.

— Главное — обряд. Теперь оставь меня, я подготовлюсь.

Но и ее, и Кедрина волновала не свадьба и даже не обряд. Никакой обряд уже не мог связать их сильнее. Они уже успели постичь подлинный смысл тех вопросов, которые задавали им Сестра Высокой Крепости и Рикол — и исполнили клятвы верности друг другу прежде, чем эти клятвы были даны. И пусть свидетелями были Тепшен, Браннок и Гален Садрет, не облеченные никакой властью. И пусть не было роскошного праздника, каким наслаждались Эшривель и Хаттим. Но это была настоящая свадьба. В пиршественном зале Высокой Крепости царила радость, хотя каждого то и дело посещали тревожные мысли о судьбе Бедира и Ирлы и кончине Дарра.

И оставшись наедине с Уинетт, Кедрин пережил удивительное чувство: то, что должно было быть сделано, было сделано до конца и сделано правильно.

Они лежали обнявшись. За окном темнел каньон Идре, слабое мерцание углей в очаге погружало их спальню в теплый полумрак. Их счастье затмевало все опасения, весь страх перед тем, что могло ждать впереди.

— Когда все закончится, — проговорил Кедрин, — мы еще раз сыграем свадьбу. В Андуреле… если ты захочешь. Такую, какой должна быть королевская свадьба.

Уинетт сонно пошевелилась и поцеловала его в плечо.

— Я жена Государя, — прошептала она. — Твоя жена… и мне больше ничего не надо.

— А еще я поставлю памятник Дарру, — слова запутались у нее в волосах.

— Не нужно. Я оплакиваю отца, но смерть — это нечто такое, что необходимо просто принять. И незачем без конца проливать слезы. Наша жизнь будет ему памятником.

Она повернулась на бок и замкнула его губы поцелуем. Разговор продолжался до рассвета… но они разговаривали только без слов.

На следующий день Гален поставил «Вашти» в док и занялся ремонтом. Кедрин сидел у Рикола и обсуждал с ним план кампании. Возможно, поход позволит отделаться малой кровью… Однако, непонятно откуда, Кедрин знал, что сражений не будет. В Андуреле произойдет только одна битва — в которой он один на один сразится со слугой Эшера. Именно этот бой решит судьбу Королевств. Кедрин мог лишь догадываться, сколь велика мощь существа, которому он бросает вызов, и какова суть этой мощи. Неопределенность порождала страх, который может лишить мужества, стоит только дать ему волю. Кедрин не мог этого допустить.

Рассвет встречал их закованным в сталь. Стальной холод, стальное небо… Идре волновалась, ветер швырял в воду пригоршни снежных хлопьев. На волнах топорщились острые белые гребешки. «Вашти» беспокойно покачивалась у причала, словно топчась в нетерпении. Команда бодро готовилась к отплытию, матросы коротко переругивались, ворча скорее по привычке. Наконец Кедрин и Уинетт взошли на борт, а за ними Тепшен и Браннок.

Рикол и его жена пришли на пристань, чтобы их проводить. Кажется, еще недавно они точно так же провожали Бедира и Ирлу. Но теперь коменданту предстояло нечто большее, чем ждать новостей. Покидая Высокую Крепость, Кедрин оставил ему недвусмысленные распоряжения. Тамур должен был готовить оружие — но не поднимать его, пока не придет весть из Андурела. На сигнальных башнях уже горели огни. Это означало, что Фенгриф в Низкой Крепости узнал о событиях на юге, и Кеш тоже готовился выступить против узурпатора.

— Интересно, наступит ли когда-нибудь мир? — задумчиво проговорил Кедрин. Барка покинула гавань, силуэты людей на пристани уменьшались, берег таял в хмуром свете зимнего утра. «Вашти» вышла на стремнину, и ее подновленный парус хлопнул, наполняясь ветром.

— Когда-нибудь — непременно, — отозвалась Уинетт, поворачиваясь к нему. — Разве мы не следуем путем Госпожи?

— Конечно, — юноша вздохнул. — Правда, на этом пути часто подкарауливает смерть.

— У нас нет выбора. Вернее, есть: отказаться от всего, что нам дорого… Ты согласишься на такое?

Он покачал головой.

— Никогда.

* * *

Кедрин сгорал от нетерпения. Казалось, этому путешествию не будет конца. Он словно не замечал, как стремительно летит «Вашти», разрезая мутную серую воду. Ветер и течение словно сговорились и сообща гнали барку на юг. Не желая упустить благоприятную возможность, Гален в первый же вечер объявил, что без крайней нужды «Вашти» не будет, как обычно, вставать после заката на якорь. Действительно, на берегу пришлось провести лишь несколько ночей. Барка причаливала в темноте и уходила, едва начинало светать. Те, кто давал ночлег Кедрину и его спутникам, могли только догадываться о цели этого путешествия. Из-за свирепых морозов вести расходились медленно, и многие на севере еще не знали, что Хаттим Сетийян занял Высокий Престол. Только сейчас Кедрин начал понимать, как далеко смотрит узурпатор — вернее, его советник. К весне, когда дороги откроются, Хаттима будет уже не выбить из Белого Дворца. Правители Тамура и Кеша и их жены у него в заложниках — и это, безусловно, остановит любую силу и сделает бесполезными любые доводы. Слишком смело… При всем своем честолюбии Хаттим Сетийян вряд ли решился бы на такое. Кедрин уже не сомневался, что галичанин лишь вершит волю Посланца. Ему не терпелось добраться до города на островах и узнать истину — какова бы она ни была.

До Андурела оставалось несколько дней пути. Стоя на палубе, Кедрин не раз ловил себя на мысли, что зима не бесконечна. Попутный ветер стал влажным, и набухшие хлопья снега тяжело падали на палубу. Солнце вставало раньше, чаще выглядывало из-за облаков и начинало пригревать. Наконец Гален сообщил, что через день «Вашти» достигнет города. Кедрин приказал держаться восточного берега и войти в устье Вортигерна.

Барка ползла вдоль мелководья, а когда сгустились сумерки, вновь вышла на стремнину и бесшумно поплыла по течению. Вдалеке показались огни кешского лагеря. «Вашти» встала на якорь, и Кедрин в сопровождении Уинетт, Тепшена и Браннока сошел на берег. Прежде всего им надо было найти Кемма.

Наследник лежал в своем шатре на подушках и с волнением слушал поэта, повествующего о былых днях Кеша. При виде гостей Кемм вскочил и уставился на них с таким изумлением, словно ожидал появления кого угодно, но только не Кедрина — впрочем, так оно и было.

— Кедрин? — темные глаза разглядывали тамурского принца, на пухлом лице отражалась мучительная работа мысли: он копался в памяти, одновременно пытаясь что-то сообразить. По обычаю, Кемм был одет в черное.

— Он самый, — кивнул Кедрин. — Мы с тобой встречались еще мальчишками.

— Похоже, скоро мы станем осиротевшими мальчишками, — озабоченно проговорил кешский наследник. — Ты, наверно, привел войско? Зря. Прости, но я не хочу, чтобы этот выскочка-южанин зарезал наших родителей.

— У меня нет войска. Лучше расскажи, что здесь творится.

В его голосе вновь звучала воля и сила. Отпустив поэта, кешский наследник приказал принести еды и вина, а потом сообщил обо всем, что происходило в Андуреле.

Кемм чувствовал себя загнанным в угол. Узнав о смерти Дарра и обнаружив галичские войска на подступах к столице, он был готов перейти реку, но его заставили отказаться от этих намерений. Хаттим лично явился в кешский лагерь. Узурпатор сообщил Кемму, что родители взяты под стражу и будут заложниками, и посоветовал принцу вести себя тихо.

— Он сказал, что они умрут, если я хотя бы попытаюсь перейти Вортигерн, — жалобно проговорил Кемм. — И твои тоже. Галичанин держит их взаперти в Белом Дворце, а Сестер не выпускают из Училища. И еще я слышал, будто Государя Дарра убили с помощью колдовства.

— Колдовства? — резко переспросила Уинетт.

— Так мне передали… прости, Сестра… о… Государыня. Может быть, это слухи, но об этом все говорят.

— Гален сказал то же самое, — задумчиво проговорил Кедрин. — Ты не знаешь, у Хаттима есть советчики? Кто-то, кто ему особенно близок?

Кемм пожал плечами.

— Последнее время новости почти не доходят. Я посылал людей в город… их повесили на мосту через Вортигерн, всех девятерых. Все, что я знаю… одна Сестра все время рядом с Хаттимом.

— Но ты сказал — Сестры заперты в Училище?

— Значит, одна на свободе. Я не знаю, как ее зовут. Может быть, это просто сплетни.

Кедрин сомнением переглянулся с женой.

— Похоже, Сестра признала его королем?

— Невозможно, — твердо ответила Уинетт. — Или слухи о колдовстве — ложь. Но тогда почему остальные до сих пор под стражей?

— А вот что я знаю точно, — сказал Кемм. — Многие из гвардейцев выступили против Хаттима, и их убили на месте. Тех, кто сдался, казнили. Их трупы до сих пор висят на стенах Дворца. Сестра Бетани потребовала, чтобы Хаттим снял стражу с Училища — так он объявил ее предательницей.

— Это… — у принцессы перехватило дыхание. — Это святотатство. Даже Хаттим не осмелится на такое…

— Хаттим — нет, — лицо Кедрина потемнело, он едва сдерживал гнев. — А вот Посланец… По-моему, наши подозрения подтверждаются.

Уинетт кивнула.

— Кажется, мы должны изменить план, — проговорил Тепшен. — Раз Хаттим зашел так далеко, он уже не станет колебаться. Как только ты появишься в Андуреле, он попытается тебя убить.

Кедрин рассеянно смотрел на учителя. Несомненно, кьо прав. Но неужели Хаттиму достанет ловкости его остановить?

Он коснулся голубого камня, ища вдохновения и поддержки. Спокойствие и вера вновь наполнили его, гнев рассеялся. Он уже знал, как разрушить планы узурпатора… или Посланца? Взглянув на жену, Кедрин увидел, что ее рука тоже сжимает талисман.

— Это ничего не меняет, — тихо произнес он. Чьи это слова? Его собственные — или его устами говорит иная сила, мудрость которой редко открывается смертным? — Хаттим может меня убить, только если осмелится стать убийцей законного наследника трона. Я не знаю, какое колдовство убило Дарра. В любом случае, Хаттиму удалось это скрыть. Но если он обратит колдовство против меня, ему обеспечено обвинение. Ну, а если он воспользуется… более привычными средствами… Что ж, это будет попыткой помешать избранию короля.

— Ты думаешь, это его остановит? — спросил кьо почти сердито.

— Неужели он не понимает, что восстановит против себя Тамур и Кеш? Подозреваю, что его соотечественников это тоже смутит. Одно дело — воспользоваться растерянностью, вызванной гибелью Дарра, и захватить Высокий Престол, а другое дело — открыто расправиться с законным наследником.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Тепшен.

— Отправлюсь в город и предстану перед Хаттимом. При всем Андуреле объявлю о своих правах на Высокий Престол и потребую, чтобы Хаттим отрекся от престола.

— Ты кое-что забываешь, — проворковал Браннок. — Думаешь, Посланец все это время будет сидеть сложа руки и смотреть, как ты смещаешь его ставленника?

Кедрин покачал головой.

— Ни в коем случае. Более того, надеюсь, что он себя выдаст. И тогда все, кто поддерживает Хаттима, увидят, за кого выступали.

— Он тебя уничтожит, — хрипло сказал кьо.

— Или я его, — спокойно отозвался юноша. — Разве не так сказано в Писании? Пойми, дружище: я не хотел в этом участвовать и не верил, что я и есть Избранный. Мне даже в голову не приходило, что такое возможно. Но мы столько прошли вместе… Слишком много совпадений. Я начинаю верить, что это действительно мое предназначение. Здесь сходятся все пути. Я должен бросить вызов Посланцу… или позволить ему хозяйничать в Королевствах.

— Он прав, — приглушенный голос Уинетт ясно прозвучал в тишине. — Госпожа избрала Кедрина Своим поборником. Он должен выполнить свое предназначение.

Кьо усмехнулся.

— Я думал, — проговорил он, — что ваша Госпожа дарует свободу выбора.

— У меня есть выбор, — Кедрин говорил мягче, чем можно было ожидать. — Видеть Королевства под властью узурпатора. Видеть их под властью Эшера, — он тряхнул головой. — Позволить моим родителям умереть в плену. Или наблюдать, как разгорается междоусобица. Таков мой выбор, Тепшен.

В шатре Кемма снова стало тихо. Кьо долгим взглядом посмотрел в лицо юноши. Похоже, давнее знакомство затмило ему глаза. Такие перемены не происходят в один день, а он их не замечал. Это уже не тот мальчик, которого он учил держать оружие, не тот юноша, с которым они пробирались через Белтреван. Перед ним воин, правитель, который глядит в лицо судьбе и не отводит глаз. Он не ищет безопасных путей и готов ступить на свой единственный путь — путь чести.

— Да будет так, — проговорил кьо.

Принц посмотрел на своего наставника с благодарной улыбкой.

— Завтра отправляемся за реку, — объявил он.

— А я? — спросил Кемм. — Что я должен делать?

— Самое трудное — ждать и не смыкать глаз. Если увидишь, что мосты открыты — значит, Хаттим оставил престол, а Посланец уничтожен. Если нет… Пусть Рикол из Высокой Крепости поднимает Тамур. Присоединяйся к нему и объявляй войну.

Наследник Кеша вздохнул.

— Да хранит тебя Госпожа, — проговорил он очень серьезно.

— Она всегда со мной, — уверенно ответил Кедрин.

* * *

Погода начала меняться — возможно, по воле Госпожи — и на рассвете низовья Идре заволокло густой дымкой. В этот час от берега, выше Андурела, отчалила лодка. У руля сидел Гален Садрет, и корма лодки глубоко погрузилась в воду.

На скамьях сидели Кедрин, Уинетт, Тепшен и Браннок, закутанные в плащи с капюшонами. Плотная кожа не только спасала от промозглого холода, но и скрывала доспехи и оружие. Поверх доспехов каждый надел сюрко с изображением кулака — символом Тамура. Клинки были наточены, ножны смазаны маслом. Уинетт снова была в лазурном облачении Сестры. Однако Кемм позаботился о том, чтобы на ее платье вышили трехзубую корону Андурела. Уинетт выпустила наружу шнурок с талисманом, и казалось, что корона увенчана голубым камнем.

Все хранили молчание. Гребцы беззвучно погружали весла в воду, и хрупкое суденышко стремительно скользило в тумане. Вдалеке уже виднелись белые стены Андурела. Он казался городом-призраком, скользящим в облаках.

Вскоре сквозь дымку стали проступать огни. Солнце уже поднималось, наполняя ее бледным желтоватым сиянием. Потом издали донеслись звуки — смутно, словно приглушенные ватой. Гавань Андурела просыпалась. Гален причалил к пирсу и закрепил канат. Кедрин и его спутники выбрались на пристань.

— …Сделаю все, как ты просишь, — проговорил Гален. — И начну, пожалуй, вон с той таверны — весьма неплохое местечко.

Кедрин посмотрел в туман, куда указывал толстый палец лодочника, кивнул и пожал великану руку.

— Спасибо тебе, Гален. Спасибо за все.

Лодочник коротко улыбнулся.

— Да хранит тебя Госпожа, Кедрин.

Он поглядел, как принц и его спутники исчезают в дымке. Доведется ли снова увидеться… Потом он махнул рукой, призывая гребцов следовать за ним, и зашагал по причалу.

— Хвала Госпоже! — прогремел он, ввалившись в таверну, и все присутствующие немедленно обернулись в его сторону, — у нас новый король! Ставлю кружку эвшана каждому, кто хочет выпить за его здоровье!

Несмотря на ранний час, в таверне было полно портовых грузчиков и рыбаков. Последнее заявление заставило поднять головы даже тех, кто успел вздремнуть за стойкой. Желающих промочить горло поутру оказалось предостаточно, и вокруг великана немедленно собралась кучка народу. В этот миг один из рыбаков, протирая глаза, звучно сплюнул в медное ведро и отозвался:

— За Хаттима Сетийяна? Да я лучше от жажды сдохну.

— За этого павлина? — Гален изобразил удивление. — Да ты что, приятель! Пожалуй, я сам за него выпью — только его собственной крови. Нет, мы будем пить за Кедрина Кэйтина! Он только что женился на Уинетт, дочери нашего доброго Государя Дарра, пусть ему земля будет пухом! Теперь Кедрин наш законный правитель.

— Принц Кедрин? Да он сгинул в Белтреване!

— Кедрин сейчас, небось, уже в Белом Дворце, и Государыня Уинетт с ним, — Гален звучно опустил на стол кружку, — собирается засвидетельствовать почтение Хаттиму и показать, где его место. Я уже у них на свадьбе погулял… и был у них свидетелем, между прочим. Ну, кто выпьет за Государя Кедрина?

— Наливай, — буркнул рыбак. — И да благословит его Госпожа. И тебя, Гален — за добрые вести.

Когда кружки опустели, Гален бросил на стойку кошелек, осушил еще одну и направился в следующую таверну.

Это представление повторялось в четвертый раз, когда в таверну вломился отряд галичских солдат под командой сержанта.

— Кто зачинщик? — с порога спросил галичанин. — Кто затевает мятеж?

— С каких это пор пить за Государя — мятеж? — возразил Гален.

— Ты распускаешь сплетни и смущаешь людей, — рявкнул сержант. — Кто тебе сказал, что Кедрина Кэйтина ждет Высокий Престол?

— Так ведь так оно и есть! — отозвался лодочник. — Он женился на принцессе Уинетт. Чье теперь право, а?

— Тебе лучше пройти со мной, — галичанин шагнул вперед.

— Это еще зачем?

— Ты мятежник! — завопил сержант. — Ты ведешь изменнические речи!

Гален развел руками и посмотрел на галичанина сверху вниз. Тот едва доходил лодочнику до плеча.

— Ничего не понимаю, — его круглое лицо озарилось безмятежной улыбкой. — Значит, приветствовать нашего законного Государя — измена? Или… Государь Кедрин, по-твоему, не законный наследник?

— Чтоб тебе провалиться! — сержант схватился за меч. — Наш Государь — Хаттим Сетийян!

— Уже нет, — мирно ответил Гален и заключил сержанта в объятия.

Галичанин закатил глаза, задыхаясь в могучих руках лодочника. Дождавшись, пока тот перестанет сопротивляться, Гален схватил его одной рукой за пояс, а другой — за край нагрудника, и поднял над головой. Какой-то миг сержант дико озирался по сторонам, после чего Гален швырнул галичанина к выходу, где стояли его подчиненные. Команда Галена немедленно накинулась на них. У каждого за поясом оказалось длинное шило — подходящее оружие, которому достаточно щели в доспехах.

— Добрая схватка! — проревел Гален. — Еще по кружке всем! За то, чтобы так же отделали Хаттима Сетийяна!

Прежде, чем солнце сожгло последние следы тумана, вся гавань уже гудела. Новость распространялась от таверны к таверне, точно лесной пожар. На складах, в лавках и мастерских говорили только об одном: Кедрин Кэйтин прибыл в Андурел, чтобы по праву занять Высокий Престол.

Отряд галичан под командованием кордора вошел в таверну, где пили за здоровье Кедрина. Однако попытка взять под стражу посетителей привела к тому, что пятерых галичан и самого кордора убили на месте. Остальным пришлось отступить под градом камней. Еще девятерых стащили с коней и бросили в Идре; трое утонули, а лодочники только хохотали, наблюдая, как оставшиеся выбираются на берег в тяжелых доспехах. Горожане, до сих пор терпеливо сносившие высокомерие галичан, начали отвечать насмешками, не обращая внимания на угрозы. У многих оказалось припрятано оружие, и воинам Хаттима, которые осмеливались применить силу, пришлось поплатиться. То, что происходило в городе, действительно все больше напоминало бунт — правда, не было изменой. Госпоже ведомо, откуда пришла весть, которая всех воодушевила.

Кедрин Кэйтин — законный наследник. Да здравствует Кедрин!

В это время сам законный наследник приближался к внешним воротам Белого Дворца.

Проходя по городу, Кедрин и его спутники слышали крики и звон оружия. Навстречу по улицам спешили галичские воины, и будущему королю не раз приходилось спешно укрываться за дверями ближайшего дома. Тем временем небо очищалось, бледное солнце золотило рваные полосы облаков и белоснежные стены дворца. Хаттим успел украсить их весьма достойно. При виде трупов в посеребренных доспехах гвардейцев Уинетт побледнела и судорожно перевела дух. Кедрин сжал губы. Шум у них за спиной становился все громче. Браннок тронул за руку, показывая назад, вниз с холма. Кедрин обернулся и увидел, что толпа наводняет улицу. Люди стекались из боковых улочек. У некоторых были мечи, алебарды и топоры, явно отнятые у галичан. Те, кто не смог вооружиться, несли мясницкие ножи, вилы… Из города доносился нестройный шум, но отдельные крики уже можно было уловить:

— Да здравствует Кедрин! Да здравствует король!

Кедрин кивнул и двинулся к воротам.

Шум привлек не только их внимание. На стене уже выстроились лучники, потом на площадку над аркой вышел сержант-галичанин в форме гвардейца. Кедрин и его спутники откинули капюшоны, и принц шагнул вперед.

— Кедрин Кэйтин, наследник Тамура, супруг принцессы Уинетт, дочери Государя Дарра, требует разрешения войти!

Сержант поднял руку, заслоняясь от солнца. Впрочем, толпа, которая приближалась к дворцу, заинтересовала его ничуть не меньше, чем четверо незваных гостей. Тепшен встал рядом с принцем, словно надеялся защитить его от стрел. Галичанин покосился на лучников, потом снова перегнулся через парапет.

— Откуда мне знать, кто ты? — крикнул он.

— Выведи сюда моих родителей! Бедира Кэйтина, правителя Тамура, и госпожу Ирлу. Выведи Ярла Кешского. Они меня узнают. И Хаттим Сетийян тоже!

В его голосе зазвучали властные ноты. Сержант явно колебался все больше.

— Чего ты хочешь?

— Я требую разрешения войти! — закричал Кедрин. — Открывай ворота — или ответишь по уставу!

— Я служу Хаттиму Сетийяну, — ответив сержант с некоторым беспокойством, — правителю Усть-Галича и Трех Королевств.

Уинетт шагнула вперед, ее голубые глаза горели вызовом.

— Я Уинетт, старшая дочь Государя Дарра и жена Кедрина Кэйтина, — ее голос звучал так же твердо. — Ты посмеешь отказать Высокой Крови? Ты отрицаешь законные права моего мужа?

На лице галичанина появилась растерянность, потом в глазах промелькнул страх. Неизвестно, что больше убедило его — слова Уинетт или толпа горожан, которая скоро должна была подойти к дворцу. Он обернулся, что-то крикнул, и створки ворот распахнулись.

— Я отведу тебя к Государю Хаттиму, — крикнул он и исчез.

— Разумное решение, — усмехнулся Кедрин, проходя в ворота.

Во дворе Кедрина и его спутников уже поджидал отряд галичских воинов. В сопровождении этого эскорта все четверо проследовали в Белый Дворец. Проходя во внутренние ворота, Кедрин оглянулся. Горожане явно увидели стрелков и не решались приближаться; галичане, по-прежнему держа их под прицелом, тоже чувствовали себя не слишком уверенно: силы были неравны.

Во дворце все сомнения разрешились. Многие из галичан помнили Кедрина и кьо еще с битвы у Лозинских ворот. В дверях прихожей столпились слуги и придворные, разглядывая молодую женщину с пшеничными волосами, в лазурном облачении Сестры Кирье, так похожую на супругу Хаттима. Она шествовала рядом со своим мужем по коридорам дворца как истинная королева.

Перед дверью в тронный зал сержант остановился. Он привык следовать долгу. Но Кедрин, похоже, и в самом деле имеет все права на Высокий Престол… Его колебаниям положило конец появление надменного краснощекого толстяка. Волосы южанина были искусно завиты и умащены, в ушах сверкали серьги.

— Господин Селеруна… — начал было сержант, но тут Кедрин шагнул навстречу галичанину:

— Ты меня знаешь, Мейас Селеруна, — сухо проговорил он, — поэтому отойди в сторону.

Не тратя даром слов, он отстранил толстяка и прошел в тронный зал.

— Кедрин?

Хаттим не скрывал удивления. Глядя на узурпатора, Кедрин ощутил отвращение — и печаль. Честолюбие подняло его выше, чем он имел право надеяться, — и это только для того, чтобы он пал ниже, чем вправе пасть человек. Казалось, власть разрушает не только его душу, но и плоть. Разгульная жизнь уже успела оставить на нем отпечаток. На щеках проступил нездоровый румянец, великолепная золотая рубаха выпущена наружу и небрежно стянута поясом, губы кривила презрительная гримаса. Он сидел на троне развалясь, держа в руке кубок и не замечая, как вино льется из него — красное, точно кровь — и медленно растекается по мраморным ступенькам. Слуга торопливо наклонился и принялся вытирать мрамор. Хаттим покосился на него, потом быстро повернулся к женщине в лазурном облачении, которая стояла справа у подлокотника.

Эшривель, сидевшая на троне слева, приподнялась и недоверчиво смотрела на Уинетт, прикрыв ладонью рот.

— Ты меня узнаешь, сестра? — спросила Уинетт.

Эшривель кивнула. Ее рука медленно опустилась, потом начала беспокойно теребить прядь, выбившуюся из прически. Но глаза королевы уже наполняли страх и растерянность, граничащие с паникой.

— Тогда повтори, — приказала Уинетт. — Скажи так, чтобы все это слышали.

— Ты моя сестра, — пролепетала Эшривель и робко взглянула на Хаттима.

Он уже выпрямился, пальцы комкали подол рубахи, глаза сузились.

— Чего ты хочешь? — крикнул он.

Кедрин шагнул на середину зала, Уинетт последовала за ним. Тепшен и Браннок расположились чуть сзади и сбоку, их взоры с обманчивой небрежностью следили за придворными, замершими в молчании.

— По какому праву ты занимаешь трон? — ледяным тоном спросил Кедрин.

— По праву женитьбы, — ответил Хаттим. — И Дарр об этом объявлял.

— Я женат на Уинетт. Она — старшая дочь Дарра.

Он заметил, как у галичанина перехватило дыхание — и поймал взгляд Сестры. На миг ему показалось, что в ее зеленых глазах блеснул кровожадный огонек.

— Уинетт — Сестра Кирье, — произнесла она. — И не может выйти замуж.

— Меня разрешили от обета, — ответила Уинетт. — Я замужем за Кедрином.

— Это слова, — отрезала Сестра. — А доказательства?

Чем дольше Кедрин смотрел на эту молодую женщину, тем сильнее становились неприятные ощущения. По груди разлилось тепло, сменилось покалыванием… Потом вдоль позвоночника пробежал озноб — и все исчезло. Осталось только спокойствие и уверенность — ни гнева, ни страха.

— Доказательство — мое слово чести, — холодно проговорил юноша. — Но если кто-нибудь хочет большего, приведите Сестру Бетани. Мы готовы еще раз повторить обряд.

По залу прокатился ропот. Сердито взмахнув рукой, Хаттим восстановил молчание.

— Старшая Сестра взята под стражу и предстанет перед судом.

Кедрин почувствовал, как в нем неудержимо поднимается ярость. Еще миг — и она выплеснулась наружу.

— Это ты должен предстать перед судом! За то, что незаконно держишь в темнице моих родителей! За убийство короля Дарра! И за святотатство!

Он огляделся. В зале повисла тишина — казалось, сгустился воздух. Кедрин глубоко вздохнул — и крикнул, словно прорезая эту плотную массу:

— Слезай с трона, грязный предатель! Или мне стащить тебя силой?

Лицо Хаттима пошло пятнами, он приоткрыл рот, словно ему не хватало воздуха. Эшривель вскочила и застыла как вкопанная, растерянно озираясь по сторонам. Молчание нарушил вопль Сестры:

— Убейте его!

Уинетт сжала губы и шагнула вперед.

— Кто осмелится напасть на своего законного короля?

Осмелился лишь один.

— За Хаттима! — закричал Мейас Селеруна и побежал вперед, подняв на головой стилет. Кедрин невольно покачал головой. Он не ожидал такой смелости от толстяка, почти не умевшего обращаться с оружием. В следующий миг Тепшен повернулся на пятках, его меч свистнул, вылетая из ножен, и его окровавленное острие вышло из спины галичанина. Селеруна коротко и отчаянно вскрикнул. Кьо освободил клинок, и толстяк рухнул лицом вниз. Острие его стилета прочертило на мраморных плитах короткую линию.

Не опуская меча, кьо медленно повернулся. Браннок с угрожающим видом обнажил саблю. Приближенные Хаттима застыли, охваченные ужасом. Кедрин заметил, что некоторые из них уже держали руки на рукоятях клинков, готовые поддержать Селеруну. Что остановило галичан — хладнокровие, с каким Тепшен разделался с одним из них, или властная уверенность, которая наполняла Кедрина? Думать об этом было некогда. Хаттим вскочил, его глаза расширились от ужаса, он смотрел на Сестру, будто ждал от нее помощи или одобрения.

В этот миг юноша осознал, что талисман у него на груди пульсирует, как живой — и едва осмелился поверить.

— Посланец, — произнес он тихо.

— Да, — подтвердила Уинетт. — Я тоже чувствую.

Тоз неподвижно стоял рядом с Хаттимом. Его замысел был почти осуществлен — и все грозило сорваться в последний миг. Его добыча в ловушке — но Кедрин перехитрил его. Он не стал пробираться тайком, чтобы освободить своих родителей. Это было бы так романтично… и так глупо. Но нет. Он явился, чтобы предъявить право на престол — законное право мужа старшей принцессы. Именно это связывает руки прихлебателям-галичанам. Они были полностью готовы поддержать своего повелителя — но чтили обычаи Королевств. Что возобладает — верность обычаю или долг подданных? Ярость вызывало и едва ощутимое сопротивление захваченного им тела, которое он снова начал ощущать. И страх. Страх перед гневом Эшера, которому не будет предела, если этот замысел вновь рухнет, если победа, которая была так близка, снова ускользнет… Он склонился к Хаттиму и шепнул:

— Оспорь его право!

— Как? — простонал Хаттим. — Он в своем праве. Он женат на Уинетт!

— Мечом, болван! — Тоз чудом удержался, чтобы не повысить голос. — Возьми трон по праву меча! Удержи, пока мы не потеряли все!

Хаттим сглотнул и облизнул губы. Однажды Кедрин уже одолел его в поединке. Потом убил Нилока Яррума. Тогда тамурский наследник казался зеленым юнцом. За несколько месяцев он возмужал, его спокойствие и уверенность внушают страх.

— Не могу, — простонал он. — Он меня убьет.

— Разрази тебя Эшер! — Тоз больше не владел собой. И стало тихо.

— Святотатство! — от голоса Кедрина по залу зазвенело эхо. Рука юноши указывала на Сестру Теру, — Посланец разгуливает среди вас, и Хаттим — его приспешник!

Все взгляды устремились в сторону Высокого Престола. Потом по залу пронесся вздох ужаса. Глаза Сестры Теры налились багровым светом, словно угли в горниле. Какая-то женщина завизжала, кто-то полушепотом повторил слова Кедрина. У Хаттима потемнело в глазах. Он чувствовал, как его куда-то тащат, потом оступился на мраморных ступеньках и упал на пол. Открыв глаза, он увидел, как Эшривель склонилась над ним и пытается помочь, потом ее руки оцепенели, сжимая его плечо. Лицо принцессы казалось мраморной маской. Застыв от ужаса, она смотрела в сторону трона.

Уинетт вскрикнула, ее спокойное лицо на миг перекосилось. Тепшен пробормотал что-то на родном языке, Браннок неловко поднял левую руку и провел тремя пальцами перед лицом. А Кедрин, как зачарованный, не сводил глаз с Тоза, который наконец-то принял свой истинный облик.

Тело в лазурном облачении, когда-то принадлежавшее женщине, теряло очертания. Существо, которое только что было Сестрой Терой, поднялось на цыпочки, словно пытаясь вырасти, пальцы на распростертых руках побелели, на их концах, разрывая плоть, вылезли когти. Губы изогнулись в отвратительном оскале. Казалось, череп Сестры наполнен рубиновым свечением и горит изнутри. Раздался пронзительный вой — невыносимо высокий звук, грозящий разорвать барабанные перепонки. Потом кровь хлынула изо рта, ушей и ноздрей и из глаз, заливая эстреванскую лазурь и тут же сворачиваясь. Обрывки платья сползали, чудом держась на бедрах. Окровавленное тело рухнуло к подножью трона и развалилось, словно какая-то сила разорвала его изнутри. Отвратительная жидкость, похожая на гной, потекла по мрамору, загустевая на глазах.

То, что произошло дальше, не мог с точностью описать никто. Кому-то показалось, что лужа застывающей крови начала вздуваться, другим — что над остатками тела сгустился воздух. Но все видели, как перед троном возникла жуткая тварь. Сперва ее очертания казались неясными, но через мгновение она уже обрела плоть.

Кедрин мог только смотреть. Перед ним, лицом к лицу, стоял Посланец. Их пути сошлись. То, что чувствовал юноша, не было порождено жуткими очертаниями этого тела, мало чем похожего на человеческое. Он ощущал неистовую злобу и ярость, исходящую от Посланца. В глубоких глазницах горело рубиновое пламя. Бескровные губы раздвинулись в непристойной улыбке, обнажив ряд острых зубов; над треугольным, как у жука-богомола, ликом, колыхалась бесцветная грива. Потом Кедрин увидел, как рука, более гибкая, чем у человека, невероятным движением тянется в его сторону, и на кончиках когтей расцветает пламя.

— Нет! — крикнула Уинетт и шагнула вперед, держа в вытянутой руке талисман.

Казалось, один этот возглас должен остановить Посланца. Ибо с дочерью Дарра, кроме могущества Госпожи, была другая сила — любовь, которая соединяла ее и Кедрина.

С пальцев Тоза сорвался сгусток огня. Пламя ударило в талисман, словно притянутое голубым камнем, и воздух наполнился сухим запахом гари. Молодую женщину отбросило, Кедрин едва успел подхватить жену. Первая мысль, которая пришла ему в голову, разгоняя наваждение — не обожглась ли она.

— Нет! — повторила Уинетт.

Чары Тоза больше не держали Кедрина в оцепенении. Он сжал талисман в ладони. Только это могло спасти его от гибели. В этот миг юноше показалось, что мир изменился. Время текло своим чередом где-то в стороне, отмеряя ход человеческих жизней. Здесь были только они с Уинетт и Посланец — и над ними не действовали законы мира людей. Он наблюдал, как Браннок медленно поднимает руку, в ней блестит нож, потом пламя лениво окутывает лезвие, и капли расплавленного металла плывут в воздухе, опускаясь на пол. Тоз смеется и раскрывает ему навстречу костлявые ладони… новый сгусток огня вылетает из его рук, разворачиваясь в ревущий поток, который несется к ним. Не отдавая себе отчета, Кедрин поднял руку — может быть, увидев, как это сделала Уинетт — и колдовское пламя снова разбилось, словно о невидимую преграду. Тепшен заносит над головой клинок, чтобы атаковать Посланца… Кедрин не осознавал, что делает — он просто хотел защитить кьо. Лазурное сияние вокруг талисмана стало шире и окутало уроженца востока. Огненный ком, выпущенный Посланцем, рассыпался, едва соприкоснувшись со светящейся сферой. Клинок Тепшена, описав смертоносную дугу, опустился на пепельную кожу Посланца и отскочил, словно от камня. Тоз повернулся, небрежно взмахнул рукой, и Тепшен отлетел назад, чудом удержавшись на ногах.

— Отойди! — заорал Кедрин и почувствовал, как Уинетт сжала его руку — как прежде, когда он был слеп.

Он ощутил прилив сил, и талисман, словно откликаясь, засиял ярче. Лазурный кокон разросся, сливаясь со свечением, окружающим Уинетт, и Кедрин понял, что сила талисманов объединилась.

Эта спокойная уверенность была ему знакома. То же самое он чувствовал, когда выходил на поединок с Хаттимом и Нилоком Яррумом — но теперь это было стократ сильнее. Не выпуская руки Уинетт, он двинулся вперед, где у трона возвышалось создание, похоже на иссохший труп. Волны неистового пламени снова и снова разбивались о лазурный кокон, и раскаленные багровые сгустки разлетались во все стороны. Ковры и гобелены уже горели, плавился даже камень, растекаясь полужидкими лужами. Тепшен осторожно пятился к подножью трона. Браннок держался рядом, прикрывая ему спину. Кедрин кивнул. Это была только его битва — его и Уинетт, и ее исход определялся не силой клинков. Те, кто еще не успел покинуть тронный зал, в ужасе столпились у дальней стены.

— Все наружу! — крикнул Кедрин. — Очистите зал!

Теперь Посланца окружало пламя, источающее удушливый запах. Казалось, оно вырывается из всех его пор. Это было не существо из плоти и крови, но дух огня, воплощение ужаса, который был излюбленным орудием его Господина. Его тело было лишь формой, которую он принял по случайной прихоти. Воя и приплясывая, он расшвыривал во все стороны багровые огненные комья. Каменный трон плавился и обтекал, тело Сестры Теры, в котором не было больше необходимости, превратилось в бесформенный черный сгусток и прикипело к луже мрамора. Окна дребезжали, взрываясь стеклянной шрапнелью, которая со свистом разлеталась по всему залу. Свечи давно сгорели без остатка, и теперь плавились сами подсвечники, роняя металлические слезы на закопченный пол. Дерево пламенело, источая едкий дым.

— Тебе со мной не сладить, — проскрипел Тоз.

Целый куст молний вонзился в потолок тронного зала, и каменный свод с грохотом обрушился. Однако ни один из осколков не смог проникнуть в светящуюся лазурную сферу. Казалось, сияние талисманов защищало не только от пламени.

Он позволил себе слиться с этой силой, и спокойная, ясная мощь наполнила все его существо. Рука сама поднялась над головой. Голубое сияние обрушилось на Посланца и отбросило его, словно тело колдуна было невесомым. Он упал у подножия трона и медленно, очень медленно начал подниматься на ноги. И Кедрину показалось, что к угрозе, исходящей от Посланца, теперь примешиваются страх и сомнение. Юноша снова поднял руку. На этот раз Уинетт последовала его примеру. С их пальцев одновременно сорвались тонкие лучи света, и Тоз, не успевший подняться, бессильно покатился по каменному полу.

Кедрин и Уинетт поднялись по оплавленным ступеням туда, где раньше стояли троны — не задумываясь: они просто знали, что так необходимо. Теперь Высокий Престол превратился в бесформенную глыбу. Это было неважно. Казалось, ни Избранный, ни его возлюбленная не замечают ничего, кроме отвратительного создания, которое скорчилось на полу. Оказавшись наверху, они вновь воздели руки.

Однако на этот раз Посланец был готов к нападению. Лазурные лучи столкнулись с потоком багрового пламени, и по залу прокатился удар грома. Стены зашатались, с полуразрушенного потолка посыпались камни. На миг нестерпимо яркая вспышка ослепила обоих.

Когда к ним вернулось зрение, Тоз уже торопливо пробирался вдоль стены, превратившись в подобие гигантского паука. Каждый его шаг оставлял на каменных плитах дымящуюся вмятину. Кедрин и Уинетт вновь нанесли удар. Посланец закричал от боли и ужаса и отпрянул; отвратительные конечности, которые уже не были руками, взметнулись, пытаясь отразить потоки лазурного сияния. Но силы были неравны. Против слуги Эшера была не только мощь Госпожи. Сила этих двоих родилась из сострадания, верности друг другу и любви, которая помогала им преодолеть испытания. И ярость Посланца отступала перед этим простым величием. Он слабел — Кедрин чувствовал это, — им овладевал страх. Благодатная сила гнала его, опустошала… и, наконец, он скорчился в углу, даже не пытаясь бежать.

Кедрин сжал руку Уинетт — как прежде, когда она дарила ему зрение. Поток лазурного сияния вновь вырвался из их ладоней. Пламя все еще окружало Тоза, но становилось все более темным. Рубиновое свечение перешло в густой пурпур. Потом клочковатый кокон, окружающий колдуна, стал черным, словно не излучал, а поглощал свет, и лишь в самой сердцевине трепетал багровый сгусток. Вскоре тьма скрыла Посланца целиком. Рука об руку Кедрин и Уинетт начали спускаться с возвышения. По мере того, как они приближались, сияние талисманов усиливалось. Темное облако таяло, превращаясь в ажурное переплетение туманных нитей, а в его середине пульсировал сгусток темно-алого пламени… и оттуда раздался хныкающий крик:

— Спаси меня, Господин! Умоляю тебя!

Звук нечеловеческого голоса заполнил ротонду. Слова тонули в оглушительном грохоте, но в каждом слоге звучало жестокое, неумолимое презрение.

— Ты снова подвел Меня.

— Эшер! Эшер, я верен Тебе! Спаси меня!

Этот вопль был полон отчаяния. Кедрин и Уинетт, не останавливаясь, шли вперед, сияние, которое лилось с их рук, разрасталось и становилось все ярче.

Внезапно паутина, защищавшая рубиновый сгусток, исчезла, и вокруг него ослепительно засияла бело-голубая сфера. Зал наполнился зловонием, похожим на запах горящей плоти, и громоподобный голос, потрясая стены, произнес лишь одно слово:

— Мое.

Рубиновое пламя вспыхнуло последний раз, потом его цвет стал меняться. Голубое сияние таяло, огненный сгусток в центре сжимался, белея и словно раскаляясь, наконец превратился в ослепительную точку — и исчез.

Кедрин заморгал и перевел дух. Лазурное сияние уже не окружало его и Уинетт. Потом он понял, что по-прежнему сжимает в руке талисман. Однако голубой камень уже погас. Юноша помотал головой: перед глазами у него все еще плавали разноцветные пятна. Там, где исчез Посланец, на оплавленном мраморе чернело пятно. В воздухе висел маслянистый дым, пахло тлеющей тканью и жженым металлом. Пальцы Кедрина все еще сжимали руку Уинетт. Он повернулся к жене и выпустил ее ладонь — лишь затем, чтобы положить руки ей на плечи. Уинетт обвила его стан руками, их взгляды встретились.

— Мы его уничтожили, — прошептала она, словно сама не могла поверить в происходящее.

— И спасли Королевства, — отозвался Кедрин.

— Он мертв?

— Не знаю… — внезапно юноша понял, что безумно устал. — Не знаю, могут ли такие, как он, умереть.

— Но он исчез.

— Исчез.

Юноша сжал ее в объятиях — и радовался этому так же, как радовался победе.

— Мертв он или нет, но он исчез, и мы победили.

Они обернулись и словно впервые увидели хаос, который царил вокруг. Зал был усеян обломками камней. Престол правителей Андурела превратился в бесформенную глыбу, останки Сестры Теры с трудом угадывались среди потеков расплавленного камня. По полу протянулись глубокие борозды. Купол обрушился почти полностью, стекла в окнах были выбиты, и холодный ветер носил по залу пепел и дым. Кедрин и Уинетт поспешили прочь.

От большой деревянной двери осталась лишь куча золы, которая еще курилась. В прихожей столпились перепуганные люди; никто не мог даже гадать, кто — или что — победит в этой битве. Жители Андурела жались к стенам. Похоже, они расступились, чтобы дать дорогу воинам Хаттима — а потом те и другие остались стоять там, где их застала весть о чудовищном открытии. Знать и слуги, воины и горожане — все различия были забыты перед лицом того, что происходило в тронном зале. Когда Кедрин и Уинетт вышли, прихожую огласили радостные возгласы. И неважно, что одни прежде поддерживали Хаттима, а другие не доверяли ему.

Радость объединила всех.

Сияющая лысина Галена Садрета была видна издалека.

Рядом с лодочником, усмехаясь, стоял Браннок, а чуть в стороне — Эшривель. По ее бескровному лицу струились слезы. У ног принцессы ничком лежал Хаттим Сетийян, из его спины торчал нож. Заметив Кедрина, Браннок присел, потянул за рукоять и аккуратно вытер лезвие об изысканную одежду узурпатора.

— Он пытался сбежать, — полукровка невинно пожал плечами, протягивая Кедрину королевский медальон. — Пришлось его остановить.

Кедрин кивнул. Он больше не чувствовал жалости к галичанину. Хаттим сам избрал свой путь — путь, на котором Андурел и Королевства ждали лишь бедствия.

— Где мои родители? — спросил Кедрин. — И где Тепшен?

— Пошел их искать, — отозвался Браннок. — Ты представляешь, Хаттиму, по крайней мере, хватило совести держать их под домашним арестом.

Кедрин вздохнул и повернулся к Эшривели, еще не зная, что ей сказать. Но принцесса покачала головой и заговорила с явным усилием.

— Я не знала… Я любила его… но как будто не видела, что он творит. Это было как наваждение.

— Эшривель, — ласково произнесла Уинетт и, освободившись из объятий Кедрина, прижала к себе сестру.

Принцесса разрыдалась и вцепилась в нее, точно боялась отпустить.

— Я искуплю свою вину… если такое возможно. Я поеду в Эстреван и посвящу свою жизнь Служению… чтобы исправить то, что совершила.

— Ты не могла знать, — Уинетт с нежностью погладила ее по голове. — Ты оказалась под властью Посланца, ты ни в чем не виновата.

Чувствуя, что нужна его помощь, Кедрин положил руку ей на плечо.

— Его мощь была велика, принцесса. На тебе нет вины.

Эшривель подняла глаза и устремила на него взгляд, полный благодарности. Кедрин ответил ей смущенной улыбкой… и тут же просиял. В коридоре раздался голос Тепшена, толпа расступилась. К ним шли Бедир и Ирла, а за ними — Ярл и Арлинне.

— Слава Госпоже, — произнесла Ирла, обнимая Кедрина. — Ты жив и невредим.

Сияя торжеством, правитель Тамура заключил в объятия сына и жену — как обычно, обоих сразу.

— Так ты убил эту тварь?

— Он исчез, — спокойно ответил Кедрин.

— И это еще не все. Тепшен сказал нам, что ты женился.

Юноша кивнул и протянул руку своей избраннице. Лицо бывшей Сестры, казалось, излучало свет.

— Добро пожаловать в нашу семью, дочь моя, — улыбнулся Бедир.

— Ох, Уинетт! — Ирла поцеловала молодую женщину. — Как я счастлива!

Не обращая ни на кого внимания, они глядели друг на друга, понимая лишь одно: тяжкие испытания закончились. Впрочем, это понимали все, кто был вокруг. Они тоже были счастливы, и счастье было одно на всех.

Кедрин вновь крепко обнял Уинетт. Впереди у них был долгий путь, по которому им предстояло идти вместе.

Примечания

1

Черный цвет значительно уменьшает воздействие света на сетчатку глаза. — Прим. ред.

2

Праздник Зимнего солнцестояния. — Прим. ред.

3

Сюрко — средневековая верхняя одежда без рукавов, одевалась поверх рубашки или платья. Мужское сюрко — до середины бедра или чуть ниже, женское — длинное.

Content

Энгус Уэллс
«Узурпатор»

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания