Жиров Андрей Сергеевич

Отмщение

Аннотация:

Меняются эпохи, но жернова войны по-прежнему безжалостно перемалывают судьбы стран и народов. И вот теперь, когда рычаги управления страшной машиной в руках невиданного доселе противника, кажется, что уже не осталось шансов. Сумеет ли угодившая между шестерней горстка храбрецов, дерзнувших принять вызов, совершить невозможное? Или это - шаг в бездну? Пусть победа далека и невероятна, но любовь и воля оставляют им главное право человека: "Не поддаваться. Никогда". Проходя через испытания, переживая потери, преодолевая километры изнурительного марша сквозь неизвестность, бригада в итоге добирается до секретной военной базы "Алатырь", скрытой среди скал и льдов Таймыра. Откуда, перевооружившись, десантники выступают в новый поход - уже не отступая, но целя в жизненно важный опорный пункт врага - на Новосибирск.

Неподдающиеся.

Книга 2 - Отмщение.

Часть 5 - Излом.

Глава N1 - Ветлуга, Толстиков, Белозёрский. 06.34, 12 ноября 2046 г.

Сегодня пустынные коридоры подземного города казались особенно заброшенными - так, что оторопь брала. Рассчитанный на проживание полутора десятков тысяч человек объект "Алатырь" пустовал большую часть существования. Пять сотен человек персонала - число постоянно колебалось из-за специфики режима, но в целом за порог статистической погрешности показатель не выходил - вот и все, кто занимает малую часть настоящего "несуществующего" города. А город действительно большой - не поселок, не деревня. Самый настоящий научный оплот, цитадель. Пятнадцать этажей, вырубленных в скальной породе, с боем отвоеванных у природы. Тысячи квадратных метров: цеха, лаборатории, склады, жилые помещения. Это помимо собственных трех собственных электростанций и одного законсервированного атомного энергоблока. И всё это - спит крепко, беспробудно в ожидании рокового часа. Которого надеялись не дождаться, но который все же наступил. И теперь руководству приходится лично - за неимением свободных рук - заниматься ревизией и расконсервацией помещений. Готовить город к приему потенциальных поселенцев.

Отчаянно выстукивая каблуками по плитке бесконечных коридоров, лестничных пролетов и комнат, директор промышленной секретной базы "Алатырь" Галина Викторовна Ветлуга лично осуществляла работы по "разморозке" базы. Причем без всяких скидок на должность и звание - навьюченная инструментами нещадно.

Ни возраст, ни хрупкое телосложение помехой работе не были. Да и разве можно всерьез говорить о сорока годах как о возрасте? Конечно, не школьница и давно не институтка - но ведь жизнь кончается на двадцати пяти только в представлении излишне максималистских подростков. А ведь именно плечи зрелых, опытных людей, по-правде говоря, и держат мир.

Да и не было у Галины повода жаловаться на судьбу: чем, чем, а внутренней энергией и красотой наделила сполна. От отца - сибиряка, мощного душой и телом, Ветлуга унаследовала нечеловеческую работоспособность, трудолюбие и железное здоровье. От матери, миниатюрной смуглолицей восточной красавицы - черные смоляные глаза очаровательной миндалевидной формы, воздушные прямые локоны каштановых волос, тонкий стан и греческий профиль. С самого детства краем уха от многочисленных дядьев и тетушек Галя слышала пересказы историй о матери.

За Умидой бегало множество поклонников - ухаживали, признавались. Но сердце гордой красавицы оставалось непреклонным. И подобрать ключи смог лишь широкоплечий светловолосый урус. Отец Галины служил в Самарканде срочную, там встретил Умиду, оттуда и забрал жену в Новосибирск. И возлюбленная - до того совершенно своенравная, независимая, - согласилась бросить семью и уехать в далекий неведомый край, представлявшийся из теплого края солнца, заснеженными мрачными просторами, где вечный снег и непролазные леса, куда ни обрати взгляд.

И вот теперь жизнь занесла Галину еще дальше на Север - на самую дальнюю оконечность России. Начиналось издалека - жизнь крутила, обводя кривой дорогой. Миниатюрная восточная красавица, рано ставшая сиротой, с успехом закончила школу. Дальше дочери офицера по квоте обеспечили место в военной академии. Дело оказалось сложным, но девушка не сдавалась. В крови Гали не было привычки пасовать перед трудностями. Вопреки предрассудкам девушка самоотверженно вгрызлась в учебу, вскоре удивив успехами как преподавателей, так и сокурсников.

После по распределению Галю направили в Красноярский край, на стройку новой военной базы. Изначально руководство планировало направить лучшую выпускницу в Москву, но здесь уже второй раз в жизнь девушки вмешалось НКГБ. По личной просьбе начальника областного отделения вместо столицы Галина получила распределение. И, надо сказать многие сочли бы его скорее наказанием.

Но девушка уже успела отвыкнуть от слез и жалоб. Ни словом, ни жестом не выразив недовольства, лейтенант Ветлуга отправилась на восток. Там с азартом, энергично принялась за работу... Дальше испытания следовали одно за одним всё сложнее и сложнее. И ни разу Галина не дала повода для сомнений или упрека.

В итоге чуть меньше десяти лет назад Ветлуга очутилась в "Алатыре". Вначале - в качестве рядового сотрудника. Но постепенно, благодаря неожиданной даже для местных работоспособности, энергичности, сумела по достоинству занять пост директора объекта. И получила погоны генерал-майора в придачу.

Но ни звание, ни должность не являлись самоцелью - просто качественно выполненная работа для Галины всегда являлась непременным условием жизни. "Если работать - то работать на совесть, работать хорошо!" - совершенство - единственный стандарт, который признавала Ветлуга. И, как истинный ревнитель дела, не брезговала для общей пользы никакой работой. Оттого и занялась лично "разморозкой" нижних этажей базы.

Хотя, справедливости ради следует признать, что все без исключения подчиненные не отставали: ни в навыках, ни в званиях. "Алатырь" отнюдь не повторял распространенную иерархию военных объектов - с многочисленным рядовым составом. Здесь в полном объеме представлялась, можно сказать, квинтэссенция армейской элиты. Ни у одного человека не было звания ниже майора и меньше двух докторских степеней. Помимо работоспособности для отбора требовалась не только лояльность, но и высокие профессиональные навыки, мощь интеллекта. При том, что каждый доктор и профессор в итоге помимо специализации в нужный момент должен быть готов чинить проводку, разбирать завалы, чистить канализацию или отстреливаться от врагов лежа в снегу.

Тем ценней, что при общей напряженности, неизбежно возникающих в среде умных людей, отягощенных часто тяжким грузом амбиций, сложилась на базе обстановка довольно мирная - и даже демократичная. Перед делом равны всё. Исповедовался и важный принцип разведки: "Каждый имеет право голоса - для пользы дела".

Однако сегодня работа не ладилась. Даже, можно сказать, с навязчивым упорством валилась из рук. Хотя и оправдание достойное. "Разморозка" базы ведь случилась не просто так - по секретному телеграфу от других объектов и по редким обрывкам внятного эфира пришли страшные новости: "Началась война!" Пускай до того очевидные наблюдения свидетельствовали о том же - человек таков: пока есть возможность верить в чудо - будет верить: свято, непогрешимо, истово. И только перед лицом неопровержимых доказательств отречется.

Известия о войне - причем не обычной, а иной, ради которой и создан "Алатырь" вместе с собратьями - до глубины души поразили людей. Часто придуманным историям характерна железобетонная стойкость характеров. Подобная модель мировоззрения накрепко затаилась в сознании людей. И, наверное, напрасно. Детям и безусым юнцам простительна небрежность - ещё не сложилось понимание, нет страха потерь, предчувствия боли. Но мимо остальных удар не проходит. И прежде всего целю становятся женщины и военные. Первые по-природе гораздо более открыты, искренни в чувствах - кроме того, кому как не им знать истинную цену взращенной жизни? И кто посмеет упрекнуть в неискренности жалость не только за свою, но и чужую боль в женском сердце?

А военные, пускай не всегда отличаясь нежностью души, обладают иным преимуществом - знанием. Слишком хорошо они представляют, что значит война. И тем более - ЭТА война. Именно ради борьбы десятки лет лучшие специалисты работали на упреждение. Именно благодаря работникам закрытых баз разработаны секретные протоколы для разных сценариев развития события. Именно здесь выковано оружие - если не победы, то борьбы. И здесь же с ещё большим упорством ковался щит Родины.

Да, военные понимают, что произойдет: диктат непознаваемого и недостижимого разума. Сожженные и вымерзшие города, эпидемии, моры и голод... Технократическая катастрофа вперемешку с беспощадной мировой резней. И человечество, безжалостно отброшенное к временам средневековья. Человеку укажут место у подножия трона, наденут на цепь с ошейником. И больше никогда не снять оков второго рабства. Которое грядет - уже стучится в двери.

Все ужасы прошлого, вся кровь и страдания бледнеют перед грядущим бедствием. И всё, что осталось для борьбы - сами люди. Именно им предстоит побеждать. Не примитивным танкам и самолетам, не автоматическим винтовкам. Потому, что против этого врага оружие бесполезно - любое. Военные понимают - не говорят, не произносят вслух, боясь спугнуть грубой речью хрупкую удачу - но понимают: оружие, базы - лишь символ. А победа принадлежит только сердцу, открытому для борьбы, удар нанесет рука дерзновенного, а не меч, легший в ладонь.

Военные знают: человек способен бросить вызов - такова его природа - даже тому, кого не может победить. И добиться невозможной победы. Это тяжелое знание хуже петли на шее. Ведь силен страх в душе - да не только страх, здравый смысл. Подсказывающий знающим: "Мы - смертники. Наш билет - в один конец. Победить или..." Но, сохраняя сомнения в душе, военным приходится вести за собой людей...

Галина же по странной прихоти судьбы объединяла в душе оба тяжких бремени. Пускай на людях, по упрямости характера и должностной ответственности, генерал-майор Ветлуга и сохраняла маску непроницаемости, по-правде страдала не меньше. Вдвойне обидно осознавать, что маску-то большинство воспринимало как истинное лицо. Последним - и наиболее болезненным - подтверждением оказался сегодняшний утренний случай. Две сотрудницы о чем-то переговаривались тайком - Ветлуга не слышала с противоположной стороны коридора. Хотя догадаться не сложно: все люди. Новости в последние два дня почти не доходили - и от того на душе становилось особенно скверно. Мужчины изо всех сил выдерживали характер, ни словом ни жестом ни кажучи слабость. А вот женщинам приходилось тяжелее. В конце концов, если дети для сотрудников режимного объекта были явлением редким, то уж родня присутствовала практически у каждого. И что прикажете делать? Нельзя обвинять человека в наличии души - которая не механизм и не птица, чтобы всегда подчиняться железным рамкам.

Наверняка тогда, утирая тайком слезы, двое и делились женским горем. Галине даже показалось, что слышит тихие всхлипывания. В этот миг Ветлуга, поддавшись душевному порыву, решила наплевать на сложившийся стервозный образ, не сдерживаться больше официальными рамками и попросту посочувствовать подругам по несчастью. Но стоило только Галине приблизиться, как разговор мгновенно стих - как отрезало. Заслышав звонкие удары каблуков о кафель, сотрудницы опасливо заозирались по сторонам. Заметив начальницу, немедленно замолчали, изобразив на лицах непроницаемое выражение. Конечно их с головой выдавали покрасневшие глаза, припухшие носы, но Галина, раздосадованная, предпочла молча пройти мимо. Ограничившись резким кивком. Девушки ответили тем же.

Пересекши коридор, поспешно сбежав через пару пролетов и галерею, притворив за спиной тяжелую бронированную дверь, Галина не выдержала. По пути ещё сдерживалась, а сейчас прорвалось. Чувствуя себя совершенно несчастной, женщина бессильно опустилась на корточки, обхватила колени руками и тихо заплакала. Сильным тоже тяжело. Особенно - по прямому сильным...

Опасаться свидетелей не было нужды - ключи от замороженных уровней были пока только у трех человек на базе. А дверь - помимо брони - как и каждая на "Алатыре", обладала абсолютной звукоизоляцией.

Так что Галина с полной самоотверженностью позволила себе не стесняться. Обида, долгие месяцы копившаяся в душе, наконец перехлынула через край. Злые слезы текли, никак не желая униматься. Именно в таком виде её и нашел генерал Толстиков. Илья Сергеевич... Илья...

От этих воспоминаний лицо Галины озарила невольная улыбка. Илья Толстиков оставался одним из немногих на базе, кто знал генерала-майора Ветлугу не только как директора, но как обычного человека. И почти единственным, кто не "получил" знание, а, что называется, взял сам...

Невольно погрузившись в воспоминания, Галина сама не заметила, как быстро пролетели несколько часов. Захлопнув, последнюю дверь Ветлуга наконец облегченно вздохнула, поудобней перекинув на плече сумку с инструментами. А ведь впереди предстоит ещё планерка по результатам расконсервации объекта.

"Не привыкать!" - Галина решительно встряхнула плечами. От резкого движения прямые локоны русых волос взвились словно крылья. Решительно притопнув для бодрости, "директорша" решительно направилась на выход. Теперь, когда настроение более-менее выровнялось, даже пустынные коридоры перестали казаться угрюмыми. Легко преодолев - почти пробежав обратный путь, Галина прикрыла входную дверь на этаж, заперла на ключ и, перепрыгивая через ступеньки, буквально взлетела наверх...

... К этому времени Толстиков закончил собирать данные. Не отвлекая подчиненных от работы, Илья Сергеевич лично - разминочной трусцой пробежался по отделам. Не стесняясь должности и звания. Там приходилось аккуратно извлекать из творческого процесса начальников, чтобы получить заветные сводки. Частенько прикладывая кого словом, а кого и не только, чтобы вывести из творческой нирваны в более-менее адекватное состояние. Никакой свободы творцам - бюрократия-с, издержки профессии... А, поскольку из-за войны на объекте натуральный аврал, ранимые души творческих личностей вполне себе не сдерживались и отвечали на притязания начальства отборной, замысловатой грубостью. В общем, пробежка нескучная.

Но вообще, конечно, особых зверств не случалось - на "Алатыре" сложилась обстановка, наиболее располагающая к творчеству и весьма ценимая начальством. Да и в то же "начальство" отбирались не какие-то заезжие, а свои, уже привыкшие к смещенной расстановке приоритетов: творец важнее бюрократа, а результат - репутации. Возможно, высоким результатам, изобилующим открытиями, прорывами, новаторскими разработками "Алатырь" обязан высокой не столько концентрации гениев, сколь банальному (но так до обидного редкому) умению коллектива самостоятельно наладить рабочий процесс.

Да и разве трудно вместо разведения бюрократической волокиты заняться делом самому? Толстиков вообще не понимал, почему в таком загоне у всяческих начальничков, начальников и тому подобных директоров работа с людьми? Добро, если ты от зари до зари словно каторжный корпеешь над планами, проектами и прочая, прочая, прочая... Когда времени нет банально подняться с места, голову повернуть - тут и заикаться не стоит о пренебрежении. Но уж чересчур часто Илье ещё до перехода на "Алатырь" приходилось видеть классических кабинетных обитателей. Единственной заботой которых оставалась имитация бурной деятельности да сохранение важного вида на рыхлой физиономии. Да! И конечно же перекладывание бумажек - с умным видом. Под разговоры о "модернизации", "развитии" и "ура-вперед!"

От этих воспоминаний Толстиков лишь грустно усмехнулся. Увы, люди стали постепенно забывать: работа начальника это прежде всего работа с людьми. И даже не с позиции организации коллектива таким образом, чтобы обеспечить максимальную отдачу. Подобный подход грешит пороком: в апогее такая политика грозит стать совсем бесчеловечной - направленной на бездушное "выжимание" ничего не подозревающих людей до капли с последующим пренебрежительным избавлением. Нет, так тоже нельзя. "Начальник" - от директора до генсека - не иная раса, не особый подвид человека. Если он забывает, что работает в первую очередь ради блага людей - в идеале всех, без исключения - то это плохой начальник. Скажем прямо - хреновый.

Романтично, наивно? Да. Можно подумать, что сейчас плохо, а раньше был золотой век. Не был конечно. Ошибочно? Нет. В это Толстиков верил свято. Пускай подобное мировоззрения и страдает излишним максимализмом - это Илья Сергеевич четко понимал, не строя иллюзий. Но, с другой стороны, нет развития без стремления к лучшему. Без идеального - такого идеального, чтобы наивное, невероятное, недостижимой. И непременно искреннее. Чтобы хоть зубами, хоть тушкой, хоть чучелом - но стремиться к нему. Каждый день, каждый вздох, не смотря ни на что. Если человечество навсегда завязнет в возрасте мелкого капризного ребенка, то судьба его будет чрезмерно трагична. А ведь сейчас именно так и происходит. Чем отличается принципиально человек, обеспокоенный лишь собственным благополучием от эгоистичного пятилетнего малыша? Лишь связностью речи и объемом потребностей. А начальники - лишь неизбежное следствие общего уровня взросления - самый яркий индикатор.

"Да... - подумал Толстиков. - Несмотря на успех дела революции, несмотря на победное шествие нашей Идеи, все-таки нам ещё предстоит долгий путь... Всем нам предстоит сложный, мучительный рост - с ломкой стереотипов, расширением мировоззрения, изменением понимания между словами "хочу" и "должен"... Сумеем ли пройти, выдержим?" И сам себе ответил в очередной раз: "Сумеем, выдержим! Не может быть иначе. Даже верить подобному не хочу! Нет горизонтов, за которые невозможно заглянуть! Нет вершин, где нас не будет! Нет преграды, сильнее человека! Если сами захоти - искренне, беззаветно - сможем... Все сможем!"

Погруженный в мысли, Толстиков не заметил, как при входе в кабинет директора от души столкнулся с коллегой - Рафаэлем Леонидовичем. Второй заместитель, точно так же витая в облаках, поспешал на доклад. Фактически, Толстиков обязанности заместителя Ветлуги не совмещает, а делит на пару с генералом Рафаэлем Белозёрским. Каждый заведует определенным кругом вопросов: если для Толстикова характерны конкретные разработки и бытовые вопросы, то Рафаэль Леонидович акцентирует усилия на материях высшего порядка - идеях, теориях, планах... Парит, так сказать, в трансцендентальных далях.

Неудивительно, что подобная полярность интересов невольно способствовала возникновению слабых оппозиционных токов между генералами. Свою долю внесли и банальные внешние особенности. Илья Толстиков, вопреки фамилии толстым все же не был. Хотя... Отдавая, скрепя сердце, дань правде, некоторая грузность в комплекции присутствовала - разве что некоторое оправдание давал рост под два метра. Лицо прочно несло отпечаток малоросской крови: слегка тронутая смуглым загаром кожа, широкие, мощные скулы, выдающийся вперед подбородок, вечно лукаво прищуренные темно-карие глаза. И довершает картину густая шапка волос - всегда аккуратно и коротко постриженных.

Белозёрский во многом казался противоположностью - за исключением высокого роста. Со стороны Рафаэль представал натуральным, рафинированным воплощением салонного интеллигента времен 19-го века. Эдакий светский лев. Всегда аккуратно уложенная густая грива русых волос, спадающих до плеч. Твердый, пронзительный взгляд ледянисто-серых глаз, постоянно выцеливающий жертву. Чуть вытянутое лицо с до нарочитости правильными чертами, тронутутыми скрытой суровостью, исполнено внутренним аристократизмом, чувством достоинства.

Продолжением естественных черт стали и привнесенные: одежда казалась очередным полем противостояния между генералами. Если Толстиков предпочитал свободные рубашки, водолазки или свитера в паре с джинсами - изредка брюками, то Белозёрский в любой обстановке оставался образцом подчеркнуто официального стиля: строгая черная тройка в редкую полоску, начищенные до блеска ботинки, а на шее либо аккуратный платок, либо галстук-бабочка. И такой образ Рафаэля отнюдь не вызывал смешков или неодобрения коллег - даже "за глаза". Подобная вычурность, свойственная скорее давно минувшей эпохе, причудливым образом дополняла образ, составляя в итоге целостную, неделимую картину - этакую монаду. Скорее непонимание могло вызвать, если бы однажды генерал стал выглядеть иначе. Ещё бы и тревогу умудрились поднять.

В качестве последнего штриха, ставшего по мнению Толстикова венцом противостояния, стала сама Галина. Непроницаемую броню Белозёрского преодолеть сложно - Илья Сергеевич не знал правдоподобна ли подобная крамола вовсе. Но косвенные свидетельства налицо: после недавно вспыхнувшего служебного романа между Ветлугой и Толстиковым, редкие доселе открытые споры между генералами стали возникать очевидно чаще. Хотя, несправедливо умолчать: Толстиков в силу желчно-ироничного, пускай и весьма добродушного - порой до инфантильности - склада характера, не упускал случая подцепить Рафаэля на явную колкость - совершенно невинную со стороны...

- Добрый день, Рафаэль Леопольдович, прошу простить за невнимательность, - Толстиков успел среагировать первым - легко отступил на шаг и указал приглашающим взмахом на дверь. - Проходите товарищ генерал...

- Не стоит, Илья Сергеевич, - Белозёрский автоматически спрятал за спиной папку с документами. На бесстрастном лице скользнула небрежная ухмылка. - Вы, полагаю, больше торопитесь... По личному вопросу.

"Язва..." - ухмыльнулся про себя Толстиков, а вслух ответил:

- Не понимаю, Рафаэль Леопольдович, - для большей эффектности генерал даже придал лицу выражение искреннего недоумения, щедро сдобренного уязвленным самолюбием. - И мне отчего-то кажется, что в предыдущей реплике сокрыт явно негативный подтекст.

- Помилуйте! Вы говорите так, словно это что-то плохое, - Белозёрский прекрасно понимал: Толстиков намеренно валяет дурака. Ну и сам не упускал возможности. Благо в остроте ума и языка конкурентов Белозерскому ещё поискать. Хотя, по-правде иногда столь явное противоречие между формой и содержанием раздражало до крайности. Формально Илья находится в безупречной позиции: ни единого компрометирующего свидетельства связи с Галиной нет - все данные лишь на уровне слухов и косвенных свидетельств. Но уж Рафаэль - как, впрочем, самые проницательные из персонала базы - слепым не был. Однако прямым текстом указать на собственные домыслы он не мог - подобная бестактность неприемлема для воспитанного человека. Зато намеками... Впрочем, после ответа Толстикова, Белозёрский понял, что невольно сам забрался в тупик: любой ответ изначально будет содержать уязвимую точку. И уж Илья-то нанести удар не преминет.

"Значит, - решил Рафаэль, - нужно говорить твердо, решительно!"

- Да и полно те, Илья Сергеевич! - с вальяжной небрежностью усмехнулся Белозёрский. - База буквально исполнена разговорам о ваших чувствах к Галине Викторовне...

- Рафаэль Леонидович! - Толстиков подобного ответа ожидал и подготовился заранее. Илья понимал, что в условиях, куда загнал себя Рафаэль, очевидным рецептом является выдерживание марки до конца - ибо уходить молча не в стиле генерала. Все же СССР не Хмурый Альбион. - Не ожидал - только не от вас! Ну если молодые дамы способны обсуждать в нашем вынужденно провинциальном медвежьем углу слухи - это ещё куда не шло: в конце концов молодости присуща и простительна легкость мыслей. Но вы - вы! Уважаемый человек. Генерал! Наследник аристократического рода... - тут Толстикову пришлось особенно приложить усилия, чтобы не расхохотаться. - ... оперируете слухами! Нет, Рафаэль Леопольдович - от вас я подобного не ожидал...

Белозёрский стоял молчаливый и угрюмый. Достойного ответа в голове никак не складывалось - и виной здесь оставался предательский выпад Толстикова, безошибочно поразивший цель. Больше всего Рафаэля раздражали две вещи: когда его называли дворянином или аристократом и когда искажали фамилию, пренебрежительно подменяя "Ё" на "Е". Тут уж на дерзновенного смельчака переносилась совокупная тяжесть всей острословной бронебойной эрудиции Рафаэля. В такие моменты сдерживаемая Белозёрским язвительность радостно срывалась с цепи и, подобно ядовитой ехидне, набрасывалась на обескураженную жертву. И редко кто сумел уйти от сокрушительного поражения - сухим же и вовсе не удавалось никому.

Но сейчас Белозёрский вынужденно молчал, припечатанный тяжестью аргументов, неспособный ответить резкостью - в подобном случае это лишь окончательно обозначит полный и окончательный разгром. Хотя кого винить? Сам же себя и припер к стенке... Стыда, впрочем, Рафаэль не испытывал - скорее досаду, смешанную с уважением к достойному игроку. При всей частой мелкой склочности общения, Белозёрский никогда не считал Толстикова противником - и потому не испытывал негативных эмоций. Скорее подобную колючесть взаимоотношений можно отнести на счет обычного ребячества. В конце концов, самозабвенное бахвальство свойственно отнюдь не только подросткам. Что говорят о разнице между ребенком и солдатом - оно ли не применимо и к генералу? Да и чем развеять монотонную рутину бесконечно похожих будней?

Свято исповедуя правило, что даже на дно следует идти с гордо поднятой головой, Белозёрский уже готов был броситься в проигранную схватку с новой репликой. Но партия невольно завершилась раньше времени. Незамеченная мужчинами Ветлуга буквально выросла из-под земли.

Не говоря ни слова, Галина с явным почти что материнским укором окинула взглядом сначала Рафаэля Леопольдовича, а затем - Толстикова. Раззадоренные генералы разом поникли, смутившись. Вернее, искреннее смущение испытал лишь Белозёрский - Илья лишь изобразил правдоподобную гримасу. Самым тяжелым для Толстикова оказалось не расхохотаться в этот момент.

Ветлуга, уловив фальшь, в свою очередь предпочла промолчать. Сделала вид, что вполне довольна результатом экзекуции. Привычными, скупыми движениями провернула в замке сначала первый ключ, за ним - второй и третий. Когда с борьба щеколдами окончилась, уверенным толчком Галина распахнула дверь. Та, несмотря на массу - несколько центнеров армированной листовой стали! - и сложную систему герметизации, скользит легко: ни единого скрипа или шороха.

- Ну, что стоим? - приподняв бровь, говорит начальница с ухмылкой. - Входите уж... Баловники...

Переглянувшись, двое мужчин одновременно боком протиснулись внутрь. На лице Белозёрского явно читается недовольство - и Толстиков, желая закрепить успех, совершил последний ход. Уже почти переступив порог, Илья запнулся и картинно сверзился на ковер. Дополнительным штрихом плавно разлетевшийся ворох бумаг из папки. Откровенная симуляция, но Галина не заметила. С её точки зрения вполне очевидна грубая игра.

Белозерский вначале совершенно естественно с полным непониманием недвижно наблюдал за падением. Изображая невольно подобие персонажа гоголевской немой сцены. Но, замечая секундный проблеск злорадного торжества в глазах Толстикова, прочитывал ситуацию мгновенно. И вновь генералу единственное, что осталось - бессильно скрипнуть зубами.

- Илья Сергеевич! - всплеснув руками, Ветлуга поспешно с искренней озабоченностью подбегает к Толстикову. На лице поверженного - самострельного - генерала уже нет и тени коварства. Совершенно искренняя маска неловкости пополам с досадой. - Как вы? Вам помочь!

Пока Галина на пару с Толстиковым собирала разлетевшиеся по кабинету документы, тот украдкой, в качестве последнего удара, вновь бросил на Белозёрского насмешливый взгляд. Так, что генералу просто нестерпимо хотелось несимметричного ответа. Но между тем Ветлуга успела, негодуя, упрекнуть:

- Рафаэль Леопольдович! Ну как ж вы так! Ведь не маленькие уже - зачем всё это озорство?

Белозёрский, уже не в силах сдерживать эмоции, раздраженно бросает в ответ, чуть ли не задыхаясь от возмущения:

- Галина Викторовна! Да ведь это все гнусная инсинуация! Он же сам все подстроил!,..

- Стыдно, Рафаэль Леопольдович, - неодобрительно покачивая головой, отвечает Ветлуга.

- Да вы посмотрите сами: бесстыжий взгляд, ехидная ухмылка!...

- Илья Сергеевич... - Галина пристально всматривается в лицо Толстикова. Тот какое-то время борется, но вскоре теряет самообладание. Уже через пару секунд заходится в радостном хохоте. Беззаботно откинув голову назад, рассевшись прямо на полу, Илья смеется, чуть ли не обнимая руками живот.

Белозёрский и Ветлуга пытаются бороться, но поражение предопределено - неизбежно. Первым сдается Рафаэль. Ни следа от былого раздражения - кривая ухмылка, коварно просочившаяся сквозь напускную маску недовольства расцветает искренним смехом. Наконец не выдерживает и Галина: за официальной строгостью слов не скрыть искрящейся радости.

- Илья Сергеевич! Рафаэль Леопольдович! Да что же это, в конце концов?! Ну что вы здесь устраиваете представления! - в картинном возмущении женщина раздраженно бросает подобранные бумаги на пол. С независимым видом поднимается, направляясь к рабочему столу. Но обоим генералам ясно видна предательская улыбка.

Толстиков, продолжая смеяться, поспешно и вполне споро подбирает с ковра бумаги, сортируя по ходу и засовывая в папку. Белозёрский, тем временем с комфортом усаживается в кресле по правую руку от начальницы. На привычном месте первого зама. Маленькая, но откровенная месть... Уверенными жестами, словно фокусник, генерал извлекает из хитро взятой всевозможными защелками папки документы. Искомое после в ведомом лишь владельцу порядке причудливым пасьянсом ложится на стол.

Управившись наконец, Толстиков между тем наконец поднялся с пола. Наскоро - больше дурачась - отряхнувшись, неспешно проследовал к столу. С шумом отодвинув кресло, уселся напротив Белозёрского. Папка, брошенная на лакированную столешницу с возмутительной небрежностью, издав тихий хлопок, насторожено замерла.

- Что, Рафаэль Леопольдович? Боитесь ниппонских (или нихонских?) шпионов? - ехидно усмехнулся Толстиков, кивком указав на папку коллеги.

- Мои сведения, Илья Сергеевич, представляют реальную важность, - на лицо Белозёрского вернулась великолепная маска презрения. Верно, весьма похожим образом самый последний римлянин пару тысяч лет назад смотрел на любого разодетого в золото варвара - ощущая полное моральное превосходство. - В отличие от того... ну одним словом того самого, которым вы, если так можно выразиться... занимаетесь.

- Довольно! - директор раздраженно хлопнула ладонью по зеленому сукну. Только на этот раз похоже эмоции вполне искренние. - Немедленно прекратили! Мы здесь делом занимаемся или что?! Илья Сергеевич, приступайте...

Толстиков, невозмутимо пожав плечами, взял слово:

- Хорошо. Итак, по порядку. Начну с хозяйственной части... - генерал не глядя выудил из папки кипу листов и принялся излагать с места. При этом голос Ильи разом преобразился - исчезли без следа намеки на иронию. Генерал стал похож на генерала: строгий, подтянутый, серьезный. Каждое слово ложилось на слух словно отточенный, отполированный кирпич в ряд. - На сегодняшний день к изначально подготовленному парку из шестидесяти тяжелых танков ИС-10 и двухсот основных, среди которых десять - Т-117КА, сто сорок - Т-115А, пятьдесят - Т-110А. Дополнительно собрано из резерва пятьдесят единиц: десять тяжелых и сорок основных соответственно. Резерв на сегодня составляет сто сорок тяжелых для оперативной сборки, пятьдесят для полного цикла, тысяча пятьдесят пять основных для оперативной и двести для полного. Что дальше?... Развертка линий конвейерной сборки завершена на семьдесят процентов: завершены работы по первому цеху, второй и четвертый на уровне контрольной проверки цикла. Третий цех будет разморожен по завершении в равной степени пуско-наладочных работ на остальных объектах...

- Илья Сергеевич, - Ветлуга прервала Толстикова, на вздохе. - Это все, конечно, здорово. Только ведь мы эти цифры наизусть помним - уже не первый год здесь. Если есть качественные изменения, прошу, - давайте сразу к ним.

- Хорошо, - Толстиков непринужденно кивнул. Ладони умеренными, небрежными пасами перетасовал листы. Подровняв края, опустив стопку ребром на стол, генерал продолжил: - Тогда так... Эксперименты с рефлектирующими кристаллами пока не продвинулись дальше известного - преодолеть рубеж в пять метров не удается. Так что пока технология неэлектронной связи недоступна.

- А для единичных случаев? - уточнила Галина. Сосредоточившись на работе, женщина невольно забылась - по старой привычке, укоренившейся с молодости, принялась ожесточенно грызть карандаш. Толстиков невольно улыбнулся, наблюдая за разительной переменой в характере: из сурового директора Ветлуга успешно перевоплощалась в прилежную ученицу.

Галина же пропустила мимо реакцию Толстикова, спокойно продолжая:

- Для разведывательно-диверсионных операций сейчас разработку можно использовать?

- Опытные образцы достаточно стабильны... - уклончиво ответил генерал. Затем, сложив что-то в уме все-таки выдал однозначный ответ. - Можно. Только, конечно, в пределах допустимой прочности.

- А каков сейчас показатель?

- При постоянной нагрузке кристаллическая решетка деформируется необратимо после пяти часов. Конечно, в среднем. После критическая масса ошибок превращает передаваемую информацию в полную бессмыслицу...

- И что, - недоверчиво поинтересовался Белозёрский. - Никакого излучения? Никаких полей?

- Нет, - твердо заверил Толстиков. - Используется совершенно новый принцип. С уверенностью могу сказать одно: каким бы ни было взаимодействие - в привычном спектре мы его не видим.

- Если до сих пор не видите - есть ли вообще смысл полагаться на разработку? - Рафаэль Леопольдович, состроив скептическую гримасу, откинулся на спинку кресла. Пальцы ладоней сплелись, образовав подобие пирамиды. - Ведь нет гарантии, что противник не осведомлен о чем-то схожем. А, если учесть колоссальную разницу потенциалов звездной и нашей цивилизации, так и вовсе...

- Нет, - вновь односложно ответил Толстиков. В мягком голосе звучит непоколебимая убежденность - истовая, непререкаемая. - Я уже неоднократно заявлял: это вредная точка зрения. Если сравнивать, что мы знаем и что не знаем, то можно далеко зайти - следуя подобной логике человечество должно сражаться не только безоружно, но и голышом. Ведь мы же, право слово, не можем быть уверенны в надежности внешних физических объектов вплоть до уровня молекулярного взаимодействия, нет?

- Абсурд! - Белозёрский возмущенно хлопнул ладонями по столу. От избытка чувств даже невольно привстал. - Вы, Илья Сергеевич, передергиваете! Одно дело рассчитывать на принципиально новую технологию - не изученную и не проверенную до конца. Никто при этом не заставляет отказываться от всего наследия цивилизации!

- Абсурд? Ничуть! - Толстиков упрямо поджал губу. - Мы не инквизиция - мы на острие прогресса. Какого чёрта?! Да ведь в любом проявлении мы заведомо слабее!...

- Только ведь технику-то используем с ограничителями! - справедливо поддел Белозёрский.

- Согласен! - кивнул Толстиков. - Но в обычном стрелковом оружии никаких страховочных систем нет, а мы ведь используем не меньше!

- Ну-у-у! - Белозёрский всплеснул руками, подняв открытые ладони над головой. - Так мы точно никуда не продвинемся! Если предположить, что противник способен управлять течением процессов - например, горением, - то можно прямо сразу бежать сдаваться!

- Именно! - Толстиков, облокотившись о стол, перегнулся на сторону Рафаэля и назидательно ткнул в сторону коллеги пальцем. - Так чем подобное нежелание делать подобное предположение отличается от предложения о нашей разработке?...

- Так, хватит! - Ветлуга вновь грозно громыхнула кулачком по столешнице. - Вам хочется языком чесать? Милости прошу - в свободное время! Этический вопрос уже давно решили - всё! Илья Сергеевич, давайте дальше - и по-существу!

- Слушаюсь, товарищ генерал! - Толстиков, мгновенно переключившись, шутливо взял под козырек. - Тогда, я думаю, сразу перейду к главной разработке...

- Не интригуйте, - Белозёрский скривился, словно от зубной боли. - Что у вас там может быть нового?

- Как ни странно, Рафаэль Леопольдович, есть, - с самым заговорщицким видом усмехнулся Толстиков. Выдержав театральную паузу, генерал победоносно окинул взором присутствующих. - Нам удалось создать устойчивый штамм "Трояна".

- Сколько? - Белозерский от этих слов весь подался вперед, навис над столом. Дыхание сбилось, пересохли от волнения губы. - Сколько?!

- Пол кубика достаточно для стопроцентного заражения в зоне более ста квадратных метров. Естественно, на закрытой местности.

- Какова скорость реакции? Последствия?

- В течение получаса того же объема достаточно на объекты массой до двух центнеров.

- А... живучесть? -прищурившись спросила Ветлуга.

- Сорок две минуты при соприкосновении с воздухом... - Толстиков огорченно цыкнул.

- Отлично! - с неподдельным восторгом Галина порывисто вскочила с кресла. Острые каблуки звонко застучали по плитке. - Это ведь уже аргумент! Очень, очень весомый!

- Все хорошо... - подал голос и Белозёрский. Генерал успел справится с эмоциями - привычная скептическая холодность вернулась. - Но только ведь нет силы, чтобы направить удар...

Да, это были жестокие, но справедливые слова. Галина невольно замерла, облокотившись о стол. Только что владевшее сердцем настроение мгновенно испарилось, оставив горький привкус тоски. Усталым шагом Ветлуга вернулась на рабочее место. Жесткое, вытертое за годы кожаное кресло молча приняло хозяйку в объятия.

- Всего пять дней прошло... - пробормотала Галина. Тонкие пальцы нервно теребили подлокотники. - Да, ещё могут успеть. Есть надежда - всегда есть.

- Глина Викторовна... - Белозёрский тяжело вздохнул. Вы прекрасно понимаете, что мне, как и каждому, хочется надеяться на лучшее - я же не изувер. Но... Но так же хорошо вам известны и выкладки. Ни одного сигнала от приписанных групп не пришло.

- Это ничего не меняет, - твердо возразил Толстиков, тяжело падая обратно в кресло. - Статистика статистикой, а жизнь аршином не измерить.

- Илья Сергеевич! - воскликнул Белозёрский. - Да разве я не хочу, чтобы случилось исключение?! Только ведь мы не имеем права только надеяться на чудеса... Если ещё в течение трех дней никто не подойдет - по инструкции следует задействовать резервный протокол...

- Не бойтесь, - усмехнулся Толстиков. - Вероятно, общий сбор так и так придется трубить...

Внезапно различив на грани слышимости шаги, генерал замолк на полуслове, резко обернулся к дверям. Коллеги недоумевающие переглянулись, но всё же последовали примеру Толстикова. И действительно - спустя несколько секунд раздались совершенно явные характерные звуки - сухая трель каблуков по плитке.

Вестник, следовало признать, бежал вполне быстро. У Галины внезапно зашлось сердце. "Что же случилось?! - единственный вопрос обнаженной жилой дрожал в сознании. - Что же?!"

Лица мужчин невольно обрели подобающую моменту суровость. Переглянувшись, генералы синхронно проверили оружие: Белозёрский в подмышечной кобуре, а Толстиков - небрежно заложенный за спину на ремень.

Наконец тягостное молчание - вместе со звоном шагов - прервалось. Отдышавшись пару секунд, вестовой решительно двинул костяшками о дверной костяк:

- Галина Викторовна! Срочное донесение!

- Входите! - крикнула Ветлуга. Женщина изо все сил старалась скрыть волнение в голосе. Вроде бы получилось, хотя и Толстиков, и, кажется, Белозёрский заметили проскользнувшую дрожь.

Дверь рывком распахнулась. Через порог переступил взволнованный молодой парень - из новичков, их всегда держат первое время на дежурствах.

- Галина Викторовна! - слова жгли язык. И, судя по восторженному недоумению, застывшему на лице, Ветлуга с облегчением поняла: принес хорошую весть. - Галина Викторовна!! Пришли...!

Глава N2 - Гуревич. 04.17, 9 ноября 2046 г.

"Живой... Неужели? Живой... Живой?" - нехитрая мысль ожесточенно дрожала в сознании, подминая под себя весь мир. На некоторое время Рустам даже потерял связь с прошлым, настоящим - всё, даже имя перестало иметь значение. Только одно безграничное удивление, щедро замешанное на боли существовало в тот миг: "Живой... Живой?"

Память, впрочем, как и чувство реальности постепенно возвращались. Мелкими, будто нарочно садистскими шагами, заставляя сполна заплатить за каждый миг воспоминаний. События последних дней с холодной неторопливостью палача строго одно за одним всплывали в сознании: флотские учения, завершившиеся невиданной бойней, безумная атака "Неподдающегося"... После бегство: неизбежное, но от того не менее мучительное. И ушедшие навсегда товарищи лишь обостряют боль утраты... Бесконечный ледовый поход, где за ошибки, за промедление пришлось заплатить немалую цену. За ошибки в том числе и самого Рустама. Если бы успеть раньше - на десять, даже на пять минут! - всё было бы по-другому... Но ничего не изменить. И эта кровь навсегда останется на его совести...

Гуревич вдруг с явной отчетливостью осознал: последние несколько дней чувство вины накапливалось, подспудно давило на сердце. Пускай даже и не признавая в открытую, подсознательно Рустам искал выхода. И в конце концов отыскал - в разведке на Сургут. Предлагая вариант Геверциони Гуревич искренне планировал уцелеть, перегруппироваться и продолжать борьбу, хотя бы и в отрыве от остальных сил. Но правда в том, что уже тогда майор готовился заплатить единственную цену, которую мог. И последний приказ Добровольскому стал лишь закономерным итогом, где сознание наконец примирилось с эмоциями.

Тогда, покинув наконец пределы города, словно куцая стая волков, затравленная невероятной оравой раззадоренных, остервеневших гончих, разведчики не искали спасения, - лишь продолжали оттягивать противника подальше, чтобы отвести даже минимальную угрозу от мирного населения. Но это бегство уже изначально было обречено... Если в пределах городской черты группа с легкостью петляла в лабиринте улиц, играючи отрывалась от преследователей. То на открытом пространстве, изредка перемежающемся кустарником и отдельными деревцами, противник сумел должным образом использовать преимущество в технике и оснащении. И ощущение скорой крови опьянило достаточно, чтобы с восторгом вцепиться в самый хвост - ведь немцы твердо знали: впереди нет ни засады, ни вообще крупных сил противника. Значит, гону не оставалось преград... Чего и добивался Гуревич.

И вот, когда наконец противник подошёл достаточно близко, обогнув с флангов обессилевших диверсантов, Рустам понял, что конец наступил. И успокоился. Когда на постепенно светлеющем неба вдруг расцвели яркие огненные бутоны, слишком горячие и живые для звезд, Гуревич уже не таясь остановился. Тяжело дыша, майор опустился на землю, рядом с обреченной невозмутимостью пристроились товарищи. Такое невероятное поведение совершенно сбило с толку преследователей - погоня захлебнулась, ведь и сами гончие в недоумении, нерешимости замерли на месте. А одуматься уже не успели. Времени хватило лишь чтобы проследить за печальным взглядом русских, пристально разглядывающими небо...

Короткая жизнь рукотворных звезд меж тем неумолимо подошла к концу. С отстраненной холодностью, легкостью Гуревич наблюдал, как рушатся с неба огненные стерли. Разрывая воздух, с плачем вонзались ракеты в землю, переламываясь и исторгая из недр белоснежное пламя, расцветающее на свободе за считанные мгновения бесчисленными оттенками: от багрового до янтарно-алого. Оставляя глубокие борозды, шрамы на теле планеты, звезды продолжали рушиться, затопляя беспощадным огнем мир вокруг - огнем, что не признавал и не знал жалости ни к своим, ни к чужим. Жадные ладони пламени подступали ближе, пока наконец жар не ударил Гуревича в лицо, не отшвырнул прочь словно жалкого котенка. Сознание милосердно померкло и майор искренне принял сердцем конец. С облегчением...

Но теперь оказалось, что ничего не кончено. Во всяком случае, если только в загробной жизни не продолжают болеть раны... И какой-то странный шум на грани притупившегося восприятия: с одной стороны раздражающий, резкий, но с другой - убаюкивающий размеренной ритмичностью.

Забытье между тем отступало, пусть и с неохотой, но возвращая законные права сознанию. Постепенно помимо воспоминаний и боли Рустам ощутил, что вновь может контролировать тело. Хотя это, конечно, лишь сказано громко. На деле даже просто пошевелить ладонью или ступней оказалось непросто: каждое усилие сторицей пришлось оплачивать болью. Кроме того, никак не удается отрыть глаза...

От этого внезапного открытие пробрало морозом до костей. Если к потенциально потере конечности Гуревич отнесся с отстраненностью, то слепота пугала на много порядков сильней. Майор не только испытывал свойственный большинству суеверный трепет от возможности одним махом лишиться половины восприятия мира. В силу специфики профессии, Рустам на личном опыте знал, НАСКОЛЬКО тяжела потеря.

Нервное возбуждение придало сил и на время притупило болевые ощущения: майор сумел-таки непослушной ладонью ощупать лицо. Как и предполагал - повязка. Причем не только на глазах, а наподобие сплошной маски. Но это всё ещё ничего не значило... Понимая, что на ощупь ответ найти не удастся, Рустам волевым усилием заставил себя успокоиться. Хотя далось спокойствие нелегко.

Когда дыхание выровнялось, улеглось ожесточенное биение сердца, майор вновь ощутил достаточную трезвость ума. И с неожиданным облегчением заметил, что даже сквозь бинты может различить слабое свечение. Вероятно, Рустам по неосторожности сдвинул повязку, но сейчас именно этой небрежности как никогда радовался.

Настроение мгновенно поднялось. Или, скорее, вернулось к нейтральному положению - ведь последние несколько мучительных минут и вовсе граничило с откровенным отчаянием. Теперь можно жить! Даже мерный стук перестал казаться раздражительным. "Кстати!..." - окрыленный, Гуревич сосредоточенно прислушался. Что бы там ни было - всё лучше разобраться, чем мучиться неведением. Или хотя бы попытаться...

Открытие вышло действительно неожиданным. Не зря перестук так настойчиво напоминал о знакомстве. Знакомство действительно давнее. Да и кто в Советском Союзе не помнит мерный стук - фирменный знак мерно мчащегося по путям поезда? Каждому знакома неизменная, убаюкивающая мелодия. Еще одним подтверждением стал пол, плавно раскачивающийся в такт ударам. А ведь майор всерьез предполагал, что ощущение качки - дань полученным травмам...

Но каким образом очутился в вагоне, Рустам решительно не понимал. Как впрочем и многое иное: начиная от направления движения и заканчивая самым главным - почему остался жив. Поразмыслив, майор пришел к выводу, что терять нечего. И решительно выкрикнул:

- Эй, есть здесь кто?!

Увы, и задора, и сил оказалось довольно лишь на первую "Э". Дальше голос дрогнул, словно подрубленное дерево, срываясь в тихий и хриплый клекот. От долгого молчания в горле пересохло, да и жажда сделала черное дело. В итоге, едва сумев-таки выговорить до конца фразу, Рустам зашелся в жестоком приступе кашля. Который лишь закономерно отозвался спазмом в каждой поврежденной мышце.

Когда приступ закончился, Гуревич с трудом перевел дыхание. На какое-то время он успел даже подумать, что так и задохнется - ведь ни сил, ни возможности, чтобы просто вдохнуть, не оставалось. Но обошлось... Однако до второй попытки дело так и не дошло. Рустам только сосредоточился - вдруг рядом послышались шаги: и кто бы то ни был, отчаянно скрипящий пол выдал приближение с головой.

"Один, два, три, четыре..." - за неимением лучшего Гуревич меланхолично отсчитывал шаги. Внутренне майор успел подготовиться ко всему, и худшему тоже. В теперешнем положении и вправду не до выбора, потому нервничать ни к чему. На всякий случай Рустам лишь постарался более-менее сгруппироваться, приготовить тело к работе в интенсивном режиме. Не беда, что надолго сил не хватит - вслепую больше пары секунд противник все равно не даст - а, чтобы хотя бы одном свернуть шею, большего не потребуется. Придя к подобному выводу, майор остался вполне доволен. Душевное равновесие достигнуто.

Однако реальность в очередной раз сумела преподнести неожиданный сюрприз. Спокойствие и невозмутимость слетели мигом, стоило лишь неизвестному произнести пару слов. И сразу же превратиться в старого доброго знакомого.

- Как ты, командир? - низкий, зычный голос ни с кем не перепутать.

- Иван Александрович... Ты?! - прохрипел Гуревич через силу. - Как? Что... кх!... произошло... Кто из наших спасся?

- Погоди, командир, - с усмешкой прервал Добровольский. Даже с закрытыми глазами Рустам как наяву представил привычную усмешку на лице товарища. - Не гони лошадей. Тебе сейчас не до разговоров...

- Но... - Рустам попытался было возразить. Однако попытку тут же безжалостно прервали.

- Лежи и молчи, Ринатович. Все, что нужно, - сам расскажу. Считай, приказ.

- Я все-таки старше... - Гуревич не удержался от кривой усмешки.

- Ну, я хоть и прапорщик, - невозмутимо парировал Добровольский. - Только ты теперь и вовсе ниже. Твоя сейчас должность - пациент. Так что не спорь. Если хочешь, после отыграешься.

- Ну да... - единственное, что смог ответить Рустам.

- Так вот... - Иван Александрович решительно свернул дискуссию. - Начну с главного: всё в порядке. Во всяком случае, насколько возможно. Ни город, ни мирные жители не пострадали - система навигации выше всяких похвал. Наша, одно слово. Кучность вышла прямо образцово-показательной, да и точность на удивление. Так что в чистом поле похоронили вражескую рать... Считай, пару полков подчистую выбили.

- Но ведь "язык" говорил...

- Мало ли, что он там говорил! - пренебрежительно фыркнул Добровольский. Подсознание в который раз услужливо дорисовало картинку - Гуревич словно наяву увидел, как на обветренном, покрытом щедрым узором шрамов лице товарища губы тронула слегка искривленная улыбка. - Да и комендант крысой хитрой оказался, не смотря, что трус... Оказалось, в Сургут не какой-то несчастный резервный полк перебросили. Это для показухи. На деле там как раз разворачивалась механизированная бригада, пускай и из новых. Как раз тех, кто первыми успел выгрузится мы за городом и перещёлкали...

Гуревич и сам понял, что обозначенная пленником величина смехотворна мала. Что значит полк - от силы две тысячи - для почти миллионного горда? Кроме того, если город не простой, а стратегически важные узлы достойны пристального внимания. Так что дивизия - вариант вполне реальный...

Добровольский между тем продолжал:

- Дальше, пока обезглавленные и паникующие немцы метались, пока соображали что к чему, моя четверка прямым ходом рванула на выручку...

- Я же... приказывал... - выдавил Рустам через силу. Каждое слово казалось раскаленным, острым камнем, прочно застревающим в горле. - Отступать...

- Ничего, командир, - Добровольский вновь иронично усмехнулся. - Как поправишься, хоть в трибунал подавай. Были бы живы...

- Плачет по тебе... губа... Просто заливается...

- Ничего, я не против. Пусть поплачет, если без свидания, - прапорщик беззаботно хохотнул. Но почти сразу же голос вновь обрел серьезность. - Примчались мы быстро, благо Гальцев вновь выручил. Проехали с ветерком, по-наглому: считай, под самым носом у немцев, а те и слова не сказали. На месте оказались почти одновременно с "ихними". Пока суть до дела, они сопли жевали, а мы десантировались и успели проскочить прямо к вам...

Здесь Добровольский невольно смолк. Видно, пытаясь подобрать слова - говорить по потери своих всегда непросто. Особенно про тяжелые потери. Естественно, майор почувствовал напряжение. Да и как не почувствовать? В конце концов, отвлекающие искренне считали себя смертниками. Надеялись разве что на чудо. И вот командиру повезло. А что с остальными? Неужели один?!

- Не тяни... - Гуревич постарался вложить в слова максимум решимости, былой твердости. Хотя, увы, на деле вынужден бороться с невероятным волнением. В сознании сразу же непроизвольно возникли тысячи мрачных мыслей - и нет им конца. Что говорить командиру родным? Как посмотреть в глаза? Сам выжил, а остальных похоронил? Одно за одним перед глазами вставали лица: всё живые, здоровые, радостные. Ещё того счастливого времени, когда никто не собирался умирать... Что с ними теперь? Ответа на вопрос Рустам невольно ждал словно откровения, которое либо раздавит окончательно, либо даст силы жить. - Правду...

- Правду... С тобой, командир, осталось семеро... - слова товарища словно хищная плеть стегнули по сердцу. От пронзившей сознание боли Гуревич внутренне скорчился, стараясь не подавать виду. Не дело, когда командир проявляет слабость... Какой бы тяжелой не оставалась ситуация, командир должен на ногах стоять крепко, тогда и подчиненные найдут силы подняться. - Выжили тринадцать. Но ожоги и раны оказались слишком сильными. Трое у нас на руках погибли прямо на месте, ещё троих так и не удалось довезти до госпиталя... Тебя и самого, командир, чудом вытащили. Думали, пропадешь, а ты вопреки всему...

- Ясно... Про меня лишнее... Не нужно... - преодолевая себя, переламывая боль, Гуревич задал вопрос, который должен задать. Потому, что живые важнее сейчас. Нет! - важней всегда. Ведь им можно помочь. И нужно, черт возьми, если считаешь себя офицером! - Где мы?... Куда направляемся?

- Из Сургута по-любому нужно было выбираться, уж слишком мы там нашумели... Просто не город, а развороченный улей. - ответил Добровольский. И с сожалением добавил. - Хотя, жаль, что ушли... Как бы немцы прошлый раз не вспомнили... Не начали бы карательные акции проводить...

- Тем более... нужно спешить... - твердо высказал Гуревич. - Карать можно не только... не только в Сургуте... Можно везде, было бы желание... Потому с войной нужно кончать... Кстати, не знаешь... Удалось Геверциони?

- Удалось, - с явной уверенностью ответил Добровольский. - Не знаю, как долетят, но то что сумели взлететь - факт. Лично видел: как раз когда начли обрабатывать преследователей ваших, три транспорта за лесом поднялись. И низко так, почти вплотную над тайгой ушли на север.

- Хотя бы здесь слава богу... - с облегчением выдохнул Рустам. - Значит, все-таки не зря... Не зря...

- Так вот, - прапорщик вернулся к первому вопросу. - Бойцы мы пока никакие: из одиннадцати человек один тяжелый, трое средних и шестеро с легкими ранами. Ходячий лазарет на выезде... Потому и решил отступать. Из вариантов "куда" выбирать не приходилось - времени мало было. Вот и сели на товарный в Томск. Самый годный вариант, как ни кинь.

- Да уж... - через силу ухмыльнулся Гуревич. - Теперь будем Томск отвоевывать... или ты решил сразу на Новосибирск? Чтобы не мелочится?

- Ну уж чем ближе ко второй столице, тем лучше, - невозмутимо парировал Добровольский. - И информации больше, и простора. Если повезет, к своим выйдем.

- Только бы не попасться... - мрачно возразил Рустам. - Там, где людно и светло, искать станут не в пример тщательней... Да и противника там немало...

- Ничего, командир, прорвемся, - Добровольский ответил как всегда спокойно и уверенно. Без единого намека на молодцеватую лихость в словах. За долгие годы службы прапорщик отучился надеяться на удачу. Вот и теперь он не надеялся, а знал. Знал, потому, что явно представлял собственные силы. И потому говорил уверенно. - Впрочем, хватит пока разговоров... Отдыхай... Дорога дальняя, ещё успеем на языках мозоль натереть.

Товарищ почувствовал усталость, прежде, чем сам Гуревич. Майор решил было возразить, но почувствовал, что не может произнести и слова. Слабость и дремота внезапно навалились глухим покровом, нанеся предательский выпад из-за угла. Уже проваливаясь в черноту забытья Рустам успел-таки расслышать последнюю фразу:

- Ах ты ж! Совсем, командир, заговорил! Как всегда: только о деле и о других. А о себе ни слова... Можешь не переживать: целы и руки-ноги, и глаза... Рано в отставку. Скоро будешь отплясывать. Так что будем жить, командир...

"Вот и отлично... - успел подумать Гуревич. - Значит, все-таки повоюем..." И наконец, обессилевший, провалился в мягкие объятия черного, крепкого сна.

Глава N3 - Ильин, Фурманов, Лазарев. 06.50, 12 ноября 2046 г.

Перекинув автомат за спину, Ильин позволил себе вздохнуть полной грудью. Наконец-то казавшийся бесконечным переход закончился. Последние часы, когда свирепый мороз сменился простым, но так прочно забытым теплом оказались особенно тяжелы. Полковник, вынужденно исполняющий обязанности командира, оставался на посту до последнего: размешал людей, отдавал приказы, объяснял или же накрепко молчал.

Когда насущные, не терпящие отлагательств дела оказались улажены, Ильин первым делом направился к Геверциони. Последний переход дался дорогой ценой и самое яркое проявление - состояние генерала. Лишние трое с лишним суток - под безжалостным северным ветром, в плену холода, без провизии и почти без надежды...

Да. Ещё три дня назад бригада сохраняла строгую организацию: на марше роты шли ровными "коробками", упрямо чеканя шаг. Но после вынужденного приземления все пошло кувырком. И, чудом вырвавшись из капкана, соединение уже не смогло оправиться. Даже совершенно здоровые десантники держались из последних сил - что уж говорить о раненых? Под конец уже возникла реальная опасность, что Геверциони не вынесет ещё одного перехода - открылись раны, началось заражение, рецидив некроза. Да и среди бойцов прибавилось обмороженных. У людей словно подошел к концу запас прочности - исчезло желание бороться: яростно, ожесточенно. Впрочем, немудрено: последний раз теплое питьё и еду десантники видели на последнем привале - близь Сургута. А после случился длительный перелет, обернувшийся в итоге ожесточенным столкновением - и чуть было не полной катастрофой. И снова долгий марш, марш, марш - в полную неизвестность... Ильин прекрасно отдавал себе отчет: большая удача, что удалось сегодня выйти на обещанную Геверциони базу. Даже не просто удача - спасение всей бригады.

Слава богу сейчас людьми занялись профессионалы. Мгновенно оценив ситуацию, местные доктора с ходу подхватили на руки раненных и бросились в медицинский корпус. В тот момент полковник просто не мог оторваться от дел - даже чтобы просто узнать прогноз местных эскулапов. И только через несколько часов опасениям суждено было окончательно развеяться.

Усталый, но вполне довольный главный врач базы сообщил: большая часть поступивших на лечение сейчас находится в удовлетворительном состоянии. Отдельные тяжелые - в реанимации. Однако их жизням тоже ничего не угрожает. Особо профессор упомянул и Геверциони - случай оказался самым тяжелым. Похвалив проведенную главным бригадным хирургом работу, обстоятельно рассказал о повторной операции, возможных последствиях и процессе реабилитации.

Разговор с врачом успокоил Ильина. Полковник окончательно избавился от тяжелого груза на сердце. И только тогда позволил себе расслабиться. Однако, тут же вновь собрался - до отдыха ещё долго... Прежде ему вместе со старшими офицерами предстоят переговоры с местным начальством.

Дабы не позорить честь бригады, офицеры за немногое имеющееся в наличии время привели себя в порядок: с удовольствием наскоро ополоснулись горячей водой с мылом, сбрили явно неуставную щетину. С формой пришлось хуже - запасных комплектов не осталось. Пришлось так и остаться в повседневной полевой - ради торжественного выхода камуфляж лишь наскоро отскоблили от грязи, сажи и масла. Придирчиво окинув товарищей взглядом, Ильин лишь невесело усмехнулся. Но делать нечего - собрав ставший уже привычным квартет, Ильин вместе с Лазаревым, Фурмановым и Чемезовым отправились к местному директору.

Путь оказался непривычно неблизкий. Вообще в бесконечном переплетении коридоров, переходов и лестничных пролетов Ильин постоянно ловил себя на мысли, что не представляет базу как скрытый надежно в толще скальных пород бункер. От обычного здания - правда, колоссальных размеров, - "Алатырь" отличало лишь отсутствие окон. И частые решетки вентиляционных колодцев.

- Не верится даже... - пробормотал Лазарев, придирчиво озираясь по сторонам. Полковник словно подслушал мысли коллеги. - Не думал, честно скажу, что план Геверциони самая что ни на есть правда... Всё подвоха ждал. А оно вот как обернулось...

- Но подвох то был, - лукаво усмехнулся Ильин. - Если бы генерал Юрию записку с координатами не оставил, замерзали бы мы сейчас под Норильском...

- Да уж... - Лазарев с готовностью разделил неодобрение. - Никак не мог без "чекистских" штучек обойтись. Всё надо было в тайну играть...

- Тайна - не тайна, а по-другому нельзя, - возразил Фурманов. - Ведь он даже мне не говорил всего - и не из-за патологической паранойи. Просто чем меньше знающих, тем меньше вероятность утечки.

В ответ на это Ильин криво усмехнулся, а Лазарев скорчил раздраженную гримасу. Несколько последующих минут офицеры шагали в молчании. Каждый с головой ушел в переживания, мысли, на время отрешившись от окружавшей действительности.

- Кажется, пришли... - прервал молчание Ильин. Полковник остановился у двери с табличкой "Г.В. Ветлуга", вынудив остальных последовать примеру. - Что ж, не будем терять время.

Пару раз решительно стукнув костяшками пальцев о пластиковый короб, Ильин решительно взялся за ручку, толкнув дверь от себя. Та, несмотря на грозный вид, легко поддалась.

- Добрый день, - застыв на пороге, Ильин обратился к сидевшим за столом.

- Здравствуйте! - троица местных начальников решительно поднялась на ноги. Директор непринужденно вышла на встречу, широким жестом приглашая офицеров войти. Обменявшись крепкими рукопожатиями с местным генералитетом, старшие офицеры "Неподдающегося" сели по местам. Вероятно в силу привязанности, а может - всё ещё оставаясь в плену напряжения, словно по команде четверо сгрудились за одной стороной стола.

- Позвольте представиться - теперь уже официально, - дружелюбно улыбаясь, произнесла директорша. - Генерал-майор Галина Ветлуга. Это - мои заместители: Илья Сергеевич Толстиков и Рафаэль Леопольдович Белозёрский. Мы все в одном звании.

Названные мужчины, одетые в гражданскую одежду, вежливо кивнули, привстав из кресел. Галина между тем подошла к рабочему месту, села.

- Не хочу показаться невежливой, однако у нас здесь не принято обращаться формально, - слегка смутившись, продолжила Ветлуга. - Так что прошу свободно обращаться без лишнего официоза... Если, конечно, это удобно.

- Благодарю, рад знакомству, товарищи. - Ильин решительно поднялся из-за стола. Козырнул. - Полковник 137-й гвардейской воздушно-десантной бригады Ильин. Иван Федорович. Временно исполняю обязанности командира. Вместе со мной полковник Лазарев - заместитель по строевой, полковник Фурманов - начальник штаба и заместитель по технической части, и майор Чемезов - помощник заместителя по строевой, командир сводной разведроты.

- Невероятно! - произнес обескураженный Толстиков. - Откуда же вы здесь? Ведь по нашим реестрам ваше соединение не проходит.

- История долгая, товарищ генерал-майор, - пожав плечами, усмехнулся Ильин.

- Иван Федорович, - Толстиков решительно поднялся, вышел из-за стола. - Прошу, если не трудно всё же оставить чины. В конце концов, это просто неловко. Ведь посмотрите на нас: вы - боевые офицеры, прошедшие долгий, тяжелый путь ведете себя словно на приеме не иначе как у высокого начальства. В то время, как мы не можем ответить - генерал, словно извиняясь, указал на гражданскую одежду.

Действительно, офицеры с "Неподдающегося" и начальство "Алатыря" выглядели словно из разных миров. Первые одеты в потертую, мешковатую местами "полёвку", лица обветренные, заострившиеся от усталости, нервов и голода, под глазами легли черные тени. Вторые же словно бы прямиком вышли из давно забытой мирной жизни - небрежные, аккуратные. Да что говорить - они именно что прямиком оттуда и есть.

- Хорошо, Илья Сергеевич, - согласился Ильин. И всё же не удержался от ухмылки. - Только ведь война, невольно привыкаешь...

И в этой ухмылке Толстиков увидел - не пренебрежение, но грусть умудренного жизнью человека. Генерал ощутил себя юнцом, допустившим невольно бестактность. И вот взрослый, стоя перед ним не говорит ничего, не осуждает. Но от одного взгляда хочется невольно сейчас же бежать, чтобы сбросить с себя гражданскую одежду.

Свитер, брюки, рубашка - всё сейчас словно обжигало кожу, усиливало стыд. Стыд за собственную расслабленность. За то, что во время войны забыл, потерял связь с реальностью. Вроде бы ждал прибытия приписанных частей. Но так... Формально, для галочки. Не особо вникая в то, что ВОЙНА... И сейчас, вместо того, чтобы покинуть привычную нору, упрямо старается навязать прошедшим через пожарище войны людям свои правила.

- Да, конечно, - запинаясь ответил Толстиков, избегая смотреть Ильину в глаза. - Простите, товарищ Ильин - я не прав.

Ветлуга, заметив изменение в лице коллеги, взяла инициативу:

- Товарищи, простите за недопонимание. Мы действительно здесь - на краю света - одичали, отвыкли. Поэтому, если не против, предлагаю собраться здесь же через... Три часа. Вы сможете отдохнуть, а мы соберем достаточно информации, да и вообще подготовимся к работе.

Переглянувшись с товарищами, Ильин кивнул:

- Принимается, Галина Викторовна. В таком случае ещё раз выражаю от своего имения и подчиненных благодарность за прием. Разрешите идти?

- Да, да, кончено! - поспешно ответила Ветлуга. - Вас проводят...

- Благодарю, - вежливо отказался Ильин. -Мы уже знаем дорогу. До свидания, товарищи.

Офицеры легко поднялись следом за командиром и, отрывисто козырнув, покинули комнату...

... - Ну и что думаете? - Ветлуга задала давно назревший вопрос, стоило двери закрыться за спинами гостей.

- А что тут думать? - искренне удивился Толстиков. После чего, усмехаясь, добавил. - Опасаешься шпионов?

- Ничего смешного, - раздраженно фыркнула Галина. - Слишком уж неправдоподобная история выходит. Как-то всё нарочито, фальшиво...

- Галина! - воскликнул, негодуя, Илья. - Ты вообще себя слышишь?! Неправдоподобно! Да что же - было бы лучше, если бы сюда довели не бригаду, а пару взводов россыпью?! Или же вообще им следовало строго по инструкции сгореть на орбите?

- Илья Сергеевич, - подал голос Белозёрский. - Не будем касаться этической стороны вопроса. Дело в другом: столь успешные действия невольно кажутся нарочными. Вероятность же по любым статистическим выкладкам исчезающее мала...

- Да причём здесь выкладки?! - раздраженно рявкнул Толстиков. От избытка эмоций генерал даже от души приложил кулаком по столу. - Нельзя мерить одним аршином жизнь и все эти дурацкие бумажки! Нам бы по-хорошему сейчас думать, как наградить людей за героизм! Ведь они выжили в космосе - в бойне, где разнесли весь объединенный флот трех космических держав! А они сориентировались, приземлились! После сумели не разбежаться, не отчаялись - двинулись к нам! И, несмотря ни на что, дошли! Почти без потерь! Я что-то не так понимаю, или теперь подозревают, если командуешь хорошо?!

- Слишком хорошо... Слишком... - с явным подтекстом протяжно возразил Белозёрский. - Совпадение на совпадении - и все сплошь счастливые. Сначала единственные уцелели на орбите... Затем словно нож сквозь масло в атмосферу прошли, приземлились - и это когда пятая часть гражданского авиапарка и почти все ВВС либо разбились, либо уничтожены в первый же час! Как они прошли мимо спутников? И этот ещё Геверциони... Откуда взялся генерал НКГБ именно на этом корабле именно в нужный момент? Опять случайность? Потом непонятные транспортные самолеты... Да это же уму непостижимо! Словно по заказу! Так мало того, что нашлись три исправных - ещё и довести сумели!...

- Да будь они предателями - уже давно здесь камня на камне не осталось! - не выдержал Толстиков. - Чего стоит разнести "Алатырь" по камешку?! Сотня ракет - и от нас останутся развалины. Или - в худшем случае - каменный мешок!

- Они могут пытаться выяснить наличие и месторасположение иных станций, - справедливо упрекнул коллегу Белозёрский.

- Оставьте! - отмахнулся Илья. - Вам же отлично известно: контуры проводной связи спроектированы с максимальной защитой от внешнего проникновения!

- А я сейчас не о внешнем - именно о внутреннем, - спокойно продолжил Рафаэль. - Прибыли на базу, чтобы войти в доверие. Может статься, им окажется вполне достаточно разузнать о центре передачи. И всё: сеть провалена. А уж после, вполне вероятно будет и бомбардировка, и ракеты - вплоть до газов и вирусов... А ещё проще - их могут "вести".

- Сумасшедший дом! - раздраженно бросил Толстиков, тяжело упав в кресло. Чтобы наглядно продемонстрировать несогласие с собеседником, генерал с громким скрежетом развернулся на сто восемьдесят градусов.

- Нечем крыть? - лукаво поинтересовался Белозёрский, исполненный превосходства. Илья Сергеевич в ответ лишь презрительно дернул губой, прикрыл глаза.

- Так, хватит! - вмешалась Ветлуга. - Опять черт знает что устроили. Вам только дай повод - всё лишь бы собачиться!

- Галина! Раз так нужно выяснить правду - не проще ли послать запрос по выясненным фактам соседям? - всё еще чуть раздраженно поинтересовался Толстиков. - Тем более, что информация добыта не напрямую, а скрытно и издалека

- Уже послали... - кивнула Ветлуга. - И даже получили ответ...

- И что?

- Геверциони действительно входит в состав отдела НКГБ ВКФ СССР. И действительно учувствовал в учениях. Словесный портрет полностью соответствует описанию.

Что до прибытия на "Неподдающийся" - всё строго запротоколировано: за три часа до начала учений Георгий Геверциони направил в штаб сообщение о возможной диверсии. Ну и, естественно, в составе оперативной группы направился на место.

- А откуда же он знает про нашу базу? - возразил Белозёрский. - Про это спрашивали?

- Знает потому, что допущен к информации... - продолжила Ветлуга. - Какое-то время он курировал круг вопросов по Японии. Там всплыли секретные разработки. Постепенно Геверциони перешел с оперативной работы на работу с техникой и технологиями. И даже участвовал в секретных проектах по варианту "Возмездие". Так что он вполне может знать не только про нашу базу, но и про остальные.

- Невеселая перспектива... - пробормотал Рафаэль. - Стоило ему попасть к НИМ - страшно представить, что бы произошло...

- Что, уже не предатели? - зло осклабился Толстиков.

- Хватит! - Ветлуга решительно прервала возникновение нового конфликта. - Для нас сейчас не стоит вопрос предательства - это для ясности. А если и стоит - то лишь как игра ума в свободное время, ясно? Теперь так. Самая главная проблема - хвост... Ведь в процессе перелета десантники нарвались на воздушный патруль. Оторвались, затерялись - хорошо. Даже сымитировали крушение. Просто отлично!

Только ведь всё равно проверят место. И, когда не найдут людей, станут шерстить местность. То, что противник идиот, мечта заманчивая, но малоосуществима. Единственное, что наши гости сумели - так это оторваться, но уж никак не избавиться от преследователей. Значит, ждем гостей. И, увы, в ближайшие дни...

- Ну-у... - задумчиво пробормотал Белозёрский. - Может ещё обойдется...

- Нет, не обойдется... - покачала головой Ветлуга. - Война добралась и до нас. А уж если она встала на след - спуску не будет... Рафаэль Леопольдович, что скажете? Сколько у нас времени в запасе?

- Дайте подумать... - Белозерский откинулся на спинку кресла, прикрыв лицо ладонями. Так генерал просидел в молчании около минуты. Наконец ладони вернулись на стол. - Учитывая расстояние, сложность климатических условий, особенности рельефа... Для обычной поисковой акции я бы дал в среднем более четырех месяцев. Да и вообще найти нас с наскока довольно сложно. Тут больше на удачу... Но, учитывая потенциал противника, можно с уверенностью говорить лишь о трех-четырех сутках. В лучшем случае месяц-полтора. Но, конечно, это только черновой прогноз.

- Итого неделя... - подытожила Ветлуга. - Плохо, очень плохо... В таком случае нельзя больше медлить с резервным планом - нет возможности ждать ещё три дня... Рафаэль Леопольдович, как можно скорее просчитайте все вероятности. В зависимости от них определим окончательный график подвода резервов...

Илья, на тебе подготовка материальной базы. В особенности "Трояна". Это сейчас единственное настоящее оружие. Все силы, все резервы - туда

- Значит, мы принимаем бой... - криво усмехнулся Толстиков. После чего решительно поднялся и произнес. - Товарищ директор, разрешите идти?

- Что, Илья? - удивленно спросила Галина. - Заразился от полковника? Впрочем иди. Только откуда такая срочность?

- Чистить от смазки автомат и надевать форму, - просто ответил генерал.

- Зачем? - ещё более обескуражено произнесла Ветлуга.

Толстиков лишь неопределенно пожал плечами, спокойно направился к выходу. Только переступив через порог, прежде, чем захлопнуть дверь, генерал с усмешкой произнес:

- Просто не хочу, чтобы меня сочли гражданским населением... В случае чего...

... Три часа сна пронеслись словно краткий миг. Измотанные до совершенного изнеможения десантники спали беспробудным, чёрным сном. Впрочем, для рядовых бойцов и младшего комсостава отдых оказался более продолжительным. Не взирая на личные предпочтения подниматься в срок пришлось офицерам. Нехотя, отпуская шёпотом крепкое словцо сквозь сжатые зубы, поднимались с коек.

Первым же приятным сюрпризом оказалась новая форма - с иголочки, абсолютно идентичная старой. Как подметил позже кто-то из особо внимательных, местные не просто раздали готовы комплекты со склада, но даже ушили по личным меркам. Впрочем, если кто-то не хотел по тем или иным причинам расставаться со старой одеждой, тоже не остались без внимания: затертый камуфляж выглаженный, постиранный и заботливо сложенный мирно соседствовал с новым.

- Однако... - заметил Ильин, оценивая по достоинству старания местных спецов. Но, как минимум в отношении себя, полковник не испытал ни на йоту сомнений: рука сама потянулась к старой форме. В конце концов дело не в красоте - да и стыдно было предавать прослужившую верой и правдой боевую подругу. Тем более, что, заботливо очищенная и заштопанная, она мало в чем уступала новой. Встретившись через пару минут с товарищами, Ильин не без удовольствия отметил схожесть мыслей - никто, похоже, к новой форме не притронулся.

- С добрым утром, товарищи, - полковник лучезарно усмехнулся. - Как ощущения? Как настроение?

- Нормально... - буркнул Лазарев. Удивительно, но полковник пребывал в дурном настроении с самого начала дня. Непонятное раздражение буквально выгравировано на лице. - Бойцы сыты, обуты, одеты - одно это уже много. Ещё вчера о такая роскоши и мечтать не могли...

- Что-то ты, Алексей Тихонович, не особо рад...

- А чего радоваться? - пожав плечами, ответил Лазарев. - Сидим в каменном мешке, ждем у моря погоды. Да ещё и хозяева местные... Как тот кактус: сидим и ждем - польют или выбросят. Или фикус? А, да какая к чертям разница...

Не договорив, полковник лишь раздраженно махнул рукой.

- Да, Иван Федорович, - поддержал Лазарева Фурманов. - Нам чудом удалось уйти, но это лишь отсрочка... Теперь в покое не оставят. Так что времени остались считанные дни. А что до хозяев - тут сложно упрекать кого-либо в отсутствии гостеприимства. Ведь именно мы подвели базу под удар. С чего бы теперь местным быть довольными? А всё-таки помогают, и в лицо не тыкают...

- Ты, Юрий, просто философ, - усмехнулся Ильин. - Но в целом я согласен: времени мало. Поэтому зря не тратим...

- Так ведь не во времени дело, - поморщившись, возразил Лазарев. - Пусть бы и целый год в запасе - делать-то что? Положим, до базы добрались, людей спасли. Это хорошо. Ну а дальше? Про врага ничего не знаем: кто, где, зачем? Единственное, с чем довелось столкнуться - опосредованные проявления. И все разговоры про пришельцев до сих пор - только слухи. С таким же успехом ударами может руководить кто угодно - вплоть до цирковой труппы или дрессированных хомячков!

Ильин добродушно ухмыльнулся в ответ на пылкий монолог:

- Да, Алексей Тихонович... На вас не угодишь! Сначала плох был вариант с базой. Теперь есть база - снова не слава богу. Всё ж таки иметь нынешние возможности лучше, чем не иметь. Да и не предлагает никто наугад шашкой рубать летающие тарелки...

- ... Которых, может и нет вовсе... - не без злорадства вставил Лазарев.

- Ну а с этим как повезет. Прости, я сильно сомневаюсь, что марсиане или тау-китайцы лично придут с тобой поздороваться, - развел руками Ильин. После чего ехидно добавил. - Как, впрочем, и клоуны с хомячками.

Последний комментарий заставил улыбнуться каждого - даже смурная маска Лазарева предательски дрогнула, дав трещину.

- Ладно, хватит балагурить, товарищи, - подвел черту Ильин. - Алексей Тихонович, Роберт: соберите всех своих офицеров. Как обещались, пойдем на торжественную церемонию. Юрий, ты пока останься...

Как только Ильин с Фурмановым остались наедине, бывший политрук перешёл к сути:

- Ну что? Давай сразу к делу, - широким взмахом полковник указал на аккуратно заправленную кровать. Обстановка в комнате довольна скудная - да и не разгуляешься на пятачке в восемь с небольшим квадратных метра. Вместить удалось помимо спартанской кровати аскетичный стол, стул, двухъярусную тумбочку и закрытый шкаф. Впрочем, в подобных обстоятельствах об изысках и не приходилось говорит: каждый килограмм грузов на строительство базы шел строго по учету - точно как и на орбиту. Ну а скальная порода не позволяла шиковать, выстраивая для каждого подземные хоромы.

Подав пример, Ильин первый опустился на койку. Пружины скрипнули, принимая вес, заметно прогнулись. Аккуратно примостившись на самый край, Юрий удивленно заметил:

- Всё-таки не понимаю... Зачем было тащить сюда этот металлолом? Ведь можно же с легкостью смастерить из дерева! И дешевле, и везти не нужно - рядом растет...

- Узко смотришь, - добродушно усмехнулся Ильин. - Тут не так просто... Даже в решении обстановки просматривается многофункциональность...

- Не танки же из запчастей собирать, - ответил в тон Фурманов. И осекся, проследив реакцию полковника.

- Не танки, - совершенно серьезно кивнул Ильин. - Впрочем, совершенно спокойно это может быть любая техника: что угодно - вплоть до автоматов. Кроме того, с большой долей вероятности можно предположить: в состав включены важные сплавы, материалы.

Всякая мелочь металлическая здесь, например, сплошь из титана, никеля и прочих. Даже винты самых распространенных видов из применяющихся в машиностроении. Не замечал?

- К стыду, Иван Федорович, увы... - только и смог развести руками Фурманов. - Не догадался. Хотя, конечно, мне бы положено по специальности первому предположить нечто подобное.

- Не бери в голову - успеешь ещё наловчиться. Какие твои годы? - чуть снисходительно утешил Ильин. - И вообще: давай ближе к нашим баранам...

- С радостью, - кивнул Юрий. - Только я не очень понимаю, о чем вы.

- Ну как же! - хмыкнул Ильин. - Ты же мой начштаба бригады. Вот и давай выстраивать стратегию кампании...

- Иван Федорович, простите, конечно, - Фурманов от такого ответа даже скривился, словно поперхнувшись сразу парой неспелых лимонов. - Но я не понимаю вашей иронии. Какой ещё начштаба? Да и вообще - в стратегии следует плясать от имеющихся фактов. А получим представление о картине мы лишь после общения с местным начальством...

- Ты не прав, Юра, - улыбнувшись, спокойно возразил Ильин. - Во-первых, кому как ни тебе быть главным по стратегии? Изначально ответственным был Кузнецов... После руль взял Геверциони - тогда наше общее участие не требовалось. В конце концов, именно по прихоти твоего начальника - и, конечно, тигриной хватке - мы здесь: здоровые и в тепле, а не умираем на морозе от голода или не гнием в каком-нибудь концентрационном лагере.

Так что брось заморочки - не до того! Надеяться больше не на кого. По-хорошему, вообще никогда нельзя надеяться на помощь со стороны. Вспомни опять же Георгия. Разве он ждал чуда или воли случая?

Увлеченный неожиданно резким, эмоциональным напором, Фурманов словно зачарованный лишь отрицательно мотнул головой.

- Именно! Всё, что Геверциони делал - он делал сам. Брал ответственность - до последней капли. А удача, как ты знаешь, благоволит храбрецам. Так что для нашей же пользы необходимо иметь четкое видение: что, зачем, отчего мы собираемся делать. Ведь не только в нас вопрос - бригаду ведем. На нас ответственность за тысячи жизней. И если не можешь достойно нести ответственность - ты хреновый офицер.

- Согласен, Иван Федорович... - Юрий вновь кивнул. Наверное он понял - или, по крайней мере - проникся желанием принять правду Ильина.

- Вот и хорошо, - ухмыльнулся полковник. - Кроме того, есть и последний, но не менее важный момент. Сейчас, когда будем на официальном мероприятии, не стоит ждать такого же бардака, как вчера. Ты не хуже меня знаешь, что попали мы на обед к бюрократам. И пускай они будут тысячу раз патриоты, мышление не переделаешь. А это самое мышление формировалось в консервированной среде не один год. Они невольно начнут разыгрывать ситуацию по правилам кабинетной войны. И мы в итоге оказываемся на чужом поле.

А что это значит? Это значит: если не перехватить инициативу, нас моментально возьмут в оборот - пикнуть не успеем. И будем на побегушках. Ведь это у них всё козыри: оружие, провизия, информация. А мы лишь постольку поскольку. Нечто вроде приблудившихся родственников. Нежданных, да ещё и принесших несчастье за плечами...

Да ты сам вспомни, что говорил минуту назад: "Как можно строить стратегию без данных... После совещания всё решим". Так они тебе и дадут то, что захотят. И в итоге будем жар загребать. Не знаю как ты, а я, не зная брода - или хотя бы не подумав лишний раз, - лезть в топь не согласен.

Так что наличие четкого видения дальнейших действий, грамотная диспозиция жизненно необходима. Подготовленные, мы смоем выступить на равных. Захотим - примем их помощь, захотим - откажемся. Сила, вот главный наш аргумент. Только, конечно, не кулачная! Кстати, тебе, Юра, весьма полезно помнить: по званию ты сейчас самый старший на базе. Это - ещё один козырь.

- Да... - протянул Фурманов. - Это вы лихо...

- Спрашиваешь! - гордо выпятил грудь Ильин. Затем не выдержал и рассмеялся. - Я ведь не один год пробыл в твоей конторе - кое-что понимать научился в кабинетных играх...

- Вот бы ещё Геверциони сюда... - мечтательно продолжил Юрий.

- Мечтать не вредно, вредно не мечтать - неожиданно твердо отрезал Ильин. - Но сейчас не тот случай. Я уже говорил: нельзя - преступно в нашей профессии надеяться на чью-то помощь. Так что мы справимся сами.

- А сможем? - усмехнувшись, поинтересовался Фурманов.

- Сможем, - решительно кивнул Ильин. - Всё сможем. Если должны...

Глава N4 - Толстиков. 09.30, 12 ноября 2046 г.

Генерал-майор Толстиков скорым шагом несся по коридорам. Лестничные пролеты преодолевал в несколько мощных прыжков. Торопиться некуда - до совещания оставалось минут десять. "Разве что Галина решит окончательно согласовать позицию с учетом новых данных от соседей..." - подумал, отвлекшись на секунду, Илья Сергеевич.

Между тем персонал базы - кто проходил мимо - замечали: Толстиков изменился. Внезапно, вдруг. Привычное, казалось бы, место слгка измятых свитеров, расстегнутых рубашек заняла форма. Идеально выглаженная, опрятная, сидящая на фигуре словно влитая. На левой стороне кителя, скромно разместился иконостас из планок: пять рядов приличной длинны, да ещё и с хвостиком. Единственным исключением оставались две золотые звезды: героя и соц. труда. Правая же сторона стойко хранила девственную чистоту - хотя и положено было бы её нести нелегкий груз орденов...

Такой шаг совсем не сочетался с характером Толстикова. Если бы даже кто-то дал себе труд подсчитать - все равно бы не сумел вспомнить: появлялся ли генерал хоть однажды в форме. Ведь даже на официальных мероприятиях с упорством тайного диссидента Толстиков представал в тех же вечных свитерах и водолазках... Потому уж очень необычно смотрится полный парад на фоне набившей оскомину гражданской одежды. Сразу рождалось в сознании сакраментальное: "Что-то не так в датском королевстве..."

Причем важны не только и не столько внешне изменения, хотя этого немало. Взгляд, походка, жесты - во всём чувствовались перемены. Исчезла неуловимая романтическая легкость, ей на смену пришла порывистость, суровость. Если ещё вчера Толстиков для каждого оставался простым и понятным коллегой, товарищем, начальником. Теперь же именно - и только! - генерал-майор. Настоящий...

Так - или почти так - думали встреченные на пути коллеги. И, надо заметить, не сильно ошибались. Илья действительно многое успел переоценить, о многом передумать за ночь. Началось с малого. Хотя, все начинается с малого - даже самые грозные лавины. Первотолчком коренного перелома, бифуркационной точкой стал разговор с начальником, приведшим на базу бригаду. Пара слов, обмен взглядами - этого оказалось достаточно, чтобы бросить тень на прошлое, усомниться.

В котле переживаний Толстиков варился долго: после того совещания, конечно, он не бросился переодеваться и снаряжать автомат. В тот момент фраза была не более чем горькой иронией, злой шуткой. Которой лишь суждено ещё превратиться в правду.

После совещания Илья пробежался по подчиненным объектом, где словом, а где и делом помогая, стращая, направляя в нужное русло. Даже без предварительного обсуждения, на одной профессиональной интуиции Толстиков вполне способен верно уловить нужное. Так и тогда он моментально переориентировал персонал со сборки на разморозку и обкатку техники. Ведь нужно теперь быть готовыми к необходимости бросать все и выходить. Особо пришлось повозиться со связью: помимо оснащения каждого объекта резонирующими кристаллами, Толстиков дал указание смонтировать подтягивающиеся проводные катушки. Генерал рассуждал просто: лучше проводная связь, хоть и всем курам на смех, чем вовсе никакой. Так, благодаря вмешательству Ильи Сергеевича, танки обросли дополнительно закрытыми тонкими листами брони бобинами. В нужный момент провода оставалось лишь соединить, накрыв подразделение причудливой паутиной.

Дальше на очереди оказались разработчики. В большинстве лабораторий Толстиков лишь отметился: незачем терять время, если очевидно - уже либо ничего не успеют придумать, либо не смогут внедрить на практике... Например БиоЭВМ, на которую возлагались большие надежды, до сих пор оставалась на стадии теории - прототипы отдельных узлов существовали, но до завершения еще долго. А лишнего времени, увы, не осталось. Задержался генерал лишь у биохимиков. Там, за плотно задраенными дверями, вахтенным методом ковалось оружие победы. Причем оружие, уже сейчас способное разить.

Основой победы ученые видели генетически модифицированный вирус. А начло идеи лежало в далеком пролом: ещё в семидесятых годах прошлого века удалось обнаружить штамм, вредоносный для техники. Конечно, вредоносность прародителя современного "Трояна" нельзя было назвать продуктивной: словно паразиты, микроорганизмы могли жить на теле носителя месяцами - даже годами, - постепенно разрушая кремниевую плоть. Пускай конечный итог оказывался для техники печален, подобные сроки устроить оборонный комплекс, безусловно не могли.

В закрытых, засекреченных лабораториях приступили к разработке. Ведь это был не просто новый шаг - триумф! Ученые и генералы понимали: если удастся создать такую технологию, война перейдет на качественно новый уровень. В теории промышленность отдельно взятой страны можно уничтожить незаметно. Не понадобиться чересчур громких нейтронных бомб, чреватых ответным ударом. Просто и тихо почти вся инфраструктура противника выходит из строя, обнажая границы...

Перспективы виделись радужные, однако реальность внесла коррективы. Уже через несколько лет активной работы выяснилось: любая попытка изменить структуру вируса оборачивается нестабильность. Модифицированный вирус погибал спустя минуты, редко - часы. В тот момент казалось, что решения нет - тупик. Да и время не стояло на месте: неизбежно возникли новые идеи, новые увлечения. И высокое начальство постепенно забыло, забросило идею с вирусом - списали в брак.

Однако НКГБ, среди множества достоинств которого упорность и способность оставаться дальновидными вне зависимости от моды, не стало рубить с плеча. Тихо и незаметно "чекисты" переняли проект под покровительство. Работы продолжились в закрытых, ещё более секретных лабораториях...

Долгое время казалось, что вариант все-таки действительно пустой: вплоть до середины двадцатых ничего. Но все разом изменилось, стоило в лаборатории появиться долгоживущему штамму. Результат случайной мутации, он наглядно доказал: есть перспективы. Увы, код к успеху пришлось искать ещё долгие двадцать лет. И только сейчас удалось наконец нащупать нужное решение. Увы, ещё только нащупать... Хотя сейчас "Троян" мог похвастаться как устойчивостью к влиянию среды, заметно возросшей живучестью, так и возросшей невероятно разрушительной силой.

Не откладывая на потом, Толстиков приказал ученым заняться подготовкой имеющегося в наличии препарата к использованию. Подобно любому секретному оружию, о котором противник ещё не ведает, вирус генерал считал необходимым применять аккуратно - если бить, то наверняка. Чтобы как минимум первый выпад оказался если не смертельным, то переломным.

Потому генерал и принял решение расфасовать вирус по небольшим ампулам, которые предполагал позже распределить среди офицеров вместе со строгой рекомендацией по использованию. Содержимое, безусловно, должно остаться в секрете. И дело не в недоверии. Просто режим секретности придуман не из прихоти. Тут Толстиков планов не строил: каждый сотрудник базы - и он сам среди прочих - представляют потенциальный интерес для противника как носители информации. Именно потому, увы, каждый житель "Алатыря", по-сути, - смертник. Стал им, как только события обернулись так, как обернулись. Жестоко, но правда. Подобные секреты нельзя выдавать, нельзя даже давать малейшую тому возможность. Именно потому вся территория заминирована мобильными ядерными зарядами. И знают об этом несколько человек. А чтобы повернуть ключ и замкнуть цепь довольно и вовсе одного. У Толстикова ключ уже который год висит на шее. И теперь все явственнее начинает обжигать - предчувствием скорого использования.

Между тем, водоворот неотложных хлопот продолжал нести Толстикова за собой. Злобе дня сегодняшнего неведомы душевные терзания людские. И Илья, влекомый обстоятельствами, продолжал ходить по кругу: цеха, лаборатории, склады, вновь цеха... В подобной суетливой кутерьме как-то незаметно прошли почти два часа. Лишь убедившись, что всё в более-менее порядке - как минимум, не рассыплется из-за отсутствия - Толстиков отправился восвояси.

Нельзя сказать, что к этому моменту созрело решение, жажда перемен, нет. Тогда все ёще продолжало для Ильи оставаться на уровне смутных образов, неуловимых ощущении. Но беспристрастный маховик уже запущен: жернова судьбы закрутились с новой силой - и отточенными лезвиями новых обстоятельств перемалывают мировоззрение. Пускай не каждый видит, но покровы сорваны, маски пали. И уже никому не остаться такими, как прежде...

Погруженный в пучину необъяснимой тоски, Толстиков сам не заметил, как добрел до дома. Хотя, конечно, "дом" - чересчур громкое название. Обитатели базы, вынужденные исповедовать минимализм, экономию жизненного пространства, а кроме всего прочего - почти лишенные возможности покидать пределы подземного города, в жизни соблюдали аскетичную скромность. Но начальство стояло на острие соблюдения принципов справедливости - причем, по личной инициативе. В отличие от более-менее свободных обычных отсеков, по комфортности и габаритам схожих со средней однокомнатной квартирой, начальство ютилось вовсе уж тесно. Помещение-клетушка, лишь немногим больше офицерских отдельных кабинетов при казармах - и то лишь для возможности хранить и работать с большим объемом документов. Верным подспорьем минимализма является и строгая спартанская обстановке: уже привычная полуторная кровать, письменный стол, полотняной шкаф - и книжные полки...

На автопилоте отворив дверь - никогда не запиравшуюся в отсутствии хозяина -Толстиков шагнул через порог. Свет включать не стал: пробивавшихся из коридора внутрь редких лучей вполне достаточно для ориентации - тем более, если спотыкаться просто не обо что.

Предвосхищая впереди драгоценный час отдыха, блаженного отвлечения от проблем, генерал с облегчением стянул и бросил на кровать свитер. Ощутив на коже прикосновение прохладного воздуха, Толстиков слегка расслабился. Мысли уже потихоньку настраивали организм на отдых. Широко зевнув, Илья устало опустился на кровать. Долой отправились ботинки, следом вскоре - и носки. Вытянув гудящие от постоянной беготни ноги, Толстиков с наслаждением пошевелил пальцами, привалившись затылком к прохладной стене.

И в этот самый момент чутье с запозданием всколыхнуло сознание: "В комнате кто-то неизвестный!" Это был привычный любому военному человеку шок: слух, зрение или что-то вовсе неосязаемой внезапно включает тревогу, в кровь резкими толчками сердце выбрасывает адреналин. Вся слабость, сонливость слетели моментально - словно и не было.

Но, конечно же, никакой опасности не было - уже через пару секунд Толстиков разглядел причину тревоги. Разглядел и облегченно расхохотался, откинувшись на кровать. Усталость сыграла с подсознанием злую шутку: сначала не дала вовремя разглядеть гостью, а после уже без всякой надобности подняла тревогу.

- Что смешного? - поинтересовалась Ветлуга. Не дожидаясь ответа, поднялась со стула. С неспешной элегантностью пересекла комнату, чтобы притворить дверь. В мгновенно сгустившейся темноте явственно громко - словно выстрел - прозвучал щелчок дверного замка.

- Ну так? - требовательно повторила вопрос Галина.

- Не обращай внимания... - все ещё продолжая смеяться, ответил Толстиков - Это от нервов...

- Хм! - усмехнулась Ветлуга в ответ. Затем, сбросив туфли, подошла к кровати - шаги босых ступней по паркету явственно, - легко опустилось с Толстиковым.

- Долго же ты ходил... Всё по своим цехам и лабораториям? - тихо спросила Галина. - Не можешь доверить людям самим?...

- А что? - удивленно ответил Толстиков. - Это же моя обязанность...

- Обязанность! - фыркнула Галина. - Конечно, только о своих железках и беспокоишься!

- Да что ты, в самом деле? - непонимающе пробормотал Илья.

- Ничего! - обиженно и весьма резко бросила в ответ Ветлуга. - Чурбан бесчувственный!!

- Галя... - все ещё на понимая такой перемены, Толстиков осторожно приобнял любимую за плечи.

- Дурак... - тихо повторила женщина, жалобно прижимаясь к широкой груди Ильи. - Ничего ты не понимаешь... Я ведь знала, что даже не подумаешь прийти, потому ждала здесь. А ты даже домой не мог пораньше...

- Да что же изменилось за эти несколько часов?

- Война... - почти неслышно произнесла Галина. Но сколько было в этом коротком слове боли, тоски, страхи - и, вместе с тем, - неприязни.

- Что ты говоришь, - улыбнувшись, Толстиков провел ладонью по пушистым волосам девушки. - Ведь война не только что началась...

- Нет! Для нас - только что! - решительно возразила Ветлуга. - Её привели за собой наши гости... Боже мой, как же стыдно!

- За что стыдно? - Илья решительно терялся в нити разговора. Отсутствие опыта в общении с противоположным полом сказывалось самым ярким образом.

- Стыдно, что я их почти ненавижу... - вновь едва слышно пробормотала Галина. В голосе не удалось скрыть порывистых всхлипов да и Толстиков ощутил, как на грудь осторожно капают теплые бисеринки слез. - Конечно, не они виноваты... Но именно с их приходом стало окончательно ясно: больше ничего не будет как прежде...

- Не будет как прежде... - задумчиво повторил Илья. - Пожалуй... Только ведь мы это знали и так.

- Знали, да не понимали... возразила Ветлуга. - Жили себе, не зная печали - вдали от проблем и суеты. Даже когда пришло сообщение о начале войны, нас это не задело. Мы ведь восприняли всё, словно команду, словно вводную для решения задачи - не более... Не было ни страха, ни дрожи в сердце, такой, чтобы пробрала до самой глубины... И после продолжили жить как прежде - не изменяя привычек...

И только теперь, когда беда уже стучится в ворота, - только теперь пришло запоздалое понимание! Когда пришли эти сильные, суровые люди - уже изменившиеся, прошедшие закалку огнем и болью... Все разом изменилось... Нет! Встало, наконец, по местам!

Толстиков и сам испытывал похожие чувства. Однако, как любой нормальный мужчина не мог не попутаться утешить любимую:

- Не переживай, Галя... Всё обойдется!

- Илья... - с нежностью ответила Ветлуга, отняв лицо от груди, придвинувшись вплотную. - Не нужно, прошу. Я ведь знаю, что происходит. Возможно, и лучше тебя. Не нужно слов. Мы и так потеряли столько времени...

И тогда ещё не созрело окончательное решение. Это случится позже: через пол часа дурманящего забытья Толстиков проснется один - в окружении безликих стен, на измятой простыни и с ощущением щемящей пустоты в сердце. Именно тогда генерал поднимется на ноги совершенно другим - изменившимся. Но это будет после...

Сейчас же для двоих в комнате - пускай на краткий миг - не осталось никого и ничего. Кроме жарких признаний, трепетных, робких прикосновений и одного всеобъемлющего "Люблю!"...

... Но, открыв дверь кабинета, Толстиков понял: "Опоздал". Пунктуальный Ильин вместе со вчерашней командой прибыл строго к назначенному времени. А возможно, и заранее. Естественно, в этих условиях ни о каком предварительном обсуждении позиций говорить не приходится. Оставалось одно: работать по обстановке.

- Добрый день, товарищи, - виновато произнес Толстиков, переступая порог. - Прошу простить, я, кажется, опоздал...

Подспудно Илья ожидал удивления коллег - даже надеялся. Расчет оказался верен: Галина, ничем кроме удивленно приподнятых бровей и распахнутых глаз, внешне не выдала себя. Однако молчание вместо дежурного приветствия - особенно на глазах гостей - говорило лучше всяких слов. Никогда подобного Ветлуга ранее не позволяла. Да и Белозёрский слегка опешил. Конечно, его подобная мелочь из колеи выбить не могла, но задела. На солидном лице проступила предательски кривая ухмылка.

Но, конечно, больше всего Толстиков рассчитывал на поддержку десантников. Ведь парад вышел из-за подспудного желания извиниться за вчерашний инцидент. В подобной форме праведный стыд лишь смог найти наиболее полное выражение. И с первых же слов Илья понял, что не ошибся. Во всяком случае, ему хочется так верить.

Отодвигаемые стулья надсадно скрежещут по полу. Невозмутимый Ильин вместе со своими порывисто поднимается на ноги, вытягиваясь в струнку. Словно не в кабинете находятся, а на параде... - мелькает в сознании Толстикова. - Только отчего же они честь отдают? Ведь без фуражек... Точно! Ведь в космическом флоте на этот счет исключение..."

- Здравия желаем, товарищ генерал-майор, - четко и слаженно громыхнул офицерский квартет. Ладони - напряженные, идеально прямые - занесены к виску. Все четверо стоят - не шелохнутся. Ни одна черта, ни один мускул не дрогнет на суровых, обветренных лицах. И только во взгляде Толстиков разглядел одобрение.

- Здравия желаю, - сохраняя приличествующее моменту серьезное выражение, генерал козыряет в ответ. - Прошу, садитесь...

Сняв фуражку, Толстиков принял убор на сгиб локтя, подошел к столу. Как ни в чем не бывало, генерал небрежно отодвинул кресло, сел. На всё ещё удивленный взгляд Галины ответил неуловимой улыбкой, тщательно спрятанной в уголках губ.

- Что ж... Приступим, товарищи... Раз все собрались заранее... - слегка сбивчиво начала Ветлуга. - Теперь можем приступить к рассмотрению по существу стратегии общих действий. Несколько наши эксперты подойдут чуть позже - как только закончат с насущными вопросами. Надеюсь, вы не против?

- Нет, Галина Викторовна, вполне доверяю вашему предложению, - Ильин галантно улыбнувшись слегка наклонил голову в сторону директора. - Убежден: основные вопросы мы сможем решить сейчас. Что до отдельных моментов - их урегулирование обречено занять дополнительное время.

- Отлично, Иван Федорович, - ответила взаимной улыбкой Ветлуга. - Тогда предлагаю дать слово Рафаэлю Леопольдовичу. Если вы, конечно, не возражаете.

- Не только не возражаю, но даже рад, - Ильин вновь оказался сама любезность. - Кому как не вам, обладающим знанием обстановки и имеющихся возможностей, намечать основные штрихи? А мы, в конце концов, всегда сможем исправить или скорректировать - ориентируясь на практический опыт.

"Вот так-так!" - мысленно восхитился генерал отповеди Ильина. Ещё вчера Толстиков посчитал полковника прямым и бесхитростным воякой. Разве можно было ожидать иного после столь однозначного поведения? Но первое впечатление обманчиво. Причем, обманчиво-то намеренно.

Видимо, Ветлуга и Белозерский - в купе с командованием, - посчитали так же. И теперь вынуждены столкнуться с суровой реальностью. Ильин отнюдь не так прост. И своим скрытым ходом вполне вероятно значительно испортил распланированный дебют. Зная Галину, Толстиков вполне допускал, что частично идея разговора строилась исходя из психологического портрета гостей. Теперь многое предстояло перестраивать прямо на ходу.

- Что ж... - задумчиво произнесла Ветлуга. - Тогда пожалуйста, Рафаэль Леопольдович, прошу...

- Благодарю, - Белозёрский, как и в прошлый раз - с места приступил к докладу. - В первую очередь хочу поднять вопрос о дефиците времени. Учитывая драматичные обстоятельства появления на базе вашей 137-й бригады, товарищ Ильин, в полный рост встает проблема сохранения секретности объекта. Увы, как бы мы ни были рады вашему появлению, нельзя отрицать: следом придет противник. И придет неизбежно.

- Верно, - кивнул Ильин. - Хотя, конечно, извиняться в подобной ситуации считаю глупо. Вместо этого со своей стороны и от лица бригады обещаю: мы приложим максимум усилий, чтобы успеть в срок, отвести угрозу от "Алатыря".

- Хорошо, - кивнул Белозёрский. - Рад, полковник, что мы нашли понимание в этом вопросе. Следовательно, перейдем сразу к выкладкам нашего аналитического отдела...

Переложив несколько листов, Рафаэль Леопольдович огласил цифры:

- Учитывая большую часть факторов, лежащих в основе ситуации, аналитики пришли к выводу, что на настоящий момент... - здесь Белозёрский отвлекся, чтобы с показным вниманием посмотреть на часы. - На настоящий момент имеем пять дней, восемь часов плюс-минус несколько минут. После этого срока, конечно, противник не возникнет из воздуха. Но вероятность обнаружения станет возрастать в геометрической прогрессии. Следовательно, предлагаю запланировать мероприятия по перевооружению на ближайшие четыре дня. Последний оставив в качестве резервного. Тем более, что эти сроки, полагаю, вполне оправданны.

Здесь Белозёрский прервался, пристально посмотрев на Ильина. Тот в ответ лишь неопределенно ухмыльнулся и слегка наклонил голову. Так и не дождавшись яркой реакции, Рафаэль продолжил:

- Так же сейчас решается вопрос о привлечении операции близлежащих войсковых соединений и подразделений. Среди прочего одна гарнизонная дивизия, горнострелковая бригада, механизированная бригада, два полка ВДВ и ударный батальон морской пехоты. Если будет признано целесообразным - и безопасным для предстоящей кампании, - некоторые из названных частей могут быть привлечены в качестве вспомогательных...

Ильин вновь промолчал, лишь рассеяно кивнув в ответ на очередную паузу. Полковник вместе с назвавшимся "начштаба" что-то активно записывали в блокнот. "Все-таки не ошибся - подумал Толстиков. - Сдаваться не собираются - дадут бой. Раз не размениваются на отдельные реплики, не распыляются, то, вероятно, успели подготовить свой план... Молодцы!"

- Хм-м... - пробормотал, успешно скрывая досаду, Белозёрский - Теперь перейдем к главному вопросу. Основной целью кампании мы считаем следует избрать... Деблокирование Новосибирска...

Здесь долгожданная реакция всё же проявилась. Хотя и не похожая на ту, что так терпеливо выжидали. Ильин оторвался от записей, уставившись прямо в глаза Рафаэлю. От пристального взгляда, исполненного скрытой, не от того не менее грозной силой, Белозёрский прервался, споткнувшись на полуслове. Лицо застыло, словно гротескная греческая маска: удивленные глаза, слегка приподнятые брови, искривленный невысказанным рот. На холеной коже выступила испарина. Всё это длилось не более нескольких секунд, но Толстиков хорошо успел разглядеть.

Затем картина как-то разом переменилась, словно на тщательно исчерченный песочный берег море щедро плеснуло пенистой воды. Белозёрский взял себя в руки, полностью восстановив привычную маску. Ильин же постепенно все больше изменялся в лице: сквозь жившую лишь секунду назад гранитную плоть проросла искренняя улыбка. Постепенно печать веселья разрасталась, пока наконец не достигла апогея. Казалось, полковник вот-вот начнет хохотать как после удачной шутки. И только оставшийся серьезным леденящий взгляд не давал повода усомниться в способности Ильина здраво оценивать происходящее.

Но и на этот раз комбриг промолчал. Спустя ещё несколько секунд произошла очередная метаморфоза: с обветренного, изможденного лица улыбка исчезла, словно и не было.

Испытывая невольную растерянность, Белозёрский переглянулся с Ветлугой. Так едва заметно кивнула. Плотно сжатые губы, слегка прищуренные глаза, по-бойцовски наклоненная вперед голова - всё говорило о решимости идти до конца. Рафаэль невольно проникся солидарной уверенностью. Что позволило как ни в чем не бывало продолжить:

- Так вот... Взаимодействуя с другими соединениями, должными прибыть к назначенному сроку на заранее утвержденные позиции, ваша бригада проведет операцию по освобождению Новосибирска. После успеха мы получим контроль над стратегическим сосредоточием транспортных артерий, важным узлом инфраструктуры.

Кроме того, с помощью наличествующих в городе военных баз, будет осуществлена работа по восстановлению координации вооруженных сил СССР как минимум в масштабе центрального военного округа. Используя эффект неожиданности, мы продолжим наносить удары по главным силам врага, освобождая оккупированную территорию.

В случае досконального следования предложенному плану - по всем пунктам - вероятность успеха составляет около шестидесяти восьми процентов. Вкрстце, таков предлагаемый с нашей стороны план...

Белозёрский небрежно наклонил голову в сторону Ильина, словно бы подвел черту под выступлением. Тщательно рассортированные бумаги вернулись обратно в папку.

- Спасибо, - любезно прокомментировала слова заместителя Ветлуга. - Иван Федорович, высказанная Рафаэлем Леопольдовичем позиция в полной мере отражает наше видение необходимых действий. Сейчас же, прошу, мы будем рады выслушать ваш план. Если он, конечно есть...

- Благодарю, Галина Викторовна, - Ильин ответил уже привычной добродушной улыбкой. Казалось, полковник упрямо игнорирует не только попытки вывести из равновесия, но откровенную иронию.

- Раз уж вы говорите "всех"... - Ильин сделал паузу и бросил исподтишка насмешливый взгляд на Толстикова. От этого взгляда генерала проняла оторопь. В этот момент Илья понял: он не разделяет откровенного намерения Галины и вышестоящего командования захватить инициативу, не разделяет восторжности предложенным планом. Более того, если встанет вопрос о том, на чью сторону встать, Илья Сергеевич не задумается ни на секунду. И выбор, увы, не в пользу коллег...

- Надеюсь вы не станете возражать, если от лица нашей бригады выскажется полковник Фурманов? - между тем продолжил Ильин.

- Да, конечно, - легко согласилась директор. И была в этом какая-то неуловимая пренебрежительная снисходительность, заставившая Толстикова поморщиться. Илья всегда неодобрительно относился к происходящим с Галиной преображениям во время работы - ведь почти всегда, увы, они были не к лучшему. Кабинетные сражения, подковерные интриги - всё сказывалось дурно на характере Ветлуги. Если наедине с возлюбленным женщина могла позволить сбросить маску, остаться собой... То работы вынуждала к постоянному самоконтролю, жесткости - и даже жестокости. Жертвование истинным лицом во благо абстрактной категории "принятых правил игры" претило Толстикову. Чего генерал никогда не скрывал. Хотя, увы, сил перебороть характер Ветлуги не хватает до сих пор... - Пожалуйста, товарищ Фурманов, мы вас внимательно слушаем.

- Благодарю... - поджарый полковник легко поднялся. "Поза нарочито расслабленная, но волнение все же заметно... - отметил Толстиков. - В руках слегка подрагивает блокнот с записями. Так долой его! Хотя бы за спину! Достанешь, когда потребуется. Молодец, сообразил..." - Благодарю за доверие. Сейчас, ориентируясь на высказанное вами, я предлагаю составленный офицерами 137-й бригады план... Кхм... Итак, по пунктам...

Первое. В вопросе имеющегося в запасе времени мы целиком и полностью полагаемся на вас. Оглашенная цифра вполне реальна: за четыре дня бригада вполне может успешно пройти перевооружение. Наличие у всех десантников базовых навыков по управлению широким спектром военной техники снимает вопрос обучения. Фактически, нам потребуется лишь освежить багаж знаний.

Так же мы доверяем вашему мнению о возможности привлечь названные части на базу. Со своей стороны хотим высказать предложение: наиболее предпочтительно в рамках поставленной задачи использовать десантников и морскую пехоту. Более крупные соединения могут с одной стороны выдать наше месторасположение, если подойдут напрямую к базе - может быть логичнее договориться о встрече в назначенном месте? К нему мы и подведем технику...

- Да, мы думаем над этим вариантом, - кивнула Ветлуга. - Продолжайте, пожалуйста.

- Благодарю. Что же до гарнизонной дивизии - привлечение кажется нецелесообразным. Основными требованиями к участвующим в операции частям являются мобильность и высокая боевая подготовка. При всем уважении, не считаем, что это соединение окажется полезным - скорее, наоборот: заметность, неповоротливость способны с легкостью выдать всех.

Вот некоторые моменты, которые мы хотим отметить по первому вопросу. Теперь хотелось бы приступить к основному...

Фурманов прервался на миг, собираясь с мыслями и оценивая реакцию. Пристальный взгляд скользнул по залу. Необходимо перед обозначением позиции окончательно взвесить "за" и "против". Только если аргументы окажутся отточенными, а логика неоспоримой, удастся наравне общаться с местным начальством.

Заметив напряженную сосредоточенность гостя, Толстиков невольно усмехнулся: "Да-а... Угораздило же вас тягаться в кабинетных баталиях против штабных генералов... Как бы ни старались, вряд ли одолеете - тут ни нахрапом, ни гордостью не взять..."

Размышляя в подобном русле, Толстиков подался вперед, облокотив подбородок о сплетенные пальцы ладоней, грузно упираясь локтями на стол: "В конце концов, у них ведь все козыри на руках: связь с начальством, информация, ресурсы... Стоп! У них? Уже не у нас, не у меня, а у них?... А ведь действительно..." - неизбежная эволюция мировоззрения подхватила Толстикова, понесла вперед.

Долгие годы Илья оставался накрепко скован цепями местного быта. Да и, в конце концов, особых интриг, так противных духу молодого ученого, не было вовсе - лишь отдельные мелкие эпизоды. Но вот теперь, как раз когда и начинается основная работа - дело всей жизни! - наружу выплывают неприглядные особенности системы. Как незаметно и как скоро перервалась пуповина, соединявшая "до" и "после".

"Да... Прости, Галя, но какими бы благими намерениями ты не руководствовалась, я поддержу то, что сочту правильным... - наконец твердо решил Толстиков, сформулировав наконец кредо. И не смог сдержать легкой усмешки - Что ж, товарищ Ильин. Похоже, ты, сам того не зная, завербовал сторонника... Или все-таки зная, старая хитрая лиса!"

Между тем Фурманов уверенно продолжил:

- С нашей точки зрения основной целью операции является центр вторжения. А таким центром можно считать только один объект: ставку внешнего агрессора. Без его уничтожения любой успех кампании будет промежуточным - и весьма кратковременным: ведь возможности пользоваться техникой по-прежнему не будет.

А противник, обладая как технологическим, так и численным перевесом, сумеет прийти в себя - ни у одной армии не достанет ни сил, ни людей, чтобы постоянно наносить упреждающие удары. И, как только наступление выдохнется - а это произойдет скорее рано, чем поздно - нас сомнут. Просто и безжалостно.

Объявить целью абстрактное освобождение города - пускай даже стратегически важного в масштабах не только региона, но и всей страны - ошибка. Причем грозящая тысячами человеческих жертв. Напрасных....

Ветлуга и Белозёрский не таясь перешептывались, обмениваясь раздраженными взглядами. Стало очевидно: гостей не удалось склонить к на свою сторону. Не подействовали ни убеждения, ни психологическое давление. Теперь предстоит, вероятно, уже открытое и жестокое противостояние.

- Поэтому мы считаем, - добавив в голос легкого негодования, полковник продолжал монолог. - Предложенный вариант пригодным для самого крайнего случая. Даже если за оставшееся время не удастся обнаружить центр противника, а угроза обнаружения станет неприемлемо высокой, части следует увести с базы в более надежное укрытие. Тратить силы в бесплотных, авантюрных попытках - жест отчаяния, не более...

В этот момент Толстикова отвлек от выступления непонятный металлический лязг и грохот, доносящиеся из-за двери. Звук оказался настолько громким, невероятно раздражительным, что не услышать мог лишь глухой. Глухих, конечно, на совещании не было. Фурманов невольно прервался, удивленно оглянулся по сторонам. Остальные поступали точно так же: поворачивая голову из стороны в сторону пытались в глазах окружающих отыскать ответ. Но тщетно. Одинаковое непонимание довлело как над офицерами-десантниками, так и над местным начальством.

Между тем шум нарастал, уверенно приближаясь и через несколько секунд внезапно оборвался. В наступившей тишине особенно отчетливо прозвучали уверенные удары в дверь.

- Разрешите войти? - услышал Толстиков приглушенный, слегка сиплый голос. Однако даже в этой краткой фразе ощущалась неуловимая ирония.

"Неужели обещанный специалист? - предположил Илья Сергеевич - Отчего тогда голос незнакомый? Не могу узнать..." Толстиков внимательно вгляделся в лица Ветлуги и Белозёрского. Те, ровно как и генерал, с полным непониманием смотрели на дверь. "Нет, точно не наш, - убедился Илья - Но кто же" И лишь внезапно натолкнувшись на восторженный взгляд Фурманова и Чемезова, генерал вдруг поразился невероятной догадке. Всё ещё не до конца веря интуиции, Толстиков как можно небрежнее произнес:

- Да, конечно. Входите, Георгий Георгиевич...

Глава N5 - Кузнецов, Камерун. 04.18, 17 ноября 2046 г.

Даже сидя в душном, заполненном до краев вагоне Кузнецов всё ещё не мог поверит в удачу. Непроизвольно адмирал вновь и вновь переживал, прокручивал в сознании события минувших часов. Сколько там всего смешалось! И только прижимающаяся к плечу Алиса возвращала чувство реальности - словно спасительный маяк в непроглядной пелене туманов и миражей.

Последние несколько дней действительно выдались трудными, пресыщенными с избытком. Кузнецова и Камерун будто подхватил пестрый хоровод - да так и повлек за собой, не спрашивая, не объясняя. Впрочем, Александр не жаловался, справедливо считая, что обрел много больше, чем потерял. При любом раскладе. И, будь возможность повернуть иначе, перенести время вспять, ограничился бы только случившимся - ничем более. Разум и честь советского офицера противились подобному, но против сильнейшего из чувств оказалось не совладать. Впрочем, по-правде говоря, Кузнецов понимал, что все сомнения, споры с собой - лишь игра воображения. Реакция истерзанного нервами, постоянным стрессом сознания. Ничего не повернуть вспять, ничего никуда не исчезнет...

Конечно, сейчас, под властью эмоций можно с легкомысленной небрежностью рассуждать о случившемся. Только с отчаянной грустью в глубине души притаилось истинное понимание: себя не переломить. Кузнецов бы поступил иначе. Выбирая между собственным счастьем и благом - жизнью - других людей, адмирал не мог позволить иного выбора.

Тем дороже, тем трепетней ценность доставшегося сокровища. Сотню, тысячу раз могло быть иначе, но по прихоти судьбы выпало так, как выпало. Не пришлось выбирать между долгом и чувством - где тягостный выбор был бы предрешен. Здесь, сейчас Кузнецов оказался вместе с той, кто стала любовью. Неожиданной, невероятной - настоящей. А впереди предстоял долгий путь. Возвращение к потерянному прошлому, но уже в новом обличии. Возвращение к истокам, должное стать и тропой сквозь тернии к будущему. Каким оно будет? Нет ответа. Даже намека, даже отблеска не разглядеть - сплошная пелена застилает грядущее. И потому каждый шаг, каждый миг отдает привкусом опасности. Тревога, сжавшая сердце в тиски, ни на миг не ослабляет хватку.

Кузнецов, не привыкший сдаваться ни при каких обстоятельствах, с непреклонным упорством продолжал проигрывать в уме варианты, прокачивать всевозможные ситуации. Но не смотря на все усилия так ничего конкретного сформулировать не удалось. И, когда в очередной попытке мысли заходили в тупик, Александр вновь и вновь возвращался к началу - событиям последних дней.

Трагические минуты гибели "Неподдающегося", а после мучительный, недостойный и потому стыдный переход через заснеженную тайгу - всё это навсегда закрепилось в памяти. Но не могло ничем помочь - оставалось лишь эмоциями. От этих минут Кузнецов гнал время вперед - к передышке в доме Юрия Поджиги.

Несмотря на показную простоватость, старик оказался вовсе не прост. Хотя в первые часы знакомства старательно - и даже слишком - изображал стереотипного жителя глубинки, прочно отгородившегося от городской суеты. Разве что без откровенного лубка, вроде "надысь" и "чавось".

Разгадать двойное дно оказалось вовсе не трудно - благо образование и характер явно не умещались в узкие рамки образа. Пока Алиса хлопотала по хозяйству, а заодно и ухаживала за адмиралом, Кузнецов невольно разговорился с Поджигой. Да и как было промолчать после услышанного? Геверциони, хитрый чекист, оказался-таки прав. Совершенно непонятно откуда и как, но обещанные пришельцы появились! А пуще всего разбирала злость за откровенную, наглую ложь.

С каким восторгом вещал говоривший о героизме германской нации! С каким пафосом обличал Советский Союз! И ни в единой ноте голоса не дрогнул, называя преступлением последнюю атаку "Неподдающегося". Сложись иначе, Кузнецов мог и поверить - вернее не поверить, а допустить возможность. Жизнь есть жизнь, война есть война. И никто не застрахован ни от ошибки, ни от глупости. Ни даже от подлости.

Но сейчас другой случай: Александр не верил - знал, что обвинения лживы. Можно было неверно истолковать превратившиеся в бойню учения, потерять голову в творящейся кутерьме и не найти связь со своими. Нельзя только одного: перепутать нападающего и жертву, по собственной прихоти перевести назад стрелки часов. Чтобы выставить "Неподдающегося" виновником конфликта.

В первый раз услышав приговор из уст неведомого оратора, Кузнецов попросту не поверил - посчитал, что ошибся, на так и не то понял. Только немец оказался достаточно галантен, чтобы повторить. Причем не раз и не два. С каждым повтором адмирал лишь сильнее сжимал челюсти - от напряжения мышцы судорогой схватывались. Глаза непроизвольно сузились, превратившись в узкие щелки, в глубине таящие багровые искры гнева. Пусть вопреки желанию, Кузнецову не удалось до конца остаться на мостике, это не отменяет того, что именно он был и остался капитаном. Потому никто и ничто во всём мире не смогут переубедить адмирала. Кузнецов готов поставить не только репутацию, но жизнь: взаимное истребление флотов случилось раньше нападения на "Неподдающийся". Именно последний советский вымпел подвергся атаке объединенных сил, а не наоборот. Господи! Да ведь у адмирала на руках осталась кровь погибших после обстрела офицеров! И, из-за провалов в памяти, субъективное восприятие упрямо утверждало, что случилось всё буквально считанные часы назад.

Ядерный удар действительно был нанесен. Пускай Александр и не стал очевидцем, но сомневаться не приходится. В конце концов, именно таким и составлялся план. Конечно, применение подобного оружия идет вопреки всем международным конвенциям и соглашениям. Только вот ситуация в тот момент не могла называться иначе как безвыходная, отчаянная. Именно это стало финальной точкой - никак не началом. На этот счет ни малейшего сомнения.

Съедаемый гневом, Кузнецов просто не мог удержать мысли в себе - слова рвались наружу, силой пробивая, прокладывая путь. Вполне естественно, что собеседником оказался единственно возможный кандидат, приютивший скитальцев. Других поблизости в помине не было. Вначале высказываясь жарко, но здраво, выверено, Кузнецов затем распалился. И наконец очертя голову погрузился в дискуссию.

Старик может сам оказался не прочь поговорить, может - понимал тонкость момента и решил поддержать офицера в трудную минуту. Так или иначе, но беседа вышла боевая. Впрочем, это сейчас, спустя несколько дней она вызывает улыбку. Тогда же не до смеха - дело чуть не закончилось смертельной обоюдной обидой и холодной войной. Но угроза миновала...

В ходе разговора хозяин дома естественно не смог удержаться в рамках шаблонного образа. Сказались своенравный характер и солидное образование. Юрий Николаевич оказался в действительности почти идеальным протагонистом разыгранному клише: коренной москвич с тремя дипломами за спиной и парой научных степеней. Плюс к тому бывший заместитель кафедры, бывший профессор... Классический интеллигент - в лучшем значении слова: при всей тонкой душевной организации и некоторой оторванности воззрений от объективной действительности, оказался не лишен житейской мудрости, как впрочем и банального здравого смысла.

Конечно же у Юрия Николаевича отыскался собственный взгляд на происходящее, крепко замешанный на разветвленных идеологических выкладках. Нельзя сказать, что Поджига не переживал за судьбу людей и страны, а уж тем более - одобрял происходящий хаос. Но и на "ура" воспринимать взгляды бывшего профессора для кадрового офицера оказалось делом сложным.

Хотя здесь значительную роль сыграло отсутствие привычки к кухонным спорам. Плюс наивное, в чём-то рыцарское прямодушие адмирала. Не мог Кузнецов спокойно слушать теоретические измышления о потенциальном благе "военного кризиса" в человеческой истории. Дико и непонятно оказалось слушать пространные рассуждения про общее благо, когда своими глазами повидал цену личного вклада очень многих... В особенности, когда даже вовсе крамольные вещи Поджига высказывал словно аксиомы, совершенно не задумываясь, как чудовищно, оскорбительно звучат слова для несущего тяготы войны.

Для Поджиги, как и многих сотен тысяч, миллионов, орбитальная бойня, начавшаяся война стали поводом переоценить положение дел: привычки, потребности, планы. В худшем случае для некоторых происходящее становились личной драмой. Но, увы, многие по-прежнему брались рассуждать весьма поверхностно. Ведь безжалостная машина ещё не прошлась по просторам стан, по сердцам и душам. Не вызрели в памяти страшные события вековой давности.

Потому хозяин дома совершенно беззаботно заявил про деградирующую военную доктрину, бездарный генералитет - вообще системный кризис государства. И война с одной стороны логичное разрешение ситуации, излом. А с другой - возможность пересмотреть ошибки, безжалостно срезая отжившее. Вскользь брошенного с пренебрежительной ленцой комментария оказалось достаточно, чтобы Кузнецов пожелал искренне ринуться в схватку - пусть и лишь словесную.

Понимая - и принимая - некоторую справедливость упреков, адмирал не мог согласиться с главным: отстраненным, бездушным отношением. Тысячу раз твой корабль может быть устаревшим, изношенным, слабым. Но ни один уважающий себя офицер не позволит говорить про боевого товарища "хлам" или "металлолом".

Так и сейчас Поджига, рассуждая с привычной холодностью, вместе с водой непринужденно избавился и от ребенка. С праведной яростью Кузнецов безжалостно бросил в лицо старику, что тот говорит глупость. Если не хуже.

- Вы в своем уме?! Как можно без зазрения совести разбрасываться подобными словами?! Черт бы с генералами и властью - они не святые и никто не обязан любить. Тем более, бывают встречаются такие, кого действительно не за что! Только это не оправдывает! Но нельзя, нельзя же, нельзя! Нельзя с ленивой небрежностью говорить, что война поможет очиститься, перестроить, обновит!

Война, чёрт побери, не праздник и не игрушка, не черт из табакерки! Её никто не удержит на коротком поводке! И никогда ещё она не страдала высоким гуманизмом, осознанием собственной высокой цели! Вы здесь - в тепле и достатке - можете думать, говорить что угодно! Строить планы, рассуждать! А где-то в это время гибнут люди! Обычные люди - ничем не хуже нас! Со своими мечтами, идеями планами! Люди, которые любят и любимы! Или ещё хуже - попали в плен! Семьи лишились крова, дети - отцов и матерей! Это и есть ваша необходимая плата за обновление?! Это она?!!

Какой бы святой ни была цель, какой бы важной и желанной - её не оправдать этих потерь! Гибель сотен и тысяч, даже оставаясь статистикой, не перестает от того быть трагедией!...

Юрий Николаевич внутренне не мог не согласиться, что упреки суть вполне справедливы. Однако, увы, как случается часто, уязвленная гордость не могла позволить беспрекословно стерпеть подобный разнос со стороны постояльца. Тем более - офицера.

Именно этот момент и стал апогеем, наиболее опасной точкой. Фактически, гневной отповедью Кузнецов вполне осознанно сжег мосты, открыто пошёл на конфликт. И отношения наверняка оказались безвозвратно испорчены, если бы случай не выручил.

Так и не успевший оправится после многочисленных травм и непрекращающегося стресса организм не выдержал очередного приступа активности. И попросту отключился. На полуслове Кузнецов внезапно замолк. Непонимающим, совершенно обескураженным взором обвел комнату. И обмяк, упав обратно в кровать - будто лишившись внутреннего стержня. Естественно Юрий Николаевич мгновенно лишился основного объекта для негодования.

Тут на крик как раз подоспела Алиса. Застав столь неприглядную картину, девушка опечаленно всплеснула руками, после чего споро принялась за привычную уже реабилитацию адмирала. Поджига тем временем потерянно пожевал губами. Затем раздражено сплюнул и, тяжело поднявшись со стула, побрел помогать.

Когда же через несколько часов Кузнецов наконец пришел в себя, конфликт успел погаснуть. Пускай угли и продолжали тлеть - отменить произошедшее нельзя, - но наиболее острые углы сами собой сгладились, стесались.

Старик как-то вдруг осознал, что спорит не с каким-то абстрактным собеседником, не товарищем или шапочным знакомым, которым суть внезапного хаоса ровно так же неведома. А с боевым офицером. Тем человеком, кто ещё недавно сам находился в пожарище войны, кто видел и пережил смерть, боль, страх. Тем, чьей профессией является знать и понимать происходящее. Потому, вероятно именно он, офицер, прав. А если даже в чем-то неправ, некорректен, излишне жесток, то есть ли вина? Нет, конечно. И уж тем более нет ничего среди всяческих бытовых мелочей мирного времени, что нельзя простить.

С другой стороны и Кузнецов переосмыслил инцидент. В итоге адмирал, конечно, не отказался от мировоззрения, однако нашел возможным высказываться менее громогласно и агрессивно. Все-таки он и Алиса гости в чужом доме - следует проявить уважение хозяину. Так возобновившийся после нежданной паузы разговор перешел в русло рационального, пусть и не лишенного эмоциональной окраски спора.

Случившееся оказалось к лучшему - не сумев поссориться, Александр и Юрий Николаевич невольно затовариществовали. Сохраняя внешне прежний образ ершистого, нелюдимого старика, Поджига на деле всё больше сближался с гостями. Началось все с разговоров. После хозяин, вспомнив богатое прошлое, принялся активно помогать Алисе выхаживать адмирала. И, надо сказать, справился весьма успешно. Сама девушка, лишенная памяти, часто ориентировалась лишь на догадки и озарения. Так сделанная по наитию инъекция ещё в лесу отыскавшимся в поясной сумке препаратом подействовала по чистой случайности. Вернее подействовало лекарство верно, только вот отчего именно его применила Камерун - сама сказать не могла. И кто знает, как сложилась бы судьба чудом уцелевших при бомбежке, окажись в ампуле без надписей не специальный регенератор, засекреченный и ещё не пущенный в массовое производство, а, например, яд. Или ещё что-нибудь.

Юрий Николаевич же, несмотря на мощное образование, оказался не лишен богатого спортивного опыта. Природа не обделила талантом, физическими задатками, потому не использовать их было бы крайне расточительно. Да и традиции советские способствовали всестороннему развитию - если, конечно, не превращать любительский уровень в профессию.

Заодно вспомнив годы занятий культуризмом, Поджига начал с массажа. Не благообразного, распространенного в качестве дани моде, а самого настоящего - это Кузнецов испытал лично. Только лично прошедшие через такой сеанс могут оценить, насколько далек он от приятного времяпрепровождения. Старик, несмотря на возраст, благодаря твердости рук и сохранившейся хватке с профессиональной безжалостностью выворачивал суставы, прощупывал мышцы. Тонус Александр, конечно, восстанавливал. Только вот чувствовал себя совершенно разбитым - словно после целого дня напряженных тренировок.

Но дальше оказалось лишь хуже. Обретя уверенность, Поджига постепенно перешел к более сложным комплексам - стал тренировать Александра заново пользоваться телом: подниматься на кровати, вставать на ноги, ходить... И за несколько дней произошло чудо.

Немалая заслуга в том принадлежит и самому адмиралу: постоянно подгоняемый изнутри желанием вернуться к своим, встать плечом к плечу, а не отлеживаться в безопасности, Кузнецов часами истязал себя изнурительными упражнениями.

Алиса вначале пыталась возражать. И, конечно, с точки зрения академической науки полостью была права. Только не всегда сухие, строгие рамки рациональности можно применить. Именно это ей тактично объяснил Поджига, аккуратно отведя в сторонку. И, конечно, девушка смирилась. Так постепенно в доме сибирского отшельника наладился новый быт. Поднимаясь до зари, хозяин привычно занимался хозяйством. Постепенно к утреннему ритуалу стала присоединяться Алиса. После Юрий Николаевич непременно устраивал торжественный завтрак - самую важную трапезу дня. С появлением в доме женских рук хозяин все заботы свалил на Камерун, а за собой оставил роль почетного председателя.

А потом идиллия внезапно кончилась - разом, как отрезало. После разгрома под Сургутом немецкого контингента в район были стянуты дополнительные силы. Не то, чтобы они стали зверствовать... Не сразу. Вначале предпочитали укреплять позиции. Судя по поспешной основательности, с которой интервенты окапывались, далеко не единожды им настучали по носу. А европейцы - они на ошибках учатся. Прилежно и со старанием. Так что вначале было тихо.

Но постепенно активность стала нарастать: то и дело по району стали шерстить усиленные патрули. Поговаривали даже, хотя Поджига и относился к слухам скептически, что для контроля за местностью выделили элитную егерскую роту. Не абы каких с бору по сосенке собранных европейцев - настоящих, прокаленных солнцем африканцев, потомков тех самых немцев, кто в ТОЙ войне сопротивлялся до конца. И, как твердили те же слухи, опасений у германского командования хватало, чтобы с умопомрачительной легкостью сослать элитную часть в заснеженную Сибирь. Кузнецов, естественно, мог с невообразимой легкостью перечислить кого и почему тут ловят. "Ну да поймают они теперь, держи карман шире!" - с мстительной, злой лихостью думал про себя адмирал. И, конечно, не поймали.

Зато подтвердилась практика вековой давности: если дела с противником не ладятся, а сделать ничего нельзя - будет крайним мирное население. До взятия заложников пока ещё дело не дошло. Но и от либерального заигрывания с местным населением не осталось и следа. Этим немцы грешили в первые дни: то ли по приказу сверху, то ли по странной европейской натуре. Поигрались и прекратили. Поглядывать на гражданских стали без всякого пиетета. Зато новую блажь отыскали быстро: по ближайшим деревням и весям шерстить начали с особым усердием. А для Кузнецова и Алисы такая активность была очень не к стати: ни документов, ни крепкой легенды... Да и Юрия Николаевича подставлять совсем не хочется - его ведь за укрывательство орденом не наградят. А если вскроется факт шашней с самыми натуральными партизанствующими армейскими, то могут и вовсе в расход. Гуманизм гуманизмом, но когда до начальства и цивилизации далеко, всяческие бюрократии становятся как-то проще...

Можно было бы особо не торопиться, срываясь вот так с места в карьер. Но Кузнецов ощущал на душе странную муторность. Да ещё и медик... Поджига несколько дней назад приводил одного хирурга - для консультации. После заверял, что человек надежный, проверенный, и никогда, и ни за что... Оно, может, и так. Но береженого, как говорится. Да и понял прекрасно этот хирург, что перед ним не какие-то дальние родственники. Ну не проведешь так профессионала на красивых словесах. Он ведь не в паспорт смотрит (которого и так нет). А уж характер осколочных ранений и ожогов от взрыва и вовсе ни с чем не спутать.

Так что, не разводя долгих церемоний, ещё затемно утром Кузнецов и Алиса выложили свои намерения приютившему хозяину одинокого дома. Тот отговаривать не стал, прекрасно прочувствовав недосказанную подоплёку. На сборы времени тратить почти не пришлось - благо своих вещей у беглецов не было. Но тут Поджига расстарался - обеспечил обоих. Алиса сошлась размером с хозяйской дочкой, а Александру пришлось брать хозяйское. Альтернативы то нет: в форме не особо пощеголяешь, а больше все равно не в чем... Единственное, что Кузнецов не отдал - погоны. Поджига было принялся уверять, что сохранит, но куда там. Вопреки здравому смыслу, ведь любой обыск мог теперь обернутся трагедией, адмирал не пожелал расстаться с опаленными, выгоревшими погонами. Может, из сентиментальности, может - в дань традиции. А может из-за гложившего чувства вины.

Отправляться решили поездом в любой крупный город, куда удастся взять билеты. Поездом потому, что и удобнее затеряться, да и не осталось особо вариантов. Машины сейчас ходить почти перестали - сказался дефицит поставок бензина и перебои в работе обслуживавших инфраструктуру служб. Да и зима выдалась уж больно суровая: снежная и морозная. Точь-в-точь под стать очередным вторженцам.

На вокзале ожидаемо царила толчея, гвалт и суматоха. Наших работников было не видать, а немцы, видно, пытались сами разрулить ситуацию, но где там! И беженцы, и паникеры, и просто застигнутые войной люди. И вся эта масса людей пытается куда-то добраться, попасть. Поняв, что момент упущен, да и нет ни сил, ни специалистов, чтобы бороться, немцы просто плюнули на порядок. Единственное, что жестко контролировали - график движения. Пусть на вокзалах творится черт те что, но поезда должны убывать и прибывать по графику...

Немудрено, что в столь пестрой и мутной обстановке Кузнецову и Камерун удалось с легкостью затеряться. Да и с поездом все сошлось удачно - даже билетов не понадобилось. Скверно, конечно, что взяточничество расцвело буйным светом, но хотя бы с посадкой и проездом не возникло проблем. Ну а три червонца "на лапу" проводнику у Поджиги нашлось. Сердечно распрощавшись со стариком, Александр и Алиса кое-как протиснулись сквозь толпу в вагон. Полка досталась одна, в плацкарте, но по нынешнему времени это ещё очень даже неплохо. Кузнецов сел ближе к проходу, подсознательно стремясь защитить девушку от опасности, а Камерун, переживая горечь прощания, отвернулась к окну.

Не зря говорят, что беда не приходит одна. Поезд тронулся нервно, рывком - так что полки заходили. По вагонам в едином порыве пронеслось где ворчание, а где и откровенно крепкое словцо. Кузнецов на миг отвлекся, когда кто-то из последних успевших заскочить на подножку и протиснуться внутрь невольно потерял равновесие и толкнул адмирала. Александр, чувствуя боль от нежданно побеспокоенных ожогов только скупо ухмыльнулся искренности рассеянных извинений. И краем глаза успел заметить, как с противоположной верхней полки рушится вниз огромный чемодан. Хоть и было поздно, адмирал все же дернулся вперед, в желании помочь. Но смог лишь наблюдать, как тяжелая кладь неумолимо, безразлично близится к Алисе...

Глава N6 - Геверциони, Толстиков, Ветлуга. 09.41, 12 ноября 2046 г.

Геверциони избрал для появления крайне драматичный способ. Кое-как распахнув дверь, генерал невозмутимо заехал внутрь: мощными, уверенными движениями рук, в этот миг крайне смахивающих на поршни, Геверциони лихо заставил инвалидную коляску сорваться с места. При этом Георгий умудрялся сохранить нарочито спокойное выражение лица, приличествующие скорее рафинированному английскому лорду, посетившему собрание бильярдного клуба. Единственное, чем разбавлена постная маска - слегка небрежная, галантная улыбка.

Со стороны можно подумать, что всё в порядке. Даже горячечный румянец на запавших щеках отнюдь не выглядел проявлением слабости. Уж в чем, но не в этом можно было упрекнуть Георгия, глядя на как всегда точные, уверенные движения. Да и одет генерал не в больничную пижаму - старый верный ГБшный китель, сохранившийся ещё со времен пребывания на "Неподдающемся". Что по нынешним меркам почти равняется прошлой, загробной жизни.

Если бы только не знать, что за последние сутки Геверциони перенес тяжелую операцию, а всего три дня назад - лишился ноги по колено. И тем не менее генерал всё пересилил. Хотя сейчас далось это сравнительно легко. Осознание успеха окрыляло, придавало сил. Да и не привык Геверциони разлеживаться по больницам, когда впереди ждет работа. Похожим образом много лет назад - ещё в молодости, - Георгий сбежал из частного госпиталя в Тайбее. В одном из бедных приморских кварталов работавшему по легенде разведчику не посчастливилось нарваться на зубастых местных молодчиков. С тех самых пор на теле Геверциони красуются полтора десятка рваных шрамов, а под сердцем затаилась шальная пуля.

В тот раз Георгия спас резидент. Рискуя провалом, матерый волкодав на плечах вытащил истекающего кровью, почти растерзанного на части парня. Чудом оказалось то, что Геверциони вообще дожил до госпиталя. Врач с командой из трех человек не отходя от стола восемь с лишним часов штопали, сшивали, собирали и залатывали. После операции хирург вновь покачал головой, дивясь звериному здоровью и честно сказал резиденту, что вряд ли когда-нибудь бедолаге суждено ходить... И уже через десять дней Геверциони сбежал из госпиталя - на заранее назначенную встречу с агентом...

Сейчас, несмотря на прилично прибавившийся возраст, и ситуация оказалась полегче. Так что довольно эпатажная с виду выходка далась Георгий без особых усилий. Хотя, как он не без оснований рассчитывал, подобная бравада вполне способна выбить из равновесия окружающих. Что и произошло.

Прибыл Геверциони вовремя - как раз к началу активного торга. Ещё ночью в палате Георгий проиграл в уме различные варианты действий. Краем уха из разговора дежурных врачей - медсестер в подобном месте просто быть не могло - удалось узнать приблизительное время начала большого совещания. Искушенный в кабинетных баталиях, Геверциони понял, что без личного участия толку не будет. Ильин и Фурманов - остальных офицеров, при всем желании нельзя брать в расчет - не сумеют переломить ситуацию: рано или поздно сорвутся на открытый конфликт. А это очень плохо. Ведь руководство базы обладает всеми козырями и почти не имеет болевых точек давления. Ну не устраивать же вооруженный захват "Алатыря", право слово!

"Следовательно, - здраво рассудил генерал. - Нужно играть тонко. Внешне согласиться с условиями местного начальства, а на деле - поступать по-своему..." Для подобного эффекта Геверциони требовалось дать местным пищу для размышлений. Именно потому генерал появился не в начале, а приблизительно в разгар дискуссии. Георгий верно рассчитал: ко времени торжественного явления Ильин или Юрий успеют наговорить достаточно, чтобы заставить местных бонз всерьез опасаться открытого конфликта. И здесь-то их можно брать теплыми...

Кроме того, еще одним преимуществом в положении Геверциони оказалось отличное знание психологии штабных полководцев и местных реалий. Георгий почти не сомневался, что в самое скорое время бригаду бросят на картинный и бессмысленный прорыв. Вероятнее всего - к Новосибирску: там ведь заводы, базы, транспортные узлы... Ну как же! Столичный город!

Геверциони прекрасно понимал: в мирное время в штабах засели сплошь теоретики. Причем с одной стороны уверенные гуманисты, а с другой - ярые патриоты. И эта гремучая смесь заставит немало рядовых бойцов и офицеров умыться кровью... Для таких генералов война - пока не взглянет в лицо слепым зрачком вражеской винтовки - действо эстетически возвышенное и крайне абстрактное. Сродни игре в шахматы. И мышление соответствующее: никакой жалости к "размениваемым фигурам", погоня за выигрышем материала, азарт... А в итоге - недальновидность и косность.

Георгий прекрасно понимал: ради кратковременного выигрыша, ради минутного позерства с далекого начальства вполне станется бросить в мясорубку хоть полк, хоть дивизию, хоть корпус. Чтобы суметь пафосно объявить об "успешном контрнаступлении" в котором "сланные воины советской армии громят неприятеля". А что будет дальше - как повезет...

Да, Геверциони прекрасно помнил, как так же или почти так в силу неопытности, да и просто откровенной глупости поступали некоторые в начале ТОЙ войны. И вот теперь неблагодарные потомки готовы с радостью наступить на старые грабли. Только вот в планы Георгия такой вариант не входил. Не для того он вместе с остальными зубами, волоком - да хоть как! - тащил бригаду через половину страны. Не ради незавидной роли агнца на заклании. И генерал собирался сделать все возможное, чтобы подобных кровавых ошибок больше не произошло.

Первым шагом в долгой игре суждено стать именно внезапному появлению нежданного гостя.

- Спасибо за приглашение, - Геверциони широко и совершенно искренне улыбнулся присутствующим. Секунду помедлив, присмотрел место и легко подкатил к столу. - Простите за несколько сумбурный визит... Да, ведь я не представился! Георгий Геверциони, генерал-майор НКГБ, временно исполняю обязанности командира 137-й гвардейской бригады ВДВ. Рад оказаться в обществе столь благородных людей...

В ответ на эту скрытую иронию неожиданно раздался короткий смешок. Причем не от кого-нибудь, а от местного. Неизвестный Геверциони вояка откровенно ухмылялся, откинувшись на спинку кресла, чем явственно отличался от коллег. Рафинированный интеллигент в костюме со строгим галстуком и местная "железная леди" уже с добрые десять секунд продолжали сидеть в полной растерянности. Как говорится - прострации.

- Рад видеть вас в добром здравии, Георгий Георгиевич, - жизнерадостный начальник тем временем поднялся, сделав шаг навстречу, коротко козырнул. - Генерал-майор Илья Сергеевич Толстиков. Заместитель командующей базой Генерал-майора Галины Викторовны Ветлуги. Очень приятно.

И протянул широкую крепкую ладонь Геверциони. Тот, не долго думая, ответил на предложенное рукопожатие.

- Взаимно, Илья Сергеевич - не делая над собой малейшего усилия, Георгий искренне улыбнулся. - Не могу не заметить, что рад столь теплому приему. Жаль лишь, что раскрытию лучших чувств в нас способствует война... Гораздо лучше, если бы подобного повода все же не случилось...

- Согласен, - ответил с не менее искренней улыбкой Толстиков. - Но, раз уж так сложилось, не будем жаловаться. Буду рад считать себя вашим товарищем.

- Ох-ха! - хохотнул Геверциони. - Я ведь не герой и не знаменитость. А что до друзей - пусть судьба расставит всё по местам... Хотя лично я не имею ничего против искреннего товарищества.

- Ну, уж про геройство можете не скромничать, - ответил Толстиков. В глазах генерала таилась лукавая искорка. - О ваших подвигах судачит вся женская половина базы да и большая часть мужской. Так что полно!

- Что ж, согласен - кивнув, ответил Геверциони. - Довольно манерничать. Для этого, в конце концов, ещё довольно времени. Галина Викторовна, вы не против моего участия? Сверх заявки, так сказать.

- Пожалуйста... Конечно... Эм... Георгий Георгиевич... - растерянно пробормотала Ветлуга. - Если вы чувствуете в себе силы... И раз врач разрешил...

- О, за медицинский корпус не волнуйтесь, - рассмеялся Геверциони. Ослепительно сверкнула белозубая улыбка. Неяркий свет ламп, однако, придал ей несколько хищное, двусмысленное выражение. Георгий небрежно выудил из нагрудного кармана красный прямоугольник с золоченым оттиском "СМЕРШ" на обложке. - Разглядев поближе соё удостоверение достопочтимые доктора споро организовали консенсус, где единодушно признали вашего покорного слугу здоровым.

- Чекистские замашки... - раздраженно фыркнул оставшийся неизвестным третий местный начальник. Причем сказано явно с чувством искренне - хотя и довольно тихо. От переизбытка эмоций даже вынужденно расправивший галстук - от такого грубого вмешательства идеально ровная бабочка утратила былую правильность форм, окривела на бок.

- Да уж, и не говорите, - живо согласился Геверциони, скорчив гримасу уныния. - Везде эти выскочки в кожаных куртках! Так и лезут, прямо, так и лезут! Палаческая братия! Житья нет! Так однажды выйдешь в чисто поле подышать воздухом, а тут из-за угла раз! - и черный воронок под белы рученьки.

В ответ неизвестный фыркнул. Лощеное лицо ещё больше исказилось от брезгливого раздражения. Однако на провокацию не поддался - лишь скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, словно стараясь как можно дальше дистанцироваться от навязчивого собеседника.

- Георгий Георгиевич, - вмешался в форменный балаган Толстиков. - полковник Фурманов как раз только что излагал позицию ваших офицеров... Так что, может быть стоит дослушать?

- Конечно! Спасибо, что подсказали, - любезно улыбнулся Геверциони. - Значит, я пришел в высшей степени вовремя... Однако, мне кажется, следует несколько скорректировать нашу позицию...

- Скорректировать? - выразил явное удивление Толстиков.

- Да, - спокойно кивнул Георгий. - Я полагаю неверным предложение о каком-либо перебазировании. В конце концов, бегство распылит силы - а у нас и так не очень много осталось. Кроме того, совсем не факт, что новые маневры останутся вне наблюдателей противника. Опасность засветиться слишком высока...

- Не понимаю... Как? - лицо Толстикова представило собой наглядную иллюстрацию крайней степени удивления. Впрочем, остальные присутствующие выглядят не лучше... Разнится разве что оттенок: если у своих - восторг, то местное начальство скорее угнетено.

Геверциони мысленно поздравил себя ещё с одним успешно исполненным действом. В сложившихся условиях обозначенные два варианта стратегии вполне очевидны и догадаться, кто и какой выберет несложно. Ясное дело: штабные хотят побед и лихого кавалеристского наскока. Немудрено, ведь они-то сами останутся в тепле, под защитой несокрушимых стен базы. То, что эти стены уже в ближайшее время могут стать очень даже ненадежными и неуютными - это вопрос второй. Это когда ещё будет, да и будет ли. А вот загрести жар чужими руками - весьма заманчиво. Ну а неудачу и последующий разгром можно элементарно свалить на бездарность исполнителей. Беспроигрышный с точки зрения штабной крысы вариант. Не хочется, конечно, так плохо думать о местных, не имея оснований, но! Предполагаем худшее.

С другой стороны, чудом прошедшие через плен ледяной пустыни, неизвестность и страх офицеры ни в коем случае не захотят отдавать людей на заклание. Тем более, что для Ильина, Лазарева, да даже Юрия и Роберта бойцы бригады - совсем не чужие. Стоило лишь дать себе труд подумать - и оба варианта как на ладони.

Однако общая напряженность ситуации сыграла злую шутку с местными наполеонами - не дала времени трезво оценить происходящее. И теперь Геверциони предстал в глазах начальства "Алатыря" сумасбродным, деспотичным, но, вместе с тем - дальновидным стратегом. Такого сложно контролировать и тем более сложно понять. И в этом его главная опасность.

В теории будь местные посамоуверенней или поглупей - могли бы попытаться силой засадить Геверциони обратно в стационар. Но Ветлуга слишком умна, да и пороху не хватит так откровенно дерзить вооруженным людям.

Потому единственно приемлемый вариант - переговоры. И здесь-то Геверциони подастся: согласится с первым планом... А в сложившихся условиях Ветлуга просто обязана ухватиться за представившуюся случайную возможность. Мертвой хваткой. Остается последний штрих - любезно предоставить возможность захомутать непутевого контрразведчика с шашкой наголо...

Единственное, что продолжает смущать Геверциони - все тот же на удивление дружелюбный генерал... Он, в отличие от коллег, вроде бы понимает игру. Но не мешает... И даже больше: настойчиво дает понять, что одобряет такой вариант развития событий. Однако, свободы маневра почти не осталось - следует играть с тем, что есть...

- Да, именно так, - как можно небрежнее кивнул Геверциони. - Постоянно отступать - не выход... Мы рискуем окончательно потерять возможность к сопротивлению. Правильней, по-моему, с максимальным тщанием рассчитать всё. И нанести безжалостный и неотразимый удар в сердце...

- Согласна, Георгий Георгиевич, - живо кивнула Ветлуга. Уловив нужные нотки в словах генерала, Галина моментально сориентировалась. Профессионализм дал о себе знать: удивление, сомнения - всё забылось. Охотник почуял дичь. - Именно из подобного понимания ситуации исходит и наша позиция.

"Отлично! - улыбнулся мысленно Геверциони, внешне оставаясь абсолютно спокойным. - Ату его, ату! Смелей, девочка!" Вслух же генерал произнес совершенно иное:

- Рад слышать, Галина Викторовна, что наши взгляды совпадают, - Георгий в намеке на поклон слегка склонил голову в сторону директорши. Та ответила слегка смущенной улыбкой. - В таком случае хочу развить мысль. Основной целью мне видится... Да, пожалуй, - Новосибирск...

Произносил это Геверциони внимательно наблюдая за местными. Дослушав предложение до конца те разве что не захлопали в ладоши от восторга. Конечно, так просто добиться желаемого, когда все ещё минуту назад вдруг пошло кувырком...

- Вопрос привлечения вспомогательных частей, полагаю, вы вполне способны разрешить самостоятельно, - непринужденно продолжил Геверциони. - Кому как не местному начальству знать подноготную?

- Да, да, конечно! - поспешно согласилась Ветлуга. Тщательно скрываемая радость явственно пробивалась сквозь официально-любезную маску. Директор получила карт-бланш. В её представлении дело сделано - теперь можно совещание оперативно закрыть и рулить ситуацию по-своему.

Не мог Геверциони, безусловно, не заметить взглядов подчиненных. Те оказались полной противоположностью чужому восторгу. Если Чемезов и Фурманов выглядели обескураженными, потерянными, то Ильин смотрел с откровенным неодобрением: приподнята бровь, плотно сжатые губы, мрачный прищур глаз. Ну а Лазарев и вовсе не таясь выказывал негодование - от горящего в глубине сузившихся от едва сдерживаемого гнева зрачков, казалось, можно разжечь костер. Высказать в лицо Геверциони немало неласковых и непечатных слов мешало лишь присутствие посторонних: несмотря ни на что позорить честь бригады Лазарев не собирается. "И на том спасибо..." - облегченно подумал Георгий. В конце концов, разбирать открытый конфликт здесь в план не входит.

Дабы хоть немного сбить градус напряженности, Геверциони незаметно просигналил Роберту и Юрию "Не суетиться! Делай как я!" Это наглядно должно дать понять: Георгий знает, что делает и делает всё осознанно. Чемезов в ответ лишь ухмыльнулся, замешкавшись. Юрий же сориентировался мгновенно: наклонившись к самому уху Ильина что-то зашептал. В течение нескольких секунд лицо полковника претерпело ряд потешных метаморфоз: удивление, недоверие и, наконец, - понимание. После уже Ильин обернулся к Лазареву, стал что-то тихо, но настойчиво втолковывать.

"Всё, теперь можно заканчивать... - рассудил Геверциони. - Финальный аккорд, туше".

- Галина Викторовна, не будем больше задерживать. - Георгий вновь изобразил намек на учтивый рыцарский поклон. - Рад, что так быстро удалось найти понимание по основным вопросам. Чтобы не терять время, мы пока займемся перевооружением бригады. Оставшиеся моменты, думаю, с легкостью решим по мере возникновения.

- Да, да, конечно... - рассеяно ответила Ветлуга, поднимаясь с кресла. После директорша, поспешно обогнув стол, подошла к Геверциони. По-мужски протянув аккуратную ладошку, с легкой помпезностью произнесла:

- Взаимно рада встрече! Не стану больше утомлять всяческой рутиной и бюрократией. Отдыхайте, выздоравливайте - ещё есть время. Ну а после с новыми силами приступим к работе.

- Ну, тогда не будем затягивать прощание, - ответил Геверциони, пожимая протянутую ладонь. - До свидания, Галина Викторовна, до свидания, товарищи... Юрий, будь другом - помоги с коляской...

- Конечно! - Фурманов буквально взвился с места. Добравшись до Георгия за пару легких широких шагов, полковник неумело схватился за ручки на спинке. Рывок вышел довольно мощный - Геверциони слегка перекосило от потревоженной раны.

- Аккуратней! - с напускным недовольством, старательно пряча за улыбкой слабость, попенял подчиненному генерал. Единственное, что выдавало: разом побледневшее лицо - Не дрова везешь!

- Виноват, - ответил смущенный Юрий.

На второй раз попытка оказалась более удачной. В итоге кабинет старшие офицеры "Неподдающегося" покинули невероятной кавалькадой во главе с торжественно восседающим на кресле Геверциони. И, когда коляска уже успела пересечь порог, Георгия окликнул Толстиков:

- Удачи, генерал, - заговорщицки улыбаясь крикнул Илья Сергеевич. - Желаю, чтобы все ваши планы осуществились.

- Так и будет, - с улыбкой ответил Геверциони. - Так и будет...

... - Ну и что за цирк ты устроил? - Ильин начал говорить сразу же, как только захлопнулась дверь за спиной последнего вошедшего. Офицеры разместились всё в той же тесной комнатушке - и в итоге звук весьма ощутимо бил по ушам.

- Иван Федорович... - обезоруживающе улыбаясь, попросил Геверциони. - Нельзя ли чуть тише? Хотя бы на пару децибел...

- Инвалида здесь не корчь! - Ильин на провокацию поддаваться и не думал. - Всю твою сущность двуличную я насквозь вижу. Так что на жалость давить нечего!

- Да я что, товарищ полковник... - изображая безропотную покорность, Геверциони вжался в спинку кресла. - Я что? Я ничего...

- Вот и нечего! - цыкнул зубом Ильин. - Теперь давай, живо отвечай: что за очередную интригу разыгрываешь? А то вон Алексей Тихонович того и гляди вопреки уставу и правилам приличия полезет с кулаками.

Вместо ответа, Геверциони с крайним подозрением окинул взглядом комнату, после чего вновь повернулся к Ильину. В глазах генерала явственно читалась мысль: "А безопасно ли здесь говорить такое? Или нужно говорить то, что хозяева хотят услышать?"

- За чужие уши не переживай, - уверенно ответил на молчаливый вопрос полковник. - Ни здесь, ни где-либо ещё в жилых помещениях "прослушки" не нашли. Здесь, например, Юрий лично проверил.

- Ну, если так... Хорошо... - отбросив дурачество, Георгий спокойно кивнул. И начал рассказывать, поудобней устроившись на жестком каркасе. - Собственно, никакой интриги нет...

- То есть ты собираешься подставить бригаду под удар, сукин же ты сын?! - не выдержал Лазарев. Лицо полковника побелело от бешенства, глаза расширились - заблестели неудержимым огнем. Сделав неудачную попытку взять Геверциони в охапку, полковник успел дернуть генерала за воротник. Чемезов почти вовремя успел повиснуть на плечах разбушевавшегося десантника.

- Алексей Тихонович, а я и забыл, что мы на "ты" успели перейти... - Геверциони скривился от очередного приступа. Несмотря на довольно ровное самочувствие боль от раны постоянно терзала, не давала забыться. В моменты затишья ещё вполне терпимо... Но стоит сделать неосторожное, резкое движение - и в культе словно начинает проворачиваться сам собой ржавый вертел...

- Так вот, Алексей, - кое-как совладав со слабостью, Геверциони продолжил. - Пожалуйста, дослушай сначала. К битью морд или метанию перчаток - на твое усмотрение - приступим позже.

Лазарев, уже чуть остывший, лишь презрительно фыркнул. С другой стороны, смолчал - и на том спасибо.

- Спасибо, - Георгий расценил молчание как согласие. - Интриги действительно нет. В привычном смысле. Просто я сказал то, что начальство хочет слышать. Но разве ОБЕЩАТЬ всегда означает ДЕЛАТЬ?

Здесь Геверциони устроил театральную паузу. Вообще, Георгий знал: риторические вопросы и дешевые эффекты ему неплохо удаются - производят впечатление во всяком случае. Отметив возникшее на лицах аудитории сомнение, генерал приступил ко второй части монолога:

- Чего мы добьемся ссорой? В лучшем случае разговаривать станут сквозь зубы. В худшем - выгонят взашей без снаряжения и припасов... Не только нас, но и всю бригаду. Сможем ли переубедить, переспорить? - Геверциони криво усмехнулся и развел руками. - Не верю... Потому и решился поступать так, как поступил... Откровенно говоря, не уверен, что вообще удастся долгое время водить местных за нос... Но выиграть время всё же немало. Если повезет - удастся до самого конца выдержать интригу.

- А что потом? - всё ещё скептически поинтересовался Ильин.

- Потом вряд ли наши гостеприимные хозяева станут поднимать шум на публике. Скорее - предпочтут сохранить хорошую мину.

- Нет, я не про то, - отмахнулся полковник. - Черт с местными бюрократами - мне их репутация... Каков РЕАЛЬНЫЙ план?

- Реальный? - Геверциони на миг задумался, собираясь с мыслями. - Реальный план такой: довольно крупная - не меньше тысячи человек - демонстрационная колонна идет на Новосибирск...

- Так и знал! - вновь было вспыхнул Лазарев, однако Ильин прервал коллегу решительным взмахом ладони.

- Погоди, Алексей Тихонович! Дослушай сперва. Если после каждого слова перепалки устраивать - вообще никогда не закончим.

- Спасибо, - благодарно кивнул Георгий. - Пока колонна отвлекает внимание, остальные части ждут в резерве - желательно "на крыльях". Главная цель - спровоцировать противника на решительные действия, проявиться. Кроме того, этот вариант - резервный. По-хорошему я крайне надеюсь, что наши все-таки сумеют отыскать логово главных злодеев.

- Но людей на заклание все же готов отправить, - безжалостно уличил Ильин.

- Не на заклание - решительно покачал головой Геверциони. - Полагаю, наиболее эффективно отправить в демонстрационном отряде наиболее мобильные и подготовленные группы. С одной стороны, так у противника не возникнет сомнения в реальности угрозы нападения. А с другой - в случае опасности, да и просто изменения обстановки, люди смогут умело сманеврировать и уйти из-под удара.

- Легко сказать.. - скривился Лазарев.

- Увы, согласен - план не безупречен, - признал Геверциони. - Только лучшего у меня нет.

- Что, если всё-таки передислоцироваться в другое укрытие? - уточнил Фурманов.

- Нет Юра, не получится... - решительно возразил Георгий. - Не вариант... Во-первых, где ты здесь видел ДРУГОЕ убежище? Кругом тайга и мороз под три-четыре десятка градусов.. Да и не спрятать три с половиной тысячи человек вот так, просто пожелав - не иголка. Кроме того: раз уж начали искать - непременно отыщут. С таким противником ещё тягаться не приходилось...

А во-вторых, я абсолютно искренне говорил на совещании: каждая секунда промедления лишает нас припасов, снаряжения, боевого духа и физических сил. В итоге, постоянно убегая, мы можем очень скоро остаться вовсе с пустыми руками...

- Хочешь сказать, что придумал единственно верный вариант? - криво усмехнувшись, подытожил Ильин.

- Ну, по правде говоря... - Геверциони старательно изобразил на лице смущение. - Это было бы нескромно... Я ждал, пока вы этого не признаете...

... - Галина Викторовна, вы серьезно считаете, что этот Геверциони говорить правду? - Белозёрский всем видом старательно изображал недоверие. Совещание неизбежно продолжалось. Что, впрочем, - немудрено. Только теперь насущные вопросы обсуждаются в узком кругу: тройка главных на базе и подоспевшие наконец с десяток экспертов остались, чтобы обсудить результаты только что завершившихся переговоров. - Как можно надеяться, и уж тем более строить планы, основываясь на решениях больного неврастеника?

- Нет, Рафаэль Леопольдович... Он не больной неврастеник... - покачала головой Ветлуга. - Во всяком случае, не глупее нас... Да из него гвозди можно плавить! Ампутация, переход, повторная операция здесь - и вот, словно черт из коробочки, генерал здесь перед нами. Да не просто в трезвом уме - а со вполне здравыми пропозициями.

- И все-таки, Галина Викторовна... - Белозёрский упрямо покачал головой. - Какой бы ни был - он не так прост...

- Прост - не прост... - скривилась Ветлуга - Главное, что с нами заодно...

- Только вот надолго ли?

- Хватит, Рафаэль Леопольдович! - Галина резко поднялась с кресла, принявшись в легком раздражении вышагивать вдоль стола. - Вы бы лучше так заботились о том, чем непосредственно занимаетесь... В конце концов, Геверциони - вне вашей компетенции. Что да как будет решать даже не я - вышестоящее руководство... - Ветлуга многозначительно ткнула пальцем в направлении потолка. - Мы сообщим, а там уже...

- Но составленное впечатление - тоже не мало, - невозмутимо заметил Белозёрский.

- Да уж... - усмехнулась Ветлуга. - Ваше, как минимум, я достаточно уяснила... Илья Сергеевич, а что ты думаешь?

- Я? - Толстиков на миг задумался, формулируя ответ. - Я считаю, что Геверциони, Ильин - вообще вся бригада - наша большая удача. Если взялись - сделают непременно. И потому нужно сделать все зависящее...

- Откуда такая уверенность? - настороженно поинтересовалась Галина. - Ты что, успел уже сдружиться с нашими гостями?

- Увы, пока нет, - разочарованно развел руками Толстиков.

- Все-таки "увы..."

- Да, именно, - кивнул Илья. - А что же здесь плохого? Я искренне считаю их хорошими людьми.

- Нет, ничего... - Ветлуга, словно разом утратила интерес к разговору. - Ладно, забудем пока... Дел ещё куча предстоит. У нас здесь с товарищами целый вагон насущных организационных вопросов...

- Хорошо, - Толстиков привстал со стула. - Могу быть свободен? Вы, убежден, без меня справитесь. В конце концов, цифры есть, статистика есть. А по теоретическим изысканиям Рафаэль Леопольдович специализируется.

- Да, да... - рассеяно кивнула Галина. Однако за маской напускного безразличия Илья разглядел скрытый вулкан страстей. Лишний раз догадку подтвердила довольно невинная со стороны фраза: - До вечера.

"Что ж, если хочешь - давай дальше секретничать, - усмехнулся мысленно генерал. - Так и быть, подыграю..."

Сохраняя на лице галантную невозмутимость, Толстиков поднялся. Вежливо распрощавшись со всеми, вышел прочь. Однако, вопреки заверениям, направился в первую очередь не по делам, а в гости. И успел вовремя: как раз к патетическому финалу.

Не успел Геверциони с должным пафосом завершить монолог, раздался настойчивый стук в дверь. Оставаясь образчиком тактичности, Толстиков любезно поинтересовался.

- Добрый день. Вы не против незапланированного визита?

Офицеры переглянулись. По голосу говорившего узнали, однако остается непонятным: зачем генерал вновь пришёл. Ведь буквально четверть часа назад расстались.

- Ну так как? - хохотнув, напомнил о себе Илья. - Вы уж решайте поскорее, а то ваши бойцы начинают нервничать...

- Открыто, заходите, - небрежно бросил Геверциони. Сам же параллельно дав знак подчиненным быть наготове и не проявлять лишней активности.

- Спасибо... - распахнув на себя дверь, Толстиков шагнул внутрь, придирчиво огляделся вокруг.

- Да-а... Не царские хоромы... - резюмировал наконец генерал.

- Похвальная наблюдательность, - снисходительно улыбаясь, заметил Геверциони. - Позвольте полюбопытствовать: вы пришли оттачивать на новой аудитории остроумие? Или, вдруг, визит содержит и малую толику содержательной части?

- Однако, Георгий Георгиевич, не очень-то вы любезно гостя привечаете... - усмехнулся в свою очередь Толстиков.

- У нас в народе говорят: "незваный гость хуже татарина"... - вбросил реплику Лазарев.

- Это вы, Алексей Тихонович, про сейчас? - живо поинтересовался Толстиков. - Или в качестве похвальной самокритике.

Полковник понял, что сказал не то, заметив осуждающий взгляд Геверциони.

- Ну, не будем препираться по пустякам, - переменил тон Георгий. - Лично у нас говорят "Гость в дом - радость в дом". Так что милости просим.

- Отлично... Тогда, с разрешения хозяина, я присяду... - пробежав взглядом по комнате, Толстиков заметил, что свободных мест нет. Но это открытие ничуть не смутило генерала. Ничтоже сумняшеся, Илья опустился прямо на пол где и стоял.

- Однако, - одобрительно заметил Геверциони. - А вы тоже весьма интересный человек...

- Ещё бы! - не без гордости заметил Толстиков. - Но, собственно, - к делу... Собственно, наверное излишне подробно останавливаться на описании нашей внутренней кухни?

- Абсолютно, - кивнул Георгий. - Я пускай и не в подобном, но весьма похожем котле варился много лет.

- Тем лучше... - заключил Толстиков. - На это я и рассчитывал... Значит, собираетесь мимикрировать под тихих и лояльных, а затем нанести удар исподтишка?

- Занятная формулировка... - Геверциони небрежно уклонился от прямого ответа. - Весьма занятная... И образная.

- Дарю, - Толстиков сделал широкий жест рукой. - Ну... В общем, всё понятно... Потому я и пришел...

- Проверить догадку? - отпустил шпильку Георгий.

- Нет, - Илья отрицательно мотнул головой. - Предложить поддержку.

- Однако... - не удержался от удивленного возгласа Чемезов. Да и остальные офицеры не смогли скрыть удивления. Только Геверциони остался спокоен.

- А вы ведь, Георгий Георгиевич, догадывались... - на лице Толстикова проступила довольная ухмылка.

- Не без того, - легко принял комплимент генерал.

- Так вот... - продолжил гнуть линию Толстиков. - Пока вы не совершите чего-либо преступного или недостойного - можете считать, что на базе у вас есть поддержка в моём лице. Чем смогу - помогу.

- Спасибо, - серьезно кивнул Геверциони, словно и не было только что шуток вперемешку с легкомысленными смешками. - Будем иметь в виду.

- Ну... Тогда я, пожалуй, пойду... Дела, знаете... - Толстиков легко поднялся с пола. Непринужденным движением отряхнув брюки, генерал уже начал поворачиваться к двери. Но не успел: Геверциони решительно придержал за плечо.

- Илья Сергеевич... - на лице Георгия вновь расцвела привычная легкомысленная ухмылка. - Помнишь, ты говорил, что рад был бы видеть меня товарищем?

Толстиков кивнул, чуть склонив голову набок, ещё не до конца понимая суть происходящего. Вместо продолжения Геверциони молча протянул генералу отрытую ладонь...

Глава N7 - Геверциони, Толстиков, Ветлуга. 06.00, 16 ноября 2046 г.

За постоянными хлопотами и суетой четыре дня пролетели практически незаметно - офицеры диву давались. Особенно сильно впечатлял контраст с недавним ледяным переходом. Тогда те же четверо суток казались нескончаемым проклятьем, которому нет конца. Время тянулось медленно, ужасающе мелено, заставляя в полной мере испытывать страдания от каждой секунды. У многих после окончания пути осталось устойчивое впечатление, что они постарели на несколько лет...

Сейчас все иначе: несмотря на постоянные хлопоты, ежедневный тяжелый труд, часы бежали неудержимо. В итоге, едва закончив-таки с делами, офицеры и бойцы с удивлением обнаружили, что со дня на день пора выступать. Как говорилось в старом фильме по совсем другому поводу: "И завтра снова в бой!" Только теперь, конечно, не было ощущения безысходности. Бригада преобразилась словно по волшебству.

Если в начале тяжелого пути не только важнейшим, но единственным оружием оставались вера и храбрость людей, то теперь к прежним достоинствам прибавился изрядный арсенал. Хотя, конечно, не обошлось без курьезов: наравне с современными образцами наземной боевой техники (в силу объективных причине лишенных большей части технической оснастки, но по прежнему остающихся грозным оружием), в состав соединения влилась эскадрилья реактивных истребителей, по конструкции близких к рубежу шестидесятых-семидесятых годов прошлого века. У болезненно эстетствующих космофлотцев от одного взгляда на грубые черты конструкций даже лица кривились

Архаичные машины весьма комично смотрелись на общем фоне. Однако теперь уже никто не позволял себе ни смешков, ни иронии - новая война научила смотреть на суть вещей. А, по заверениям местных пилотов, стальные птицы-то отнюдь не так просты и беззащитны. Внешне оставаясь копией прародителей, по начинке штурмовики превосходили их на несколько порядков: полностью переработанные системы, узлы, даже броня. Из имеющейся конструкции за несколько лет сумели выжать максимум. Что там - даже пережать. В итоге вышла неприметная внешне машина с невероятным для оболочки содержанием. Пользуясь аналогией времен Великой отечественной, конструкторы называли свое детище "вторым небесным тихоходом".

Конечно, иллюзий на счет превосходства противника не строилось, - да только и не в голом превосходстве суть. Главной целью использования малочисленных ВВС оставалось нанесение первого удара. Что вполне осуществимо с учетом почти полной экранированности от радаров. Кроме того, скорость и высокая маневренность позволяли - при должном умении - совершать полет на сверхмалой высоте - ещё одна защита от преждевременного обнаружения. А уж зубы у стальных птиц выпестовали смертоносными...

Ещё одним приятным сюрпризом оказалась обязательная для всех медицинская проверка. Вахтенным методом три с половиной тысячи человек за четыре дня прошли через умелые руки местных эскулапов. Чтобы успеть вовремя, труженикам в белых халатах пришлось ночевать на рабочих местах да и то скупыми урывками - не больше часа. Однако в итоге все прошло идеально: вакцинация, мелкие операции, индивидуальный подход... Лучше, чем в правительственном санатории. Но за безусловно благой целью вынужденно скрывалось второе дно. Должное стать по факту чуть ли не сутью всего перевооружения.

Началось всё с неожиданного признания Толстикова. Утром второго дня пребывания десантников на базе, Илья через подчиненных предложил Геверциони встречу. Георгий ожидаемо согласился: пускай генерал и не знал, что собирается сказать ему местный коллега, но важность вопроса уж точно сомнений не вызывала. Итог превзошел самые смелые ожидания.

Встретившись с Геверциони на одном из нижних уровней, в безликом складском помещении Толстиков без долгих предисловий перешел к делу:

- То, что я собираюсь сказать, Георгий, - самая большая наша тайна и самый опасный секрет... Без всяких "возможно" и "наверное"...

- Звучит весьма грозно... - серьезно кивнул Геверциони.

- И прежде всего предупреждаю: если согласишься выслушать - обратной дороги не будет. С территории базы выйти уже не сможешь. Во всяком случае - до одного из концов.

- Одного из? - не удержался от смешка Георгий.

- Да, - кивнул Толстиков. - Либо для войны, либо для нас.

- Серьезная цена... - задумчиво ответил Геверциони. - А оно того стоит?

- Стоит, - не сомневаясь ни секунды сказал как отрезал Илья.

- А по-другому использовать не получится?

- Много сложностей... - тяжело вздохнул Толстиков. - Во-первых, режим секретности... Кто знает, что там решит начальство? Разрешат или не разрешат? Во-вторых, можно просто не успеть. Не мне тебе объяснять, как долго могут наши бюрократы тянуть с решением, перекладывая ответственность. А противник ждать не будет... В-третьих... Неизвестно ещё, как поведет себя Галина... Даже получив распоряжение сверху может положить под сукно. И таких сложностей ещё уйма.

- С этим ясно... - кивнул Геверциони. - А твой какой резон? Не боишься, что подведём?

- Естественно боюсь, - пожав плечами, легко признал Толстиков. - Только выбора нет. Я ведь сказал, что это очень важно? Ну так вот: "Алатырь" уже под прицелом - и не только из-за вашего появления. Риск обнаружения неизбежен. Вы же просто послужили катализатором процесса. Нет, ты не подумай - это не обвинения...

- Да я и не думаю, - грустно усмехнулся Геверциони. - Уж ты до подобной мелочи не опустишься... Просто и правда не мешает чувствовать стыд...

- Да забудь, - махнул рукой Толстиков. - Не в том суть... Главное, что как только угроза обнаружения станет реальной - базу уничтожать.

- Жестоко, но вполне ожидаемо...

- А вместе с базой в огне ядерного взрыва сгорит и оружие. Оружие, которое ковалось не один десяток лет, которое может привести к победе... Жалко терять его из-за банальной перестраховки. Как по мне - лучше один раз рискнуть.

- Если так смотреть, - кивнул Георгий. - Я совершенно согласен.

- Ну так как - принимаешь предложение? - повторил вопрос Толстиков.

- Принимаю, - Геверциони лихо махнул рукой. - Всё равно я теперь не боец... Да и отчего бы хорошему человеку не помочь?

- Отлично... Тогда ты смотри, слушай и запоминай. Все, что смогу - покажу. Дальше уже сам решай что и как своим говорить. Но чем меньше будут знать подробностей - тем лучше. Увы, кто знает: вдруг наши внеземные гости и мысли наловчились читать?

- Это понятно... - кивнул Георгий. - Давай, искуситель, веди в свой чертог...

В итоге после недолгого, но жаркого обсуждения генералы пришли к компромиссу: неустойчивый при контакте с воздухом вирус запаивается в герметичные ампулы. Ампулы - в декоративные керамические коронки. Ну и завершение всего - умелая работа стоматолога.

Такая схема позволила с одной стороны добиться наибольше оперативности использования, а с другой - избежать лишних объяснений. В первую очередь Геверциони переговорил с теми, кому доверяет. Ничего конкретного рассказывать не стал, лишь попросил Лазарева отобрать пару десятков наиболее надежных, ответственных кандидатов. Конечно, и сами старшие офицеры не избежали принудительного лечения. В числе прочих Геверциони.

- Зачем тебе-то? - удивленно поинтересовался Толстиков. - Или собираешься здесь диверсию устроить?

- Нет, хотя мысль оригинальная... - отшутился Геверциони. - Если серьезно - не только мне... Хорошо и других на базе. На всякий случай.

- Зачем? В чем прок? Если противник подойдет - "Алатырь" придется ликвидировать. Вместе со всем персоналом, включая и нас с вами.

- Ну-у... Пути проведения никому неведомы... - глубокомысленно заметил Геверциони. - Разве можно гарантировать, что наши незваные гости не найдут способа проникнуть суда скрытно? Нет, я уверен - ты не из тех, кто все яйца в одну корзину складывает...

- Ладно, черт с тобой, - Толстиков, хохотнув, махнул рукой. - Проведем избирательную диспансеризацию. Только чуть позже, чтобы тревогу не поднять. Пускай сначала твои выступят...

Глава N8 - Ильин, Фурманов, Лазарев. 04.10, 18 ноября 2046 г.

Уже вторые сутки начинались для Ильина с тревожного покалывания в груди. Слишком, чересчур спокойно проходит марш. Словно по писанному: ни одного даже самого маленького, завалящего происшествия, ни одной опасности. И так с самого начала кампании. Даже преследователи, которых так опасались, не то что не показались в районе базы, но - по информации других центров - даже не усердствовали в поисках.

Потому торжественные проводы вышли действительно торжественными. Необходимость в спешке отпала. Самодеятельный оркестр провожающих организовал вполне достойное выступление. Компанию коллегам составил сводный отряд музыкантов бригады. С коротким напутствием выступило начальство базы: Ветлуга и Белозёрский. Директор зачитала обращение командования с пожеланиями успехов и прочая. Рафаэль выступил неожиданно горячо: оказалось, что рафинированный штабной сухарь, каким Ильин и представлял генерала, совсем не так прост. Умело пользуясь арсеналом оратора, Белозёрский начал с общего положения, пробежался по историческим аналогиям, а затем обрушил всё мастерство на финальную часть речи - объяснение задач похода и значимости успеха для трудового народа, для страны и всего человечества...

И так легко, так изящно выходило, что даже Ильин восхитился - профессионализм коллег полковник признавал легко, не завидуя. Люди слушали, словно завороженные: в широко распахнутых глазах отражались далекие всполохи, тени минувших эпох, на щеках проступил румянец. То и дело строй сотрясал то хохот, когда с виду интеллигентный генерал с непринужденной легкостью отпускал солёную шутку, то сдавливало петлей суровое молчание, стоило Белозёрскому внезапно произнести нечто возвышенное, серьезное. Даже обыденный с виду пафос не казался в устах генерала формальностью - самые затертые слова, внезапно обретая остроту, ранили людей точно в сердце.

И уход генерала с импровизированной сцены бойцы провожали искренними аплодисментами. Зоркий Ильин даже успел приметить, как сквозь повседневную маску на лице Белозёрского проступили вполне человеческие чувства. Сморгнув, генерал поспешно встряхнул неуставной шевелюрой, чтобы никому не позволить заметить и тени секундной слабости. И уже в следующий миг Белозёрский вновь предстал в привычном облике рафинированного сноба...

Следом пришлось выступать уже Ильину. Как показалось самому полковнику, речь вышла заметно бледней предыдущей: Иван Федорович не обличал, не призывал, не вскрикивал. Ровно, спокойно, как с товарищами, а не аудиторией разговаривал полковник, лаконично и кратко излагая тезисы. И дело не столько в неумении говорить по-другому - тут Ильин при желании мог составить конкуренцию Белозёрскому. Просто не хотелось кривить душой. Уж кто, а полковник ясно представлял, что ждет впереди. И потому говорил честно, напрямик. С кем идешь в бой, не нужно говорить много - достаточно правды...

Последним выступил Геверциони. Вопреки прогнозам врачей, Георгий уверенно отказался от коляски - твердо выбивая дробь, вышел с легким костылем, больше похожим на трость. Но даже от этого образ не страдал. Обычно человек, оказавшийся в подобной сложной ситуации, теряет прямоту осанки, становится менее грозным, несчастным. Геверциони из другой породы - даже без ноги тогда он выглядел по-прежнему бравым, подтянутым. Спина оставалась прямой, а грудь горделиво поднятой. И ни намека не нашлось в глазах сильного человека, чтобы упрекнуть жалостью. Да даже случись генералу оказаться без обеих ног, Ильин не сомневался: Георгий будет так же горд и невозмутим.

Нечто похожее чувствовали и бойцы. Потому, стоило Геверциони лишь ступить на помост, как строй дрогнул, взорвавшись приветственными криками и рокотом аплодисментов. Не в силах перекричать глас народа, Георгию оставалось лишь улыбаться и ждать. В итоге овация продолжалась несколько минут. И лишь после генерал наконец приступил к речи...

Увы, выслушать Геверциони Ильину было не суждено: полковника одернул Толстиков. Офицеры отошли к стене под защиту тени и мощных опорных колон. Там, предварительно убедившись в отсутствии лишних глаз, генерал-майор передал Ильину два небольших флакона, тщательно обернутые в бумагу. Внутри что-то явственно плескалось.

- Это как-то связанно со... стоматологией? - поинтересовался полковник, пряча пакет за пазуху.

- Да, - кивнул Толстиков. - Использовать точно, как и декоративные коронки: в случае обнаружения пришельцев разбить. Только эффект будет посильней и малость побыстрей...

- Развели секретность... - усмехнулся Ильин.

- Ну, уж прости, Иван Федорович. Для вашего же блага. - развел руками Толстиков. - Кстати, ещё один момент: при любой - даже самой слабой - угрозе, что содержимое флаконов может попасть к противнику, немедленно уничтожьте...

После того, как беседа наконец закончилась, подошло к концу и выступление Геверциони: под шквал аплодисментов генерал медленно спускался со сцены.

Дальше торжественные проводы прошли своим чередом. Обрывались и без того короткие военные романы: девушки в толпе провожающих махали марширующим десантникам, плакали, утирая украдкой слезы. Но у жизни, увы, не было никакого утешения. Кроме невероятной, невозможной надежды на победу.

Тем временем десантники, увешанные всевозможной поклажей, расселись на броню. Моторы стальных гигантов фыркнули пару раз, зарычали все громче, сливаясь в единый многоголосый рокот. Улыбаясь и азартно размахивая в ответ, бойцы покрепче вцепились в поручни. И наконец прощание подошло к финалу: стройные ряды техники дрогнули, подернулись рябью. Волна за волной машины медленно поползли вперед - в темноту...

... После был долгий путь по кажущимся бесконечными подземным туннелям, предназначенным как раз возможности скрытно перемещать большие соединения. Через пол часа путешествия под землей бригада наконец вынырнула на свободу. И угодила в метель, словно незадачливый пловец в омут с головой. Но это, конечно, нельзя назвать неудачей - наоборот: подобные погодные условия как нельзя лучше подошли для начала марша. Неуёмная в первозданной ярости стихия надежным щитом огораживала десантников от любого наблюдения. Здесь природа полностью подыграла людям.

Только на этом удачи не закончились: словно в насмешку над тяжестью первого переходя, судьба будто решила разом вывалить на головы незадачливых подопечных неистраченный запас. Не подвели ни сверхточные карты с тщательно нанесенной последней обстановкой, ни профессиональное чутьё - точно к назначенному месту встречи с подкреплениями бригада вышла минута в минуту. Чего в обычной жизни вообще-то сложно даже представить. Без малейших задержек десантники и морпехи заняли места в колонне и марш продолжился.

Следующим знаковым эпизодом, прошедшим под знаком удачи стал фактически откровенный, нахальный саботаж плана командования. Вместо того, чтобы скрытным, но скорым маршем двигаться по замерзшим рукавам рек к Новосибирску, Ильин строго последовал приказу Геверциони. Вперед отправилась демонстрационная колонна на самой маневренной легкой технике в количестве приблизительно соответствующем усиленному полку. Оставшаяся большая часть бригады пошла параллельным курсом на отдалении в полторы-две сотни километров, старательно петляя по тайге.

Сейчас к исходу четвертого дня пути позади остались восемь с половиной сотен пройденных километров. И за все это время не случилось ни единой серьезной поломки - ведь не считать же поломкой необходимость профилактических остановок для очистки движителей от снега и камней, - ни одного несчастного случая. Доведенная почти до идеала конструкция и превосходные материалы практически свели на "нет" износ деталей. Кроме того, все слады с горючим и провиантом, тщательно спрятанные в глуши тайги находились по картам с первого раза. И так куда не посмотри: сплошное везение...

Но так бывает на плацу или в уставе - не в жизни. Потому Иван Федорович много лет тому успел уяснить: если все нарочито хорошо - жди беды. А сейчас цена любой, самой малой оплошности возросла неимоверно. И потому Ильин вместе со "штабом Геверциони" постоянно метался по войскам, не зная ни сна, ни отдыха...

Часть 6 - Стремительность.

Глава N9 - Кузнецов, Камерун. 21.47, 17 ноября 2046 г.

После прибытия в Томск жизнь для Кузнецова и Камерун осложнилась рывком, подобно сошедшей с вершин горного склона лавине. Вернувшаяся к Алисе память не просто перечеркнула - выжгла душу обоим. Ещё вчера внезапно открывшееся чувство, казалось трогательным, нежным чудом на бескрайнем просторе, где лишь война и снег. Но внезапно судьба каленым железом выжгла счастье из сердец, оставив взамен сводящую с ума горечь и боль.

Александр не подозревал, насколько тяжело приходится Алисе, но твердо знал одно: очень плохо. Уже более суток девушка отказывалась от воды, еды, практически не спала. И не произнесла ни слова. Если нужно было идти - шла твердо и сосредоточенно, устремив невидящий взор вдаль. А остальное время сидела, плотно поджав колени к груди и обняв. Больше всего Кузнецова пугало отсутствие слез: сколько бы Алиса не продолжала прятать лицо, уткнувшись в колени, отвернувшись к запыленной стене, глаза оставались по-прежнему сухими, жесткими. Разве что потускнели, выцвели - словно пленка на старой фотографии.

У самого же Кузнецова времени на переживания почти не оставалось - и, как сам адмирал считал - слава богу. Слишком хорошо запомнились часы отчаяния, наступившие вслед за открывшейся правдой. Нет, конечно Александр, боевой офицер до мозга костей, никогда не позволил бы слабости одержать верх: на войне дезертирство остается дезертирством, даже если облачается в лично выпущенные в висок девять грамм свинца. Однако в тот момент Кузнецов совершенно искренне ощущал, что все нутро основательно, бесцеремонно и безжалостно перемешали. Единственным способом отвлечься оставалось лишь постоянное погружение в проблемы. Которых всегда немало...

... Первой насущной проблемой оставался способ проникнуть в город. Вариант сойти заранее Александр отмел с ходу, живо представив расставленные вдоль всех дорог пропускные пункты - да и наверняка не обойдется без патрулей. Зная немецкую основательность, помноженную на любовь к порядку, сомневаться в подобном не приходилось. Следовательно, единственным реальным способом оставалось уйти "по-наглому". Авантюры с выпрыгиванием из окон с последующими погонями и прочей прелестью Кузнецов оставил на самый крайний случай.

Не без оснований, все же, адмирал твердо рассчитывал на успех. Движение продолжало оставаться редким, что вызывало большой ажиотаж - постоянные толпы людей перестали быть для городских станций и вокзалов редкостью. Причем именно толпы, где протиснуться даже на шаг можно лишь с явным усилием, работая локтями. Именно это и позволило двоим беглецам прорваться сквозь кордоны. Как и плохо приспособленная к подобным условиям бюрократическая машина: никак не могли немцы справится с контролем приезжающих в подобной суматохе. Сил едва хватало, чтобы поддерживать видимость порядка, да изредка решать мелкие, но уже совершенно неотделимые от вокзала стычки.

Чем и воспользовались Кузнецов с Алисой. Без документов и денег беглецы сумели сойти с поезда незамеченными в вечерних сумерках, воспользовавшись толкучкой. В конце концов ничего подозрительного не было: обычные беженцы с севера - таких в Томск каждый день прибывало множество. Кто бежал от мороза, кто - от голода, а кто - от войны. И уж компании подбирались вовсе разношёрстные. Никто и не подумал обратить внимание на мрачного громилу с обожженным лицом и руками, путешествующего в компании слегка "потерянной" миниатюрной красавицы. Мало ли их было таких же, кто лишился в огне пожарищ близких и крова?

Так, воспользовавшись счастливой случайностью, беглецы покинули вокзал. С одной заминкой. Кузнецов предусмотрительно произвел экспроприацию у местных блатных - в целях пополнения иссякшего совершенно золотого запаса. Местные труженики фомки и заточки с большой дороги работали в открытую, немало не стесняясь ни "полицаев", ни местных, и что уж говорить про приезжих. Ведь последние как раз чаще всего и становились жертвами. Ну а силы "охраны правопорядка" поневоле ограничивались работой в секторе, предпочитая не высовываться лишний раз за границы. Местные службы кроме пожарных и скорой распущены, так что военной полиции имперцев можно рассчитывать лишь на себя - и уж рассчитывать верно они умеют.

Так что, увы, в моменты трагические для людей и страны всяческий сброд почувствовал раздолье. И принялся с азартом наверстывать. В очередной эпизод криминалиады местного разлива и вмешался Кузнецов. Решение созрело моментально, стоило лишь заметить невдалеке шакалью стаю, обступившую хиловатого с виду старичка. Как и всякое трусливое зверье, грабители жались к свету и жертву окружили прямо у одиноко разгоняющего ночные сумерки темноту.

Дедушка вполне интеллигентный, благообразный - чистый божий одуванчик. Клинообразная седая бородка и прическа придавали схожесть с постаревшим Чеховым, да и очки с круглыми линзами лишь усиливали впечатление. Хотя для своих лет сохранился неплохо: в движениях явно читалась бодрость, непривычная легкость. Адмирал невольно вспомнил, как пару раз замечал пожилого неподалеку - старичок вполне умело просачивался сквозь толпу, что-то высматривая вокруг, приглядывая.

"Черт знает! - Александр решительно отбросил ненужные мысли - Какой-нибудь местный КМС на пенсии...". Между тем жизнерадостные молодые парни в потертых куртках и джинсах "под брюки" вовсю занялись игрой - благо, жертва попалась легкая, можно безнаказанно поизмываться. С головы деда щелчком сбили шляпу - и та, влекомая ветром, покатилась по дороге в темноту, прочь из освещенного тусклым мерцанием фонарной лампы круга. Следом сбили очки. И сверкающие линзы полетели вниз, чтобы в итоге с жалобным звоном разбиться о камни.

От подобной наглости дед растерялся, беспомощно заозирался вокруг. Шакалы довольно загоготали, принялись с улюлюканьем толкать старика словно мяч друг к другу. Кто-то ловким ударом выбил из дряблой руки трость. Старик покачнулся, но не упал. Однако теперь, без поддержки вовсе уж ссутулился: колени подогнулись, голова беззащитно прижалась к груди.

Кузнецов ясно ощутил: вскоре игра с беззащитной жертвой стае наскучит и будет кровь. Значит, нужно действовать. Алису пришлось оставить - к тому моменту она еще оставалась в состоянии легкой прострации. Александр лишь настойчиво подвинул девушку поближе к забору, та, впрочем, и не думала сопротивляться - лишь отсутствующим взглядом смотрела под ноги. Бросив на бегу "Жди здесь! Я скоро!", адмирал устремился на помощь. Не без некоторой радости отметив, что девушка ответила на оклик - пусть лишь легким кивком, но это чуть ли не первая реакция за последние несколько часов.

Бегущего стая заметила, когда расстояние сократилось в половину. Точнее, заметила не Кузнецова, а смутное шевеление в темноте, чем-то схожее с маревом жарких летних дней. Кто-то успел удивленно воскликнуть, кто-то в ответ на призыв товарищей обернулся, а кто и вовсе продолжал предаваться извращенной забаве, игнорируя окружающее... В общем, бандитам не повезло. Кузнецов совсем не рассчитывал на длительные морализаторские беседы. Он вообще разговаривать не собирался.

После недавнего ранения прошло достаточно времени - но благодаря умелым рукам и заботе Алисы, а так же помощи медиков из сургутского госпиталя раны затянулись. Благо не было ни переломов, ни трещин. Так что о прошлом напоминали лишь щедро разбросанные по телу рубцы от ожогов, шрамы да не сошедшие кровоподтеки. И так бережно накапливавшаяся в мышцах сила просила выхода, движения, свободы.

Именно эту свободу адмирал и предоставил истосковавшемуся по работе телу. В тесный круг любителей падали Кузнецов ворвался словно воплощение праведного гнева. Рефлексам и ловкости доверять пока не приходилось, потому Александр бил жестоко и наверняка - без изысков. Даже не пытаясь сдержать силу удара. Жалеть, как он справедливо предположил, здесь некого - благо, военная практика позволяла приравнять грабителей к мародерам, а с мародерами церемоний не устраивают.

Маневрируя, кружа в неком подобии танца, Кузнецов сворачивал шеи, проламывал черепа и грудные клетки. Причем, на удивление, отмечая, что не находит и капли удовольствия. Ни следа гневного превосходства в действиях - только холодное равнодушие профессионала. И ни жалость, ни сочувствие не шевельнулись в душе. Когда стонущие, вопящие, исходящие дурной кровью тела безвольными мешками оседали на занесенную легкой поземкой насыпь, совершалась расплата. И таковое завершение жизненного пути для когда-то бывших людьми адмирал считал вполне заслуженным - уйти обесчещенными и безымянными на захламленных задворках.

Избиение заняло не больше полутора десятков секунд. Когда всё закончилось, на ногах стоял лишь Кузнецов и неизвестный старик. Последний, похоже, от пережитого вовсе впал в ступор - с каким-то непонятным трепетом уставились живо блестящие глаза на нежданного спасителя. Старик даже что-то собирался сказать: открыл рот, да так и застыл. Адмирал списал всё на шок. Не теряя зря времени, Кузнецов проворно обыскал карманы уже остывающих бандитов. Где, увы, отыскалась приличная сумма - несколько тысяч рублей. Для офицера сумма равная годовому жалованию, инженера - месяцам за десять, или полугодовому профессорскому... Ну а уж для беженцев такие деньги и вовсе могли быть единственным средством к существованию, сбережениями жизни... В этот момент как раз и накатила на адмирала искренняя, неподдельная ярость - даже успел пожалеть, что расправился с шакалистыми молодчиками быстро...

Дабы хоть как-то отвлечься, Александр занялся поисками очков старика. Эта пропажа отыскалась быстро. Правда одно стекло оказалось потерянным навсегда: разбилось на сонм мелких переливающихся в лучах фонаря осколков. Зато второе уцелело - лишь по краю пошли редкие трещины. Рассматривая линзу, краем сознания адмирал уловил, что диоптрии либо излишне малые, либо отсутствуют вовсе. Хотя, в сумерках может показаться что угодно.

Кузнецов рывком поднялся на ноги. Буквально всунул в ладонь старика очки, а сам принялся оглядываться вокруг. Со шляпой вышло чуть труднее - поземка успела замести белым саваном, да и свет от лампы шел слабый: за пределами яркого круга тьма словно бы опускалась стеной. Но пропажа не иголка - нашлась. Передав старику убор, Кузнецов принялся пересчитывать деньги. И это оказалось самым сложным.

Если вначале адмирал просто собирался абстрактно вытрясти из бандитов несправедливо отобранное, то теперь встал перед выбором. Случившееся наглядно показало, какова истинная цена толстой пачки измятых купюр. Сколько скрыто здесь людских судеб, боли, страха и ненависти. С самого начала Кузнецов рассчитывал оставить лишь немного - ровно чтобы хватило на ночевку и еду, остальное же отдать беженцам или полиции... Однако теперь деньги жгли руки - Александр просто не мог ничего оставить. С другой стороны не мог уйти с пустыми руками...

И в итоге сделку с совестью пришлось заключить. Оставив два измятых червонца, остальные купюры адмирал всучил старику:

- Бери, отец... Я здесь чужой, да и времени нет. А ты может сумеешь раздать, кому действительно нужно...

Старик вначале вяло отнекивался, но в итоге с напором Кузнецова справиться не смог. Даже стал после что-то говорить вслед: то ли благодарить, то ли жаловаться. Но Александр уже не слушал - спрятав деньги в карман брюк, скорым бегом возвращался к Алисе. Девушка, впрочем, не выказала недовольства - вообще ничего. Всё так же понуро стояла, прислонившись спиной к забору. Жалобно ссутуленные плечи, растерянный взгляд - в этот миг она показалась Кузнецову продрогшеё на ветру пичужкой. Инстинктивно адмирал сделал попытку обнять Алису за плечи, прижать, согреть, успокоить...

И тут же содрогнулся, словно от удара током. Перед глазами промелькнули события последних часов - надежда, воплотившаяся в крах. Руки безвольно опустились... Сжав до скрежета зубы, Кузнецов мысленно выругался. Не побоялся бы и прилюдно отвесить себе затрещину, но девушку беспокоить по пустякам не желал. Потому вместо того, чтобы привычно взять за руку, лишь шепнул с тихой лаской:

- Пойдем, нам пора...

Камерун кивнула в ответ и побрела бок о бок с... С кем же? Начальником? Пациентом? Возлюбленным? Или просто собратом по несчастью? Нет ответа...

...Если уж чего Гуревич и ожидал конкретных результатов от маскарадной разведки, то только не таких... Куда там страстям "Гамлета"! Каково повстречать в Томске адмирала, которого уже вторую неделю все искренне считали погибшим? И тут подобно воскресшему покойнику Кузнецов решительно ворвался в жизнь бывших подчиненных. Гуревич никогда страшилок не боялся, даже темноты в детстве. Но когда из ниоткуда, вдруг в толпу окруживших по дикому невезению замаскировавшегося под старика разведчика словно бы ворвался демон, майор испытал настоящий суеверный шок. Разглядев за шрамами и ожогами лицо командира, первым делом в голову полезли накрепко забытые в детстве ужасы.

Однако, уже через секунду здравый смысл возобладал. Не то, чтобы Гуревич яро отрицал существование потусторонних сил - каждый да имеет личное мнение. Но тут превозобладала банальная логика: тела адмирала - и многих других, - так и не нашли. А на войне если не видел погибшим своими глазами - всё может быть. В конце концов, после обстрела у Сургута Добровольский долгое время считал командира погибшим, да иначе повернулось... Да и Ильин наверняка к схожим выводам пришел... Но не беда - ещё повоюем!

Ошибка таким образом полностью исключена. Кого-кого, но уж помнить старшего, тем более уважаемого на флоте, пускай он напрямую и не является твоим начальником - неприлежное правило хорошего офицера. Потому главный разведчик десантников и не сомневался: жесты, походка, голос - профессиональный взгляд лишь помог четче разглядеть. Кузнецов же поневоле не может хорошо запомнить лица и повадки всех подчиненных, а уж тем более - разглядеть за кропотливо возведенной маской.

Хотя на этот счет у Гуревича оставались сомнения - не раз майор ловил на себе подозрительный взгляд адмирала. Главное, что могло выдать - кисти рук, которые никак не загримируешь, не спрячешь. Да еще и очки... Линзы, естественно, без диоптрий. При дневном свете стекло маскируется затемнением, а ночью и так никто не различит. Однако вот Кузнецов, похоже, успел...

Но раскрываться Гуревич не мог, как бы ни хотел. Слишком серьезное дело предстояло уцелевшим разведчикам - такое, что нельзя и самой крохотной ошибки допустить... А в конце концов, адмирал мог привести хвост или вовсе находиться под контролем противника. Последнее, впрочем, Гуревич счел излишне надуманным. Да и вообще опасения казались плодом разыгравшейся мнительности... "Хотя, почему мнительности? - твердо прервал себя майор, в корне задушив желание не смотря ни на что признаться Кузнецову. - Мало ли сейчас лекарств? Нет, всё верно. Не время для излишних эмоций... Нужно выждать..."

Но для местного сопротивления адмирал не мог не быть важной фигурой. Учитывая текущую ситуацию, опыт командира "Неподдающегося" - и вовсе неоценим. Кто знает, вдруг даже решающим. А значит, непременно нужно привлечь Кузнецова как можно скорее. И для этого в первую очередь следует быстро проверить опасения - либо подтвердить, либо опровергнуть...

Приняв окончательное решение, Гуревич молча принял из рук Кузнецова деньги. Попытка отказаться сыграна довольно ловко, правдоподобно - адмирал, во всяком случае не проявлял больше явных подозрений. Из этого майор решил, что для беспокойства повода пока нет, инкогнито не раскрыто. Проводив взглядом быстро скрывшегося в темноте командира, Гуревич огляделся по сторонам и нарочно неловкими мелкими шажками зашаркал прочь.

Но стоило разведчику выйти из слабо освещенного переулка, примыкавшего к вокзалу в совсем уже темную подворотню, движения разительно изменились: старческая вялость, дрожь исчезли как не было. Взамен пришла прежняя звериная грация, равно смешанная со смертоносной точностью. Каждое движение таило скрытую грозную силу. Медленно оглянувшись по сторонам, Гуревич сделал перед лицом неуловимый взмах ладонью. На условный сигнал из тени тут же вынырнули трое теней.

Наскоро майор в общих чертах обрисовал ситуацию, после чего поставил задание: двоим из группы прикрытия следует аккуратно проследить за Кузнецовым, проверить наличие других хвостов, любые контакты. После чего по цепочке передать информацию во временный штаб. Подчиненные ничем не выдали истинных эмоций, разве что мельком переглянулись. После чего лишь кивнули и скользнули обратно в тень. Спустя секунду переулок вновь стал по-прежнему мрачен и пуст. Единственное, что нарушало картину сумеречной дремы - тяжело перешагивающий старик в архаичной шляпе. Впрочем, и он вскоре скрылся из виду, затерявшись в хитросплетении улиц ночного города. Недолгое время в тишине особенно звонко отдавались удары трости по брусчатке, но вскоре и они стихли...

Глава N10 - Ильин, Фурманов, Лазарев. 04.35, 18 ноября 2046 г.

Предчувствия редко подводили Ильина. Полковник накрепко уяснил с самого начала службы: удаче редко свойственно постоянство. Но если подобное случается, будь внимателен, жди. Жизнь непременно вернет с лихвой задолженные неприятности. А уж если правило касается чего-то по-настоящему важного, тут не до исключений...

Именно потому нельзя сказать, что дурные вести застали Ильина врасплох. Скорее Иван Федорович выслушал доклад разведки с искренним облегчением - наконец всё стало просто и понятно. Затянувшийся узел наконец порван, случилось, что давно должно было. И можно не опасаться новых неприятностей, а решать нынешние - тем более, что хуже может быть вряд ли.

Началось всё еще на подходе к Томску - здесь полковник ощущал гнет буквально кончиками пальцев. Непринужденная с виду атмосфера и днем, и ночью оставалась насыщена тревогой, словно статическим электричеством. И последнеё соломинкой суждено оказалось прозвучать из уст наблюдателей авангарда.

Разрешилось все внезапно. Бригада как раз под прикрытием темноты и густой облачности успешно завершила форсирование очередной замерзшей реки. Место оказалось сравнительно безлюдным, так что грозные боевые машины вполне смогли проползти на противоположный берег, не разбудив низким клёкотом моторов пару деревень.

Ильин как раз наблюдал за последним взводом, ныряющим в мрачные сумерки редколесья, когда услышал за спиной сбивчивое дыхание и скрип снега. Обернувшись, полковник увидел именно того, кого ожидал: раскрасневшегося, тяжело втягивающего морозный воздух разведчика. Хотя, конечно, ни красных щёк, ни тяжело вздымающейся груди, ни даже вырывающегося изо рта пара разглядеть в темноте нельзя - картину дорисовало воображение. Но главное оставалось понятным уже теперь: что-то случилось. И весьма серьезное, раз наблюдатель не стал передавать информацию по цепочке, а примчался сам. Судя по изможденному виду, разделявшие демонстрационную колонну и непосредственно бригаду добрые восемьдесят километров пролетел не больше чем за три часа...

- Что случилось? - не дождавшись доклада спросил Ильин нетерпеливо.

- Товарищ... командир... - всё ещё слегка задыхаясь, разведчик постарался выпрямиться и говорить как можно более внятно. - Час назад... передовым отрядам... удалось засечь противника...

- Это понятно. Что дальше?

- Противник... Отступает по мере нашего приближения... Причем отступает слаженно, организованно. Перемещения удалось засечь лишь благодаря случайности - находящийся в составе местный убедил командира зайти подальше на полтора десятка километров... И на самой границе видимости вне жилого массива на мгновение промелькнул свет. Похоже, кто-то по ошибке включил фары... Благодаря этой неосторожности удалось разглядеть в оптику медленно отодвигающуюся технику противника...

- И что - так по всему фронту? - Ильин спросил с явной небрежностью в голосе. Но не из-за легкомыслия. Просто полковник уже понял, что услышит в ответ.

- Не только по фронту, - решительно мотнув головой ответил разведчик. - Вероятно, на всей протяженности флангов противник старательно сохраняет свободную зону около пятидесяти километров...

- Ясно... - кивнув, ответил Ильин. - Благодарю за службу. Если будут ещё новости - прямиком ко мне. А пока отдыхать - не меньше двух часов. Раньше не думай назад бежать - проверю. Не один воюешь, справимся...

- Служу Советскому Союзу! - козырнув, разведчик проворно развернулся. Мощными рывками, лихо всаживая палки в рыхлый снег, помчался к расположенному неподалеку ночному лагерю.

Ильин же без промедления скоро направился следом. На чистой интуиции отыскав среди черных силуэтов самую большую палатку, полковник нырнул внутрь. И чуть не переверзился через придвинутый вплотную к пологу ящик. Тихо чертыхнувшись, Ильин чуть привыкшим к непроглядной темени взглядом окинул диспозицию. Как и предполагалось, здесь нашлись почти все: Лазарев мирно спал, привалившись спиной к походному бюро. Внушительных размеров тумба из хитрых сплавов досталась в подарок от спецов с "Алатыря". Корпус на коленке спаяли, незатейливо приспособив остатки проката и первым подвернувшийся под руку замок. В итоге вышел грубоватый, но невероятно прочный и легкий сейф - идеальный вариант для хранения карт, директив, приказов и прочей неизбежной на войне документации.

Фурманов неукоснительно следовал примеру коллеги: отличие лишь в том, что начштаба мирно заснул над разложенными листами карт, что вероятно долженствовало символизировать глубокое рвение. Хотя, безусловно, столь небрежное отношение к секретной информации Ильин поощрить не мог. И лишь подойдя поближе, морально полностью готовый устроить разнос подчиненному, обнаружил, что карта предусмотрительно перевернута лицом вниз, да ещё и без малейшего следа пометок. Так что в итоге разнос отменился.

Не оказалось на месте лишь Чемезова, что, впрочем, и немудрено: майор целыми днями пропадал по лесам и горам вместе с подчиненными разведчиками. Да и то часто Ильину приходилось чуть ли не за шиворот хватать неуловимого диверсанта, чтобы не упустить. Потому вопрос где, с кем и зачем сейчас Роберт - оставался чисто риторическим, пригодным больше для тренировки фантазии.

Ещё раз взглянув на мирно спящих офицеров, Ильин невольно усмехнулся. Эти двое не меньше командира, а где по форе в годах и больше успевали. И уже наверняка которые сутки бегали от отдыха с завидным постоянством. Но в итоге после очередного за ночь изнурительного перехода все-таки свалились. Но теперь, как ни жалко, - нужно будить, беда не ждёт.

- Подъём, товарищи! - довольно громко скомандовал Ильин. - Труба зовет!

- Что за... - с ощутимым усилием перебарывая сон, Юрий приподнял голову со стола. - ...спешка?

- Вставай, вставай, - продолжил подтормашивать Ильин. - Появились новые вводные.

- А... - понимающе вздохнул Фурманов. - Долгожданные хорошие новости...

На согретый раскладной стол полковник вынужденно поглядел с жалостью, понимая: уже не придется досыпать. В ближайшее время уж точно.

- И ты тоже, Алексей Тихонович, подымайся, - обратился Ильин к Лазареву.

- А я давно уже не сплю... - вполне бодрым голосом отозвался десантник. - Хорош бы был, после всего грохота, что ты устроил... Зайти не успел, а уже словно в посудной лавке погром развел...

- Ну, тем лучше... - Ильин сознательно проигнорировал шуточный выпад - не до того. - Где у нас здесь фонарь?

- Вот... - Фурманов перекинул полковнику карманный. - А основной под потолком на шнурке.

- Ну так и включай, - поторопил Ильин. - Разворачивай "простынь"...

Уже через минуту Иван Федорович скупыми, резкими штрихами отточенного карандаша намечал приблизительные районы сосредоточения противника:

- Итак... Мы сейчас неподалеку от поселка "Коммунарка"... А противник по данным разведки сосредоточил силы вогнутым полукругом на линии Плотниково-Томск-Асино. - полковник очертил едва заметную на карте отметку. - То есть на протяжении всего фронта... Кроме того, противник уверенно маневрирует, позволяя нам продвигаться вглубь. Если исходить из худшего, то и слева, и справа, и даже с тыла нас окружили, выстроив коридор...

- Не слишком ли...? - хмыкнул Лазарев. - Не так то просто окружить такой район... - тут пара дивизий нужна... А еще лучше - армия. В конце концов, ведь не батальон ловят! А меньшие кордоны мы просто прорвем!

- Нет, Алексей Тихонович... - возразил Ильин. - Узко мыслишь. Во-первых, у нас с тобой уже был разговор на тему количества и качества. Так что сейчас вполне достаточно небольших групп, рассредоточенных в ключевых точках. Если они нас обнаружили и видят, то уж и вовсе не нужно в тайге новые линии Мажино прокладывать - вполне достаточно издалека разбомбить... Тем более, как ты сам сказал, мы не окруженцы и не партизаны, которых по лесам искать.

- Да, это, конечно, печально... - ухмыльнувшись, тяжело пробормотал Фурманов. - Тогда вопрос в том, обнаружили нас - или разведчики погорячились?

- Юра, - грустно усмехнулся Ильин. - Ты что, серьезно?

- Да нет, неверное... Просто очень хочется в чудо верить... - согласился Фурманов. - Хорошо! Тогда автоматически снимается вопрос окружения. Если обнаружили, можно в принципе пренебречь. Остается главное: зачем?

- А вот это как раз самое интересное! - согласился Ильин. - И что вы, товарищи офицеры, по этому поводу предполагаете? Есть идеи?

- Идеи есть - ответа нет, - отшутился Юрий.

- Присутствие духа - это похвально, - одобрил Ильин. - А если серьезно?

- А если серьезно, то самый очевидный вариант - ловушка...

- Ловушка? - фыркнул пренебрежительно Лазарев. - Да зачем! Сами уже который раз твердите: захотят в блин раскатать - издалека и раскатают. Безо всяких ловушек.

- Верно... Тогда... - Фурманов на секунду задумался. Идея буквально носилась в воздухе, но окончательно поймать, сформулировать всё ещё не удалось. - Возможно... Это попытка проследить связи? Выявить базу, стоянки, маршрут и конечную цель?

- Снова мимо, - решительно мотнул головой Ильин. - Гораздо проще выкрасть "языка", чего не случилось. Или даже с миниатюрного беспилотника проследить... Многого не узнать, но для аналитика даже косвенные данные - манна небесная...

- Черт, верно! Опять лопухнулся! - Юрий в явном раздражении громыхнул по хлипкому столу. Раздался жалобный хруст. - Совсем разучился воевать из-за постоянного отсутствия техники! Всё меряю на старые рамки... Тогда они, очевидно, играют. Раз по всем статьям впереди - ИМ что-то нужно.

- Ну где-то так, - кивнул Ильин.

- Может, психологический удар? И этот свет включенный - не случайность? - предположил Лазарев. - Намеренно хотят измотать, лишить боевого духа...

- Уж очень изысканный способ... - хохотнул Ильин. - С оттенком мазохизма. Такими шутками разве что в детских сказках решат воспользоваться...

- Ну а что тогда?

- А если... - наконец Фурманову показалось "Есть! Нашёл!" - Если это ловушка?

- Ты чего, Юра? - переспросил недоумевая Лазарев. - Мы же только говорили...

- Да нет! - раздраженно отмахнулся Фурманов. - Не такая! Что, если нас намеренно заманивают к городу?

- И что в этом необычного? - невозмутимо спросил Ильин.

- Провокация! - Юрий даже встал от обилия эмоций, стал прохаживаться вокруг стола. - Как на орбите - чего проще сделать из нас чудовищ? Разыграть нападение на мирный город, тем самым обвинив остатки сопротивляющихся сил в слепом повиновении кровавому режиму?

- Ну-у-у... Бред в целом, но... Что-то есть... - признал Лазарев, пару секунд повертев в уме вариант.

- А зачем тогда подставляться? - возразил Ильин - Мы и так шли в ту же сторону...

- В ту да не в ту, - охотно пояснил Юрий. - К городу приближаться бы не стали - ради чего светиться? Как и собирались, обошли бы стороной.

Так что всё просто. Ни в какую иную сторону иди мы не можем - только на юг. В тылу топливные склады пусты, а по бокам - у нас нет достаточных данных уже в коридоре на тысячу километров. Да и куда идти? Зачем? Если задергаемся, рванем в сторону, то как минимум потеряем демонстрационный отряд - он сейчас ближе всего к противнику. А то и вовсе разнесут бригаду целиком.

- И значит, если мы не предполагаем вариант с провокацией... - начал Ильин.

- ... То лучший способ потеряться в нашей ситуации - миллионный город, - твердо закончил Фурманов. - Там преимущества в технике противника значительно снизится... Если не решит перемолоть все вокруг разом с нами...

- А потом заявить, что сумасшедшие русские протащили с собой ядерный заряд и рванули со словами "Так не доставайся же ты никому!"... - мрачно усмехнулся Лазарев. - Лихо.

- Да уж... - хмыкнул Ильин. - Это достаточно бредово, чтобы походить на правду...

- Еще бы! - Юрий решительно хлопнул ладонью по столу. - Ведь для них идеальный вариант: если верим - удача, если нет - просто победа. А нам - всюду клин...

- И что мы буде делать с этой хреновой диспозицией, товарищи офицеры? - усмехнулся Лазарев.

- Лично я бы предпочел победить... - скромно заметил Фурманов.

- Да ну? - поддразнил с ехидцей Лазарев. - Так это же просто гениально! И как я сам не додумался?

- Так! Ладно, слушайте сюда! - Ильин не пожелал встревать в очередную перебранку и вновь склонился к карте. - Есть предложение. Смотрите...

Когда офицеры склонились над столом, полковник с помощью транспортира и линейки показал задумку:

- Лучше всего, считаю, показывать, что ничего не заметили. Иди не поняли... В конце концов, узнать что это притворство противник может лишь если уже знает о переданной разведкой информации. Да и то не обязательно...

- И что? - спросил Лазарев, разглядывая предстоящий маршрут. - Продолжаем идти на Трубачево как ни в чем не бывало?

- Именно... - согласился Ильин. - Пути километров сто пятнадцать-двадцать... Часа через четыре привычного хода пройдем. Ну разве что малость поторопимся...

- Погоди... - прервал командира Лазарев. - Там не сто двадцать, а все сто пятьдесят...

- А мы и не будем до конца идти, - кивнул Ильин. - Как только достигнем места, где Томь впадает в Обь, сразу же поворачиваем налево и полным ходом по льду до самого Томска. Там километров не больше пятидесяти пяти...

- Погоди... А как же колонна? С ними то связи нет.

- Перехватим у Иштана - к этому времени у них как раз должна будет закончиться переправа.

- То есть лихим кавалерийским наскоком? - поинтересовался Фурманов. - А смысл? Все равно город-то разнесут... Мы на месте окажемся, чего и надобно.

- Не так, - усмехнулся Ильин. - Пока мы будем по лесам дымить соляркой, Чемезов пойдет напрямик - в город. И подготовит к нашему появлению... А заодно укажет точку удара для штурмовиков. Чай не забыл, что мы теперь как белые люди воюем - с прикрытием авиации...

- Хорошо прикрытие... - фыркнул Юрий. - Да и Чемезов тоже... Прямо майор Вихрь! Что же он успеет-то?

- А нужна то самая малость: испортить начинку ловушки. Не думаю, что уж с особым изыском там прятались. Наверняка просто по штабам заложили, чтобы без лишних глаз. Ну а по мере надобности сами уйдут и за спиной подорвут всё...

- Да... на словах-то просто... Прямо семечки. - хмыкнул Фурманов. - А если нет? Если всё гораздо сложнее: не пара несчастных зарядов, а сложная разветвленная сеть?

- А у нас есть выбор? - парировал Ильин. - Если, упаси бог, ситуация действительно НАСТОЛЬКО хреновая, как мы думаем, то в конечном итоге не имеет значения: сбежим или провалим штурм. Подготовка зря не пропадет - просто лишнее время затратят на переброску наших трупов и обгорелых каркасов бронетехники. Так что идти нужно по-любому.

- Согласен, - спокойно кивнул Юрий.

- Так чего же было Ваньку ломать? - Лазарев усмехнулся, скрестив руки на груди.

- А я просто хотел намекнуть, что задача сложная...

- Пф! - хохотнул десантник - Это и так ясно!

- ... И Чемезов один не справится. - твердо закончил Фурманов. - Я пойду с ними...

Глава N11 - Кузнецов, Камерун. 22.21, 17 ноября 2046 г.

Снять не то что квартиру - комнату! - оказалось делом до отвращения сложным. Даже за два червонца, хотя ещё неделю назад суммы хватало на две недели снять номер в хорошей гостинице. Теперь же едва удалось отыскать комнату, да и то лишь на четыре дня. После торга в карманах осталась пара измятых рублей, да щедрая горсть мелочи - всё, что осталось от "золотого запаса", выданного на дорогу Поджигой. Впрочем, дело, конечно, не только - да и не столько - в ценах.

За часы поисков Кузнецов невольно погрузился в совершенно неприглядную сторону народившихся спекулятивных взаимоотношений. И если раньше адмирал просто без особой симпатии относился к неограниченному частному капиталу - благо лекции полит экономии помнил крепко - то уж теперь и вовсе... Никогда общество, где личное выше общественного, причем - бесконтрольно выше, не будет ни счастливым, ни успешным...

Увы, война склонна обострять, выводить на свет лучше всяких лакмусовых бумажек суть человеческую. Только на "Неподдающемся" пресловутая суть оказалась яркой, сияющей - словно искрящаяся бледно-золотым сталь, только что выплавленная в заводских печах. Вспоминая лица товарищей, Кузнецов мог только сожалеть, что так и не успел, не смог подольше быть вместе в момент наивысшего проявления духа... Впрочем, нет, не так: в момент истинного становления, взлета!

Хорошо было думать, что так будет везде, всегда. Хотелось думать. Благо, так упрямо, так истово жизнь подталкивала к вере в лучшее: Геверциони, Ирвин... офицеры, бойцы... После приземления Поджига. И, конечно, Алиса... Алиса... Пускай имя и отзывается в сердце жгучей болью, благодарности за всё, что хрупкая девушка вытянула на плечах тому не умалить.

Но правда не может позволить себе трепетного обращения с грезами. Что, конечно, и правильно... Дорога показала, что на деле происходит. Без надуманного блеска, суконных лозунгов и кухонного патриотизма. Голод, разруха, страх. Люди хотят жить - везде и всегда. И сейчас тоже. В старом-добром фильме, что Александр увидел впервые в детстве, ярче всего происходящее описывал диалог молодого командира с бойцом: "Что же вы, на немцев работали?" - так спрашивал лейтенант. Искренне, без злобы, понимающий жизнь по абстрактным правилам и в том по-своему правый. А боец что-то дерзко и громко отвечал. Потому что и у него своя правда - настоящая, честная, которую узнал с потом и кровью. Сейчас Кузнецов уже не мог вспомнить всего ответа. Но главное помнил: "Не голодали вы..." - просто закончил объяснения боец. Категоричное детство, конечно, тогда не позволило трезво оценить происходящее и упреки лейтенанта - правильного, честного -казались несокрушимыми, верными без сомнений. Понимание пришло позже. Пускай и не в качестве абсолютной перемены взглядов. Но все же Александр сумел понять: "Даже если сам не согласен, не отрицай права других поступать иначе, чем ты, если нет в поступке бесчестия".

Ведь люди хотят жить. И спасти родных, близких. Чтобы и те жили. И нет в этом желании ни грана хоть на миг достойного быть осужденным. Если желание спастись - не любой ценой. А именно так чувствует подавляющее большинство людей - не любой! Только те, кто в меньшинстве, увы, в силу подлости громче, наглее. Оттого и бросаются в глаза, оттого и влекут за собой колеблющихся.

Но даже понимая суть происходящего, даже испытывая искреннюю жалость, сострадание к людям, Кузнецов не мог изжить из сердца ненависть. Не только к противнику, но и не устоявшим, дрогнувшим, слабых духом. Пускай не всегда и везде их вина, но она есть. Нет и не может быть такого времени, где всякий навсегда гарантирован от сложного выбора, где жизнь подобна бесконечной череде беззаботного лета. Так нельзя обвинять время, окружающих, кого бы то ни было, что в сложной ситуации оступился, выбрал неверно. Даже если их вина есть - не в том дело. Главное, что Александр исповедует истово, неукоснительно: "Свою подлость нельзя оправдать чужой". Оттого с особой болью и воспринималось каждое небольшое зло, заставляющее усомниться, разочароваться, подозревать и в других худшее...

Хотя, конечно, видеть только жажду наживы в квартирной хозяйке глупо: хорошо немолодая женщина, лет на десять старше Кузнецова, измотанная постоянной нервотрепкой последних дней. От всех пертурбаций она сделалась вялой, недоверчивой и черствой. А для недоверчивости есть серьезная причина: если за все время короткое время присутствия немцев особого осложнения ситуации не наблюдалось, то в последние дни значительно возросла строгость. Паспортный контроль, комендантский час, проверки и облавы. Сразу стало очевидно - не утаить шила в мешке, - что-то затевается. Что-то нехорошее. Радости открытие не доставляло, но и поделать ничего, увы, нельзя. Потому терпят.

А ни Кузнецов, ни Камерун документов не имели. Впрочем, кончено, имели. Только вот предъявлять в оккупированном городе военный билет и паспорт на имя кадрового военного - а уж тем более кадрового службиста - чистое самоубийство. Вычислить что и как в современных условиях - пара пустяков. Впрочем, подобная мелочь скорее означала наличие осложнений в писках и оплате, чем вовсе отсутствие вариантов. Потому, соблюдая превеликую осторожность, Александр сумел-таки не привлечь особого внимания и притом ухитрился отыскать вариант для ночлега.

Не привлечь особого внимания - именно та фраза, которой Кузнецов честно обрисовал положение. Поскольку на протяжении всего вечернего похода через незнакомый город никак не мог расстаться с чувством чужого взгляда на спине. Не раздраженных наплывом беженцев обывателей, не часто шнырявших тут и там военных. Даже не разгулявшегося преступного элемента. Профессиональное чутье явно свидетельствовало: взгляд принадлежит хищнику - опасному хищнику, который не раз видел и был смертью сам. Такое предчувствие ни с чем не спутать...

Делать, правда, не оставалось ничего, кроме как, сохраняя спокойствие, иди в комнату, пережидать ночь. Кузнецов ясно понимал: на морозной, пустынной улице, где бандиты и патрули, в незнакомом городе - да ещё и с Алисой на шее! - он всяко более уязвим, чем в доме...

Хотя ночь от того выдалась не лучшей... Первым из насущных проблем оставалось состояние Алисы. Беспросветная меланхолия по-прежнему не разжимала объятий, пускай острые грани и несколько пообтесались. Но ни слова, ни внятной реакции девушка так и не проявляла. Впрочем, времени прошло совсем мало - что стоит день-другой для сердечной боли? Да и сам Кузнецов оставался жестоким раздражителем. Как бы при этом сам адмирал не понимал и не желал избежать подобного издевательства - а иначе и не назвать происходящую пытку - сделать ничего нельзя. Не оставлять же Алису одну.

Комната невольно лишь способствовала усугублению кризиса. Хотя, чего ждать от одно комнаты необычного? Выбора не было - взяли, что нашлось. А нашлась одна двуспальная кровать. Но тут Кузнецов решил быстро: пусть Алиса и не возражает, но поступать иначе - подлость. Потому Александр полностью предоставил девушке в распоряжение кровать, а сам соорудил место для ночлега у порога. Причем к вопросу подошел с военной основательностью - благо, это хоть ненадолго позволило отвлечься от никуда не девшейся из груди боли.

Получилось не походное ложе, а лежбище - натуральный плацдарм. Исходя из понимания ситуации, Александр постарался по-максимуму выжать достоинства интерьера. В итоге хотя и пришлось спать на полу, но удалось взамен обрести пусть слабое, но чувство безопасности. Будь под рукой привычный ГШ - и вопросов бы не возникло. Увы, пистолет, как и прочее явно свидетельствующее о военном прошлом, пришлось оставить. Из всего сохранить удалось лишь красноармейскую книжку и погоны...

Так что рассчитывать приходится только на себя, потому и не исторгнуть до конца сомнения - противник ведь церемониться не станет. А тогда уже будет не до рефлексии. Но даже без оружия адмирал опасен, как и любой войсковой офицер, не только из спец подразделений. Армия - это ведь не курорт и не стройбат, где всем на все наплевать. Раньше, что греха таить, так бывало... Особенно когда кризис Идеи возник. Не идеи, а Идеи! Той самой, которая смутно сияла сквозь года, сквозь беды и грозы. Иной, недалекий человек, скажем так, может утверждать, что можно и без всяких там идей прожить. Что есть и страны, и армии без подобных глупостей. И воюют там за деньги...

Воевать за деньги можно. Даже убивать - можно. А умирают - не за деньги. Умирают за идею. Даже по глупому геройствующией европейские молодчики, прибывшие лично поучаствовать во втором "Драг нах Остен" - и те за идею. Глупую, ребяческую, но всё же.

И потому, когда со всей пугающей очевидностью стало ясно, что и в СССР начинается, начинается... Сумели эту заразу, помешанность на "гуляше" перебороть. Чудом, наверное, как иначе скажешь? Только и остается народу в ноги поклониться, что в решающий момент не променяли многолетний труд дедов и отцов на сытую не-жизнь...

Потому и государство крепко стоит, и армия - сильна. Стыдно просто офицеру (которого и в страшном сне не сочтут за недалекого простака, от которого общество избавилось, сослав в зону повышенного риска) быть недостойным. Есть, конечно, и исключения, как есть и те, кто продолжают гнобить армию, поплевывая на неё свысока, с воображаемых олимпов собственного величия. Первых можно, как говорится, переучить, а вторых... Что ж... Когда разговор на равных исключен, правая сторона может взять монтировку. Для пользы дела.

Кузнецов только ухмыльнулся с благодарностью тому, что не живет в какой-нибудь суррогатной стране, пресмыкающейся перед сильными из-за глупости властей ли, народа ли, променявших будущее на... Просто променявших. А в стране, где "офицер" - звучит гордо, звонко, рокочуще. И, как уже говорилось, офицер - это офицер. Где он есть, а не кажется, оставаясь ходячей подставкой под невообразимо разросшуюся фуражку. И где смело можно счесть военного на пару порядков выше всяческих супергероических типажей, что вместе со своей культурой привнесли в СССР уже как век назад выходцы из США.

А пилоты в этом отношении все больше тяготеют к десантникам. То есть обучены профессионально уничтожать противника всем, что попадется под руку. Отрезанные от надежного снабжения в силу специфики профессии, авиаторы без всякого оружия способны на чудеса: не только банальные ножи, но даже форменный ремень с утяжеленной пряжкой способен заставить многих неосторожных сильно пожалеть. Не окажется ремня - вполне сгодится камень, ветка - словом, всё.

Именно из подобного расчета исходил Кузнецов, обустраивая позицию. Дверь открывается внутрь, что вполне удачно: банальная табуретка к стене и с ходу настежь открыть уже не получится. Дальше сбоку - единственном естественном пути для проникновения - тумбочку. Достаточно низко, чтобы переступить и вполне высоко, чтобы успешно спрятать маленькую ловушку: щедро рассыпанные здесь же стеклянные бусины. Что ещё? Зеркало напротив входа... И, в качестве завершающего штриха, аккуратно пристроить пустую пластиковую бутылку на входной ручке.

Проделав все нехитрые приготовления, Кузнецов сумел несколько успокоиться - что ни говори, а механическая работа положительно воздействует на расшатанные нервы. Да и спать хотелось после напряженного дня вполне ощутимо. Потому в итоге Александр улегся на куцый матрас, ощущая готовность забыться. Но сон долгое время не шел: взбудораженный разум ещё несколько часов упрямо не желал выключаться - то и дело с абстрактных грез мысли сворачивали на терзающие душу чувства. Погасить конфликт можно было лишь волевым усилием, для которого требуется в достаточной мере проснуться. И так по кругу. В итоге сон пришёл, пускай и в образе тревожной, болезненной дрёмы: оставшиеся до утра часы Кузнецов постоянно "выныривал" в предвосхищении чего-то опасного. Не находил и тут же проваливался на краткое время в черноту, чтобы вскоре вновь сорваться.

Так и промучился до рассвета. Утро не принесло желанного отдыха - только головную боль и усугубившееся чувство усталости. Впрочем, за годы службы к подобной мелочи Кузнецов прочно успел привыкнуть. Так прочно, что и внимания не обращал. А уж сейчас подобные банальности вовсе отошли на задний план. На войне жизнь, здоровье главные ценности. Остальное само собой прикладывается.

Чтобы не отдаваться во власть хандры, адмирал споро, но тихо поднялся. С удовлетворением проверил обстановку: всё в норме. Алиса всё ещё мирно посапывала. На автопилоте собрать с пола тонкий матрас, одеяло верблюжьей шерсти. Затем взбить подушку, хотя куда уж... Совсем жидкая: перо за пером гоняется. Но привычка есть привычка - и постель в итоге свернута в тугой, аккуратный "рулет".

Дальше, Александр подумал было размяться прямо в комнате. Но почти сразу же отбросил идею: все-таки не один. Девушке же нужен здоровый, крепкий сон - чем больше, тем лучше. И не стоит без необходимости будить...

Кузнецов невольно поймал себя на мысли, что продолжает думать об Алисе с прежней нежностью и любовью. Несмотря ни на что. Возможно, что все произошедшие лишь обострило, усилило чувство. Все ненужное, напускное смыто очистительным огнем и правда сияет ярко. Сомнений больше нет... Это маленькое открытие вопреки логике не ввергло в тоску, но даже наоборот - приободрило. Пускай радость и отдает горечь, она от того не перестает быть радостью. Окрыленный эмоциями, Кузнецов какое-то время наблюдал за Алисой. Недвижимый, безмолвный, опустившись на пол возле кровати, он стоял и просто смотрел...

Так в молчании и тишине прошло... Кто знает? Вроде бы вот только что солнце еще только-только с ленцой переваливало из-за горизонта, расцвечивая неожиданно погожее морозное утро ярко оранжевым. И теперь сразу же успело на несколько сантиметров приподняться. Впрочем, конечно, дело не в спринтерском рывке. Опомнившись, Александр ошарашено огляделся по сторонам - подумал было отыскать часы. Но почти сразу отказался от крамольной мысли. Верно говорят: влюбленные часов не наблюдают. И потому, раз причисляешь себя к избранным светлым чувством - не грех отказаться от снобизма...

Александр решил в корне изменить мнение: утро вовсе не кажется столь суровым, столь безрадостным и мрачным, как после пробуждения. Ощущая некоторый душевный подъём, адмирал аккуратно поднялся, стараясь в этот момент даже не дышать. Медленно отступив от кровати, Кузнецов с превеликой осторожностью разобрал "баррикады" у двери и вышел прочь. Лишь когда замок едва слышно клацнул, Александр с облегчением вздохнул.

И наконец приступил к тому, чем в прежнее время занялся бы уже давно - в первую очередь. А именно - осмотрел прихожую, кухню, ванную и туалет. Вчера разведку местности помешали усталость и присутствие хозяйки. Домовладелица, при всей спорности характера в вопросах быта оказалась весьма прозорливой: среди прочего активно экономила электричество (чего, естественно, требовала и от жильцов). Так что вчерашняя темень отнюдь не способствовала. Хорошо еще, что жильцов больше в квартире нет...

Беглый осмотр оставил чувства противоречивые, но в целом негативные. Скудность обстановки - не порок, а вполне себе закономерная черта любой жилплощади, приспособленной под сдачу в наем. К этому пункту претензий нет. Конечно, можно бы и задуматься: как и куда хозяйка успела за столь короткий срок вывести ценности и все мало-мальски дельное. Но Кузнецов уже проникся некоторым пониманием местной хозяйки - потому подобными сомнениями не терзался.

А вот явная запущенность не радует... До мозга костей человек военный, Александр уже не может представить домашний уют без тщательного порядка. Бедность, как водится, не порок, но вот неаккуратность, неряшливость... Они действительно способны привести Кузнецова в ярость. Или, как минимум, - ярое негодование. Впрочем, в чужой монастырь не лезут со своим уставом. Да и не до жиру...

В который раз адмирал одернул чересчур требовательный характер. "Хватит привередничать, товарищ капитан! - даже мысленно приказал для большей уверенности - В конце концов никто не виноват, что за все эти годы ты успел стать прожженным снобом и брюзгой..."

Встряхнувшись, Кузнецов споро приступил к тренировке. Привычный комплекс пришлось изрядно разгрузить - ослабленное после ранений тело всё еще не могло в полной мере эффективно переносить прежние нагрузки. Так что приходится работать вполсилы, на холостых. Впрочем, эффект ощущается довольно заметный - не без удовольствии отметил Александр: мышцы уже не "выключаются", а лишь отдают приятной усталостью, тяжестью растекающейся по рукам и ногам... "А значит к черту тяжесть! - решил Кузнецов - непременно душ!" И тут же вынужденно придержал полет души закономерным вопросом: а работает ли водопровод?

После чего со смехом отмел сомнения. Если уж на улице мороз, а в доме вполне комфортная температура, то котельные точно работают. Значит, ничто не должно по идее мешать давать в город и обычную воду.

Не затрудняясь больше ненужными колебаниями, Кузнецов решительно распахнул дверь ванной. Шагнул внутрь и первым делом проверил воду: оба крана открылись легко, холодная с горячей присутствовали, хотя последняя и оказалась несколько "выстуженной". Тепло ощущалось едва. Впрочем, этого и не требуется - главное, что есть холодная. Закрыв защелку на двери, Александр с удовольствием стянул одежду. И наконец с наслаждением ступил под упругие, холодные струи...

Глава N12 -Фурманов. 05.13, 18 ноября 2046 г.

С каждым шагом, с каждой минутой Юрий всё отчетливей понимал - ожидание неприятностей неспроста считают много хуже свершившегося факта. В особенности, если ты не только формально, но и номинально главный, если от тебя лично зависит не один десяток жизней. Причем не где-то далеко, в виде флажков на аккуратно расчерченной карте, а совершенно живых и настоящих - на расстоянии вытянутой руки.

За годы кабинетной работы и редких полевых операций, Фурманов привык к отсутствию груза ответственности начальника. При всех больших звездах он оставался одиночкой, солирующим на собственном техническом фланге. Конечно, солидарность с Робертом и Алисой всегда оставалась, но это уже стали отношения близкие к родственным, где сложно представить иное. Даже после начала нынешнего хаоса Юрий вначале был при Геверциони, затем - с Ильиным полностью устранен от прямого командования. Сам того не подозревая, полковник в значительной мере разделял опасения начальника. Только Георгию пришлось безжалостно преодолевать иллюзии с ходу, разом. А Юрию - теперь. Благо, что постепенно. Хотя ответственность нешуточная.

Стараясь отвлечься от нервов, Фурманов невольно перескочил на насущные проблемы. Решать конкретные задачи всё легче, чем терзаться абстрактными категориями. И самой первой стояла проблема расстояния. Стояла не таясь, в полный рост. Если бригада могла худо-бедно, но ехать, то разведчикам грозит путь в сотню с добрым придатком километров своим ходом. Весьма сомнительная радость. А уж если учесть необходимость опередить Ильина, то и вовсе невероятная: не считая расстояния ведь никуда не исчезли порядки противника. Не перепрыгнуть, не перелететь. Пройти же мимо настоящего фронта незамеченными... Понимая разницу в возможностях - и в первую очередь в технической оснащенности - Фурманов такой вариант считал безоговорочно сказочным и невыполнимым. Человека обманешь, а технику - нет. Не в их случае точно.

Таким образом, остается весьма куцый выбор: в открытую или в открытую нагло. То есть с хамством, стрельбой и прочим бардаком. Поразмыслив, Ильин и Юрий справедливо заключили, что поезд, как единственное средство транспорта в условиях суровой зимы и нетронутой природы, не подходит. Местные таможенники вряд ли повально подвержены слабоумию и на два десятка мощных здоровяков внимание обратят непременно. Следом непременно раскопают оружие - без которого идти бессмысленно вовсе. А уж что раскопают точно. Чем штаб брать, ножами перочинными? Дальше стрельба, паника, куда непременно подтянутся армейские силы. И все. Как бы высоко офицеры не ценили талант личного состава, все-таки отдавали отчет - не вытянуть взводу. Даже если кто вырвется - егерей на шею повесят. А на дворе не двадцатый век.

Второй вариант - наиболее дельный - наличествующие в запасах снегоходы. Которые, как ни удивительно, больше всего ратовал захватить в поход совершенно не склонный к авантюрам Лазарев. В качестве средства разнообразить тактику штурмовых групп. А теперь им вышла совершенно иная судьба. Все-таки прорваться на слабом участке фронта - шанс. Учитывая небольшой вес можно подобраться вплотную, а затем рывком уйти. Конечно, рассчитывать на удачу в планировании - последней дело. Не зря древние напутствовали молодых, что ничего и никогда не бывает так, как запланировано. Относительную уверенность вселял лишь оптимизм Наполеона, упоминавшего, что любое дело, спланированное на треть можно считать - спланировано хорошо. Хотя судьба весьма и весьма неодобрительно отнеслась к автору высказывания, так что авторитет авторитетом, но и своя голова не зря дана.

Хорошего в итоге ничего: ноль конкретики - одни "если" и "может быть". А альтернатив никаких. Посокрушавшись скупо безвыходности положения, Ильин и Фурманов решили было остановиться на втором варианте. Но тут в штабе появился Чемезов и основательно смешал все расклады.

Сейчас Юрий позволил себе вспомнить предложение друга с иронией и даже теплотой - как и каждый к разным пустяшным мелочам перед лицом настоящих проблем. В ледяном плену сибирских лесных просторов минуты редкого затишья оценивались иначе. А тогда, в штабной палатке легко брошенная фраза обернулась немой сценой.

Чемезов с привычной бесцеремонностью распахнул полотнище над входом, быстро прокачал ситуацию по ключевым словам и обрывкам фраз. И молча перешагнул порог, подошел к разложенной на шатком столе карте. В ответ на взгляд майора снедаемые тяжкими мыслями полковники лишь коротко кивнули. При дефиците кадров и огромном багаже проблем офицеры вовсе перестали обращать внимания на формальности - до мирного времени обождут. Даже вне сложившегося рабочего ядра старших.

Несколько минут Роберт продолжал молча вслушиваться в ленивую перебранку "начальства". Ильин и Юрий так и эдак прокручивали вариант прорыва, выискивая конструктив, а Лазарев по большей части бил редкими, скупыми репликами по слабым местам. И почти под конец, когда офицеры таки пришли к шаткому согласию, примирившись с ворохом натяжек пополам с допущениями, майор нарушил баланс.

- А если одновременно и на поезде, и на снегоходах?

- Роберт... - Ильин протянул с усталостью в голосе, в легком раздражении прикрыв ладонью глаза. - Это мы уже обсуждали. Никак не выходит. Не просто это...

- А что, если не просто? - непреклонно продолжил Чемезов.

- Что значит "просто" - "не просто"? - Иван Федорович как ни в чем не бывало отнял ладонь от лица и спокойно поймал взгляд майора. Маску спокойствия нарушил лишь непроизвольно дернувшийся уголок губ - Словесная эквилибристика. Как ты себе представляешь - пройти через кордоны для пары взводов десантников?

И вот здесь-то Роберт и выдал неотразимое:

- Очень просто. В гробах...

Сказал и с совершенно детским озорством стал наблюдать за реакцией товарищей. Первым уже по привычке выпалил Лазарев:

- Ты чего, майор, отморозился?! Тебе здесь шутки-прибаутки?! - видя, что попытки воззвать к совести безрезультатны - Роберт продолжал стоять подбоченившись и безмятежно ухмыляться - полковник перенес фокус негодования на Ильина. - Иван Федорович! Мало того, что этот щёголь издевается, так ещё и гримасничает!...

- Подожди, Алексей Тихонович. Подожди. - Ильин, не привыкший рубить если уж не сплеча, то безоглядно, внимательно посмотрел на Чемезова. Немигающие, холодные глаза поймали взгляд майора да так и приковали к себе. - Можешь обосновать?

Невольно перебегая от одного лица к другому, Фурманов внезапно со звенящей в сознании трезвостью разглядел, как сильно минувшие дни изменили ставших и бывших близкими людей. Вопреки предрассудкам, ни малейшего следа холености мирного времени не осталось - все сошло словно багровая листва в ноябре. Да и был ли это лоск? Так - видимость, причуда затишья, распустившая слегка военных людей. А теперь только один стальной сердечник и остался. Ильин, Лазарев, Чемезов, другие офицеры - совершенно одинаковые обветренные лица. Такие же, как и у всех бойцов - ничья совесть не заподозрит, не даст повода упрекнуть. Черные тени вперемешку с морщинами, запавшие и красные глаза. Глаза уставшие, но при этом невероятно чистые, ясные. Словно чья-то невидимая рука смахнула пелену, обнажив то самое зеркало души. Чья-то рука? Нет, не чья-то, а их, из собственная.

И, вот так, глядя на боевых товарищей, Юрий понял - никто не станет шутить подобным. Это словно открытая книга читалось в той самой сверкающей душевной глади. Значит, Роберт что-то придумал. Что-то дельное. А Ильин, не раз доказавший невероятную проницательность и аналитический талант, моментально все понял. И теперь не столько требует отчета за слова, сколько ищет подтверждения имеющимся догадкам.

- Безусловно. Можно и подробно, - легко пожав плечами, Чемезов склонился над картой, кивком пригласив офицеров.

- Смотрите - отточенное острие карандаша скользнуло поочередно вдоль железнодорожных веток. - Вот три пригодные для нас пути. Первый - самый загруженный - выходит на Итаку и через Октябрьский на Томск. Второй и третий по относительно незаселенной местности на Красный Яр и Самусь.

- Познавательно, майор, - снисходительно фыркнул Лазарев. - И как мы сами не заметили.

Чемезов в ответ лишь стрельнул насмешливым взглядом и продолжил как ни в чем не бывало:

- Как может видеть высокое начальство, наиболее предпочтительно для прохода использовать первый путь.

- Справедливо, - спокойно прокомментировал Ильин. - Гадать где лучше-хуже без толку, а уж если наглеть - так по самой оживленной трассе.

- Да, именно. В особенности для нашей авантюры.

- А при чем здесь гроб? - Решил ненавязчиво поинтересоваться Юрий. - Или это для красного словца было?

- Верно, - поддержал Лазарев. - К чему вообще вся эта круговерть с поездами? Только все взвесили, подсчитали - и тут снова-здорово.

- Гроб здесь очень даже причем. Покойником и раньше не ошарашить было, а уж сейчас... Время тяжелое - стреляют, жгут, грабят. Холод и голод опять же. Зато внимание отвлекает стопроцентно. Кто в здравом уме - а уж тем более европеец - станет подозревать сопровождающих покойника?

- Ты смотри, какой знаток психологии... - усмехнулся Ильин. - Прятать не просто на видном месте, а прямо под нос подсовывать... И что, думаешь - пройдет? Хм! Они же пуганные, худо-бедно соображают. Проверят за милую душу, не побрезгуют.

- В том-то и дело! - ничуть не смутившись поддержал Роберт. Разве что по колену не стал хлопать от переизбытка чувств.

- Да что ж здесь радостного? - непонимающей усмехнулся Юрий. - Что они увидят? Цинки, взрывчатку и склад оружия?

- Почему это? Не-е-ет. - Чемезов слегка покачал головой. - Увидят они как раз натурального покойника.

- Ты... Ты того... - даже не нашел, что возразить Ильин. Сказал, да так и замолк.

- Роберт, ты вообще о чём сейчас? - робко воззвал к здравому смыслу Фурманов.

- Точно - отморозился, - хмыкнув, резюмировал Лазарев.

- Никакого у вас стратегического видения, товарищи офицеры... - Чемезов не без удовольствия окинул взглядом лица товарищей. - Это же я фигурально выразился.

- Ты сначала научись внятно изъясняться, мысль по-человечески выражать, а уж потом речи толкай, оратор... - вновь не упустил повода подтрунить над коллегой полковник.

- Ещё раз объясняю - по пунктам. Берем добровольца со здоровьем и нервами покрепче. Укол нашим транквилизатором, да можно и два для верности. После готового к употреблению в качестве муляжа укладываем в деревянный макинтош. А под двойным дном организуем склад.

- Много же ты там организуешь! - для разнообразия реплику, более свойственную Лазареву, выдал Юрий. - Танки собрался прятать? Ради чего риск? Ради призрачного шанса и надежда на наглость?

- Нет, здесь как раз не на авось. - Роберт вновь коротко качнул головой и склонился над картой. - Одно другого не исключает, так что здесь как раз тонкий расчет. Смотрите... Учитывая нашу и скорость противника встретимся мы при переходе на дуге Сор-Крутоярск-Батурино. И я предлагаю совместить проход двумя путями, замаскировав один другим...

Полковники предпочли пока воздержаться от комментариев - и Роберт спокойно продолжил.

- Вот где-то здесь, на изгибе - ноготь майора чиркнул по дуге железнодорожного полотна. - можно, прикрываясь поездом, пустить в прорыв снегоходы. А, с другой стороны, группа в поезде избавится от излишне рьяной проверки. Что до танков - да, много не спрятать. Только две группы все-таки лучше, чем одна. Для взрывчатки места хватит, а оружие... Если нужно - всегда в городе отыскать можно. Или, на крайний случай, у тех же немцев арендовать. Так сказать взять на прокат. Все лучше, чем поставить на единственный шанс...

- Да... Это ты, конечно... Да... Авантюра... - протянул задумчиво Ильин. Резкие линии морщин легли на лоб, опоясали прищуренные глаза. Автоматически постукивая по карте костяшками, полковник какое-то время молча переминался на месте. Затем принялся, заложив руки за спину, расхаживать вокруг стола. Остальные не спешили прерывать размышления командира - благо и самим доставало пищи для размышлений.

Так сам Юрий отнесся к предложению довольно благосклонно. Не первый год работая в команде Геверциони, он невольно привык к рискованным, смелым ходам. Только вот теперь приходится учитывать многократно возросшую цену ошибки: локальные операции спецслужб - одно, а нынешняя - совершенно иное. Да и, что говорить, поспешность не на пользу делу. Поддаться общему настроению, порыву легче легкого, а потом придется расплачиваться по самой высокой цене...

- Да-а... - между тем в третий раз протянул Ильин, нарушив паузу. - Значит так. Предложение майора считаю дельным, проведение операции разрешаю...

Заметив откровенно негодующий взгляд Лазарева, полковник продолжил, чуть дернув щекой:

- Что ты, Алексей Тихонович, смотришь волком? Думаешь, не понимаю? Нет, как раз понимаю... Всё понимаю.

- Риск ведь какой! - тут же взвинтился Лазарев. - Это же ведь чистое безумие! На блюдечке, по своей воле прямо в руки к противнику! Да мало того, что пропадут - ещё и все планы раскроют! Эх...

Расстроившись окончательно, полковник не стал договаривать - только обреченно махнул рукой. Отвернувшись от стола, тяжело опустился на стул, демонстративно сосредоточившись на изучении одного из темных углов.

- Выговорился, Алексей Тихонович? - спокойно уточнил Ильин. Вопрос был риторическим, потому командир продолжил, даже не думая ждать ответа. - Так вот, что я тебе отвечу... Плохо будет всегда, как ни прикидывай. Так и эдак можно ошибиться, а уж в нашем положении легко и на ровном месте лоб раскроить. Что до секретности... Шила в мешке не утаишь. Прорыв все равно засекут и те, кто нужно, концы с концами увяжут, будь спокоен. Мы же не на внезапность рассчитываем, а на умение. Даже на везение, если хочешь.

Заметив неодобрение во вскользь брошенном взгляде товарища, Ильин твердо продолжил гнуть линию: Да, да, Алексей Тихонович. Именно на удачу. Тебе ли не знать, что не все от нас зависит? В ином деле хоть взвод, хоть полк - все едино. Лягут карты - получится, а нет - не переборешь судьбу.

- На удачу рассчитывать все равно, что в петлю лезть... Удача - ненаучный термин, - огрызнулся Лазарев. - Повезет - не повезет. Здесь не карты, не бирюльки! Случайность всегда неявная закономерность. А на войне главный залог этой закономерности - расчет и умение!

- Да было б так все просто... - грустно усмехнулся Ильин. - Нет, дружище... Ты хотя бы нас самих возьми. Разве от нашего умения, от тонкого расчета зависело, что не угодили в бойню там, на орбите? А Ирвин? Не случилось бы век назад трагедии с метеоритом - где бы он был сейчас? Это для нас североамериканцы стали братьями по несчастью и дружественным народом. А ведь могли иначе после победы непременно бы перегрызлись вновь - к том ведь и шло. И был бы сейчас не майор Ирвин ВКФ СССР, а Ричард Ирвин, пилот каких-нибудь военно-космических сил САСШ, против нас воюющий вместо немцев. Скажешь нет? Чья здесь заслуга, чей расчет?

- Положим, не от нас все зависит, факт, - ответил Лазарев всё так же непримиримо. - Никто наперед не знает - здесь или там болванка ляжет, тот или иной под шальную пулю угодит. Только ведь и мы не телки на поводке: куда узда потянет, туда и бредем. С судьбой спорить глупо. Но в том, что мы здесь и сейчас, гораздо большая заслуга принадлежит людям - многим, да что там - всем, кто дошёл и не дошел. Тем, кто из сложившейся ситуации использовал максимум...

- Согласен, - кивнул Ильин. - Только вот мы сами ничем не лучше и не героичнее тех ребят, что сгорели, у кого просто не оказалось шанса себя проявить. Ни одного, ни единого. Что же они из-за этого хуже? Потому и считаю нужным отправить две группы. Мало ли, что случится? Вдруг снегоходы угодят в капкан? Да и чтобы за такой короткий срок в незнакомом, оккупированном городе провести мощную диверсионную операцию - причем провести эффективно - нужно уметь удачу поймать. И, пока она к нам благосклонна, я хочу попытаться.

- Чёрт с тобой, Иван Федорович... - Лазарев порывисто поднялся на ноги, с досадой махнул рукой. - Не убедил, но спорить больше не стану. Не согласен я и все. Но дело, ты прав, нужно делать. Вот уже пятнадцать минут говорим, а стоило ли так много? Ведь все на вес золота. Так что не буду спорить и саботировать - везде помогу, пусть даже не согласен.

- Хорошо, - благодарно кивнул Ильин. - В таком случае, Юрий, Роберт, удачи вам. Собирайте людей, готовьтесь и выступайте... - Взглянув на часы, полковник миг помолчал и добавил. - Время встречи через десять часов, пятьдесят три минуты, Томск...

... Не теряя даром драгоценных минут, разведчики бегом покинули штабную палатку. На этот раз без долгих разговоров - ограничились тридцатью добровольцами. Собираться и вовсе не потребовалось: необходимое в полном порядке у каждого бойца под рукой. Лишние полчаса пришлось потратить на проверку снегоходов - было бы крайне обидно, если бы машины подвели в самый ответственный момент. Да и просто остановиться в заснеженном лесу приятного малою. Параллельно с профилактическими работами местные умельцы-инженеры наскоро соорудили из свежих досок вполне приличный гроб. По меркам рискнувшего дважды добровольца. Если бы никто не вызвался, Чемезов готов был сам плюнуть на должность - только бы не сорвать операцию. Но обошлось. Получившееся в результате изысканий произведение столярного искусства начинили взрывчаткой без запаха, установили второе дно. После пришла очередь отделочных работ: изнутри наскоро задрапировали белым полотном парашютного купола, а снаружи - тщательно натерли обрезком колбасы. Под конец Фурманов с четверкой переоделись в гражданскую одежду. Юрий было уже полагал, что придется срезать погоны и нашивки с курток, но обошлось - запасливые интенданты ещё с Алатыря чего только не припасли.

Единственной слабостью оставалась координация действий. Поезда, наверное, ходят хоть и нередко, но все же далеко до порядка мирного времени. Задержки, проверки, те же беженцы. Да и стихия не способствует. Кто сейчас станет следить за путями, дежурить в диспетчерских и на станциях? Ориентируясь на обозначенное Ильиным время, определили допустимый зазор в полчаса: если первая группа Фурманова не успеет сесть на поезд или опоздает на поворот к Бору, Чемезов со второй организуют шум и пойдут на прорыв. Второй шанс встретиться - на окраине, в начале Кутузовского тракта. Там ещё один зазор через шесть часов. После - каждый за себя.

Наскоро оговорив детали, Юрий и Роберт дали команду бойцам рассаживаться. С шутками на снегоход торжественно водрузили и одетого в "деревянный костюм". Фурманов тогда, глядя на общее настроение, отметил про себя правоту командира: удача действительно сопутствует бригаде. Да и люди постепенно отошли, оттаяли. Первые пару дней вроде бы все казалось нормальным, но после... То ли адреналин исчез, то ли трезвость сознания вернулась, но уже на третьи сутки в души вползла апатия. Пуская легкая, неосознанная - она таилась в глубине. Сказывалась неизвестность, почти полная изолированность от мира. Но все-таки бригада держалась. Не смотря даже на поступившие вести о вражеской интервенции и фантастические заявления про пришельцев.

Переломило силу духа уже второе по счету падение. Там, в слепой снежной пустыне Таймыра, среди ревущих буранов и непроглядной свинцовой плоти облаков, обессилевшие люди отдавали последние силы, пробираясь все дальше на север. Никто не знал наверняка - что ждет впереди. Но отступать было некуда, да и невозможно. Чудо - да нет, не чудо, - подвиг людей, что дошли. И не просто дошли - не запаниковали, не бросили раненных и обессилевших, не забыли о деле.

Именно когда обмороженные десантники перешагнули ворота секретной базы и наступил пик кризиса. Отступление, отсутствие четкой цели, потеря командиров... Пускай погиб лишь Кузнецов, но и Геверциони тогда мало чем отличался от мертвого. Наверное нечто подобное произошло с войсками Наполеона в долгожданной, желанной Москве...

Но постепенно ситуация вновь изменилась - после объявления предстоящего похода мораль, дух возвращались. И чем дальше, тем сильней: что ни говори, а делать дело - не просто делать - наступать на противника несомненно лучше, чем опасливо таиться у себя же дома или, забившись в тихий угол, уповать на провидение. Вот сейчас, кажется, успехи - как свои, так и обретенные благодаря везению - залечили души бойцов. Можно без преувеличения сказать, что 137-я гвардейская вновь так же сильна, как и прежде. Нет - гораздо сильнее. Пройденный путь не остался незамеченным. Из таких перипетий либо выходят закаленными, либо не выходят вовсе.

И вот теперь, когда Чемезов высадил попутчиков в паре километров от станции и, совершенно безалаберно махнув на прощание, скрылся за деревьями, Юрий не чувствовал даже малейшего сомнения в успехе. Внутри созрела непоколебимая уверенность - как в себе, так и в боевых товарищах. Даже злосчастная авантюра за авторством Роберта теперь вовсе не казалась безумной. Единственное волнение - из-за ответственности. Слишком непривычная ноша. Но воспоминания помогли отвлечься.

- Стой, привал, - скомандовал Фурманов, когда до станции осталось не более пары сотен метров. Как раз на краю заснеженной чащи. Впереди лишь редкий, невысокий кустарник, а все больше - укрытое снежным покровом поле.

- Ну, пришли... Райлян, занимай боевой пост... - с определенной долей неловкости продолжил полковник. Деревянный одноместный ящик лежал припорошенный снегом словно ледокол в ледяном плену.

- Так точно, товарищ командир, - совершенно искренне усмехнулся в ответ сержант. Белозубая, совершенно гагаринская улыбка не давала и малейшего шанса заподозрить бойца в недовольстве или малодушии. Будто бы не сомнительная - и смертельно опасная к тому же - авантюра ему предстоит, а нечто вроде аттракциона. Извращенное, но развлечение.

Словно подслушав мысли Фурманова, сержант по-прежнему бодро продолжил:

- Не волнуйтесь, товарищ полковник, не подведу. Я же понимаю, что дело серьезное - не игрушки. Только ведь и не посмеяться грех. В таком-то положении. На серьезную голову можно ведь и того... - Райлян многозначительно покрутил пальцем у виска, закончив, впрочем, вполне нейтрально. - ... расстроиться до невозможности.

Посмеялись немудреной шутке. Юрий заодно избавился от камня на сердце. "Не должен подвести. Этот выдержит, вытерпит..." - промелькнуло в сознании, - "Должен. И мы тоже..."

Говорить ничего подобного Фурманов, конечно, не стал, заметив:

- Ну раз такое боевое настроение - нечего время терять...

Сержант согласно кивнул и резво сбросил верхнюю одежду, оставшись в довольно приличном, но без изысков пепельно-сером костюме. Правда без галстука - но ещё у переправы Юрий решил не перебарщивать со стереотипами. Не в каждой ведь деревне или поселке будут столь кропотливы. А уж для легенды о беженцах и вовсе...

Отсутствие некоторых деталей и нарочитая "затертость", бедность наряда компенсировались вторым теплым комплектом. Сержант не сильно походил на луковицу. Но если приглядеться - можно было заметить несоответствие изможденного, обветренного лица с некоторой пышностью фигуры. Ничего... Если повезет - приглядываться не будут. Да и кому это надо? Уж если будут смотреть - так с собаками. А им внешний вид вообще безразличен.

Зато теперь Райлян должен относительно безболезненно продержаться несколько часов в закрытом гробу и на холоде. Транквилизатор хоть и замедлит обмен веществ, но будет мало толку, если по приезде вместо ложного покойника будет уже настоящий...

Без колебаний улегшись на дно, сержант вновь усмехнулся - и даже подмигнул товарищам:

- В добрый путь! Давайте уже, чего тянуть?

Фурманов, как наиболее опытный, сноровисто взломал ампулу, наполнил шприц. Укол боец перенес стойко, хотя инъекция не из приятных - это Юрий знал наверняка: и у других видел все больше, и сам пару раз испытал - после ранений. Жжение, боль, судороги - целый комплект малоприятных последствий при гарантированном результате. А Райлян почти не реагирует - лишь изменился в лице: побелел разом, проступил пот. Зато улыбка по прежнему на месте, словно приклеенная. И это несмотря на ударную полуторную дозу.

Внутренне восхищаясь волей бойца, Фурманов для разрядки произнес:

- Успокойся всё нормально... И не улыбайся так. А то подведешь под монастырь группу. Решат проверит, а там покойничек с улыбкой до ушей. И полетит наша легенда к чёртовой бабушке...

Юрий даже не знал, услышал ли, понял ли сержант слова - уже через десяток секунд препарат начал активно действовать, превращая человека в декорацию. Когда мышцы невольно расслабились, улыбка сошла сама собой. Но, как показалось, Веткин все же ответил озорно блеснувшими смешинками в глубине глаз.

Слабый пульс есть, дыхание ровное и редкое - все как должно быть. Удовлетворившись осмотром, Фурманов собственноручно взгромоздил крышку на место. Поднявшись, небрежными взмахами стряхнул снег, привстал на носки - затекшие от сидения ноги на морозе быстро одеревенели.

- Ну, что, товарищи? - разряжая вновь возникшую неловкость, Юрий подмигнул бойцам. - Давайте-ка дружно взялись...

И первым подал пример, пристроившись к левому переднему углу. Остальные не заставили долго ждать - деловито, не без отстраненности, заняли места.

- Раз-два, взяли!... - хыкнув, диверсанты вырвали из снега тяжелый ящик, рывком притянули к груди. Затем аккуратно перекинули на плечи. - Отлично... А теперь вперед...

Маленький отряд секунду промедлил, а после слаженно - в ногу, - двинулся к станции. Идти тяжело: снег то по щиколотку, то по пояс, провалы и неровности, камни и скрытый под белым полотном поваленный лес. Пару раз чуть не упали. Даже Фурманов не минул невольной попытки сверзиться. Но обошлось.

По пути Юрий не поленился ещё раз напомнить:

- Обращаться друг к другу по имени, а ещё луче - по отчеству. Ходить небрежно, вразвалку. Приветствуется стремление сутулиться, горбиться. Да хоть в носу ковыряйтесь! Главное - не выделяться. С местным говором не увлекайтесь - все равно не знаете. Словечки и обороты до поры отставить - вот оботремся, тогда пожалуйста. А пока не умничать и слушать. Лучше вообще молчать. Благо, мы как-никак в трауре. Так что на постные рожи внимания не обратят. Поняли, орлы?

Орлы согласно кивнули.

- Отлично, - одобрил полковник. - И самое главное: в любом случае не бояться. На каверзные вопросы отвечать каверзными ответами. На провокации не поддаваться - старайтесь косить под дурачка. И вообще - лучшее средство при проверке - контратака. Заготовьте заранее реплики на всякий случай. Как говорится, лучшая импровизация - подготовленная импровизация...

Диверсанты иногда похохатывали, иногда - одобрительно поддакивали командиру. Нехитрым образом Фурманов старался растормошить подчиненных, подготовить к новой роли. Да и, честно признаваясь, себя тоже. В конце концов десантники-диверсанты не обязаны быть актерами самодеятельности - у них профиль другой. Это Юрию, как опытному контрразведчику удобно мерить разные маски. Минута-другая и новая роль готова. А вот как с остальными? Справятся ли? Тут ведь не в желании, не в силе воли дело. Смелость хоть и берет города, но ключи к воротам часто подбирает ловкость и хитрость. Умение нужно, привычка. Это только на словах просто прикинуться хоть городским, хоть колхозником, а то и академиком каких-нибудь трансцендентно-рекурсионных наук. Это каждый может. На деле - весьма сомнительно. Плохого актера сразу видно. И ещё хорошо актеру - свистки и смешки на сцене можно перетерпеть. С кем не бывает? Сейчас же на ошибку нет права. И ещё не менее важно, чтобы не было страха за провал. Когда знаешь: "Некуда отступать!" - то каждый шаг как по лезвию. И сердце грохочет, и руки трясутся, и вздох в горле комом.

- Ну так и не робейте, братцы! - продолжил раскрепощать людей Фурманов. - Доедем с ветерком, не переживайте. У себя дома в конце концов! Что нам сделается? Тут и стены, и каждый куст с пригорком в помощь.

Так добрались до одиноко стоящей у путей платформы. Как и ожидалось - ни одного человека. Опасения были напрасны, но с другой стороны - береженого... Бетонная громада сиротливо возвышалась над безмолвными ледяными просторами. Картину запустения нарушали разве что таблички с названием, приваренные к редкому парапету и проблескивающие сквозь снег отполированные полоски рельс.

- Ну, теперь ждем... - резюмировал Юрий. Гроб опускать не стали - чтобы лишний раз не замораживать сержанта. Кто знает, сколько придется ждать? По-хорошему, не более часа, но кто знает...

Однако ждать не пришлось вовсе: сквозь черноту поздней ночи пробился у самого горизонта всполох яркого света. Отвыкшие глаза тут же ослепли - мир вокруг разом исчез, со всех сторон навалилась густая тьма. Все сжалось до узкого луча света, завывания ветра и холода. Постепенно и ветер смолк - сдался под напором стального лязга, а свет разросся, усилился. Уже можно стало различить отдельные фары на голове состава. Дребезжа и громыхая, поезд неуклонно приближался.

"Только бы остановился..." - подумалось Фурманову. - "Только бы..."

Удача пока не спешила отворачивать благосклонного взора от десантников - и машинист, дав несколько отрывистых резких сигналов, начал торможение. Может быть остановка оказалась плановой - все-таки несколько селений неподалеку имелось. Но это, кончено, вряд ли. Скорее всего просто человек посочувствовал стоящим на промозглом ледяном ветру, обремененным горькой ношей. На всякий случай Юрий поднял свободную руку, поддавшись секундному порыву. То ли обозначая себя, то ли демонстрируя безопасность намерений, то ли просто приветствуя и благодаря неизвестного труженика железной артерии...

Поскрипывая колодками, поезд постепенно сбавил ход. Плавно качнувшись, наконец вовсе замер у платформы.

Дверь ближайшего к десантникам облепленного снегом, затертого временем вагона распахнулась. Держась левой рукой за поручень, а правой прикрывая лицо, наружу высунулся проводник. Недовольно прикрикнул:

- Эй, там! Давайте живо! Здесь нет остановки...

Не имея возможности переглянуться, Юрий тихо скомандовал:

- Ребята, пошли...

И только когда за спиной гулко стукнула закрытая дверь, а в лицо дохнуло теплым, сухим воздухом, Фурманов наконец перевел дух. Первый ход сделан.

Глава N13 - Кузнецов, Камерун. 09.00, 18 ноября 2046 г.

Еще раз уже нейтральным, беспристрастным - насколько возможно - взглядом окинув квартиру, Кузнецов на миг смежил веки. Когда зрение перестало мешать, адмирал вновь уже по свежим следам памяти мысленно восстановил интерьер. Вначале общие линии грубыми штрихами - это далось легко. Получилось нечто вроде чернового наброска: размытый, блеклый. Дальше образ понемногу наполнился краскам, что уже потребовало некоторых усилий. Но удалось сравнительно легко. Последним и самым кропотливым стал последний этап. С ювелирной точностью Кузнецов шаг за шагом собирал мозаику, добавляя мельчайшие детали. Задача непростая, особенно для незнакомого помещения. Да и с непривычки тяжело - в особенности, если учесть, что адмирал вовсе не разведчик. Последнему мощная тренированная память жизненно необходима, а вот у начальника на случай нужды целый штат секретарей...

Размышляя в подобном ключе, Кузнецов невольно вернулся к последним часам "Неподдающегося". Картина квартиры с таким усердием выстроенная, померкла. Из черноты вдруг разом проступили невероятно яркие - словно живые - лица товарищей. И конечно, Ирвин...

И сразу же следом пришла горечь, подступила к сердцу боль. Слишком долго удавалось убегать, слишком долго Александр - сам того не понимая - за бесконечностью ежедневных проблем прятался от необходимости встретиться лицом к лицу с памятью. И вот теперь свидание произошло - болезненно, резко, как всегда и бывает с усердно откладываемыми "на потом" проблемами. Судьба изо дня в день терпит отговорки, соглашается с просьбой "Пожалуйста! Только не сейчас!..." Отказывает лишь однажды, но и этого довольно...

Открыв наконец глаза, адмирал тяжело вздохнул. Нахлынувшие впечатления настолько сильны, что продолжают бередить сознание даже на дневном свету. На "автопилоте" Кузнецов медленно направился обратно в комнату. Движения сделались неповоротливы, спина невольно ссутулилась, а от былой свежести, ощущения легкости в теле нет и следа. Сердце и душа сейчас далеко - в безнадежно ушедшем прошлом. Боль от которого лишь сейчас наконец достигла цели.

Продолжая видеть перед глазами лица товарищей, Александр дошел наконец по казавшемуся бесконечным коридору. И, медленно распахнув дверь, застыл в изумлении. Внутри оказался незнакомец. За столом сидел и улыбался ещё один смутно знакомый из прошлого.

От удивления Кузнецов даже не сразу сообразил: видится ли ему все или происходит на самом деле. Впрочем, встряхнувшись, адмирал понял, что все-таки взаправду. Слишком яркий образ, абсолютно настоящий. Ну а то, что из прошлого, так может быть просто похож. Или даже не похож. Просто сознание, переполненное болезненными воспоминаниями, решило сыграть недобрую шутку. В противном случае следует считать себя вовсе тронувшимся рассудком. Но это уже перебор. С запозданием Александр напрягся, приготовившись к худшему - сработали притупившиеся рефлексы.

Грезы моментально рассеялись: тренированный организм привычно отмел лишнее, предоставив чистому разуму простор для действий. Да и хорошим был бы Кузнецов адмиралом, если бы не умел в нужный момент сосредотачиваться!

Однако странный незнакомец даже при внимательном втором взгляде не производит опасного впечатления. Вернее, конечно производит - что естественно для вооруженного, сумевшего незаметно пробраться в дом несмотря на немалый опыт Кузнецова, а в итоге ещё и весьма нахально рассевшегося на виду хозяина. Только эта опасность потенциальная - само собой разумеющееся отражение объективной реальности. А вот агрессии, злых намерений нет. Лицо и - главное! - глаза спокойные, даже дружелюбные. "Да и лицо... - с недоумением отметил Александр - Вроде бы действительно знакомое..."

Незнакомец между тем продолжал спокойно сидеть, сохраняя на лице ироническую ухмылку. И все так же молча. Всем видом словно подталкивая, намекая на необходимость Кузнецову самому вспомнить. Так в звенящей тишине прошло несколько напряженных секунд. Пока наконец...

- Гуревич, ты?!... - наконец воскликнул адмирал. Воскликнул, однако, с оглядкой - чтобы не побеспокоить сон Алисы. - Но как?!... Откуда здесь?!...

- Точно так, товарищ адмирал, - Рустам решительно поднялся. Вмиг вся расслабленность и наигранное нахальство слетели прочь, словно отжившая шелуха. - Майор Гуревич в ваше распоряжение прибыл!

И в доказательство через секунду перед Кузнецовым навытяжку стоит кадровый офицер: руки по швам, грудь вперед - и только улыбка нарушает всю строгость картинки. Впрочем, именно эта улыбка и есть настоящее выражение, своеобразный шик, которого Гуревич не привык скрывать от любого начальства. Да и повод сейчас все-таки радостный, чем печальный. Так что и адмирал не стал сдерживать эмоций.

- Садись, Рустам, - легко ответил Кузнецов. - Какой я теперь адмирал? Был, да вышел весь. Так - одна память...Да ещё погоны... И распоряжения моего никакого нет.

- Зря вы так, Александр Игоревич, - майор не стал манерничать и непринужденно опустился обратно на стул. Кузнецов тихо обошел кровать, стол, сел напротив. - Не наговаривайте. Мы живы, и бригада наша, дай бог... Так что повоюем!

- Жива?! - Кузнецов с жадностью так и впился глазами в лицо майора. Сильнее, чем иной умирающий от жажды в пиалу со спасительной влагой. - Живы?! Говори, что и как?!

- Да вы не волнуйтесь, товарищ адмирал, все живы - здоровы, - заверил Гуревич. Впрочем, мучить попусту не стал и сразу же продолжил. - Сели неплохо. Даже хорошо, чего греха таить? При посадке отделались парой раненных, а это - вы и сами понимаете - в условиях экстренного десантирования в неизвестной местности все равно, что миллион выиграть в лотерею. Если не больше.

Кузнецов машинально кивнул, подивившись везению. Уж кому как не адмиралу приходится знать всю печальную статистику несчастных случаев. Космос - дело тонкое, тут даже малейшая неточность, банальное невезение могут сыграть роковую роль. А Гуревич между тем продолжил:

- Вас, между прочим тогда-то как раз и ранило. Несильно, но головой приложились. Так что на собрании офицеров командовать поставили ГБшника - Геверциони.

- Георгия? - переспросил Кузнецов. Не то, чтобы адмирал не одобрял выбор - как ни крути, а в той ситуации Геверциони старший по званию. Причем, если в общевойсковых - вообще генерал-полковник. Только, конечно, бригадой, людьми неплохо бы руководить умеючи. Жаль, что Рома Грач погиб... Глупо получилось: первый помощник, десантник, а погиб от шальной шрапнели в космосе...

Видно, Александр непроизвольно высказал последнюю мысль вслух, потому что Гуревич в продолжении разговора начал неожиданно возражать.

- Не переживайте, Александр Игоревич - Геверциони справился. Романа Николаевича, конечно, жаль. Только и приблудный чекист себя неплохо проявил. Так что не волнуйтесь: бригада в добрые руки попала.

- Так ты и не тяни, не тяни, майор! - поторопил Кузнецов - И брось все эти "товарищ адмирал", "Александр Игоревич". Мы сейчас не на плацу, да и вообще - в нашем положении глупо манерничать.

- Ох, смотрите! - легко усмехнулся Гуревич. - Отвыкну, а потом снова привыкать придется...

- Остёр ты на язык, майор! - с одобрением хмыкнул адмирал. - Черт с тобой: зови хоть чучелом, только в куст терновый не бросай. В смысле к делу переходи, чего тянешь?!

- Слушаюсь! Только рассказа особо интересного не получится... После приземления всё по Киплингу: марш, марш, марш и отдыха нет. Разве что вместо пыли и песка снег. Первым делом Геверциони постращал, что пожалеем о выборе. И тут же на деле доказал, что вовсе не хватил лишку с обещанием - дал несколько часов на сборы, после чего немилосердно погнал бригаду на запад...

- На его месте всякий бы погнал, - пожав плечами, спокойно ответил Кузнецов. - Не дожидаться же, пока обнаружат и разбомбят. А даже если и не обнаружат - пускай вокруг снег, метели, бураны - это не навсегда.

- Так разве я спорю? Только все же странно, что тыловик сумел сориентироваться так быстро.

- А у него что, по-твоему, мозгов нет? - хохотнул адмирал. - Не-ет, брат. В ГБ не дураки сидят - понимают что к чему.

- Только на деле нечасто увидишь... - неопределенно возразил Гуревич. - Впрочем, о переходе... На месте остались только тяжелые, которых не то что переносить - трогать и то нежелательно. Всего набралось человек двадцать, включая вас и медиков.

Пока бригада шла, нас Геверциони отправил вперед - за трофеями. В смысле - за транспортом и медикаментами. Ну мы и двинули на лыжах к ближайшему складу...

- Мародеры... - усмехнулся Кузнецов. - Ну и как сходили? Успешно?

- Обижаете! В лучшем виде! - искренне вознегодовал Гуревич. Но почти сразу же вместо наигранного недовольства на лице возникло выражение искренней печали -Только, конечно, все-таки не успели... Самую малость... Еще бы минут десять. Да что там! И пяти бы хватило... А, что говорить!...

- Накрыло?

- Так точно, товарищ адмирал... - кивнул Рустам. - Причем уж очень жёстко... И точно. От места посадки ничего почти не осталось, подчистую огнем слизало - только камни потрескавшиеся да почерневшие титановые остовы.

- Значит, успели все-таки... Иначе мы бы не разговаривали. - возразил Кузнецов. После чего, горько усмехаясь, добавил. - Или, во всяком случае, - не здесь. Ясно, впрочем... Ну а дальше как?

- Дальше? Дальше просто, - Гуревич хотя и оставаясь по-прежнему несколько угнетенным, не отказался от возможности переменить тему. - Пока оставался резерв топлива - двигались с раненными на двух оставшихся грузовиках. Дальше пришлось бросить и идти пешком.

- А что, негде взять было?

- Так в том и проблема, - разочаровано покачал головой майор. - Вместе с местом посадки "отутюжили" огнем и склад. Геверциони предположил, что профилактика, а сама бригада не обнаружена. Но, видя подобную решительность - и точность! - противника, решил продолжать марш скрытно. А где уж тут о скрытности говорить, если многтонные железные монстры по лесу рычать станут? Да и в сложившейся спешке уже не до грузовиков оказалось. Да и помяло транспорты сильно - на последнем вздохе держались. Потому и бросили.

- И куда двинулись? К Норильску своим ходом? - Кузнецов подозрительно глянул на Рустама.

- Ну-у... К Норильску или ещё куда - не знаю... Мое дело маленькое, - Гуревич наконец выдавил пусть и слегка наигранную, но все-таки улыбку. - Но только не пешком. С комфортом решили добираться - по воздуху. Местный летёха рассказал, что вроде как на местном машиностроительном стоят три или четыре транспортника. Ну так Ильин за идею и схватился.

- Ильин? - в очередной раз удивился адмирал. - А что Геверциони? Или я что-то путаю?

- Никак нет, Александр Игоревич, - мотнул головой майор. - Геверциони тоже одобрил - да и куда деваться-то? Но после марша нашего чекиста немного... умотало. Так что на время пришлось подменять.

- Надо же... - усмехнулся Кузнецов. - И у "железного" горца, выходит, есть слабости...

- Есть они, может и есть... Только вот хватка церберская. Я, во всяком случае от генерала подобной не ожидал...

- Что, решил пощупать? - понимающе усмехнулся адмирал.

- Вроде того... - не стал запираться Гуревич. К произошедшему он относился легко и потому стесняться находил совершенно излишним. - Исключительно по причине профессионального любопытства...

- Ну и как? Узнал?

- Так точно. Вроде со стороны - безобидней котенка. Да и сам видел, что ещё пару часов назад не то что шагу, пальцем не пошевелит... А вот уел ведь. Словно пацана.

- Ну, я гляжу - ты не очень-то огорчен. Спелись, видно с новым начальником.

- Не то чтобы... - неопределенно пожал плечами майор. А после решил добавить. - Впрочем, не скрою: работает Геверциони лихо. Да и себя не жалеет. Других вот жалеет - есть такой грешок. А себя - нет.

- Как ты, однако, сурово...

- Да не в суровости дело, а в принципе... Впрочем, я не в обиде... - на пару секунд прервавшись, Гуревич задумался. Кузнецов не торопил, позволяя майор примириться с воспоминаниями, подобрать слова. - Ну и в процессе созрело решение: бригада идет спокойно к транспортам, а я со взводом добровольцев - в Сургут, внимание отвлечь...

- Добровольцев?... Ох и темнишь, майор, - Кузнецов с явным недоверием окинул собеседника взглядом, неодобрительно покачал головой. Наметанный глаз командира моментально уловил произошедшие в лице Гуревича перемены. Пускай лишь на долю секунды - десантник моментально справился с эмоциями, - но и этого хватило. - Нет, не отвлекать ты пошёл, а умирать...

Гуревич в ответ через силу усмехнулся. Избегая внимания адмирала, отвернулся в сторону. И внезапно спокойным, даже чуть ироничным тоном ответил:

- Помниться кто-то поступил так же... - и, резко повернувшись, докончил в лицо. - Тогда, на "Неподдающемся".

Встретившись наконец взглядами, двое офицеров поняли друг друга без слов. Гуревич разглядел, что нет ни осуждения, ни издевки в словах Кузнецова - тот как раз все понимает. Может быть даже и лучше самого разведчика.

Александр же с внезапной ясностью ощутил, насколько похожи судьбы двух случайно встретившихся в пожарище войны людей. "Впрочем, случайность ли? - тут же прервал себя Кузнецов. И с непоколебимой твердостью ответил - Нет, не случайность, не слепой жребий!". Не бывает в жизни таких случайностей, потому что зовутся иначе. И самое честное имя - долг. Да как угодно: судьба, предназначение. Но суть одна.

Если идешь вперед по дороге к цели, не удивляйся встретить на пути таких же, как сам. Гора с горой не сходятся, но человек с человеком. Так и Александр с Рустамом. По отдельности, но вместе оба прошли схожие испытания, пережили и выстояли. И в этом тоже нет случайности. И нет разницы, кто выше по званию, кто храбрей, честней или самоотверженней. Сейчас они вместе.

Неожиданно в душе вздохнуло, затрепетало пламя. Жар, казавшийся навсегда потерянным, вновь зародился. Еще робкий, неверный, но вновь живой. Наконец, спустя многие дни вместо эгоистичной, презренной жалости в сердце вернулась жажда дела. Память отпустила: исчезли сдавливающие горло жесткие пальцы и грудь наполнилась чистым, пьянящим воздухом.

Всего одного взгляда хватило Кузнецову. Взгляда на своего же офицера. Хватило, чтобы понять: "Возможно, это последний шанс..." Адмирал честно и открыто задал вопрос: "Что было у меня раньше? Только память о прошлом, которую трусливо гнал прочь. Говоря по чести, разве рассчитывал я, что смогу и дальше быть полезным, делать хоть что-то важное. Ещё хоть что-то?!" И так же честно ответил: "Нет. Не надеялся. Думал, убеждал себя, что готов. И с готовностью верил обману. Но на деле... Просто плыл по течению. Какое--то время, утешался любовью, а после - за неимением лучшего -жалостью..."

Проиграв в уме события последних дней Кузнецов лишь утвердился в мнении. И во что бы то ни стало решил переломить ситуацию.

- Ладно, Рустам, не будем наступать друг другу на раны... - адмирал, ещё оставаясь под влиянием момента, несколько небрежно, неловко хлопнул ладонью по столу. - Сменим пластинку?

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

- Наверняка визит сюда - не дань вежливости. Не поверю, что это лишь желание поговорить со стариком отставным адмиралом.

- Ну, довольно проницательно, Александр Игоревич... - ответил Гуревич. Губы майора непроизвольно сложились в сардоническую ухмылку. - На счет отставного адмирала, пожалуй, чересчур. А вот остальное... Весьма изящно. Может, есть ещё предположения?

- Нет, ты точно наглый, майор! Каким чудом никакой тыловик не сорвал с тебя погоны? - Кузнецов довольно хохотнул.

- Боятся, - небрежно ответил Гуревич. Как отметил Александр, не без некоторой гордости. - Уж слишком зубастый. Боялись палец потерять.

- По твоему размаху скорее уж руку... Что мелочится-то? - возразил адмирал. - А что до предположений... Во-первых, ты здесь не один. Уж очень маловероятно... Скорее всего - с товарищами... Во-вторых, не только с товарищами, нет? Аналог сопротивления? Ну и в-третьих... Маленькой местной партизанской ячейке может вполне пригодиться почти целый адмирал. Пусть и даже в столь плачевном положении. Ну как? Достаточно для первого сеанса предсказаний?

- Здорово, товарищ адмирал, - Гуревич усмехнулся и энергично кивнул. - В общем, где-то так всё и обстоит.

- Так значит это ваши "глаза" за мной ходили весь вечер?

- Ну... Наши... - с некоторым смущением ответил Рустам.

- Проверяли, значит, на благонадежность... - Кузнецов вполне искренне улыбнулся. Гуревич же ожидал несколько иной реакции. - Да не переживай, майор! Всё правильно сделал. Нет, серьезно. Мало ли откуда и как я попал сюда. Так что не переживай. Давай сразу к делу...

- Да тут, собственно, рассказывать почти нечего, - Гуревич неопределенно пожал плечами. - Вы сами почти точно обрисовали. Впрочем... Извольте выслушать. Действительно - несколько дней назад я и оставшиеся во взводе бойцы прибыли в Томск. Всего семеро...

Здесь майор непроизвольно прервался. Взгляд скользнул вбок, а губы нервно дернулись. Будто от удара. Кузнецов видел, что происходит, но решил не вмешиваться. Слишком хорошо понимая товарища. И справедливо предполагая: молчание тоже может быть милосердным.

Справившись с эмоциями, Рустам продолжил, как ни в чем не бывало. Разве что не стал привносить в голос наигранно-бодрые ноты. Благо, для сидящих за столом двоих объяснения, извинения и светские любезности совершенно излишни.

- Прибыли нормально... Пускай и не в гражданке, но и без шашек наголо. Удалось, в общем, затеряться в толпе... - тут Гуревич внезапно вновь изменился в лице и резко переменил течение разговора. На твердом, обветренном и исчерченном свежими нитями шрамов лице внезапно проявился искренний, неподдельный гнев. Веки хищно сузились, зрачки полыхнули недобрым светом. - Знаете, Александр Игоревич... Разрешите как есть сказать?

- Говори, Рустам, - Кузнецов отрывисто кивнул. Однако за внешней холодностью въевшейся в плоть и кровь привычки скрывалось - как и всегда - истинное участие. Адмирал внешне всегда старался соответствовать образу сурового отца-командира. Не для проформы или позерства - а искренне веря, что так правильно: нельзя быть подчиненным бойцам и хорошим командиром, и лучшим другом. Жизнь есть жизни - чем-то приходится жертвовать. Пример Владимира Бэра, капитана первого ранга ещё с училища стал примером, образцом подражания.

Не знал, да и не мог Кузнецов знать, что за человек был командор. Однако из того, что слышал, твердо помнил: не находил Владимир Иосифович понимания команды - и в первую очередь из-за неизбежной прямоты, честности, жесткости в общении. Но только навсегда оставался в памяти не тот Бэр, а совершенно иной: капитаном броненосца "Ослябя", не покинувшим погибающий корабль. А перед тем не покинувшим и уходящую на бой Вторую Тихоокеанскую. Лучше, чем Новиков и не сказать: "В этот момент, перед лицом смерти, он был великолепен...." В пример ему и многим другим знаменитым командорам, Кузнецов держал себя строго и отстраненно. Однако, пускай изначально привнесенная привычка и стала второй натурой, истинный характер адмирала известен каждому подчиненному: подобно тому, как сам капитан стоял во всём горой за своих людей, так сами люди всегда верили, поддерживали. И никогда не стеснялись говорить правду - напрямик, в глаза. Гуревич тоже не чужд правилу.

- Александр Игоревич... Я ведь долго не понимал, все мы не понимали, что на деле происходит! - начав слегка сбивчиво, майор продолжил более уверенно. Голос обрел твердость, искреннюю горячность. - Ведь вокруг нечто ужасное! Господи! Да разве мог я предположить ещё месяц... Да что там - неделю назад?! Не где-нибудь, - в сердце СССР, в Новосибирске! Оккупанты хозяйничают, словно так и должно быть! Вокруг разруха, голод! Беженцы!... Тысячи людей из ближайших окрестностей! Без денег, без крова, без надежды!...

Не справившись с эмоциями, Гуревич не выдержал, замолчал от гнева. Ворочающиеся в душе угли тлеют, обжигая. Словно подводя итог, майор вполсилы громыхнул кулаком по столу. И продолжил уже гораздо более спокойно: тяжелый осадок, та самая ярость благородная пускай не исчезли, но отступили на время.

- Такое ощущение, товарищ адмирал, что знакомый мир рухнул... Внезапно и навсегда...

- Нет, майор, - решительно возразил Кузнецов. - Ты это брось. С такими мыслями хорошо умирать. А нам в бой идти. Раз уж начал, доводи до конца.

- Простите, Александр Игоревич, - Рустам чуть виновато улыбнулся. - Только вы зря беспокоитесь: и в мыслях не было. Я и раньше не любил отступать. А уж теперь вовсе не спущу!

- Это верно, - невозмутимо кивнул адмирал. - Тем более отступать некуда - и так уже в Сибири стоим. Теперь только вперед.

- Вот с этим и проблема... - горько усмехнулся Рустам. - Вперед мы пойдем. Только бы знать - зачем? Не вижу я, что мы действительно можем сделать... Партизанить по лесам? Хм...

- Партизанить по лесам тоже дело немаленькое, - резонно возразил адмирал. - Это ты ещё помнить должен по примерам Ковпака, Доватора, Медведева... Да мало ли было? А уж про первую отечественную и вовсе нечего говорить... Так что давай, выкладывай, - с каким предложением пожаловал? От себя лично или кого из местных?

- Да... - Гуревич поспешно кивнул. - Простите, Александр Игоревич, отвлекся... В общем, мы проверили - слежки за вами нет, да и подозрительного не замечено...

- И на том спасибо! - ответил Кузнецов с явной иронией в голосе. Даже коротко хохотнул.

- Так что последний вопрос... - продолжил майор. По всему виду Кузнецов понял: Рустам собирается высказать нечто неудобное, неловкое, но должное быть сказанным. Помявшись несколько секунд, Гуревич наконец решился. Сейчас он выговаривал слова осторожнее, медленно, тщательно взвешивая каждый квант смысла. - Товарищ адмирал. Прошу не считать мои слова оскорблением: но этот вопрос я не могу не задать. Достаточно одного вашего слова... Есть ли что-нибудь, что может помешать вам работать с нами?

- Нет, - спокойно ответил Кузнецов.

- Спасибо... - почувствовав, что негатива не последует - как минимум на ближайшее время, Рустам почувствовал заметное облегчение. Сразу же отразившееся на лице: вроде бы за исключением губ ни одна черта не дрогнула, но исчезла невидимая мрачная пелена. Дальше майор продолжил явно уверенней, тверже. - Товарищ адмирал, от лица местного командования - и себя лично - передаю просьбу: присоединиться к местному освободительному движению.

- Рустам... - Кузнецов грустно улыбнулся, тихо покачивая головой. Упершись локтями о стол, адмирал наклонился вперед - подбородок уткнулся в сплетение ладоней. - Конечно, я готов. О чём речь? Разве можно ожидать иного?

- Нет, конечно... - попытался было возражать Гуревич, но Кузнецов прервал зароившуюся тираду в корне небрежным жестом.

- Я другого не возьму в толк: зачем? На кой рожон сдался вам сухопутный адмирал? Чем могу помочь? Не прокладывать же, в самом деле, фарватер или рассчитывать маневры. Без флота все мои знания - чистая теория. И, увы, бесплодная...

- Не наговаривайте, Александр Игоревич, - Рустам всё же не выдержал, прервал молчание. - Уж кто, но я то знаю, что вы офицер, а не приложение к капитанскому мостику.

- Ладно, ладно. Давай заканчивать с лестью... Я, в конце концов, не барышня, чтобы хитроватые молодчики комплиментами засыпали. - Кузнецов второй раз махнул на бывшего подчиненного. И, усмехаясь, продолжил. - Если можешь, сразу к делу. Там и разберемся что почем. Или секретность?

- Да нет... Нет секретности, конечно, только... - Гуревич прервался, многозначительно кивнув на спящую Алису. Впрочем, как заметил Кузнецов, девушка уже некоторое время не спала, а лишь делала вид. Нечто подобное интуитивно ощущал и Рустам: пускай даже сидя спиной - шестому чувству в том нет помехи.

- Если мне веришь, как только что сказал, значит, и ей тоже, - твердо отрезал Кузнецов. Без вариантов.

Гуревич вновь не оглядываясь скользнул оценивающим взглядом по притворяющейся девушке. Затем вновь обернулся к адмиралу. Тяжело вздохнув, признал:

- Хорошо, согласен... Пусть на моей совести будет... - Впрочем, лицо майора не долго несло маску печали - уже через пару секунд сменилось лукавыми искорками в глубине глаз. - Только ведь она уже сейчас притворяется. Притворяетесь ведь, прекрасная барышня?

Алиса на это как ни в чем не бывало открыла глаза и произнесла:

- Во первых, товарищ майор, не притворялась, а лишь отдавала дань приличиям. Если вы двое решили завести разговор здесь, значит, ничего лишнего я услышать не могла. Потому факт пробуждения оставался лишь неловкостью. Может слишком самонадеянно было думать о вас настолько оптимистично. Что ж, в таком случае прошу простить.

Гуревичу подобная отповедь явно пришлась по душе, а Кузнецов... Кузнецов ошарашено молчал. Нет, конечно, в удивлении присутствовала и радость: Алиса впервые за последние двое суток заговорила - причем голос звучит вполне естественно, бодро. Но все-таки оставалась напряженность.

Так, задумавшись, адмирал отвлекся и пропустил момент, которого собирался не допустить. Воспользовавшись молчанием, Рустам решительно контратаковал. С присущей иронией в голосе:

- Позиция ясна, о тактичная незнакомка. Про первое я понял, а что же во-вторых? Кроме того, мне кажется, что и с вашей стороны, несравненная есть ... упущение.

- Полагаете? - не без ехидства поинтересовалась Алиса.

- Убежден.

- И в чем же мой просчёт?

- Мое имя вам известно, а мне ваше - нет. Только мне кажется, что здесь что-то не так?

- Ну что ж... - Алиса снисходительно усмехнулась. - В таком случае получайте два в одном: ответ на первый и второй вопрос. Во-вторых представить нас священная обязанность адмирала... Впрочем, я и сама способна.

Решительно сбросив одеяло, девушка ловко поднялась. Произошло все настолько быстро, что офицеры не то что не успели отвернуться - мысль даже в голову не дошла. Единственное - Кузнецов испугался, что Алиса действует необдуманно: однако, обошлось - оказалось, что рубашку и брюки она оставила на ночь. Потому неловкости не вышло. Александр даже предположил, что сцену подстроила намеренно. Если действительно так, то это даже неплохо. Может кризис действительно миновал?

Между тем девушка как ни в чем не бывало опустила босые ступни на пол, спружинив от кровати поднялась на ноги. Легким, раскованным шагом подошла к столу и протянула Гуревичу ладонь:

- Алиса ... Алиса Камерун, капитан НКГБ. Рада познакомиться, майор.

Рустам автоматически ответил на рукопожатие. А за тем, картинно хлопнув по лбу, воскликнул:

- Алиса?! Та самая?! Господи ты боже мой! Невероятно!... То-то я думаю, где вас видел!...

- Что с вами? - девушка и адмирал с явным непониманием уставилась на Рустама.

- Да ведь это же настоящее чудо! Не помните разве? Я и мои ребята тогда к месту посадки грузовики подогнали. - по-прежнему восторженно выкрикнул Гуревич. - Хотя, конечно, мы тогда разве что мельком могли столкнуться... Но все-таки я не ошибся, да? Вы же невеста Чемезова? Ну такой грозный майор, тоже вашей чекистской братии...

- Откуда... Откуда вы знаете? - тихо прошептала Алиса. Голос враз осип, в горле пересохло. Слова ворочались словно глыбы на языке. Кузнецов попытался украдкой предупредить майора замолчать. Причем пытался настолько искренне, самозабвенно, что вышло весьма красноречиво. Однако ни Рустам, ни Камерун не обратили внимания - слишком поглощены друг другом. От безысходности адмирал даже попытался пнуть ногу разведчика под столом. С первого раза не вышло.

- Ну как же! - не без оттенка гордости ответил Гуревич. Даже поменял позу, откинувшись на спинку и наигранно-важно подбоченившись. - Мы тогда вместе вас искали. Точнее, сначала я и те, кто был на ногах после бомбардировки. А через час примчался и твой жених с самым главным. Георгием Георгиевичем... Ай! Что за?!

Мужчины повинуясь инстинкту защитника обеспокоено вскочили - почти одновременно. Однако совершенно разные мысли сейчас проносятся в головах: если Гуревич раздосадован на свой длинный, чересчур болтливый язык и несколько удивлен явно негативной реакцией на в общем-то добрую весть, то Кузнецов... Адмирал прекрасно понял, что именно чувствует Алиса. Все последние дни в глубине девушка чувствовала себя жертвой обстоятельств, не столько виноватой, сколько пострадавшей. А вот после слов майора с пугающей отчетливостью ощутила себя предателем. И, подтверждая догадку, Камерун сбивчиво, невнятно пробормотала.

- Он искал... Искал меня... - Алиса, уже никого не видя и не слыша, повернулась на месте. - А я... Я...

Девушка сделала на враз ставших негнущимися ногах пару шагов прочь. И будто лишившись внутреннего стержня, сломанной куклой повалилась на пол...

Глава N14 -Фурманов, Чемезов. 09.30, 18 ноября 2046 г.

Четыре с половиной часа минули, словно и не было. Впрочем, выдались они насыщенными... Стоя у окна, Юрий смотрел вдаль. Мелькали, возникая и через миг уже растворяясь в вязких сумерках исполины сосен, над самыми верхушками которых уже дрожал редкий свет, виднелось сизое рассветное небо. В обезлюдевших поселках - ни огонька, ни человека - куражится метель, хлеща во все стороны снежным подолом. Словно сон в неясном мареве эти городки и деревни - до последнего мига прячутся, затем разом, вдруг обрушиваются в окно. Но поезд бежит дальше - и города-призраки, города-сны исчезают, тают за спиной... И уже начинает казаться, что есть только поезд где тепло и уютно, бегущий неведом куда неизвестно зачем. А весь мир вокруг только сон.

Но нет, память не дает забыться, не пускает в дурманящий омут меланхолии. Пройденный путь намертво врос в землю - не оторваться от корней. И всё на этом пути вперемешку: дурное и доброе, важное и неважное... Фурманов невольно вернулся мыслями к началу путешествия...

...Проводник, впустивший ряженых десантников в вагон оказался бодрым, поджарым старичком. Несмотря на богатую россыпь морщин и до белизны седые волосы сноровка никуда не исчезла. Дед, не переставая отпускать едкие комментарии, проворно суетился вокруг новых пассажиров.

- Что же это вы, а, молодежь? Ночью в такой глуши? - нарочито скрипучим фальцетом пристыдил старик. - И чем только думаете... Кто бы вам остановился, кабы не Анатольевич. Фурманов отметил про себя, как четко проводник выговорил отчество: не "Анатолич", не даже "Толич". Значит, скорее всего, машинист не старинный приятель, а специалист гораздо моложе. Лет сорока-пятидесяти. Отметил это полковник мимоходом, без конкретного расчета - просто по привычке. Проводнику же коротко возразил:

- Не своей волей пришли - нужда привела... - и многозначительно указал взглядом на гроб.

- Гм... Это конечно, да... - задумчиво протянул дед. - И что же случилось?

- Стреляют, - пожав плечами, вновь односложно ответил Фурманов. Остальные, насупившись, помалкивали. Для верности даже отошли командиру за спину.

- Да уж... - повторил старик многозначительно. - Действительно стреляют... А кто ж так вас окоротил? Те али эти?

Очень хитро спросил. Ни к чему не обязывающая фраза позволяла будто невзначай прощупать позицию незнакомцев. Начнешь объяснять, кто для тебя "те", а кто "эти" - и погоришь запросто. Или не погоришь...

Фурманов поймал себя на необязательной подозрительности. Привычка видеть двойное дно, искать шпионов в каждом - дурной признак для контрразведчика. Подумал так и тут же поправился: "Нет, всё в порядке. Я правильно подозреваю. Сейчас можно - и нужно. Время диктует поведение... Нельзя, нельзя расслабляться! Не зря ведь он так неопределенно и грамотно поставил вопрос. Боится? Может быть... Очень даже. Но зачем тогда останавливались? Не доверяет? Безусловно! И все-таки подозрительно..."

- Мы, отец, документов не спрашивали, - заметил Юрий. - А в темноте было не разглядишь. Тем более, что не местные. А стреляли не те, не эти - обычные, зеленые...

Фурманов разыгрывал неоспоримый вариант: мародеры, увы, всегда могут - вне зависимости от строя и идеологии. А чужая беда притягивает как лучше, так и дурное. Так что немудрено поверить - ещё одни беженцы наткнулись на оперившихся мародеров. Увы, увы - но вполне вероятно.

"Старик, конечно, может посчитать нежданных пассажиров и самих джентльменами удачи. Однако, это вряд ли. Не стали бы такие за собой нести тяжелый хвост - чего ради? Только внимание привлекать, совершенно им лишнее..."

- Ладно уж... - проводник только рукой махнул - Не ссаживать же теперь... Да и куда? Так. Пятого своего оставляйте здесь - самое холодное место, не на крышу же вытаскивать, в самом деле. А через вагон не пронести... Пусть лежит. Я закрою выход с этой стороны, чтобы люди зря нервы не портили...

- Ты, отец, не волнуйся - за нами дело не встанет, отблагодарим. - При этих словах Юрий выразительно прикоснулся к внутреннему карману пуховика. Дед в ответ ухмыльнулся неодобрительно, нахмурил брови, но промолчал. Повинуясь взмаху проводника, десантники безропотно нырнули в коридор.

Фурманов между тем в очередной раз отметил, что старик назвал сержанта не мертвяком, жмуриком, холодным или ещё как-нибудь а именно пятым. Вроде безвинная фраза, но по зернышку набираются, набираются подозрения.

Проводник же, пропустив вперед пассажиров, как и обещал - запер дверь на ключ. Замок хрустнул, проворачиваясь. Внутри что-то лязгнуло, заскрежетало, затем повторилось. Удовлетворенно хмыкнув, дед спокойно и шустро протиснулся сквозь скучковавшихся вокруг командира десантников. Обернувшись, вновь поманил следом:

- Давайте, давайте! Нечего спать! - проворчал сердито, но шёпотом. - Здесь целый поезд беженцев, так что не шуметь! Люди спят! Будет с них - и так натерпелись! Так что не топтать, не шуметь, не громыхать! Ясно?

Десантники в ответ благоразумно ограничились кивком.

- Отлично... Тогда топай следом... И вот ещё... Местов нет, так что придется потесниться. Ты - тут старик кивнул на Фурманова, - старшой, проходи ко мне, а остальные ребята пару часов в соседнем плацкарте пересидят. Вы ведь до Томска, так?

Десантники вновь слаженно кивнули.

- Тогда стой здесь, - костлявый узловатый палец ощутимо ткнул Юрия под ребро, - Отведу только и сразу вернусь...

Стоило старику отвернуться, троица тут же обратила вопрошающие взоры на командира. Фурманов спокойно мигнул, обозначив согласие. Сейчас не время перебирать, уж тем более - разглядывать дарёного коня... Пожав плечами, десантники припустили следом за проводником.

Юрий же, пользуясь моментом, приблизился к черному проему окна. Разглядеть что-то в кромешной темноте, конечно, нельзя. Зато прикинуть скорость, а, следовательно, и время до встречи с Чемезовым - очень даже.

"Ветка пригородная, не скоростная - сплошные повороты. До самой Итаки будем плестись - быстрее километров восьмидесяти ехать не станет. А уж ночью, в снег... - Юрий навскидку оценил скорость. - Сейчас и вовсе тридцать пять - сорок... До поворота оставалось сколько? Где-то семь с половиной... Плюс сама дуга ещё полтора... Итого, если не будет остановок, минут через пятнадцать-двадцать..."

Между тем, пока Фурманов предавался созерцанию видов, проводник успел обернуться.

- Чего ты там выглядываешь? Темень сплошная, хоть глаз вынь! - недовольно прокомментировал старик, заметив отсутствующий взгляд пассажира.

- Думаю, отец, что не случись тебя - мы бы там... - Юрий коротко кивнул в направлении окна. - до сих пор бы мерзли. Как бы и навсегда на той станции не остались. Так что спасибо, повторить не поленюсь.

- Осознаешь, значит? Это правильно, - дед одобрительно кивнул, разом сменив гнев на милость. Затем, оборвав себя, вновь проскрипел - Ладно, пошли уже - ещё налюбуешься...

Привычным, скупым движением проводник отворил дверь в купе, зашел первым. Следом шагнул Юрий. И тут же невольно просканировал помещение. Всё стандартно: бежевая скатерка на складном столе с заломами от глажки, занавески с фирменной символикой "МПС - СЖД", наглухо закрытое плотной перегородкой окно, прикрепленный на противоположной от койки стене плоский телевизор, яркая лампа в пузатом плафоне над подушкой у окна. Единственное - верхняя полка поднята и закреплена. Значит, сменщика нет.

Бросались в глаза и кое-что другое. Ковер, несмотря на слякоть и влажность хвастает чистотой - да и края аккуратно обшиты, не просто обрезаны, точь-в-точь под размеры купе. Вообще нигде ни следа мусора, грязи - даже пыль опасливо попряталась по самым дальним углам. Подушка не просто скомкана или заброшена на багажную полку - аккуратно подбита и торчит углом вверх. Запасной комплект формы и повседневная одежда именно выглаженные с не меньшей аккуратностью на вешалке у окна. На столе ничего лишнего - никаких чайников, бутылок, стаканов и прочего - только книга, попираемая простеньким пластиковым контейнером для очков. И вот как раз книга Юрию больше всего... не то, чтобы не понравилась, - заставила призадуматься. Переплет смотрел к окну, а очки закрывали название на форзаце. Но и одного автора довольно.

Возможно, конечно, что некий К. Маригелла был одним из популярных испанских или португальских романистов - может, даже потомок иммигрировавших из латинской Америки в СССР. Но одного писателя с такой фамилией в силу профессии Фурманов знал. И уж эти произведения далеки от интересов рядовых читателей. Так полковник невольно лишь укрепился в подозрениях.

Оценивая помещения, Юрий невольно замешкался, чем вызвал недовольство старика:

- Проходи, что застыл на пороге? - недовольно проворчал проводник, с явно наигранным кряхтением присаживаясь за стол к окну. - Или тебе приглашение требуется на гербовой бумаге?

Юрий промолчал, предпочитая ответить чуть виноватой ухмылкой. Не заставляя приглашать себя в очередной раз, шагнул вперед, прикрыв дверь. Куртку по молчаливому разрешению старика повесил на вторую вешалку - у входа.

Опустившись на такие привычные темно-багровую полку внезапно ощутил: из глубины поднялось и захлестнуло с головой непривычное ощущение мирной жизни, дома, мира. Словно ничего, вовсе ничего за эти бесконечные две недели не происходило. Поезд убаюкивал: мерное биение словно пульс, теплый приглушенный свет. Юрий даже поймал себя на том, что непроизвольно смежил веки, поддался дрёме.

Волевым усилием полковник тут же безжалостно стряхнул сон. Хотя это и далось с трудом - усталость последних дней не прошла бесследно. Чтобы отвлечься, Юрий решил поговорить с проводником. Возможно удастся из беседы получить ответы или полезную информацию о текущих событиях. Постоянно находиться под колпаком, на сухом пайке уже было невыносимо. Дед, казалось, и сам ждал, когда невольный попутчик начнет разговор.

- Прости, отец, что не назвались... - приступил Фурманов с заранее заготовленной позиции. - От холода не отошли, да и нервозность сказывается...

Нехитрым образом полковник рассчитывал польстить самолюбию старика, а заодно и напомнить о незавидной доле ночных пассажиров.

- Юрий Феоктистов, Ханты-Мансийск. Искренне рад встрече, - на всякий случай представился одним из оперативных псевдонимов. Про Фурманова, конечно, вряд ли кто-то знает, но могут проверить. А если всерьез взяться, то вычислят за минуту. Феоктистова же никто кроме нескольких человек в Ханты-Мансийске никто и не знает - да и помнят ли? Юрий внедрялся тогда ненадолго - всего полтора месяца. Зато легенда безупречная. Да и удобно - никто из бойцов случайно не ошибется.

- Будем знакомы, - старик ухмыльнулся, протягивая мозолистую крепкую ладонь. Юрий вскользь заметил, что руки у проводника всё ещё крепкие, жилистые, часто схвачены тугими жгутами вен. - Чумак Андрей Серафимович. Не городской.

- Не место красит... - резонно заметил Юрий, пожимая плечами.

- Верно, верно, - мелко закивал старик в ответ. - Прости, что не гостеприимен, но чая не предложу - вода закончилась. Беженцы с детьми, да часто с последним за спиной. Аккурат час назад вышел запас... Ну не беда - доберемся до Лесной - пополним. Погорячее не держим...

Фурманов кивнул, показывая что вполне согрелся и совсем не обижается - даже наоборот, одобряет.

- Ну тогда расскажи, как вообще угораздило вас очутиться ночью в лесу? Да ещё и с... - тут дед многозначительно указал кивком в направлении замаскированного сержанта, оставшегося за парой перегородок. - Не секрет, чай?

- Нет, не секрет, - изображая тоску, Юрий приступил к изложению очередной заготовки. - В отпуск выбрались к ноябрьским.

- В отпуск? - недоверчиво цыкнул старик. - Это в зиму-то?

- В зиму, именно, - твердо настоял Фурманов. - Мы же в группу собрались по интересам - скалолазание и горные лыжи. Вот решили в Китай съездить - благо путевки в профсоюзе подвернулись. Ну и съездили...

Намеренно недоговаривая, Юрий махнул рукой, отвернулся. Легенду он выбрал почти сразу же - ещё в штабной палатке, стоило услышать о варианте Чемезова. Составлялось, конечно, на коленке, без проверок и обкатки, но выглядело пока вполне пристойно. Да и говорить предпочитал аккуратно, спокойно - не бомбардируя собеседника лишними подробностями. Зная по опыту насколько подозрительно это и сразу же в глаза бросается.

Можно было представиться родственниками местных жителей - и подобный вариант для сближения держался в уме. Или даже какой-нибудь финансовой инспекцией, ревизией из райцентра или даже столичной. Но такие варианты оставались уязвимы: мало ли кого доведется встретить среди беженцев? Одного случайного слова хватит для провала. Да и длительного разговора о местности или на профессиональную тему ни подчиненные, ни даже Юрий не выдержат. Если контрразведчик ещё потянет время - в конце концов это часть службы, то десантники сумеют едва ли.

Зато туристы горнолыжники, подгадавшие отпуск к ноябрьским - абсолютный вариант. Кому как ни десантникам прекрасно разбираться в таком виде досуга? Не придерешься. Профессию выбрали с таким же прицелом: механики-автослесари. Умение водить всё, что на колесах, а так же знание на зубок устройства мотора, остальных узлов не хуже личного оружия крепко пригодилась. Ни одна проверка не придерется.

- В горы, значит собрались... - задумчиво протянул проводник.

- Собрались, да не добрались, - невеселой усмешкой ответил Юрий. - Неподалеку от Белого Яра были, когда всё началось. Паника, неразбериха. Мороз ведь, ночь - такая же как сейчас, до черноты. И никакой информации... Делать нечего - прибились к группе человек в двадцать и двинулись к ближайшему городу по путям. Дошли вроде... Только и город вымерзнуть успел. Кто остаться решил, кто куда, а мы дальше решили. Благо подготовленные, с запасом... На свою голову.

- Это верно, - не преминул ввернуть старик. - Не стали бы торопиться - спокойно дождались бы перезагрузки... Да и поезда стали ходить. Ну да что уж теперь-то...

- Ну а дальше просто, - продолжил Фурманов, старательно изображая скорбь, - До следующей деревни не успели пару километров дойти. Дело к вечеру было. Прямо у путей какие-то махновцы нас обстреляли. Ещё повезло, что издалека. По неопытности видно...

- Да уж... - зло мыкнул старик, перебирая пальцами. - Полезла наружу чернота из людей. Словно не в Союзе живем, а в какой-нибудь дикой вольнице... И откуда только взялось? Не ты ведь первый, турист...

- Мы-то сами без оружия - не считать же ледорубы за предмет самообороны?

- Как сказать, как сказать... - на морщинистом лице проводника на миг проявилась скупая ухмылка. - Лев Давидович с тобой бы точно не согласился... Впрочем, прости, что перебил.

- Ну так мы дожидаться не стали - припустили прочь, - с готовностью продолжил Юрий. - Только недалеко ушли. Сашку подстрелили - причем почти сразу. Сначала не заметили, он какое-то время бежал, после - упал разом и обмяк. Да и нам стало неудобно - с рюкзаком за плечами не больно разбегаешься. В итоге все снаряжение бросили, Сашку на руки взяли и дали дёру...

- Повезло... - понимающе заметил дед. - Ты извини, что так про товарища твоего, только ведь могли вообще не уйти. Здесь ведь охотничий край. Нарвались бы на толковую засаду - там бы все и легли.

- Могли... - Фурманов с деланной обреченностью кивнул. Помолчал немного для вида и продолжил. Благо рассказ неумолимо приблизился к финалу. - Кое-как добрались к полуночи до жилья. Только все пусто было - словно вымерло селение. Ни тепла, ни света, ни воды. Кое-как один дом вскрыли, осмотрели Сашку, перевязали. Только без толку... Жар поднялся, бред... Ещё четыре дня мчался. Что-то из лекарств мы нашли, но ведь тут нужен профессионал. Это не первая помощь - жгут, шина или ещё что. А где хирурга взять? Пытались до ближайших соседних сел добраться, только и там никого не было. Ну а на третий день вовсе стало понятно, что опоздали...

- Ясно... Стало быть как отмучился товарищ - собрались и снова пошли?

- Не сразу... Собрались в дорогу вначале. Искали машину, но ни одной не нашли. Так что из погонки собрали гроб и пошли...

Договорить Юрий не успел. Снаружи послышался надсадный, усиливающийся визг. После громыхнуло - рокотом пронеслась серия близких разрывов. Вагон ощутимо качнуло, бросило из стороны в сторону. По стеклам пробежали мощные, заметные даже сквозь опущенную перегородку лучи прожекторов. А затем где-то по правую сторону по ходу поезда сухо затрещали выстрелы. Неожиданно быстро отреагировал старик - резко вскочил и метнулся в коридор, успев на ходу потушить свет.

Не заставили себя ждать немцы - на порядок громче и чаще рыкнули в ответ десятки стволов. Пару раз громко ухнули гранаты. По металлической обшивке вагона с дребезжащим лязгом прошлись осколки. Через несколько секунд следом прошлась короткая очередь. Несколько стекол дрогнули и, жалобно звякнув напоследок, разлетелись ворохом осколков. В коридор тут же ворвался жгучий, злой ветер, ударил снег. Все это произошло почти мгновенно.

А следом началась неизбежная паника. Под аккомпанемент военной машины стали распахиваться двери купе. Сонные и растерянные люди вскакивали с полок, метались в страхе по вагону. Заплакали от страха и непонимания дети, страшно заголосили женщины. Проводник единственный метался от двери к двери уговаривая и угрожая, силой заставляя пригнуться, призывая к спокойствию и порядку. В конце концов Юрий побежал на выручку. В такие минуты вид грозного, подтянутого здоровяка - каковым Фурманов безусловно представал на фоне Андрея Серафимовича - придавал гораздо больше авторитета, чем форма проводника.

Ещё больше усилилась неразбериха, когда машинист резко дал по тормозам. Жалобно заскрипели колодки - наверняка снаружи даже искры брызнули. В вагоне сразу возник резкий запах горелого пластика. Состав мотнуло вначале вперед, затем чуть мягче назад. Однако людям, не успевшим прийти в себя и спрыгнуть после начала стрельбы с верхних полок, хватило сполна. С криками, беззвучно ли - попадали вниз. А ведь вагон не один, в других - плацкарте особенно - народу битком... Юрий только скривился, представив сколько они получат ушибов, трещин и переломов. Про худшее даже думать не хотелось.

Невольно подумалось, что вместо защиты граждан десантники косвенно, но прикрываются ими. И тут, сколько не подсчитывай, не оправдывайся - не выйдешь из вины.

Между тем состав ещё несколько раз дернулся, будто в судорогах, наконец замер. Стрельба к этому времени стала затихать, удаляясь. А через десяток секунд её вовсе не стало. Только отчетливо слышная ругань за окном, вой моторов. Словно остервенелые, метались в ночи прожектора. Впрочем, утро уже наметилось постепенно светлеющей полосой неба на востоке.

Кричали, ругались и плакали в вагоне. Только панику, кажется, удалось взнуздать. Никто уже не бегал по узкому коридору, не пытался выброситься из окон или выломать дверь. Проводник, окинув взглядом картину разброда и удостоверившись в относительном спокойствии, облегченно перевел дух. Откинувшись на поручень, аккуратно промокнул лицо чистым платком.

- Лихо вы, Андрей Серафимович, - заметил Юрий, пристраиваясь рядом. Сказал не покривив душой - то, как быстро и умело вел себя проводник в столь преклонном возрасте внушало уважение.

- Да и ты не растерялся, турист, молодец... - дед, кажется, остался доволен похвалой. Но почти сразу же лицо его посуровело, глаза сузились, набираясь негодования. Поддавшись душевному порыву старик даже ругнулся в зубы и посетовал. - И что им не сидится, оккупантам?! Все стреляют, не угомонятся никак! Это ж сколько людей из-за них поломалось?! А сейчас ещё и с собаками набегут...

- Кто набежит? - с откровенным простодушием уточнил Фурманов. Постарался, чтобы вышло как можно правдоподобно.

Старик отвечать не стал, только зыркнул неодобрительно исподлобья. Между тем ответа и не потребовалось - в дверь вагона требовательно и довольно сильно стукнули.

- Кто-кто... Вот сейчас и увидишь... - судя по всему дед имел сильное желание неодобрительно сплюнуть, но переборол позыв. Ещё пару секунд постоял, приходя в себя. Стук повторился - ещё более настойчиво. Дед только и мог, что раздраженно фыркнуть:

- Европа... Таможенники, понимаешь, чтоб вам повылазило...!

А после побрел открывать. Каждый шаг недолгого пути отзывался хрустом перемалываемых осколков, щедрой россыпью покрывших коридор.

Юрий дожидаться появления военных не стал - вернулся в купе проводника. Стоило больших усилий перебороть желание выглянуть наружу. Хотя узнать, прорвался ли Чемезов хотелось безумно. Сцепив до хруста зубы и сжав кулаки, полковник пересилил и это. Теперь главное успокоиться, не суетиться. Нельзя ни одного шанса для подозрений давать. И так всё пошло кувырком, поперек плана... Ведь идти на прорыв должны были после проверки, а не до. А теперь станут шерстить особенно въедливо, зло. Намеренно ища крови.

Но Фурманов успокоил себя, запретил думать о провале. Ребята должны справиться... Чтобы отвлечься, наскоро проверил немногочисленные тайники - на месте. Ничего подозрительного, естественно - только пара булавок, короткий отрез лески, бензиновая зажигалка. Главное, если повяжут, не сопротивляться в вагоне. Плохо, если бить начнут на месте. Но все равно нужно терпеть. Уйти можно будет только снаружи, оценив обстановку. Не зная броду бесполезно...

Таможенники между тем зашли внутрь. Уже только по одним разраженным их выкрикам можно судить о настроении солдат. Хуже всего жадный, надсадный лай собак. Поводки едва сдерживали порыв зверей, заставляя четвероногих хрипеть, но азарт гона не спадал. Внутрь, судя по грохоту, ввалился целый взвод.

- Всем приготовить документы и личные вещи на смотр! - зло скомандовал старший. Из-за акцента и волнения фразы выходили рубленными, гласные проглатывались. Не речь, а какой-то рёв. - Шнель, шнель!!

"Да-а-а... Не только собаки здесь лают - подумал Фурманов, с удовлетворением отметив настрой проверяющих. - А вы ведь злы, очень злы... Неспроста... Не так нарушителей ловят - у победителей интонации другие. Ну, Роберт, смотри! Ни пуха тебе..."

Уже по-немецки раздав подчиненным команды, главный быстро зашагал по коридору. Прямо к купе проводника. Шел солдат бодро, уверенно - стекло так и хрустело под шиповаными подошвами, безжалостно перемалываемое. За спиной с грохотом распахивались двери. Голоса взрослых смолкли - лишь дети продолжали кричать от непонимания и страха. К темноте, холоду и неизвестности прибавились рассерженные солдаты в шлемах, с оружием. Так что малыши старались с утроенной силой - благо, пока немцы вели себя достойно, не применяя насилия ни к детям, ни к родителям.

Старший между тем решительно перешагнул порог купе, остановился посредине. Нехорошо смотрелся фельдфебель, очень нехорошо... Глаза прищурены, взгляд острый, холодный - так и скользит вокруг. И поза... Внешне расслабленная, даже небрежная. Но это впечатление обманчиво - Юрий не мог не заметить бурлящей силы в каждом движении. И эта сила, скрытая до поры, взорвется перетянутой пружиной при малейшей опасности. Форма сидит уверенно, подогнана точно, обношена: шлем с утепляющей прокладкой, шинель, китель, блестящие хромовые сапоги - и это несмотря на вьюгу!

Гарнитура с наушниками и выводом изображения на очки так же не радовала. За короткое время "ледяного похода" Фурманов уже почти забыл, что можно воевать не только партизанскими методами вековой давности. Привычные резвые "Эльбрусы", портативные рабочие станции, беспилотные разведчики, спутники и связь, индивидуальные наборы спецтехники от радаров до умной брони - где это все? Сон, мечта, фантазия неисполнимая... Ничего нет. А воевать нужно...

Чтобы не раздражать унтера зря, Юрий подобострастно вскочил, ссутулив плечи и стараясь изобразить на лице более-менее располагающее выражение. Здесь благоразумие выше личных амбиций. Сейчас Фурманов в ответе не только за себя, подчиненных, но и за судьбу операции. Операции, в которой, возможно, решится судьба десятков, сотен тысяч. И ни о какой брезгливости не идет речи.

Презрительно дернув щекой, унтер несколько расслабился - по всему решил, что русский не представляет особой опасности. Но полностью осторожности не утратил, что говорило только в пользу его.

- Аусвайс... Документ... - процедил фельдфебель сквозь зубы, требовательно протягивая ладонь. - Живо!

- Нет документов... - Юрий виновато развел руками и постараться сгорбиться ещё более виновато. Немца, впрочем, ответ не удивил - сколько сейчас несчастных людей бежало от снежного плена враз вымерзших за считанные часы поселений? Ругнувшись и в очередной раз презрительно осклабившись, фельдфебель вынул из нагрудного кармана портативный вычислитель. "А ведь ты нашу модель используешь..." - не без злорадной гордости отметил Фурманов.

- Предъявить для опознания личный номер! - немец пробежал пальцами по экрану, привычным жестом поднес вычислитель к запястью Юрия. Но зря.

- У нас людей не клеймят, - спокойно возразил Фурманов, с гордостью демонстрируя совершенно чистую руку по локоть - без следа татуировок или химических ожогов.

Немец вновь ругнулся, зашел с третьего подхода:

- Имя, Фамилия, место проживания!

- Юрий Феоктистов, Ханты-Мансийск, 4-я улица Строителей дом 25, одиннадцатая квартира, - контрразведчик ответил без малейших опасений. Легенду сработали качественно и, когда дело внезапно быстро закончилось, зарезервировали на будущее. Вот сейчас и пригодилось. Документы, справки, записи в базах данных - весь комплект настоящий, комар носа не подточит. Так что можно проверять хоть до смерти. Разве что свидетелей опрашивать, но это уже из области фантастики. Ну а что до адреса - проверяющие склонны скорее верить, чем допускать, что кто-то в здравом уме решит для "липы" его использовать. На что и расчет.

Немец, что ожидаемо, проверил и получил подтверждение. Кивнув, продолжил допрос:

- Так, Юрий Феоктистов, зачем здесь сейчас?

- Направлялся по путевке на отдых, но тут началось... - Юрий развел руками, изображая, что совершенно бессилен против форс-мажорных обстоятельств недавних дней. - С тех пор и мытарствуем с товарищами, так сказать, по несчастью.

Тут на пороге купе возник запыхавшийся и задерганный проводник. Какие-то несколько минут высочайшего нервного напряжения вымотали человека до крайности.

- Очень хорошо. Как раз вовремя, - надменно кивнул унтер. - Как здесь появился этот человек вместе другими? Почему без документов? Кто и зачем остановил поезд около получаса назад? Кого пустили? Кто, где? Отвечать!

Старик в ответ покраснел, но ничего не ответил. Ведь заговорить значило подвести не только себя. Пострадают и машинист, и остальные пассажиры. А ведь если немцы узнали, что поезд останавливался, узнают и кто сел. Это, конечно, провал... Юрий невольно почувствовал холод в сердце. Если серьезно копнут - моментально вытащат наружу все концы. А они и так шиты белыми нитками. Такими белыми, что даже оторопь берет. Но ведь как сработали! Всё раскопали сразу. Одно к другому привязали и пошли разматывать! Ох, не зря фельдфебель этот сразу не понравился...

Между тем, пока Фурманов прикидывал, как выкручиваться, а проводник, насупившись, молчал, ожили динамики гарнитуры. Женский голос - нервный и довольно громкий. Слишком громкий для обычного сообщения. Фельдфебель вначале непонимающе вслушивался, а затем вступил в диалог:

- Что?! Где?! Склады?! Какого черта! Все десять?! Пассажиры тоже? Черт бы побрал этих русских! Бегу!

Бесцеремонно оттолкнув с дороги проводника, унтер побежал по коридору к выходу, окликая по пути солдат. Остановившись в тамбуре, отстраненно крикнул:

- Можете проезжать!

Словно в ответ на это разрешение, поезд вздрогнул, надсадно застонал. И даже стал потихоньку ползти вперед. Фельдфебель несколько раз крикнул "Шнель!", пропуская солдат вперед. Убедившись, что все вышли, проворно выпрыгнул наружу. Исчез, как и не было. А поезд с каждой секундой всё быстрее набирал ход.

Юрий и проводник переглянулись. И полковника сразу насторожил оценивающий взгляд старика. Слишком внимательный, слишком многозначительный. Должен был по логике вещей последовать вопрос, но нет. Старик только пожевал губами, вышел в коридор. И только потом, уже скрывшись за перегородкой, сварливо крикнул:

- Идём, поможешь стекла вставлять. Турист...

...Серьезный разговор состоялся через час, когда покончили с работой - благо, помогли другие пассажиры. Закрывшись с ночным пассажиром в купе, проводник сел к столу. Лицо его теперь уже не казалось излишне моложавым - тревога и недавние переживания стерли всё. Обнажились сильнее глубокие морщины, под глазами пролегли тени, скулы заострились. Начал старик без подготовки, без словесных кружев - с вопроса в лоб:

- Эти, молодчики высшей расы с собаками, - последовал пренебрежительный кивок в сторону оставшегося позади кордона. - тебя искали?

Не дав Юрию ответить, старик поспешно добавил:

- Можешь не бояться - никого здесь нет: ни в вагоне, ни в поезде. Аппаратуры тоже, - усмехнувшись, дед добавил. - Да и стал бы я наедине оставаться иначе с тобой?

Юрий безусловно понимал, что оставаться бы стал. Ещё как! Будь проводник провокатором - и не таким соловьем бы пел на камеру. Да и ничем бы не рисковал - как раз для подстраховки непременно бы рядом дежурили "штурмовики". Японцы бы еще могли оставить агента намеренно без прикрытия, ещё англичане, некоторые другие европейцы, азиаты. Ничего странного в принципе - для пользы дела. Но немцы бы не стали без нужды идти на подлость - твердых принципов люди в разведке именно этой страны Юрию встречались на несколько порядков чаще, чем в других.

Однако, проводник сейчас говорил правду: в вагоне как минимум посторонних нет. Фурманову даже не было нужды следить за "таможенниками" - слуху он доверял вполне. И вышло ровно столько, сколько вошло, а остальных пассажиров невольно посчитал ещё во время нападения. С техникой сложней, но беглый осмотр позволил предположить, что всё чисто. Как минимум, он ничего не теряет. Проводник не раз мог сдать, но не сдал. Значит, не так всё просто. Да и до города около трех-четырех часов - всего ничего. В течение такого короткого срока уж как-нибудь проконтролировать ситуацию можно. Потому Юрий и решил рискнуть.

- Возможно, что и меня, - спокойно согласился полковник. Фраза вышла расплывчатая, общая. Самое то для предварительного зондажа. Теперь нужно следить за реакцией.

- Возможно... - сердито фыркнул старик. - И же им понадобилось от пятерых заурядных туристов?

- Пятерых? - Юрий постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно искренней. Даже в притворном изумлении вздернул брови.

Дед в ответ только скривился, будто от лимонного сока пополам с левомицетином.

- Я может и старый, но ведь не дурак, - резонно заметил проводник. - Какого рожна иначе вы держали гроб на руках там, на станции?

- Хорошо, допустим, - вновь спокойно кивнул Юрий.

- Ну вот что ты за человек? - раздраженно бросил старик, откинувшись на спину. - Допустим, возможно... Всё юлишь, виляешь. Будто в застенках Гестапо. Или я, может, похож на старика Мюллера?

- Помнится, папаша Генрих говорил, что никому нельзя верить, - не преминул блеснуть эрудицией Фурманов. Даже позволил слабую улыбку.

- Максим Максимович, я ведь не Мюллер и даже не Холтоф, - старик спокойно ответил на выпад. - Пользуясь аналогией, я скорее Постышев. Помните такого?

- Героический подпольщик? - небрежно уточнил Юрий. Такое равнодушие проводника несколько удивило.

- Странная реакция, товарищ турист. Будто вы с самого начала знали...

- Ну, не с самого, - легко усмехнулся полковник. - Но книжки на видном месте за таким авторством не стоит оставлять. Времена сейчас... Могут неправильно понять.

- Хм! - понимающе закивал старик. - В таком случае, думаю, не ошибусь, если предположу, что и вы не турист, нет?

- Верно, не турист, - признал контрразведчик. - Полковник Юрий Антонович Феоктистов.

Про род войск и часть не стал упоминать по вполне явным причинам: этого деду не нужно знать, да и не стоит зазря беспокоить. Уже не раз Юрий видел, насколько серьезное воздействие может оказать на людей формулировка "СМЕРШ".

- Ну вот... - теперь настала очередь проводника спокойно кивнуть. Словно констатируя и без того известный факт. - Так бы сразу.

И сразу же тон разговора перешёл с повседневного на сугубо деловой.

- Вы здесь просто, или...

- Или, Андрей Серафимович. Или... - заметил многозначительно Фурманов, беспардонно оборвав старика на полуслове. Заметил, делая ощутимы акцент на пресловутом "или".

- Значит, к нам в Томск? - уточнил Чумак. Глаза его стали серьезными, сузились, пристально впиваясь в лицо собеседника. - Затевается что-то серьезное?

- Да, достаточно серьезное.

- В таком случае можете рассчитывать на мою поддержку. Я в определенном смысле не только проводник - имею выходы на сопротивление.

- Насколько "сопротивление"?

- Ну конечно, мы не партизаны в полном смысле слова, - признал старик. - Скорее саботажники. Ещё помогаем беженцам. Я, например, помогаю в перевозке семей на Юг. Так же занимаюсь продовольствием и вообще ведаю транспортными вопросами.

- Не боитесь так говорить незнакомцу?

- Нет, не боюсь. Кому и что вы скажете? Что старик, которому сто лет в обед, участвует в сопротивлении? Чем доказывать станете? Да и кому поверят: беженцу без документов и с сомнительной легендой или мне?

- Хорошо, хорошо! Убедили, - Юрий примирительно поднял ладони и беззлобно улыбнулся. - Ну а если я скажу, что мне может понадобиться ваша помощь?

- Когда?

- Сейчас. Сразу же.

- Что, дела настолько плохи?

- Ну... Как бы поточней сказать... - Юрий прищелкнул, подбирая аналогию. - В худшем случае я даже и не знаю, что может быть паршивей.

- Ну не ядерную же бомбу они... - начал было старик. И осекся, заметив совершенно серьезное лицо Фурманова. Если для выражения эмоций склонному к замкнутости полковнику требовалось прилагать усилия, то совершенно естественное выражение без всякой подготовки оказывало на людей воздействие не хуже холодного душа.

- Это... Это серьезно...? - внезапно осипшим голосом пробормотал Чумак.

- Увы, серьезней некуда, - безжалостно отрезал полковник. - Есть вероятность, что для Томска уготована участь, которой удалось избежать Кракову.

В ответ старик лишь нервно выругался. После, чуть успокоившись, спросил:

- И что тогда делать?

- Во-первых, нужны люди знающие город и разбирающиеся в обстановке. Кто-то должен был видеть: где что-то перекапывали, что-то перевозили - в общем, любая подозрительная активность интервентов. Во-вторых, эвакуация населения. Это как раз по вашей части. Всех, кого можно без паники, отправить на юг, север, восток - куда угодно. Главное - из города. Но главное - не допустить паники. - предвосхищая возмущение проводника, Юрий поспешно добавил. - Я не людоед и не собираюсь разводить политику. Вообще постараюсь избежать любых наших жертв. Но нужно понимать: паника способна спровоцировать противника на поспешные действия. Нам этого не нужно. Согласны?

И, дождавшись кивка, Закончил:

- Наконец, в-третьих, если у вас есть не только саботажники, неплохо бы дать сигнал людям приготовится выступить в случае нужды в том или ином районе. Это возможно?

- Да, возможно... - задумчиво кивнул проводник. - Мне нужно переговорить... Я сейчас...

Сорвавшись было с места, старик вдруг остановился на пороге. И нерешительно глянул на Юрия.

- Что, нужны данные для подтверждения личности? - понимающе кивнул полковник. Настоящие говорить не стал - простой запрос по контрразведчику небезопасен, может поднять тревогу у контролирующих сеть. Но и резервной анкеты достаточно. Там есть такой же Юрий Феоктистов, полковник, заместитель начальника штаба 386-й дивизии. - Пожалуйста, проверяйте: личный номер СА 4Б4Д02НА. Старик в ответ благодарно кивнул и исчез за дверью.

И вот теперь, спустя несколько часов, путешествие наконец подходит к концу. Метель стихла, улеглась, сквозь поредевшую завесу облаков все отчетливей пробивается рассвет. Далекие громады небоскребов поднимаются из заснеженной дали, вырастают над стройными рядами сосен и кедров. Томск...

Появившийся на пороге проводник с ходу выпалил:

- Всё, что могли, подготовили, товарищ полковник. Занимаемся эвакуацией. Так же подготовлены несколько отрядов из профессиональных военных-отставников и комсомольцев. Добровольцы, проверенные товарищи - не подведут... Бойцов ваших я предупредил. Как и приказывали - теперь до города отдыхают.

Юрий невольно скривился от столь открытого обращения. Хорошо хоть в полный голос не стал кричать. Конечно, здесь на логово противника, но и расслабляться совсем не следует. Впрочем, старика можно понять: ещё вчера он по-сути подпольщиком не был, да и целей ответственных не имел. Нет, помогать беженцам и местным - дело важное и нужное, но безопасное. А сейчас уже по высшей ставке игра. И цена неудачи не только твоя жизнь, но и - в худшем случае - многих безвинных. После такой встряски чтобы не волноваться нужно, наверное, вовсе перестать быть человеком.

Старик между тем продолжил:

- На вокзале вас встретят наши люди, дальше уже с ними будете действовать.

- Хорошо, спасибо, Андрей Серафиомович... - Юрий благодарно кивнул. И, мельком скользнув взглядом по циферблату наручных часов, поинтересовался. - Сколько ходу ещё до горда?

- Минут двадцать пять - двадцать семь... - нахмурив на секунду брови и оценивающе глянув на бегущий за окном пейзаж, выдал проводник.

- Спасибо... Вы извините, я тогда и сам вздремну. Потом, думаю, ещё долго не будет времени... - ответил Фурманов. Старик понимающе кивнул и вышел, аккуратно притворив дверь. Юрий сам не заметил, как почти мгновенно провалился в глубокий, без сновидений сон...

Проводник разбудил его ровно через двадцать минут. Полковник мгновенно пришел в себя, легко поднялся с полки и зашагал по коридору. Старик вновь громыхнул ключом, открывая тамбур. Там командира уже ждали трое подчиненных.

- Отопру вам сейчас - сразу спуститесь, - напутствовал пассажиров Чумак. - А в вагон проход закрою, чтобы любопытные не мешали...

- Хорошо, - кивнул Фурманов. - Спасибо вам, Андрей Серафимович за помощь... За все спасибо.

- Сочтемся, - отмахнулся старик, криво ухмыляясь. - Ладно, товарищи, пора... Пойду я...

Поочередно пожав руку десантникам, а после и Юрию, дед открыл замок на выход. Поезд между тем уже ощутимо сбавил ход. За мутными окнами мелькают составы, вагоны, щедрая россыпь железнодорожных линий. Ещё раз окинув ночных пассажиров взглядом, старик махнул на прощание, пожелал "Ни пуха..." и нырнул обратно в вагон. Сухо щелкнул запираемый замок. Как раз в этот момент поезд тонко скрипнул колодками и замер у платформы.

- Ну что, вот и прибыли на место! - обратился Фурманов к бойцам. - Ну-ка дружно взяли!

Подняв ношу на плечи, десантники шагнули наружу...

Глава N15 - Кузнецов. 10.00, 18 ноября 2046 г.

- Здравствуйте, Александр Игоревич, - навстречу Кузнецову поднялся глава томского сопротивления Константин Романович Токин. Человек вида совсем не боевого, а вовсе наоборот: приземистый, ширококостный и довольно плотный. Широкое открытое лицо, чуть вздернутые редкие брови, застывшая на губах тень улыбки принадлежали кому угодно: инженеру, бухгалтеру, писателю, ученому - но только не подпольщику. Черты располагали к доверию. "И это хорошо, - отметил про себя Кузнецов. - Такого не заподозрят до последнего". Ярко выделялись на общем дружелюбном фоне глаза. Глубоко посаженные, оценивающий прищур с которых не сходил, наверное, никогда. И глубина, выдающая недюжинный интеллект. Не всегда удается определить по глазам человека, но иногда можно. И вот сейчас Кузнецов четко понимал, что перед ним не исполнитель, не функционер - мощный аналитик с выдающимися способностями. - Рад, что вы так быстро смогли прийти...

... Пришли действительно быстро. Через несколько минут после немой сцены, когда Алиса упала в обморок, в дверь съемной квартиры требовательно постучали. Едва сосчитав удары, Гуревич побежал открывать, предоставив адмиралу приводить девушку в чувства.

Вернулся майор почти сразу. Кузнецову стоило лишь искоса бросить взгляд на бывшего подчиненного, чтобы понять: случилась беда. Лицо Рустама стало серым с ярко контрастирующими темными дугами теней. С выражением отсутствующим и гневным одновременно. Не вдаваясь в подробности, майор севшим голосом бросил:

- Александр Игоревич, время не ждет. Если вы согласны - нужно ехать сейчас.

Кузнецов в ответ кивнул на лежащую без чувств Алису.

- Берем с собой. Оставаться здесь не стоит, - безапелляционно отрезал Рустам.

- Хорошо, идем... - собирать Кузнецовы было нечего. Адмирал надел пальто, поспешно обмотал шею шарфом, нахлобучил шапку. Гуревич хотел было на правах младшего понести Камерун - даже успел подступиться, но вернувшийся в комнату Александр лишь отрицательно качнул головой.

- Я сам, - адмирал бережно поднял девушку на руки. - Куда?

- Следуйте за мной...

Захлопнув дверь, офицеры споро сбежали вниз по лестнице, перескакивая через ступени. Внизу в подъезде их ждали. Заметив среди бегущих Кузнецова, молодой человек вытянулся и осторожно произнес, стараясь не привлечь излишнего внимания:

- Здравия желаю, товарищ адмирал. Старший лейтенант Пичугин.

- Здравия желаю, старлей, - Кузнецов благодарно кивнул. - Прости что на бегу - сам видишь, нет времени.

- Прошу, следуйте за мной. За домом ждет машина... - сказал Пичугин и пристроился впереди, указывая путь.

Уже через минуту офицеры сидели в просторном салоне волги. По прежнему не пришедшую в себя Алису усадили к левой задней дверце, следом забрался адмирал и последним - Гуревич. Пичугин занял место рядом с водителем. Стоило только захлопнуться двери, водитель заставил мотор взреветь. Авто резко рванул вперед.

- Поаккуратней, Иван Александрович, - заметил Гуревич. - Не стоит внимание привлекать.

- Не беспокойтесь, командир, - ответил водитель. - Мы ведь спешим. А уж за спокойствие я отвечаю.

Бросив взгляд на Кузнецова, водитель добавил:

- Здравия желаю, Александр Игоревич. Рад видеть вас в добром здравии...

- Благодарю, - вновь кивнул адмирал. - Если не ошибаюсь, прапорщик Добровольский?

- Верно! - кивнул водитель, уже с удивлением ещё раз скользнув взглядом по лицу Кузнецова.

- Вы бы за дорогой лучше смотрели, Иван Александрович, - неодобрительно покачал головой Гуревич.

- Слушаюсь, командир...

- Вы, Иван Александрович, не удивляйтесь, - ответил на невысказанный вопрос Кузнецов. - Хорош был бы командир, который своих подчиненных не помнит в лицо. Я, конечно, не Македонский, но как советский человек лицом в грязь не могу ударить.

Добровольский в ответ только чуть заметно качнул головой.

- Рустам, можешь сказать, что все-таки произошло? - поинтересовался Кузнецов, терзаемый смутным предчувствием беды.

- По непроверенным данным есть подозрение о готовящейся крупной диверсии в городе.

- Какие данные, откуда? Что за диверсия?

- Данные от представителя с железной дороги, ответственного за транспорт и инфраструктуру. Что, где и когда - неизвестно. Главное - именно в масштабах города. И, судя по тому, что мне передали информацию с верху, а не наоборот, есть основания доверять... Тем более, что подозрительную активность в последние дни среди немцев мы неоднократно фиксировали. Только подумать не могли, что все настолько серьезно...

Между тем успели приехать на место. Добровольский, как и обещал, доставил быстро и без лишнего внимания - лавируя по дворам или глухим улицам. Кузнецов ожидал разного - подвала, жилого дома, коммерческой организации в конце концов. Но обнаружил, что приехали к людному рынку.

Спрашивать, однако не решился. Просто вновь поднял Алису на руки и последовал за Гуревичем. Умудрился даже не отбиться в толпе. Люди вокруг суетились, спорили, торговали - не обращали ни малейшего внимания на настойчиво пробирающихся вглубь рынка. В конце концов майор остановился около одного ничем не примечательного павильона с безликой вывеской "Текстиль, ателье, пошив одежды", потянул на себя дверь.

Там внутри сразу же чуть левее входа широкая створка люка. Осторожно спустившись по лестнице, Кузнецов увидел склад сырья, забитый полотном разных расцветок, материалов и размеров. Однако Гуревич уверенно повел дальше. Ещё один люк - на этот раз замаскированный - не отличимый по фактуре и плотности от стены. По-сути - просто вырезанный кусок перегородки, приспособленный в качестве створки. Дальше прошли в тусклом мерцании ламп ещё несколько минут. Уже третий люк. За ним почти такой же подвал. Только пустой. И ещё сильно изъеденные ржой металлические двери - безликие и ничем не примечательные.

Распахнув одну из створок, Гуревич вывел Кузнецова с Алисой к четвертому люку - собрату первого и лестнице вверх. Добровольский и Пичугин замыкали шествие, прикрывая старших офицеров. За этим люком и обнаружился своеобразный штаб сопротивления - просторное помещение, похожее на склад, с рабочими столами, стульями, досками для черчения на стенах и несколькими пузатыми несгораемыми шкафами. Здесь работали с десяток людей, живо обсуждающих что-то, чертящих планы на измятых листках. Вход контролировали двое невысоких, жилистых парней. Совершенно простых с первого взгляда. Но тренированный взгляд Кузнецова сразу определил в охранниках серьезных профи. Различив среди вошедших майора, парни мгновенно расслабились - и даже позволили себе слегка улыбнуться.

Лавируя между столами, Гуревич и привел адмирала к Токину. Который при виде гостей поспешил подняться от стола, не забыв предусмотрительно перевернуть документы лицом вниз, и протянуть руку в приветствии.

- Здравствуйте, Роман Константинович, - ответил на приветствие Кузнецов, спокойно пожав протянутую руку. После чего оглянулся по сторонам в поисках свободного стула для Алисы. Токин понял все мгновенно - и одного движения взгляда начальника хватило, чтобы один из аналитиков споро подбежал, переняв девушку на руки. А затем бережно перенес в соседнее помещение, расположенное за перегородкой на противоположной стороне.

- Там комната для отдыха. Небольшая, но лучше, чем ничего. Не мучить же даму? - пояснил Токин. И поспешно упредил сомнения адмирала. - Не волнуйтесь. Наши люди присмотрят, пока не придет в себя и всё объяснят.

- Благодарю, - искренне произнес Александр. - А приехали действительно быстро - у нас ведь серьезное дело.

- Очень рад слышать "у нас", Александр Игоревич, - заметил Токин. - Прошу, проходите к столу. У нас здесь некоторый беспорядок - жертва обстоятельствам. Не обращайте внимания.

На зеленом сукне стола адмирал увидел детальную схему города - широкую "простыню", сродни штабным картам. И во многих местах карта оказалась испещрена пометками, значками, цифрами.

- Прошу, смотрите... - Токин вновь сделал приглашающий жест. Склонившись к карте, Роман Константинович начал объяснять положение. - Дела у нас, товарищ Кузнецов, неважные. Сегодня, полчаса назад поступила информация о возможности террористического акта в отношении мирного населения со стороны интервентов с целью провокации Красной Армии и партизанского движения. Данные поступили от некого полковника Юрия Феоктистова. Случайно не ваш?

- Нет, - решительно ответил Кузнецов.

- Ну в общем, не суть... - Токин пожал плечами и продолжил. - Полковник высказал наличие подозрений - и они совпали с нашими наблюдениями. Немецкая администрация в последние дни проводит неоправданно большое количество работ по инфраструктуре. Теперь есть все основания полагать, что это именно минирование.

- Насколько широко идут работы?

- Весь город, - мрачно констатировал главный партизан. - И это ещё не самое худшее...

- ОВ? - понимающе уточнил адмирал.

- Вероятно и они тоже, - мелко кивнул Токин. - А помимо того - ядерный заряд. И может даже не один.

- Очень хреново, Константин Романович... - Кузнецов чертыхнулся, обхватив голову руками. - Так... Какими силами располагаем? Есть выходы на местную администрацию? Точные места закладки зарядов?

- Людей, Александр Игоревич, увы, немного. Четыреста человек всего... - Токин виновато развел руками. - И в основном люди мирные: рабочие, инженеры, преподаватели, врачи. Основные вооруженные, так сказать, силы, - здесь главный подпольщик невесело ухмыльнулся - присоединившийся люди майора Гуревича. Плюс к ним семеро прибившихся "срочников", двое курсантов-артиллеристов и капитан-отпускник.

- Действительно немного... - только и смог покачать головой Кузнецов.

- Есть возможность поднять запертые в казармах войска гарнизона... Ещё милицию, пожарных и, пожалуй, даже курсантов временно закрытых училищ... - словно оправдываясь, заметил Токин, - Но только тогда шум поднимется, ничего не успеем...

- Не нужно, Константин Романович, - спокойно попросил адмирал. - Я ведь и не думаю вас обвинять. За неделю-две такая работа не делается. Но выходы на "законсервированных" агентов ГБ имеете? Или, быть может, на бывших контрразведчиков?

- Зачем интересуетесь? - уклончиво ответил вопросом подпольщик.

- Нам позарез необходимы специалисты по взлому сетей и выход на системы радиоэлектронного подавления. И именно "безопасники" лучше всего могут это знать, - спокойно пояснил Кузнецов. - Так же никто кроме них не даст сведений по местоположению важнейших объектов в черте города и пригороде.

- А под объектами вы подразумеваете...?

- В первую очередь склады боеприпасов, потенциальное наличие ядерного, химического и бактериологического оружия. Так же - схемы убежищ, расположение складов с продовольствием. Много чего.

- Вы полагаете, в городе есть вирусные лаборатории и склады с ОВ? - задумчиво прищурившись, пробормотал Токин. Адмирал отметил, что собеседник не выказал чрезмерной обеспокоенности - будто давно и сам подозревал нечто подобное, а теперь же получил лишнее подтверждение.

- Вполне допускаю, - кивнул Кузнецов, сколотившись над картой. - Томск крупный город с почти двухмиллионным населением. Удобное расположение относительно Новосибирска - признанной научной столицы - позволяет предположить существование закрытых лабораторий, секретных складов. Или даже работу исследовательских групп на базе существующих университетов. Исходя из опыта общения с контрразведкой, могу сказать, что ожидать от них можно всего - даже того, чего ожидать просто невозможно.

Токин в ответ только неопределенно хмыкнул. Нервно дернул головой.

- Однако... Как вы, Александр Игоревич... С ходу... - поразмышляв над чем-то, глава сопротивления вдруг обернулся к одному из столов, за которыми продолжала кипеть работа, голосно крикнул. - Антон Кристоферович!

- Иду... - аккуратно сложив чертежные инструменты на краю, от группы отделился высокорослый человек лет сорока пяти. Освещение в основном хватало только на площадь стола, остальное же пространство лежало в относительном полумраке. Так что разглядеть черты Кузнецов смог только когда названный подошел почти вплотную.

Этот в отличие от Токина не производил располагающего впечатления. Скорее наоборот - чувствуется высокая внутренняя напряженность во всем - от взгляда, до мелкого жеста. Напряженность и, при том, уверенность, спокойствие. Как раз похожее впечатление произвел на адмирала недавний невольный знакомый... Высокий, выдающийся лоб, лишь сильнее подчеркнутый залысинами над висками. А волосы при этом густые и черные - ни следа седины. Брови широкие, на концах резко загибающиеся к низу. Широкий, длинный нос: кончик чуть опущен будто клюв хищной птицы, на переносице неровная горбинка - скорее всего, след внешнего вмешательства. Полные, губы и небольшие усики - очень похожие были у маршала Говорова - удачно скрашивают несколько длинный рот. Выдающийся мощный подбородок контрастирует со впалыми щеками и высокими, почти незаметными скулами.

А глубоко посаженные карие - почти коричневого цвета - глаза смотрят пронзительно, оценивающе. Единственно они живы на невозмутимой маске лица. Смотрят, прячась за проступающими, обтянутыми кожей глазными дугами. Вероятно, нервное истощение помимо худобы стало причиной так же и широких темных полос. Это, как заметил Кузнецов, всеобщая болезнь. Что, впрочем и немудрено...

- Добрый день, адмирал, - подошедший протянул руку в приветствии и церемонно улыбнулся. - Антон Кристоферович Хопкинс.

Привычный взгляд Кузнецова с ходу отметил, что первое впечатление верно: лицо человека и вправду скорее отыгрывало необходимые эмоции - вполне успешно, - чем выражало истинные. Профессиональная болезнь дипломатов, политиков. И коллег Геверциони.

- Прочтите, я невольно расслышал кое-что из ваших слов, - продолжил между тем Хопкинс. - Рад, что так быстро и четко обозначили круг проблем.

- Антон Кристоферович как раз и есть представитель томского НКГБ, - пояснил Томский. Хотя Кузнецов уже и сам догадался.

- Скорее координатор действий с сопротивлением, - слегка улыбаясь, поправил Хопкинс. - С широкими полномочиями.

- Да, я так и предположил, - стараясь говорить как можно спокойней, кивнул адмирал.

- Ну вот! - довольно резюмировал контрразведчик. - Значит, будем работать.

- Только не пойму: зачем вам нужен боевой адмирал, если и сами можете разработать операцию? - чуть прищурив глаз, поинтересовался Кузнецов.

- Боевой адмирал - он как хорошая заначка, всегда полезен, - назидательно подняв указательный палец продекламировал Хопкинс. - Такими специалистами негоже разбрасываться. Я, например, всего лишь майор. Кроме того, увы, сеть изрядно потрепанна и кадров отчаянно не хватает. Увы, из всего НКГБ пока что не под прикрытием лишь полтора десятка человек. Да и то ещё вопрос... Не лишним будет взгляд военного человека - практика - на проблему. Мы здесь - теоретики, а в большинстве и вовсе гражданские люди. Так что, Александр Игоревич, вы очень даже будете нужны. Господи! Да ведь ни у кого здесь больше нет такого опыта координации действий! Кто, как не вы?

- Про опыт не перегибаете? - сардонически усмехаясь, заметил адмирал.

- Ничуть, - Хопкинс решительно мотнул головой. - Нам майор Гуревич - да и остальные десантники - все уши прожужжали разговорами о двух своих героических командирах. Ну а когда Рустам вас отыскал на вокзале, то и вовсе чуть не плясал от радости. Требовал немедленно пригласить в работу. Именно требовал - не преувеличиваю... А сейчас, как видите, без вас нам очень туго придется.

- Хорошо, хорошо, - кивнул Кузнецов. - Извиняюсь, что невольно напросился на комплименты. Раз считаете, что подхожу - добро. А уже работа покажет что к чему. Не будем терять время.

- Отлично! - живо согласился Хопкинс. - Достойно сказано.

- И ещё... - продолжил адмирал. - Раз работаем вместе, предлагаю на "ты" и без чинов. Одно дело делаем, да и всё эти присказки про адмирала... Не помешает?

- Добро, Александр Игоревич, - контрразведчик вновь кивнул. На лице промелькнула яркая улыбка. - Согласен.

- И я не возражаю, - усмехнувшись, добавил Токин. - Будем по-товарищески.

- Тогда давайте, товарищи, за работу, - резюмировал братание Хопкинс.

Трое склонились над картой, слегка тесня друг-друга плечами.

- Начинай, Александр Игоревич, - предложил контрразведчик. - Что думаешь? Незамыленным взглядом легче.

Кузнецов бегло окинул план города. Взгляд автоматически выхватывал наиболее важные объекты, развязки, транспортные узлы. На всякий случай адмирал даже невольно стал прикидывать варианты обороны города по важнейшим направлениям. Но тут же отдернул себя. Сейчас для этой инициативы время не пришло, а на будущее зарубка останется. Хопкинс и Токин тем временем не без интереса наблюдали за свежеиспеченным коллегой.

Кузнецову хватило полутора минут. Хмыкнув и удовлетворенно кивнув собственным мыслям, адмирал начал излагать.

- Во-первых, учитывая характер города, а следовательно - и инфраструктуру, вероятнее всего будут использоваться заряды с радиодетонаторами. Возможно так же использование часового механизма, но в единичных случаях. Проводной подрыв маловероятен в силу необходимости человека для приведение в действие. А так как через весь город тащить коммуникации нельзя - фактически, смертника. Это не в правилах немцев.

Сами заряды, вероятно, заложены в канализации, мусорные контейнеры, автомобили, уличные автоматы. Это же верно для ядерного и химического оружия - в худшем случае. Атомный заряд может, например, храниться в кузове припаркованного в центре грузовика. Это можно - и нужно проверить. Прежде всего обращать внимание на давно оставленные машины и сильную осадку.

Химию и ОВ эффективней всего применять в местах большого скопления народа, - Кузнецов указал поочередно густо застроенные "спальные" районы, исторический центр и объекты инфраструктуры - школы, сады, больницы. - А так же - в естественных складках местности и районах со слабой циркуляцией воздушных потоков. Вирусы - как раз наоборот: у водохранилищ, канализаций, вокзалов, - адмирал вновь поочередно указал названные объекты. Согласны?

- Вполне, - задумчиво кивнул Хопкинс. - Дальше?

- Во-вторых, способы противодействия... - продолжил Кузнецов. - Наиболее эффективные два. Захват командного центра с последующей блокировкой и выводом из строя всех систем. И активное использование средств радиоэлектронного подавления. Хотя бы в местах наиболее опасных. Так же желательно как можно оперативнее выявить и допросить с пристрастием специалиста, ответственного за установку. Параллельно имеющими резервами выявить на стратегических объектах угрозу. Ну и, конечно, проводить эвакуацию. Начинать нужно сейчас и вот из этого района в первую очередь. Вот в таком разрезе...

- Что сказать, Александр Игоревич, - здорово, - Токин заметно приободрился и мелко закивал, будто китайский мандарин.

- Да, неплохо, - подтвердил Хопкинс. - Верно отметил почти все пункты. Ну а конкретикой займемся прямо сейчас. Введу тебя в курс дела: чем, где и зачем располагаем...

Однако неожиданно разговор прервали. На столе рассержено и звонко грянул телефон. Все трое от неожиданности одновременно повернулись на звук. Спустя секунду, поборов оцепенение, Токин схватил трубку, раздраженно бросил: "Да, слушаю вас!" Дальше из динамиков донеслось какое-то бормотание. Кузнецов не расслышал слов, но заметил, как изменилось выражение лица главного партизана: с раздражения на противоречивую задумчивость.

Пару раз Токин отвечал короткими "Да", "Хорошо", "Понял", невольно дублируя кивками. Затем решительно подвел черту под разговор: "Принял твою информацию, Алёша... Ждем... Да, ждем гостей. На месте в подробностях разберемся. Всё, удачи... Отбой". В динамиках тихо треснуло, раздались частые гудки. Аккуратно положив трубку на место, Токин отвлеченно пожаловался:

- Вот на чем приходится работать! У меня в лаборатории сотни компьютеров, рабочая станция, беспроводная и спутниковая связь! Мирового уровня оборудование! А мы по подвалам и сараям прячемся...

Заметив ироническую ухмылку Хопкинса и непроизвольно поднявшиеся от удивления брови Кузнецова, главный партизан смущенно замолк. И, степенно кашлянув в кулак, начал совершенно о другом:

- Ещё один гость к нам, товарищи офицеры. Тот самый полковник Феоктистов.

- Только что с поезда и, так сказать, в подвал... - скаламбурил Хопкинс. - Действительно какой-то день посещений. Наша организация набирает популярность.

- Только не нужно опять про часы приема... - скривившись, будто от зубной боли, попросил Токин.

- А про билетера на входе? - желчно поинтересовался вкрадчивым фальцетом Хопкинс. - Про билетера можно?

- Вот видите, Александр Игоревич, в какой обстановке приходится работать, - с деланной печалью посетовал Константин Романович.

- Вижу, - понимающе хмыкнул Кузнецов. - Не поверите, но я наверняка знаю ещё одного представителя этой братии, кто точно так же может себя повести...

- Однако... - Токин лишь недоверчиво мотнул головой. - Они что, в ГБ всех несостоявшихся мелко тщеславных актеров набирают? Вне конкурса?

- Естественно! - не моргнув глазом, поддакнул Хопкинс. - Мы же ведь на всех за это страшно обижены, и потому особо зло мстим. А то как же? Остановится ведь каток кровавых репрессий.

Токин в ответ только вздохнул, сокрушенно покачивая головой:

- Сумасшедший дом...

Тут за спиной Кузнецова раздался знакомый скрип, что-то звякнуло, лязгнуло. Наконец крышка люка отворилась, пропуская внутрь двоих - не то что лиц, силуэта не разглядеть из-за плохого освещения, - и с облегченным выдохом упала на место. Уже через несколько секунд к столу начальника подошёл один явно местный партизан. А следом шагнул обещанный гость.

Во франтоватом - с нынешней точки зрения - рослом крепыше Кузнецов не сразу разглядел знакомые черты. Что и немудрено. Фурманова он видел мельком - последний раз ещё на "Неподдающемся". Первый раз в форме, второй - в безликой спецовке. Теперь же это стал другой человек. Обветрившееся лицо, внимательные, постоянно прищуренные глаза, намеренно отпущенная щетина. Да и гражданская одежда сильно меняет впечатление. И всё же Кузнецов после некоторого замешательства узнал товарища Геверциони. Что ещё удивительней - даже раньше, чем сам Фурманов.

Возможно, из-за того, что полковник точно никаким образом не ожидал здесь увидеть адмирала, искренне считая того погибшим. Но, что ещё более вероятно, из-за того, что смотрел Юрий на Токина, что-то докладывая. И стоя с Кузнецовым плечом к плечу.

Вначале адмирал просто недоверчиво вглядывался в лицо нежданного гостя. А затем, оценивающе прищурившись, произнес:

- Фурманов? Юрий, ты?

Полковник от такого удара с фланга опешил, так и застыл на полуслове, ошарашено косясь на неведомо откуда возникшего знатока. А затем, узнав, изумился ещё больше: глаза расширились чуть ли не вдвое, выражение лица сменилось с просто непонимающего на восторженно-непонимающее.

- Адмирал?! Вы?! Как, откуда?!! Живы!

Поддавшись минутному порыву, офицеры дружно обхватили друг друга за плечи, принялись с усердием хлопать по спинам. Ещё месяц назад подобное панибратское поведение для Кузнецова казалось немыслимым, а теперь ничего - нормально. Между тем адмиралом - пунктуальным, слегка чопорным, церемонным, - и сегодняшним пролегли тысячи километров заснеженной тайги, выгоревшие в вакууме кубометры кислорода, десятки драгоценных, потерянных жизней. И всего одна ещё не выигранная война.

Токин, Хопкинс, да и остальные аналитики наблюдали за приветствием товарищей с пониманием, не вмешиваясь. Наконец, устав, офицеры отпрянули друг от друга, принялись тут же наперебой спрашивать:

- Господи, Юрий! Как ты? Как всё?

- Александр Игоревич, как же так? Живой! Откуда вы здесь?

Так продолжалось, пока Кузнецов по праву старшего не прервал гомон.

- Товарищ полковник! Не перебивать целого вице-адмирала!

Фурманов рефлекторно смолк, вытянувшись и бросив руки по швам.

- Вот так-то... - удовлетворенно хмыкнул Александр, оценивая картину. - Ну а теперь давай отвечай.

- Слушаюсь, - Юрий позволил себе усмехнуться и слегка расслабить позу. - Бригада в целости и сохранности. Почти все выбрались. Комбригом сейчас Иван Федорович...

- Ильин? - тут же вставил Кузнецов. - А что Геверциони?

- Генерал во время перехода перенес мышечный инсульт и ампутацию ноги. По совместному решению командование перешло к полковнику Ильину как самому опытному офицеру. Георгий Георгиевич сейчас на базе "Алатырь"

- Какой "Алатырь"? - Кузнецов непонимающе поглядел на Фурманова. Хопкинс с Токиным переглянулись и тоже пожали плечами. - Впрочем, не суть... После расскажешь. Дальше.

- Сейчас бригада, усиленная дополнительными полками двигается на броне к Томску. Через... - тут Юрий бросил короткий взгляд на циферблат. - Через два часа плюс-минус пятнадцать минут в районе Итаки основные силы соединятся с маршевой колонной, через четыре часа двадцать семь минут - подойдут к Томску.

- Вот ведь...! - зло ругнулся Хопкинс. Токин досадливо поморщился - лишь интеллигентность научного работника не позволила присоединится к крепкому мату контрразведчика.

- С этого надо было начинать, - неодобрительно покачав головой, заметил Кузнецов. - Но делать нечего... Ты и сам в курсе, что за проблема, так что вливайся в работу.

- Александр Игоревич, мне нужно через сорок минут встретить вторую группу - двадцать пять десантников.

- Ясно...

- Александр Игоревич, - заметил Токин. - Я полагаю, что можно с полковником отправить майора Гуревича...

- Гуревич здесь?! - непроизвольно вырвалось у Фурманова.

- Да, - коротко и бесстрастно отчеканил Кузнецов. - Продолжайте, Константин Романович.

- Отправить майора Гуревича. Пусть на месте отработают детали штурма администрации. Времени нет, других сил у нас тоже. А Рустам город плохо-бедно выучил.

- Поддерживаю, - кивнул Хопкинс. - Они там полезнее будут. Мы же займемся подавлением и обезвреживанием отдельных объектов...

- А что со связью? - поинтересовался Кузнецов. - Как будем координировать действия?

- По обычной мобильной связи и вычислительной сети, - пожал плечами контрразведчик. - Выбора-то нет. Задействуем в последний момент перед началом. Или в экстренном случае. По возможности продублируем и проводной.

- Ясно... Что ж, выбора действительно нет... - согласился, скрепя сердце, Кузнецов. - Действуй Юрий. И помни - чтобы вернулся с победой и живым. Иначе посажу под арест.

- Не переживайте, товарищ адмирал, - белозубо усмехнувшись, Фурманов по привычке козырнул. Затем, заметив оплошность с досадой крякнул, вновь усмехнулся. И наконец отбежал от стола, скрылся в люке.

- А нам, товарищи, нужно ещё кое-чем теперь заняться, - заметил адмирал, обращаясь уже к Токину и Хопкинсу.

- Что же? - поинтересовались оба почти одновременно.

- Нужно срочно эвакуировать населения из северного пригорода.

- Зачем?

- Если всё пойдет по-плану, будем там воевать, - просто резюмировал Кузнецов.

- А если пойдет не по-плану? - не обошёлся без иронии Хопкинс.

- Тогда воевать будет некому, - абсолютно будничным тоном ответил адмирал.

- Логично...

И троица вновь с головой окунулась в работу.

Глава N16 - Фурманов. 10.10, 18 ноября 2046 г.

Гуревич догнал Фурманова у самых ворот рынка. И без церемоний остановил за плечо. Юрий чисто рефлекторно чуть было не заехал с левой старому боевому товарищу - несколько дней, вместившие безнадежный орбитальный бой, падение, долгий снежный переход, не только для этих офицеров, - для всех участников оказались длинной чуть ли не в целую жизнь.

Разглядев довольную физиономию майора, Фурманов замер как стоял - вполоборота, с занесенной для удара рукой.

- Давно не виделись, товарищ чекист! - испытывая заметное удовольствие от реакции товарища, с усмешкой произнес Рустам.

- Живой! - не обращая внимания на иронию майора, Юрий обнял того за плечи, легко оторвал от земли. - Жив, чертяка!

- Поаккуратней там! Груз ценный! - усмехаясь, заметил Рустам. - Эй, на барже! Задушишь! Ну хватит, говорю, всё!

Наконец Юрий вернул товарища на землю.

- Ну что, полковник, всё бегаешь? Не уймешься никак? - с ехидцей заметил Гуревич, усердно делая вид, что отряхивается после невольного аттракциона. - Сидел бы сейчас в теплом штабе и горя не знал. Выводил бы на бумагах закорючки со знанием дела. Не жизнь - песня!

- А я, может, в генералы мечу, - парировал Юрий. - Сам-то тоже словно ужаленный носишься.

- А я тоже в генералы мечу, - усмехнулся белозубо майор. - Вот только, боюсь, не дотяну.

- Что так?

- Умный больно, - нахально аттестовал Рустам. - И удачливый. Боюсь, как бы запас раньше времени не вышел...

- Типун тебе на язык, балаболка! - с чувством фыркнул Фурманов, трогаясь с места. - Времени нет, спешу.

- Ну так и я с тобой! - майор с готовностью последовал за товарищем.

- Ты-то зачем?

- Так мне же неймется! - спокойно ответил Рустам, изображая на лице одновременно непосредственную невинность и оскорбленное достоинство. После, усмехнувшись, добавил. - Токин на усиление к тебе направил. Будем главную фашистскую цитадель вместе штурмовать.

- Эк ты загнул, - неодобрительно качая головой, заметил Фурманов. - Раз такое дело, подбросишь к месту встречи? А то у меня транспорта нет. Не частника же ловить.

- Вы меня обижаете, товарищ председатель! - деланно оскорбился Гуревич. - Сколько твоих будет?

- Двадцать пять. Со мной ещё четверо...

- Значит тогда так... Четверо пусть собираются и аккуратно подтягиваются вот сюда... - достав из-за пазухи сложенную в осьмушку карту, майор быстро разложил лист и поставил химическим карандашом отметку на одном из дворов близь центра города. - Мы позже будем. Пусть сидят и не отсвечивают. "Аусвайсы" здесь особо не спрашивают - целый город беженцев, так что, если глупости делать не будут, никому нафиг не сдадутся. Ну а мы на четырех машинах справимся...

Споро разобравшись с подчиненными, Фурманов нырнул в просторный салон обещанной майором волги. Гуревич уже сидел позади, что-то сосредоточенно прикидывая в блокноте.

- Всё, можем ехать, - Юрий примостился рядом с товарищем, называя адрес.

- Иван Александрович, поехали. - продублировал слова Фурманова Рустам, обращаясь к водителю. После протянул тетрадь Юрию. - Вот, изучай. Основные подходы, расположение огневых точек, расписание патрулей, схема здания.

Мельком взглянув на лист, полковник присвистнул. Судя по схеме идти придется через укрепленные по всем правилам кордоны, да ещё и в одну из знаменитых высоток. Мощные массивы зданий были созданы ещё в семидесятых годах прошлого века в подражании духу московских сталинских исполинов. Привлеченные к проекту инженеры бывших США подошли творчески, стараясь придать проекту независимость классическим национальным индустриализмом. Наши спорили но не слишком, соглашаясь с необходимостью сделать не копию чужого, а оригинал своего. В итоге родились три гигантских высотки, на удивление удачно сочетающие стремление с одной стороны западный функциональный индустриализм стекла и стали, с другой - торжественный пафос советской архитектуры. Даже фигурам литым нашли место, а вот от лепнины отказались. И теперь один из стальных оплотов придется штурмовать.

- А ты как думал? - понимающе хмыкнул майор. - Я же говорил: цитадель. Аж зубы сводит, как подумаю, что нужно туда идти... После Сталинграда, Владивостока и Сургута они умные стали, осторожные...

- Сталинград? Владивосток? - непонимающе уставился на товарища Фурманов.

- Ах, нуда! Прости! Ты же не знаешь еще! - Гуревич совершенно искренне хлопнул по лбу и тут же торопливо принялся излагать - В Сталинграде три дня назад произошел крупный бой остатков городского гарнизона и повстанцев с интервентами. Собрав силы, вломили прямо по администрации. После, конечно, откатились... Немцы контролируют центр города, а северные и южные районы занимают наши. Но не зверствуют - лицо берегут. Играют в либералов и морят людей голодом. Во Владивостоке почти то же, только там наши засели в порту. А пять дней пять назад, как раз пока не успели фрицы разоружить флот, размолотили им временный лагерь и штаб. Как бы не сглазить, но пару полков точно там полегло. Флот, конечно, потеряли, но хоть не так позорно. Ну и наш шум в Сургуте незамеченным не остался... Конечно, много где немца поприжали, только новости сейчас... Живем, как в банке консервной!

- А что Москва? - жадно спросил Юрий, вплотную приблизившись к Рустаму. Разве что за пуговицы не схватил.

- Москва и Ленинград держатся, - с гордостью и пафосом ответил майор. Все подходы и дороги перекрыли, заминировали. Сбивают все, что летает, ползает, ездит. Наши там в голоде, холоде... Но пока крепко, слава богу... Ну а немцы пока на штурм не идут. Видно получили приказ обойтись без большой крови... Маленькие города и деревни они без стеснения берут, не церемонятся. А тут не могут... Пока...

- Здорово же! - воскликнул Фурманов. От обилия чувств хотелось кричать, петь, смеяться. Даже выпрыгнуть из авто и бежать следом. Но Юрий не стал выпрыгивать - ограничился методичным перетряхиванием Гуревича за плечи - Здорово же! Значит, не всё потеряно! Разве не понимаешь? Ведь это... Это... Ура-а!

- Ладно, ладно, - пробормотал Рустам, слегка заикаясь от качки. - Все я понимаю! А ты заканчивай давай с фамильярностью! Уже второй раз за день...

Фурманов чуть успокоился и прекратил, подсчитав, что даже не второй, а третий. И вернулся к изучению тетрадки. Исходя из записей, помимо внешних линий обороны (патрули, укрепленные огневые точки при каждом подъезде и три танка у главного входа) охраняется каждый этаж - для этого в правом крыле здания расквартирована караульная рота. Администрация располагается на десятом этаже, обслуживающие вычислительные мощности - между третьим и шестым. Если бюрократов удалось определить по банальному освещению, то ЦКП лишь нахрапом. Нескольким спецам удалось на несколько десятков секунд взломать защиту и войти во внутреннюю сеть. Для чего пришлось вначале добираться до внутренних же коммуникаций. Несмотря на риск - а охрана сработала оперативно, взломщики чудом ушли - точных данных добыть так и не удалось. Но все-таки без этой тоненькой тетрадки штурмующим пришлось бы во много крат хуже.

- Спасибо, - кивнул Юрий, возвращая заметки владельцу.

- Видел, да? Про три танка и точки на входе? - поинтересовался Рустам. И тут же поспешил похвастаться. - Это они после нас резко поумнели! Как мы в Сургуте их причесали! Раскатали в блин - и пикнуть не успели!

- Жалко только, что теперь они учёные, - ответил понимающей улыбкой Фурманов. - Второй раз труднее будет.

- Ну извини, командир! Так получилось, - хохотнул Гуревич. - Ничего. Мы и сами теперь ученые. Прорвались тогда - пройдем и сейчас. Главное - прикинуть план понаглее...

- Может быть: понадежнее? - Юрий иронично изогнул бровь.

- Не-а, - легкомысленно отмахнулся Рустам. - Нас здесь не армия, а их - не взвод. Понадежнее эти умники и без нас придумали. Всё рассчитали, пересчитали и ловушки поставили. Чтобы точно мало не показалось... Нет. Нам нужно понаглее. Чтобы ни в какие ворота. Чтобы оторопь брала. Тогда, может, получится...

- Знаешь... Ты, пожалуй, найдешь общий язык с одним моим товарищем... - заметил Фурманов, сдерживая усмешку. - Кстати... Кажется, как раз приехали.

Действительно, машина постепенно замедлила ход, замерла у обочины. Юрий, не медля, распахнул дверь. Выбравшись наружу, размял ноги, спину, старательно делая вид, что это простая остановка в пути. Сам же тем временем старательно высматривал по окрестностям отряд Чемезова.

Ближе к окраине заметно похолодало. Если в центре ударившие осенние заморозки вовсе незаметны, то здесь - на просторе - ветер по-прежнему силен. Снег, извиваясь в порывах причудливыми плетями, так и норовит стегнуть наотмашь, ожечь сотней крохотных лезвий.

Шли минуты, мимо проносились редкие автомобили. Мороз стал пробирать уже всерьез. Впрочем, самым главным переживанием остается судьба второй группы. Как они? Сумели ли выбраться тогда из кольца? Все прошедшие часы Фурманов старался об этом не думать - в первую очередь занимаясь своими подчиненными. Волноваться же попусту совершенно бессмысленно. После новый круговорот, внезапная встреча с Кузнецовым, Гуревичем. И вот лишь сейчас пришла, вернулась тревога.

Стараясь отвлечься, Юрий стал прохаживаться вдоль обочины, внимательно поглядывая по сторонам. Время шло. Неумолимо и, вместе с тем, удивительно медленно. С какой-то садистской неспешностью. То и дело взгляд скользил по циферблату. С назначенного времени встречи двадцать минут прошло, ещё десять остается до конца зазора... Девять, восемь... Минуты утекали, напряжение неумолимо росло. Фурманов даже всерьез задумался отправиться на поиски. Но почти сразу подавил в корне идею: где и кому искать? Да и когда? Время подпирало со спины - и прямо в пропасть. Приходится бежать, бежать не оглядываясь.

Выждав положенное плюс пару минут сверху, Юрий тяжело вздохнул. И, ссутулившись словно старик, побрел к машине. На душе стало паршиво: вроде ещё ничего не ясно и надежда есть. Только от надежды до истины дорога долгая... Уже взявшись за дверцу, полковник вдруг замер. Превратившись разом в слух. Сквозь завывания ветра пробился чей-то выкрик. Показалось? Юрий решительно обернулся. До рези в глазах вновь принялся рассматривать подходящую вплотную к северной окраине опушку. Снег нещадно бил в лицо, но взгляда Фурманов не отвёл.

Вновь потянулись немилосердно долгие секунды. Во внезапно нахлынувшем с удвоенной силой белом мареве уже метрах в двухстах только дрожащая рябь. Да и рассветное солнце спеленала свинцовая вата облаков. Как ни вглядывайся - никого...

Чемезов появился будто ниоткуда. Только что ещё девственно-чистый лес, сугробы по колено. Юрий лишь на миг смежил веки. А затем увидел сразу же несколько темных силуэтов. Теперь уже гораздо отчетливей слышно протяжное: "Эге-е-ей!" Шагающий впереди небрежно махнул рукой.

"Точно Чемезов! - сердито буркнул про себя - Какому бы ещё придурку взбрело в голову так нахально выпендриваться?!" Но камень с души все-таки свалился. И полковник, плюнув на конспирацию, поднял ладонь в ответ. Гуревич, заметив жестикуляцию товарища, притворно покряхтывая, вышел наружу. И, не долго думая, присоединился к комитету по встрече.

Спустя пару минут отряд наконец добрался через сугробы и кювет к шоссе. Роберт, щеголяя чумазой физиономией и потрепанным осколками камуфляжем, вновь бесшабашно помахал офицерам. Белозубая улыбка сверкнула на фоне густой копоти особенно ярко. Шедшие следом бойцы несмотря на усталость, так же отметились слабыми улыбками.

- Здорово! Уф! - упершись ладонями в отбойник, Чемезов со смехом выдал. - Черт знает что! Насилу выбрались... Всё кувырком с самого начала! Как мы по этим косогорам и лесам кружили!

Дабы передать увлекательность погони, Роберт с усердием изобразил мечтательное выражение. Затем, не выдержав, вновь хохотнул. - Ох и гоняли нас егеря! Очень уж обиделись, что мы им мало-мало обоз с боеприпасами рванули. Там ещё, на станции. Ну это был фейерверк... Нам вот понравилось, а немцы не оценили. Почему спрашивается? Ну, подумаешь, перепахало тайгу в радиусе метров трехсот... Однако, так или иначе, а мы живы. Извольте принять командование, товарищ фельдмаршал? - это уже к Фурманову.

- Трепач ты... - одобрительно кивнул полковник, скрестив руки на груди.

- И ты здравствуй, брат по разуму, - Роберт протянул ладонь Рустаму.

- Принимается! - с хохотом, Гуревич пожал руку. - Заживем! Теперь нас двое будет сумасшедших!

- Ну а я тогда пойду? - скромно поинтересовался Юрий.

- Куда? - хором ответили майоры.

- Демобилизовываться, - охотно пояснил Фурманов. - Вы же по одиночке стоите армии, а вместе - побольше фронта. Ну я и подожду в сторонке, пока вы фрицев доколотите. Чтобы под ногами не мешаться.

- Тебя будто подменили. Прямо не узнать! - фыркнул недоверчиво Роберт. - Слушай, ты уверен, что это Фурманов, а не засланный шпион буржуазного капитализма?

- Не буржуазного капитализма, а империалистического монархизма, - со знанием дела, подняв палец, серьезно ответствовал Гуревич.

- А... - понимающе закивал Чемезов. - Ну тогда ладно... Что же я, не понимаю что ли...

- Хватит трепаться! - прикрикнул на распоясавшихся майоров Юрий. - Тоже мне офицеры! Раненые, обмороженные есть? Живо по машинам! Накорми людей! Времени нет - пусть пол часа отдохнут. И за работу.

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Будет исполнено, ваше высокоблагородие! - майор тут же кинулся изображать кипучую деятельность, подобострастно кривляясь. Картинно окинув окрестности взглядом из-под ладони козырьком, Роберт ехидно заметил. - Только вот отчего-то я не вижу поблизости кавалерии, мон женераль.

Гуревич в ответ понимающе хмыкнул и, став в пол-оборота, пару раз махнул рукой. Из белесого марева уже через несколько секунд вынырнул серебристый приземистый фургон. Следом, как оказалось, ещё и нива с удлиненной базой.

- Ребята! - крикнул Чемезов. - Живо по машинам! Стричься, бриться, умываться! В общем, по-быстрому перекусывайте и отдыхать! Через час начинаем работу!

Десантники не заставили себя упрашивать дважды - легко перепрыгивая через отбойник, расселись по машинам.

- И нам, как ни печально, тоже пора, - резонно заметил Гуревич, делая широкий жест в направлении волги. - Карета подана, извольте занять места согласно купленным билетам.

Уселись в итоге втроём на заднем сидении. В тесноте да не в обиде. Тем более, офицерам было что обсудить. Чемезов занял позицию по центру и теперь внимательно изучал ценные заметки Гуревича. Рустам и Юрий с флангов тоже искоса поглядывали на аккуратно испещренные разнообразными схемами и заметками листы. Больше проверяя память, чем в надежде обнаружить что-то новое. Так шаг за шагом и двигались вместе. Машины тем временем, вновь растянувшись в длинную, почти невидную цепь, медленно катили к центру. Наконец Роберт прочел последнюю страницу и, браво захлопнув тетрадь, заявил:

- Я всё понял!

- О боже... - страдальчески скривился Юрий. - Жаль тебя не слышат античные греческие философы. Сначала бы разрыдались от негодования. А после побили палками.

- Давите инициативу, товарищ полковник? - желчно съязвил Чемезов. - Врешь! Эту песню не задушишь, не убьешь! Долой чекистский деспотизм!

- Действительно, - вставил Гуревич. - Пусть скажет, что придумал. Жалко тебе что ли?

- Да я уже догадываюсь... - мрачно предрек Фурманов. - Опять какой-нибудь фарс! С гробами уже было. Сейчас пойдут цыгане с медведями...

Однако больше возражать не стал. И только скрещенные на груди руки и насупившиеся выражение лица лучше всяких слов говорили об отношении полковника ко всяким авантюрным инициативам.

- Ну-у... С цыганами, конечно, не получится... - согласился майор, ни мигнув глазом. И тут же мечтательно добавил. - А вот медведи...

- А что медведи? - заинтересованно встрял Гуревич. - Надеюсь, не верхом?

- Конечно нет! - решительно возразил Роберт, изображая на лице оскорбленное до глубины души достоинство. - На цепи, как же ещё...

- На... на цепи? - тут же переспросил Рустам.

- Ну да... Как во второй части "Неуловимых"... Забыли что ли?

- А мы, стало быть, в ряженных платьях, золоте и с балалайками? - раздраженно бросил фурманов и откровенно фыркнул.

- На цыган мы не тянем, - горестно признал очевидное Роберт.

- И на том спасибо...

- ... но можем сойти за клоунов... - победоносно докончил майор. И смолк, наслаждаясь произведенным эффектом.

Гуревич сначала от удивления то ли фыркнул, то ли хрюкнул. А после беззвучно захохотал, откинув голову назад. Не в силах справиться с приступом, Рустам то и дело вздрагивал, стонал и вновь начинал хохотать. Фурманов же проявил твердость характера. На дурацкое предложение промолчал - только невольный тягостный вздох и прикрытые ладонью глаза.

- Ничего вы не понимаете в неординарном планировании... - недовольно заметил Роберт, глядя на реакцию товарищей.

- Да. Где уж нам, недалеким, - сокрушенно покивал Юрий, чем вызвал у Гуревича очередной приступ смеха.

- Но ведь прошлая-то идея выгорела!

- И что? Прикажешь теперь рассыпаться перед тобой мелким бесом? А если ты в следующий раз придумаешь как Мюнхгаузен - на ядрах летать?

- Хорошо, - хитро прищурив левый глаз, Роберт поинтересовался. - А что у вас, великие полководцы и стратеги? Кроме гениальных фронтальных ударов и обходных маневров, особо эффективных в условиях тотального контроля противника за местностью?

Юрий в ответ только неопределенно пожал плечами. Ответа действительно нет. Как говорится, куда ни кинь - всюду клин. А старый друг по-своему прав: шаблонные варианты не годятся, но и новых нет.

Но тут подал голос наконец успокоившийся Гуревич. Утирая с глаз слезы и переводя дух, майор как бы между делом произнес:

- А вот я, например, думаю: предложение товарища дельное...

На это Юрий лишь сокрушенно обхватил голову руками и пробормотал:

- За что мне это всё?

- ... Дельное, - настойчиво повторил Рустам. - Но требует некоторой доработки. Для нас сейчас главное - сблизиться. В идеале - успеть войти в здание без стрельбы. На подходе нас просто перещелкают без проблем. Внутри же превосходство в силе и технике не будет настолько значимым. Ну увидят они нас через камеры наблюдения, ну на радарах проследят. А толку-то? Когда счет на доли секунды идет. Так остается единственная задача: проникновение...

- Поправка, - заметил Юрий. - Не менее важно найти ЦКП и взломать вычислительную сеть.

- Ну, в данном разрезе это не существенно, - возразил Рустам. - А раз для нас главное проникновение - идея Роберта как раз кстати. Эффект неожиданности, шока именно то, что нужно. Как говорили раньше: есть неожиданность, когда тебя ещё не ждут, есть - когда уже не ждут. А у нас будет такая, когда не верят, что ждут именно нас.

- Но ведь не до идиотизма же! - воззвал к здравому смыслу Фурманов.

- Верно. Потому я и предлагаю творческий подход. Например, вместо авантюры с работниками второго из важнейших искусств организовать демонстрацию...

- С мирными отечественными тракторами? - встрял Чемезов.

- Сгинь! - в притворном гневе Гуревич осуждающе ткнул товарища пальцем в грудь. - Так вот. Именно митинг. С лозунгами, транспарантами, портретами. И все организованной толпой двинуть прямо к зданию новой администрации.

- Людей нельзя к подобной акции привлекать! - в голосе Фурманова прозвенела характерная стальная решимость. - Ты что, совсем умом двинулся?!

- Обижаешь! - Рустам примирительно поднял открытые ладони. - Никаких гражданских. Что, я по-твоему и вправду так похож на кровавого психопата?

Однако по словам Юрия хитрый майор понял: тот уже начал воспринимать идею необычного штурма без резкого отторжения. Чемезов решил не ослаблять напор и тут же стал развивать мысль:

- Всё получается просто и эффектно! Сам посуди: кто решит подозревать в явно подозрительных митингующих диверсантов? Это же ни в какую немецкую голову не уляжется!

- А как с оружием? Его ведь быстро увидят. Не слепые же...

- В том и прелесть, что никакого оружия не будет.

- Как это: "не будет"? - маска холодного равнодушия окончательно затрещала по швам. - Ты что, предлагаешь брать администрацию вооружившись лозунгами Ленина и Сталина? Идеологическим, так сказать?

- Идеологическое? - задумчиво протянул Роберт. Затем, со знанием дела махнув рукой, добавил. - Хрен с ним! Пусть будет идеологическое...

- Ну зачем, - Гуревич с готовностью выдал заранее подготовленный ответ. - Сначала мы тесним охрану ко входу - под прикрытие танков. Там нас сложно будет достать. А после либо вооружаемся трофейным и снимаем охрану, либо, как подобает десанту, ждем посылки от вертолетчиков.

- Да-а-а? - желчно поинтересовался Фурманов. - А поддержку дивизионной артиллерии не изволите?

- Всё просчитано! - вновь усмехнулся Рустам. - В хозяйстве Токина есть несколько пожарных вертолетов. В том же Сургуте огнеборцы нас здорово выручили, отчего и здесь не сработать? Или там скорой помощи машину использовать. Не суть важно. Главное, ты идею ухватил.

- Идея... - раздраженно покачал головой Юрий. - Это не идея, это почти такой же авантюризм, как и клоуны с гробами... Слегка завуалированный.

- Ну а лично я "за", - скромно заметил Роберт.

- Уж кто бы сомневался!

- Итак, принимаем большинством голосов... - начал было Рустам, но Фурманов резко оборвал бунт в зародыше:

- А ну тихо! Большинство! Большинством будете на субботники ходить! Саботажники! - наконец, выговорившись, полковник перешёл к более содержательным аргументам. - Значит так! Вольницу с голосованием запрещаю! Действовать без моего приказа запрещаю! Пока не согласую вопрос с командованием, тихо ждать и думать.

- Так точно, товарищ полковник! Будет исполнено, товарищ полковник! Слушаюсь, товарищ полковник! - майоры рявкнули в ответ слаженным дуэтом. А после Гуревич невинным тоном добавил.

- Вот так-то лучше... - Юрий одобрительно кивнул.

- Приехали, товарищи офицеры... - осторожно заметил Добровольский. Машина тихо притормозила в одном из тихих, глухих центральных переулков.

- Отлично! Тогда вы двое остаетесь здесь, а я еду согласовывать план...

- Бюрократ... - майоры, обменявшись красноречивыми взглядами, споро вылезли наружу.

- Свободны! - Юрий злорадно хмыкнул в ответ. Единственное, что осталось Чемезову, - гордо хлопнуть дверью напоследок. Машина рыкнула, заворчала и рванула с места. Неподалеку притормозили фургон с нивой. Наружу начали выскакивать десантники, тут же по указке водителей перебегая в заснеженный пустынный двор.

Провожая взглядом волгу, постепенно таявшую в снежном мареве, Гуревич обнадеживающе хлопнул товарища по спине:

- Не переживай. Согласятся, никуда не денутся...

Чемезов ответил кривой усмешкой. А после офицеры, не теряя времени, легко потрусили за остальными бойцами.

Глава N17 - Кузнецов, Фурманов. 11.07, 18 ноября 2046 г.

Тридцать и двенадцать - итого сорок два. Чертовски мало. Почти что ничего. В живых меньше половины персонала. Да и были ли среди аналитиков штаба сопротивления способные держать оборону? Конечно нет! Хорошо ещё, что хоть кто-то успел спрятаться за глыбами несгораемых шкафов или сделать баррикаду из металлических столешниц. Хопкинс, светлая голова, заранее приказал раздать всем оружие. И под страхом трибунала запретил относится к происходящему с гражданской вольностью. В итоге даже Кузнецов получил АКСУ в оружейной смазке с двумя рожками бронебойных.

В ответ на невысказанный вопрос, Антон Кристоферович тогда только пожал плечами и заметил:

- Увы, с оружием негусто... И это едва удалось из-под списания увести. Константин Романович постарался. Должны были на переплавку пустить, но в итоге оставили под личную ответственность на складе университета. А когда началось все, наш многоуважаемый ректор лично все перевез сюда. Едва успел. Так что только его и можно благодарить. Наши схроны по базам и бумажкам в один день вычислили. Ничего не пропустили - будто ясновидцы какие-то... - Хопкинс не договорил, только махнул рукой. И побежал дальше по очередным неотложным делам.

Ну а теперь очевидно: надолго куцего арсенала не хватит... Со стороны пролома вновь сухо затрещали выстрелы и адмирал невольно отвлекся. Немцы как раз не беспокоились об экономии боеприпасов. В ушах стоял вперемешку звон от рикошетов и стрекот выстрелов.

Александр наскоро окинул помещение взглядом. Дела куда как плохи... Убитым уже всё равно, но вот только уж очень их много. А сколько времени прошло? От силы минута штурма. Ещё немного - и атакующие догадаются применить газ. И Всё - крышка. Да даже если и не станут, немногим лучше. Со стороны защитников ещё слышны редкие выстрелы: с расчетливой холодностью, словно на учениях, работает Хопкинс. Высунуться из-за укрытия, заметить цель - выстрел и тут же обратно. И снова, и снова - как машина. Ещё несколько человек отстреливаются. Но явно слышны и крики раненных. И их-то как раз всё больше...

Кузнецов щелчком переключил автомат на стрельбу одиночными. Усмехнулся довольно жестокой аналогии, пришедшей на ум - это лишь растягивание агонии. Неуловимый отголосок надежды всё-таки присутствует. Нужно только дождаться возвращения штурмовавших администрацию. И ещё нужно растянуть патроны, и не дать немцам прорваться вплотную, и не умереть... И таких нужно целый вагон, - а время играет против защитников. Так что призрачная надежда скорее издевательство, чем реальный шанс. И все-таки так хочется верить. А ведь как удачно начиналась операция...

... Первым - и главным - успехом стала находка одной из групп наблюдения. По-правде говоря, ни Кузнецов, ни Токин, ни Хопкинс не возлагали надежд на случайный поиск. Как силами двух-трех сотен человек проверить миллионный город? С десятками станций метро, вокзалами, портами, школами и складами? Можно верить в удачу, потому людей и отправили. Но всерьез основывать на везении планы нельзя. И потому главную ставку Кузнецов предложил сделать на радио подавление.

Силы повстанцев, увы, малы, оттого зона контроля невольно планировалась не на весь город, а только в наиболее населенных и потенциально опасных районах. Фактически, в распоряжении сопротивления имелись четыре передвижных станции с эффективной зоной действия в семь с небольшим квадратных километров. Плюс к тому одна из четырех - на катере - эту или демонтировать, или использовать стационарно в порту. Так что с рассредоточением по городу вышла настоящая головоломка. Спорили начальники чуть не до хрипоты. И насилу договорились.

Как раз к концу обсуждения вернулся Фурманов. На свою голову. Тут же и получил от единого в трех лицах начальства нагоняй. Не успев выслушать подчиненного до конца, те принялись наперебой критиковать предложение. Разве что Хопкинс не усердствовал - все-таки майор помнил о разнице как в званиях, так и заслугах. Кузнецова подобные рамки не сдерживали, а Токин, как лицо сугубо гражданское, вовсе не придавал подобным вещам значения. Впрочем, хладнокровный Юрий перенес выволочку стоически, не забыв в конце деловито поинтересоваться: "Разрешите идти и принимать решение на месте?"

Тут начальство резко передумало, включило задний ход. Одно дело разнос, а другое дело - срыв операции. На второй раз слушали внимательно, вдумчиво. И, к удивлению Фурманова, инициативу одобрили. Вот здесь полковник не смог сохранить невозмутимости. Подобного решения он ожидал от Чемезова. Гуревич той же масти. Да и Геверциони бы не отказался при необходимости. Но чтобы Кузнецов! Это, определенно, вышло за рамки.

Токин и Хопкинс, впрочем, тоже прониклись. Майор даже с готовностью снабдил Юрия реквизитом: отправил двоих аналитиков в поход по подвальным закромам. Через минут десять те вернулись перепачканные, злые, в пыли и с целым ворохом растяжек, портретов, транспарантов. Бросив заказанное у ног Фурманова, аналитики споро побрели к своим таблицам и графикам. Не забывая по пути бурчать что-то про нерадивое начальство, микроскопы и гвозди...

- Вот! - с гордостью произнес Хопкинс. - Пользуйтесь! К ноябрьским готовились, да так и не успели... Теперь для дела послужат.

- А что с оружием? Гуревич говорил, будто есть у вас вертолет...

- Есть, есть... - с неохотой ответил Токин. Несколько секунд раздумывал, а затем широко махнул рукой. - Ладно уж! Забирайте...

- Оружие десантников погрузим сейчас, а то что ваше - пусть так в машине и остается, - вставил замечание Хопкинс. - Не стоит всё в одну корзину. Тем более, что для пятидесяти человек и нашего хватит.

Хопкинс не пожалеет об этом решении и через полчаса, когда штаб будут штурмовать немцы, а у защитников будет впритык и оружия, и патронов. Потому что задача Фурманова и Гуревича объективно важнее существования местного начальства. Начальство можно выбрать другое, а вот второго города, второй жизни у людей нет.

В итоге Юрий, захватив здоровущую охапку реквизита, выслушал напутствия высокого начальства и отбыл. Антон Кристоферович тем временем отрядил двоих охранников и нескольких аналитиков загрузить самолет. Парашютов грузовых само собой в наличии не оказалось, и потому действовать пилоту придется в крайне опасных условиях: не только подойти вплотную к администрации, но посадит машину. Отправлять же в качестве сопровождения кроме двоих охранников некого. Но тут вновь вмешалась судьба.

Камерун, как оказалось, уже как пол часа пришла в себя. И теперь требовала участия в операции.

- Я боевой офицер, - тихо, но твердо заявила девушка. - И у меня самый большой опыт среди большинства присутствующих...

- Ты едва на ногах держишься! - резонно возразил Кузнецов. - Какой от тебя прок будет?

- Товарищ вице-адмирал... - с тщательно скрываемым негодованием в голосе произнесла Алиса. - Я требую включить меня в группу...

- Зачем вам это? - спросил Токин, горько усмехнувшись и покачивая головой.

- Так нужно, - просто ответил Камерун. И, спустя секунду, добавила. - Тянет, зовет... Не могу я оставаться здесь, пока там наши же ребята гибнут!

Кузнецов, даже не зная о Чемезове, явно ощутил, что это разрыв. Алиса (может и неосознанно) - стремится уйти. Не столько к штурмовикам, сколько от него. Отгородиться от прошлого, забыть, искупить... Именно потому адмирал согласился. Отпустил. И после, лежа на каменных плитах за поваленным набок стальным шкафом, ничуть не сожалел о сделанном выборе. Оставшихся, как оказалось, ждет смерть. Алиса же успела выбраться. Так что теперь Кузнецову не так страшно, не так тягостно умирать - хотя бы этот грех не взял на душу.

Тогда же решение казалось ошибкой. Жизнь, будто проворная стряпуха, спешила подбрасывать новости. На этот раз - в лице ошалевших от нервов разведчиков. Одна из групп нежданно-негаданно натолкнулась на тот самый грузовик... Даже у Кузнецова перехватило дыхание. Несколько секунд адмирал молчал, ощущая расползающийся в груди промозглый холод. Токин глядел на коллегу непонимающе, а вот Хопкинс сразу понял, что дело серьезное.

- Что там? - коротко и ясно спросил майор.

- Нашли... - вполголоса пробормотал Кузнецов.

- Нашли ТО САМОЕ?!

- Да...

Хопкинс в ответ только крякнул, ошарашено покачивая головой.

- Товарищ Кузнецов! Товарищ Кузнецов!! - в трубке тем временем вновь зазвучали панические призывы. - Что нам делать?!

- Так... Спокойно, всем успокоиться! - привычным командным тоном приказал адмирал. Кажется, помогло. - Ещё раз по порядку: что и как обнаружили?

- Груз... Груз в фургоне, - безуспешно стараясь преодолеть волнение, ответил разведчик. - На пересечении Герцена и Молодогвардейцев... Посадка была низкая... Заподозрили по шинам: не спущенные, но почти на дисках... Потом проверили излучение... Выше естественного фона в три раза! Это точно оно!!

- Ясно, ясно... - прервал разведчика Кузнецов. - Так! Главное! Не светитесь там. Никто вас не видел?

- Нет... - с некоторым сомнением ответили на другом конце провода. Затем более уверенно. - Точно нет.

- Отлично... - прикрыв динамик ладонью, адмирал обратился к Токину. - Константин Романович! Можно доверять данным счетчика? Или это с успехом может быть естественный фон?

- Ну... я... - неуверенно пробормотал профессор. - Я не специалист... Теоретически может быть что угодно: от какого-нибудь высокочастотного кабеля под землей, солнечного выброса... Но, если сигнал стабильный... Думаю: да...

- Понял... - Кузнецов вновь обратился к собеседнику. - Ещё раз повторяю: сохраняйте спокойствие. Через минут десять-пятнадцать будет группа поддержки. До того больше не светитесь рядом с фургоном. Просто ждать. Как поняли?

- Всё поняли, товарищ Кузнецов...

- Тогда отбой, до связи... - адмирал коротко бросил адмирал. Умостив трубку на громоздком, обшарпанном аппарате, внимательно посмотрел на коллег.

- И где я возьму группу поддержки? - желчно поинтересовался Хопкинс, скрестив руки на груди. - Рожу?

- А ты как думаешь? - не менее желчно поинтересовался Кузнецов. - Отправить двоих охранников.

- Они же должны вертолёт сопровождать...

- Это важнее, - отрезал адмирал. - С вертолетом отправится Алиса, раз уж сама вызвалась.

Хопкинс только недовольно покачал головой в ответ, но промолчал. Признавая, что решение верное. Поэтому теперь, во время штурма, можно не беспокоиться за судьбу опасного груза: по устной инструкции сразу же после начала атаки десантников фургон полагалось взять на буксир - от греха. И спрятать. Увы, сейчас нельзя никак выяснить судьбу немногочисленной группы прикрытия, но надеяться хочется. Не знал адмирал, впрочем, и о результатах штурма администрации...

... Фурманов вернулся к товарищам в смятении чувств. С одной стороны Юрий никак не рассчитывал получить "добро" на сумасбродный план Гуревича. Это действительно не лезет ни в какие ворота. А с другой стороны - именно то, что предложенный вариант не лезет ни в одни ворота... Да просто на бред, самоубийство и дешёвую оперетту одновременно похож! Так вот именно это и придавало непонятного спокойствия. Словно страховка от любых неприятностей.

Рустама и Роберта известие порадовало. За время, пока Юрий отсутствовал, дуэт майоров окончательно успела спеться: они не только подробно проработали вариант с "маскарадом", но и довели до подчиненных как утвержденный. Фурманов, узнав, только рукой махнул - не расстреливать же балбесов в самом деле!

Те же, осознав, что никакой кары не последует, активно принялись развивать успех. Фактически - активно принялись осматривать и комментировать добытый реквизит. Но Фурманов праздник оборвал, рассержено заявив:

- Вы что, последний ум потеряли? Времени нет ни черта! Некогда детский сад устраивать! Не нравится, что цирка лишились? Так я вас лично сдам в ближайшее шапито, как только закончим...

На чем и порешили. И тут же принялись всерьез заниматься подготовкой. Первым делом организовали штаб в глухом тупике: с одной стороны гаражи, с другой - стена стройки. Стройка, что и понятно, заморожена на неопределенный срок, так что ворота закрыты. И никаких лишних глаз. Из фургона по-быстрому организовали костюмерную пополам со складом.

Переоблачаться понадобилось только отряду Чемезова. Десантники поневоле продолжали щеголять в утепленных армейских куртках со срезанными нашивками и погонами. Что, конечно, никак не добавляет нужного антуража. С горем пополам кого-то переодели в разномастные пальто и пуховики, кому-то достались просто полиэтиленовые накидки с агитационной символикой. Оставшихся без обновки равномерно рассредоточили в толпе. Худо-бедно справились.

Дальше принялись разбирать плакаты и транспаранты. С портретами проблем не возникло. Здесь и привычные, чуть затертые от частого использования лики Маркса, Ленина и Сталина. Рамки потемнели от сырости, изображение - пусть и под стеклом - чуть покороблено. Здесь же и современные лидеры - у этих рамки явно новее, что даже по цвету заметно, изображения четкие, контрастные.

А вот транспаранты оказались не только ноябрьскими. Среди вороха обнаружились "Мир, труд, май!", "С праздником весны!" и даже сохранившийся с исторических времен "Слава героям-космонавтам!". Однако Чемезов в ответ на сомнения Фурманова только небрежно пожал плечами:

- Они что, полагаешь, станут читать надписи? Да на черта сдалось!

- Всё-таки обидно будет погореть из-за подобной мелочи... - не без сомнений заметил Юрий.

- Ладно! Сейчас организуем... - Роберт взял майский транспарант и просто перевернул тыльной стороной вперед. - Наблюдатель если что и прочитает, то непонятную абракадабру. Вряд ли там сплошные филологи и знатоки изящных словес, чтобы сходу различить подмену, а большего и не надо. Годится?

- Сумасшедший дом! - Юрий от невероятности происходящего схватился за голову, даже рассмеялся. - Отчего у нас что ни операция, то фарс вперемешку с клоунадой?

- Оттого, - резонно заметил Роберт, - что у нас кроме нас больше ничего нет в запасе. Не забыл, что не просто с фрицами воюем? У нас здесь ещё чёрт знает откуда черт знает какие пришельцы нарисовались! Вот уж где фарс! И что делать вообще непонятно. По всем пунктам за ними сила: техника, знание, ресурсы. А у нас ничего. Вообще. Как прикажешь тягаться? Гордо с каменными лицами на штурм? И чего добьемся? Все поляжем и дела не сделаем. Такое геройство - оно хорошо в мечтах. А нам не в мечтах - вот прямо сейчас нужно что-то делать. Доказывать - каждым шагом, каждым словом, - что бороться можно. Пускай даже не победим. Но и не сдадимся.

- Я понимаю... Ты во многом прав... - чуть заметно кивнул Юрий. - Но не делаем ли мы этой борьбой хуже?

- Поясни...

- Да хоть здесь и сейчас! Если бы мы не сопротивлялись, то, почти наверняка, не было бы и угрозы городу. Всё бы устроилось. Представь, если у нас не получится? Не вообще, а даже только здесь. Миллионы! Миллионы жертв! Которых могло не быть, если бы не было нашей упрямости! Можно было бы оправдаться стремлением к победе. Как ещё в 42-м году наши прадеды воевали. Уже зная, что не проиграют. А мы? Если шансов нет, то всё наше сопротивление - лишь жертвы. Которых может не быть. Не слишком ли большая цена за гордость, за честь?

- Знаешь... Я не очень умею говорить правильно и красиво... - на лице Роберта мелькнула горькая, печальная ухмылка. Майор подошел к товарищу и обнял за плечо. - Тут уж Геверциони нужно спрашивать или тебя, дружище, на крайний случай... Только я бы так ответил: не напрасны. Ведь нет никакой гарантии, что станет с покоренными. Откуда знаешь, что будет мир, тишь да гладь? А не какая-нибудь извращенная каторга планетарного масштаба?

Юрий в ответ только хмыкнул.

- А даже если и будет этот самый золотой мир, - с упорством продолжил Чемезов, - то нужен ли он нам? Ни ты, ни я - никто не знает. Но только вряд ли этот новый мир станет похож на прежний. Иначе зачем вообще было огород городить?

- Я понимаю тебя, Роберт... Понимаю... Ты сейчас скажешь, что нас советскими, русскими людьми делает всё вокруг: города, леса, реки. Литература, музыка, традиции, общество. Но ведь всё изменяется. Рано или поздно. Всё. Полтора века назад без малого была империя. И считалось, что только так и должно быть. После Великого Октября постепенно родилась наша Родина. Перемалывая отжившее, созидая новое. Были бы наши победы без этого преображения? Стал бы космос красным? Смогли бы победить в борьбе с фашизмом и нацизмом? И если мы оправдываем октябрь, то нужно допустить, что есть правда и у противника сейчас. Возможно, что вся борьба - только наша борьба. Может, нам слишком страшно признать ненужность, суетность сопротивления? Как белая идея, в свое время упорно отрицавшая очевидное вырождение и сражавшаяся не столько за победу, сколько за собственное спасение. Не способная ничего предложить кроме. Что, что мы предложим?... - Юрий вновь разочарованно покачал головой, пряча лицо забралом ладоней.

- Однако, ты выбрал время... - Чемезов невольно усмехнулся. - Попозже никак нельзя было начать терзаниям придаваться?

- Нет... - Юрий отверг шутливый тон. - Сейчас уже поздно...

- Ну а какого ответа тогда ты ждешь? Не бывает счастья для всех, не бывает универсальных ответов. Хочешь грех с души снять? Извини, тут я не помощник. У нас всех этих грехов горы...

- Я не про то... С издержками профессии не смириться, но это лично моя борьба. Сам справлюсь. Но одно - жертвы пути к правому делу, и совсем другое - делу безнадежному.

- Знаешь... Мне кажется, я знаю, что ответить на этот приступ ипохондрии... - осторожно заметил Роберт. - В общем, ты в целом правильно завернул про революцию и про нас. Только забыл очень важный момент. Всё, что происходило в истории человечества - все изменения, раздоры, открытия - совершались по воле человека. Народы ли это были или отринутые одиночки. Хорошее, плохое - другой вопрос. Но всегда люди, всегда наши ошибки. Мы сами шли вперед, сами ошибались и искали ответы, сами строили и разрушали. Человека сформировала необходимость осмыслить сущее с тем, чтобы принять его или изменить. Изменить вне зависимости, вопреки бесчисленным "невозможно". И этого для меня с лихвой довольно, чтобы противостоять чужой воле, заявившей о монополизации права решать что есть "хорошо", а что "плохо". Есть у меня, заешь, такое ощущение, что когда мы откажемся от этого права на свой собственный выбор - сумасбродный ли, иррациональный - тут и кончится человечество. Возьмет и кончится. Конечно, всегда останутся те, кто согласиться с новым строем, притерпится, приживется. Пускай даже таких большинство - хотя я и не верю подобному. Но мы с тобой делаем то, что делаем, ради того, чтобы каждый сохранил право выбирать. И если нас проклянут потом - за такое право мы тоже сражаемся...

Роберт наконец смолк, не в силах подобрать новых слов. Выжав душу до дна - чтобы ни капли правды не утаить. Пару секунд майор сидел молча, собираясь с силами, а потом добавил:

- Прости, дружище. Я не мастак речи говорить. Не бог весть что, но мне довольно чувствовать: что делаем - верно. И этой веры достаточно.

- Нет... Ты верно сказал... - Юрий сардонически усмехнулся, потрепал товарища по плечу. - Не знаю, насколько это верно. Но, во всяком случае, я смогу справиться сам.

- Тогда идем... - Роберт решительно отстранился от стены. - Вашу руку, месьё! Нас ждут великие дела!

- Вы что там лясы точите, товарищи чекисты? - беззастенчиво поинтересовался подошедший Гуревич, который во время философствования старших офицеров единолично занимался подготовкой личного состава. - Гвардия построена. Извольте принимать парад!

И, бравируя, майор гордо повел рукой вдоль строя. А посмотреть было на что. Из воинского подразделений Рустам за несколько минут сформировал разношерстную, пеструю толпу. Если бы не знать заранее, можно легко представить, будто собрали вместе случайных прохожих. Единственное, что портило впечатление - даже не показная яркость, тут дело вкуса (да и откуда немцам знать, как проходят демонстрации в Советском Союзе?) - внешность.

С одеждой всё в порядке - сам Остап Сулейманович мог быть доволен тем, как за считанные минуты её состарили. Но вот осанку, фигуру не спрячешь. Фурманов поймал себя на мысли, что как никогда искренне был бы рад среди подчиненных видеть худощавых или толстяков. А пожилому взбалмошному интеллигенту и вовсе не было бы цены... Бойцы старательно сутулятся, подволакивают ноги. Только стоит забыться - и все насмарку. Да и лица... С тем же успехом можно было рядить петровских гвардейцев в стрелецкие мундиры. Но уже ничего не попишешь - придется идти как есть.

- Отлично! - Фурманов, поневоле перенявший должность отца-командира, обратился к бойцам с напутствием. - Товарищи. Не хочу повторять, насколько важно задание... То, что мы планируем совершить - опасно и сложно. Никакой гарантии, никакого стопроцентного расчета. Ничего, кроме нас. Уже не в первый раз идем вперед, рассчитывая на себя. Так пойдем и сейчас. Нам не у кого просить помощи, да и нет сейчас помощи для нас... Я не знаю, каким будет следующий шаг, новая цель. Но могу сказать, что мы здесь благодаря однажды сделанному первому шагу... Там, в тайге, в снегах, во тьме и неизвестности, мы начали путь. И всякий новый шаг был в неизвестность. Но всякий шаг - был ради одного. Ради победы. Чёрт знает, сколько их ещё осталось. Только без этого, который делаем прямо здесь, не будущего... Вперед.

Выдвинулись молча, стараясь не привлекать раньше времени внимания. Что в условиях оккупированных городов довольно сложно. Как отметили про себя офицеры - а у Гуревича опыт ещё и Сургута - людей на улицах мало. Часто - нет вовсе. Почти нет дворников, отчего кругом лед и сугробы. Дороги заснежены, потому что и машин нет. Совсем не похоже на Париж вековой давности, где беззаботные горожане почти не изменили привычек - те же клубы, кафе, развлечения. А здесь повсюду витал призрак оккупации восточной. Пока что без жестокости, но, кажется, советским людям надолго ещё хватит памяти прошлого.

Редкие прохожие двигаются споро, четко - перебегают от дома к дому, стараясь максимально сократить путь. Окна зашторены и темны. Жизнь теплится только на рынках, вокзалах, портах. Остальные же районы не спят, но сохраняют тревожное молчание. Будто сосредотачиваясь, выжидая чего-то в предвкушении грядущей бури.

И тем заметнее бредущая по переулкам центра толпа. Красные знамена и транспаранты на фоне занесенного белым города алеют кровавыми пятнами. Зловеще, предвещая недоброе. Редкий горожанин, решивший в утренний час взглянуть наружу увидит процессию - и невольно отпрянет. Взглянет через время вновь, осмелев: никого. Только едва заметные в сумерках следы.

К администрации добрались всё же без происшествий. Последняя остановка - проход через какой-то пустынный, мрачноватый двор. Подровнялись, подождали отставших. Юрий взглянул на часы: без двух минут до начала.

- Время... - коротко бросил полковник. Первым миновал сквозной проход и вышел на широкий проспект. Следом двинулись остальные. Чемезов и Гуревич протолкнулись ближе, встали позади - каждый у плеча.

- Не подведут снайперы? - тихо спросил Фурманов, чуть отклонив голову вбок.

- Не подведу... - уверенно ответил Гуревич. - Как только начнется, займут позиции и обеспечат прикрытие.

- Что с прапорщиком?

- Добровольский будет на месте с фургоном через минуту после контрольного срока. Вертушка должна к этому же сроку. Плюс-минус.

- Ясно... Хорошо... - пробурчал Юрий под нос больше для себя. Впереди, метрах в ста уже появился первый патруль. До площади перед высоткой оставалось пройти несколько шагов, миновав мрачный фасад последнего здания. Наконец перекресток, открывшийся простор. Патрульные замечают нарушителей и сразу же спешат навстречу. Фурманов вновь оборачивается назад, чтобы произнести - Начали!

И время сразу же замедляет ход. Во всяком случае сам Юрий ощутил именно так. Вначале только выкрики, лозунги и ругань из-за спины. Понятно и ожидаемо. Патруль на массивном военном внедорожнике мчится наперерез. Лихо затормозив метрах в двадцати, заворачивает боком. Дверь распахивается, чуть не сорвавшись с креплений. Наружу споро выпрыгивают шестеро солдат в сером камуфляже. В руках - дубинки и электрические разрядники, массивные прозрачные щиты. Броня соответствует - не против хулиганов снаряжались.

Выстроившись в шеренгу, слаженно торопятся навстречу непонятным демонстрантам. "А в глазах непонимание... Это хорошо. Хорошо! - мысленно отметил Юрий. - Значит, не догадались, не поняли, не раскусили!"

Солдаты идут вперед. Им холодно и неуютно. Муторно. Да, идти в крестовый поход против русских почетно, выгодно даже. Отмстить сразу за век унижения. Тем более, что сопротивляться-то почти некому. Но опять зима, опять непонятные, чужие люди и города. Каждый шаг грозит опасностью, каждый человек - смертью. Это не благостная Европа, где смену протектората приняли спокойно. Ни паники, ни возмущений. Ни тем более сопротивления. Солдаты не жаждут обвинять себя, потому с удвоенным усердием клянут канцлера, рейх, пришельцев и генералитет оптом. В самом деле! Что за чертовы русские?! Зима, мороз - а они с какими-то флагами и портретами мертвецов бородатых носятся! Ведь оружия нет - это проверили сразу! И засвеченных военных тоже нет! На что надеются дремучие варвары? Сумасшедший дом! Но сами виноваты! В отместку постоянным страхам, тревоге солдаты не собираются сдерживаться. На лицах непонимание сменяется самодовольным сознанием превосходства и жаждой крови.

"Только бы не вспугнуть удачу!" - мысленно шепчет Юрий. Вот уж подарок. Все-таки не верилось, что сумеют подойти вплотную. Слишком заманчиво, слишком просто... Но каблуки стучат по обледеневшему асфальту, по брусчатке площади. Последние метры тают. Ещё немного... Ещё... Ещё...

И обе стороны рывком сближают! Словно бросаются в объятия. Только Десантники понимают, что происходит, а немцы - нет. Отрезвление приходит быстро. Штурмовики, умело орудуя древками, пробили строй щитов. Из-под рук товарищей тут же вынырнули на помощь другие. Дистанция сокращена до предела. Всё, что остается немцам - наблюдать за собственным избиением. Дубинки и щиты вплотную бесполезны. Серия коротких ударов по уязвимым местам - и уже последний немец отключился. Но строй сохранен. Маскарад продолжается.

Бесчувственные тела подхватывают на руки и несут перед собой. Если повезет - издалека будет казаться, что патруль просто отступает под напором. Нет - сгодятся в качестве живого щита. Повезло! Никаких криков, никакой паники и стрельбы. Еще один внедорожник срывается с противоположного угла площади, спешит на подмогу. А половина пути пройдена. Почти половина. До входа метров сто - даже меньше. Но танки молчат: не фыркают соляркой, не поводят грозно стволом в сторону нежданных гостей.

Второй патруль ловит лжедемонстрантов через пятьдесят метров. "Всё... - шепчет про себя Фурманов, отсчитывая секунды. - Получилось..." Когда вторая шеренга подходит достаточно близко, их бесчувственные коллеги мешками падают вниз. Больше нет необходимости в маскараде. Туда же транспаранты и портреты. По шеренге скользит рябь. Бойцы невольно переглядываются. И, суетливо пряча дубинки в кольца, тянутся к оружию. Им бы пару секунд. Но нет. Десантники уже сняли оружие павших. Время ещё, ещё медленней!

Коротко ходят стволы, изрыгая огонь. Кто-то из немцев успевает понять, что происходит. Кто-то - даже инстинктивно прикрывается щитом. Пули проходят насквозь, не замечая преграды. Прозрачный пластик трещит, исходя густой сеткой надломов, проламывается, осыпаясь вниз. Серый камуфляж расцветает черными цветками ожогов. Щедро, во всю грудь. А из спин ещё не утоливший жажду свинец уже рвется вперед. Оставляя позади разорванные лоскуты и кровавые трассы.

Ещё рывок. Вместе с первыми, Фурманов склоняется над трупами, срывает с плеча немца автомат. На разгрузку нет времени. С колена, уверенно проводя стволом, огонь! Раз-раз! Раз-раз! Но напрасно: караул у входа рассыпался, укрылся за колоннами. На огневых точках неумолимо оживают пулеметы, выворачивая стволы навстречу нежданной угрозе...

Время в голове громыхает тяжелыми ударами, отсчитывая секунды. Кровь - густая, вязкая, - через силу рвется по венам, надсадно трепещет сердце... Не задерживаясь на открытом пространстве, штурмовики бросаются под прикрытие танковой брони. Но немцы не спят. Рокочет, наотмашь хлеща по слуху, пулемет. Веером ложатся пули, рикошетя от брусчатки, разламывая камни. Меньше чем на миг скосив взгляд, Юрий видит - уже пятеро осталось позади. Кто-то отброшен ударом свинца назад, лежит раскину руки, кто-то так и не сумел перешагнуть поверженного противника, пал сверху. И дымящаяся, невероятно алая кровь на снегу.

Но нельзя останавливаться. "Время! Время!" - твердит про себя Фурманов, будто подгоняя снайперов. Подгоняет зря: выстрелов не слышно, но свинец уверенно находит цель. Первыми падают ниц наблюдатели на крышах, в окнах соседних высотных домов. Падают уже в первые секунды штурма. Следом огонь с неба низвергается на головы охранников у парадного. Один за одним, один за одним...

Пулеметы недолго собирали жатву - как начали, так и затихли, будто захлебнувшись огнем. Стволы обессилено клюют носами к земле. Оставляя убитых, унося на плечах раненых, немцы отступают внутрь, скрываясь от беспощадной смерти.

Наконец оживают и танки. Будто отряхиваясь от спячки, стальные исполины взревели, заворочались. И ничего не противопоставит! Из оружия у штурмовиков только трофеи патрульных - почти без патронов...

Стволы пушек качаются, жадно высматривая вокруг добычу. Десантники невольно жмутся к корпусам, держатся за поручни. Машины ревут, начиная неуклюже ворочаться на месте - то ли отыскивая дерзнувших, то ли надеясь задавить.

Тупик. Пат. Путь вперед, в здание перекрыт плотным огнем противника. Уйти невозможно - бронированные хищники тут же растерзают. Но и на месте оставаться нельзя. Нет спасения - только отсрочка. Если не будет помощи - с воздуха ли, с земли - всё кончено...

Секунды ожидания тянутся, бьют по нервам. Холод хлещет в лицо, постепенно затихающий азарт сменяется тревогой. Секунда за день, секунда за год. Скольких седых волос она стоит? Скольких непрожитых жизней?

Звуков почти не слышно. Но нельзя не заметить рушащуюся с неба черную тень. Юрий невольно задрал голову. Машина белой окраски, с красными крестами на боках и на днище тяжело опускается. Винты ходят все медленней, все неохотней. По обшивке то и дело ударяют пули, высекая искры. Запрокидывая борт на сторону, заставляя отплевываться, отдуваться вначале сизым, а потом и черным дымом. В паре метров от земли машина обреченно клюют носом и рушится вниз - нечем и некому держаться: всё стекло на стороне пилота щедро перепахано отверстиями, пройдено узором трещин. Но нет... Есть силы для последнего удара. Будто молот на наковальню обрушивается машина на ближайший танк. Проламывая, продавливая броню, выворачивая башню.

Удар о землю отзывается в каждом десантнике - будто сердце подскочило к горлу. Кажется, даже булыжники нервно заворочались в насиженных гнездах. А машину уже охватывает, обнимает огонь: облизывает жаркими крыльями борта, виснет на покореженных лопастях

Между тем на край площади вырывается и многострадальный фургон. Отчаянно виляя, подрагивая на брусчатке рвется к зданию. Прикрываясь от огня танков поверженным покорителем небес. Который, как оказывается, ещё вовсе не повержен: пинком распахнув дверцу - так, что та даже слетела с креплений и жалобно громыхнула о камни, - наружу выпрыгивает одетая в камуфляж девушка.

Юрий не узнал её. Даже не обратил внимания, говоря по правде - только крикнул нескольких ближайших штурмовиков на разгрузку. Неладное полковник почувствовал только когда заметил, как метнулся назад Роберт, чудом уклонившись от доброго десятка выстрелов. Рванулся напрямик, чтобы заключит девушку в объятья. "Господи! Неужели?! - не веря воскликнул про себя Фурманов - Алиса?!"

Чемезов, заслоняя девушку спиной, не отрываясь вглядывался в милое сердцу лицо. Которое он потерял так глупо, так жестоко. Которое уже никогда не ожидал увидеть. И вот теперь неожиданно, невероятно она вернулась. Здесь и сейчас. Рядом. Забыв обо всем, майор трепетно, робко провел ладонью по растрепанным волосам, жадно вдохнул дурманящий запах шелковой кожи, утонул в глубине настежь распахнутых глаз.

Алиса смотрит испуганно, растерянно. Весь мир разом выцвел, исчез. Остался лишь возникший из ниоткуда Роберт. Как, отчего, зачем - смешно и неважно. Главное - он здесь. И можно вечно ощущать тепло возлюбленного на волосах, на лице, на шее. Стараясь удержать миг, девушка придержала ладонь, прильнула. Ни на миг не отрывая взгляда от застывших напротив глаз...

Юрий, окутанный вязким временем, только и мог смотреть, как посреди кипящего боя двое отреклись от мира, ушли от всего. Тревога жгучим бичом прошлась по сердцу. Холод рванул нутро. На губах уже возник предостерегающий крик. Родился и тут же смолк. Бессильный, жалкий, ненужный...

Как ни хороши снайперы - их мало, всего двое. Было мало, потому что ради взлома опорного пункта у парадного, не стали - не смогли - заботиться о собственном прикрытии. И уже через несколько секунд погибли. Теперь, расплачиваясь за внезапность удара, немцы ответили: охотники с верхних этажей и открытых площадок били метко, наверняка...

Свинец с неба ударил щедрой россыпью, алчно. Снайперы противника особенно тщательно старались выцелить выжившую с вертолета, ища удовлетворения, мести. Роберт не мог видеть, не мог слышать, как хлещут вокруг свинцовые иглы. Но мудрое сердце предупредило об опасности. И, открытый со всех сторон, майор сделал единственное, что мог: крепко обнял Алису, вжимая в себя, стараясь закрыть, сберечь, защитить.

Юрий видел, как после первого удара, последовал второй. С бессильной мукой наблюдал, как в спину друга одна за одной вонзаются пули. Вонзаются, пригибая к земле, сгибая, подламывая. И лишь сильнее охватил ужас, когда те же жадные кусочки свинца ударили о мостовую за спиной Алисы. Щедро орошая заснеженные камни новой живой кровью... Такими Фурманов и запомнит их: крепко обнимающих друг друга. Потому, что в следующий миг отвернется. Чтобы продолжать начатое.

Штурмовики, чудом укорачиваясь от выстрелов, выволокли из задымленного, искореженного нутра вертолета слабо сколоченные ящики. Вынесли почти все, заплатив ещё несколькими жизнями. Не ожидая приказа, ближайшие взломали доски. Первым оружие и броню перебросили засевшим у дальнего танка. Затем разобрали сами.

Добровольский между тем прорвался вплотную. Остановив иссеченный, развороченный местами фургон борт к борту рядом с центральным танком. Через задние двери прапорщик выпрыгнул наружу, выталкивая следом ещё несколько ящиков.

- Не нужно! - отрешенно, механически выкрикнул Фурманов. - Вперед, вперед!

И, громыхнув десятком гранат, волна штурмовиков покатилась дальше - к мраморным ступеням и декоративным колоннам. Под защиту широкого козырька подъезда. В спину наступающих толкнул мощный врыв. Следом - ещё один. Обернувшись, Юрий увидел два чадящих танка с развороченными бортами и несколько черных покореженных кусков металла на месте фургона. Добровольский, заметив взгляд, крикнул:

- Я, товарищ полковник, доработал кое-что. На всякий случай... Вот и пригодилось. А для второго хватило ящика с взрывчаткой. Не бросать же зря...

- Хорошо, спасибо... - мрачно кивнул Фурманов в ответ.

Залегшие за ступенями штурмовики методично выковыривали рассыпавшихся по парадной немцев.

- Некогда! Время! - прикрикнул Юрий, кивнув Гуревичу. Офицеры ни на секунду не забывали о расквартированной в здании караульной роте. И тем более - о расквартированной в городе дивизии.

Внутрь полетели отчаянно дымящие заряды. Защитники отчаянно заметались, послышались панические выкрики. Ещё бы не понять, что это. Парадный холл почти мгновенно наполнился густым дымом.

- Пригнуться! - на всякий случай скомандовал Юрий, крепко вжимаясь в гранит. Хотя предупреждение, безусловно, лишнее. Кому как не десантникам разбираться в термобарических бомбах?

Следом грянул взрыв. Задние закачалось, дрогнуло - будто рябью пошло. Нутро подъезда вспыхнуло, закипело белым сиянием. Ударная волна, разбившись о колонны, швырнула наружу щедрой дланью брызги стекол, металлические осколки, жар и чад. Едкий дым ожёг глаза, на губах мерзко хрустнула каменная крошка. Внутри сплошная завеса пыли, мечется тут и там жестокое пламя в поисках пищи.

"Нельзя ждать... Время!". Первым приподнявшись над защитой изъеденных выщерблинами гранитных ступеней, Фурманов крикнул во всё горло: "Вперёд!"

Волна закипела, поднялась - и хлынула дальше. Плечом к плечу, сжимая твердо автоматы с примкнутыми штыками. И этими штыками штурмовики проложили дорогу: всякий, кто имел несчастье возникнуть в густой пелене цементной пыли, получал удар закаленной сталью.

Крики, стон раненных, липкая кровь под ногами вперемешку с грязью. Неприцельная стрельба наугад вырвала из рядов штурмующих ещё нескольких бойцов, прежде чем успели пробиться к лестнице.

Поднявшись на пролет, Фурманов скомандовал:

- Троим остаться здесь, укрепиться на этаже. Главный - прапорщик Добровольский...

- Есть! - Иван Александрович, козырнул и приступил к осмотру позиции. В первую очередь - поиску пригодного имущества для баррикад. Коего оказалось довольно: от массивных рядов стульев, кресел, деревянного стола у самого выхода.

- Товарищ, прапорщик. Главное для вас - не пропустить никого снизу. Если что - рвите к чертям пролет. Не до изысков... И ещё... Сразу же, как мы уйдем - уничтожьте лифты. Нам они точно не понадобятся...

- Слушаюсь, товарищ полковник.

- Остальные... Разбиваемся на две группы. Одна идет на захват административного этажа. Главный - майор Гуревич. Другая - со мной. На третий и дальше - к ЦКП. Всё понятно?

Заметно поредевшее воинство отозвалось глухим ворчанием, отдаленно напомнившим согласный выкрик.

- Всё, тогда вперед... - подавая пример, Фурманов ринулся вверх...

Штурмовики успели. Почти успели. Не бывает сражений без потерь, не бывает побед без горечи. Гуревич, верно оценив недостаток сил, прошел по этажу убивая, сея огонь. Меч разрушения не встретил преград - да и откуда им было взяться среди клерков да штабных? Задержал только первый - и единственный - заслон у входа. Охрану подавили быстро, заплатив жизнью двоих.

Оставили в живых только генерала, исполняющего обязанности мэра и губернатора. Наскоро поломав волю примитивными пытками, Гуревич вытряс из офицера номера вычислительного и командного этажей. Закинув на плечи отключившееся тело с переломанными пальцами и выбитыми зубами, штурмовики ринулись обратно.

Фурманов к тому времени как раз успел прочесать третий и четвертый этажи. Обе группы встретились у входа на пятый. Здесь сопротивление вышло более ожесточенным. Немногочисленная охрана заранее укрылась в комнате с военными вычислителями. Сначала отстреливались - умело. Встретив сопротивление, штурмовики откатились на миг. Понимая тщетность сопротивления и уверовав в собственную силу, немцы попытались торговаться. Но угроза взрывами не помогла. Наоборот - лишь окончательно исключила шансы на выживание.

Естественно, штурмовики не стали размениваться на разговоры - просто забросили внутрь гранаты с газом. И перебили без пощады выбегающих прочь из горчичного ада. Однако угроза не миновала - сразу после начала штурма сигнал тревоги поступил на вычислители. Тревога в свою очередь запустила механизм автоматического подрыва заложенных зарядов.

Ключа генерала оказалось достаточно для большей части. Но ещё восьми требовался более высокий уровень доступа - армейский. Уничтожение же вычислителей уже стало бессмысленным - сигнал от станции перешел к удаленным служебным центрам. Остановить его, кроме как отменив команду на взрыв - почти невозможно. Разве что сработают обещанные Хопкинсом "глушилки". Но на подобный исход Фурманов надеяться не стал - слишком призрачно, учитывая, что месторасположение автономных зарядов по-прежнему оставалось неизвестным, а зона охвата подавителей просто копеечная...

Таймер грозно мигал на четырех с небольшим минутах. За неимением лучшего Юрий, как лучший специалист, приступил ко взлому. Вдалеке послышалась усиливающаяся стрельба, затем - громкий взрыв, прокатившейся волной по зданию. Полковник отрывисто бросил:

- Рустам! Помоги Добровольскому. Здесь я один справлюсь...

Майор в ответ понимающей кивнул. Оставшиеся в живых десантники загромыхали каблуками по коридору. Но Фурманов уже не слушал. Восемь автономных зарядов и всего четыре минуты. А за каждым потенциальным взрывом - тысячи жизней...

Имея в активе только знания и опыт, Юрий приступил к обезвреживанию. Четыре минуты, восемь зарядов. Фурманов успел справиться с шестью. Когда таймер дошёл до нуля, полковник безвольно опустился на клавиатуру. Всё кончено. Так или иначе, но штурм завершён. Уже не важно, что чудом выжившая горстка десантников заперта в высотке словно в капкане. Не важно, что к ловким и удачливым диверсантам снизу уже рвутся опомнившиеся немцы - а скоро их будет ещё больше...

Главное, что цели не достигли. Цена ошибки представилась со всей пугающей, пронзительной ясностью... То, чего так боялся Юрий, свершилось: невинные пострадали в борьбе, которая может оказаться бессмысленной, ненужной. А те, кто должны были защищать, кто клялись защищать - ничего не смогли сделать. Невольно ладонь отыскала холодную, податливую рукоять пистолета. Отыскала - и сразу же отпрянула.

Нет, Юрий никогда не боялся риска - научился преодолевать страх или, хотя бы, не замечать в течение длительного времени. Полковника бы не остановил и страх самосуда. Но только сейчас важнее груз ответственности. Что бы ни произошло - уйти значит избрать самый легкий путь. Отказаться нести самую тяжелую часть ноши.

Фурманов с силой ударил ладонями по лицу. Резкая боль отрезвила, растеклась жаркой волной по телу. Полковник ударил вновь. А затем рывком поднялся - и побежал вслед остальным десантникам...

... Кузнецов не мог знать: как и что произошло в здании администрации. Не мог знать выжил ли кто-то из десантников. Но главное понял, когда вместо нескольких десятков прозвучали лишь два. И весь спектр мыслей можно с успехом уложить в короткое "Смогли!"

Затем немцы нанесли ответный удар. Почти мгновенно. Вычислить расположение штаба не составило труда. Подозрения были давно. Выбитые из персонала передвижных радиоподавляющих станций данные и проведенный по горячим следам поиск легли венцом. Тревога прокатилась по рынку волной. Сопротивление за несколько минут узнало про облаву, однако уйти невозможно: выходы тщательно перекрыты. Дальше быстрый неудачный штурм. А второй, судя по всему, будет удачным...

Продолжая методично отстреливаться от нападающих, Кузнецов, несмотря на очевидность финала, не пал духом. "Не мы первые, не мы последние" - звучит безрадостно, зато верно. Не бог весть какое утешение, конечно. Да и не должно им быть. Важнее, что всё-таки удалось спасти город. Может быть - лишь на время, не от всякой угрозы. Но выбор сделан и будет оплачен сполна. И какой бы ни стала плата, Александр не усомнится в справедливости. Потому что каждый военный изначально соглашается платить по самой высокой ставке: в любой момент, в любом месте, когда потребуется. Сейчас ничем не хуже. Судьба и без того слишком долго благоволила сухопутному адмиралу.

Щелкнув последним полным рожком, Кузнецов, на миг прикрыл глаза и мысленно попросил прощения у всех, перед кем знал вину. А после, привстав на колено, начал последний обратный отсчет - не сомневаясь, не зная страха...

Глава N18 - Ильин, Кузнецов. 11.07, 18 ноября 2046 г.

Танки ворвались в город с севера по трем сходящимся направлениям: основным магистралям и льду реки. Причем ворвались буквально - скорость не отягощенной пехотой и неповоротливым арьергардом механизированной волны составила никак не меньше семидесяти километров в час.

Шли открыто, даже нагло: со включенными фарами, выстроившись в колонну. Прорыв сквозь первый кордон прошёл успешно - немцы до последнего не ожидали разворота на Томск. Уже не ждали. Ильин же, успев соединиться с маршевой колонной, уверенно ударил в самой слабой точке - на переправе. И, не сбавляя темпа, уклонился от боя. Танки, набрав наконец полный ход, резво понеслись вперед. К городу подошли даже раньше, чем планировалось. График поплыл, конечно, но не у противника же спрашивать? Тем более сожаления стали абсолютно бессмысленны после того, как в разных концах города огненными всполохами расцвели два сильных взрыва.

Понимая, что ждать дальше бессмысленно, Ильин дал приказ атаковать, не задерживаться на позиции. Отдал не зря - уже через минуту по месту недавнего сосредоточия бригады отработали ПТУРСы. Учитывая оперативность и возможности противника, осталось только уповать - по городу бить не станут. Что, впрочем, не противоречит ни здравому смыслу, ни общей практике: одно дело попытаться провернуть комбинацию по очернению и совсем другое открыто бомбить мирный город. Можно, только с красивыми лозунгами и благородным ореолом придется окончательно распрощаться. А этого делать немцы не станут.

Кроме того... Был ли у Ильина какой-нибудь иной выход, кроме как идти вперед? И вот впервые за всю недолгую, невероятную, непредсказуемую войну войска советской армии перешли в настоящее наступление. Без скидок на качество, превосходство и прочая, без маневров и уверток. Сколько же они ждали этого? И сколько сделали ради одной этой минуты? А спустя менее получаса - бригада заняла город, методично окружая и уничтожая очаги сопротивления. Рынок оказался пятым по счету...

Полк Лазарева ударил в тыл зарвавшемуся противнику. Всецело поглощенные азартом травли, немцы даже не поняли, откуда возникла угроза. Да и неоткуда было никакой угрозе взяться! Это просто не укладывалось в головах и ширило панику.

Жидкий кордон смяли походя, без помех пробиваясь к центру. Где продолжалась вялая перестрелка. И вот уже через несколько секунд атакующие сами превратились в жертву. Очутившись между слабенькой наковальней и сокрушительным молотом. Сопротивления почти не было - десантники действовали профессионально, не церемонились, нанося удар.

Кузнецов не поверил глазам, когда услышал сквозь вязкий стрекот выстрелов знакомый рев танковых дизельных моторов. Подумал, что от переживания галлюцинации разыгрались - совсем плохой стал. Но нет. Сразу же за этим в спину и фланг немцам густо хлынул свинцовый град. Не воображаемый, а самый настоящий. По сравнению с которым штурм штаба сопротивления сразу показался лишь невинной детской игрой в войну.

После первого удара новых не требовалось: нападавших фактически растерзали, доверху наполнив свинцом. Внутрь же пробиться неудачливым бошам не позволило ожесточенное сопротивление повстанцев. Нежданная помощь окрылила приготовившихся к смерти людей, придала сил. Когда адмирал, пошатываясь, вышел наружу, ни на секунду его не посетило сожаление при виде изувеченных тел, застывших в изломанных позах. Оторванные конечности, кровь, навсегда припечатанный к лицам ужас. Несмотря на довольно относительную виновность отдельных исполнителей, Кузнецов заранее вынес вердикт всем оптом - и никакие общечеловеческие принципы, никакая мораль не заставят изменить себе.

Лазарев тем временем пробился к центру схватки - и застыл, совершенно ошарашенный. Такая реакция, впрочем, уже перестала быть для адмирала диковинной. Только сейчас нет времени для встреч и объяснений.

- Полковник, - Кузнецов сразу приступил к делу. - Две важные цели требуют срочного вмешательства.

- Что... Что за цели, Александр Игоревич? - справившись с голосом, уточнил Лазарев.

Прежде чем ответить, Кузнецов бегло скользнул взглядом по сторонам и как мог бесстрастно сказал:

- Первая - фургон с РДС, вторая - здание администрации...

- РДС?... - Лазарев от удивления на миг выпучил глаза. - Простите... Я правильно понимаю?...

- Да, да, правильно... - с нажимом ответил адмирал, старательно внушая выражением глаз полковнику не говорить лишнего. Среди сопротивления знали, что именно нашли только тройка начальников и разведчики. Которые, как надеялся Кузнецов, успешно перевезли груз после начала штурма. Дальнейшее распространение дурных новостей неизбежно вызовет страх и панику, не говоря уже о потенциально более трагичных последствиях.

- Ясно... Понял, товарищ адмирал... - Лазарев вновь нервно кашлянул, пальцем оттянув внезапно ставший тесным ворот. - Где находится фургон?

Кузнецов мысленно кивнул, одобрив реакцию полковника. Что бы ни происходило в администрации, какие бы опасности она не хранила - заложенная атомная бомба перевешивает всё. Или почти всё. Запомнив адрес, Лазарев лишь коротко кивнул и скорым шагом направился к заместителю. Себе же Александр запретил думать о судьбе штурмовой группы. Не оттого, что был сатрапом и злодеем - но сейчас от переживаний толку немного...

Десантники тем временем, без всякой указки занялись помощью раненным. Кого-то вытаскивали наружу из покореженного нутра бывшего штаба на руках, кого-то - на подобии носилок. Другие, коих оказалось, увы, немного, вышли сами. В том числе и Хопкинс.

Вернувшийся Лазарев уточнил:

- Александр Игоревич, можете проследовать с нами к объекту?

И, прежде чем Кузнецов успел скрепя сердце согласиться, в разговор встрял Хопкинс.

- Добрый день, полковник. Майор НКГБ Антон Хопкинс. Я вполне могу проследовать вместо товарища адмирала.

Лазарев вопросительно глянул на Кузнецова.

- Все в порядке, Алексей Тихонович, - кивнул адмирал. - Антон Кристоферович в курсе всего. Кроме того он является одним из руководителей сопротивления и может быть гораздо более полезным сопровождающим...

- Ясно, - Лазарев отрывисто кивнул. - В таком случае я следую дальше и жду вас...

- Минуту, полковник! - остановил собравшегося было убегать Кузнецов. - Вторая цель - администрация. Можете выделить хотя бы батальон для зачистки и контроля над объектом?

- Да, конечно, товарищ вице адмирал. 137-я гвардейская по-прежнему в вашем подчинении.

- Не стоит ломать сложившуюся структуру... Не сейчас, во всяком случае! - заметил Кузнецов.

- Слушаюсь, - примирительно ответил полковник. Затем, обернувшись, крикнул. - Лейтенант Гречко! Ваш батальон переходит в непосредственно в подчинение вице-адмирала Кузнецов.

Подбежавший лейтенант подбежал к полковнику, застыл навытяжку с автоматом наперевес. Смешливые серо-стальные глаза на широком, открытом лице озорно блестят, подбородок горделиво вздернут. Настоящий гвардеец.

- Здравия желаю, товарищ вице-адмирал! Разрешите обратиться к полковнику Лазареву.

- Обращайтесь, лейтенант.

- Товарищ полковник! Лейтенант Гречко по вашему приказанию прибыл.

- Приказ понятен?

- Так точно! Разрешите исполнять?

- Исполняйте, лейтенант. Выступайте сейчас же...

... Кузнецов занял место на броне танка во главе колонны. Наравне с остальными бойцами. Несмотря на отсутствие мундира, фуражки, орденов и звезд на погонах ни у кого не возникало сомнений - сухощавый, заметно изможденный человек с невероятно твердым, волевым взглядом принял командование по праву. Несмотря на то, что возник адмирал из ниоткуда. Его право отдавать приказы - и вера в их правильности распространились на всех.

Сам Кузнецов старался не выделяться без нужды и не претендовать на лидерство. Он как никто остро понимал нелепость положения. Впрочем тактичный лейтенант быстро уловил настроение командира. Вначале Гречко пытался соответствовать букве статуса, но затем, заметив недовольство Кузнецова, перестал. Да и десантники прекрасно справляются с задачей и без излишне высокого контроля.

Добрались к центру быстро - машины в городе и раньше ездили крайне редко, а после всякое движение прекратилось вовсе. Танки с красными звездами на башнях и бортах, с трепещущими по ветру знаменами бежали по улицам лихо и свободно, чуть покачиваясь на поворотах. А из окон процессию провожали сотни, тысячи пар глаз. На улицу люди пока старались не выходить, справедливо опасаясь стрельбы, очаги которой то и дело разгорались в разных районах. Но в груди у них уже возрождалось, просыпалось, выпрямляя спины и расправляя плечи, так ещё недавно забытое чувство.

Центральная площадь открылась сразу, рывком. Плотная застройка как-то вдруг расступилась, почтительно скользнув в стороны. Колонна резко свернула и вышла к зданию администрации. И от увиденного острый холод волной пробежал в груди Кузнецова.

Первое, что бросилось - не могло не бросится - в глаза: черные, обгорелые остовы техники на обновленном поземкой белом просторе. Они лежали изувеченные, покореженные, злые, даже в смерти не прервавшие противостояния - застывшее лицо войны. И умиротворяющий снежный саван уже накрыл их. Ощетинившийся лезвиями лопастей вертолет, протаранивший танк, два других бронированных титана с развороченными, вывороченными бортами. Да и сама площадь отчетливо несла отпечаток боя. Стоило лишь немного приблизиться, чтобы различить... Ярко-алые пятна, уже ставшие льдом на середине площади, сломанными куклами лежащие рядом со входом люди - наши и немцы, все вместе. Опрокинутые и сбитые влет, сцепившиеся в вечном противостоянии. Изломанные пулями щербатые булыжники, оббитый гранит фасада, щедрая россыпь стеклянных кристаллов, покрывшая площадь.

Ближе, танки продвигались ближе. Погружаясь с головой в гнетущую атмосферу места с головой.

И вот уже можно, прищурившись, заметить, что не все здесь мертво. На покореженных останках техники сидят десантники. Немного - всего семеро. Одежда в копоти, часто опалена, истерзана в лоскуты. На черно-серых от дыма и пыли лицах бездонно глубокие, чистые глаза. Уставшие, яркие, сухие. Кто-то курит, затягиваясь так, что за раз истлевает по четверти сигареты. Но дыхание ровно, спокойно. Кто-то просто сидит, устремив взгляд к небу. Небо затянуто молочно-сизыми волнами облаков, валит густой снег - но ни ветра, ни шороха. Тишина - тишина, что даже не звенит. Другие смотрят под ноги. Там постепенно - одна за одной - белые хлопья засыпают следы боя: кровь, копоть, выщерблены на брусчатке, тела товарищей и недругов - все исчезает, уходит из настоящего к минувшему. Разрывая последние редкие связи пути тех, для кого война ещё не закончена с теми, кто до донышка выполнили долг. Но сколько ни смотри, сколько не жди, не проси - память не скрыть под холодной пеленой.

Кузнецов до боли, до зубного скрипа переживал произошедшее. Однако этой картины ждал. А вот открывшегося вблизи - нет... Лиц почти не различить. Но в сидящего прямо на камнях человека адмирал узнал сразу. Всем он схож с товарищами - та же копоть, та же кровь, грязь на одежде. Только глаза... Лишь на миг распахнулись - и этого оказалось достаточно.

Бывает, что в глубине взгляда тлеет боль, бывает - ледяное равнодушие, отрешенность, или - полыхающий вихрь ненависти. Много таких глаз довелось повидать Кузнецову в жизни, которых мечтал не видеть. Но самые страшные из всех - мертвецки-пустые. На лишенном выражения лице лишенные жизни глаза - ослепительно-белые, чистые. Зрачки же наоборот - почти до краев заполнены чернотой. Чернотой матовой, мутной - где ни свет, ни взгляд не отражаются. Всё умирает лишь докоснувшись до них. И эта густая чернота - лишь слабый отголосок той, что пожирает сердце изнутри. В этом взгляде не видно ни разума, ни жизни. Именно это вновь увидел Кузнецов. И сразу же узнал. А после с ужасом оглянулся, умоляя всех и вся скорее ослепнуть, солнце погаснуть, чем увидеть...

Чемезов и Алиса... У адмирала на миг замерло сердце. Грудь сдавило, стиснуло, пробрало ледяными когтями. Мир вокруг помутился - поплыл словно в горячечном бреду. Разум, упрямо цепляющийся за надежду, за фантом и призрак, отказывается верить... Но нет, не может быть ошибки.

Смерть, наверное, иногда действительно бывает величественной. Часто - самоотверженной, героической. Но ужасной - всегда. Думающие иначе часто либо судят отстраненно и не знают, не понимают всей полноты, либо - явные лицемеры. И никакое геройство, никакой подвиг не заменит близким оставшейся в сердце пустоты. Это мы знаем с ранних лет, но понимаем только испытав однажды.

Кузнецов спрыгнул с брони, пожалуй, даже не до конца осознавая, что и где делает. Сидевший в открытом люке башни сержант сразу же окликнул водителя, для верности толкнув ногой между лопаток. Бронированная машина резко затормозила, клюнув носом - так, что десантники чуть не кувыркнулись с брони. Движение колонны остановилось. Из середины строя уже через несколько секунд прибежал встревоженный лейтенант. Гречко быстро подскочил к адмиралу, даже открыл было рот. Но вопрос так и не сорвался с языка. Заметив направление взгляда командира, а так же преобразившееся лицо, лейтенант рот закрыл и поспешил отступить. Вернувшись к подчиненным, быстро раздал указания строиться по периметру, занимая оборону до выяснения. Свободным же десантникам - живо помогать раненным. После - тщательно проверить здание администрации вдоль и поперек. Сам же, стараясь не отвлекать Кузнецова, начал аккуратно расспрашивать выживших штурмовиков.

Кузнецов стоял, не чувствуя ни холода, ни боли, ни времени. Сам он полагал, будто прошла вечность, прежде чем сумел очнуться. Но на деле не позволил и лишней минуты. Точно так же, как ещё недавно поступил Фурманов. Рывком вынырнув из глубины отчаяний, адмирал чуть качнулся, с трудом поймав равновесие. Мир, потребовавший свое, ударил беглеца со всей беспощадностью. Адмирал решительно встряхнул головой - до тянущей боли в висках, до тошноты. Впереди, как всегда, вновь бесконечное множество дел. А для скорби, увы, нет места.

Наклонившись, адмирал крепко взял Юрия за руку - тот и не думал сопротивляться. Рывком подняв полковника на ноги, Александр решительно пошел прочь. За спиной оставалось то, с чем нельзя бороться и невозможно примириться. Но можно попробовать убежать. Уводя Фурманова, Кузнецов и сам изо всех сил надеялся, что сумеет...

... Ильин прибыл к зданию администрации не сразу - оставлять войска до окончания штурма полковник считал неприличным. Тем более, что встречу задержать на несколько десятков минут несложно. А вот закончить - хотя бы начерно - зачистку города необычайно важно. После успешного маневра с прорывом через кольцо окружения, Ильин ждал ответного удара, как само собой разумеющегося. Удара как минимум пары дивизий. В лучшем случае. В худшем - чего угодно, вплоть до армии, да ещё и с разных направлений.

А оборону организовывать нечем, да и до сих пор неизвестно - где. По-прежнему мертвая в руках техника, помноженная на полное превосходство противника в информации, огневой силе и маневре, обозначает полное отсутствие информации. Вся разведка, по-сути, сведена к банальному наблюдения. Даже самолет отправить нельзя - собьют походя. В итоге чтобы хоть какое-то иметь представление о происходящем, Ильин отправил на основные потенциально опасные направления одиночных наблюдателей. Притаившись на обочине крупнейших шоссе, в пределах пяти-семи километров от города, посты стали гарантией хотя бы минимальной осведомленности, примитивной сигнальной системы. Хорошо ещё, удалось подключиться к телефонным линиям. Иначе разведка и вовсе превратилась бы в карикатуру на адъютантскую эстафету минувших веков...

Наконец, подойдя вплотную к южным окраинам города, Ильин решил, что может больше не контролировать ход операции лично. Благо, и противника как токового больше не осталось. Немногочисленные разрозненные группы подавили быстро, расположения полков сровняли с землей - очень недальновидно поступили немцы, насильно выселив из некоторых районов гражданских. Не опасаясь задеть своих, десантники резво окружили дома по периметру и открыли огонь. Кто-то, конечно, пытался сопротивляться, но одиночные усилия против грозной, единой силы - да ещё и нагрянувшей внезапно, будто из ниоткуда, - ничего не изменили.

Победа вышла полная, почти без потерь: бригада оказалась даже технически многократно более подкованному противнику не по зубам. Каждый советский танк ещё на Алатыре проверяли, тестировали и дорабатывали десятки раз. В итоге хитроумную броню, штучно сработанную из каких-то дорогих сплавов - производство шло если не повесу золота, то близко к тому, - противник не мог пробить даже вплотную, чуть ли не впритык. Но, конечно, на фоне радости не обошлось без горького траура. Самым черным пятном остались гибель нескольких тысяч мирных жителей, что так и не удалось предотвратить.

Ильин, наступая, прошел вплотную с одним из двух мест взрыва - и мог только благодарить диверсантов, что весь город не превратился в развалины. А удар заставлял задуматься: целый район полностью в руинах - дома перемолоты и опрокинуты. На прилегающих улицах разрушений меньше, чем дальше от эпицентра, но отнюдь не мало: то и дело частично или полностью разрушенные здания, поваленные деревья, баррикады из покореженных и перевернутых машин.

Но и в тяжелый час люди не потеряли себя - наоборот, нашли. Наверное, они только одного и ждали: увидеть своими глазами, что сопротивление возможно, что есть надежда, что их не забыли и не бросили. И вот дождались.

Если вначале большая часть города оставалась пустынной, таилась в ожидании исхода, то после в пограничных районах с местами трагедии многие вышли на улицы. Помогать, а не глазеть. Постепенно эта волна народного единения пошла в стороны, расширилась, пока наконец не объяла весь город. Почти сразу появились, истошно завывая сиренами, машины "скорой", вслед подтянулись пожарные и спасатели. Простые горожане споро влились в работу: среди разбирающих завалы, переносящих раненных, готовящих еду или хлопочущих по иным делам преобладали они.

Потому, испытывая горечь от случившейся трагедии, что не удалось предотвратить, Ильин искренне ощущал гордость за советских людей, за сопричастность к великой и славной нации. Особенно отрадно было осознание, что в сердцах горожан почти нет ненависти к военным. Хотя все понимали: причина взрывов именно в возвращении Красной Армии. Говорить, что недовольных нет вообще - ложь, но таких лишь единицы. Несколько ожесточенных не скрываясь зло бросили танкистам проклятия, обвиняя в случившемся. Дважды находившиеся не в себе старики даже бросались на броню с палками и камнями. Но таких быстро уводили прохожие, спасая от потенциального попадания под траки.

На обратном же пути уже по свободному - пока ещё или уже свободному? - городу, Ильин заметил, что жителей на улицах стало больше. Многократно больше. Что, конечно, здорово, но может превратиться в серьезную проблему. Нет, полковник конечно разделял и разделяет радость вышедших благодаря стихийному душевному порыву встречать победителей и праздновать освобождение города. Кто он - Ильин - в конце концов такой, чтобы мешать людям в их маленьком, может, первом за ближайшие недели счастье?

Но что, если где-то ещё не сработала бомба? Или таймер специально установлен с зазором? О многочисленных немцах, потенциально вполне способных на теракт и вовсе говорить не приходится. А самое опасное, конечно, гражданские на улицах под огнем. Ильин, искренне ожидая ответного удара в любую минуту, подсознательно готовился к наиболее вероятным ударам. И совершенно не желал на свою совесть, без того отягощенную немалым грузом грехов, новых жертв.

Впрочем, этот вопрос полковник решил оставить до встречи с командующим. Говоря по-правде, старого вояку искренне умиляло всеобщее ликование. И скромная сопричастность к немее. Торжество, радость победы буквально витают в воздухе. Родители с детьми на плечах, старики, молодежь - все с улыбками на сияющих лицах, все радуются, обнимают друг друга. Норовя ухватить за руку и десантников. Те, впрочем, радовались не меньше. Особенно восхищали сердца военных девушки: стоя на тротуарах, из окон бросают они неказистые, мелкие цветы по осенним холодам цветы. И от алых, огненно-желтых, лазурных звезд на душе становится легче...

Ко временному штабу Ильин явился в смешанных чувствах. Здание администрации уже не производило былого гнетущего впечатления. Да и многоэтажный стальной исполин администрации, покореженный, почти лишенный стекол, местами в метках угольно-чёрной копоти, на фоне постепенно пробудившейся городской жизни не выглядел мертвым. Покореженную технику убрать не успели - спасатели всем составом спасали живых, разбирая завалы, что полковник счёл безусловно верным. Зато погибших со всеми почестями перенесли с площади. Ильин лично видел, как отряженные воссозданной городской администрацией добровольцы с мрачной почтительностью укладывали в траурный фургон-катафалк погибших штурмовиков. Немцев видно не было - их убрали быстро, без особого почтения, просто свезя в ближайший морг. Подождут, пока руки дойдут.

Только где искать командира? Парадный подъезд разнесен начисто - до сих пор густая цементная пыль столбом стоит. А, зная тактику десантников, Ильин предположил, что внутри разрушения не меньше, а то и больше чем снаружи. Пожарами, проломанными перекрытиями и стенами, выведенной из строя техникой точно не ограничились...

Уточнив дорогу у попавшегося на глаза сержанта, полковник скоро зашагал к правому крылу здания. Там стекол тоже не оказалось - снег беззастенчиво лез внутрь холла, да и температура соответствует. Зато других разрушений нет. И даже выставлен караул.

Завидим успевшего стать бывшим командира, десантники вытянулись. И с ходу сообщили, что адмирал Кузнецов вместе с представителями местных властей занимают кабинет 214. Полковник, благодарно кивнув, пошел, куда послали. Обнаружить штаб, впрочем, оказалось легко - рядом с кабинетом стояли несколько групп офицеров, что-то живо обсуждая. Поприветствовав присутствующих, полковник пару раз небрежно постучал. Больше как дань приличиям - вряд ли за спорами и обсуждениями кто-нибудь расслышит. Затем, решительно распахнув дверь, шагнул через порог.

Большей частью лица знакомые: Лазарев, полковник Радомир Любчич - командир прикомандированных морпехов, военврач Скляр, Гуревич... Но не меньше оказалось и новых, - из местной администрации. Заседали просто, без изысков - расположившись за продолговатым столом. Карты вперемешку с документами, папками и справками. Да и обсуждение живое, не обремененное тяжестью чинов или бюрократических проволочек.

Кузнецов, обернувшийся на звук, произнес:

- А-а... Добрый день, Иван Федорович. Рад видеть вас в добром здравии...

Произнес любезно, даже улыбнулся. Только Ильин сразу заметил фальшь. Зная адмирала не первый год, научился различать, читать истинные эмоции. И сейчас новый, наскоро отглаженный, не успевший притереться к фигуре бушлат, мешковатый мундир, фуражка - все говорило о произошедших переменах. Не самых радужных. Ильин не знал, да и не мог знать всей глубины душевных терзаний Кузнецова. Но одного пристального взгляда хватило, чтобы подтвердить смутную догадку. Адмирал со времени последней встречи - как же давно это было! - несколько недель назад изменился разительно: седина почти полностью припорошила голову; скулы заострились, будто грани под кожей; изможденное лицо вовсе смотрится болезненно - из-за запавших щек, резко выделившегося сгорбленного носа и выступивших глазниц.

Обычно спокойный, сосредоточенный настрой сменился угрюмой решимостью, внутренним накалом. Всего за несколько секунд Ильин различил частое, порывистое движение век: то сощурятся, будто выбирая цель, то, вздрогнув, расслабятся - и через миг вновь. Напряжение это в каждой черте - плотно сжатых губах, нахмуренности бровей, остром, метущемся взгляде. Взгляде, избегающем долго соприкасаться с другими - будто в неосознанном страхе показать тайну, скрытую в глубине. Каждая черта едва преобразилась, только в итоге разница вышла огромной. Будто два разных человека.

Впрочем, одними догадками всего не постичь - и потому Ильин решил разобраться позже. Сейчас же важно сосредоточится на актуальных задачах. Стараясь не шуметь, полковник аккуратно прошел к ближайшему свободному стулу. Сев, мельком окинул взглядом карты - увы, давно знакомые большей частью. В новинку разве что подробные схемы города.

Кузнецов тем временем, продолжая по давней традиции прохаживаться вдоль стола, произнес:

- ... Итак, когда все в сборе, предлагаю приступить к подробному обсуждению плана обороны города. Иван Федорович, какими силами располагаем мы и противник? Простите, что с таким вопросом приходится обращаться - но, как понимаете, разведданных нет.

Ильин понимающе кивнул. Поднялся и, откашлявшись, начал доклад:

- На настоящий момент общая численность войска составляет чуть менее пяти тысяч человек, 258 танков и САУ, десять систем залпового огня, шесть самоходных зенитных установок, полсотни грузовиков, четыре самолета-штурмовика - с двойным боезапасом, но в походном положении, плюс готовая к развертыванию артиллерия общим числом шестьдесят орудий.

Противник располагает только в этом районе силами минимум до трех механизированных дивизий... - Ильин подошел к карте, очертив пальцем приблизительное расположение.

- Откуда у вас такая информация, полковник? - неодобрительно бросил с места незнакомый тучный чиновник. По всему видно - раздерганный и обозленный: лицо раскрасневшееся, в мелких каплях пота, дыхание частое, рывками - точно у выброшенной на берег рыбину. Сидит, будто сыч, насупившись, скрестив руки на груди и подперев массивным подбородком мятый галстук. - По нашим данным большая часть войск находилась в черте города, и теперь нейтрализована.

Ильин, не будучи уверен в статусе говорившего и правильности линии поведения, бросил взгляд на Кузнецова. Тем более, что реакция присутствующих на откровенно недружественную реплику оказалась большей частью негативной - несколько человек даже раздраженно фыркнули, - но возражать никто не стал. Адмирал и без того, впрочем, поспешил на помощь:

- Давид Осипович Варза, председатель райисполкома... Давид Осипович, товарищи... Если кому-то город и мы обязаны сегодняшним успехом - то в первую очередь полковнику Ильину. То, что бригада прошла от Сургута до Норильска, вернулась через половину страны к Томску и освободила город, да и просто выжила, сохранилась как боевое соединение - все его заслуга... - Кузнецов, конечно, грешит против истины, но сейчас изменение акцентов на пользу дела. - Учитывая мастерство, опыт и аналитический талант полковника Ильина, могу с уверенностью заявить, что полностью доверяю его выводам.

Варза в ответ недовольно скривил губы, но промолчал. Лишь сильнее сжав руки на груди.

- Давид Осипович, - спокойно продолжил Ильин. - Прежде чем добраться до Томска, войска осуществили прорыв через плотное кольцо окружения. У противника было остаточно средств и людей, чтобы держать мобильную оборону на протяжении восьмидесяти километров фронта. А раз средств было достаточно несколько часов назад, смею предположить, достаточно и сейчас. Штурм оказался успешным в первую очередь благодаря внезапности и высокой мобильности наших войск - если бы мы не прошли порядки противника за считанные минуты, то, вероятно, не прошли бы никогда.

- Если три дивизии - минимум, то сколько же может быть всего?... - вопрос прозвучал откуда-то сбоку, Ильин не успел разглядеть говорившего. Ответил, однако, по-прежнему спокойно и твердо

- Потенциально - до семи-восьми дивизий. Учитывая высокую населенность района и ближайших областей...

- Да уж! Угодили, будто кур в ощип! - гражданские тут же начали встревожено перешептываться, с мест послышались частые и заметно упаднические высказывания.

- И что же вы предлагаете? - мрачно, зло поинтересовался Варза.

- Бригада может успешно оборонять город, - пожав плечами, ответил Ильин. - Конечно, учитывая ограниченность имеющихся сил, высокую протяженность городской черты, подавляющее превосходство противника... Учитывая это, можно сказать, что в течение длительного времени - месяца и даже двух - мы можем оказывать сопротивление, удерживая различные районы.

- А после? - задал вопрос неизвестный чиновник с незапоминающимся лицом и острым, внимательным взглядом.

- А после нас сомнут, - безжалостно констатировал полковник. - Сейчас хоть и не Великая Отечественная, но и Томск - не Брест. В качестве разрозненных, дезорганизованных групп бригада значения представлять не будет. Пускай даже отдельные повстанцы и будут сопротивляться годами.

- Это намек на пораженческие настроения? - тут же вцепился в оброненную фразу Варза. Привычно почуяв знакомое поле словесных баталий, Давид Осипович преобразился. Ещё секунду назад в вальяжной, закрытой позе нельзя было угадать нынешнего острого профиля. Начальник весь подался вперед, будто борзая на поводке: ноздри грозно раздулись, втягивая со свистом воздух, на лбу и висках вздулись тугие узлы вен, глаза били наверняка из-под прищуренных век. - Сомневаетесь в успехе правого дела? В нашей победе?!

Ильин промолчал, с трудом удержав ироничный смешок - полковник столько повидал и из стольких кабинетных схваток вышел живым, что нынешние потуги по-сути бесправного, на птичьих правах сидящего начальника просто кажутся смешными благоглупостями. Хотя, конечно, не стоит спускать - таким, как и век назад, ничего не стоит пустить на бойню тысячи жизней. А после трусливо прикрыться произволом кровавых тиранов и ещё более кровавых инквизиторских чекистов. Это же понял и Кузнецов, сделавший на будущее заметку приложить максимум усилий для нейтрализации чересчур нахрапистого карьериста. Произнес, однако, адмирал вполне спокойно и даже примирительно:

- Я убежден, что Иван Федорович имел в виду простую констатацию факта из военной истории. Верно?

- Так точно, товарищ вице-адмирал, - Ильин безмятежно кивнул.

- Осторожнее надо быть с такими примерами... - недовольно проворчав, Варза вновь скукожился в кресле. Уж он-то отлично понимал: против Кузнецова - адмирала с лаврами спасителя города, да ещё и так неудачно сдружившегося с местными ЧК - не выстоять.

- Я продолжу... - Ильин откашлялся, старательно обдумывая, как бы поаккуратней сказать то страшное, то постыдное, что наверняка у каждого офицера на уме. Как бы не сорвался после весь честной собор поносить военных и не сделалось беды большей, чем есть сейчас? А говорить-то надо... Наверняка Кузнецов рассчитывает, что стальной полковник не побоится сказать такое, за что иного бы растерзали. Как когда-то решился Михаил Илларионович. - Так вот, учитывая сказанное, чтобы избежать жертв среди мирного населения и сохранить бригаду, я считаю единственно верным решением оставить город...

Что тут началось! На несколько секунд кромешная тишина выстудила комнату. Ильину даже почудилось, что слышит, как со скрипом поворачиваются в орбитах глаза. Если военные, насупившись, молчат, то гражданские от удивления распахнули рты, ошарашенные взгляды мечутся по сторонам в поисках поддержки, понимания. А затем грянуло... Поднялся со всех сторон гвалт, сродни базарному: не взирая на чины, не оглядываясь на соседей, кричат, кричат, кричат: "Предатель!", "Трус!", "Расстрелять!", "Повесить!", "Вон!!!" и уж совсем невероятные "Шельма!!" и "Каналья!". Варза же, как центр оппозиции, смолчал. Только на лице проступило отчетливое выражение мрачного торжества. Взгляд презрительно говорил: "Попались! Теперь-то никакие заслуги не спасут!"

"В верно... - подумал Ильин, - Не спасут. Такое признать не всякий решится... Но сказать правду было нужно, а что сделано - то сделано..."

Почти никто за моральным избиением полковника не заметил скользнувшего в открытую дверь лейтенанта. Тот прокрался по встревоженному кабинету согнувшись - будто заяц близь осиного гнезда. Подступив со спины к адмиралу, Лейтенант что-то доложил - и тут же убежал прочь. Судя по выражению лица Кузнецова, действительно важное - на глазах помрачнело. Но, главное, новости из колеи командира не выбили - наоборот добавили решимости.

Подняв руку, Кузнецов громко выкрикнул, уверенно перекрывая гвалт:

- Товарищи, Товарищи! Спокойствие!! Тихо!!

Мощный голос ударил с такой силой, что почти сразу ворчуны и недовольный смолкли. Адмирал же кивнул, как ни в чём не бывало и продолжил - уже на несколько порядков тише.

- Товарищи... Не стоит спешить... То, что говорит полковник Ильин верно, но отнюдь не является правдой. Не окончательным решением.

Тут же с мест вновь раздаются выкрики: "Что значит?" "Как это?!" "Объяснитесь!"

- Охотно... - продолжает Кузнецов, по всему - готовый именно к подобному развитию событий. - Я признаю, что оставить город - решение наиболее верное с точки зрения военной доктрины и простой порядочности: сопротивляться долго мы не сможем, зато подставим под удар миллионы мирных жителей...

- А что же тогда?...

- Как я сказал - такое решение кажется верным... Однако мы имеем в запасе несколько иных вариантов. Потому говорю: мы остаемся. И уйдем только как победители, но не как побежденные...

Ильин понял, к чему ведет адмирал ещё в середине пафосной речи. И совершенно не испытал обиды - даже наоборот, с одобрением отметил разыгранный ход. А закономерное окончание - финал - выслушал уже как нечто само собой разумеющееся.

А Кузнецов подвел итог не менее громогласным предложением:

- Я не просто говорю, что мы можем победить. Я утверждаю, что победим. Для этого есть все условия. И главное, о чем считаю необходимым вас известить, - возможность нанести ядерный удар.

Точка, гвоздь в гроб. Молчание на этот раз легло долгое, почти могильное. Гражданские невольно поразились, с какой легкостью, с какой ужасающей небрежностью адмирал выдал столь кощунственное предложение. Но, учитывая поставленную вилку выбора, выбора как такового и не остается: предательство или жестокость?... И очевидно, что выбрали делегаты...

Главное - выбить согласие. Иначе и вправду бы пришлось отступать - иного выхода нет. Не от хорошей жизни ведь прибегал с посланием лейтенант. Произошло вполне ожидаемое: один за одним выходят из строя контуры инфраструктуры. Аварийщики, конечно, держат в ручном режиме, что возможно, но малейшая ошибка, любой форс-мажор грозят городским коллапсом.

Но все-таки удалось... Закрыв двери за последним вышедшим чиновником Кузнецов устало покачал головой. Как ни крутились, как ни виляли - из ловушки не выбраться. Покричали - и сдулись. Карт-бланш у адмирала теперь полный. Ну а раз главный вопрос решен, нет смысла более в заседании почетной ассамблеи. И всех гражданских аккуратно выпроводили под благовидным предлогом управлять своими гражданскими делами. А для связи, товарищи, - телефон. Всего доброго!

Варза до последнего надеялся побороться - уж больно обидным вышел проигрыш. Сидел, подгадывая момент для удара. Но не случилось: большинство коллег не стали проявлять открыто негативное отношение к военным, а без поддержки по-прежнему не вытянуть. Так и ушел, с горделиво вздернутым подбородком, грозно зыркая из-под массивных бровей.

Зато офицеры наконец смогли сосредоточится на основном - все не медля направились к картам. Присоединились и сиротливо ожидавшие в предбаннике младшие офицеры. Закипела, занялась работа...

Ильин хотел и сам внести посильный вклад, но остановился, ощутив руку на плече. Это Кузнецов придержал неутомимого полковника. Придержал и приглашающее кивнул в сторону дальнего пустого угла.

Усевшись на соседних стульях у самой стены, вплотную друг к другу. Александр явно болезненно откашлялся и сказал:

- Простите, Иван Федорович, что подставил под удар. С подобной позицией должен говорить либо командующий, либо... - адмирал помолчал, подбирая слово, - другой - ещё более многозвездный. Так что пришлось вам. Больше некому.

- Понимаю, Александр Игоревич, - ответил Ильин, чуть заметно кивая. - Всё правильно - Я и сам считаю, что это разумный, а главное - успешный ход.

- Тогда не будем больше извиняться, - предложил Кузнецов. Бледные, истрескавшиеся губы на миг тронула тень улыбки. - Главное, за что не могу не поблагодарить - за проницательность. Предупредить ведь было никак нельзя - я на виду, да и вас где отыскать? А так получилось, что двое командиров высказали одинаковое предложение.

- И что теперь? - поинтересовался Ильин, твердо взглянув адмиралу в глаза. - Вправду собираетесь использовать?

- Да, Иван Федорович. Собираюсь, - Кузнецов ответил не менее решительным взглядом. -

- А как же жители? Ведь в пригороде застройка густая: дачи, спутники...

- Не волнуйтесь, я позаботился об эвакуации заранее - ещё когда к нам попала информация о зарядах.

- Но как быть с направлением? Ведь неизвестно - где и как появится противник. А по площадям, извиняюсь, бить мало толка... Да и жителей отовсюду не эвакуировать.

- Не считайте, Иван Федорович, что только вы здесь заботитесь о наших людях... - намеренно тихо огрызнулся Кузнецов, нервно дернув щекой. Глаза на миг помутились злобой, что почти сразу утихла. - Я не хуже вас помню, что такое эвакуация. Не ждете же вы, что стану говорить про минимальные потери, жертвы войны и прочая? Верно, не ждите. Все эти жизни на нашей совести были - и останутся. Но я убежден: в нашем случае почти любое иное решение - многократно хуже.

- Это хорошо, - невозмутимо заметил Ильин, будто и не было только что вспышки начальственного гнева. - Только это не ответ.

- Не ответ, - сардонически усмехаясь, признал Кузнецов. - Хорошо. Ответ такой: если не знаем, где пройдет противник, нужно сделать так, чтобы прошел ровно там, где нужно. Тогда и эвакуация пройдет более адресно.

- Учитывая богатый выбор возможностей, единственный разумный выбор - лишить инициативы.

- Верно. Не перекапывать же город по периметру! - согласился адмирал.

- Тогда либо лишение времени на маневр, либо...

- Либо дезинформация, - докончил Кузнецов. - С теми, кого не боятся, не станут затевать изысков.

- Не очень-то мы подходим на роль простаков... - с сомнением пробормотал Ильин. - После успешного взятия города.

- Не горячитесь, Иван Федорович, - посоветовал адмирал. - Судить о нас станут не только по результатам, но и по методам, поведению. Вы ведь отлично знаете: взять проще, чем удержать. А если мы станем действовать шаблонно, предсказуемо - можем провести.

- Авантюра... - заметил полковник, откинувшись на спинку и сложив руки на груди.

- Отнюдь. Я ведь не предлагаю трагикомедию устраивать, не фарс. Просто занять оборону по правилам. Рассредоточить войска подальше от окраин, заняться строительством укреплений, минированием мостов. Сделать талантливо и достаточно трусливо.

- Сплошная оборона - все равно что никакой... - понимающе заметил Ильин.

- Именно. Потому краткий путь наиболее эффективен: чем меньше времени у противника, тем меньше он успеет подготовиться.

- Не слишком ли очевидно?

- Ну, мы ведь не станем жульничать, - с усмешкой парировал Кузнецов. - Старательно и правдиво примемся за работу. Уже, собственно, принялись...

- А для пущей убедительности чем меньше знают о дезинформации, тем больше она похожа на правду? - вставил Ильин, многозначительно кивая на застывших над картами офицеров.

- Верно, - спокойно признал Кузнецов. - Так и есть.

- Хорошо... Согласен с планом и готов исполнять приказы.

- Тогда нужно решить, как доставить заряд на место?

- Я думаю, мы оба знаем - есть только один вариант...

- Да... - мрачно кивнул Кузнецов в ответ. - Я бы хотел, чтобы пилот по-возможности понимал заранее на что идет... И что, скорее всего, не вернется...

- Я немедленно отдам приказ готовить машину к вылету... - ответил Ильин, решительно поднявшись.

- Хорошо... Идите, Иван Федорович... - ответил Кузнецов. Адмирал тоже поднялся и молча протянул полковнику мозолистую, твердую ладонь.

Лишь когда Ильин уже стоял в дверях, Александр вслед коротко добавил:

- Фурманов будет проситься... Не берите.

- Будет исполнено, - Ильин в ответ отрывисто кивнул и, не медля, шагнул за дверь...

... Удивительно, как быстро перевоплощаются города! Как ветрено, изменчиво их настроение - куда там браться даже искусным лицедеям! Кузнецов стоял у ступеней разрушенного подъезда центральной высотки и просто смотрел по сторонам.

День, окончательно вступивший в законные права, багряно-огненной волной заполнил улицы и проспекты. Золотой солнечный свет - пускай и по осеннему слабый - множился в тысячах сияющих окон, отражался от стальной кровли, серебрил щедро укутавший все вокруг снег. Несмотря на черные, опаленные плеши, оставшиеся на месте взрывов, несмотря на истерзанные войной кварталы, настроение витает торжественное, радостное. Не зря улицы до краев заполнены ликующими горожанами. Сколько им выпало за единственный день! Взрывы, стрельба, пугающая неопределенность. А после и вовсе жуткий ядерный удар по сосредоточию противника близь северной окраины. Но и город, и люди выдержали.

Сейчас Кузнецов явно ощутил - не зря настоял на своем! Не зря! Впрочем, конечно никто особо и не возражал победоносному адмиралу, за несколько часов успевшего стать и освободителем, и защитником. Ещё бы! Ведь до последнего не верилось, что немцы попадутся на простой трюк - очевидный, по-правде говоря - и полезут прорываться грубо, в лоб. То есть как раз по тому направлению, где их и ждали. Впрочем, даже если бы они выбрали иное направление главного удара - это бы их не спасло. Кузнецову, конечно, до зубного скрежета было бы жаль не успевших эвакуироваться, но рука не дрогнула ни в каком случае.

Единственным реальным шансом был прорыв по всему фронту малыми ударными группами - благо сил-то имелось предостаточно. Но то ли ума не хватило, то ли выдержки. За что и получили: оптом. Ядерный удар безжалостно и безразлично перепахал порядки наступавших. В одну кучу смешались люди, техника, деревца таежных окраин и редкие опустевшие домики. Смешались и тут же исчезли в белоснежно-молочном, ослепительном пламени. Полыхнуло так, что даже находившиеся в городской черте - на расстоянии пары километров от эпицентра - офицеры 137-й ещё с полчаса отходили от рябящих в глазах мушек. Накрытие вышло настолько удачным, что можно было только диву даваться: большая часть с такой поспешностью переброшенных под Томск резервов противника погибла от первого - и единственного - удара. Хотя за это благодарить следовало отнюдь не провидение.

У главной виктории дня (а Кузнецов без малейшего кривляния душой считал именно так) был свой герой. Ничего бы вполне могло не получиться, если бы не лейтенант Раевский. "Приблудный" пилот, в итоге ставший неотделимой частью бригады "Неподдающегося", прошедший наравне с десантниками весь тяжелый путь сегодня отстоял право нанести главный удар по противнику. Лида Соболевская пыталась было оспорить решение товарища, но тот как-то по-простому, спокойно сказал: "Право мужчин - умирать первыми. Иначе какие же мы тогда мужчины?" Естественно, вот так просто умирать Раевский не собирался. Да и Лида никак не могла после вспомнить, что дословно сказал Вадим. Только переспросить, увы, не у кого...

Уже находясь над порядками противника, Раевский осознал, что не сумеет сбросить заряд с необходимой точностью. Не хватит ни опыта, ни времени - немцы то ведь непонятно откуда взявшуюся пародию на современный самолет уже поспешно схватывали в прицел. Вадим даже заметил редкие вспышки пусковых установок. Потому, не колеблясь более, лейтенант отжал от себя рычаг и с холодной трезвостью направил падающий штурмовик прямо в центр средоточия...

Сразу после того, как перемололи ворвавшиеся в город по инерции авангардные отряды, армия противника в районе фактически перестала существовать. Потери оказались для подобного рода столкновений минимальными. Хотя изначально бригада находилась в столь очевидном меньшинстве, что слишком смелыми казались надежды и просто на ничейный исход. Но удача в очередной раз проявила благоволение дерзновенным. И в ознаменование первой громкой победы бригады адмирал волевым усилием провел решение о торжественном параде.

В ответ на заикающиеся возражения чиновников, о том, "что не время, не место" и вообще "неплохо бы обождать, погодить и не пущать", Кузнецов грозно рявкнул, что его бойцы вместе с горожанами в память об общем подвиге достойны самых восторженных поздравлений: "Они достойны, и они их получат!" Недосказанное "... или!" столь явно сгустилось в последовавшей паузе, что не понять мог только очень недалекий и отчаянно смелый чиновник. Ибо глупость глупостью, а вот инстинкты самосохранения накрепко вбиты в каждого.

Плюс поддержка пришла, откуда вовсе не ждал: Варза вступился! Вначале недолгой оборонительной операции адмирал откровенно удивился: отчего нет председателя райисполкома? Списал в итоге на затаенную обиду. Списал и забыл. И только диву дался всего-то через десяток минут. Давид Осипович явился в лучших традициях героического эпоса: вместо костюма затертая гимнастерка, вместо мехового пальто шинель с лейтенантскими погонами - обожженная, полы местами порваны в лоскуты, сапоги хромовые - а на голове повязка, заметно пропитавшаяся кровью. Разве что без оружия для полноты образа. Явился - и с ходу дал подчиненным бюрократам нагоняй для ускорения. Чиновники зябко передернули плечами, вспомнили, кому обязаны чудесным восстановлением на прежнем месте. А тем более - под чьим началом остаются. И побежали выполнять завуалированную под неприкрытую угрозу просьбу адмирала со всем возможным тщанием.

Кузнецов только головой покачал. Не постеснялся впрочем подойти и поблагодарить:

- Спасибо, Давид Осипович...

- Ладно уж... - отмахнулся Варза, досадливо скривившись. - Что, думал раз за зелёным сукном сижу - вовсе уже не человек? А так: подпись ходячая, печать на ножках? Знаю - думал...

- Честно говоря, не очень сердечно мы на совещании поговорили, - откровенно усмехнулся Кузнецов в ответ.

- Знаю, знаю... - ответил Варза, кивая. И тут же вновь скривился. Раздраженно ощупал повязку. - Ну уж прости! Думаешь, легко на моем месте сейчас? Ну-ка! Попробуй, посиди... Кто же знал, что за адмирал такой? Героический и бравый? Я за город отвечаю, я один! Случись что - меня к стенке поставят! А тебе что? Пришел, увидел, победил. Ушел! Всё! Поминай как звали! Чего тебе беречь город?

- Хорошего же ты мнения о военных! - фыркнул Кузнецов.

- Так и ты о чиновниках не лучшего! - парировал Варза, хитро сощурив глаза. - Что, не так? Развели балаган на совещании! Из меня кровавого тирана небось вообразил! Бюрократ и кровопийца! Все интриги плели, стращали!

- Уел.. - признал вину адмирал. И тут же добавил. - Ну так а сам разве лучше? Чего было сычом сидеть? Договорились бы сразу - не нужно было бы комедию ломать.

- Договорились... - усмехнулся Варза, нервно теребя кончик носа. - Кто же знал тогда, что ты не какой-нибудь Скалозуб?

- Ну, раз теперь выяснили все, мир? - поинтересовался Кузнецов, открыто протягивая ладонь. Варза секунду колебался. А после ответил крепким рукопожатием. И лицо чиновника заметно преобразилось. Куда делись хищные черты: острый взгляд, насупленные брови, брезгливость губ? Совершенно нормальный, радостный человек. Не людоед, не бюрократ.

Кузнецов мысленно только подивился - не в первый раз уже, - насколько глубоко сидит в нас недоверие. Можно жизнь прожить - так и не узнать человека. И как же горько, что для очищения наветов, шелухи, ржи - подчас и домыслов глупых - требуется беда. Неужели нельзя познавать людей не в горе, а и в радости тоже?

Для интереса адмирал мысленно припомнил, скольких людей встретил с начала сумасшедшей войны. И все как на подбор - свои. Настоящие, советские. Были, конечно, бандиты - но эти уже давно такие. А подавляющее большинство - знакомые, незнакомые - проявляют в себе лучшие черты.

Невольно даже подумалось: "Может именно потому мы побеждали раньше и теперь боремся? Что человека у нас в людях больше, чем звериного. Что не разучились верить в добро и справедливость. Что не распродали, не растеряли идеалы. Что ни в радости, ни в горе не предаем пути и товарищей..." Громко сказано? Пафосно? Напрасно? Нет, врешь! Не выдумка - правда! Хвалиться за зря - глупо, но и недооценивать народ, страну - ещё глупей.

Когда-нибудь придет время - память померкнет, сотрутся имена с памятников, потухнет огонь у обелисков. Память предков растопчут и предадут забвения, идеалы вычернят, извратят. Просвещенные потомки станут искать нового счастья. Всякое может случится. И тогда уже не пожалеют красок, чтобы возвеличиться перед умолкшими навек. Тогда поздно будет чтить подвиг... Хотя, Кузнецов сам не верил столь невероятному, чудовищному пророчеству - не хотелось даже в мыслях допускать подобной подлости от наследников небесной страны. Но все же дал зарок не прибедняться там, где стоит гордиться - справедливо гордиться...

- Хорошо, товарищ адмирал. Мир! Будем вместе теперь работать. Дел сейчас - во! - Варза искренне улыбнулся, для убедительности проведя по горлу пальцем.

- Ну а где это тебя так, кабинетный служака? - поинтересовался Кузнецов, кивая на повязку. - Да и одежда... Не больно на деловую похожа.

- Ну так и я не в кабинете родился! - хохотнул Варза. - Как-никак - лейтенант запаса. Вот и решил погеройствовать.

- И вместо орденов чуть не нагеройствовал на деревянный костюм, - мрачно заметил адмирал. - Чисто мальчишка. А ещё пел про ответственность за город...

- Вредный ты мужик! - заметил председатель. Правда, нисколько не обидевшись, а даже повеселев. Вот уж вправду: в каждом мужчине ребенок неистребим! - Не мог я сидеть просто так в кабинете, понимаешь?! Не мог! Сам-то тоже не отсиживался в бункерах.

- Нету здесь бункеров, - походя огрызнулся Кузнецов. - Да и под пули я не лез.

- Ну так на то и адмирал... - глубокомысленно заметил Варза. - Ладно! После поговорим! И так уже расселись, словно деды на завалинке! Ты парад хотел? Иди организовывать!

Кузнецов, признавая правоту сказанного, кивнул. Вновь пожав на прощание руку председателя, пошел искать Ильина сотоварищи.

А Варза, поглядев вслед адмиралу, только задумчиво усмехнулся - и тоже побежал по делам: горд, выдержавший войну, требовал внимания, чтобы пережить и мир. И эта схватка обещает быть не менее жаркой. Пусть и не столь торжественной. Но разве кабинетным бойцам привыкать?

Горожан долго упрашивать не пришлось. И без того радовались, объятые ликованием первой победы за долгие недели унижения, отчаяния, страха. А стоило лишь вскользь заикнуться о параде - слух разлетелся по городу быстрее ветра, быстрее пожара в сухой степи! На улицы поспешили выйти все, кто ещё не успел. Почти не было темных одежд и мрачных лиц - наружу вон яркие платки, флаги, цветы. По магазинам разобрали воздушные шары, фейерверки, хлопушки, за считанные секунды опустели склады с лозунгами, транспарантами и плакатами. Смешно, конечно, и нелепо чуть-чуть, по-детски. Но уж больно трогательная радость охватила город - никто и не думал обращать на такие мелочи внимания.

И уже за полчаса до назначенного срока центральные проспекты полностью скрылись пестрой, радостной, хохочущей человеческой волной. Кто-то может вспомнить о скромном, личном горе тех, кто именно сегодня потерял близких, родных, кого война лишила самого дорогого. Не преступно ли, не жестоко во время горя товарищей праздновать?

Нет, не жестоко, не преступно. Потому, что радость не отдыха, не веселья, не беззаботной праздности. Это торжество чести и памяти: тех, кто живы, тех, кто погиб. Ни на краткий миг не забыты пережившие сегодня горе - помнят празднующие, помнят солдаты и офицеры, помнят руководители. И для каждого, для всех будут вскоре звучать бравые и печальные марши, отражаясь от стен, ударяя о брусчатку мостовых. Точно так же, как не были забыты век назад в торжествовавших Ленинграде и Сталинграде, Харькове и Киеве, Минске и Смоленске.

Кузнецов все стоял, вглядываясь издалека в бушующее людское море, на расцветший солнечным цветом в самом конце осени город. И не заметил даже, как со спины подкрался Хопкинс. Впрочем, не то, чтобы подкрался, но подошел намеренно тихо. С довольным видом таща на плече треногу, а в руках - громоздкий, невероятно пыльный черный ридикюль.

- Решил податься в вольные художники, Антон Кристоферович? - хмыкнул Кузнецов, кивая на странную ношу.

- Подкалывай, подкалывай... - ехидно парировал контрразведчик. - Потом спасибо скажешь...

- Ну а все-таки, зачем эта древность? Ей сколько лет? Сто, двести?

- Сам ты древность! - обиженно заметил Хопкинс. - Темнота! Забыл, товарищ Пришибеев, что техника вся того, приказала жить долго?

- Ну, допустим, не забыл, - хмыкнул адмирал в ответ. - Я об этом каждую минуту помню.

- Ну а раз не забыл, зачем глупости спрашиваешь? Как для потомков память оставить?

- А-а... - протянул Кузнецов, медленно кивая.

- А-а..! - передразнил Хопкинс, зло скривившись. - Вот так! Тут, понимаешь, героический парад освободителей! Может, первый громкий успех за всю войну! А он говорит "Зачем?" Темнота!

- Ты хоть обращаться с этим антиквариатом умеешь? - поинтересовался адмирал. На ветхий агрегат он посмотрел с явным недоверием. - А то не вышло бы, как в "Двух товарищах"...

- Не такой уж он и древний... - ответил Хопкинс, с наигранной нежностью поглаживая треногу. - Ты что же считаешь, лет семьдесят назад люди в пещерах жили? Не всегда же электроника была - а обходились. И сейчас обойдемся.

- Да уж... Обойдемся... - грустно усмехнулся Кузнецов.

- Обойдемся, будь уверен! - решительно настоял майор. - Ты много знаешь народов, где бы без вычислителей, техники современной люди проживут? Лапки верху не задирая и прося пощады? Только вначале отними тех, где этой техники считай что и нет. Много набралось?

- Одну точно назову... Япония, например.

- Эти да... - задумчиво кивнул Хопкинс. - Эти и вправду могут. Восток - дело тонкое... А что у них в голове твориться, нам не понять... Ну а ещё? Кто, кроме нас много? Да никого!

- Ты мне не агитируй здесь за советскую власть, - усмехнулся Кузнецов. - Я и так красный командир.

- Ну и всё, - майор решительно подвел под дискуссией черту, для наглядности рубанув воздух ладонью. - Пошел я приказы раздавать - пусть наши операторы становятся по точкам и готовятся...

- Так ты не сам будешь? - с удивлением воскликнул адмирал.

- А разве я говорил, что буду? - поинтересовался Хопкинс, изображая на лице святую невинность. И вновь со вкусом протянул: - Темнота-а...

- Вот до чего вы чекисты народ вредный! - заметил Кузнецов, покачивая головой. На сером от усталости лице на миг расцвела искренняя улыбка. - Дурят простого советского человека! Одно слово - кровопийцы!

- На том стоим! - тут же с гордостью согласился Хопкинс. - А то как же это? Никого не расстрелял - день насмарку... План выполнять надо. По униженным и оскорбленным...

- Иди уже... - наигранно сердито прикрикнул адмирал. - Вас, товарищ, ждут великие дела.

Хопкинс ответил легкомысленным взмахом руки - и побежал дальше, сгибаясь под тяжестью аппаратуры.

А на площади уже выстраиваются войска: взмыленные офицеры носятся в зад-перед, будто угорелые - подравнивают ряды "коробок", отдергивают за неряшливость, за шутки и разговоры в строю. Впрочем, не особо усердствуя - скорее сами получая от внезапно мирного дела удовольствие. Да и какое усердие? Многие части с марша, кто-то - прямо из боя: в гари, копоти, грязи. Местное начальство обещало помочь, но увы... на всех не хватило - городскому гарнизон как раз за месяц до начала войны перешел на зимнюю форму, так что склады стоят пустые. Нет, не до формы сейчас - ведь среди бойцов то и дело мелькают кто с белыми, а кто и окровавленными повязками. Тоже захотели встать в строй.

Кузнецов чуть не поубивал на месте, когда местные доброхоты было заикнулись о выделении для парада сборных отрядов - чтобы красиво и вид не портили. Не нарушали, так сказать, возвышенный образ бойца советской армии. Вполне ожидаемая от штабных и кабинетных сидельцев услужливая неуклюжесть. Не стесняясь профессиональной терминологии и жаргона, адмирал отвел душу за всё. Убежали прочь, боязливо оглядываясь и краснее жаренных раков.

Да и что бы вышел за парад тогда? Одно название. Три-четыре идеальные "коробки", десяток техники - и все. Начать не успеешь - сразу конец. Чтобы не обижать ни горожан, ни бойцов, Кузнецов настоял на участии в параде всех участвовавших в штурме и последующей обороне Томска. И вот сейчас, глядя на выстроившиеся войска, на окружавший площадь восторженный люд, адмирал ни на гран не усомнился в правильности решения.

Принимать парад назначили Ильина, командовать - Лазарева. Иван Федорович правда настойчиво уговаривал - требовал даже - вместо себя адмирала: негоже командиру на обочине скромно стоять. Но Кузнецов утвердился на своем решении непреклонно, словно иссеченный тысячами волн и ветров скалистый фьорд. Справедливо полагая, что раз полковник командовал тогда - пусть командует и сейчас. Иначе выйдет бесчестно: невесть откуда возникший адмирал решил прибрать к рукам всю славу. Тут стали уговаривать уже всем офицерским кругом. В самом деле - за безупречно порядочным командиром никто бы не рискнул предположить столь мелкой, столь примитивной пошлости. Но адмирал только громыхнул кулаком по столу, давая понять, что дискуссии завершаются. В качестве компромисса согласился на короткую приветственную речь в составе глав городской администрации.

И вот сейчас, кажется пора... Офицеры как раз закончили построение, все проверили, всех накрутили. Заворчала на краю площади выстроенная в две колонны техника. Да и люди, тесня друг друга, все более восторженно шумят в предвкушении. Глянув на часы, адмирал коротко кивнул: без двух минут три. Время...

Со спины между тем подошла делегация города: Варза, вновь преобразившийся - на этот раз в привычный костюм и пальто, разве что без шапки, начальник комсомола, Хопкинс, Токин и ещё несколько неизвестных.

- Ну что, Александр Игоревич? - спросил председатель райисполкома, положив адмиралу ладонь на плечо. - Пора...

- Да... - задумчиво кивнул Кузнецов, не отрывая взгляда от площади. - А что, не смог прибыть начальник городского гарнизона? Все-таки своих принимать тоже будет. Да и начальника НКГБ не видно...

- Нет больше у нас командующего гарнизоном... Вообще генералитета нет... - зло бросил Варза. Отвернулся в сторону, руки - по карманам, дышит тяжело.

- То есть как? - тут же уточнил Кузнецов. С удивлением перевел взгляд на собеседника.

- А вот так! - скривившись, бросил недовольно Варза. - Что смотришь? Как немцы пришли - генералов сразу под арест взял, охрану приставили. Начальника ГБ и вовсе увезли к себе в штаб, а после - в Новосибирск. Ну а когда поняли, что твориться - по-быстрому обрубили концы. Вот так... Черт! Даже ведь стариков - профессоров и ректоров академий не пожалели!

Тут Варза вновь смолк, привычно скрестив руки на груди. Нога ожесточенно вколачивала дробь по мостовой. Помолчали недолго. Памятуя о долге, председатель оперативно взял себя в руки, уже спокойно произнес:

- Все, Александр Игоревич! Действительно пора уже. Время...

А на площади, вторя сказанному, торжественно грянул медью оркестр...

Часть 7 - Предел.

Глава N19 - Кузнецов, Ильин, Фурманов. 17.20, 18 ноября 2046 г.

Уходить всегда тяжело. Единственное утешение - уйти, чтобы вернуться. Или хотя бы знать: даже без тебя всё будет хорошо. Не так уж много, говоря по-правде... И ещё: прощание не стоит затягивать. Если нужно - уходи сразу, рви и не жалей. Неизвестно, благоволит ли удача храбрецам, но нерешительность - верный способ навлечь её гнев.

И потому Кузнецов заявил о намерениях с ходу, во время торжественной речи. Вначале, конечно, были слова приветствия и благодарности, а уже после прозвучавшее громом среди ясного неба: "Мы уходим..."

Офицеры о планах командира знали - тот заранее предупредил, что не намерен оставаться в городе. Сразу же после победы - и в том же кабинете, где впервые заявил о необходимости применить "трофейное" ядерное оружие. Задержка только на отдых - до темноты. А после полным ходом на Новосибирск. Мнения по устоявшейся традиции разделились: большинство офицеров подобную спешку с ходу осудили. Выразителем мнения стал Лазарев:

- Александр Игоревич! Люди ведь не железные - и так который день жилы рвут. А сегодня и вовсе только из боя! Я уже не говорю про ремонт, пополнение запасов!

- Действительно, товарищ адмирал, - присоединился к коллеге полковник Любчич. - Что нам даст этот поспешный маневр?

- Зачем? Что даст? - повторил Кузнецов чуть растягивая слова. На миг закрыв глаза ладонью, замолк и лишь после устало ответил: - Не о том спрашиваете... Что даст бригада, расквартированная в Томске? Ну? Смелее.

Офицеры только переглянулись - и ни слова - промолчали.

- Останемся в городе - нас блокируют. И все... - продолжил адмирал, так и не дождавшись ответа. - Чего ради тогда марш? Чего ради освобождение города? Сделаем так - и всё насмарку. С равным успехом можно было вовсе ничего не делать.

- Позвольте, Александр Игоревич, - решительно возразил Лазарев. - Освобождение Томска - не безделица. И победа над противником тоже. И люди не просто так погибли.

- А я и не говорил о бессмысленности, - легко признал Кузнецов. - Я-то как раз и предупреждаю об опасности потерять завоёванное. Пустить по ветру усилия. Ещё раз повторяю: стоит задержаться здесь на лишний час - нас окружат. И так, считайте, блокировали. Единственные шанс: идти на прорыв.

- Но ведь бригаду обнаружат! - резонно возразил Лазарев.

- Согласен, - вновь вмешался Любчич. - Город сейчас наверняка под пристальным контролем. Выход войск так или иначе засекут. Так что неожиданности не добиться и встречу противник успеет подготовить.

- Встречу? - подхватил эстафету Лазарев. - Да на марше выбьют! Что им стоит? Мы же как на ладони! Без прикрытия, без авиации, без спутников - все равно, что голые!

- И что? - иронично заметил Кузнецов. - Из этого следует, что нужно остаться здесь и забиться в норы поглубже?

- Разумно выбрать реальный шанс, а не авантюру, - нахмурившись, заметил Лазарев. - Возможно, оставшись здесь, мы не сможем сделать ещё что-то значимое. Не сразу, во всяком случае. Но только лечь на марше - ещё большее преступление перед сделанным. Тогда уж точно всё зря.

- Ясно... - ответил Кузнецов, чуть заметно кивнул. - Может, кто-нибудь решится возразить? Кроме меня?

Офицеры невольно стали переглядываться: настороженные взгляды метались по сторонам, выискивая храбреца или безумца, который бы рискнул поддержать опасный позыв адмирала.

Наконец, через несколько секунд напряженного молчания, нарушил тишину Ильин.

- Разрешите? - поднялся со стула полковник. Кузнецов благодарно кивнул. - Я надеюсь, мне никто не станет обвинять в излишней горячности или авантюризме?

В ответ раздались одобрительные короткие смешки.

- А раз так, - спокойно продолжил полковник, - То вот мое мнение. Я считаю, что выступать нужно как можно раньше. Это не просто правильный, а единственно верный в нашем положении выбор.

- Даже так... - протянул Лазарев, неодобрительно покачивая головой. - На риск стало быть наплевать?

- Алексей Тихонович... - усмехнулся Ильин, - Да ведь вся наша кампания - сплошной риск! Авантюра на авантюре! Через половину страну туда - и обратно! Не говоря уже про секретные склады, перелеты в ночь без приборов... Да мало ли? Все под знаком риска.

- Но это по-прежнему не означает, что любой риск оправдан, - возразил Лазарев, уверенно обороняющий занятые позиции. - Иначе можно до абсурда дойти!

- Наше ремесло вообще связанно с опасностью, - заметил Ильин. И тут же поднял руку, предупреждая возражения. - Подожди! Я не обвиняю! Просто хочу напомнить: прежде всего при выборе цели нужно рассматривать потенциальную и реальную перспективы. А уже после вопрос выживания.

- Считаешь, сомнительный шанс взятия Новосибирска важнее реального удержания Томска?

- Не важнее, - спокойно поправил товарища Ильин. - Я уже говорил: единственный. Томск удержат и без нас. Во всяком случае, какое-то время справятся - врасплох местных не застать. И, что важнее всего: Томск этот Томск. Как бы ни уважал и не любил все города Родины, военно-политического содержания нельзя забывать.

- А не слишком надуманно? - критически заметил Лазарев. - Это ли не замполитская косточка вещает?

- Не бойся, не замполитская, - ответил Ильин, широко ухмыльнувшись. - Хорошо, вот тебе - и всем наглядный пример. Из самой что ни на есть реальной жизни. Сто лет назад объявляют: "Наши войска в ходе успешных наступательных боев овладели городом Харьков".

- Ну и к чему этот экскурс?

- А теперь другое, - спокойно продолжил Ильин, проигнорировав иронию. "Доблестные бойцы красной армии освободили город Киев!" Как теперь звучит? Разницу чувствуете? А если не Киев? Если Ленинград? Или Москва? Понимаете?

По рядам прошел шёпот. Кто-то одобрительно кивал, кто-то повторял фразу полковника про себя, будто пробуя на вкус. Но понимание в глазах сверкнуло.

- Так вот, товарищи офицеры, - подытожил Ильин. - Если есть хоть единственный шанс дойти до Новосибирска. И не просто дойти, но освободить город. То за шанс мы просто обязаны уцепиться мертвой хваткой. Может быть не выйдет... Да! Так тоже может быть! Но если получится... Вы понимаете, что вся война может пойти по-другому? Весь наш поход ради этого шанса и затевался! Изначально не верилось, что вообще что-то сможем. Но мы шли, шли, шли... Не боясь трудностей, не пугаясь риска. Так неужели теперь остановимся? Один шаг остался! Нет... Вы как знаете, но я не оступлюсь. Спасибо, у меня всё...

Ильин замолчал, обменявшись понимающими кивками с адмиралом. И не успел опуститься в кресло, как зал сотрясся от аплодисментов вперемешку с восторженными выкриками. Незаметно, полковник сумел переломить ситуацию. Напряжение, довлевшее над всеми, вдруг улетучилось, исчезло как утренний туман. Под тяжелым грузом ответственности офицеры постепенно утратили веру в порыв, закостенели. Стали болезненно опасливы.

Можно было бравировать отвагой раньше, когда отвечаешь лишь за себя. А теперь, имея на плечах целый город поневоле десять раз подумаешь. И вот такое благое начинание чуть не оказалось губительным для дела. Ильин давно понял необходимость предложенного варианта, но до последнего не покидала тревога: вдруг не удастся уговорить? Ведь без веры - одними приказами - не будет тока. Но все-таки справились, обошлось...

- Ну, можно считать, согласны? - усмехаясь, поинтересовался Кузнецов. Офицеры в разнобой ответили "Так точно". И только Лазарев не удержался:

- Александр Игоревич... Разрешите ещё два вопроса?

- Пожалуйста, Алексей Тихонович, буду рад ответить.

- Во-первых, каким образом будет осуществляться защита Томска? Своих сил обороны у горожан нет. Не получается ли, что мы сейчас город освободили, а теперь оставляем на произвол судьбы? Возможно, стоит хотя бы оставить раненных бойцов и офицеров для тренировки ополчения. И во-вторых, не понятно до сих пор, как обеспечить скрытность маневра? Положим, за ночь добраться до Новосибирска возможно технически. Но ведь проблема обнаружения противником по-прежнему не решена.

- Что ж... С первым вопросом непросто... - признал Кузнецов. - Самостоятельно горожанам, конечно, будет сложно. Только вот про отсутствие собственных сил вы неправы. В городе есть гарнизон: кто был заперт в казармах, кто - распущен по домам. Плюс курсанты и дипломники военных училищ. А вот предложение с нашими инструкторами дельное. Боевых офицеров здесь мало, а с опытом нынешней войны и вовсе нет.

Ну а по второму... Выйдем ночью. Метеорологи клятвенно обещают туман. Местные же активно займутся маскарадом. Надолго не хватит, но нам неделя и не нужна: нескольких часов с головой. Кроме того, у нас в запасе есть козырь, которого противник наверняка опасается. Будет ждать - и ждать не зря.

- Второй заряд? -прищурившись, прямо спросил Ильин.

- Именно, Иван Федорович, именно... Так что мы ещё повоюем, товарищи офицеры. А теперь предлагаю заняться подготовкой. Время дорого...

Уже вечером, стоило небу окончательно почернеть, скрывшись за густой поволокой массивных сизых туч, бригада скрытно покинула город.

Глава N20 - Геверциони, Толстиков. 06.37, 18 ноября 2046 г.

Уже третий день Геверциони подобно призраку слонялся по коридорам, не находя себе применения. Бригада ушла и в месте с ней "Алатырь" словно покинула сама жизнь. Всё вернулось на круги своя. Ещё недавно шумевшая наподобие растревоженного улья, база вновь погрузилась в болото привычной меланхолии.

Теперь-то Георгий понимал: соглашаясь остаться, он не до конца представлял все обстоятельства. Хотя, по-правде говоря, выбора не оставалось. Пусть все же смиряться с подобным произволом судьбы не в привычке Геверциони, от одного желания всего не изменить. В итоге генерал вынужденно увлекся занимательным местным краеведением: в начале просто изучил внутреннее устройство базы вплоть до каждого помещения со свободным доступом. Однако, увы, помочь не получалось ни в чём - работники вежливо, но настойчиво и недвусмысленно отказывались.

Единственным отдохновением стали разговоры. Изредка удавалось зацепиться языком с Белозёрским. Рафаэль без всякой оглядки в пылу спора высказывал Геверциони всю правду в глаза. За что Георгий искренне испытывал благодарность. Такие разговоры привносили в повседневную опустошенность хотя бы видимость жизни. Пуская даже и в виде лишь словесных баталий. Но, увы: каждую секунду, каждый краткий миг Геверциони не покидала мысль, что все потуги - лишь бегство от реальности, от себя.

Ещё неделю назад бывшая отчасти истинным лицом ирония окончательно превратилась в гипсовую маску. Прошлое амплуа: привычки, интересы - все разом померкло, истончилось и лопнуло, свисая лохмотьями словно старая штукатурка... Прежняя рамка стала мала. Мала и смешна. И ещё она душила хуже удавки...

Рубеж, границу между собой прошлым и настоящим Георгий ощутил рывком - внезапно. Это случилось подобно шоку от резкого пробуждения: секунду назад ты в плену сладких грез, самообмана и жалости - и вдруг жизнь наотмашь бьет сегодняшним днем в лицо. Резкость выкручивается до предела - об отточенные кромки теней можно порезаться, а рыжий лепесток огня зажигалки ослепляет верней горного солнца.

И причина проста, очевидна до боли... Ведь, наедине с собой, Георгий с неожиданной ясностью ощутил тяжесть потери. Он потерял - возможно, навсегда - самых дорогих, самых близких людей. И понимание значения, истинной важности пришло лишь когда в сердце образовалась зияющая пустота. Пускай даже, как Геверциони искренне надеялся, что всё в порядке, от того не станет легче.

Единственный, с кем Георгий мог позволить себе - нет, не быть искренним, - поделиться тяжестью, оставался Толстиков. Пускай два сильных человека никогда, ни разу не унизили друг друга пустой жалостью - формальной и безликой. Но даже в обычной с виду беседе, разговорах ни о чем конкретно - даже в молчании! - Геверциони исподволь умел выразить искренние чувства, а Толстиков - понять и ответить. Причем ответить искренне, пропустив не только через холодный, трезвый разум, - но через сердце.

Утро запомнилось слабо: с отчаянной самоотрешенностью Геверциони заполнил первую половину дня изматывающими тренировками. Обессилившее, изможденное тело сопротивлялось - дрожь, судороги, приступы жгучей изнутри боли. Но ничто не могло сломить волю. Остановить, отбросить на время - но не сломить. Георгий, до скрипа, до пронзительного скрежета сжимал зубы и вновь возвращался к схватке со слабостью. Первые дни генерал работал над тонусом, привыкая использовать новое тело - без помощи, без костылей. Едва раны затянулись, принялся тренироваться с протезом.

К середине дня, изможденные беспощадными тренировками, Геверциони после душа и короткого отдыха засаживался за бумаги. Обложившись справочниками, монографиями и распечатками документов, Георгий кропотливо расчерчивал, высчитывал. Никто не знает, над чем идет работа: сам генерал не показывал, да и распространяться не проявлял желания, а кроме Толстикова не было людей, сошедшихся с Геверциони достаточно близко.

Вот и сегодня день сменился вечером, уже пятым по счету - и неотличимо схожим с братьями. Такой же безликий и праздный. И уже навязший привкус полыни в душе... Отложив бумаги в сторону, Геверциони тяжело поднялся. Уставшие мышцы ныли, громко протестуя против не знающих предела нагрузок, то и дело угрожая предать - пришлось по-стариковски облокачиваться на стол. Усмехнувшись произошедшим переменам, Георгий всё же выпрямился, нащупав равновесие. Двигаться с протезом даже самым лучшим из возможных непросто. Хотя местные спецы и постарались на славу, приспособив имеющуюся в запасе конструкцию лично для генерала с учетом добрых двух сотен параметров. Но увы, заменить природную легкость, непринужденность человек не в силах. Потому даже в самом уверенном, самом естественном движении таился изъян. И, как минимум, один человек всегда знал про это...

Отбросив лишние мысли, Геверциони не спеша отправился к Толстикову. Поздняя вечерняя беседа стала негласной традицией. И Георгий не намеревался отступать.

Илья встретил товарища тепло, что, впрочем, тоже стало вполне обычным делом. За несколько дней двое успели не просто найти общий язык, но и на самом деле сдружиться. И не только из-за желания Геверциони - сам Толстиков, долгое время лишенный возможности товариществовать с близким по духу человеком, подсознательно искал общения. Гора с горой не сходятся, а человек с человеком.

Добравшись по хитросплетению коридоров и этажей до отсека Ильи, Геверциони небрежно отбарабанил костяшками по двери. Изнутри донеслось приглушенное:

- Да, да... Черт! Входите!

Усмехнувшись, Георгий потянул створку на себя. Перешагивая порог, произнес:

- Что, помешал деньги прятать?

- Именно... - с напускным недружелюбием ответил Толстиков. - Золото партии... А ты сам-то, курилка, не устал над организмом измываться? Того и гляди загонишь себя в могилу... А ведь с таким упорством тебя от туда вытащили. Если не к нам, то уж к своим бы поимел благодарность...

- Не-ет, не загоню... Есть у меня ещё кое-какие планы на ближайшие дни... - негодующе фыркнув, Геверциони отмахнулся от упрёка. Непринужденно пересек комнату, старательно перешагивая расставленные, разбросанные по полу стопки книг и кипы документов. И, наконец, с видимым облегчением опустился на кровать. Каркас негодующе скрипнул, пружины податливо прогнулись, чтобы тут же слегка подбросить наглеца.

- Всё играешься... - с одобрением усмехнулся Толстиков. - Как маленький, честное слово! И что это за туманные намеки про планы? Какую-то пакость затеваешь?

- Ну прости, - развел руками Геверциони. - Аттракционов и луна-парка у вас тут нет, потому приходится обходиться подручными средствами... А что до дел... Есть кое-какие соображения... Рассчитал то, посмотрел это... В общем, если доведется - расскажу непременно. А пока давай для ясности замнем.

- Хорошо, раз так... Что до развлечений... Развлечений особенных у нас, конечно, не много... - признал с печалю в голосе Толстиков. Затем что-то неуловимо изменилось в его лице: сверкнула ослепительная лукавая улыбка, глаза прищурились, тая озорные искры. - ... но кое-что есть... Оп!

Умелым жестом фокусника, Илья извлек из-под завала книг на столе пузатую бутылку. Стеклянные грани сокрыты под толстым слоем пыли, этикетка повыцвела, местами сморщилась. Но содержимое по прежнему - даже сквозь серую пелену - сияло на свету глубоким янтарным солнцем.

- Да ты шутишь?! - воскликнул Геверциони, невольно подавшись вперед. В этом возгласе неразрывно перемешались восторг и недоверие. - Неужели...?!

- Точно! Ещё прошлого века - времен заложения базы... - с гордостью кивнул Толстиков. - В чём-чём, а в нюхе тебе не откажешь: чуешь, крыса штабная, стоящую вещь... Ты как раз стучал, а она чуть не выскользнула из рук - чудом на лету поймал...

- Сам-то хорош, - усмехнулся в ответ Геверциони. - Но в честь чего такой дорогой жест? Сегодня что - праздник?

- Да нет, в общем... - пожав плечами, ответил Толстиков. - Только я не понимаю навязчивого желания привязать повод для радости к определенному дню. Хуже чем собаку на цепь... Ощущение такое, словно радоваться нужно строго по расписанию. Ненавижу!

- Успокойся, чего так взъелся? - призвал к рассудку товарища Георгий.

- Да ладно.. Всё в порядке, - уже гораздо мягче ответил Толстиков, присаживаясь на стул напротив Геверциони. - Как по мне - лучше самому устраивать праздник, если чувствуешь, что нужно. Мелочь? Может быть... Мир в сердце начинается с честности перед самим собой, а здесь мелочей не бывает.

- Э-э-э... темнишь, генерал... - хитро прищурившись, возразил Геверциони. - Не так всё просто.

- Ну, не так... - признался Толстиков.

- А как? - продолжил настаивать Георгий. - Что случилось?

- В общем... Я предложение сделал... - потупив взгляд, неразборчиво буркнул Илья.

- И? - сделав ладонями знак продолжить, Геверциони словом подтолкнул товарища.

- И она сказала, что я дурак... - обреченно досказал генерал.

- А потом?

- А потому ушла... - вздохнув, ответил Толстиков. - Вот я и думаю - а может и вправду дурак?

- Ну-у-у... Это, конечно вопрос скользкий... - усмехнулся Геверциони.

- Спасибо за поддержку, утешил... - мрачно буркнул Толстиков, наконец срывая с горлышка бутылки сургуч. Следом настала очередь пробки. Выскочив с тихим хлопком, она выпустила на свободу пряный, с легкой горчинкой аромат. Разлив коньяк по стаканам, Илья протянул один Георгию. - Держи... Прости, лимонов не было...

- Ну, прости... - усмехнувшись, продолжил Геверциони, приняв стакан. - Да уж, испытанный способ решения проблем... Кстати, гусар, я вам удивляюсь - откуда такие дурные привычки? Коньяк не закусывают - тем более лимоном. Разве что, если есть желание убить букет - но тогда можно заправляться чем угодно, вплоть до браги или самогона с равным эффектом... Вы ведь штабные в алкоголе должны разбираться. Как древние говорили, nobles oblige.

- Что-то ты сегодня необычайно язвителен... - заметил Толстиков. - Прямо хуже крапивы.

- Так для тебя же стараюсь! - усмехнулся Георгий. - Пойми: даже то, что ты дурак, еще не означает отказа. И даже наоборот.

- Даже так? - удивленно поинтересовался Толстиков.

- А ты как думал! Что-нибудь ещё сказала?

- Ну... что-то вроде "Мы с тобой не подходим друг другу - как небо и земля..." ну и вообще истерику устроила...

- Истерику?

- Точнее скандал... - поправился Толстиков. - Всё в чем-то обвиняла, упрекала...

- А поточнее? В чем хоть виноват, дружище?

- Ну... По-моему, почти во всем...Её раз назвала тюфяком, безынициативным... Вроде как она все понимает, а я ещё до уровня не дорос...

- Да, это бывает... - усмехнулся Георгий.

- Ну и сволочь же ты... - обиделся Илья.

- А я что? - пожав плечами, возразил Геверциони. - Она ведь права. По-своему, конечно, но права. Так что неплохо бы тебе измениться...

- Это вот и есть поддержка?

- Нет, не вся... В общем, слушай и не жалуйся потом... - Георгий на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями. После чего, развалившись на кровати словно уставший гуру, приступил к лекции. Не забывая периодически прикладываться к стакану.

- Я пусть и не профессионал в психоанализе, но кое-что сказать могу. Ну, например вот эти всё разговоры про совместимость, типы и прочая... Как по мне - полная чушь! Не может нормальный человек всерьез верить этому. Не-мо-жет! И очень часто подобная фраза лишь проявление в лучшем случае слабости, а в худшем - трусости. Когда один готов идти до конца, а второй, несмотря на чувства, не желает перестроить себя, измениться ради близкого человека. Эгоизм в крайнем проявлении: "Ты не сможешь полюбить меня, такой, какая я есть. Нам будет тяжело вместе". Самый настоящий доведенный до абсурда эгоизм. Люди ради любви готовы горы свернуть! Но только не себя любимого - нет, нет!... - забывшись, Геверциони принялся все сильнее и сильнее жестикулировать. Что в конечном итоге чуть не обернулось выскользнувшим из ладони стаканом. Тару генерал все же сумел сохранить, но часть содержимого пролилась на пол.

- Как ты, однако... - восторженно заметил Толстиков. - Лихо правду-матку режешь!

- А ты бы не очень радовался... - прищурившись, осадил Георгий Илью. - Сам то, что, лучше?

- В смысле? - удивленно спросил собеседник.

- Да в прямом! - огрызнулся Геверциони. - Думаешь, я тебя тут оправдываю? Какая она, мол, стерва! Как неправа! А ты белый и пушистый, разве что без крыльев. Так?! Да ничуть! Она тебя справедливо осадила - в плане претензий. И, убежден, ведь не в первый раз.

- Да, действительно, - не в первый... - смущенно кивнул Толстиков.

- Ну и где результат? - Георгий безжалостно нанес решающий удар. - Дал ты ей повод постыдиться? Показал: "Смотри - я готов ради тебя меняться. А ты?"? Показал? Нифига не показал! Так что и ты не святой.

- Злой ты... - Толстиков расстроено перекатывал между ладонями граненый стакан.

- Обиделся? - ехидно поинтересовался Геверциони. - Ну и дурак! Да тебе сейчас, болван, не дуться на меня нужно. А, поняв - и приняв! - ошибки, все исправлять.

- Исправлять? - Илья поднял искаженное мукой лицо. Взгляды генералов встретились. И впервые за разговор за целым ворохом перемененных масок мелькнуло истинное чувство. Робкая, трепетная надежда.

- Да! Да! - Геверциони широко улыбнулся. - Давай, не рассиживайся тут! Хватит жаловаться! Иди и возьми! Докажи! Прямо сейчас.

- Сейчас? - Толстиков непроизвольно подался вперед. Движение уже зародилось, но не нашло выхода. Словно сжатая пружина, ожидающая спуска курка.

- Бего-ом! - громыхнул Георгий с напускной мрачностью. И Илья сорвался с места. Какое-то время продолжая по инерции вглядываться в лицо товарища.

- Да... Я... Сейчас... Ты подожди... - Затем резко повернулся вперед и рванул с места - только дверь хлопнула.

- Слава храбрецам... - грустно усмехаясь пробормотал под нос Геверциони. И разом осушил стакан, точно не с коллекционным коньяком, а обычной водкой. - Слава...

Глава N20 - Кузнецов, Ильин, Фурманов. 02.46, 19 ноября 2046 г.

Офицеры стоят на промозглом, свирепом ветру, но не чувствуют холода. Вглядываются в занесенную снежной поволокой даль, щуря глаза от ударов вьюги. Долгая ночь заканчивается, неспешно переваливаясь черным подбрюшьем за горизонт. А за спиной - над плотной стеной леса - уже светлеет, уже проглядывает свинцово-сизая поволока.

Кузнецов подавлен больше других, но не мог допустить и мысли, чтобы это показать. Все в его внешности твердо, все подчеркивает решимость: взгляд спокойный, внимательный, плечи гордо расправлены, ни дрожи, ни суетливости в руках. Вопреки правилам маскировки намеренно оставленная флотская офицерская форма успела обноситься и сидит как влитая. На пробирающем до костей холоде - минус тридцать, сорок, кто считал? - черная шинель и низкая шапка мелким каракулем выглядят явным франтовством, если не пижонством. Только сейчас и такая бравада - в счёт. Когда потерянно всё - держаться можно лишь за себя. Потому что даже в таких случаях, как напутствовали древние, - ещё не всё потеряно. И самое главное, что первым заметил Ильин ещё в Томске, а после и остальные старшие офицеры: иссеченные, растрепанные по краям погоны. Местами опаленные, побитые искрами, звезды потускнели, но, даже несмотря на резанные нити, концы которых аккуратно спрятаны, по-прежнему смотрятся грозно. Погоны - единственное, что сохранилось от прежней формы, ещё с "Неподдающегося".

Старшие офицеры уже не в первый раз стоят плечом к плечу, вглядываясь в хищный оскал очередной опасности. Только вот как сейчас ещё не было. Где-то там, совсем недалеко, захлопнулись челюсти капкана. Не вырваться, не уйти. Рывок на Новосибирск изначально предполагал риск, но в этот раз удача отвернулась. И без того слишком долго благоволила она десантникам - ветреный характер проявился в самый неподходящий момент...

Из Томска бригада вышла успешно - в полной темноте, прячась за густой облачный покров. Светомаскировка тоже организованная на уровне: по густонаселенным районам и вплоть до более-менее лесистых мест машины двигались в две колонны друг за другом с выключенными фарами. Будто слепые за поводырем. Затем быстрый бросок через лес - и по люду реки полным ходом железный поток понесся к Новосибирску. Всё будто казалось неплохо. Но это, увы, стало фатальным заблуждением.

Бригада угодила в капкан почти на пороге города. В ловушку противник превратил весь изгиб Оби от Белоярки до Красного Яра - изощренным издевательством здесь и не пахло, хотя названия случились сомнительные. Вероятно, противник даже не обнаружил продвижение десантников - предугадал. А ведь раньше за немцами не наблюдалось - подобную прозорливость демонстрируют впервые. Как предположил Кузнецов, действиями излишне ретивых советских заинтересовались "на верху". Что и было чистой правдой. И в зависимости от степени высот этого самого верха прогнозы вырисовываются один мрачнее другого...

Так или иначе, но в расставленную ловушку угодили с размаху - и сразу по уши. В силу объективной технической слабости даже не заметив. Тревога поднялась только когда противник сам обозначил присутствие... Сделано было со вкусом и изрядной долей цинизма: ночь вспыхнула тысячами огней вдали - от горизонта до горизонта, в небе, ожесточенно рассекая морозный воздух лопастями, зависло с десяток вертолетов, не преминувших ударить по глазам жертвы мощными прожекторами.

Сразу вслед психической атаке со всех сторон грянул ровный, уверенный голос: "Русские! Сдавайтесь! Вы окружены. Сопротивление бесполезно и бессмысленно. Дальнейшее упорство приведет к ненужным жертвам!" И так по кругу.

Надо отдать должное, Кузнецов не растерялся ни на миг - более того: адмирал внутренне готовился к чему-то похожему, проигрывая в уме варианты. Хотя сейчас поводов для отчаяния оказалось предостаточно: бригаду зажали на льду, который можно просто проломить и устроить изощренную месть за Чудское озеро. Кроме того по левую руку густой, труднопроходимый лес, плюс почти отвесный берег до пяти метров. А справа - открытое пространство, простреливаемое и просматриваемое "на ура": на изгибе старица и заболоченные берега подмерзли, образовав на несколько километров открытую террасу с редкими вмерзшими в панцирь деревцами и кустарником. Отступать некуда - ни отступать, ни бежать.

Понимая, что единственный залог успеха - скорость, адмирал приказал немедленно развернуть последний оставшийся штурмовик. И уже через десяток секунд машина тяжело прыгнула в ночь...

"Один, два, три, четыре... - секунды тянулись медленно, невольно отдаваясь в сознании гулкими ударами, в тон надсадному биению сердца. - Отрыв! Теперь ещё немного подождать!... Ещё!" Кузнецов оттягивал до последнего, чтобы не выдать ничем намерений - и без того мало шансов осталось. Лишь за считанные мгновения до предполагаемого времени взрыва, адмирал крикнул:

- Ложись! Глаза!!

Команда волной прокатилась по строю - и, наученные Томском, бойцы не заставили себя упрашивать. Слаженно, будто не один год тренируясь исполнять эту команду "все вдруг", десантники моментально упали на лед, прикрывая руками голову... Однако прошла секунда, другая... Тишина. Ни взрыва, ни шороха...

Кузнецов первым поднялся на колено и, даже не отряхивая снег, до рези в глазах принялся всматриваться вдаль. Ничего... Только ослепляющие пятна прожекторов и утопающий в густой черноте остальной мир.

Но вот адмирал заметил движущуюся точку... Штурмовик! Раскаленные сопла на фоне вспыхнувшей ночи едва заметны, и все же! "Почему нет взрыва? Почему?!" - единственная мысль обнаженной жилой билась в сознании Кузнецова. Нет ответа...

Но вот в небе возникла совершенно иная, смертоносная расцветка: фосфорицирующие зенитные снаряды со всех сторон пронзают ночь, пульсирующие трассы щедрым сплетением опоясывают отчаянно маневрирующий штурмовик. Без шансов. Один вираж, другой - и, потеряв скорость, потеряв пространство маневра, машина становится под удар. Есть в этом некая обреченность, безысходность. Когда сознание продолжает лихорадочно искать выход, видит его, но жестокая физика по инерции упрямо тянет тебя к пропасти. Как оказалось, Кузнецов увидел последний самолет лишь чтобы стать свидетелем последних секунд жизни металлической птицы.

Снаряды ударили в обшивку: один, другой, расцветая клубками огненных всполохов. Машина судорожно дернулась, забилась в конвульсиях. Затем новый шквал ударов. Во все стороны брызнули осколки оперения, с силой вырвало и унесло прочь правое крыло, вспыхнули, выворачиваясь сопла. Самолет по инерции прополз несколько метров, а после, закручиваясь в штопор, ринулся к земле. А следом рушилась и надежа быстрого прорыва из кольца. Немцы же вновь издевательски повторили предложение сдаваться, упомянув про бессмысленность сопротивления. Открыто намекая, что в случае новой необдуманной попытки жертв со стороны советских военных будет гораздо больше. Под конец добавили три часа на размышления - и смолкли, разом выключив свет. Ночь навалилась на десантников со всех сторон черная и плотная, будто вата...

Глава N21 - Косолапов. 02.55, 19 ноября 2046 г.

... Для Ивана путь к Новосибирску выдался сложным. Почти неподъемным. Десантник держался на чистой силе воли - да и то не без помощи чуда. Первым было, конечно, что Косолапов вовсе сумел попасть на "Алатырь". За это спасибо следует сказать не только Чемезову, но и товарищам по оружию - ведь именно они в течение трех дней тащили Ивана на плечах. Израненного, обессилившего. И это чудо, конечно, чудо человеческое: учитывая обстановку последних дней перехода, сколько стоило десантникам не опустить руки, не отчаяться, не бросить "живой балласт"? Скромный подвиг не перестаёт быть подвигом.

Дальше благодарить Ивану следует медиков "таймырской крепости". Именно они за считанные дни не только на высшем уровне подремонтировали израненного десантника (и положение его было на момент прибытия далеким от благополучного). За три дня последнего перехода из-за полного отсутствия медикаментов у эскулапов не осталось возможности не только оперировать, но даже и обеспечивать приемлемый уход. И изначально довольно легкие раны обросли букетом осложнений как новогодняя елка игрушками. Скляр, и без того смертельно осунувшийся, с посеревшим лицом и запавшими глазами, только зубами скрипел в бессильной ярости. Но был бессилен. А вот в курортных условиях заветной базы не без труда, но удалось поставить и Косолапова в числе прочих на ноги. Хотя, конечно, никакая ударная реабилитация не имела бы успеха, если бы пациент сам не цеплялся зубами, ногтями - чем угодно, - за шанс вернуться в строй. Уж очень не хотелось Ивану оставаться на базе словно какому инвалиду, когда товарищи пойдут наконец в бой. Ведь инвалидом себя десантник никак не чувствовал и признавать не хотел. Категорически!

К тому моменту Иван стал личностью известной в бригаде. Про двоих чудом успевших вскочить на подножку не какого-то там поезда - самолета! - ещё недавних "смертников" слышал каждый. Слава, конечно, не то чтобы слишком завидная, не героическая, но все же. Тем сильнее хотелось сержанту заполучить новый шанс. Ведь и Лида, и Вадим очки только набирали. За спасение бригады - уже во второй раз - на молодую красавицу-лейтенанта молились поголовно все неженатые десантники. Ну а Раевский в глазах самой Соболевской приобретал всё больший вес.

Увы, слишком быстро кончилась передышка. Судьба вновь грубо и бесцеремонно - как ей свойственно - вмешалась в течение дней. И если находясь на "Алатыре" Косолапов не только завидовал более удачливому сопернику, но и позволял себе довольно нелицеприятные, недостойные мысли, то после марша, после Томска... После Томска Ивана не покидало чувство жгучего стыда за свое недостойное поведение. Личные счеты это личное дело. Особенно если они надуманны. Но перед лицом испытаний негоже заниматься мелочными склоками. Смерть же и вовсе навсегда и крепко расставляет всё по местам. Теперь старший лейтенант Вадим Раевский навсегда останется для Ивана не раздражающим соперником, а боевым товарищем, героем, на которого нужно равнять всю дальнейшую жизнь...

Немало этому превращению чувств способствовало и кое-что другое. До обычного сержанта никто ведь не доводил детали операции. Потому Иван лишь после, вместе со всеми узнал, что именно благодаря настойчивости Вадима Лиде тогда не пришлось подниматься в воздух со смертельным грузом для почти самоубийственной атаки. И какой сволочью надо было быть, чтобы сохранять за пазухой камень?

А вот сегодня ночью, стоило только просочиться слухам, что для обеспечения прорыва вновь будет нанесен ядерный удар, Иван не сомневался - знал, кто сядет за штурвал. Пилотов-то в бригаде не прибавилось, да и откуда? На "Алатыре" таких специалистов не было в принципе - подземная секретная база не особо располагает к тренировкам крылатых ассов. А асс без практики это не просто смешно, это нонсенс. В Томске может ветераны-пилоты и были, но не оставалось времени для поисков. Так что выбор невелик: либо знаменитый ГБшник полковник Фурманов, либо опять же Лида. Прекрасно отдавая себе отчет (без всякой злобы) о раскладе сил, Косолапов понимал, что полковник сейчас для 137-й во много крат важнее героического пилота.

Потому за полетом одинокого штурмовика Иван следил едва ли не с большим вниманием, чем командующий состав. Сержант даже, вопреки логике и здравому смыслу не стал укрываться в ожидании вспышки. Хотя молочно-белое сияние, не знающие милосердия ровно как и иных чувств, могло запросто выжечь глаза незадачливому десантнику. Но Косолапову в тот момент было все равно. Тем более интуиция ещё с начала перехода настойчиво нашептывала, что с Лидой случится какая-то беда. Не объяснить словами - просто что-то липкое, холодное и злое целый день ворочалось на сердце, не давало покоя.

И вот теперь это нечто обретало плоть. Немигающими, расширившимися до предела глазами Иван провожал штурмовик, отчаянно вытягивающий прочь от порядков противника. Точно так же, как до того сопровождал его на всем пути. Десантник ясно видел, как открывался бомбардировочный люк, как едва заметная с расстояния в пару километров боеголовка с ярко-оранжевой маркировкой ринулась вниз. И как бессильно заряд рушится на землю, как, низвергнувшись, замирает, подняв лишь куцее облако снежной пыли. Не получилось! Ничего не получилось...

И вот теперь, пережив несколько ужасных мгновений паники, немцы с охотой вымещают злость на пилоте. Одиночная машина на фоне ночного неба - отличная мишень. Наблюдая за тем, как захлебывается штурмовик уже после первого жидкого залпа, Иван понял: "Не долетит!" И, не дожидаясь, не истязая себя зрелищем конца стальной птицы, ринулся вперед. Только и надеясь, что Лида сумеет дотянуть, спланировать на нейтральную территорию. Да даже если и нет!

Сдернув с плеча автомат, сержант на одних рефлексах передернул затвор, сухо щелкнул, примыкая вороненый, хищно блестящий отточенным лезвием штык. Все существо Ивана оставалось направлено вперед, к ней. Десантника не остановил ни раздосадованный окрик взводного, ни призывы товарищей. Те только и могли, что напряженно сопровождать скоро удаляющуюся, истаивающую в кружеве метели фигуру. Только неразлучные Ян и Симо не подвели. Обменявшись короткими, понимающими взглядами, друзья лихо перемахнули заметенный пологий спуск берега и припустили вдогонку.

То ли вопреки собственной жестокости, то ли просто в насмешку над тщетной суетностью людей, судьба не стала отбирать у Соболевской последний шанс. Настоящее чудо, что под прицелом огненного шквала девушка уже в предобморочном состоянии сумела выбраться из буквально разваливающейся машины. Что парашют, иссеченный осколками и поеденный пламенем, не вспыхнул, не треснул от натуги, расходясь по швам. Что планирующий силуэт так и не смогли подстрелить не жалевшие патронов немцы. Что ветер на крыльях милостиво донес Лиду прямо в руки подоспевшим десантникам.

Только и противник не дремал: вслед нахально ускользающей добыче смело ринулся добрый взвод. Ив вооружение... Куда там браться десантникам! Немцы обвешали пехоту разыми хитростями, как новогоднюю ель: усиленные бронекостюмы, всевозможные датчики, микровычислители... Бойцы 137-й о таком могли лишь мечтать. Советские бронекостюмы, конечно, лучше японских и тем более - немецких. Но автоматические корректировщики прицеливания, электронная начинка оружия сводила даже скромное преимущество не просто на нет - в глубокий минус.

Единственное, в чем друзьям, можно сказать, повезло, что взвод преследователей просто физически не смог успеть к месту приземления первыми. Немудрено с такой ношей на плечах. Как говорится: где-то теряем, где-то находим. Итого у Ивана сотоварищи оказалось целых полтора десятка секунд в запасе. Этого с лихвой хватило для того, чтобы поспешно срезать ремни парашюта и для короткой перепалки.

Косолапов попытался было, обнаружив нежданную подмогу, переложить девушку на руки Яну. Но поляк решительно осадил друга, высказавшись в непривычной для себя резкой манере. Завершив тираду лаконичным: "Забирай и уходи". После Ян демонстративно отвернулся лицом к наступающим и стал прикидывать наиболее перспективный маршрут сближения. Благо немцы, пусть и увешанные оружием по самое "не могу" непривычны серьезному бою: вон как растянулись глистообразной колонной. Им бы цепью зайти, окружить... Но, как говорится, если противник идиот, это лечится аккуратно и больно. Тем боле, что в сложившихся условиях рукопашная для рафинированных бошей - самое то. Это не на экране вычислителя мишени выцеливать. Пятнадцать сантиметров отточенной стали - это не отстраненная абстракция, это очень и очень страшно.

Иван было сунулся возражать. Но его остановил Симо. Горячий финн опять же в непривычной манере просто положил другу раскрытую ладонь на грудь и отрицательно мотнул головой. После чего, подмигнув, указал кивком на оставленные позади позиции.

Косолапов, чувствуя как к горлу подступает комок, только сглотнул, рассеянно кивая. А после, подхватив девушку на руки, побежал. Не найдя лишней секунды, чтобы даже просто попрощаться с друзьями. Ну а Ян и Симо, вновь обменявшись понимающими ухмылками, поудобнее перехватили автоматы. И через незаметный, неуловимый миг прыгнули в ночь, навстречу наступавшему противнику...

Глава N22 - Кузнецов, Ильин, Фурманов. 03.00, 19 ноября 2046 г.

Ситуация сложилась паршивая. Но, несмотря на отчаянность положения, ни один офицер бригады не высказался за капитуляцию. Более того: даже не допустил и тени подобной возможности. В большинстве своем так же думали и простые бойцы.

Возможно, это выглядит смешно, возможно - дико и непонятно. Действительно, с точки зрения сторонников чистого прагматизма подобные стремления не могут выглядеть чем-то иным, кроме ошибки, глупости, свидетельства недальновидности и даже некоторой неполноценности личностного сознания. А то и вовсе - выпестованного "тоталитарной мерзостью" "душевного изъяна".

Находясь в разных системах ценностей, две точки зрения вряд ли поймут друг друга. Потому и нет смысла доказывать сторонникам идеального эгоизма обоснованность подобного выбора, - для них все искренне будет неверным. Единственное, что следует понимать, выбирая сторону: мир советского идеала способен существовать самостоятельно и более того - творить, развиваться, пусть и не без ошибок, а вот мир эгоизма, потребления в силу порочности может лишь паразитировать, к самостоятельности неспособен. Эгоистам позарез требуются миллионы честных, высокоморальных и самоотверженных людей. Только используя чужие заслуги путем подлости и обмана, эгоист сможет процветать, с одной стороны высмеивая своих благодетелей, не желающих уподобляться животному подлецу, а с другой - требуя сохранения гарантий именно морального мира. Иначе смерть: ведь вырожденное в абсолют общество эгоизмов, где не будет презираемых слабостей, доброты, честности и благородства - мир животных. Где вопрос решит сила, ловкость. И всех надсмехавшихся над бедствующими глупцами подлецов перегрызут безжалостно - ибо некому и незачем будет защищать. И всё будут против всех. Нет, никогда эгоисты не согласятся на торжество своих идеалов в мировом масштабе. В этом их слабость, а наша сила - в понимании этой слабости. А основание правильности веры... Его каждый находит сам. И есть ли разница, кто и как осмеет после?

Хотя Кузнецов и не мог знать, но слова Ильина возымели последствия. Понимание потенциальной важности не только придало сил, но и дух людей укрепило. Несмотря на то, что казалось бы: куда хуже? Впору штыки в землю и белый флаг ладить. Конечно, естественный страх никуда не исчез - это вовсе невозможно, - зато преодолеть - вполне. Тем более, шансы по-прежнему остаются...

Сразу же после ультиматума был отдан приказ разбить лагерь - не мерзнуть же бойцам на морозе. Прижалась бригада к правому берегу под самый бок леса, под защиту берега от бушующего на просторе ветра. Уже не скрываясь, десантники набрали сухих сучьев, щедро оставленного неукротимой стихией бурелома. Выстроив технику дугой, зажгли костры. И - что ещё делать? - стали готовиться к схватке: чистить оружие, подгонять, чинить и перебирать разболтавшееся от езды снаряжение.

Кто-то писал огрызками карандашей на редких, измятых листках, кто-то дожевывал НЗ, что по вечной привычке не стали оставлять на потом. Самые крепкие и сильные духом вовсе завалились на боковую. Справедливо рассудив: "Волнуйся - не волнуйся, а будет что будет. Командирам виднее - придумают, как уже не раз придумали. А не сумеют - то так и будет. Одной смерти не миновать, так хоть за пользу делу. Не стыдно сейчас споткнуться - не на первом, а на последнем шаге, когда славный путь, считай, пройден..."

Отцы-командиры тем временем старались не подвести, оправдать надежды. Что в почти безвыходном положении выходит очень трудно. За час жарких обсуждений не родилось ни одного дельного плана. Возможно сказывается общая нервная атмосфера, только от того не легче.

По всему выходит, что нужно атаковать, прорываться, но на деле бесполезно: любой выпад противник способен разглядеть сразу и жестоко подавить в зачатке. А имеющейся артиллерии ничтожно мало не только чтобы подавить заслон, но даже обеспечить коридор для прохода. Во-первых, все орудия на виду, во-вторых, целей не видно ни одной. Так что не выходит ни с техникой, ни без техники уйти.

Под конец ожесточенных споров, пытаясь выбрать из сонма худших хоть как-то приемлемый вариант, офицеры даже охрипли. Но к согласию не пришли. Кузнецов же отчетливо понял обреченность, каждой клеткой ощутил бессилие что-то предложить. И тем острее жгло чувство вины - ведь именно он, адмирал погнал бригаду вперед. Именно он настоял на откровенно самоубийственном варианте. Стоило ли всерьез полагать, что удастся пройти? Нет. Однозначно и определенно. Самый верный способ попасть в ловушку - считать противника глупее себя. Кузнецов не считал, но все же попал - потому что иного пути не видел. Как не видит сейчас...

Фурманов вступил в обсуждение внезапно, резко - будто хлестнуло в душной низкой палатке морозным воздухом. Полковник после Томска вовсе не проронил ни одного лишнего, неуставного слова. Кузнецов, прекрасно понявший чувства офицера, старательно ограждал товарища от всех сторонних посягательств. Как и присоединившиеся после Ильин и Гуревич: если полковник в силу опыта и мудрости сам вник в ситуацию, то Рустам просто по-дружески, в знак уважения, рожденного совместным боем.

А вот теперь Юрий решительно прервал молчание. И, как оказывается, не зря. Дерзкое, безумное предложение - вполне в духе Геверциони, но только не хладнокровного и рассудительного полковника - вначале вызвало шок.

- Предлагаю идти на прорыв, - односложно и почти безэмоционально заявил Фурманов. Точно с такой же интонацией могли говорить телефон, обтесанная колода или булыжник у дороги.

- Да ну?! - с откровенной издевкой огрызнулся Лазарев. - Это следует расценивать как гениальный стратегический план или глубокомысленное руководство к действию?

- Я покажу... - по-прежнему бесстрастно заявил полковник, наклоняясь над картой. Взяв в руку карандаш, Юрий выверенными, резкими взмахами обозначил планируемые маневры. - Вначале должна пройти отвлекающая группа...

- Не дойдет... досадливо качая головой, заметил Ильин. - Никто не дойдет. Это для нас вокруг темень. А сами - как на ладони...

- Нужна такая, чтобы дошла, - возразил Юрий.

- И как же это? - Лазарев не преминул встрять, зло ухмыляясь.

- Они пойдут сдаваться... - ответил Фурманов как нечто само собой разумеющееся.

На несколько секунд офицеры смолкли, пораженные тяжестью сказанного. Даже Кузнецова слова несколько выбили из колеи.

- Ты имеешь в виду: действительно сдаваться? - произнес первым Ильин. Внимательные, выцветшие глаза, прищурившись, неотрывно вглядываются в лицо полковника.

- И да, и нет. Все должно быть достоверно, потому они действительно пойдут сдаваться. Но в итоге, конечно, сдаваться не будут. Их цель - обеспечить смятение в порядках противника, дав нам точку прорыва.

- То есть как это: достоверно? - повторил Лазарев. - Это что - под белым флагом?

- В первую очередь это значит: "без оружия".

- Идиотство! - тут же вспыхнул Алексей Тихонович. - Перебьют на месте! Даже не подпуская!

- Нет, - с холодной, непререкаемой уверенностью возражает Юрий.

- Верно, верно... - Ильин с ходу ловил суть. - Если пойдет группа, то обстреливать не будут. Им же только и нужно, чтобы сами сдались!

- Именно, - согласился Фурманов, мелко кивая. - Даже если цель сдачи не сокращение потерь в случае нашей атаки - а не предполагать её нельзя, как и того, что схватка выйдет жаркой. То целью можно считать стремление дискредитации сопротивления. Вполне возможно, сдавшихся тут же примутся снимать на камеру и для показухи старательно кормить, одевать, согревать. Так что пример успешной сдачи одних совершенно оправданно подтолкнет остальных. Нет, они не будут стрелять.

- Но насколько убедительно выйдет такая афера? - встрял в дискуссию Гуревич. - Вот так просто взяли и пришли? Сдаемся, дорогие немцы! Них шизен! Так что ли?

- Безусловно нет. Для достоверности мы устроим постановочную перестрелку. И выйдем сдаваться с боем.

- Но ты же говорил: без оружия?

- Оружие не сложно демонстративно выбросить по пути. Демонстрируя решительность намерений.

- Что-то я не понимаю... - пробормотал Лазарев. - Допустим, не перестреляют. Подойдет этот отряд. Безоружный. Весь донельзя лояльный. И что?

- А дальше просто, - спокойно резюмировал Фурманов - Рывком в рукопашную.

Офицеры вынужденно смолкли во второй раз. На этот раз глядя на Юрия откровенно ошарашено.

- Ты... Вот это сейчас... Про рукопашную - серьезно? - вкрадчиво поинтересовался Лазарев.

- Я совершенно нормален, - заверил Фурманов. - И сказал именно то, что имею в виду. А вы - поняли верно.

- Нормальный, говоришь... - недоверчиво усмехнулся Лазарев. - Не похоже... Рукопашная, это у Стивенсона или Сабатини: абордажные крючья, мушкеты, сабли. А сейчас не восемнадцатый век. Какая к черту рукопашная?! Да только дернись - пристрелять на подходе!

- Кого-то, быть может, действительно успеют, - меланхолично согласился Фурманов. - А остальные прорвутся.

- А остальные, это, позволь спросить, сколько?! - негодующей вскричал Лазарев. - Рота, батальон, полк?! Сколько ты собираешься угробить ради горячечного бреда?!

- Двух-трех рот, думаю, будет достаточно...

Гуревич в ответ нервно хохотнул, Кузнецов и Ильин только качнули головой, а Лазарев решительно рявкнул:

- Ничерта тебе не будет! Ни роты, ни взвода! Развел психоз!...

Но Фурманов тут же резко осадил кричавшего:

- Алексей Тихонович, предложите свой вариант. Чтобы не пришлось идти на жертвы. Я с радостью приму и посыплю голову пеплом. Ну же!...

Лазарев в ответ невольно смолк.

- ... В противном же случае я не вижу ни одной причины отвергать мой план. Только потому, что он жесток. Идти в атаку тоже жестоко. И тоже грозит потерями. Хотя сейчас не восемнадцатый, и даже не первый век - люди гибнут абсолютно одинаково. Потому, раз мы не удосужились за тысячи лет придумать иного способа решения конфликтов кроме войны, прошу не воротить нос. В нынешней ситуации это глупо и неприлично.

- Хорошо... Пусть ты прав, а мы нет... - задумчиво кивая, пробормотал Ильин. - Но сам подумай, что смогут сделать две роты голыми руками? Ведь потери будут страшные!

- Нет, не будут, - решительно заявил Фурманов. - Подобного варварства ждать не станут - просто нет повода. Чтобы предполагать подобное нужно иметь иную систему ценностей, отличную от европейской.

- Но ведь нас поймали, - возразил Ильин. - Так что мы угодили в круг высокого внимания. Так просто уже не провести.

- Так просто будет не провести, если действовать в стратегическом масштабе. Мы же соприкоснемся не с высшим генералитетом, а с обычными солдатами. Которым холодно и голодно. Которых непонятно за какие грехи загнали в снежную пургу, сражаться с какими-то русскими. Они не станут стрелять сразу - просто не умеют ещё. А когда сблизимся - автоматы уже не будут страшны. Ну а что до оружия... холодного никто не запрещал...

- Но ведь ножи они могут заставить выбросить, - резонно возразил Ильин.

- Ножи быть может. Но их легко спрятать под шапкой. Голова - самое яркое и непонятное пятно в любом излучении. Увидеть что-то будет очень сложно. А вот руки сложены как раз на затылке. Один взмах - и готово. Не хуже слаженного залпа может выйти. А ещё есть лопатки...

- Знаешь, Юрий... - медленно, с тенью одобрения заметил Ильин. - Ты все-таки ненормальный. Раньше я думал, что такого можно ожидать от Геверциони или Чемезова... А оказывается - от тебя тоже...

- Никого ведь больше не осталось, Иван Федорович... Теперь один за всех... - ответил Фурманов. А после, не давая возможности для несвоевременных жалости или сочувствия, продолжил. - Сблизившись, мы завладеем оружием и постараемся захватить технику. Если удастся - тут же станем наносить удары по ближайшим порядкам. Это внесет панику, неразбериху. Вначале, как минимум, немцы не станут атаковать - побоятся своих задеть. Ну а мы не станем стесняться. В итоге ответный огонь будет - по нам. Чем больше, тем лучше. Мы постараемся расшевелить как можно больше. От точки прорыва хлынем в стороны волной, захватывая технику. Перенацеливаясь, немцы во-первых, отпустят из виду бригаду, а во-вторых, раскроют месторасположение огнем. Нужно быть готовыми и немедленно подавить обнаружившие себя расчеты. И сразу же идти на прорыв...

Высказавшись, Фурманов аккуратно положил карандаш. Затем сел на покинутое место и хладнокровно откинулся на спину. Можно подумать - полковнику совершенно все равно, примут ли предложение, отклонят. Впрочем, зная Кузнецова, да ещё и с поддержкой Ильина за результат вряд ли следует беспокоиться. Да и Лазарев, справедливо устыженный, более не решается проявлять излишнюю агрессию. А может - и вправду передумал.

Кузнецов, обведя взглядом присутствующих, спросил:

- Какие соображения, товарищи? Пока что это, увы, единственный потенциально приемлемый план, так что все сомнения и дельные советы прошу выкладывать открыто. Майор Гуревич?

- Кхм... - Рустам, как младший по званию, понимал - первому говорить. Но каких-либо рационализаторских предложений в голову не пришло, а критиковать бессмысленно: разнести в пух и прах авантюру проще простого, но делать все равно придется. Так и зачем? - Можно для усиления эффекта замаскировать часть бойцов под раненных. Не знаю наверняка, кто будет встречать, но, если не матерые волки или конченные подлецы - должно сработать. На уровне моральных принципов... Ещё... Можно для хоть слабенькой, но защиты дать впереди идущим два-три бронекостюма.

- Заметно будет... Заподозрят неладное... - с сомнением пробормотал Ильин.

- Не заметят, если не в первой линии, - резонно возразил Гуревич. - Ну и химические осветители... У немцев ведь приборы ночного и теплового видения, а у наших? Подберутся вплотную, все равно никого не увидят. Осветители же можно перед собой бросить - вроде как показываемся, безоружны, сдаемся. А после перепрыгнуть - и на рывок. Уже зряче.

- Разумно... - одобрительно закивал Кузнецов. - Полковник Любчич?

- Не могу сказать, что я в восторге от плана, но делать что-то необходимо... - непривычно смуглолицый для Сибири морпех обезоруживающе улыбнулся. - Для меня такие маневры в новинку.

- Не переживайте, полковник, - заметил со смешком Ильин, по-товарищески придержав полковника за плечо, - У всех здесь такое в первый раз. Можно сказать, вся война началась не пойми как - и идет навыворот.

- В общем, как я понимаю проблему, - продолжил Любчич, - У нападающих большие проблемы с оружием. Хорошо, если удастся сблизиться быстро, успешно. Тогда можно жить. А если пехота за техникой укрыта? Или по БМП сидит? Как тогда?

- Тогда, да. Хреново придется... - понимающе поддержал Гуревич.

- Именно. Кроме того, насколько я понял, даже замаскированное оружие нельзя брать? Никаких штыков, взрывчатки и прочая?

- Верно, - признал Кузнецов. - Слишком велика может выйти цена.

- Вот потому в добавок к саперным лопаткам и ножам... - полковник не удержался от короткого, горького смешка, - ...предлагаю взять фляги с бензином. Проделать в крышке отверстие, пропустить смоченную горючим полоску ткани - и вперед. Только огонь поднести. А ещё - взрывчатку заложить в сапоги - вроде стельки. Или там хитро внутрь каблуков запихнуть. Не знаю кто и как будет смотреть, но на подошвы вряд ли обратят внимание. Тем более ноги все время в снегу.

- А после что - скидать портки и босяком прыгать? - заметил Лазарев.

- Увы, товарищ полковник, - не поддержал шутки Любчич, все ещё по неловкости не привыкший обращаться к старшим офицерам по имени отчеству - из-за акцента имена и фамилии иногда коверкались, что и стало причиной некого комплекса. - Но, боюсь, когда начнется - будет очень много тех, кому обувь уже больше никогда не понадобится. Зато, если не удастся достать оружия, хоть будет чем с танками воевать.

- Хорошо, согласен... - заметил Лазарев, нехотя признав поражение, - А в фляги неплохо бы добавить толченого стекла. И взрывать подальше от себя.

Ильин от неожиданности беззвучно крякнул и перевел взгляд на товарища:

- Не ожидал, что и ты примешь участие...

Гуревич между тем скромно заметил:

- Прием довольно подлый, но, в принципе, - эффективный... Однако!

- Иван Федорович! - ответил Лазарев, скорчив досадную мину, - Не делай из меня людоеда. Да, мне не нравится эта война, мне не нравится этот план...

- ...Мне не нравятся эти матросы! И вообще! Что? Мне все не нравится! - отчаянно гундося не преминул встрять неугомонный Гуревич. Получилось настолько похоже на старый мультфильм, что офицеры невольно примолкли. А Рустам, удовлетворившись произведенным эффектом, мстительно добавил коронное: Сэр!

Не выдержали - слаженно грянул хохот, звонко ударивши в стенки палатки и отразившийся эхом. Все более нагнетавшееся напряжения разом исчезло, испарилось. Нехитрая шутка будто помогла наконец переступить через рубеж сомнений. А раз больше нет нужды оглядываться назад, то и переживать не о чем. Делай что должен. И будет, что сделаешь.

Дальше обсуждение пошло непринужденно, свободно, хотя кроме нескольких интересных идей каких-либо прорывов не свершилось. Окончательно обговорив детали, офицеры оставили последний час на подготовку...

... Три роты, триста три человека. Много или мало? С одной стороны ещё Суворов Александр Васильевич поучал воевать не числом, а умением. Кроме того, в эпоху античных войн спартанские гоплиты равным числом успешно сдержали натиск многократно превосходящих войск Ксеркса. Правда, кто тогда считал обслугу и вспомогательные войска? Всего два века назад при восстании в Самарканде числом дважды большим четыре русских пехотных роты блистательно оборонялись от стократно превосходящих сил противника. Справедливости ради следует упомянуть среди защитников и обычных русских граждан, ставших наравне плечом к плечу. Однако это все примеры обороны.

Нападения малым числом на превосходящего противника тоже случались - тому примеры войны Римской Империи, завоевание Америки, английская колонизация Индии. Но это уже примеры, когда техническая оснащенность и умение значат больше простой статистики. По схожему поводу император Наполеон справедливо утверждал о превосходстве ста французских кавалеристов над тысячей сарацин. Здесь разве что уместно вспомнить Первую Мировую и контратаку наших войск под Осовцом. Но только уж больно мрачный этот эпизод...

А вот десантникам предстоит нечто вовсе противоестественное. Три сотни человек - фактически безоружные - совершенно серьезно намереваются атаковать превосходящего противника. Насколько превосходящего? Кто бы знал! Но, что удивительней всего: ни тени сомнения в успехе, ни колебаний.

Триста три - это, конечно, не тонкий расчет и не наивный мистический символизм. Какой-либо осмысленный анализ изначально невозможен для подобных операций: кто знает - не будет ли и полка мало? Так что поневоле доверились интуиции.

Выбора как такового тоже не проводили. Первые же две роты вызвались добровольно всем составом: вначале согласились командиры, а после - и бойцы. То, что посылают на смерть прекрасно понимали и первые, и вторые. Но не дрогнули.

Примеры подобной духовной стойкости, силы воли вовсе не редки среди русских, а теперь и советских людей, хотя до сих пор справедливо вызывают восхищение. Иные поражаются - и даже осуждают. Но эгоистов упомянули, а что до остальных... Всякому свой путь и свой выбор. Можно не понимать и не принимать, но осуждению места нет. Любовь к Родине во все времена меряется не словами или деньгами. Единственная мера - поступок. Кому-то достаточно это понять. А те, кто не смог... Можно лишь надеяться, что смогут рано или поздно. До того же - попытаются просто верить.

Хотели уже и третью роту брать десантников, но вмешался Любчич. Горячий полковник счел оскорбительным попытку устранить морпехов от участия. Справедливо заявив, что раз воевали вместе, то и умирать вместе. Хотя, радость в этом и немного.

Второй раз полковник вспыхнул, когда на просьбу - а вернее: высказанное в ультимативной форме требование - вести подчиненных самостоятельно получил отказ. Кузнецов безапелляционно заявил, что роту ведет в атаку капитан. А полковник должен выполнять работу на своем месте. Иначе, если звезды мешают, - не выполнять вовсе. На чем дискуссия и прекратилась. Но капитан, подчиненный Любчича, вызвался с не меньшей готовностью.

Остальных десантников решили не предупреждать. Хотя слухи, наверное, разлетелись. Ну да ладно! Спорили недолго - и подавляющим большинством определили: для большей достоверности следует обеспечить наиболее искреннюю реакцию. Такое решение с одной стороны неизбежно ударит по морали - вид отступающих, а тем более - сдающихся в плен товарищей никому и никогда воодушевления не прибавлял. Зато противник не получит ни единого шанса заподозрить неладное.

Перед началом Кузнецов собрал старших в штабной палатке. Время до конца ультиматума почти истекло - осталось около четверти часа. Бойцам после тщательной и крайне поспешной подготовки представилась возможность уладить личные дела, ещё раз подумать об отказе. Не упустили шанса и офицеры, поскольку насущных дел не осталось. Все сосредоточенны и серьезны.

Назначенный командиром сводного батальона Фурманов личными делами заниматься не стал, предпочтя последние минуты использовать для финальной доводки плана. Для чего Кузнецов и вызвал полковников и Гуревича. Однако разговора не получилось.

Рустам, только успев появиться, принялся требовать чтобы адмирал доверил ему руководство операцией. Как наиболее опытному специалисту в области диверсий и разведки. Особо майор упирал на отлаженное взаимодействие с подчиненными.

Однако Кузнецов решительно отказал:

- Довольно пререканий, Рустам. Двум командирам там не место.

Юрий добавил:

- Потому и не пойдешь, что специалист. Знания потребуются после, когда придется прорываться из кольца. И во время дальнейшей борьбы. Так что здесь ты нужнее. А сейчас и моих навыков довольно: не столько командовать нужно, сколько умело дело сделать... Тем более, что ты уже однажды пробовал - теперь мой черёд.

Гуревич не ответил. Может, невольно признал доводы, но вернее - просто решил не продолжать бессмысленный спор. Времени и так мало, зачем тратить зря? Однако, разговора опять никак не желал складываться.

Фурманов рассчитывал ещё раз обсудить детали операции, но офицеры упрямо отмалчивались, отвечали односложно. То и дело нервно поглядывая на часы. О чём говорить? Авантюрный план успели разложить по полочкам. Тем более, что тогда он ещё представлялся больше абстракцией, чем реальностью. А теперь слова потускнели, мысли выцвели - все по сравнению с предстоящим мелко, суетно. Уходящие на смерть щедро одарены правом говорить легко и свободно, уже не чувствуя тесных оков мира. А вот остающиеся ждать лишь сильней поневоле ощущают тяжесть цепей.

Так несколько долгих минут прошли в молчании - даже Кузнецов не мог найти верных слов. Но выручил Ильин. Мудрый полковник, поняв несуразность происходящего, первым подал пример. Подошел к Юрию, крепко пожав руку, с чуть грустной улыбкой пожелал:

- В добрый час, полковник... - а после обнял и спокойно отошел. Освобождая место другим. Первым сориентировался Гуревич: майор споро подскочил к товарищу. Одновременно с пожатием хлопнул по спине пару раз:

- Чтоб ни тебя, ни ребят пули не брали! Возвращайся, чертяка! - и, открыто улыбаясь, вернулся на место.

Следующим шагнул Любчич. Грозный с виду полковник хотел было даже что-то сказать, но то ли заробел, то ли слов не нашел. Потому промолчал и просто крепко пожал товарищу руку, с чувством прихлопнув сверху второй ладонью.

Лазарев вначале слега зажато пожал ладонь Юрия. Неловко прозвучало пожелание: "Удачи, полковник..." Алексей Тихонович видно и сам почувствовал, потому, закончив фразы, чертыхнулся, досадливо махнул рукой и - по примеру Ильина - сграбастал Фурманова в объятья.

Кузнецов подошел последним. Не говоря ни слова просто пожал руку и многозначительно кивнул. Не стал говорить и Фурманов. Просто обвел благодарным взглядом товарищей, отрывисто кивнул в ответ. А затем, глянув на часы, коротко козырнув, вышел наружу...

И вот теперь всё позади. Исчезло, схлынуло, растворилось в опоясанных снежной пеленой густых сумерках. Вновь только снег протяжно скрежещет, безжалостно перемалываемый подошвами основательно заношенных сапог. Вновь бесконечная белая курь перед глазами, застилающая жадно небо и землю. И только дикий, бездомный ветер носится над снежными просторами: то умолкая, переводя дух, то вновь зачиная тоскливую пронзительную песнь.

Снова только один путь - вперед. Он изначально вел в один конец. Мосты сожжены. Живые к живым, мертвые - мертвым. Мог ли Юрий ещё несколько недель назад представить, что именно так всё закончится? Закончится ВСЁ. Что вся жизнь - прелюдия именно к этому ноябрьскому утру, неотличимому от ночи, выжженному насквозь беспощадным морозом? Рассчитывал ли когда-то курсант, лейтенант - и теперь уже полковник, втайне грезя о подвигах?

Лейтенант - определенно нет. То было время яркого геройства, пафосного, широкого - чтобы на виду, чтобы все знали! Мечты, что родом ещё из детства: на белом, пышущем жаром скакуне, грозящего кровавым взором, в окружении десятков павших врагов и благополучно совершившим не менее чем великий подвиг - вот идеал! Который с возрастом, а уж тем более сейчас поблек. И способен вызвать разве что горькую, чуть тоскливую усмешку в память минувших лет. Сейчас место другим подвигам: скромным, незаметным со стороны. Возможно, обреченным кануть безымянными в Лету. Но от того не менее важным.

Не лейтенант, но полковник это, пожалуй, предчувствовал. Ещё в точке приземления. Когда Геверциони говорил о долгом, тяжелом пути. О важности первого шага. Потому, что зачастую последний шаг гораздо важней. И многократно более труден. Пусть не каждый об этом помнит, но своих Георгий учил накрепко. Может, потому питомцы и сумели так далеко зайти, выдержать большую часть испытаний. "Вернее, один питомец..." - невольно поправил себя Фурманов.

После того, как Кузнецов силой вытянул полковника из меланхоличной комы, все никак не удавалось осмыслить случившееся. То есть на грани сознания постоянно присутствовала дурманящая горечь. Но вот всерьез, до донышка - Юрий так и не решался подступиться. Боялся вновь не удержаться на грани - и рухнуть в бездонную черноту.

А вот все-таки не выдержал, вернулся. В памяти промелькнули страшные минуты - с отчетливой резкостью: до боли, до черточки. Юрий вспомнил всё. И с удивлением обнаружил, что больше не лежит на душе тяжелый груз. Кровоточащая язва по-прежнему отвечает болью на каждое прикосновение, но безумное отчаяние исчезло. Наверное, это прерогатива смертника - больше не чувствовать так остро вину перед теми, с кем вскоре встретишься.

О близких вспоминать тяжело. С одной стороны предчувствовать боль, жалеть и себя в том числе - до стыдного. Но и сворачивать нельзя никак. Ведь все, что сделано, весь пройденный путь - в первую очередь ради них. Ради их блага, как неотъемлемой части блага всего народа. И совершенно невозможно здесь выбирать. Наверное - как хочется верить! - всё будет у них в порядке. Есть справедливость и есть в мире доброта. Не зря советское государство выстояло под бесчисленными ударами империализма, фашизма, экстремизма и прочей нечисти. И, что более опасно, - против врагов внутренних. Выстояло и окрепло, превратившись в оплот прогрессивного человечества, образец социально ориентированного государства, где прогресс разума, торжество гуманности - первостепенная цель. "Все будет хорошо..." - повторял Фурманов. Не утешая, но лишь оправдывая свое исчезновение, избежать которого, увы, нет возможности. В конце концов, мертвым - хоронить мертвецов, а живым - идти вперед. "Все будет хорошо," - твердо и окончательно приговорил Юрий, раз и навсегда закрыв тему

Так или иначе, но каждый новый шаг дается легче. Цепи сброшены - и спина сама собой горделиво выпрямляются, поднимаются мощные плечи. Чтобы соответствовать ожидаемо жалкому образу сдающихся в плен, Юрий невольно наступил на горло песне, вновь болезненно ссутулившись.

"А расстояние между тем сокращается... - мысленно отметил полковник. - Сколько ещё осталось? Метров четыреста? Отчего же они медлят? Сомневаются? Не может быть, чтобы не заметили! Той стрельбы, что пришлось устроить для достоверности, хватит разбудить и Новосибирск! Отчего же молчат?..."

Впрочем, терзаться пришлось недолго - уже через пару десятков шагов десантников по глазам стеганули огненно-белыми бичами прожектора. Юрий, идя на острие, невольно склонил голову, прикрыл лицо локтем. Тьма вновь навалилась со всех сторон словно вязкий кисель, но все-таки удалось различить: до противников действительно не больше полукилометра. "Итого около четырех... - автоматически отметил Фурманов. - Хорошо... Начнем представление..."

Глубоко вздохнув, Юрий с усилием выкрикнул:

- Не стреляйте! Мы сдаемся! Мы согласны на ваше предложение!

В соответствие с оговоренным сценарием, десантники за спиной остановились. Взметнулись к небу пустые ладони - оружие бросили на полпути, чтобы ничем не спровоцировать агрессию. Фурманов вообще просил бойцов по-возможности выставлять себя жалкими, подавленными и деморализованными. Оценить результат полковник не смог, но, судя по замешательству в рядах противника, - удалось.

Немцы - отнюдь не глупые люди - обязаны принимать в расчет характер блокированных диверсантов. Со времен последней войны хоть и миновало много лет, но память осталась. Потому всерьез никто и не ожидал согласия на предложение сдаться. То есть ждали, конечно, но вяло, без души. Особо не рассчитывая на подобный вариант. Уж в отношении проделавших опасный и долгий путь бойцов, только что отчаянным ударом освободивших Томск такое тем более странно.

А теперь все планы разом перемешались. Это Юрий понял по неприлично долгому молчанию. И ещё по внезапному лихорадочному метанию прожекторов. Если бы и вправду ждали обещанные три часа - в любой момент ответили. Но нет - несколько сотен безоружных десантников выступили в роли крайне неприятного сюрприза. И, что важнее, - непонятного.

"Хорошо... Очень хорошо..." - Фурманов, незаметно входя в состояние боеготовности, начал размышлять с привычной холодностью. Важно теперь только относящееся к делу, моральные же категории и прочая рефлексия - в сторону до лучшего момента. Раз противник чего-то не понимает, значит всё по плану. Однозначная определенность свидетельствовала бы в пользу того, что и выбранный вариант немцами предусмотрен.

На всякий случай Юрий вновь несколько раз прокричал заученную фразу. Мороз ожег, стягивая горло тисками, но полковник продолжал упрямо заявлять о полной лояльности и совершенно пацифистском настроении.

Наконец немцы поняли, что затягивать молчание дальше просто неприлично. Привычный голос, недавно предлагавший сдаваться, с заметно меньшей уверенностью ответил:

- Поднимите руки! Руки над головой! - замечание совершенно излишнее: десантники и без того уже пару минут к ряду старательно отмораживают ладони. - Медленно продвигайтесь вперед! Не делать резких движений! Когда будет приказ - всем остановится!

Фурманов, подавая пример, с показной нерешительностью сделал шаг вперед. "Пусть... Пусть думают, что боимся... - не без злорадства подумал полковник. - Черт с ними! Пусть куражатся!" Затем, продолжая разыгрывать панику, - ещё шаг, ёще. Десантники двинулись следом.

В напряженном молчании, щурясь на яркий свет, Юрий ведет людей. Мысленно считая, как неумолимо сокращается расстояние, как тают заветные метры... "Время... Ещё потянуть время... - только эта мысль напряженно стучит в сознании. - Ближе! Ближе!!" Каждый шаг сейчас - спасенные жизни, неоценимый вклад в победу. И с невероятным напряжением сил полковник продолжает вслушиваться в тишину, выискивая знаки. Все сильнее свет, прожекторы по краям постепенно затухают - чтобы не слепить своих же. Неумолимо тают метры, но как же их много! И каждый - барьер, карниз на отвесной стене. Лишь громче грохочет сердце, и в такт ему звучит в сознании "Вперёд! Вперед! Вперёд!...".

- Стоять! - рокочет голос уже совсем близко. Темнота вокруг огненный колец прожекторов становится ещё гуще от нацеленного в грудь десантникам оружия... Юрий покорно замер на месте, будто всю жизнь только и ждал возможности подчиниться. Удовлетворившись послушанием, голос продолжил:

- Оружие перед собой - на снег! Медленно! Аккуратно - без глупостей!

- Вы же видите! У нас нет оружия! - надсадно выкрикнул в ответ Фурманов, стараясь, чтобы прозвучало в меру подавлено. - Мы не собираемся сопротивляться! Мы пришли в ответ на предложение о сдаче!

- Кто старший?

- Юрий Фурманов, полковник...

- Сколько с вами людей? Сколько осталось? Что делают оставшиеся? - стандартные вопросы. Маркеры. На которые ни в коем случае нельзя врать. Потому, что ответы задающим известны. И важно не получить информацию от пленных, но проверить - насколько те сломлены. Сейчас каждое слово - тот же шаг по краю. Но Фурманов с Кузнецовым и остальными офицерами заранее проработали стратегию разговора.

- Триста с небольшим человек! Осталось около четырех с половиной тысяч! Оставшиеся собираются прорываться на Новосибирск по льду! - с угодливой поспешностью затараторил Фурманов. Ни на секунду не сомневаясь в сказанном: именно с таким расчетом Ильин и Лазарев заранее выстроили технику, имитируя меры предосторожности. Параллельно, под прикрытием этого маневра развернули артиллерию. Так что истинный вариант оказывается спрятан в ложном словно в матрешке. - Только, боюсь, теперь изначальный план отменят... Они ведь знают, что я всё расскажу!

И действительно, именно это и видят сейчас немцы: лихорадочную перестановку техники, мельтешение людей, панику и хаос. Юрий же, продолжая играть роль, кричит:

- Пожалуйста, не стреляйте! Я говорю правду! Нас заставили силой! Грозили расстрелять! Там никто, никто не хочет умирать! Но командиры грозят всех расстрелять за предательство! Помогите нам! Помогите оставшимся! Нас ведь не перестреляли в спину только потому, что надеются на помощь!

Фурманов кричал надрывно, жалко. Так, чтобы даже самому стыдно стало. Истерика окончательно сломленного человека отчаянно сквозила в голос, нервной дрожью сотрясая тело, судорогами сдавливая горло, делая речь рваной, несвязной. Противно, конечно, так, что слов нет... Но сейчас не до собственных амбиций. На них - наплевать и растереть. Всё что угодно Юрий готов сделать, лишь бы поверили, что он сломлен, подавлен, что окончательно и бесповоротно пал.

Бойцы за спиной в строгом соответствии со сценарием начинают клянчить, упрашивать. Кто-то дрожит, кто-то - с усердием размазывает по лицу слезы. Конечно, всё шито белыми нитками. Да и десантники не труппа художественного театра на выезде. Но иногда намеренно завышенная эмоциональность - лучшая стратегия. Это в спокойной обстановке легко анализировать и сопоставлять. Всегда можно остановить, перемотать обратно, взять крупным планом. А сейчас все на нервах, на адреналине. И потому видны хорошо лишь яркие эмоции, полутона сглажены, стерты до предела.

- Внимание всем! - вновь грянул после секундного замешательства безликий голос. Роковая пауза буквально сгустила обжигающий морозный воздух. - ... В соответствии с обещанием немецкая армия предоставляет вам, как добровольно сложившим оружие, убежище!...

"Получилось!... - всё ещё не веря удаче коротко выдохнул Фурманов. - Господи! Неужели получилось?!"

Десантники отреагировали в полном соответствии с планом: прервав говорившего на полуслове, гудящей волной качнулись вперед. Голос тут же грянул на порядок громче и злей:

- Стоять! Стоять! Соблюдать спокойствие! Проходить вперед спокойно, соблюдая очередность! Не создавать давку! На любую провокацию без предупреждения будет применена сила! Внимание! Медленно двигайтесь вперед!

Юрий с замиранием сердца вновь сделал шаг. И тут произошло, на что не смели надеяться ни Фурманов, ни Кузнецов в самых дерзких мечтах: прожектора чуть притихли - да и осталось их не больше полутора десятков, - а навстречу десантникам вышли совершенно невероятные, невозможные здесь корреспонденты. С камерой, микрофоном на кронштейне.

"Хотя, почему невероятные... Мы ведь на это и рассчитывали. С чего бы иначе устраивать цирк с окружением? Перебили бы молча - и все дела... - перебил себя Фурманов. - Вполне ожидаемо. Снять сюжет про победу над сломленным противником. Отличный ход. Только о византийском коварстве забыли... Идеологическую войну хотите, сволочи? Вы её получите!..."

До порядков противника осталось, похоже, не более двадцати метров. И Юрий, стараясь выиграть максимум расстояния, широкими шагами ринулся вперед - навстречу хроникёрам.

Корреспондентов ведет охрана, что совершенно предсказуемо - шестеро мощных парней в броне, увешанные оружием. Лиц за масками и очками не различить. А за спинами - вырисовываются на черном фоне едва заметные контуры техники. И ещё люди - десятки темных силуэтов. "Как же здорово!" - Юрий, шагая вперед, откровенно боялся сглазить. Ещё бы - такая удача!

Готовясь в любой момент подать сигнал бойцам, Фурманов небрежно сомкнул ладони на затылке. Почти одеревеневшие от мороза пальцы тут же встретили привычную рукоять ножа, прикрепленного под шапкой. Теперь только надеяться, что разберут, не проморгают ребята! Полковник, подстраховываясь, на всякий случай четко свои соображения передал об увиденном, корректируя направление атаки. Изображая параллельно всё ту же угодливую гримасу - прямо в объектив камеры.

Вот уже расстояние сократилось до нескольких метров - при этом телевизионщики почти не продвинулись, занятые работой: корреспондент просто заливается соловьем, активно превращая происходящее в торжество немецкого оружия. Операторы так и метались по рядам "сдающихся" десантников - выискивали кадры поэффектнее. Вероятно, в ожидании двойных премиальных от начальства: и за эксклюзивный материал, и за опасную работу на передовой. Хотя какая это уже война? Натуральное избиение.

"Давно, ой как давно вам никто не показывал, что это такое... - невольно подумалось Юрию. - Куда же, черт возьми, мы катимся, раз война превращается в зрелище... Неужели и мы тоже можем стать такими? Лучше вовсе до такого не дожить..."

А выступление тем временем продолжалось. Диктор, нимало не переживая о неизвестных терзаниях советского полковника - да и вообще особо не переживая - распалялся все злей, все яростней. Сквозь то и дело ударяющие порывы ветра все отчетливей слышались пафосные рулады:

- Граждане СССР! Граждане стран Объединенного Мира! Сейчас, в прямом эфире вы видите, как прекращается бессмысленное - ненужное сопротивление крупной группы военных! Несмотря на наши постоянные призывы отдельные соединения и группы несознательных лиц ведут совершенно варварскую, жестокую политику противостояния! Никак иначе нельзя назвать противостояние живущих предрассудками людей, жадно цепляющихся за привычное, и отвергающих новы лучший мир! Отвергающих общее счастье ради личных, эгоистичных интересов! Но отжившее непременно склоняется перед новым, вслед темным векам варварства и войн грядет эпоха мира и процветания! И постепенно разум противостоящих свету очищается от скверны, постепенно приходит осознание тщетности - и даже глупости борьбы! Действительно - как можно человеку быть против победы над голодом, болезнями, войнами?! И эти заблудшие овцы возвращаются в лоно прогрессивного человечества! Как и эти бывшие военные, что сейчас перед нами! Военные, сложившие оружие, которым человечество дарит прощение и любовь! Ведь возвращению блудного сына мы радуемся порой больше, чем верным и преданным...

Корреспондент мог бы, видимо, вещать часами - даже без повода и каких-то непонятных военных в кадре. Отрабатывая социальный заказ, говоривший активно жестикулировал, играл мимикой, жонглировал цитатами и словами. Оператор едва поспевал за творческими порывами коллеги, вынужденный ловить их будто капитан парусника порывы ветра.

Заметив плавно возникшего в кадре Фурманова в последний момент, журналист лихо завернул заготовленную фразу на автопилоте про дружбу, братство и единение, добавив:

- Что может господин полковник сказать нашим зрителям? - И микрофон тут же фамильярно ткнул Юрия в лицо.

По-всему - это долженствовавший стать выпускным тест на лояльность. Ещё бы! Для любого пленного - невероятный шанс на весь мир прокричать о лояльности, преданности. Представиться своим в доску, параллельно заклеймив позором кого-то конкретно или всех оптом.

Юрий даже невольно задумался на миг, что действительно можно сказать? Что он, полковник советской армии думает о словах корреспондента? Ведь в них есть правда. Почти то же - те же реплики - звучало в споре с Робертом. Чемезов тогда с невероятной до небрежности легкостью разметал аргументы противника. Но не опровергнул - лишь помог на время примириться. А теперь перед совестью прежние вопросы стали с новой силой. С новым содержанием.

Не является ли идеал его - Фурманова - той самой отжившей моделью? Неприятно ощутить себя представителем феодальных веков перед многократно более развитыми современниками. Может и вправду вся ожесточенность борьбы не столько справедливое отмщение, сколько страх отказаться от привычного меньшего зла в пользу неизвестного общего добра? Неужели банальный человеческий эгоизм, о победе советского строя над которым в лице мирового империализма и капитализма так долго говоривший и сам Юрий, теперь пожрал победителей?

Или ещё проще: как дети внутренне противостоят ограничениям свободы непонятными учебами, воспитаниями и прочей взрослостью... Не то ли происходит сейчас? Может все сопротивляющиеся действительно лишь неразумные дети, страшащиеся собственного блага? Как же тяжело найти ответ! Честный, объективный - правильный! Да и есть ли такой?

"Не знаю... Но знаю другое! - решительно заявил себе Юрий. - Не бывает счастья по заказу. Не бывает счастья для всех и сразу. Мы прошли через тысячи километров. И что видели? Страдания, разруху, боль! Разве просвещенное общество, исповедующее благородные идеалы может вершить такое? Ведь там не было сопротивляющихся. Где же милосердие нового лучшего мира? Или этот мир не исповедует, но лишь делает вид! Отчего иначе было начинать агрессию? Разве просвещенной формации не просто доказать превосходство примером? Сопротивляющиеся рано или поздно приняли бы правду, убедившись в выдающихся - несравнимых, если верить сказанному - примерах.

Но нет - первыми агрессию начали просвещенные! Начали и продолжают. Боялись бы глупостей дикарей с возможностями - просто локализовали бы все значимое оружие и ушли. Как уже давно могли бы сделать. И тем гарантировали себя от вреда. Но нет. Не сделали, не ушли. Воюют до победы, до разгрома! А так важно воевать только с теми, кого считаешь опасным. И кого боишься. И кто тоже прав..."

Наверное, никто и никогда не узнает - что сможет принести победа одних или других, кто прав, кто виновен. А жертвы - в любом случае останутся излишними и жестокими. Никогда нельзя выбрать абсолютную правду человеку - в противном случае он должен быть равен богу. Но можно другое: взвесив всё, осознанно сделать выбор. Взяв на душу тяжесть потенциальной ошибки и грех субъективности. Взять - и сделать шаг.

Ещё только приближаясь к оператору Фурманов старательно преобразился. Ещё несколько секунд назад производил впечатление раздавленного, сломленного человека, отчаянно цепляющегося за жизнь. Но вдруг переродился. И в кадр вошел настоящий - без чешуйки, без изъяна игры. Более того - наконец разобравшийся в себе, обретший пусть относительный, хрупкий - но мир. Стерлась с лица скорбь, тяжесть потери, будто разгладились морщины, а глазам вернулся открытый, ясный блеск. Живой. Обветренное, истерзанное морозом и снегом лицо вдруг наполнилось светом, вспыхнуло несгибаемой внутренней силой.

Заметивший метаморфозу корреспондент от удивления даже примолк, превращаясь в изысканную стойку для микрофона. Короткая мысль успела промелькнуть в сознании Фурманова: "Только бы прямой эфир! Пусть повезет! Пусть ещё совсем немного!" Промелькнула и исчезла. А потом Юрий просто наклонился и, глядя в камеру, произнес:

- Товарищи... Соотечественники... Единственная мера правды, добра и зла - лишь вы. Никогда, не смотря ни на что - любите. Дерзайте быть.. И пусть вам повезет. Мы с вами, мы не сдаемся. Прощайте...

Отшвыривая журналистов в сторону, начиная последний, отчаянный рывок, Юрий успел наискось скользнуть взглядом по раскрывшейся глади звездного, бесконечного неба. И, ощущая как начинает раскручиваться спиралью, ускорятся неумолимое время, подумал: "Ты видишь? Посмотри - мы делаем шаг, мы идём..."

Глава N23 Геверциони, Толстиков. 02.13, 19 ноября 2046 г.

Конец начался, как ему и положено - утром очередного неотличимого от прочих дня... Рассвет на "Алатыре" встретили спокойно. По хитрым проводам секретной системы связи прибежали привычные сигналы от других баз, обратно пошли местные новости. Всё так же рутина, всё те же люди...

Но беда не приходит внезапно. Смутное ощущение надвигающегося витало в воздухе, с каждой секундой лишь усиливаясь. Кто - больше, кто - меньше, но почти каждый ощущал происходящее в виде неясного поскребывания на сердце. И только Геверциони, пожалуй, оказался единственным наверняка знающим правду. Лишь успев открыть глаза, генерал ясно понял: пришло время.

Не тратя ни секунды зря, Георгий сразу же приступил к подготовке. Лично дважды отгладил чудом спасенную Фурмановым форму. И лишний раз поблагодарил провидение, что со времен той Войны парадная одежда так и не подверглись кардинальной реформе. Почти такой же двубортный мундир цвета морской волны с жестким стоячим воротником: массивные золоченые пуговицы, рукава и воротник обхвачены кантом и орнаментом в виде лавровых листьев. Разве что брюки не галифе - совершенно обычные, лишь с двумя широкими красными полосами по бокам идентичными по цвету с кантом на мундире и околышем фуражки.

Фуражка так же у большинства родов войск осталась прежней, не переросла в невообразимых размеров блин, горделиво задранный к верху - среди бандитских государств, расцветших на просторах Африки именно на такие образчики головных аэродромов Георгию довелось вдоволь насмотреться. И совершенно не тянуло перенимать обычай подобного срама.

Следом Геверциони тщательно разгладил белые перчатки тонкой кожи, пояс, начистил золоченую бляху. До блеска натер сапоги, аккуратно разложил поясной ремень с портупеей. В последнюю очередь подступился к шашке. Не просто помпезному атрибут - настоящему оружию, наследнице грозного и лихого гвардейского столетия. Вполне пригодного для настоящего боя. Заточка, полировка заняли времени больше, чем вся предыдущая подготовка. Но итог стоил труда. Довольный результатом, Геверциони в последний раз окинул взглядом аккуратно разложенные вещи. А затем приступил к облачению.

Со стороны скажут: глупости всё, смешно и нелепо смотрится подобный маскарад. Можно так сказать? Конечно можно. Как говорится: грязью забросать можно каждого. Ну а, говоря серьезно - каждому свое. Для кого-то традиции, церемонии и мораль - лишь пережиток, должный быть отброшенным. Переубедить ли таких? Вряд ли. Тем более, что практика показывает: жизнь по подобным установкам гораздо легче и удобней. Жизнь маленького человечка. Гибкого и юркого.

Но только эта жизнь при первой, при малейшей опасности рушится. Осыпается карточным домиком. И только сильные люди, твердо знающие что они любят, во что верят и куда идут, могут выдержать самую страшную бурю. Когда держаться можно только за самого себя. Что выбирать? Каждому - свое...

Под конец торжественного процесса раздался стук в дверь. Даже не глядя, навскидку Георгий понял: Толстиков. Вчера товарища Геверциони видел лишь под вечер, да и то мельком. Но, судя по подобной настойчивости, что то всё же случилось - и это что-то скорее хорошее, чем наоборот.

- Открыто же, проходи... - склонившись к зеркалу, Георгий как раз заканчивал одеваться - приноравливал шашку для ходьбы. Увы, с новой ногой походка серьезно изменилась, что не могло не сказаться на портупеи: пришлось где приспускать, где подтягивать крепежи. Но, когда входная дверь решительным рывком распахнулась, Геверциони уже оказался полностью готов - разве что перчатки сиротливо лежали на столе.

Увидев столь разительные изменения в облике товарища Толстиков сбился с шага. Даже чуть не запнулся о порог. Радостная улыбка при этом не исчезла с лица, однако выражение глаз сменилось с восторженного на радикально недоумевающее.

- Ты что, на войну собрался? - произнес Илья первое, что пришло на ум.

- Скорее на торжественные переговоры...

- Тогда ордена и медали не забудь... - автоматически посоветовал Толстиков. И лишь затем с удивлением спросил. - Какие ещё переговоры? Это что, шутка такая, да?

- Да нет, не шутка, - загадочно усмехнулся в ответ Георгий. - А что до медалей... Не уверен. Не люблю я этого. Плашек вполне достаточно.

- Ты толком можешь объяснить, что происходит? - не унимаясь продолжил Толстиков.

- Ничего... Пока ничего. Скоро, как мне кажется, всё сам узнаешь... - Геверциони в очередной раз уклонился от прямого ответа. И даже контратаковал. - Лучше скажи, что там у тебя на личном фронте?

Удар подействовал безотказно - не мог не подействовать: Толстиков моментально переключился на переполнявшие радостные эмоции:

- Знаешь, я, кажется, все-таки женюсь!

- Ну и молодец! - Георгий легко подошел к товарищу, обнял за плечи. - Молодец! Давно бы так! Совет да любовь. Хотя, скажу по секрету... Ох и наплачешься ты со своей Галиной!

Закончив, Георгий не удержался от радостного хохота. Толстиков не обиделся и вполне искренне поддержал инициативу товарища. Отсмеявшись, Илья спросил:

- Но откуда ты узнал? Я же не говорил - точно помню...

- Наша служба и опасна, и трудна, - ответил Георгий, хитро подмигивая. - И на первый взгляд, как известно, - не видна... Я же все-таки целый генерал страшного НКГБ!

- Да уж, шуточки у тебя... - поежился Толстиков. - Никогда не думал, что от такой иронии у обычных людей мороз по коже?

- Разве я такой кровожадный? - изобразив на лице искреннюю обиду, спросил Геверциони.

- Глупостей не спрашивай, - пристыдил товарища Илья. - В зеркало лучше посмотри. От твоего остроумия уже на базе эпидемия истерики: особо чувствительные ждут массовых расстрелов и арестов.

- Ты чего, серьезно? - с недоверием уточнил Георгий.

- Ну, не до такой степени, конечно... - признался Толстиков. - Только уж и перегибать не следует...

- Да уж... Злые вы... Уйду я от вас... Во влажный сумрак кремлевских казематов...

- Лыжи нести? - небрежно поинтересовался Илья.

- А почему не личный бронепоезд к перрону? Генералам не положен личный бронепоезд?

- Не положено по инструкции, товарищ чекист. - решительно отрезал Толстиков. - Ни бронепоезда, ни кареты. И пешком дойдете, если припекло.

- Бюрократ... - восхищенно цокнул языком Геверциони. - Ну и кто и нас после всего страшней?

Однако ответить Илья уже не успел. Ещё секунду назад царившая на базе тишина разорвалась надсадным воем сирен, разбившись осколками эха о камни и бетон.

- Что за чёрт?! - встревожено воскликнул Илья.

- Началось... - с какой-то обреченностью в голосе, но по-прежнему спокойно произнес Геверциони.

- Мне нужно на командный пункт, ты идешь? - Толстиков обратился к Геверциони уже стоя за порогом. Тот лишь кивнул в ответ. Хорошо, что идти оказалось не далеко: после того, как десантники покинули базу, осиротевшего генерала переселили поближе административному сектору - чтобы в случае необходимости лишний раз не гонять "инвалида". Подобная снисходительность вызвала у Геверциони разве что добродушную ухмылку. Однако, в кои-то веки благие намерения пригодились. И уже через пару минут оба товарища благополучно добрались до цели. Однако Белозёрский и Ветлуга успели ещё раньше. Как и следовало ожидать.

- Что происходит? - с порога бросил Толстиков.

- Не знаю! Чёрт! - Галина разрывалась между разбросанными по столу телефонными трубками. - Все молчат! Чёрт бы побрал! Рафаэль, помоги!

- Секунду... - Белозёрский деловито дослал последний патрон в обойму, прищелкнул магазин. После чего, со звонким лязгом передернув затвор, удовлетворенно хмыкнул. - Уже иду!

Геверциони лишь сейчас заметил: привычный образ рафинированного интеллигента претерпел разительные изменения. Уже не костюм - повседневная форма, причем не мешковатая, а ладно подогнанная по фигуре, явно ношенная. Движения лишились былой вальяжности, обрели быстроту, порывистость. Лишь только взгляд оставался по прежнему леденяще спокойным. Но теперь в нем ощущалась скрытая грозная сила. Привычкам, однако, генерал не изменил: тяжелый автомат лег на отполированную поверхность стола аккуратно, чтобы не оставить царапин, не повредить лак.

"Вот тебе и весь педант... - усмехнулся про себя Геверциони. - Поистине чужая душа - потемки..." А Рафаэль тем времен уже быстрым шагом подошел к Ветлуге, встав за спиной, принялся помогать. Однако и его вмешательство не помогло: аппараты упрямо молчали.

- Что за ...?! - повторилась Ветлуга. И неожиданно оборвала фразу на полуслове, поразившись громкости собственного крика. Сирены неожиданно смолкли, ровно как и аварийные лампы перестали подмигивать красным глазом. База погрузилась в тишину рывком, так же, как совсем недавно - в тревогу.

- Однако, - хладнокровно заметил Белозёрский, приподняв бровь и скорчив неопределенную гримасу.

- Может, что-то сломалось? - предположил Толстиков. - Чем черт не шутит? Ведь сведений от наблюдателей до сих пор нет.

- Всё может быть... - нервно отозвалась Ветлуга. Женщина всё ещё оставалась на взводе и потому невольно резка в словах и движениях. Лишним доказательством тому ни в чём не повинная трубка с жалостным хрустом ударилась о столешницу и обиженно отскочила на дальний край стола. Чудом не перевалившись за грань и не потянув за собой связку аппаратов по инерции.

- Рафаэль Леопольдович... Я заметил, что пули у вас необычные...- Геверциони решил воспользоваться суматохой и попытаться кое-что узнать. На самом деле разглядеть успел достаточно - ещё в ладонях заметил вместо привычного свинцового сердечника заполненную янтарным раствором ампулу.

- Ах, хватит уже! - неожиданно для Георгия Белозёрский махнул рукой, скривив губы в язвительной ухмылке. - Чего ты все со своими подковырками? Знаем, как вы с Ильей Сергеевичем особо секретные запасы разворовывали. Ну, чего смотрите?

- Зна... Знали?! - воскликнул Толстиков. На лице генерала словно на холсте отразилась превосходная степень растерянности и удивления.

- Знали, знали... - усмехнулся Белозёрский. - Ты что же, вправду подумал, что здесь сидят не люди, а механизмы для подписывания бумажек? Мы сразу все поняли. Ну и позволили тебе поиграть в саботажника. Очень натурально, кстати, получилось.

- Знали... - задумчиво пробормотал Толстиков, всё еще оставаясь в ступоре.

- Но зачем огород-то городить было? - поинтересовался невозмутимый Геверциони.

- Говоря сухим научным языком, вероятность успеха серьезно возрастает в случае отсутствия избыточного количества посреднических звеньев в цепи... - С важным видом изрек Белозёрский. И тут же озорно добавил. - Что знают двое, то знает свинья, если по-простому.

- Да уж... У народа как-то лаконичнее получилось, И мудрее... Так вы-то все равно знали, - пожал плечами Георгий. - Зачем разыгрывали комедию?

- Если я скажу, что так интереснее, поверишь? - в очередной раз криво усмехнулся Белозёрский. - Ну очень захотелось поиграть в опереточных злодеев.

- Знаешь... Теперь, пожалуй, поверю... - поддержал усмешку Геверциони. - значит, готовимся отражать атаку?

- Готовимся, готовимся... - кивнул Белозёрский. Тут похоже наступила и для Рафаэля очередь прозреть. - Ну а сам-то что вырядился? Тебе что прислали торжественный вызов на парад? Ещё и шашку нацепил...

- Скажи спасибо, что шпор нет... - злобно осклабился Геверциони. - А то бы я вам все паркеты испортил.

- Спасибо... - Белозёрский не постеснялся изобразить вполне себе шутовской поклон. - Тут, кажется, ещё найдется, кому испортить...

И, словно в ответ на неосторожное предположение, громко фыркнули динамики по всей базе: "Внимание! Внимание! Персонал базы "Алатырь"! Эго Эйми. Эго Эйми... "

- Это кто такой? - растерянно поинтересовалась Ветлуга?

Белозёрский и Толстиков лишь недоуменно пожали плечами. И лишь один Геверциони с насмешкой произнес:

- А у тебя самомнение ничего, наглец... Высоко метишь...

- Что вы имеете в виду? - Галина настойчиво потребовала объяснений.

- Это по-гречески, - пояснил Георгий. - "Это Я" или "Я есмь"...

- И что? - всё еще не понимая, продолжил Толстиков.

- А ничего, - усмехнулся Геверциони. - Он просто показал, что считает себя равным богу...

- Так это что же?! Они здесь?!! - Ветлуга инстинктивно вскочила с кресла, затравленно оглядываясь по сторонам. Но уже через несколько секунд взяла себя в руки. Подавая пример, Галина медленно стянула с шеи цепочку с первым ключом. - Действуем по красному протоколу! Илья, время!...

Между тем из динамиков послышалось нечто новое: "Геверциони... Предлагаю встречу. Всем гарантирую жизнь..."

- Галина, Илья, постойте. Не нужно торопиться... - Георгий взмахом руки призвал генералов остановиться. - Всегда успеется...

- У нас инструкция... - с суровой решимостью в голосе возразила Ветлуга. Толстиков молча кивнул. Оба уже успели вставить ключи - оставалось лишь замкнуть цепь.

- Отчего же вы так не хотите жить? - грустно усмехаясь, повторил Геверциони. - Да разве не понятно? Ведь, стоило им захотеть, давно бы здесь были и взяли, что требуется...

- Это демагогия... - мрачно ответил Белозёрский. - Игра ума. А нам важно выполнить долг...

- Долг... - Георгий произнес слово, будто пробуя на вкус - медленно, напевно. - В чем же твой долг?

- Исполнить приказ, - решительно отрезал Рафаэль. Ветлуга и Толстиков молча наблюдали за перепалкой, так и застыв над панелью запуска систему самоуничтожения.

- Твой долг - победить противника и при этом - суметь выжить... - усмехнулся Геверциони. - И спасти тех, кто доверил тебе свои жизни.

- Трус! - с презрением бросил Белозёрский - Наконец ты показал истинное лицо! А я то думал ты герой. А ты просто трус!

- Галина, Илья. Я прошу вас - пол часа. - спокойно попросил Геверциони. Слова Рафаэля нарочито пропустив мимо ушей.

- Георгий... - с мукой в голосе произнес Толстиков. - Неужели правда? Неужели ты испугался?

- Эх... - Геверциони лишь покачал головой, грустно усмехаясь. - Жаль, что ты сам не понял. Нет, не испугался. Если мои слова ещё что-то значат. Странно, что ты не понял... Это ведь и есть тот самый финал, к которому мы готовились...

- Ты... Хочешь сказать... Ты что, всё это просчитал?! - обескуражено воскликнул Толстиков.

- Это просто, - усмехнулся в ответ Георгий. - На ИХ месте я бы тоже метил по верхам. Единственное, чего до конца нельзя было утверждать, что наши действия сочтут достойными внимания. Но я надеялся...

- Ты собираешься... Вот зачем... - пробормотал Толстиков, неотрывно вглядываясь в лицо товарища. - Ты знал...

- Надеялся... - поправил Геверциони. - Ещё раз прошу: дайте мне пол часа. После - поступайте как знаете...

Илья переглянулся с Галиной. Та ответила на просящий взгляд искренним удивлением:

- Ты что, серьезно?!

- Да, - твердо кивнул Толстиков. - Галя, прошу...

- С ума сошел?! - негодующе воскликнула женщина. - Это ведь предательство!

- Нет, - по-прежнему твердо ответил Илья. - Это попытка победить. Возможно, единственная. И если мы не воспользуемся, можем потерять всё.

- Ты... Ты это серьезно?

- Вполне, - Толстиков кивнул. - Зная, я готов рискнуть.

- Но ведь... Мы должны... Приказ...

- Послушай меня, Галя - Илья отпустил ключ, отступая от приборной доски. Брошенная цепочка жалобно звякнула о столешницу. - Разве я тебя когда-нибудь обманывал? Поверь мне: этот шаг - не трусость. Я ведь люблю тебя...

- Я... Илья, я... - в голосе Ветлуги всё явственней слышалась дрожь, неуверенность. Глаза внезапно наполнились влагой, заблестели. В душе её шла жестокая борьба: самая мучительная и безжалостная, что только есть на свете - между разумом и чувствами. И вот неожиданно все закончилось. Яростный пыл угас, слезы вырвались наружу. Словно подкошенная, Галина рухнула обратно на стул, прикрыв лицо ладонями. Сквозь сдавленные рыдания Геверциони едва расслышал невнятную речь:

- Что... Что же ты со мной делаешь?!

Толстиков подошел к возлюбленной. Присев на корточки, нежно обнял за плечи. Ветлуга жадно, и вместе с тем как-то трогательно изо всех сил вцепилась в руки Ильи, уткнувшим тому в грудь лицом.

- Иди, Георгий, - тихо произнес Толстиков, нежно поглаживая Галину по растрепавшимся волосам. - У тебя есть пол часа...

- Спасибо, - спокойно произнес Геверциони. А затем обернулся в сторону выхода и добавил. - Эй, слышишь? Я иду. Помни про обещание.

"Жду..." - так же коротко фыркнули динамики.

- Да что за хрень?! - воскликнул Белозёрский, про которого как-то забыли в суматохе. - Что за бардак?! Никуда ты не пойдешь!

Генерал рывком - за пару мощных прыжков - подбежал к своему месту, схватил автомат. Спокойно взяв Георгия на прицел, Рафаэль решительно щелкнул предохранителем. И повторил - Не двигайся! Ещё шаг и буду стрелять!

Не оборачиваясь, Геверциони тихо спросил:

- Ты уверен?

- Абсолютно, - жестоко усмехнувшись, ответил Белозёрский. - Можешь не сомневаться.

- Тогда поступай, как должен, - спокойно ответил Георгий. - И будь что будет...

Шаг... И сразу же за тем выстрел взорвал изнутри звенящую тишину...

Глава N24 Геверциони. 02.30, 19 ноября 2046 г.

Геверциони молча шагал по пустынным коридорам базы. За спиной оставался рычащий от боли в простреленном плече Белозёрский. Генерал никак не мог ни подняться на ноги, ни дотянутся здоровой рукой до отлетевшего к стене автомата. За спиной остались Ветлуга, по-прежнему трепетно прижимавшаяся к груди Ильи. Генерал запомнился Георгий ровно таким, как в последний миг: суровый взгляд и слабо дымящий стволом пистолет.

Но позади оставалось так же и много другое. Многочисленный персонал базы... Ушедшие в опасный поход товарищи: Фурманов, Чемезов, Ильин, Лазарев... С ними Геверциони уже не надеялся встретиться. В памяти одно за другим всплывали образы лиц и тех, кто навсегда ушёл: Кузнецов, Алиса, Гуревич, Ирвин... И ещё многие бойцы и офицеры... Даже профессор Гольдштейн... О них Георгий не позволял себе забывать. Ведь, в конце концов, сейчас вперед он шагает не ради себя. Чего бы в таком случае стоил? Нет, не ради себя...

Спиной генерал непрерывно ощущал острые уколы взглядов: немногочисленный персонал провожал чужака с недоверием и, одновременно, облегчением. И нельзя этого ставить в вину. В конце концов, именно появление бригады на базе жизнь кардинально перевернулась. И конец мирного существования оказался предопределен...

Пока длился путь на поверхность, Геверциони тщательно, подробно перебирал в памяти мельчайшие подробности - не желая упустить ничего. Ведь именно ради истинно дорогого в жизни и был пройден долгий путь. Может быть думать так глупо, нелепо, наивно. Но правильно - в этом Георгий уверен полностью. Не стоит стыдиться ни любви, ни надежды, какими бы смешными, какими бы глупыми не казались. Ведь в конечном итоге именно они единственные поддержат в пути...

Придерживая левой ладонью рукоять шашки, Геверциони твердой, уверенной походкой шел вперед - и вверх. Наконец за спиной захлопнулась перегородка входного шлюза, в лицо мгновенно ударил морозный воздух. На краткий миг исподтишка нанесенный выпад заставил слабое человеческое тело содрогнуться, болезненно ссутулить плечи. Жалящий снег не добирался в глубь пещеры, но и безжалостного холода вполне достаточно. Но все же сила духа выше - пусть зачастую и лишь на краткое время. Прищурившись, Георгий подтянулся, выпрямил спину. И с привычной небрежной усмешкой вновь сделал шаг вперед. Ещё один. Случайно промелькнувшая мысль об оставленных на столе перчатках неожиданно развеселила - Геверциони даже искренне хохотнул.

Каждый новый шаг тем не менее давался все труднее. Под конец пришлось уже не стесняясь заслонять глаза от ударов бушующей вьюги. Ладони и кожа лица покраснели, покрылись тонкой ледяной пленкой. Даже мундир не защищал от холода: когтистые лапы пробирались внутрь, впиваясь в беззащитную плоть. И все же Геверциони продолжал идти. Старательно думая лишь о том, как бы не упасть - протез, лишенный природной чувствительности, постоянно норовил соскользнуть с обледеневших камней.

Сил постепенно становилось всё меньше. Под конец Геверциони почувствовал, что замерзает: на плечи навалилась свинцовая усталость, сонливость манила призрачным теплом. И, уже почти оказавшись на пределе, у выхода из пещеры в молочной мути вьюги Георгий разглядел неясные контуры фигуры. Затем мир внезапно рывком померк, исчез. Чтобы через секунду проявится вновь...

С удивлением Геверциони обнаружил себя стоящим посреди неуловимо знакомого помещения. Парадный зал... Стены взяты в изысканны деревянный панцирь, разукрашены резьбой и золотыми узорами. Картины в старинных, потускневших, но не утративших грозной торжественности массивных рамах... На высоком потолке изысканная лепнина, повторяющая узоры стен, аккуратно вписанные в интерьер фрески... Пол сияет отполированным до янтарного блеска паркетом... А за широким окном...

От искреннего удивления Геверциони непроизвольно хмыкнул: за окном открывался вид на целый архитектурный ансамбль. И, конечно, самыми узнаваемыми чертами его оказались до боли родной алый кирпич Кремлевской стены и торжественные купола собора Покрова на Рву.

Пораженный такой резкой переменой, Георгий невольно глянул на часы. Стрелки упрямо показывали тридцать третьего, хотя на улице утро ещё только занимается. Автоматически генерал отметил, что в запасе осталось чуть больше двадцати минут...

- Не стоит удивляться, - донесся из-за плеча добродушный голос. - Если уж я способен преодолевать с легкостью галактики, как вы их называете, то отчего бы пугаться несчастной тысячи-другой километров?

- Один? - непроизвольно вырвалось у Геверциони. Удивленный и, вместе с тем, - в предвосхищения невероятной удачи - генерал резко развернулся, даже подошвы заскрипели. И от неосторожного движения потерял равновесие: подвел в самое ответственный момент протез. Схватившись руками за воздух, Георгий уже чувствовал, что падает. Но тут в плечо крепко вцепилась сильная ладонь незнакомца. В этот момент Геверциони изо всех сил прикусил пломбу. Надеясь, что собеседник не услышит звука разламываемой капсулы.

- Держу! - прозвучал все тот же спокойный голос.

Кое-как нащупав равновесие, Геверциони твердо встал на ноги. И наконец сумел разглядеть противника. Результат... Не потряс, но удивил.

Совершенно обычный по виду мужчина, хорошо за тридцать. Открытое, располагающее лицо с волевыми чертами: густые брови придают некоторую суровость, но вполне искренняя улыбка полностью исправляет дело. Вообще в нарочито небрежной внешности Геверциони разглядел колоссальный объем труда. Каждый изгиб, каждая морщина - не исключено, что даже клетку - кто-то щепетильно расположил именно так, а не иначе... Дополняет картину изысканного аристократа классический английский костюм-тройка серой шерсти в неброскую тонкую клетку.

Как, впрочем, и ожидалось, пришелец оказался отнюдь не многорук, не многоног. Лишен рогов, клешней и клыков...

- И хвоста у меня тоже нет... - со смехом завершил фразу пришелец. - Кстати, во избежание ненужных опасений, предупреждаю сразу: мысли читать не умею. Однако эмоций, движения черт вполне достаточно. Что до первого вопроса - да, я один. А что так удивляет? Поражаюсь вашей косности! С чего вдруг считать, что на (уж прости за грубость) какую-то Землю вдруг начнут низвергаться с неба орды захватчиков? Неужели так обидно признать, что даже одного может оказаться достаточно?

- Однако... - хмыкнул Геверциони. - Хвоста, может и нет, зато самомнение приличное.

- Ну прости, - непринужденно усмехнулся незнакомец подбоченившись. - Если быть честными, против правды я сильно не погрешил.

- Но зачем тогда вся это игра? - Георгий широким жестом обвел комнату. - Зачем маска?

- А что ты ожидал увидеть? - спокойно пожал плечами пришелец. - КАКИМ ты хотел меня увидеть? И как представлял встречу? С торжественным пафосом на каком-нибудь звездном корабле? Как это у вас называется, летающей тарелке? А встречать тебя, конечно должны разряженные в аляповатые тюрбаны и пестры балахоны отрешенные по виду гуманоиды... Или быть может ещё лучше какие-нибудь гигантские слизни, прямоходящие слоны, мыслящие амебы? Нет... Всё так, как должно быть.

- Но ведь не станешь же ты утверждать, что именно так выглядишь? И что все здесь настоящее? - нахально возразил Геверциони. - Кстати, мое имя ты знаешь, а своего до сих пор не назвал. Мы, аборигены Земли, такое поведение склонны считать невежливым.

- Что в имени тебе моем? - ответил усмешкой пришелец. - Впрочем, если хочешь, Владимир подойдет.

- А ты положительно наглец... - заметил Георгий.

- Если я наглец, то ты - невежа, - поддел невозмутимый собеседник. - Или привычка перебивать собеседника - местный комильфо? Так собственно, что до вида - конечно, нет. Но такой более привычен, располагает к доверию. Увы, изучив вашу психологию, я, как мне думается, справедливо предположил, что разговаривать с... живой машиной будет не комфортно. Ну а обстановка как раз настоящая. В конце концов, Москва - столица мира...

Геверциони же в последние секунды оставался озабочен одним вопросом: как удержать эмоции под контролем. Все-таки раздобытые родным ведомством крохи информации - правда: пришельцы в нашем понимании не живые. Или скорее не совсем живые. Неизвестный образчик живого механизма... И теперь от невозмутимости зависит многое, чуть ли не всё - если не соврал, если вправду один... Стараясь не подать вида, ни единого повода для подозрений, Георгий раскусил декоративную коронку. Скрытая внутри полого зуба ампула податливо хрустнула.

- Хорошо, признаю, что был неправ, - Геверциони с показной искренностью тяжело вздохнул. Истинной целью было отнюдь не игра на публику - тем более, что назвавшийся Владимиром не поверил, лишь снисходительно усмехнувшись неумелому кривлянию. Главное, чего пытался добиться Георгий - как можно быстрее освободить вирус.

Пришелец ничего подозрительного не заметил. Во всяком случае виду не подал. Геверциони тем временем принялся тянуть время:

- Ну так что ты от меня хотел? Зачем весь этот пафос?

- Кое-что действительно хотел... - с некоторой заминкой ответил Владимир. И широким жестом указал на противоположный конец зала. Там в самом углу притаился широкий стол старинной работы и два глубоких кресла. - Прошу, давай пройдем. Переговорим в спокойной обстановке, не на бегу.

И, не дожидаясь реакции гостя, первый проявил инициативу. Геверциони, пожав плечами, спокойно направился вслед. Застыв у края стола, Владимир вновь любезным жестом указал на кресла.

- Прошу, выбирай место. Гостю, как у вас говорят, - лучшее.

- Только вот кто здесь гость... - обозначил риторический вопрос Георгий, легко опускаясь на мягкое кожаное сидение.

Владимир же абсолютно невозмутимо обогнул стол и сел напротив, заметив походя:

- Да. И с таким же успехом следует признать, что раньше на этом месте находилось поселение фино-угоров. Ещё раньше - иных славянских племен. До того в местных лесах вольготно жили звери и птицы... Спускаться, Георгий, можно долго. И ты же не считаешь всерьез, что возникни здесь наследники тех времен, претензии к нынешним жителям будут оправданы? Конечно не считаешь... А вообще нет ничего более постоянного, чем временное. Так, кажется, сформулировал кто-то из ваших мудрецов?

- Ну, это весьма спорная философия... - Георгий небрежно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

- Согласен, - кивнул Владимир. - Всё это я сказал лишь для того, чтобы наглядно показать: твои попытки вывести меня из равновесия, проверить на прочность, запутать... Они неуместны...

- Ничего формулировка, - одобрил Геверциони.

- Георгий... - на лице пришельца появилась кривая ухмылка. - Я же вижу, что ты не ограниченный служака. Мы оба прекрасно понимаем, что происходит. Ты отдаешь себе отчет, что я - иная форма жизни. С объективно более высоким интеллектом, качественно развитым сознанием и логикой. Скорость реакций в силу особенностей строения позволяет мне воспринимать реальность приблизительно в несколько сотен тысяч раз быстрее, чем человеку.

- И что из этого следует?

- Я предлагаю говорить серьезно. Не унижай себя попытками играть. Любой фарс, любое дно - сколько бы их ни было - я всегда разгляжу. В противном случае наш диалог зайдет в тупик. Неминуемо.

- Все-таки диалог? - усмехнулся Геверциони.

- Да, конечно, - серьезно кивнул Владимир. - Исходя из предпосылки, что ты вполне адекватно оцениваешь происходящее, полагаю, ты так же сумеешь понять: если бы я хотел обмануть, извратить и заставить - давно бы уже сделал. И заметь - я не виляю, не делаю вид, что так сделать не могу. Я говорю правду, как есть.

- Но ничто не мешает мне предположить, что в этом и есть обман, - заметил Георгий. - Откуда я могу знать - вдруг твоя логика или система морально-нравственных установок не допускает принуждения или лжи? И твое поведение - не более чем попытка добиться желаемого, прикрываясь напускным благородством?

- Вполне справедливый упрек, - пришелец невозмутимо кивнул. - Так же можно предположить, что, в силу неизбежной разницы мышления, одни и те же явления, факты и предпосылки приводят к различным выводам. Кроме того, практически неизбежны роковые различия в мировоззренческой совокупности, ведь понятия "хорошо" и "плохо" лежат в области морали. Которой у иных существ может не быть вовсе. Или того хуже: мораль окажется совершенно извращенной...

- Да, спасибо, - искренне поблагодарил Геверциони. - Нечто подобное я собирался сказать.

- Не за что, - Владимир улыбнулся и любезно кивнул в ответ. - Таким образом можно рассуждать бесконечно долго. Поскольку, увы, даже между представителями одного разумного вида невозможна полная гармония. Следовательно, здесь мы покидаем сферу "да-нет" и переходим к "верить - не верить".

- А что, у тебя есть сомнения в моих взглядах по этому поводу?

- Есть, - небрежно кивнул Владимир. - Я полагаю, что, несмотря на достаточно скверный характер и излишне развитую желчность, ты вполне способен не только трезво мыслить, но и умело оперировать абстрактными категориями. То есть, заглядывать гораздо дальше сказанного. Потому я уверен, что ты предпочтешь вначале выслушать предложение, а уж затем решать. Иначе бы этой беседы вовсе не случилось...

- Ну что ж... Предложение выслушать, как минимум, справедливо... - пожав плечами, ответил Геверциони.

- Благодарю... - любезно ответил пришелец. - И в качестве ответного жеста хочу сделать безвозмездный подарок...

- Подарок?

- Да... Посмотри на левую ногу... Свою левую ногу.

Геверциони с недоверием и одновременно внезапно проснувшимся душевным трепетом приложил ладонь к штанине. И обомлел... Вместо холодного титанового каркаса со сложной системой полимерных жгутов обычная плоть. Живая и теплая. Его нога...

- Как? - только и смог Георгий пробормотать через силу.

- Все просто, - грустно усмехаясь, ответил пришелец. - Я ведь фактически не являюсь целостной структурой вроде тебя: мое тело состоит из многочисленных мельчайших механических частиц, неразрывно связанных неподконтрольной мне силой. Но на достаточно ювелирном уровне я вполне способен контролировать определенные процессы. Так, например, на расстоянии посылать электромагнитные импульсы и опосредованно управлять электроникой. Я могу воспринимать эфир и воздействовать на него в любой точке. Ещё одна способность, которую ты ощутил на себе - возможность быстрого перемещения на достаточно большие расстояния... А то, что произошло сейчас - возможность взаимодействовать с белковой формой жизни...

- Ничего себе способности... - подивился обескураженный Геверциони.

- Да, - кивнул Владимир. - Я вполне способен собирать из мельчайших живых клеток другие. Но я не могу создать жизнь. И, кроме того, не могу создавать технику. Вообще - работать не-живыми в вашем понимании материалами.

- То есть? - непонимающе уточнил Георгий.

- То есть, например ты можешь спаять микросхему, создать простой или сложный прибор, - доходчиво пояснил пришелец. - А вот я - нет. Считай, это тем самым проявлением различий в морали, этике, логике и прочая...

- Да... Это, конечно, опасное признание...

- Но я ведь говорил, что иду в отрытую.

- Хорошо... - медленно кивнул Геверциони. - Я вполне готов внимательно выслушать твои аргументы. И обещаю, что постараюсь подойти к оценке взвешенно.

- Благодарю, о большем я и не прошу... - Владимир подался вперед, облокотившись о край стола, и приступил к рассказу. - Я, как ты понял, пришел издалека. И появление здесь не ошибка... Ваша цивилизация крайне важна для Вселенной. Ведь, фактически, вы одни из немногих известных нам форм разумной жизни, способной к работе с тем, что называется электроника, механизмы... Мы развились в совершенно ином направлении и достигли необозримых высот. Но вы крайне интересны своим талантом. Его мы ни перенять, ни адаптировать, увы, не способны. Однако дальнейшее совершенствование вашей цивилизации способно принести и нам пользу... Пока всё понятно?

- Вполне... - ответил Геверциони. - Не могу сказать, что прослеживаю логику... Да и как-то странно выглядит заверение о невозможности работать с техникой...

- Ну тогда вот простой пример: вы способны на атомарном уровне совершать операции с механизмами. Но разве это помогло вам повторить жизнь? Что есть человек? Два ведра воды и россыпь щепоткам и кальция, натрия, серы, железа? Ещё что? Кто-нибудь сумел вернуть тебе ногу? Или вырастить новый палец хотя бы? И что уж говорить о мозге... А для нас ваша электроника - нечто живое, на грани пробуждения. Вообще электроника - нечто вроде формы жизни. Ведь ты же не стаешь отрицать, что этого нет только на том основании, что лично вы этого не видите? Как говорится, есть многое на свете, друг Георгий, что и не снилось вашим мудрецам. Но вернемся к делу. Оперировать с результатами вашего труда мы уже способны. Ровно как и ты сейчас вполне волен пользоваться как прежде вновь появившейся ногой.

- Ну... Конечно, если ТАК посмотреть, то понятно... Можно допустить...

- Итак, продолжим, - Владимир уверенно направил беседу в прежнее русло. - Развитие вашей цивилизации важно и для нас. Однако, увы, со стороны совершенно очевидно: вы уверенно направляетесь к закату. Бесконечные войны, агрессия... Это неприемлемо.

- Но ведь, если оценить мировую историю, войны всегда оказывались лучшим двигателем прогресса... - возразил Геверциони.

- Чушь! - презрительно фыркнул Владимир. - Не войны двигают цивилизацию! Войны заставляют власть имущих гораздо щедрее выделять средства на науку - исключительно из-за страха за собственную шкуру. А когда у ученых есть много масла, домик в горах и никаких бомбежек, творить получается гораздо лучше, чем на голом энтузиазме и на пустой желудок. Так что твой аргумент - прибежище либо глупцов, либо подлецов!

- Категорично... - задумчиво ответил Георгий.

- Никогда не будь плохого мнения о себе, своих родных, народе и цивилизации, если можно предположить лучшее, - назидательно подняв указательный палец, ответил Владимир.

- Что ж, принимается... Не откажусь: предполагать лучшее и впрямь более достойно.

- Так вот... Мы, собственно, подошли к финалу... - пришелец решительно перешёл к сути. - Я появился здесь не просто так, но с миссией защитить вашу цивилизацию от гибели хотя бы до того момента, пока вы сами не окажетесь в состоянии осознанно выбирать. Сейчас я занят именно этим. То, что происходит - следствие ваших ошибок, роковых ошибок! А отнюдь не следствие того, что я кровавый маньяк, возжелавший власти. Ты ведь как никто понимаешь, как мелок масштаб подобных упреков! Я искренне хочу помочь людям. И для этого мне нужна твоя помощь...

- Такая же, как потребовалась от Германской Империи? - усмехнувшись, бросил Геверциони. - Стать жандармом над миром? Над собственными братьями? ТАКАЯ помощь?

- Не сравнивай... - болезненно поморщился Владимир. - Привлечение имперцев лишь первичный этап. Они просто рядовые исполнители. Которые, надо заметить, не сильно рефлектируют по поводу предложенной роли. Даже, я бы сказал, упиваются властью... Но речь не о них... Подобный рычаг контроля потребуется лишь на краткое время - дабы не допустить разрастания конфликтов, беспорядков и восстаний. Увы, сейчас я просто не в состоянии успеть среагировать во всех точках земного шара одновременно... Но когда люди привыкнут к новому порядку, когда на местах встанут честные и чистые исполнители - именно тогда придет всеобщее процветание. Человечество наконец станет счастливым: исчезнут голод, болезни, войны. Достаток по потребностям придет к каждому, и каждый сможет отдавать обществу то, на что способен без оглядки на моду, необходимость и прочая. Придет эра творцов! Разве не об этом вы - ваша страна - грезит уже полтора века? Но одно дело мечты. И совсем другое - реальное предложение. Я обещаю, что так будет! И тебя я прошу помочь мне!

- Значит, счастье для всех... - медленно, растягивая слова пробормотал Геверциони. На пересохших губах мелькнула слабая улыбка. - Где-то я уже слышал подобное...

- Но разве ты можешь предложить больше? - поинтересовался пришелец. - Если можешь - давай, смелей. Скажи мне!

- Знаешь, пожалуй, ты прав... - задумчиво ответил Георгий. - Я не смогу найти лучшего рецепта...Я даже убежден наверняка: твой - лучший из всех...

- Так... - усмехнулся Владимир. - Сейчас, как я понимаю, следует ожидать... Чего? Что ты решишь, Георгий?

- Дело в том, Владимир, - продолжил Геверциони. - Что мы, люди, не всегда следуем логике. Потому, что выяснили наверняка - не всегда правильное решение бывает логичным. И ещё - так уж повелось, что мы от рождения свободны. Даже на цепи в рабском ошейнике, даже на рудничном забое, на галерах... Человек свободен, потому что никто кроме не может решить за него, как жить и как умирать. Весь наш путь, весь НАШ путь - это наши ошибки, наши взлеты и падения. Каждый шаг - он только наш. Именно потому мы - люди, такие, как есть... Я не приемлю твоего предложения. Человечество никогда не смирится с диктатом. Потому что иначе это будет уже не человечество.

- Громко... Очень громко и пафосно сказано... - заметил с грустью пришелец. - А ты подумал о то, от чего отказываешься? Что отнимаешь у человечества? Хорошо подумал?

- Да, - тверди и односложно ответил Геверциони.

- Что ж... Жаль... Я надеялся, что до этого не дойдет... - печально развел руками Владимир.

- Ну прости, - парировал Георгий, подражая интонациям собеседника. - Сам говорил, что способен просчитывать варианты чуть дли не мгновенно. И вообще - высшее существо по сравнению с человеком. Так зачем был этот фарс? Ведь ты должен был знать, что я не соглашусь. Или хотя бы почувствовать в процессе беседы слом настроя.

- Мог, - ответил Владимир. В бархатном голосе явственно читались какие-то неуместные, неправильные нотки раздражительности. - Но есть - даже у вас - такое понятие, как волевая составляющая процесса. В человеческой науке эта категория считается иррациональной, необъяснимой. Но, тем не менее, существующей и подчас способной оказывать решающей воздействие на результат развития событий, переламывать даже безусловные причинно-следственные связи. Я старался реализовать именно этот вариант...

- Жал, что не вышло, - заметил Геверциони, как можно равнодушнее пожимая плечами.

- Да, жаль... - Зло пробормотал Владимир и замолк. Внезапно лицо собеседника стало жестким: черты смазались, обретая звериную скрытую ярость. И, когда пришелец заговорил вновь, в голосе не было и капли теплоты или дружелюбия - лишь холодный звон стали:

- Ненавижу! Ненавижу эту твердолобость! Грязные, неблагодарные твари! Как смеете вы отталкивать столь милостивое предложение?! Решили, что раз с вами говорят на равных, - всё позволено?! Нет! Я научу вас покорности! Я выбью спесь и гордыню!

- И убьешь человека... - спокойно вставил Георгий. Генерал по-прежнему раскованно сидел, откинувшись на спинку кресла, ни мало не показывая страха. - Человек только потому и творец, что не преклоняет спину и не боится бросать вызов.

- Человек? Грязное животное! - гримаса ненависти исказила лицо пришельца. Черты окончательно поплыли, стерлись. За маской человекоподобного обличия все отчетливей проступало нечто невероятное - то самое механическое естество. - Сейчас ты узнаешь цену совей гордости! И ещё не раз пожалеешь! Я сотру... сотру в порошок, в прах, в пепел... все, что тебе дорого! Этот город! Идиотскую б...базу, спрятанную во льдах! И твоих дра...гоценных десантников! Как раз сейча-а-ас... они подошли к Новосибирску! Глупцы! И этот твой неистребимый адмирал Ку-кузнецов на белом коне! Думают, что их не-не-не видно... Сейчас я сотру их всех! Всех... со... хрш! Фрмаз! Тцу-у-ум... жхфр!

Геверциони неотрывно следил за происходящими с пришельцем переменами. С самого начала угроз стало явно: что-то идет не так. Речь становилась все более невнятной. Затем стали коверкаться звуки, рваться слова. Однако этого Владимир не замечал. Отрезвление пришло, когда уже вместо членораздельных фраз доносилось лишь причудливое нагромождение звуков.

Неожиданно от механического тела, показавшегося Геверциони чем-то сродни сияющей серебром кольчуги или даже исходящей рябью водной глади, стали отходить слои, отваливаться целые куски. На паркет они падали уже не былыми частями живого серебра - помертвевшей, тусклой пористой губкой и даже просто темным песком.

Какофония набирала силу: звуки доносились разной высоты и громкости, постепенно вовсе покинув доступный человеческому слуху диапазон. Наконец агония повалила пришельца навзничь. Совершенно по-человечески он какое-то вовремя пытался культями скрести по паркету, что-то верещал. Затем как-то разом замер, затих. И окончательно превратился в темно-серую глыбу.

- Вот и вся твоя философия... - подвел печальный итог Геверциони, после чего мельком глянул на часы. До предельного срока, названного Толстиковым оставалось несколько минут. Рывком вскочив на ноги, Георгий припустил по залу к дверям, не оглядываясь уже на останки пришельца. Выскочив в коридор затравленно оглянулся, пытаясь лихорадочно вспомнить, где находится. И все-таки вспомнил, хотя и был в этой части здания лишь однажды, да и то давно. Тем не менее расположение секретного узла связи, продублированного многократно в разных зданиях архитектурного ансамбля Кремля, измениться не должно... Теперь оставалось только успеть и заодно вспомнить код.

Добежав до нужного места, Георгий рванул на себя секретную дверь, нимало не заботясь сохранностью орнамента на стене. "Только бы успеть" - лишь эта мысль билась в сознании. Время на часах неумолимо таяло, оставляя считанные секунды.

Судорожно вбив на телефонном аппарате нужный код, Геверциони стал отчаянно вслушиваться в гудки. "Один, второй, третий... Ну где же они?!". Внезапно динамик чихнул, что-то внутри телефона щелкнуло. И с невероятным облегчением Георгий услышал до боли родной голос:

- Здесь генерал-майор Толстиков!

- Илья! - крикнул в трубку Геверциони. - Это я! Все в порядке?

- Кто - "Я"? - недоуменно ответил Толстиков. - Ге... Георгий! Какого черта?! Из Кремля?!! Что у тебя вообще творится?!

- Всё в порядке... - уже спокойнее повторил генерал. - Кончились наши пришельцы и мучения вместе с ними... Точнее один пришелец... Ты не поверишь: он был всего один!

- Ты там что, с ума сошел?! - недоверчиво спросил Илья.

- Да ты проверь! - настоял на своем Георгий. - Неужели под рукой нет безделушки какой?

- Ты... Ты смотри! И вправду работает!! - восторженно воскликнул Толстиков. - Подожди! Ты что, и вправду...? Что, всё закончилось?!

- Да... Все закончилось... - рассмеялся облегченно Геверциони. Он лишь сейчас сам понял, что произошло. Затем, опомнившись, поспешно добавил. - Срочно предупреди наших: немцам известно содержание маневра! Пусть срочно идут на прорыв - по месту дислокации готовятся нанести удар!

- Сейчас... Я... Ты погоди, погоди! Я сейчас вернусь!! - в трубке послышался треск, топот шагов и азартная перебранка...

"Теперь всё... - с облегчением понял Геверциони. - Можно и передохнуть" И, закрыв глаза, облокотился спиной о стену... Внезапное дуновение застигло врасплох. Георгий не сразу понял, что это не сквозняк и не ветер - слишком успел расслабиться. И, с запозданием открыв глаза, обомлел.

Лицом к лицу с ним стоял Владимир. На привычной человеческой маске застыла жестокая усмешка. Поединок взглядов длился несчастные доли секунды. Затем пришелец тихо прошептал:

- Ты забыл оружие, генерал.

Сталь коротко сверкнула...

Эпилог

Кузнецов стоял на выгоревшей опушке леса. Вокруг чернели обгорелые остовы танков, присыпанные снегом мертвые бойцы. А впереди в прозрачности морозного воздуха стоял недостижимый и невероятный город, город мечты. У ворот которого сошлись пути тысяч человеческих жизней, тысяч подвигов - больших и малых, заметных и не очень. Впереди Новосибирск. Наш Новосибирск. Советский Новосибирск...

Город глядел на мир выбитыми проемами окон, не стесняясь ни разрушенных, ни сожженных зданий, что черными покореженными зубцами целились в непривычно безоблачное, лазурное небо. Над шпилями высоток трепетали, били по ветру кроваво-алые полотна знамен. Город выстоял и имел право на гордость...

На центральной площади десантники, пехотинцы и мореманы строили пленных. Да... Для немцев очередной поход "на Восток" вновь вышел боком. Рассчитывали на избиение безоружных и реванш, а вышло иначе... Но ведь могло и получится.

Всё висело на волоске - буквально, не фигурально выражаясь. Но пересилили и сломали хребет немецкой военной машины не какие-то случайные обстоятельства, не случай, не проведение - а советские люди. Люди.

Ведь могло не быть самоубийственной атаки Фурманова. После которой - Кузнецов это контролировал лично - удалось отыскать троих выживших десантников. И ещё триста, кто обрел покой в объятиях безбрежного, бесконечного снежного моря. Забрав с собой едва ли меньше жизней противника.

Этот удар адмирал вспоминал с болью в сердце, с зубным скрежетом. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а на лице проявлялся злой, звериный оскал. Он ничего не мог сделать для них, ничем не мог помочь. Но они и сами справились. Лучше, дерзновеннее любого плана: проломив с ходу порядки противника, триста три десантника, разделившись, хлынули в стороны. Хладнокровно и беспощадно вырезая все на своем пути, сея хаос и трепет.

Немцы, естественно, не ожидали подобного. Просто не могли ожидать. А потому в подавляющем большинстве делали то, на что были запрограммированы и цивилизационными, и мировоззренческими установками. То есть начали спасать себя, защищая от очевидной, явной угрозой. Обреченные три роты десантников приняли на себя удар, выгрызая несравненным разменом право для оставшихся на единственную попытку.

И Кузнецов сотоварищи шанса не упустили. Выстроив технику клином и почти впритирку - так, чтобы между корпусами едва ли мог протиснуться и один человек - адмирал бросил бригаду на прорыв. Искренне надеясь, что, укрываясь за двигающейся бронированной волной, люди сумеют выбраться из котла и проскочить в пределы города.

Именно в этот момент адмирала и настигли новости. Куда там грому среди ясного неба! Это было похлеще - как тропический шторм! После того, как Толстиков предупредил, что все закончилось, что маневр бригады известен немцам, после того, как внезапно заработали все системы, в победе уже не приходилось сомневаться. Паникующий, деморализованный противник просто не мог оказать сколь-нибудь серьезного спротивления. Десантники разом из загнанного в угол зверька превратились в смертоносного хищника.

Умело маневрируя, Кузнецов прошел сквозь немецкие кордоны, словно нож через масло. И с ударным батальоном расколотил в щепки штаб. Тем временем ожившие базы ПРО и ПВО по переданным координатам нанесли массированные удары - благо почти все части противника неосмотрительно вышли из города в лес. Где и полегли. Хотя ещё пару часов после Ильин и Лазарев, оставшиеся командовать усиленной бригадой, доколачивали разрозненные ошметки групп врага...

А потом пришли дурные вести... Геверциони, так неожиданно вырвавший для людей победу, погиб... Но это оказалось отнюдь не все... С торжественным пафосом на связь с Кузнецовым вышли ... все те же пришельцы. Назвавшийся главным, заявил, что последней волей Геверциони было официальное заключение перемирия именно с адмиралом.

Кузнецов не понял из объяснения ничего, но отказываться не стал - лишь холодно бросил в ответ, что ждет парламентеров... И те не замедлили явиться словно по мановению волшебной палочки. Буквально возникнув из воздуха на пустом месте.

Самый рослый и суровый среди прочих решительно шагнул вперед. Видимо, людское обличие он принял лишь как необходимость, без особого желания. Потому черты, да и все тело казалось, что называется, выточенным топором.

- Я пришел выразить от лица нашей цивилизации сожаления о произошедшем. Больше подобного не произойдет.

После чего, спокойно развернувшись, здоровяк направился к ожидавшей свите.

- Подождите, - твердо бросил Кузнецов. И пришелец действительно замер. - Что с Геверциони?

- Мертв. - лаконично и бесстрастно ответил парламентер.

- А что с тем, кто напал на нас? - раздраженный поведением пришельцев, зло продолжил адмирал.

- Напал? - парламентер сделал намек на презрительное фырканье. - Знай свое место, человек... Кто такие есть вы, чтобы нападать?

- А как ты назовешь произошедшее? - Кузнецов прошипел в ответ, едва сдерживая ярость .

- Наш младший вторгся на заповедную территорию. И допустил некоторую небрежность в обращении с аборигенами... Его поведение достойно порицания. - на бесстрастном лице здоровяка по-прежнему не отражалась ни одной эмоции. Он явно давал понять, что говорит не с равным, но с недостойным уважения. - Мы забираем провинившегося и больше никогда не допустим повторения инцидента.

- Забираете?! - не выдержал адмирал - Значит, он жив?! И вы смеете забирать устроившего здесь бойню?!

- Повторяю: знай своё место, человек... - в голосе парламентера явственно прозвучала сталь. - Ты не порицаешь ребенка за разрушенный муравейник. И никогда не задумываешься над вредом что причинен насекомым. Тебе ли говорить о справедливости? Тебе ли взывать к нам? Прощай, мы уходим.

И, больше не сказав ни слова, пришельцы исчезли ровно так же, как и возникли...

...Сейчас, когда с момента встречи прошло несколько часов, спало напряжение, Кузнецов смог более трезво оценить произошедшее. Тщательно взвешивая слова пришельцев, адмирал даже вынужденно признал правоту. Пускай даже логика казалась спорной, а сравнения - оскорбительными.

Только с одним согласиться никак нельзя... Кузнецов вдруг с особенной четкостью вспомнил оброненную Геверциони фразу: "Свою подлость нельзя оправдать чужой. Никогда и несмотря ни на что".

"Да уж... - горько усмехнулся собственным мыслям адмирал. Взгляд невольно скользнул с панорамы города к прозрачной синеве небесного свода. - Черт с вами! Не нужно нам ни вашей жалости, ни подачек. Даже признания не нужно. Мы сами придем и заставим считаться как с равными. Дайте время..."

После чего Кузнецов решительно развернулся - под каблуками жалобно скрипнул снег - и быстрым шагом направился к ожидавшей неподалеку машине. Коротко приказав водителю: "В штаб..." - адмирал тяжело прислонился к обшарпанной обивке, устремив взгляд на восток.

Там вдалеке над тайгой то и дело возникали ярко алые всполохи, стелился густой свинцовый дым. И даже здесь уже слышалась громогласная канонада...

Сегодня выиграна битва. Возможно, решающая, самая важная в истории человечества. Но впереди по-прежнему война. И, как ни больно, как много потерь мы не понесли, как ни изранены сердца, - нужно иди вперед. И значит ещё не прошло время. Время неподдающихся.

КОНЕЦ.

Москва - Корсунь-Шевченковский - Москва, 2009-2011 гг.

251

Из к/ф. "Большая перемена"

Ю.Семенов, "Майор Вихрь" - в центре повествования операция советской разведки по предотвращению подрыва Кракова.

Из к/ф. "Аты-баты, шли солдаты..."

Грязев-Шпагин - пистолет калибра 0,5 мм., семнадцатизарядный, табельное оружие офицеров ВКФ СССР.

Северо-Американские Соединенные Штаты - устаревший вариант названия США.

К. Маригелла - теоретик тактики городского боя. В настоящей версии реальности является беженцем с Южноамериканского континента.

"Ноябрьские" - в настоящей версии реальности праздник День Великой Октябрьской Социалистической Революции (7 ноября) и День Победы в Великой Отечественной войне (с 7 на 8 ноября) празднуются как три праздничных дня подряд.

Лев (Лейба) Давидович Троцкий (Бронштейн) - один из главных действующих лиц Октябрьской Революции в России 1917-го. После смерти В.И. Ленина (Ульянова) проиграл в политической борьбе за власть с группой В.И. Сталина (Джугашвили) и вынужден был отправиться в изгнание. Убит ледорубом.

Остап Сулейман Берта Мария Бендер-бей.

Радиоактивный детонирующий снаряд. Намек на РДС-01 -- первую советскую атомную бомбу.

Имеется в виду к/ф. "Служили два товарища...".

Положение обязывает (лат.)

Иначе - Храм Василия Блаженного.

Content

Жиров Андрей Сергеевич Отмщение