БИТВЫ, ВЫИГРАННЫЕ В ПОСТЕЛИ

В работе над книгой принимали участие: М.И. УМНОВ, С.Н. ЗИГУНЕНКО, Р.С. БЕЛОУСОВ, А.Б. ДАВИДСОН, Е. и Д. ИВАНОВЫ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Секс и политика… Секс-шпионаж в государственных целях… Эти понятия стары как мир и актуальны, как свежий утренний выпуск газеты.

Клеопатра использовала ковёр, чтобы соблазнить Цезаря и стать царицей Египта. Пятно на платье Моники Левински чуть не стоило президентства Биллу Клинтону. В банях императорского Рима при Нероне гомосексуалисты находили себе партнёров, а модными сексуальными игрушками становились только что изобретённые увеличивающие зеркала. В наши дни в банях устанавливают видеоаппаратуру, и демонстрация крутого порно приводит к тому, что министр юстиции оказывается в «Матросской тишине».

Сексуальность и агрессивность — близнецы-братья. Эти центры возбуждения находятся в человеческом мозге настолько близко, что один вид психической реакции неминуемо влияет на другой. В начале XX века проводились исследования мужской сексуальности и того, как на неё повлияла революция 1917 года. Оказалось, что сексуальность 50% участников эксперимента осталась без изменений, у 35% участников интерес к сексу снизился, зато у 15% отметили, что потенция значительно возросла (ими были в основном большевики). Примерно так же реагировали на политический кризис многие бизнесмены и политики в августе 1998 года.

Врач Мао Цзэдуна отмечал, что половая потенция «великого кормчего» ослаблялась и угасала вместе с увеличением его политической власти.

Когда разразился карибский кризис и судьба мира висела на волоске, Джон Кеннеди, заметив привлекательную секретаршу, сказал министру обороны Макнамаре: «Мне нужны её имя и номер телефона. Мы можем предотвратить войну этой ночью».

Секс сильных мира сего неразрывно связан с борьбой за власть, за сохранение этой власти, отчасти со шпионажем.

Одним из самых высокопоставленных агентов Фуше была жена первого консула Наполеона Бонапарта, впоследствии императрица Жозефина. Она ежедневно информировала Фуше обо всём, что происходило в её окружении. В своих мемуарах он писал:

«Как известно, она, вследствие своей немыслимой расточительности, привела свои дела в полный хаос. У неё не осталось ни одного луидора. Получив перед отъездом Бонапарта 40000 франков, оставленных на хранение, она мгновенно растратила их. А ведь в том же году из Египта ей присылались деньги ещё два раза, что составило примерно такую же сумму.

Поскольку Баррас расстался с Жозефиной (до знакомства с Бонапартом Жозефина была любовницей Барраса), я тайно передал ей, якобы от него, деньги, которые являлись выручкой одного игорного дома. Без всяких расписок я передал ей тысячу луидоров, и эта любезность подчинила её мне полностью. Я от неё узнавал очень много, ведь она принимала у себя весь Париж».

Принимала у себя почти всю Москву Лиля Брик.

Со слов видного в ту пору партийного деятеля, Фёдора Раскольникова, его жена Муза писала впоследствии в своих мемуарах: «В ГПУ, затем в НКВД [Агранову] был подчинён отдел, занимающийся надзором за интеллигенцией. […] Характерная черта эпохи: все знали, что „Янечка“ наблюдает за политическими настроениями писателей». Знали об этом, конечно, и в Водопьяном. Что привело его в «салон» Бриков? Потребность наблюдать за писателями, чья лояльность режиму (если точнее: безграничная преданность режиму) не вызывала ни малейших сомнений? Или что-то ещё, тогда более важное?

Входила в круг семейных друзей Геринга и Геббельса, где часто бывали Гитлер и Ева Браун, Ольга Чехова — «государственная актриса Германии». Звезда немецкого кино являлась агентом советской разведки с двадцатых годов. После войны она была доставлена в Москву и провела несколько месяцев в доме Берии. Её не наградили, но хорошую пожизненную пенсию от советского правительства она получила.

Явление, которое нынче называется шпионажем, существует тысячелетия, и профессию шпиона также можно назвать «наидревнейшей». Самая же древнейшая профессия всегда служила целям шпионажа и была частью его тактики.

Необходимость выведать намерения, планы, возможности своих врагов появилась у людей, должно быть, тогда, когда человечество начало воевать. Сохранившиеся отрывочные хроники древних египтян, персов, греков, римлян, китайцев полны конкретных упоминаний о существовании разведки и о проведённых тайными агентами операциях.

Так, деятельность лазутчиков-израильтян имела весьма существенные последствия для мировой истории. Именно их донесение побудило Моисея повести свой народ в Землю обетованную. Около 1220 года до н.э. Моисей вывел свой народ из земли Египетской и блуждал по пустыне, согласно Библии, в течение 40 лет. Когда евреи уже потеряли надежду выбраться оттуда и впали в уныние, бог Иегова повелел Моисею послать соглядатаев в землю Ханаанскую. Избрав для этой цели 12 человек, по одному от каждого из «колен Израилевых», Моисей инструктирует их, как профессиональный разведчик: «Пойдите в эту южную страну, и взойдите на гору; И осмотрите землю, какова она, и народ, живущий на ней, силён ли он или слаб, малочислен ли он или многочислен? И какова земля, на которой он живёт, хороша ли она или худа? И каковы города, в которых он живёт, в шатрах ли он живёт или в укреплениях?»

Возвратившись, лазутчики рассказывают о необыкновенно прекрасной земле, где текут молоко и мёд. Воодушевлённые дети Израилевы отправляются в Палестину. А предводитель 12 соглядатаев, Иосия, после смерти Моисея становится полководцем израильтян под именем Иисуса Навина. Позже, перед нападением на Иерихон, Иисус Навин посылает туда двух своих разведчиков, которые ранним утром, когда открыли ворота, смешавшись с толпой, вошли в город.

В течение дня они выполнили своё задание, а в сумерках отыскали единственный дом, куда мужчины могли входить после наступления темноты, не привлекая к себе внимания, — дом некой распутной девицы по имени Раав.

Это первое (но отнюдь не последнее) из известных нам свидетельств о блуднице, которая одновременно была шпионкой. Дом Раав был чрезвычайно удобен ещё и по той причине, что прилегал прямо к городской стене. Между тем иерихонский царь, судя по всему, имел эффективно работающую систему контрразведки. Во всяком случае, ему очень скоро донесли о находящихся в доме лазутчиках.

Две самые древние профессии не могут не отражаться друг в друге, так как для большинства людей интимность секса, точнее говоря, внутренних переживаний, зачастую не касающихся партнёра, сродни той секретности, без которой разведывательная деятельность просто немыслима. Этот давний альянс между плотскими желаниями и уловками интеллекта играет, вероятно, более значительную роль в формировании истории, чем устремления многих поколений генералов и политиков.

Традиционная задача секс-шпионажа, на практике и в художественном представлении, состоит в том, чтобы склонить любовника к выдаче секретов. Использовать секс как допуск к сокровенным разговорам в постели — вот технология, идущая из библейской старины.

В X столетии до н.э. первая попавшая в историю секс-шпионка Далила использовала своё обаяние, чтобы вывести из строя иудейского героя Самсона. За «тысячу сто сиклей серебра», выданных ей «владельцами Филистимскими», Далила выведала у влюблённого супермена ни много ни мало часть божественного секрета. Закончилось это «провалом» Самсона, его пленом и ослеплением. Однако если принять библейскую точку зрения, согласно которой всё происходит по воле Господа, то и недалёкий Самсон, и хитрая Далила были лишь частью «божественного плана» по массовому уничтожению филистимлян, ибо, сокрушив опоры неприятельского дворца, Самсон «умертвил при смерти своей более (филистимлян), нежели сколько умертвил он в жизни своей» (Суд. 16:30).

В XVII столетии «отец европейской разведки» сэр Френсис Уолсингем при дворе королевы Елизаветы разработал и стал использовать сексуальный шпионаж, что называется, в государственном масштабе. Чтобы быть в курсе дворцовой жизни европейских столиц, особенно Франции и Испании, он наводнил столичные университеты студентами, которые кроме непосредственно учёбы должны были соблазнять жён высших государственных чиновников и выведывать у них секретную информацию. Расчёт Уолсингема оправдал себя: в частности «выиграв битву в постели», Англия смогла подготовиться к морской баталии с испанским флотом и разгромить «Несокрушимую армаду».

Когда же скуповатый английский король Карл II (XVII век) решил сэкономить на британских «сикрет сервис», он довольно скоро стал жертвой весьма немудрёного заговора со стороны его противника, французского короля Людовика XIV. Расчёт французов строился на слабости Карла II к женщинам. Жизнелюб и волокита, он заслужил в народе кличку «петуха». Для того чтобы склонить Карла к союзу с Францией, в Лондон в качестве сопровождающей при герцогине Орлеанской была заслана придворная французского двора Луиза де Керуаль. Она славилась своей красотой, умом и умением добиваться поставленной цели.

Луиза смогла не только обратить на себя внимание Карла II, но и весьма скоро прибрать его к рукам. Талантливая авантюристка, она родила Карлу сына, что для бездетного короля, вероятно, явилось лучшим подтверждением любви одной из самых замечательных женщин своего времени. Несомненно, что ребёнок стал дополнительным рычагом давления на Карла, подписавшего-таки в Дувре тайный договор с Людовиком XIV, согласно которому Англия обязывалась оказать поддержку Франции в её войне с Нидерландами, перейти в католичество и выплатить французской казне огромную компенсацию.

Луиза получила от Карла титул герцогини Портсмутской и ежегодное содержание в размере двадцати семи тысяч фунтов. Хотя парламент противился этой связи и в 1679 году пытался принять решение об её изгнании, её влияние на короля не уменьшилось до самой его смерти в 1685 году. (Кстати, «король-петух» так и умер, не оставив наследника.)

Что касается Луизы, то по возвращении во Францию за заслуги перед отечеством Людовик XIV погасил все её долги и пожаловал титул герцогини д'Обиньи. Луиза умерла в Париже в 1734 году в восьмидесятипятилетнем возрасте. Эта любовница двух королей считается самой высокооплачиваемой шпионкой своего времени.

В XVIII веке англичан, как ни странно, обуял дух аристократического сентиментализма. Государственный секретарь граф Честерфилд заявил о малоэффективности сексуального шпионажа, мол, «удовольствие здесь кратковременно, позиция смешная, а расходы дьявольские». Увы, граф ошибался: в новое время сексуальный шпионаж стал одним из самых действенных методов ведения тайных операций.

Знаменитая танцовщица Мата Хари (начало XX века) работала сразу на две разведки. «Физиология немецких и французских генералов и банкиров одна и та же», — как-то отшутилась она в ответ на упрёк её очередного любовника.

Полковник австро-венгерского Генштаба Альфред Редль был завербован русской контрразведкой с учётом его гомосексуальной ориентации. Царским правительством оплачивалась щедрость Редля по отношению к своему юному другу. В обмен на это полковник выдал России секретную информацию.

В фашистской Германии проститутки-шпионки использовали свои тела по тому же назначению, провоцируя болтливость клиентов в публичных домах, поднадзорных гестапо. Одним из самых знаменитых шпионских публичных домов в истории шпионажа являлся салон Китти, созданный Вальтером Шелленбергом в бытность его главой VI управления, шефом политической разведки Главного имперского управления безопасности (РСХА). Этот салон, управляемый Китти Шмидт, славился винными запасами, самыми хорошенькими девушками и самыми большими двуспальными кроватями в Берлине. Из номеров, оборудованных микрофонами, постельная болтовня поступала в подвал, где и записывалась агентами гестапо.

Если верить Шелленбергу, то наиболее важной жертвой секс-шпионской ловушки салона Китти стал граф Галеаццо Кьяно, министр иностранных дел Италии. Шелленберг сам не раз посещал этот публичный дом, и предполагалось, что во время его визитов, а также визитов других высокопоставленных нацистов оборудование звукозаписи отключалось. На самом же деле гестапо продолжало вести записи, собираясь их использовать в жестокой битве за власть между нацистскими лидерами.

Этот публичный дом действовал столь успешно, что Рейнхард Гейдрих, глава гиммлеровской службы безопасности, думал над тем, чтобы открыть похожий бордель для гомосексуалистов. Личный доктор Гиммлера, Феликс Керстен, вспоминал, как 1941 году при встрече с Гейдрихом обсуждал этот замысел: «Мне уже сообщили, насколько заинтересован Гейдрих в этом доме как в ценном источнике для шпионажа».

Марита Лоренц, любовница Фиделя Кастро, стала агентом ЦРУ после таинственной истории с исчезновением её сына у кубинского лидера. Вероятно, из чувства мести она согласилась подсыпать Кастро яд. Это не произошло по одной причине: Фидель был слишком хорошим любовником. Позже Марита Лоренц стала «подругой» экс-диктатора Венесуэлы Маркоса Переса Хименеса и в нужное время благополучно сдала его американским властям.

Согласно исследованиям американца Дэвида Льюиса, сексуальный шпионаж активно практиковался системой бывшего КГБ. В специальных учебных центрах готовились так называемые «ласточки» и «вороны», молодые женщины и мужчины-гомосексуалисты. Помимо вербовки, сексуальный шпионаж стал средством принуждения личности к нелояльности.

В шестидесятые годы техническое оснащение сексуального агента оставалось ещё довольно неуклюжим. Радиомикрофоны, пусть и небольших размеров, работали на транзисторных схемах с деталями, распаянными на печатных платах. Прибегая к чрезвычайно миниатюрным компонентам, техники поразительно уменьшали размеры схем. Радиопередатчики можно было встроить внутри оливки в коктейле — соломинка служила антенной, или поместить в кусок сахара. Эти технические достижения производили большое впечатление на прессу и публику. В те времена это казалось последним словом электронной сложности. Сегодня же они воспринимаются столь же грубыми, как и детекторный приёмник времён Первой мировой войны.

Несколько отставая от ЦРУ в технике микросхем, КГБ всегда интересовался сверхминиатюрными радиомикрофонами и звукозаписывающими устройствами размером в сигаретную пачку. В 1969 году специалисты КГБ умудрились вставить электронный «жучок» в левый ботинок американского посла в Бухаресте. Эта возможность появилась, когда из посольства прислали ботинки местному сапожнику для ремонта. Пока меняли подмётки, техники установили в пустое пространство каблука крошечный передатчик, снабжённый пятью ртутными батарейками. На переднем крае каблука проделали два маленьких отверстия, через которые включался и выключался прибор. Каждое утро горничная с помощью булавки через одно отверстие включала прибор, а каждый вечер через другое отверстие выключала той же булавкой.

«Жучок» работал успешно и мог бы работать не один месяц, если бы офицер службы безопасности не обнаружил его во время обычной процедуры по проверке безопасности посольства. Включив наблюдательное оборудование высокой частоты, офицер с изумлением услышал голос посла, обсуждающего дела с одним из высокопоставленных дипломатов. Перепуганный офицер ворвался в офис посла и протянул ему записку, предупреждающую того, что его подслушивают.

Успехи, связанные с применением тех допотопных приборов, чередовались с провалами, иногда довольно конфузными. Однажды в 1955 году некий американский агент в Берлине встретился со своим коллегой из аналогичной службы противника для проведения неформальной, не предназначенной для чужих ушей беседы. Внезапно звукозаписывающее устройство, соединённое с микрофоном, вмонтированным в наручные часы, начало предупреждающе пищать. Поскольку одно из условий встречи состояло в том, что запись не должна производиться, то выходило так, что их тщательно подготовленная встреча внезапно прерывается. Агент ГДР уставился на коллегу, а предупредительный писк становился всё громче. Наконец, он спросил его извиняющимся тоном: «Как вы думаете, герр… это ваш прибор барахлит или мой?»

Реальный прорыв в электронном шпионаже произошёл в конце шестидесятых годов с появлением микроэлектронных чипов. Поначалу эти схемы размером с булавочную головку стоили очень дорого и создание их сопровождалось большими трудностями, но сегодня они являются дешёвым продуктом массового производства. Наибольшее распространение получил передающий чип, разработанный в экспериментальном порядке ЦРУ: радиомикрофон диаметром 0,25 см можно прикрепить к спине летающей по дому мухи.

Об этом поразительном изобретении впервые сообщил в 1973 году ежемесячный журнал алжирских вооружённых сил «Эль-Джейх». Согласно утверждению автора, такие мухи могут быть использованы для доставки передатчиков в тщательно охраняемые конференц-залы через замочные скважины и вентиляционные системы. Перед отправкой на задание мухи подвергались воздействию нервным газом, который убивал их через определённый промежуток времени. Оказавшись в намеченном районе, мухи погибали, и работа передатчика не заглушалась их жужжанием.

Если данный случай выглядит как буйство научной фантазии, то другим подслушивающим устройством, разработанным ЦРУ в начале семидесятых годов, стал радиопередатчик, доставляемый на подоконники спален специально обученными голубями. К голубям присоединяли мощные, но почти ничего не весящие радиопередатчики, и птицы направлялись к нужной комнате по красному лазерному лучу, нацеленному на соответствующее окно. Послушно пролетая вдоль луча к освещённому окну, голуби нажимали клювом на кнопку, освобождаясь от передатчика, который автоматически начинал работу. Завершив задание, голуби возвращались на базу.

ЦРУ, КГБ и другие ведущие разведывательные службы мира постоянно экспериментировали в области сексуального шантажа. Как правило, любовные гнёздышки устраивались в массажных салонах, ночных клубах или на частных квартирах, специально оборудованных микрофонами и камерами. В секс-шпионаже скрытые микрофоны выполняют две основные функции. Они позволяют записывать постельные разговоры и извлекать полезную информацию, выданную неосторожными любовниками. Более того, часто подслушивание проводится агентами, дабы не пропустить нужный момент для включения камер или для взламывания двери. Правильный выбор времени имеет первостепенное значение, что привело к разработке широкого ряда изобретений.

В конце шестидесятых годов для медицинского обследования пищеварительного тракта была создана электронная пилюля, Она представляла из себя передатчик размером с таблетку аспирина, которую пациент глотал. Пилюля проходила по телу, и врач мог получать ценную информацию о состоянии желудка и внутренних органов. В США и в СССР (медицинский аналог этой таблетки получил название «кремлёвской») несколько месяцев экспериментировали с этими устройствами, хотя так и осталось неизвестным, вошли ли эти эксперименты в главную фазу. В частности, в КГБ поняли, что пилюли можно использовать более лёгким путём и с более конкретными целями. Если некая личность обучена засекать слежку и отрываться от неё, становится чрезвычайно важной задачей не выпустить её из-под надзора. В серии экспериментов КГБ заставлял «ласточку», то есть секс-агента, глотать радиопилюлю вместе с противозачаточной, а затем отрабатывалась практика слежения за ней и электронной целью. ЦРУ также использовали подобные пилюли для слежки.

Видимо, эксперименты прошли успешно, поскольку КГБ перешёл к следующему этапу, заключающемуся в отыскании способов заставить цель проглотить радиопилюлю, чтобы точно засечь тот момент, когда парочка займётся сексом. Их пилюли настраивались на несколько отличающиеся друг от друга частоты. Пока тела, содержащие их, находились порознь, каждый сигнал принимался отчётливо. Когда же, говоря словами одного из сотрудников ЦРУ, «дело доходило до пупков», сигналы смешивались. Сомнительно, чтобы эта идея реально воплотилась в жизнь, поскольку значительной проблемой представляется возможность убедить жертву проглотить эту пилюлю. К тому же желудок не является самым укромным местом, где помещённый передатчик остаётся незамеченным. Надёжнее передатчики прятать на женской груди или во влагалище.

Так, грудной передатчик, разработанный одной из американских корпораций, скрывался в фальшивом соске. Разработан он был не для операций-ловушек, а для агентов-женщин, которым могла понадобиться связь без проводов, да ещё в таких условиях, когда осмотр обнажённого тела мог выдать местоположение передатчика. Для начала снимался гипсовый слепок с обоих сосков, а затем их изготавливали из мягчайшей телесного цвета резины. Поскольку фальшивый сосок возвышался над настоящим примерно на сантиметр, то приходилось приделывать и второй, дабы в глаза не бросалась асимметрия. Радиооборудование, которое можно было разместить в каждом из сосков, состояло из округлого передающего чипа и микрофона, улавливающего звук через тончайшие отверстия в резине. Это гениальное изобретение питалось энергией тепла тела, и, как утверждали, имело радиус действия порядка нескольких сотен метров.

Располагали передатчики также внутри фальшивых зубов. Радиозуб снабжали передатчиком, антенной, батарейками и датчиками, которые измеряли нагрузку на зуб во время жевания. Такой способ использовался главным образом тайными агентами в случаях, когда существовал риск обнаружения проводной связи.

С появлением сверхминиатюрных телекамер и видеозаписи были решены проблемы получения изображения постельных сцен. Причём иногда удавалось снимать даже в полной темноте, используя технику инфракрасной съёмки.

Волокнами в экспериментальном порядке разведчики пользовались для получения снимков через замочную скважину или для передачи изображения на расстоянии. Выключатель камеры, как правило, размещался среди кроватных пружин и приводился в рабочее состояние в тот момент, когда на постели оказывались два человека, и соответственно отключался, когда один из партнёров покидал ловушку. Однако на практике всё оказалось значительно сложней. Воспользоваться давлением на микровыключатель не так легко, даже если вес «ласточки» известен заранее. Эксперименты начальной стадии выдавали дюжины снимков обнажённой «ласточки», лежащей на постели, в то время как мишень, полностью одетая, сидела рядом, снимая ботинки. Проблему решили, заменив кабель радиопередатчиком, связанным с микровыключателем, а всё устройство упрятали в матрас. Сенсор давления также был улучшен техниками настолько, что он не включал камеру, если двое сидели на постели или даже прыгали бы на ней вверх-вниз, но реагировал лишь на специфические движения половых сношений.

Эта система показала себя вполне удовлетворительно в большинстве случаев, но она не была рассчитана на человеческую сексуальную изобретательность. Так, если сексуальный партнёр предпочитал заниматься любовью на полу, в кресле или на столе, то прибор оставался незадействованным. В таких ситуациях оставалось уповать только на саму женщину и её способность найти способ самой запустить в работу автоматическую камеру. Наиболее экстравагантным прибором в этом направлении стал вагинальный передатчик размером с ноготь большого пальца, который легко приспособить и носить в качестве противозачаточной спирали. Передатчик запускается под воздействием химических изменений во влагалище во время полового сношения и включает в работу фотокамеру. Этот прибор удовлетворял полностью поставленной задаче, кроме тех случаев, когда в жертву «ласточке» попадалась мишень, предпочитающая оральный или анальный секс, но, несомненно, и для этих случаев были разработаны свои модели.

Ныне разработаны и электронно-оптические усилители света. Функция их состоит в том, чтобы слабое освещение электронным способом усиливать в тысячи раз. Интенсификационная трубка состоит из трёх ступеней, на каждой из которых свет, проходя, усиливается во много раз. Поэтому такая система получила название «трёхступенчатый каскад». На первой ступени свет, попадая на чувствительный фотокатод, вызывает появление потока электронов. Они разгоняются и трансформируются в видимую световую энергию, и такая процедура повторяется на каждой последующей ступени. Источник энергии, размером не более обычной батарейки, ненадолго повышает напряжение до сорока пяти тысяч вольт.

Таким образом, в лаборатории точных инструментов фирмы «Ранк» в Англии было создано устройство усиления света, встроенное в телефотообъектив с большой диафрагмой. Он позволяет оператору различать и фотографировать удалённый объект при свете звёзд. Другая британская фирма «Пилкингтон-Элмер» разработала девятифунтовый аппарат, который позволяет различать предмет длиною в метр на расстоянии в одну милю при свете звёзд; называется он «Лолита» и продаётся в розницу по цене свыше трёх с половиной тысяч долларов.

Кроме высокого технического уровня современной шпионской техники, её отличает и большая доступность. Так, по данным А. Баранова, опубликованным в газете «Московский комсомолец» от 25 марта 1999, «фирм, занимающихся установкой средств скрытого видео- и аудио-наблюдения (официальное название „жучков“), в Москве более трёх десятков. Телефонный опрос, во время которого мы выступали возможными клиентами, показал: оборудовать свою квартиру для последующего приёма высоких гостей стоит, в общем, не так уж и дорого. Портативную чёрно-белую видеокамеру, аналогичную установленной в „нехорошей“ квартире на Большой Полянке, где развлекался „человек, похожий на Скуратова“, специалисты смонтируют и наладят за смешную сумму в 50–100 долларов. Качество записи у подобной модели не самое высокое, в чём могли убедиться зрители „Вестей“, но, прибавив ещё долларов сто, можно получить изображение, сравнимое с обычной бытовой камерой…

Фотоаппараты и видеокамеры со специальными объективами (от 400 долларов) позволяют вести наблюдение с очень больших расстояний. Бытовая электросеть в доме тоже может стать каналом утечки информации, достаточно лишь воспользоваться любым микрофоном с передачей сигнала по сети (около 50 долларов), например, обычным переговорным устройством. Электронные стетоскопы (около 100 долларов), проводные и с радиоканалом, позволяют прослушивать помещения через элементы строительной конструкции. Параболические и направленные микрофоны (100–150 долларов) вкупе со специальными лазерными устройствами (от 300 долларов) дают возможность подслушивать разговоры с очень больших расстояний, в том числе и через оконное стекло. Уберечься же от всего на свете можно только с помощью специальной комплексной системы защиты (около 3000 долларов), глушащей всю нелегально установленную аппаратуру внутри помещений и создающей помехи при попытке проникновения снаружи».

Применение таких интенсификаторов позволяет проводить съёмку при мерцании закуренной сигареты. Во время одного из испытаний объект, находящийся на расстоянии двух миль, был сфотографирован при освещении, эквивалентном обычной стоваттовой лампочке.

Вообще для современной техники секс-шпионажа расстояние не является проблемой. С помощью объективов электронного увеличения изображения, снабжённых сервомоторами, агент может обозревать под широким углом всё помещение ловушки или нужную точку вплотную. При этом агент может располагаться в подвале отеля, в соседнем номере или даже в другом городе или стране.

Таким образом, с развитием техники сексуальная жизнь практически любого человека становится доступной для вторжения со стороны общества. Шпионаж всего лишь утрировал эту проблему. То, что ныне ею занимаются сексопатологи, в том числе в специальных реабилитационных центрах для «жертв секс-шпионажа», отчасти смягчает разрушительное воздействие шантажа, связанного с интимными проявлениями личности.

Примечательно, что в одном из подобных центров США наряду с теми, кто подвергался запугиванию на сексуальной почве, проходят курс лечения и бывшие секс-агенты, либо прекратившие сотрудничество с разведкой, либо решившие завести семью и «начать жизнь с начала». Одной из дисциплин реабилитационного курса является «введение в состояние непорочности», причём иногда для психофизиологической убедительности бывшей «ласточке» хирургическим путём восстанавливают девственную плеву. При этом психологи наблюдали эффективную перестройку личности, особенно при благоприятном протекании социальной адаптации.

СЕКС И ПОЛИТИКА

ЕГИПЕТСКАЯ БЛУДНИЦА

Была глубокая ночь, когда небольшая лодка с одним-единственным гребцом пристала к берегу близ царского дворца в Александрии. Аполлодор, так звали гребца, взвалил на плечи свёрнутый ковёр и направился ко дворцу. Стража решила, что это торговец, и пропустила его…

Аполлодор на плечах внёс свою ношу во дворец.

— Этот великолепный, редчайший ковёр я хочу предложить великому Цезарю — знатоку и ценителю прекрасных вещей.

Ковёр для Юлия Цезаря! Солдатам, стоявшим на страже, даже в голову не пришло задерживать гребца-египтянина с его поклажей.

Дело было вечером, и Цезарь готовился ко сну. В этот момент вольноотпущенник подал ему папирус. На нём по-латыни было начертано: «Ты звал меня, чтобы воздать мне справедливость. Я здесь. Клеопатра».

Цезарь подал знак, и Аполлодора с ковром впустили в комнату.

Как и рассчитывала Клеопатра, Цезарь, заворожённый её красотой и нежным, певучим — Нильская сирена! — голосом, смог лишь воскликнуть: «Боги! Как она прекрасна!»

Клеопатра и в самом деле отличалась неотразимой прелестью, огромным обаянием, сквозившим в каждом её движении. Её облик в сочетании с редкой убедительностью речей накрепко врезался в душу. Необыкновенный голос царицы ласкал и радовал слух, а речи были подобны многострунному инструменту, легко настраивающемуся на любой лад и любой язык, — ведь она владела многими из них.

Как писал историк той эпохи Дион Кассий, она могла легко покорить любого человека, даже мужчину, уже немолодого и пресытившегося любовью.

Именно таким и был Цезарь — прославленный завоеватель, немолодой (ему было за пятьдесят), много повидавший и много любивший. Он был покорителем не только стран и народов, но и женских сердец.

— Ты не побоялась явиться ко мне таким способом? — спросил он.

— Разве я сделала что-нибудь не так? — ответила она на вопрос вопросом.

— О нет!

— Брат убил бы меня до того, как я увидела бы тебя.

— Вот мерзавец.

— Я того же мнения.

Такое единомыслие само собой сближало их. Цезарь продолжил:

— Останься!.. Нам ещё нужно о многом переговорить — ведь, чтобы вернуть тебе трон, я должен узнать многое.

Глаза Клеопатры сверкнули зелёным блеском. Она протянула руки и обняла его, привлекая к себе…

На другой день Цезарь пригласил юного Птолемея и помирил царственных родственников. Отныне они должны были править совместно.

По случаю примирения во дворце устроили роскошный пир. Была приглашена вся знать, в том числе Потин и Ахилл. Казалось, в стране воцарился мир. Но в разгар праздничного пира Цезарю доложили о том, что против него организован заговор во главе с Потином и Ахиллом. Стало известно, что заговорщики рассылают по городу своих людей с целью поднять народ против Клеопатры и её покровителя Цезаря.

Сохраняя хладнокровие, Цезарь действовал быстро и решительно. Он приказал своим легионерам незаметно окружить зал, где шёл пир. Потин был убит на месте. Но Ахиллу удалось бежать, и он возглавил армию, начав против Цезаря войну. Солдаты Ахилла окружили дворец римского полководца, и Цезарь с Клеопатрой оказались в засаде.

В этой смуте при не выясненных до сих пор обстоятельствах погиб молодой Птолемей.

Но все эти драматические события только разожгли любовь Цезаря и Клеопатры. А Цезаря сделали сильнее — ведь он защищал не только свою жизнь и авторитет Рима, но и жизнь своей возлюбленной.

Когда подошло подкрепление, Цезарь нанёс египтянам сокрушительное поражение.

Покончив с войной, Цезарь и Клеопатра отправились в путешествие на корабле в верховья Нила. Их сопровождали четыреста судов и лодок. Это были дни упоительного счастья и любви. Клеопатра настолько завладела помыслами Цезаря, что о нём стали говорить как о рабе царицы. Во всяком случае, она, несомненно, повлияла на его решение сохранить Египту независимость. В стране была восстановлена власть Птолемеев — Клеопатры и её другого брата, младшего, одиннадцатилетнего Птолемея XIV, занявшего место её погибшего супруга.

Страсть Цезаря к Клеопатре была столь сильной, что отныне он не помышлял о разлуке с нею. И когда дела позвали его в Рим, он без колебаний предложил Клеопатре ехать с ним как царице Египта вместе со своим малолетним супругом-братом и сыном, рождённым Клеопатрой, которого нарекли тоже Цезарем. Римляне называли его Цезарионом, то есть Цезарёнком. К основному его титулу прибавили ещё два: Филопатор и Филометор («Любящий отца» и «Любящий мать»). Получил он и династическое имя — Птолемей.

В Риме Цезарь предоставил в распоряжение Клеопатры свою виллу на берегу Тибра. Здесь вместе с ней он проводил всё свободное время, открыто появлялся на публичных празднествах.

Когда осенью 46 года до н.э. был открыт храм Венеры, сооружённый на личные средства Цезаря, он рядом со статуей богини Венеры поставил золотое изваяние Клеопатры. Любовницу возвеличил и приравнял к одной из самых почитаемых богинь! Такого Рим ещё не видывал! К тому же прошёл слух, что Цезарь намерен провозгласить своим наследником сына Клеопатры, того самого Цезариона, который в действительности, как утверждали в Риме, вовсе и не сын Цезаря.

Как бы в ответ на эти сплетни Цезарь, присвоивший себе к тому времени титул императора и не имевший ни от одной из трёх законных жён сына, официально признал себя отцом ребёнка Клеопатры. Это означало, что у императора есть наследник и будет кому воспринять власть. А вскоре стало известно, что «божественный», как теперь величали Цезаря, намерен развестись с женой. Супругой повелителя такого государства должна стать та, которая имеет право на это по своему происхождению, — мать сына-наследника императора египетская царица Клеопатра. Всё это подлило масла в огонь недовольства, подхлестнуло действия противников Цезаря.

В день мартовских ид, то есть 15 марта 44 года, когда по римскому календарю наступило полнолуние, Юлий Цезарь был убит заговорщиками при входе в сенат. Ему нанесли двадцать три раны. Фортуна отвернулась от него, и случай, который так часто приходил ему на выручку, изменил. А всё могло бы кончиться иначе, если бы Цезарь удосужился прочесть записку, которую ему передал некий Артемидор. В ней было предупреждение о готовящемся покушении. Но прочитать записку Цезарь так и не смог, хотя и пытался, — толпа просителей мешала этому.

Консулом был провозглашён Марк Антоний, ближайший сподвижник убитого диктатора, командующий прославленной римской конницей. Ему же досталось всё состояние и весь архив Цезаря. В день похорон Цезаря Антоний произнёс хвалу покойному и поднял на копьё над толпой окровавленную одежду Цезаря.

Всё это настроило толпу явно не в пользу тираноубийц. Возбуждённые люди ринулись к сенату и подожгли его. Пытались расправиться с заговорщиками, но те успели скрыться.

Антоний вёл себя как престолонаследник.

По стране началась вакханалия убийств, безраздельное следование проскрипциям, то есть спискам лиц, объявленных вне закона. Всякий, кто убивал или выдавал этих людей, получал награду. Поощрялись доносы родственников друг на друга. Сводились старые счёты. Так, Антоний добился осуждения своего давнего врага, сенатора и знаменитого оратора Цицерона. Ему отрубили голову и правую руку, писавшую речи, в которых, кстати говоря, обличался не только он сам, Антоний, но и Клеопатра.

Голову убитого Антоний поставил на свой стол и с удовольствием смотрел на неё, упиваясь этим зрелищем. Затем её выставили для всеобщего обозрения на римском форуме. Таковы были нравы той эпохи.

Во время похорон Цезаря было оглашено его завещание. В нём ни о Клеопатре, ни о Цезарионе, её сыне, не было сказано ни слова. Главным наследником, согласно воле Цезаря, назначался усыновлённый им внук его сестры девятнадцатилетний Октавиан.

«Египетская блудница», как теперь римляне открыто называли Клеопатру, сочла за благо спешно покинуть Рим. Она вернулась в Александрию, где год спустя внезапно умер её брат-супруг. Её обвиняли в этой смерти, будто она его отравила, но доказано это не было. С этих пор она стала единоличной властительницей Египта. А четырёхлетнего сына Цезариона объявила своим наследником.

На этом закончилась, можно сказать, первая часть любовных похождений «египетской блудницы». Её ожидали более трагические события и ещё более пылкая, страстная любовь.

Впервые Антоний увидел Клеопатру, когда ей было четырнадцать лет. Он тогда командовал римской конницей и во главе её двинулся в Египет, чтобы восстановить на троне отца Клеопатры Птолемея XII. Обратил ли он, тридцатилетний воин, внимание на девушку, ещё подростка? Что ж, вполне возможно, что юная царевна произвела столь сильное впечатление на римского военачальника.

После смерти Цезаря Антоний стал в 43 году до н.э. триумвиром — одним из «коллегии трёх для упорядочения республиканского строя». Ему досталось править территориями на Востоке, где мелкие царьки один за другим признали его власть. До этого, во время непродолжительной гражданской войны, вспыхнувшей после смерти Цезаря между его убийцами Брутом и Кассием, с одной стороны, и сторонниками покойного Цезаря — Антонием и Октавианом — с другой, он сыграл главную роль в разгроме армии противников в битве при Филиппах. Вообще говоря, характер Антония был весьма противоречив. Он был искусным и храбрым воином, но довольно легкомысленным политиком, к тому же склонным к сибаритству, любил проводить время в пиршествах и любовных наслаждениях. Но самое главное — он недооценил Октавиана, считая его неопытным юнцом. Тот же оказался, несмотря на молодость, хитрым и жестоким политиком. Вскоре он открыто объявил себя наследником Цезаря и тем самым бросил вызов Антонию.

Приблизительно в это время произошла новая встреча Антония с Клеопатрой. Случилось это в городе Тарсе — на северо-востоке Малой Азии. Антоний вызвал сюда зависимых от Рима местных правителей, чтобы обсудить с ними различные проблемы. Было послано приглашение и Клеопатре в Александрию. Через некоторое время флотилия Клеопатры направилась вдоль восточного побережья Средиземного моря к Тарсу.

По свидетельству древних историков, царица плыла на корабле, нос которого сверкал золотом, паруса были пурпурного цвета, а вёсла покрыты серебром. Сама она возлежала под расшитым золотом балдахином в уборе Афродиты, а по сторонам её ложа стояли мальчики с опахалами. Самые красивые рабыни, переодетые нереидами и харитами, находились на палубе. От курильниц исходил дивный запах благовоний.

На борт поднялся посланец Антония и пригласил царицу пожаловать к нему. Она ответила, что высоко ценит приглашение, но желает, чтобы Антоний в первый день её приезда стал бы её гостем. И он пришёл, чтобы остаться с ней навсегда.

Красота Клеопатры была в полном расцвете, перед её чарами мог устоять разве что истукан. Антоний был живой человек, к тому же чувственный и страстный. Клеопатра разбудила в нём и привела в неистовое волнение, как говорит Плутарх, многие до той поры скрытые страсти. Он был до такой степени увлечён ею, что позволил Клеопатре увезти себя в Александрию — и это в то самое время, по словам того же историка, когда в Риме супруга его Фульвия, отстаивая его дело, вела войну с Октавианом, а парфянское войско действовало в Месопотамии.

В Александрии Антоний вёл праздную жизнь и «за пустыми забавами растрачивал и проматывал самое драгоценное достояние — время».

Чувственная, соблазнительная и коварная, Клеопатра накрепко приковала к себе Антония. Любовники проводили время в пирах и развлечениях. Причём Клеопатра проявила себя поистине неподражаемой в придумывании всевозможных утех, потакая вкусам своего возлюбленного. Если раньше с Цезарем эта женщина-хамелеон разыгрывала роль Аспазии — остроумной, рассуждающей о политике и литературе, то с Антонием, человеком необузданного нрава и солдатских привычек, она превратилась в сладострастную вакханку, куртизанку самого низкого сорта, потворствуя его грубым инстинктам. Вместе с ним она играла в кости, вместе пила, охотилась, как и он, по-солдатски, отпускала циничные шутки и, грубо бранясь, ссорилась с любовником.

Падкая на роскошь, обуреваемая страстями, Клеопатра побудила влюблённого в неё Антония вместе совершить многие преступления. Так, был отравлен её малолетний брат, умерщвлена младшая сестра, скрывавшаяся в Милете, ограблены храмы и гробницы. Как писал историк Иосиф Флавий, «не было священного места, которое бы она не лишила украшений, не было алтаря, с которого она не сняла бы всего, лишь бы насытить своё незаконное корыстолюбие».

Миновала зима 40 года, пришла весна. Клеопатра родила близнецов — мальчика и девочку. А вскоре сообщили, что в Риме умерла Фульвия, жена Антония. Он, хотя и не скрывал своего сожительства с Клеопатрой, не считал эту связь браком. «Разум его ещё боролся с любовью к египтянке», — говорит Плутарх.

Как обычно непредсказуемый, Антоний, вопреки мнению о том, что он «околдован этой проклятой женщиной», женился на старшей сестре Октавиана — Октавии, женщине, по свидетельству современников, красивой, умной и добродетельной.

Новость эта не очень огорчила Клеопатру. Она знала Антония — любителя острых ощущений и сладострастных утех, секрет которых был известен ей одной. И понимала, что брак с Октавией — это всего лишь временный политический союз, и Антоний скоро вернётся к ней. Так, собственно, и произошло. Четыре года спустя Антоний вновь встретился с Клеопатрой в Сирии, увидел своих детей и, вновь покорённый, остался с Нильской сиреной. Более того, объявил Клеопатру законной супругой, хотя союз этот не признали ни в Александрии, ни в Риме. Особенно разозлило Рим то, что Антоний своей властью передал Клеопатре по случаю бракосочетания некоторые города на побережье Сирии и Финикии. На такой поистине царский подарок Антоний не имел права.

Октавиан же расценил женитьбу Антония на Клеопатре как личное оскорбление. Он приказал сестре покинуть римский дом Антония и стал готовиться к войне с ним. Октавиан ловко использовал все нарушения римских традиций, допущенных Антонием. Так, после успешного похода в Армению Антоний отпраздновал победу в Александрии, вопреки обычаю отмечать крупные победы в столице. Римляне были потрясены. Затем он позволил Клеопатре — царице иноземного государства — приветствовать римского полководца, восседая на троне. Мало того, он присвоил Клеопатре титул Царицы Царей и право отныне править Египтом совместно со своим сыном от Цезаря, тринадцатилетним Цезарионом.

Это была прямая угроза Октавиану. Его права на трон пошатнулись. Помимо прочих мер, предпринятых им, он начал резко осуждать любовную связь Антония и Клеопатры. Так, например, Октавиану стало известно о завещании Антония, которое хранилось в римском храме. Антоний был уверен, что никто не посмеет нарушить традицию и при его жизни проникнуть в тайну его воли.

Однако Октавиан нарушил обычай. Он лично явился в храм, изъял документ и зачитал его в сенате. Всех особенно возмутил пункт, в котором Антоний велел в случае его смерти в Риме воздать торжественные почести на форуме, после чего перевезти тело в Александрию, к Клеопатре. Это расценили как оскорбление Рима и всё ещё законной жены Антония — Октавии.

В ответ на всё это Антоний написал Октавиану: «С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живёшь с одной Друзилкой?.. Да и не всё ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?»

После такого рода эскапад и вовсе стало ясно, что конфликт можно разрешить только на поле боя.

В 32 году сенат объявил войну Клеопатре, а Антония назвал «врагом республики». Сложилась ситуация, как пишет историк Игорь Геевский, когда политика и любовь так тесно переплелись между собой, как, может быть, никогда больше в истории.

Каждый свой шаг Антоний взвешивал на весах любви. Иногда она ослепляла его, подчас делала мелочным. Иногда заставляла забывать о государственных делах ради увеселений со своей возлюбленной. Казалось, страсть временами затмевала его рассудок. И никому невдомёк было, что сила любви этих людей оказалась сильнее интересов политики и власти.

Но когда на карту поставлена жизнь, поневоле приходится действовать. Узнав о том, что Октавиан выступил в поход, любовники не пали духом. Антоний собрал свои легионы и, подкреплённый войсками и флотом Клеопатры, выступил против Октавиана. У него было около пятисот военных судов и сухопутная армия в сто тысяч воинов. У Октавиана — двести пятьдесят судов и восемьдесят тысяч солдат. У обоих было примерно равное количество конницы.

Решающее морское сражение произошло у мыса Акций в Эпире, у Западного побережья Греции.

Накануне боя, недели за две, случилось землетрясение в городе Пизавре на берегу Адриатического моря, а в Афинах ураган повалил огромные статуи, воздвигнутые в честь Антония. Приметы эти сулили неблагоприятные события и не могли не подействовать на Антония психологически. Ведь римляне свято верили в знамения. Однако менять принятое решение о битве Антоний не стал, да и поздно было: Октавиан начал наступление.

Во время морского сражения появилась угроза, что флот Антония будет заперт в бухте. И хотя исход битвы не был ещё ясен, Клеопатра вдруг приказала своим судам взять курс к родным берегам, в Египет. То ли она не поняла манёвров своего любовника, то ли проявила малодушие. Как бы то ни было, она покинула поле боя.

Заметив это, Антоний, словно забыв, что он главнокомандующий, к всеобщему удивлению, кинулся за ней. Он словно сросся с этой женщиной, замечает Плутарх, и должен был следовать за нею везде и всюду. Говоря иначе, Антоний забыл обо всём на свете, предал тех, кто сражался вместе с ним, и позорно бежал.

Победа при Акции сделала Октавиана хозяином всей Римской империи, вскоре после этого он был провозглашён императором под именем Август.

Антоний и Клеопатра бежали в Египет. Здесь, словно очнувшись от наваждения, Антоний осознал всю трагичность происшедшего. Он, полководец, ослеплённый любовью к царице, сам навлёк на себя несчастье. Его мучила горечь поражения, страдало уязвлённое самолюбие. С отчаяния он начал топить горе в вине, не желал видеться с царицей, неподвижно сидел, уставившись в одну точку.

Когда же встреча его с Клеопатрой всё же состоялась, он не стал её упрекать. Зачем упрёки, если один-единственный её поцелуй возместит ему все потери! Влюблённые вновь соединяются, даже называют себя «неразлучными до смерти». Снова начинаются пиры, переходящие в оргии.

Октавиан тем временем готовит поход на Египет. Тогда, чтобы предотвратить свою гибель, Антоний и Клеопатра, смирив гордыню, просят Октавиана об императорской милости. Она умоляет оставить в Египте у власти её детей, Антоний — разрешить ему проживать в качестве частного лица в Египте или в Греции.

Владыка Рима отказал Антонию. Ей же предложил вероломно убить возлюбленного — тогда, мол, он удовлетворит её просьбу. Решиться на коварное убийство она не посмела. Просто предала — тайно послала к Октавиану гонца с богатыми подарками. И так же тайно приказала начать сооружать на берегу моря роскошную усыпальницу.

Мысли о смерти неотступно преследовали её. Однако она намерена была любым способом продлить жизнь. И даже планировала отплыть в Индию и скрыться там. Для этого при помощи машин, рабочих и вьючных животных перевезла посуху свои корабли в Красное море.

Увы, через несколько дней Клеопатра узнала, что арабы сожгли корабли. Бегство невозможно! Но египтянка не сдаётся. Она укрепляет Александрию, раздаёт оружие народу и, чтобы поднять дух войск, зачисляет своего сына Цезариона в солдаты. Если же ей суждено умереть, то она предпочтёт самоубийство, примет яд. Для этого Клеопатра провела опыты над смертниками и убедилась, что самый быстродействующий и безболезненный яд несёт укус небольшой змейки, аспида.

Тем временем Октавиан подошёл к Александрии. Бои шли с переменным успехом, пока в стане египтян не начались измены. Но самым страшным ударом для Антония, командовавшего войсками, стало предательство Клеопатры, тайно продолжавшей переговоры с Октавианом. Она была для Антония важнее всех царств и проигранных войн. «Он вернулся в столицу, — сообщает Плутарх, — крича, что Клеопатра предала его с тем, с кем он вёл войну ради неё». Он грозил царице, и она, спасаясь, укрылась в той самой усыпальнице. Опускается подъёмная дверь, задвигаются запоры — здесь она в безопасности.

Перед тем как скрыться в усыпальнице, она просит сообщить своему любовнику и мужу о своей смерти.

Весть эта приводит Антония в отчаяние. Забыв обиды и подозрения, он готов последовать за ней. Вот его последние слова: «Чего же ты ещё медлишь, Антоний? Ведь судьба отняла у тебя последний и единственный повод дорожить жизнью и цепляться за неё!.. Ах, Клеопатра! Не разлука с тобою меня сокрушает, ибо скоро я буду в том же месте, где ты, но как мог я, великий полководец, позволить женщине превзойти меня в решимости?!» И, обращаясь к рабу, просит убить его. Но тот не в состоянии выполнить просьбу. Вместо хозяина он поражает себя. Тогда Антоний сам наносит себе удар мечом в живот.

Узнав о трагической смерти любовника, Клеопатра, мучимая угрызениями совести, впала в отчаяние. Она в последний раз пожелала увидеть Антония и потребовала, чтобы его тело доставили к ней в усыпальницу. Но римлянин ещё дышит, хотя рана и смертельна. На руках Антония подносят к усыпальнице, и тут он узнаёт, что его возлюбленная жива. Это придаёт Антонию нечеловеческие силы, он хочет умереть возле неё. Но впустить его через дверь Клеопатра боится, опасаясь измены. Из окна прислужницы спускают верёвку, к которой привязывают умирающего римлянина, и с трудом втаскивают его, окровавленного и стонущего, наверх.

Тело положили на ложе, и Клеопатра с рыданиями упала на него, осыпая поцелуями. Она рвала на себе одежду, била себя в грудь, царапала её руками, называла Антония своим господином, супругом и императором.

Собрав остаток сил, Антоний заклинает её спасти свою честь и не допустить позора. Что имел он в виду? Антоний полагал, что победитель Октавиан, по римскому обычаю, велит провести пленённую царицу по улицам Рима на радость толпе.

Через минуту он испустил дух, умер в объятиях своей обожаемой Нильской сирены.

Между тем римские войска заняли Александрию, Клеопатра испросила разрешения совершить возлияние в память Антония. Ей разрешили. У гробницы Антония она сказала: «О мой Антоний, совсем недавно я погребала тебя ещё свободною, а сегодня творю возлияние руками пленницы, которую зорко стерегут, чтобы плачем и ударами в грудь она не причинила вреда этому телу рабы, сберегаемому для триумфа над тобой! Не жди иных почестей, иных возлияний — это последние, какие приносит тебе Клеопатра. При жизни нас не смогло разлучить ничто…» И, рухнув на гробницу, она умоляла похоронить её рядом с Антонием: ведь из всех неисчислимых бедствий, выпавших на её долю, не было горше и тяжелее, чем этот короткий срок, что она живёт без него.

Дальше события развивались стремительно. Похоронив Антония, Клеопатра вернулась во дворец. Её окружили почётом, но содержали как пленницу. Октавиан лично посетил царицу и заверил в своём добром отношении. Она было поверила и пыталась расположить императора к себе, больше того, пустила в ход всё своё женское обаяние. Октавиан сделал вид, что поддался её чарам. На самом же деле замышлял обман.

Клеопатре по секрету сообщили, что через два дня её отправят вместе с детьми в Рим, чтобы там провести как пленницу за колесницей триумфатора.

Не бывать этому. Никогда римляне не увидят царицу Клеопатру прикованной к победной колеснице Октавиана. Нет, такого удовольствия она не доставит ему. Она перехитрит римлянина.

На другой день Клеопатра устроила роскошный пир. В царском уборе она возлежала на ложе, ей прислуживали две верные служанки. История сохранила их имена: Ирада и Хармион. В это время появился крестьянин с корзиной, полной фиг. Стража, приставленная к царице и по приказу Октавиана зорко следившая за ней, не обратила внимания на корзину с фруктами.

Отпустив гостей, Клеопатра вместе со служанками ушла в спальню, легла на золотое ложе и продиктовала письмо Октавиану. В нём просила похоронить её вместе с Антонием. Затем, раздвинув в корзинке фрукты, увидела под ними свернувшегося кольцом аспида. Золотой шпилькой, вынутой из волос, она уколола змейку, которая, зашипев, обвилась вокруг руки и ужалила царицу…

Получив письмо, Октавиан понял, что задумала царица, но было поздно. Когда его посланцы прибыли во дворец, «Клеопатра в царском уборе лежала на золотом ложе мёртвой. Одна из служанок, Ирада, умирала у её ног, другая, Хармион, уже шатаясь и уронив голову на грудь, поправляла диадему в волосах своей госпожи».

Октавиан, хотя и был раздосадован её смертью, не мог не воздать ей должное. Он исполнил её последнее желание. Клеопатру похоронили рядом с Антонием, с которым она прожила четырнадцать лет, лучших лет своей жизни.

Вместо египетской царицы по римским улицам за колесницей триумфатора пронесли её портрет и провели её троих детей от Антония. Старший сын от Цезаря, которому исполнилось семнадцать лет, был уже убит по приказу Октавиана. Об остальных детях позаботилась Октавия.

Так на сороковом году жизни скончалась египетская царица, великая правительница и великая женщина.

ТРИ ПОБЕДЫ НАПОЛЕОНА

Тридцатидвухлетняя бывшая виконтесса с Мартиники Жозефина стала первой женой Наполеона Бонапарта. Ещё до знакомства с ним она была заключена в тюрьму, а её муж гильотинирован во времена Террора. После освобождения она решила развлечься.

Город был помешан на танцах. Открылось свыше шестисот танцевальных залов. Решив забыть эксцессы революции, женщины делали причёски «а-ля гильотина», собирая их так, чтобы обнажить шею. Для усиления зловещего эффекта мода требовала носить тонкую кроваво-красную ленту вокруг шеи. Был даже Gal a la Victime — танец, на который приглашались только родственники тех, кто был гильотинирован.

Жозефина передала на воспитание своего тринадцатилетнего сына Евгения генералу Гошу, приятелю по тюремному заключению и бывшему любовнику. Затем она начала занимать деньги, чтобы устроить себе экстравагантную жизнь, тратить их на экипажи, мебель, экзотическую пищу и модные наряды.

Увенчанная буйными каштановыми кудрями, со стройной фигурой, Жозефина была неотразимо соблазнительна в стиле новой Директории. И хотя она не зашла так далеко, как её подруга мадам Хамелин, прошествовавшая по Елисейским полям обнажённой до пояса, её можно было увидеть с обнажёнными руками и практически обнажённой грудью в прозрачном платье и красных чулках.

Жозефина использовала свои умело представленные прелести, чтобы убедить властей предержащих вернуть ей собственность, конфискованную во времена Террора. Её парижская квартира была распечатана, и ей возвратили наряды, драгоценности и обстановку. Жозефине выдали компенсацию за уже проданные мебель, серебро и книги. Ей была возмещена стоимость лошадей и имущества мужа.

В результате она приобрела множество важных связей. Для неё стало обычным делом спать с важными людьми послереволюционной Франции. Считали, что секретные службы платят ей за передачу им постельных разговоров. «Поистине удивительно, — сказал о Жозефине её остроумный современник, — что щедрая природа предусмотрела расположить все необходимые средства оплаты её счетов пониже её пупка».

Одной из ближайших подруг Жозефины была приятельница по тюремному заключению Тереза Кабаррюс де Фонтене. Её отец — испанский банкир, обеспечил её связями в высоких правительственных кругах. Про неё стали говорить, что на ней стоит печать «правительственная собственность». Она была любовницей финансиста Габриэля Уврара, правительственного министра Жана Тальена, с которым короткое время состояла в браке, и самого директора Поля Барраса.

Баррас прежде был дворянином, но присоединился к революции, когда понял, куда дует ветер. Он поддерживал режим Террора. Затем, выбрав время, организовал падение Робеспьера. Он стал наиболее важным человеком в послереволюционном Париже и жил во дворце Люксембург. Его страсть к удовольствиям, как заметил один современник, была как у «богатого, экстравагантного, величественного и рассеянного принца».

Тереза представила Жозефину Баррасу — обе танцевали перед ним обнажёнными. Когда Баррас уставал от Терезы, её место в постели занимала Жозефина. Некоторые из её знакомых были шокированы этим, но для Жозефины это казалось совершенно естественным.

«Женщины есть всюду, — писал Наполеон брату, — они аплодируют в театре, прогуливаются в парках, читают в книжных магазинах. Вы найдёте эти прекрасные создания даже на мудрёной мужской работе. Единственное достойное место для них — это управлять кораблём государства. Мужчины сходят с ума по ним, не думают ни о чём другом и живут только для них».

Он встретил Жозефину после того, как вышел приказ о том, что всё оружие, находящееся на руках у населения, должно быть сдано властям. Сын Жозефины Евгений имел меч, который принадлежал его отцу. Евгению не хотелось сдавать его, и он направился к генералу, командующему армией, чтобы испросить разрешения оставить меч. Наполеон дал согласие.

На следующий день Жозефина пришла, чтобы поблагодарить генерала Бонапарта лично. Наполеон признавал позже, что он был приведён в замешательство её «чрезвычайной грацией и неотразимо приятными манерами». Он спросил, не могли бы они встретиться.

Вряд ли Жозефина соблазнилась тем, что увидела. Этот низкорослый, тощий человек с измождёнными, угловатыми чертами и прямыми тонкими волосами не был мужчиной того сорта, которые кружат головы девушкам. Но она определила, что Бонапарт — многообещающий человек и пригласила его на один из своих регулярных приёмов в четверг.

Наполеон чувствовал себя неловко в обществе. Он ужасался при мысли, что тех денег, которые она потратила на цветы и ужин для одного из таких вечеров, хватило бы его семье на неделю.

Салон Жозефины был заполнен актёрами и драматургами, в присутствии которых Наполеон немел, а также прекрасными женщинами, которые просто пугали его.

«Я не был безразличен к женским чарам, но до этого времени они не испортили меня, — говорил он, — и я становился застенчивым в их компании».

Но для Жозефины всё было совсем иначе. Её друг заметил: «Вокруг неё была некая интригующая атмосфера томности — креольская черта. Она проступала в её позах покоя так же хорошо, как и в её движениях. Все эти качества придавали ей очарование, которое ещё более выделялось на фоне ослепительной красоты её соперниц». Вскоре Наполеон был безнадёжно влюблён в неё.

Он должен был знать о её связи с Баррасом — об этом знал весь Париж, поскольку они не проявляли осторожности в своих отношениях. Баррас сам говорил: «Бонапарт был также хорошо осведомлён о приключениях дамы, как и мы сами; я знал о его осведомлённости, поскольку он слышал рассказы на этот счёт в моём присутствии. И мадам де Богарне была известна в обществе как моя давняя любовница. При таком частом посещении Бонапартом моих апартаментов он не мог бы оставаться в неведении о положении дел, не мог бы поверить, что между ею и мной всё кончено».

Наполеон знал также и то, что касалось генерала Гоша. Однажды вечером на приёме, устроенном Терезой Тальен, в игривом настроении, Наполеон изображал гадание по ладони. Но когда он дошёл до ладони генерала Гоша, его настроение изменилось.

«Генерал, вы умрёте на вашей кровати», — сказал он сумрачно. Это было оскорбление одного солдата другому. Только вмешательство Жозефины предотвратило скандал.

Наполеон явно не смог овладеть своими чувствами и перестал видеться с ней. Жозефина писала ему: «Вы больше не приходите, чтобы видеть друга, который любит Вас. Вы совсем покинули её. Это большая ошибка, поскольку она нежно предана вам. Приходите завтра к ленчу. Я должна рассказать Вам о вещах, которые придадут вам уверенности. Доброй ночи, мой друг. Нежно обнимаю».

Наполеон ответил немедленно.

«Я не могу представить причину, объясняющую тон Вашего письма, — писал он, — Я прошу Вас верить мне, когда я говорю, что никто так не жаждет Вашей дружбы, как я, и что никто так не ищет возможности доказать это. Если мои служебные дела позволят, я приду, чтобы доставить эту записку лично».

Вскоре он стал наведываться к ней чаше.

«Однажды, когда я сидел рядом с ней за столом, — вспоминал он, — она стала высказывать мне всяческие похвалы по поводу моего военного искусства. Её похвала опьянила меня. С этого момента я стал контролировать свои беседы с ней».

Вскоре Наполеон и Жозефина стали любовниками. Для Жозефины любовное действие было приятным способом заполнить совместный вечер. Для Наполеона это было чем-то необыкновенным. В семь часов следующего утра он написал, затаив дыхание: «Я пробудился, полный Вами. Между вашим портретом и памятью о нашей опьяняющей ночи, мои чувства не дают мне покоя. Милая и несравненная Жозефина, что это странное вы сделали с моим сердцем? А что было бы, если бы вы были сердитой? Или мрачной и озабоченной? Тогда моя душа была бы разбита несчастьем. Теперь ваш любовник не найдёт ни покоя, ни отдыха. Но я не ищу ничего другого. Когда я, погружённый в глубокие эмоции, подавляющие меня, отрываюсь от ваших губ, от вашего сердца, я не нахожу ничего другого, кроме пламени, пожирающего меня… Я приду к вам в три часа. А до той поры, mio dolce amor, я посылаю Вам тысячу поцелуев — но не возвращайте мне ни одного из них, поскольку они разжигают огонь в моей крови».

Наполеоновский адъютант Огюст Мармонт засвидетельствовал, что эффект был потрясающим: «Он был безумным от любви в буквальном смысле этого слова, в его предельно широком значении. Это была, по-видимому, его первая настоящая страсть, глубинная страсть, и он отвечал на неё всей мощью своей натуры. Любовь такая чистая, такая настоящая, такая исключительная, какая никогда прежде не владела мужчиной. Хотя она и не сохранила свежесть юности, она знала, как удовлетворить его. А мы знаем, что в любви вопрос „как“ является главным. Некто любит потому, что он любит, и нет такой вещи, которая меньше нуждалась бы в объяснении и анализе, чем эта эмоция».

Намного позже они расстались. Наполеон, озлобленный поражением и изгнанием, находясь на Святой Елене, признавался: «Я был страстно влюблён в неё, и мои друзья знали об этом задолго до того, как я осмелился сказать об этом хоть слово».

Многие были шокированы этой любовью к Жозефине, которая, на их взгляд, «растеряла весь свой блеск». Наполеону было двадцать шесть, ей — тридцать два, хотя она сознательно убавила четыре года в своём брачном свидетельстве, а он галантно добавил два года в своём.

Полный оптимизма молодой любви, Наполеон писал к Жозефине: «Вы не смогли бы возбудить во мне такую бесконечную любовь, если бы сами не чувствовали её».

Но она не чувствовала. Она обманывала себя. Она забавлялась тем, кого она называла «своим забавным маленьким корсиканцем».

Баррас стремился взять Жозефину под свою опеку, а Жозефина нуждалась в новом сахарном папочке — и даже лучше, если бы он был молод и наивен.

Наполеон позже признавался, что именно Баррас советовал ему жениться на Жозефине. Он объяснил Наполеону, что тот извлечёт двойную выгоду — социальную и материальную. Баррас поддерживал ошибочное представление Наполеона, что Жозефина богата. В действительности же её состоянием являлась куча неоплаченных счетов. Но она была из аристократического семейства, а Наполеон — неисправимым снобом.

Жозефина буквально отпрянула, когда Наполеон сделал ей предложение. Она предполагала побыть его любовницей некоторое время, но отнюдь не женой. Жозефина признавалась своей подруге, что она не любит его и чувствует лишь «безразличие и прохладу».

Напуганная его пылом, она обвиняла его в том, что у него есть какие-то особые причины для женитьбы на ней. Он был убит: «Какие причины? Единственная причина — это ты сама. Я удивляюсь на тебя, но ещё больше я удивляюсь на себя — я у твоих ног безвольный, без сил возмущаться или сопротивляться. Это предел слабости и низости! Что за странную власть ты имеешь надо мной, моя несравненная Жозефина, что только одна мысль о тебе способна отравить мою жизнь и разрывает моё сердце, и в то же самое время другая эмоция, ещё более сильная, но не похожая на грусть, приводит меня обратно к твоим ногам?»

В конечном счёте сила его страсти подавила её сопротивление. «Я не знаю почему, — сказала она подруге, — но иногда его абсурдная самоуверенность убеждает меня, что всё возможно для этого особого человека, всё, что ему вздумается предпринять».

Позже, на Святой Елене, Наполеон дал более объективную оценку своим намерениям жениться на Жозефине: «Я действительно любил Жозефину, но я не считал… Фактически я женился на ней только потому, что думал, что у неё большое состояние. Она сама сказала об этом, но это была неправда».

В семье Наполеона возражали против брака. Они не одобряли фривольное поведение Жозефины и её эксцентричную одежду. Дети Жозефины также были против.

Позже, когда директриса школы, где училась дочь Жозефины, и вся остальная Франция, восхваляли победы Наполеона, Гортензия говорила: «Мадам, я одобряю все его остальные победы, но не могу простить ему победу над моей матерью».

Когда они отправились составить брачный контракт, управляющий, который заведовал собственностью, посоветовал Жозефине не связывать себя с молодым солдатом без гроша в кармане, которого могут убить в сражении, и после него не останется ничего, кроме плаща и меча.

Наполеон опоздал на церемонию на два часа, за ним на дом послали майора, и в десять часов 9 марта 1796 года Наполеон и Жозефина были повенчаны младшим чином, который даже не имел полномочий на совершение этой двухминутной церемонии.

Баррас помог и словом, и делом. Брак продвинул Наполеона. За неделю до церемонии Баррас назначил его командиром армии Италии.

После свадьбы Наполеон перебрался в новый дом Жозефины. Это был особняк, расположенный в заросшем саду. Стены и потолок её будуара были выложены зеркалами, и по потолку по морю розового цвета скользили золочёные лебеди.

Однако в честь Наполеона Жозефина декорировала спальню под солдатскую палатку…

После успешной кампании против Пруссии в 1806 году Наполеон двинулся в Польшу. Его приветствовали как освободителя. На большом приёме, данном в честь него во дворце королей в Варшаве, Наполеон обратил внимание на двадцатилетнюю графиню Марию Валевскую. Она смотрела на него, как на своего героя.

Её выдали замуж за семидесятилетнего графа, и она имела репутацию целомудренной, скромной и весьма религиозной женщины. Мария Валевская отклонила предложение Наполеона разделить с ним постель. Дорогие подарки не возымели действия. Когда он послал ей коробку с драгоценностями, она швырнула её на пол.

«Он принимает меня за проститутку», — сказала она. Столь же бесполезными оказались страстные письма и скрытые угрозы.

«Подумайте, насколько дороже была бы мне ваша страна, если бы Вы пожалели моё сердце», — написал он ей.

Была организована делегация к пану Валевскому, чтобы он принудил Марию «посвятить себя Польше». Он сделал это, и она пошла против своего желания в апартаменты Наполеона в Варшаве. Наполеон швырнул свои часы на пол и раздавил их своим каблуком, заявив, что он стёр бы её народ в пыль, если бы она не уступила. Затем император «напал» на неё, «как орёл на голубку». Мария Валевская упала в обморок, так что Наполеон изнасиловал бессознательную женщину, отметив, что «она не слишком сопротивлялась».

Несмотря на это зловещее начало, их отношения продолжались три года, и современники придерживались мнения, что очаровательная и преданная Мария была единственной женщиной, которую император действительно любил.

Во время его пребывания в Польше они жили вместе в Шлосс-Финкенштейне, и Наполеон звал её своей «польской женой». Единственной проблемой было то, что, хотя она и имела ребёнка от своего семидесятилетнего мужа, Наполеон, по-видимому, не был способен сделать её беременной. Но после того как Наполеон возвратился во Францию, Мария Валевская прислала известие, что она родила сына. Муж Марии дал ребёнку своё имя, и как граф Александр Валевский он возвысился при Наполеоне III.

Однако жертва графини Валевской, по-видимому, была напрасной. Позже Наполеон заключил договор с царём, по которому слова «Польша» и «польское» должны быть исключены не только из обращения, но и вообще из истории.

Поверив, наконец, что он не бесплоден, Наполеон решил развестись с Жозефиной и жениться на той, кто мог бы дать ему законного наследника. Устав от войн, он решил, что династический союз был бы лучшей стратегией. Наполеон мечтал жениться на русской Великой княгине. Но вдовствующая императрица была против этого, заявляя, что Наполеон не «полноценный мужчина». Если Великая княгиня выйдет за него замуж, то для того, чтобы иметь детей, ей придётся завести любовника.

Принц Фредерик Луис из Мекленбурга-Шверина был послан в Париж на разведку. Жозефина, напуганная очередной возможностью развода, рассказала ему об импотенции Наполеона. Жозефина заявляла публично, что сперма Наполеона «была бесполезна, она была совсем как вода». «Он может выглядеть, как и все остальные мужчины, — говорила она, — но на самом деле он был как кастрированный тенор».

Поскольку Жозефина не смогла произвести на свет сына и наследника, Наполеон в 1809 году аннулировал брак с ней. Это не было продиктовано политической необходимостью. Наполеон выбрал Марию Луизу Австрийскую — племянницу Марии Антуанетты — в качестве своей второй жены. Он считал, что восемнадцатилетняя девственница станет для него «чем-то вроде бомбы, на которой он хочет жениться».

Своему брату Люсьену он сказал: «Разумеется, я предпочёл бы короновать свою любовницу (имелась в виду Мария Валевская), но я должен быть в союзе с монархами».

Союз с Австрией стал политической ошибкой. Он вскоре привёл к войне с Россией.

Хотя Жозефина проиграла битву при разводе, она продолжала бороться. Она поддержала его брак с Марией Луизой в надежде, что молодая принцесса будет нуждаться в её совете. Втроём они могли бы составить тройственный союз, думала она. Как старшая императрица, она, естественно, возглавляла бы его. Однако двумя неделями после его брака в марте 1810 Наполеон выслал Жозефину из Парижа.

Мария Луиза была моложе Наполеона более чем на двадцать лет. Его поведение в это время напоминало больше «насилие, чем ухаживание». В 1811 году она произвела сына и наследника, хотя ходили слухи, что было использовано чуть ли не искусственное оплодотворение. Наполеон был счастлив. Даже Жозефина была довольна. Несмотря на запреты Марии Луизы, она сумела увидеть младенца. Она также приняла графиню Валевскую, когда та посетила Францию со своим сыном Александром.

Существует много спекуляций на тему о том, как развлекался Наполеон.

Он терпимо относился к гомосексуализму в армии и отказался объявить гомосексуализм вне закона в своём Кодексе. Часто люди писали о его «соблазнительном обаянии». Генерал Сегюр сформулировал это наиболее кратко: «В великие моменты битвы его манера командовать, как мужчина, сменялась манерой соблазнять, как женщина».

Наполеон сам признавался, что его дружба с мужчиной обычно начиналась с физической привлекательности. Генерал Коленкур заметил: «Он сказал мне, что для него сердце — это не орган для сантиментов, что он испытывает эмоции только теми местами, где у людей возникают чувства иного рода — не в сердце, а в паху и в другом месте, которое я оставляю неназванным».

Наполеон был очарован юным золотоволосым царём Александром I. Когда он встретил его на переправе через реку Тильзит, то воскликнул: «Да это просто Аполлон!»

Впоследствии в письме к Жозефине Наполеон отмечал: «Если бы он был женщиной, я сделал бы его своей любовницей».

Одна из девушек в окружении Жозефины говорила о расположенности Наполеона «к красивым мужчинам». Его помощники часто были молодыми и женоподобными. И он питал к ним нежность. Секретарь Меневаль говорил: «Наполеон мог прийти и сесть на угол моего стола или на подлокотник моего кресла, а иногда даже на мои колени. Он мог обнять меня рукой за шею и забавляться тем, что трепал меня за ухо». Его помощник Луи Моршан был упомянут как «мадемуазель Моршан», и шевалье де Сен-Круа — «с лёгким телосложением, щеголеватый миниатюрный юноша с приятным смуглым лицом, более похожий на девушку, чем на бравого солдата», — был прозван «мадемуазель Сен-Круа». Барон Гаспар Гурго, бывший у Наполеона ординарцем в течение шести лет, называл императора «Её Величество».

После гибельной кампании против России Наполеон стал импотентом в возрасте сорока двух лет, вероятно из-за заболевания эндокринных желёз. У него было также воспаление уретры, вызванное отложением кальция.

«КАПИТАЛ» И МОНА ЛИЗА

Владимир Ленин явно не принадлежал к тем мужчинам, которые с первого взгляда поражают женское воображение. Но он был весьма привлекательным для женщин, которые участвовали в революционной борьбе. Его первой любовницей стала Надежда Константиновна Крупская. Крупская была на год старше и считалась законченным марксистом. Когда она молодой девушкой читала «Капитал», то «её сердце колотилось так громко, что его можно было бы услышать». Очевидно, Надежда Крупская была романтиком.

Темноволосая и привлекательная женщина поразила своим революционным пылом молодого Ленина. Однако он заглядывался и на одну из Надиных подруг — сообразительную и хваткую Аполлинарию Якубову. Ленин сделал предложение Аполлинарии перед своим арестом за подрывную деятельность. Из тюремной камеры он писал Аполлинарии и Наде, просил их встать на улице Шпалерной, где он мог бы видеть обеих из окна. Аполлинария не пришла, и Надя встала на вахту одна. Ленин понял, что его предложение отвергнуто.

Якубову и Крупскую также арестовали и сослали в Сибирь. После нескольких месяцев ссылки Аполлинарию спас молодой профессор права Тахтерев. Они сбежали в Лондон. Ленин встретил их там в 1902 году. Аполлинария помогла Ленину и Наде найти комнату на площади Холфорд.

После кратковременного содержания в тюрьме Ленин был сослан в Сибирь. Он обратился к властям с просьбой разрешить совместное проживание с Крупской во время ссылки. Власти разрешили при условии, что они поженятся. Сестре Ленина Анне Надя не понравилась. Она писала: «Похожа на селёдку».

Надя была довольно миловидной в молодости. Но она страдала базедовой болезнью и выглядела гораздо старше своих лет. Писатель Илья Эренбург сказал недоброжелательно: «Каждый, кто посмотрит на Крупскую, поймёт, что Ленин не интересовался женщинами».

Семейное счастье стало невозможным при появлении Надиной матери. Глубоко религиозная женщина с едким языком находилась в постоянной ссоре с Лениным.

Ленин чувствовал вкус к женщинам из высших классов. В 1905 году, когда он жил в Санкт-Петербурге под вымышленным именем, чтобы избежать ареста, Владимир Ильич познакомился с Элизабет де К. Она была аристократкой с утончённым вкусом, к тому же богатой женщиной, что делало её независимой.

Они встретились в ресторане «Тартар», где Ленин обедал со своим другом Михаилом Румянцевым. Она обедала в одиночестве, и Ленин не отрывал от неё взгляда. Румянцев немного знал её и пригласил присоединиться к ним.

«Вы встретите очень интересного человека, — сказал ей Румянцев. — Он очень знаменит, но вы не должны интересоваться подробностями».

Удивлённая и заинтересованная, Элизабет де К. подошла к их столику, и Михаил представил ей «Вильяма Фрея». Она поинтересовалась, не англичанин ли он.

«Нет, я не вполне англичанин», — ответил Ленин.

Около часа они вели приятную беседу. Она понимала, что с этим человеком связана некая угроза для неё, но у неё и мысли не было, что это Н. Ленин, тот самый, который писал пламенные статьи в «Новой жизни». О нём говорили все.

Неделей позже Элизабет де К. посетила офис «Новой жизни», где она натолкнулась на таинственного «англичанина» снова.

«Рад вас видеть, — сказал он. — Я тревожился о вас. Вы не приходили больше в „Тартар“».

Элизабет де К. поняла, что её приглашают на обед опять, но она знала «Вильяма Фрея» недостаточно хорошо, чтобы принять приглашение. При встрече с Румянцевым она спросила его о «Вильяме Фрее».

«Вы не понимаете, — сказал Румянцев. — Мой друг Фрей действительно интересуется женщинами, но в собирательном, социальном или политическом, аспекте. Я очень сомневаюсь, интересуют ли его женщины как индивидуальности. Позвольте мне добавить, что в один из вечеров после нашего обеда он просил меня охарактеризовать вас. Он очень подозрителен в смысле новых знакомств, боится осведомителей. Я вынужден был рассказать ему о вас».

Румянцев устроил небольшой званый обед и пригласил на него Элизабет. Во время беседы возник вопрос о возможности проведения тайных собраний в её квартире, которая находилась в фешенебельном районе.

Элизабет согласилась предоставлять свою квартиру дважды в неделю. Она отослала прислугу и поставила самовар. Ленин появился первым и произнёс пароль.

Их связь была страстной, но с самого начала натолкнулась на препятствие. Элизабет имела широкие культурные интересы. Ленин же не интересовался ничем, кроме политики.

В июне 1906 года Элизабет пришла на митинг, который происходил под Санкт-Петербургом. При появлении Ленина толпа обезумела. Он возбуждал людей призывами к немедленному восстанию, и они организовали шествие в город, которое возглавил Владимир Ильич.

Когда в ряды митингующих врезались казаки, избивая толпу плётками, Ленин попытался скрыться. Элизабет понимала, что над ним висит неизбежная угроза ареста за подстрекательство к восстанию. Она помогла ему спрятаться.

Он также защищал её. Однажды, когда они были одни в её квартире, искра из самовара упала на её платье и подожгла его. Ленин бросился сбивать пламя. Она заметила, что он был белый как снег.

Элизабет последовала за ним, когда он поехал на жительство в Стокгольм. Даже в Швеции Ленин боялся секретной полиции. Он жил жизнью конспиратора. Его окружали тайные знаки, пароли, встречи в глухих местах.

Их связь продолжалась девять лет, прерываясь и восстанавливаясь. Некоторые из его ранних писем были страстными. Более поздние читались как лекции по марксистской диалектике. В конце концов они поняли, что живут в различных мирах. Ленин говорил, что он никогда не встречал женщину, которая прочитала бы как следует «Капитал», могла бы понять железнодорожное расписание или играть в шахматы. Он дал ей шахматы и попросил доказать ему, что он не прав.

В ответ она прислала ему открытку с Моной Лизой и попросила его изучить её и сообщить о своих впечатлениях. Ленин написал: «Я ничего не мог поделать с твоей Моной Лизой. Ни её лицо, ни одежда не сказали мне ничего. Я полагаю, что существует опера с тем же названием и книга под авторством Аннунцио. Я просто ничего не понимаю в тех вещах, которые ты мне присылаешь».

Окончательный разрыв произошёл на почве вопроса о свободе. Элизабет высказала сомнения относительно несокрушимости скалы марксистской диалектики. Несомненно, говорила она, должно быть место для свободы личности.

«Люди не нуждаются в свободе, — отвечал он. — Свобода — это одна из форм буржуазной диктатуры. В государстве, достойном упоминания, нет свободы. Люди хотят чувствовать силу. Да и что они будут делать с этой свободой, если дать её им?»

Это был 1914 год, и Ленин стал уже диктатором по своему образу действий.

В течение некоторого времени они ещё виделись с Элизабет де К. Но он уже встретил величайшую любовь своей жизни — другую богатую разведённую женщину по имени Элизабет де Эрбенвиль. Француженка по рождению была дочерью автора комедий для мюзик-холла. Когда отец умер, она осталась с тёткой и бабушкой, которые учительствовали в Москве. Элизабет было восемнадцать, когда она привлекла внимание двадцатиоднолетнего Александра Арманда, второго сына богатого текстильного фабриканта. Они поженились и имели пятерых детей. Жизнь дала ей всё, что она хотела, кроме опасности и волнения.

Внезапно Арманд оставляет мужа и уходит к его младшему брату, Владимиру. В традициях свободной любви их связь была страстной. Но и это не удовлетворяло её, и она переехала жить к феминистке Элен Кей в Стокгольм. Вскоре ей наскучил и феминизм. У Элен Кей Арманд читает ленинскую статью, которая содержала призыв к решительным действиям. Она становится большевичкой.

Возвратившись в Россию, чтобы принять участие в революции 1905 года, она приняла революционную кличку Инесса и была арестована через пару дней. После девятимесячного пребывания в тюрьме Инессу выпустили на свободу. Она работает на большевиков в качестве курьера. Её вновь арестовывают, на этот раз по серьёзному обвинению в саботаже в вооружённых силах. Муж вносит выкуп. Но Инесса продолжает подрывную деятельность и арестовывается в третий раз. Теперь её высылают в суровый зимний Архангельск.

Владимир Арманд был всё ещё без ума от Инессы и последовал за ней. У него развился туберкулёз, и вскоре он умер.

Инесса бежала из ссылки. Ей удалось с двумя детьми выехать во Францию. Для многих она уже стала живой легендой.

В Париже Ленин встречает её с распростёртыми объятиями и устраивает на жительство по соседству в тех же апартаментах, где он располагался с Надей.

Инессе тридцать лет. Огромные глаза, большой чувственный рот, прекрасное телосложение и непослушная копна каштановых волос. Она порывиста и интеллектуальна. Одно только её присутствие вдохновляет. Арманд часто видели с Лениным на улице Орлеан.

Инесса Арманд популярна, хотя Анжелика Балабанова — большевистский агитатор, ставшая потом любовницей Муссолини, — не любит её. Возможно, она ревнует.

«Я сдержанно отношусь к ней, — говорила Балабанова. — Она педантична, стопроцентная большевичка в стиле одежды, который у неё всегда неизменно строгий, в стиле думать и говорить. Она бегло разговаривает на нескольких языках, и на каждом из них дословно повторяет Ленина».

До этого времени Ленин выглядел, как пуританин. Теперь товарищи-революционеры видят его обращающимся к привлекательной молодой женщине с фамильярным «ты», используемым обычно образованными русскими в общении с близкими людьми. Обычно Ленин использовал фамильярное «ты» только при общении с матерью, двумя сёстрами и женой.

Ленина и Инессу объединила любовь к Бетховену и одинаковое понимание Маркса. Они старались быть похожими на персонажей из романа Чернышевского и вскоре начали играть роли, написанные для них кумиром.

Надя не возражала против отношений Ленина с Инессой. Более того, она подтолкнула развитие событий, когда летом поехала на праздники со своей матерью в Порник, деревню близ Сен-Назера, оставив любовников наедине в Париже.

Возможно, Крупская терпела отношения Ленина с Инессой потому, что предпочитала видеть кого-то, кто говорил бы по-русски и был посвящён в их общее дело. Надя даже любила Инессу. Ей приятно было проводить с ней время, и она любила двоих её детей. Крупская писала открыто, что «в доме становилось светлее, когда Инесса входила в него». И Ленин не скрывал, куда направлена его страсть. Но сначала должна была победить революция.

Ленин и Инесса разлучились в 1914 году, когда он переехал с Крупской в Краков на революционную работу. Инесса переживала ужасно.

«Мы разделены, ты и я, мой дорогой! И это так печально, — писала она из Парижа. — Когда я гляжу на знакомые места, я представляю всё отчётливо, как никогда прежде, какое большое место занимал ты в моей жизни здесь в Париже. Вся наша деятельность здесь связана тысячью нитей с мыслями о тебе. Я не была в любви с тобой, даже если и любила тебя. Даже теперь я могла бы обойтись без поцелуев, если только я увидела бы тебя. Говорить с тобой время от времени было такой радостью, и это никому не причиняло страдание. Почему я всё это потеряла?»

Письма Арманд красноречиво говорят и о той напряжённости, которая была в отношениях между ними троими.

«Ты спрашиваешь меня, не сержусь ли я на то, что ты „выносишь“ разлуку? Нет, я не думаю, что ты это делаешь для себя. В Париже много хорошего было в моих отношениях с Н.К.{1} В одной из наших последних дружеских бесед она сказала мне, что я стал дорог и близок ей только недавно… только в Лонжюмо{2}, а затем последней осенью и т.д. Я очень привык к тебе. Мне нравится не столько слушать тебя, сколько наблюдать за тобой во время разговора. Во-первых, твоё лицо становится таким оживлённым, а во-вторых, мне легко любоваться тобой, поскольку ты этого не замечаешь».

Разлука продолжалась недолго. После восьми месяцев жизни порознь они поселились вместе в Галиции. Здесь не было работы, и Крупская решила покинуть их, чтобы он мог жениться на Инессе. Но Ленин не стал этого делать. Владимир Ильич слишком зависел от Крупской в их совместной революционной работе. Поэтому он решил продолжать тройственный союз.

«Часами мы могли гулять по усыпанным листьями лесным полянам, — вспоминала Крупская. — Обычно мы были втроём — Владимир Ильич, Инесса и я… Иногда мы располагались на солнечном склоне, покрытом кустарником. Ильич писал наброски статей, я изучала итальянский… Инесса вышивает юбку и радуется солнечному теплу».

Годами они втроём путешествовали, составляли планы, занимались вместе политикой. Они вернулись в Россию в марте 1917 года в знаменитом опломбированном вагоне. С ними была Анжелика Балабанова.

Именно Ленин, Крупская и Арманд планировали Октябрьскую революцию. Они составляли внутренний круг, который принял управление страной, создал Советский Союз, первое в мире социалистическое государство, и жили вместе в Кремле, пока Инесса не умерла от сыпного тифа в октябре 1920 года.

За две недели до смерти она записала в своём дневнике: «Для романтика любовь занимает первое место в его жизни, это важнее всего остального!» Она была романтиком.

Инессу похоронили у Кремлёвской стены. Надпись на одном из венков звучала просто: «Товарищу Инессе от В.И. Ленина».

ЖЕЛЕЗНАЯ ЖЕНЩИНА

«Я люблю её голос, люблю само её присутствие, её силу и её слабость» — так писал Герберт Уэллс о женщине, о своей последней любви. И о размолвке с ней: «Я был ранен так, как меня не ранило никогда ни одно живое существо». А ему было с чем сравнивать — у него были до того и жёны, и немало романов.

Она стала последней любовью и Максима Горького. Это ей он посвятил «Жизнь Клима Самгина».

Роберт Брюс Локкарт — глава английской военной миссии в мятежной Москве 1918 года — потом попал в советские учебники и энциклопедии. Об этой женщине он писал: «В мою жизнь вошло что-то, что было сильнее любых других жизненных связей, сильнее самой жизни».

Но начнём с начала, хотя это и не совсем начало. Ей было двадцать шесть лет. Она уже лишилась первого мужа.

Глубокая ночь с 31 августа на 1 сентября 1918 года. Отряд чекистов врывается в квартиру в центре Москвы, в доме № 19 по Хлебному переулку. Квартира Локкарта. Командует отрядом Мальков, комендант Кремля.

В столовой чекисты видят вазы с фруктами, огромный бисквитный торт. Это в голодной-то Москве.

А в спальне — женщина, в честь которой — фрукты, вино, торт. Мальков в своих заметках назвал её сожительницей Локкарта, «некой Мурой».

Обыск закончился к шести утра. Дипломата и женщину взяли на Лубянку. Занялся ими лично Яков Христофорович Петерс, заместитель председателя Ревтрибунала и заместитель председателя ВЧК Дзержинского. В те дни Петерс исполнял обязанности председателя ВЧК. Дзержинского в Москве не было.

Накануне, в пятницу 30 августа, эсер Канегиссер убил Урицкого, председателя Петроградской ЧК. Вечером того же дня Фанни Каплан стреляла в Ленина. Красный террор захлестнул страну. Всюду искали контрреволюционные заговоры.

Локкарта сочли организатором большого заговора, с участием американского и французского послов и генеральных консулов, многих американских, английских и французских дипломатов, действовавших вместе с российскими контрреволюционерами. Его обвиняли в организации шпионажа и даже мятежей в Москве, Ярославле, Рыбинске. Ему приписывали разработку плана захвата Кремля и ареста советского правительства.

Казалось, крохотной доли этих обвинений хватило бы для немедленного расстрела. Но женщину по имени Мура освободили через несколько дней. А ещё через две недели Петерс вошёл к Локкарту вместе с ней, причём дружественно. Мура, прощаясь, дала Локкарту том «Истории французской революции» Карлейля. Когда они ушли, он стал лихорадочно искать, нет ли между страницами записки. Она была. «Ничего не говори. Всё будет хорошо».

Можно много рассказывать о человеке, который потом стал «сэром Робертом Локкартом». О том, как его выдворяли из Советской России. О том, как Ревтрибунал присудил его к смертной казни, но почему-то лишь после того, как он оказался в Англии. Заочно.

Однако речь идёт не о нём, а о той женщине. Она вскоре встретилась с Максимом Горьким. Была с ним ещё в Петрограде, а затем в Италии. Двенадцать лет.

Потом — с Гербертом Уэллсом. Тринадцать лет.

С Уэллсом познакомилась в 1920-м, когда он встречался с Лениным и писал «Россию во мгле». В Петрограде Уэллс, как и Мура, жил у Горького на Кронверкском. И сблизились они ещё тогда. Кажется, началось с того, что он случайно перепутал дверь своей спальни. Переселилась Мура к нему уже в тридцатых, после того, как Горький вернулся в Россию.

Автор «Войны миров» и «Машины времени» добивался, чтобы они официально стали мужем и женой, оформили свой брак. Того же, очевидно, хотел и Горький. Она постоянно уклонялась. Предпочитала свободу. Недаром Горький сказал: «Железная женщина».

Связав судьбу с Горьким, она не забывала Брюса Локкарта. Старая любовь не ржавеет, тем более прошедшая через такие испытания. Будучи женой Уэллса, Мура ездила в Советский Союз к Горькому.

Были у неё два мужа и двое детей. Но мужья и дети как-то не сыграли в её жизни значительной роли.

Имя Мура закрепилось за ней на всю жизнь. А звали её Мария Игнатьевна, в девичестве Закревская, потом — Бенкендорф, по первому мужу, русскому дипломату Ивану Александровичу Бенкендорфу. Затем Будберг — по второму мужу, барону Николаю Будбергу.

Родилась Мура в 1892 году в семье Игнатия Платоновича Закревского, петербургского сенатского чиновника. Училась в Институте благородных девиц. Потом родители послали её в Англию продолжать учёбу. Там она встретилась со своим первым мужем. Венчалась в 1911 году, в 1913-м родила девочку, в 1915-м — мальчика. В 1917 году Мура оказалась в Петербурге, муж и дети — в родовом имении в Эстонии. Перед Рождеством мужики из соседней деревни убили Бенкендорфа дрекольем.

В Советском Союзе было не принято писать о ней, тем более связывать её имя с Горьким. Он — великий пролетарский писатель. А она? Эмигрантка, да ещё с поразительно странной биографией.

Впервые я услышал об этой женщине в шестидесятых. До «оттепели» о судьбах эмигрантов если и говорили, то шёпотом. Даже само проявление такого интереса могло привлечь внимание «органов» и поставить тебя под подозрение. Но интерес-то, конечно, был: как же «там», «за бугром», живут более миллиона российских людей, которые уехали ещё в Гражданскую войну? Их потом назвали «первой волной». Сведения, правда, просачивались.

Услышал я о Муре, о баронессе от московского историка Владимира Михайловича Турока. На научной конференции в Вене он встретил Романа Осиповича Якобсона, языковеда и литературоведа с мировым именем. Из России он, как и Мария Игнатьевна, уехал в 1921 году. Его давно уже его знали в московских литературных кругах.

Якобсон неплохо знал Марию Игнатьевну, и в разговоре с Туроком охотно о ней говорил. Это он рассказал, что она ездила к Горькому в Москву и в Крым, но Уэллсу говорила, что навещает детей в Эстонии.

Зашла речь и о «Заговоре Локкарта». По словам Якобсона, он спросил Муру, была ли она близка с Петерсом (прямее — «спала ли?»). Она ответила с возмущением, как будто он сомневался в её женских чарах: «Конечно».

В один из приездов Муры в Москву Горький сказал ей:

— Что-то происходит малопонятное. Моя кухарка уезжала в отпуск. Я зашёл к ней попрощаться и увидел, что она берёт с собой кульки с крупой. Я удивился: «Зачем же в деревню везти крупу?» Она ответила: «Вернусь, Алексей Максимович, тогда и объясню». Но она не вернулась.

Как мы знаем теперь, Горького держали в золотой клетке. Информацию он получал строго процеженную. Но сомнения и подозрения его мучили.

Поэтому он попросил Муру взять у него коробку с письмами и документами. Горький считал, что лучше держать их вдали от зорких глаз ЧК—НКВД.

Мура привезла две коробки документов в Англию. Первую коробку Горький передал ей, когда возвращался из Сорренто в Советский Союз.

Якобсон спросил, нельзя ли посмотреть какие-нибудь материалы. Мура, улыбаясь, ответила:

— Конечно. За вами право первой ночи. Но только после моей смерти.

Рассказывая это Туроку, Якобсон добавил:

— Я думаю, она меня переживёт.

Мура его не пережила. Она умерла в 1974 году в возрасте восьмидесяти двух лет. Он — в 1982-м, когда ему было восемьдесят шесть. Но документы эти ни при их жизни, ни в дальнейшем так и не появились на свет.

Эта встреча с Якобсоном усилила у Турока интерес к судьбе Муры, у меня — после рассказов Турока, Я стал по крупице собирать факты об этой безусловно необычной жизни.

Как-то в конце шестидесятых я вспомнил о Марии Игнатьевне в беседе с Владиславом Михайловичем Глинкой, писателем и консультантом Эрмитажа. Он сказал:

— Да, она сиживала у меня вот в этом самом кресле, где вы сидите сейчас.

Выдержав паузу и насладившись моим изумлением, объяснил:

— Сперва она позвонила мне из Лондона. Сказала, что консультирует режиссёров фильмов из русской жизни чеховских времён. И ей нужно представить, как выглядела тогда толпа гуляющих по бульвару приволжского города, как были одеты, как держались земский врач, чиновник, их жёны. А потом приехала сама. Я ей зарисовки показывал, в запасники Эрмитажа сводил.

Я спросил, как она выглядела.

— Ну, старая, конечно. Но уверенная в себе. Держится прямо. Сильно накрашена. Курит. Совсем не против спиртного.

Рассказывал мне о ней и академик Исаак Израилевич Минц. В тридцатых годах он помогал Горькому, делал для него реферативную работу. С Мурой встречался и в Крыму (она туда приезжала с Горьким), и в его московском доме у Никитских ворот.

Эти устные рассказы нельзя было опубликовать тогда, в шестидесятых и семидесятых.

Да и за границей при жизни Муры о ней писали не очень много, больше всего Локкарт. Он сделал карьеру в английской дипломатической службе, достиг известности — давние события в Москве стали для этого трамплином. Несмотря на занятость, он публиковал воспоминания, том за томом. И они, во всяком случае первые из них, полны впечатлений о баронессе — об их романе в России и о романтических встречах в начале двадцатых, уже в Германии и Чехословакии. В целом мемуары написаны с английской сдержанностью, но на страницах, посвящённых Муре, эта сдержанность автору отказала. О её женском обаянии он писал взахлёб.

Но сколько ни смотри многие тома воспоминаний Локкарта, там не найти ответа на вопрос: а как это его возлюбленную так легко выпустили из советской тюрьмы (в Гражданскую войну она там оказывалась не раз). И как удавалось ей, эмигрантке, беспрепятственно ездить в СССР, когда бы ей ни захотелось. И каждый раз так же беспрепятственно возвращаться в Англию? Неужели ни там, ни здесь её не подозревали: в СССР как английскую шпионку, в Англии — как советскую?

Частичный ответ у Локкарта найти можно. Но не в книгах, которые он публиковал сам, а в дневниках, изданных после его смерти (умер он в 1970 году). Страницы дневников тоже пестрят именем баронессы, но уже после завершения их романа — во время Второй мировой войны, и до неё, и после.

Они встречались в ресторанах, и она сообщала ему о том, что узнала в России, в Эстонии и во время поездок в другие страны, о пересудах среди российской эмиграции и даже о слухах в кругах английской интеллигенции. Судя по записям Локкарта, он знал и о связях Муры с ЧК—ОГПУ—НКВД, но трудно понять, всё ли она ему говорила и во всём ли он ей верил? И главное, кому же она служила больше?

Должно быть, только по архивам КГБ и британской разведки за те годы можно будет яснее понять эту сторону жизни Марии Игнатьевны. Конечно, скрытые связи могли дать ей возможность так легко курсировать между СССР и Англией. И конечно, документами Горького она могла расплачиваться за это разрешение. Может быть, и не стоит их искать? Или что-то она всё-таки оставила у себя?

В 1981 году, через семь лет после смерти баронессы, в Нью-Йорке вышла её биография, написанная Ниной Берберовой. Названа она словами Горького: «Железная женщина».

Вероятно, многие из тех, кто знал Муру в молодости, да и в зрелые годы, согласились бы с оценкой, которую Берберова дала, переступив через свою женскую зависть: «Она любила мужчин, не только своих трёх любовников, но вообще мужчин, и не скрывала этого, хоть и понимала, что эта правда коробит и раздражает женщин и возбуждает и смущает мужчин. Она пользовалась сексом, она искала новизны и знала, где найти её, и мужчины это знали, чувствовали это в ней, и пользовались этим, влюбляясь в неё страстно и преданно. Её увлечения не были изувечены ни нравственными соображениями, ни притворным целомудрием, ни бытовыми табу. Секс шёл к ней естественно, и в сексе ей не нужно было ни учиться, ни копировать, ни притворяться».

ДУЧЕ И КЛАРА

Бенито Муссолини слишком уважал свою мужскую «созидательную» энергию, чтобы скрывать её особенности от народа. Всё, что известно о его интимной жизни, рассказано им самим.

Муссолини любил вспоминать, что, будучи подростком, он раздевал глазами каждую девочку. Ему ещё не было восемнадцати, когда, обучаясь в школе в Форлимпополи, он начал посещать местный бордель. В той части автобиографии, которая посвящена началу его деятельности, написанной во время одного из тюремных заключений, он описал занятие сексом с проституткой, чьё вялое тело источало пот из каждой поры.

Он рассказал также, как соблазнил свою кузину и несколько других приятельниц. Но эти половые акты были кратковременными и не очень приятными. Он описал свой первый грубый половой акт с деревенской девушкой по имени Виргиния. Она была «бедной… но имела хорошее тело и приятно выглядела».

«Однажды я поднялся с ней наверх, повалил её на пол рядом с дверью и сделал её своей. Она поднялась с плачем и начала упрекать меня сквозь слёзы. Она говорила, что я обесчестил её. Так оно и было. Но какого рода честь она имела в виду?»

Его первым постоянным половым партнёром стала русская социалистка, агитатор Анжелика Балабанова. Она была на пять лет старше него и вскоре устала от сильного эгоистичного юнца.

Девятнадцатилетний Муссолини в течение четырёх месяцев работал школьным учителем в Гуалтиери. Там он встретил двадцатилетнюю женщину по имени Лулга, жену солдата. Бенито обошёлся с ней безжалостно.

«Я приучил её к мысли о моей исключительной и тиранической любви, — говорил он. — Она подчинялась мне безоглядно, и я делал с нею то, что мне нравилось». Он измывался и грубо обращался с ней, однажды ударил её. Дикость и эгоизм отличали все его дела.

Муссолини видел себя прежде всего человеком действия. Он не мог долго засиживаться в маленьком итальянском городе, обучая класс из сорока детей. Бенито должен был выйти на простор и оставить свой след в истории. В июне 1902 года он отправляется в Швейцарию без единого пенни в кармане, спит под мостами, в публичных туалетах, со студентом-медиком, польским беженцем, чьё любовное умение, как он выразился, «было незабываемым». В это время он заражается венерической болезнью от замужней женщины, которая, «к счастью, была старше и слабее меня» и которая, как обычно, «любила меня безумно».

Он возвратился в Италию, чтобы стать журналистом и политическим агитатором, подвергая себя регулярным арестам. В течение короткого периода свободы в 1909 году Бенито жил в доме отца. Там он влюбился в Аугусту Гвиди, старшую из двух дочерей Анны, угрюмой домохозяйки. Он решил было жениться на ней, но она посчитала его не очень постоянным человеком. Аугуста вышла замуж за могильщика, поскольку он имел постоянную работу.

Тогда Муссолини переключил своё внимание на младшую сестру Аугусты — Ракель, которая, по сплетням, была наполовину его сестрой. Однажды вечером, когда они возвратились в отцовский дом из театра, Муссолини потребовал, чтобы Ракели разрешили жить с ним вместе. Анна, её мать, не соглашалась. Тогда Муссолини достал пистолет и сказал: «Вы видите этот револьвер, синьора Гвиди? В нём шесть пуль. Если Ракель отвергнет меня, то здесь найдётся одна пуля для неё и пять для меня. Выбирайте».

Анна дала молодой чете своё благословение. Несколькими днями позже Муссолини снял две тесные сырые комнатки в Ферне.

«Мы въехали ночью, — вспоминала Ракель. — Я помню, каким усталым и счастливым он был, — возможно, не очень уверенный в моей позиции, поскольку документы о регистрации брака были ещё не готовы. Но я понимала, что передо мной человек моего сердца, страстно ожидающий от жизни единственный дар — мою любовь. Его молодое лицо уже носило следы его ежедневной борьбы. Раздумывать не нужно было. Я пошла за ним».

Совместная жизнь оказалась суровой. Муссолини предлагали работу редактора бразильской газеты, но из-за трудной беременности Ракели пришлось отказаться от выгодного предложения. Он стал секретарём социалистической федерации в Форли и использовал свою зарплату, чтобы основать собственную еженедельную газету. Она называлась «Классовая борьба». Единственным автором всех статей на четырёх страницах являлся он сам. Как ни странно, газета приобрела популярность. Поскольку его издание расширялось, Муссолини стал тратить больше времени вне дома. Появились и новые искушения.

Молодым человеком он предпочитал интеллектуальных женщин, особенно школьных учительниц. Но в более позднем возрасте его устраивала любая партнёрша, если она была не слишком худая. Ему нравились сильные женские запахи. Сам он не отличался чистоплотностью. Часто, вместо того чтобы умыться с водой и мылом, он просто слегка брызгал на себя одеколоном. Часто он был небритым. В таком виде однажды он появился на официальном приёме у короля и королевы Испании.

Половой акт всегда выполнялся исключительно для его собственного удовольствия. Он не думал ни об удовольствии женщины, ни о её комфорте. Но женщины, казалось, не обращали на это внимание. Без всякого вступления он мог наброситься на женщину — журналистку, жену партийного товарища, актрису, служанку, графиню, иностранную гостью. И те впоследствии с гордостью вспоминали о половом акте с ним. Многие говорили, что им понравилось его бесхитростное начало, грубая похоть. Когда он достигал высшей точки, он мог извергать ругательства, затем, на мгновение, становился нежным. Иногда, сразу после удовлетворения своей страсти, он брал скрипку и играл что-нибудь мелодичное. Всё сексуальное действие проходило бессознательно на уровне животных чувств, хотя если он был удовлетворён, то женщине казалось, что в нём оставалась глубокая привязанность.

Руки Муссолини были развязаны, поскольку Ракель отказалась переезжать на жительство в Рим. В Риме она чувствовала бы себя неловко, не на своём месте, она знала о его многочисленных любовницах. Но это не волновало Ракель. Она знала, что он любит семью и что женитьба была счастливой для него. Много работавшая и долго страдавшая Ракель была идеальной женой фашиста.

Его любовь к детям и сексу скоро возвели в ранг общественной политики. Он настаивал на увеличении рождаемости вдвое. «Италия нуждается в больших семьях, — говорил он, — чтобы было больше солдат». Муссолини предложил налог на холостяков, а предпринимателей обязал оказывать содействие семейным мужчинам.

Лицемерно Муссолини установил строгое наказание за прелюбодеяние, причём более жёсткое для женщин, чем для мужчин. Он был против модных танцев, которые, как объяснял Бенито, «безнравственны и неправильны», пытался регулировать ночную жизнь декадентов в Риме. Папа римский приветствовал его начинания, но жаловался, что всё ещё имеются неприкрытые нарушения законности.

Дуче был глубоко предан своим пятерым детям, и итальянские газеты представляли его как совершенного семейного человека. Но было не так просто заткнуть рот иностранной прессе, которая с удовольствием раздувала очередной скандал «дикаря».

Так, журналисты раскопали историю одной из его ранних любовниц по имени Ида Далсер. Они жили вместе до 1915 года, когда он оставил её. У неё был физически неполноценный и умственно отсталый сын Бенито Альбино, которого Муссолини признавал своим, хотя и ужасался его дефектами.

Когда Муссолини прервал отношения с ней, её пришлось поместить в психлечебницу. Но она начала требовать, чтобы он выполнил своё обещание и женился на ней. Иногда Ида утверждала, что они уже женаты и что Муссолини не удастся откупиться от неё. Когда он покинул её, она встала вместе с сыном под окнами газеты, где он работал, и начала выкрикивать свои обвинения и проклятия.

Ответ будущего диктатора был прост: он подошёл к окну с пистолетом. Позже Ида подожгла комнату в отеле «Бристоль» в Тренто, выкрикивая, что она жена дуче. Ида умерла в психиатрической больнице в Венеции в 1937 году. Сына Бенито поместили в психлечебницу в Милане, где он умер в 1942 году.

Женщина, о которой Муссолини говорил, что она «любила меня безумно», была Маргарита Сарфатти, критик-искусствовед из «Аванти». Она стала редактором фашистского журнала «Герарчиа», помещала от его имени статьи в американских журналах и писала его официальную биографию, заканчивающуюся описанием «его глаз, светящихся внутренним огнём». Отношения с ней продолжались до 1930 года. Она была его официальной любовницей. Серьёзным конкурентом ей стала только Клара Петаччи. Но она пала жертвой антиеврейского законодательства Муссолини.

В 1937 году французская актриса и журналистка Фонтанж, пишущая под именем Магда Корабёф, приехала в Рим, чтобы взять у Муссолини интервью для газеты «Ля Либерте». После интервью она отказалась возвращаться на Париж, пока он не совершит с ней половой акт. В порыве страсти он чуть не задушил её шарфом.

«Я находилась в Риме два месяца, и дуче имел меня двадцать раз», — сообщила она прессе.

Стремясь замолчать эту историю, Муссолини разъяснил полиции и французскому посольству, что мадемуазель Корабёф злоупотребила его гостеприимством. Магда отреагировала бурно. Она пыталась отравиться. Когда это не удалось, она стреляла во французского посла и ранила его. Корабёф обвиняла посла в том, что из-за него она потеряла «любовь самого замечательного мужчины в мире». Её арестовали и на несколько лет заключили в тюрьму за умышленное ранение. В её квартире полиция нашла более трёхсот фотографий Муссолини.

Муссолини нельзя считать неспособным к поддержанию долговременных связей. В 1932 году его привезли в Остиа на служебной машине марки «альфа-ромео». На обочине он увидел симпатичную молодую девушку, которая приветственно махала руками и кричала: «Дуче, дуче!», когда он проезжал мимо. Муссолини сказал своему шофёру, чтобы он остановился.

Когда он разговаривал с девушкой, она дрожала от возбуждения. Её звали Клара Петаччи. Она была невестой итальянского военного лётчика. Муссолини послал его в Японию, чтобы убрать со своего пути.

Кларе исполнилось двадцать лет (Муссолини — сорок восемь). У неё были зелёные глаза, длинные стройные ноги и тяжёлые груди, которые Муссолини обожал. И хотя её голос был хриплый, а зубы мелкие, она научилась их скрывать при улыбке. По характеру она была ипохондриком, сентиментальная, довольно глупая и абсолютно преданная дуче. Возможно, у диктатора пробудились похожие чувства, если ради своей новой пассии он изменил расписание поездов, чтобы оказаться рядом с ней в больнице во время удаления аппендикса.

Клара развелась и оставалась при диктаторе в течение последующих тринадцати лет. Она была предана ему душой и телом и отклонила предложение спастись бегством, когда режим Муссолини пал, а он сам стал объектом возмездия. Клара знала, что он ради неё никогда не оставит жену и детей, что у него много любовниц, но день за днём и час за часом ждала в своей квартире, проводя время за чтением любовных историй, набрасывая рисунки новых моделей одежды, раскрашивая свои ногти или просто глядя в окно или зеркало. Она постоянно боялась потерять его любовь. Иногда, впрочем, Клара бранила Муссолини за его связи на стороне. Он сердился и оскорблял её. Она начинала плакать, что приводило его в ещё большее бешенство. Несколько раз он пытался оставить Клару, но всякий раз возвращался, вероятно, из-за ощущения какого-то сентиментально-животного родства. Слёзы Клары действовали на Муссолини безотказно.

Примечательно, что Муссолини не давал Кларе практически ничего (мелкие подарки время от времени и иногда 500 лир, чтобы купить платье). Итальянские налогоплательщики, задавленные тяжёлым прессом налогов, думали, что в то время, как они страдают от военных лишений, Муссолини присваивает их денежки, чтобы содержать в роскоши своих любовниц. Но римские владельцы магазинов и бизнесмены обеспечивали Клару дорогими платьями и духами, пытаясь снискать расположение дуче.

Даже не пользуясь прямым патронажем со стороны дуче, семейство Петаччи извлекало пользу из своего положения. Брат Клары Марчелло, морской врач, например, благополучно занимался контрабандой золота по дипломатическим каналам.

В июле 1943-го, когда союзники высадились в Сицилии, Муссолини был отстранён от должности большим фашистским советом. На следующий день его арестовали по приказу короля Виктора Эммануила III. Клара также была арестована и заключена в Висконтийский замок в Новаре. Здесь она проводила время, сочиняя любовные письма своему возлюбленному Бенито, к которому она обращалась как к Бену, и наполняя свой дневник воспоминаниями о чудесном времени, проведённом с ним.

«Интересно, получишь ли ты эти письма, — писала она, — или их будут читать чужие? Я не знаю этого и не беспокоюсь по этому поводу. Поскольку, хотя я привыкла к тому, чтобы стесняться говорить тебе о своей любви, сегодня я говорю об этом на весь мир, и об этом кричат стены и крыши моей тюрьмы. Я люблю тебя больше, чем когда-либо». Эти письма никогда не дошли до него, их перехватила цензура.

Муссолини был спасён немцами и образовал марионеточное государство в Северной Италии. Клара решила присоединиться к нему и уговорила монахинь, присматривающих за ней, переправить её письмо в германскую штаб-квартиру в Новаре. Оттуда послали служебный автомобиль, чтобы вызволить её.

Хотя немцы не доверяли Кларе, они надеялись использовать её. Немцы расположили Клару на вилле на озере Гарда, где Муссолини мог посещать её ежедневно. Стражем на вилле оказался молодой и привлекательный майор Франц Шпёглер, который докладывал обо всём происходящем непосредственно в главную штаб-квартиру гестапо в Вене.

Но планы немцев провалились из-за того, что Ракель узнала, что Клара где-то рядом. Взрывы её ревности привели к тому, что Муссолини практически не смог встречаться со своей любовницей. Однажды вечером он оставил свой служебный «альфа-ромео» возле офиса, чтобы снять подозрения, и отправился на свидание на маленьком «фиате». Их встречи были холодны. Дважды он заявлял ей, что не хочет видеть её больше. Она начинала плакать, и в который уже раз он смягчался.

Военная обстановка вынуждала дуче готовиться к бегству. Прежняя любовница Франческа Лаваньини приглашала его к себе в Аргентину. Клара предлагала устроить мнимую автокатастрофу и объявить о его смерти. Муссолини отверг все эти предложения. Однажды, убедившись, что Ракель и его семейство в безопасности, он заставлял Клару бежать в Испанию. Семья Петаччи уехала, но сама Клара отказалась уезжать.

«Я подчиняюсь своей судьбе, — писала она подруге, — что случится со мной, я не знаю, но не могу задавать вопросы судьбе».

Муссолини и Клара вдвоём выехали на север Италии. Здесь к ним присоединилась Елена Курти Куччиати, миловидная дочь его бывшей любовницы Анджелы Курти. Однажды Муссолини ушёл с ней на прогулку. В приступе ревности Клара догнала их и устроила скандал. За этим занятием их и застал партизанский патруль. Муссолини узнали. Его вместе с Кларой арестовали и подвергли допросу.

«Вы все ненавидите меня, — сказала Клара на допросе. — Вы думаете, что я пошла за ним из-за его денег или его власти. Это неправда. Моя любовь не была эгоистичной. Я пожертвовала собой ради него». Она просила, чтобы её заключили в ту же тюрьму, что и Муссолини.

«Если вы убьёте его, убейте и меня тоже», — сказала она.

Был дан приказ отправить Муссолини и Клару в Милан. Когда две машины, везущие их, встретились на дороге, им дали несколько минут для разговора. Клара была нелепо формальной.

«Добрый вечер, ваше превосходительство», — сказала она.

Муссолини рассердился, увидев её.

«Синьора, почему вы здесь?» — потребовал он объяснений.

«Потому что я хочу быть с вами», — ответила она.

Заключённые и их охрана прибыли в Аццано утром в четверть четвёртого. Они должны были остановиться в доме, где жила семья партизан де Мориас.

Около четырёх часов следующей ночью появился человек в коричневом плаще, назвавшийся Аудизио. Он сказал, что пришёл, чтобы спасти их. Клару и Муссолини довезли до ближайшей виллы, где им приказали выйти из машины. «Спасителем» оказался коммунист-партизан, которому было приказано казнить Муссолини вместе с пятнадцатью другими фашистскими лидерами.

Клара бросилась на шею Муссолини с криком: «Нет! Нет! Вы не должны делать это. Вы не должны».

«Оставьте его, — сказал Аудизио. — Иначе вы будете расстреляны вместе с ним».

Но эта угроза ничего не значила для Клары. Если Муссолини должен умереть, то она также хочет умереть, Клара прижалась к нему.

Аудизио поднял ружьё и нажал курок, но пуля не попала в цель. Клара бросилась к нему и схватила ствол ружья обеими руками. Во время борьбы Аудизио нажал курок ещё раз.

«Вы не можете так убить нас», — кричала Клара.

Аудизио нажал курок третий раз, но ружьё окончательно заклинило. Тогда он взял автомат. Первыми выстрелами была убита Клара. Затем был ранен и упал Муссолини. Третья очередь добила его. Тела любовников бросили на грузовик поверх трупов других казнённых фашистов. Их привезли в Милан и повесили на фонарных столбах за ноги. Юбка Клары упала на её лицо. Какой-то партизан взобрался на ящик и связал края порванной юбки, чтобы прикрыть наготу.

ЭВИТА И ПЕРОН

В январе 1935 года Ева Дуарте впервые приехала в Буэнос-Айрес. Он уже тогда являлся самым большим городом Южной Америки, а европейцы считали его перекрёстком пути из Парижа в Барселону.

Большое впечатление на приезжающих в столицу Аргентины производили улицы города, особенно авенида 9 Июля, шириною почти в двести метров и Калле-Флорида, узкая, но изобилующая разнообразными товарами. Большинство кинотеатров Буэнос-Айреса располагались на авенида Корриентес.

Страстное желание сделать карьеру кинозвезды привела Еву в столицу из провинциального Хунина. Но несмотря на решительность, талант и наличие большого количества любовников, людей зачастую влиятельных в индустрии развлечения, Еве далеко не сразу удалось добиться хоть какой-то позиции в шоу-бизнесе. Речь пока шла лишь о нескольких небольших ролях в театральных постановках. Изучая драматическое искусство, параллельно она снималась для журналов.

Ева Дуарте обладала привлекательной внешностью, но не более того. Однако с первых же дней появления в Буэнос-Айресе она проявила недюжинную способность выжимать максимум из того, что имеется в её распоряжении. Естественная брюнетка, она обесцвечивала волосы и с большим вкусом выбирала наряды, несмотря на ограниченность средств. Искусство одеваться позволило завоевать сердца не одного поклонника или потенциального работодателя.

Основным достоянием являлось лицо — тёмные глаза и полные чувственные губы действовали неотразимо. Ева прекрасно понимала, что женщина, знающая толк в сексе, действует на мужчин гораздо сильнее, чем целомудренная невинность. Она изо всех сил старалась создать этот образ.

Недоброжелатели Евы утверждали, что в те дни она занималась проституцией. Не совсем так. Ева с радостью обошлась бы без того, чтобы решать деловые вопросы в постели. Увы. Позиция женщины в аргентинском обществе полностью зависела от мужчины. Лишь богатым, да к тому же и очень решительным женщинам, удавалось вырваться из колеи существования в роли второстепенного придатка мужчины. Большинству женщин и в голову не приходило оспаривать этот факт. Женщина не имела права голоса, не имела права на развод, а сама она, её дети и собственность являлись собственностью мужа. В такой ситуации трудно обвинять Еву Дуарте в том, что она пользовалась сексом как средством делать карьеру. Получив впоследствии доступ к власти, она много сделала для улучшения женской доли.

Первую более-менее заметную роль Ева получила в постановке на аргентинском радио в 1939 году. В это же время она снималась и в фильмах. Однако кинозвёзды могли спать спокойно — Еве не суждено было потрясти своими ролями в кинофильмах не только мир, но и Аргентину. В 1941 году она появилась в серии радиопостановок, спонсированных одной мыльной компанией. Сериал звучал на канале ведущей радиостанции Буэнос-Айреса и «Радио Бельграно».

В 1943 году Ева выступила в радиосериале, посвящённом выдающимся женщинам прошлого, включая английскую королеву Елизавету, Жозефину Бонапарт, Екатерину Великую и леди Гамильтон. К этому времени Ева прочно стояла на ногах в финансовом отношении — поступления шли от работы на радио, от съёмок в кино, а также от многочисленных поклонников. Однако амбиции её не удовлетворялись. Она жаждала больше денег, внимания, известности и… власти.

Хуан Перон, подобно Еве, провёл детство не среди роскоши. В школьные годы он отличался больше на спортивных полях, нежели в академических дисциплинах. Оказавшись в военном училище в шестнадцать лет, он продолжал успешно боксировать, стрелять, фехтовать, участвовать в скачках. В 1924 году, уже в чине капитана, поступил в высшее военное училище, где стал профессором военной истории, затем получил назначение на пост в министерстве обороны. Кстати, его перу принадлежал трёхтомник «Русско-японская война». Оказавшись в 1936 году военным атташе в Италии, он активно заинтересовался фашизмом, собираясь привить его в Аргентине, но без ошибок Муссолини. Разъезжал по Европе и живо интересовался политикой, активно занимался спортом, позднее ввёл лыжную подготовку в аргентинской армии.

Перон в жизни женился трижды. Относительно его сексуальных наклонностей ходили различные слухи. Одни утверждали, что он бросался на всё, что движется, независимо от пола. Другие уверяли, что его сексуальные интересы направлены в очень узкую область плотских наслаждений. Правда же состояла в том, что Перон обладал нормальной сексуальной активностью. Просто его положение позволяло ему обзаводиться таким количеством партнёрш, о котором обычный смертный мог только мечтать. Впрочем, в основном ему нравились юные девушки. В то время, когда в его жизни впервые появилась Ева, последней любовнице Перона исполнилось шестнадцать лет. Сам он был на двадцать четыре года старше Евы.

Перон вернулся в Аргентину, когда политическая ситуация в стране оказалась нестабильной. В Европе только что началась Вторая мировая война. Победа Гитлера представлялась неизбежной. Воодушевлённый идеями нацизма и гипертрофированным стремлением Гитлера к господству над миром, Перон увидел будущую Аргентину в Южной Америке подобием третьего рейха. И в своих мечтах Перон был не одинок — офицеры его поколения думали так же. Только военные могли принести славу Аргентине.

В 1943 году большинство офицеров аргентинской армии вошли в движение «За правительство, порядок и единство», где ключевой фигурой стал Перон. Целью движения являлась военная диктатура. Она пришла к власти при помощи переворота. Перон возглавил секретариат министерства обороны. Он становился важной общественной фигурой. Среди тех, кто начал проявлять к нему интерес, оказалась и Ева Дуарте.

После переворота круг её знакомств начал меняться. Настала пора военных. Вскоре Ева переключила своё внимание с её спонсора и любовника — производителя мыла — на министра почт и телеграфов полковника Имберта. Тот не выглядел Адонисом, однако же обладал той властью, которая могла бы сделать карьеру радиоактрисе. Она прекрасно понимала, кому сейчас принадлежит власть в стране, — сравнительно небольшой группе полковников. И одним из них являлся полковник Хуан Перон, о котором уже отзывались как о самом решительном среди этих полковников.

Именно в 1943 году её амбиции поднялись выше успеха в шоу-бизнесе. Рассказывают, что она без колебаний ложилась в постель с кем угодно, лишь бы добиться поставленной цели — власти.

Перон первым из полковников понял, что их режим долго не продержится, не имея поддержки помимо солдат. И он начал искать опору в многочисленной среде неорганизованных рабочих, формируя профсоюзы. Одновременно Перон добился назначения на пост министра труда и общественных работ.

Никто не знает, когда именно познакомились Ева Дуарте и Хуан Перон, скорее всего, 22 января 1944 года. Но окончательно их сблизило землетрясение, уничтожившее расположенный на севере Аргентины город Сан-Хуан. Масштабы катастрофы потрясали — три тысячи пятьсот убитых и десять тысяч раненых. Но благодаря этому событию сблизились два самых честолюбивых человека Аргентины.

Ева, пользуясь возможностями радио, мгновенно включилась в кампанию по сбору средств в пользу жертв землетрясения. Вероятно, она действительно искренне сочувствовала пострадавшим, но при этом прекрасно понимала, какие возможности открывает благотворительная работа. Ева молилась за пострадавших по радио, собирала деньги на улицах, демонстрируя при этом замечательную энергию и энтузиазм. Кульминацией кампании стал концерт в Буэнос-Айресе на стадионе «Луна-парк». Весь цвет индустрии развлечений присутствовал на стадионе, включая и быстро делающую карьеру Еву Дуарте. Присутствовали здесь и первые лица правительства, включая быстро делающего карьеру Хуана Перона.

Ева явилась на концерт в сопровождении полковника Имберта, но к концу вечера он уже оказался в длинном перечне бывших любовников Евы Дуарте.

Перон также максимально воспользовался трагедией Сан-Хуана. Его новое министерство труда и общественных работ учредило фонд для пострадавших. Перон мелькал повсюду, заботясь о людях, чьи жизни оказались в море хаоса и отчаяния. Неважно, достигли ли города собранные приличные суммы денег. Главное, что Перон заработал репутацию активного человека в глазах рабочего класса.

Ева чётко понимала, кто такой Перон. Он был нужен ей как единственный человек в стране, способный помочь воплотить самые сумасшедшие мечты. Помимо всего прочего, она обнаружила, что у этого сорокадевятилетнего, весьма привлекательного мужчины, много общего с ней. Он, подобно ей, буквально прорывался к вершинам власти, стартуя из положения мало обнадёживающего.

Перон поначалу чувствовал лишь сексуальную тягу к симпатичной актрисе. Но постепенно он стал понимать, что она может дать ему гораздо больше, нежели предыдущие любовницы. Ева льстила ему, укрепляла в вере, что именно он должен стать очередным великим лидером страны, рассказывала радиослушателям о его талантах.

Ева знала, что мог бы сделать для неё Перон ещё до их знакомства. Однако как только Перон понял, что она может для него сделать, стало ясно, что их связь будет длительной.

Энергичной и бесцеремонной двадцатичетырёхлетней Еве Дуарте не составило труда вышвырнуть несчастную Шестнадцатилетнюю конкурентку как из апартаментов Перона, так и из его жизни. С тех пор ни одна из женщин не могла составить ей конкуренцию в борьбе за Перона.

Перон и Ева обосновались вместе на Калле-Посадас, в квартире, расположенной по соседству с теми апартаментами, которые Ева занимала ранее.

Ультраконсервативная олигархия не воспринимала Еву в качестве реальной угрозы своим интересам, рассматривая её как обычную выскочку и бессмысленное недоразумение. Военные первыми ощутили необходимость воспрепятствовать сближению Евы и Перона. Армейских джентльменов не волновали сексуальные устремления коллег, однако же то явное влияние, которое оказывала на полковника Перона Ева Дуарте, не могло остаться незамеченным. Ева не считалась с их званиями и с мужским превосходством. Она столь стремительно вычислила все аспекты жизни Перона и вошла в них, что обращалась теперь с его друзьями, знакомыми и врагами так же, как и он, если не сказать больше. Её невозможно было обойти — она пребывала рядом с ним практически везде, куда бы он ни появлялся, даже на секретных совещаниях. Остальным офицерам было невдомёк, кто принимал то или иное решение — сам Перон или Ева.

Перон уже не мог без неё обходиться. Она идеально соответствовала его интересам и не сомневалась, что вскоре ему предстоит стать президентом Аргентины. С её помощью.

Карьера актрисы совершалась теперь со скоростью ракеты. Менеджеры радиостанций с ног сбивались, отыскивая работу, к тому же высокооплачиваемую, для близкой подруги полковника Перона. Ева не только играла главные роли в радиопостановках, но ещё и регулярно выступала в политических программах, рассказывала слушателям о патриотизме, материнстве и, разумеется, о блестящей работе Перона и его министерства труда и общественных работ.

Сопутствовал ей успех и в кино. По крайней мере, теперь Ева получала такие роли, которых ранее ей ни за что бы не дали. Фотографии актрисы стали появляться в журналах шоу-бизнеса, причём во всё более именитых. Вскоре она заполонила собою все газеты и журналы, став объектом многих интервью. Укрепившееся финансовое положение отразилось и на внешности. Она наконец смогла позволить себе изысканную парфюмерию и дорогие ювелирные изделия.

И всё же, несмотря на появившуюся возможность потакать своим капризам и значительный успех в шоу-бизнесе, Ева оставалась неудовлетворённой. Её интересовали уже более фантастические возможности, чем те, которые открывались при помощи самого влиятельного из своих любовников. Ей пока нравилась слава в шоу-бизнесе, возможность поиздеваться над теми, кто ещё недавно отказывал ей в актёрском таланте, возможность сводить счёты с продюсерами, не замечавшими её так долго. Общение с Пероном позволило ей ощутить силу власти и понять чувства человека, выступающего на политическом поприще. Она обнаружила, что эта сцена привлекает её ещё больше.

В начале 1944 года политическая ситуация в Аргентине отличалась крайней неустойчивостью. Этим воспользовался полковник Эдельмиро Фаррель. Преданная ему гвардия захватила президентский дворец и установила военный режим. Фаррель назначил Перона военным министром. Важность этого поста в сочетании с растущим контролем Перона над организованным рабочим движением сделали его бесспорно самым могущественным человеком страны. Перон (и Ева), выжидая нужного момента, максимально укрепляли свои позиции, дабы их президентство не оказалось столь же скоротечным, как и президентство предшественников.

Естественно, что на пути к своей триумфальной победе Перон наживал всё больше врагов в среде военных. Позже он признавал, что именно эти тяжёлые месяцы противостояния сплотили их отношения с Евой до духовного родства и, если бы не Ева, он не смог бы выстоять. В моменты кризисов именно Перон готов был идти на уступки и даже отказаться от достижения цели, лишь бы сохранить жизнь. Ева же, уже вкусив власти, не собиралась отказываться от неё. Ради власти она готова была поставить на карту всё — и свою жизнь, и жизнь Перона.

Как министр труда и военный министр, Перон держал в своих руках главные рычаги власти. Когда же Фаррель назначил его вице-президентом, то в сочетании с предыдущими двумя постами Перон получил чрезвычайные полномочия. Теперь всё зависело от того, как он сможет ими распорядиться.

Ева была не просто его тенью, она, лучше его знавшая психологию низов, смогла стать незаменимым советником набирающего силу диктатора, особенно когда дело касалось социальной иллюзии справедливости, без которой о поддержке рабочих нечего было и мечтать.

С подачи Евы Перон не ограничивал себя в выборе средств пропаганды насаждающихся принципов и их реального воплощения. На словах выступая в защиту угнетённого рабочего человека, он устранял со своего пути или прятал за решётку несогласных с ним профсоюзных лидеров или заменял их. Газеты, позволявшие себе придерживаться иного мнения, закрывались. Радиостанциям запрещалось выплёскивать в эфир критику. Ева начала заниматься проперонистской пропагандой.

Никто не мог чувствовать себя в безопасности, поднимая голос против Перона. Тем не менее подавляющее большинство рабочих видели публично выступающего Перона, который первым из политиков встал на их сторону. Они не понимали, что объединённые Пероном в один блок различные профсоюзы позволят ему мёртвой хваткой удержать любую рабочую организацию. Рабочие видели лишь то, что этот кудесник раз за разом выбивал для них повышение заработной платы.

Позиции Евы в радиомире стали огромным подспорьем Перону. Она привлекала последователей своими методами. Впервые за время пребывания её у микрофона представление можно было назвать блестящим — она неустанно напоминала слушателям, что сама является трудящейся, для которой у Перона есть ответы на все вопросы.

Неспособность режима Фарреля управлять страной привела к многочисленным маршам протеста против правительства. Многочисленные враги Перона в военной среде воспользовались протестом людей, чтобы убрать его со сцены. А заодно и Еву. Под их давлением Перон покинул политическую сцену. Непонятно, была ли отставка блестяще задуманным ходом или проявлением трусости, однако стало ясно, что путь Перона к власти лежит по дороге с рабочими, а не с военными. И яснее всех понимала это Ева.

После отставки они не остались в городе, а перебрались на курорт на реке Ла-Плата. Но Перона тут же арестовали и перевезли обратно в Буэнос-Айрес. Оказавшись под арестом, Перон растерял мужество, ссылался на болезнь и просился отпустить его в изгнание.

Разразившийся кризис лишь подхлестнул Еву. Проявляя феноменальную силу духа и энергию, Ева обратилась за поддержкой к профсоюзам. Она посещала фабрики, заводы, доки, требуя помощи человеку, который служил интересам рабочих, а теперь за них и страдает. Дала результаты проведённая Пероном работа по созданию единого блока профсоюзов.

17 октября более пятидесяти тысяч рабочих вышли на центральные улицы, сходящиеся к дворцовой площади, скандируя имя Перона. Фаррелю ничего не оставалось, как выпустить Перона на свободу и объявить, что арест был ошибкой, которая больше не повторится. На балконе президентского дворца Фаррель обнял Перона, и тот обратился к рабочим со страстной речью.

Многое сработало на успех Перона, но сильнее всех — помощь Евы. Вскоре Перон и Ева поженились. Оставался один последний шаг в превращении Евы Дуарте из провинциальной девушки во всемирно известную политическую звезду, и этот шаг она сделала 4 июня 1946 года, когда Перон принёс президентскую клятву. Ева стала первой леди Аргентины.

В избирательную кампанию Ева бросилась со всей страстностью своей натуры. Её поездки с Пероном по стране превращались зачастую в акции шоу-бизнеса. Она красовалась перед людьми в великолепных платьях и драгоценностях; в окружении толпы щедро разбрасывала мелкие подарки и банкноты достоинством в песо. К ней со всех сторон тянулись руки, чтобы дотронуться до великолепной леди, вышедшей, как и они, из самых низов.

Она сочетала в себе все возможные образы: матери, жены, провинциалки, утончённой леди, даже святой. Немудрено, что уже в самом начале её появлений на публике в сознании большинства трудового люда даже в самых отдалённых уголках страны её образ стал сливаться с единственным женским образом, который они знали, — Девы Марии. Еву стали называть Эвита.

Перон теперь играл роль благочестивого мужа очаровательной полусвятой жены. Это была удобная ширма для того, что проворачивать свои дела, устранять политических конкурентов и лидеров оппозиции.

Голосование состоялось 24 февраля 1946 года. Перон набрал 1,5 миллиона голосов, его ближайший конкурент, доктор Тамборини — на триста тысяч меньше.

Неудавшаяся актриса, Эвита продолжала играть, и играть великолепно. Никто не подсчитал, сколько страстных речей произнесла она, обращаясь к аргентинцам с 1945 по 1952 год. Но каждое её слово было наполнено искренностью, энергией убеждения и желанием завоевать доверие масс.

Мало кто догадывался, что движущей силой её ненасытного стремления к власти оставалась месть, особенно месть по отношению к аргентинской аристократии, которая по-прежнему не желала принимать её даже в качестве жены президента. Силу для этой ненависти она черпала из океана признания, который представляла собой заворожённая её речами толпа. Она была плоть от плоти их представительница и от их имени могла позволить себе бросить вызов высшему свету.

Что же касается социальной справедливости в реальности, то здесь Эвита выступала как хороший идеолог: одаривала не многих, но слух разносился по всей стране. Её подарок одной многодетной роженице стал притчей во языцех. Ничего не понимающую женщину с ребёнком на руках прямо из захудалого роддома доставили в отдельную меблированную квартиру. Шкафы были наполнены одеждой. В детской стояли кроватка и коляска. Всё было как в сказке. Разумеется, об этой сказке в тот же день узнала вся страна.

Эвита не скрывала от широкой публики своих нарядов и драгоценностей, открыто заявляя, что надевает их именно ради них — рабочих, служанок, солдат. И, как ни странно, такое оправдание вызывало восторг у тех, кто никогда не сможет носить ничего подобного. Этот своеобразный цинизм имел свою логику, и народ понимал её. Поэтому никому, кроме газетчиков, не казалось предосудительным, что жена президента заботится о своих близких и отдалённых родственниках, одаривая их важными государственными постами.

Брат Эвиты, Хуан Дуарте, стал личным секретарём Перона. Любовники и мужья её сестёр и матери становились сенаторами, губернаторами провинций, директорами почт и телеграфов, а один, из них даже членом Верховного суда. Она создавала клановую систему, чтобы при помощи родственников, назначенных на ключевые посты управления, проводить свою политику, причём во всех сферах. Лишь армию она оставила мужу, понимая, что её желания не хватит провести в ней изменения.

Все таланты Евы становились прекрасно видны на арене общественных отношений. Карьера блестящим образом отразилась на ней — в двадцать семь лет она выглядела лучше, чем когда-либо в своей жизни. Она могла себе это позволить.

С ростом популярности Эвиты росло и сопротивление со стороны антиперонистов. Оно выражалось не только в создании политической оппозиции, но и в целенаправленной дискредитации «аргентинской Мадонны». Сделать это было несложно, учитывая некоторые факты из прошлого Эвиты. Перон прилагал все усилия, чтобы изъять из библиотек и архивов все порнографические журналы, в которых в своё время снималась Ева Дуарте. Специально для формирования нового образа жены президента были выпущены плакаты, на которых она недвусмысленно представлялась в умиротворённом облике мадонны. Это не помешало антиперонистам называть её не иначе как шлюшкой.

Однажды, проезжая по многолюдной набережной в обществе итальянского адмирала, Эвита возмущённо воскликнула: «Вы слышали! Кто-то назвал меня шлюхой!» На это адмирал ответил: «Я уже пятнадцать лет как в отставке, но меня до сих называют адмиралом».

На публике Эвита и Перон всегда держались так, как будто они брат и сестра, не более того. Он целовал ей руку, она прикасалась губами к его лбу. Никакого намёка на брачные отношения, на весьма фривольное прошлое. Нация хотела видеть во главе государства не супружескую пару, а двух бесполых полубогов.

Хотя самолюбие Эвиты не могли не задевать слухи о её прошлом, тем не менее она, как всегда, смело бросалась в бой там, где была уверена, что большая часть населения её поддержит. Она снова легализовала проституцию и навела порядок в «кварталах любви» — важных поставщиков налогов. Эвита добилась расширения избирательных прав женщин. Она создала личный фонд социальной помощи, куда приказным порядком переводила государственные деньги. Какая-то часть их в самом деле приносила пользу малоимущим, но основной капитал уходил на счета Эвиты в швейцарских банках.

Эвита Перон была не только идеологом собственного режима, но и хорошей сторожевой собакой нового порядка. Она умела собирать компромат на лидеров оппозиции и зачастую прибегала к весьма изощрённым методам воздействия на противников режима. Возможно, по её распоряжению на лидерах антиперонистов отрабатывали пытку электротоком, после чего многие становились импотентами. С предводителями повстанцев, поднявших мятеж в одной из провинций, Эвита поступила ещё жёстче: она приказала их кастрировать. Заспиртованные гениталии революционеров Эвита в знак назидания демонстрировала министрам, высшим чиновникам, лидерам профсоюзов, заподозренным в двойной игре. Ей всё сходило с рук, действительно, как богине по отношению к смертным.

Скорей всего, Эвита была верной женой Перону. Её врождённая сексуальность сублимировалась в государственную деятельность. Однако однажды она вспомнила своё старое ремесло, В 1947 году, находясь в Европе, она навестила своего знакомого, миллионера Аристотеля Онассиса. За омлет, который она ему приготовила после любовных утех, он заплатил десять тысяч долларов. Позже она шутила, что это был самый дорогой омлет в её жизни.

В Риме Эвиту встречала многотысячная толпа профашистски настроенных людей. Они салютовали так, как когда-то приветствовали дуче. Вскоре завязалась потасовка между фашистами и коммунистами. Понадобился дивизион полицейских, чтобы прекратить драку и расчистить площадь перед аргентинским посольством.

Эвита умерла тридцати трёх лет от рака матки. Вся Аргентина оплакивала её смерть. Какое-то время аргентинская Церковь всерьёз обсуждала вопрос о её канонизации.

Хуан Перон, которому в год смерти жены исполнилось пятьдесят шесть лет, после нескольких недель траура вновь зажил прежней жизнью любителя молоденьких девочек. Он стал патроном Союза студентов, точнее, его женского центра, который отвечал за подготовку обслуживающего персонала для высокопоставленных чиновников. В этом центре работал специальный отряд гинекологов, в чьи обязанности входило прерывание беременностей и профилактика венерических заболеваний.

Вскоре Перон отобрал кандидаток для своего личного «восстановительного» центра. Не обошлось и без фаворитки. Ею стала Нелли Ривас, тринадцатилетняя дочь рабочего кондитерской фабрики. Вероятно, поэтому, как любил говорить Перон, Нелли была такая сладкая. В конце концов Нелли поселилась в президентском дворце, в роскошном номере с зеркальными стенами и мраморным полом. Нерону нравилось возиться с этой красивой дикаркой. Сначала он одел её с ног до головы в лучшие модели сезона, надарил драгоценностей и только потом принялся за исправление её манер. Перон даже намеревался отправить Нелли в один из европейских колледжей, но простодушная девушка отказалась покидать своего покровителя.

Слухи об увлечении президента девочками, об оргиях, которые он устраивает на манер римских императоров, расползались по стране и компрометировали «отца нации». Недовольство Пероном усиливалось из-за углублявшегося экономического кризиса. Сторонники Перона начали отдаляться от него. О близости смены власти заговорили открыто.

Зная, что в случае победы оппозиции ему припомнят все прегрешения прошлого, Перон тайно переправляется на борт парагвайского военного корабля, стоящего в порту Буэнос-Айреса и просит политического убежища. Перед тем как отправиться в изгнание, он написал своей фаворитке: «Моя дорогая девочка, я скучаю по тебе каждый божий день… Тысяча поцелуев и тысяча желаний. До скорой встречи. Твой папочка». Публикация переписки бывшего президента с Нелли только подлила масла в огонь: совет высших офицеров лишил Перона генеральского звания за «недостойное поведение, порочащее честь офицера».

Новая власть направила Нелли в исправительную колонию для малолетних преступников. Её родителей выслали в провинциальный город. Позже Нелли вышла замуж за аргентинского служащего американского посольства.

В изгнание отправился и прах Эвиты. Антиперонисты опасались, что вокруг останков Эвиты может возникнуть культ почитания её как святой. В результате они были спрятаны в Италии.

Местом своей ссылки Перон выбрал Испанию. Там он встретил танцовщицу Изабель Мартинес и в 1961 году женился на ней.

За последующие десять лет многое изменилось в Аргентине. Военные обещали восстановить демократию и в знак примирения переправили Перону останки Эвиты.

В 1973 году смертельно больной Перон приехал в Аргентину, чтобы баллотироваться на президентских выборах. Он одержал победу. За него проголосовали те, кто до сих пор боготворил Эвиту. Они считали, что Эвита незримо руководит своим бывшим мужем.

Перон умер в 1974 году. Его останки покоятся в гробнице президентского дворца. Рядом, благодаря старанию вдовы Перона, обрёл покой и прах Эвиты.

ЛЮБВЕОБИЛЬНЫЙ ФАРУК

Жизнь последнего египетского короля Фарука была похожа на дорогую костюмированную мелодраму, правда, без хэппи-энда в конце. Смешение жанров — «Тысячи и одной ночи» с «Плейбоем» — в жизни приводит к смертельному недоразумению в финале, зато предоставляет обилие материала для светской хроники и жёлтой прессы. Вероятно, по количеству статей о нём и его любовницах Фарук может войти в Книгу рекордов Гиннеса.

История Фарука похожа на историю многих коронованных неудачников. Он был рождён для славных дел, получил хорошее образование, хотя не мог не тяготиться английским диктатом в довоенном Египте.

Фаруку было только шестнадцать, когда он занял престол в 1936 году. Его планы были грандиозны. Он хотел сделать формальную независимость страны реальной. Для того чтобы покончить с английским контролем над экономикой и внешней политикой, Фарук решил сделать ставку на фашистскую Германию. Только поражения немецких войск в России помешали осуществиться этому проекту.

Другой мечтой Фарука являлась консолидация исламских сил вокруг Египта. Он хотел стать новым Мухамедом. Однако ничего из задуманного не осуществилось. Молодой царственный романтик стал жертвой собственного безволия и изнурительных страстей, к которым его приохотила собственная мать и первая жена, семнадцатилетняя Сафиназ Зульфикар, не знавшие недостатка в любовниках.

Возможно, из-за переживаний, связанных с неверностью жены, Фарук ещё в молодом возрасте начал испытывать долгие приступы полового бессилия. Из-за этого он стремился создать себе славу первого ловеласа, неутомимого любовника. С помощью денег и подарков это ему удалось без труда. Фарук открыто ухаживал за наиболее красивыми жёнами и дочерьми придворных (позже он хвастал о пяти тысячах победах на любовном фронте, забывая добавить, что все они были оплачены из государственной казны). Большую часть дня король посвящал профилактике и лечению своей мужской силы. Знатоками от сексологии были состряпаны всевозможные микстуры любви, от древних, тех, которыми пользовались фараоны, до современных, гормональных. Фарук как заведённый поглощал всевозможные афродизиаки и отдавал своё тело в руки обнажённых массажисток, которые обязаны были не только разбудить его чувства, но и согнать лишний вес.

Вероятно, усилия врачей не прошли даром. Гарем Фарука пополнялся женщинами со всех континентов, его эмиссары рыскали по всем великосветским борделям, спортивным клубам и салонам манекенщиц в поисках «товара» для своего господина. У себя в Египте Фарук прославился тем, что тех женщин, кто не уступал ему, он попросту похищал и помещал в одном из «гаремов» в пяти дворцах, которые были расположены по всей стране. С замужними женщинами было больше проблем. Но шантаж, угрозы и ценные подарки чаще всего делали своё дело. К тому же Фарук был благодарным любовником — каждая из его наложниц получала на память браслет, украшенный бриллиантами.

Из множества безвестных любовниц Фарука одна добилась его особого расположения. Речь идёт об александрийской красавице еврейке Ирене Гуинль. Фарук никогда не позволял расовым предрассудкам или религиозным запретам становиться на пути его удовольствий.

Дочь хлопкового маклера, Ирена владела шестью языками, была спортивна и сексуальна. Она мечтала стать актрисой, но натолкнулась на запрет со стороны семьи. Её выдали замуж за соплеменника, получившего образование в Англии. Их первая брачная ночь стала кошмаром. Ирена не могла без содрогания вспомнить, как её муж, вместо того чтобы приступить к исполнению супружеских обязанностей, достал трость и пару чёрных кожаных ботинок на высоких каблуках и заставил её сначала отхлестать его тростью, а затем раскровить рубцы каблуками. Пережив нервное потрясение, она стала добиваться развода. Желанное освобождение наступило только через четыре года. Встреча с Фаруком на благотворительном балу обернулось для обоих волшебной сказкой.

Ирена стала не только официальной любовницей Фарука, но и серьёзным критиком его прогерманских настроений. Английская разведка в лице посла приветствовала эту связь и даже ускорила момент переселения Ирены в королевский дворец. Англичане надеялись через еврейку Ирену проводить антигерманскую политику.

Тот факт, что Ирена была еврейкой, ничуть не беспокоил Фарука. Его отец Фуад имел еврейку-любовницу Суарес в течение двадцати лет. Она даже устроила его первый брак с его девятнадцатилетней кузиной принцессой Шавикар. Принцесса была одной из самых богатых женщин Египта. У Фуада были огромные карточные долги, Суарес выгодно размещала деньги принцессы в инвестиционные фонды совместно со своими еврейскими друзьями, которые сумели на этом неплохо заработать. Суарес давила на англичан, чтобы возвести Фуада на трон, хотя он, строго говоря, не был прямым наследником. Она умерла в его объятиях, вальсируя на балу.

Вскоре Ирена стала хозяйкой королевского дворца. Ради этого Фарук сбрил бороду — символ исламского фундаментализма тех времён. Он подарил ей отделанный драгоценными камнями Коран в надежде, что она примет мусульманство. Ирена стала королевой Египта во всём, кроме официального статуса. О законной жене Фарука вспоминали только во время официальных приёмов. В остальных случаях рядом с королём находилась Ирена.

Конец их связи наступил в 1943 году, когда Фарук завёл роман с Барбарой Скелтон, авантюристкой, специализировавшейся на магнатах и особах королевской крови. Позже она стала удачливым романистом и в подробностях описала свои похождения.

Что касается Ирены, от которой Фарук страстно желал иметь наследника, то она не простила измены и вскоре вышла замуж за британского офицера. Их роман обсуждали все. Кажется, они находили удовольствие, чтобы мучить Фарука, который буквально ходил за ними по пятам и издали наблюдал за развитием романа. Как только Ирена получила британский паспорт, она выехала из Египта.

Перед этим морально раздавленный Фарук пригрозил ей начать войну с Израилем, если она покинет его. Ирена только рассмеялась. Она уже знала, что власть Фарука весьма ограниченна. Тогда он пригрозил, что сопьётся и потратит жизнь на кутежи и карточную игру. Это обещание он сдержал.

Для Фарука, мечтавшего о наследнике, рождение третьей дочери стало поводом для расторжения брака с законной женой. Впрочем, она первой подала на развод, застав мужа в семейной спальне с одной французской оперной певицей.

Неизвестно, на чьей стороне была судьба, когда в одном из ювелирных салонов Каира Фарук познакомился с пухленькой миловидной девушкой по имени Нариман Садек. Ей было шестнадцать, она происходила из простой семьи, всю жизнь копившей на приданое дочери. В день знакомства с королём в ювелирном магазине она вместе со своим женихом выбирала обручальные кольца.

Несмотря на свою молодость, Нариман была девицей не промах и быстро сообразила, что вниманием короля можно воспользоваться по большому счёту. Ей не хотелось стать всего лишь очередной игрушкой короля, которую он забудет сразу же, как только утолит свою страсть. Она решила выставить свою невинность в качестве ставки, достойной королевского звания.

Фарук сделал предложение и… умчался в Европу на предсвадебный мальчишник, который занял у него ни много ни мало три месяца. Лучшие проститутки Европы сопровождали его в этом турне, пока на родине шли приготовления к свадьбе. Сама свадьба с последующим четырёхмесячным путешествием опять-таки по Европе по своему внешнему великолепию и расточительству стала притчей во языцех.

Фарук был верен Нариман не более, чем первой жене. Однако она выполнила свою задачу — родила ему сына и наследника, который в 1952 году последовал за отцом в изгнание.

Свержение Фарука произошло на редкость гладко. Лишившись поддержки англичан, безвольный король стал жертвой заговора, который устроили офицеры египетской армии Гамаль Абдель Насер и Анвар Садат, во время войны проведшие три года в заключении за пронацистские настроения. Страна требовала смены курса внешней и внутренней политики, экономических преобразований и волевого национального лидера. Фарук явно не годился на роль отца нации. Народ не любит слабых и безответственных правителей.

Изгнанный король обосновался в Риме. Он нисколько не изменил своим привычкам и продолжал жить жизнью закоренелого плейбоя. Газеты были заполнены отчётами о его любовных авантюрах. Одна из них стала настоящим кладезем для репортёров и ведущих рубрику светской хроники.

Последней большой любовью Фарука можно назвать Ирму Минутоло. Когда Фарук увидел её в клубе на Капри, ей было всего шестнадцать, она мечтала стать актрисой, но пока работала в мюзик-холле. Для этой работы у неё были все данные: наивность, вера в свою звезду в образе некоего голливудского режиссёра, а также большие глаза, крупные губы и не по годам развитая грудь.

Фарук влюбился с первого взгляда. Однако первый подход экс-короля не принёс обычного результата. Девушка знала себе цену (как-никак она только что стала «Мисс Капри»). К тому же располневший, лысоватый египтянин нисколько не походил ни на один известный ей голливудский секс-символ. Фарук приступил к длительной осаде. Каждый день к дому Ирмы приносили свежие розы, в одной из них — искусственной, она нашла рубиновое кольцо, инкрустированное алмазами. Прямой подкуп сопровождался заверениями в любви и лестью в адрес Ирмы. В то же время газеты наперебой кричали о его кутежах и очередной даме сердца, одной из которых, не на шутку раскрутившей Фарука, стала чувственная восемнадцатилетняя шведка Бригита Свенберг, бывшая любовница Лаки Лючано, американского гангстера, высланного из США в Италию.

У Лючано и Фарука было много общего — оба жили в изгнании, оба знали, что такое большая власть, и оба любили красивых женщин. Лючано предоставлял защиту Фаруку в тех многочисленных случаях, когда Насер, опасаясь, что Запад попытается восстановить Фарука на троне, подсылал к нему наёмных убийц. В Италии Лючано знал каждого киллера в лицо, поэтому ни одна акция Насера не смогла осуществиться.

Фарук попросту выкупил соблазнительную шведку у своего приятеля. Он не хотел, чтобы об их связи узнали газетчики, так как Бригита была связана с мафией. Ей же, напротив, нравилось видеть своё фото в газетах — это было лучшей рекламой.

На этот раз то, чего опасался Фарук, привело к прямо противоположному результату. Увидев в каком-то журнале Фарука и Бригиту вместе, Ирма воспылала ревностью. Вскоре место законной жены рядом с экс-королём освободилось, так как Нариман потребовала у нового египетского правительства разрешения на исламский развод и предъявила иск о материальном содержании своего сына, номинального принца Египта и Судана.

Потеряв сына и жену, Фарук в который раз стал искать утешения в любви. Он предложил Ирме переселиться в его особняк. Для Ирмы это было равносильно предложению о браке. Не сказав родителям ни слова, она села в зелёный «роллс-ройс» Фарука и устремилась навстречу новой жизни.

Ирме было отведено крыло здания с огромной мраморной ванной, переделанной, чтобы походить на ванную из кинофильма Риты Хейворт, который, как обмолвилась однажды Ирма, она видела. Её обучали этикету, музыке, литературе и верховой езде. Высококлассные кутюрье готовили наряды Ирмы к предстоящему «дебюту» в одном из самых дорогих великосветских ночных клубов Рима.

Первый выход новой королевы удался на славу. Более чем откровенный наряд Ирмы и простоватость, которую не смогли вывести учителя хороших манер, в одно мгновение сделали Ирму желанной добычей циничных журналистов. Вскоре за ней закрепилось прозвище «Ирма, способная на всё».

С полгода Фарук разъезжал и жил с Ирмой по королевским домам Европы, пока она, как и прежние его подруги, не стала ему надоедать своим присутствием и неизбежной ревностью к другим женщинам. Наконец, Ирма поняла, что её времени вот-вот придёт конец, и стала готовить себя, разумеется, за счёт Фарука к карьере оперной певицы. Бывший король не только оплатил её учёбу у лучших преподавателей Италии, но и устроил триумфальный дебют в Неаполе.

Постепенно любовные отношения Фарука и Ирмы переросли в дружеские. Это устраивало обе стороны.

Не знавший удержу в наслаждениях, слишком слабовольный, чтобы что-то изменить в своей жизни, Фарук умер там, где он привык проводить большую часть жизни, — в ресторане, во время ужина со своей последней пассией Аннамарией Гатти. К тому времени он уже обеднел, от вереницы роскошных «роллс-ройсов» остался скромный «фиат». Его здоровье было подорвано от гастрономических излишеств. Несмотря на тучность, колики в печени и аритмию сердца, он, как обычно, съел дюжину живых устриц с соусом табаско, омара, жареного барашка с жареным картофелем, два апельсина и выпил две больших бутылки минеральной воды с кока-колой. Затем закурил свою неизменную гаванскую сигару… Когда окружающие заметили, что он схватился за горло и повалился на стол, то подумали, что он разыгрывает одну из своих знаменитых шуток.

Фарук умер по пути в больницу. Ему было сорок пять лет. Вскрытие не проводилось. Роялисты до сих пор считают, что Фарук был отравлен.

«ВЕЛИКИЙ КОРМЧИЙ» И ЕГО ТАНЦОВЩИЦЫ

С возрастом у «красного императора» Мао Цзэдуна всё более проявлялись черты неимущего крестьянина. Он нисколько не заботился о своём внешнем виде и о личной гигиене, любил посвящать приближённых в подробности своего пищеварения, неосознанно снимал брюки в жаркие дни в присутствии гостей. В старости он совсем прекратил чистить зубы, умываться, предоставляя обслуге обтирать его влажным полотенцем прямо за письменным столом, когда он просматривал деловые бумаги.

Мао родился в 1893 году в деревне Шаошань, в провинции Юнань, в семье крестьян. Первый опыт половой жизни Мао приобрёл с двенадцатилетней девочкой. В старости Мао любил вспоминать этот акт инициации. В 1962 году ему устроили встречу с этой женщиной. Глядя на седую, сморщенную старуху, он сказал: «Как она изменилась».

В молодости Мао не слишком интересовался сексом. Он решал великие политические проблемы. Отца Мао беспокоила вечная задумчивость сына, и он решил женить пятнадцатилетнего Мао на Ло Исю, которая была старше его на пять лет. Первый и последний раз в своей жизни Мао прошёл через всю традиционную брачную церемонию. После этого, хотя женщина стала жить в семье Мао, он отказался делить с ней ложе. Она умерла в 1910 году. Позже он вспоминал, что не притронулся к ней даже рукой.

Революционный романтизм и консервативные китайские устои превратили поколение ниспровергателей старого порядка в поколение девственников. Характерно, что первая настоящая любовь Мао стала разменной картой политических разногласий: пекинская студентка, в которую он влюбился, придерживалась более правых взглядов.

Зато следующей избранницей Мао стала «революционный товарищ» Ян Кайхэй. Она была дочерью университетского профессора, белокожая, с глубоко посаженными глазами. Они устроили пробный брак перед тем, как оформить свои отношения в 1921 году, после рождения их первого ребёнка. То, что их брак состоялся в обход родительского выбора, нарушало китайские традиции и действительно могло считаться революционным новшеством.

К началу борьбы против чанкайшистских гоминьдановских националистов в 1927 году Мао возглавил революционное движение. В целях безопасности он отправил жену и детей в глухой провинциальный город Чанша. Но через три года гоминьдановцы заняли его и арестовали семью Мао. Всю свою ненависть к Мао гоминьдановцы выместили на его жене. Оба малолетних сына Мао бежали в Шанхай, где они добывали себе пропитание на улицах. Младший сын, Аньцин, страдал заболеванием мозга, как предполагали, из-за пыток огнём, которым его подвергли в застенках шанхайской полиции как бродягу. Старший сын, Аньин, был убит во время американского налёта во время корейской войны.

Ещё при жизни законной жены Мао приблизил к себе «революционного товарища» Хэ Цзычжэнь, девушку, которую сам Мао описал как «привлекательную и чистую». Она говорила чётко и взвешенно. Её глаза — «два кристалла». Встреча с ней дала ему чувства «сладкие, как мёд».

Они поженились вскоре после смерти Ян. Мао был вдвое старше Хэ, и, вероятно, у них вскоре возникла проблема сексуального несоответствия.

Хэ была спутницей Мао во время Великого похода против гоминьдановцев в 1934 году. Он длился два года. Из шести детей Мао от Хэ выжила только одна дочь.

По окончании Великого похода коммунисты основали свою базу в древних пещерах в Яньане, и Мао стал приглядываться к другим женщинам. У него началась связь с Тинг Линг, подругой детства его жены Ян. Другой любовницей была Лили Ву, переводчица, которая как-то раз после интервью с западной журналисткой положила руку на колено Мао, говоря, что выпила слишком много. Справившись с замешательством, Мао взял её руку и сказал, что также выпил слишком много. Их связь продолжалась до тех пор, пока о ней не узнала Хэ, которая могла постоять за себя.

В 1938 году у Мао начались отношения с киноактрисой с более чем сомнительной репутацией, шокируя коммунистическую верхушку. Её имя было Лань Пин, или Голубое яблоко. Она изменила его на Цзян Цин — Лазурная река. Но некоторые называли её Лань Пин Гуо — Гнилое яблоко — из-за её ранних и неразборчивых любовных связей.

Цзян Цин родилась в трудной семье. Её отец был грубым человеком, мать была практически домашней прислугой и наложницей. Цзян Цин имела вереницу ухажёров до выхода замуж в 1930 году за сына торговца из Цзинани. Замужество продолжалось всего несколько месяцев. В семье мужа её сочли ленивой и выставили вон.

Вскоре после этого Цзян Цин встретила Ю Кивея, лидера местного коммунистического подполья. Они стали любовниками и жили вместе до 1931 года. Когда японская армия захватила Маньчжурию в 1931 году, Цзян Цин, уже подающая надежды актриса, блистала в некоторых антиимпериалистических пьесах. Когда националистическое правительство обрушилось на коммунистов, Ю Кивей был арестован, Цзян подалась в Шанхай, где она намеревалась сделать карьеру актрисы.

Путь к признанию пролегал через спальни продюсеров, влиятельных актёров и партийных чиновников. Мао не мог не заметить эту излучающую сексуальное томление красотку. Однако его смущала её репутация, и он пригласил актрису в институт марксизма-ленинизма, где он читал лекции. Она сидела в первом ряду и забрасывала лектора вопросами. Это был род любовной игры.

Цзян Цин решила заполучить Мао в мужья. Она развелась со своим последним мужем, оставила ему двоих детей и сосредоточилась на Мао. Позже она призналась: «Секс занимает лишь вначале, но что поддерживает интерес постоянно — так это власть».

Когда Цзян Цин забеременела, Мао объявил, что собирается развестись с Хэ, чтобы жениться на Цзян. Однако на это он обязан был получить разрешение у соратников по компартии. Те не одобрили выбор Мао и запретили развод.

В ответ Мао заявил: «Без Цзян Цин я не могу продолжать революцию».

Разрешение на развод Мао с Хэ было получено в 1939 году, когда Мао удалось убедить многих членов ЦК, что психика Хэ не вполне здорова. Хэ была направлена в Москву для психиатрического лечения, но улучшения её состояния не наступало. Затем её направили на постоянный отдых в комфортабельный дом в Шанхае, оплаченный правительством, но она так и не поправилась полностью.

Обязательным условием женитьбы стало обучение Цзян Цин в партийной школе. Заместителем начальника школы был Сан Шен, правая рука Мао. Цзян Цин не смогла обделить своим вниманием столь влиятельного человека.

Цзян Цин и Мао поженились в 1939 году. Они не заботились о свадебной церемонии или законном свидетельстве о браке. Достаточно было простого объявления о свадьбе.

Однако сплетни вынуждали Цзян Цин не показываться на глаза публики. Она стала идеальной коммунистической домашней хозяйкой. Доступ к власти по-прежнему происходил через секс. Она говорила всем и каждому, что Мао великий любовник, и всё его окружение знало, занимался ли он любовью прошедшей ночью.

Мао не мог долго любить одну женщину, особенно ту, с которой не сходился темпераментом. Уже к 1949 году между ним и Цзян Цин наступило охлаждение. В марте он послал Цзян Цин в Москву, а сам направился на Ароматные Холмы с актрисой по имени Ю Шань. Она была сестрой Ю Кивея, бывшего мужа Цзян Цин. Кивей не считал Цзян Цин идеальной женой вождя, который стал к тому времени правителем Китая. Его сестра была более культурной, цивилизованной и превосходила Цзян Цин по всем статьям.

Однако Ю Кивей неправильно оценил ситуацию. Мао отдавал предпочтение крестьянским девушкам. К тому же вернувшаяся из Советского Союза Цзян Цин быстро восстановила своё положение в домашнем хозяйстве Мао.

В том же 1949 году у Мао обнаружили простатит. Врач установил бесплодность его спермы. Он имел несколько детей от трёх жён, и старшему из них было пятнадцать. Следовательно, Мао стал стерильным в возрасте сорока пяти лет.

Мао Цзэдун был мнителен и болезненно подозрителен. Много лет у него служил парикмахер Ван Хой по прозвищу Большая Борода. Проверенный и преданный человек был обвинён в том, что намеревался убить Мао с помощью бритвы.

Мао Цзэдун вызвал брадобрея, который стриг и брил его чуть ли не три десятка лет, и предложил тому во всём сознаться. И действительно, тот бросился на колени и со слезами на глазах признался, что собирался убить вождя.

«Тогда почему ты этого ещё не сделал?» — спросил Мао. Ван Хой ответил, что ждал прихода гоминьдановских войск. «Но если бы они пришли, — сказал Мао, — то убили бы меня и без твоей помощи».

Мао потребовал, чтобы Ван Хой рассказал всю правду, и тот поведал, что во время допросов следователи лишали его сна в течение нескольких суток и вынудили возвести на самого себя напраслину, признаться в заговоре против Мао. А так как Мао Цзэдун панически боялся допускать к своему лицу нового человека с острой бритвой, он, убедившись, что Ван Хой предан ему как собака, без боязни вернул брадобрея.

О нравах, царивших в окружении вождя, говорит и то, что его покои прослушивались. Мао случайно узнал об этом, вызвал начальника охраны, секретарей и устроил всем головомойку. Тогда, чтобы успокоить «кормчего», ему стали внушать, что его, мол, прослушивали, дабы собрать материал для истории партии, На что вождь прорычал: «Так что, на меня уже собирают материал, чтобы очернить, как Хрущёв очернил Сталина?!» И приказал немедленно демонтировать подслушивающие устройства, а магнитофонные ленты сжечь.

Он, конечно, понимал, что приказ о прослушивании мог исходить только от руководителей самого высокого уровня, а мелкие сошки тут ни при чём. После этого он стал ещё более подозрительным и не доверял даже самым близким в своём окружении, тем, кто служил ему долгие годы.

Ему чудились заговоры. Он считал, что его хотят убить или извести. Заставлял проверять пищу и даже выписал для этого консультантов из Советского Союза. Однажды ему показалось, что его плавательный бассейн отравлен. В другой раз померещилось, что лихорадка, которой заболел, вызвана ядом, пропитавшим гостевой дом, где он остановился.

Из-за его подозрительности нередко страдали невинные. Так было в политике, так же было и в его личной жизни. Безо всяких колебаний он избавлялся от людей, которые, как ему казалось, не так на него посмотрели или не так что-то сказали.

Нет сомнения, Мао Цзэдун обладал выдающимися способностями коварного политического интригана. Он создал режим под стать своему характеру и представлениям о том, каким должно быть будущее Китая — страны, где восторжествует коммунистический рай. Самому ему не трудно было это вообразить, поскольку он уже жил в этом самом раю.

К шестидесяти Мао начала утомлять сексуальность Цзян Цин. Среди приближённых был профессиональный сводник Кан Шэн, сделавший партийную карьеру тем, что поставлял Мао красивых и опытных женщин. Кан Шэн кроме того собрал эротическую библиотеку для Мао, которая по числу экспонатов превосходила подобные собрания древних императоров. Во время культурной революции Кан Шэн грабил официальные музеи, чтобы пополнить коллекцию Мао.

Любимой темой разговоров «красного императора» был секс и сексуальная жизнь других. В 1954 году Мао сокрушил Гао Гана, который сосредоточил в своих руках такую власть, что Сталин называл его «королём» Маньчжурии. Мао обвинил его в создании «антипартийного союза», и тот покончил жизнь самоубийством.

Но казалось, Мао не очень интересовали детали политической угрозы, которую представлял Гао Ган. Его привлекла сексуальная жизнь Гао. О нём говорили, что он имел сексуальные отношения более чем с сотней женщин.

Привычки самого Мао не отличались сдержанностью. Одним из его любимых развлечений было плавание в бассейне, заполненном множеством обнажённых девушек.

Вначале Мао был осторожен. Его личный секретарь Е Цзилун подбирал женщин среди работников культуры, в подразделениях центрального гарнизона, в службах быта. Они были молодыми, не слишком образованными и фанатически преданными председателю Мао. Девушки находились в доме Е, пока Цзян Цин благополучно засыпала. Затем их тихо проводили через специальный переход в спальню Мао. Утром, перед пробуждением жены, их выводили обратно.

Во время высших партийных съездов специальная комната выделялась рядом с «Большим залом народов». Политотделы армии и компартия поставляли красивых девушек с безупречными анкетными данными. Им говорили, что они станут танцевальными партнёрами Великого вождя в бальном зале. В действительности они обслуживали его в постели. Но многие из партийных чиновников рассматривали это как большую честь и предоставляли своих дочерей и сестёр.

Все они не угрожали благополучию госпожи Мао до тех пор, пока не появилась молоденькая медсестра, с которой Мао, пренебрегая условностями, осмелился показываться на публике. В Шанхае престарелый вождь взял её с собой в привилегированный клуб для высших партийных чинов.

Шанхайские власти знали о пристрастии председателя к женской компании и положились на наиболее популярных городских актрис и певиц. Но они были слишком утончёнными для пролетарского Мао. Шанхайские власти быстро поняли это и переключились на молодых танцовщиц.

В это время там располагалась культурная рабочая группа Двадцатой армии. Молодые девушки из этой группы роились вокруг Мао, соперничая друг с другом за привилегию танцевать с Великим вождём. Он танцевал до двух часов ночи, а затем вернулся на свой поезд вместе с медсестрой.

Подозрения Цзян Цин относительно медсестры подтвердились после банкета по случаю его шестидесятипятилетия, который состоялся в Гуаньчжоу. Той ночью мадам Мао не могла уснуть. Она позвала сестру, чтобы взять у неё снотворное, но не получила ответа. Тогда мадам встала и отправилась на поиски. Обнаружив, что комната обслуживающего персонала пуста, она ворвалась в спальню Мао и увидела медсестру здесь. В последовавшей за этим ссоре Цзян Цин обвиняла мужа в том, что он спал и с прежней служанкой.

В ответ на это Мао уехал в Пекин. Цзян Цин быстро сообразила, что рискует потерять его навсегда. В порядке извинения она послала ему цитату из знаменитой китайской народной истории «Обезьяна». В ней китайский монах путешествует в Индию в поисках буддийских священных свитков. Но обезьяна рассердила его, и он оставил её в пещере за водопадом.

«Моё тело осталось в пещере за водопадом, — сказала обезьяна, — но моё сердце по-прежнему следует за тобой».

Слова Цзян Цин пришлись по душе Мао Цзэдуну, он считал себя проповедником, который пустился в опасный и долгий путь в поисках истины — коммунизма, чтобы избавить от страданий китайский народ. А его увлечения женщинами — это лишь маленькие привалы в трудном и рискованном путешествии в коммунистическое будущее.

Так Мао получил от супруги санкцию на любовные утехи. После этого «Великий кормчий» с ещё большим желанием и для «поддержания здоровья» укладывал к себе в постель молодых девушек.

Мао и Цзян Цин в конечном счёте пришли к пониманию. В обмен на роль его жены для публики и при условии терпимости к его неверности в быту он пообещал не бросать её. А поскольку мадам Мао была больше заинтересована во власти, чем в сексе, то она согласилась на эти условия.

После этого Мао уже не делал попыток скрывать свою неверность. В бюро конфиденциальных вопросов он встретил молодую белокожую служащую с изящно изогнутыми бровями и тёмными глазками. Она сказала Мао, что влюбилась в него ещё в начальной школе и очень страдала из-за этого. Мао начал роман с этой женщиной на виду у всех, проводя с ней день и ночь в Шанхае. «Красный император» танцевал с ней до двух часов ночи, останавливаясь только тогда, когда уставала его молодая партнёрша. Молодая женщина так гордилась этим, что попробовала даже утешать Цзян Цин.

В шестидесятых годах мадам Мао всплыла как направляющая сила культурной революции и угроза для Мао.

Пока красные опричники разрывали Китай на части, председатель Мао наслаждался с тремя хорошенькими молодыми женщинами. Одна из них забеременела. Мао послал её в больницу для высших кадров, и она родила мальчика. Поднялось всеобщее ликование по поводу рождения у Мао ещё одного сына. Ни сам Мао, ни его врач не вспоминали, что Мао стерилен. Стерильность не беспокоила его. Его волновала только половая потенция. У него уже были периоды бессилия, но он задался целью сохранить половую активность до восьмидесяти лет. Как старые императоры Китая, он верил, что, чем больше половых партнёров у него будет, тем дольше он проживёт. Первым императором Китая был основатель государства Хань, от которого, как считалось, произошли все китайцы. Про него говорили, что он обеспечил себе бессмертие тем, что совершил половые акты с тысячью девственниц.

Врачи вводили Мао вытяжку из рогов оленя — старинное китайское средство от импотенции. Оно не помогло, как и все другие средства восточной и западной медицины.

Тогда его врач решил, что проблема эта скорее психологическая, чем физическая. Он отметил, что половая потенция «красного императора» ослаблялась и угасала вместе с увеличением его политической власти. Во время Большого скачка он был ненасытен. Одна из его партнёрш сказала тогда врачу: «Он велик во всём».

По мере того как Мао старел, его новые любовницы становились всё моложе — это была формула, которой пользовались все китайские императоры. Врач начал давать ему плацебо — смесь женьшеня и глюкозы, которая укрепляет общий тонус тела.

Мао проводил большую часть дня в одной из огромных постелей, которые он теперь так любил. Он читал с жадностью и любил экзотическую литературу. Больше всего ему нравился «Сон в красной комнате», китайский классический роман о феодальных временах. В нём молодой человек по имени Чжэй Бэйю полюбил женщину, но его семья не разрешила ему жениться на ней. В знак протеста он стал совращать молодых женщин. Мао видел себя в образе Чжэя Бэйю. Даже его комплекс в Запрещённом городе, называвшийся Садом обильных удовольствий, воспроизводил семейный дом Чжэя Бэйю.

Мао больше всего нравилось, когда несколько молодых женщин делили с ним постель одновременно. Часто он спал с тремя, четырьмя или пятью женщинами и поощрял своих любовниц знакомить его с новыми женщинами. От одной из них Мао заразился трихомонозом, но упорно отказывался не только от лечения, но и от элементарных водных процедур.

Окружающие знали эти проблемы и были осторожны с его полотенцами и постельным бельём. Дома в Пекине бельё Мао стерилизовалось, но, когда они путешествовали, невозможно было заставить прислугу в местах пребывания Мао принимать те же меры предосторожности. Они рассматривали стерилизацию постельного белья как оскорбление Великому вождю.

В 1967 году Мао заразился генитальным герпесом. Он был предупреждён, что болезнь высокоинфекционна и передаётся половым путём, но председатель проигнорировал это известие.

Хотя бальные танцы были запрещены во время культурной революции как буржуазные и декадентские, Мао организовывал танцевальные вечера еженедельно за стенами Запрещённого города. Молодые девушки из культурных рабочих групп центрального гарнизона окружали его, флиртуя и приглашая на танец. Он танцевал вальс, фокстрот или танго с каждой из них по очереди.

У Мао была кровать в комнате рядом с танцевальным залом. Он заходил туда «для отдыха» несколько раз за вечер, часто беря с собой одну из девушек. Пэн Дэхуай, член политбюро, говорил об этом на митинге. Он критиковал председателя Мао, обвиняя его в том, что тот ведёт себя как император в гареме из трёх тысяч любовниц.

Культурные рабочие группы были расформированы, но Мао продолжал находить добровольных молодых сексуальных партнёров из других культурных групп — в военно-воздушных силах, бюро конфиденциальных вопросов, специальной железнодорожной дивизии, Пекинском военном округе, во Втором артиллерийском корпусе. Танцевальные вечера продолжались.

В постреволюционном Китае Мао стал объектом почитания. Люди готовы были на всё, чтобы только посмотреть на стоящего на площади Тяньаньмынь вождя, обращающегося к огромной толпе.

Во время культурной революции Мао посадил деревья манго. Они стали священными объектами, которым поклонялись все, кто взирал на них. Капельки чая, сделанного из мельчайших кусочков одного из этих деревьев, были божественным эликсиром.

Мао окружил себя молодыми прелестными женщинами. Они заботились о нём, вели его дела и спали с ним. Его личный секретарь была Чжан Юфэнь. Мао встретил её на одной из своих танцевальных партий, когда ей было восемнадцать. У них сразу возникла страстная связь. Чтобы держать её всегда под рукой, он назначил её сначала стюардессой в своём служебном поезде, а затем личным секретарём. Она оставалась с ним до конца, но одной женщины ему всегда было мало. Даже во время его последней болезни его кормили и ухаживали за ним две молодые танцовщицы.

После смерти Мао в 1976 году его жена вошла в силу. Она была одним из членов так называемой «банды четырёх», которые пытались захватить власть. Но предание гласности деталей её прежних беспорядочных связей оттолкнуло от неё последователей. Цзян Цин арестовали и исключили из компартии в 1977 году.

Она отказалась признать себя виновной в разжигании гражданских волнений во время культурной революции и использовала суд над ней в 1980–1981 годах для осуждения тогдашнего руководства. В 1981 году Цзян Цин приговорили к смерти. Позже приговор был заменён на пожизненное заключение. Её смерть в тюрьме в 1991 году была представлена как самоубийство.

JFK — НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПЛЕЙБОЙ

Президент Кеннеди никогда не упускал возможности ввязаться в любовную интрижку. Женолюбие отличало всю семью. Отец Джо Кеннеди, который был перед войной послом США в Англии, завоевал славу пылкого обожателя женского пола. Его сексуальные приключения облегчались тем, что он вложил солидные деньги в Голливуд. Бесконечный поток красавиц, стремящихся стать звёздами, весьма способствовал этому.

Отец подталкивал сына следовать по его стопам. Однажды, придя из школы, он обнаружил, что его кровать завалена журналами, купленными отцом. Все они были раскрыты на тех страницах, где находились фото обнажённых женщин в самых откровенных позах. «Папа шутит», — комментировал сын.

Кеннеди лишился невинности в 17 лет в публичном доме в Гарлеме, который он посетил со школьным товарищем. Белая девочка стоила всего три доллара.

На обратном пути молодых людей стал мучить страх от возможности подцепить какую-нибудь венерическую болезнь. Кеннеди разбудил среди ночи врача, требуя себя обследовать. Впоследствии Джек преодолел боязнь венерической болезни и посещал многие публичные дома. Особенно он предпочитал те, которые расположены южнее границы США.

Как и его отец, он стремительно шёл к быстрому обладанию и избегал любых эмоциональных привязанностей. «Он был как ребёнок, — вспоминает Тим О'Нейл. — Ему действительно нравились девушки. Он мог переспать с девушкой, а на следующее утро просил Вилли отвезти её в аэропорт».

Как рассказывает друг его сестры, проще всего ему было с молодыми девушками, секретаршами, стюардессами. С ними он чувствовал себя в своей стихии. Они не предъявляли требований, которые он не был готов выполнить. Кеннеди начал искать связей в высшем обществе. Он усиленно ухаживает за Фрэнсис Энн Кэннон, богатой красавицей из Северной Каролины. Следующей была Шарлотта Макдоннелл, дочь нью-йоркского брокера.

Были и другие серьёзные встречи. Он оставил Харриэт Прайс, когда она не пошла на уступки. Она хотела, чтобы они поженились, а он не был настроен так серьёзно. Его любимым выражением было: «Удар, обман, спасибо, мадам».

В 1938 году Кеннеди и его старший брат уехали вместе с отцом в Лондон.

С началом войны Кеннеди поступил в военно-морской флот США и был направлен в управление морской разведки в Вашингтон, где вскоре завоевал репутацию волокиты. Одной из его любовниц стала Ингрид Арвад, в прошлом королева красоты Дании. В 1930 году Гитлер отозвался о ней как о прекрасном образце нордической красоты. По данным ФБР, у неё была интимная связь с Гитлером.

Так как она подозревалась в шпионаже, то её телефонные разговоры прослушивались и в комнатах была установлена аппаратура для наблюдения. У шефа ФБР Эдгара Гувера имелись записи любовных свиданий Кеннеди с Ингой. В начале своей политической карьеры Джек хвастался, что, когда попадёт в Вашингтон, заберёт эти записи. Он никогда этого не сделал.

Сын Ингрид вспоминает, что Кеннеди, приходя домой, сразу снимал всю одежду и принимал душ. Находясь в доме, никакой одежды, кроме полотенца, он не признавал. Если он хотел любви, то Ингрид должна была это делать сейчас же. Она рассказывала своему сыну, что, когда выходила замуж, уже была беременна и не знает, кто его отец — Кеннеди или её муж.

Через девятнадцать дней пребывания в Вашингтоне Кеннеди был близок к разжалованию за неблагонадёжность. Но связи в политических кругах помогли ему удержаться. Он был быстро переведён в Чарльстон в Южной Каролине. Однако это не прекратило его связи с Ингрид. У них было ещё много любовных свиданий.

ФБР вновь устанавливает в комнатах, где встречаются любовники, прослушивающие устройства, и снова в руках Гувера оказываются плёнки с записью любовных похождений будущего президента. В одной из записей Ингрид признаётся, что она беременна, и упрекает Кеннеди, что, получая удовольствие, он не думает об ответственности.

Кеннеди решает жениться и просит разрешения у отца. Но тот не соглашается на этот брак, поскольку Ингрид не католичка. Однако это не мешает самому пожилому джентльмену волочиться за ней.

Когда Кеннеди наконец направляют командовать патрульным катером, офицеры дают ему кличку Волосатый и выражают недовольство тем, что он следит больше за манекенщицами, чем за субмаринами.

Один из них вспоминает: «Девушки были его навязчивой идеей. Мы тоже любили их, но мы не смешивали это со службой».

На короткое время Кеннеди становится журналистом, но проводит большую часть времени на вечеринках, пытаясь соблазнить богатых и часто замужних женщин. Нередко он развлекался и с начинающими голливудскими актрисами. Особенно отдавал предпочтение разведённым, так как для католика это устраняло угрозу женитьбы.

Число их имён бесконечно, но особняком стоит имя английской актрисы Пэгги Камминс. С ней он вёл раздел светской хроники, но никогда не был близок.

Манера ухаживания Кеннеди состояла в том, что во время разговора с девушкой он смотрел ей прямо в глаза и его внимание никогда не отвлекалось. Его интересовало всё, каждая мелочь, и этот град расспросов при живом неподдельном интересе вызывал ответный интерес и откровенность.

Когда Кеннеди начал свою политическую карьеру, его главным преимуществом были хорошие внешние данные и обаяние.

Получалось так, что все пожилые женщины испытывали к нему материнские чувства, а молодые были в него влюблены.

В 1946 году во время выборов в Конгресс помощник по выборам застал его занимающимся любовью с одной из своих служащих прямо на столе в офисе. Позднее, когда у девушки была задержка месячных, Кеннеди лишь сказал: «Ох, чёрт!» — и спокойно продолжил свои занятия.

Когда Кеннеди приехал в Вашингтон, триста корреспондентов признали его красивейшим из представителей Белого дома.

Соратник по Конгрессу Фрэнк Томсон так рассказывал об отношении к нему женщин: «Если бы мы вошли с Кеннеди в зал, в котором находились сто женщин, то восемьдесят пять из них готовы были бы пожертвовать своей гордостью и всем остальным, только бы оказаться с ним в постели».

Участвуя во втором туре выборов Кеннеди в Конгресс, губернатор Массачусетса Пауль Денвер, обращаясь к собранию, сказал: «Я слышал разговоры, что мой юный друг Кеннеди не работает там в Вашингтоне, потому что он слишком любит девушек. Но я скажу вам, леди и джентльмены, что я никогда не слышал, что Джек Кеннеди любит мальчиков».

Есть свидетельства, что в 1947 году во Флориде он женился на женщине из высшего общества Дюри Макольм. В изданной истории её семьи среди множества имён её мужей указывается имя «Джон Ф. Кеннеди, сын Джозефа Кеннеди, бывшего одно время послом в Англии». Если это правда, то первый католический президент Америки был разведённым.

В 1951 году Кеннеди делает первую попытку жениться, на этот раз на Алисии Пёрдом, жене английского актёра. Но и на этот раз отец не дал согласия из-за своих антибританских настроений. Один итальянский журнал писал, что он заплатил полмиллиона долларов, поскольку утверждалось, что она беременна.

Летом 1960 года Алисия возбудила дело о разводе. Её муж выдвинул встречный иск, указывая на Кеннеди, как на соответчика. Друг семьи Кеннеди встретился с Алисией. Тихий развод был организован в Мексике, и дело замяли.

В 1952 году, выиграв состязание на выборах у Генри Кэбота Лоджа, Кеннеди закрылся со своей визави в гардеробе на торжественном приёме в Ньюпорте, и гости, чтобы получить свою одежду, вынуждены были ждать, пока сенатор Кеннеди не завершит половой акт.

Пришло время, когда Кеннеди для политической карьеры необходимо было жениться. Жаклин Бувье, дочь Джона Вернона — Чёрного Джека, — оказалась лучшим вариантом.

Внешне Жаклин Бувье была классической южной принцессой. По уровню образования она превосходила Кеннеди. Часто его словечки шокировали её. Однако первое их любовное свидание произошло на заднем сиденье автомобиля Кеннеди в Виргинии. Их заметил полицейский, но, узнав «сенатора-плейбоя», как его окрестила пресса, смутился и оставил парочку продолжать начатое.

Джекки быстро отказала Джону Хастеду, с которым она была помолвлена. Свадьба стала событием 1953 года. Их отношения были напряжёнными с самого начала, слишком они оказались разными. Как говорил один из друзей Кеннеди, представить, что она может принять его жизнь, всё равно что заставить Рокки Грациано играть на пианино.

Самая трудная проблема, с которой столкнулась Жаклин, было вопиющее волокитство Кеннеди. Она оказалась совершенно неподготовленной к необузданному размаху развлечений своего мужа.

Кеннеди вместе со своим другом Георгом Смазерсом снял номер в вашингтонском отеле «Кэррол Армс», где они могли принимать молодых женщин. Джек любил ходить туда и встречаться с двумя молодыми секретаршами. Смазерс вспоминает: «Он любил групповой секс».

Хуже того, он мог часто приводить своих любовниц на приёмы, где могла быть Жаклин. Иногда он использовал бороду, как его сводный брат актёр Питер Лоуфорд. Кеннеди использовал также и другие способы маскировки.

В 1954 году Кеннеди необходимо было выступить против сенатора Джо Маккарти (который был другом его отца), обвиняемого в «охоте на ведьм», но предусмотрительно сказался больным. Он провёл в юности много времени в больницах с различными жалобами, и ему очень нравилось, что там его постоянно окружали молодые медсёстры.

Однажды ночью 1958 года Леонард и Флоренс Кэйтер были разбужены тем, что какой-то мужчина бросал камешки в окно их квартирантки, двадцатилетней Памелы Тёрнер, которая была секретарём в сенатском офисе Кеннеди.

Ревностные католики Кэйтеры видели, как Кеннеди крадучись выходил ночью от Памелы Тёрнер, и установили магнитофон в её комнате. В 1959 году во время предвыборной борьбы Кеннеди с Линдоном Джонсоном за место кандидата от демократической партии они послали записи и комментарии в газеты.

Пресса не поверила этой истории, но Гувер слышал об этом и, забрав все материалы у Кэйтеров, передал их своему давнему другу Джонсону для того, чтобы он использовал их в своей борьбе. Гувер имел досье на Кеннеди, которое включало данные под присягой показания двух проституток. К этому времени Кеннеди снял в отеле «Мэйфлауэр» в Вашингтоне личный номер люкс, который осведомители ФБР называли «детский манеж Кеннеди».

Когда Кеннеди уже выиграл на президентских выборах, Кэйтеры в отчаянии проводили демонстрации у Белого дома, протестуя против того, что президент США нарушал супружескую верность. Это не вызвало никакой реакции.

Памела Тёрнер за свою самоотверженную ночную службу была вознаграждена. Когда Кеннеди вошёл в Белый дом, он сделал её пресс-секретарём Жаклин. Жена Кеннеди знала о том, что происходит, но не возражала, аргументируя это тем, что, если она не будет создавать ему трудности, это ему наскучит. Когда Кеннеди спросили, с чем бы он мог сравнить жизнь первой леди, он ответил: «С жизнью на высоко натянутой проволоке».

Жаклин была всегда на шаг впереди своего мужа. На обедах в Белом доме она никогда не волновалась, если рядом с его мужем сидела одна из его любовниц. По крайней мере, это был путь, который не развивал его «дар».

В 1957 и 1959 годах Кеннеди тайно ездил на Кубу на свидание с Флоренс Притчет Смит, женой посла США на Кубе при администрации Эйзенхауэра. Он познакомился с ней в «Сторк-клубе» в 1944 году, и, по слухам, Флоренс была любовью его жизни. Одно время она работала моделью, но позднее вышла замуж, перейдя в католичество, однако три года спустя развелась. В 1947 году она снова была с Кеннеди. В его записной книжке 28 июня написано: «День рождения Фло Притчет — послать бриллианты». Годом позже она вышла замуж за миллионера значительно старше её — Эрла Эдварда Смита, которого Эйзенхауэр направил на Кубу.

Став президентом, Кеннеди продолжал встречаться с ней во Флориде. Однажды, когда он разрешил его личным секретным агентам уйти, местный полицейский обнаружил Кеннеди и Флоренс в плавательном бассейне, где они, по его словам, «не совершенствовали австралийский кроль».

Кеннеди не стыдился своего поведения. Один из информаторов ФБР говорил, что он видел, как Кеннеди и сенатор Эстес Кефовер занимались любовью с двумя женщинами в своих апартаментах перед гостями, затем поменялись дамами и продолжали дальше.

В рабочем кабинете Кеннеди стояла его фотография в компании других мужчин и обнажённых девушек, лежащих на борту яхты. Он любил заниматься любовью на полу в своём офисе в здании сената. О его дерзких похождениях в сенате ходили легенды. Он устраивал оргии в апартаментах отеля «Кэррол Армс», расположенного через дорогу от здания сената, в то время как его коллеги обсуждали законодательство.

«Я никогда не оставлю девушку, пока я не овладею ею тремя способами». Что он подразумевал под этим, мы можем только догадываться.

Сенатор Смазерс говорил: «Вне всякого сомнения, Кеннеди имел самое сильное либидо из всех известных мне мужчин. Это было просто неправдоподобно. С годами супружества оно только усиливалось».

Смазерс вспоминает случай, когда он однажды с Кеннеди и двумя девушками пришёл в свои апартаменты и ему позвонили по телефону, сообщив, что он срочно нужен в сенате, но на полпути он вспомнил, что сенат уже не работает. И когда он вернулся, то застал Кеннеди пытающимся заниматься любовью с обеими девушками. Смазерс говорил: «Он не признавал моральных ограничений, и для него не имело значения, ваша ли это жена, мать или сестра». Эвелин Линкольн, много лет проработавшая с Кеннеди, называла его ловеласом. Но добавляла, что не он охотится за женщинами, а женщины за ним.

Одно время Кеннеди пытался волочиться за историком доктором Маргарет Койт. И она спросила: «Вы делаете это со всеми женщинами, которых встречаете?» И он ответил: «Мой Бог, нет. У меня нет сил».

Во время выборов 1960 года Гувер передал некоторые материалы о сексуальной жизни Кеннеди республиканцу Никсону, в том числе фотографию обнажённых Кеннеди и привлекательной брюнетки на пляже. Но Кеннеди совершенно не изменил своего поведения во время избирательной кампании. Он проводил время в Лас-Вегасе с Фрэнком Синатрой во время съёмок его фильма. Один из информаторов ФБР сообщал, что шоу-дивы со всего города прошли через номер Кеннеди. Одна из них, высокая брюнетка, позже будет навещать Белый дом.

В начале марта Синатра представил Кеннеди двадцатипятилетнюю Джудит Кэмпбелл и у них начался долгий роман. Чуть позже Синатра познакомил её с боссом мафии Сэмом Джанканой и она стала его любовницей.

В начале апреля Жаклин снова забеременела и уехала во Флориду. Так что Джудит могла свободно навещать Кеннеди в их доме в Джорджтауне. Несмотря на огромное состояние, у Кеннеди были серьёзные трудности с финансированием избирательной кампании. И он попросил Кэмпбелл познакомить его с Джанканой, чей чикагский преступный синдикат (который ранее возглавлял Аль Капоне) проворачивает в год больше двух миллиардов долларов. Она сделала это. Согласно подслушанным ФБР телефонным разговорам, мафия сделала колоссальный вклад, который позволил оплатить основные затраты на выборы. Позднее Джанкано будет хвастаться перед Джудит, что без его помощи её дружок не попал бы в Белый дом.

В 1960 году, когда предварительные выборы подходили к концу, Джудит встретила Кеннеди в номере Питера Лоуфорда в отеле «Беверли-Хилтон» на ночной вечеринке. Кеннеди затащил Джудит в спальню, где уже была одна девушка, и предложил заняться любовью втроём. «Я знаю, тебе понравится», — сказал он. «Он убеждал, что девушка надёжная и об этом не узнает ни одна живая душа». Она со слезами оттолкнула его.

Позднее Кеннеди пытался вернуть её, посылал цветы, звонил. Он обещал, что, если он проиграет выборы кандидата от партии, они вместе уедут на удалённый остров, где никогда не надо носить одежду. У Джудит было впечатление, что Жаклин собирается покинуть его, если он проиграет выборы. Самое большее, что он сказал об их женитьбе: «Так не получилось, как мы надеялись».

Год кампании был очень благоприятным. Женщины толпились вокруг него. Одна студентка в Луизвиле крикнула: «Мы любим тебя. Ты лучше Элвиса Пресли». Молодые женщины были очарованы его белозубой улыбкой, девочки говорили, что, если бы у них было право голоса, они голосовали бы за него.

Журналисты начали давать Кеннеди клички, труднопереводимые клички типа «дамский попрыгунчик», «наездник», «экспресс», «рысак» и т.п.

Жаклин продолжала играть роль обожающей жены политика, но безжалостность и неверность мужа ввергли её в тяжёлую депрессию, от которой она не могла избавиться. Её красота и изящество рассматривались как важная притягательная сила для избирателей. Она должна была постоянно быть рядом с кандидатом.

Даже когда выборы были близко, Кеннеди находил время для вечеринки, обычно в доме у Питера Лоуфорда в Санта-Монике. Дин Мартин говорил, что Лоуфорд действовал как сводник и что вещи, которые происходили в этом доме, были запутанными. Сам Лоуфорд отказывался говорить о Кеннеди и его «девках», но «всё, что я скажу, — это то, что я был сводником для Фрэнка (Синатры), а Фрэнк был сводником для Джека. Это звучит ужасно теперь, но иногда это было немножко смешно».

Мать Лоуфорда говорила, что не может доверять такому президенту Соединённых Штатов, который постоянно думает о своём пенисе.

Перед первыми теледебатами с республиканцем Р. Никсоном Кеннеди мимоходом обратился к помощнику, спросив, можно ли здесь положить какую-нибудь девочку. За девятнадцать минут до эфира Кеннеди удалился в комнату отеля с проституткой. Её услуги были сразу же оплачены, он провёл с ней пятнадцать минут.

Пресса знала о всех этих проделках, но предпочитала молчать. В те дни склонность политиков к спиртному или волокитство и гомосексуальные наклонности не становились столь серьёзной проблемой, чтобы помешать их деятельности, журналисты просто отказывались сообщать о них. Тем не менее Кеннеди печально заметил: «Я думаю, что если я и выиграю, то мои весёлые деньки закончатся». Он, конечно, был не прав.

Как-то перед своей инаугурацией Кеннеди исчез на два или три дня в Палм-Спрингс с актрисой Энджи Дикинсон. Они находились в загородном коттедже и нигде не показывались. Репортёр «Ньюсуик» нашёл их и увидел Дикинсон отдыхающей на постели, но он быстро «забыл» обо всём, что видел.

Дикинсон приписывают такие слова о её отношениях с Кеннеди: «Это были лучшие двадцать секунд в моей жизни». Широко известно, что Кеннеди, как и его отец, был быстрым и эгоистичным любовником, больше заинтересованным в завоевании, чем в завершении. Однако Дикинсон хранила достойное молчание о своих отношениях с Кеннеди.

Несмотря на регулярные сообщения Гувера Генеральному прокурору Бобби Кеннеди о связях Джудит Кэмпбелл с мафией, встречи продолжались. В действительности Джудит играла важную роль посредника в провалившихся планах ЦРУ убрать Фиделя Кастро руками мафии.

Художница Мэри Пинкот Мейер также посещала Белый дом. Ветеран журналистики Бен Брэдли с женой сопровождали её на эти званые вечера. Но были также и тайные визиты, когда они вместе курили марихуану. Женщина, известная только как Сусанна М., объявила по телевидению, что у неё была связь с Кеннеди в течение четырёх лет, включая посещения Белого дома.

Действительно, огромный поток привлекательнейших молодых женщин прошёл через президентский дворец. Кеннеди имел обыкновение овладевать ими, когда они плавали раздетыми в бассейне Белого дома. Его друзья часто присылали ему цветущих молодых девушек.

Однажды, когда Кеннеди плавал в бассейне с некой высокой блондинкой (оба были в чём мать родила), к ним присоединился его приятель Бобби с несколькими девушками. Неожиданно пришло сообщение, что Жаклин, которая уезжала в Виргинию, возвращается в Белый дом. Все быстро выскочили из бассейна. Но когда она быстро забрала забытые вещи и уехала, купание возобновилось.

Были и другие нудистские вечеринки в Белом доме, хотя они, похоже, надоели Кеннеди. Во время одной из них он развалился в кресле и читал Уолтера Липмана. Позднее он позвонил другу и сказал, что он был в Овальном зале с двумя молодыми девушками и читал «Уолл-стрит джорнэл».

Огромное число женщин, приходивших в Белый дом, было головной болью для службы безопасности. Сотрудники хозяйственных служб Белого дома должны были вычищать апартаменты президента от губной помады, шпилек для волос и других компрометирующих предметов. Они проклинали склонность Кеннеди к блондинкам и жаловались, что, если бы он имел одну постоянную блондинку, их жизнь была бы легче.

Работники администрации президента также сталкивались с увлечениями президента. Однажды Кеннеди был в постели с молодой девушкой, когда раздался стук в дверь спальни Линкольна. Кеннеди поднялся и впустил двух советников. Он опустился в кресло, прочитал секретные телеграммы, которые они принесли, отдал им указания и вернулся в постель.

Во время встречи на Багамских островах с премьер-министром Великобритании Гарольдом Макмилланом Кеннеди жаловался: «Если у меня нет женщины три дня подряд, у меня начинаются страшные головные боли».

Даже во время кубинского кризиса он думал о женщинах. Во время напряжённой встречи, когда судьба мира висела на волоске, Кеннеди заметил привлекательную секретаршу. Он сказал министру обороны Макнамаре: «Мне нужны её имя и номер телефона. Мы можем предотвратить войну этой ночью».

После знаменитой речи Кеннеди на Берлинской стене он пытался переспать с секретаршей, немкой по имени Урсула, работавшей в американском посольстве.

В Белом доме работали две светловолосые секретарши. Сотрудники секретной службы прозвали их Вздор и Глупость. Это были привлекательные выпускницы университетского колледжа, которые якобы работали у пресс-секретарей Белого дома Пьера Сэлинджера и Эвелин Линкольн. На самом деле они всегда путешествовали с президентом и были готовы в любой момент по звонку удовлетворить его потребности. Жаклин называла их собаками Белого дома, а во Франции представила их журналистам как «любовниц моего мужа».

Однажды ночью Кеннеди и Питер Лоуфорд приняли вместе с этими девушками наркотики, чтобы проверить их влияние на секс. Наркотики широко использовались в Белом доме при Кеннеди. Он применял кортизон и новокаин для того, чтобы приглушить боль в спине. Кеннеди также прибегал к услугам доктора Макса Джекобсона, известного как «доктор — хорошие ощущения», который вкалывал ему амфетамин и стероиды. Летом 1961 года первая леди и президент часто употребляли наркотики. Кеннеди сидел на наркотиках во время карибского кризиса. Джекобсон, сам наркоман, позднее погиб. Питер Лоуфорд познакомил Кеннеди с кокаином. Кеннеди пользовался ЛСД, когда занимался любовью с Мэри Пинкот Мейер. Они шутили насчёт того, что будет, если русские сбросят бомбы, когда они будут в отключке.

Брак Кеннеди фактически развалился ещё до того, как он вошёл в Белый дом. Это стало очевидным, когда Жаклин в 1956 году родила мёртвого ребёнка. В это время Кеннеди был в круизе по Средиземному морю с Джорджем Смазерсом и несколькими молодыми девушками. Вместо того чтобы возвратиться и поддержать убитую горем жену, Кеннеди предпочёл остаться в Средиземноморье. Он вернулся домой только через три дня после того, как Смазерс убедил его, что дальнейшее промедление грозит крушением его политической карьеры. Его бессердечность ещё более разрушала их семью после того, как Жаклин узнала, чем он занимался.

После госпиталя она переехала в поместье своего отчима, и развод стал почти неизбежным. Положение ухудшилось, когда Жаклин узнала, что её пятнадцатилетняя сестра беременна и называет отцом ребёнка Кеннеди.

В дело вступил Джо Кеннеди: он заключил с Жаклин соглашение, по которому она в обмен на финансовую помощь обещала не уходить от мужа. Так как Жаклин была не очень богата, она согласилась на предложенные условия, но с этого момента между супругами началась тайная война. Она постоянно не давала ему покоя по поводу хорошеньких девушек. Гордо появлялась в обществе со знакомыми мужчинами, пыталась вызвать ревность мужа. Однажды в Белом доме она напилась шампанского и танцевала со всеми мужчинами подряд. Это вызвало сильную реакцию Кеннеди, так как он ревновал Жаклин даже к её приятелям. Но он не прекратил своих приключений, и Жаклин постепенно смирилась.

«Я не думаю, что есть мужчины, верные своим жёнам, — говорила она. — Мужчины — это такая смесь добра и зла».

Кеннеди положил глаз на Мэрилин Монро ещё в начале пятидесятых, когда она впервые появилась на экране. В 1954 году, когда его комиссовали после операции на позвоночнике, Кеннеди повесил на стену комнаты её фотографию. На фото она стояла в шортах, расставив ноги. Он повесил фотографию вверх ногами.

Их роман начался в конце пятидесятых. Они были любовниками во время избирательной кампании 1960 года. Питер Лоуфорд вспоминает, что приблизительно в это время он фотографировал их в ванной.

Они появились вместе на нудистской плавательной вечеринке в доме у Лоуфорда в ту ночь, когда Кеннеди должен был объявить о своём согласии баллотироваться на выборах президента. Когда в ту ночь во время обеда в ресторане он положил руку под её платье, Кеннеди был приятно удивлён, обнаружив, что она не носит нижнего белья. В другом случае, надев чёрный парик и очки, Мэрилин тайком пробиралась в номер Кеннеди в отеле «Карлайл» в Нью-Йорке и на борт президентского авиалайнера. Они занимались любовью на пляже в Санта-Монике, проводили ночь в «Беверли-Хилтон», встречались в поместье Бинга Кросби в Палм-Спрингс. Она даже звонила своему массажисту, когда у них возник спор на тему анатомии, и передала трубку Кеннеди, чтобы он лично выслушал мнение «авторитетного специалиста».

Когда газетчики начали устраивать засады в коридорах отеля «Карлайл», секретные службы нашли другой путь в отель — через ряд туннелей вокруг здания. И президент Соединённых Штатов ради получасового свидания с Мэрилин и с последующими любовницами должен был карабкаться среди огромных воздуховодов, сопровождаемый представителями секретной службы с осветителями и картой.

Иногда Кеннеди отпускал свою охрану, чтобы быть свободным на свидании, при этом оставляя без связи с собой армию офицеров, у которых хранились ядерные коды, прикованные к запястьям. И если бы СССР в это время совершил нападение, то Америка была бы не в состоянии немедленно ответить на удар.

В доме Питера Лоуфорда стояли подслушивающие устройства, и в ноябре 1961 года агенты записали, как Кеннеди и Монро разговаривали и занимались любовью. Гувер был доволен. Он случайно подслушал разговор Боба Кеннеди о возможности его увольнения. Теперь он был спасён.

В марте 1962 года Гувер узнал, что Кеннеди снова навестил Монро в Калифорнии и они провели ночь вдвоём. Они снова встретились в мае, когда она пела своё знаменитое «Happy birthday, Mr. President» на собрании демократической партии в «Мэдисон-Сквер-Гарден».

В ночь празднования дня рождения президента Жаклин не было в городе — она уехала на выставку лошадей в Виргинии. Это было разумным решением. Мэрилин появилась в платье, которое ветеран дипломатии Эдлай Стивенсон описал, как «кожа и бисер, только я не видел бисера». Сексуальная связь между Кеннеди и Монро ощущалась даже через фильтры телевизионных камер.

Фотографии, на которых президент влюблённо смотрел на Мэрилин, таинственно исчезли из агентств. После того как Мэрилин закончила свою обольстительную песню, Кеннеди поднялся на трибуну и сказал: «Теперь, услышав столь великолепное исполнение „Happy birthday“, я могу уйти из политики».

Это был последний раз, когда они оставались вместе. Гувер использовал сведения для упрочения своих позиций. Он проговорился Кеннеди, что дом Лоуфорда основательно прослушивается… мафией. Кеннеди не мог позволить себе так сильно рисковать, необходимо было разорвать отношения с Мэрилин.

Но Мэрилин не могла примириться с тем, что всё окончилось, и впала в глубокую депрессию. Начала пить, увлеклась барбитуратами и угрожала обратиться к прессе. Брат президента, Бобби, который уже на дне рождения оказывал ей знаки внимания, впоследствии стал её любовником, и они занимались сексом в той же гостиной у Лоуфорда. Они открыто целовались и ходили вместе на нудистский пляж. Бобби даже обещал жениться на ней.

Гувер очень обрадовался, узнав про это. Бобби был Генеральным прокурором и, таким образом, являлся начальником Гувера. Шеф ФБР сказал Генеральному прокурору, что мафия намерена использовать свои сведения об их связях с Мэрилин и Джудит Кэмпбелл для того, чтобы заставить Бобби прекратить расследование дел мафии.

Джек был вынужден расстаться с Джудит Кэмпбелл, а Бобби — отказаться от Мэрилин. Для Мэрилин это было слишком сильным ударом. Как-никак она представляла себя первой леди если не с одним, так с другим братом. Однажды она даже позвонила Жаклин в Белый дом и просила её развестись с Кеннеди. Тогда она могла бы выйти за него замуж и иметь детей, хотя признала, что он грубый любовник, «невнимательный и жестокий в постели и берёт количеством, а не качеством». Она знала, что Жаклин не страстная женщина (об этом ей рассказывал сам Кеннеди).

Потеря обоих братьев вывела Мэрилин из равновесия. Она посещала оргии на озере Тахо, организованные Лоуфордом и Синатрой, но это не помогало. Когда она умерла от передозировки наркотиков, её бывший муж, звезда баскетбола Джо Димаджо, зная, кто был причиной смерти, запретил Кеннеди присутствовать на похоронах.

В 1963 году Гувер предпринимает новую атаку на президента — он организует «утечку» информации о связи Кеннеди с делом Профьюмо. У Кеннеди была любовная связь с актрисой и моделью Сьюзи Чанг, которая вращалась в высших кругах Лондона, связанных с Профьюмо и его друзьями. Он познакомился с ней в Лондоне, и она регулярно прилетала в США. Эти факты было невозможно скрыть от прессы.

Кеннеди также виделся с Элен Рометч в ГДР. ФБР задержало её в июле 1963 года по подозрению в шпионаже в пользу Восточного блока, её переправили в ФРГ. О Рометч сообщили в газетах. Потенциальная шпионка была роскошной брюнеткой, посещавшей вечеринки, на которых присутствовали лидеры Конгресса. Газеты намекали на то, что её любовниками являлись высокопоставленные представители правящих кругов.

Не дожидаясь, пока шум в прессе поднимется снова, Бобби послал в Германию Ла Верна Даффи. Он и несколько других высокопоставленных сотрудников службы безопасности США взяли у миссис Рометч письменное заявление, что она не спала с видными деятелями Америки.

Тем не менее в администрации прошёл слух, что сенатор Вильямс собирается поднять вопрос о деле Рометч в сенатском комитете по процедурным вопросам. Бобби преодолел свою неприязнь к Гуверу и позвонил ему домой. Гувер представил благоприятный отчёт перед лидерами партий сената. Дело было замято, но теперь Кеннеди попали в сильную зависимость от своего подчинённого.

После этого эпизода, когда кто-то спросил Кеннеди, почему он не убил Гувера, он просто ответил: «Я не убиваю Бога».

На первый взгляд скандал Профьюмо выглядел чисто английским событием, но он вызвал едва ли не панику в Вашингтоне. Ситуация обсуждалась на высшем уровне.

Этой проблемой занимались министр обороны Макнамара, директор ЦРУ Джон Маккон, глава разведывательного управления министерства обороны генерал Джозеф Кэролл и целый ряд высших чинов из ФБР. Кеннеди сам тщательно изучал сообщения. Если бы раскрылось, что президент был причастен к скандалу, импичмент был бы неизбежен.

Кеннеди часто предупреждали, что его романы сломают ему карьеру, но он не слушал. «Они не могут меня тронуть, пока я жив, — говорил он друзьям, — а когда я умру, кому это будет нужно».

Если говорить о Джоне Кеннеди как об искателе сексуальных наслаждений, то причину такой повышенной половой активности усматривали в его болезни. Частые половые контакты ему необходимы были, чтобы снять стресс и избавиться от головных болей, которые мучили его. Он не мог заснуть, пока не удовлетворит своё желание…

Даже агенты секретной службы были проинструктированы о том, чтобы пропускать к президенту «спецженщин». Его больная спина позволяла заниматься сексом главным образом на полу, и поза на спине была излюбленной. Но болезнь требовала и постоянных курсов лечения, включающих инъекции новокаина, ежедневные дозы кортизона в таблетках от болезни Аддисона, то есть от нарушения гормональной функции организма, и ежеквартальное вшивание в бедро пилюль ацетата дезоксикортикостерона. Это сочетание лекарственных препаратов стимулировало его половое влечение и отчасти объясняло сверхактивное его либидо.

В книге «Моя история» Джудит, подводя итог своим впечатлениям от встреч с политиками и заправилами мафии, написала: «Никто не знает, почему убили Сэма или Джека, а также и Джонни. В мире преступности, как и в мире политики, человеческая жизнь стоит очень дёшево. На основании своих наблюдений я сделала вывод, что невозможно отличить плохих людей от хороших».

МОНИКА И БИЛЛ. ХРОНИКА СЕКС-СКАНДАЛА

Такого не случалось более полувека. Точнее говоря, со времён Франклина Делано Рузвельта. Герой этой книги{3} стал первым демократом, которого за многие десятилетия дважды избрали на пост президента Соединённых Штатов Америки. Избрали, вопреки бешеному сопротивлению республиканцев, получивших незадолго до этого подавляющее большинство в Конгрессе.

Мы видели на телевизионных экранах его триумфальный проход к Белому дому вдоль шеренги рукоплещущих людей. Мы можем в буквальном смысле слова проследить каждый его шаг на этом коротком пути. Мы снова и снова читаем нескрываемое торжество в его взгляде, в выражении чуть тяжеловатого лица, в уверенной выправке победителя, подчёркнутой тёмным пальто, обтягивающем плотную фигуру. Мы уже знаем наизусть, когда он благосклонно улыбнётся, когда приветливо помашет ладошкой, когда дружески хлопнет кого-то по плечу или обменяется с кем-нибудь подчёркнуто демократичным рукопожатием.

И вот наконец наступает тот долгожданный момент, который тем ясным осенним днём 1996 года не привлёк особого внимания. Ну стоит себе среди прочих довольно миловидная девица в лихо заломленном беретике. Смотрит на нового старого президента, может быть, с чуть большим обожанием, чем все остальные. А он, похоже, поймав этот взгляд, делает шаг к ней. Мимолётное объятие. Кажется, какая-то фраза. Лица президента не видно — камера берёт его со спины. Ответная девичья улыбка. Сияющие глаза…

Он идёт дальше, приближаясь к ступеням, ведущим в Белый дом. Вот и всё.

Нет, не всё. Тогда мы знали, что он — это Билл Клинтон. А имя той, в лихо заломленном беретике, никого не интересовало. Лицо в толпе, не более. Теперь, без преувеличения, её знает весь мир. Моника Левински!

На стоп-кадре нашей памяти они теперь неразделимы: Клинтон и Левински. Билл и Моника. Герои громоподобного секс-скандала, иронически названного «Зиппергейтом» — от застёжки-«молнии» на президентской ширинке. Скандал, не уступающий по масштабам печально знаменитому «Уотергейту» Ричарда Никсона.

Клинтон и Левински. Билл и Моника. Кто они? Вашингтонские любовники, застигнутые врасплох, или невинные жертвы грязных политических махинаций? Цена ответа на этот вопрос — президентский пост. Не считая уж таких мелочей, как моральные и материальные издержки. И так ли уж неожиданно случилось скандальное грехопадение Билла Клинтона?

Сенсационный секс-скандал с Моникой Левински далеко не для всех был новостью. Оказалось, что о нём стало известно более четырёх веков назад.

Знаменитый прорицатель Нострадамус, предсказавший революцию в России, две мировых войны, события в Афганистане и множество других неприятностей, с поразительной точностью описал появление в наши дни некоего правящего принца, к которому придёт «женское бесчестье». Вот что буквально сказано в пророчестве:

«Сомнительное прозвище, идущее от его штанов, будет для него последним».

Как тут не вспомнить, что клинтонский секс-скандал получил насмешливое название «Зиппергейт»? «Вскоре правитель, — сообщает Нострадамус, — прирождённый ловкач, принесёт огромное зло для своей страны». Прорицатель объясняет, что новый прелюбодей захочет прикрыть свои грешки с помощью боевых операций. Именно из-за этого придёт в Междуречье (современный Ирак) «топор прелюбодейного греха», когда «ослепнет из-за похоти честь».

«Он придёт, мерзкий, опасный, бесчестный, и всех променяет на женщину-прелюбодейку. Из-за своих женщин он предаст людей чёрной смерти».

Конечно, существует множество разнообразных толкований пророчеств Нострадамуса. Но, как знать, возможно, если бы Биллу Клинтону было знакомо именно это, он бы поостерёгся устраивать свидания с Моникой в Белом доме. Если таковые, конечно, существовали не только в фантазиях Левински…

Среди сотрудников Белого дома, где она появилась в июне 1995 года, Моника моментально получила насмешливую кличку Тиски. Если кто-нибудь из известных лиц пожимал ей руку, то уж она вцеплялась намертво, продлевая рукопожатие до бесконечности. Было у неё ещё одно прозвище — Эльвира. Так в популярном телесериале звали царицу ночи с наклонностями вампира. А кое-кто за глаза называл её Сталкером. Виной тому было стремление Моники во что бы то ни стало проникнуть в святая святых Белого дома. Этим она заметно выделялась среди прочих, тоже преклонявшихся перед знаменитостями молодых стажёров.

Должность у неё была неприметной. Она всего-навсего разбирала почту. Но её пропуск позволял ей, покинув комнату № 98 на первом этаже старого здания, свободно прогуливаться по коридорам Белого дома в поисках новых знакомств. И она никогда не упускала случая приблизиться к Овальному кабинету.

Женская часть стажёров в Белом доме, как правило, отличается гибкими фигурами, стройностью ног и породистыми лицами. Моника с её нарочито ярким макияжем, с чересчур открытыми блузками и грубоватыми репликами явно не вписывалась в общую картину. Одни из её бывших коллег сравнивают её с бутылкой шампанского, которое готово «выстрелить» в любую секунду. Другие считают, что она была отталкивающе самоуверенной. Но и те и другие сходятся на том, что у Левински всегда была манера преувеличивать значение своей скромной работы и совершенно очевидная склонность завязывать важные «политические» связи. Она открыто хвасталась перед коллегами, что использовала своё пребывание в Белом доме, чтобы проникнуть на собрание активистов Фонда Демократической партии, где она могла быть рядом с президентом.

Работая в Пентагоне помощницей в отделе по связям с общественностью, Моника продолжала хвастаться своими интимными знакомствами в Белом доме. Однажды во время выступления Билла Клинтона по телевидению она во всеуслышание объявила, что галстук на президенте — её подарок. Окружающие отнеслись к этим словам довольно скептически. Среди них был и Билли Блэклоу, помощник секретаря по связям с общественностью. Он всегда подозревал, что все намёки Левински на её близкую дружбу с президентом не более чем фантазии. Но он поумерил свой скепсис после того, как сходил вместе с Моникой на Рождественский праздник в Белом доме в декабре 1996 года. Моника, против обыкновения, была одета в строгое, закрытое платье. Они проходили через приёмную в череде других гостей. Внезапно президент сделал приветственный жест и воскликнул:

— Привет, Моника!

После чего Клинтон обнял Левински.

«Я был потрясён, — рассказывал Блэклоу. — Конечно же она не была для него просто одной из многих сотрудниц».

Кстати, Хиллари тоже узнала Левински и пожала ей руку…

Тогдашние коллеги Левински, говоря о ней как об «испорченном ребёнке», рассказывали, что она похвалялась не только интимной дружбой с президентом, но и сексуальными связями со служащим министерства обороны, а также с одним полковником из Объединённого штаба. Правда, и тот и другой клялись своим друзьям, что это чистой воды вымыслы. Большинство коллег не принимали всерьёз рассказов Моники, считая их детским выпендрёжем.

Пожалуй, только один человек жадно ловил каждое слово, сказанное Левински, относясь ко всему с чрезвычайной серьёзностью. Этим человеком была Линда Трипп, тоже работавшая помощником в отделе по связям с общественностью. Неудивительно, что вскоре сорокавосьмилетняя Линда стала ближайшей подругой Моники. И хотя Трипп была более чем вдвое старше, женщины с упоением часами болтали о сексе, о тряпках и прочей чепухе. В этом странном дуэте Левински играла роль наивной простушки, а Трипп — умудрённой жизнью наставницы. Со временем эта дружба переросла, без преувеличения, в отношения матери и дочери.

Дружба зрелой женщины льстила самолюбию Левински. И как-то в задушевной болтовне за чашечкой кофе Моника решила признаться старшей подруге, что у неё опасная связь с женатым мужчиной, который к тому же значительно старше её. Запахло столь любимой Трипп интригой, и она навострила уши. Оставалось слегка надавить на простодушную Монику, чтобы та выложила всё до конца. С этой пустяковой задачей опытная интриганка Трипп справилась легко.

И вот уже названо поразившее её, как гром, имя женатого любовника…

Итак, Моника назвала Линде Трипп имя своего женатого любовника — Билл Клинтон!..

Позже, когда в очередном разговоре, записанном Трипп на магнитофон без ведома её молодой подруги, Левински перечисляла всех мужчин, с которыми она переспала, и не упомянула среди них президента, Линда спросила её с недоумением:

— А как же «сам»?

— Я с ним не спала, — ответила Моника. — Он предпочитает оральный секс.

Что ж, как говорится, о вкусах не спорят…

Моника также рассказала Линде Трипп, что Клинтон любит ещё секс по телефону и не раз звонил ей глубокой ночью, чтобы поговорить на сугубо интимные темы. В порыве откровения Левински поведала и о том, что после своего перехода на работу в Пентагон она приходила на тайные свидания к президенту в Белый дом более десяти раз. Обычно это случалось во время ленча или уик-энда, а однажды поздним вечером. В тот раз, говорила Моника, она пряталась в личном кабинете Билла, дожидаясь, пока он за стеной закончит свою встречу с президентом Мексики, чтобы потом заняться с Клинтоном его излюбленным оральным сексом.

По словам Левински, они с Биллом иногда обменивались маленькими подарками. Например, она ему — галстук, он ей — сборник стихов Уитмена. Потом в перечне президентских даров возникли платье, дорогая брошь, персональный компьютер…

Трипп открылся один из самых сокровенных секретов. Оказывается, Моника свято берегла платье со следами президентской спермы.

— Это платье — мой самый дорогой трофей, — сказала Моника. — Я никогда не буду его стирать!..

Позже, когда это всё стало общеизвестным, компрометирующие факты подверглись всесторонней проверке.

Следует сказать, что тщательное лабораторное исследование изъятых у Моники туалетов никакого результата не дало. Вернее, дало результат отрицательный. Но кто знает, не спрятала ли Левински дорогой её сердцу сувенир в сейф? Можно было предположить, что после проверки записей посетителей Белого дома и зафиксированных телефонных звонков обнаружится, что молодая женщина, любившая появляться на работе в юбке длиной «лишь до аппендицита», выдумала или, по крайней мере, сильно преувеличила свои особые отношения с Клинтоном.

Однако те, кому удалось послушать записи её бесед с Линдой Трипп, пришли к единодушному мнению, что Моника в них не выглядит ненормальной или безбожной вруньей. Но не исключено, что, откровенничая со своей старшей подругой, Левински, по своему обыкновению, пыталась и на неё произвести впечатление своим романом в высших сферах.

Возможно, события потекли бы совсем по иному руслу, не вмешайся в них репортёр журнала «Ньюсуик» Майкл Айзикофф. Он занимался расследованием дела о предполагаемой связи Клинтона с другой женщиной, Полой Джоунс. В январе 1997 года кто-то из адвокатов Джоунс сказал репортёру, что обладает сведениями о сексуальных контактах Клинтона с некой женщиной из обслуживающего персонала Белого дома. Адвокатской команде Джоунс было позарез необходимо найти ещё одну женщину, которая могла бы рассказать, что она была объектом сексуальных домогательств президента. И желательно, чтобы она была из персонала Белого дома. Репортёр бросился на поиски и к весне установил, что речь шла о Кэтлин Уилли. Тогда же Айзикофф узнал, что просветить его по поводу отношений Клинтона и Уилли может некая Линда Трипп.

Они встретились в марте. Айзикофф разыскал Трипп в Пентагоне. Линда предложила репортёру выйти во двор, где можно было покурить, да и поговорить без помех. Надо отметить, что Линда была не очень расположена к откровениям, но согласилась поддерживать связь с репортёром.

А дальше события начали развиваться стремительно. 27 мая Верховный суд постановил, что дело Полы Джоунс может быть принято к разбирательству. И адвокаты Джоунс немедленно вызвали Кэтлин Уилли для дачи показаний. Айзикофф тут же дозвонился до Линды Трипп и настоял на немедленной встрече. Трипп дрогнула и дала согласие рассказать под магнитофонную запись о том, что она видела своими глазами.

Трипп купила магнитофон и начала тайно записывать свои разговоры с сердечной подружкой Моникой.

…Линда Трипп продолжила записывать свои бесконечные беседы с Левински. В них Моника жаловалась, что президент начал пренебрегать ею, что у него есть ещё, по меньшей мере, четыре любовницы. После перевода Моники в Пентагон Клинтон якобы пытался убедить её в том, что её возвращение на прежнее место работы не за горами, что она вернётся в Белый дом тотчас после выборов 1996 года. Моника рассказала Трипп, будто бы Клинтон неоднократно делал ей намёки, что в дальнейшем они будут видеться гораздо чаще. Более того, он говорил о неблагополучии собственного брака и выражал надежду, что после того, как он покинет Белый дом и «останется один», их отношения упрочатся…

…В конце 1997 года Левински ощутила, что Клинтон окончательно охладел к ней. Он чрезвычайно редко отзывался на её звонки и больше никогда не звонил сам. Монике в Пентагоне стало совсем тошно. По-военному строгие коридоры департамента обороны конечно же не шли ни в какое сравнение с шумными, полными бурлящей жизни коридорами в западном крыле Белого дома…

…Телефонные беседы Левински и Трипп приобрели новый характер. Обе женщины, как известно, получили повестки для дачи показаний по делу Полы Джоунс против Клинтона. После появления в прессе материала о Кэтлин Уилли, предполагаемой любовнице президента, адвокаты Джоунс уже знали Линду Трипп и скрупулёзно собирали любые слухи о романе Левински и Клинтона.

7 января 1998 года Моника Левински дала письменные показания под присягой, в которых она заявила, что «не может понять», почему адвокаты Полы Джоунс хотят получить от неё какую-то информацию. Она подтвердила, что действительно встречалась несколько раз с президентом Клинтоном, но «никогда не имела с ним сексуальных отношений», что он никогда не склонял её к подобному и никогда не предлагал ей работу или другие выгоды в обмен на секс. «Я заявляю под присягой, — закончила она, — что всё вышеизложенное — правда».

Конец игре? Ничуть не бывало. Уже в понедельник, 12 января, Линда Трипп решилась на звонок в офис независимого прокурора Кеннета Старра, заслужившего своими громогласными обличениями и фанатичным упорством прозвище Проповедник. О том, что он являлся одним из злейших врагов Клинтона, не стоит и говорить.

По телефону Трипп кратко и деловито изложила суть проблемы.

Президент США имел сексуальные отношения с государственной служащей. Та получила повестку по делу Полы Джоунс. Узнав об этом, Клинтон и его друг, адвокат Вернон Джордан, потребовали, чтобы она солгала. И женщина под присягой дала показания, в которых отрицала свои сексуальные отношения с президентом. Трипп сообщила Старру, что у неё есть около двенадцати часов магнитофонных записей разговоров, изобличающих эту женщину.

Уже через час на квартиру Трипп явились следователи и агенты ФБР.

…Прослушав записи, сделанные Линдой Трипп, соратники Старра поняли, что напали на поистине золотую жилу. Правда, сама по себе магнитофонная запись не могла быть предъявлена в качестве доказательства на суде. Она не была официально санкционирована, а в штате Мэриленд запись разговоров без согласия обеих сторон запрещалась.

Но информация, содержавшаяся в болтовне двух женщин, вполне могла послужить поводом для начала процедуры импичмента. Для того чтобы получить более полную информацию, Кеннет Старр пошёл на весьма решительный шаг. Зная, что на следующий день у Трипп назначена встреча с Моникой Левински, он дал распоряжение, чтобы агенты ФБР снабдили Линду специальной подслушивающей аппаратурой.

Утром следующего дня Трипп уже в полной шпионской амуниции явилась на условленную встречу с Левински в баре отеля «Ритц-Карлтон». Разумеется, Моника в этот раз не подозревала о ведущейся записи, а потому у неё не вызвало никаких подозрений то, что Линда заставила её пробежаться в разговоре по всей истории с Клинтоном.

…Моника Левински, так и оставшаяся пока в неведении относительно предательства лучшей подруги, сама преподнесла следствию очередной, на этот раз действительно драгоценный дар. В полдень она заглянула в офис к Трипп в Пентагоне и предложила подвезти её домой.

По дороге в машине она дала Линде Трипп документ, который можно было бы назвать бомбой разрушительной силы. Это была пространная записка, где на трёх страницах, напечатанных в единственном экземпляре, излагались рекомендации, которые можно было бы использовать для письменных свидетельских показаний под присягой по делу Полы Джоунс.

Как известно, адвокаты Джоунс собирались расспросить Линду Трипп не только о Монике Левински, но и о Кэтлин Уилли — ещё одной женщине, подвергшейся, по её утверждению, сексуальным домогательствам президента в Овальном кабинете Белого дома.

Уилли дала подробные показания по этому эпизоду позже. А пока что эта история о зацелованной и затисканной президентом Уилли существовала только в пересказе Трипп. И если бы она повторила её на суде, то Клинтон предстал бы в незавидной роли сексуального хищника.

…У прокурора в руках были компрометирующие магнитофонные записи, была и конкретная улика — машинописные инструкции. Настало время обратиться в департамент юстиции и предать все факты огласке. Кеннет Старр хотел добиться расследования по факту принуждения президентом и его адвокатами к лжесвидетельству в деле Полы Джоунс.

…Всё произошло как в самом настоящем детективе.

Линда Трипп, вооружённая подслушивающей аппаратурой, и доверчивая Моника Левински вели оживлённую беседу за столиком бара в отеле «Ритц-Карлтон», когда за их спинами внезапно возникли люди Старра и агенты ФБР.

— У вас неприятности! — объявил «полицейским голосом» один из ближайших помощников прокурора, следователь Майкл Иммик.

Разрыдавшуюся Монику увели в верхнюю комнату, где ей в течение двух часов демонстрировали улики: распечатки её телефонных разговоров с Линдой Трипп, фотографии, скрытно запечатлевшие встречу двух подруг в этом же баре тремя днями ранее, текст показаний Левински под присягой, в которых она отрицала свои сексуальные отношения с Биллом Клинтоном.

— Моя жизнь разрушена!.. — прошептала Моника.

Её поставили перед выбором: либо она отправляется в тюрьму за лжесвидетельство, либо она тут же соглашается работать с командой Старра и полностью освобождается от возможного юридического преследования. В случае согласия на второй вариант её снабдят подслушивающим устройством и укажут ряд телефонов, с которых отныне она должна звонить. Какие разговоры представляли наибольший интерес, не уточнялось. Но легко предположить, что одной из наиболее важных фигур считалась Бетти Карри, личный секретарь Клинтона, разговоры с которой могли бы значительно приблизить следствие к конечным целям — Джордану и Клинтону…

…Передышки не последовало. Наоборот, события стали набирать ход со скоростью лавины. До Майкла Маккэрри, пресс-секретаря Белого дома, дошли слухи, что «Вашингтон пост» собирается опубликовать статью, рассказывающую о препятствиях, чинимых следствию Джорданом и Клинтоном. Эти сведения дошли до пресс-секретаря ночью, и у него не хватило смелости рассказать всё Клинтону, который в этот момент был занят приёмом премьер-министра Израиля.

Вообще-то за пять лет президентства Клинтона старые сотрудники Белого дома привыкли к разного рода скандалам, в том числе связанным с сексом. Но такого похоронного настроения здесь ещё не бывало. Стойкие бойцы, прошедшие с честью множество испытаний, были совершенно подавлены. Кто-то ругался на чём свет стоит, кто-то ронял слезу отчаяния. И у всех было такое ощущение, что на этот-то раз Клинтону нипочём не выйти сухим из воды. Деловая жизнь в Белом доме была парализована.

…Всевозможных сообщений о кризисе в Белом доме становилось всё больше и больше. Журналисты даже не очень-то и старались скрыть своё ликование. Скука, царившая в Вашингтоне последние месяцы, закончилась.

— Это низшая точка президентства Клинтона? — не без яда поинтересовался обозреватель Си-эн-эн у пресс-секретаря.

— Отнюдь нет, — ответил Маккэрри.

Такой ответ не назовёшь ловким. Можно было предположить, что президент способен упасть и ниже.

Это нашло своеобразное подтверждение в статье, напечатанной «Вашингтон пост», в которой говорилось, что Клинтон признался адвокатам Полы Джоунс в сексуальных контактах с Дженнифер Флауэрс. У журналистов возник законный вопрос: как же тогда понимать то, что в 1992 году Клинтон категорически отрицал этот факт?

— Никакого противоречия в этом нет! — ответил Маккэрри, не моргнув глазом.

У журналистов, собравшихся на брифинг, как нетрудно догадаться, было иное мнение. Но тут их пригласили в Овальный кабинет, где Клинтон беседовал с Ясиром Арафатом. Там с похоронными лицами полулежали на обитых шёлком диванах советник по национальной безопасности Сэнди Бергер, госсекретарь Мадлен Олбрайт и вице-президент Ал Гор, выглядевший наиболее мрачным из всех присутствующих. Поначалу журналисты вежливо поинтересовались зашедшими в тупик ближневосточными переговорами, а потом всё равно свернули на обсуждение проблем секса. Арафату эту часть беседы переводить не стали.

Пытаясь вернуть разговор в нормальное русло, Олбрайт поспешно провела коротенький брифинг, в ходе которого снова возник вопрос о конфликте с Ираком. Идея удара по Хусейну, идея маленькой победоносной войны многим показалась манёвром, с помощью которого правительство хотело отвлечь внимание от скандала с Клинтоном. В этом смысле поистине пророческим оказался вышедший чуть раньше на экраны голливудский фильм «Хвост виляет собакой», в котором президент США прибегает к такому же надёжному средству, когда его обвиняют в растлении несовершеннолетней.

…«Ньюсуик» взял на себя роль оракула, предсказав дальнейшее буквально в следующих выражениях:

«Безусловно, линия поведения Белого дома, когда она будет окончательно выработана, будет состоять из нападок на Линду Трипп и Монику Левински. Трипп обвинят в связях с правым крылом и другими врагами Клинтона. Левински изобразят как сексуально озабоченную, а президента, вполне возможно, как человека сострадающего, понимающего её боль. Трипп из всего этого как минимум извлечёт выгодный контракт на написание книги. А Левински, что ж, она войдёт в историю. Президентов в Америке убивали, обличали в коррупции, их губили войны и разногласия. Но никогда ещё до сих пор их не уничтожали молодые девушки, жаждущие всего лишь внимания»…

…Скупые кадры телевизионных репортажей не могли дать жадному обывательскому глазу достаточной пищи для пересудов. О том, что на самом деле творилось в смятенной душе президента Клинтона, можно было лишь гадать. Тем более что президент «держал улыбку», как и полагается стопроцентному янки, пусть даже он, точно загнанный волк, надёжно окружён красными флажками.

…Среди всей этой свистопляски союзники президента хранили загадочное молчание, что выглядело ещё более зловещим, чем нападки его недоброжелателей. Число сторонников президента стремительно таяло на глазах, а его бывшие помощники не стеснялись открыто обсуждать возможность импичмента. Бывший руководитель администрации Белого дома Леон Панетта прямо призвал Клинтона подать в отставку.

— Если Клинтон не сможет оправдаться перед страной в этом деле, — заявил Панетта, — для демократов будет лучше, чтобы президентом стал Гор.

Его поддержал Джордж Стефанопулос, когда-то помогавший Клинтону выпутаться из сетей сексуального скандала в 1992 году. Многие известные демократы, дававшие деньги на избирательную кампанию Клинтона, сошлись во мнении, что Билл — это второй Гарри Гудини. Президент так же ловко освобождается от повязавших его по рукам и ногам верёвок на политической сцене, как Гудини делал это в цирке. Однако история с Моникой Левински, считали они, может стать для Клинтона последним и, увы, неудавшимся трюком.

Тучи над головой любвеобильного президента сгущались всё сильнее. Его адвокаты уверяли, что он никогда не обманывал правосудие. Следовательно, он никогда не заставлял Левински лгать по поводу их сексуальных контактов. Но кое-кто из советников Клинтона опасался, что он всё же вынужден будет признать отнюдь не платонические отношения с Моникой, что следствие насчитало более дюжины эпизодов, в которых президент занимался оральным сексом со стажёркой, годившейся по возрасту в подружки его дочери.

Билл Клинтон никогда не был столь популярен, как во время секс-скандала, связанного с Моникой Левински. Вернее, почти никогда, потому что рейтинг его популярности взлетел до пятидесяти четырёх процентов, а абсолютный рекорд равнялся шестидесяти одному.

Выступление Клинтона по телевидению в стенах Конгресса с ежегодным посланием «О положении в стране» смотрели более сорок миллионов американцев. Большую аудиторию он собрал лишь однажды — в 1993 году, в самом начале своего президентства.

…После резких, уничтожающих слов в прессе про «Зиппергейт», «Моникагейт», «Сексгейт» и предложений переименовать Овальный кабинет в Оральный, сатирические нотки уступили место добродушному юмору.

— Что нужно президенту, чтобы поднять свой рейтинг до ста процентов? — острили эстрадные комики. — Ещё один секс-скандал!

И зрители смеялись, но не горько и не злорадно.

Супружеская чета Клинтон занялась лихорадочным поиском спасительного выхода…

Прежде всего Билл сам рассказал Хиллари «всю правду о Монике Левински». Всю ли и какова была эта правда, можно только догадываться. Во всяком случае, свидетели отметили, что на следующее утро президент выглядел хуже некуда…

Хиллари, напротив, была бодра и полна энтузиазма.

— Мы знавали времена и похуже, — твёрдо заявила она. — Мы будем в полном порядке!

Было бы наивно ожидать от Хиллари другой или хотя бы менее яростной реакции. Собственно говоря, свою карьеру она сделала в первую очередь как защитница мужа. А поводов бросаться на его защиту, надо отдать ему должное, он давал предостаточно. Публичные заверения Хиллари в честности Билла проходят красной нитью через всю его политическую карьеру. Так, например, в 1992 году именно слова Хиллари о своём полном доверии мужу, услышанные миллионами людей, помогли Клинтону как-то выпутаться из дела Дженнифер Флауэрс.

А что же сам Клинтон?

Беспорядочная сексуальная жизнь Билла Клинтона, которая чуть не стоила ему первого президентства, теперь стала угрозой для второго.

Новая убийственная комбинация: гражданский иск Полы Джоунс, защищавшей свою поруганную честь, и уголовное преследование Кеннета Старра поставили президента в самую опасную ситуацию со времён Ричарда Никсона. Не случайно сторонники Клинтона называли происходящее «абсолютным кошмаром».

Дело тут не только в сексе. Дело в том, что Клинтон сам говорил об этом и что ему приписывали другие. В довольно пространных показаниях по делу Полы Джоунс президент под присягой сказал, что не имел сексуальной связи с Левински. Он заявил это без малейших колебаний, поддержанный письменными показаниями Моники, тоже данными под присягой.

Но позже, уже без ведома президента, Левински сказала следователям, что, возможно, изменит свою позицию, если взамен прокурор откажется от её юридического преследования. Однако Старр, как известно, хотел большего, чем признания Левински в связи с президентом. Он хотел, чтобы Моника подтвердила, что Вернон Джордан по поручению Клинтона заставил её солгать. В руках у прокурора были не только двадцать часов записей, в которых Моника Левински изливала душу Линде Трипп. У него в руках оказался документ чрезвычайной важности — записка, переданная Моникой Линде. Записка с описанием того, как обвести вокруг пальца Старра, отвечая на вопросы по делу Джоунс.

Если бы правда оказалась на стороне президента или если бы Старр оказался не в силах доказать, что Клинтон — лжец, юридические тонкости не имели бы никакого значения. Но в случае доказательства сексуальных отношений Билла и Моники да ещё попытки заставить Левински солгать под присягой можно было бы считать, что Клинтон сгорел.

Философия президентства Билла Клинтона предполагала, что все награды общества должны доставаться тому, кто много трудится и играет по правилам. В том, что президент трудился много и успешно, ни у кого сомнений нет. Но если порочащие его факты, связанные с секс-скандалом, окажутся правдой, ни о какой игре по правилам со стороны президента не может быть и речи. И за это Клинтону придётся заплатить по очень дорогой цене. Скорее всего, пережить этого президенту не суждено. Перед ним встанет никсоновская проблема: либо самостоятельно уйти в отставку, либо дожидаться импичмента.

Когда у одного сенатора спросили, не кажется ли ему, что скандал, разгоревшийся из-за такой мелюзги, как Моника Левински, и грозящий президенту отставкой, вызвал неоправданно большой шум среди американцев, привыкших прощать шалости предшественникам Клинтона, он ответил таким анекдотом.

В правлении элитарного клуба собрано экстренное совещание.

— Джентльмены, — говорит председатель, — нам предстоит крайне неприятная процедура исключения из членов клуба мистера Смита.

Раздаются возгласы:

— Как? Почему? Ведь мистер Смит уважаемый, достойный человек!

— Всё это верно. Но мистер Смит нарушает санитарные нормы в нашем клубном бассейне. Он писает в воду.

— Нехорошо, конечно, но ведь это делают многие.

— Да, — соглашается председатель, — но Смит это делает с десятиметровой вышки!..

Для достижения поставленной цели у независимого прокурора Кеннета Старра было не так уж много средств. Он затратил уйму времени, пытаясь добиться обвинения в лжесвидетельстве Моники — по сути, всего-навсего неопытной, перепуганной молодой женщины, пойманной на сексуальных связях с президентом. Многие полагали, что Старр будет вынужден пойти на предоставление Левински иммунитета в обмен на её свидетельские показания перед Большим жюри. Но поверит ли оно Монике? Это зависело во многом от того, как поведут себя другие свидетели. Прежде всего, Бетти Карри. Но, возможно, ещё и Бэйяни Нелвис.

Появление в расследовании Бэйяни Нелвиса стало настоящей сенсацией. Этот официант, работающий в Белом доме, заявил, что видел Клинтона и Левински в личном кабинете президента. Когда Билл и Моника покинули помещение, Нелвис вошёл туда, чтобы произвести уборку. В ходе её он обнаружил несколько бумажных салфеток, «испачканных губной помадой и чем-то ещё». Нетрудно догадаться, что имелось в виду.

Правда, адвокат Нелвиса почти сразу же выступил с публичным опровержением этих фактов, просочившихся в прессу. Но «золотая жила» была уже обозначена. Вскоре выяснилось, что бывший шеф официантов в Белом доме пытается продать за полмиллиона долларов аналогичную историю средствам массовой информации.

Из темноты внезапно вынырнул бывший советник Клинтона Дик Моррис, выгнанный в своё время из Белого дома за то, что, пользуясь услугами «девушки по вызову», выбалтывал ей президентские секреты. Моррис позвонил на одну лос-анджелесскую радиостанцию и наговорил в прямом эфире такого, что и выдумать сложно. Он, в частности, весьма прозрачно намекнул, что Хиллари — лесбиянка и поэтому чисто по-мужски Клинтона можно понять, когда он ищет сексуального удовлетворения на стороне. Если этим заявлением Моррис собирался помочь президенту, то это была поистине медвежья услуга.

Не смог удержаться от воспоминаний и бывший телохранитель Клинтона Ларри Паттерсон, до сих пор работающий в полиции Арканзаса. Он поведал, что, когда Клинтон был губернатором, у него было не менее десяти продолжительных романов и не менее двадцати пяти случайных связей. Возможно, бывший телохранитель слегка погорячился. Адвокаты Полы Джоунс, опросив почти сотню женщин, заподозренных в сексуальных связях с уже женатым Биллом, остановились лишь на четырнадцати.

Даже поверхностное знакомство с далеко не полным списком любовниц лишний раз подтверждает, что Клинтон и в вопросах секса придерживался, как истинный демократ, широких демократических взглядов. Он не видел разницы между белыми и цветными, скромными секретаршами и королевами красоты, случайными знакомыми и жёнами своих приятелей…

— Я знаю, что он готов вцепиться в любую юбку, — как-то в порыве откровенности призналась Хиллари близким друзьям.

— Клинтон изменял супруге бесконечно, — подтвердил другой охранник, Ларри Паттерсон. — Он предпочитал женщин двух типов: красивых рыжих и безобразных рыжих. Об одной репортёрше (уж не о Дженнифер Флауэрс ли?) он сказал: «Красивая женщина! Клянусь, она создана для орального секса!»

Показания телохранителей открыли для всех ещё один интересный факт. Оказалось, что знаменитые утренние пробежки Клинтона ничего общего не имели ни со спортом, ни с заботой о своём здоровье. Он надевал кроссовки, тренировочный костюм и… ехал к очередной любовнице.

Как-то Паттерсон заметил:

— Ваша майка после пробежки должна быть мокрой от пота.

— Вас не проведёшь, — засмеялся в ответ Клинтон.

С тех пор он стал заходить в ванную комнату к охранникам и там брызгать на свою майку водой…

Секс-скандал Моники и Билла привлёк к себе внимание всего мира. Подробнее с его хроникой читатель может познакомиться в книге Д. и Е. Ивановых «Грехопадения Билла Клинтона».

Сегодня мы все уже знаем, что Клинтон подвергся импичменту, но всё-таки остался президентом США. Многие профессиональные политики считали, что Клинтон не пользуется такой широкой поддержкой населения, какой, например, пользовался Рональд Рейган. Но постоянный высокий рейтинг Клинтона позволяет предположить, что для американцев секс-скандал с Моникой Левински стал в определённом смысле моментом истины, когда они были вынуждены разобраться в своём противоречивом отношении к президенту Клинтону. И они не захотели, чтобы он ушёл.

Сексуальная жизнь Билла Клинтона продолжает интересовать человечество. Газета «Московский комсомолец» сообщала: «Президент США, посаженный на строгую сексуальную диету, развязывает с помощью сил НАТО вооружённый конфликт в суверенной Югославии». И предполагает, что между сексуальной эпопеей Билла Клинтона и его агрессивной внешней политикой есть связь.

Сексолог А. Анатольченко комментирует это так:

«Человек — единая энергетическая система, если один вид энергии иссякает, то другой — в данном случае это агрессивность — должен возрасти. У Адольфа Гитлера, например, с потенцией было совсем плохо, зато более агрессивного политика новейшая история не знает. Вообще эта закономерность свойственна очень многим диктаторам: многие из них были либо импотенты, либо девианты.

…Никто из сексологов не проводил замеров тестостерона в крови Клинтона во время того, как он отдавал распоряжение о бомбёжках Югославии. Но предположить такую мотивацию его поступков вполне можно, хотя скорее всего даже он сам не отдаёт себе отчёта в том, что творит».

СЕКС-ШПИОНАЖ В ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЦЕЛЯХ

…БЕЗ ПЛАЩА И КИНЖАЛА. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОГО РАЗВЕДЧИКА

Люди, не связанные со шпионажем, часто считают это занятие романтическим. Риск, роскошная жизнь, интеллектуальный поединок, красивые женщины… Реальная жизнь контрразведчиков, как правило, выглядит намного более буднично, но и в ней порой случаются драматические любовные эпизоды. Об одном из таких случаев, происшедших во время Первой мировой войны, мы здесь и расскажем. Поскольку он никогда не фиксировался в официальных документах и был в общих чертах рассказан близким другом непосредственного участника этой истории, имена главных действующих лиц и географические названия условны.

Во время Первой мировой войны Анри Дюпон служил в так называемом Втором бюро, которое занималось контрразведкой. Он был откомандирован в город Н., где пробыл больше года. В расположенном там военном лагере служили три офицера-контрразведчика, которые были буквально завалены работой. С раннего утра и до полуночи они допрашивали подозреваемых в шпионаже, и их поток, казалось, был нескончаем.

Дюпон, проработав там шесть месяцев, имел право уйти в отпуск, но совесть не позволяла ему оставить изнемогающих от бесконечных расследований товарищей. К тому же эта работа ему нравилась. Прошло ещё шесть месяцев, и вот на второй год он стал ощущать, что у него сдают нервы, — усталость брала своё. Это выражалось не только в бессоннице и раздражительности, но и в грубых ошибках при ведении расследований. Это не могло ускользнуть от внимания начальства, и однажды комендант отозвал его в сторону и приказал немедленно отправляться в отпуск. Внешне Дюпон был недоволен таким приказом, но в глубине души он принял его с благодарностью.

После ежедневной напряжённой работы ему не хотелось ехать в шумный Париж, поэтому он решил отправиться в небольшой городок Л., расположенный километрах в тридцати от лагеря. Это было спокойное местечко, которого война как будто совсем не коснулась. Старинные узкие улицы были застроены домами своеобразной архитектуры. Небольшая речушка петлёй огибала городок. Погода стояла замечательная, повсюду слышалось пение птиц. Он снял комнату в недорогой гостинице, надеясь, что там ничто не будет напоминать о войне и службе. В его распоряжении находилось две недели отдыха.

В гостинице было очень чисто, слуги оказались на редкость приветливыми и предупредительными. Перед обедом он расположился на террасе и наслаждался бокалом местного вина. Обедать он отправился в ресторан. Посетителей было немного. В одном углу сидели два фермера, обсуждавшие перспективы будущего урожая. Пожилой человек, похожий на нотариуса, сидел один и сосредоточенно поглощал свой обед. Ещё несколько столиков были заняты ничем не примечательными парами.

Напротив Дюпона за отдельным столиком сидела очаровательная молодая девушка в голубой блузке. Хотя она, казалось, была увлечена исключительно содержанием своей тарелки, Дюпон понял, что она смущена, впрочем, как и он сам. Целый год у него не было возможности встречаться с женщинами, а подозреваемые — представительницы слабого пола — не вызывали у него никаких чувств. Он был молод и не женат.

Во время обеда Дюпон украдкой бросал взгляды на свою очаровательную соседку, а поймав её взгляд, он в знак приветствия поднял стакан, она ответила застенчивой улыбкой и покраснела. В конце обеда Дюпон подозвал официанта и попросил его передать девушке своё восхищение и просьбу разрешить ему пересесть за её столик. Он с волнением следил за её реакцией. Девушка снова покраснела, кивнула официанту и улыбнулась. Обрадованный Дюпон направился к ней.

Её звали Мари, она работала секретаршей в одной из парижских фирм, а в Л. приехала в отпуск. Дюпон спросил, почему такая очаровательная мадемуазель решила отдыхать в уединённом провинциальном городке, где практически нет развлечений. Она с улыбкой ответила, что Париж, конечно, прекрасный город, но там слишком шумно и чересчур много развлекающихся солдат и офицеров. Родители Мари жили в прифронтовой деревушке, поэтому у них отдыхать было невозможно. Они с подругой решили провести отпуск в Л., который им рекомендовали как прекрасное место для спокойного отдыха. Но в последний момент её подруге пришлось остаться в Париже. Мари отправилась в отпуск одна и только сегодня утром приехала в город.

Дюпон сказал, что работает в крупном французском телеграфном агентстве. Отчасти это было правдой, так как во время войны многие сотрудники французской контрразведки при выполнении секретных заданий официально числились работниками телеграфных агентств. Он якобы тоже устал от столичной суеты и решил провести отпуск в спокойной обстановке. Дюпон с улыбкой добавил, что его отпуск будет, пожалуй, не таким спокойным, как он думал. Мари вновь покраснела, бросив при этом на него кокетливый взгляд.

Дюпон спросил её, что она собирается делать после обеда. Мари очень хотела покататься на лодке, но, к своему сожалению, не умела грести. Дюпон предложил составить ей компанию, заявив, что он — лучший гребец во Франции, а из его семьи вышли многие чемпионы по гребле. Она согласилась.

Они отправились на пристань и взяли лодку. Мари расположилась на подушках на корме, а Дюпон сел на вёсла и стал медленно грести против течения. Идиллическая картина заросших зеленью берегов, казалось, совершенно заслонила в голове Дюпона образы войны и службы.

Они вели неторопливый разговор, который время от времени прекращался, но эти паузы не вызывали неловкости. Дюпон взял из гостиницы корзину с яствами и вином, и примерно через час после начала прогулки они решили пристать к берегу. Бутылка хорошего лёгкого вина сделала атмосферу ещё более непринуждённой. Они улеглись на тёплую траву, наслаждаясь щебетанием птиц. Дюпон приподнялся, чтобы достать пачку сигарет, и повернулся на локте. Он посмотрел на лежащую рядом Мари, она улыбнулась ему. Неожиданно для самого себя он наклонился и поцеловал её в губы.

На обратном пути лодка сама плыла вниз по течению, а Дюпон сел рядом с Мари и обнял её за тонкую талию. Они почти не разговаривали, лишь изредка целовали друг друга.

После ужина они снова отправились на прогулку вдоль берега реки. Дюпон и Мари вернулись в гостиницу поздно вечером и, не сговариваясь, поднялись в его номер. Тёплый летний вечер шевелил сдвинутые шторы, мягкий лунный свет заполнял комнату. Дюпон обнял Мари, она бессвязно шептала слова нежности. Он стал целовать её лицо, шею, плечи, грудь. Вдруг с её губ сорвалась немецкая фраза: «Ich liebe dich» (Я люблю тебя)… Дюпона как будто окатило холодной водой. Он насторожился. Неужели прекрасная Мари, которая говорила, что работает в Париже, а сюда приехала в отпуск, в порыве страсти прошептала слова любви по-немецки? Он отпустил её, она с тревогой спросила, в чём дело. Дюпону не пришло в голову ничего лучшего, как сказать, что ему нужно купить сигарет. Она рассмеялась. В этом маленьком городке ночью купить сигареты было решительно невозможно, к тому же на прикроватной тумбочке лежала едва начатая пачка сигарет. Естественно, она ему не поверила.

— Скажи правду, дорогой! Ты меня не любишь? — улыбаясь, спросила Мари, протягивая к нему руки.

Дюпон был в смятении. Иногда случается, что нормальный мужской инстинкт вступает в противоречие с инстинктом контрразведчика.

— Мари, извини меня, — сказал он, — мне сейчас не до любви. Не заставляй меня говорить прямо, потому что я и так уже нарушил долг. Давай сделаем так: я сейчас уйду, будем считать, что за сигаретами, и вернусь через полчаса. Если, когда я вернусь, ты ещё будешь здесь, мне придётся арестовать тебя и передать в ближайший военный штаб.

— Арестовать? Милый, тебе, наверное, плохо. Или это шутка?

— Нет, это не шутка. Я бы и сам хотел, чтобы это было шуткой!.. Умоляю тебя, не вынуждай меня говорить прямо…

Дюпон вышел из комнаты, хлопнув дверью. Он отправился к реке, где ещё несколько часов назад так безмятежно прогуливался с Мари. Он непрерывно курил и пытался разобраться в том, что произошло. Мари, безусловно, была немецкой шпионкой, об этом свидетельствовали и некоторые неточности в её рассказе о себе, на которые он вначале не обратил внимания. В то же время она, очевидно, действительно любила Анри, когда произносила эти слова по-немецки. Она не пыталась таким образом выведать у него военные секреты, поскольку не знала, что Дюпон — сотрудник контрразведки. Это было истинное чувство. Скорее всего, она тоже была в отпуске и также хотела отдохнуть от каждодневного напряжения своей работы.

Как контрразведчик, Дюпон был обязан немедленно арестовать её. Но с другой точки зрения, они оба не находились «при исполнении» и всё происшедшее не имело никакого отношения к их работе.

Дюпон, как никогда, хотел ошибиться в своих расчётах. Если Мари действительно работает на разведку противника, она обязательно сбежит из гостиницы, а если нет — она дождётся его возвращения или в крайнем случае уйдёт в свой номер. Он готов был выдержать любые её насмешки или упрёки, только бы она оказалась на месте! Дюпон вернулся ровно через полчаса, его комната была пуста. Он осторожно приоткрыл дверь номера Мари — там было темно и пусто, ни её самой, ни вещей. К величайшему огорчению Дюпона, его предположения подтвердились.

Он пробыл в Л. ещё пару дней. Но назвать его времяпрепровождение отдыхом было нельзя. Всё вокруг напоминало ему о Мари. Он снова стал грубым и раздражительным. Долгие прогулки не избавляли его от мыслей о прекрасной шпионке. По ночам он не мог уснуть. Дюпон даже начал сожалеть о своём поступке, рассуждая, что если бы он продолжил свою связь с ней, то в его присутствии она всё равно не смогла бы заниматься шпионажем, а затем, думал он, можно было бы ей сказать, что ему всё известно, и отговорить её от работы на немецкую разведку.

Но на этом история, к сожалению, не закончилась.

Поняв, что в такой ситуации лучший способ избавиться от воспоминаний — это сосредоточиться на работе, Дюпон прервал отпуск и вернулся в лагерь. Сослуживцы были удивлены его неожиданным возвращением, но, естественно, обрадовались, что он вновь возьмёт на себя часть работы. Разумеется, они интересовались причиной столь скорого возвращения, и некоторые брошенные в шутку предположения были недалеки от истины.

Дюпон с головой погрузился в работу, пытаясь забыть о случившимся.

Через два дня после возвращения Дюпона в его комнату без стука ворвался сержант, сообщивший, что двое солдат поймали в деревне шпионку и привели её в лагерь. Она пыталась получить секретные сведения у французского офицера и была задержана на месте преступления. Сержант попросил Дюпона заняться её допросом и расследованием этого дела.

Анри быстро надел фуражку и ремень и выскочил за дверь. Но, выйдя на порог, он застыл как вкопанный. Между двумя солдатами стояла Мари и весело посматривала по сторонам. Узнав Дюпона, она мгновенно побледнела.

Заикаясь, Дюпон спросил, что произошло. Один из солдат, вытянувшись по стойке «смирно» и продолжая придерживать Мари, доложил, что час назад он и его напарник дежурили возле одного местного кафе. Девушка находилась в отдельном кабинете с одним гусарским офицером. Офицер подозревал, что она шпионит, и притворился пьяным. Девушка выспрашивала, где расположился его полк и в какую дивизию он входит. Офицер остался с ней, а своего приятеля послал за конвоем. Солдаты арестовали её. При обыске солдаты обнаружили записную книжку, которую докладывавший солдат передал Дюпону. В ней содержались фамилии офицеров и номера частей, а на одной из страниц был набросок карты. Штабы частей были обозначены стрелками. Такими картографическими обозначениями пользовались немцы. На последней странице книжки были записаны два берлинских адреса.

Дюпон с трудом взял себя в руки. Официальным тоном он спросил у Мари, может ли она что-либо сказать в своё оправдание.

Она улыбнулась и ответила по-французски:

— Война есть война…

Но вдруг самообладание оставило её. Она вырвалась из рук солдат, упала на землю и стала целовать грязные сапоги Дюпона. Девушка лежала в грязи, судорожно цеплялась за его ноги, просила о пощаде и напоминала о том дне, который они провели вместе. В этой ситуации, когда ей грозила смерть, она старалась не выдать Дюпона, поэтому обращалась к нему по-немецки, чтобы солдаты не могли понять её.

Но во второй раз Дюпон не мог нарушить свой долг. Он приказал солдатам отвести её в камеру. Суд должен был состояться на следующий день.

По злой иронии судьбы в соответствии с графиком председателем суда должен был быть Дюпон. Были представлены неопровержимые улики шпионской деятельности Мари, и он приговорил её к расстрелу. Казнь назначили на утро следующего дня. По традиции Дюпон предложил Мари высказать последнее желание. Она уже взяла себя в руки и с улыбкой посмотрела на него долгим взглядом.

— Я бы не отказалась от пачки сигарет, — спокойно сказала она и назвала сорт сигарет, которые курил Дюпон, — в память о счастливом, но, увы, коротком отпуске и о друге, который однажды спас меня, но не мог сделать это во второй раз.

Её расстреляли на рассвете следующего дня. Дюпон не присутствовал на казни. Но очевидцы рассказали ему, что Мари встретила смерть спокойно, гордо держа голову…

ДЕЛО АЛЬФРЕДА РЕДЛЯ

О полковнике Генштаба австро-венгерской армии Альфреде Редле, завербованном российской разведкой и в течение двенадцати лет передававшем секретные сведения о военном потенциале Австрии накануне Первой мировой войны, написано немало. Однако до сих пор историки спорят о причинах предательства Редля. Одни указывают на его страсть к роскошной жизни, другие — на славянское происхождение и якобы врождённую симпатию к русским, но мало кто обращает внимание на тот факт, что Альфред Редль большую часть своих средств, добытых предательством, тратил на содержание молодого любовника.

Известно, что ещё во время первого визита Редля в Россию в 1900 году в качестве стажёра в военном училище Казани российские спецслужбы установили за Редлем слежку, и вскоре на стол полковнику Батюшину, руководителю российской разведки в Варшаве, легла следующая характеристика на Редля: «Человек он лукавый, замкнутый в себе, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума — мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Любит повеселиться…»

Батюшин сыграл на финансовых затруднениях Редля, связанных с его сексуальной ориентацией. Расчёт был точен. Агент российской разведки Август Пратт узнал все подробности о гомосексуальной связи Редля с одним молодым офицером и решил использовать эти данные для шантажа Редля. В пользу своих «доводов» Пратт предложил также ещё ежемесячное вознаграждение. Так произошла вербовка офицера Генерального штаба.

Первым заданием Редля стало составление планов двух фортов крепости Перемышль в Галиции. Помимо гонорара он требует, чтобы русская секретная служба направила в Австро-Венгрию «агента на заклание», разоблачение которого Редль мог бы приписать своему отделу. Этот приём практиковался на протяжении нескольких лет. Редль выдавал военные секреты, а русская разведка снабжала его не только деньгами, но и агентами, которых он разоблачал одного за другим, что увеличивало его авторитет в глазах начальства.

Редль сыграл решающую роль в провале австро-венгерской агентурной сети в России. Более того, его действия практически парализовали контрразведку. Но, несмотря на провалы, никому и в голову не приходило заподозрить Редля в предательстве. Конспиративные встречи Редль проводил крайне осторожно. Его контакты с русскими происходили не в Вене, а, как правило, в шикарном карлсбадском «Гранд-отеле Пупп». Среди переданных Редлем документов были секретные планы ведения возможных боевых действий в случае вооружённых конфликтов, а также относящиеся к ним секретные инструкции, карты Генерального штаба, мобилизационные инструкции, документы о численности войск, анализы манёвров и военно-технические характеристики. Благодаря щедрым гонорарам, этот офицер, не вылезавший из долгов, теперь принадлежал к сливкам общества. Он становится завсегдатаем фешенебельных венских ресторанов, разъезжает в дорогих лимузинах с ливрейным шофёром, держит несколько верховых лошадей, живёт в роскошном особняке.

Не забывает он и своего возлюбленного, улана Штефана Хоринке, который был зацепкой для русской разведки. Редль дарит ему спортивную машину, пару скакунов и оплачивает его квартиру, он даже назначает своему другу фиксированный месячный оклад и смотрит сквозь пальцы на его связи с девушками.

Чтобы объяснить столь внезапное изменение образа жизни, Редль распространил слух о смерти богатой тётки, якобы завешавшей ему наследство. Его начальников такое объяснение удовлетворило, хотя было известно, что один из его братьев, скромный чиновник, живущий в Лемберге, едва сводил концы с концами.

По некоторым сведениям, в отдельные годы Редль получал от русской разведки вознаграждение, превосходившее годовой бюджет всего разведбюро. Русское верховное командование очень ценило его. Через Редля в Генштаб австрийских войск попадали ложные данные о русском военном потенциале, в частности, нашей разведке удалось существенно занизить данные о стратегических резервах российской армии.

Редль пользовался высоким авторитетом не только как руководитель разведбюро, но и как эксперт, привлекавшийся при ведении дел о шпионаже. Вот что вспоминает о своей первой встрече с Редлем военный прокурор подполковник юридической службы в отставке доктор Ганс Зелигер:

«Я познакомился с Редлем в 1904 году. Он был любезен, настоящий джентльмен. Когда нас представили друг другу, он пожал мне руку и сказал: „Я рад, что такой молодой военный юрист, как ты, сразу получил возможность участвовать в одном из самых громких шпионских процессов. Здесь ты многому научишься, а я по ходу нашего сотрудничества буду охотно помогать тебе в профессиональном смысле…“ Во время моего многомесячного пребывания в Галиции мы встречались едва ли не каждый вечер. Потягивая дорогое вино и попыхивая сигарой, Редль, обычно избегавший общения с армейскими офицерами, выказывая тем самым некую благородную неприступность, делался разговорчивым.

— …Несмотря на моё немецкое имя, я русин, — заявлял он, — Говорить по-немецки я научился по-настоящему лишь в средней школе. Мой отец работал сначала на железной дороге, потом в полиции и наконец в военной прокуратуре при Главном штабе в Лемберге. Там он отвечал за содержание арестованных военнослужащих. Я появился на свет в 1864 году, я был вторым ребёнком. Можешь вообразить, какое у меня было детство: мать рожала одного младенца за другим, а отец получал всего пятьдесят пять гульденов в месяц!

Редль задумчиво раскурил сигару, затем протянул и мне изящный портсигар с серебряными инициалами „А.Р.Я.“. Он медленно наполнил наши бокалы и продолжил:

— В народной школе я учился на „отлично“ по всем предметам. Поэтому понятно, почему отец так хотел дать мне высшее образование. Он мечтал, чтобы я стал военным следователем или священником. О большем он, мелкий военный чиновник, живущий только на жалованье и не имеющий офицерского звания, и мечтать не мог. — Редль сделал ещё пару глотков и смерил меня холодным взглядом. — Однако я, как видишь, не стал ни тем ни другим… — Он тихонько рассмеялся. — Хотя я то и дело сталкиваюсь с вами, военными прокурорами. К счастью, только как эксперт. Мой дядя по материнской линии имел чин пехотного капитана и служил в гарнизоне города Черткова. Однажды он приехал к нам на побывку и убедил отца, что для меня самой перспективной и недорогой стала бы подготовка к военной карьере. Мне было четырнадцать лет, когда я успешно сдал приёмные экзамены в Лембергскую кадетскую школу. Там я был самым молодым воспитанником вплоть до заветного дня присвоения чина заместителя юнкера. А потом однажды на шикарном балу в Вене меня, ещё совсем молодого обер-лейтенанта, представили тогдашнему премьер-министру графу Бадени. Он заговорил со мной по-польски, я ответил ему настолько правильно, что он принял меня за поляка. Позднее, из разговора с начальником Генштаба бароном Беком, я узнал, что премьер Бадени упомянул о старательном галицийском офицере, который как будто несёт в своём ранце маршальский жезл…»

Авторитет и власть Редля постоянно росли. Он умело использовал в интересах своей службы самые современные достижения криминалистики. Его тесные контакты с прокурорами и высокими чинами уголовной полиции, и прежде всего личная дружба с генеральным прокурором доктором Поллаком, открывали перед ним широкие возможности для приобретения опыта, хотя он и не обладал специальной профессиональной подготовкой. Несколько выигранных им судебных процессов по шпионажу принесли ему славу выдающегося специалиста в этой области.

Первым делом, к которому привлекли Редля, было разоблачение одного шпиона, которое молодой генштабист провёл очень остроумно и хладнокровно. Вскоре уже нельзя было представить себе ни одного мало-мальски значительного процесса о шпионаже, в котором он бы не участвовал. Он был автором ряда важных служебных инструкций, в том числе руководства по вербовке и проверке тайных агентов, нормативов по разоблачению шпионов внутри страны и за рубежом, схемы добывания разведданных.

В 1909 году Редль, уже в чине полковника, получает в знак признания выдающихся заслуг орден Железной короны III степени. Если бы начальник Генштаба не решил направить его в Прагу, то в 1909 году он почти наверняка стал бы руководителем разведбюро. Год спустя полковник Август фон Урбански-Острымеч отзывался о нём так: «Редль хорошо знает своих сотрудников да и вообще разбирается в людях. Ему также прекрасно знакомы условия службы и взаимоотношения в Генеральном штабе. Всё это, в сочетании с благородным образом мыслей, тактом и умелым обхождением с людьми, делает его достойным не только должности начальника разведбюро или штаба корпуса, но даже поста начальника оперативного управления».

В связи с обострением политической ситуации русская разведка запросила у Редля копии новейших планов развёртывания вооружённых сил против Сербии и России. Но этих планов нет в распоряжении секретной службы, они хранятся в оперативном управлении Генштаба. Эту сложную задачу Редль решает следующим образом. За представление планов развёртывания всей императорской и королевской армии он требует от русских, помимо гонорара, также информацию о шести важных русских агентах. Сделка удаётся блестяще: русские агенты разоблачены, а фотокопии документов Генерального штаба, уложенные в дипкурьерский чемодан русского военного атташе, отправляются в Варшаву.

Тем временем служебный рост Редля продолжается. В мае 1912 года ему присваивают чин полковника, а в октябре 1912 года, вскоре после начала Балканской войны, за заслуги перед разведбюро его повышают и переводят в Прагу на должность начальника штаба VIII армейского корпуса, хотя неофициально он остаётся сотрудником разведбюро. В его обязанности входит и оперативное планирование, по крайней мере на корпусном уровне, что очень радует русских. В новой должности Редлю сложно встречаться со связными иностранных разведок, поэтому большинство заданий и денежные переводы из соображений безопасности теперь пересылаются по почте. Согласившись на это, Редль допустил роковую ошибку: он упустил из виду давние австрийские традиции перлюстрирования корреспонденции.

Возможно, впрочем, разоблачение Редля было случайностью. Он забыл (!) своевременно забрать на почте присланный на другое имя конверт с очередным гонораром от русской разведки. Подозрительный конверт переслали в полицию, оттуда — в разведбюро. На конверте значилось два подставных адреса русской разведки. Австрийские спецслужбы установили за почтой наблюдение. Почтовый служитель должен был подать знак, когда придут за пакетом.

Ловушка почти захлопнулась, когда полковник Редль, переодетый в штатское, явился на почту за пакетом. Однако полицейские замешкались с арестом, Редль вскочил в такси и успел скрыться. Его погубило то, что он выронил клочки почтовых квитанций и футляр от карманного ножа. Водитель такси, допрошенный в тот же день, запомнил название отеля, куда он отвозил таинственного пассажира. Полицейский инспектор попросил портье положить футляр от ножа на столике в холле так, чтобы он бросался в глаза каждому входящему. Редль попался на эту приманку: он забрал футляр.

Полицейские всё же не решились арестовать офицера такого ранга без согласия коменданта города. Тот, в свою очередь, предоставил право разобраться в этом щекотливом деле коллегам Редля.

Поздним вечером 25 мая 1913 года в отель, где остановился Редль, прибыла комиссия, в состав которой вошли заместитель начальника Генерального штаба генерал-майор Хефер, начальник разведбюро полковник фон Урбански, руководитель агентурной группы майор Ронге и старший военный прокурор Ворличек. Дверь открыл сам Редль. Как раз перед этим он закончил писать прощальные письма брату и командующему корпусом. Редль сказал вошедшим: «Господа, я знаю, почему вы пришли. Я погубил свою жизнь и прошу вас позволить мне уйти из неё».

Перед смертью Редль рассказал майору Ронге о своей деятельности в качестве агента России и заверил его, что работал без сообщников. Затем он попросил дать ему револьвер. Члены комиссии вышли из комнаты. Прошло более четырёх часов. Выстрела никто не слышал. Обеспокоенные непредвиденной возможностью побега Редля, они вернулись в комнату. Полковник Редль лежал на полу. Его висок был пробит пулей.

Генеральный штаб попытался сохранить эту историю в тайне, но уже утром 26 мая 1913 года венские газеты напечатали короткую заметку, в которой говорилось, что полковник Редль в припадке помешательства лишил себя жизни. После необходимого вскрытия тело покойного доставили в морг венского гарнизонного госпиталя. Но вскоре поползли слухи о том, что самоубийство совершено не из-за психического расстройства, и постепенно вся история жизни полковника Редля стала достоянием гласности.

«ОКО ДНЯ»

Жизнь танцовщицы и двойного агента Мата Хари, пожалуй, лучше всего характеризует её краткий ответ на патриотический упрёк любовника-француза, узнавшего о том, что её благосклонностью пользуется немецкий банкир. «Физиология та же», — сказала она с известной долей цинизма. Возможно, это анекдот, намеренно принижавший образ легендарной дивы. Как известно, она была знаменита ещё при жизни. Среди историков нет единого мнения о том, была её деятельность в качестве двойного агента следствием её нравственной слабости и цинизма или, наоборот, верхом актёрского дарования, ума и способности использовать людей и ситуацию в своих целях.

Маргарет Гертруда Зелле, вошедшая в историю под именем Мата Хари, родилась в августе 1876 года в Леэвардене, столице самой северной нидерландской провинции Фрисландия, в семье шляпочника. Она выросла писаной красавицей с отличной фигурой, большими глазами и чёрными волосами. Вероятно, в юности с ней было немало проблем, раз родители отправили семнадцатилетнюю девушку в Гаагу под присмотр дяди, славящегося своей строгостью.

Опека со стороны родственника скоро наскучила Маргарет, и она стала искать способ зажить самостоятельной жизнью. Для девушки той поры единственным выходом было замужество. Просматривая газету с брачными объявлениями, Маргарет в качестве возможного жениха выбрала офицера из Голландской Восточной Индии, находящегося в отпуске на родине. Маргарет пишет ответное письмо. Первая же встреча обнадёживает обе стороны. Имя её избранника — Рудольф Маклид, он почти на двадцать лет старше Маргарет и происходит из старинного шотландского рода.

Через полтора года после свадьбы Маргарет разрешается сыном. Вскоре семья переезжает в Голландскую Индию, на место службы Маклида-старшего. Жизнь на новом месте не складывается. Постоянная ревность мужа, смерть сына, тропический климат — всё ускоряет разрыв между Маргарет и Маклидом. Париж становится сном наяву для разочаровавшейся в семейной жизни молодой женщины. Пройдёт несколько лет, и Маргарет, ставшая уже знаменитой танцовщицей, на вопрос корреспондента, почему она оказалась именно во французской столице, ответит: «Не знаю, но я думаю, что всех жён, сбежавших от мужей, тянет в Париж».

После развода, без средств к существованию, с родившейся ещё на Яве дочкой на руках, Маргарет действительно едет в столицу Франции, где намеревается стать натурщицей. Но уже через месяц она возвращается в Голландию. Карьера натурщицы не удалась по причине того, что у неё оказалась… слишком маленькая грудь.

Однако Маргарет не сдаётся и в 1904 году делает вторую попытку. Теперь судьба более милостива к ней: в Париже она находит себе работу в школе верховой езды при знаменитом цирке Молье, здесь ей пригодилось умение обращаться с лошадьми, полученное в Ост-Индии. Месье Молье посоветовал ей воспользоваться своей красотой и попытать счастья в роли исполнительницы восточных танцев. Маргарет, которая хорошо говорила по-малайски и в Ост-Индии часто наблюдала местных танцовщиц, послушалась неожиданного совета, и это принесло ей всемирную славу.

Её дебют состоялся в конце января 1905 года на благотворительном вечере в салоне русской певицы госпожи Киреевской. Зрители восприняли Маргарет с восторгом. Она любила рассказывать таинственную историю, как в буддийских храмах Дальнего Востока её приобщали к священным танцевальным обрядам. Быть может, эти фантазии также способствовали её успеху, но у Маргарет действительно был врождённый талант.

На первых порах она выступает под именем леди Маклид. Её успех растёт. Газета «Курьер франсэ» писала, что, даже оставаясь неподвижной, она околдовывает зрителя, а уж когда танцует, её чары действуют магически.

Одним из самых преданных её поклонников был месье Гимэ, богатейший промышленник и большой знаток искусства. Для размещения своей частной коллекции он построил знаменитый музей восточного искусства Мюзэ Гимэ. Ему приходит в голову экстравагантная идея: он устраивает выступление яванской танцовщицы среди экспозиции в своём музее. В рекламных целях эксцентричной танцовщице придумывается новое имя — Мата Хари, что в переводе с яванского означает «око дня», то есть «солнце». Она появилась перед зрителями в роскошном восточном одеянии, взятом из коллекции месье Гимэ, но во время танца постепенно сбросила с себя одежду, оставив лишь нитки жемчуга и сверкающие браслеты.

Этот день, 13 марта 1905 года, изменяет всю дальнейшую жизнь Маргарет. В числе избранных гостей на представлении присутствуют послы Японии и Германии. В то время выступление нагой танцовщицы было сенсацией. Вскоре весь Париж лежал у ног прелестной Мата Хари.

Маргарет признавала в своих мемуарах, что она никогда не умела танцевать и что публику привлекло не искусство танца, а то, что она первой отважилась предстать перед ними без одежды.

18 марта 1905 года газета «Ля пресс» написала: «Мата Хари воздействует на вас не только движениями своих ног, рук, глаз, губ. Не стеснённая одеждами, Мата Хари воздействует игрой своего тела». Её бывший супруг между тем комментировал её успех по-своему: «У неё плоскостопие, и она абсолютно не умеет танцевать».

В 1905 году Мата Хари выступила тридцать раз в самых роскошных салонах Парижа, в том числе три раза в особняке барона Ротшильда. Один из своих величайших триумфов она испытывает в августе 1905 года в прославленном театре «Олимпия». Мата Хари покорила Париж. Вот что писал 2 мая 1905 года парижский выпуск «Нью-Йорк геральд»: «Невозможно себе представить более благородную постановку индийской религиозной мистерии, чем это было сделано здесь».

В январе 1906 года она получает двухнедельный ангажемент на выступление в Мадриде. Это были её первые зарубежные гастроли. Затем Мата Хари едет на Лазурный берег — Опера Монте-Карло пригласила её танцевать в балете Массне «Король Лагорский». Это был очень важный момент в её карьере, ведь Опера Монте-Карло, наряду с парижской, относится к числу ведущих музыкальных театров Франции.

Премьера балета прошла с огромным успехом. Пуччини, находившийся в это время в Монте-Карло, посылает ей в отель цветы, а Массне пишет: «Я был счастлив, когда смотрел, как она танцует!»

В августе 1906 года Мата Хари отправляется в Берлин. Там она становится любовницей богатейшего помещика лейтенанта Альфреда Киперта. Он приглашает её в Силезию, где с 9 по 12 сентября проводятся манёвры кайзеровской армии. В конце 1906 года Мата Хари танцует в венском «Сецессионс-зале», а затем в театре «Аполлон». Уступая резким протестам Церкви, она вынуждена надевать облегающее трико.

Некий предприимчивый нидерландский сигаретный магнат выпускает сигареты «Мата Хари», широко разрекламировав их следующим образом: «Новейшие индийские сигареты, отвечающие взыскательному вкусу, изготовлены из лучших сортов табака с острова Суматра».

Расставшись с Кипертом, Мата Хари в начале декабря 1907 года возвращается в Париж, где снимает номер в фешенебельном отеле «Морис». Она разбогатела и теперь выступает лишь в представлениях, устраиваемых с благотворительной целью. Её слава соперничает со славой американской танцовщицы Айседоры Дункан.

В январе 1910 года Мата Хари снова гастролирует в Монте-Карло. С июня 1910 и до конца 1911 года она целиком погружается в личную жизнь. У неё роман с парижским биржевым маклером Руссо, с которым она живёт в замке на Луаре. Маргарет до умопомешательства влюбилась в этого человека и ради него готова отказаться от триумфальных выступлений. Но когда дела Руссо пошатнулись, она оставляет его и снимает живописно расположенную виллу в парижском предместье Нейи-сюр-Сен.

В это время сбывается её давнишняя мечта — знаменитый миланский оперный театр «Ла Скала» ангажирует её на зимний сезон 1911/12 года. Авторитетная газета «Корьере де ла серра» называет её мастером танцевального искусства, наделённым даром мимической изобретательности, неисчерпаемой творческой фантазией и необыкновенной выразительностью.

Однако, несмотря на триумф на лучших сценах мира, избалованная танцовщица с ещё большим успехом проматывает деньги и начинает испытывать материальные затруднения. В летний сезон 1913 года Мата Хари вновь выступает в Париже в новом спектакле, поставленном на подмостках «Фоли бержер». Там она танцует хабанеру. Спектакли снова идут при полных аншлагах.

Весной 1914 года она вновь едет в Берлин, где встречает лейтенанта Киперта. 23 марта 1914 года она подписывает с берлинским театром «Метрополь» контракт на участие в балете «Похититель миллионов», премьера которого назначена на 1 сентября.

Но за месяц до намеченной даты премьеры начинается война. То, что в канун войны, 31 июля 1914 года, Мата Хари находится в Берлине, к тому же ужинает в ресторане с высокопоставленным полицейским чином, впоследствии будет использовано как доказательство её шпионской деятельности в пользу Германии.

Мата Хари писала: «Однажды вечером, в конце июля 1914 года, я ужинала в кабинете ресторана с одним из моих поклонников, одним из руководителей полиции фон Грибалем (он руководил зарубежным отделом). Внезапно до нас донёсся шум какой-то манифестации. Грибаль, который ничего о ней не знал, вышел со мной на площадь. Перед императорским дворцом собралась огромная толпа. Все выкрикивали: „Германия превыше всего!“»

Поскольку Германия и Франция теперь находятся в состоянии войны, Маргарет решила вернуться в Париж через нейтральную Швейцарию. 6 августа 1914 года она отправляется в Базель. Но на швейцарской границе она сталкивается с неожиданным препятствием: через границу разрешили переправить только её багаж, а она сама не может въехать в Швейцарию, так как у неё нет необходимых документов. Ей приходится вернуться в Берлин.

14 августа 1914 года она отправляется во Франкфурт-на-Майне, чтобы в тамошнем нидерландском консульстве получить документ на право выезда в нейтральную Голландию. По прибытии в Амстердам она попадает в довольно затруднительное положение, поскольку её гардероб либо ещё в Швейцарии, либо довольно медленно едет в Париж. В Амстердаме у неё нет знакомых и у неё очень мало денег. Все её состоятельные друзья и покровители уже призваны в армию, а о получении театрального ангажемента не приходится даже мечтать. Несмотря на это, Мата Хари поселяется в дорогом отеле «Виктория».

Мата Хари писала: «Снова оказавшись на родине, я почувствовала себя просто ужасно. У меня совершенно не было денег. Правда, в Гааге жил один мой очень богатый поклонник, его фамилия ван дер Капеллен. Но я хорошо знала, какое значение для него играет одежда, поэтому не стала разыскивать его, пока не обновила свой гардероб. Положение было сложным, поэтому однажды, выходя из церкви в Амстердаме, я позволила некоему незнакомцу заговорить со мной. Он оказался банкиром по имени Генрих ван дер Шельк. Он стал моим любовником. Он был добрым и чрезвычайно щедрым. Я выдавала себя за русскую, поэтому он счёл своим долгом знакомить меня с достопримечательностями страны, которую я знала лучше его».

Ван дер Шельк оплачивает гостиницу и счета. Мата Хари проводит с банкиром несколько безоблачных недель. Теперь она может подумать и о возобновлении контактов со своим давним поклонником бароном ван дер Капелленом.

Но прежде ван дер Шельк знакомит её с неким господином Верфляйном, который сыграет решающую роль в её судьбе. Живя в Брюсселе, он ведёт обширные дела с германскими оккупационными властями и является близким другом нового германского генерал-губернатора барона фон Биссинга. Через Верфляйна Мата Хари в начале 1915 года познакомилась с консулом Карлом Г. Крамером, руководителем официальной германской информационной службы в Амстердаме, под крышей которой скрывается отдел германской разведки III-b.

Мата Хари на время возобновляет контакты с бароном ван дер Капелленом, который помогает тридцатидевятилетней танцовщице преодолеть её финансовые затруднения. Благодаря его помощи в конце сентября 1914 года она снимает в Гааге небольшой дом, а ещё через несколько недель ей удаётся получить ангажемент Гаагского королевского театра. Но привычка жить на широкую ногу приводит к тому, что ей постоянно не хватает денег. В конце осени 1915 года германская секретная служба III-b завербовывает Мата Хари.

Более четверти века спустя, когда шла уже следующая мировая война, майор в отставке фон Репель, который в Первую мировую войну руководил центром военной разведки «Запад», признаётся, что он был куратором Мата Хари. В письме от 14 ноября 1941 года к бывшему сотруднику контрразведки рейхсвера, генерал-майору в отставке Темпу, он писал: «Выйти на Мата Хари удалось через барона фон Мирбаха, который, будучи рыцарем ордена иоаннитов, был предан офицеру-разведчику. Последний как раз порекомендовал H-21 (кодовый номер Мата Хари) шефу службы III-b. Тогда я ещё работал в центре военной разведки „Запад“ в Дюссельдорфе и был вызван по телефону к полковнику Николаи в Кёльн, где состоялась первая беседа между H-21 и полковником Николаи. Как Мирбах, так и я советовали не пускать в Германию H-21, которая тогда жила в Гааге. Но шеф III-b настоял на своём».

Вернер фон Мирбах, давний поклонник танцовщицы, служил в штабе 3-й армии, которая в 1915 году сражалась в Шампани. Ему стало известно о бедственном положении Мата Хари, и он решил завербовать её и сделать агентом III-b, учитывая, что она вращалась в высших кругах Парижа. Его офицер-разведчик, капитан Гоффман, немедленно доложил об этом руководителю службы разведки майору Николаи. Теперь в дело включается консул Крамер, уже знакомый с Мата Хари. По его мнению, она не откажется от хорошо оплачиваемой секретной службы, и Николаи даёт указание вызвать её в Кёльн. Положение на фронте в это время было тяжёлым, к тому же немцы опасались скорого наступления противника, так что следовало поторопиться. Мата Хари сумела расположить к себе офицеров секретной службы, и Николаи приказывает немедленно приступать к её обучению по ускоренной программе.

Майор фон Репель: «В дальнейшем Мата Хари часто рассказывала мне, что её заметили уже при переходе границы в Зевенааре. Среди сопровождавших её людей была горничная-мулатка из Индии, которая, быть может, тоже играла двойную роль. Шеф III-b откомандировал H-21 из Кёльна во Франкфурт-на-Майне, где её устроили в отеле „Франкфуртер гоф“. А я и фрейлейн доктор Шрагмюллер остановились в отеле „Карлтон“. Я должен был за несколько дней проинструктировать H-21 по политическим и военным вопросам. Фрейлейн доктор должна было определить время поездки H-21, а также проинструктировать её относительно ведения наблюдений и способов передачи информации. Когда мы начали инструктаж по применению особых химических чернил, в помощь мне был прислан господин Хаберзак из разведцентра в Антверпене. В дальнейшем мы вдвоём стали обучать её химической переписке текстов и таблиц. Тогда же состоялся разговор с руководителем III-b в отеле „Домх-отель“, недалеко от Кёльнского собора. При разговоре присутствовали только Фрейлейн доктор и я. Получив новые задания, мы вернулись во Франкфурт-на-Майне. Старший официант отеля „Франкфуртер гоф“ раньше работал старшим официантом в парижском отеле „Ритц“. Он сразу узнал Мата Хари и, как мы узнали на следующий день, вечером пригласил её в гости к себе домой. По возможности я должен был проводить инструктаж Мата Хари за городом, под видом проулок, когда за нами никто не наблюдал. Во время одной из таких прогулок она сказала, что, наверное, ей не стоило ходить в гости к обер-кельнеру и что интерес к ней этого человека вообще внушает ей сильные опасения. Похоже, что она ещё с парижских времён задолжала ему какие-то деньги: я своими глазами видел, как она передавала ему чек».

По окончании инструктажа Мата Хари уехала обратно в Гаагу. Её первым заданием было выяснение в Париже ближайших планов наступления союзников. Кроме того, во время поездки и пребывания в районах, представляющих интерес в военном отношении, она должна была выяснить, где происходят передвижения войск. Её обязали поддерживать постоянную связь с двумя координационными центрами германской разведки против Франции: с центром «Запад» в Дюссельдорфе, руководимым майором фон Репелем, и агентурным центром германского посольства в Мадриде, возглавляемым майором Арнольдом Калле.

Вскоре после возвращения Мата Хари навещает консул Крамер. Позднее, на допросе, она рассказала об этой встрече так, словно она произошла в мае 1916 года, то есть до второй поездки во Францию: «Консулу стало известно, что я запросила въездную визу. Он начал разговор: „Я знаю, вы собираетесь поехать во Францию. Не согласились бы вы оказать нам определённые услуги? Нам бы хотелось, чтобы вы собрали там для нас информацию, которая, на ваш взгляд, могла бы нас заинтересовать. В случае вашего согласия я уполномочен уплатить вам 20000 франков“. Я сказала ему, что сумма довольно скромная. Он согласился и добавил следующее: „Чтобы получить больше, вы должны сначала доказать, на что вы способны“. Я попросила немного времени на раздумье. Когда он ушёл, я подумала о своих дорогих шубах, задержанных немцами в Берлине, и решила, что будет справедливо, если я вытяну из них максимум того, что смогу. Поэтому я написала Крамеру: „Я всё обдумала. Можете принести деньги“. Консул пришёл немедленно и выплатил обещанную сумму во французской валюте. Он сказал, чтобы я писала ему чернилами для тайнописи. Я возразила, что это будет для меня неудобно, поскольку теперь мне придётся подписываться своим настоящим именем. Он ответил, что есть такие чернила, которые никто прочесть не сможет, и добавил, чтобы я подписывала свои письма H-21. Затем он передал мне три небольших флакона, помеченных цифрами 1, 2, 3. Получив от месье Крамера 20000 франков, я вежливо выпроводила его. Уверяю вас, что из Парижа я никогда не написала им и полуслова. Кстати говоря, эти три флакона, вылив их содержимое, я бросила в воду, едва наш пароход подошёл к каналу, идущему из Амстердама в Северное море».

Британские агенты знают о деятельности Крамера в рамках III-b и следят буквально за каждым его шагом. Они сообщили в лондонский центр о визите консула к Мата Хари. В декабре 1915 года она прибывает во Францию. Ей пришлось ехать через Англию, так как Бельгия была оккупирована немцами.

Прибыв в Париж, она снимает номер в «Гранд-отеле» и приступает к выполнению своей миссии. Встречаясь со старыми знакомыми, Мата Хари пытается в светской болтовне узнать у них всевозможную интересную информацию. Среди её друзей и бывший военный министр Адольф Мессими, и лейтенант Жан Аллор, который служит в военном министерстве, наконец, и Жюль Камбон, генеральный секретарь министерства иностранных дел. Ночью она тоже не теряет зря времени, встречаясь со многими французскими и британскими офицерами.

Вскоре у неё складывается довольно полная картина намерений союзников на германском фронте. В конце года она сообщает германскому агенту, что, по крайней мере в ближайшее время французы не планируют наступательных операций. Это донесение подтверждает информацию, полученную из других источников. Поэтому германское командование готовит очередное наступление лишь к началу 1916 года.

Германская секретная служба тем временем начинает дезинформационную операцию. Она распространяет всевозможные слухи и инсценирует передвижения войск, чтобы создать впечатление, будто немцы готовят крупное наступление одновременно в Эльзасе и Фландрии. С помощью этих отвлекающих манёвров руководству германской армии удаётся скрыть подготовку к наступлению на Верден, намеченному на февраль 1916 года.

Из Парижа Мата Хари отправляется в Испанию. Эта поездка носила разведывательный характер — она получила задание провести наблюдения на железнодорожных узлах Центральной и Южной Франции за перемещениями военных эшелонов и за скоплениями войск. 11 января 1916 года Мата Хари достигает франко-испанской, пограничной станции Андэй, а ещё через сутки прибывает в Мадрид. Она останавливается в «Палас-отеле» и связывается с военным атташе германского посольства майором Калле, чтобы передать информацию о том, что видела и слышала во время путешествия. Эта информация, видимо, показалась майору настолько важной, что он распоряжается немедленно передать её консулу Крамеру в Амстердам. Радиограмма, как всегда, шифруется кодом министерства иностранных дел.

Никто не догадывается, что британская служба радиоподслушивания перехватывает его донесение и передаёт его своим агентам. Расшифровка германских радиограмм не представляет для англичан особого труда, поскольку Александр Сцек из немецкого радиоцентра в Брюсселе между ноябрём 1914 года и апрелем 1915 года постепенно переписал и передал британской разведке всю кодовую книгу германского МИДа.

Британская служба МИ-6 может без особых затруднений установить, какой именно агент поехал из Парижа через Андэй в Мадрид, чтобы затем сообщить о своих наблюдениях военному атташе Калле. Перехваченная радиограмма подтверждает выводы, сделанные недавно службой МИ-6, что Мата Хари завербована германской разведкой. После беседы в Мадриде она через Португалию возвращается в Гаагу, где её с нетерпением ожидает старый друг барон ван дер Капеллен.

Но Мата Хари хочет вернуться в Париж. Поэтому она подаёт прошение на выдачу ей нового голландского паспорта на имя Маргарет Зелле-Маклид. 15 мая 1916 года ей выдают паспорт. Въездную визу во Францию она также получает без проволочек. Однако британское консульство отказывает ей в визе для краткосрочного пребывания в Англии. На запрос нидерландского МИДа Лондон по телеграфу сообщает, что у Форин Офис есть свои причины, по которым допуск в Англию этой дамы нежелателен. Про телеграфный ответ из Лондона ей ничего не говорят. Поэтому она всё-таки решает ехать во Францию, но не через Англию, а через Испанию.

24 мая 1916 года Мата Хари садится в Гааге на пароход «Зеландия» и следует на нём до испанского порта Виго. Неизвестно, встретилась ли она на этот раз в Мадриде с майором Калле. Во всяком случае, 16 июня 1916 года через пограничную станцию Андэй Мата Хари пытается въехать во Францию. Но французские пограничники неожиданно отказываются впустить её. Они говорят, что причина запрета на её въезд во Францию им неизвестна. Тогда она пишет своему старому другу месье Жюлю Камбону, генеральному секретарю французского МИДа, второму человеку в этом министерстве. Но уже на следующий день, даже не успев отправить письмо, она узнаёт, что может беспрепятственно въехать во Францию. Подобное поведение французских властей не насторожило её, и она с радостью отправляется в Париж.

Предполагая остаться во французской столице на довольно длительный срок, Мата Хари снимает квартиру на фешенебельной авеню Анри Мартэн. Она случайно узнаёт, что её друг офицер царской армии штабс-капитан Вадим Маслов проходит курс лечения на курорте Виттель в Вогезах. Этот курорт расположен в запретной фронтовой зоне, поэтому Мата Хари пытается через лейтенанта Жана Аллора из военного министерства получить специальный пропуск, дающий право на въезд туда. Лейтенант посоветовал ей обратиться к его другу в военное бюро по делам иностранцев.

Далее следует весьма знаменательное событие. Неизвестно, то ли по чистой случайности, то ли французы намеренно дали ей неправильный номер комнаты, то ли она сама поступила так по указанию германской секретной службы, но так или иначе она оказывается лицом к лицу с капитаном Ладу, шефом французской контрразведки. Он расспрашивает Мата Хари об её отношениях с лейтенантом Аллором и штабс-капитаном Масловым. Такой поворот дела был для неё явно неожиданным. Она спросила: «Так вы завели на меня дело?» В ответ Ладу сказал: «Я не верю сообщению англичан, что вы шпионка». Более того, он пообещал помочь получить пропуск в запретную зону. Мата Хари уже собиралась попрощаться, но тут капитан Ладу предлагает ей стать французским агентом и спрашивает, сколько она бы хотела получить за такое сотрудничество. Она просит дать ей время на размышление.

Через два дня Мата Хари получает пропуск в Виттель. Потом она посещает одного из своих друзей, дипломата Анри де Маргери, занимающего высокий пост в министерстве иностранных дел. Мата Хари просит его совета относительно предложения Ладу.

Мата Хари: «Месье де Маргери сказал, что задания такого рода очень опасны. Впрочем, с его точки зрения и вообще с позиции француза, уж если кто и в состоянии оказать его стране такую услугу, то это, безусловно, я».

Мата Хари отправляется в Виттель, где живёт с 1 по 15 сентября 1916 года. Она проводит время в обществе своего русского приятеля. Мата Хари понимает, что во Франции ей едва ли удастся действовать и дальше, оставаясь незамеченной. Агенты, которых к ней приставил Ладу, не замечают никаких подозрительных действий с её стороны, в частности, ни малейшего интереса к расположенной поблизости от курорта французской военно-воздушной базе Контрексевиль. В её тщательно перлюстрируемой почте также нет ничего подозрительного. После возвращения в Париж она сообщает Ладу о своей готовности быть его агентом. Ладу намерен отправить её в Бельгию, поэтому она говорит ему о своих хороших отношениях с неким месье Верфляйном, близким другом генерал-губернатора Бельгии.

Мата Хари: «Я напишу Верфляйну и поеду в Брюссель, прихватив свои самые красивые платья. Я буду часто посещать германское верховное командование. Это всё, что я могу вам обещать. Я не собираюсь оставаться там несколько месяцев подряд и размениваться по мелочам. У меня есть только один большой план, который я хотела бы осуществить. Только один».

Она имеет в виду, что любыми способами постарается добыть планы германского верховного командования, касающиеся ближайшего наступления. На вопрос, почему Мата Хари хочет помочь Франции, она отвечает: «Для этого у меня есть только одна причина — я хочу выйти замуж за того мужчину, которого люблю, и хочу быть независимой». Без лишней скромности она требует за свою работу миллион франков! Но Мата Хари говорит, что эта сумма должна быть выплачена после того, как Ладу убедится в ценности предоставленной информации. Ладу согласился на её условия, но отказался выплатить даже небольшой аванс. Он рекомендует ей вернуться через Испанию в Гаагу и там ожидать дальнейших распоряжений.

5 ноября 1916 года Мата Хари едет из Парижа в Виго. Ладу зарезервировал для неё каюту на пароходе «Голланд», который 9 ноября 1916 года выходит в море. По пути судно заходит в английский порт Фалмут. Здесь сотрудники Скотленд-Ярда после основательного допроса арестовывают её и доставляют в Лондон утром 13 ноября 1916 года, Англичане арестовали Мата Хари, приняв её за давно разыскиваемого германского тайного агента Клару Бендикс. Сэр Бэзиль Томсон, руководитель Скотленд-Ярда, лично расследует её дело.

Три дня спустя Томсон отправляет письмо посланнику Нидерландов в Лондоне следующего содержания: «Сэр, имею честь сообщить Вам, что женщина с фальшивым паспортом на имя Маргарет Зелле-Маклид, 2063, выданным в Гааге 12 мая 1916 года, содержится нами под арестом по подозрению в том, что она в действительности является германским агентом немецкой национальности, а именно Кларой Бендикс из Гамбурга. Она отрицает свою идентичность с указанным лицом. Мы предприняли меры по установлению состава преступления. На паспорте есть признаки возможной подделки. Она выразила желание написать Вашему превосходительству, для чего ей были предоставлены письменные принадлежности».

Через некоторое время Томсон убедился, что арестованная действительно не является Кларой Бендикс. Теперь он хочет выяснить, зачем ей необходимо попасть в Голландию. Мата Хари приводит шефа Скотленд-Ярда в изумление, заявив, что она находится в пути по секретному поручению французских спецслужб. Таким образом Томсон узнаёт, что его коллега в Париже, несмотря на сделанное ему конфиденциальное предупреждение, завербовал женщину, которая в картотеке разведки числится как немецкая шпионка.

Ладу, узнав от Томсона, что танцовщица рассказала ему про свою миссию, был крайне раздосадован и телеграфировал в Лондон: «Отправьте Мата Хари обратно Испанию». Говорят, будто Ладу дополнительно сообщил Скотленд-Ярду, что, по его данным, Мата Хари ехала в Голландию по заданию немцев.

Само собой разумеется, что Мата Хари ничего про эти телеграммы не знает, но по совету Томсона едет обратно в Испанию. Здесь 11 декабря 1916 года она отмечается в нидерландском консульстве, а затем возобновляет свой контакт с майором Калле и сообщает ему о своих приключениях в Англии. Хотя у неё вновь возникли финансовые затруднения, майор Калле на этот раз не хочет помогать ей за свой счёт. Он радирует Крамеру в Амстердам и просит перевести деньги для H-21 в Париж.

Вот что говорит по этому поводу уже знакомый нам майор фон Репель: «Когда Крамер прочитал эту телеграмму, он пришёл в отчаяние и сказал, что всё это плохо кончится».

Тем временем Мата Хари получила от майора Калле специальное поручение. Он хотел, чтобы время, которое ей ещё предстоит провести в Мадриде, она посвятила старшим французским офицерам, находящимся в испанской столице. На следующий день Мата Хари встречает в «Палас-отеле» полковника Данвиня из французского посольства. Он состоит в должности военного атташе и «по совместительству» руководит отделом шпионажа в Мадриде. Она чистосердечно рассказывает ему о своих приключениях в Фалмуте, о своём визите к майору Калле и сообщает, что всё ещё ждёт указаний из Парижа от капитана Ладу. В ответ полковник требует от неё как можно скорее раздобыть информацию о немецких субмаринах у берегов Марокко. Полковник Данвинь должен по служебным делам уехать в Париж, и в день его отъезда майор Калле посылает двойной шпионке в отель записку.

Мата Хари: «В записке он спрашивает, не соглашусь ли я в три часа пополудни выпить с ним чаю. Он был более холоден, чем обычно, словно бы узнал о моих встречах с полковником».

От Калле она узнаёт, что французы отправили из Мадрида радиограмму о германских субмаринах у марокканских берегов. «Нам известен их код», — добавил Калле. Эта информация и другие сведения от майора Калле, которые Мата Хари передаёт французской секретной службе, не соответствуют действительности и рассчитаны только на укрепление её позиций в глазах противника. За всю войну у немцев не было планов проведения каких-либо операций у побережья Марокко.

Тем временем Мата Хари получает письмо от одного из своих испанских друзей, сенатора Хуноя. Он предупреждает её, что некий французский агент посоветовал ему прекратить дружбу с ней. Через три недели, когда в Мадриде ей уже нечего было делать, она готовится к отъезду в Париж. Французская служба радиоперехвата, имеющая в своём распоряжении мощную радиостанцию на Эйфелевой башне, расшифровала радиограммы, которыми обменялись майор Калле и Амстердам: «Агент H-21 прибыл в Мадрид, был завербован французами, но отправлен англичанами обратно Испанию и просит денег и дальнейших указаний». Крамер отвечает: «Дайте ей указание вернуться во Францию и продолжить выполнение задания». От Крамера агент H-21 получает чек на пять тысяч франков.

Мата Хари уезжает из Мадрида 2 января 1917 года. В час прибытия её поезда в Париж полковник Данвинь должен выехать оттуда в Мадрид. На Аустерлицком вокзале она едва успевает обменяться с ним несколькими фразами. Полковник отвечает на её вопросы неохотно и довольно уклончиво. Капитан Ладу и её старый друг Жюль Камбон, генеральный секретарь МИДа, ведут себя крайне осторожно и взвешивают каждое слово.

От своего любовника Вадима Маслова, прибывшего в краткосрочный отпуск в Париж, Мата Хари узнаёт о том, что в русском посольстве в Париже его предостерегали от продолжения каких-либо отношений с «опасной шпионкой» Мата Хари. После отъезда Маслова Мата Хари начинает вести полную развлечений бурную жизнь, как будто хочет забыть все разочарования последних недель…

Утром 13 февраля 1917 года в дверь её номера в «Элизе-Палас-отеле» постучали. Открыв дверь, она увидела шестерых мужчин в форме. Это был шеф полиции Приоле и его подчинённые. Он предъявляет Мата Хари ордер на арест по обвинению в шпионаже. Её помещают в тюрьму Фобур-Сен-Дени в Сен-Лазаре. Она немедленно подаёт прошение руководству тюрьмы: «Я невиновна, и никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции. Ввиду этого прошу дать необходимые указания, чтобы меня отсюда выпустили».

На допросах у следователя Бушардона, растянувшихся на целых четыре месяца, присутствует только писарь, солдат Бодуэн. Адвокат Мата Хари, Клюнэ, допускается только на первый и последний из четырнадцати допросов, соответственно 13 февраля и 21 июня 1917 года. В материалах дела, помимо перехваченных радиограмм, имеется информация о результатах наблюдений агентов капитана Ладу, подтверждение Дисконт-банка о получении Мата Хари денег, присланных из-за рубежа, её личные документы и доказательства её попыток вернуться в Нидерланды, а также результаты анализа содержимого подозрительного тюбика и флакона чернил для тайнописи, которые можно приобрести только в Испании.

Мата Хари: «Это просто щелочной раствор, он используется для интимных целей. В прошлом декабре мне его прописал один мадридский врач».

Деньги, полученные ею через Дисконт-банк, по её показаниям, высланы бароном ван дер Капелленом. Следователь спрашивает её: «Когда вы в первый раз пришли в бюро нашей контрразведки на бульваре Сен-Жермен, 282, были ли вы в то время немецкой шпионкой?»

Мата Хари отвечает: «То обстоятельство, что я была в близких отношениях с некоторыми лицами, никоим образом не означает, что я занималась шпионажем. Я никогда не занималась шпионажем в пользу Германии. За исключением Франции, я не шпионила ни для одной другой страны. Будучи профессиональной танцовщицей, я, естественно, могла общаться с некоторыми людьми в Берлине, но без тех мотивов, которые вы, видимо, связываете с этим. К тому же ведь я сама назвала вам имена этих людей».

Во второй половине апреля 1917 года французам удаётся расшифровать несколько германских радиограмм, перехваченных станцией подслушивания на Эйфелевой башне и имеющих отношение к деятельности агента H-21.

Следователь Бушардон: «Внезапно всё дело представилось мне абсолютно ясным: Маргарет Зелле снабжала майора Калле целым рядом сообщений. Какими именно? Думаю, что не могу их огласить, поскольку всё ещё связан служебной присягой. Могу сказать только одно: они расценивались, в особенности нашим центром, как информация, отчасти содержащая важные факты. Для меня же они служили подтверждением того, что эта шпионка так или иначе была связана с определённым числом офицеров и что ей хватило хитрости задавать им некоторое вполне конкретные, и притом коварные, вопросы. Её связи в других кругах позволяли ей получать информацию о политической ситуации в нашей стране».

Но Мата Хари продолжает настаивать на том, что в Мадриде работала только для Франции и выманила у германского майора Калле важные сведения.

Капитан Бушардон: «Ведь вы же могли действовать иначе. Вам стало трудно продолжать жить в Мадриде и по-прежнему встречаться с майором Калле. Поскольку вы знали, что в любое время можете попасть в поле зрения наших агентов, вам поневоле пришлось задумываться, каким образом вы сможете объяснить всё это в случае необходимости. Таким образом, с целью мотивировать свои посещения майора и рассеять наши подозрения, вы неизбежно должны были делать вид, будто подбрасываете французам определённую информацию. Это основной принцип любой шпионской игры. Вы слишком умны, чтобы не учитывать этого».

Процесс начался 24 июля 1917 года и уже на следующий день суд присяжных приговорил Маргарет Гертруду Зелле к смертной казни. Услышав приговор, Мата Хари закричала: «Это невозможно! Это невозможно!» Клюнэ, её адвокат, падает перед президентом Пуанкаре на колени и безуспешно умоляет главу государства помиловать его подзащитную.

Корреспондент Генри Дж. Уэйлс из «Интернэшнл ньюс сервис» 15 октября 1917 года был свидетелем последних часов жизни знаменитой танцовщицы: «Она узнала об отклонении своего прошения о помиловании только на заре, когда из камеры тюрьмы в Сен-Лазаре её провели к стоящему у ворот автомобилю и повезли в казармы, где ожидала команда стрелков для приведения приговора в исполнение».

Когда автомобиль с приговорённой подъехал к Венсенским казармам, воинское подразделение уже было построено. В то время как патер Арбоз говорил с приговорённой, приблизился французский офицер. «Повязка», — шепнул он стоящим рядом монашенкам и подал им кусок материи. Но Мата Хари отказалась надевать повязку.

Она стояла выпрямившись и бесстрашно смотрела на солдат, когда священник, сёстры-монахини и адвокат удалились…

По команде солдаты щёлкнули затворами своих винтовок. Ещё одна команда, и они прицелились в грудь прекрасной женщины. Мата Хари оставалась невозмутимой, на её лице не дрогнул ни один мускул. Она видела офицера, отдававшего приказы, сбоку. Сабля взмыла в воздух и затем упала вниз. В то же мгновение прогремел залп. В тот момент, когда прогрохотали выстрелы, Мата Хари чуть подалась вперёд. Она стала медленно оседать. Медленно, как бы ленясь, она опустилась на колени, всё ещё высоко держа голову и с тем же спокойным выражением лица. Затем опрокинулась назад и, скорчившись, с лицом, обращённым к небу, застыла на песке. Какой-то фельдфебель подошёл к ней, достал револьвер и выстрелил в левый висок…

Майор фон Репель: «Что касается успехов, которых добилась H-21, то на этот счёт мнения сильно расходятся. Я считаю, что она умела очень хорошо наблюдать и составлять донесения, поскольку это была одна из самых умных женщин, каких я когда-либо встречал. Два или три письма, которые я получил от неё, содержали, насколько помнится, не очень значительные сообщения, написанные симпатическими чернилами. Но я вполне допускаю, что её действительно важные донесения перехватывались и вообще не доставлялись дальше. Она наверняка занималась шпионажем в пользу Германии, и я считаю, что её расстрел французами, к сожалению, был оправданным».

…Недавно, восемьдесят лет спустя, были открыты все материалы, касавшиеся дела Мата Хари. И стало ясно, что Мата Хари попросту играла роль шпионки и ничего, кроме сплетен и обычных постельных разговоров, никому и ничего не передавала. Но поплатилась за эту роль самым дорогим, что у неё было. Жизнью…

ПОЛЬСКИЙ КАЗАНОВА

Одним из самых громких шпионских скандалов является дело ротмистра Ежи Сосновского. В период между мировыми войнами ему удалось буквально на пустом месте создать агентурную сеть и несколько лет подряд успешно ею руководить.

В 1923–1924 годах разведотдел польского Генштаба (Двуйка) проводил операцию, целью которой было выяснение военных и политических планов Германии. Эта операция провалилась. Первый резидент в Берлине поручик Гриф-Чайковский понял, что получить хоть сколько-нибудь ценную информацию он не в состоянии. Тогда поручик предпринимает шаг сколь беспрецедентный, столь и бесперспективный: он просто является в штаб-квартиру абвера, заявляет, что он офицер польской разведки, и просит оказать ему содействие… Придя в себя от столь неожиданного визита, немецкие офицеры решают ему «помочь». Они вербуют нуждающегося в помощи поручика и начинают подбрасывать через него дезинформацию.

Но эта дезинформация была подготовлена настолько грубо, что II отдел сразу заподозрил неладное и отозвал Гриф-Чайковского. Его руководство предположило, что ему просто подсунули фальшивку, об истинном состоянии дел никто даже не догадывался.

На место провалившегося агента было решено отправить ротмистра Ежи Сосновского. Он родился 3 декабря 1896 года во Львове, в семье инженера-электрика, совладельца строительной фирмы. Ежи окончил гимназию, а после начала Первой мировой войны записался в 1-й уланский полк австро-венгерской армии. В декабре 1914 года ему присвоили чин лейтенанта, а в октябре 1917 года — обер-лейтенанта. В армии Сосновский получил разностороннее военное образование. Помимо кавалерийского училища он закончил офицерские стрелковые курсы, а затем сдал экзамен на право вождения аэроплана. Сразу же после воссоздания независимого Польского государства он записался в Кракове в 8-й уланский полк, а в сентябре 1919 года ему был присвоен чин ротмистра. Сосновский принимал участие в польско-советской войне 1920–1921 годов. Он был награждён четырьмя Крестами за отвагу. После окончания войны Сосновский перешёл на службу в штаб Варшавского корпуса.

На блестяще образованного офицера обратили внимание в военной разведке. Сосновского, который неоднократно выигрывал призы на скачках, тщательно инструктируют и отправляют в Берлин, куда он прибыл в марте 1926 года вместе с женой (она была старше его на восемнадцать лет) и шестью скаковыми лошадьми. В германской столице он выдаёт себя за богатого польского шляхтича и члена Международной лиги борьбы с большевизмом. Благодаря своим изысканным манерам, привлекательной внешности и щедрым субсидиям польской разведки, Сосновский быстро завоёвывает симпатии аристократических кругов. Он называет себя бароном Георгом фон Сосновским, рыцарем Налемским.

Вначале Сосновский вместе с женой поселился на окраине Берлина, недалеко от ипподрома Хоннегартен. Вскоре он становится его завсегдатаем и начинает сам выезжать на скаковую дорожку. Сосновский не упускает ни малейшей возможности завести знакомство с любителями верховой езды. В апреле 1926 года новоиспечённый барон встретил на ипподроме в Карлсхорсте одного из лучших наездников Европы обер-лейтенанта в отставке фон Фалькенхайна и его очаровательную молодую жену Бениту.

Сосновский: «Внезапно я почувствовал страсть к шпионажу. Ведь им можно увлечься так же сильно, как и спортом, это своего рода поединок умов. Моё задание в общих чертах состояло в следующем: найти доступ в штабы высшего эшелона. Но в конце концов, главная цель любого шпиона — проникнуть в кабинеты военного министерства. Недостатка в деньгах у меня не было».

Действительно, Сосновский был самым высокооплачиваемым шпионом того времени. За семь лет своей деятельности он получил из Варшавы около миллиона рейхсмарок, что составляло половину всех средств, выделенных польской разведкой на шпионаж против Германии. Сосновский предпочитал вести шпионскую деятельность с помощью женщин. Причём в этих целях он использовал представительниц самых различных слоёв общества.

Сосновский: «Салон, светское общество — всё это было лишь фоном и позволяло мне оградить себя от подозрений и враждебных действий со стороны германского абвера. Я устраивал грандиозные рауты и приглашал на них не только известных личностей и офицеров, но и случайных людей, чтобы расследования, производимые абвером, не дали бы никаких результатов.

Конечной целью разведывательной деятельности, замаскированной под светскую жизнь, являлось установление нужных контактов с сотрудниками военного министерства. Необходимо было неделями, а иногда и месяцами, психологически обрабатывать тех женщин, которых я предполагал сделать своими агентами, чтобы у них как бы само собой возникало желание работать на меня».

Сосновский очень быстро понял, что госпожа фон Фалькенхайн может помочь ему выйти на сотрудников военного министерства. Он начал ухаживать за ней, при этом не щадя средств на многочисленные подарки: сначала корзины с цветами и коробки конфет, а затем дорогие меха и даже роскошный автомобиль. Через некоторое время щедрость и галантность барона были вознаграждены — Бенита стала его любовницей.

Бенита фон Фалькенхайн родилась 18 августа 1900 года в семье фон Цолликофер-Альтенклитенов, многие представители которой были военными. Вместе с Иреной фон Иена, которая позднее станет её сослуживицей в военном министерстве, Бенита училась в лицее, а затем изучала иностранные языки в аристократическом пансионе в Бад-Годесберге. Её муж едва не разорился на спекуляциях земельными участками, поэтому они вели весьма скромный образ жизни.

Через некоторое время Сосновский рассказал Бените, что он является сотрудником польской разведки, и попросил помочь ему. Эта помощь обещала быть необременительной. Она должна была жить на широкую ногу и приглашать к себе людей, имена которых он ей назовёт.

Сосновский: «Сначала я объяснил госпоже фон Фалькенхайн, кто я и чем здесь занимаюсь. Всё это я рассказал как бы между делом. Я сделал акцент на двух моментах. Во-первых, сказал, что работаю против правительства, которое в то время очень активно сотрудничало с Советами, а во-вторых, сказал, что придерживаюсь крайне левых убеждений. Всеми способами я пытался сгладить шок от того, что ей сообщил, и заранее предупредить любые попытки отказать мне в помощи. Я знал, что тогда она питала ко мне столь сильные симпатии, что ей было очень трудно сказать мне „нет“. В определённом смысле она покорилась мне.

Я специально часто вывозил её в свет, ходил вместе с ней в театры и рестораны, она привыкла к дорогим подаркам. И поэтому в первый момент даже лишилась дара речи, так как, очевидно, не могла представить себя в роли шпионки. Почти год я постепенно объяснял ей смысл работы и не давал никаких заданий. Я приучил её тратить много денег, пользоваться очень дорогой косметикой и носить шикарные туалеты. Таким образом я поставил её в выгодную для меня ситуацию и наконец мог открыть ей свои планы.

Я сказал, что готов выплачивать ей 1000 марок, и даже пригрозил отъездом, если она откажется мне помогать.

Некоторое время она колебалась, но я всё же сумел уговорить её, немедленно дал 2000 рейхсмарок и (на всякий случай) потребовал расписку, которую должен был отослать моему руководству в Варшаву. Поначалу эта мера показалась мне весьма разумной. Однако позднее необходимость в расписках совершенно исчезла».

Бенита фон Фалькенхайн работала секретаршей в военном министерстве и через мужа состояла в родстве с известным генералом фон Фалькенхайном. Такой агент был действительно ценным приобретением. Вскоре Бенита стала не просто агентом, но и помощницей Сосновского. Без неё он вряд ли добился бы столь грандиозных успехов. Она несколько раз сопровождала Сосновского в его поездках в Польшу и поддерживала в Германии контакты с его агентами. Кроме того, Бенита помогала расширять агентурную сеть Сосновского и была осведомлена обо всех его тайных связях. Помимо драгоценностей, мехов, роскошной квартиры и машины Сосновский регулярно выплачивал ей вознаграждение, общая сумма которого составила 125000 рейхсмарок.

Бенита фон Фалькенхайн: «Любовь к конному спорту сильно сблизила меня с Сосновским. Мы встречались больше года практически ежедневно, и я была безумно увлечена им. Тогда я верила, что он был богатым коннозаводчиком. И вот однажды фон Сосновский заявил, что должен нечто сообщить мне, однако он сделал это лишь спустя некоторое время. Наконец, он рассказал правду о своей деятельности и сообщил, что в Польше станет командующим полком и женится на мне.

Он даже сослался на то место в Библии, где сказано, что жена должна во всём слушаться мужа. А пока от меня требуется только изображать из себя великосветскую даму, держать салон и принимать известных людей, а также научиться водить машину и сорить деньгами. Он сразу же дал мне 2000 марок. В соседней комнате на столе лежал блокнот, на одном из листков которого уже был вчерне составлен текст расписки. Сосновский всё время повторял, что правительство Германии следует указаниям большевиков и что его представители соответствующим образом ведут себя в России. Вначале я не особенно верила этому, поскольку практически ничего не знала о Рапалльском договоре».

С помощью Бениты Сосновский познакомился с капитаном Гюнтером Рудлофом, который в своё время служил под началом её отца в кавалерийском полку. Рудлоф был азартным картёжником, из-за чего постоянно находился в долгах, и страстным любителем лошадей, поэтому Сосновский без труда нашёл с ним общий язык. Для начала он одолжил Рудлофу 2000 рейхсмарок, которые тот пустил на уплату долгов, а затем предложил сотрудничать с польской разведкой. В то время капитан Рудлоф работал в Берлине в управлении разведки и контрразведки штаба III военного округа. Причём он возглавлял там польский отдел, отвечающий как за разведку, так и за нейтрализацию польских агентов в Германии.

Рудлоф попросил два дня на раздумье, а затем согласился на предложение Сосновского, не забыв оговорить для себя хорошее вознаграждение. В качестве доказательства готовности сотрудничать он передал ротмистру несколько секретных инструкций, которые немедленно были переправлены в Варшаву. Их работа шла успешно. Рудлоф даже пообещал, если абвер заинтересуется Сосновским, своевременно предупредить его. Кроме того, кузен Рудлофа, майор Ниденфур, работал в абвере и мог помочь в случае возникновения опасности снять подозрения с Сосновского.

Зимой 1927 года Сосновский познакомился со школьной подругой Бениты Иреной фон Иена. Она работала в военном министерстве и имела звание майора. В её ведении находилась различная секретная документация, в частности, она детально знала параметры военного бюджета и уровень оснащённости армии. Её оклад составлял 180 рейхсмарок в месяц, часть этих денег она отдавала своей престарелой матери.

Сосновский поручил Бените привлечь Ирену к сотрудничеству. Он разработал для неё легенду, согласно которой некий английский журналист Гравес, убеждённый антикоммунист, заинтересован в надёжном источнике информации из военного министерства и готов платить за это хорошие деньги.

Спустя несколько дней Бенита поведала своей школьной подруге о предложении английского журналиста, который может помочь ей решить её финансовые проблемы. Поначалу Ирена категорически отказалась и совершенно справедливо заметила, что ей предлагают совершить государственную измену. Но Бенита довольно быстро переубедила Ирену, сказав, что англичанин очень осторожен и ничего страшного произойти не может, к тому же не она одна выносит из военного министерства служебные материалы. А чтобы успокоить патриотические чувства подруги, Бенита отметила, что англичанин весьма симпатизирует немцам.

В конце концов Ирена согласилась поставлять «англичанину» секретные документы. Вначале она передала план здания министерства и список его сотрудников. Но через несколько дней Бенита сообщила подруге, что журналист остался недоволен, так как схема недостаточно подробная, а список сотрудников был известен и раньше.

В марте 1928 года Ирена выкрала подробную раскладку военного бюджета Германии. Спустя три дня Бенита передала ей 20 фунтов стерлингов — примерно 400 рейхсмарок по тогдашнему курсу.

В мае 1928 года Бенита и Сосновский пригласили Ирену в двухнедельное автомобильное путешествие по Ривьере. Она и не подозревала, что их галантный спутник и был тем самым английским журналистом. После поездки Ирена передала подруге ещё девять машинописных копий различных секретных документов. Примерно через год она отказалась от дальнейшего сотрудничества, что не помешало ей поддерживать дружеские отношения с Бенитой и Сосновским.

Однако польза от сотрудничества с Иреной фон Иена не ограничивалась получением секретных документов. Именно она летом 1928 года познакомила Сосновского с Ренатой фон Натцмер, которая позднее стала его лучшим агентом. Ирена как-то раз пригласила свою коллегу совершить вместе с ней загородную прогулку на Штельхензее, на которой «случайно» встретила Бениту фон Фалькенхайн и Сосновского. Они вместе провели вечер в знаменитом доме у озера на Ваннзее, и Сосновский понял, что Рената может принести ему колоссальную пользу.

В сентябре 1928 года Сосновский решил начать вербовку Ренаты, для этого он попросил Бениту установить с ней более близкие отношения с помощью дорогих подарков.

Сосновский: «Когда дамы перешли на „ты“, я тщательно проинструктировал госпожу фон Фалькенхайн „ни в коем случае не требовать немедленно доставить какие бы то ни было секретные материалы, дабы не испугать госпожу фон Натцмер. В такой ситуации самое важное — вызвать доверие к себе“».

Рената фон Натцмер происходила из старинной дворянской семьи и состояла в дальнем родстве с президентом Гинденбургом. Она родилась в 1898 году в Померании, получила образование в пансионе для благородных девиц, а затем училась в школе художественных ремёсел. Её финансовое положение оставляло желать лучшего. Она уже два года не жила со своим мужем, который промотал всё её приданое. Старший брат управлял родительским имением настолько плохо, что в 1926 году оно ушло с молотка. С тех пор Ренате приходилось заботиться ещё и об отце.

С помощью дяди она устроилась на работу в военное министерство. Рената занимала ответственный пост в 6-й инспекции, ведающей автомобильными войсками, её оклад составлял 190 рейхсмарок в месяц.

Для вербовки Ренаты Сосновский опять попросил Бениту использовать легенду об английском журналисте и пообещать выплачивать ей ежемесячно до 1000 рейхсмарок.

Рената фон Натцмер: «Через несколько дней госпожа фон Фалькенхайн опять пригласила меня в гости и завела разговор о моей тяжёлой жизни. Потом она сказала, что знает людей, которые могли бы помочь мне. В том числе она упомянула какого-то англичанина по фамилии Гравес, который возглавлял одну антикоммунистическую организацию […].

Оказывается, она уже рассказала англичанину о моих трудностях. Он предложил мне передавать через госпожу фон Фалькенхайн служебные материалы. Хотя его совершенно не интересует, что происходит в военном министерстве, он готов платить за них деньги, чтобы помочь мне. Мне сразу показалось, что здесь что-то неладное, и я часто спрашивала госпожу фон Фалькенхайн, что за всем этим кроется […]. Мне было стыдно, потому что в министерстве я твёрдо обещала никому ничего об этом не рассказывать».

Вначале она отказалась от предложения филантропически настроенного англичанина, но затем желание решить материальные проблемы перевесило угрызения совести и осторожность — она согласилась.

Первое задание Рената получила в октябре 1928 года. Под тем предлогом, что мистер Гравес хочет убедиться в её способностях, Бенита попросила начертить точный план её служебного кабинета. Затем Ренате поручают выкрасть лист копировальной бумаги, использовавшийся только один раз. Рената отказалась, так как поняла, что ей предлагают заниматься шпионажем. Тогда Бенита сказала, что её подруга Ирена фон Иена тоже работает на мистера Гравеса. Этот сомнительный аргумент убедил Ренату, и она принесла копирку с отпечатками секретного документа. Свой первый гонорар (400 рейхсмарок) она потратила на покупку шикарного платья в модном магазине.

В начале ноября 1928 года Рената принесла детальную схему здания военного министерства, на котором были обозначены все помещения, а также полный список всех работающих в нём сотрудников. С этого момента «англичанин» начал выплачивать ей по 800 рейхсмарок в месяц.

Рената фон Натцмер: «В начале декабря 1928 года госпожа фон Фалькенхайн сказала, что мне достаточно принести из министерства клочок бумаги, и я буду получать 800 марок ежемесячно. Другими словами, от меня требовалось доставать копии секретных документов. После некоторых колебаний я согласилась».

В начале следующего года Рената стала любовницей ротмистра. Из Варшавы поступали всё новые запросы и требования, которые далеко не всегда можно было выполнить при посредничестве Бениты, поэтому Сосновский решил открыть Ренате характер своей деятельности.

Если Рената не решалась выносить из министерства оригинал того или иного секретного документа, она делала его копию и клала её на время в папку с материалами, предназначенными для уничтожения. Каждый месяц, по средам, накопившиеся в этой папке бумаги сжигались в специальной печи. Разумеется, уничтожение документов происходило под строжайшим контролем, однако Ренате удавалось в нужный момент незаметно достать из папки спрятанные копии.

После того как Рената узнала истинное положение дел, Сосновский решил передавать полученные документы не в квартире Бениты, а в каком-нибудь менее опасном месте. Чаще всего это происходило в помещении экскурсионного бюро Западного универмага, в подъезде одного из домов на Курфюрстштрассе или в почтовом отделении на Гентинерштрассе. Оригиналы документов Рената выносила из министерства скатанными в трубочку или вложив в газету. Ночью в польском посольстве их фотографировали, а около восьми часов утра относили на квартиру Ренаты.

Теперь она похищала все попавшиеся ей на глаза секретные документы, причём различных отделов министерства. Сосновский называл её «настоящим сокровищем».

Рената даже сумела раздобыть ключ от сейфа, в котором хранились наиболее важные материалы 6-й инспекции. Сосновский считал это одним из самых блестящих своих достижений. Рената однажды рассказала ротмистру, что её начальник жаловался на то, как тяжело ему носить ключи в кармане. Эти слова навели Сосновского на идею снять слепок с ключа. После окончания рабочего дня Рената вынула из стоящего в её кабинете сейфа запасной ключ и передала его Бените. Ночью ротмистр сделал слепок с ключа и рано утром отнёс его на квартиру Ренаты, которая незаметно вернула его на место. Для Сосновского эта дерзкая операция имела скорее, так сказать, спортивный интерес — он в прямом смысле слова заполучил ключ от одного из самых тщательно охраняемых мест противника!

Но поистине грандиозным успехом Сосновского стало то, что он сумел заполучить так называемый «план А». За этим кодовым наименованием скрывался план подготовки и ведения войны с Польшей и Францией.

Согласно этому плану, для победы над Польшей потребуется несколько недель или даже дней. Поэтому германские офицеры считали, что, пока на востоке будут идти бои, на западной границе нужно удерживать оборонительные позиции. В папке с «планом А» помимо мобилизационных документов имелись также материалы, свидетельствующие о явном нарушении Германией условий Версальского договора. В них предусматривалось формирование армии, в три раза превышающей по численности тогдашние вооружённые силы Германии, организация дополнительных военных округов, частей сухопутных войск и пограничных отрядов на восточной границе. Эти документы действительно имели огромное значение.

Летом 1929 года Ренате фон Натцмер поручили перепечатать разработки «плана А». Разумеется, они были помечены грифом «Совершенно секретно» и их надлежало каждый вечер убирать в сейф. Незадолго до ухода в отпуск она рассказала об этом Бените, которая заявила, что за такие документы ей выплатят по меньшей мере 30000 марок и она хотела бы получить некоторое комиссионное вознаграждение.

Сосновский: «Когда мне стало известно о „плане А“, во мне проснулся азарт. О такой удаче мечтает любой шпион. И её вообще невозможно оценить деньгами».

Вначале у Сосновского возникли сомнения относительно подлинности «плана А», но после подробного рассказа Ренаты они рассеялись. Прогноз Бениты относительно суммы вознаграждения оказался даже преуменьшенным — ротмистр пообещал за «план А» 40000 рейхсмарок и гарантировал Ренате несколько месяцев отдыха после выполнения задания.

Было решено, что дня за три-четыре до ухода Ренаты в отпуск секретный документ сфотографируют ночью на одной из конспиративных квартир. В начале сентября 1929 года Ренате удалось вынести «план А» из здания министерства: она спрятала двести машинописных страниц в накладном рукаве своего халата, накинула сверху жакет и после окончания работы вышла на улицу. Затем она передала халат поджидавшей её в своём автомобиле Бените, которая переправила документы ожидавшей её неподалёку сотруднице польской резидентуры фрау Рунге.

Утром она принесла «план А» вместе с халатом на квартиру Ренаты, которая, как обычно, вовремя вернула документы на место. Сосновский немедленно отправил в Варшаву курьера, который отвёз семьдесят страниц плана.

Сосновский: «Через несколько дней в Берлин приехал один из моих начальников. По его словам, в Варшаве не могут понять, каким образом вообще женщина получила доступ к документам такой важности. В польском Генштабе считают, что в германском военном министерстве положили в сейф фальшивку. Я попытался переубедить его и напомнил, что раньше Рената фон Натцмер приносила только подлинные материалы, поэтому нет никаких оснований считать „план А“ дезинформацией».

Срочно прибывший высокопоставленный офицер польской разведки захотел лично встретиться с Ренатой и забрать с собой фотокопии оставшихся ста тридцати страниц плана. Но он предложил ей только 12000 марок, и Рената, по совету Сосновского, не согласилась на такую сумму. После этого поляк уехал домой ни с чем, пообещав договориться об увеличении суммы.

В Берлине держать эти документы было небезопасно, поэтому Бенита в ноябре 1929 года абонировала сейф в одном из цюрихских банков. Она выдала доверенность на пользование им фрау Рунге, которая и перевезла негативы и копии в Швейцарию. Спустя несколько месяцев Сосновский и Бенита вместе отправились в Цюрих. Сюда же из Варшавы для изучения полученного плана прибыли двое военных экспертов.

Пока они занимались документами, Бенита, сидевшая в соседней комнате, подслушивала их разговор, но она не знала польского языка, поэтому ничего не поняла. Сосновский сказал ей, что, по мнению экспертов, похищенные документы — только фрагменты плана и нужно попробовать достать дополнительные материалы. В итоге Ренате не заплатили вообще ничего, а Бенита позднее утверждала, что Сосновский продал «план А» разведкам третьих стран за 60000 марок.

В действительности же в декабре 1932 года Сосновский переслал в Варшаву полную копию плана оперативного сосредоточения германских войск и вообще не потребовал за него вознаграждения. Но польская разведка даже после детального изучения сочла его дезинформацией, и он просто-напросто был отправлен в архив.

В начале 1930 года Сосновский снизил жалованье Ренаты фон Натцмер с 800 до 500 марок в месяц. Но она вместе с Бенитой довольно быстро нашла способ компенсировать эту потерю. Обе дамы сообщили ротмистру, что завербовали ещё двух сотрудниц 6-й инспекции — Лотти фон Леммель и Изабеллу фон Лаумер, и за это получили прибавку 400 марок в месяц. Кроме того, чтобы не баловать Сосновского, практичная Бенита запретила своей подруге передавать ему большое количество секретных документов сразу.

Однажды Рената выкрала особо секретные документы, носившие кодовое название «Кама». Они однозначно свидетельствовали о наличии между Германией и Советским Союзом секретного договора о сотрудничестве в военной области. В соответствии с этим соглашением германское военное министерство открыло в 1926 году в Липецке секретные курсы по подготовке лётчиков и танкистов. На них вплоть до конца 1933 года проходили обучение многие будущие асы люфтваффе и офицеры танковых войск, в том числе и сам Гейнц Гудериан. Советская Россия предоставила полигон и макеты танков. В Липецке немцы получили возможность провести испытания разработанных на германских заводах новых образцов боевых самолётов и танков. Это позволило рейхсверу относительно спокойно, вдали от глаз и ушей западных разведок, готовиться к открытому нарушению условий Версальского договора. В свою очередь, многие советские военачальники, в том числе и будущий маршал Жуков, прошли специальную подготовку в военных учебных заведениях Германии.

Сначала Сосновский отнёсся к этим данным с большим подозрением, но подробный рассказ Ренаты изменил его точку зрения. Вскоре данные польской разведки, полученные путём тайного прослушивания разговоров советских военачальников, подтвердили наличие такого рода соглашений между СССР и Германией.

В середине 1930 года в руки Ренаты попадают некоторые важные документы из IV отдела, они должны были быть уничтожены. Ей удалось тайно «спасти» полсотни из них, но, наученная Бенитой, она не спешила передать их Сосновскому. Рената и Бенита договорились, что эти документы будут передаваться ему частями от якобы новых агентов — Лотти фон Леммель и Изабеллы фон Лаумер.

А пока эти материалы были спрятаны в чемоданчик, и дамы поочерёдно сдавали его в камеру хранения на станциях берлинского метро. Рената всегда сама забирала его из камеры хранения и, взяв для Сосновского несколько документов, оставляла чемоданчик на следующей станции.

Следующая партия секретных документов касалась моторизованных и бронетанковых частей рейхсвера. Эти документы позволяли составить едва ли не исчерпывающее представление о развитии германских танковых войск, их структуре, уровне подготовки экипажей и технической оснащённости. Они также однозначно свидетельствовали о нарушении условий Версальского договора. Кроме того, в них содержалась ценная информация о постепенном превращении кавалерийских частей в моторизованные, о войсковых испытаниях автомобилей различных типов, об организации танкового училища, о новой системе организации вооружённых сил, их численности и боеготовности.

Ренате фон Натцмер удалось также раздобыть материалы о секретных разработках новых лёгких и средних танков, которые проводились в 1925 году. Эти машины должны были составить костяк будущих танковых войск Германии, которые в те времена назывались автомобильными войсками. Танки носили кодовые названия «лёгкий трактор» и «трактор повышенной мощности 1 и 2».

В сентябре 1933 года Рената сказала своей подруге, что отказывается от продолжения сотрудничества, так как в министерстве ужесточается режим секретности. В общей сложности с октября 1928 года по октябрь 1933 года вознаграждение Ренаты за шпионскую деятельность составило 50000 рейхсмарок. Она привыкла тратить деньги без счёта, поэтому у неё накопилась масса долгов.

В мае 1932 года над шпионской деятельностью Сосновского нависла угроза, и только небрежность абвера спасла его от провала. Газета «Берлинер трибюне» 10 мая 1932 года опубликовала материал под заголовком «Кто такой ротмистр Сосновский? Прибыл ли он с секретной миссией? Его отношения с Бенитой фон Ф.». Эту статью написала знакомая ротмистра графиня фон Бохольц, которая познакомилась в Берлине с родителями Сосновского и была удивлена их скромным буржуазным образом жизни. Сосновский всегда утверждал, что он происходит из очень богатой аристократической семьи, владевшей замком и огромными земельными угодьями, и это позволяет ему роскошно жить в немецкой столице.

В своей статье графиня указывает на весьма скромный образ жизни родителей Сосновского, упоминая в то же время о дорогих подарках, преподнесённых им своей возлюбленной Бените фон Фалькенхайн, которая происходила из весьма почтенной офицерской семьи. Графиня хотела, чтобы о её разоблачениях узнали компетентные лица, поэтому она лично направила два экземпляра газеты в военное министерство. Однако там к статье отнеслись как к обычной сплетне, которыми переполнены бульварные газеты, и отправили её в архив. Тогда графиня обратилась в полицию, но это также не дало никаких результатов.

Знакомые Сосновского, узнавшие о расследовании, обратили всю историю в шутку и стали приветствовать ротмистра словами: «Добрый день, герр шпион!» В ответ он сдержанно улыбался и говорил: «Вот так и приходит слава». Рассказам о богатстве и аристократическом происхождении его родителей уже мало кто верил, тем не менее ещё два года после публикации статьи германские спецслужбы не проявляли к Сосновскому никакого интереса.

7 сентября 1933 года швейцар польского посольства в Берлине Леопольд Лангер был задержан в помещении почтового отделения в Шарлоттенбурге — он переводил 100 марок польскому агенту Вальтеру Кудзиерскому. В дальнейшем оказалось, что некто Зелинский, сменщик Лангера, переводил деньги агентам на адреса подставных лиц. На следующий день после ареста Лангера, его сменщика, который в тот момент находился в больнице святой Елизаветы, навестил человек, представившийся тестем. После посещения состояние больного резко ухудшилось, а на следующий день он умер.

Берлинские газеты выходят под аршинными заголовками типа «Разоблачение польской шпионской сети». Узнав об этом, Бенита немедленно позвонила Ренате и попросила её прийти. Они обе (и не без основания) боялись, что Зелинский перед смертью выдал агентурную сеть Сосновского.

В тот день Рената вернулась домой поздним вечером, там её ждал приятель доктор Грузе. Она была настолько взволнованна, что Грузе стал настойчиво выяснять, в чём причина такого состояния. У Ренаты началась истерика, и она бессвязно объяснила приятелю, что никогда не сможет загладить свою вину, и обещала ему немедленно порвать все связи с Сосновским и Бенитой, после чего попросила Грузе уйти. Через пять месяцев Рената фон Натцмер уволилась из военного министерства.

Осенью 1933 года Сосновскому позвонили из госпиталя святого Франциска. Там лежала одна из его бывших любовниц, Мари де Камп, состояние которой было крайне тяжёлым. Мари хотела срочно поговорить с ротмистром. Он немедленно отправился к смертельно больной даме, которая сообщила, что абвер недавно поручил ей собрать доказательства его разведывательной деятельности. Она посоветовала ему держаться подальше от Ксении Хойер и обер-лейтенанта фон Флотова. Над Сосновским явно сгущались тучи, но он не прекратил своей деятельности.

В начале октября 1933 года он сопровождает в Будапешт известную актрису Тину Эйлерс. Истинной целью его поездки была встреча с находившейся в то время в Польше сотрудницей берлинской резидентуры Марией Рунге. Условной телеграммой он назначил ей встречу в Будапеште, так как ситуация была опасной.

В будапештском отеле «Ройял» Сосновский познакомился с танцовщицей Леа Ньяко. В действительности её звали Леа Роза Крузе, она была внебрачной дочерью актёра. Леа родилась в 1908 году в Гамбурге и с раннего детства занималась танцами, её эстрадная карьера началась в одиннадцать лет. У неё была эффектная внешность, а чёрные волосы и смуглая кожа придавали танцовщице восточный колорит, что нравилось мужчинам. Со временем к ней пришла громкая и несколько скандальная слава, одно время она танцевала при дворе императора Эфиопии.

Сосновский сказал, что у него обширные связи в кинематографическом мире и предложил Леа устроить ей роль в каком-нибудь фильме. Разумеется, он начал ухаживать за ней, и через некоторое время Леа была покорена. Возвратившись в Берлин, Сосновский отправил ей чек на солидную сумму и пригласил приехать к нему. Оказавшись в Берлине, Леа узнала, что никаких съёмок в ближайшее время не предвидится, таким образом она попадает в полную зависимость от ротмистра. Чтобы сгладить разочарование танцовщицы, он устроил светский раут, на котором присутствовали многие дипломаты и деятели искусств. Леа продемонстрировала им свои таланты, но и после этого никто не спешил предложить ей роль.

Спустя некоторое время Леа поняла, что она далеко не единственная подруга галантного ротмистра. Однажды он пообещал сделать из неё вторую Мата Хари, что можно было истолковать двояко. А в конце ноября 1933 года вернувшийся после ночной попойки Сосновский стал туманно намекать ей на род своих занятий. Об этих намёках Леа рассказала близкому другу своей матери, владельцу типографии Штернгейму. Он сказал, что эти слова, конечно, отнюдь не обязательно свидетельствуют о том, что Сосновский — шпион, но посоветовал ей вести себя очень осторожно. Она уже целую неделю не получала от Сосновского денег, и теперь ей пришлось вместе с матерью переехать из пансионата в скромные меблированные комнаты.

В середине декабря 1933 года Сосновский решил предложить своей новой знакомой заняться шпионской деятельностью. Он, в частности, аргументировал это тем, что Леа — не немка, поэтому соображения патриотического характера не должны останавливать её. Она быстро согласилась, но уже тогда решила предать Сосновского.

Спустя четыре дня Сосновский сказал Леа, что будет выплачивать ей 1000 рейхсмарок в месяц. Она, безусловно, очень нуждалась в деньгах, а на её замечание, что занятие шпионажем опасно, он ответил, что это ещё и очень увлекательно.

Леа получила псевдоним Z-31 Антуанетта. Сосновский попросил её вести светский образ жизни, в частности, ежемесячно устраивать два приёма. А чтобы не вызвать подозрений относительно столь резкой смены образа жизни, она должна была по-прежнему выступать на сцене и делать эстрадную карьеру. Любопытно, что ротмистр не ограничивался устными инструкциями и дал ей изрядное количество книг и брошюр о шпионаже.

Светская жизнь требовала апартаментов, и 15 декабря 1933 года Леа вместе с матерью переехала в роскошную четырёхкомнатную квартиру на Халензее, которая раньше принадлежала актрисе Тине Эйлерс. Но щедрое вознаграждение отнюдь не изменило её планов, вызванных ревностью. О том, что она стала агентом Сосновского, Леа на всякий случай рассказала Штернгейму. Он немедленно переговорил об этом со своим старым товарищем, который служил в полиции и имел звание генерала. Тот, в свою очередь, сообщил эту новость гестапо и абверу. Капитан-лейтенант Протце, руководитель группы III-F управления абвера, занимающегося контрразведкой, установил контакт с Леа. Он приказал ей регулярно сообщать ему обо всех связях Сосновского и никому ничего не рассказывать.

Но Леа уже начала жалеть о своём решении, продиктованном ревностью, и рассказала Сосновскому о встрече с немецким контрразведчиком. С её помощью он передал в руки германской контрразведки свои заметки, телеграммы, финансовые документы и фотографии, которые были подлинными, но никоим образом не могли его скомпрометировать.

Леа даже несколько раз устраивала у себя дома встречи Сосновского с дамой, называющей себя Минни Ульрих Протце, которую в действительности звали Лена Скродцки. Она была секретаршей Протце, и ей было поручено следить за ротмистром. Они непринуждённо беседовали об искусстве и политике, и Лена даже не подозревала о том, что Сосновский прекрасно осведомлён о её миссии.

В начале 1934 года Сосновский уже настолько доверял Леа Ньяко, что рассказал ей некоторые подробности своей шпионской деятельности. Но Леа, видимо, решила продать всех всем — она записывала всё, что рассказывал ей ротмистр, и передавала эти записи абверу. Сосновскому и в голову не могло прийти, что события примут такой оборот. Однажды он даже рассказал Леа, что у него есть дубликат ключа одного из сейфов военного министерства.

26 января 1934 года в квартире Сосновского раздался звонок из Варшавы — ему приказывали срочно покинуть Берлин. Но он решил не спешить, почему-то считая, что у него ещё есть достаточный запас времени. Более того, азартный ротмистр даже приказал Леа сообщить офицерам абвера о его намерении уехать в Варшаву.

Выполнив этот приказ, Леа сообщила Сосновскому, что абвер намерен любой ценой предотвратить этот отъезд и ликвидировать его агентурную сеть. Теперь Сосновскому было необходимо предупредить своих агентов о грозящей опасности. 25 февраля 1934 года он обзвонил троих из них (кого именно, неизвестно до сих пор) и произнёс заранее условленную фразу: «Я отравился бифштексом». Все трое немедленно уезжают в Польшу.

Но Сосновскому не удалось сохранить в тайне имена всех своих агентов. Инструктируя Леа Ньяко, он упоминал Бениту, Ренату фон Натцмер и Ирену фон Иена. Танцовщица не преминула выдать эти имена германской контрразведке.

После состоявшегося 27 февраля 1934 года выступления Леа Ньяко на квартире Сосновского, расположенной на набережной Лютцовуфер, по этому поводу была устроена светская вечеринка. В самый разгар веселья в квартиру ворвалась группа гестаповцев во главе с начальником III управления (отвечавшим за контрразведку) обер-регирунгсратом Пачовским и руководителем восточного отделения III отдела, занимавшимся делами о государственной измене и контрразведкой, комиссаром Кубитцким.

В тот же день были арестованы Бенита, Рената и Ирена. Нарушив планы абвера, гестаповцы арестовали и Леа Ньяко, которую обвинили в выдаче ротмистру планов контрразведки. Следствие по делу агентов Сосновского продолжалось около года, обвиняемых содержали в тюрьме Моабит. Особенно активно сотрудничала со следствием Рената фон Натцмер, пытавшаяся свалить всю вину на Бениту.

За заслуги в разоблачении Сосновского капитан-лейтенанту Протце присвоили чин капитана третьего ранга. В Польше Сосновского заочно произвели в майоры.

Первой жертвой этого дела стал портной Сосновского, польский еврей Роман. Ротмистр во время допроса заметил, что Пачовский носит его любимый галстук, а другие офицеры гестапо одеты в его костюмы. Сосновский был возмущён этим и пожаловался своему адвокату. Портного вызвали в гестапо, провели очную ставку с этими офицерами и заставили в помещении гестапо давать показания на гестаповцев. Несчастный портной был так напуган, что повесился в своей мастерской.

Сосновскому присвоили чин подполковника. Об этом он узнал от адвоката Людвига, который был назначен судом. Он защищал также и интересы лидера коммунистов Эрнеста Тельмана, сидевшего в той же тюрьме.

Сосновскому удалось передать своим агентам записки, в которых он призывал их не терять мужества и намекал на возможность обмена. Бените он пообещал жениться на ней. Став польской гражданкой, она сможет избежать смерти, так как в то время в Германии иностранцам не выносили смертных приговоров. Ротмистр также писал: «Я не успокоюсь, пока Натц и Ирена также не выйдут на свободу. У тебя даже больше прав на обмен, чем у меня, так мне передали мои люди».

Столь необычное предложение вступить в брак не было пустыми словами. Второй брак Бениты 19 октября 1934 года был признан судом недействительным. Сосновский через своего адвоката пытался получить разрешение после своего развода жениться на Бените. Польский посол Липский сообщал в Варшаву: «По просьбе Сосновского я посетил имперского министра иностранных дел фон Нейрата и от имени Сосновского попросил разрешить ему вступить в брак с Бенитой фон Фалькенхайн. Фон Нейрат в качестве жеста доброй воли — по его собственным словам — отправился к Гитлеру и час спустя передал мне его слова: „Она совершила настолько серьёзное преступление, что он не имеет права проявить к ней никакого снисхождения“».

Слушание дела началось 5 февраля 1935 года, процесс был закрытым. В зал суда были допущены исключительно представители гестапо и министерства пропаганды. Сосновский признал только те факты, которые были подкреплены неопровержимыми доказательствами. Бенита ограничилась подтверждением признаний Ренаты фон Натцмер. Ирена отчаянно, но безуспешно пыталась смягчить свои первоначальные показания. Леа, выступавшая в качестве главной свидетельницы, не соглашалась с обвинениями прокурора и пыталась представить свои действия в выгодном свете.

Приговор был вынесен 16 февраля 1935 года. Бениту фон Берг и Ренату фон Натцмер приговорили к смертной казни, Сосновского и Ирену фон Иена — к пожизненному тюремному заключению. Леа Ньяко была освобождена в зале суда. Ей даже разрешили оставить полученные от Сосновского 4700 марок, с оговоркой, что это решение может быть опротестовано абвером.

Контрразведчики не только не стали мелочиться из-за шпионских денег, но и выделили танцовщице ещё 75 марок, а также пообещали устроить ей ангажемент. Однако гестаповцы сразу после вынесения приговора арестовали Леа, которая помогла раскрыть самую разветвлённую шпионскую сеть Германии. Её освободили только после личного вмешательства Гитлера. Дело Сосновского побудило фюрера изменить прежний, принятый в 1929 году, Закон о государственной измене и ужесточить наказание за предательство государственных интересов.

Бенита и Рената были казнены 18 февраля 1935 года в тюрьме Плётцензее. Сосновский ошибся, написав Бените, что у неё больше шансов на освобождение, чем у него, — через год после смерти подруги ротмистра глава абвера контр-адмирал Канарис и польский посол Липский договорились о его обмене. Он состоялся 23 апреля 1936 года в одном из пограничных городков: Сосновский был обменён на семерых германских агентов.

Вернувшись на родину, Сосновский надеялся, что его будут чествовать как героя, но встретивший ротмистра на границе польский капитан предъявил ему ордер на арест. Расследование длилось несколько лет, а 7 июня 1939 года военный трибунал приговорил Сосновского к тюремному заключению на пятнадцать лет.

Военный прокурор Сарницкий обвинял Сосновского в сотрудничестве с германской разведкой. Он даже требовал приговорить ротмистра к смертной казни. В ходе расследования двенадцать высших офицеров отдела разведки польского Генштаба были уволены или понижены в должности. Сосновский подал кассационную жалобу, но вскоре началась Вторая мировая война.

Дальнейшую судьбу ротмистра можно восстановить только на основании свидетельств очевидцев. Перед тем как Варшава была полностью окружена немцами, Сосновского под конвоем вывезли в восточную часть Польши. Около Брест-Литовска конвоиры без предупреждения начали в него стрелять и, посчитав, что он убит, бросили его на опушке леса. Но, несмотря на тяжёлые ранения, Сосновский остался в живых, его подобрали беженцы и отвезли во Львов. С востока без объявления войны наступали советские войска, и Сосновский попал к ним в плен.

Один польский генерал, который тоже попал в советский плен, но после подписания соглашения между союзниками и СССР в 1942 году смог уехать в Великобританию, рассказывал, что летом 1941 года Сосновский сидел с ним в одной камере внутренней тюрьмы НКВД на Лубянке. Это последние достоверные сведения о судьбе ротмистра Сосновского.

По неподтверждённым данным, Сосновский умер весной 1942 года от голода в саратовской тюрьме.

Дольше всех из известных нам членов этой шпионской группы удавалось избегать наказания капитану Гюнтеру Рудлофу. Рената фон Натцмер дала показания против него, поэтому он некоторое время провёл в тюрьме. Однако Рудлоф сумел доказать, что он вернул Сосновскому все взятые у него в долг деньги. Он даже перешёл в контратаку и убедительно доказывал, что его отношения с Сосновским были продиктованы желанием получить ценные для абвера сведения. В результате его полностью реабилитировали и по личному приказу Канариса даже принесли ему официальные извинения. В марте 1935 года Рудлофу присвоили чин майора, а в июне 1938 года — подполковника.

Но и в его деле наступила развязка. Осенью 1939 года, незадолго до вступления германских войск в Варшаву, офицер абвера капитан Буланг обнаружил в захваченной штаб-квартире польской разведки в Форте Легионов близ Варшавы груды заполненных документами ящиков. Сотрудники польской разведки эвакуировались столь поспешно, что немцам достался почти весь архив II отдела польского Генштаба. В Берлине все эти бумаги тщательно изучались. В конце 1939 года переводчики добрались и до папок с надписью «Ротмистр Сосновский». Содержавшиеся в них донесения и отчёты свидетельствовали о том, что Рудлоф был одним из самых ценных агентов Сосновского. Подполковник Гюнтер Рудлоф был немедленно арестован и посажен в военную тюрьму Тегель. Спустя полтора года, 7 июля 1941 года, его обнаружили в камере мёртвым. Каким-то чудом он сумел спрятать лезвие бритвы, которым вскрыл себе вены.

ЖАВОРОНОК

Одним из самых блестящих агентов французской разведки в Первую мировую войну была Марта Рише. Муж этой красивой молодой женщины погиб на фронте в первый год войны, после чего она несколько раз безуспешно пыталась стать военной лётчицей. С Мартой познакомился начальник французской военной контрразведки капитан Ладу. Он вскоре и убедил её пойти в контрразведку, хотя вначале не особенно доверял своей молодой (ей исполнилось всего двадцать лет) подчинённой.

Первое задание Рише окончилось полной неудачей. Её направили в Швецию с целью устроиться на работу к немцам. Но германская разведка сразу же заподозрила в очаровательной молодой даме агента французского Второго бюро (контрразведка), и Марте пришлось спешно вернуться в Париж.

Эта неудача не разочаровала капитана Ладу, и летом 1916 года он дал Марте Рише не только конспиративную кличку Жаворонок, но и очередное задание. Она отправилась в испанский курортный городок Сан-Себастьян. Испания придерживалась нейтралитета, и состоятельные туристы из воевавших стран охотно приезжали сюда отдохнуть от военных тягот. Марта приняла свою девичью фамилию Бетенфельд, которая звучала по-немецки.

В то время в Испании располагался крупный немецкий разведывательный центр, во главе которого стояли посол, военный атташе фон Капле и военно-морской атташе фон Крон. У немцев существовала жёсткая иерархия сотрудников специальных служб. На следующей после высшего руководства ступени этой иерархии располагались офицеры немецкой армии и флота и гражданские лица, также исключительно немцы. Ступенью ниже стояли агенты-вербовщики, которых называли «секретарями». Больше всех, естественно, было агентов-осведомителей, в основном испанцев. Немцы не очень доверяли той информации, которую они поставляли. Более того, немцы считали, что многие осведомители работали и на разведки Антанты.

Нельзя сказать, чтобы скептическое отношение немцев к осведомителям было необоснованным. По мере ухудшения военного положения Германии информация осведомителей становилась всё более тенденциозной. Они старались представить своим хозяевам те сведения, которые им было бы приятно услышать, но зачастую имевшие мало общего с реальностью. Так, весной 1918 года в одном сообщении о результатах воздушного налёта на Париж говорилось, что в городе насчитывалось 600 убитых и миллион раненых.

Кроме этой иерархии сотрудников разведки были ещё шпионы, время от времени выполнявшие специальные задания.

Помимо шпионажа немецкий разведцентр занимался диверсионной деятельностью. Например, во Франции планировались операции по отравлению продовольствия, заражению скота, взрывам электростанций и военных заводов.

Основными противниками немецких разведчиков в Испании были англичане. Прогулочные яхты, принадлежавшие британцам, часто служили наблюдательными пунктами, с которых разведчики следили за прибытием немецких подводных лодок в Испанию для дозаправки горючим.

Англичане подкупили крупнейшего контрабандиста Южной Испании, и его люди также наблюдали за немецкими субмаринами. За этого контрабандиста развернулась нешуточная борьба: немцы решили переманить его на свою сторону, для этого они даже прислали из Гамбурга некую весьма сексуальную юную особу. Англичане с тревогой наблюдали за бурным развитием романа между контрабандистом и обольстительной немкой. Но в конце концов план немцев провалился: гамбургская прелестница обиделась — сумма в 10000 песет, которые ей подарил контрабандист, показалась ей смехотворной. Взбешённая, она наградила бывшего любовника парой пощёчин, и он вернулся из Мадрида весь поцарапанный и с твёрдым намерением сотрудничать только с англичанами.

Заветной мечтой англичан было внедрение своего агента в немецкий разведцентр, но до сих пор им это не удавалось. Теперь эта задача была поставлена перед Мартой Рише.

В Сан-Себастьяне Марта регулярно посещала казино. Там она вскоре познакомилась с одним немцем, который однажды представил её германскому морскому офицеру, назвавшемуся Стефаном. Узнав, что очаровательная француженка нуждается в деньгах, Стефан при следующей встрече предложил ей работать на немецкую разведку. Марта согласилась, но при этом потребовала хорошего вознаграждения за свои услуги и личной встречи с начальником Стефана.

Эта встреча состоялась рано утром на пляже. Марта увидела высокого худощавого немца в тёмных очках, он посадил её в свой роскошный автомобиль и повёз кататься по городу. Кроме того, он вручил Марте конверт с 3000 песет и список вопросов о противовоздушной обороне Парижа и настроении парижан. Марта также получила специальное перо с серебристо-чёрными шариками, из которых при растворении в воде получались симпатические чернила новейшей разработки. Немец передал ей конспиративный адрес в Мадриде, по которому следовало направлять сведения. На этом их встреча закончилась.

Высокий худой немец был бароном фон Кроном, военно-морским атташе в Мадриде и одним из руководителей немецкого разведцентра. Таким образом, Марта вполне успешно начала выполнять своё задание. В Париже она рассказала о своих успехах, и Ладу взялся лично проконтролировать, чтобы письмо было отправлено по конспиративному адресу.

Вернувшись из Парижа в Испанию, Марта уже на пограничной станции встретила фон Крона, который сказал, что её письмо почему-то не пришло. Как именно французская разведка занималась его отправкой, остаётся только догадываться. Но, к счастью, фон Крон не очень обеспокоился этим фактом, поскольку он всё же получил от Марты ценную, с его точки зрения, информацию. Кроме того, пятидесятилетний барон был очарован своей молодой спутницей, которая вскоре стала его любовницей.

Фон Крон снял для Марты в Мадриде фешенебельную квартиру на улице Баркильо. Морской атташе иногда даже принимал в ней своих агентов. Вместе с ним Марта отправилась на юг Испании, в Кадис. Немцы намеревались установить контакты с вождями марокканских племён, которые постоянно враждовали с французами. Однажды Марта подслушала из соседней комнаты через окно фрагменты разговора фон Крона с каким-то незнакомцем. Она смогла расслышать только, как он сообщил точное место в испанских территориальных водах, где шесть лодок будут ждать транспорт. Марта немедленно отправила в Париж письмо с изложением подслушанного разговора.

Позднее фон Крон решил направить Марту в Танжер с инструкциями для германской агентуры. Он передал ей пачку писчей бумаги, казавшуюся нераспечатанной. Но на самом деле едва ли не половина листов содержала написанный симпатическими чернилами текст.

Для поездки в Танжер необходимо было получить французскую и английскую визы. С первой у Марты особых проблем не возникло. А чтобы получить вторую, Марта рискнула и нанесла визит лично английскому консулу в Мадриде. Она сообщила ему, кто она, с какой целью отправляется в Танжер, а также пересказала подслушанные сведения о субмаринах. Консул немедленно дал ей визу.

В Танжере носильщик, который принёс вещи Марты в номер отеля, произнёс условный пароль «С-32» — под этим номером Рише значилась в картотеке агентов фон Крона. Получив пачку писчей бумаги, носильщик назначил Марте свидание на следующий день в портовой таможне. Но на встречу не пришёл… Англичане не дали немцам доставить оружие марокканским повстанцам.

К этому времени фон Крон настолько увлёкся своей юной подчинённой, что без особых оснований выдавал ей щедрое вознаграждение из казённых фондов. Вскоре он поручил Марте ещё одно важное задание. Ей предстояло отправиться в Аргентину с инструкциями действовавшим там германским агентам и с двумя термосами, в которых находились сельскохозяйственные вредители — долгоносики. Суть всей операции состояла в том, чтобы заразить долгоносиками пшеницу, отправлявшуюся из Аргентины в страны Антанты.

Марта сообщила об этом задании в Париж, и ей прислали помощника, лейтенанта Мари, с которым она встретилась уже на пароходе. Марта и лейтенант сначала утопили долгоносиков, а потом высушили их и перемешали с пшеницей, которую Марта везла с собой, чтобы кормить прожорливых жучков в дороге. Листы с инструкциями были отправлены в Париж, а вместо них Марта написала симпатическими чернилами какую-то абракадабру, после чего окунула бумагу в морскую воду. Прибыв в Буэнос-Айрес, она передала германскому морскому атташе Мюллеру термосы с трагически погибшими долгоносиками и бумаги, которые, как предупредила Марта, вымокли, когда вода залила её каюту через иллюминатор. Таким образом, спланированная фон Кроном операция закончилась полным провалом.

Марта Рише была инициативным агентом, но многие её предложения по непонятным причинам не были одобрены Вторым бюро. Позднее её работа на некоторое время прервалась тяжёлой автомобильной аварией, в которую она попала вместе с фон Кроном.

После аварии у Рише возник план, который должен был завершить работу её двойного агента. Однажды она потревожила Крона во время дневного сна, который был для него священным, и попросила денег. Он не захотел вставать, дал ей ключ от своего сейфа и сказал комбинацию цифр кодового замка. Марта хотела выкрасть списки немецкой агентуры в Испании.

В Сан-Себастьяне, куда Марта приехала с фон Кроном, она познакомилась с одним дезертиром из французской армии, которого она надеялась использовать в своих целях. Барону Марта сказала, что намерена завербовать этого француза. Однако её расчёты не оправдались. Француз познакомил Марту со своими приятелями, которые пригласили её покататься на лодке, но выяснилось, что они агенты немецкого посла или военного атташе.

Марта быстро поняла, чем ей грозит такая прогулка, и опрокинула лодку. Несмотря на травмы после недавней аварии, ей удалось добраться до берега. Оказавшись на суше, она попросила доставить её в отель «Континенталь», который принадлежал француженке и был закрыт для немцев. Марта позвонила фон Крону и сказала, что ей нужно на несколько дней задержаться в отеле из-за того, что она во время плавания повредила плечо. Барон ответил, что он должен ненадолго уехать. Воспользовавшись этим, Марта сказала, что она навестит друзей, а на самом деле отправилась в Париж.

Во французской столице она подробно изложила капитану Ладу свой план изъятия содержимого сейфа барона. Для этого ей требовалось сильное снотворное и помощник, который стоял бы в условленное время под окнами фон Крона, чтобы принять похищенные документы.

Ладу не хотел утверждать её план, ссылаясь на слишком высокий риск. Но после долгих уговоров на следующий день согласился и передал Марте несколько пакетиков со снотворным. Марта рассказала об этом одному своему приятелю, который также работал в разведке. Выслушав её рассказ, он высыпал содержимое двух пакетиков в бокал с пивом и преспокойно выпил его без всяких последствий. В этих пакетиках было что угодно, но только не снотворное.

На обратном пути Марта заметила за собой слежку, это были агенты фон Капле. Она сначала приехала в Сан-Себастьян, а потом направилась в Мадрид, причём на пути в испанскую столицу столкнулась с рядом проволочек, вызванных французским консульством.

Вскоре Рише назначил встречу новый руководитель французской разведки. При разговоре с ним она с удивлением выяснила, что он даже не знал её конспиративной клички… Это переполнило чашу терпения Марты, она решила срочно завершать свою миссию.

Сначала Марта открыто заявила фон Крону о своей службе во французской разведке. Бедолага был настолько ошарашен, что не смог придумать ничего лучше, чем попытаться с помощью испанского полицейского арестовать Марту по обвинению в шпионаже.

Эта попытка не удалась, и Марта направилась к немецкому послу, которому с наигранным возмущением продемонстрировала пачку адресованных ей любовных писем фон Крона, а заодно и назвала комбинацию сейфа военно-морского атташе… Тем самым она заставила посла поверить, что французам известна вся шпионская сеть, созданная бароном. После этого грандиозного представления, устроенного немецкому разведцентру, Марта отбыла во Францию.

В Париже Марту принял полковник Губэ, который сделал ей выговор за самовольное прекращение работы. Капитан Ладу к этому моменту был арестован по доносу одного из своих подчинённых по фамилии Ленуар. Позднее Ленуар был разоблачён как немецкий агент и казнён, а Ладу уже после окончания войны был оправдан судом. Он в отдельной книге описал историю Марты Рише, которая и сама после награждения её орденом в 1933 году выступила в печати с воспоминаниями о своей бурной деятельности.

В 1916–1917 годах во французской разведке сложилась, мягко говоря, странная ситуация. Это видно и из некоторых моментов приведённой выше истории с Мартой Рише. Приведём ещё ряд любопытных фактов.

Осенью 1917 года к власти пришло правительство Клемансо, которое начало кампанию чистки от предателей. В первую очередь от этой кампании пострадали рабочие и солдаты крайне левых убеждений, а также пацифисты. Была ужесточена цензура, полицейский контроль и режим на границах с нейтральными странами. Однако эта чистка практически не коснулась тех, кого принято называть «агентами влияния», которые очень часто стояли на пути многих французских разведчиков.

Приведём ещё один показательный в этом смысле случай. В Швейцарию дезертировал эльзасец Доминик Шуттер, служивший под началом некоего Рейнинга, шефа полиции одного из баварских городов. Швейцарский полицейский комиссар, по просьбе Рейнинга, всеми способами пытался принудить его вернуться в Германию, но безуспешно. Шуттера не вразумил даже карцер, куда его посадили сразу же по прибытии в Швейцарию. В конце концов, швейцарскому полицейскому пришлось освободить солдата, но он каждый день трижды должен был являться в полицию для регистрации.

Шуттера сразу же заметила французская разведка, тем более что его двоюродный брат уже сотрудничал с ней. Шуттер сообщил приметы более чем двадцати немецких шпионов. Он также сообщил сотруднику французской разведки Лаказу, что у него есть знакомый шофёр, который готов дезертировать и за 30000 марок привезти фотографии и личные карточки примерно 200 немецких агентов, работавших во Франции и Германии.

Однако, получив столь заманчивое предложение, в Париже некоторое время вообще никак на него не реагировали. А после нескольких повторных запросов из штаба ответили, что французским агентам следует договориться с шофёром не о похищении картотеки, а о взрыве виллы, в которой она находилась. Для этого даже была срочно доставлена специально изготовленная бомба. Немец сначала вообще отказался от столь странного предложения, но потом неохотно согласился.

В конечном счёте бредовая идея потерпела полное фиаско: шофёр предпочёл просто тихо бросить бомбу в Рейн. По всей вероятности, кого-то в штабе французской разведки это вполне устраивало. Доминику Шуттеру поручили опознавать пересекавших франко-швейцарскую границу германских агентов. Он опознал нескольких человек, но никто из них так и не был арестован французами. А вот самого Доминика Шуттера вскоре интернировали в лагерь для гражданских лиц. Причины всех этих странных шагов остались тайной.

Примечательна и дальнейшая жизнь капитана Ладу. Выйдя в отставку, он написал несколько книг о борьбе разведок в годы Первой мировой войны. В этих книгах не было ничего, что могло бы запятнать репутацию влиятельных лиц и создать ему новых врагов. Но умер Ладу при весьма подозрительных обстоятельствах. Его жена описывает это следующим образом.

В феврале 1933 года, вскоре после прихода нацистов к власти в Германии, Ладу получил письмо от берлинского корреспондента одной французской газеты. Этот корреспондент беседовал со знаменитой немецкой разведчицей времён Первой мировой войны, которую многие называли «фрау доктор». Ладу не раз писал о ней, и «фрау доктор» захотела лично встретиться со своим старым противником и рассказать ему, что в полученной им информации было истинным, а что — легендой. Теперь, мол, былые сражения стали историей, личных претензий друг к другу они не имели и было бы хорошо встретиться как двум профессионалам своего дела. Однако Ладу с насторожённостью отнёсся к предложению «фрау доктор» встретиться в Цюрихе.

На всякий случай он связался с одним из своих прежних начальников, продолжавшим работать во французской разведке. Ему это приглашение также показалось подозрительным, и он поручил одному из своих агентов в Германии выяснить, что скрывается за интересом, проявленным «фрау доктор» к Ладу.

Агент встретился с французским корреспондентом, через которого было передано приглашение. Тот первым делом выразил сожаление, что вообще вмешался в это дело. По его словам, «фрау доктор» отнюдь не порвала с секретной службой. Кроме того, она была нацисткой ещё со времён «пивного путча» 1923 года, и её разрыв с фашизмом, о котором многим было известно, был разыгран намеренно, чтобы замаскировать её возвращение к активной разведдеятельности. Получив подобное подтверждение своих опасений, Ладу отказался от встречи с «фрау доктор». Немаловажная деталь — этот французский корреспондент вскоре скончался при невыясненных обстоятельствах.

В начале марта 1933 года Ладу, который в то время находился в Ницце, получил пакет с двумя фотографиями «фрау доктор». Одна из них была сделана во времена Первой мировой войны, а другая — совсем недавно. Этот пакет Ладу обнаружил в ящике для писем примерно в три часа дня, хотя в это время почту не разносили, а на самом пакете не было почтового штемпеля.

На фотографиях имелись какие-то неразборчивые надписи, которые Ладу пытался с лупой в руке прочесть. Спустя несколько дней он заболел. Первоначальным диагнозом был грипп, но болезнь никак не проходила. Ладу говорил врачу, который был старым другом семьи, что его отравили по указанию «фрау доктор». То же самое он повторил в записке, адресованной одному из друзей. Через несколько дней Ладу перевезли в больницу. Теперь врачи обнаружили какое-то тяжёлое инфекционное заболевание, требовавшее операции, но он уже слишком ослабел и не мог её перенести. Ладу умер 20 апреля.

Вдова передала фотографии «фрау доктор» одному знакомому, работавшему в парижской полиции. Он пообещал отправить фотографии на исследование, и долгое время от него не было никаких известий. После настойчивых напоминаний мадам Ладу выслали копии этих фотоснимков и сообщили, что оригиналы сданы в архив.

Попытка мадам Ладу издать воспоминания мужа также не увенчалась особым успехом. Ей порекомендовали одного редактора, чтобы подготовить мемуары, которые не успел обработать сам Ладу. Вначале он охотно взялся за эту работу, но через некоторое время вернул мадам Ладу переданные ему материалы, однако в них не хватало одного отчёта из Голландии, посланного помощником Ладу. Редактор никак не смог объяснить его исчезновение.

Безусловно, вся эта история очень таинственна. Если германская разведка действительно виновна в смерти Ладу, то для чего ей это понадобилось? Чувство мести за проигранные пятнадцать лет назад бои на невидимом фронте, разумеется, не могло быть причиной такой сложной операции. Она имела смысл только в том случае, если Ладу было известно нечто важное о германских агентах, которые остались нераскрытыми в годы Первой мировой войны и которых гитлеровская разведка намеревалась задействовать вновь. Исчезновение документа из его мемуаров подтверждает эту версию. В то же время трудно поверить в то, что Ладу имел какие-то материалы, неизвестные другим руководителям Второго бюро, и чтобы немцы знали о нахождении этих документов в руках Ладу. Не исключено, впрочем, что немцы не были в том уверены и решили подстраховаться.

В любом случае биография Ладу свидетельствует о наличии тайных течений во французской разведке в период между мировыми войнами. А его смерть является одной из многих тайн, связанных с секретными службами.

ИСТОРИЯ ЛУИЗЫ

Луиза родилась за двадцать лет до начала Второй мировой войны в состоятельной голландской семье. Её отец, симпатизировавший немцам, был крупным предпринимателем, ему принадлежали заводы в Голландии и Германии, мать — талантливой художницей. Родители расстались, и Луиза, её сестра и два брата жили с матерью. Когда началась война, девушка училась в университете.

Луиза была очень умна и поразительно красива. А ещё её обуревала жажда деятельности. Когда в 1940 году немцы оккупировали Голландию, Луиза вступила в подпольную университетскую группу движения Сопротивления. Одним из руководителей этой группы стал её старший брат, активно участвовал в подпольной деятельности и жених Луизы.

Она помогала укрывать английских лётчиков, сбитых над территорией Голландии, и других людей, которым грозил арест. Луиза также организовывала отправку лётчиков в Англию и помогала прятать оружие. Руководители движения Сопротивления собирали сведения о военных аэродромах и портах, о расположении немецких войск и штабов; эту информацию им пересылали в Англию. Луиза активно участвовала в этих операциях. Помимо помощи англичанам участники движения Сопротивления устраивали диверсионные акты и вели антифашистскую пропаганду.

Осенью 1940 года один из членов группы, в которую входила Луиза, выдал всех её участников немцам. Началась настоящая охота: немцы арестовали почти всех, в том числе Луизу и её жениха. При обыске обнаружили три плана голландских аэродромов. Луиза понимала, что такая находка может стоить жизни её жениху. Немцы не приговаривали к смертной казни голландских женщин, участвовавших в движении Сопротивления, и Луиза знала об этом. Она и её жених сидели в соседних камерах, и они могли перестукиваться. Луиза сообщила ему, что хочет взять его вину на себя. Её жених пытался отговорить её, но это было безуспешно.

На суде Луиза заявила, что планы аэродромов составила она и случайно оставила их в доме жениха. На вопрос председателя, зачем она это сделала, Луиза ответила, что она хотела, чтобы англичане разбомбили эти аэродромы. Луиза выдержала перекрёстный допрос и продолжала утверждать, что она, а не её жених составила эти планы. Она была признана виновной и приговорена к смертной казни, а не к длительному заключению, как она полагала. Самопожертвование Луизы не спасло её жениха, позднее он был также признан виновным и казнён. Из зала суда её отправили в камеру смертников тюрьмы, которую голландцы называли «Апельсиновой гостиницей».

Луиза провела в камере смертников полтора месяца. Эта молодая женщина из состоятельной семьи просидела полтора месяца в одиночной камере, со страхом ожидая шагов конвоиров. Любые свидания были запрещены.

Наступила зима 1940 года. Мать Луизы ежедневно ходила к тюрьме с провизией и тёплыми вещами. Она часами простаивала на холоде, надеясь, что немцы разрешат ей хоть что-нибудь передать дочери или повидаться с ней.

Отец Луизы пытался использовать своё влияние, чтобы помочь дочери. В то время он был президентом крупной фирмы и собирался выступить с отчётом на ежегодном собрании акционеров. С целью задобрить немцев (мы уже отмечали, что в целом он им симпатизировал) президент произнёс на этом собрании речь, в которой приветствовал сотрудничество с немцами. Он даже отпечатал текст этого своего выступления и разослал его представителям немецких властей, в руках которых была судьба его дочери.

Сложно сказать, повлияли ли эти усилия отца Луизы на немцев. Документы, попавшие после освобождения Голландии в руки союзников, свидетельствуют о том, что Луиза произвела благоприятное впечатление на председателя суда. В своём отчёте он восхищался её прямотой, ясностью ответов на вопросы и отмечал, что Луиза не пыталась уйти от ответственности за поступки. Председатель даже назвал её истинной патриоткой. Так или иначе, через полтора месяца смертная казнь была заменена пятнадцатью годами каторжных работ.

Чиновник гестапо по фамилии Ларх отвёз Луизу в Амстердам, чтобы выполнить некоторые формальности, связанные с изменением приговора. На следующий день он посадил Луизу на поезд, идущий в Германию, где она должна была отбывать срок своего заключения.

Ларх был пленён красотой Луизы. В Амстердаме он угостил её обедом в шикарном ресторане и обращался с ней отнюдь не как с опасной преступницей. Он, очевидно, искренне хотел помочь Луизе облегчить свою участь. Ларх посоветовал Луизе по прибытии в Германию сделать вид, что она изменила свои взгляды и считает национал-социализм единственно правильной теорией. Это облегчит её пребывание в тюрьме, а возможно, даже поможет выйти оттуда раньше срока.

Луизу под конвоем привезли в один из городов Вестфалии, где ей предстояло работать на целлюлозной фабрике. Луиза, которая, естественно, никогда не занималась физическим трудом, должна была целыми днями работать под грохот машин и выслушивать постоянные понукания надсмотрщиц, требующих работать быстрее. Работа была слишком тяжёлой для неё. В целлюлозном производстве используется кислота, от которой у неё болели глаза. Руки покрылись волдырями, с них начала слезать кожа, они постоянно кровоточили.

Тем не менее Луиза не торопилась следовать совету Ларха. Надсмотрщицы считали её трудной заключённой и ленивой работницей. Два раза её на три недели сажали в карцер. Первый раз наказали за повреждение машин, второй — за организацию побега одной заключённой. За строптивость Луизу отправляли на самые тяжёлые участки, но это ничего не меняло.

Однако через полгода работы на фабрике Луиза резко переменилась — она стала послушной. Однажды в субботу девушка обратилась к надсмотрщице с просьбой дать ей на воскресенье «Майн кампф». Просьбу, разумеется, удовлетворили. Она читала этот опус с видимым интересом, а некоторые фразы даже зачитывала вслух. Вскоре Луиза начала обсуждать книгу с надсмотрщицей, которая была очень рада, что заключённая наконец-то стала на путь исправления.

Закончив чтение «Майн кампф», Луиза попросила дать ей ещё несколько книг той же направленности. Она штудировала их крайне тщательно и скоро стала поражать надсмотрщиц своими познаниями и, как казалось, своей преданностью национал-социализму. Новость о чудесном превращении строптивой заключённой в образцовую работницу и сторонницу нацизма быстро распространилась по фабрике. Вскоре об этом стало известно начальству.

Луизу вызвал один из начальников тюрьмы, который после продолжительной беседы пришёл к выводу, что она действительно изменилась. Об этом сообщили более высокому начальству. Все официальные лица, разговаривавшие с Луизой, убеждались в том, что она прозрела. Никакие каверзные вопросы не могли поставить её в тупик. Было решено, что новообращённую нацистку можно использовать на более ответственной работе, чем целлюлозная фабрика, на которой она проработала полтора года. Луизу освободили и направили в специальную школу, располагавшуюся в Голландии, в окрестностях Гааги. Таким образом, «истинная патриотка» и активная участница движения Сопротивления теперь должна была стать шпионкой и работать против своей родины.

В шпионской школе девушка подверглась очень тщательной проверке. Биографию Луизы и её теперешние взгляды исследовали два ведущих чиновника немецкой службы безопасности в Голландии — Шрейдер и Кнолле. Её случай оказался сложным. С одной стороны, отец Луизы был настроен пронемецки. Но она являлась активной участницей движения Сопротивления и первое время в тюрьме проявляла явную враждебность по отношению к немцам и нацизму — эти факты очевидно говорили против неё. Однако в настоящий момент она стала рьяной сторонницей нацизма, что, разумеется, свидетельствовало в её пользу. Но произошло ли это превращение на самом деле? Луиза обладала многими ценнейшими для шпионской деятельности качествами: хорошее образование, знание нескольких языков, красота, ум, коммуникабельность. Однако если она лишь разыгрывала спектакль, эти качества могут оказаться оружием, направленным против них.

После многочисленных допросов Шрейдер и Кнолле встретились, чтобы сравнить свои выводы. Шрейдер считал, что девушка стала искренней сторонницей нацизма, а Кнолле придерживался противоположного мнения. Он требовал немедленно казнить Луизу, поскольку был уверен, что она ведёт двойную игру и говорит о своей преданности нацизму только для того, чтобы избавиться от непосильной работы на тюремной фабрике и стать тайным агентом немецких секретных служб, а потом, узнав их секреты, нанести удар в спину.

Кнолле считал, что природа человека не меняется, и если Луиза была патриоткой Голландии, то она не может стать истинной сторонницей нацизма. Если же она случайно стала участницей движения Сопротивления, а теперь, когда обстановка изменилась, готова воспользоваться случаем и перейти на сторону немцев, то не исключено, что при малейших изменениях обстановки в дальнейшем она снова изменит свои взгляды. В любом случае ей доверять нельзя.

Они не смогли прийти к общему мнению, но Шрейдер занимал более высокое положение, поэтому решающее слово принадлежало ему. Он считал, что Луиза должна без дальнейших проволочек пройти соответствующую подготовку, чтобы стать сотрудником немецкой разведки.

Итак, обучение Луизы в немецкой шпионской школе началось. Она освоила азбуку Морзе и научилась пользоваться портативным радиопередатчиком. Затем на одной из ферм Восточной Голландии её научили стрелять из различных видов оружия — от пистолета до автомата. Луиза вскоре стала прекрасным стрелком. Она быстро обогнала всех учеников школы и научилась стрелять не хуже своих инструкторов. Стреляя из пистолета от бедра, Луиза попадала в подброшенную консервную банку два, а иногда и три раза. Она также освоила различные способы применения взрывчатки.

Пройдя курс боевой подготовки, Луиза вернулась в шпионскую школу. Теперь ей предстояло изучить тайнопись, научиться различать типы самолётов и кораблей и пройти ряд испытаний, которым подвергали слушателей для проверки их знаний и готовности действовать в экстремальных ситуациях.

На этой стадии обучения Луиза подружилась с двумя слушателями школы, которые оказались голландскими патриотами и попали сюда, обманув немцев. Голландцы, как в своё время и сама Луиза, были активными участниками движения Сопротивления. Эти отчаянные люди надеялись использовать знания, полученные в немецкой шпионской школе, в борьбе с нацистами. Они были уверены, что Луиза, как и они, попала в школу, обманув гитлеровцев.

Шла осень 1942 года, и обстановка как на Востоке, так и на Западе складывалась в пользу немцев. Несмотря на это, все трое верили в победу союзников и даже договорились встретиться в третье воскресенье после освобождения Голландии в одном из ресторанов Антверпена.

Дружба Луизы с голландскими патриотами и её неиссякаемая вера в победу союзников служили лучшим доказательством того, что она осталась истинной патриоткой и что её неожиданный поворот к нацизму был только хитрым ходом. В противном случае она не стала бы налаживать контакты с участниками голландского движения Сопротивления, а ещё вероятнее, узнав об их истинных целях, сообщила бы об этом немцам.

Но в тот период обстоятельства её жизни могли бы свидетельствовать о том, что ненависть Луизы к нацистам не была всеобъемлющей. У неё завязался роман с инструктором шпионской школы, который обучал её тайнописи, впрочем, эта связь была непродолжительной. Однако удивительно, что инструктор и слушательница вообще могли встречаться в интимной обстановке и не привлечь к себе внимания окружающих. Дисциплина в школе была очень строгой, и если бы эта связь обнаружилась, и инструктора, и слушательницу как минимум немедленно отчислили бы из школы, а может быть, подвергли и более строгому наказанию. Позднее она сама признавалась, что с её стороны роман с инструктором был сугубо чувственным и это не было тем, что принято называть настоящей любовью. К тому же эта связь оставалась в тайне, и лишь много позже Луиза сама рассказала о ней сотрудникам английской разведки, рассматривавшим её дело.

Луиза окончила разведшколу с отличием и должна была немедленно приступить к работе. В начале 1944 года она уехала в Берлин, где два дня ждала назначения. Затем она вылетела в Рим вместе с подполковником, который руководил немецкой разведкой в Италии и, таким образом, стал её новым начальником.

Нацисты понимали, что через несколько недель Рим перейдёт в руки англичан и американцев. Уже более полугода немецкие войска вели здесь оборонительные бои, под натиском превосходящих сил союзников им приходилось отступать всё дальше. Кроме того, немцы постоянно перебрасывали дивизии из Италии на Восточный и Западный фронт, поэтому в лучшем случае Гитлер мог рассчитывать удерживать Рим ещё несколько недель.

Луиза должна была остаться в Вечном городе после его перехода к союзникам. В её задачу входило выяснять дислокацию и численность войск союзников и передавать полученную информацию с помощью радиопередатчика.

В Риме Луиза жила на роскошной вилле с прислугой. Вскоре она стала появляться на светских раутах, где познакомилась с немецкими штабными офицерами высоких рангов. Очаровательную даму приглашали на все вечеринки и приёмы, которые устраивались в Риме немецкими военными и гражданскими властями. Несмотря на приближение армий союзников, немцы в Риме веселились вовсю. Луиза быстро освоилась в новой обстановке и вскоре сама начала устраивать вечеринки.

Через некоторое время в жизни Луизы появилось новое романтическое увлечение — она вступила в любовную связь со своим шефом, тем самым подполковником, с которым они вместе летели из Берлина в Рим. Он был умным и честным человеком, добросовестно выполнявшим свои обязанности. Атмосфера бурного веселья накануне неизбежного прихода врага только разжигала возникшую страсть. К тому же близилось начало первого самостоятельного задания Луизы, и, возможно, этот роман служил дополнительным способом снять нервное напряжение.

Армии союзников стремительно приближались. Немцы уже объявили порядок отвода своих войск на север. Подполковнику тоже предстояла эвакуация. Но в последний момент он заколебался: мысль, что он уедет в безопасное место, а Луиза останется в горящем городе, захваченном союзниками, не давала ему покоя. Подполковник был готов пожертвовать своей карьерой и забрать Луизу с собой. Видимо, его чувство к Луизе оказалось очень сильным. Кроме того, не исключено, что он понимал обречённость третьего рейха и хотел спасти от неминуемой гибели и себя, и её.

Подполковник умолял Луизу уехать с ним, угрожал, приказывал — всё было бесполезно. Эвакуация уже заканчивалась. Луиза оставалась непреклонной. В какой-то момент он даже решил остаться с ней. Но такой поступок не только погубил бы его военную карьеру, но и выдал бы Луизу: союзники поняли бы, что она — немецкий агент. В конце концов, подполковник был вынужден покинуть город в одиночестве. На прощание он сказал Луизе, что они скоро увидятся.

В мае 1944 года союзники заняли Рим, объявленный «открытым городом». Вокруг английских и американских танков толпились, радостно кричали и оживлённо жестикулировали римляне, которые, впрочем, не так давно столь же бурно приветствовали непобедимую германскую армию.

Город был переполнен солдатами и офицерами. Союзники начали расквартировывать свои части, штабы и управления. В одном из роскошных особняков расположился штаб английской военной разведки. Не успели его сотрудники обустроиться на новом месте, как к ним явилась посетительница. Это была Луиза, на безупречном английском языке попросившая отвести её к дежурному офицеру.

Она представилась немецкой разведчицей, которую оставили для сбора секретных военных сведений о войсках союзников. Луиза заявила, что она ненавидит немцев и обманным путём завоевала их доверие. Теперь она предлагала англичанам снабжать её дезинформацией для пересылки немцам.

Но англичане не поверили Луизе, они вначале приняли её за агента-двойника. Действительно, история, рассказанная очаровательной девушкой, была слишком странной, чтобы в неё можно было поверить. Офицеры английской разведки решили проверить искренность Луизы.

Английская разведка установила за ней наблюдение. Луиза общалась с английскими и американскими офицерами, её приглашали на вечера и светские приёмы на те же виллы, где ещё недавно устраивали приёмы немцы. Но её повсюду сопровождал офицер английской разведки. Англичане решили, что если Луиза их обманывает, то она скорее выдаст себя в непринуждённой обстановке, чем во время прямого допроса. Они постоянно наблюдали за ней и как бы невзначай задавали ей различные вопросы в такие моменты, когда она меньше всего была к ним готова.

Разумеется, англичане устроили ей и прямой допрос. Луиза подробно рассказала свою биографию, не опустив и роман с инструктором немецкой разведшколы неподалёку ох Гааги, и более серьёзную связь со своим шефом в Риме. Она ничего не скрывала, одинаково подробно рассказывая и о благоприятных для себя фактах, и о том, что свидетельствовало против неё.

Искренность Луизы в определённой мере доказывала её невиновность. С другой стороны, она знала, что её показания будут подвергнуты тщательной проверке, в частности, могут допросить слуг на её бывшей вилле, которые несомненно расскажут о её романе с подполковником. Даже её связь с инструктором в разведшколе могла стать известной англичанам. Луиза не могла не понимать, что, как только Голландия будет освобождена и два её голландских друга по разведшколе выйдут из подполья, они наверняка расскажут о Луизе всю правду, которая станет известна сотрудникам английской разведки, считавшейся одной из лучших в мире.

Понаблюдав за Луизой несколько недель, английские разведчики решили провести эксперимент. Луизе вернули её радиопередатчик и предоставили пять сообщений, которые она должна была отправить немцам. Во время передачи за ней следили опытные английские радисты. За передачей двух сообщений следил один специалист, а за передачей остальных — другой. Второй радист сказал, что Луиза во всём следовала его указаниям, но во время одной из передач дважды прибавила к тексту букву «z».

Этот факт вызвал у англичан подозрение. Ведь немцы могли предвидеть, что Луиза попадёт в руки союзников и что её могут заставить передавать дезинформацию. Вполне вероятно, что был установлен условный сигнал, дававший немцам понять, что передаваемая информация является ложной. Таким условным сигналом вполне могли служить два добавочных «z». Если это было действительно так, то Луиза вела двойную игру.

Её немедленно арестовали и предложили объяснить этот странный факт. Детальное объяснение, содержавшее подробное техническое обоснование, заняло тридцать мелко исписанных страниц. Она писала, что радиодело было лишь одним из многих предметов, которые ей пришлось изучать в разведшколе. Её радистская практика была очень непродолжительной, а за несколько месяцев, прошедших с момента окончания школы, она многое забыла. Она также жаловалась на плохое состояние передатчика и написала, что буква «z» азбуки Морзе очень похожа на букву, имевшуюся в тексте сообщения. Луиза доказывала, что если злополучная «z» служила предупреждением о передаче дезинформации, то вряд ли она ограничилась бы передачей этой буквы только в одном тексте. Она уверяла, что допущенные ею две ошибки были не более чем досадной случайностью.

Следует отметить, что специалисты, впоследствии тщательно изучившие её объяснение, были поражены его убедительностью. Они даже сказали, что такой документ был бы достаточным для вынесения оправдательного приговора в любом английском суде.

Однако в военное время существует иная система оценки степени виновности. Презумпция невиновности практически перестаёт действовать, и подозреваемый должен сам доказывать свою невиновность, а не наоборот. Английская разведка в Риме сообщила, что Луиза не смогла достаточно убедительно доказать свою невиновность. А пока оставалось хоть малейшее сомнение относительно её искренности, ей нельзя было доверять.

В октябре 1944 года Луизу на самолёте отправили в Лондон. Её поместили в специальном отделении женской тюрьмы, где следователи английской контрразведки продолжили допросы. Подозрение, что Луиза является немецким двойным агентом, оставалось, но англичане никак не могли прийти к окончательному заключению. Наконец, они решили передать дело на рассмотрение опытного голландского контрразведчика.

Англичане обратились к нидерландским властям, находившимся в эмиграции в Лондоне, и попросили найти такого человека. Но в Лондоне в то время не нашлось достаточно опытного специалиста. Пришлось направить запрос в Голландию, часть которой уже была освобождена войсками союзников. Наконец, специалист нашёлся, но был занят неотложной работой. Поэтому Луизу оставили в тюрьме до того момента, когда этот разведчик сможет прибыть в Лондон.

«Спецзаключённые», к числу которых относилась и Луиза, жили в отдельном крыле тюрьмы, которое скорее напоминало большую гостиницу. Они содержались в отдельных хорошо меблированных комнатах. Передвижение заключённых в пределах этого крыла тюрьмы не было ограничено: они могли ходить друг к другу в гости и встречаться в большой гостиной, где даже стоял рояль. Им разрешалось выращивать цветы, фрукты и ягоды на тюремном участке. Они носили свою обычную одежду, могли курить, женщины пользовались косметикой. Те, у кого были деньги, открыли счета в банке. Через своих горничных заключённые могли покупать книги, сигареты и косметику. Луизе голландское правительство в Лондоне даже разрешило приобретать некоторые предметы роскоши.

Однако, несмотря на столь комфортабельные условия, среди женщин, содержавшихся в этом отделении тюрьмы, часто вспыхивали ссоры. Изоляция от окружающего мира, масса свободного времени и некоторые особенности женской психологии делали своё дело. Когда Луизу поместили в эту тюрьму, несколько женщин соперничали, стремясь добиться расположения новой заключённой, которая своей красотой и таинственной биографией привлекла к себе всеобщее внимание. Те из них, с которыми она не захотела общаться, стали её врагами и делали всё возможное, чтобы отравить ей жизнь.

В марте 1945 года голландский контрразведчик наконец смог приступить к расследованию дела Луизы. На всех допросах также присутствовал высокопоставленный чиновник голландской администрации. Уже после первого допроса красота Луизы произвела неизгладимое впечатление на контрразведчика. По его собственному признанию, несмотря на пережитые Луизой невзгоды и неопределённость её положения, она держалась спокойно и с достоинством.

Луиза прямо отвечала на все вопросы. Она вновь подробно рассказала о своих романах с инструктором разведшколы и со своим шефом в Риме. Не скрывая негативных обстоятельств своей жизни, в то же время Луиза упорно настаивала на том, что никогда не верила в победу Германии и не делала ничего, что могло бы помочь немцам.

Дело было крайне запутанным, и после нескольких допросов голландский разведчик, как ранее и английские коллеги, не мог прийти к однозначному заключению. Он решил отложить её дело.

Тем временем Вторая мировая война в Европе закончилась. Через неделю после капитуляции Германии расследовавший дело Луизы контрразведчик вылетел в Голландию. Его назначили начальником отдела по расследованию «специальных дел» в Бюро национальной безопасности Голландии. Он расследовал эти дела в одном из корпусов той самой «Апельсиновой гостиницы», тюрьмы, в которой Луиза сидела за участие в движении Сопротивления.

После освобождения Голландии туда посадили, в частности, тех двух голландцев, участников движения Сопротивления, которые вместе с Луизой учились в немецкой разведшколе. Считалось, что они добровольно перешли на сторону немцев.

Контрразведчик по отдельности допросил каждого из них, и они подтвердили, что действительно договорились встретиться втроём в одном из антверпенских ресторанов в третье воскресенье после освобождения Голландии. По злой иронии судьбы им не удалось таким образом отметить освобождение родины, поскольку в то время все сидели в тюрьме.

Голландцы очень хорошо отзывались о Луизе, они были уверены, что в период пребывания в разведшколе она оставалась истинной патриоткой и ждала победы союзников. Им было известно о её связи с инструктором школы, но они не придавали этому факту никакого значения.

Таким образом, показания голландских участников движения Сопротивления однозначно свидетельствовали в пользу Луизы. Но оставалась ли она сторонницей союзников после прибытия в Рим, когда влюбилась в начальника немецкой разведки? На этот вопрос ответа не было.

Голландский контрразведчик вернулся в Лондон, чтобы продолжить расследование дела Луизы. К этому моменту он окончательно убедился в том, что его можно распутать исключительно на психологической основе. Все факты её биографии были налицо, и многие из них противоречили друг другу. Следовало понять истинную мотивацию поступков Луизы.

На этом этапе контрразведчик выполнял скорее работу священника, чем следователя. Он часами говорил с Луизой о литературе, философии, о её детстве. Вначале она всё время была настороже. Но расчёт англичан на то, что со своим соотечественником она будет более искренней, оправдался. Со временем её недоверие стало ослабевать.

Через несколько недель контрразведчик решил, что уже достаточно узнал о Луизе, чтобы принять решение по её делу. Основной проблемой было поведение и мотивы Луизы после её приезда в Рим, и в первую очередь те самые две дополнительные буквы «z», посланные ею в радиограмме.

Ход рассуждений следователя был примерно следующим: если бы Луиза являлась немецкой шпионкой, она не пошла бы в английскую разведку сразу после того, как союзные войска заняли Рим. Такой поступок казался чересчур опрометчивым и мог быть логичным только в том случае, если она искренне хотела помочь союзникам. Против неё говорили два факта. Один — её любовная связь с подполковником немецкой разведки, другой — те самые буквы «z» в радиограмме.

Однако буквы были добавлены только к одному из пяти сообщений. Вполне возможно, что это действительно была просто ошибка, сделанная из-за недостатка опыта или потому, что радиопередатчик испортился. Но даже если допустить, что Луиза была немецкой шпионкой и сознательно передала эти буквы, то таким образом она могла предупредить немцев о своём провале и поэтому переданное ею сообщение не следует принимать во внимание. Но это мало чем помогло бы немцам, ведь она могла и вовсе ничего не передавать им, а сообщение о её провале само по себе ничего особенного не значило.

Кроме того, почему она исказила только одно сообщение? Невероятно, что хорошо подготовленный бесстрашный агент мог допустить, чтобы в центре подумали, что четыре сообщения из пяти были истинными и только одно — дезинформацией. В конце концов, Луиза сама добровольно явилась к англичанам, и если бы она затевала окольную игру, то могла бы заранее предупредить немцев о своём провале, чтобы не подвергать себя риску во время радиопередачи в присутствии англичан.

Что же касается её любовной связи с немецким подполковником, то голландский следователь вполне разумно решил, что женщина вполне могла любить мужчину, не разделяя при этом его идеологических и политических убеждений. Сама Луиза призналась, что она «жаждала этой любви». Этот роман мог служить для неё своего рода отдушиной в той атмосфере постоянного напряжения и смертельного риска, в которой она жила.

После нескольких дней размышлений голландский следователь пришёл к убеждению в невиновности Луизы и рекомендовал голландскому правительству ходатайствовать перед английскими властями об её освобождении.

Голландские власти согласились с его предложением и направили в Лондон ходатайство с пространной нотой, в которой обосновывалась необходимость освобождения Луизы. Но англичане были не вполне согласны с точкой зрения голландского следователя и считали, что подозрения с Луизы не могут быть сняты. В итоге длительной переписки англичане согласились освободить её при условии, что она немедленно вылетит в Голландию в сопровождении официальных представителей английских и голландских властей.

Голландцы согласились с этим условием и летом 1945 года специальным рейсом Луизу перевезли из Лондона в Амстердам. С голландской стороны её сопровождал контрразведчик, расследовавший это дело, которому она была обязана своим освобождением. Он решил проводить Луизу до дома. Городок, в котором она когда-то жила, находился в четырёх часах езды до Амстердама. Но по приезде домой Луизу ожидали новые тяжёлые испытания.

Сопровождавший Луизу контрразведчик первым направился к большому, стоявшему особняком дому, в котором Луиза жила с матерью, братьями и сестрой. Его встретила посторонняя женщина, которая временно здесь проживала. Такое в те времена случалось часто — люди, потерявшие жилище из-за бомбардировок или находившиеся в эвакуации, занимали пустующие дома.

Она сообщила контрразведчику, что мать Луизы умерла от воспаления лёгких, которым заболела той зимой, когда её дочь посадили в тюрьму. Джон, брат Луизы, который привёл её в университетскую группу движения Сопротивления, оказался предателем. Именно он выдал всех участников этой группы немцам и сейчас скрывался от правосудия. Никто не знал, где его искать. А отца Луизы, как только Голландия была освобождена союзниками, задержали участники движения Сопротивления. Его симпатии к немцам были общеизвестны, но основным пунктом обвинения стала та самая речь, которую он произнёс, когда Луиза ожидала исполнения вынесенного ей смертного приговора. Он находился в расположенном неподалёку концентрационном лагере.

Контрразведчик сказал женщине, что Луиза жива и он привёз её домой. Оставалась последняя надежда — Элей, сестра Луизы. Его собеседница сообщила, что она живёт в этом доме, но сейчас её нет и вряд ли она захочет общаться с Луизой, так как она училась в немецкой разведшколе, а Элей — патриотка. Она и без того переживает, что её отец, брат и сестра во время войны сотрудничали с немцами. Если бы она приняла Луизу, это окончательно подорвало бы её репутацию.

Нужно было что-то делать. Контрразведчик рассказал встретившей его женщине историю Луизы. Он объяснил, что с неё сняты все обвинения и что он, начальник специального отдела Бюро национальной безопасности, лично подтверждает её невиновность. Женщина вроде бы поверила его словам и даже обещала помочь успокоить Луизу.

Когда он пересказал все новости Луизе, у неё началась истерика, она кричала, что покончит жизнь самоубийством. После всего случившегося с ней такие слова звучали вполне серьёзно. Спокойно и уверенно державшаяся на допросах, она не могла вынести такого удара. Её «ангелу-хранителю» даже пришлось дать Луизе пощёчину, чтобы она пришла в себя. Это средство помогло, но силы окончательно покинули её, и контрразведчик отнёс Луизу к дому на руках. Там её уложили на диван и на некоторое время оставили в одиночестве.

Когда она немного успокоилась и стала способна воспринимать то, что ей говорят, контрразведчик, используя всё своё красноречие, начал убеждать Луизу, что самоубийство — выход для трусов. Он убеждал её, что со временем жизнь изменится в лучшую сторону, что всё страшное позади и её семья ещё воссоединится. Часа через два Луиза несколько успокоилась, и следователь решил, что её можно оставить на попечении женщины. Он предусмотрительно оставил ей телефон амстердамского отеля, в котором остановился.

Эта предосторожность оказалась не напрасной. В тот же день около полуночи в его номере раздался звонок — женщина сообщила, что Луизу арестовали местные власти. Контрразведчик немедленно отправился в город, где оставил Луизу. Он предъявил дежурному инспектору полиции свои документы, рассказал о сути дела и даже припугнул его. После этого инспектор согласился освободить Луизу на следующий день. Но контрразведчик приказал освободить Луизу немедленно и, чтобы избежать повторения подобных случаев, подписал документ, который гласил, что он, начальник отдела по расследованию особо важных дел при Бюро национальной безопасности, заявляет, что Луиза невиновна и что ни полиция, ни какие-либо другие представители власти не имеют права подвергать её аресту. Он второй раз за сутки отвёз Луизу домой.

Однако, несмотря на документ, подтверждающий невиновность Луизы, до спокойной жизни ей было ещё далеко. Попытки её арестовать предпринимались неоднократно, и только авторитет следователя-контрразведчика останавливал местных полицейских. Её адвокат ещё пять лет добивался того, чтобы с неё официально сняли обвинения и выдали паспорт.

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА

Клиенты Розмари Нитрибит были самыми богатыми мужчинами ФРГ. Они платили за свои визиты от 500 до 1000 марок, дарили ей драгоценности и были абсолютно не осведомлены о существовании друг друга, хотя после её смерти франкфуртскую криминальную полицию посетило инкогнито свыше трёхсот человек.

Газеты наперебой сообщали вымышленные подробности этого убийства, рассказывали об интимной жизни, о доходах, драгоценностях и роскошном чёрном «мерседесе» убитой. Муссировались слухи о её связи с коммунистической разведкой, о том, что в цветочном горшке в её квартире была скрыта микрокамера, а в кровать вмонтирован магнитофон, фиксировавший разговоры с высокопоставленными клиентами. Об этом убийстве написано свыше трёх тысяч статей.

1 ноября 1957 года приходящая домработница Эрна Крюгер позвонила, как обычно, в квартиру Розмари. Но двери ей никто не открыл, только слышался вой пуделя, которого хозяйка никогда не оставляла одного. Перед дверью в квартиру стояли три нераскрытых бутылки молока и три корзиночки с булками, то есть хозяйка не забирала их уже три дня.

Прибывший полицейский патруль вскрыл дверь. Мёртвая Розмари лежала в одежде на кушетке. Ближе к вечеру приехала оперативная группа криминальной полиции: обер-комиссары Мершель и Брейтер, полицейский врач доктор Вегенер и два полицейских чиновника. Из-за тяжёлого запаха в комнате Брейтер вынужден был открыть окно, а доктор Вегенер отключил центральное отопление. Была совершена серьёзная следственная ошибка. Для того чтобы как можно точнее установить время смерти Нитрибит, следовало зафиксировать температуру воздуха в комнате — при наружном осмотре устанавливается степень разложения трупа с учётом температуры в месте его обнаружения. Только час спустя небрежные криминалисты измерили температуру воздуха в комнате, а она уже изменилась.

Именно эта ошибка привела позднее к тому, что день смерти Розмари полицией не был установлен точно, в следствии фигурировали два числа. И совсем уже нереальным представлялось установление точного часа убийства по результатам судебно-медицинской экспертизы, хотя следователи и «установили» его. Версию об убийстве с целью ограбления отвергли сразу — из квартиры ничего не исчезло. В столе было найдено несколько десятков мужских фотографий, а в записной книжке телефоны и имена этих людей: лица их и имена были знакомы комиссару Мершелю из газет и телевизионных передач. Поэтому комиссар сразу же изъял компрометирующие материалы, приобретшие значение государственной тайны. Они были переданы на хранение криминаль-директору Кальку.

Обер-комиссар вывел домработницу на лестничную площадку и провёл её мимо репортёров, чем создал впечатление, что полиция уже задержала убийцу. Это было на руку полицейским — заурядное преступление с целью завладения ценностями не являлось для журналистов сенсацией.

По словам домработницы, последним, кого она видела в квартире Нитрибит 24 октября, был некий Гейнц Польман, доверенное лицо Розмари, её друг, но не любовник. По сведениям полиции, он был десять раз судим за кражи, растраты и мошенничества.

Опрос соседей по дому показал, что в последний раз её видели вечером 29 октября, однако владелица дома слышала громкий голос мужчины и крик женщины, за которым последовало падение чего-то тяжёлого, между 13.30 и 14 часами 30 октября. Так как подобные сцены в квартире наверху были не редкостью, то владелица не придала услышанному значения.

Допросом истопника дома было зафиксировано, что 29 октября, около 16 часов, он видел мужчину, выходившего из квартиры Нитрибит и уехавшего в автомобиле, который стоял во дворе. Словесный портрет его совпадал с описанием, которое дала ранее домработница. Этим мужчиной был Польман, явившийся 2 ноября в криминальную полицию. Свой визит он объяснил тем, что узнал из газет об убийстве Розмари, а так как, являясь другом покойной, многое знал о её жизни, то мог бы оказаться полезным в поисках убийцы.

Польман имел твёрдое алиби: в день убийства, 30 октября, он рано утром вылетел в Гамбург и только 2 ноября оттуда возвратился. Невзирая на показания владелицы дома, слышавшей голоса в квартире ещё днём 30 октября, полиция заявила, что убийство произошло 29 октября между 15 и 16 часами.

Пресса, что-то разузнав о записной книжке, подняла по этому поводу шум. Одна из газет даже заявила о собственном расследовании, однако это оказался последний выпуск газеты, вдруг прекратившей своё существование.

Следователи не могли ошибаться в столь деликатном деле, рискуя профессиональной карьерой, и потому было заключено джентльменское соглашение между полицией и Польманом. В сговоре участвовали три лица: криминаль-директор Кальк, Польман и его адвокат Мюллер. Польман согласился взять на себя роль убийцы за весомую мзду при гарантии скорого освобождения, в тюрьме он пробыл чуть больше года. Показания Польмана окончательно запутали всё дело.

Через два года состоялся судебный процесс, оправдавший его. Суд нашёл обвинения неубедительными и не посчитал возможным вообще раскрыть дело, учитывая столь долгий срок, который прошёл со дня убийства Нитрибит.

И тогда за дело взялись киношники. По материалам дела был написан сценарий, а затем снят фильм, который довольно убедительно показывал мотивы убийства. Розмари совмещала в себе сразу две самые древние профессии — она и обслуживала клиентов, и шпионила за ними. Все разговоры в её спальне записывались на магнитофон, а плёнки забирал её друг.

Но потом Розмари решила заняться шантажом. Она спрятала некоторые плёнки и попыталась кое на кого надавить. Всё это кончилось для неё печально. Клиенты, сговорившись, наняли киллера, и Розмари умерла. А её убийца так никогда и не был найден.

Довольно убедительная версия, не правда ли?..

ТАЙНА «ОЗДОРОВИТЕЛЬНОГО КЛУБА»

В июле 1970 года в газетах Белфаста появились небольшие объявления, рекламирующие «расслабляющие массажи» некоего оздоровительного клуба. В том же месяце жители города, обитающие на Энтрим- и Мэлоун-роуд, стали замечать необычную активность вокруг двух домов по соседству. По вечерам сюда подъезжали автомобили, из них воровато выбирались мужчины, оглядываясь по сторонам, входили в эти дома и покидали их спустя час или около того.

Вскоре озадаченные жители выяснили, что рядом с ними действуют настоящие публичные дома. Разгневанным жителям Белфаста не дано было знать, что «оздоровительный клуб» на Мэлоун-роуд принадлежит британскому правительству и что два этих дома являются частью секс-шпионской операции, организованной службой безопасности в сотрудничестве со Скотленд-Ярдом.

Приказ организовать шпионские публичные дома пришёл после того, как традиционный источник информации британской армии — специальный филиал королевской ольстерской полиции — потерпел неудачу в разведывательных операциях. Недооценив силу католических чувств и влияние Ирландской республиканской армии в Белфасте, британцы положили конец краткому «медовому месяцу» между своими войсками и католическим населением города.

27 июня, во время осады протестантами церкви в Восточном Белфасте, впервые вооружённые люди провели организованную акцию. Раздражённые введением комендантского часа и обысками домов в районе Фоллз-роуд, католики подняли мятеж. К концу недели 10 человек погибли, 276 получили ранения, а ущерб, нанесённый частной собственности, оценивался более чем в миллион долларов.

Мрачно размышляя над этими последствиями, некий британский дипломат заметил приятелю: «Такого грандиозного провала я ещё за всю свою жизнь не видел!» Этот просчёт имел как политические, так и разведывательные последствия. Ольстерский кабинет принял законодательство, по которому арестовывали всех, кто принимал участие в мятеже, вне зависимости от меры виновности, а сотрудники службы безопасности на совещании с офицерами армейской контрразведки и специального филиала разработали новые способы получения информации. Одним из методов стала организация публичных домов.

Для организации контроля за этими публичными домами служба безопасности образовала особое разведывательное подразделение с офисом в Черчилль-Хауз, правительственном здании в Белфасте. Штат подразделения составили офицеры, проявившие себя на службе на Ближнем Востоке, которых члены ИРА окрестили аденской шайкой. Этот сверхсекретный офис приобрёл невинную вывеску, его снабдили системой сигнализации и скрытыми телекамерами, наблюдавшими за всеми визитёрами, а также пуленепробиваемыми дверьми.

Для управления публичными домами профессиональной рукой подразделение выписало на службу некоронованного короля этого порока в Британии, который заработал за свою карьеру в районе Сохо более 6 миллионов долларов. Этот человек обитал в неописуемой роскоши, владел собственным домом в георгианском стиле в одном из самых фешенебельных районов города. Соседи считали его банкиром или директором компании. Он давал официантам на чай по 25 долларов и никогда не носил с собой менее 1200 долларов наличными. Он утверждал, что менял свои «роллс-ройсы» так же часто, как его подружка причёски, и хвастал, что подкупил детективов Скотленд-Ярда, дабы те оставили в покое и его, и его бизнес.

В 1970 году, решив, что такое сотрудничество сделает его жизнь в Британии полегче, он согласился помочь в организации публичных домов в Белфасте. В Ирландии его встретил один из старших детективов, выполнявший обязанности офицера связи между службой безопасности и королевской ольстерской полицией. Автомобиль министерства обороны доставил их к строго охраняемой штаб-квартире службы безопасности в казармах Типвел, близ Лизбурна, где вновь прибывшему обрисовали в общих чертах готовящуюся операцию. Десять дней он оставался в городе, помогая выбрать подходящие дома и давая советы относительно соответствующих методов работы.

По возвращении в Лондон этот человек принялся вербовать проституток в штат новых публичных домов. Девушек отбирали, обращая внимание не только на внешность, но и на мыслительные способности, и предупреждали, что они станут участницами рискованного, но хорошо оплачиваемого предприятия. Большинство из них сочли, что им предстоит увеселять британских офицеров в армейских публичных домах. По возвращении из Ольстера, где им предстояло пробыть недолго, каждой обещали заплатить по 1000 долларов за проведённую неделю, причём деньги поступали прямо из банка Великобритании. Проституткам также сказали, что они должны дать подписку о неразглашении секретов.

Для привлечения публики из разных слоёв общества цены варьировались в достаточно широких пределах. Так, в «ателье здоровья» мужчина платил 12 долларов за «основной» массаж и 40 долларов за массаж «всего тела». В публичном доме на Энтрим-роуд брали 100 долларов за прямое половое сношение с целью привлечь наиболее богатых клиентов.

Главной целью этой операции являлась компрометация высокопоставленных ольстерцев. Затем их собирались шантажировать и получать нужную информацию. Для этого в стенах и потолках спален были вмонтированы скрытые камеры.

Обстановка в «ателье здоровья» была просто спартанской — небольшой, скромно оборудованный спортивный зал, баня с сауной и солярий. Но большинство клиентов игнорировали все эти приспособления. Пройдя через приёмную и заднюю дверь, они оказывались в тускло освещённом коридоре, в который выходили задрапированные шторами двери небольших спален, обставленных железными кроватями, простыми деревянными стульями и шкафами. Стены в них закрывали огромные зеркала, позволяющие посетителю видеть всё происходящее, а фотографам — делать снимки сквозь двухстороннее стекло.

Другие публичные дома были обставлены более комфортабельно, мягко освещены и покрыты толстыми коврами. Клиенты ожидали девушек в комнате отдыха, где им за счёт заведения подавали коктейли и кофе. Все комнаты были оборудованы микрофонами, а запись разговоров вели операторы на чердаке. Оттуда же они делали снимки в спальнях, пользуясь 35-миллиметровыми фотокамерами «Олимпус» с дистанционным управлением. Для того чтобы заглушить звуки, производимые этими механизмами, в спальнях играла музыка.

В марте 1971 года операция имела первый серьёзный успех, когда властям удалось установить личности тех, кто убил трёх молодых солдат из 10-го батальона королевских горных стрелков. Об этом информировал известный общественный деятель Белфаста. Подвергнувшись шантажу в публичном доме, он снабдил службу безопасности большим количеством имён и адресов; по некоторым из них были произведены аресты. Вскоре после этого, впрочем, информатор был застрелен наёмным киллером ирландцев.

Пришло сообщение и о том, что не по своей воле расстались с жизнью и две девушки — одна из Англии, другая из Дублина. Их убили в Лондоне после того, как они вернулись из служебной поездки в Белфаст. Возможно, они тоже сказали что-то лишнее, и это дошло до ушей ирландских экстремистов.

Увеличение потока информации, поступающей в службу безопасности, ИРА обнаружила благодаря отводу от телефонного провода, который она сделала в одном из правительственных учреждений. Истинная суть публичных домов была раскрыта.

В августе 1972 года бойцы ИРА из Лондона, Белфаста и Дублина решили провести контроперацию против британцев. Обсуждались три предложения. Первое состояло в следующем. Как только один из британских чиновников посетит публичный дом, из него тут же похитят фотоплёнки. Полученный компромат передадут представителям прессы Америки и Европы, чтобы тем самым дискредитировать службу безопасности. Второе предложение ложилось в русло первого, только в жертвы предлагались сотрудники консульского отдела министерства иностранных дел. Третье предложение состояло в одновременном нападении и уничтожении публичных домов. После трёхчасовой дискуссии наконец был принят третий вариант.

В понедельник 2 октября 1972 года группа спецопераций ИРА выехала из Дублина в Белфаст. Здесь налётчики разделились на две группы. Одна напала на «ателье здоровья», а другая, вооружённая пистолетами и пулемётами, — на публичный дом на Энтрим-роуд.

Позднее ИРА утверждала, что в ходе операции были убиты пять британских агентов, включая заместителя управляющего публичными домами, человека по кличке Боссман Джим, и одна девушка. Говорили, что она была дочерью бригадира британской армии.

После этого налёта и операции «чистки» четвёртого квартала оставшиеся публичные дома были закрыты. Разоблачение их привело к тому, что практической ценности они больше не представляли.

Впрочем, взгляд британской разведки на публичные дома как на источник информации не отличается особой новизной и оригинальностью. Ещё во время Второй мировой войны Уинстон Черчилль приказал коммандос совершить рейд в оккупированную нацистами Францию и захватить весь штат одного из борделей германской армии. Дело в том, что в конце января 1944 года британская армейская разведка получила информацию: назначение Эрвина Роммеля на пост главнокомандующим германскими войсками от Нидерландов до Луары, дескать, подрывает моральный дух вермахта. Молодым фанатичным немецким офицерам, оставшимся убеждёнными нацистами, предлагалось противиться исполнению приказов, исходящих от Роммеля, в лице которого они видели равнодушного продолжателя дела фюрера.

Верна ли эта информация? На состоявшемся совещании директор британской военной разведки заметил, что лучше всего о моральном состоянии духа немцев, вероятно, могли бы судить проститутки военного борделя близ Лизье. Это единственное оставшееся открытым заведение между Гавром и Шербуром обслуживало только старших штабных офицеров Роммеля. «Там всего лишь семь девушек и мадам», — сказал директор разведки. Черчилль пожевал сигару и приказал: «Доставить их».

Этот приказ привёл к осуществлению, наверное, самого экзотического рейда за всю войну. В обстановке строжайшей секретности группа коммандос была собрана в одном из портов южного побережья и получила инструкции о предстоящем рейде. Им следовало высадиться с маленьких судов в районе Лизье. В то же время две группы, при поддержке бомбардировщиков военно-морской авиации, должны были проводить диверсионные рейды по обе стороны от цели, отвлекая на себя силы противника.

Видя серьёзность подготовки, поначалу солдаты решили, что их посылают похитить самого Роммеля. Когда же выяснилось, что их отправляют всего лишь за группой проституток, диверсанты хохотали до слёз. Тем не менее приказ был выполнен. Под непрерывный грохот запланированной бомбёжки диверсанты отыскали бордель и без труда вошли в него, поскольку железные ворота оказались широко открытыми и никем не охранялись. Немцам и в голову не могло прийти, что публичный дом может стать объектом военной операции.

У парадного крыльца стояло несколько штабных машин. Скучающие водители в ожидании появления офицеров курили и болтали. Этих людей убрали без шума и отволокли в кусты. Затем нападавшие взбежали по каменным ступеням и ворвались в здание. Они перебегали от комнаты к комнате, хватая вопящих девиц и расстреливая их партнёров. Связав руки и нахлобучив на головы капюшоны, семерых девушек и их мадам погнали вдоль пляжа.

Над тёмной как смоль водой замигали сигнальные фонари, и к берегу подгребла шлюпка. Два часа спустя после высадки отряд рейдеров и их добыча уже пересекали Ла-Манш в катерах.

По прибытии девушек, в большинстве своём страдавших морской болезнью, отвезли в Лондон и допросили в военной разведке. Успокоившись, они подтвердили предыдущие донесения. Антигитлеровскую фракцию в штабе Роммеля поддерживал военный губернатор Франции генерал-фельдмаршал Карл Хайнрих фон Штульпнагель.

До самого вторжения в Европу девушки оставались военнопленными, после чего их вернули во Францию. Но все упоминания об этой необычной операции были вычеркнуты из официальной истории Второй мировой войны.

После войны работающие на СИС проститутки в Германии и Австрии принялись выведывать в постелях секреты у русских солдат, но ценность такой информации оказалась минимальной. Британцы, во всяком случае, без энтузиазма относились к таким операциям. А вот французы делали на них значительную ставку, и, по словам одного из знающих людей, одно время более четырёхсот работавших на французскую военную разведку проституток «вовсю вкалывали, лёжа на спинах в Венском лесу».

ВЫНУЖДЕННОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЭЖЕНА РУССО

С юных лет Эжен Руссо оказался в армии и к 1939 году дослужился до звания капитана. После завершения Второй мировой войны он оставил службу и стал клерком в Институте статистики. Его познания в области изучения статистики привели к сотрудничеству с вновь созданным Управлением по основным наукам и исследованиям, которое стало частью французской секретной службы.

В начале пятидесятых годов он обосновался в Белграде, став координатором шпионской сети французов в Югославии. Должность секретаря военного атташе давала ему дипломатический иммунитет и возможность привезти с собой семью. Его первая жена умерла во время войны, оставив ему растить шестерых детей. После войны он женился второй раз и обзавёлся ещё двумя детьми. В Белграде его старшая дочь, шестнадцатилетняя Моник, была принята на службу в посольство и стала помогать отцу.

Югославская контрразведка вскоре раскрыла деятельность Руссо и с помощью КГБ стала готовить контроперацию против француза. Изучив досье Руссо, решили воздействовать на отца через его дочь Моник, невинную, юную и привлекательную. Было решено скомпрометировать её и через неё надавить на отца.

Для соблазнения шестнадцатилетней девушки был выбран «стервятник», смазливый юноша-цыган, обученный технике совращения югославской разведкой. Знакомство Моник и цыгана трудностей из себя не представляло, и вскоре, согласно данным французской разведки, они стали любовниками. Поскольку Моник понятия не имела о противозачаточных средствах, вскоре она забеременела. Страшась реакции отца, она умоляла друга помочь ей. Тот согласился, и под предлогом короткого отпуска Моник отправилась в клинику. Она, конечно, и представить себе не могла, что всё случившееся, включая и аккуратно организованный аборт, являлось частью секс-шпионской операции.

В квартире её друга стояло двухстороннее зеркало и скрытая камера. Моник сфотографировали и в процессе занятия любовью, и позднее, во время проведения аборта, в клинике. Затем фотографиями воспользовались, чтобы заставить её шпионить в пользу Югославии. Надавили и на самого месье Руссо, дабы заставить его стать предателем.

Операция удалась, и французская служба безопасности пребывала в неведении довольно долгое время. Только в конце шестидесятых годов, когда некий агент югославской разведки перебежал на Запад и сдался американцам, измена выплыла наружу.

ЦРУ передало эту информацию SDECE, которая бросила на это дело одного из самых опытных офицеров службы безопасности, капитана Андре Камю. Он несколько недель следил за Руссо и записывал его телефонные переговоры в надежде отыскать какие-либо доказательства, но безрезультатно. Камю слетал в Лос-Анджелес, чтобы помочь ФБР в беседе с Моник, которая к тому времени вышла замуж за американского кондитера и стала гражданкой США. Она сообщила, что признаёт факт ловушки и передачу секретной информации югославской разведке как плату за молчание.

Поскольку Моник была иностранкой и с момента совершения преступления прошло десять лет, она могла давать такие признания без страха за последствия. Но Моник решительно отрицала участие в шпионаже отца. Камю вернулся в Париж и всё же арестовал Руссо.

После тридцати восьми часов непрерывного перекрёстного допроса Руссо сдался. Он признал, что его шантажировали, добиваясь измены. Он сообщил, что передавал секретную информацию югославам, а позднее снабжал коммунистов и ещё более секретной информацией, когда работал французским послом в Алжире. Камю, удовлетворённый признанием, позволил вернуться Руссо домой в сопровождении эскорта.

Однако на следующее утро Руссо вернулся в штаб-квартиру SDECE и отказался от признания. Начиная с этого момента далее впредь он настаивал на невиновности по всем пунктам обвинений, утверждая, что показания были получены под сильным давлением на него. Но суд думал иначе. 21 апреля 1970 года его приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Из своего заключения в специальной камере тюрьмы Мелюн шестидесятитрёхлетний Руссо начал кампанию за пересмотр приговора. В каждом из 286 отправленных им из тюрьмы писем содержалось утверждение о невиновности.

На это дело обратили внимание влиятельные французы, журналисты и юристы. Писатель Жиль Перро написал книгу «L'Erreur» («Ошибка»), в которой подвергал критике приговор Руссо, полученный по указке SDECE, и в которой решительно настаивал на его невиновности. Незадолго до Рождества 1971 года президент Помпиду, склоняясь перед общественным мнением, приказал освободить Руссо.

СЛУГА ДВУХ ГОСПОД

В 8 часов 20 минут утра 21 августа 1973 года патрульный полицейский обнаружил в кустах у автобана Гамбург — Любек чудовищно изуродованный труп. Ноги сгорели до чёрных головешек, тело обуглилось, а черты лица обезображены до неузнаваемости. Несмотря на эти страшные увечья, полицейским всё же удалось довольно быстро установить личность погибшего. То был Ханс Алберт Хайнрих Хелмке, шестидесятипятилетний содержатель берлинского публичного дома, частный детектив, свободный журналист и гангстер.

Через час после обнаружения трупа в штаб-квартирах БНД и БФВ настойчиво зазвенели телефоны, поскольку сотрудники федеральной службы безопасности пытались установить один важный момент. Кто ответствен за устранение Хелмке — одно из отделений западной разведки или его убрали агенты с Востока?

В конце концов выяснилось, что Хелмке был убит людьми из криминального подполья. Но у офицеров федеральной службы безопасности были все причины подозревать своих собственных коллег или убийцу из Восточной Германии. И Восток, и Запад имели основания заставить молчать этого жующего сигару немца, хвастающего шестью жизнями — по числу профессий, которыми он обладает. Он поистине представлял из себя человека, у которого была тысяча смертельных тайн и столько же врагов. Из всех мужчин и женщин, с которыми я столкнулся, изучая секс-шпионаж, Ханс Хелмке был наиболее неправдоподобной и колоритной фигурой.

Неправдоподобной потому, что там, где шпионы выживали благодаря своей незаметности, Хелмке всегда кичился своим ярко выраженным киношно-гангстерским видом. Шпионскому ремеслу он обучался на чёрном рынке и в узких улочках. Он торговал секретами так же, как в послевоенные годы торговал фруктами, тушёнкой и шоколадом.

Один из бывших приближённых Хелмке позже рассказывал: «Обычно Ханс пытался добиться желаемого при помощи красноречия, лести или взятки. Если так не получалось, он превращался в совершенно безжалостного типа — инструментами его становились тяжёлая дубинка, налитая свинцом, и револьвер. Впрочем, собственноручно он пользовался ими исключительно редко — предпочитал нанимать бандитов, а не марать свои руки».

Деятельность Хелмке перестала быть тайной для полиции в январе 1965 года, вскоре после того как был обнаружен принадлежавший ему роскошный публичный дом «Пансионат Клаузевица», расположенный на Клаузевицштрассе, недалеко от суетной Курфюрстендам Западного Берлина. Аккуратно отпечатанная золотисто-жёлтая визитная карточка отеля, конечно, прямо не указывала на то, что «Пансионат Клаузевица» является публичным домом и центром шпионской организации, но фактически это было так.

Традиция смешивать секс со шпионажем восходит в Берлине к временам третьего рейха. Ещё Йозеф Пауль Геббельс использовал этот пансионат для политиков, дипломатов и промышленников. Он не скупился на расходы, лишь бы его гостям было хорошо, и девушки его, говорят, считались самыми красивыми в Германии.

Но Геббельс был заинтересован не просто в развлечении своих гостей. В каждой комнате находились спрятанные микрофоны, связанные со звукозаписывающей аппаратурой, управляемой гестаповцами.

После войны пансионат как публичный дом закрылся, но через несколько месяцев открылся снова — для услаждения союзников-победителей. А когда владельцем пансионата стал Хелмке, он не видел оснований для отказа от продолжения традиций. Впрочем, в отличие от доктора Геббельса, Хелмке шпионил не из политических мотиваций. Его вела жажда наживы.

В довоенное время его родители держали продуктовый магазин, но Ханса этот бизнес поначалу мало интересовал. Когда началась война, он добровольцем ушёл в парашютно-десантный полк. В 1945 году разбитый бомбами Куксхафен представлял из себя город, где человек с нечистыми намерениями мог стать богачом, что прекрасно подходило сообразительному Хелмке. Работая в родительском продуктовом магазине, уцелевшем под бомбёжками, он больше вёл торговлю под прилавком, чем поверх него.

Ханс вкладывал полученную прибыль в меха и ювелирные изделия, продающиеся на чёрном рынке. И проявлял себя совершенно безжалостным человеком. Когда в 1947 году один из его работников, Хайнрих Кирш, попытался обмануть хозяина, через несколько дней провинившегося нашли мёртвым с проломленным черепом.

Когда экономическая ситуация в Германии улучшилась, Хелмке, понимая, что полиция идёт по его следу, решил покинуть страну и в ноябре 1953 года отплыл в Нью-Йорк.

В США он вскоре понял, что местная жизнь ему по вкусу, и обратился с просьбой о предоставлении американского гражданства. Но в этой просьбе ему было отказано — здесь и своих преступников хватало. А поскольку деньги начали иссякать и добыть их легально не было возможности, Хелмке стал впадать в нищету. В 1954 году он дошёл до того, что мыл посуду в ночном кафе.

Фортуна улыбнулась ему год спустя, когда он познакомился с двумя пожилыми богатыми сёстрами-немками, жившими в Америке, Иоганной Ветиан, 84 лет, и Эммой Гельхаар, 79 лет. Хелмке обнаружил, что их девичья фамилия Хейн. Его мать тоже была урождённая Хейн. Опираясь на этот хрупкий фундамент, красноречивый Ханс убедил женщин, что является их давным-давно потерявшимся племянником. Он занимал у них деньги и постепенно убедил их вернуться в Германию вместе с ним.

В январе 1960 года фрау Гельхаар умерла, и Иоганна, которой она завещала деньги, сделала Хелмке своим единственным наследником. Спустя несколько месяцев Иоганна тоже умерла, и Хелмке, бывший уже на грани нищеты, унаследовал разом 55000 долларов.

В 1961 году Хелмке с любовницей вернулся в Берлин и приобрёл «Пансионат Клаузевица». Он радикально изменил интерьер, построив роскошный центральный бар с глубокими кожаными креслами и мягким розовым освещением. Правилом здесь стала изощрённая элегантность, а девушек набрали из лучших берлинских проституток. Многие из них являлись любительницами, домашними хозяйками, стремящимися заработать лишние деньги, пока их мужья находятся на работе.

Объединённые Хелмке красивые девушки и комфортабельные условия начали привлекать к нему в заведение ведущих западногерманских политиков, министров, чиновников министерства юстиции, банкиров, кинозвёзд и спортсменов.

Поначалу «Пансионат Клаузевица» представлял из себя просто первоклассный публичный дом, но спрятанные микрофоны и звукозаписывающие аппараты гитлеровского рейха не долго ждали своей очереди. Хелмке обнаружил, что может увеличить свой доход, совместив проституцию со шпионажем. Первым его заказчиком стала западногерманская контрразведка БФВ. Ей хотелось знать, кто посещает его бордель, как часто и о чём они исповедываются в постелях. Хелмке несколько месяцев исправно снабжал контрразведчиков этой информацией, а потом понял, что может удвоить доход, продавая ту же самую информацию Восточной Германии. Он вышел на контакт с разведслужбой ГДР и вскоре стал служить сразу двум хозяевам.

В 1962 году Хелмке передал управление «Пансионатом Клаузевица» тридцатипятилетнему беженцу из Венгрии «Джози» Индигу, чтобы больше времени тратить на собственные интересы. В 1963 году он создал детективное агентство, специализирующееся в основном на бракоразводных делах, а также открыл службу новостей «Нью-Йорк пресс эйдженси». Теперь Хелмке мог пользоваться карточкой журналиста, чем весьма гордился. Обе эти фирмы занимались более или менее легальным бизнесом, обладали штатом сотрудников и приносили скромный доход.

В мае 1963 года Хелмке основал третью компанию, занятую бизнесом, связанным с консервированным китовым мясом, но существующую лишь на бумаге и прикрывающую его деятельность по продаже секретов Восточной Германии. Это было идеальное предприятие по зарабатыванию денег. Используя разведывательную информацию, собранную в борделе, детективным агентством и службой новостей, Хелмке выжимал максимум. Он мог продавать секреты Востоку или Западу или использовать компрометирующие материалы для шантажа жертвы. Иногда все три способа соединялись воедино.

Хелмке напал на золотую жилу и стал качать деньги. В последующие четыре года он вкладывал деньги в другие ночные клубы и отели, купил громадный «мерседес» и жил на роскошной вилле. Хелмке всегда старался придать себе облик честного и преуспевающего бизнесмена. Одевался он теперь в консервативный тёмно-синий костюм и носил тщательно завязанный серебристый галстук. Он имел связи в федеральных правительственных кругах и ради влиятельного знакомства охотно шёл на такую услугу, как роскошный обед или красивая девушка. В круг его знакомых входили также гангстеры и рэкетиры.

Клиенты, заказывающие по номеру 32-31-39 девушек из «Пансионата Клаузевица», понятия не имели, что среди двадцати четырёх проституток Хелмке трудится немало шпионок, которыми его снабдила западногерманская спецслужба.

К 1965 году рискованное балансирование этого «бизнесмена», действующего как журналист, владелец отеля, эксперт в области качественных продуктов, детектив и хозяин бара, практически завершилось. Западногерманская контрразведка выявила его нечистоплотность. Встревожился и «Джози» Индиг, которому не понравилось, как сильно стала вмешиваться в дела публичного дома любовница Хелмке, двадцатидевятилетняя блондинка Ингеборг Хемпель.

Индиг сообщил западным властям о том, что «Клаузевиц» используется как центр шпионажа, и «Пансионат» трижды проверяли. В конце концов полиция обнаружила скрытые микрофоны, забрала с собой звукозаписывающую аппаратуру и записи. История попала в средства массовой информации, Хелмке отдали под суд. Однако он получил всего лишь несколько месяцев тюрьмы, несмотря на обилие уличающих его доказательств в виде микрофонов, записей и записной книжки, содержащей номера телефонов восточногерманской разведки. Очевидно, мягким приговором купили его молчание.

Позднее Хелмке действительно хвастался: «Берлинское общество даже не понимает, чем мне обязано. Я заставил молчать моих девушек. Если бы они заговорили, я мог бы разнести это общество вдребезги».

Будучи под арестом, он продал «Клаузевиц» Ингеборг Хемпель всего лишь за 8000 долларов, но оставил за собой остальные ночные клубы и отели. По освобождении Хелмке вновь вернулся к делам, тем более что скандал скорее помог ему, нежели помешал, поскольку личность его прославилась на весь Берлин. Его постоянно интервьюировали и фотографировали. По саге о «Пансионате Клаузевица» даже сняли нашумевший фильм, в котором снимались такие звёзды, как Вольфганг Килинг и Мария Броккерхофф.

Конец знаменитой истории о Хелмке был написан в 1973 году людьми, которые решили похитить Хелмке и получить за него выкуп. В понедельник 13 августа тридцатилетний Уве Роль и двадцатидевятилетний Франц Хольцер появились в принадлежащем Хелмке клубе «Ханситер» в окрестностях Гамбурга и похитили очередную его любовницу, тридцатидевятилетнюю Герти Батге. Ей завязали глаза и отвезли на квартиру одного полицейского на Матильдештрассе, 4, в городском районе Санкт-Паули. Сам полицейский вместе с семьёй находился в это время в отпуске.

Герти Батге заставили позвонить Хелмке в Берлин и попросить приехать в Гамбург по срочному делу. Озадаченный и встревоженный Хелмке подъехал на своём тёмно-зелёном «Мерседесе-250SE» к аэропорту Темпльхоф и взял билет на первый же рейс. Оказавшись в городе, он не смог отыскать указанный ему Герти адрес и поэтому позвонил ей из бара. За ним приехал Роль. Таким оказалось последнее путешествие, которое Хелмке совершил живым.

Когда он вошёл в квартиру, Франц Хольцер ударил его сзади и, связав, уложил на постель. Затем Герти Батге увезли из квартиры на такси и высадили в одном из пригородов Гамбурга. Вернувшись в квартиру, Франц Хольцер нашёл в лице уже пришедшего в себя Хелмке жертву более опасную, нежели он ожидал. Вместо того чтобы принять условия требования выкупа, бывший десантник с удовольствием принялся расписывать в деталях ту месть, которая обрушится на головы безумцев, совершивших этот глупый поступок.

Хелмке был уверен, что напугает гангстеров-любителей и те отпустят его, но ошибся. Охваченный паникой, Хольцер задушил его обрезком красно-синего пластикового шнура и завернул труп в старое одеяло. Затем двое мужчин взяли напрокат автомобиль и этой же ночью вывезли труп за город. Озабоченные как можно дольше затянуть опознание, они поначалу пытались сжечь тело Хелмке. Но поскольку труп никак не хотел гореть, они загрузили останки снова в авто, а затем выкинули их в кусты близ оживлённой магистрали.

Там Хелмке и получил свою эпитафию от одного сурового полицейского. Глядя на обезображенное тело, тот заметил: «Странно, что это не произошло гораздо раньше».

УМЕЛЬЦЫ ИЗ КГБ

ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ, ЕГО ЖЕНА И ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ

Сексуальные подвиги Л.П. Берии стали уже притчей во языцех. Когда его судили, он оспаривал свидетельские показания по многим пунктам обвинения. В данном же только махнул рукой:

— Не будем спорить. Признаю все прегрешения, сколько их ни есть…

И ему записали на лицевой счёт более чем семьсот пятьдесят женщин, совращённых, изнасилованных, погубленных им. Были они самого разного возраста — от девочек-подростков до умудрённых жизненным опытом дам — жён видных советских сановников и военачальников. Причём иной раз даже непонятно, то ли муж был репрессирован, потому что его жена попала в коллекцию Берии, то ли всё было как раз наоборот?..

Общепризнано, что Лаврентий Павлович чаще всего интересовался женщинами с одной-единственной целью — насладиться и забыть. И лишь один человек до конца своих дней, пожалуй, был уверен, что Берия общался с женщинами лишь для блага государства — они, дескать, поставляли ему ценные агентурные сведения. Этот человек — жена Л.П. Берии Нино Теймуразовна Гегечкори.

Вот её рассказ, записанный журналистом Теймуразом Коридзе в 1990 году.

«На окраине большого города, раскинувшегося по берегам Днепра, на тихой, утопающей в зелени улице, на четвёртом этаже обыкновенной „хрущёвки“ с тремя крохотными комнатками живёт восьмидесятишестилетняя грузинка, острый ум и живые глаза которой пока не подвластны времени, — начинает он свой рассказ. — Но уже давно она практически не выходит на улицу без посторонней помощи. Её прогулки ограничиваются квартирой, по которой она медленно передвигается, опираясь на палочку. Всё, что у неё есть, — это сын и внук.

Её уже давно забыла современность — так угодно было государственной машине, которая в один миг могла сделать человека влиятельнейшим лицом или же отправить его в лагеря, — машине, фактически созданной её мужем. Её имя сейчас мало кому известно — разве что нескольким историкам, которые специализируются на исследованиях о Сталине и его окружении и которые, кстати, давно считают эту женщину погибшей в мясорубке лагерей.

В истории Советского Союза она не оставила сколь-нибудь заметного следа ни во внешней, ни во внутренней политике. Она никогда не ездила за границу в составе официальных делегаций и очень редко присутствовала на официальных приёмах в Кремле — „жёны политических деятелей не принимали участия в политических делах“. И всё-таки она почти 15 лет носила официальный титул первой советской леди. Нино Теймуразовна Гегечкори была женой человека, чьё имя сегодня многие вспоминают со страхом, а кое-кто и с восхищением. Её мужем был Лаврентий Берия.

Старость не сумела уничтожить на её лице следы былой красоты. Время не стёрло память, а годы разлуки с родиной — её великолепный грузинский язык, на котором она говорит так же, как по-русски. Давайте же послушаем рассказ Нино Гегечкори…

— Я родилась в семье бедняка. Особенно трудно стало моей матери после того, как умер отец. В то время в Грузии богатые семьи можно было пересчитать по пальцам. Время тоже было неспокойное — революции, политические партии, беспорядки. Росла я в семье моего родственника — Александра Гегечкори, или просто Саши, который взял меня к себе, чтобы помочь моей маме. Жили мы тогда в Кутаиси, где я училась в начальной женской школе. За участие в революционной деятельности Саша часто сидел в тюрьме, и его жена Вера ходила встречаться с ним. Я была ещё маленькая, мне всё было интересно, и я всегда бегала с Верой в тюрьму на эти свидания. Между прочим, тогда с заключёнными обращались хорошо. Я не сказала, естественно, что мой будущий муж сидел в одной камере вместе с Сашей, откуда я могла его знать. А он, оказывается, запомнил меня.

После того как в Грузии установилась Советская власть, Сашу, активного участника революции, перевели в Тбилиси и избрали председателем Тбилисского ревкома. Я тоже переехала вместе с ними. Я к тому времени уже взрослой девицей была, а отношения с матерью у меня не складывались. Помню, что у меня была единственная пара хороших туфель, но Вера не разрешала мне их надевать каждый день, чтобы они подольше носились. Так что в школу я ходила в старых обносках и старалась не ходить по людным улицам — так было стыдно своей бедной одежды.

Помню, как в первые дни установления Советской власти в Грузии студенты организовали демонстрацию протеста против новой власти. Участвовала в этой демонстрации и я. Студентов разогнали водой из пожарного брандспойта, попало и мне — вымокла с головы до ног. Мокрая, я прибежала домой, а жена Саши спрашивает: „Что случилось?“ Я рассказала, как дело было. Вера схватила ремень и хорошенько меня отлупила, приговаривая: „Ты живёшь в семье Саши Гегечкори, а участвуешь в демонстрациях против него?!“

Однажды по дороге в школу меня встретил Лаврентий. После установления Советской власти в Грузии он часто ходил к Саше, и я его уже неплохо знала. Он начал приставать ко мне с разговором и сказал: „Хочешь не хочешь, но мы обязательно должны встретиться и поговорить“. Я согласилась, и позже мы встретились в тбилисском парке Надзалаведи. В том районе жили моя сестра и зять, и я хорошо знала парк. Мы сели на скамейку. На Лаврентии были чёрное пальто и студенческая фуражка. Он сказал, что уже давно наблюдает за мной и что я ему очень нравлюсь. А потом сказал, что любит меня и хочет, чтобы я вышла за него замуж. Тогда мне было шестнадцать с половиной лет, Лаврентию же исполнилось 22 года.

Он объяснил, что новая власть посылает его в Бельгию изучать опыт переработки нефти. Однако было выдвинуто единственное требование — Лаврентий должен был жениться. К тому же он обещал помочь мне в учёбе. Я подумала и согласилась — чем жить в чужом доме, пусть даже с родственниками, лучше выйти замуж и создать собственную семью. Так, никому не сказав ни слова, я вышла замуж за Лаврентия. И сразу же после этого по городу поползли слухи, будто Лаврентий похитил меня. Нет, ничего подобного не было. Я вышла за него по собственному желанию.

Один год мы жили в Баку, а потом вернулись в Тбилиси. В 1924 году родился наш первенец — Серго. В 1926 году я закончила агрономический факультет Тбилисского университета и начала работать в Тбилисском сельскохозяйственном институте научным сотрудником. А за границу нам поехать так и не удалось. Сначала командировку Лаврентия отложили, потом появились какие-то проблемы, да и Лаврентий с головой ушёл в свои государственные дела. А потом уже никто нас за границу не посылал.

Жили мы бедно — время тогда было такое. Зажиточно, по-человечески жить тогда считалось неприличным. Ведь революцию делали против богатых и против богатства боролись. В 1931 году Лаврентия назначили первым секретарём ЦК Компартии Грузии. До него на этом посту работал Картвелишвили. Он был странный человек. Похоже, что высокая должность испортила его. В его аппарате работал один русский — Ершов. Так вот, Картвелишвили увёл у него жену. Это уже потом та женщина ушла от Картвелишвили, когда того со всех постов сняли.

Лаврентий день и ночь проводил на работе. Времени для семьи у него практически не оставалось. Он очень много работал. Сейчас легко критиковать, но тогда шла жестокая борьба. Советская власть должна была победить. Вы помните, что писал Сталин о врагах социализма? Так ведь те враги действительно существовали.

Да, я лично знала этого человека. В своё время мы часто ходили друг к другу в гости. Действительно, Сталин был очень суровый человек, с жестоким характером. Но кто может доказать, что в то время надо было иметь другой характер, что можно было обойтись без жестокости? Сталин хотел создать большое и мощное государство. И он сделал это. Конечно, не обошлось без жертв. Но почему же другие политики в то время не увидели иной дороги, которая без потерь бы привела к заветной цели?

Вот и Света{4} своим писала, что отец жестоко обращался с ней. Да, Света выросла на моих глазах. Она была очень умная и целеустремлённая девушка. Её нельзя было не полюбить. Сталин в ней души не чаял. И представляете его чувства, когда любимая дочь в один прекрасный день заявляет отцу, что она полюбила человека, который на 23 года старше её, и хочет выйти за него замуж? Этим „избранником“ был еврей, режиссёр Каплер. Как бы вы поступили, если бы ваша шестнадцатилетняя дочь ошарашила вас такой новостью? Отец дал своей дочери пощёчину. А Капплер получил то, чего был достоин. Он не любил Свету. Я уверена, что он хотел войти в круг семьи Сталина.

Сейчас о Сталине много сказок рассказывают. Но в действительности он был обыкновенным человеком со своими недостатками и отрицательными чертами. Говорят, что он не уделял внимания своим детям. Как это не уделял? Скажу, что он не уделял лишнего внимания своим детям. Он считал, что они должны самостоятельно найти свою дорогу в жизни. Зачем другие доказательства, когда есть пример его сына Якова.

Мы переехали в Москву в конце 1938 года. К тому времени репрессии 1937 года уже ушли в прошлое. А моего мужа обвиняют в этих репрессиях, не учитывая такого важного факта. Так ведь удобнее — есть человек, на которого можно повесить все грехи. Я уверена, что когда-нибудь напишут объективную историю и она всё расставит по своим местам. Я уже не доживу до этого рая. Но вы-то доживёте…

Сын Микояна, который пишет абсурдные вещи, что он знает? Он ничего не знает, но всё-таки пишет. Наверное, хочет показать себя всезнайкой. Так поступают нечестные люди. На Лаврентия свалили трагедию семьи Вано Стуруа. Это очень несправедливый навет… Знаете, тогда действовал такой механизм, и остановить его или изменить направление никто не мог. И Лаврентий тоже не мог.

Я получаю грузинские газеты — „Литературную Грузию“, „Родину“, „Тбилиси“, получаю и журналы. Вот покажу вам „Цискари“. Здесь напечатана поэма Габриэла Джабушанури, которая была написана ещё при жизни Сталина. Но напечатали её только сейчас. Конечно, можно не любить человека, но нельзя писать о нём таким тоном. Даже если всё, что он делал, было неправильно, то пусть Сталина упрекают другие, но не грузины…

Я никогда не вмешивалась в служебные дела своего мужа. В те времена партийные аппаратчики умели ставить жён высокопоставленных чиновников на своё место. Сейчас всё по-другому… Поэтому я ничего не могу говорить о служебных делах Лаврентия. А то, в чём его официально обвиняют — в антигосударственной деятельности, — это просто демагогия. Ведь что-то нужно было придумать.

В 1953 году организовали переворот — испугались, что Берия станет преемником Сталина. Я хорошо знала своего мужа и его характер. Я уверена, что ему хватило бы ума не бороться за это место. Он был рациональным и практичным человеком, он знал, что после Сталина грузина во главе государства не поставят. Никто не мог представить себе такого исхода событий. Лаврентий, наверное, помог бы человеку, который претендовал на пост главы партии и государства. Таким человеком мог быть, например, Маленков…

В июне 1953 года меня и моего сына Серго внезапно арестовали и посадили в разные тюрьмы. И только семью Серго не тронули — жена с тремя детьми осталась дома. Жену Серго звали Марфа, а её девичья фамилия была Пешкова, потому что она приходилась внучкой Максиму Горькому.

Сначала мы думали, что произошёл государственный переворот или что-то наподобие контрреволюции и к власти пришла антикоммунистическая клика. Меня посадили в Бутырку. Каждый день меня вызывали на допрос, и следователь требовал, чтобы я давала показания против мужа. Он говорил, что народ возмущён действиями Лаврентия. Я категорически заявила, что никаких показаний — ни хороших, ни плохих — давать не буду. После этого заявления меня больше не трогали.

В Бутырке я просидела больше года. Какие мне предъявляли обвинения? Не смейтесь, абсолютно серьёзно меня обвинили в том, что из Нечернозёмной зоны России я привезла одно ведро краснозёма.

Дело в том, что я работала в сельскохозяйственной академии и занималась исследованием почв. Действительно, когда-то по моей просьбе на самолёте привезли ведро красного фунта. Но так как самолёт был государственным, то получалось, что я использовала государственный транспорт для личных целей.

Второе обвинение было связано с использованием мною наёмного труда. В Тбилиси жил известный портной, которого звали Саша. Как-то он приехал в Москву, и я заказала у него платье, за которое, естественно, заплатила. Наверное, именно это и называлось „наёмным трудом“. Честно говоря, я сейчас не помню, был ли у меня в Москве какой-нибудь тбилисский портной. Может быть, и был. Но ведь я заплатила деньги. Не понимаю, в чём заключалось моё преступление.

Среди прочих обвинений я услышала и то, что я из Кутаиси в Тбилиси ездила на лошадях с золотыми колокольчиками. На лошадях я когда-то ездила, но золотые колокольчики — такого никогда не было. Знаете, люди горазды на выдумки и любят фантазии выдавать за настоящее.

Как-то ко мне в тюрьму пришёл один близкий мне человек, который хотел для меня только хорошее. Он посоветовал, чтобы я написала заявление о своём плохом самочувствии. На основании этого заявления меня должны были перевести в больницу. Да, я действительно жила в камере в очень тяжёлых условиях — слышали, наверное, про карцер-одиночку, где нельзя было ни лежать, ни сидеть. Вот так я и провела больше года. От больницы же я отказалась, потому что симпатизирующий мне надзиратель шепнул на ухо: „Ходят слухи, что вы сошли с ума и находитесь в психбольнице“.

Однажды следователь заявил, что у них есть данные якобы о том, что 760 женщин назвали себя любовницами Берии. Вот так, и ничего больше. Лаврентий день и ночь проводил на работе. Когда же он целый легион женщин успел превратить в своих любовниц? На мой взгляд, всё было по-другому. Во время войны и после Лаврентий руководил разведкой и контрразведкой. Так вот все эти женщины были работниками разведки, её агентами и информаторами. И связь с ними поддерживал только Лаврентий. У него была феноменальная память. Все свои служебные связи, в том числе и с этими женщинами, он хранил в своей голове. Но когда этих сотрудниц начали спрашивать о связях со своим шефом, они, естественно, заявили, что были его любовницами. А что же вы хотели, чтобы они назвали себя стукачками и агентами спецслужбы?»

Такая вот женская логика.

Самое интересное, что Н.Т. Гегечкори в какой-то мере права. И НКВД, и ГПУ, и КГБ широко использовали в своей работе женщин. Причём в ход в равной степени шли все их таланты, в том числе и сексуальные. Вот тому лишь некоторые примеры…

СЕКС-ШКОЛА ЛИДИИ К.

Холодная утончённость этой женщины привлекала многих незаурядных мужчин. Она всегда выглядела как жена дипломата высокого ранга или преуспевающего бизнесмена. Тем не менее Лидия К. никогда не была замужем. В недалёком прошлом она — полковник КГБ и директор школы секс-шпионов, расположенной в заброшенном местечке Верхоной близ Казани. В барачном с виду комплексе «ласточки» и «вороны» со всех концов России осваивали растлевающий тренировочный курс, предназначенный для того, чтобы устранить последние сексуальные запреты и научиться вести себя естественно в условиях, когда каждое их движение фиксируется скрытыми камерами.

Лидия К. на собственном опыте познала, как применять на практике то, чему она обучает. Бывшая «ласточка», она была послана в Западную Германию в начале пятидесятых годов для организации во Франкфурте-на-Майне сети секс-шпионажа. Обеспеченная достаточными средствами КГБ, она организовала роскошный салон красоты и массажа в центральной части города. Он был экстравагантно обставлен и пользовался популярностью у состоятельных клиентов. Лидия завербовала наиболее красивых местных девушек и хорошо платила им, чтобы использовать в качестве высококлассных проституток, не задающих лишних вопросов.

Вскоре её салон стали посещать не только спекулянты и дельцы, но и дипломаты, старшие офицеры и правительственные чиновники. Постоянный посетитель сопровождался вдоль солидного ряда комнат, в которых не было ни одной непристойной детали, к удобно расположенным кабинетам в задней части здания. Там девушки вначале раздевали клиента, а затем раздевались сами, чтобы совершить любой вид «массажа» по требованию клиента — от орального секса до обычного полового сношения.

Однако никому из клиентов и в голову не приходило, что скрытые микрофоны и камеры фиксировали каждый интимный момент. Любая неосмотрительная болтовня записывалась на ленты магнитофонов, расположенных в небольшой задней комнате, ключ от которой был только у Лидии. Бобины с 16-миллиметровой плёнкой, отснятой скрытыми кинокамерами, переправлялись контрабандой в Восточную Германию для обработки. Затем они использовались либо немедленно для шантажа жертв с целью получения от них секретных сведений, либо хранились на будущее, до нужного момента.

Хотя Лидия обеспечивала КГБ широким ассортиментом разведывательной информации, получаемой за счёт шантажа и болтливости её клиентов, направляемые ей во Франкфурт предписания содержали и особые задания. В частности, от неё требовался сбор компромата на чиновников учебно-оперативного центра ЦРУ в Германии. Расположенный в Оберурцеле на площади в двенадцать акров в десяти милях от города Аутвардли, центр выглядел, как любая другая армейская часть США. Но на его усиленно охраняемой территории европейские и американские агенты проходили курс обучения для последующей работы за «железным занавесом». Из центра осуществлялось управление сложной сетью агентов, курьеров и информаторов, действующих по всему Советскому Союзу.

Задачей Лидии было проникнуть в центр и раскрыть его секреты. И она преуспела в этом деле.

Лагерь формировал два типа агентов, называемых чёрными и серыми. Чёрные — это постоянно действующие агенты, которые жили по фальшивым документам и имели хорошо отработанную легенду для легального нахождения в какой-нибудь из стран коммунистического блока. Серые — это агенты-совместители, бизнесмены, журналисты, туристы, которые соглашались выполнить единственное шпионское поручение и вернуться за вознаграждением.

Но и чёрные, и серые при своём возвращении проходили тщательную проверку, как правило, с использованием детектора лжи. На одном из таких устройств работал сорокачетырёхлетний сержант армии США Глен Рорер. По долгу своей службы он присутствовал сотни раз на подобных проверках. Он знал имена и легенды прикрытия практически каждого агента ЦРУ, проходившего через центр, знал их методы проведения операций, задания и успехи.

В начале 1960 года Глен Рорер был завсегдатаем салона Лидии. Как и все люди, имевшие контакт с агентами, он был предупреждён ЦРУ перед его посылкой в центр, что в соответствии со строжайшими правилами безопасности в лагере он будет уволен со своей чрезвычайно ответственной службы, если женится на иностранке. Как одинокому мужчине, ему разрешались свидания с женщинами, но не более трёх раз с одной и той же партнёршей.

После почти шести лет жизни в таких не вполне нормальных условиях сержант Рорер чувствовал себя одиноким и неустроенным человеком. Салон Лидии представлялся ему исполнением его мечты. Но он позаботился о том, чтобы держать в секрете от своих начальников в лагере свои любовные связи с привлекательными и всё понимающими девушками.

Операция вербовки Рорера прошла гладко. Его шантажировали обычным способом — откровенными фотографиями, где он был главным действующим лицом. Первым, кого он выдал, стал агент, только что вернувшийся из Восточной Германии. К началу 1965 года Рорер сдал КГБ агентурную сеть со многими именами и адресами.

Но уже в августе 1965 года в ЦРУ возникла насторожённость по отношению к Рореру, и за ним была установлена слежка. Агентам КГБ это сразу же стало известно. Лидия предупредила Рорера и помогла ему бежать в Чехословакию. Его брошенный автомобиль был найден недалеко от границы, и собаки-ищейки прошли по его следу вплоть до колючей проволоки на границе.

Измена Рорера оказалась сильным ударом по западной разведке. Двадцатилетняя работа была загублена, сотни агентов арестованы. Сама Лидия в целях безопасности была отозвана в Москву. Её заслуги высоко оценили: ей присвоили звание полковника. Несколько лет Лидия К. работала на площади Дзержинского в качестве советника по вопросам секс-шпионажа в Западной Германии. Затем ей предложили важный пост директора секс-школы в Верхоное.

Девушки, обучаемые Лидией, отбирались со всего Советского Союза. Прежде чем допустить их к службе в КГБ, тщательно изучалось их прошлое и проверялась политическая благонадёжность. Красота являлась главным квалификационным качеством, но не меньшее внимание обращалось на интеллект и актёрские способности. Знание европейских языков увеличивало их ценность. Отобранные девушки проходили четырёхмесячные предварительные курсы. Примечательно, что, как правило, никого из девушек не заставляли становиться «ласточкой». Идеологическая обработка и перспектива гарантированного материального достатка чаще всего бывали лучшими аргументами.

«Вороны» отбирались по той же схеме. Не все из них были писаными красавцами, так как наиболее вероятной целью «воронов» становились одинокие или скучающие женщины среднего возраста. Характерно, что мужчины отбирались офицерами-женщинами по признакам их личной и сексуальной привлекательности.

Возрастной ценз «воронов» также допускал большую свободу, чем у «ласточек». Некоторые из них сравнительно молодые, другие — средних лет, причём со сложившейся карьерой в области искусства, журналистики или промышленности. Среди «воронов» были как гетеро-, так и гомосексуалы. Для последних, как правило, их сексуальная ориентация становилась основным родом деятельности. Зачастую гомосексуалы не имели другого выбора, кроме работы на комитет, поскольку преследуемый законом гомосексуализм подпадал под уголовную статью.

Обучение технике сексуальной западни составляло важную часть десятилетнего курса, который проходили нелегалы КГБ высшего ранга перед их засылкой за рубеж для организации шпионской сети. Воспитываемые так, чтобы вжиться в новую среду в социальном и сексуальном плане, они получали информацию о сексуальных обычаях и позах, используемых в стране, где им предстояло жить. Они читали журналы для мужчин этой страны и изучали по газетам специфику сексуальных историй; просматривали множество фильмов, идущих в этих странах, как обычных коммерческих, так и подпольных, а также отобранные порнофильмы для того, чтобы понять способы сексуального поведения, наиболее характерные для данной страны.

Их обучение проходило в обстановке, максимально приближенной к той, в какой им придётся работать. Для этого КГБ создал ряд удивительных городов-макетов, где были воспроизведены все детали образа жизни различных стран, включая такие вещи, как курс валюты, автобусные билеты, цены на продовольствие и многое другое.

…До своего дезертирства на Запад в середине шестидесятых годов Анатолий Сорокин работал в отделе «С» Первого Главного управления КГБ. Позже он рассказывал, что обстановка макета больше напоминала фильм, чем реальный город. Каждая деталь была правильной в такой же степени, как в хорошо сделанном фильме. Главная улица с кирпичными зданиями по обеим сторонам была длиной около двухсот метров. На ней расположены магазины, кинотеатры, супермаркеты, банк.

Во время учебной сессии она заполнялась людьми, одетыми типично для изучаемой страны. Например, в британском блоке должны быть полисмен, почтальон, мясник, работающий в своём магазине. Здесь разъезжал автобус с кондуктором, так что агенты могли попрактиковаться правильно задавать вопросы о стоимости проезда и станции назначения. Имелось почтовое отделение, где можно приобрести почтовую марку, бланк денежного перевода и т.д.

Другой блок представлял английскую деревню с пабом и общим складом. Вся территория макета была окружена забором из колючей проволоки и надёжно охранялась.

По описаниям перебежчиков, обучавшихся на макете в Гатчине, «виртуальный Запад» разделялся на четыре сектора, каждый из которых был изолирован от других высоким забором, патрулируемой охраной и широкой нейтральной полосой. Каждый сектор имел своих собственных инструкторов и свои макетные города и деревни. В двух северных секторах шпионы тренировались в действиях против Северной Америки и Канады — в одной зоне и против Соединённого королевства — в другой. Южные секции представляли Австралию, Новую Зеландию и Южную Африку. Агенты, готовившиеся к операциям против Германии, Австрии, Скандинавских стран и Швейцарии, проходили заключительную тренировку в шпионской школе в Праховке в ста километрах к северо-востоку от Минска.

В процессе обучения учитывалась каждая мелочь. Разговаривать можно было только на языке страны назначения, и многие люди, работавшие в этих городах-декорациях, были родом из тех стран, чей образ жизни они теперь должны были изобразить. Все товары, продаваемые в магазинах, были импортированы непосредственно из стран назначения. Это — книги, журналы, газеты, автобусные билеты, почтовые марки, бланки денежных переводов, рекламные плакаты.

В кинотеатрах шли различные фильмы, а закрытая внутренняя телевизионная сеть показывала соответствующие программы. Так, в британском секторе будущие шпионы госбезопасности были первыми советскими зрителями эпической «Саги о Форсайтах», хотя они и должны были смотреть её без прямой привязки к своим задачам. Фильм «Улица коронации» использовался инструкторами как иллюстрация жизни английских рабочих. Эта и другие программы были записаны на видеоплёнку в советском посольстве в Кенсингтоне, и плёнки были переправлены затем агентом КГБ дипломатической почтой. Таким же путём получали радиопрограммы. «Мыльные оперы» давали весьма точное представление о жизни среднего класса, хотя примечания к программе предупреждали, что всякий фильм содержит пропаганду соответствующего образа жизни.

Характерно, что товары в каждой зоне непрерывно обновлялись в свете той информации, которая поступала из соответствующей страны от агентов КГБ. Сбор подобной фактуры был дополнительной обязанностью агентов КГБ за рубежом. Каждую неделю они обязаны были объезжать магазины больших и провинциальных городов, отмечая рост цен, и препровождали полученную информацию на площадь Дзержинского так, чтобы бирки с ценами на товары в тренировочных центрах правильно отражали ситуацию.

Во время тренировочных сессий агенты получали типичную для страны назначения недельную зарплату, на которую они и должны были жить. Они практиковались в найме квартир и комнат и даже жили в них в течение некоторого времени. Они учились заказывать в ресторане нужные блюда, покупать билеты в кино, нанимать такси. Их наставники устраивали попойки, на которых алкоголь принимался в больших количествах. Но даже пьяный агент должен был делать своё дело. Если он ошибался или, хуже того, сбивался на родную речь, его ожидало суровое наказание, вплоть до отчисления с курсов. Но прежде чем все эти агенты достигали заключительных тренировочных курсов, они проходили строгий процесс отбора и исключения, так что финала достигали только наилучшие.

Писатель Бернард Хиттон, бывший член ЦК Коммунистической партии Чехословакии, а после перехода на Запад — ведущий антикоммунистический автор, даёт представление об организации «учебного процесса» в такой школе. Он свидетельствует, что обучение начиналось четырёхмесячными курсами отбора и политического воспитания в марксистской школе в Горках, близ Москвы. Большинство молодых мужчин и женщин, проходивших через усиленно охраняемые двери школы, не думали, что из них будут воспитывать шпионов. Они полагали, что тщательная проверка их прошлого, политических взглядов, личной жизни, предшествовавшая приёму на курсы, означала всего лишь заботу КГБ о чистоте партийных кадров.

Рабочий день начинался с завтрака в 7 часов утра и заканчивался с последней лекцией в 10 часов вечера. За это время бывали два перерыва на обед и ужин и две пятнадцатиминутные паузы для отдыха. Занятия изматывали так, что у молодых людей — а мужчины и женщины жили в одном помещении — не возникало и мысли о любовных развлечениях.

Из дюжины студентов, каждый раз начинающих обучение на курсах, только некоторые отбирались для второй ступени обучения — в Высшей технической школе имени Ленина. Она располагалась в Верхоное и представляла собой комплекс строений и тренировочных площадок. Жизнь в ленинской школе была точно такой же спартанской и строгой, как и в марксистской. Студенты жили в длинных мрачных строениях, личное имущество было сведено к минимуму, и железные койки в длинных спальнях разделены только узкими металлическими шкафчиками.

Целью ленинской школы являлось выявление физической и интеллектуальной пригодности слушателей для последующей агентурной работы. По утрам студентов поднимали на длительную изнурительную пробежку по холмистой тренировочной зоне. Им преподавались курсы специальной разносторонней физической подготовки, начиная с прыжков с парашютом и кончая вождением машины на высокой скорости. Особо важной частью программы являлся рукопашный бой, приёмы которого разрабатывались специалистами КГБ.

В 1970 году перебежчик Александр Демидов передал офицерам разведки во всех деталях картину жизни в ленинской технической школе. Сын чешского армейского офицера Демидов был отобран потому, что бегло говорил по-русски, а его мать родилась в Москве. Он был послан в шпионскую школу в 1966 году и вспоминал, что форма состояла из широких брюк, свитера и кедов. «Никто не носил знаков различия, но мы подчинялись строжайшей дисциплине. Занятия обычно проходили с классом численностью около тридцати человек, но были и более мелкие группы для специальных курсов. Время от времени присылался из Москвы инструктор для специальных и совершенно секретных тренировок. Основной курс включал политику, экономику, криминологию, шифровальное дело, фотографию и методы установления и поддержания контакта с резидентом».

Студентам постоянно подчёркивался зловещий характер их будущей профессии. «Лекции делились на две категории: „чистая“ и „грязная“ работа, — вспоминал Демидов. — Чистая работа включала методы вербовки применительно к людям, желающим работать на Советский Союз из идеологических соображений. Грязная работа включала методы взяточничества, вымогательства и шантажа. Нам показывали, как устраивать секс-ловушки и получать компрометирующий материал».

После лекций по грязной работе студенты применяли теорию на практике. Хотя они должны были главным образом использовать профессиональных «ласточек» и «воронов» для организации ловушек, молодые мужчины и женщины при необходимости обязаны были использовать и свои собственные тела.

«Прежде всего, мужчинам было приказано спать со своими подругами в общих спальнях, чтобы они могли освободиться от сексуальных запретов. Затем им приказано было заняться гомосексуальными действиями друг с другом. В этом не было намерения сделать их гомосексуалами, что было бы психологически невозможно, но нужно было расширить их сексуальные горизонты, если можно так выразиться. Если бы при своей жизни на Западе они оказались участниками какой-либо оргии, то они обязаны были бы заниматься любовью с людьми обоего пола. Если, по их мнению, западного мужчину можно было бы шантажировать после того, как он будет иметь половую связь с агентом, то они обязаны были бы преодолеть возможное отвращение и спать с ним. На всех стадиях обучения подчёркивалось, что любое дело, которое пошло бы на пользу Советского Союза, должно быть сделано».

Демидов вспоминал, что «часто во время учёбы студенты чувствовали недовольство, но в конечном счёте они преодолевали свою слабость».

Важное место в учебном расписании занимали занятия по стрельбе из пистолета. Чрезвычайно изощрённые способы, заимствованные из Америки, прививали студентам навыки стрельбы по целям в условиях многолюдной улицы. Сцены из фильмов проецировались на доску с мишенью, и инструктор указывал на цель. Студенты расстреливали её, заботясь о том, чтобы не задеть посторонних.

В дополнение к стрельбе из нормального автоматического оружия студенты приобретали опыт общения с бесшумными газовыми пистолетами. «Оружие было около четырёх дюймов длины и обеспечивало точность попадания на дальности около 25 футов, — вспоминал Демидов. — Но оно производило звук не более громкий, чем щёлканье пальцами, и убивало в течение четырёх секунд. Причину смерти впоследствии было очень трудно установить».

Студенты обучались применению ядов и одурманивающих средств, используя спиртное, сладости и сигареты, а также защите от таковых.

После строгих заключительных экзаменов выпускники направлялись в оздоровительный центр на Кавказе на месячный отдых. Затем они возвращались в Москву для стажировки в течение месяца в условиях, близких к реальным. Практически каждый из них подвергался неожиданному аресту или захвату, после чего следовал интенсивный и часто жёсткий допрос. При этом женщин-стажёров, равно как и мужчин, раздевали догола и искусно избивали следователи КГБ. Каждое слово их легенды отвергалось. Многие, особенно женщины, не выдерживали таких проверок. Те же, кто переносил все испытания и упрямо отстаивал свою легенду, в конце концов получали своеобразный зачёт и становились сотрудниками КГБ.

Среди инструкций, по которым обучали студентов, была одна, написанная четырьмя офицерами штаба КГБ. В 1973 году её копия попала в руки ЦРУ. Краткое изложение фрагментов из неё, приводимое ниже, даёт превосходное понимание целей и средств, которым обучались эти будущие мастера шпионажа.

Инструкция перечисляет главные объекты внимания советских агентов, работающих в США. В их число входит президент и его кабинет, члены Национального совета безопасности (который осуществляет общий контроль над службами безопасности в США), госдепартамент, министерство обороны, ЦРУ, ФБР. Среди внесённых в перечень лиц — правительственные служащие, учёные, экономисты, инженеры, молодые люди, имеющие хорошие перспективы войти в правительство или в компании, занимающиеся военными исследовательскими программами, а также гражданские лица, работающие в центрах, занимающихся секретными исследованиями.

В частности, в инструкции-учебнике подробно рассматривался один случай, в котором секс-шпионаж был успешно использован, чтобы получить информацию от одного бдительного чиновника ООН. Для этого специального задания советский резидент, работавший под прикрытием ООН, привлёк «ворона» кодовым именем Дел. Он был испанцем, на момент вербовки являлся безработным.

«Дел имел интересную внешность с типичными строгими испанскими чертами и пользовался успехом у женщин. Специалист по экономике, он был женат на русской, чьи родители покинули Россию во время революции». Его удалось убедить помогать Советскому Союзу по идеологическим соображениям. Резиденция подобрала ему службу в редакции одного небольшого журнала. Это было прикрытие, позволявшее собирать незначительные сведения об ООН. Затем испанцу дали первое серьёзное поручение — обольстить служащую ООН. Дел не только завладел чувствами этой женщины, но и смог завербовать её в качестве агента. По его наводке она устроилась в отдел, секретная информация которого интересовала КГБ. Операция была завершена, когда женщина согласилась получать деньги за шпионаж в пользу СССР.

Из сказанного видно, что хорошо обученные, жёсткие, профессионально опасные агенты КГБ с самого начала своей карьеры твёрдо руководствовались правилом, что секс-шпионаж является не только вполне законной техникой добывания нужных сведений, но и часто самым дешёвым и наиболее эффективным способом получения информации.

Для «ласточек» и «воронов» операция, спланированная интеллектуалами, заканчивалась после любовного акта с «жертвой». Детали и исход операции их не должны были интересовать, и обычно они не имели доступа к секретной информации. И хотя эти агенты, по сути, исполняли роль проституток, они, как правило, таковыми себя не считали. Многие из «воронов» имели другую работу и оказались сотрудниками КГБ, преследуя лишь интересы карьеры и материального благополучия.

«СТЕРВЯТНИКИ»

Эта операция по секс-шпионажу, которая позволила КГБ получить доступ к наиболее тщательно охраняемым секретам Западной Германии, началась с брачного объявления в боннской газете и букета красных роз, а закончилась в камере кёльнской тюрьмы, где на водопроводной трубе повесилась женщина с разбитым сердцем и без всяких надежд.

За эти семь лет, прошедших между розами и самоубийством, некая старая дева с расстроенными нервами поверила, что нашла любовь, а «стервятник» из КГБ смог выудить у неё множество военной информации высшей степени секретности. Эта информация включала в себя детали двух манёвров НАТО, призванных укрепить боеготовность западногерманских вооружённых сил; детали оборонительных приготовлений НАТО; точную дату важной конференции НАТО, состоявшейся в Канаде в 1963 году; позволила предусмотреть проведение почти всех контрразведывательных операций Западной Германии против советских и восточногерманских шпионов.

Эта операция, одна из самых катастрофических по последствиям в истории Западной Германии, ведёт своё начало с незначительного, казалось бы, эпизода. Субботним летним днём 1960 года у дверей квартиры Леоноры Гайнц раздался звонок. Осторожно приоткрыв дверь, тридцатипятилетняя секретарша расположенного в Бонне министерства иностранных дел увидела изящно одетого мужчину средних лет. Держа перед собой огромный букет красных роз, он выглядел чрезвычайно удивлённым.

— Фрейлейн Готтфрид, — проговорил было мужчина, затем смолк, и его взволнованность сменилась сильнейшим смущением. — О Господи, — пробормотал он, — похоже, произошла ошибка. Боюсь, я стал жертвой шутки. — Он протянул ей цветы: — Прошу вас принять эти розы вместе с моими извинениями за вторжение.

Фрейлейн Гайнц уставилась на него в изумлении. В её расписанном, унылом существовании одной из многочисленных незамужних правительственных сотрудниц, лишённом всякой романтики, появление у дверей привлекательного мужчины, предлагающего принять букет, было событием отнюдь не ежедневным. Она не знала, что и думать.

— А кого вы ожидали встретить здесь? И почему у вас с собой эти чудесные розы?

— Это долгая история. — Из кармана прекрасно скроенного костюма мужчина извлёк визитную карточку. — Меня зовут Гайнц Зауттерлин. Что же касается цветов, то я собирался на свидание по объявлению.

И он сконфуженно замолчал…

Гайнц Зауттерлин выражался изящно, явно был джентльменом и, очевидно, пал жертвой какого-то досадного недоразумения. Любопытство и намёк на возможное предстоящее приключение овладели фрейлейн Гайнц. Она распахнула дверь и улыбнулась.

— Заходите, выпейте чашечку кофе. По чистому совпадению мы почти тёзки — меня зовут Леонора Гайнц.

Зауттерлин поведал ей, что по профессии он кинооператор и фотограф, а по семейному положению — холостяк.

— В прошлом из-за своей работы я не мог долго находиться на одном месте, — пояснил он. — Но теперь я постоянно живу в Бонне. В возрасте сорока лет пытаюсь найти себе жену. Откровенно скажу, что получаю ответы на брачные объявления в газетах. Несколько дней назад я получил ответ от одной фрау, которая прислала мне свою фотографию и дала этот адрес. Я переписал его очень тщательно, так что ошибка исключена. Очевидно, я стал жертвой какой-то шутки. Как жестоко со стороны людей замышлять такой обман.

Вскоре их разговор перешёл к другим темам. Консервативная старая дева, чья занятость работой оставляла ей мало времени на личную жизнь, обнаружила, что ей весьма нравится Зауттерлин. Изумило её и то, как много у них общего с этим незнакомцем. Короткий разговор за кофе затянулся на весь вечер, и, перед тем как Зауттерлин покинул её квартиру, они договорились, что следующим вечером вместе поужинают.

С этого дня личная жизнь Леоноры Гайнц сконцентрировалась вокруг Зауттерлина. Они вместе посещали концерты, а затем бродили тёплыми вечерами по берегам Рейна. Он оказался гостеприимным и щедрым. Несколько недель спустя после первой встречи они стали любовниками. В постели и вне её Зауттерлин проявлял себя человеком опытным. Он был нежен, внимателен и при этом всегда оставался настоящим мужчиной. Через шесть месяцев они решили пожениться. Подруги Леоноры Гайнц восторгались, слегка завидуя.

Один человек, радость которого была особенно большой, даже прислал в качестве поздравления чек на значительную сумму. Этим человеком был офицер КГБ Евгений Евгеньевич Рунге, тридцатипятилетний глава шпионской сети, в задачу которого входил контроль за множеством нелегальных операций в Западной Германии. Зауттерлин, обученный Москвой «стервятник», считался одним из лучших и наиболее успешных агентов. Это именно Рунге проинструктировал в Москве Зауттерлина перед выездом в Западную Германию.

— Вот досье на трёх женщин, — рассказывал Рунге «стервятнику». — Все они работают на федеральное правительство, что позволяет им иметь доступ к секретной информации. Ваша задача — завлечь их в постель и, если возможно, уговорить одну из них выйти за вас замуж. В этих досье вы найдёте информацию об их симпатиях и антипатиях, привязанностях и увлечениях. Удачи, дружище!

Зауттерлин забрал досье и вышел из кабинета Рунге в мрачный и холодный зимний московский вечер.

Потерявшие всякие надежды старые девы Бонна давно уже представляли источник озабоченности для служб безопасности страны. Сонная федеральная столица, названная Джоном Ле Карре «маленьким немецким городком», была именно таковой: симпатичным провинциальным городком, который волею политических причуд стал столицей.

После того как в начале пятидесятых, как грибы после дождя, в Бонне и вокруг него стали возникать различные министерства и департаменты, потребовалась целая армия секретарш, помощниц чиновников, регистраторш и телефонисток. Они прибывали в Бонн, привлечённые возможностью работать на правительство, и вскоре с досадой обнаруживали, что жизнь их крутится вокруг офиса да унылой квартирки.

К середине шестидесятых годов здесь обитало более 25000 одиноких молодых женщин. С точки зрения одного из специалистов службы безопасности Западной Германии, по крайней мере половина из них представляли опасность для системы безопасности.

— У некоторых из них на Востоке оставались родственники, что делало их открытыми для шантажа и нежелательного давления, — рассказывал этот сотрудник. — Но даже и в отсутствие этого рычага тот факт, что Бонн не в состоянии предложить им разнообразной и интересной вечерней жизни, подобной той, которая процветает в Берлине, Лондоне или Нью-Йорке, делал их социальную жизнь очень ограниченной. Многие из них прибыли в Бонн в надежде познакомиться и выйти замуж за влиятельного и богатого человека. Но вскоре они обнаружили, что большинство из этих мужчин уже женаты и если проявляют к ним интерес, то только с точки зрения секса. В такой ситуации возможности привлекательного, изящно выражающегося и ничем не связанного мужчины увлечь их в постель очевидно велики.

Через несколько недель после свадьбы Зауттерлин сообщил своей жене, что работает на русских. Она удивилась, разозлилась, но потом смирилась. И стала приносить домой досье с секретными документами. Что ею руководило? Вряд ли любовь к деньгам. КГБ никогда не считался особо щедрым плательщиком. Вероятнее всего, Леонорой руководил страх потерять мужа. Ясно, что мужчина в его положении обладал громадным психологическим превосходством, а его к тому же обучали эмоциональному шантажу опытные эксперты.

Вероятно, первые документы Леонора принесла весьма неохотно, но, взяв их однажды, каждый последующий раз она решалась на кражи всё легче и легче. В конце концов, Зауттерлин превратил рутинное падение в тонкое искусство. Его жена отправлялась на работу в министерство иностранных дел со специальной сумочкой, сделанной в Восточной Германии и имевшей тайник. Непосредственно перед перерывом на обед она прятала необходимые секретные документы и забирала их домой. Там Гайнц, пока Леонора готовила обед, фотографировал их фотокамерой «Лейка», К тому времени, когда она заканчивала стряпню, документы возвращались в секретное отделение и были готовы к возвращению в досье. Таким образом Зауттерлины смогли скопировать более трёх тысяч секретных документов.

Гайнцу Зауттерлину часто указывали, какие именно документы необходимы КГБ. Когда хотели выйти на связь с ним, в назначенный час радио Москвы передавало особые позывные — танго «Московские ночи». На следующий день после этого он должен был подойти к одному из нескольких заранее оговорённых «почтовых ящиков».

«Почтовые ящики» представляли из себя неприметные места, где инспектора КГБ оставляли или получали послания. Такой «ящик для посланий» мог представлять из себя отверстие в стене, пустую трубу в ограждении или дупло в упавшем дереве. Зауттерлин забирал свои инструкции, а взамен оставлял катушку необработанной плёнки. Если же особых указаний не поступало, то Леонора, кодовое имя которой в КГБ было Лода, приносила домой что-нибудь на свой вкус. Из тысячи выкраденных ими документов пятьдесят имели непосредственное отношение к тайнам НАТО, а почти тысяча проходила под грифом высшей секретности.

Разнообразие материалов, которыми завладел Зауттерлин, было перечислено западной разведке начальником Зауттерлина, Евгением Рунге, после его бегства на Запад в 1967 году. «Они копировали досье дипломатов и функционеров министерства иностранных дел, тем самым обеспечивая идеальную почву для создания в последующем ловушек или шантажа. Благодаря Лоде мы в КГБ заранее знали время, когда последует приказ о начале расследования германской контрразведкой в отношении наших агентов или агентов Германской Демократической Республики. Мы получали копии всех посланий министра иностранных дел, проходящих через стол Лоды по пути в кабинет шифровки. Таким образом мы могли изучать дипломатические отчёты из-за границы. Зачастую мы читали их в Москве раньше, чем герр Герхард Шрёдер, германский министр иностранных дел, получал возможность прочитать их в Бонне!»

Более шести лет сфотографированные документы регулярно прибывали на площадь Дзержинского. КГБ получил доступ ко всем главным оборонительным замыслам НАТО и Западной Германии. Так были открыты секретные местоположения ракет НАТО и детали эвакуационных планов на случай советского вторжения в Европу.

Понятное дело, некоторые материалы дублировались сообщениями из других источников. Но какой же шеф разведки будет на то жаловаться? Наоборот, появлялась возможность перепроверить информацию, убедиться в надёжности источника, в том, что агентов не вынудили переметнуться на другую сторону и слать в центр фальшивки.

И всё-таки постепенно в изощрённых умах офицеров Первого Главного управления КГБ созрело подозрение. Уж больно успешно действовали Зауттерлин и Лода. Сомневающиеся сотрудники полагали, что служба безопасности Западной Германии вовсе не так некомпетентна, как её представляет Зауттерлин. От Евгения Рунге потребовалось всё его влияние, чтобы Зауттерлина и его жену оставили в покое.

Сам Рунге тем временем всё больше разочаровывался в своей роли наставника шпионов и советского гражданина. Своими силами и талантом он создал две основные шпионские организации в Западной Германии: помимо Зауттерлинов, на него работали шпионы во французском посольстве в Бонне. Рунге казалось, что его усилия не оценены по достоинству. Всё, что он получил от Москвы за напряжённый труд, — упрёки и подозрения. Во время работы на Западе он вкусил совсем другой жизни и теперь размышлял над перспективой оказаться в конце концов в почётной отставке с жалкой пенсией от КГБ. В результате этих размышлений, переживаний, сомнений и из страха, что начальство начнёт подозревать его самого, Рунге сбежал на Запад.

Итак, внешне ничем не примечательный мужчина среднего роста тридцати восьми лет, с умными карими глазами и коротко стриженными каштановыми волосами представлял любопытный тип человека, ставшего наставником шпионов и, конечно, весьма заинтересовал западные разведки.

Рунге родился в немецкой семье на Украине в 1928 году. Оказавшись на службе в Советской Армии, он стал переводчиком, а в 1949 году перешёл в разведку. Получив предложение обосноваться на Западе в качестве нелегала, он принял его, и три года, начиная с 1952 года, проходил обучение. Ему дали документы на имя Вилли Кунта Каста и обеспечили новым местом рождения — померанской деревушкой Дудиново, местностью, которая отошла от Германии к Польше после 1945 года. Проведя две недели в Дудинове с целью ознакомиться с «детскими воспоминаниями», Рунге затем отправился в Москву обучаться шпионской работе. Оттуда его отправили в Лейпциг, затем в Галле в Восточной Германии и, наконец, в Мюнхен и Франкфурт для повышения квалификации.

В 1956 году он женился на Валентине Раш, восточногерманской немке, которая уже работала на советскую разведку. Им выделили 1000 долларов и направили в Кёльн, чтобы они там открыли химчистку в качестве прикрытия для своей деятельности. Но капитала, отпущенного КГБ, явно не хватало на жизнь, и спустя несколько месяцев, с разрешения Москвы, Каст-Рунге занялся продажей торговых автоматов. В качестве советского агента он получал 350 долларов в месяц, которые шли на его банковский счёт. Законный же его бизнес развивался весьма неплохо, что позволяло ему содержать семью и сына Андрея, родившегося в 1960 году.

Первое задание состояло в создании шпионской организации внутри французского посольства в Бонне. Своей цели он достиг, сбив с пути истинного привратника посольства Леопольда Пишеля и его зятя, а также Мариана Магграфа, официанта, работающего по найму. Организация получилась неплохая. Пишелей снабдили фото- и звукозаписывающей аппаратурой для копирования секретных документов и записи важных совещаний. Магграфа обучили установке подслушивающих устройств и предоставили необходимое электронное оборудование. В мае 1965 года ему удалось сделать запись, которая должна считаться уникальной среди архивов КГБ, — болтовню в постели королевы Англии. Он тогда работал в роскошном «Петерсбург-отеле» на Рейне. Как один из группы официантов, отобранных германским правительством для обслуживания государственных банкетов и официальных приёмов, Магграф оказался «слугой на час» королевы Елизаветы и герцога Эдинбургского, остановившихся в этом отеле во время их поездки по Западной Германии. Он разместил подслушивающее устройство размером менее спичечного коробка в изголовье сдвоенной королевской постели. Насколько ценной оказалась эта запись для КГБ и что зафиксировал спрятанный микрофон, вероятно, никогда не станет известным.

Вскоре после создания организации Зауттерлина Рунге перебрался с женой и сыном в уютный дом в окрестностях Франкфурта и вложил часть прибыли, полученной от законной деятельности по продаже торговых автоматов, в бар и компанию по производству игровых автоматов и автоматических проигрывателей.

Когда подозрения относительно надёжности Зауттерлинов достигли той точки, что Рунге ощутил необходимость лично лететь в Москву и разговаривать напрямую с начальством, он получил приказ прибыть вместе с женой и сыном. Это был зловещий знак. Если КГБ усомнится в его надёжности, то семья останется в России в заложниках. Рунге провёл длительные дискуссии с начальством относительно преданности Зауттерлинов и, наконец, несколько притупил их подозрительность. Но на площади Дзержинского он видел или слышал мало того, что убедило бы его в надёжности его собственного будущего. Совещания в Москве подошли к концу, и Рунге отвёз семью на короткий отдых к Чёрному морю, на курорт Геленджик. Именно тут они решили, что пора бежать.

Вернувшись в Москву, Рунге предусмотрительно скопировал своё личное дело, дабы доказать свою важность западной разведке. Тут-то КГБ и предложил ему, что будет благоразумнее, если Валентина и Андрей останутся в Москве, тем самым нанося смертельный удар по замыслам Рунге.

Однако тот реагировал стремительно и умно. Обратившись к главе КГБ, самому Юрию Андропову, он горячо настаивал на том, что возвращение его на Запад без семьи вызовет неизбежные подозрения; возникнут ненужные вопросы, может начаться расследование, которое подвергнет риску всё его задание.

Андропов согласился и распорядился, чтобы семью отпустили во Франкфурт. Несколько дней спустя Рунге пошёл с повинной в разведку ФРГ. Он выдал всю свою сеть: Зауттерлины получили по семь лет; Магграф и Пишели — по три.

Рунге подтвердил, что за годы работы на КГБ Зауттерлины снабдили Москву огромным количеством документов высшей степени секретности. При аресте у Гайнца Зауттерлина оказались при себе двадцать три необработанные фотоплёнки. После их проявки выяснилось, что все они содержат секретную информацию.

Хотя доказательств против него было более чем достаточно, Леонора поначалу отказывалась говорить то, что могло бы быть поставлено в вину мужу. Всю вину она собиралась брать на себя. И тут ей показали заявление её мужа. В нём он прямо заявлял, что никогда не любил её, никогда она ему не нравилась и что их встреча, ухаживание и брак совершались по приказу с площади Дзержинского, дом № 2. С его стороны страсть была лишь долгом «стервятника», воспитанного КГБ.

До этого момента Леонора держалась стойко. И даже когда она читала этот уничтожающий её документ, ни следа эмоций не отразилось на её лице. Но тем же вечером, через четыре дня после ареста, Леонора извлекла шнур из халата и повесилась.

Зауттерлину, можно сказать, повезло. Ему дали выбрать одну из трёх женщин, и та ему не очень докучала. Другому успешно действующему «стервятнику», по имени Карл Хелфманн, которого офицеры германской контрразведки шутливо прозвали Красный Казанова, пришлось удовлетворить так много секретарш, что, когда его, наконец, схватили сотрудники службы безопасности, франтоватый шпион облегчённо вздохнул: «Слава богу, теперь я свободен от этих женщин!»

Почти пять лет Карл Хелфманн скитался по Германии от офиса к офису, от постели к постели. Он стремительно ухаживал, ловко вступал во внебрачную связь и извлекал секреты с обаятельным искусством мага, вытаскивающего шёлковые шарфы. За свои старания в пользу разведки Восточной Германии он получил более 25000 долларов, каждый пенни из которых добросовестно отработал.

Когда Хелфманн не занимался ухаживанием за новым источником секретной информации, он сидел за рулём своего «фольксвагена». Он наматывал тысячи километров в год между спальнями и перемещался столь часто, что восточные немцы снабдили его приёмопередатчиком, вмонтированным в автомобиль, чтобы передавать ему приказы и получать информацию, не замедляя скорости его передвижения. Работа всякого «стервятника» является изматывающей, но о Хелфманне стоит сказать особо.

Ему было шестьдесят лет. Прежде чем в возрасте лет сорока пяти стать шпионом Германской Демократической Республики, Хелфманн перепробовал не одну карьеру. Родившись в Германии, он выучился на механика и отправился работать в Турцию инженером. Женившись там, он вернулся домой незадолго до Второй мировой войны после расторжения брака. Какое-то время торговал нижним женским бельём, расхаживая от квартиры к квартире. Затем грянула война, и он получил работу на самолётостроительном заводе Юнкерса. Во время войны он вновь женился, но этот брак длился лишь два года.

Разруха послевоенной Германии вынудила Хелфманна трудиться изо всех сил, чтобы заработать на жизнь. Он разъезжал по стране как лудильщик, паяя горшки и кастрюли. Удача улыбнулась, когда он изобрёл клеящий аппарат. С заработанными на этом деньгами он женился в третий раз и открыл в Рудесхайме агентство путешествий. Но вскоре и бизнес, и брак пошли прахом. Тогда он принялся за экспорт вина, и именно это невинное занятие привело его, наконец, к шпионажу.

В 1953 году он отправился на торговую Лейпцигскую ярмарку в Восточную Германию — одно из мест встреч шпионов. Там он познакомился с восточным немцем Вернером Брандтом, выступавшим под прикрытием торгового сотрудника восточногерманского министерства торговли. На самом деле тот был офицером-вербовщиком разведки Восточной Германии.

Брандт сделал Хелфманну предложение, от которого трудно было отказаться. Винный бизнес прокисал, и Лейпциг оставался последней возможностью спастись от банкротства. Прекрасно осведомлённый об этом Брандт сказал Хелфманну, что мог бы обеспечить его выгодными заказами из Восточной Германии. Взамен Хелфманн представит общую характеристику состояния Западной Германии. Материал, который требовал сначала Брандт, выглядел невинно: на самом деле эту информацию можно было легко почерпнуть из документов, открыто продающихся на Западе. Хелфманн согласился, даже не торгуясь,

В течение нескольких месяцев он путешествовал по Руру, покупая карты городов и журналы по экономике и бизнесу, разыскивая документы по различным отраслям промышленности. Восточные немцы платили ему хорошо, что воодушевляло его на дальнейшее сотрудничество. После стольких лет тяжких трудов и разочарований Хелфманн, должно быть, полагал, что отыскал горшок с золотом.

Он принялся захаживать в различные правительственные и частные конторы и флиртовать с секретаршами. Хелфманн обладал привлекательной внешностью, был обаятельным и остроумным, всегда безукоризненно одевался. Юные секретарши поначалу воспринимали его как понятливого, по-отечески настроенного мужчину, а затем и умелого любовника. К этой роли его прекрасно подготовили три брака и бесчисленное количество любовниц. Секретарши более зрелого возраста приходили в восхищение от ухаживаний столь солидного поклонника. Для каждой женщины у него наготове был букет цветов, коробка шоколада или ещё какой-нибудь небольшой знак внимания. За этим следовал обед или ужин с вознёй в постели, как достойным завершением дня. Его регулярные визиты были главным событием недели для секретарш от Гамбурга до Ганновера, от Бонна до Бремена.

Однако не все источники информации являлись его партнёрами по постели. Многие женщины находили его отеческое отношение, щедрость и компанию достаточной компенсацией за выдаваемые секреты. Едва женщина попадала в эту западню, Хелфманн убеждал её снабдить его несколькими крупицами конфиденциальной информации, а затем чуть побольше. Никакой это не шпионаж, уверял он, всего лишь информация для внутреннего потребления, призванная смазать колёса его частного бизнеса. А как только женщина начинала снабжать Хелфманна секретами, требования его возрастали, и, наконец, женщина начинала приносить секретные и конфиденциальные документы, которые Хелфманн фотографировал. Зачастую он занимался фотографией прямо у них в офисах, пользуясь фотокамерой «Минокс». Затем он отправлял плёнки для обработки в фотолабораторию, словно это были невинные семейные снимки.

Носясь по Федеративной Республике в своём автомобиле, получая приказы и передавая информацию посредством спрятанной рации, Красный Казанова вёл изнурительную, расшатывающую нервы жизнь. И не только потому, что ему приходилось на шаг опережать германскую контрразведку, но и потому, что он должен был заботиться, как бы одна из его подружек не познакомилась с другой. На одной из стадий его секс-шпионской работы он занимался любовью сразу с восьмью женщинами каждую неделю, мотаясь по всей Германии.

Хелфманн обзавёлся информаторшами в министерстве иностранных дел Западной Германии, обеспечивающими его информацией из досье; любвеобильной молодой женщиной в висбаденском офисе сектора научных исследований Соединённых Штатов, выдававшей ему технические секреты; ясноглазыми секретаршами на самолётостроительных заводах, снабжавшими его производственной информацией о новых разработках; обожательницей в сталелитейной корпорации Маннесманна, выдававшей ему экономические и промышленные секреты.

От одной из самых пылких своих поклонниц, сорокачетырёхлетней Ирмгард Ромер, Хелфманн получал копии всех сообщений, проходивших между германским правительством и его посольством в Ватикане. Это позволяло восточным немцам, а через них и КГБ отслеживать западную позицию по отношению к отстранению от должности, а затем и аресту польского примаса, кардинала Стефана Вышинского в сентябре 1953 года. Ирмгард, которая оставила мужа и двоих детей ради работы на Хелфманна, признавалась, что была без памяти влюблена в него. Но она открыла суду и более необычную причину занятия шпионажем на него.

— Я помогала Карлу под влиянием неких оккультных сил, — заявила она изумлённому судье. — Словно кто-то появился рядом со мной и сказал: «Ты должна помочь Хелфманну».

Такая постановка дела была бы изумительна в исполнении любого агента, не говоря уж о Хелфманне с его возрастом. А он не только постоянно удовлетворял своих любовниц, но и тратил большую часть заработанных им у восточных немцев денег исключительно на организацию отдыха. Он всегда останавливался в лучших отелях и всегда заказывал двуспальные номера, в которых развлекался с очередной необходимой на сегодняшний день подружкой.

Каким именно образом шпионская сеть Хелфманна привлекла внимание служб безопасности, никто никогда не узнает. Полагают, что одна из его регулярных партнёрш по постели увидела его на средиземноморском пляже с последней любовницей и взревновала. И отомстила, позвонив в контрразведку.

Хелфманн не делал попыток настаивать на невиновности — доказательств против него было более чем достаточно. Но он попробовал смягчить суд утверждением о том, что занимался шпионажем из идеологических соображений. На суд это заявление впечатления не произвело, и Хелфманн получил почти пять лет каторжных работ. Ирмгард приговорили к трём годам каторжных работ, а ещё одну его подружку, ослепительную блондинку по имени Элфрид Бюхнер, к девяти месяцам.

Когда Хелфманна уводили отбывать наказание, Казакова напоследок заметил, что это вынужденное безбрачие по крайней мере позволит ему перевести дух.

— Видите ли, после освобождения я собираюсь вновь жениться, — сказал он.

СЛАДКАЯ ЗАПАДНЯ

Филиппу Латуру было сорок два года, когда он в первый раз посетил Россию в конце шестидесятых годов. Инженер по электронике, он работал в государственной французской компании, занятой разработкой систем наведения ракет. Как крупный работник своей отрасли, он поехал в страны Варшавского Договора на научную конференцию.

Второй страстью Латура была история. Мечта побывать в знаменитых музеях Москвы и Ленинграда владела им ещё с юности, и он решил воспользоваться случаем, чтобы наконец осуществить её.

Отправив жену и детей в свой летний дом на побережье Средиземного моря, Филипп улетел в Москву. Как и многие иностранцы с достатком, месье Латур остановился в отеле «Метрополь». Следующие шесть дней он потратил на осмотр города в полном неведении, что за серыми стенами штаб-квартиры КГБ в доме № 2 на площади Дзержинского (ныне Лубянка), заканчивалась детальная разработка операции западни для него.

Операция была назначена на момент его обращения, наряду с сотнями других посетителей, за визой в офисы Второго Главного управления КГБ. Информация из анкеты Латура была введена в компьютер, и спустя короткое время принтер отбил во всех подробностях его биографию — результат многих предыдущих часов поиска и наблюдений агентов КГБ. Досье, которое легло на стол чиновника второго отдела Второго Главного управления, содержало информацию по следующим разделам:

1) основные данные: нынешнее положение на службе и предыдущая работа, перспективы остаться на работе и продвижения по службе, данные, связанные с настоящей службой, личное отношение к службе, данные о секретности выполняемой работы;

2) биографические данные: возраст, родители, семейные условия, образование, основная специализация, технические или другие знания, отношение к политике, партийная принадлежность, мнение о государственной администрации, финансовое положение, позиция в отношении СССР и советской политики, оценка благосостояния своей страны;

3) личные положительные и отрицательные свойства: отношение к спиртному, любовницы, отношения с семьёй, склонность к роскоши, поведение в одиночестве, сексуальные отклонения и извращения, влияние жены (мужа), независимость в принятии решений, друзья и партнёры в работе.

Что касается Латура, то раздел основных данных информировал сотрудников КГБ, что Латур достиг высокого положения в своей компании за счёт упорной работы и удачной женитьбы на дочери правительственного чиновника. Было отмечено также, что Латур очень аккуратен, ответствен и амбициозен. Биографический раздел показывал, что Латур аполитичен в смысле партийной принадлежности, но консерватор по натуре. Его финансовое положение надёжно в значительной степени благодаря деньгам его жены, а его позицию в отношении СССР и коммунизма можно определить как недоверие и неприязнь. Заключительный раздел его анкеты говорил, что, как и большинство мужчин, он питал слабость к хорошей пище, спиртному и женщинам.

Досье Латура было заведено КГБ в начале его карьеры, когда он начал продвижение к успеху в научных кругах. Картотека частично складывалась из «белых источников», то есть опубликованных несекретных материалов газет, биографических справочников и научных журналов, а частично по данным агентов КГБ, называемых нелегалами, которые проводили опросы друзей, соседей, возможно, под предлогом выяснения его кредитоспособности в связи с получением ссуды и т.п. В течение нескольких лет информация собиралась по крупинкам и накапливалась в Центре, как называлась московская штаб-квартира КГБ.

Теперь результат всех этих стараний был изложен ровными строчками компьютерной печати. Неожиданный визит Латура в СССР давал шанс для извлечения выгоды. Чекисты понимали, что другой возможности вербовки Латура может и не представиться.

После окончания осмотра Москвы Филипп поехал в Ленинград. «Интуристом» ему был заказан номер в комфортабельной гостинице «Балтийская» на Невском проспекте. Но когда он назвал свою фамилию служащему в гостинице, ответ последнего был неожиданным. Проследив пальцем весь список заказов, он покачал головой: «Здесь нет заказа на вас». На возмущённый голос Латура прибыл управляющий. Узнав, в чём дело, он позвонил в офис «Интуриста», после чего учтиво извинился перед Латуром и сказал, что произошла непростительная ошибка, но что волноваться не стоит. Они не могут дать ему однокомнатный номер, но есть подходящий номер на третьем этаже. Они будут рады предоставить ему этот номер без доплаты в порядке компенсации своей ошибки.

Номер был просторный, с удобной мебелью, диваном, соседствующим со спальней, и элегантной отдельной ванной. Десятью минутами позже в дверь постучали, и появился посыльный с бутылкой водки и блюдом икры — дарами вежливости от «Интуриста», как он объяснил.

Филипп Латур провёл день в Зимнем дворце и Эрмитаже. Всё это время за ним велась слежка. Вернувшись в номер и переодевшись, Латур отправился в один из ресторанов на Невском. Западня для Латура захлопнулась, когда несколькими минутами позже в ресторан вошла хорошо одетая и привлекательная блондинка. Оглядевшись в поисках свободного столика, она с мнимонерешительной улыбкой подошла к Латуру, сидевшему в одиночестве в ожидании заказа, и спросила по-русски, нельзя ли ей присоединиться. «Я не говорю по-русски», — с затруднением выговорил Филипп одну из немногих русских фраз, которые он знал. К его удивлению, женщина расплылась в улыбке и перешла на безупречный французский: «Судя по вашему акценту, вы из Франции. Меня зовут Таня, я преподаватель французского языка. Мне будет приятно поговорить с носителем языка. Могу я присоединиться к вам?»

Латур нашёл в Тане интересную собеседницу. Когда обед закончился, они вышли прогуляться по Невскому. Таня двигалась как сильная, уверенная в себе кошка. Латур не мог не заметить, что встречные мужчины заглядывались на неё. Расставаясь возле гостиницы, они договорились о встрече завтра во второй половине дня.

В течение следующих двух дней Таня была спутницей и гидом Филиппа. На четвёртый вечер в Ленинграде Таня взяла Филиппа на послеобеденную прогулку по набережной Мойки. Вечером она призналась Латуру, что её жизнь из-за частых командировок мужа нелегка и ей жаль своей молодости, тускнеющей в одиночестве. Француз не мог не понять намёка и в конце концов пригласил её в гостиницу.

Когда они вошли в спальню, Филипп предпринял-таки некоторые шаги предосторожности. У него и прежде возникали сомнения, что вся эта любовная история могла быть ловушкой КГБ. Он знал, что его секретная работа по исследованию в области ракет делала его объектом интереса русских. К тому же полтора года назад на конференции в Варшаве его уже пытались завербовать. Поэтому в этот раз Филипп не только запер спальню, но и подпёр дверную ручку стулом. Затем он пересёк комнату и закрыл окно тяжёлыми занавесками, чтобы ничего не было видно с балкона. Зеркало, висевшее напротив постели, также привлекло его внимание. Чтобы исключить возможность съёмки через стекло, он выключил свет. В комнате была почти полная темнота. Только слабая полоска света пробивалась сквозь вентиляционную решётку между спальней и коридором.

После того как любовники утомились, Таня быстро оделась и легко поцеловала Филиппа в лоб: «До завтра, дорогой. Ты очень хорош в постели».

Латур никогда больше не увидел эту женщину. На следующий день вечером его вызвали к управляющему гостиницы. В его кабинете Латура встретили два офицера КГБ в штатском. Один из них раскрыл конверт и высыпал дюжину глянцованных фотографий размером восемь на десять. Каждый акт любовных действий Латура во всех деталях был представлен на этих фотографиях.

Изображение было получено не обычной фотокамерой, а миниатюрной телевизионной камерой, встроенной в стену возле кровати. Вместо обычного объектива камера была оснащена электронно-оптическим преобразователем, способным усиливать яркость в 150 тысяч раз. Лунного света или даже обычного освещения от звёзд достаточно, чтобы получить высококачественное изображение на такой камере. При опущенных занавесках свет, проникавший в комнату через вентиляционную решётку, создавал достаточную освещённость. ТВ-изображение передавалось по проводам в комнату на первом этаже, где агент КГБ мог просматривать на мониторе несколько подобных специально оборудованных спален и регистрировать изображение с ТВ-экрана небольшой фотокамерой с тонкозернистой эмульсией, обеспечивающей высокое разрешение.

Если бы изображение получилось низкого качества, то, несомненно, Таня пришла бы на следующее свидание, чтобы дать камере ещё один шанс. А поскольку изображение получилось, то её участие в операции закончилось. Приманка была проглочена, и теперь офицер КГБ пришёл, чтобы предъявить Филиппу счёт: ему нужна была информация о головках самонаведения ракет класса «воздух—воздух». Однако вопреки угрозам шантажа, Латур отказался предоставить её. Тогда его взяли из гостиницы и направили под охраной в Москву. Его протесты и требования встречи с французским послом были проигнорированы.

Полковник КГБ сказал ему, что женщина, которую он совратил, жена высшего офицера Советской Армии и, очевидно, Латур был послан как шпион, чтобы получить информацию от неё. Если они решат предъявить обвинение Латуру, то его признают виновным и осудят на несколько лет тюремного заключения.

После трёхдневной изоляции в Лубянской тюрьме нервы Филиппа Латура сдали. Он согласился дать следователям требуемую информацию. Хотя эта информация и была секретной, он был уверен, что не нанесёт серьёзного вреда интересам своей страны. И кроме того, как он убеждал самого себя, по отдельным моментам допроса было ясно, что русским уже известны наиболее существенные характеристики системы помехозащищённости ракеты.

«Они требовали информацию очень специфичного типа, — говорил он впоследствии офицерам французской контрразведки. — Ясно, что они прекрасно знали о сути исследований».

Латур дал им всё требуемое и был вознаграждён негативами и отпечатками компрометирующих фотографий. Он, однако, не сообразил, что русские имели также и видеозапись ТВ-изображения, так что при желании они смогли бы воспроизвести шантажирующий материал.

Однако у них не было теперь необходимости в секс-шпионаже. Латур, раскрыв секретную информацию, совершил акт предательства, за который он, вероятно, заслуживал тюремного заключения во Франции. КГБ имел запись его устного признания, фотографии того, как он выполняет рисунки по их требованиям, и описания электронных схем, сделанные его собственной рукой, — более чем достаточные доказательства, чтобы убедить французский суд в раскрытии научных секретов. Это был рычаг, действуя которым КГБ пытался убедить Латура стать постоянным шпионом.

Тот в конце концов согласился. После этого его доставили в Шереметьево и проводили до трапа самолёта Москва — Париж. Но, вернувшись на Запад, он сразу же направился в кабинет начальства и сообщил о шантаже со стороны КГБ.

Латур подвергся длительным допросам офицером французской контрразведки. Вначале он пытался преуменьшить степень раскрытия данных, но в конечном счёте вся правда обнаружилась. Власти посочувствовали ему, будучи, вероятно, более терпимыми к этой форме человеческой слабости, чем офицеры безопасности в других странах. Они согласились скрыть эту историю от его жены и сказали ей только, что он подвергся угрозам, запугиванию и одиночному заключению на Лубянке. Но на несколько лет Латур был отстранён от секретных работ и ему был запрещён доступ к закрытой документации, что нанесло значительный ущерб его карьере и профессиональной работе. Только в 1972 году он был наконец освобождён от всех подозрений и восстановлен в правах.

Секс-шпионская ловушка против Латура была тщательно спланированной операцией, вовлёкшей большое число агентов, искусную «ласточку» и очень изощрённое оборудование наблюдения. Не все ловушки КГБ были столь тонкими. Иногда скрытая камера заменяется таким грубым подручным средством, как два офицера КГБ, которые ударяют плечами в запертую дверь спальни и, разбив её, врываются туда. В подобных ситуациях фотографии могут быть и не сделаны. Иногда офицеры играют роль разгневанных мужей или их «лучших друзей», которые пришли засвидетельствовать неверность жён. В других случаях они играют роль офицеров милиции, расследующих предполагаемое насилие.

Подобные истории — лишь верхушка айсберга под названием «секс-шпионаж». Западные спецслужбы узнают об этих ловушках только тогда, когда жертвы признаются сами, как месье Латур, или когда бывают раскрыты. Контрразведке чрезвычайно трудно обнаруживать такое предательство, поскольку отсутствуют явные политические или финансовые мотивы. И даже если некоторые признаки имеются, западные спецслужбы могут ошибаться.

Младшие чиновники, живущие значительно лучше уровня своей зарплаты, и высшие правительственные чиновники, ранее принадлежавшие к коммунистической партии, могли действовать в важных отраслях в течение многих лет, не привлекая внимания к себе. Во многих случаях их подрывная деятельность была обнаружена только потому, что службы безопасности в их странах разоблачали коммунистических руководителей, или потому, что высокопоставленные чиновники разведки стран Варшавского Договора допускали ошибки. Очень редко случалось, что жертвы имели мужество и боролись за возвращение к нормальной жизни или чтобы операции КГБ по секс-шпионажу не удавались.

И всё же такое случилось, например, в начале шестидесятых годов, когда покойный президент Сукарно с великолепным триумфом посещал страны социалистической системы. Эта история до сих пор вызывает улыбки у работников западных спецслужб.

Имея репутацию женолюба, президент представлял для КГБ хорошую цель для секс-ловушки во время его посещения Москвы. Большое число красивых женщин было представлено ему, и всё дело кончалось в его спальне, где скрытые камеры снимали всё происходящее. В конце своего визита президент был сопровождён в штаб-квартиру КГБ, где ему показали эти фильмы в качестве прелюдии к шантажу.

Доктор Сукарно просто сиял во время демонстрации фильма. Когда же фильм закончился и включили свет, он спросил у поражённого офицера КГБ, нельзя ли сделать копию с этого фильма, чтобы он взял её домой для публичного показа. При этом он так пояснил свою просьбу: «Мой народ будет так гордиться мной».

Но вот для индонезийского посла, по данным ЦРУ, секс-западня имела значительно менее счастливый конец. В 1963 году КГБ завлёк свою жертву в ловушку, а годом позже он заплатил цену за свою любовную связь, когда его вынудили отправить ряд поддельных документов президенту Сукарно. Операция, придуманная в СССР и проведённая чехословацкой разведкой (Статни тайна безпечност — СТБ), была стандартной акцией дезинформации, направленной на то, чтобы настроить индонезийскую общественность против США. Документы, которые Сукарно принял с полным доверием, содержали подробные предполагаемые планы действий ЦРУ против Индонезии, включая объединённое англо-американское вторжение из Малайзии.

Президент ответил на это рядом антизападных выступлений, в связи с чем возмущённые толпы людей нанесли ущерб американской собственности в Джакарте. Но вся эта кампания отразилась на коммунистах, когда эти люди на местах, введённые в заблуждение, как и все остальные, предприняли попытку переворота. Они ожидали, что общественное мнение будет на их стороне, когда 30 сентября 1965 года убили шестерых генералов, чтобы взять правление в свои руки. Но предполагаемое восстание народа не состоялось, и армия устроила расправу над коммунистами. В кровавой бойне было убито, по некоторым оценкам, до 50 тысяч человек.

Первый признак того, что британское правительство восприняло угрозу секс-шпионажа всерьёз, относится к 1964 году. В то время служба безопасности Англии была занята делом, связанным с раскрытием советской шпионской сети против морского департамента подводного оружия в Портленде и шантажом клерка Адмиралтейства Вильяма Джона Вассалла на почве гомосексуализма.

В ответ на эти события британская контрразведка, тогда называвшаяся МИ-5 (сегодня известная как служба безопасности), выпустила брошюру «Их ремесло — предательство». Она могла бы иметь большое значение для бизнесменов, учёных и других, чья работа требовала поездок за «железный занавес». Однако из опасения вызвать недовольство русских её обращение было ограничено правительственными кругами. В десяти главах с такими, например, заголовками: «Как стать шпионом за шесть простых лекций» и «Как не стать шпионом за шесть не очень простых лекций» авторы описали большинство из известных тогда приёмов КГБ по секс-шпионажу.

Пятью годами позже Британская торговая палата выпустила шестистраничный буклет, предупреждавший бизнесменов, собирающихся посетить Советский Союз, относительно риска сексуального шантажа. В нём говорилось, что они могут столкнуться с такими вещами, как инфракрасная фотография и запись телефонных переговоров. Подобные же предупреждения адресовались американцам, имеющим доступ к закрытой информации, перед их поездкой в какую-либо социалистическую страну.

Ответом советской стороны на эти публикации было либо полное игнорирование их, либо высмеивание опасностей, которые там описывались. Иронизируя по поводу буклета торговой палаты, известный сатирический журнал «Крокодил» предложил, чтобы бизнесмены, обеспокоенные вредом, который может принести им их сексуальная привлекательность, надевали шерстяные кальсоны, поскольку это удерживает женщин от их порывов.

«Может ли мужчина выглядеть сексуально привлекательным в шерстяных кальсонах?» — спрашивал автор заметки в «Крокодиле». В качестве ещё одного решения он предложил, чтобы иностранцы носили юбки шотландского образца. «Это может избавить вас от женской компании. Но только вам придётся что-то придумать с усами или бородой, чтобы избавиться от опеки московских мужчин».

В заключение «Крокодил» сообщал читателям, что иностранцы, вероятно, будут ездить по Москве в гробах, установленных на катафалках. Гроб будут приносить на место деловой встречи и открывать крышку только на время, необходимое посетителю, чтобы подписать прибыльный контракт! Однако лучшее решение, заключал журнал, — сосредоточиться на своём деле и не путаться в сомнительных делах. Отвечая на упрёк одного западного визитёра, который заявил, что, возвратившись в свой отель, застал там в кровати обнажённую девушку, «Крокодил» замечает: «…он только забыл добавить, что вечером он так напился, что смог бы увидеть не только обнажённую девушку, но и фиолетовую жирафу».

Но для КГБ секс-шпионаж не был предметом шуток и веселья. Это — серьёзная и сложная методика подрывной деятельности, которая занимала время сотен штатных чиновников, техников, постельных партнёров и агентов наблюдения. Они содержали специальные квартиры в Москве, в которых устраивались ловушки, имели спальни, начинённые фотографическим и электронным оборудованием в большинстве гостиниц по всей территории Советского Союза, имели специальные секс-школы, где проходили тренировку постельные партнёры — мужчины и женщины. Очевидно, что КГБ потратил много денег и времени на организацию индустрии секс-шпионажа. Вряд ли бы всё это имело место, если бы не приносило выгоды.

Западные спецслужбы, оценивающие методику секс-шпионажа, считают, что потенциально она эффективное, но обоюдоострое оружие. Этим спецслужбам хорошо знакомы активность прессы и политический резонанс, которые возникают по поводу большинства операций секс-шпионажа, если они раскрываются. Поэтому оперативные исполнители осмотрительны. Они используют защитный секс-шпионаж, поставляя женщин важным персонам, например, когда имеется необходимость защитить приехавшего государственного деятеля или посла при наличии постоянной угрозы шантажа на сексуальной почве. Они применяют атакующий секс-шпионаж как средство получения материала для шантажа только при таких обстоятельствах, когда благоприятный исход гарантирован. Обычно это происходит в условиях, когда имеется военный или полицейский контроль за ситуацией и где среда и органы формирования общественного мнения контролируются и могут быть принуждены к молчанию, как, например, это происходило с британским секс-шпионажем в Белфасте.

Имеются некоторые свидетельства того, что ЦРУ использовало наступательный секс-шпионаж в ограниченных пределах при президенте Никсоне. Например, в феврале 1975 года вашингтонский журналист Джек Андерсон писал, что ЦРУ устроило серию «любовных гнёздышек» в роскошных апартаментах повсеместно в США. Одна такая ловушка, утверждал он, была устроена в высотном здании Гринвич-Виллиджа, где камеру скрыли за картиной, изображающей парусники. Иностранных дипломатов, устраивавших там забавы с девушками по вызову, поставляемыми спецслужбой, сфотографировали и затем шантажировали. Другое разоблачение в печати связывало сладострастную кубинку Мари Лоренц с операцией секс-шпионажа с целью выведывать секреты у Фиделя Кастро. Говорили, что она играет роль Мата Хари, проводя время в постели с кубинским лидером и выкрадывая секреты при подходящих случаях.

РОКОВАЯ ТЕНЬ ЧЕ ГЕВАРЫ

Американский журналист Дэвид Льюис, специально занимавшийся проблемой сексуального шпионажа разведывательных структур всего мира, посвятил одно из своих исследований деятельности КГБ бывшего Советского Союза. В частности, проведённое им расследование приоткрывает завесу над тайной гибели известного латиноамериканского революционера Че Гевары. Согласно Д. Льюису, роковую роль в его смерти сыграла белокурая красотка, агент КГБ Лаура Мартинес. Случай с ней вошёл в историю шпионажа отчасти как парадоксальный пример того, как секс-агент спецслужб, добившийся близости и доверия «железного» товарища Че, смогла одним ударом нанести поражение революционному движению в Латинской Америке. Че Гевара так и умер, не узнав ужасной правды о том, что его любовница и друг являлась агентом КГБ, сообщавшим о каждом его шаге в Москву и наконец выдавшим его боливийским властям по приказу её советских хозяев.

Лаура родилась 19 ноября 1937 года в Аргентине в семье немецкого профессора, убеждённого коммуниста. Настоящее имя Лауры — Хейди Тамара Бунке. В 1952 году Тамара отправилась в Восточную Германию. Она закончила сталинштадтскую школу языкознания, затем поступила в Гумбольдтский университет. Ещё в школе Тамара вступила в компартию. Вскоре её как потенциального агента для работы в Латинской Америке взяла на заметку служба разведки Восточной Германии, работавшая в тесном сотрудничестве с КГБ. Официальное предложение стать агентом не заставило себя ждать. Возможность хорошо заработать, авантюрный склад ума и преданность марксизму сделали выбор Тамары более чем осознанным. Как и положено, в одном из учебных разведывательных центров она прошла курс тайной работы и подрывной деятельности. В 1959 году, будучи ещё студенткой университета (она изучала аптечное дело), Тамара получила своё первое и главное задание.

Её вызвали в штаб-квартиру восточногерманской разведывательной службы, на углу Вильгельм Пикштрассе и Роза Люксембургплац, и сообщили, что правая рука Фиделя Кастро, Че Гевара, прибыл в Берлин, чтобы выторговать кредит для своего правительства. Деньги должны пройти через Кубинский национальный банк, президентом которого и являлся Че Гевара. В скором времени эти деньги должны были превратиться ещё в один оружейный арсенал.

Опасаясь усиления кубинского влияния в странах Латинской Америки, КГБ решил не выпускать из поля зрения ни одной сколь-нибудь серьёзной акции Кастро и его сподвижников. В соответствии с этим комитет приказал окружить всех кубинских лидеров своими осведомителями. Одним из таких агентов должна была стать Тамара. Ей вменялось в обязанность во время визита Че в Восточную Германию сблизиться с ним — и чем ближе, тем лучше.

Подобно большинству юных коммунисток, Тамара являлась пылкой поклонницей кубинских революционеров и особенно героического Че. Ей не нужно было играть роль фанатки — при виде Че её глаза сияли, как у невесты перед женихом. Че сообщили, что Тамара является экспертом по делам Латинской Америки и к тому же блестящим лингвистом, в совершенстве владеющим немецким и испанским и, следовательно, она сможет помочь ему в его переговорах.

Не только Тамаре это неожиданное знакомство доставило удовольствие. Че, подобно большинству мужчин, не устоял перед хорошенькой жизнерадостной женщиной. Через несколько часов после знакомства Тамара и Че стали любовниками.

Когда Тамара доложила начальству о сделанном, её руководители поняли, что сделали правильный ход. Оставалось развить и закрепить успех задуманной акции. Тамару вызвали в Москву на курсы повышения квалификации. В 1961 году она вылетела на Кубу и возобновила отношения с Че. Благодаря его влиянию она получила место в Гаванском университете, позже перешла в министерство просвещения и стала офицером кубинской женской милиции. Всё это время от неё в Москву поступали регулярные донесения.

В 1964 году она предупредила КГБ, что Че вскоре покинет Кубу и отправится в Боливию разворачивать повстанческое движение. Этой стране была уготована роль второй Кубы. В Москве на сообщение Тамары отреагировали немедленно. Ей приказали перебраться в Боливию, устроиться на работу и создать секретное прикрытие в ожидании прибытия Че. Тамару снабдили фальшивым паспортом, по которому она значилась как Лаура Гуттиеррез Бауэр, полуаргентинка, полунемка.

Лаура обосновалась в городе Ла-Пас и встала на учёт в фармацевтическом училище при Универсидад Майор де Сан-Андрес, ведущем высшем учебном заведении Боливии. На расспросы своих новых друзей о том, почему она покинула Буэнос-Айрес ради провинциального Боливийского университета, Лаура намекала на бурный, но несчастливый роман с одним из высокопоставленных чиновников.

Доверчивые провинциалы, воспитанные на «мыльных операх», легко поддавались очарованию тонкой столичной штучки. Журналист Гонзало Лопес Муньос, так хорошо знавший Лауру, запомнил её «симпатичной, живой и умной, необыкновенно уравновешенной». Отдавая должное пристрастиям того времени, она выказывала приверженность богемному образу жизни, общалась с художниками, писателями, журналистами, но при этом никогда не отказывалась от приглашения на великосветские званые вечера, где собирались политики, дипломаты, военные. Вышеупомянутый журналист тем не менее заметил, что она никогда не вмешивалась в дискуссии о политике.

Вскоре благодаря протекции Лаура получила работу в пресс-офисе президента Боливии. Часть сотрудниц этого учреждения составляли ядро местного нудистского клуба, под прикрытием которого происходили закрытые оргии. Лаура стала активной участницей этих вечеринок. Её отчёты в Москву обогатились новыми данными о многих влиятельных чиновниках и бизнесменах, которых она тем или иным способом сумела расположить к себе и разговорить.

В 1966 году КГБ приказал Лауре принять боливийское гражданство, чтобы она могла более свободно передвигаться по стране. Она вышла замуж за гражданина Боливии, некоего Антонио Мартинеса. Впрочем, в том же году, как только Че появился в Боливии, Лаура развелась и, используя старые связи, стала активно отслеживать каналы, по которым агенты Че Гевары осуществляли координацию своей деятельности. Вскоре Лаура имела информацию примерно о двухстах агентах Че Гевары. Увлечение народной музыкой было удобным предлогом для поездок в самые отдалённые уголки Боливии. Именно там, в джунглях, революционеры создавали свои базы.

Че появился в Ла-Пасе в ноябре, совершив окольное путешествие через Прагу, Цюрих и Дакар при помощи нескольких поддельных паспортов. По прибытии в Ла-Пас он получил от Лауры новые документы, по которым он значился американским социологом, занятым исследовательской работой. С этой искусной фальшивкой Че добрался до первого лагеря партизан, созданного при помощи Тани (новое кодовое имя Тамары-Лауры) и Боливийской коммунистической партии под видом заброшенного скотоводческого ранчо на Манкаяке, близ города нефтяников Канири. На Манкаяке к Че присоединились другие кубинцы.

Под псевдонимом Рамон Че принялся за создание своей подпольной армии. Он строил полевые склады оружия, тайные лагеря, тренировочные полигоны и даже развернул полевой госпиталь.

Вскоре боливийские власти стали всерьёз опасаться осуществления в их стране кубинского сценария: хорошо организованные рейды партизан Че Гевары создавали ему славу неуязвимого народного героя. Число сторонников Че росло. С помощью инструкторов ЦРУ правительство Боливии в короткие сроки смогло создать мобильные, хорошо вооружённые контрповстанческие силы. Через считанные месяцы к контрудару было готово восемьсот бойцов, обученных американскими ветеранами корейской и вьетнамской войн ведению военных действий в условиях джунглей. Несмотря на столь грозное противостояние, армия Че продолжала пожинать значительные успехи на военном и политическом поприще. Его армия получала финансовую поддержку из московских фондов через Боливийскую коммунистическую партию, а также от рэкета по отношению к местным промышленникам. Откупная, назначенная Че, равнялась ни много ни мало 25000 долларов.

И всё это время опасную и кочевую жизнь с Че делила Таня, которая жила и сражалась с ним бок о бок. Позже оставшиеся в живых соратники Че вспоминали, что никогда он не был так счастлив, полон надежд на будущее. Таня буквально стала тенью товарища Че.

В то время как Че добивался определённого успеха, организовывая студенческие волнения и акции неповиновения властям, нападая на армейские посты и уничтожая склады боеприпасов, в руководстве КГБ всё более росла озабоченность ситуацией. Их пугало то, что Че, исповедовавший кастровскую разновидность марксизма, расходящуюся по ряду принципиальных вопросов с советской внешней политикой, приведёт Боливию под контроль Кастро. Этот процесс мог перекинуться и на другие страны Латинской Америки, созревшие для революции по методу Гевары. Москва могла потерять важнейшую сферу своего влияния. В руководстве КГБ было принято решение расправиться с Че при помощи законной боливийской власти. Ореол очередного мученика устраивал Москву больше, нежели живой непредсказуемый герой. Таня получила приказ предать человека, которого любила и делу которого со всей искренностью романтика-революционера отдала несколько лет жизни.

В начале марта 1967 года Таня пробралась через джунгли к одному из наиболее важных и секретных лагерей Че. Она вела с собой двух важных эмиссаров от Фиделя Кастро — французского писателя Режи Дебре и аргентинского офицера связи. Прибыв на плацдарм они выяснили, что несколькими неделями ранее Че с небольшой группой бойцов отправился в разведывательный рейд. Таня прождала Че до 21 марта. Это был последний день для её исчезновения из лагеря перед запланированным налётом на него правительственных войск. Места расположения всех важнейших опорных пунктов партизан, а также агентурная сеть кубинцев была заблаговременно выдана Таней правительственной разведке. В условленный срок подпольные арсеналы и полевые склады были захвачены, базы повстанцев атакованы в самых уязвимых точках. Боевой дух партизан был сломлен. Самого Че захватили 8 октября, раненного, и вскоре хладнокровно добили.

О Тане сообщалось, что вскоре после своего мартовского визита в лагерь она попала в засаду и погибла в ходе перестрелки. Позже западными спецслужбами было установлено, что «партизанка Таня», посмертно прославленная пропагандой Кубы, смогла нелегально покинуть Боливию и добраться до Москвы. Это был один из редчайших случаев, когда «ласточка» вернулась в родное гнездо и её приняли.

В конце лета 1997 года в джунглях было обнаружено место предполагаемого захоронения товарища Че. Его останки были переправлены на родину и погребены с соответствующими почестями.

ИСКУШЕНИЕ КОНТР-АДМИРАЛА

В одной из боннских фотолабораторий некий фотограф извлёк из сушильного шкафа ролик чёрно-белой плёнки шириною с ноготь большого пальца и вставил её в просмотровый аппарат. С помощью увеличительного стекла он стал разглядывать прямоугольные кадры, сделанные фотокамерой «Минокс».

То была обычная проверка, проводимая по требованию боннской полиции, отслеживающей порнофотографов, пользующихся такой малозаметной фотокамерой. Но то, что фотограф увидел сейчас, никак к обычным явлениям не относилось. На девяти негативах содержались снимки документов. На каждом из них виднелись слова: «НАТО. Совершенно секретно».

Было 18 часов 20 минут. Пятница, 27 сентября 1968 года. Именно в этот день началась одна из самых потрясающих шпионских драм в истории Запада. Через две недели застрелится германский адмирал с почти сорокалетним послужным списком — одним из самых главных военных стратегов верховной штаб-квартиры объединённых союзных войск в Европе; пустит себе пулю в лоб заместитель главы секретной службы в Германии; умрут насильственной смертью несколько высокопоставленных чиновников, а союзники потерпят самое грандиозное и унизительное в истории поражение своей системы безопасности.

…Когда перепуганный фотограф выскочил из лаборатории, чтобы сообщить о своём открытии, фрау Труде Хельке, управляющая этим фотоателье, расположенном на боннской Штернштрассе, уже закрывала заведение на ночь. Пробормотав несколько поясняющих слов, он протянул ей плёнку и увеличительное стекло. Фрау Хельке сначала просмотрела негативы, а затем кипу квитанций, Чтобы определить имя и адрес заказчика. Плёнка была оставлена в ателье в прошлый понедельник, и оплату за обработку произвели заранее. Клиент просил, чтобы негативы и снимки ему переслали в Бельгию. Его звали контр-адмирал Герман Людке и размещался он в офицерских казармах верховной штаб-квартиры объединённых союзных войск в Европе (ВШОСЕ), в Монсе.

Фрау Хельке заперла негативы в ящик письменного стола и позвонила в полицию. Её соединили с инспектором Гайнцем Рутовски из четырнадцатого (политического) комиссариата, который немедленно приехал в ателье, где просмотрел и изъял плёнку. Вернувшись в свой кабинет, Рутовски позвонил в департамент федерального прокурора. Снявший трубку швейцар сообщил, что офис закрыт, и отказался соединить инспектора с прокурором.

Следующий звонок Рутовски сделал в военную контрразведку. Он рассказал им о своём открытии. Те произвели быструю проверку и выяснили, что Людке по-прежнему находится в Бонне. В настоящий момент он присутствовал на банкете в военной штаб-квартире. В возрасте пятидесяти семи лет он собирался по состоянию здоровья выйти в отставку, и банкет устроили его приятели-офицеры. К этому зданию и направились три старших следователя.

В банкетном зале Людке с подобающей скромностью выслушивал, как генерал Ульрих де Мезьер, начальник штаба министерства обороны, расхваливал личные и военные заслуги контр-адмирала. По окончании речей Людке стал позировать для фотографов, встав рядом с генералом. Когда же после этого он приготовился уйти, генерал де Мезьер отозвал его в сторону.

— Могу я попросить тебя на пару слов, Герман? — негромко сказал он. — Тут есть комната, где мы могли бы переговорить в спокойной обстановке.

Озадаченный Людке проследовал вслед за начальником из банкетного зала в кабинет. За ним плотно прикрыли дверь. Генерал де Мезьер со смущённым видом кивнул в сторону трёх гражданских лиц.

— Эти джентльмены, Герман, из военной контрразведки. Прости меня. Время выбрано крайне неудачное, но дело срочное.

С совершенно ошарашенным видом Людке уселся в красное плюшевое кресло и, переводя взгляд с одного сотрудника безопасности на другого, стал ждать объяснений. Ему продемонстрировали плёнку и пачку спешно сделанных фотографий. Людке спросили, знакомы ли ему эти снимки.

Контр-адмирал перебрал ряд семейных снимков и добродушно подтвердил, что сделал их он. Затем он дошёл до трёх снимков, на которых была запечатлена табличка с номерными знаками его «форда», задумчиво изучил их и сказал, что не припомнит таких снимков.

Его озадаченность сменилась смущением, когда он увидел несколько снимков привлекательных девушек, частично одетых, а частью и совершенно голых.

Когда же дело дошло до девяти последних снимков, лицо контр-адмирала приняло трагический вид. Перед ним лежали прекрасно выполненные фотографии документов, имеющих отношение к недавнему перемещению штаб-квартиры НАТО из Франции в Бельгию. Документы эти, несмотря на то что им уже исполнился год, по-прежнему оставались сверхсекретными.

— Я никогда не делал этих снимков, — запротестовал он, — Я ничего не знаю об этих документах. Это какая-то подделка. Кто-то, должно быть, похитил мой фотоаппарат «Минокс» и сделал эти снимки, чтобы меня обвинили в шпионаже. Это чудовищно.

Последовавший затем трёхчасовой допрос окончательно потряс контр-адмирала. Сотрудники службы безопасности, оставаясь предельно корректными, проявили должную настойчивость. Вновь и вновь заставляли они Людке рассказывать всю историю и задумчиво хмурились над единственным предложенным им объяснением появления обвиняющих фотографий — якобы ему их подсунули.

Такое заявление выглядело абсурдом. Основную часть плёнки занимали снимки адмиральского семейства. Он от них не отказывался, кроме тех трёх, на которых был снят номер его машины. Под давлением смущённый военно-морской офицер даже признался, что это он фотографировал обнажённых девиц. Но фотографирование документов он решительно отрицал.

Наконец сотрудники службы безопасности собрали свои бумаги и сказали Людке, что на данный момент он тоже свободен. Почему они отпустили его, несмотря на явные подозрения в шпионаже, остаётся загадкой. Возможно, они надеялись, что, охваченный паникой, он выдаст и остальных членов шпионской организации, сделав какой-нибудь неосторожный телефонный звонок. А может быть, они полагали, что освобождение его на такой ранней ступени расследования не повредит делу.

Один сотрудник службы безопасности по моей просьбе предположил, что их решение было продиктовано чувством офицерского товарищества, развитого в офицерах всего мира, при этом уважая и его высокий чин. Однако официальных объяснений этому поступку никогда так и не последовало.

Пока смущённый и негодующий контр-адмирал ехал к себе домой, в окрестностях Бонна, в службе безопасности шло совещание. Если допустить, что Людке шпионил, вставал жизненно важный вопрос: как давно и насколько успешно? Его потенциал как агента КГБ был огромен, поскольку Людке был человеком, от которого у НАТО секретов не существовало. Вплоть до января 1967 года, пока он не начал прихварывать, Людке являлся заместителем главы сектора материально-технического снабжения тыла, одного из жизненно важных секторов НАТО. От эффективности деятельности этого отдела зависела деятельность всех союзных войск, а позиции Людке в верховной штаб-квартире были столь высоки, что он отчитывался только перед верховным главнокомандующим союзных войск в Европе Лимнером Л. Лемнитцером.

В НАТО существовало три степени секретности, принятые почти всеми странами — членами организации: «Конфиденциально», «Секретно» и «Совершенно секретно». Любой сотрудник, допускавшийся к высшей степени секретности, должен был пройти всеобъемлющую проверку. Этот тщательно организованный процесс растягивался на два года. По правилам НАТО его личные связи, семейное происхождение, социальная жизнь, прошлая служба и образование скрупулёзно отслеживались. Людке прошёл эту проверку на сверхсекретность несколько лет назад. Без этого его бы просто не допустили к такой работе, поскольку он занимал один из самых важных и ответственных постов в союзнических войсках.

Работа его включала наблюдение за инвестициями миллиардов долларов в различное вооружение, начиная от ракет класса «воздух—воздух» «Сайдвиндер» и до самолёта F-104 «Старфайтер» фирмы «Локхид». Он был посвящён в сеть снабжения сил НАТО боеприпасами, продуктами, вооружением и горючим. Был он допущен к подробным сверхсекретным сведениям системы Атлантического конвоя, к размещению сети резервного нефтепровода и полевых арсеналов запасом на девяносто дней, размещённых в Европе, Греции и Турции. Он знал места расположения шахт ракет с ядерными боеголовками, размещённых от Турции до Арктики. Он мог указать все ядерные минные поля, размещённые в ключевых приграничных областях и приводимых к детонации с пульта дистанционного управления в случае вторжения Советской Армии. Его сектор занимался надзором и контролем за всей сложной инфраструктурой НАТО, имея дело с размещением таких объектов, как аэродромы, телекоммуникационные центры, военные штаб-квартиры, радарные и навигационные станции, порты, ракетные городки с системой сигналов. Короче говоря, всё то, что русские хотели бы узнать о НАТО, хранилось в мозгах и досье контр-адмирала Людке.

На следующее утро, чтобы как-то объяснить свой уход из дома, Людке надел оливково-зелёный охотничий костюм и сказал жене, что отправляется на охоту. Поскольку он часто проводил таким образом своё свободное время, она ни в чём его не заподозрила. Он же поехал в штаб-квартиру военной службы безопасности, где его допрашивали более шести часов. Вновь он настаивал на невиновности и отрицал какое-либо знакомство с обвиняющими фотографиями. Когда офицеры спросили его позволения произвести обыск у него дома, он согласился.

В субботу группа офицеров контрразведки подъехала к его элегантно обставленному дому и произвела тщательный обыск. Они не очень удивились, не обнаружив обвиняющих документов или шпионской аппаратуры. Людке попросил разрешения, которое ему было дано, съездить в штаб-квартиру НАТО в Бельгии, чтобы закончить там все свои дела перед выходом в отставку.

Только утром в понедельник 30 сентября, когда открылся офис, федерального прокурора Людвига Мартина проинформировали об этом деле, и он решил передать его в руки военной службы безопасности. К этому времени контр-адмирал Людке исчез. Забрав личные вещи из штаб-квартиры НАТО, он уехал. Товарищам по службе он намекнул, что собирается поохотиться. Куда именно он направился и что с ним произошло после этого, остаётся полной тайной. Ясно, что он не попал в руки контрразведки и не пытался покинуть страну. Возможно, он скрывался под чужим именем, пытаясь выйти на контакт со связником КГБ для получения инструкций или помощи. Известно лишь то, что по прошествии восьми дней он был застрелен.

Гибель Людке явилась пусковым механизмом для кошмарной волны самоубийств, арестов и шпионской истерии, потрясшей НАТО и Федеративную Республику до самых оснований. Катастрофа следовала за катастрофой, и агентам спецслужб в республике было приказано произвести собственную оценку причинённого ущерба. Вскоре по безопасным линиям посольской телефонной связи и с помощью зашифрованных телепринтерных посланий они доложили начальству о результатах проведённых расследований. Что раскопали они и сотрудники служб безопасности НАТО, так и не было предано огласке. После обнаружения тела контр-адмирала на всё дело опустилась пелена секретности.

Был ли Людке шпионом или его подставили? Покончил ли он с собой, как уверяли власти, или его убили, дабы заставить замолчать?

Мои собственные расследования рисуют предположительный сценарий того, что привело, а затем и последовало после драматического момента в тёмной комнате боннского фотоателье, где были замечены секретные документы. Хотя Людке решительно настаивал на невиновности во время двух состоявшихся допросов, моя информация говорит о том, что он являлся важным, пусть и не по своей воле, агентом КГБ. И пусть он работал с полной эффективностью всего лишь несколько недель, но и за это время он мог передать Советам огромное количество подробной информации о НАТО. В то же время его решительное негодование по поводу девяти обвиняющих его снимков было совершенно искренним. Он не фотографировал эти секретные документы. Его действительно подставили. И сделали это его хозяева из КГБ.

Но почему же они выдали своего человека? Что толкнуло их выдать ценного агента федеральной контрразведке?

Ответы на эти вопросы позволяют бросить зачарованный взгляд внутрь коварного и сложного мира международного шпионажа.

20 августа 1968 года, когда войска Варшавского Договора перешли чешскую границу, чтобы сместить либеральное правительство Александра Дубчека, сотни чехов бежали на Запад. Среди этих беженцев оказалось немало и избавившихся от иллюзий сотрудников секретных служб, которые с радостью продавали имеющуюся у них информацию ЦРУ, или СИС, или другой разведке, в общем, тому, кто больше заплатит. Одним из таких людей оказался генерал Ян Сенж, который по прибытии в конце августа в Бонн тут же дал знать о себе сотрудникам федеральной разведывательной службы, БНД.

Как партийный секретарь, приписанный к чешскому министерству обороны, Сенж регулярно посещал совещания Варшавского Договора и знал немало о деятельности шпионских организаций КГБ внутри НАТО. Опираясь на эту информацию, федеральная служба безопасности смогла накрыть множество шпионов КГБ, в том числе и одного из самых важных — Нихата Имре, высокопоставленного турецкого чиновника из финансового управления НАТО, чью историю мы расскажем далее.

Столкнувшись с такой катастрофой, офицер КГБ, отвечавший за шпионские операции внутри НАТО, разработал план, который мог бы позволить спасти хотя бы остатки рушащейся шпионской сети. Было принято решение извлечь из этого дела максимум пропагандистской шумихи. Если предать огласке тот факт, что НАТО кишит изменниками и агентами КГБ, то организации будет нанесён сокрушительный удар и, что ещё более важно, возникнут серьёзные разногласия в отношениях между партнёрами этой организации. В Москве знали, что Соединённые Штаты, как страна, которой есть что терять в плане военных секретов, без особой радости шли на риск, доверяя такую информацию другим странам, членам НАТО, особенно Западной Германии.

Разработанный план требовал жертвы в лице Германа Людке, но вряд ли эту потерю стоило считать столь уж значительной. Было ясно, что в любом случае в результате разоблачений Яна Сенжа на контр-адмирала скоро выйдут. Но даже если он и проскользнёт сквозь расставленную на него сеть безопасности, скорая отставка сделает его совершенно бесполезным для КГБ. Подставив его таким образом, что измена высокопоставленного натовского офицера становилась достоянием гласности, КГБ рассчитывал на нанесение максимального политического ущерба данной организации.

К тому же у них, скорее всего, имелись сомнения относительно положения своего агента в этой организации, поскольку контр-адмирал всегда представлял из себя шпиона, действующего против собственного желания. Его вынудили стать изменником, и осознание собственного предательства всегда давило на него чудовищным грузом.

Людке был завербован КГБ в 1966 году посредством секс-шпионской ловушки, организованной в Париже. Женатый человек, отец пятерых детей, он обладал жизнерадостным характером и моложавой внешностью, за что получил прозвище Сынок. Он был популярен среди товарищей-офицеров и привлекателен для женщин. Эту привлекательность Людке с радостью эксплуатировал для того, чтобы соблазнить женщин или упросить их сняться нагими. В качестве увлечённого фотографа-любителя Людке снимал с помощью аппарата «Минокс». Любимым предметом съёмок были обнажённые хорошенькие девушки.

До весны 1966 года, когда захлопнулась ловушка, он уже несколько лет находился в досье КГБ как потенциальный шпион. В ночном клубе «Левый берег» Людке увлёкся двадцатипятилетней красивой француженкой, являвшейся «ласточкой» КГБ. В тот же вечер, отправившись на квартиру этой женщины на Сент-Оноре, он сфотографировал её обнажённой, прежде чем они занялись любовью. После этого они неоднократно встречались в течение нескольких недель, а у контр-адмирала образовался целый альбом фотографий этой девушки, позирующей обнажённой.

Наконец, ловушка захлопнулась, и потрясённый любитель столкнулся с кипой снимков, на которых он был снят в процессе занятий любовью и которых он, по понятным причинам, не мог сделать. Цена, которую запросили за эти фотографии, гибельные для его карьеры и семейного благополучия, оказалась сравнительно скромной. В обмен на негативы потребовали передачу секретных документов тривиальной важности.

Людке пошёл этим, казалось бы, лёгким путём и снабдил КГБ материалами для копирования. Процесс передачи документов сфотографировали. Как и было обещано, Людке отдали негативы снимков, на которых он занимался любовью, но ему сообщили, что фотографии, на которых он заснят в процессе передачи натовских секретных документов, окажутся на столе верховного главнокомандующего через час, если он откажется сотрудничать. Несчастный Людке согласился стать шпионом.

Поначалу агенты КГБ ограничивались незначительными просьбами к новому агенту, не требуя серьёзной информации, чтобы Людке не сомневался в том, что они держат слово. Причины, по которым Людке держали в законсервированном состоянии, просты. Если бы его стали использовать с полной нагрузкой и волна высокоценной информации достигла Москвы, то по перемещениям советских войск в соответствии со свежей информацией западная служба безопасности, в конце концов, заподозрила бы в утечке Людке. Ему бы расставили ловушку и он бы попался. Его шпионская карьера, при самом удачном раскладе, оказалась бы недолгой.

КГБ ждал момента, когда так уникально помещённого агента можно будет использовать с максимальной эффективностью. И момент этот наступил в апреле 1967 года, когда командные структуры НАТО перебазировались из Франции в Бельгию. Нагрузка на Людке резко возросла.

Помимо копирования секретных документов ему приказали с помощью взяток или шантажа вербовать соответствующих сотрудников его сектора и других сотрудников НАТО. Людке оставалось лишь подчиняться. В таких стрессовых условиях его здоровье резко пошатнулось. Радующийся жизни Людке времён Парижа пропал безвозвратно. Жизнерадостный оптимист превратился в раздражительного, скрытного человека. Ему ещё доставляло удовольствие фотографирование обнажённых девушек, но уже бо́льшую часть времени он проводил у телевизора или читая газеты в казармах холостых офицеров. На выходные он уезжал в Бонн повидаться с женой и детьми либо охотился в лесах Эйфеля. Должно быть, именно на охотничьих тропках он и встречался с контролёрами КГБ, передавая плёнки, отснятые «Миноксом», или получая задания.

1 сентября 1967 года его важность для КГБ возросла из-за структурных изменений внутри НАТО. Отдел снабжения и сектор инфраструктуры, в которых Людке работал, стали сектором оборонительной поддержки, расширившим свою деятельность за счёт включения научно-исследовательских разработок в области вооружения. В несекретном документе НАТО заявлялось: «Основная роль этого сектора в областях вооружения и снабжения — добиться наиболее эффективного использования ресурсов союзников для обустройства и снабжения вооружённых сил».

Людке приходилось фотографировать всё больше документов. Здоровье его резко шло на убыль. В январе 1968 года доктора посоветовали уйти в досрочную отставку, и Людке с радостью ухватился за эту возможность вырваться из кошмара. Он объявил, что уйдёт со службы в конце сентября. В эти последние несколько месяцев КГБ решительно настроился извлечь всё до капли из своей жертвы, и к Людке стали предъявляться почти невыполнимые требования. Однажды ему приказали не просто сфотографировать, но выкрасть часть системы наведения ракеты «Хоук». Хоть Людке раздражённо и протестовал, объясняя, что таковое невозможно, но в конце концов он умудрился-таки заполучить требуемый узел.

«Хоук» представляла из себя реактивную ракету класса «земля—воздух», предназначенную для борьбы с низколетящими самолётами и баллистическими ракетами. Она обладала фугасной боеголовкой и радаром наведения на цель. В то время этот прибор наведения на цель представлял из себя сверхсекретную вещь, которую русским хотелось изучить. Людке привёз узел на место встречи в Эйфелевых холмах, где он был осмотрен и сфотографирован инспектором КГБ и советским электронщиком-специалистом. Затем эти люди приказали Людке вернуть устройство на место, однако тот упёрся, доказывая, что это слишком опасно. Наконец, они избавили Людке от узла, забрав с собою, и спрятали в груде камней близ деревушки Дерно, где его позднее обнаружили сотрудники службы безопасности НАТО.

Замысел сдать Германа Людке федеральной контрразведке не представлял для КГБ трудностей. Один из агентов, работающих в НАТО, получил доступ к документам давностью в несколько лет, но всё ещё имеющих гриф совершенной секретности. Их он перефотографировал при помощи камеры «Минокс». Затем агент с близкого расстояния сфотографировал номерные знаки «форда» Людке, стоящего на стоянке штаб-квартиры НАТО. Это было сделано, чтобы устроить звено, указывающее на контр-адмирала.

Только тут наступал единственный рискованный этап по всей операции. Специалист КГБ, проникнув в квартиру Людке в офицерских казармах, заменил плёнку в его фотоаппарате на свою. Людке не заметил подмены и отснял на эту плёнку обнажённую натуру, сделав и несколько семейных снимков во время поездки в Бонн. Отснятую плёнку он оставил для обработки и отпечатки снимков в фотоателье на Штернштрассе. Если бы даже фотограф не заметил документов на негативе, их всё равно бы заметили при увеличении. КГБ понимал, что работники ателье немедленно обратятся в полицию. Подставляя Людке таким образом, в КГБ рассчитывали, что новости о столь удивительном открытии просочатся в печать.

Потрясённый необъяснимым появлением таких фотографий, Людке готов был провалиться сквозь землю. В течение последующей недели он отчаянно пытался выйти на контакт со своим шефом из КГБ и получить помощь. Но тот отказывался от встречи с ним.

8 октября Герман Людке, однако, добился долгожданной встречи в охотничьем заказнике Иммерат в Эйфелевых холмах. Он облачился в оливково-зелёный костюм, бросил на заднее сиденье автомобиля винтовку и поехал на свидание и навстречу собственной смерти.

Жители ближайшей деревушки слышали выстрел, прозвучавший около трёх часов того же дня. Полтора часа спустя фермер Алоиз Зензен обнаружил обмякшее тело Людке рядом с автомобилем на опушке леса. Он был убит выстрелом из собственного спортивного ружья, мягкой пулей, прошедшей по диагонали от основания спины до груди. Вызванный на место происшествия доктор исключил возможность самоубийства, и местная полиция с ним согласилась.

Однако посмертное вскрытие показало, что Людке или застрелил себя, или выстрелил в себя случайно. Представитель полиции заявил прессе: «Судя по всему, он бросил на заднее сиденье ружьё, не поставив на предохранитель, ружьё выстрелило, и пуля угодила ему в спину».

Эксперименты, последовавшие в процессе изучения такого утверждения с помощью аналогичного ружья и «форда», не смогли повторить ситуацию, при которой произошёл бы такой случайный выстрел, стоивший жизни контр-адмиралу. Даже если бы винтовка и выстрелила случайно, пуля не попала бы в тело Людке таким образом. Более того, она вообще не могла поразить его. А если вспомнить, что Людке — опытный охотник, он вряд ли был способен на столь неосторожное обращение с оружием. Так что теория случайного выстрела, с которой выступили власти, рассыпается в прах. Так же не выдерживает критики и предположение, что он совершил самоубийство столь неуклюжим и трудным для осуществления способом.

Остаётся убийство — намеренное устранение офицера с целью заставить его замолчать. Если всё произошло именно так, то Людке должен был хорошо знать убийцу и доверять ему, чтобы позволить сесть на заднее сиденье с заряженным ружьём.

Однако кто именно устранил Людке? Если агент КГБ, то почему он не сделал этого раньше? К тому же, как правило, в таких случаях разведка любой страны предоставляет своему человеку возможность для нелегального выезда за пределы страны.

Наиболее вероятное объяснение этому выстрелу состоит в том, что Людке решили заставить замолчать западные спецслужбы, ЦРУ или БНД, дабы не допустить позора и судилища над ним, в результате которого на спецслужбы пала бы тень.

Гибель Людке явилась одной из первых в череде необъяснимых смертей, случившихся в последующие две недели, но первой она не стала. За три часа до гибели контр-адмирала другой высокопоставленный офицер скончался от огнестрельных ранений. На этот раз налицо было настоящее самоубийство.

Жертвой стал пятидесятишестилетний генерал-майор Хорст Вендланд, заместитель главы БНД. Контрразведчик с большим послужным списком, Вендланд уже некоторое время пребывал под политическим и профессиональным давлением. В апреле 1968 года основатель и глава БНД шестидесятишестилетний Рейнхард Гелен, бывший офицер разведки вермахта, ушёл наконец в отставку. В качестве одного из двух кандидатов на освободившийся пост Вендланд воспринимался многими как естественный продолжатель дела Гелена и пользовался поддержкой большинства сотрудников БНД. Его же конкурент, генерал-лейтенант Герхард Вессель, пользовался поддержкой самого Гелена.

В октябре 1968 года было принято решение, в результате которого пост должен был занять Вессель, чей открытый характер резко контрастировал с замкнутой, бюрократической личностью Вендланда. Тот испытал горькое разочарование, к тому же после долгих лет самоотверженной службы на БНД он имел проблемы со здоровьем.

Измена Людке и разоблачения генерала Яна Сенжа, поведавшего о серьёзном проникновении КГБ в НАТО, стали последними каплями. 8 октября в 9 часов утра он поцеловал жену Лизу, попрощался с ней и поехал из дома, расположенного в Фельдафинге, в штаб-квартиру БНД, в Пуллах-Камп. Поприсутствовав на совещании, прочитав и поправив ряд документов, он сказал секретарю, чтобы его не беспокоили несколько минут. Около 11 часов 50 минут утра он достал из ящика письменного стола 9-миллиметровый браунинг и выстрелил себе в правый висок. Секретарь обнаружил его тело в 12 часов 7 минут.

Для сенсации вполне хватало этих двух смертей — одного самоубийства и почти наверняка убийства. Но за ними в быстрой последовательности случилось ещё десять смертей: частью самоубийства, не связанные со шпионажем, прошедшие в нормальной ситуации почти бы и незамеченными; частью связанные с агентами, завербованными Людке, покончившими собой, дабы избежать ареста и бесчестья. Из-за завесы строгой секретности, окутавшей всё дело, зачастую трудно отличить одну гибель от другой, но вот далее следует ряд самоубийств, наверняка связанных со шпионажем.

Фрау Эдельтрауд Грапентин, разведённая женщина пятидесяти двух лет, делопроизводитель, работала в федеральном офисе прессы и информации с 1952 года. Она умерла от передозировки снотворных таблеток 14 октября. Гибель её объясняли личными проблемами.

Подполковник Йоганн Гримм, пятидесятичетырёхлетний офицер департамента снабжения и мобилизации министерства обороны Германии, выстрелил в себя 18 октября за своим письменным столом и спустя три часа скончался в госпитале. Официальный представитель сообщил, что он покончил с собой из-за того, что считал себя больным раком. Друзья его сказали, что это ерунда, потому что за несколько часов до гибели ему сообщили, что у него нет ни одной неизлечимой болезни.

21 октября полиция объявила о гибели доктора Ханса Гейндриха Шенка, сорока лет, высокопоставленного чиновника министерства экономики, повесившегося неделей раньше в уборной своей кёльнской квартиры. До этого сообщения смерть его была покрыта тайной.

Три дня спустя из Рейна вытащили тело шестидесятиоднолетнего сотрудника министерства обороны Герхарда Бома. Его портфель, шляпа, пальто и посмертная записка, обращённая к семье («Простите, что ушёл таким путём»), были обнаружены после анонимного намёка 21 октября на боннском мосту. Полиция утверждала, что он покончил с собой в результате депрессии, вызванной тем фактом, что его обошли продвижением по службе. Однако сразу же после исчезновения Бома из службы безопасности просочилась информация, что существовала опасность бегства Бома в Восточную Германию.

Не менее шести высокопоставленных восточногерманских агентов, учёных и физиков, приехавших в Западную Германию несколькими годами ранее под видом бегства от коммунизма, воспользовались воцарившейся сумятицей, чтобы вернуться домой. Среди тех, кто не сделал этого, оказался тридцатитрёхлетний физик из атомного центра в Карлсруэ, доктор Харальд Готтфрид. Его арестовали, и, как утверждалось, он признался в том, что передавал ядерные секреты Восточной Германии. Прокурор заявлял, что в его доме обнаружили более восьмисот фотографий секретных документов.

В это же время штаб-квартира НАТО представляла из себя арену лихорадочной деятельности чиновников, стремившихся во что бы то ни стало уменьшить ущерб, нанесённый оборонительной системе Запада. Меняли местоположение около 16000 тактических ракет с ядерными боеголовками, перемещались полевые склады, менялись шифры и коды и пересматривался «Страйк план» — стратегический план всеконтинентального противостояния НАТО вторжению войск Варшавского Договора на Запад.

Со всех точек зрения деятельность шпионской организации КГБ внутри НАТО стратегически оказалась успешной, нанеся кратковременный ущерб системе безопасности организации и неизвестно насколько длительный ущерб деликатному балансу отношений стран — членов НАТО. Но, возможно, успех этой операции стал восприниматься с меньшим удивлением, когда выяснилось, что за её организацией стоит один из самых опытных и искусных мастеров в истории шпионажа, бывший двойной британский агент Ким Филби.

ДЕЛО ПРОФЬЮМО

Соперничество между МИ-5 и МИ-6 привело в 1962 году к серьёзнейшему скандалу. Названное в честь известного деятеля «Дело Профьюмо» развивалось вокруг русского шпиона и хорошенькой девушки по вызову. Хотя вокруг этой истории написано много тысяч слов, внутреннее содержание этой изумительной секс-шпионской несработавшей операции рассказывается здесь впервые.

В 1961 году глава службы безопасности сэр Роджер Генри Холлис созвал совещание своих старших советников. Сэр Генри был честолюбивым и увлечённым офицером разведки, всегда чувствующим себя более уютно в роли нападающего, чем защищающегося. Он родился в 1905 году в семье епископа и после окончания Оксфордского университета стал служить в министерстве обороны. В начале пятидесятых годов он был направлен в Австралию для помощи в создании национальной службы безопасности, где вскоре оказался вовлечённым в политический скандал. В 1952 году резидент КГБ в Австралии Владимир Петров стал перебежчиком. Среди документов, которые он передал сотрудниками западных спецслужб, оказался, как он заверял, и список коммунистических агентов в Австралии. Представленный Петровым список привёл к чисткам в правительстве и гражданских службах, что серьёзно помешало австралийской лейбористской партии прийти к власти. Этот список мог быть и настоящим, но подозрения оставались, что этот список — по крайней мере частично — был сфабрикован службой безопасности.

Холлис по возвращении в Англию приобрёл дорогой дом в фешенебельном лондонском районе Кенсингтон и принялся делать успешную карьеру в своей службе. Он рос по служебной лестнице в контрразведке, получая различные знаки отличия, в том числе и рыцарское звание, которым был пожалован в 1960 году.

Несмотря на все предыдущие заслуги, на этом совещании, созванном в январе 1961 года, тон разговора советников в Леконфилд-Хаузе оказался унылым. Британскую службу безопасности затерзали журналисты в связи с разоблачением шпионской организации на заводе по производству вооружений в Портленде. И дело было не только в том, что шпионская организация КГБ орудовала на сверхсекретном предприятии почти шесть лет, но и в том, что один из ключевых её агентов, Гарри Хаутон, представлявший из себя определённый ранее известный риск с точки зрения безопасности, прошёл проверку и получил доступ к секретам. И хотя шпионов в конце концов поймали, служба безопасности в этом деле выглядела бледно. Но мрачную атмосферу январскому совещанию придавал даже не этот успех, а триумф СИС.

В 1960 году в Турции к ЦРУ обратился полковник советской военной разведывательной организации, ГРУ, Олег Пеньковский. ЦРУ решило, что он является подставным агентом КГБ, и отвергло его предложения предоставить секретную информацию. Тогда Пеньковский обратился в СИС и встретил здесь гораздо более радушный приём. Поскольку работа его заключалась в оценках сравнительной мощи и способности ракет НАТО, Пеньковский должен был знать немало об арсеналах СССР и исследовательских программах. Именно этой информацией он и торговал. Когда его ценность стала ясна, ЦРУ пришлось обращаться в СИС и проситься в долю для проведения этой операции.

Во время кубинского кризиса в 1962 году Пеньковский сыграл исключительно важную роль, сообщая американцам об истинных намерениях советских лидеров.

Раздражённый успехом СИС, сэр Генри отдал приказ своим сотрудникам отыскать в Великобритании столь же высокопоставленного советского агента, которого можно было бы переманить на свою сторону. Человека, на которого они вышли, звали Евгений Иванов. Он числился военно-морским атташе при советском посольстве, на самом деле являясь генерал-майором ГРУ.

Грузный и довольно глуповатый на вид тип, известный в дипломатических кругах как «лисья морда», Иванов на самом деле был опытным шпионом, в задачу которого как раз и входило проникновение на завод вооружений в Портленде. Одевался Иванов изящно и любил проводить вечера в ночных клубах. Ему явно нравился внешний блеск капиталистического общества, и его, как полагали в службе безопасности, можно было уговорить продаться при условии, что будет предложена стоящая цена. На январском совещании решили представить этому русскому британское сообщество во всём блеске как прелюдию к дальнейшему совращению, и до конца совещания были согласованы общие черты готовящейся секс-шпионской операции.

Посредником для проведения операции с Ивановым был выбран модный лондонский остеопат, художник-любитель и поставщик проституток высшему свету доктор Стивен Уорд. Сын священника, Уорд получил профессию до начала Второй мировой войны. В 1939 году он поступил на службу в королевский военный медицинский корпус и за шесть лет дослужился до звания капитана. Посланный служить в Индию, он быстро сообразил, на чём держится баланс общества, замешанного на британском владычестве. Обладая безупречными манерами, он почти гипнотически воздействовал на женщин обаянием, хоть и не был красавцем в общепринятом смысле этого слова. Такие задатки обещали многое.

В 1947 году Уорд вернулся в Лондон и взялся за частную практику. Вскоре его клиентами стали американский посол, Уинстон Черчилль, Поль Гетти и Элизабет Тейлор. Уорд культивировал дружеские связи как среди высших слоёв общества, так и низших. Он познакомился с герцогами и политическими деятелями, но не чурался гангстеров, торговцев наркотиками и проституток.

Уорд заработал репутацию человека, знающего, где отыскать страстную женщину. Вскоре словосочетанием «девушки Уорда» характеризовались самые симпатичные проститутки Лондона. В его «конюшне» числились известные красавицы Менди Райс-Дэвис и Кристин Килер, о которой Уорд однажды заметил: «Когда она попала ко мне в руки, то выглядела не лучше подзаборной кошки. Но хотела очень много и побыстрей. Она могла бы стать герцогиней».

О его деятельности прекрасно знали в службе безопасности, проверявшей знакомства Уорда с высшими политическими фигурами. Когда нужно было обеспечить соответствующей женщиной прибывающего с визитом главу какого-нибудь государства, служба безопасности действовала через его друга и патрона лорда Астора.

Члены семьи Астор всегда считались могущественными фигурами высшего общества, активными в политике, банковском деле, коммерции и дипломатии. В тридцатых годах поместье Кливден — огромный рассыпающийся дом девятнадцатого столетия, стоящий на окраине Лондона, — стало синонимом закулисной дипломатии и политического ловкачества. В далёком прошлом Кливден был построен для проведения роскошных званых вечеров и занятий запретной любовью. В своих «Эссе о морали» Александр Поуп осудил второго герцога Букингемского, потратившего целое состояние на строительство экстравагантного дома в стихотворении: «Щёголь и весельчак, в надменном алькове Кливдена, обители распутного Шрюсбери и любви».

Астор находился в дружеских отношениях с высокопоставленными офицерами службы безопасности и с радостью помогал им, а стало быть, и своей стране, когда его просили об этом. В данном случае просьба была простой. Его попросили лишь организовать знакомство Уорда с Ивановым, причём не сказали зачем. Не сообщили о намеченном знакомстве и Уорду. Всё должно было происходить естественным образом.

Состоялся намеченный обед, и Уорд с Ивановым понравились друг другу. А через несколько недель после первой встречи они стали друзьями. Уорд, одарённый художник, сделавший наброски членов королевской фамилии, попросил у Иванова разрешения написать его портрет, и русский согласился. Взамен Уорд познакомил его с привлекательной женщиной и пригласил пожить в поместье Кливден, снятом у лорда Астора за условную цену.

В субботу 9 июля в этой обители состоялась организованная Уордом вечеринка с участием Иванова и Кристин Килер. В сумерках они решили искупаться в расположенном недалеко от дома бассейне лорда Астора. Сам лорд Астор также в этот уик-энд развлекал гостей, среди которых оказался и военный министр Джон Профьюмо со своей женой.

После ужина лорд предложил прогуляться по поместью, и гости направились к огороженному бассейну. Заинтригованный доносящимися звуками смеха, лорд Астор толчком открыл дверь в высокой стене и предложил гостям войти внутрь в тот самый момент, когда из бассейна выходила обнажённая Кристин Килер, Джон Профьюмо, вышагивавший впереди процессии, «должно быть, рассмотрел Кристину во всех деталях, — позднее заметил Уорд. — А там было на что посмотреть».

Таким было начало связи между этой девушкой и военным министром, связи, которая привела к столь катастрофическим последствиям как для карьеры Профьюмо, так и для подрывной операции сэра Генри Холлиса.

Факт, что между Джоном Профьюмо и Кристин Килер завязался роман, вскоре стал достоянием службы безопасности. Последовала дискуссия, нельзя ли привлечь министра к совращению Иванова, но было решено, что это слишком опасно с политической точки зрения. Вместо этого один из высокопоставленных чиновников службы безопасности отправился к Профьюмо предупредить его, чтобы он держался подальше от Кристин. Но министр никак не хотел понимать деликатных намёков. Сотрудник службы безопасности пытался втолковать ему, что тот влезает в тайную операцию.

Складывалось впечатление, что Джон Профьюмо просто не думал о том, что может быть вовлечён в скандал, если продолжит встречаться с Кристин. А если и думал, то это никак не отражалось на его отношениях с молодой женщиной, поскольку она уже так к тому времени вскружила ему голову, что он просто забыл об угрозе своей карьере. Холлис, не имея возможности помешать Профьюмо видеться с Кристин, сосредоточился на организации дезертирства Иванова.

Любое развлечение, которое только могло предложить лондонское общество, бросали под ноги этому сотруднику КГБ. Внешне Иванов выглядел крайне увлечённым такой жизнью. На самом же деле он прекрасно понимал, что осуществляется попытка завербовать его, и сообщал в Москву о каждой встрече, начиная с первого же ужина с Уордом. Поначалу КГБ приказал Иванову продолжать игру со службой безопасности, поскольку через Уорда можно было бы внедрить в высшее общество немало ценных агентов.

Но через несколько месяцев после первой встречи с Уордом и до знакомства с Профьюмо Иванов отыскал ещё один серьёзный повод для поддержания близких отношений с остеопатом. В лондонской квартире своего друга русский обнаружил двухстороннее зеркало. Установил его не Уорд, а предыдущий хозяин квартиры. Но Уорд пользовался зеркалом, чтобы наблюдать за своими друзьями, занимающимися любовью, и делать фотоснимки. С полученных негативов он отпечатал три комплекта фотографий и разместил их по альбомам. Иванов понимал, что эти материалы открывают огромные возможности для шантажа. Он сделал копии с наиболее ценных фотографий и отослал их в Москву. Ныне они находятся в досье на Лубянке, ожидая своего часа, чтобы быть пущенными в дело.

Роман Профьюмо с Кристин Килер заставил Уорда ещё больше заняться русским, а Иванову приказали предпринять все необходимые шаги для совращения военного министра. Понимание Ивановым служебного долга оказалось столь ревностным, что он, будучи гетеросексуалом, даже отправился в постель с одним из бисексуальных приятелей Кристины Килер, лишь бы получить хоть какую-нибудь информацию.

14 декабря 1962 года один из любовников Кристины Килер подошёл к квартире Уорда на Уимпоул Мьюс и произвёл выстрел по зданию. Этот поступок, вызванный ревностью, привёл к шумному скандалу, выплеснувшемуся на первые страницы газет. На Флит-стрит уже несколько месяцев знали о связи Профьюмо с девушкой по вызову, но не решались ни слова печатать об этой истории. Теперь же сенсация разгорелась в полную силу.

Сэр Генри до конца сохранял спокойствие, делая ставку на высокопоставленного дезертира, по которой можно было бы судить об успехе всей операции. Он отказывался верить, что существует риск утечки информации к русским, связанный с романом Профьюмо, что, в общем, соответствовало действительности.

Но события уже вышли из-под контроля. 6 июня Уорд был арестован, а в конце июля он покончил с собой, приняв слишком большую дозу наркотиков. Несколько месяцев спустя сэр Генри был вынужден подать в отставку со своего поста, приносящего ему 16000 долларов в год. Он переехал на запад, в городок Бриджуотер, поселился в коттедже Кроссвэй и остаток жизни занимался выращиванием роз. При этом желчный старый человек полагал, что страна, которой он преданно служил более сорока лет, поступила с ним бесчестно. Профьюмо отказался от места в парламенте и канул в безвестность, занимаясь благотворительностью и навещая тюрьмы. Кристин Килер в 1971 году вышла замуж, но разошлась с мужем год спустя.

В октябре 1973 года сэр Генри Холлис умер. На два дня его коттедж за опушёнными шторами превратился в арену необычайной активности офицеров специального отдела, занявшихся тщательным обыском. Полагают, что они искали записи или рукописи, оставленные бывшим главою шпионов; искали то последнее послание к миру, то место в биографии, которое ему запрещали писать, — объяснение истинности обстоятельств секс-шпионской ловушки, не сработавшей потому, что министр обороны наткнулся на обнажённую проститутку.

Иванов во время этого скандала благополучно вернулся в Москву и стал высокопоставленным офицером ГРУ, преданность которого никогда не подвергалась сомнению со стороны партии. С точки зрения дня сегодняшнего, та попытка совращения, может быть, выглядит и наивной, но почти точно такие же операции проходили с тех пор, как выяснилось, что они приносят успех. Менее чем через десять лет после попытки поймать в ловушку Иванова, например, служба безопасности смогла склонить к дезертирству нелегального сотрудника КГБ Олега Лялина.

Лялин прибыл в Британию в 1969 году под прикрытием торгового представителя в составе советской торговой делегации, остановившейся в Хайгейте, на севере Лондона. В качестве офицера КГБ, служащего в отеле науки и техники директората Первого Главного управления, тридцатидвухлетний Лялин помогал координировать промышленный шпионаж против Британии. Задание у него было не из трудных. После подписания торгового соглашения между Великобританией и СССР водили по фабрикам и лабораториям в надежде воодушевить их на закупки. Для изучения представили даже список товаров, экспортируемых лишь по особой лицензии, отнесённых министерством торговли к особому контролю.

Служба безопасности вскоре вычислила Лялина не только как агента КГБ, но и как потенциального перебежчика. Женатый человек, семья которого жила в России, увлёкся секретаршей Ириной Тепляковой. Службе безопасности удалось заманить парочку в секс-шпионскую ловушку и наделать компрометирующих фотографий. В то же самое время британские друзья поддерживали в Лялине желание насладиться чудесами «пленительного» Запада. Тот призадумался.

В августе 1971 года двое полицейских остановили его за превышение скорости езды на его автомобиле «хиллман». Тест на алкоголь дал положительный результат, и русского арестовали. Лялин не имел защищающего его дипломатического иммунитета и понял, что ему предстоит предстать перед судом, а затем и вернуться после такого дела в Россию.

На этом жизненном перекрёстке сотрудники службы безопасности предъявили ему фотографии и предложили сделку. В обмен на согласие переметнуться и выдать шпионскую организацию обещали пожизненную защиту ему и Ирине Тепляковой. Он согласился. В результате была разгромлена основная шпионская организация КГБ и сто пять русских официальных лиц высланы из страны за шпионаж и подрывную деятельность.

В операциях же оборонительного характера секс-шпионажем в Британии пользовались более регулярно. Для тех глав государств и других важных персон, кто хотел переспать с хорошенькой девушкой, не подвергаясь риску шантажа и не страшась подхватить венерическое заболевание, в шестидесятых годах служба безопасности содержала особый публичный дом на Чёрч-стрит в Кенсингтоне. В этом публичном доме имелось достаточное количество элегантно меблированных номеров и привлекательных и опытных проституток. Каждая из этих девушек проходила проверку со стороны главы особого подразделения и регулярное медицинское освидетельствование. Клиенты, получавшие адрес в министерстве иностранных дел или министерстве торговли, даже не догадывались, что направляются в публичный дом, контролируемый службой безопасности. Они оплачивали услуги девушек обычным порядком, и высокие цены приносили заведению немалую прибыль. Оно было закрыто в 1969 году из-за боязни разоблачения его в прессе.

В семидесятых годах соответствующие женщины были по-прежнему доступны важным визитёрам, но оплата их услуг осуществлялась уже из представительского фонда британского правительства. Этот фонд, который ежегодно обходился налогоплательщикам Великобритании в 700000 долларов, был создан специально для развлечений заморских гостей. Официально в список представительских услуг входили лимузины с шофёрами, билеты на футбол, места в опере.

Подбором проституток занималась ирландка Норма Рассел, сама имевшая богатый личный опыт по этой части. В список её личных клиентов входили, например, лорд Лэмбтон, заместитель министра обороны, отвечавший за королевские военно-воздушные силы, и лорд Джелико, лидер палаты лордов.

Она отбирала подходящих девушек и называла их имена министерству иностранных дел, которое уже сообщало о них в службу безопасности. Девушек изучали с точки зрения безопасности, а затем подвергали медицинскому обследованию. Если они соответствовали выдвигаемым требованиям, то попадали в список министерства иностранных дел как люди, сопровождающие важных гостей. Иногда таких девушек вызывали по заявке, при этом они не должны были изображать из себя нечто большее, чем просто высококлассные проститутки.

В иных случаях осуществлялась более тонкая игра. Женщины играли роли секретарш или служащих за стойкой и позволяли важным персонам как бы увлечь себя. Идея этой игры состояла в том, что гость, придя в восхищение от собственного умения уговорить отправиться с ним в постель хорошенькую женщину, будет более восприимчив к тем политическим и коммерческим предложениям, которые ему последуют.

Сеть девушек Нормы Леви развалилась, когда в печать проникли сведения о её связи с лордом Лэмбтоном. В одной из спален её квартир оказалось двухстороннее зеркало, через которое постоянный любовник Нормы фотографировал её с клиентами. Он пытался продать эти снимки британской прессе. Одна из газет сделала вывод: этот малый с таким же успехом мог продать снимки и русским.

Несомненно, служба безопасности поняла иронию обвинения: ошиблась система, призванная как раз предотвратить такие ошибки. Комментируя идею обеспечения важных гостей проститутками, которые бы не делали попыток шантажировать их и не заражали венерическими болезнями, Маркус Липтон, лейборист, член парламента от Брикстона, должно быть, выразил позицию большинства западных правительств. Он сказал: «Все знают, что дела такого сорта являются обычными, особенно во время обмена визитами членов парламента и дипломатами с теми странами, где социальные стандарты слегка отличаются от наших. Гости просто ждут, чтобы их ублажали».

«ГОЛУБОЙ» ВАССАЛЛ

Помнится, в застойные времена на Западе ходил такой анекдот. Возвращается бизнесмен из Москвы в полном восторге и рассказывает своим друзьям:

— Понимаете, в отеле я случайно познакомился с очаровательной девушкой, заплатил ей всего лишь сто долларов… Она возила меня на своей машине, я жил у неё на квартире, ел превосходную сёмгу и икру, и к тому же она оказалась капитаном КГБ! Где ещё в мире можно получить столько удовольствий и так дёшево?!

Времена сейчас, конечно, покруче и на сто долларов особо не разойдёшься, но тогда я подумал: как импонирует публике, которая вертится вокруг интуристов, реноме капитанов и майоров КГБ — всё-таки престиж!

Понятное дело, все спецслужбы мира используют женщин для завлечения в свои сети легковерных мужчин. Но что всё о женщинах да о женщинах?! Мужчины тоже всегда были борцами за передовую теорию, верно служили государству и клали на алтарь свою плоть во имя великих идеалов. Между прочим, наши гомосексуалисты тоже потрудились на благо Отечества. Работали они виртуозно и самоотверженно, смело бросались грудью под знамёнами КГБ на иностранные посольства, словно на неприступные доты.

Именно геи помогли КГБ скроить одно из самых его блестящих дел: завербовать в Москве сотрудника аппарата военно-морского атташе Англии Джона Вассалла, проработавшего целых семь лет на советскую разведку. Нет, не потому, что он безумно любил идеи Маркса—Ленина, а потому, что принадлежал к сексуальному меньшинству.

Уильям Джон Кристофер Вассалл родился в Англии в семье священника. Другие родственники тоже выглядели вполне добропорядочно: один дядя преподавал в привилегированной частной школе в Рептоне, другой сеял разумное, доброе, вечное в не менее знаменитой частной школе в Хэрроу. Через эти школы проходят выдающиеся банкиры, бизнесмены и политические деятели Англии. Многие злопыхатели считают, что постоянное совместное проживание мальчиков (женщинам появляться на территории подобных школ строго запрещено) немало способствует развитию дурных наклонностей. Впрочем, папа Вассалла определил сына в обыкновенную школу, которую тот закончил в 1941 году.

Дальше следовали служба в банке, временная работа в Адмиралтействе — так в Англии именуется министерство военно-морских сил, — призыв в королевскую авиацию, откуда он демобилизовался в 1947 году, и возвращение в Адмиралтейство уже на постоянную работу. Поскольку Вассалл получал доступ к государственным секретам, его тщательно проверяла служба безопасности, собравшая о нём благоприятные отзывы и хорошие характеристики за время военной службы. Проверка Вассалла показала, что к «враждебной идеологии» интереса он не проявлял, в тёмных делах замешан не был и слыл вполне достойным человеком. Никаких сигналов о гомосексуализме в распоряжение службы безопасности не поступало, хотя его, естественно, никто не проверял на этот счёт, тем более что никаких централизованных архивов о гомосексуалистах в Англии не имеется.

В июне 1952 года Джон Вассалл в числе сорока сослуживцев подал заявление на вакантное место клерка в военно-морском атташате в Москве, расположенном в посольстве, и был отобран как самый подходящий кандидат.

Впоследствии в докладе парламентской комиссии под руководством лорда Рэдклиффа, созданной специально по делу Вассалла, будет записано: «Это был очень плохой выбор для службы в такой чувствительной точке за „железным занавесом“. У него всегда были слабый характер, недостаточное чувство ответственности, небольшая воля к сопротивлению при нажиме и развитое тщеславие».

Итак, Джон Вассалл был направлен в посольство Великобритании в Москве с доступом ко всем секретным документам атташата.

В условиях «холодной войны», боязни подвохов и инфильтрации КГБ жизнь английской колонии в Москве оказалась такой же пресной и оторванной от местного населения, как жизнь русских колоний за границей. Люди варились в собственном соку, встречаться с русскими без санкции начальства не рекомендовалось, о каждой встрече нужно было докладывать. Одинокий холостяк коротал время в американском клубе, где собирались американцы и другие англоязычные дипломаты, жизнь была недорогой, условия существования сносными. Москва понравилась англичанину: он много гулял, зачастил на балеты в Большой и с интересом присматривался к чуждой для него жизни.

Вот что он писал в частном письме своему начальнику в Адмиралтействе: «Я думаю, что моя профессия — ездить по чужим странам, ибо мне это нравится, нравится всё, что я здесь вижу, особенно приятно встречать представителей разных национальностей. Всё это необычайно интересно». Тон, как видно, бодрый и мажорный, хотя, возможно, и не совсем искренний.

Потом на суде Вассалл довольно критически оценит жизнь английской колонии в Москве, отметит снобизм и высокомерие дипломатов в отношении технических служащих, не имеющих привилегий и как бы относящихся к другой касте.

По мнению большинства коллег Вассалла, его поведение и разговоры не отличались необычностью и не указывали на нечто экстраординарное. Правда, мнение это разделялось не всеми, а после его ареста многие перепугались обвинений в благодушии и тут же вспомнили о различных «подозрительных моментах», кое-кто считал его «несколько женственным» и даже «гомосексуальным».

Непосредственный начальник Вассалла капитан Беннет вначале невзлюбил своего нового сотрудника, отметил его малую компетентность и леность и даже предупредил, что, если он не начнёт работать по-настоящему, его придётся отозвать в Лондон. От глаз Беннета не укрылось, что как социальный тип его подчинённый плохо вписывается в английскую колонию. Правда, к концу 1954 года Беннет смягчился и записал в характеристике на Вассалла, что тот «работал в целом удовлетворительно», не щадил усилий и был приемлем в социальном плане, «несмотря на сложности своей несколько раздражающей женственной личности».

Выйти на Вассалла нашей контрразведке помог некто Зигмунд М., советский гражданин, представленный посольству УПДК (Управлением по обслуживанию дипкорпуса) и работавший на несекретной технической должности. Зигмунд обладал талантом переводчика и разработчика, умел внушать доверие своими вкрадчивыми манерами и обходительностью.

Конечно, в посольстве предупреждали, что все сотрудники — советские граждане связаны с КГБ, но если человек улыбается, ничего у тебя не просит, оказывает мелкие услуги, то невольно приходит в голову мысль, что служба безопасности вечно преувеличивает и раздувает угрозу КГБ. Вассалл подружился с Зигмундом, который тут же распознал в нём гомосексуалиста, — Зигмунд сам иногда прикасался к этому запретному плоду. Впоследствии Вассалл покажет на суде, что он один раз находился с ним в связи, а потом они «стали хорошими друзьями».

Зигмунд давно находился на подозрении в посольстве, ибо за ним числились попытки втянуть некоторых сотрудников в махинации на чёрном рынке. Кроме того, он был хорошим приятелем одного английского дипломата, который был отправлен в Лондон по подозрению в гомосексуальных наклонностях, замешан в аналогичной истории, происшедшей с дипломатом из другого посольства.

Англичане не увольняли его лишь потому, что не сомневались: его замена также будет подыскана КГБ. Зачем же менять шило на мыло?

Зигмунд и вывел Джона Вассалла в свет, приобщил к московским ресторанам и познакомил с Володей, активным гомосексуалистом. Далее, по сценарию КГБ, наводчик отошёл в сторону и притушил свои отношения с Вассаллом.

С Володей жизнь Вассалла приобрела новый колорит, появились друзья, мягкие и ненавязчивые, совсем не похожие на монстров — агентов КГБ, о которых твердили в посольстве и в западной прессе. Сначала Вассалл вёл себя осторожно, довольно тщательно контролировал своё поведение, но затем постепенно успокоился, привык к новому образу жизни вне стен посольства. Друзья шиковали в ресторанах (благо КГБ на такие дела денег не жалел), робкие прегрешения, не имевшие поначалу никаких последствий (в КГБ не спешили, знали, что коготок увяз — всей птичке пропасть!), постепенно разрастались и приняли масштабный характер. Вассалл уже вовсю гулял на квартирах у заядлых «голубых», где легко пили и также легко менялись партнёрами, вели себя свободно и раскованно. На многообещающее дело английского клерка был мобилизован цвет московских гомосексуалистов, дружно работавших на органы. Агентов просили в интересах дела проявлять больше изобретательности и артистизма, надеясь, что запечатлённые сцены безотказно сработают.

Хорошо закамуфлированные фото- и кинокамеры фиксировали все пикантности, пополняя распухающее досье на Джона Вассалла.

Вскоре первый акт был отыгран, наступил звёздный час, когда нужно было пустить в дело компромат.

На практике чаще всего вербуют постепенно, вводя в разработку всё новые и новые моменты, затягивающие петлю на шее у жертвы (жертва этого не замечает и только радуется). Один персонаж из бессмертной книги Грина «Наш человек в Гаване» говорил: «Всё начинается с совместного разгадывания ребусов, и не успеешь оглянуться, как тебя уже завербовали!»

Вассалла предстояло вербовать, что говорится, в лоб, тянуть тут не имело никакого смысла — всё было ясно как день. Беседу с Вассаллом решил проводить самолично начальник английского отдела Второго главка, человек опытный, с репутацией волкодава — в те годы считалось особым шиком, когда руководство принимало на себя первый огонь. Это уже позже, с приходом осторожничающих партийцев и ростом тоскливого бюрократизма в КГБ, каждый начальник мнил себя Кутузовым, наблюдающим с холма, как сражаются с противником его подчинённые.

Компания «голубых» вместе с Вассаллом поехала развлекаться на загородную дачу, всё происходило легко и весело, как обычно, пока внезапно не появились блюстители порядка, глубоко возмущённые и шокированные запрещённой в Советском Союзе практикой. Вассалл не сомневался в искренности их негодования, ибо в те годы у нас о гомосексуалистах говорили полушёпотом, их считали преступниками, уголовниками, носителями родимых пятен капитализма, и тех, кто смел пикнуть о сексуальных меньшинствах, запросто могли выслать за пределы столицы и ещё дальше.

Вассаллу прямо сказали, что он грубо нарушил советские законы и понесёт за это ответственность вместе со своими приятелями — их, конечно, никто не собирался «засвечивать» в глазах англичанина. Единственный способ спасти себя и друзей — пойти на секретное сотрудничество с самой справедливой в мире организацией. Можно, конечно, и отказаться, но это чести ему не прибавит.

Вассалл краснел и бледнел, а волкодав между тем небрежным жестом достал из кармана пачку фотографий и легко рассыпал их по столу. «Если угодно, мы можем показать и фильм, — добавил он. — Фотографии, конечно, любопытны, и весьма. Бесспорно, они заинтересуют английскую службу безопасности и шефов Адмиралтейства, но это только часть неприятностей, которые вас ожидают… Интересно, что подумают о вас друзья в Лондоне? — Волкодав выдержал паузу. — А что скажет мама, когда она получит по почте эти фотокарточки?»

Вербовку сознательно проводили жёстко, зная, что Вассалл волевыми качествами не отличался, работали с напором и, пожалуй, даже перегнули палку, ибо подопытный кролик был совершенно раздавлен происшедшими событиями и, вернувшись в посольство, чуть было не пустил себе пулю в лоб. Переживал он мучительно и даже решил пойти к послу покаяться — так ненавистна была ему идея предательства. Неясно, чем бы завершилось всё дело, если бы Вассалл не поделился своим горем с Зигмундом.

Зигмунд выслушал приятеля (инструкции из КГБ он уже получил), успокоил его, как мог, посоветовал не принимать всё слишком близко к сердцу, не драматизировать события, в конце концов, жизнь прекрасна, и не надо омрачать её сложностями, они только на вид кажутся неразрешимыми. Ничего страшного не случится, если Вассалл войдёт в контакт с органами, естественно, не для того, чтобы заниматься шпионажем, да ещё против любимой Англии. Жизнь есть жизнь. К тому же ему скоро уезжать, зачем омрачать последние месяцы?

Речи Зигмунда несколько успокоили Вассалла. Шли дни, человек, как известно, привыкает ко всему, мысли о покаянии вскоре улетучились, а Зигмунд твердил о философском отношении к жизни, о том, что не надо ссориться с властями…

Вскоре раздался телефонный звонок, и знакомый голос предложил по-дружески встретиться за бутылкой вина, поболтать о жизни. Посоветовавшись с Зигмундом, рекомендовавшим не подталкивать «их» на неразумные действия, Вассалл принял приглашение.

Эту часть спектакля проводили пианиссимо — о злосчастных фото никто и не заикался, говорили о политике, о важности взаимопонимания между Англией и СССР, о мире во всём мире. Беседа больше напоминала переговоры между политическими лидерами, заинтересованными в стабильности на планете.

Режиссёры прекрасно знали, что надо делать, как снять горький осадок от первой конфронтации, сыграть на самолюбии Вассалла, продемонстрировав, что мнение простого технического работника по тем или иным международным вопросам даже важнее, чем мысли посла или военного атташе. Вербовщики понимали, что на одном компромате работать трудно, даже невозможно, нужна идейная или материальная подкладка, следует приподнять человека, расцветить его в собственных глазах — ведь никто не в состоянии смотреть на себя самого как на исчадие ада, как на предателя или подонка. На данном этапе задача была проста: добиться согласия Вассалла на встречи — никаких секретов из него не тянули.

Цели этой добились, на очередных рандеву продолжалась идейная обработка Вассалла, ему внушали, что ни о каком шпионаже и речи не идёт — разве можно нарушать английские законы? С ним хотят всего-навсего «обмениваться мнениями», что, впрочем, является нормальной дипломатической функцией, которой, как техработник, он лишён. Из этих обменов мнениями и вырастает истинная дружба между нашими странами, разделёнными стеной непонимания. Разве он не за мир и дружбу? Рюмка за рюмкой — и новые знакомцы становились всё приятнее, собственно, от него ничего и не требовали, кроме мнений, в том числе и о коллегах по посольству (на этом проверяли его искренность, ибо КГБ досье имел на всех).

Появились мелкие подарки, потом более крупные, затем денежная помощь. Жизнь продолжалась и была по-прежнему прекрасной. Зигмунд оказался прав, да и личная жизнь, хотя и претерпела изменения («голубые», участвовавшие в оргиях, были отведены с поля боя, Вассалла замкнули на двух преданных агентах), шла в привычной колее.

От характеристик на коллег перешли к пересказу некоторых документов, потом как-то само собой у друзей из КГБ появилась потребность взглянуть своими глазами на секретные материалы. Дальше пошла техническая, чисто профессиональная отработка связи, дело приобрело завершённость, агенту пытались прививать навыки конспирации и позаботились об условиях связи в Лондоне, куда вскоре предстояло возвращаться.

Как же Вассаллу удавалось встречаться на стороне, не вызывая подозрений?

Парламентская комиссия исследовала не только характеристики капитана Беннета, но и опросила 142 свидетеля. Особенное внимание привлёк корреспондент, живший в одном доме с Вассаллом и утверждавший в газете «Пипл», что вся колония и посол прекрасно знали о гомосексуализме Вассалла, да и он сам этого не скрывал, регулярно мазал лицо кремом, стараясь уберечь кожу от морщин, словно стареющая женщина, и ходил по Москве «выряженный, как кукла». И вообще все в колонии за глаза звали Вассалла не иначе как «тётушка»!

Комиссия, исследовав эти утверждения, нашла их преувеличенными. К тому же капитан Беннет, подметивший «женственность» своего подчинённого, в ноябре 1955 года уже писал в характеристике: «После плохого начала Вассалл вырос в первоклассного работника, который, несмотря на некоторые сбои, трудится много и эффективно. Я был бы рад иметь его своим секретарём почти в любой стране… Приятный молодой человек с прекрасным внешним видом и манерами. Не подвержен хвастовству. Всегда готов помочь. Явное положительное приобретение для посольства».

Впоследствии Беннет, оправдываясь, утверждал, что упомянул о возможном гомосексуализме Вассалла своему преемнику капитану Ноти. Однако последний никак не мог припомнить этой беседы и, поднапрягшись, лишь сказал, что, кажется, фигурировала фраза «женственный человечек». Ноти вообще считал, что если даже Вассалл и гомосексуалист, то он прекрасно отдавал себе отчёт, что его слабости могут быть использованы русскими.

Но до некоторых промашек службы безопасности комиссия всё же докопалась. Вместе с Вассаллом работала машинистка военного атташе мисс Винн, которая общалась с Зигмундом и не раз докладывала начальству, что тот явно пытается её изучать. Был обнаружен её рапорт, в котором сообщалось: Зигмунд намекнул ей о том, что его контролируют русские. Известный трюк, санкционированный КГБ, дабы войти в доверие к англичанам. Наблюдательная машинистка отметила в рапорте нескольких сотрудников посольства, которых, по её мнению, разрабатывает Зигмунд, в их числе был и Джон Вассалл. Но бумаге не придали особого значения, она так и осела в архивах.

Передачу документов КГБ Вассалл начал в сентябре 1955 года, встречи проходили на конспиративной квартире, где документы фотографировались и тут же ему возвращались — утром он приносил их обратно в посольство. Советовали не выносить документы в портфеле или атташе-кейсе, а запрятывать их в газеты и журналы, приучали к аккуратности в работе, растили из него ценного агента и добились успеха.

Вассалл постепенно входил во вкус новой работы. Но его командировка подходила к концу, и летом 1956 года, получив от КГБ детальные инструкции по организации работы в Лондоне, он отбыл на родину, где его зачислили в разведывательное управление Адмиралтейства — место весьма горячее с точки зрения секретов. Интересно, что по правилам он вновь подвергся проверке — и снова никакого компромата служба безопасности на него не получила. При поступлении на новую работу претендент также называл фамилии двух поручителей, которые хорошо знают его личную жизнь. Кадровики были несколько удивлены, когда Вассалл сделал своими поручителями двух пожилых дам, которые знали его отца, но объяснили это тем, что за время командировки он растерял своих друзей-мужчин, которые могли бы дать ему должную характеристику (они были «голубыми»).

Далее наступил самый эффективный период работы Вассалла как советского агента, он продолжался с лета 1956 до осени 1962 года, когда произошёл арест. Работа шла как по маслу, отличалась высокой отлаженностью, секретных документов через Вассалла проходило великое множество, и его нацелили на определённую тематику. В 1957 году по указанию своего куратора из лондонской резидентуры Вассалл приобрёл первоклассную фотокамеру «Экзакта» и мини-фотокамеру «Минокс», что позволяло ему фотографировать документы, принося их домой, и накапливать плёнки к моменту встречи с советским разведчиком.

С 1957 по 1959 год Вассалл работал у парламентского секретаря Адмиралтейства Томаса Гэлбрейта — так называется гражданское лицо, член парламента, отвечающий за дела Адмиралтейства в чисто политическом плане.

После ареста Вассалла Томас Гэлбрейт, занимавший в то время пост заместителя министра по делам Шотландии, тут же подал в отставку. Зловредная пресса безжалостно перемывала Гэлбрейту косточки и прозрачно намекала на то, что его отношения с Вассаллом носили необычный характер, о чём свидетельствовал обмен письмами между ними, в которых явно была нарушена дистанция между начальником и подчинённым. О «голубизне» отношений прямо не писали, боясь закона о клевете.

Однако хорошо смазанный механизм взаимодействия Вассалла с советской разведкой один раз пришлось приостановить почти на целый год. В начале 1961 года в Англии произошёл крупнейший провал советской разведки, имевшей и других агентов в Адмиралтействе: были арестованы сотрудники военно-морской базы в Портленде Хафтон и Джи, а также державший их на связи советский разведчик-нелегал, выступавший как канадский бизнесмен Гордон Лонсдейл (он же Конон Молодый), и замкнутая на него чета Крогеров, выполнявших функции радистов.

Провал произошёл из-за перехода на Запад сотрудника польской разведки, который знал, что Хафтона вербовали в Варшаве, где тот работал в английском посольстве. На допросах Хафтон раскололся, англичанам в результате удалось выйти на Лонсдейла, очень квалифицированно организовать за ним слежку и довести до квартиры Крогеров, где были захвачены радио- и прочая аппаратура. Эти аресты произвели шок в Адмиралтействе, и кураторы Вассалла, опасаясь, что служба безопасности начнёт проверять всех сотрудников, законсервировали работу со своим агентом и сняли табу лишь в начале 1962 года.

Как же всё-таки английская контрразведка засекла Вассалла? Англичане сообщили официально, что впервые подозрения в отношении клерка Адмиралтейства появились в апреле 1962 года, с этого момента якобы контрразведка и взяла его в активную разработку.

Об остальном можно лишь догадываться, скорее всего, сведения о Вассалле получил кто-нибудь из английских агентов, внедрённых в КГБ, или же Вассалла вычислили через агентов в тех ведомствах, где КГБ реализовывал полученные от него документы. Во всяком случае, среди коллег Вассалл особых эмоций не возбуждал, все считали, что он происходит из хорошей семьи и имеет капитал от родителей. Знали, что он ведёт светскую жизнь, бывает в ресторанах, ходит в театры и на концерты, выезжает к друзьям на уик-энды, иногда отдыхает за границей. Как-то он обмолвился о своей поездке в гости к «пожилым дамам», и сослуживцы шутили, что он хочет вступить в брак по расчёту с одной из состоятельных леди. Обращали внимание на добротные, тщательно подобранные костюмы и галстуки Вассалла, купленные в дорогих магазинах. Некоторые коллеги были у него на квартире в роскошном доме на Дофин-сквер в модном районе Лондона. Однако никаких подозрений это не вызывало — все исходили из того, что у него есть наследственный капитал.

На допросах и на суде Вассалл ничего не утаивал, но получил более двадцати лет тюрьмы — британское законодательство не отличается особой либеральностью.

В тюрьме Вассалл время зря не терял и написал книгу мемуаров, не скрывая, что он гомосексуалист, наоборот, защищая права сексуальных меньшинств. Самое парадоксальное, что он винил во всех своих бедах чопорных и холодных английских дипломатов, изгнавших его из своей среды, и с большим теплом вспоминал «голубых», не совсем «голубых» и совсем не «голубых» друзей в Москве, которые помогли ему скрасить одиночество. Жаль, что его комплименты не услышали московские геи, так и не узнавшие толком, с кем они работали.

ИСТОРИЯ МОРИСА ДЕЖАНА

Эта история началась 2 сентября 1963 года, когда группа советских деятелей культуры прибыла в Британию с визитом доброй воли. Одиннадцать дней спустя после прибытия один из членов группы, сценарист Юрий Кротков, ускользнул из отеля «Бэйсуотер», где они остановились, и поспешил в ближайший полицейский участок. Здесь он сообщил скептически настроенному сержанту за стойкой, что советский гражданин ищет политического убежища. Сержант проводил чрезвычайно взволнованного визитёра в комнату ожидания, поставил у дверей полисмена и созвонился с начальством.

Пока Юрий нервно прихлёбывал свою первую чашку британского чая, объявились два неприметных сотрудника спецслужб. Они постарались выяснить, не является ли Кротков психом? А если он всё же настоящий перебежчик, то стоит ли того, чтобы с ним возиться?

Этот русский, известный на Западе только как киносценарист, поведал на допросе, что уже не один год работал агентом КГБ, планировал и приводил в исполнение важные операции по секс-шпионажу. Он рассказал историю столь изумительную в деталях и столь настораживающую по смыслу, что офицеры службы безопасности немедленно связались с коллегами из французской контрразведки. Если всё рассказанное Кротковым правда, то в результате хитроумной подрывной операции компрометировался французский посол в Москве.

Поначалу французы отказались поверить столь невероятному сообщению. Морис Дежан был отозван из Москвы и подвергся немилосердному поджариванию со стороны французской контрразведки. Рассказ Кроткова проверялся пункт за пунктом. Оказалось, что французский посол действительно попался в ловушку секс-шпионажа. Французы утешались тем, что безопасность их в результате этой операции не пострадала, а генерал де Голль, выслушав эту историю, прокомментировал её лишь пожатием широких плечей и замечанием: «Итак, Дежан спит с кем ни попадя». Тем не менее поимка в ловушку столь высокопоставленного дипломата остаётся самым серьёзным достижением секс-шпионажа, проводимого КГБ.

Механизм этой ловушки был приведён в действие в июне 1956 года в гостинице «Москва», во время встречи между Юрием Васильевичем Кротковым и полковником Леонидом Петровичем Кунавиным, который сообщил подопечному, что следующей их мишенью должен стать Морис Дежан, прибывший в прошлом году в Москву вместе с юной красавицей женой.

Культурный и умный человек, знающий несколько языков и умеющий контактировать с людьми, Кротков без колебаний поставил свои способности на службу КГБ. В 1970 году, давая показания перед американской сенатской комиссией, Кротков (ныне проживающий в Соединённых Штатах под именем Джорджа Карлина) признал, что пользовался своим обаянием для организации ловушек для десятков человек из самых различных стран, включая Мексику, Индию, Пакистан, Америку, Францию, Германию и Великобританию.

В оправдание Юрия Кроткова можно заметить, что всю жизнь его окружали люди КГБ, которых его семья воспринимала не с презрением и страхом, как обычные русские относились к чекистам, но как друзей. Его отец, талантливый деятель культуры, принадлежал к числу наиболее близких друзей Лаврентия Берии. Когда юный Кротков-младший прибыл в 1946 году в Москву, ему показалось совершенно естественным обратиться за помощью к этим влиятельным друзьям. И те действительно помогли — подыскали и квартиру, и работу — на радио. Позднее, когда Юрий стал процветающим киносценаристом, КГБ, в свою очередь, потребовал от него оплату за услуги. Первым его заданием стала вербовка надёжных «ласточек» из числа десятков подающих надежды юных актрис, с которыми он знакомился в ходе работ над фильмом. Выполняя это задание, Юрий открыл в себе значительные способности.

…Первым шагом в сооружении очередной ловушки должна была стать дружба с послом. И Юрий решил, что самый надёжный путь — действовать через привлекательную Мари Клер, жену посла. Он отыскал формальный повод для встречи с нею, которого оказалось достаточно, чтобы развить случайное знакомство в тесные взаимоотношения.

Однажды он и несколько его друзей пригласили Мари Клер и одну из её подруг прокатиться по Химкинскому водохранилищу, расположенному в пригороде Москвы. Ступив на борт, мадам Дежан поздравила Юрия с обладанием таким прекрасным судном. Он не принял комплимент, сказав, что судно принадлежит одному его приятелю, которому он оказал услугу. На самом деле это было судно КГБ, которое по такому случаю перекрасили, очистили от ржавчины, а также снабдили запасами вина, фруктов и свежих кондитерских изделий.

К концу приятного вечера Юрий и Клер Дежан стали лучшими друзьями. Последовали другие приглашения, и постепенно в их отношения втянулся и Морис. Посла и его жену пригласили на особый премьерный просмотр фильма-балета «Жизель». Присутствовали министр культуры и артисты балета Большого театра. Во время демонстрации фильма Юрий представил Морису Дежану пышногрудую темноволосую женщину. Лидия Хованская выступала в роли переводчицы, но на самом деле была «ласточкой» огромного обаяния и изощрённого ума.

После тщательно отрежиссированного знакомства основной головной болью Юрия оставалась лишь забота об укреплении отношений Мориса и Лидии. Он закатил роскошный банкет в элегантном ресторане «Прага». Во время его Юрий развлекал Мари Клер, а Лидия укрепляла отношения с послом. Блюда и вина обошлись КГБ не в одну тысячу рублей, но, когда Юрий сообщил о происшедшем Кунавину, тот признал, что деньги потрачены не зря. Лидия не сомневалась, что Дежан страстно увлёкся ею.

Для того чтобы стать любовниками, им требовались лишь немного времени и соответствующие обстоятельства.

Вскоре после этого КГБ организовал удаление мадам Дежан из Москвы, пригласив её на денёк выехать за город; и Юрий поспешил увидеться с Морисом. Он сообщил, что его приятель устраивает выставку своих картин. Художник этот обучался в Париже и воспринял бы за большую честь, а Юрий считал бы себя должником, если бы сам посол согласился посетить эту выставку. Дежан охотно согласился. По счастливому совпадению на осмотре выставки оказалась и Лидия Хованская. Юрия вдруг кто-то отозвал в сторону, и Лидия спросила Дежана, не отвезёт ли он её домой. Он так и сделал, а потом остался в её квартире — роскошно обставленном «ласточкином» гнезде КГБ — более чем на два часа. Когда он вышел оттуда, Юрию с доброй вестью позвонил агент КГБ, приставленный для наблюдения. Обрадованный Юрий сообщил Кунавину, что ловушка сработала.

В мае 1958 года дело Дежана обрело новое важное содержание, когда агенты КГБ в Париже сообщили, что, скорее всего, новым президентом Франции станет генерал Шарль де Голль. Поскольку Дежан являлся близким другом де Голля, предполагалось, что посол продвинется на высокий пост в новом французском правительстве, а следовательно, получит доступ к более широкому кругу секретов. К тому времени роман Дежана с Лидией расцвёл махровым цветом, и КГБ обладал целой коллекцией полезных фотографий.

Однако в июне Кротков был вызван в кабинет Кунавина на срочную консультацию. Оказалось, что Хованскую уже нельзя считать надёжной «ласточкой» — Дежан стал подозревать, что Лидия собирается за него замуж, а ему это вовсе ни к чему. Чтобы посол не дал задний ход, разработали новый сценарий, согласно которому у любовницы Дежана должен быть муж. Однако в посольских кругах было прекрасно известно, что бывший муж Лидии, советский дипломат, развёлся с нею несколько лет назад. Что делать?

Лидию пришлось срочно отправить в «командировку», а в атаку на Дежана пошла новая «ласточка» — высокая, изящная актриса Лариса Кронберг-Соболевская. В досье КГБ на неё содержалось предупреждение, что иногда она слишком сильно напивается и имеет склонность к нарушению дисциплины. Однако же признавалось, что мужчины считают её сильной личностью, ни перед кем не преклоняющейся и с чрезвычайно привлекательной внешностью.

Дежан не стал исключением. Через несколько дней после знакомства они стали любовниками, и агенты наблюдения докладывали, что этот роман ещё более зноен, нежели с Лидией. Получив эти известия, Юрий Кротков вздохнул с облегчением. Вынужденный выхватить из жизни посла одну «ласточку», он переживал, что замена окажется не очень удачной.

В конце июня КГБ решил, что настала пора спустить пружину капкана, но пока без прямой конфронтации. Было понятно, что при попытке шантажа с помощью фотографий посол, скорее всего, обратится к своему правительству и тогда операция лопнет, словно мыльный пузырь. На этот раз был избран более деликатный подход — решили создать такую ситуацию, при которой Дежан испытал бы к КГБ чувство благодарности и ощущал бы себя обязанным.

После поездки за город Лариса привезла Дежана в «ласточкино» гнездо КГБ во Втором Ананьевском переулке. Как и все подобные квартиры, эта была оборудована скрытой камерой и микрофонами. Но в данном случае оборудование осталось незадействованным.

В постели Лариса с грустью сообщила Дежану, что эта их встреча — последняя, поскольку назавтра возвращается домой её муж-геолог, выезжавший на полевые работы. Услышав это, Дежан, вероятно, решил постараться напоследок изо всех сил. А за дверями квартиры два крепких сотрудника КГБ, изображающих разгневанного мужа Ларисы и сочувствующего ему друга, уже ждали условного сигнала… Как только он прозвучал, сотрудники вышибли дверь, и испуганный посол оказался лицом к лицу с двумя здоровенными и, судя по всему, разъярёнными русскими мужиками. Однако, на его счастье, поняв, что имеют дело с иностранцем, они заметно поостыли и даже позволили трясущемуся Дежану одеться.

— Дипломат ты или нет, но ещё услышишь об этой истории, — пообещал сердитый «муж» на прощание.

Тем же вечером озабоченный дипломат поведал о случившемся одному своему советскому другу, с которым познакомился через Юрия Кроткова. Он знал, что этот человек является влиятельным правительственным чиновником. Однако понятия не имел, что генерал-лейтенант Олег Грибанов возглавляет Второе управление и является организатором всей этой операции. Генерал сочувственно выслушал Дежана.

— Сделать что-либо трудно, — наконец, прокомментировал он. — Ты должен понять, Морис, что на стороне мужа мощь советского закона. Но попробуем что-нибудь сделать. В конце концов, мы не должны допустить, чтобы на доброе имя нашего любимого посла пало пятно скандала…

На следующий день улыбающийся Грибанов сообщил Дежану, что «муж» согласился не выдвигать обвинения. Обрадованный Дежан от души благодарил Грибанова. КГБ радовался не меньше. Кроткова наградили золотыми часами и медалью. Теперь, когда у Грибанова и посла был общий тёмный секрет, между ними образовались особо прочные связи. И КГБ полагал, что в нужное время долг благодарности будет выплачен и с лихвой.

В последующий год КГБ воспользовался методами секс-шпионажа, чтобы попытаться совратить и других сотрудников французского посольства, и Юрий Кротков был действующим лицом всех основных операций. Некоторые из них полностью провалились. Например, Юрий несколько недель потратил на то, чтобы добиться встречи с молодой женщиной из отдела шифровки, но та наотрез отказалась встречаться с ним.

Не удалось поймать и полковника Луи Жибо, атташе посольства по авиации. Когда посредством спрятанных микрофонов выяснили, что полковник и его жена находятся в плохих отношениях, Юрий стал посылать навстречу французу одну «ласточку» за другой. Наконец, тот не устоял, оказался на квартире некой блондинки, где и был сфотографирован. В 1962 году КГБ решил дёрнуть леску и вытащить жирную рыбку на берег. Полковника Жибо пригласили в штаб-квартиру КГБ и предъявили фотографии.

— Выбирайте между двумя вариантами, полковник, — сказал сотрудник КГБ. — Или сотрудничество с нами, или позор, который неизбежен после опубликования этих материалов…

Но у доблестного полковника нашёлся третий вариант. Он вернулся в посольство, привёл дела в порядок, а затем вышиб себе мозги выстрелом из личного пистолета.

Смерть Жибо заставила Кроткова осуществить решение, которое уже давно крутилось у него на уме. Наплевательское отношение к человеческим чувствам, циничное манипулирование мужчинами и женщинами, что требовалось для секс-шпионажа, стали частью жизни Юрия Кроткова так давно, что он никогда всерьёз не задумывался о моральной стороне его работы. Но стоило ему задуматься, как он потерял покой. Обвинив себя в смерти полковника Жибо, Юрий понял, что больше не может работать на КГБ. И он решился бежать…

ДЕЛО КУРТНИ

Никто не знает, сколько человек каждый год начинали работать на КГБ, но специалисты Запада подсчитали: в Западной Европе и Америке работало до 10000 агентов этой могущественной организации.

Дэвид Льюис, автор книги «Секс-шпионаж», ссылаясь на данные капитана третьего ранга Энтони Куртни, бывшего члена парламента от британской консервативной партии и бывшего офицера военно-морской разведки, утверждал, что эта цифра включала по крайней мере пятьдесят влиятельных британских чиновников и большую часть сотрудников министерства иностранных дел. Сам Куртни выступал за амнистию для жертв такого шантажа, которая, как он утверждал, «снимет с неведомого числа мужчин и женщин невыносимый груз вины и страха. Более того, амнистия выбьет оружие из рук русских. Они начнут подозревать, что многие из их жертв после объявления амнистии станут двойными агентами. И вряд ли им станут доверять».

Капитан третьего ранга Куртни говорил с позиции специалиста, изучавшего советскую методику как профессиональный разведчик и как несчастная жертва секс-шпионажа. В результате яростной кампании, развёрнутой против него в 1965 году, он сам потерял место в парламенте.

Дело капитана третьего ранга Куртни интересно по многим причинам. Вот хотя бы основные. Впервые британский сотрудник спецслужб был избран целью секс-шпионажа. И провал операции продемонстрировал, как бюрократическая разобщённость внутри КГБ приводит к чрезвычайной непродуктивности работы.

Дело началось 3 августа 1965 года, когда в лондонской квартире Куртни, расположенной неподалёку от палаты общин, раздался телефонный звонок. Звонил старый приятель и коллега по парламенту Джон Тилни. Он попросил Энтони зайти к нему по делу чрезвычайной срочности.

«Десять минут спустя, — вспоминал капитан третьего ранга Куртни, — мы встретились в Вестминстере. Держась напряжённо и встревоженно, он протянул мне конверт светло-жёлтого цвета.

„Взгляни. Такие конверты получили некоторые из членов парламента…“

На большом листе белой глянцевой бумаги прекрасного качества типографским способом были напечатаны шесть подписанных фотографий. Заголовок на листе гласил: „Я вам не какой-нибудь Профьюмо…“ А снимки наглядно иллюстрировали, как Куртни развлекается в компании голых женщин».

Такое послание получил не только старый приятель Куртни. Письма распространялись среди многих членов парламента, включая главу консервативного крыла Уильяма Уайтлоу, а также редактора отдела новостей «Ньюс оф уорлд» и жену капитана Куртни. Тем самым подогревалась история, которая ещё недавно гремела в кругах британских политиков в связи с тем, что тринадцать месяцев назад министр обороны Джон Профьюмо был вынужден подать в отставку из-за связи с девушкой по вызову Кристин Килер. Таким образом и Энтони Куртни грозила неизбежная потеря места в парламенте.

Но почему именно этот грубовато-добродушный бывший офицер военно-морских сил, столько сделавший для укрепления отношений между Советским Союзом и Великобританией, стал жертвой такой операции?

С юных лет Энтони Куртни с симпатией и восхищением относился к русским. Во время Второй мировой войны он был назначен заместителем главы военно-морской миссии в Москве. После войны в качестве эксперта-консультанта он частенько посещал Советский Союз и завёл там множество друзей. Однако в мае 1963 года в свете разоблачений, связанных с обвинением Вассалла в шпионаже, он поднял в палате общин вопрос о дипломатическом статусе некоторых сотрудников советского посольства и всего блока советских посольств в Британии. Куртни указал, что в российском посольстве в Кенсингтоне работают двадцать шофёров, каждый из которых наделён дипломатическим иммунитетом, а некоторые из них, между прочим, известны спецслужбам как высокопоставленные офицеры КГБ. Куртни сказал, что за девять лет Британия наделила дипломатическим иммунитетом целые семьи и обслуживающий персонал чиновников из советского блока, тем самым позволив КГБ высадить в стране армию легальных шпионов, которые отличаются от нелегальных лишь тем, что в случае поимки прибегают к дипломатическому статусу и могут быть лишь высланы из страны, но не арестованы.

Именно из-за нападок на основы всех шпионских операций в Великобритании капитан Куртни и стал жертвой КГБ, осуществившего секс-шпионскую атаку. Несмотря на два прозрачных предупреждения, что позиция в деле дипломатического иммунитета сделает его фигуру непопулярной в Советском Союзе, бывший офицер военно-морских сил не успокоился. В КГБ поняли, что капитана можно заставить замолчать только с помощью сексуального скандала.

Материал, необходимый КГБ для дурно пахнущей кампании, уже находился в досье. Был он получен два года назад при помощи привлекательной «ласточки», которую звали Зинаида Григорьевна Волкова. Она работала под прикрытием службы проката автомобилей на Кутузовском проспекте, 2, в организации «Интурист».

Когда капитан Куртни прибыл в деловую поездку в Москву в 1961 году, он находился в состоянии депрессии, связанной со смертью жены несколькими месяцами ранее. В КГБ знали об этой личной проблеме и с радостью сделали на неё ставку.

Зинаиде приказали установить отношения с капитаном. Играя роль страстной и глубоко сочувствующей женщины, привлекательная русская завоевала доверие члена парламента. Вскоре их отношения дошли до той ступени, когда она отправилась с ним в его номер, где они и занимались любовью. Во время этого свидания были сделаны фотографии. Поскольку немедленной ценности они не представляли, их отправили в архив. И вот они пригодились.

В КГБ знали, что капитан сообщил своей второй жене Элизабет о коротком романе с Зинаидой, имевшем место ещё до их женитьбы. Элизабет таким образом была не только полностью в курсе дела, она даже лично познакомилась со своей предшественницей во время визита в Москву в 1962 году. Вернувшись в Англию, она написала Зинаиде, приглашая её остановиться у них в случае приезда девушки в отпуск в Великобританию.

Зинаида, как послушная «ласточка», передала письмо в КГБ, где его и скопировали. Оно теперь тоже хранилось в досье Куртни.

Знали в КГБ и о том, что брак капитана переживает трудный период. В 1964 году, когда он находился с деловой поездкой в Советском Союзе, Элизабет написала ему, что хочет уйти от него. Энтони Куртни получил письмо, находясь в московской гостинице «Националь». Он тут же позвонил ей и просил передумать. Письмо, посланное дипломатической почтой, было перехвачено КГБ, вскрыто без повреждений, перефотографировано, прежде чем быть передано по назначению, и стало также частью досье.

В общем, затевая операцию по «обезвреживанию» Куртни, специалисты КГБ знали о нём достаточно много. А потому решили провести операцию против него в две ступени. По прибытии в Москву его должны немедленно арестовать по обвинению «в деятельности против Советского государства», сфабрикованному на основании фальшивых доказательств. Его немедленно доставят в Лубянскую тюрьму, и, пока он будет находиться там без связи с друзьями и официальными лицами, начнётся кампания очернительства. Не имея возможности оправдаться, капитан будет обесчещен и опозорен, что затруднит его освобождение, на котором станет настаивать британское правительство. Был составлен список лиц, которые получат клеветнический листок, включая Джорджа Уигга, представителя лейбористской партии в вопросах безопасности, членов парламента и т.д.

В начале июля советское посольство в Лондоне сообщило, что капитан Куртни обратился за визой, которая была ему выдана. Визит в Россию был намечен на 25 июля. На площади Дзержинского эту весть восприняли с удовлетворением. Всё вроде бы шло по плану.

Незадолго до того, как парламент распустили на летние каникулы, Куртни вынес на повестку дня запрос в правительство: «Что сделано для обеспечения национальной безопасности?» Он хотел знать, что изменилось в Англии после его предыдущего запроса. Ответа он так и не получил до самых каникул.

Уже собрав вещи для отъезда 25 июля, капитан Куртни столкнулся с неожиданным препятствием, которого ни он, ни КГБ предвидеть не могли. 22 июля вся страна узнала об отставке сэра Алека Дугласа Хоума с поста лидера консервативной партии. В такой ситуации капитан Куртни счёл невозможной поездку в Москву. Однако ему и в голову не пришло проинформировать русских об её отмене.

При таких условиях КГБ следовало бы отменить всю операцию. Однако столь грандиозная машина, будучи раз запущенной, останавливается не сразу. Не имея информации о том, что первую часть кампании осуществить невозможно, чиновники, ответственные за скандальную клеветническую кампанию, запустили свои документы согласно расписанию. К 3 августа все лица, перечисленные в намеченном списке, получили грязный листок, который заканчивался интригующей фразой: «Продолжение следует».

Вероятно, у русских существовала и ещё одна цель, для которой им нужно было арестовать капитана Куртни. В это время двое их ценных агентов — Морис и Лона Коэн — получили по двадцать лет заключения. Член парламента, сидевший в русской тюрьме, давал неплохой шанс для возможного обмена.

Словом, если б капитана Куртни арестовали, история действительно имела бы неплохое продолжение. А так он смог защититься от нападок, подключив британскую службу безопасности. И хотя клевета стоила ему политической карьеры, но контрпоследствием скандала стало то, что другие члены парламента, а также потенциальные жертвы секс-шпионажа были теперь предупреждены о тактике КГБ.

КАК ПРОСЛУШАТЬ ПОСОЛЬСТВО США?

Попытки советских спецслужб проникнуть внутрь американского посольства имеют давнюю и славную историю, считает известный разведчик Михаил Любимов.

Когда США установили с СССР дипломатические отношения в 1933 году и обосновались в «Национале», прослушивать американцев не составляло никакого труда. Затем они переехали в Спасский дом на старом Арбате. Там центральной фигурой ОГПУ стал истопник Сергей, живший в отдельной квартире этого дома и свободно бродивший по посольству. Вскоре американцы нашли подслушивающее устройство в кабинете посла, но отнеслись к этому философски.

В 1935 году посольство переместилось в здание около гостиницы «Националь», и посол Чарльз Болен призвал сотрудников больше общаться с советскими гражданами. Призыв был воспринят с энтузиазмом, и посольство наводнили красотки балерины, обедавшие, ужинавшие и танцевавшие с дипломатами до самого утра. Естественно, все дамы принадлежали к славной когорте агентесс ОГПУ—НКВД.

Однако вскоре американцы почувствовали, что у них уплывает секретная информация, и попытались ужесточить режим в посольстве. Но положение не улучшилось. Прямо в секции коммуникаций — святая святых посольства — в разгар сексуального акта были застигнуты двое мужчин: шифровальщик и секретарь посла. Большинство американцев, несмотря на запреты, продолжали крутить романы с советскими гражданами, ни в чём себе не отказывая.

Лишь в 1947 году американцы ввели охрану посольства морскими пехотинцами, и приток посторонних на территорию посольства резко уменьшился.

В 1964 году в здании посольства на улице Чайковского дети дипломатов во время игр обнаружили подземный туннель, прорытый много лет назад. В том же году американцы извлекли сорок микрофонов, умело запрятанных в стенах посольства, и ещё больше электронных «клопов» у себя на квартирах.

А тут ещё один сюрприз! Заведующий протокольным отделом МИДа подарил послу деревянного орла ручной работы, который тот поставил на письменный стол. Через год в орле обнаружили радиозакладку, с помощью которой все беседы через монитор, функционирующий в здании напротив посольства, ретранслировались на Лубянку.

Вообще развитие микроэлектроники принесло американцам множество неприятностей. Наша контрразведка начала ставить «клопов» в автомашины дипломатов, дабы выявлять их маршруты, с этой же целью мазали специальным средством ботинки сотрудников американской разведки, а потом по следам вычисляли, куда они ходят и с кем встречаются.

Но как вставить «жучки», не имея агентов внутри посольства? Поэтому КГБ держал под особым колпаком охранников посольства — морских пехотинцев, молодых и рослых ребят, командированных в Москву после прохождения соответствующей подготовки. Морские пехотинцы имели посты во всём посольстве, начиная со входа, где находилась будка с пуленепробиваемым стеклом.

Американцам в то время жить в Москве было непросто: дефицит товаров, ночных баров, клубов и ресторанов, большая зависимость от советских граждан, работавших на несекретной работе в посольстве: и нужный номер телефона узнать, и справку получить, и достать билеты в Большой театр, и покататься на лошадях за городом, и съездить на Кавказ…

Но самое главное, что терзало холостых охранников, — это грозное табу на контакты с прекрасным полом из числа советских гражданок. На здоровых молодых ребят, переполненных гормонами, иной раз было попросту жалко смотреть.

Потому так популярен был ежегодный бал морских пехотинцев, где натанцовывались и напивались до положения риз с приглашёнными югославками и россиянками. Кроме того, по пятницам в доме, где проживали охранники, устраивались танцы, куда тоже разрешалось приглашать своих знакомых обоего пола.

Инструкции по безопасности были строги, но жизнь есть жизнь: американцы впутывались и в дела чёрного рынка, и меняли валюту у фарцовщиков по завышенному курсу, и вовсю спекулировали, и грешили порой с дамами, и выбрасывали на помойку размельчённые на машине секретные документы, восстановить которые не составляло особого труда.

Принимались меры. По данным госдепартамента, с 1980 по 1987 год было отозвано досрочно из Москвы около ста охранников, которым инкриминировались махинации на чёрном рынке, изнасилования, потребление наркотиков, романы с жёнами дипломатов и конечно же связи с русскими красавицами. Но этого оказалось недостаточно.

Морские пехотинцы по-прежнему говорили только о женщинах, вспоминали подружек в Штатах, обсуждали достоинства и недостатки дам, работавших в посольстве, читали порножурналы, изнывая от похоти.

И всё это привело однажды вот к каким последствиям…

«Совершенно секретно.

Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В.М.

В поле нашего зрения находится охранник посольства США, морской пехотинец Клейтон Лоунтри, прибывший в Москву в 1984 году. По национальности индеец племени навахо, детство провёл без матери, материально обеспечен плохо, по характеру наивен, быстро хмелеет и перестаёт себя контролировать, по данным подслушивания, несколько раз откровенно высказывал желание установить близкий контакт с женщиной. Нами принимаются меры по легендированному знакомству нашего агента с Лоунтри. О ходе разработки будем информировать».

Лоунтри в посольстве заставили тщательно изучить инструкцию: валюту менять только в банке или у посольского кассира, исключены дружеские отношения с лицами обоего пола из СССР, Болгарии, Румынии, Чехословакии, Венгрии, Польши, Югославии и ГДР, о всех контактах докладывать офицеру безопасности, категорически запрещено приводить женщин к себе в комнату. Но когда Лоунтри начал справляться, как живут его сексуально озабоченные коллеги, картина вырисовывалась несколько иная.

Охранники любили навещать Хаммеровский центр, где били фонтаны и имелись часы с горластым петухом; там хоть что-то напоминало о привольной ночной жизни Запада. Однако выпивать в валютном баре им запрещалось: там вроде бы сиживали проститутки, работавшие на КГБ. Вообще правила были странные: там пить запрещено, а в немецкой пивной в том же центре — пожалуйста! Также разрешено посещать валютный бар и дискотеку в гостинице «Космос». Где логика?

Между прочим, другие сотрудники посольства и строительные рабочие развлекались где угодно, и это дополнительно раздражало морских пехотинцев. Инструкцию нарушали постоянно. Однажды капрал Стафлбим заскочил вечером в валютный бар в Хаммеровском центре, познакомился с двумя девушками, выдававшими себя за итальянок. А как отличить итальянку от запретной русской, если с английским и у той и у другой всё в полном порядке? Капрала пригласили на квартиру, там он услышал, что девушки между собой говорили по-русски, но отступать было некуда, страсти играли, и он согрешил с одной из дам, пока другая сидела на кухне. Пришёл домой под утро, доложил начальству, что ехал в такси с советской гражданкой и посетил валютный бар. О сексе, естественно, умолчал.

Был эпизод и почище, когда охранник Лэтски встречался с русской красавицей целых шесть месяцев. Об этом знали все, но никто не доложил по инстанции. А девица, между прочим, вроде бы забеременела, к Лэтски приехал её «брат» и стал обсуждать, как замять скандал. Только тогда перепуганный охранник, почуяв, что пахнет жареным, сам побежал к офицеру безопасности.

Однажды на вечеринку в дом охранников пришла красотка с итальянским паспортом, в чёрных кожаных брюках и в блузке, подчёркивающей соблазнительную грудь. Закружила головы всем, осталась до утра с одним счастливцем, однако настолько насторожила его вопросами, что он в два часа ночи вызвал офицера безопасности. Проверили её по списку подозрительных лиц с фотографиями и обнаружили, что она уже проходила под другой фамилией.

Но даже внутри посольства дамы искушали, бросали в жар. Например, парикмахер Валентина работала в посольстве лет двадцать, знала многих и весьма близко. Конечно, офицер безопасности подозревал её в связи с КГБ, но, если выгнать, пришлют другую агентессу. Не выписывать же парикмахера из США?

Все эти истории Лоунтри знал, но, конечно, он и не подозревал, что сразу же попал в поле зрения КГБ, поскольку «быстро пьянеет и себя не контролирует»…

Лоунтри повадился захаживать в таможенный отдел, где положил глаз на двадцатипятилетнюю советскую дамочку — назовём её Виолеттой.

В сентябре 1985 года — о счастливая случайность! — он столкнулся с Виолеттой в метро. Поговорили несколько минут, Виолетта вела себя кокетливо и дала понять, что готова продолжить знакомство. После этого Лоунтри осмелел и иногда вёл беседы с ней в посольстве, а в октябре они вновь столкнулись в метро и прогуляли вместе около двух часов.

Лоунтри отличался детской непосредственностью, и Виолетте нетрудно было заметить, что он влюбился. Однако искусительница не торопилась углублять отношения и уступила его натиску только в январе 1986 года. Вскоре Виолетта представила его своему «папе», это была своего рода проверка его отношений к новым знакомым.

И тут же последовала новая докладная:

«Совершенно секретно.

Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В.М.

Докладываем, что согласно плану нами проведена оперативная комбинация, в результате которой Лоунтри установил контакт с нашим агентом. Никаких подозрений у Лоунтри не возникло, по сообщению агента, Лоунтри серьёзно ею увлечён, в своих намерениях настойчив. Для более активной разработки подключён наш сотрудник майор Тарасов А.З. Нами планируется завербовать Лоунтри на основе его увлечённости агентом, а также с использованием материального фактора. Просим санкции на вербовку».

Однажды во время очередной встречи в метро Виолетта предложила поехать в гости к своему «дяде», который очень хотел познакомиться с Лоунтри. Поехали, познакомились. Говорили о мире и дружбе народов, Лоунтри тоже хотел не войны, а мира и заметил, что считает себя другом Советского Союза.

Во время следующей встречи «дядя Саша» уже говорил с ним как с другом, который должен помогать ему и Виолетте. Чем? Да очень просто: для начала ответить на его вопросы, кто чем занимается в посольстве, кто работает в ЦРУ, кто является резидентом, на каком этаже размещается резидентура. Ужин с выпивкой смягчил жёсткость предложения, и Лоунтри согласился.

От встречи к встрече задания его всё усложнялись, «дядя Саша» прекрасно знал все уязвимые места посольства и особенно просил содействия в установке «жучков» там, где стоят шифровальные машины. В качестве дополнительного компромата «дядя Саша» взял у Лоунтри расписку в том, что он всегда будет другом СССР. Ради любви Виолетты Лоунтри был готов на всё.

Но тут его перевели в Вену…

«Совершенно секретно.

Председателю КГБ при СМ СССР генералу армии тов. Чебрикову В.М.

Завербованный нами Брубек активно использовался для получения секретной информации об американском посольстве, а также для проведения там литерных мероприятий. В мае 1986 года Брубек получил указание нести службу в американском посольстве в Вене. Считаем целесообразным передать его на связь в венскую резидентуру ПГУ КГБ при СМ СССР…»

Лоунтри скучал в Вене без Виолетты, часто писал ей и звонил в Москву.

«Дядя Саша» один раз приехал в Вену, получил от Лоунтри информацию о делах в посольстве и познакомил его с сотрудником резидентуры КГБ в Вене. Но без Виолетты работать на КГБ Лоунтри не хотелось, он мучился, много пил и в результате пришёл к резиденту ЦРУ с повинной.

Военный трибунал приговорил морского пехотинца к тридцати годам тюремного заключения, правда, недавно приговор пересмотрели и выпустили Лоунтри на свободу. Он тут же уехал к себе в резервацию. Говорят, там он влюбился в даму из племени навахо и забыл о своей Виолетте.

ДОСЬЕ АГЕНТА ПРОЩАЙ

…Место для убийства было вроде бы подходящее: обезлюдевший зимой подмосковный дачный посёлок. Здесь он и решил избавиться от неё. Возможно, любовница знала лишнее. Не повезло и случайно появившемуся мужчине — свидетеля тоже пришлось убрать. Посчитав, что оба мертвы, убийца ушёл. Но женщина оказалась жива. И в тот же февральский день 1982 года его арестовали — так подполковник вышел из большой игры.

Он начал карьеру в КГБ в конце пятидесятых годов, после окончания одного из технических вузов. Затем — Париж, охота за секретными западными технологиями. Командировка кончалась в 1970 году, и тогда французская разведка, уже державшая «дипломата» на примете, попросила своего соотечественника, торговца электроникой, который был с русским в приятельских отношениях и часто ездил в Москву, не терять с ним связи. Наш разведчик доложил о контакте с торговцем начальству и получил «добро» на продолжение знакомства — КГБ, в свою очередь, надеялся извлечь пользу из француза.

Несколько лет эта дружба тянулась для западной спецслужбы бесплодно. Но однажды офицер намекнул: коммунизм он уже ненавидит, а вместе с ним и Лубянку — готов работать на французов. Кодовым именем нового агента стало английское слово «Farewell», что значит «Прощай». Он оказался бесценным приобретением: передал сотни документов, раскрывших невероятный размах советского промышленного шпионажа, от которого не убереглась ни одна развитая страна. На русских работали, казалось бы, совершенно надёжные люди.

Так, осенью 1984 года немецкие федеральные власти арестовали Манфреда Ротча — главу авиационного департамента фирмы «Мессершмитт-Бёльков-Блом», крупнейшего в Западной Германии производителя вооружений. Обвинение — семнадцатилетнее сотрудничество с КГБ.

Более роскошного места для шпионажа и не представишь. «Мессершмитт» участвовал в самых передовых научно-технических программах. Например, в совместном создании с итальянскими и английскими компаниями истребителя «Торнадо». Фирма производила также противотанковые ракеты HOT и «Милан», а последние разработки включали бронебойные снаряды, немецко-французский военный вертолёт, транспортный самолёт, ракету «воздух—воздух» «Корморан». Некоторые сотрудники «Мессершмитта» имели доступ к передовой технологии НАСА, у самого же Ротча был допуск наивысшего разряда. Миниатюрной камерой он переснимал документы и чертежи прямо в штаб-квартире фирмы, а затем передавал информацию советским агентам в Мюнхене или за границей.

Когда агент был арестован и ждать его возвращения на волю уже не имело смысла, французская спецслужба положила часть полученного из Москвы досье на стол президенту Миттерану. Сразу же — в апреле 1983 года — 47 советских «дипломатов» покинули Францию. И если для наших читателей и телезрителей эта массовая миграция так и оставалась загадочной, то для западных через некоторое время всё прояснилось. Весной 1985 года, когда пришла весть о казни подполковника, часть досье передали прессе. Так впервые была разглашена подробная, с именами, схема организации советской научно-технической разведки.

Документы с грифом «Совершенно секретно» рассказали, что Военно-промышленная комиссия (ВПК) при Совете Министров устанавливала ежегодный план сбора разведданных. За его выполнение отвечало управление «Т» Первого Главного управления КГБ, которое рассылало резидентурам в разных странах соответствующий опросник. Специалисты, занимавшиеся сбором этой информации, относились к «линии X». Всего в управлении «Т» было около тысячи офицеров, из них примерно триста за границей, где вместе с сотрудниками политической разведки они составляли основу резидентур.

Агент выдал всех известных ему офицеров «линии X». В ГРУ — военной разведке — такой же деятельностью занималось управление научно-технической разведки, имевшее за границей около полутора тысяч человек. В охоте за промышленными секретами участвовали также Госкомитет по науке и технике, Академия наук, Госкомитет по внешнеэкономическим связям и Министерство внешней торговли, которые анализировали в основном открытые сведения, извлечённые из научно-технической литературы.

Досье агента Прощай включало, в частности, отчёты некоего малоизвестного учреждения — Всесоюзного института межотраслевой информации (ВИМИ). Когда советским специалистам требовалась какая-то западная технологическая новинка, они направляли заявку в ВИМИ, а тот передавал заказ разведорганам и устанавливал смету расходов. Например, в конце семидесятых годов понадобились электронные компоненты американских крылатых ракет — работу поручили КГБ и выделили 170000 рублей.

И деньги не пропадали даром. Так, в одном из документов, подписанных тогдашним главой ВПК Леонидом Смирновым, отмечалось, что разведка помогла нейтрализовать новейшую натовскую противотанковую ракету «Тау»: «Мы можем определить уровень глушения, необходимый для борьбы против этого оружия».

На досье основывался и доклад правительства США 1985 года: «Советы считают, что, используя документацию по американскому истребителю Ф-18, их авиационная и радарная промышленность сэкономили около пяти лет разработок и 35 миллионов рублей». Документация по радару управления огнём Ф-18 послужила технической основой новых радаров нашлемной системы целеуказания для последнего поколения советских истребителей.

Многое из рассказанного выше почерпнуто из заслуживающих доверия, но всё же западных источников. Потому, чтобы узнать о советской научно-технической разведке (НТР), как говорится, из первых рук, специальный корреспондент известного всем журнала «Техника — молодёжи» Алексей Кузнецов отправился в тихий Колпачный переулок, расположенный в самом центре Москвы. В старинном особняке без вывески располагается пресс-служба внешней разведки России.

И вот что рассказал журналисту «неброский мужчина, в годах», который предложил называть его Юрием Фёдоровичем. По должности, как он представился, — руководитель научно-технической разведки Службы внешней разведки России. Он любезно согласился прокомментировать некоторые аспекты вышеизложенного.

— Была ли НТР важнейшей стороной деятельности КГБ с момента его выхода на международную арену?

— Ни в коей мере. НТР — лишь одно из направлений внешней разведки КГБ. Она работала по заданиям промышленности. Руководство КГБ отмечало важность НТР, помогало ей, но не относило её деятельность к приоритетной.

Организационно это подразделение оформилось во внешней разведке примерно в 1925 году. Одним из первых его руководителей был Леонид Романович Квасников.

Одна из задач НТР — отслеживание тенденций и достижений зарубежной науки и техники с точки зрения угрозы появления новейших средств вооружённой борьбы, прежде всего оружия массового поражения, и как следствие этого — нарушение сложившегося соотношения сил в мире. Сейчас НТР уделяет серьёзное внимание исследованиям и разработкам в области «критических технологий». Это наше направление созвучно с деятельностью Института критических технологий, организованного в 1991 году при Управлении научно-технической политики Белого дома США.

НТР анализирует завершённые зарубежные НИОКР военно-прикладного характера, выявляет конструктивные особенности перспективных образцов, беспристрастно оценивает сильные и слабые стороны иностранных систем оружия, отслеживает технические новинки, передовые инженерные решения и т.д. Особое внимание уделяется технологиям производств.

Важность этой работы, надеюсь, понятна. Создав новое оружие, наши конструкторы должны быть уверены, что оно в состоянии выполнить свои функции, окажется эффективнее зарубежного. В мирное время сопоставить качество отечественного и зарубежного вооружения можно лишь с помощью разведки.

Наконец, замечу, сейчас промышленным шпионажем занимаются около 75 крупнейших корпораций США. Очень активны в этой области французы и англичане.

— Можно ли привести примеры успешных или неуспешных операций советской НТР из опыта последних лет?

— Можно. Однако говорить о них пока рано. Таковы наши правила.

Вместе с тем есть примеры, которые не попадают под определение «разведывательные операции», но, на наш взгляд, заслуживают внимания печати. Так, мало кому известно, что НТР обеспечивала информацией работы по ликвидации последствий аварии в Чернобыле. Мы по своей инициативе уже 2 мая 1986 года направили своего представителя на место работы правительственной комиссии, поддерживали с ним прямую регулярную связь, получали вопросы научно-технического характера, относящиеся в основном к оценке происходящего в аварийном реакторе, прогнозам последствий, оперативно находили в своих информационных банках или за рубежом ответы на эти вопросы и сообщали их комиссии.

Добавлю, что в конце восьмидесятых годов НТР передала научным организациям Украины, Белоруссии и в Брянскую область России большой объём информации преимущественно по медико-биологическим аспектам последствий аварии, в частности, таким, как радиоактивное заражение территории, облучение людей и домашних животных.

В начале восьмидесятых годов НТР обратила внимание на развитие за рубежом СПИДа. Понимая, что болезни не признают государственных границ, мы информировали руководство СССР. К сожалению, столкнулись с определённым непониманием, поскольку тогда бытовало мнение, что у нас нет социальных условий для такого заболевания и проблема якобы неактуальна. Правда, через несколько лет правительство приняло соответствующие решения по этому вопросу.

— Не рассказали бы вы об агенте Прощай? Какое у него настоящее имя?

— Агент французских спецслужб Прощай был раскрыт в западной печати в 1990 году. Его настоящую фамилию, имя и отчество приводить в средствах массовой информации, по нашему мнению, нежелательно с этической точки зрения — ведь в Москве живут вдова, взрослый сын и другие родственники, носящие ту же фамилию.

Данные о том, что стали известны совершенно секретные документы о деятельности Первого Главного управления КГБ, мы получили в 1983 году, как ни странно, из публикаций в зарубежных научно-технических изданиях. Получается, спецслужбы Франции фактически сами вывели нас на своего агента. Контрразведывательными подразделениями КГБ и разведки был проведён сложный комплекс аналитических и оперативных мероприятий. В результате установили: сведения переданы французской контрразведке конкретным сотрудником ПГУ — агентом Фарвеллом. По данному факту в августе 1983 года возбудили уголовное дело по статье 64 «Измена Родине в форме шпионажа».

С 1959 по 1982 год он служил в органах госбезопасности, был сотрудником одного из подразделений научно-технической разведки. Дважды выезжал в длительные загранкомандировки, в том числе во Францию.

Я знал его. Он казался компанейским, всегда приветлив, общителен. Но потом в нём появилась какая-то меркантильность, стремление что-то выгодно достать, продать. Из-за таких махинаций его и отозвали из второй командировки.

Страсть к наживе, преувеличенное мнение о своих способностях и неудовлетворённое чрезмерное честолюбие, пристрастие к спиртным напиткам и женщинам, а также неустойчивость толкнули его на предательство.

В ход расследования вмешался случай. В феврале 1982 года он совершил известное вам тяжкое уголовное преступление. В ноябре того же года военный трибунал Московского военного округа лишил его воинского звания и приговорил к пятнадцати годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии усиленного режима. А затем он признал себя виновным и в шпионаже.

Конкретные факты его шпионской деятельности были подтверждены показаниями свидетелей, заключениями экспертов, вещественными доказательствами. 14 декабря 1984 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к исключительной мере наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение.

— Какие изменения произошли в НТР с распадом Варшавского Договора?

— Прекращение сотрудничества не оказало серьёзного влияния на российскую НТР, которая сейчас, как и прежде, руководствуется интересами своей страны.

— В западной печати появлялись сообщения, что с приходом к власти Горбачёва советская НТР усилила свою деятельность. В частности, агентам разрешили идти на большой риск, и именно этим объясняются участившиеся провалы. Так ли это?

— Не разделяю этот тезис, сравнивая, что было до Горбачёва и при нём. Какой-то смены установок не произошло. С другой стороны, меняются задания, методы. И периоды бывают разные — больше провалов, меньше… Но конечно, коллизии последних лет затруднили нашу работу, а чем она сложнее, тем меньше шансов на успех. Примерно с 1987 года у нас начались трудности с валютой. Произошли большие изменения в структурах, на которых мы базируемся. Поэтому можно сказать так: в настоящий период НТР усиливает свою деятельность по анализу перспективности тех или иных технологий для промышленности России в свете её реструктуризации. По ряду направлений мы снижаем активность, прежде всего по добыче образцов новой техники. Связано это с финансовыми проблемами и отсутствием у части отраслей конкретных программ развития.

Такой вот скучноватый разговор получается, когда с разведчиком сходишься лоб в лоб. Но какое отношение и сам разговор, и упоминающийся в нём агент имеют к главной теме нашей книги? Оказывается, самое непосредственное. Хотя бывшие коллеги Фарвелла не хотят об этом говорить.

Как стало ясно из источников, раскрытых в самое последнее время, окончательный провал своему агенту устроила, как ни странно, сама французская разведка. Но первоначально «подорвался» он… вы догадались правильно… опять-таки на женщине.

Говорят, настоящее имя агента Владимир Ветров, полковник КГБ, сотрудник управления «Т». И скрывать его особо не стоит хотя бы по двум причинам. Во-первых, имя это неоднократно фигурировало в зарубежных публикациях, в том числе и в специальной передаче на русском языке, сделанной радиостанцией «Свобода». Во-вторых, фамилия Ветров достаточно распространена, так что родственники всегда могут сказать, что не имеют ни к данному персонажу, ни к его истории ровным счётом никакого отношения. Мало ли на свете однофамильцев?

Итак, вот вам ещё одна версия событий.

Вернувшись после заграничных вояжей в Москву и, видимо, разочаровавшись в советской жизни, Ветров пишет письмо своему хорошему знакомому во Франции, оказавшему ему некогда большую услугу, в которой намекает, что не прочь будет вернуть должок. Получив письмо, в котором Ветров также просил о срочной встрече в Москве, проницательный знакомый поставил в известность о нём спецслужбы Франции и с их согласия вылетел в нашу столицу. Здесь он встретился с Ветровым и получил от него ещё одно послание, в котором тот изъявлял желание работать на спецслужбы Запада.

Уверовав в серьёзность намерений Ветрова, его связали с профессионалом — сотрудником французского посольства в Москве, и около года новоявленный агент, получивший кличку Фарвелл, исправно поставлял информацию. А потом вдруг исчез. Через некоторое время, после осторожных попыток навести справки, французы приходят к выводу, что их агент арестован и, судя по всему, расстрелян.

И вот в начале 1983 года, как бы в отместку за это, президент Миттеран принимает решение о высылке из Франции свыше сорока советских дипломатов и журналистов за «деятельность, несовместимую с их официальным статусом». В том заключалась трагическая ошибка французов.

В списке значились многие люди, так или иначе когда-то контактировавшие с Ветровым. Сам же он в это время был живой, хотя и находился в заключении. Но арестован и осуждён он был не по шпионскому, а по уголовному делу.

На работе он завёл себе любовницу — старшую переводчицу управления Светлану Очкину, следы которой в настоящее время таинственно затерялись. Но по словам вдовы Ветрова, эта особа пыталась шантажировать мужа, стараясь заставить его жениться на себе, бросив семью.

Поводом же для шантажа, по вероятности, послужило вот что. Зайдя как-то без стука в рабочий кабинет Ветрова, Очкина застала его за странным делом: он фотографировал секретные бумаги. Пойманный, что называется, с поличным, Ветров был вынужден согласиться на требования любовницы. Сам же тем временем решил её убрать. И вот 22 февраля 1982 года, взяв шампанское, «молодожёны» отправились на машине в лесопарк в районе окружной дороги, якобы для того, чтобы отпраздновать свою помолвку.

Однако в самый неподходящий момент возле машины, стоявшей в лесу, появился некий человек — фальшивый милиционер, уволенный из органов за взятки и пьянство. Промышлял он тем, что подкарауливал влюблённые парочки, предъявлял им удостоверение, утаённое при увольнении, грозил сообщить на работу и т.д. Многие, понятное дело, стремились от него откупиться.

Но на сей раз номер не прошёл. Разозлённый Ветров выскочил из машины и прикончил лжемилиционера ножом. Поняв, что дела плохи, его любовница бросилась бежать. Тогда Ветров сел в машину, настиг и сбил её. Будучи уверен, что женщина мертва, он покинул место преступления. Но Очкина оказалась живучей, была подобрана ещё живой, и в тот же вечер Ветрова арестовали.

Однако — удивительное дело — Очкина пожалела любовника и не рассказала, за что именно её пытались убить. Так что Ветрова судили лишь за убийство лжемилиционера в состоянии аффекта, дав ему за это пятнадцать лет. Отбывать наказание его отправили куда-то в район Иркутска, откуда, по словам жены, он довольно часто писал ей.

Но тут во Франции разворачивается акция по высылке агентов. КГБ анализирует ситуацию и решает провести повторное следствие. Во всяком случае, Ветрова узнаёт, что муж снова оказывается в Москве, в «Лефортове», а в феврале 1985 года ей выдают свидетельство о смерти мужа.

Такие вот бывают истории…

ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

Итак, теперь мы с вами достаточно хорошо осведомлены о шпионской секс-кухне. Что сказать в заключение? Давайте я приведу вам две исповеди — одну бывшей «ласточки», другую — бывшего «ворона», в которых они достаточно откровенно говорят и о «прелестях» своей работы, и о том, как она кончается…

«Мы были знакомы со студенческой скамьи, и в неё был влюблён весь наш курс, — рассказывал об одной своей знакомой журналист Андрей Колобаев. — Она обладала неким загадочным шармом, экзотической внешностью, редкий мужчина мог устоять перед подобным сочетанием красоты и ума, столь не свойственным женщинам. Прекрасно знала английский и французский… Разумеется, у неё были и дорогие украшения, и респектабельные ухажёры с шикарными лимузинами к подъезду. Но все считали, что Тома даже им не по зубам…

И вдруг она исчезла. Бросила квартиру, институт. Просто испарилась. Кто-то говорил, выскочила замуж за американца и укатила, кто-то — зарубил, мол, ревнивый любовник…

Через несколько лет случайно выяснилось, что все эти годы жила она в Праге и с ней связана жутко интересная, по журналистским понятиям, история.

…Сидим в её небольшой квартирке в центре города. Тамара вовсе не изменилась, ещё больше похорошела.

— Почему я здесь? — спрашивает она. — Не поверишь. Я три года была агентом элитного отдела КГБ, занимающегося, как я это называла, „сексуальными диверсиями в отношении высокопоставленных сотрудников дипкорпуса“, то есть потенциальных шпионов. А потом просто сбежала… Надоели все эти дипломаты, атташисты, надоело давать на них постельный компромат. Что я, проститутка, что ли?!

Как я теперь понимаю, — продолжает Тамара, — глаз положили на меня давно и просто пасли. Однажды мне срочно понадобились деньги, и я понесла в скупку колечко с бриллиантиком — подарок одного поклонника. Вдруг ко мне подошла женщина и предложила за него цену вдвое больше оценочной. Я, конечно, с радостью продала. Короче, в тот же день я оказалась на Лубянке, где серьёзные дяди сказали: статья такая-то, спекуляция в особо крупных размерах. Восемь лет как минимум, и к бабке не ходи… Я плакала, умоляла простить. Но дяди объяснили, что Лубянка не детский сад, взяли подписку о невыезде и отпустили домой, предупредив, что уголовное дело уже заведено и меня вызовут.

На следующий день Тамара вновь оказалась в этом же кабинете. Перед ней положили папку с грифом „Уголовное дело № 9…“, где значилась её фамилия, и началась долгая, как теперь ясно, обработка с запугиванием зоной, истериками — словом, всё, как в советских криминальных боевиках… Разговор закончился тем, что, мол, существует один-единственный шанс „искупить вину“. Дело закрывают, в институт ничего не сообщают, но при условии — Тамара время от времени выполняет некоторые „деликатные“ поручения.

— Сразу предупредили, что для выполнения заданий, возможно, придётся вступать в сексуальную связь. А поскольку меня так капитально обработали, что это не только не позорно, а даже почётно — „помощь нашей несчастной стране в очищении её от вражеских шпионов“, — то я… согласилась. Конечно, смутило, что спасать Родину надо через постель, но другого выхода у меня не было. Не садиться же в тюрьму… Кстати, чтобы мои последние сомнения отпали, на Лубянке мне рассказали несколько историй, доказывающих, что и ЦРУ подобный опыт спасения Соединённых Штатов далеко не чужд.

Куратора-инструктора Тамары звали Антон Семёнович. Встречалась она только с ним и только в гостиничных номерах. Перед каждой операцией он вызывал её и инструктировал: репетировали легенду (кем она будет на этот раз), куратор подробно объяснял, где и с кем встретиться и с какой целью. Как правило, на первом этапе сценарий был один и тот же: войти в доверие, заинтересовать. Этапов на пути знакомство—постель могло быть сколько угодно, всё зависело от „сложности“ объекта.

— Первое задание оказалось самым лёгким. Антон Семёнович познакомил меня с известным писателем (который, как потом поняла, тоже был на крючке у КГБ). У того была назначена на вечер встреча в ресторане с пресс-атташе, скажем так, одной из стран большой семёрки.

По легенде я была журналисткой, пишущей о всяких географических путешествиях, писатель якобы случайно встретил меня в какой-то галерее и, поскольку мы давно не виделись, взял поужинать с собой. Задача: во время ужина заинтересовать пресс-атташе, но при этом не быть легкодоступной (хотя в постель я его затащить должна всё равно). Мы вели интересную беседу, договорились на следующий день пойти в Измайлово на вернисаж. Клюнул атташе.

После вернисажа он пригласил меня в ресторан. Но лишь на третьем свидании удалось заманить его на квартиру, где я якобы жила, и мы провели бурную ночь. На следующий день меня вызвал Антон Семёнович, я написала подробный отчёт. Больше никаких инструкций по этому „объекту“ не было, и я его никогда после того свидания не видела.

Тамара считалась одним из профессиональных и везучих агентов. Её звали Актриса. За годы работы ей приходилось выступать в роли художницы, жены крупного американского бизнесмена, специалиста по наскальной живописи и т.д. Однажды надо было скомпрометировать ценного дипломата, и Тамара в поликлинике дипкорпуса МИДа за неделю превратилась в массажистку экстра-класса…

Но случались и провалы. Как-то её послали в Таллин на симпозиум кардиологов и поселили в номере рядом с высокопоставленным чиновником-скандинавом, страдавшим сердечной недостаточностью. Влюбив его в себя, Тамара должна была заманить его в Москву, куда тот ехать не собирался. Для знакомства она должна была постучаться в его номер и попросить помочь открыть бутылку шампанского.

— Я всё сыграла как по нотам. Мы с ним выпили, разговорились на „сердечные“ темы. Я пустила в ход все свои чары. Но вышел прокол: скандинав оказался… гомосексуалистом.

Всего на счету Тамары около тридцати операций. О некоторых она отказалась рассказывать наотрез, так как, по её словам, „это до сих пор жуткая государственная тайна“ и она боится, что её „вычислят и достанут и в Праге“.

— А потом мне всё это стало поперёк горла. Я хотела иметь семью, детей. Да где уж тут — то уголовное дело как пить дать хранилось в моём агентурном досье. Чтобы „исчезнуть“, я сменила три квартиры. Потом и фамилию, фиктивно выйдя замуж, а при первом удобном случае рванула за границу. Сначала в США, теперь вот живу здесь. Вышла замуж, ребёнку уже пять лет. А прошлое вспоминаю, как страшный сон…»

Впрочем, если вы думаете, что только у «ласточек» бывают неприятности на работе, то глубоко заблуждаетесь. «Воронам» тоже бывает не из чего выбирать. Вот, например, какую историю рассказал однажды известный шпион Михаил Любимов. Для пущей секретности он называет объект именем известной актрисы Катрин Денёв. Однако, как вы сами скоро поймёте, до шарма кинозвезды мадам было далеко. Зато у неё имелись свои несомненные достоинства…

«Катрин Денёв явилась средь шумного бала и, конечно, случайно, но вспыхнула метеором, когда я узнал о её принадлежности к шифровальной службе (Эверест для любого разведчика, если, конечно, это не шифры индейцев племени лулу, хотя и их, наверное, для коллекции прихватит служба), — вспоминает Любимов и далее продолжает: — Действо разворачивалось на приёме, жар шёл от разгорячённых тел, пахло дымом и потом, давились у стола с осетром длиною с крокодила. Она уронила платок, как ни странно, я поднял (если бы знал о её профессии, ухватил бы зубами), затем разговорились.

Она не скрывала своих занятий, я похолодел от счастья, быстренько взял телефон и тут же отскочил в сторону, дабы не „светить“ сокровище наличием своего присутствия.

Несколько дней мучительного выжидания и необыкновенных фантазий (неприлично звонить сразу), наконец звонок из телефонной будки на окраине города, вкрадчивое приглашение на ужин. Неужели скажет, что занята? И конец мечтам о жар-птице, и снова Казанова пойдёт за плугом, разрыхляя сухую землю…

Но фортуна была милостивой, и вскоре, сменив несколько кебов, я ожидал Катрин у ресторана. На рауте в мелькании лиц я ухватил лишь туманный абрис прекрасной дамы, воображение подняло её до мадонны Рафаэля, в ней всё дышало очарованием, — видимо, мечты о шифрах рождают в душе нежность.

И когда из „пежо“ вышла неимоверно худая женщина, вдвое старше меня, с запавшими щеками, на одной красовалось пигментное пятно, чрезвычайно похожая на весёлые скелеты из мексиканских гравюр, с огромной копной крашеных рыжих волос, походившей на куст, внезапно выросший прямо из головы, я конспиративно содрогнулся.

Открытая улыбка и мутновато-тёмные глаза, покрытые на белках воспалёнными жилками, что наводило мысль о наркотиках, глаза выпирали из густо напудренного лица, как при базедовой болезни. О, если бы она была одета в какое-нибудь скромное платьице! Ан нет! Дорогое, с какими-то чёртовыми кружевами и вензелями, и с головы до ног усеяна бриллиантами!

Мы плыли в ресторан, и официанты превратились в окаменевшие столбы со сверкающими взорами — ведь не каждый день залетает такая странная пара.

Я чувствовал на своей спине буравящие рентгены, я слышал мелкие смешки: с кем пришла эта экстравагантная старушка — божий одуванчик? С единственным сыном? С верным братом? С партнёром по бизнесу? Да бросьте вы, наивные люди, это же дешёвка любовник, который срывает с неё дикую деньгу, бессовестный жиголо, эксплуатирующий богатых вдовушек! Бедняга! Ведь не так легко слушать каждую ночь, как грохочут её столетние кости… (Мой добрый знакомый из семейства Романовых, мило грассировавший и вспоминавший, что матушка не любила рестораны, ибо считала, что обедать на публике неприлично, даже гордился, что свободное от живописи время проводит в фешенебельном отеле „Дорчестер“, зарабатывая на жизнь у милых бабушек. Так что любой труд честен, и если кому-то нравится грохотание столетних костей, а костям нравится грохотать, то в этом, чёрт возьми, нет ничего предосудительного.)

Как я страдал! И конечно, не только от смешков за спиной, но и от потенциального риска — ведь наша картинная пара отпечатывалась в любых мозгах, что невыносимо для разведчика, всегда жаждущего быть незаметным, как кошка ночью.

Катрин блистала умом, жизнь прожила в одиночестве, которое чувствовала остро, особенно в чужой стране, отсюда и желание общаться с внимательным, чутким, живо реагировавшим на каждое слово советским дипломатом.

Политика её давно не интересовала, секретность приелась, и желание нормально общаться намного перевешивало обычные страхи контакта с русскими.

Первый ужин похож на собеседование с абитуриентом, когда важны и анкетные данные, и общий образ, и все видимые и невидимые детали, вспышки улыбки, хмурость лба, количество сигарет (курила Катрин нещадно, причём едкие „Голуаз“, я задыхался и пытался укрыться в дыме черчиллианской сигары), число прикасаний к рюмке („пьёт умеренно“ — это для агентурного дела), — словом, первый ужин проходил радостно, как фейерверк.

„Я впервые здесь, в столице, встречаю такого интересного человека…“ — это я, с оскалом белоснежных зубов, элегантный, как десять тысяч роялей, не забывший (к чёрту официанта!) наполнять бокал французским шампанским „Мумм“.

„Надеюсь, мы будем друзьями, знаете, я не люблю политику, хотя ею и приходится заниматься в посольстве…“ — это хитроумный Казанова, унюхавший настрой. „Я тоже…“ — „Хорошо бы, чтобы наши встречи остались чисто личным делом… Трудно всё объяснить, но тут в стране некоторые люди пытаются бросить тень на русских“ — это снова я, и это называлось первым элементом конспирации и ложилось в досье, облечённое в рутинную фразу: „Договорились не афишировать контакт“. Успех! Успех!

Я проводил её к „пежо“, поцеловал на прощание руку, стараясь смотреть мимо морщинистых тонких пальцев, унизанных перстнями и одуряюще пахнущих куревом. Через этот ад я прошёл мужественно, и на моей физиономии можно было прочитать только блаженство.

Помчался домой, ноздри мои раздувались от счастья, как у лошади. И действительно, блаженство! Что может быть радостней в жизни разведчика, чем появление перспективной разработки, да ещё шифровальщицы? Это как внезапное озарение, как „Я встретил вас, и всё былое…“ — и мир прекрасен, уходят дурные мысли, не тянет печень, отменно пищеварение, не мешает плоскостопие, в семье наступает благоденствие и согласие, и чета, не ссорясь, мирно выписывает шмотки по „Квелле“.

Дело завертелось — руби канаты сразу, пусть корабль уйдёт в густой туман, подальше от чужих глаз: не звонить, не писать, никому ничего никогда и вечно! Но как отойти от ресторанов, где все пялят глаза?

Ресторанная кухня ужасна (это вздыхал я в ресторане, готовя почву), и её не сравнить с домашними трапезами…

Иногда находили на меня поварские приступы, соблазнительные в условиях бездефицитного Запада: держа в руке кулинарную книгу, готовил даже паэлю по-валенсиански, смешивая поджаренный рис с дарами моря, — героическая симфония, после которой жена неделю выгребала из кухни грязь… „Как хочется вкусно, по-настоящему поесть, да и поговорить по душам, когда не мешают тупые официанты!“ — ныл я…

Вскоре Катрин, поняв дипломатические намёки, пригласила к себе домой, правда, принесла извинения, что терпеть не может готовить. Я в ответ всплеснул руками и посулил поджарить ей даже молочного поросёнка с гречневой кашей (интересно, как бы я его нёс в мешке?) и заодно почитать по-английски Томаса Стернса Элиота.

Дело не в интеллектуальном пижонстве, а в том, что интуиция подсказывала: на квартире придётся балансировать на канате без всякой сетки и поросёнком тут не отделаться.

Роль князя Мышкина, чуть-чуть не от мира сего, к тому же влюблённого в Т.С. Элиота, строгий Центр нашёл вполне уместной и по делу.

Первый визит я обставил пышно, в самом шикарном магазине набрал горы яств (ничего советского не брал, вдруг дворника охватит любопытство при виде неизвестной баночки в помойке?): какие-то неимоверные салаты, бережно уложенные продавцом в непромокаемые пакеты, несколько видов малосольной рыбы и два уже приготовленных нежно-розовых лангуста („Дело важное нам тут есть, без него был бы день наш пуст; на террасу отеля сесть и спросить печёный лангуст“ — Гумилёв), банка улиток вместе с набором раковин, куда их, голых, требовалось засунуть, замазав сверху укропным маслом перед тушением, и конечно же пара бутылок уже одиозного „Мумма“.

Не хлебом единым и не одними улитками с шампанским жив человек. Приволок я с собой и солидный альбом современной живописи. Тут мы галопом по Европам окунулись во все „измы“, чуть потоптались на русском авангардизме (я вещал, словно живописал и поддавал вместе с Малевичем и Татлиным). Затем выдал коронное блюдо: почитал отрывок из „Потерянной земли“ Т.С. Элиота, завывал тревожно и протяжно, как дог перед смертью.

„Витали странные духи, синтетикой тревожа (что-то она угнетена) и вдыхая запахи вокруг (жрать хочется), дрожали от волнения эфира и свежести, несущейся из окон (много курит), и пламя свеч напоминало великанов, бросалось на узорный потолок — там плавал мраморный дельфин…“

Катрин не настолько владела английским, чтобы всё ухватить (признаться, и я тоже), но с интересом наблюдала, как я закатывал глаза, хватал жарко ртом воздух, вздымал руку, словно трибун, — интеллектуальный дым стоял коромыслом, в ответ она пустила пластинку Гайдна, и после всех этих небесных высот любое сползание на грешную землю выглядело бы просто святотатством.

Не первый раз давал я концерты во имя Дела, бывало и похлеще. Однажды целый вечер играл Гамлета на пару с обаятельным цэрэушником Джорджем Листом (он дебютировал и в роли Офелии, и в роли Полония, и во всех остальных). Русская жена его Таня, бывшая ранее замужем за лидером адской организации „Народно-трудовой союз“ Поремским, грустно лицезрела, как пустеют бутылки с виски.

Джордж был прекрасный парень, мы дружили и заодно не забывали о взаимных услугах: я купил ему со скидкой болгарскую дублёнку в нашем посольском сельпо, он же отвалил мне к Рождеству несколько первоклассных американских индеек.

Я произвёл на Катрин впечатление существа поэтического и душевно хрупкого (все мы склонны ставить себя высоко, а других считать дураками), снова получил приглашение, снова — как в литературном салоне, и так повелось. В ход пошли сначала скромные, а потом более существенные подарки: к религиозным праздникам, ко дню рождения и просто так, от души. Впрочем, подарками я не баловал — Катрин не страдала меркантильностью, а КГБ щедростью.

Меж Элиотом и Гайдном прорывались ненавязчивые речи и о характере работы Катрин (тут меня уже поднатаскали на специфике шифровального дела, обозначили вопросы, своего рода пробные камни — если ответит, можно потирать руки, предвкушая, как набьёт тебе халвой рот начальство), шаг вперёд, два шага назад, как учили, осторожно, тише едешь, дальше будешь. Когда приходит на работу? Когда уходит? Не трудно ли вообще шифровать, чёрт побери? Вот уж никогда не сталкивался с этим! Представляю, сколько приходится писать и считать! Наверное, всё это очень сложно? Имеется шифровальная машина? А какой марки, если не секрет? (Секрет большой, тот самый оселок.) Марка швейцарская, значит, покупали в Швейцарии? Впрочем, послушаем Гайдна, какое совпадение, это тоже мой любимец. Шагай вперёд, весёлый робот, но не думай, что ты самый умный и Катрин ничего не понимает.

Прекрасно, что раскусила, великолепно, что рассеялся туман, это важный этап, теперь она знает, на что идёт.

Самое ужасное — это собираться домой и прощаться, возникала неловкость, слова и движения становились деланными и искусственными, губы стыдливо прикладывались, словно оправдываясь, к худой руке, и даже глаза убегали в сторону, чтобы не видеть иронической улыбки — шагай по канату, весёлый робот, прильни ещё раз к великолепной руке, чарующе улыбнись и, если можешь излучать, выпусти несколько частиц нежности, источи из себя теплоту, иначе будешь, виляя хвостом, смотреть на шифры, как лисица на виноград.

Я поднимал глаза, видел жуткую копну волос, красное пятно на щеке, и сердце замирало от ужаса, словно схваченное её костлявою рукою.

Постепенно Катрин привыкла к тому, что я подобен камню и предан лишь делу мира и человечества, что, впрочем, отнюдь не заморозило наши отношения.

Я уже много выведал о деталях её работы, на информацию она не скупилась.

Однако этого было мало, требовались шифры. И тогда, мило улыбаясь, я обратился к ней с просьбой: зачем, мол, отягощать наши дружеские беседы разными информационными вопросами, если гораздо удобнее дать мне ключ к чтению всей шифропереписки посольства?

Она как-то очень внимательно на меня взглянула и согласилась.

О звёздный час в жизни гомо сапиенс! Мировой рекорд спортсмена, последний удар кисти по полотну, финальная точка в романе века, открытие кванта…

Вышла, вышла, наконец, на небо моя звезда, моя судьба.

Комбинация была сложная, ибо никто не мог гарантировать безопасность, мне помогало несколько коллег, крутившихся на машине недалеко от места встречи (кодовая книга требовала перефотографирования).

Заброшенный полустанок, торчащий среди тёмного леса, тусклый свет на грязноватой платформе, каменная скамейка, холодившая спину. Хотелось молиться, чтобы она пришла, чтобы не сорвалось, чтобы улыбнулась и протянула пакет, или сумку, или целый чемодан.

Шум летящего поезда — это она! Всё точно по времени, быстро забрать шифры — и в машину, там тоже сейчас мандраж: а что если Катрин провокатор? А что если готова засада?

Как медленно подходил поезд, как тянулось время, один, два, трое вышли — сейчас выйдет она, о выйди же (так идальго заклинали выйти на балкон своих сеньорит), — трое прошли равнодушно мимо скамейки, я смотрел им в спины, я ненавидел и весь мир, и самого себя.

Поезд тронулся и скрылся, стук колёс удалялся, всё кончено, она не приехала, она подвела, наобещала, а потом испугалась, трепло. Мне не везло, проклятая судьба играла со мною, как ветер с мокрым листком, бегущим по платформе, он то прилипал, то отрывался. Катись, катись, зелёный лист, перелетай поля сырые и в горстку охладевшей пыли на полдороге обратись!

А может, она вынула из сейфа шифры, кто-то заметил, „стукнул“, её арестовали. Сейчас допрашивают и уж наверняка расколют. Или уже раскололи, и весь район оцеплен полицией, она наблюдает и вот-вот захлопнет мышеловку.

Какая обида, сколько потрачено сил, брошено кошке под хвост…

Что делать? Уходить? А что ещё остаётся? Следующий поезд через час.

Ребята в машине, конечно, промолчат, однако подумают: слабак. Проигравших не уважают нигде, и правильно делают. Проклятые бабы, все они капризны, ненадёжны, непунктуальны…

Я встал и уныло поплёлся с перрона в сторону светившихся домов, где курсировала наша машина.

„Ты куда? — Прямо из кустов. — Ты уже уходишь? Извини, я не успела на поезд, я взяла такси! (Боже, приехать на такси, это же ни в какие рамки!) Ты не волнуйся, я принесла! Я принесла, бери!“ (О счастье!) „Где такси?“ — „Прямо рядом!“ (Какой ужас! Нас увидит шофёр!) „Спасибо! — Схватил пакет, сердце выскакивало из груди. — Пока!“ — „Прощай, до завтра!“ Я обнял её, я целовал, целовал и вдруг почувствовал, что флюиды нежности забили из меня, как нефть из скважины, они летели в Катрин, она чувствовала это и сияла от счастья, я сам превратился в пульсирующую нежность, я целовал и целовал её на пустынной платформе.

Я вскоре уехал, она продолжала работать, я уехал, навсегда запомнив тот звёздный миг, уехал и больше никогда не видел её.

Почему она стала работать с нами? Почему пошла на риск? Ведь не ради омаров и „Мумм“, а те ничтожные подарки от нас составляли десятую часть её зарплаты! Денег не брала, считала это унизительным. Почему не боялась ни ареста, ни тюрьмы, ни расстрела? Почему помогала, хотя терпеть не могла ни коммунистов, ни Страну Советов? Загадка человеческой души.

Однажды мы встретились с коллегой, которому я передал Катрин на связь, сидели, пили кальвадос и трепались, и вдруг он вспомнил:

— Ты знаешь, старик, какой номер однажды отмочила наша бабушка? Когда я собрался уходить, она вдруг вскочила и подняла юбку: „Ты видел когда-нибудь такие красивые ноги?“

— И как ты реагировал? — спросил я.

— Сказал, что ничего подобного в жизни не встречал!

Я хотел посоветовать ему читать бабушке вслух Т.С. Элиота, но промолчал, чтобы не обидеть, — парень был ранимый и сам писал стихи».

Так заканчивает Любимов свой рассказ. А нам остаётся лишь посетовать на нелёгкую судьбу разведчика. Оказывается, даже на ниве Венеры им приходится трудиться отнюдь не удовольствия ради. Наверное, в таких случаях они предпочли бы сражаться на поле Марса…

Тем более что далеко не всегда им удаётся выступать в роли охотников. Иногда и их ловят на живую приманку, как миленьких. Вот лишь несколько тому примеров…

Александр Филатов, сотрудник советского атташата в Алжире, майор ГРУ, попался на «живца», как обычный смертный. Американцы начали его разработку ещё во время предыдущей командировки — в Лаос. Именно тогда они выяснили, что Филатов весьма падок на прекрасный пол. Однажды, когда он прогуливался по улице, рядом остановилась машина. Сидевшая за рулём симпатичная белая женщина предложила подвезти. Через некоторое время устроили как бы случайную встречу в магазине. Дальше — визит к даме, танцы, секс. На очередную встречу вместо красавицы иностранки пришёл сотрудник миссии США. Он предъявил майору фотографии бурной ночи и предложил раздать их коллегам.

Филатов, конечно, не согласился и в качестве выкупа за компромат за четырнадцать месяцев передал все списки резидентуры КГБ и ГРУ, годовой отчёт посольства и другие совершенно секретные документы. Был арестован в Москве, приговорён к пятнадцати годам лишения свободы. Освобождён в 1992-м.

Секретарь парткома Краснознамённого Института разведки имени Ю. Андропова полковник Владимир Пигузов, владевший всей секретной информацией о выпускниках, в 1974 году в Индонезии сломался на местной красотке и почти десять лет работал на ЦРУ. Трудно даже представить, какую огромную картотеку сумели оставить его «владельцы» из ЦРУ. По слухам, распространившимся потом в Ясеневе (база Службы внешней разведки России), гуляя по вечерам с собакой, полковник передавал сведения об учащихся по рации, спрятанной в её ошейнике. Взяли его лишь благодаря Олдричу Эймсу. Расстрелян.

Известно, что на женщинах погорели и Родину предали подполковник вашингтонской резидентуры ПГУ КГБ Борис Южин (осуждён, амнистирован в 1992 году), сотрудник отдела военно-политических проблем Института США и Канады АН СССР Владимир Поташов (завербован в Вашингтоне, впоследствии осуждён, амнистирован в 1992-м). Работник советского посольства в Боготе дипломат Александр Огородник был соблазнён агентом-испанкой (см. фильм «ТАСС уполномочен заявить» по сценарию Юлиана Семёнова). Отравился.

Этот список можно было бы множить и множить. Да наша книга уж кончилась… Так что продолжим разговор как-нибудь в следующий раз. Благо, что тема неисчерпаема…

Примечания

1

Крупской. — Примеч. авт.

2

Летняя школа революционеров. — Примеч. авт.

3

Фрагмент из книги Д. и Е. Ивановых «Грехопадение Билла Клинтона».

4

Светлана Аллилуева — дочь Сталина. — Ред.

Content

БИТВЫ, ВЫИГРАННЫЕ В ПОСТЕЛИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

СЕКС И ПОЛИТИКА

ЕГИПЕТСКАЯ БЛУДНИЦА

ТРИ ПОБЕДЫ НАПОЛЕОНА

«КАПИТАЛ» И МОНА ЛИЗА

ЖЕЛЕЗНАЯ ЖЕНЩИНА

ДУЧЕ И КЛАРА

ЭВИТА И ПЕРОН

ЛЮБВЕОБИЛЬНЫЙ ФАРУК

«ВЕЛИКИЙ КОРМЧИЙ» И ЕГО ТАНЦОВЩИЦЫ

JFK — НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПЛЕЙБОЙ

МОНИКА И БИЛЛ. ХРОНИКА СЕКС-СКАНДАЛА

СЕКС-ШПИОНАЖ В ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЦЕЛЯХ

…БЕЗ ПЛАЩА И КИНЖАЛА. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОГО РАЗВЕДЧИКА

ДЕЛО АЛЬФРЕДА РЕДЛЯ

«ОКО ДНЯ»

ПОЛЬСКИЙ КАЗАНОВА

ЖАВОРОНОК

ИСТОРИЯ ЛУИЗЫ

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА

ТАЙНА «ОЗДОРОВИТЕЛЬНОГО КЛУБА»

ВЫНУЖДЕННОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЭЖЕНА РУССО

СЛУГА ДВУХ ГОСПОД

УМЕЛЬЦЫ ИЗ КГБ

ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ, ЕГО ЖЕНА И ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ

СЕКС-ШКОЛА ЛИДИИ К.

«СТЕРВЯТНИКИ»

СЛАДКАЯ ЗАПАДНЯ

РОКОВАЯ ТЕНЬ ЧЕ ГЕВАРЫ

ИСКУШЕНИЕ КОНТР-АДМИРАЛА

ДЕЛО ПРОФЬЮМО

«ГОЛУБОЙ» ВАССАЛЛ

ИСТОРИЯ МОРИСА ДЕЖАНА

ДЕЛО КУРТНИ

КАК ПРОСЛУШАТЬ ПОСОЛЬСТВО США?

ДОСЬЕ АГЕНТА ПРОЩАЙ

ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

Примечания