Светлана Полякова

Танец для двоих

«В холодную ночь приблизишься к моей душе — ближе, ближе, так, чтобы могла ты согреться возле ее огня…»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На улице было так холодно, что Катя не выдержала.

— Какого черта мы вышли сегодня из дома? — пробормотала она.

— Там все равно холодно, — философски отозвалась Наденька. — Сама знаешь… Говорят, что нечего на нас тепло тратить.

Катя только вздохнула в ответ — все верно, и исправить ничего нельзя… Вот она, зима, неслышно подкралась, и, как и в прошлую зиму, придется страдать от холода. Катя поежилась от налетевшего холодного ветра и с тоской вспомнила свою квартиру. Да, конечно, топят только вполовину, и климат в доме словно в английском замке, только вот камина нет. Поставить, увы, некуда…

— Все-таки дома теплее, чем на улице, — не унималась Катя.

— Зато на улице можно быть в пальто! — отрезала ее дочь.

— При желании и дома можно походить в пальто…

— Спасибо, чего-то не хочется…

Некоторое время они шли молча. Настроение у Кати было хуже некуда, поэтому хотя бы это ее успокоило. Раз уж некуда, так хуже не станет…

Идея отправиться сегодня на концерт принадлежала ей. Вот так — наобум. С бухты-барахты. Она даже не знала, кто играет. На чем играет. Кого играет. Или вообще — поет…

Ей просто захотелось прикоснуться к прекрасному. Она так устала от окружающего уродства жизни, от вечного холода, проникающего в душу, что поняла — или сегодня она хотя бы на два часа убежит отсюда в мир гармонии и чужих иллюзий, или…

— Автобус! — закричала Надя. — Быстрее!

Катя хотела было возмутиться, как всегда, ее манерой поведения — нельзя же так «выплескиваться», тем более на Надькин крик немедленно обернулись — кто-то смотрел вопросительно, кто-то с явным неодобрением.

Особенно взгляд полнотелой дамы — Катя даже внутренне съежилась, встретившись с ее взглядом. Иногда она не могла понять, как в одном человеке умещается столько злобы. Конечно, часть этой злобы надо выплеснуть, чтобы не отравиться. Ей даже почудилось, что бедная Надька сейчас растворится в ней, как в серной кислоте. Все слова застыли, стали ненужными — более того, вздумай теперь Катя отругать дочку, она стала бы предательницей по отношению к ней. Как бы перешла на сторону этой толстухи.

С трудом удерживаясь от желания показать ей язык, она молча прошла мимо и влезла в автобус, чуть не поскользнувшись на ступеньке. На одну секунду ей показалось, что падение неминуемо, и даже пронеслась мысль в голове: глупо-то как, вот и жизнь была глупая, и смерть получится совершенно нелепая, — но упасть ей не удалось. Чья-то рука обхватила ее за плечи, а другая — твердо держала за руку.

— Спасибо, — пробормотала Катя, стараясь не глядеть в глаза тому, кто спас ее от неминуемого падения.

Он все еще держал ее, словно обороняя от напирающей снизу толпы.

— Очень много народу, — услышала она над ухом низкий приятный голос.

— Да уж, — кивнула она растерянно, проклиная свою способность быстро краснеть, — в такой-то холод…

Он наконец отпустил ее, и она начала продвигаться к Наде.

— Ну, ма, — пробормотала дочь, тараща глаза, — ты даешь… Как в женских романах. Она упала на руки прекрасному графу, и ее ланиты побелели… «Что с вами?» — закричал граф, поддерживая ее тушу из последних сил.

— Это ты кричишь, — вернулась к своим воспитательским обязанностям Катя, — а графы разговаривают.

— Если на руки падает дама в кринолинах, кричат, — проговорила Надя. — И я-то на руки к молодым красавчикам не падаю… Кстати, он на нас смотрит. Так как я подхожу ему по возрасту больше, чем ты, станем думать, что смотрит он на меня…

Катя не удержалась и обернулась.

«Граф» и в самом деле смотрел на них. Странно, пристально, слегка прищурившись. Между ними были человеческие головы — целое море, как ей показалось. И еще океан лет. Усталости. Привычки терять.

За всю свою жизнь Катя эту науку прекрасно усвоила. Иногда, закрывая глаза вечером, она начинала думать, что вся ее прежняя жизнь — череда потерь, и ничего больше. Одно приобретение — Надя, но, привыкнув к своим вечным утратам, она и ее боялась потерять. «И ведь скоро потеряю, — грустно подумала она, глядя на свою быстро взрослеющую дочь. — Скоро она вырастет. Выйдет замуж. И — все…»

Чтобы уйти от этих мыслей, Катя принялась рассматривать пассажиров, и, конечно же, взгляд ее наткнулся немедленно на этого «графа». «Как будто взгляд его искал подсознательно, — усмехнулась она про себя. — Нет, ты никогда не исправишься! Все-то тебе хочется „неземного“!»

Он был и в самом деле симпатичным, этот «граф». Светлые волнистые волосы, перехваченные на затылке. Зеленоватые глаза с длинными ресницами. Легкая полуулыбка, не лишающая лицо серьезного выражения.

На минуту ей почудилось, что его губы шевелятся — как будто он ей что-то говорит, но она не может расслышать. Не может понять… «Снова фантазии, — невольно улыбнулась она. — Ты никогда не вырвешься из плена своих мечтаний. И в тлен сойдешь, мечтая…»

Она никогда не могла понять, что это. Дар Божий или ее самый большой грех? Или самозащита? Иначе как бы она могла перенести все, что происходило с ней?

— Ма, места освободились!

Ехать оставалось всего три остановки. Много народу сошло, и теперь она могла видеть его. «А он-то как сейчас видит, — усмехнулась про себя, — и пальто твое старое, и эту дурацкую шапку… и морщины вокруг глаз…»

Он стоял, облокотившись на верхнюю перекладину обеими руками, и смотрел в окно. За окном было темно, и на секунду Катя испытала легкое разочарование, даже обиду. Как будто он теперь должен был любоваться ею всю дорогу. А вместо этого увлекся чем-то банальным.

— Хитрый «граф», — сказала тихонько Надя. — Ох, хитрый же парень!

Катя удивленно обернулась к ней. Надина мордашка выражала полное довольство.

— Надя, — сказала она строгим голосом, потому что дочь ее в данный момент развлекалась тем, что корчила рожи неизвестно кому. Так, в пространство…

Подняв глаза, она вдруг увидела, что парень смеется и тоже показывает язык. Туда, за окно…

— На-дя, — снова проговорила она. — Прекрати… А то я подумаю, что у тебя проблемы с рассудком…

— Он там нас видит, — показала Надя. — В отражении…

— Мне кажется, ты все придумываешь, — вздохнула Катя. — Слава Богу, нам пора. Наша остановка следующая…

«Господи, и что я нервничаю?» — подумала она, торопливо проталкиваясь к выходу. Лоб покрылся мелкими капельками пота. Она старалась не смотреть в его сторону. Взгляд тянулся туда против ее воли — и это было уже совсем отвратительно, глупо… Как маленькая.

— О, вы тоже выходите? — услышала она за своей спиной Надин голос.

Она без особого труда догадалась, кого она спрашивает. Она спиной почувствовала его присутствие. «Он маньяк», — отчего-то пришло ей в голову, и она успокоилась. В самом деле — все так просто. Он маньяк. Сейчас много маньяков.

Находят вот таких дурех, как она, и… Она невольно поежилась, представив, что маньяк с ними может сделать. За окном было темно, но народу на центральной площади было много. Ничего им с Надькой не угрожает. Добегут до консерватории…

— Конечно, — ответил «маньяк».

Она предпочла молчать. Проклиная себя за то, что никогда не умела скрывать чувства — она не сомневалась, что ее спина в данный момент напряжена. «Скоро тебе исполнится тридцать шесть, корова, — напомнила она себе. — Дочери пятнадцать… А ты сама как тинейджер…»

— Собственно, я так и думала, что вы постараетесь выяснить, куда мы направляемся…

В голосе Надьки явно звучало ехидство, и Кате ужасно хотелось одернуть дочь, но для этого надо было обернуться и встретиться взглядом с «маньяком». Она невольно передернулась от возможной перспективы и решила отложить «воспитательный процесс» на более благоприятный момент.

Он что-то ответил Надьке совсем тихо — Катя не смогла это расслышать или просто опоздала услышать? Занятая собственными страхами, не удосужилась… А если он в данный момент обольщает Надьку? Ведь не она же нужна этому красавчику с внешностью стриптизера…

Маньяк. Если сильно помешанный — так будет дожидаться их после концерта… Что за причуда была отправиться в консерваторию именно сегодня? И тут же повстречать маньяка…

«Нет, не зря мне говорит Анечка, что я своими разгулявшимися дурными предчувствиями вечно притягиваю неприятности»… Как говорится, если кто-то положил плохо кирпич, то исключительно для Кати. И кирпич будет терпеливо ждать именно ее, бедную Катю… А потом — хрусть, и пополам. Если по улицам бродит маньяк, то он по всем законам подлости поджидает именно ее, Катю.

Автобус остановился, открывая двери. Чтобы выплюнуть их из своего чрева на холодную темную улицу. Вместе с маньяком, черт побери…

— Надя! — позвала она. — Мы торопимся…

Она тянула дочь за собой, а маньяк неотступно их преследовал.

«Если не отвяжется, закричу», — решила Катя.

Они уже пересекли площадь, когда он закричал:

— Подождите же! Я…

Она почему-то послушно остановилась. «Вот кретинка», — отругала она себя за эту покорность. Надо, наоборот, двигаться быстрее… Он подошел к ним, пытаясь найти ее взгляд — она же смотрела в землю, чтобы не встречаться с ним глазами, как будто от этого могла случиться беда…

— Я должен это сказать. Вы… вы прекрасны. Понимаете? Я никогда не видел таких лиц… нет, ваша дочка красавица, но вы… Я не могу найти другого слова. Вы именно прекрасны.

Она почувствовала, как краснеет. Дыхание прервалось. Она кивнула, все еще не поднимая глаз.

— Быстрее, Надя, — пробормотала она. — Мы сильно опаздываем…

И потащила Надьку прочь.

Он сделал шаг вслед и остановился. Просто стоял и смотрел, как они удаляются. Девочка поминутно оглядывалась, с растерянным сочувствием пожимала плечами, точно пыталась его приободрить.

«Я идиот», — сказал он себе. Это обычная женщина. Просто по какой-то непонятной оплошности Бог наделил ее сходством с боттичеллиевой Венерой. Те же мягкие черты. Отрешенность в глазах… Лишний раз доказывает, что внешность обманчива и за неземной красотой прячется обычная тень… Серая тень.

Развернувшись, он пошел на автобусную остановку.

Теперь надо было возвращаться. Глупое мальчишество, за которое следовало расплатиться…

Он опаздывал на работу.

Но когда уже он трясся в автобусе, окончательно смирившись с тем, что надо проделать обратный путь, ему подумалось — она этого стоила… Даже если это только оболочка, лицо, и ничего внутри… Даже если она — одна из многих…

Красота того стоит. Ее слишком мало осталось…

Ему ли этого не знать?

— Слава Богу, — проговорила Катя, оглянувшись.

— Ма, — сказала Надя, — тебе что, каждый день сообщают, что ты прекрасна?

— Я не понимаю, к чему ты это…

— К твоему безграничному страху, — растянула губы в улыбке эта юная нахалка. — Какого черта ты от него драпанула? А если это любовь?

«Любовь… Ну нет. Надька просто еще не знает, что нет на свете этой ее „любови“. Одна жажда, не больше… Иногда хватает глотка, чтобы ее утолить. Или понять, что питье безнадежно горькое, с протухшим вкусом».

— Только глупенький подросток типа тебя всю дорогу млеет от намека на сердечные отношения, — презрительно фыркнула Катя. — Я взрослая. Мне уже не до глупостей…

— Если ты взрослая, чего ты его испугалась?

— Он маньяк, — отрезала Катя, — Ну, хоть тут повезло! Если бы играли сегодня Малера или Альбениса, я с ума бы сошла от тоски… И так жизнь мрачна. Нет, посмотри же, Надюха, сегодня Бах… Да еще «Бранденбургский концерт».

— Почему он маньяк?

— Бах?

— Нет, тот парень… Ма, не надо делать такое лицо, как будто ты только что прибыла к нам с небес и исполнена блаженного идиотизма!

— Как ты разговариваешь с матерью…

— Как она того заслуживает. Так почему ты приклеила к невинному человеку звание маньяка?

— Только маньяк может так подлизываться… Прекрасная… Что, я со стороны себя не вижу?

— А то видишь…

— Вижу. Старая. Страшная. Пальто убогое. Иногда мне кажется, что я родилась в этом пальто. И умру в нем.

Она почти с ненавистью осмотрела свое пальто и тут же раскаялась — пальто-то тут при чем? В конце концов, это часть ее юности. Не каждому так везет в жизни — таскать на себе вечно юность…

— Ма, ты такие глупости иногда говоришь! А он прав. Он в тебе это увидел. А ты его обидела подозрениями…

— Я тщательно это скрыла.

— Ничего ты не скрыла! У тебя на лице было написано, что ты ждешь от него плохого…

В фойе уже пустело. Катя не дослушала Надькиных речей — рванулась за билетами в кассу.

— Ма, так нельзя…

— Я пришла сюда слушать музыку, — прервала она решительно рассуждения дочери о ее несовершенстве. — Давай я дослушаю твои монологи дома, ладно?

И побежала вверх по ступенькам.

Иногда он уставал от этих бесконечных тел, давно ставших бесплотными. Он начинал себя ненавидеть. Ему хотелось вырваться отсюда — как можно быстрее, навсегда…

— Сашка, ты меня проводишь?

Он кивнул.

Люда стояла, еще не одевшись. Он спокойно смотрел на ее высокую грудь и думал: «Какая глупость! Там, в зале, эти уроды пускают слюни при виде ее изящного тела, а мне все это предлагается даром, и я пуст…»

Она села и начала стирать грим.

— Ты сегодня не такой, как всегда…

— Не обращай внимания.

— Наоборот… Я даже испугалась твоей одухотворенности… Куда ты подевал обыденный цинизм?

— По дороге…

Он терпеливо дождался, когда она оденется. Потом они вышли — на улице еще было темно. Где-то далеко шаркал лопатой первый дворник, единственное свидетельство наступления нового дня…

— Сигареты кончились…

Люда выбросила пустую смятую пачку. «Подарок этому дворнику», — невесело усмехнулся он.

— На, — протянул он ей свою пачку.

— Спасибочки, — улыбнулась она.

Закурив, она пошла вдоль улицы, а он тащился следом. Именно тащился, потому что сам себе напоминал покорного слугу.

— Саш, ты побыстрее не можешь? Холодно…

Она была одета в дорогую теплую шубу. Он вспомнил ту хрупкую фигурку в стареньком пальто, и сердце немедленно отозвалось на это воспоминание грустью, сожалением, нежностью… «Я ее никогда не увижу», — подумал он, поднимая глаза высоко, в самое небо, как будто именно там она была, сидела на облаке.

— Я придумал новый номер для тебя, — сказал он. — Венера. Из пены морской…

— Псих, — лениво бросила Люда. — Кому это надо? Им интересно, когда спадают трусы… А ты все жаждешь красоты. Псих…

Он ничего не ответил. Тут и в самом деле была правда жизни, и никуда он деться от нее не мог…

Они поднялись по грязным лестницам Людкиного подъезда.

— Зайдешь?

Он помотал головой:

— Нет.

Ему показалось, что в ее глазах сверкнула обида.

— Я устал, — поторопился он с объяснением. — Ты тоже…

Она ничего не ответила. Пробормотала, едва слышно и не оборачиваясь, «пока» и исчезла за захлопнувшейся дверью.

* * *

Катя долго не могла заснуть. Все еще звучала в ушах музыка, и настроение было странным — как будто она вовсе и не Катя, а на самом деле явилась из пены морской и стоит, обволакиваемая только музыкальными созвучиями, и больше на ней ничего не надето, и — вот странно — ей не стыдно, а свободно… Она вытянулась на кровати, закрыла глаза и постаралась вернуться назад. В реальность, более доступную ее пониманию, хотя и отвратительную…

Она даже напомнила себе, что завтра ей надо на работу, которую она совсем не любит, даже ненавидит, но так надо…

И вообще она постаралась припомнить все многочисленные «надо», нарочно, чтобы испортить себе настроение, потому что вряд ли ей удастся заснуть в таком восторженном состоянии.

— И маньяк, — сонно напомнила она себе. — Хорошо, что мы от него удрали…

Хотя, может быть, он и не маньяк. Она вспомнила его лицо, и почему-то больше всего ей вспоминались его глаза — как у щенка потерявшегося, и тут же она и голос его услышала: «Вы прекрасны…»

— Как будто и в самом деле он что-то потерял, а найти не может… Тоже глупость какая: «Вы прекрасны…»

Она повторила эти слова шепотом, и отчего-то ей стало немного грустно и хорошо, потому что она его никогда больше не увидит, что, несомненно, к лучшему, поскольку его появление немного растворило реальность, повредило ее цельному уродству, к которому Катя так старательно себя приучала.

— «Вы прекрасны…»

С этими словами Катя и заснула, улыбаясь. Все попытки напомнить себе о грядущем дне, вернуться в серость потерпели фиаско сейчас. «Ничего, — подумала она, погружаясь в волны сна. — Завтра все само собой разрешится и встанет на свои места…»

ГЛАВА ВТОРАЯ

А еще Катя любила танцевать (глупое занятие для взрослой дамы в глазах обывателя). Особенно так, одной… Как маленькая девочка, увидевшая утро через музыку… Она приоткрыла глаза и привычно нажала на кнопку «плэй». Легко спрыгнула с кровати, подчинившись безупречному джазовому ритму «Братьев Блюз». Ноги стали легкими, словно Катя была не учительницей музыки в частной школе, а солисткой балета. Руки сами потянулись к небу — ибо танец этот утренний иногда Кате казался таким вот своеобразным способом молитвы… В принципе это было верно. Ведь любое искусство и есть немного молитва, попытка поговорить с Богом и что-то у него попросить… Например, удачного дня.

Чего-то не очень большого…

Танцевать-то она никогда не училась, само как-то выходило. Просто Катя умела растворяться в музыке и чувствовать ее изнутри. Она иногда и думала в музыкальном ритме, заменяя слова музыкальными созвучиями. Когда-то давным-давно преподаватели консерватории прочили ей блестящее будущее. Катя усмехнулась — ну прочили, да вот не напророчили…

За стеной Катиного дома все кончалось. И прошлое кончалось, и будущее… Только настоящее. Но стоило ей выйти за пределы своей квартиры, не было больше юной — назло времени! — балерины. Катя становилась серой, как мышка, и незаметной, как стена… Даже ее плечи сами сгибались, пытаясь спрятать ее лицо и особенно — глаза.

И одевалась Катя старательно неприметно. Конечно, у нее и не было особенно приметной одежды, вечно денег не хватало на себя, но она и сама не хотела привлекать к себе внимание…

Как будто это самое «внимание» ничего хорошего ей не сулило. Одни сплошные неприятности, а их в Катиной жизни и так хватало всегда. Просто через край!

Вот и теперь она стояла на остановке, оглушенная звуками совершенно непотребной музыки, заполняющей собой все мировое пространство, и ей хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого надтреснутого, гнусавого голоса, проповедующего пошлость и безвкусие как высшую истину. Таких голосов было слишком много. Слишком — для одной Кати. Поэтому она снова съежилась, украдкой посмотрев на окружавших ее людей. Они-то воспринимали эту какофонию как музыку. Им было так проще оценить себя самих — по высшим баллам… И девочка, ровесница Надьки, с гордым видом подпевала бессмысленному тексту, отчего-то посматривая на Катю взглядом победившего противника. «Господи, — подумала Катя, — скорей бы пришел автобус… А то я тут окончательно утрачу рассудок и начну воображать себя в стане врагов…»

Но автобус не спешил, явно дожидаясь, когда количество людей на остановке станет достаточным для того, чтобы им было трудно дышать. Кате же дышать уже было трудно. Она отошла подальше, и теперь до нее почти не доносился этот омерзительный голос. Переведя дух, Катя сама посмеялась над собой. Ведь она же терпит фальшивые ноты своих учениц… Там все-таки платят деньги, и Катя забывает про свой абсолютный слух. Так почему бы…

— Потому что фальшивую ноту нельзя делать камертоном для других, — пробормотала она.

Ее девочки просто учились музыке. И никому собственной фальши не навязывали…

Дело не в деньгах.

Она чуть не пропустила за своими раздумьями автобус. А заметив его, рванулась — и почти опоздала… В результате первые две остановки ей пришлось ехать на подножке, рискуя упасть, если бы не две стиснувшие ее с обеих сторон полные дамы, разговаривающие поверх ее, Катиной, многострадальной головы.

Дамы с виду были приличными, но почему-то ужасно матерились. «Что-то день у меня сегодня начался чересчур бодряще», — подумала Катя, невольно усмехнувшись.

Одна из дам не преминула это заметить и грозно на Катю уставилась.

Катя почувствовала опасность и втянула голову в плечи — невольно, просто уже давно она к этому привыкла.

По счастью, дамам надо было выходить, и ссоры не случилось. Да и в районе рынка все обычно сходили. Катя смогла пробраться к освободившемуся сиденью и села, глядя в окно. Почему-то ей сразу припомнилось вчерашнее приключение с маньяком, и она слегка улыбнулась. «Вы прекрасны», — издалека, из глубин памяти донесся его голос, и Катя с удивлением обнаружила, что там, внутри ее, что-то происходит — она словно выпрямляется и наполняется светом. «Вы прекрасны…» Словно и не Катя теперь сидит у этого грязного автобусного окна, а Ундина какая-то… Или королева Джиневра, ради которой столько копий сломали прекрасные рыцари. «Да, вот такой Святой Грааль, а не Катя», — подумала она, улыбаясь. Но на сей раз самоирония не помогла, здравый смысл исчез куда-то — и за окном был не обычный город, изуродованный ларьками с дурацкими надписями, а таинственный лес, ведущий к великолепному замку с высокими шпилями и донжонами…

— Аткарская, — объявил водитель, и следующей остановкой была ее.

Она встала и пошла к выходу, снова возвращаясь к самой себе.

Сказка кончилась…

Он шел по улице, крепко держа Сашку за руку. Девочка была такой же сонной, как он. И в этот чертов садик ей явно не хотелось — но что делать?

Это был вечный разговор. «Мне не хочется…» А что делать?

Он и сам часто в детстве не мог понять, зачем это надо — делать что-то, чего совсем не хочется. И с тревогой думал, что это наверняка надолго, если не навечно… Ведь тогда, много лет назад, он был еще исполнен иллюзий о вечности жизни. Это потом, уже позже, когда умерла бабушка, он вдруг осознал, что старшие куда-то уходят… Сначала они почему-то делают вид, что тебя нет. Лежат себе, загадочно улыбаясь, и не обращают на тебя никакого внимания. А потом их уносят, словно они разучились ходить, и ты все ждешь их, а они не возвращаются…

Воспоминания о собственном детстве заставили его покрепче сжать Сашкину ладошку.

— Па, а ты сегодня дома? — спросила девочка, поднимая свои огромные голубые, как небо, глаза.

— Нет, голубчик, — вздохнул он. — Но ведь ты ночью спишь…

— Мне надоела тетя Оля, — совсем no-взрослому заявила Сашка.

— Интересно, чем она тебе не угодила? Особенно в тот момент, когда ты в объятиях Морфея… Она бессовестно шастает по твоим снам?

— Я тебя не вижу…

— Саша, уклоняться от ответа нехорошо…

— Просто тетя Оля не может понять, что мы с тобой совсем другие… Она на тебя ворчит, и я слышала… Она по телефону сказала, что ты испортил мне жизнь…

— Мало ли кто о чем говорит, — постарался он не показать ей замешательства. — Мне вообще кажется, что тебе-то виднее… В смысле, испорчена у тебя жизнь или нет.

«Если бы Ольга меня сейчас слышала, она и тут нашла бы повод для придирок, — усмехнулся он про себя. — Я говорю с пятилетней девочкой как со взрослой…»

— Может, мне не надо бы ходить в садик, — задумчиво и мечтательно улыбнулась Саша. — Взрослая я уже…

— Это с какой стороны посмотреть, — серьезно ответил он. — Если с моей — то ты не такая уж взрослая… Давай-ка еще немного туда походим, ладно? А потом что-нибудь другое придумаем…

— Потом вы отправите меня в школу, — пророчески заметила Саша.

— От этого никуда не деться, — вздохнул он. — Туда всех отправляют…

— Но я же не все…

Они уже подошли, и снова ему в голову пришло, что дети, играющие там, за высокой решеткой, похожи на бедных зверюшек в зоопарке.

Украдкой он посмотрел на Сашкино личико — такое серьезное и чуть грустное, но — смиренное… «Раз уж никуда не денешься от жизненного неудобства, надо с ним смириться». Он покрепче сжал ее маленькую ладонь, прежде чем выпустить ее, отпуская туда, за ограду.

— До вечера! — крикнул ей вслед, и она ответила кивком. Снова как-то очень по-взрослому.

Может быть, его сестра и на самом деле права? И его ребенок растет чересчур быстро, как волчонок, одинокий и свободный, но в то же время уже научившийся смиряться с несвободой?

Потому что так надо…

Школа располагалась в небольшом двухэтажном особняке. Говорят, раньше в этом доме жил учитель гимназии. Раньше. До революции… Катя вздохнула, улыбнувшись. Когда-то учителя жили в роскошных домах. Впрочем, может быть, это был так себе особняк. Скромный…

Теперь все живут в «муравейниках» с отвратительной канализацией. Все друг друга заливают, и от этих постоянно приключающихся неудобств рождается ненависть друг к другу. К тем, кто мог бы исправить, но не хочет… Вообще к цивилизации, которая ничем не виновата, если подумать. Просто попала в руки людей, так и не научившихся с ней управляться… Может, эти чертовы «муравейники» придуманы нарочно? Чтобы человек ежедневно преступал невольно Господни заповеди?

Катя прекрасно понимала, что никакой особняк ей не светит. Даже на одноэтажный домишко денег не наберется. Не те теперь учителя пошли по доходам…

Она открыла тяжелую дверь и теперь шла по паркетному полу, невольно улыбаясь. Этот воздух, сейчас тихий, умиротворенный, ей нравился. Дети появятся через двадцать минут, а пока молчат рояли в кабинетах, тоскливо ожидая маленьких пальчиков, еще не умеющих управляться с клавишами.

Она не могла сказать, что все дети были талантливы, так же как и заявить, что они никогда не смогут стать музыкантами. Просто все разные. Кто-то тонко чувствует музыку, кому-то слон наступил на ухо.

— Доброе утро, Екатерина Андреевна!

Она улыбнулась привычно в ответ:

— Доброе утро…

Открыла дверь в кабинет. Большой черный рояль хранил загадочное молчание, но Кате все равно иногда казалось, что он живой. Не просто кусок дерева, наделенный человеком способностью порой выдавать звуки, а живое существо. У него есть симпатии и антипатии. Есть мысли и чувства…

Бережно открыв крышку, она провела пальцем по клавишам.

— Ну, здравствуй…

Он, конечно, ответил — строчкой из ее любимой «сороковушки».

— Тебе не кажется, что нам надо слегка исправить настроение? — прошептала Катя. — Вчера у меня случилась история, скажу я тебе… Мне сказали, что я прекрасна… Мне кажется, что этот парень был просто пьяным, а тебе?

Рояль ответил невразумительно, как будто не понял, как к этому стоит отнестись.

— Вот и я не знаю, — вздохнула Катя. — Хотя какая разница, как я к этому стану относиться? Я его ни-ко-гда не встречу больше. Что, несомненно, к лучшему…

Рояль тихо вздохнул вслед за ней — на сей раз он был не согласен. Катю он искренне любил, и ему хотелось видеть ее счастливой.

Но что может сделать старый рояль, стоящий целыми днями в классе? Ничего. Только музыку… И ту, судя по звукам, которые он исторгает, он начал делать не так уж хорошо…

Стар-р-р.

Катя подняла глаза. Ей показалось, что она это услышала, хотя ее пальцы не касались клавиш. Почему-то она отдернула руку подальше, чтобы не коснуться клавиш нечаянно и удостовериться в том, что это не ее звук.

Но теперь рояль молчал. И Катя подумала, что этот вздох, полный печали и сокрушения сердечного, ей просто померещился.

Ведь рояли в общем-то не умеют разговаривать, если ты их не касаешься.

— Presto! — закричал Саша. — Ты двигаешься как сонная курица!

— Но это не твое чертово фламенко! — парировала Таня. — Я должна возбуждать!

— Ты знаешь, — усмехнулся он, — меня, например, эти кретинские верчения голым задом не возбуждают…

— Ну, может, ты гомик…

Он проглотил хамство. Он к нему привык. В конце концов, у них и в самом деле дерьмовая работа. Он-то ставит танец и преспокойно сидит в комнате. А им приходится танцевать перед толпой жующих похотливых козлов.

— Ладно, не сердись, Санек, — попросила Таня. — Просто я не могу так быстро… И вообще меня от всего тошнит…

Она села на пол и достала пачку сигарет.

— Черт, кончились… Сегодня не день, а праздник…

Он молча протянул ей пачку «Винстона».

— Сэнкс, — кивнула она. — Еще бы огня…

Она закурила.

— Санька, я, наверное, уже скатилась, — грустно сказала она. — Не могу танцевать в одежде… Она мне мешает…

— Тогда раздевайся, — рассмеялся он. — И танцуй…

— Ага, — усмехнулась она невесело. — Представь себе, как на меня станут смотреть… Пришли гости, а Таня разделась и давай выплясывать!

— Нормально, — сказал он, закуривая тоже. — Как говорит один мой друг, сексуальная революция, победив в нашей отдельно взятой стране, дошла до полного абсурда… Думаю, никто не обратит особого внимания… Или начнут тебе подражать…

— Я-то ладно, а ты тут чего засиделся? — тихо поинтересовалась она. — Талант, красота… Ставишь дебильные танцы для…

— А меня отчего-то не берут в Венскую оперу ставить вальсы, — сказал он, затушил недокуренную сигарету и встал. — Подъем, девушка… А то нас с тобой Тимур с потрохами сожрет… Сегодня в зале соберется политический бомонд, а мы с тобой не поразим их воображение. Помни о воздаянии, дитя мое…

Она нехотя поднялась и подняла руки.

— Кстати, о вальсе, — вдруг остановилась она. — Прикинь, а это ведь фишка!

— Уже было, — фыркнул он. — Вальс. И дамы с обнаженным бюстом. Осталось только фламенко, на которое сейчас мода. Танцуешь и в вихре танца сбрасываешь одежду… Начальникам губернии понравится.

— Не факт, — сказала Таня. — Они косны. Традиционны. Им бы баба задом повертела, и хватит…

— Тогда бы они пошли в казино «Фортуна», — сказал он. — А они хотят сюда… Давай поработаем. А то мне скоро Сашку из садика забирать, и потом времени совсем не останется…

— Так и нянчишься один с ребенком? — вздохнула она с сочувствием.

Он оставил ее вопрос без ответа. В конце концов, это его проблема. И никого она не касается… Кроме него самого и Сашки.

Катя и сама не заметила, как день подошел к концу. За окном уже стемнело, и Катя просто потеряла ощущение времени. С ней так было всегда — осенью, еще не отвыкнув от лета, она долго не могла привыкнуть, что темнеет рано. А потом, когда она наконец-то привыкала, ей было очень трудно определить, сколько сейчас времени. Пять или уже девять? Ведь и так и так — одинаково…

Последняя ученица была ее любимицей. Одаренная девочка, с тонким душевным чувствованием, задумчивая и влюбленная в гармонию… Когда Катя встречалась с ее матерью, она все не могла сопоставить эти два лица — рыхлое и полное Олиной мамы и тонкое, загадочное — Олино… Как будто Олю занесло в эту семью вихрем, выхватив из другой.

Мать и теперь ждала Олю на выходе, одетая в немыслимый костюм. «Дольче и Габбана», — подумала Катя. Но этот костюм на ее массивном теле висел как тряпка с вещрынка, и даже хорошая косметика не спасала, а, напротив, ухудшала дело. Лицо, словно нарочно плотно замазанное тональным кремом, казалось неестественным, как у ярмарочного клоуна.

— Ма! — радостно крикнула Оля, бросаясь к ней. — Представляешь, Катерина Андреевна сказала, что я буду играть на заключительном концерте «Аранхуэзский концерт»! Ма, это же сложная вещь!

— Но ведь ты не управишься… Катя, да зачем?

Она знать не знала, о чем говорит ее дочь, но, стыдясь своего незнания, пыталась сделать вид, что предмет разговора ей понятен. В конце концов, это выглядело трогательно. Да и Оля мать любила, словно видела за этими грубоватыми чертами что-то иное.

Нет, дети всегда любят родителей, но Оля любила Раису с такой нежностью и жалостью, что иногда Катя невольно завидовала Раисе. Надя всегда прятала свое отношение к Кате под надежной маской иронии. А Оля своих чувств не скрывала, как будто они рвались наружу, или словно она могла этой своей нежностью мать защитить от насмешек.

— Этот самый концерт, он вообще ведь еще и длинный, — продолжала сокрушаться Раиса. — Ох, Оля, Оля… Катя, может, поменяем? Есть же этот… «Турецкий марш».

— Ма, — засмеялась Оля, — я хочу это. Понимаешь, моим внутренним особенностям «Турецкий марш» совсем не близок. Я другая. А когда играешь, надо оставить частицу своей души… Тогда все получится. И совсем не в том дело, что он длинный… Главное — там. — Она показала на грудь.

— Я ее иногда не понимаю, — пожаловалась Раиса Кате. — Силюсь, силюсь изо всех сил… А как не по-русски разговаривает…

— Она талантлива, — тихо сказала Катя.

— А добра от этого кому прибыло? — грустно усмехнулась Раиса. — Ты, Катя, тоже талантливая…

— Добра-то, может, и не будет. Только сам талант выше всякого добра, — сказала Катя. — Просто как кто понимает…

— Да чего понимать, — отмахнулась Раиса. — Вон у Аньки ни голоса, ни слуха… А вчера из Москвы вернулась. Клип какой-то сняла там. На MTV покажут, говорит… А все просто — папаша денег отстегнул… Так что нужен ли он, талант этот? Я вот завтра заболею или помру, и куда моя Оля с этим своим талантом? Музыку преподавать пойдет другим талантам?

— Рая, — попросила Катя, — ты все-таки ее не забирай… Она у тебя другая…

— Да не знаю, радость это или беда, — развела руками Раиса. — Иногда радость. А как подумаю, что ее ждет… Рожать надо было от нормального. А то… появляется раз в год…

Словно почуяв, что говорит уже лишнее, она тут же замолчала, замкнувшись в себе.

— Катя, — перевела она мгновенно разговор, — я тут твоей Надежде гостинец принесла… Не отказывайся, ради Бога! Ты для моей Ольги столько делаешь! Возьми, пусть твоя девочка порадуется…

В красивом фирменном пакете мирно покоилась какая-то роскошная футболка. «Рамштайн», — прочла Катя.

— Ольга сказала, Надюха по ним с ума сходит…

— Я не могу, — покачала головой Катя. — Незачем баловать ее…

— Катя! Возьми…

Раиса смотрела с такой мольбой во взгляде, что Катя сдалась.

— Хорошо, — кивнула она. — Но я отдам тебе деньги с зарплаты…

— Как хочешь, — улыбнулась Раиса. — Если больше тебе деньги некуда девать…

Оля уже стояла одетая и нетерпеливо ждала.

— Катя! — обернулась Раиса уже на пороге. — Ты бы к нам забежала… Живем-то в соседнем доме… А то по душам поговорить не с кем. Зайдешь?

— Зайду, — пообещала Катя зачем-то, прекрасно понимая, что ей совсем этого не хочется. Да и где разжиться временем?

Но в конце концов, мир полон невыполненными обещаниями, и ничего не случится еще от одного, маленького…

— Давай завтра? — обрадовалась Раиса. — Я бутылочку куплю… И кролика потушим. Или мясо сделаю…

— Завтра вряд ли… Я позвоню, — снова пообещала Катя и подумала, что она заполнила мир уже двумя невыполнимыми обещаниями. А это перебор.

Темные фигуры на автобусной остановке напоминали мрачные тени, и ей страшно захотелось света. Вот так, прямо среди ночи. Или — увидеть ангела…

«И почему его никак нельзя увидеть? — вздохнула она, поглубже прячась в пальто. — Ветер холодный, ангелы все замерзнут… Наверное, надо было пытаться увидеть их летом… Зимой они вообще не летают…»

Автобус подъехал неожиданно быстро. Она даже с сомнением посмотрела вверх, пытаясь увидеть в темном ночном небе сверкающие крылья. Потом сама же и рассмеялась: «Ах, Катерина Андреевна! Видели бы вас сейчас ученики! Изображаете из себя взрослую женщину, а сами-то ангелов ждете, с роялем советуетесь…»

Она вышла снова на улицу и пошла быстрыми шагами по направлению к дому.

— Конечно, если ты считаешь, что надо непременно об этом попросить, мы попросим, — услышала она за спиной голос, отчего-то показавшийся ей знакомым. Катя не могла вспомнить, где она его слышала. Ей вдруг захотелось обернуться, но она одернула себя. Глупо. Невежливо. Бестактно…

Наоборот — она ускорила шаги. Но тот, кто шел сзади, тоже торопился.

Что-то проговорил детский голосок.

— Знаешь, я попрошу аудиенции завтра, — снова раздался мужской. — Сегодня — увы, мы уже не успеем. Во-первых, Богу тоже надо отдохнуть. А потом, ты же знаешь, я сегодня работаю. Потерпишь до завтра?

Они прошли совсем рядом с ней. Обогнав, они продолжали разговаривать. Высокий мужчина и маленькая девочка. Катя посмотрела им вслед — он все еще казался ей знакомым, этот голос.

Грозное небо наконец разродилось снегом — первым, отметила Катя. Снежинки падали на волосы мужчины, и ей на одну секунду показалось, что у него и у девочки за спиной крылья.

И ведь они собирались просить у Бога аудиенции! Может быть, зимой ангелы не летают, а ходят по земле?

«Нет, тебе положительно давно пора повзрослеть», — подумала она, все еще смотря вслед странной парочке.

Войдя в подъезд, она никак не могла расстаться с этими образами, подпав под очарование первого снега. И все-таки где она слышала этот голос? Во сне?

Она поднялась на свой этаж, вставила ключ, и вдруг кто-то за ее спиной произнес: «Вы прекрасны…»

От неожиданности Катя вздрогнула, и воспоминание было таким ярким и живым, что она невольно обернулась. Лестничная площадка была пуста, и только голос еще звучал в ушах. «Я попрошу аудиенции». «Вы прекрасны…»

Кате казалось теперь, что голос был один и тот же. Она отбросила прядь, выбившуюся из прически и от первого снега ставшую мокрой.

— Этого не может быть, — сказала она самой себе. — Просто не может быть. Почему — не важно. Просто так.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Иногда Кате начинало казаться, что все еще длится один день. Бесконечный… Настолько все дни были похожи друг на друга. Утро, подъем, чашка кофе — наспех, Катя уже забыла вкус настоящего кофе. А может быть, вообще забыла вкус настоящего?

«Я будто наспех проживаю чужую жизнь, — думала она. — А это вообще-то моя жизнь… Так куда я вечно спешу?»

На работу. Потом домой. Потом так уже хочется спать, что на философские рассуждения не остается сил. И Надя растет как-то сама по себе…

— Ма, сделай мне тоже кофе…

Сонная дочь стояла на пороге кухни.

От неожиданности Катя опешила.

— Почему ты вскочила так рано? — поинтересовалась она. — И почему кофе? Тебе нужен нормальный, полноценный завтрак…

— Недосуг, — отмахнулась Надя. — Хочу кофе, чтобы проснуться…

— От растворимого никто не просыпался.

— Тогда свари…

— У меня… — Она чуть уже не сказала про отсутствие времени, но вовремя осеклась.

Что-то с Надькой было не так.

Глаза смотрели беспокойно, веки покраснели, уголки губ тянулись вниз — Надька была готова к слезам…

— Сейчас сварю, — кивнула Катя. — Хотя омлет не помешал бы…

— Не могу. Рано еще… Может, через полчасика. Зверство, ма, пихать мне, непроснувшейся, еду…

Она пыталась шутить, но выходило у нее это как-то уныло.

— Надя, что-то случилось?

Глупо спрашивать взрослеющего человека о проблемах. Надя унаследовала от Кати ее упрямую гордость — даже в самые трудные минуты она никогда не жаловалась. Не просила о помощи… Предпочитала справляться сама — но как, скажите на милость, девочка справится?

— Нет, ничего…

Катя продолжала смотреть на нее тревожно, пытаясь успокоить себя, что, в сущности, в Надином возрасте даже самая маленькая проблема разрастается до невиданных размеров.

— Давай поговорим…

— Не успеем… Тебе на работу бежать. Да и нет ничего, ма…

— Я могу позвонить.

— Но мне-то через двадцать минут в школу…

— Почему так рано?

— Спроси у нашего физкультурника, — улыбнулась Надя. — Этот псих надумал проводить с нами аэробику… Говорит, в нашем возрасте девочки полнеют. По-моему, ему просто доставляет удовольствие наблюдать девиц в купальниках…

— Геннадий занимается с вами аэробикой? — удивилась Катя. — Он же…

Представив низенького, коренастого физкультурника, с ежиком на голове, выделывающим танцевальные па, она не удержалась и рассмеялась.

Надя тоже. Правда, глаза у нее все еще хранили тревогу, но девочка явно была рада, что удалось сменить тему, разрядить обстановку…

— Ладно, — посмотрела на часы Катя. — Давай так… Вечерком поговорим о твоих неприятностях…

— Ма, да нет их!

— Я вижу. Просто неразрешимых проблем не бывает, малыш…

Она погладила дочь по голове, поцеловала ее.

— Держись, Надюшка…

И выскочила, торопясь, как всегда, на работу.

Надя какое-то время посидела еще, глядя в чашку, заполненную кофе, — она так и не сделала ни одного глотка. Как только входная дверь захлопнулась, она перестала сдерживаться.

Просто выплеснула кофе в раковину и пробормотала: «Черт бы вас побрал», — а потом долго смотрела, как расплываются в раковине коричневые пятна, похожие на кровь, и по ее щекам катились слезы…

— Дура, — шепотом выругалась она, вытирая слезы. — Сама вляпалась…

Где-то далеко пели два тонких голоса, и текст был похож на речь психоаналитика-проповедника — как будто кто-то вбивал в Надину голову свое видение мира, свой мир — убогий, глупый и агрессивный. «Не верь, не бойся, не проси…»

— Да пошли вы…

Эти девицы сейчас казались ей такими же злыми, агрессивными и недалекими, как…

Она запретила себе называть их. Она даже вспоминать не хотела… Подойдя к радиоприемнику, нажала на первую кнопку, выключая настойчиво повторяющих «мантру», и тут же, словно из другого мира, пришли другие звуки. Богатые гармонией, чувством, и Наде от Моцарта стало еще грустнее. Потому что в данный момент в мире не было Моцарта. Были эти «татушки». И куча других таких же «таточек».

От Моцарта осталась только музыка, звучащая в чужих мобильниках чаще, чем по радио…

— Вспомнишь черта, как он рядом, — поморщилась Надя. Телефон зазвонил сразу, стоило только вспомнить про мобильник.

Она сняла трубку.

— Ну? Долго тебя ждать?

Голос был неприятным, резким, с визгливыми нотками.

— Сейчас, — проговорила Надя. — Я уже иду…

— Давай быстрее… Если, конечно, ты хочешь, чтобы с твоей драгоценной мамочкой все было в порядке. А то ведь сама знаешь, что с ней случится. Если она узнает кое-какие подробности, а?

На другом конце провода противно хихикнули и повесили трубку.

— Уроды, — прошептала Надя. — И сама я дура непроходимая…

Она надела куртку и, оглянувшись, точно ища защиты у своей квартиры, у Моцарта, все еще звучащего по радио, вышла на улицу. На холод…

— Ты уже ничего не потребляешь, кроме кофе, — сказала Анна Ильинична. — Катя, ты вообще меня слышишь?

Катя и в самом деле ее не слышала. Погрузившись в собственные мысли, она медленно отпивала маленькие глотки из огромной чашки. Перерыв между уроками был небольшой — всего полчаса… И не хотелось тратить деньги на «кулинарку» — все равно там ничего, кроме котлет…

— Я привыкла уже, — сказала она, просто чтобы что-то сказать. Она даже улыбнулась, хотя не переставала думать о Наде.

Анна Ильинична, пожилая полноватая дама, только покачала головой. Катю она знала давно — с тех самых пор, как она тут появилась. И Катя ей всегда нравилась, тем более что своих детей Бог не дал… Поэтому она воспринимала Катю как дочь, а Надю держала за внучку.

— У тебя проблемы?

Катя невольно вспомнила, как утром задавала Наде такой же вопрос. И подумала: «И что ответишь? Точно так же, как Надя, отмахнешься — нет, у меня все в порядке…»

— Все в порядке, — сказала она вслух.

— Глупо торчать в недоумении в одиночку, — фыркнула Анна Ильинична. — Люди вообще-то не злые по натуре… Есть даже те, кому ты небезразличен… Например, я вижу, что твое чело омрачили печальные думы… С чем это связано?

— С Надей, — ответила Катя. — Этот возраст… Она взрослеет. Это очень трудно. Я помню по себе…

— Катя, ты не очень повзрослела… Что с Надюхой? Влюбилась?

— Кажется, нет, — с сомнением проговорила Катя. — Слишком в ней много отчаяния…

— Они воспринимают отказ своего юного «предмета» именно так. С отчаянием… Пятнадцать лет — возраст максимализма…

— Хотелось бы так думать… Я провожу с ней мало времени.

— Беда всех работающих матерей. Хочешь, я отпущу тебя сегодня пораньше?

— А ученики?

— Справлюсь сама, — улыбнулась Анна Ильинична. — Мне кажется, тебе надо зайти в школу. И потом отправиться с Надюшей в «Макдоналдс».

— Терпеть не могу, — невольно поморщилась Катя.

— Она же таскается с тобой в филармонию, — заметила Анна Ильинична. — Хотя, мне кажется, куда веселее чувствовала бы себя в компании ровесников, под хриплый голос Тупака…

— Кого? — удивленно спросила Катя.

— Рэппер такой был. Какая ты, Катя, у нас не продвинутая! А с детьми общаешься… Все свои «передовые» знания я черпаю у моих учеников, заметь… Так вот, вы посидите в этом вертепе и наладите контакт… Ты же хочешь понять, что происходит с Надей?

— Хочу…

— Значит, надо его, контакт, налаживать… Ради этого можно потерпеть «фаст-фуд». Тем более твой бесконечный кофе ничем не лучше для желудка, чем «Биг-мак»…

Катя вздохнула, признавая правоту ее слов. Но куда деться? Времени-то ни на что не хватает!

Когда она приходит домой, от усталости у нее ноги подкашиваются, и все время хочется спать… Она вообще мечтает иногда заснуть на год, чтобы отоспаться за всю жизнь.

«Спящая красавица», — усмехнулась она про себя. Вот только с принцами напряженка… Как назло, на этом отрезке суши принцев нет. Придется просыпаться самой, не дождавшись поцелуя…

Где-то играло радио. Девичий голос грустно пел о «горьком льде и цунами», и Саша подумал: «Похоже, меланхолия становится заразной болезнью».

В принципе он сделал сегодня все дела, наконец-то добился от Тани того, чего хотел, — правда, стало немного обидно. Когда она, подчинившись неистовому ритму, закружилась, как лепесток на ветру, сердце сжалось. Таня была талантлива, никаких сомнений… Так отчего получается всегда, что такие вот талантливые Тани развлекают толстых придурков, вместо того чтобы танцевать в концертных залах? Почему в этой стране никому не нужны ни талант, ни профессионализм? Какие-то красивые, но бездарные девочки двигают ручками-ножками так, словно они у них из дерева, и все вокруг умиляются, кричат — вот оно, неземное дарование! Как говорил его друг еще в далекой юности: «В этой местности, увы, правит плохой вкус»…

Так что от творческих успехов Саше было только грустнее. Представить себе публику, пожирающую плоды их с Таней трудов, было достаточно, чтобы в душе появились тоска и полное нежелание делать что-то еще.

«Нечестно, — укорил он себя. — Ты получаешь деньги. Таня их получает. Раз уж вы берете эти самые сребреники, делайте то, за что уплачено… Поскольку, как известно, кто платит, тот и заказывает».

Снег, выпавший вчера вечером, уже растаял, превратившись в мокрую грязь. Саша не любил позднюю осень. И зиму отчего-то тоже. Ему бы жить в теплой стране с умеренным климатом. Где нет ни изнуряющей жары, ни ледяной зимы. Но как говаривала бабушка, воспитывающая его, «где родился, там и сгодился».

Правда, он до сих пор не уверен, что он тут кому-то нужен. Кроме Сашки, разумеется…

Если он сейчас исчезнет, кроме нее, никто и не заметит…

Внезапно он остановился. Из узкого проходного двора, ведущего к старому дому, донесся отчаянный, умоляющий детский голос. Он прислушался. Сначала попробовал себя успокоить — ерунда, просто дети развлекаются… Но голосок, что-то сбивчиво объясняющий своему собеседнику, продолжал звучать так, точно его, Сашу, звали на помощь.

Он пошел туда, повинуясь скорее всего тому инстинкту рыцаря, который встречается крайне редко, и все же…

Сначала компания подростков показалась ему мирной. Три девицы и один парень. Парень ему не понравился — но, честно говоря, ему редко встречались симпатичные «тины». Мода у них теперь была идиотская. Лысые головы, мешковатые штаны… Словно им хотелось быть похожими на своих дедушек из рабочих поселков…

Такой вот типус и высился рядом с девочками. Две стояли, небрежно прислонившись к стене. На головах банданы, совершенно не подходящие к их лицам. Эти банданы смотрелись отчего-то тоже как пролеткультовские косынки.

Третья девочка показалась ему знакомой. Из всей этой компании только она смотрелась нормально. Впрочем, может, оттого просто, что ей не хватило денег на роскошные широкие «кислотные» штаны, усмехнулся он про себя. Пришлось довольствоваться обычными джинсами…

При виде Саши вся компания примолкла, прекратив оживленно обсуждать свои животрепещущие проблемы, и теперь все смотрели на него, явно ожидая, когда этот взрослый дядька исчезнет из поля их зрения и слуха.

Девочка в джинсах повернулась к нему, и он невольно смотрел сейчас именно на нее. Она была очень красивой, эта девочка. Он отметил это про себя, и ему снова показалось знакомым это тонкое лицо с большими зеленоватыми глазами, эти светлые волосы, мягкими кудряшками выбивающиеся из-под круглой белой шапочки. Она, казалось, тоже пытается вспомнить, где они уже встречались.

Впрочем, какая разница? Он выглядел теперь самым идиотским образом. Не тащиться же в абсолютно ненужный ему двор только потому, что ему почудилось, что кто-то нуждается в его помощи…

— Чего застыли? — лениво растягивая губы, поинтересовался парень. Голос у него оказался неожиданно тонкий, с визгливыми интонациями. Саша невольно поморщился и все же испытал к этому парню легкое сочувствие — как бедняга будет жить с таким?

— Все в порядке? — спросил он у девочки.

Та, все еще смотря на него, облизнула губы и кивнула.

Девицы в банданах отвратительно захихикали.

— Детки, — не сдержался он, — что ж вы в такой холод в косыночках ходите? Мозги замерзнут. У вас их и так, судя по всему, не густо…

Он тут же отругал себя за это безбашенное хамство. Словно сам стал подростком…

Они явно переваривали услышанное. Понять пытались…

Он повернул назад. Глупо выглядеть — это вообще его любимое развлечение… Может, это от того, что он никак не впишется в окружающую среду?

— Подождите!

Он остановился.

— Э, мы не договорили… Надька!

Она отмахнулась.

— Я сейчас вернусь, — пообещала она.

Саша невольно посмотрел на парня, который не желал отпускать девушку. Тот стоял, сузив глаза, и выражение лица у него было злым и неприятным.

«Вряд ли их связывают теплые отношения», — отметил он про себя.

— Тебе надо помочь? — тихо спросил он у девочки.

Та обернулась и помотала головой:

— Сама справлюсь… Вы меня не узнали?

Он удивленно посмотрел на нее, пытаясь и в самом деле узнать.

— Помните, мы ехали в автобусе, с мамой… Вы стояли, смотрели на нас, а потом сказали — я красивая. А мама прекрасна… Помните? Примерно неделю назад…

Он и в самом деле вспомнил — смутно, сквозь туманную завесу происшедших с того дня событий. «Вы прекрасны…» Да, он вспомнил — узкое, бледное лицо, огромные глаза и правильные черты лица… Лицо Мадонны.

Невольно улыбнувшись, он кивнул:

— Конечно… Твоя мама и в самом деле прекрасна… Как у нее дела?

— Подождите, — отмахнулась девочка от банального вопроса. — Понимаете, мне было так жаль, что она от вас убежала. И все эти дни я хотела, чтобы вы мне встретились. Не потому, что я хочу…

— Надька! — угрожающе позвала одна из девиц. К своему удивлению, Саша обнаружил, что в отличие от парня дева разговаривает отчего-то хриплым басом.

— Сейчас! — с отчаянием в голосе отозвалась Надя. — Что же мне делать? Я сейчас снова вас потеряю…

— Я могу тебя подождать, если ты хочешь что-то важное мне сказать, — предложил Саша. Девчонка была забавная и трепетная.

— Они меня теперь не отпустят, — грустно сказала Надя. — Я ужасную глупость совершила и теперь расплачиваюсь… Но это уже другая опера… Господи! Ну почему моя молитва была услышана в такой неподходящий момент?!

Она достала из сумки тетрадь, вырвала оттуда лист и крупными буквами написала номер телефона.

— Вот, — протянула она листок Саше. — Пожалуйста… Позвоните сегодня вечером. Меня зовут Надя. А моя мама — Екатерина Андреевна. Вы только непременно позвоните, хорошо?

— А может быть, мы сейчас с тобой уйдем вон в то кафе, и ты мне все расскажешь?

— Проблемы надо решать, — развела она руками. — Чем скорее, тем потом тебе же лучше… Вы мне все равно не поможете… Да и я не маленькая.

Она посмотрела ему прямо в глаза — как ребенок потерявшийся, у Саши даже сердце кольнуло.

— Пожалуйста, позвоните, — попросила она шепотом. — Вы ведь не хотите, чтобы два человека перестали верить в ангелов…

Резко повернувшись, она пошла назад. Он сделал шаг ей вслед.

— Надя! — окликнул он ее. — Подожди…

Она послушно остановилась.

— Долго еще? — поинтересовалась басовитая девица. — Вы не бойтесь, мы вашу девочку не тронем…

Троица мерзко засмеялась.

— Дяденька волнуется…

Он мрачно посмотрел на эти тусклые лица. Похоже, часть людей все-таки произошла от обезьян, пришло ему в голову. Впрочем, зачем обижать милых, незлобивых животных…

— Они и в самом деле мне ничего не сделают, — сказала Надя.

— Я… Просто подумал, что я обещал тебе сегодня…

«Господи, глупо как, — усмехнулся он про себя, — даже придумать не могу, по какой причине надо ее отсюда увести… И ведь надо, я это чувствую! Не нравится мне эта компания…»

— Вы насчет концерта? — улыбнулась она понимающе. — Все в порядке, вечером созвонимся… — Она дотронулась до его руки и горячо зашептала: — Право, не волнуйтесь за меня. Мне самой надо сейчас с ними поговорить… Иначе на самом деле будут неприятности. Позвоните сегодня вечером. Хотя бы для того, чтобы убедиться в том, что со мной ничего не случилось… Идет?

В ее глазах заблистали лукавые огоньки, и Саша немного успокоился. Раз она смеется, значит, и в самом деле у нее все в порядке. Черт их разберет, этих подростков… Стиль лайф у них такой вот. Странный. Агрессивный и загадочный…

Он кивнул:

— Непременно позвоню. — И, зачем-то повернувшись к «кастрированному голосу», проговорил с явной угрозой: — Кстати, я тебя очень хорошо запомнил… Если хоть что-то случится, поостерегись. Понял?

Тот скрыл страх за гримасой — вечная манера недоразвитых уродов с манией величия.

Саша посмотрел на часы. Да, он явно заболтался с «новым поколением»! Совсем уж «юная поросль» заждалась его в детском саду.

Он и в самом деле торопился теперь — и все-таки оглянулся. Компания мирно разговаривала. У Саши немного отлегло от сердца.

Может, ему и в самом деле просто почудилось?

К вечеру снова пошел снег. Крупные хлопья ложились на мокрый асфальт и таяли… Катя невольно вздохнула — в этой картине было что-то таинственное и печальное. Деревья еще не потеряли листьев. Кое-где на клумбах торчали ветки умирающих цветов, и на все это падал снег…

Она добралась до дома быстро, что тоже показалось ей чудом. И теперь, открыв дверь, подумала — а ведь все равно не хочется сегодня снова покидать уютный дом… Но разве иначе удастся разговорить Надюху?

Надя была дома. Ее огромные «докторы Мартенсы» стояли перед входом. Куртка тоже находилась на месте, если, конечно, ящик для обуви можно назвать подходящим местом.

— Надя! — позвала Катя.

Никто не отозвался.

Катя стащила с себя сапоги, повесила куртку в шкаф, сняла пальто и прошла внутрь. Толкнула дверь в комнату дочери.

Та сидела, поджав под себя ноги, на диване, в огромных наушниках. Катя терпеть не могла эти наушники — она бы и минуты не могла в них провести…

— Надя! — еще раз прокричала она.

Та, вернувшись из «заоблачных высей», наконец-то ее увидела, вздрогнув от неожиданности.

Стащив наушники, из которых звучал приглушенный голос Эминема, она уставилась на Катю с немым вопросом.

— Привет, — сказала Катя. — Собирайся. Мы идем в «Макдоналдс»…

— Ку-да? — переспросила Надя.

— В «Макдоналдс», — повторила Катя. И почувствовала себя безнадежной дурой. «Тетка, ты отстала от поезда…»

Надя устало посмотрела на нее и спросила:

— А ты очень туда хочешь?

Вышло у нее это по-взрослому. Как будто это Катя ребенок, в самом деле…

— Я думала, — начала Катя, — что ты…

— О нет, — покачала Надя головой. — Я совсем туда не хочу… Мне не нравятся места общественного питания… Я не понимаю, зачем тащиться в толпу, если можно прекрасно выпить кофе с бутербродом под приятную музыку… Ну, если ты настаиваешь…

Она поднялась.

— Нет, — обрадовалась Катя. — Я и сама туда не хочу…

— Тогда с какого перепугу ты решила пойти в этот вертеп? — удивленно вскинула брови Надя.

— Из-за тебя, — тихо призналась Катя. — Надо же нам с тобой поговорить…

Надя долго на нее смотрела, а потом расхохоталась.

— Ма, — пробормотала она сквозь смех, — какая же ты прелесть, ма! Ты на самом деле полагаешь, что мне бы понравилось есть под голимую попсу булку с котлетой? Да там же невозможно разговаривать, мамочка!

Катя была с ней полностью согласна. Но она недоверчиво посмотрела на Надю: где гарантии, что в родной обстановке ее дитя не закроется?

— Тогда давай сегодня устроим вечеринку, — сказала она. — Не зря же меня Анечка отпустила раньше…

— Ага, — хмыкнула Надя. — Значит, этот глупейший «Макдоналдс» — идея нашей доброй тети Ани?

— В общем-то…

— Ма, а зачем ты вдруг решила обсуждать с тетей Аней мои проблемы?

— Я просто за тебя беспокоюсь, — проговорила Катя.

Ей показалось, что в глазах дочки сверкнула злость. Но даже если это и было так, Надя сумела с ней справиться. Она махнула рукой.

— Может, в самом деле тебе надо выговориться, — сказала она. — Но учти — вечеринка по всем правилам! То есть с вином. И с жареной курицей! И с пирожными…

Теперь Надька снова стала похожа на ребенка. Глаза восторженно блестели. Катя охотно обошлась бы без вина, но что-то внутри ей подсказало — именно первый пункт кажется ее дочери самым интересным в означенном перечне. И она скрепя сердце согласилась…

«В конце концов, от домашней наливки особенного вреда не будет…»

— Кстати, чуть не забыла…

Катя достала из сумки пакет.

— Что это? — прошептала Надя, достав футболку. — О Боже… Ма, откуда?

Она смотрела на этих мужиков с таким обожанием, что Катя невольно улыбнулась.

— О, ма…

— Это не я. Это Раиса, — поспешила отвести от себя подозрения в «растлении малолетнего вкуса» Катя. — Сообщила мне, что это твои любимые герои…

— Ма, я ей позвоню!

— Да ради Бога.

— Ты подождешь?

— Куда я денусь? — развела Катя руками.

Она и сама не могла понять, почему Надьке так легко удается общаться с людьми. Может, потому, что она ничего от них не требует? Принимает их такими, какие они есть? Во всяком случае, и Аня, и Раиса в Надьке души не чают…

Нет, они и к Кате хорошо относились, но Надю — обожали…

Последние распоряжения осветителю были сделаны. Партнер Тани, смазливый и темноволосый Виктор, выступающий под псевдонимом «Принц ночи», накладывал грим. Таня вздохнула, бросая на него взгляд. Он подмигнул ей украдкой.

— Не бойся, — прошептал он. — Все будет хорошо…

Саша забежал к ним на несколько минут.

— Все, — сказал он, целуя Таню в щеку. — Они прибыли в полном составе.

— И как? — лениво поинтересовался Витька. — Там есть стоящие телки?

— Можно подумать, тебя интересуют женщины, — фыркнула Таня.

Витька промолчал.

— Саш, ты ведь побудешь в зале? — умоляюще схватила его за руку Таня. — Хотя бы несколько минут…

— Я побуду, — пообещал Саша. — Куда я денусь?

Он вышел из гримерки и прошел к стойке бара. Оттуда было все хорошо видно. И Таня могла видеть его.

— Привет, Алекс, — сказал ему бармен Анатолий. — Пить будешь?

— Нет, — покачал головой Саша. — Сделай мне лучше крепкий кофе…

— Опять волнуешься?

— А ты как думаешь? — усмехнулся Саша. — Когда разрушаешь привычные представления о стриптизе…

— Ты же не сам там работаешь…

— Хоть в этом повезло.

Анатолий принес ему кофе. Саша устроился на высоком крутящемся стуле.

— На тебя смотрят, — сообщил тихо Анатолий.

Действие уже началось. Таня, хрупкая и невесомая, почти летела над сценой. Рядом с ее тонкой фигуркой Витька казался еще больше, еще мускулистее…

Саша удивленно оглянулся через плечо.

— Нет, ты прикинь, она смотрит не на сцену. Не на Витьку… На тебя, Сашуня… И какими глазами-то!

— Пускай смотрит, — отмахнулся Саша.

— Ты ее знаешь?

Он обернулся.

Нет, он не знал эту девушку. А она и в самом деле пожирала его глазами. Заметив, что он оглянулся, она поспешила отвернуться. Рядом с ней высилась коренастая крестьянская фигура губернатора.

— Слава Богу, ее спутник мной не заинтересовался, — рассмеялся Саша, делая последний глоток из крошечной чашки.

Он достал сигареты.

— Обана, — пробормотал Анатолий. — Дама ползет сюда…

Саша только пожал плечами, прикуривая.

То, что делала Татьяна, захватило даже его. Она отдалась музыке, и теперь ее движения потеряли легкую скованность. Ей стало глубоко наплевать на зал, и сердце у Саши болезненно сжалось — нет, этой девочке надо танцевать не здесь!

— Огонька не найдется? — услышал он мягкий голос с легкой хрипотцой. Подняв глаза, он увидел перед собой девушку. Ту самую… Вблизи она показалась ему еще моложе. Карие большие глаза смотрели прямо на него, и вроде бы девушка была красивой, с нежным овалом лица и матовой кожей, вот только смотрела она на него странно. Точно он, Саша, обязан был ей беспрекословно подчиниться…

Он молча достал зажигалку, протянул ей и снова уставился на сцену.

— Что-нибудь желаете? — поинтересовался Анатолий у девицы.

Та уселась на второе кресло.

— Да, — кивнула она. — Мартини… И немного виски…

Она снова посмотрела на Сашу.

— А вам что заказать? — поинтересовалась она.

Он удивленно вскинул брови.

— Вообще-то вы меня с кем-то спутали, — проговорил он.

Она не сразу поняла свою оплошность. А поняв, все-таки слегка покраснела и пробормотала:

— Простите… — Правда, едва слышно. — Я просто хотела немного разрушить ваше одиночество, — проговорила она.

— Начнем с того, что иногда люди наслаждаются одиночеством, — сказал Саша. И встал.

Танец кончался. Можно было уходить.

Остальная программа его не интересовала…

— Вы уже уходите? — испуганно спросила девица. В ее голосе отчетливо зазвучали детские ноты. Он почему-то сразу вспомнил про Надю. И невольно нащупал в кармане бумажку с ее телефоном.

«Надо ей позвонить», — подумал он.

— Толя, у тебя телефон далеко?

Девица протянула ему крошечный мобильник:

— Возьмите…

Он поблагодарил ее и набрал Надин номер.

Там долго никто не брал трубку. Потом он услышал голос и сразу понял, что это голос ее, и тут же почувствовал себя совсем глупо. К щекам прилила кровь, а она все спрашивала: «Алло, кто это?» — вот только собраться с силами и заговорить он не мог. Казалось бы, чего проще — попросить к телефону Надю. Но вместо этого он, как подросток, дал «отбой».

— Не получилось? — поинтересовалась девица, глядя на него своими огромными глазами с каким-то удивленным пониманием.

— Нет, — пробормотал он. — Не туда попал…

— Попробуйте еще раз.

— Не стоит…

Он поднялся и пошел к выходу.

«Позвоню еще раз. Из дома», — пытался успокоить он себя. Но недавнее странное состояние отчего-то ужасно пугало его, вернее даже — раздражало.

И почему-то, стоило ему сесть в автобус, он вспомнил ее лицо. Тонкое, печальное… Удивительно гармоничное. «Вы прекрасны…»

Его губы сами шевелились, повторяя снова и снова эти слова. И ничего удивительного, что парень напротив него улыбнулся. Наверное, он и в самом деле смешно выглядит.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Алло…

В трубке зазвучали короткие гудки.

— Тебя, наверное. — Катя повесила трубку.

— Почему меня? — удивилась Надя.

— Потому что в трубку молчали и трагически дышали… Чисто подростковые манеры.

Надя нахмурилась, но ничего не сказала.

— А если тебя? — не выдержала она. — Может, это твой поклонник…

— Откуда ж ему взяться? — рассмеялась Катя. — Стара я уже для поклонников.

Надя открыла было рот, чтобы напомнить ей про парня в автобусе, а потом почти собралась рассказать ей про их встречу, но сама себя вовремя остановила. Тогда ведь пришлось бы и про Настену с Валькой рассказывать, и про этого гнусного Никиту…

Они вернулись на кухню, где уже все было готово для «вечеринки». И вино стояло на столе, и жареная курица, и даже пирожные, за которыми Надя не поленилась сбегать в булочную…

— Ну, — сказала Катя, разливая вино по бокалам, — за понимание…

— А может, за любовь?

— Понимание — первый шаг к любви…

— Или наоборот. Любовь — первый шаг к пониманию…

Катя задумалась. Потом улыбнулась:

— Надька, иногда ты меня удивляешь своей мудростью… Зачем ты так быстро взрослеешь?

— Мир таков, ма… Вроде бы и не хочешь взрослеть, а получается само собой…

Она отпила глоток.

— Вино у тебя хорошо получается, — заметила она.

— У меня много чего получается… Ты вот тоже ничего себе получилась…

Надя помрачнела.

— Еще бабушка надвое сказала, — проворчала она. — Бог весть какие неприятности на тебя могут обрушиться в будущем по моей милости…

Катя уловила в ее словах что-то странное — как будто Надя попыталась вложить в них то, что точило ее изнутри.

Но она не стала форсировать события. По собственному опыту Катя знала — если кто-то начинал напрягать ее с откровенностью, она, наоборот, замыкалась.

Да и Надя сразу замкнулась, словно ругая себя за излишнюю откровенность. И поспешила перевести разговор в другое русло:

— Знаешь, ма, кого я сегодня встретила? Случайно. Догадайся!

— Своего Тупака, — рассмеялась Катя.

— Он погиб, — мрачно сказала Надя. — Давно уже…

— В машине разбился? — вспомнила что-то Катя.

— Да нет же! — возмутилась Надя. — В машине Фалько разбился… А Тупака убили. Гангстеры…

— Господи! — ужаснулась Катя. — Что-то они все плохо кончают…

— Ну, положим, ваши кончали не лучше…

Катя вспомнила, что и в самом деле — Дженнис Джоплин, и Моррисон, и Джимми Хендрикс… Только маленький перечень. Не то что до старости — до зрелости не дотянули…

— Так кого ты встретила?

— Са…

Телефон зазвонил снова.

Надька, не договорив, прыгнула и помчалась к телефону.

— Это меня, — бросила она на ходу, хватая трубку. Потом, почему-то оглянувшись на Катю, закрыла дверь.

— Извини…

Катя только пожала плечами.

«Кажется, все объясняется просто, — сказала она себе. — Просто. Девочка влюбилась в кого-то… Дай Бог, чтобы первая любовь ее не обернулась первым разочарованием…»

«Они скорее всего уже спят…»

— Да.

— Надя? — спросил он.

На другом конце провода восторженно молчали.

— Да. Это…

— Это Александр, — сказал он. — Я хотел узнать, как у тебя дела. Все нормально?

— Да, вы зря так волнуетесь…

Он вздохнул.

Почему он решил, что в нем у кого-то есть нужда? Кроме Сашки…

— Тогда спокойной ночи…

— Саша! — закричала Надя.

Он уже собирался повесить трубку.

— Да, я слушаю…

— Саша, вы… вы не исчезайте, пожалуйста… А вы сейчас приехать не можете?

— Нет, — сказал он, оглядываясь на Сашу. Та сидела на полу, среди толпы кукол, и что-то им рассказывала. Скоро ее счастье закончится. Вместе со сном…

— Как жаль, — искренне вздохнула Надя. — У нас вечеринка…

Он невольно усмехнулся. На него сегодня большой спрос, похоже. То девица, явно принадлежащая к «царской» свите. То подростки зовут на вечеринку.

— Увы, Надя… Мне надо уложить ребенка спать.

Она как-то сразу померкла.

— У вас…

— Ребенок, — подтвердил он.

— Тогда спокойной ночи, — вздохнула она.

И повесила трубку.

Он некоторое время стоял, наблюдая, как Сашка играет. Потом взглянул на часы.

— Пора спать, малыш, — сказал он.

— Но, папа, — запротестовала девочка.

— Мы с тобой договаривались, что ты играешь до моего первого требования…

— Но еще рано!

— Половина двенадцатого, — вздохнул он. — Так что, милая, заканчивай свой праздник…

— А когда со мной Ирочка, она мне и до часу позволяет…

— Значит, Ирочка получит по шее, — спокойно сказал он. — Потому что детям до шестнадцати лет положено уже с одиннадцати лежать в кроватях и смотреть приятные сны…

«А Наде почему-то разрешили не спать до…»

Впрочем, какое ему дело до Нади?

Он помог Сашке умыться и почистить на ночь зубы, потом уложил ее в кровать.

— А про ангелов? — потребовала девочка сонным голосом. Ее глаза закрывались уже, но она отчаянно сопротивлялась.

— Про ангелов… Что же они делали сегодня?

— Они сегодня спасали тигренка, — подсказала ему Саша.

— Тигренка? — удивился он. Кажется, никаких тигрят в прошлой «серии» не было.

— Ну да. Тигренок гулял, и ему встретились плохие гиены… И гиены стали к тигренку приставать. Папочка, это ты мне рассказываешь или я тебе?

— Так ты знаешь про тигренка, а я почему-то нет…

— А ты спроси у ангелов, они тебе все расскажут…

Он понял, что ему никак не отвертеться от тигренка. И смирился:

— Ладно, слушай… Ангелы как раз возвращались с работы… А тут откуда ни возьмись стоят две гиены в банданах и одна гиена в бейсболке… И тигренок несчастный. В глазенках — страх, и никакой помощи… А гиены его окружили и смеются своим пакостным смехом.

В самом деле, улыбнулся он про себя, эта троица в подворотне была похожа на стаю гиен… А Надя — вылитый тигренок… Вот только он не тянул на ангела…

Саша уже спала. Обняв подушку, уткнулась носиком и улыбалась во сне… Наверное, видела как раз настоящих ангелов…

Он тихонько поднялся, стараясь не шуметь, вышел из комнаты, осторожно прикрыл за собой дверь. Сварил себе крепкий кофе, и в этот момент телефон, который он забыл выключить на ночь, разразился веселой трелью.

— Черт, — пробормотал он, бросаясь к нему.

В комнате было тихо. Слава Богу, Саша не проснулась.

— Саша?

Он почти сразу узнал этот голос. С легкой хрипотцой.

— Вы меня узнаете? Вы исчезли, как Золушка… Кстати, почему вы так спешили?

Он молчал. Первым его желанием было повесить трубку. Но он знал — она будет звонить снова, и снова, и снова… В конце концов добьется своего и разбудит Сашку.

— Сашенька, вы меня слышите?

— Да, — сказал он. — Кто дал вам мой телефон?

— Ну… Сначала я позвонила по тому номеру, который вы набирали…

«Черт», — снова выругался он. Конечно, на мобильнике же сохраняются номера…

— А там какая-то девица сказала, что не знает вашего номера. Но я умею узнавать то, что хочу… Ваш телефон мне дал Витенька…

«Я его завтра же убью», — пообещал себе Саша.

— Саша, мне пришла в голову одна идея… Я к вам сейчас приеду.

— Уже поздно…

— Да прекратите! Саша, я…

Она была явно пьяна уже. Он вспомнил, как неприятно она тянула гласные: «Ваш телефон мне дал Витенька…»

«Господи, и что она ко мне привязалась?»

— А Витенька вам не сказал, что у меня семья? — поинтересовался он.

— О, Витенька мне все про вас рассказал… — рассмеялась она. — Только у вас ведь совсем и не семья. Девочка… И она спит уже. Я приеду. Постучу, чтобы не будить вашу любимицу. Не волнуйтесь вы так. Сашенька, друг мой, обычно от моего общества не отказываются…

Ему показалось или на самом деле в этих ее словах была угроза?

— Если вам так хочется встретиться со мной, приходите завтра, — стараясь сдерживаться, проговорил он. — Сегодня, простите, я устал. Уже поздно. Спокойной ночи…

Он повесил трубку. Потом подумал: «Лучше бы я взял Сашку и уехал с ней сегодня к Тане… Или к этим подросткам».

Впрочем, он посмотрел на часы и подумал, что даже самая безмозглая, самая самоуверенная, самая безумная дама не потащится по городу в поисках «радости» к такому нелюбезному господину.

Поэтому он спокойно пошел спать, не допив кофе.

* * *

Ночь опустилась на город. Катя немного захмелела — это было странно, она уже давно не позволяла себе так расслабиться… Сейчас она с удивлением смотрела на Надю, потому что ей казалось, что это и не Надя вовсе, а ее подружка и самой ей в данный момент тоже не тридцать шесть лет, а пятнадцать…

— Ох, — вырвалось у нее, когда она посмотрела на часы.

Легкость бытия тут же исчезла, уступая место взрослому восприятию.

— Что? — подняла на нее глаза Надя.

— Да ничего, — сказала Катя. — Просто завтра тебе в школу. Мне на работу. Времени уже так много, что лучше и вовсе не ложиться… Спать осталось каких-то часа четыре… А так все нормально. Просто я потеряла голову…

— Это нормальное состояние, — заметила Надя и зевнула, не удержавшись. — Без головы иногда как-то проще живется. И веселей…

— Все-таки надо немного поспать…

— Если ты настаиваешь… — пожала Надя плечами.

Они легли, но сон отчего-то к Кате не шел. Она вспомнила, что с Надей они болтали о чем угодно, только Кате так и не удалось узнать, что же происходит с дочерью. Та умело уходила от ненужной ей откровенности. Хотя время пролетело незаметно и хорошо, а потом Катя вспомнила, что Наде кто-то звонил и вернулась она с раскрасневшимися щеками и какой-то странной улыбкой… Наверное, и в самом деле нечего накручивать себя зря. Девочка просто влюбилась…

Катя вспомнила свою первую любовь и невольно рассмеялась. Дядька был в возрасте, как ей тогда казалось. Ее теперешний ровесник. Художник. И Катя так страдала тогда, а теперь смеется, вспоминая об этом как о казусе…

Ничего же с ней не случилось. И с Надей тоже ничего не случится. Первая любовь — это такая же неизбежность, как корь или ветрянка…

Успокоив себя таким образом, Катя наконец заснула, и почему-то ей приснилось, что она идет по полю к реке, а вокруг эти маленькие голубые цветы цикория.

И вокруг лето, а там вдали виднеются легкие фигуры, белые, как облака. И у них крылья в полнеба…

Катя очень хочет до них дойти, потому что они-то наверняка знают, что происходит и с Надей, и с ней самой, вот только они все время удаляются.

— Подождите! — кричит им Катя и бежит со всех ног, но они взмахивают крыльями и улетают.

Точно хотят, чтобы она сама все поняла. Без их помощи…

Ему снилось, что он стоит перед мольбертом. Ему надо написать женское лицо, словно от этого зависит его жизнь. Какое напишет — такой и будет жизнь…

— Ну, — произнес за спиной вкрадчивый голос, — какое ты напишешь?

Невольно обернувшись, он увидел перед собой невысокого мужчину с породистым, но неприятным лицом. Тот улыбался ему одними губами. Глаза же пришельца оставались холодными и словно пытались Сашу прощупать изнутри, попробовать, какая у него душа. И этого Саше не хотелось совершенно, потому что он откуда-то знал — этот тип, попробовав его душу, уже не отдаст — сожрет…

И рисовать не хотелось.

— Не умею я рисовать, — проворчал он, отодвигаясь от мольберта.

— А не тот случай, — растягивая слова, захихикал отвратительный тип. — Сейчас, дружок, мы решаем твою судьбу. Вот так уж получилось… Поспорили мы на твой счет. Жива ли твоя душа или нет? Стал ли ты нормальным человеком — или все тот же псих, который пытается, как глупый петух, разрывая навозную кучу, обнаружить жемчужное зерно?

— Помнится, этот петух был придурок, — усмехнулся Саша. — Он посчитал жемчужное зерно пустой вещью…

— Ну прости, — развел руками гость. — Ошибся в сравнениях… Знаешь, с тобой вообще трудно. Ты почему-то всегда пытаешься разрушить твердые представления.

— О чем? — не понял Саша.

— Например, о грехе…

— Я об этом никогда не думал, — признался Саша. — Да и сейчас не могу понять, что ты имеешь в виду…

— Ты совершаешь грех, а потом исправляешь его… Злачное место пытаешься наполнить красотой… Ты странный тип. И вот ведь что интересно… Живя на грани, ты остаешься самим собой.

— Сейчас все живут на грани, — рассмеялся Саша. — Думаю, не без твоего участия так получилось…

Гость его почему-то нахмурился и коротко рассмеялся, словно кашлянул. Или — каркнул.

— Я не беседовать пришел, — проворчал он, откидываясь на спинку кресла. — Давай рисуй… Времени у тебя мало. Впрочем, его ни у кого почти не осталось…

Саша было подчинился этому приказу, но вдруг отодвинул мольберт.

— Не буду, — сказал он. — Это у тебя нет времени на раздумья… Может, потому ты и делаешь столько глупостей. А я должен подумать…

Его слова гостю не понравились. Он приподнялся и посмотрел на Сашу глазами, полными злобы. Губы его слились в одну тонкую ниточку, и теперь их почти не было видно…

Он что-то прошипел, как придавленная змея, — и подул ледяной ветер, такой сильный, что Саша чуть не полетел, но успел схватиться за мольберт.

— Папа!

Он очнулся.

Саша стояла перед ним и смотрела встревоженно.

— Я тебя разбудил…

— Ты кричал, папа, — сказала девочка серьезно. — Наверное, к тебе во сне какие-то чудовища приходили…

— Спасибо, что разбудила, — проговорил он, пытаясь улыбнуться. «Вот глупый, — мысленно отругал он себя. — Разбудил ребенка…»

— Если тебе снится кошмар, надо читать «Отче наш», — серьезно посоветовал ребенок. — Все чудовища до смерти боятся молитв и ангелов…

Она совсем по-взрослому поцеловала его, перекрестила.

— Теперь никто к тебе не подберется, — пообещала она.

Он хотел спросить ее, откуда она все это знает, но девочка уже ушла к себе.

«Ольга», — догадался он. Его сестра. Хорошо, что хоть она понимает его… И помогает по мере сил…

Он откинулся на подушку и долго лежал с открытыми глазами, наблюдая, как по потолку иногда ползут светлые блики — отражение света фар проезжающих машин. Потом он все-таки заснул — когда небо немного посветлело, пропуская в этот мир дневной свет…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Катя не могла понять, почему она проснулась сегодня с таким щемящим чувством — точно ей обязательно надо что-то сделать. Именно сегодня. Обычно, если у нее выдавался выходной день, она, наоборот, просыпалась спокойная, радостная и около часа просто болталась по квартире, пила кофе и наслаждалась ничегонеделанием…

Сегодня же она вскочила и, словно забыв, что никуда идти не надо, металась по квартире, торопясь куда-то, сама даже еще не решив, куда она торопится.

— Вообще-то я сегодня выходная, — напомнила она себе.

Она попыталась остановить себя и села у старого рояля. Надя уже убежала в школу, и никого в доме не было.

— Что это со мной происходит? — спросила она у себя. — Почему меня кто-то торопит — там, внутри?

Она быстро нашла этому своему странному состоянию объяснение — просто переутомление сказывается, постоянное напряжение… Когда ты все время только и делаешь, что спешишь, начинается истерия…

— Ну да, у меня просто приступ истерии…

Она дотронулась до клавиш, и тут же в голову пришла мысль, что уборка квартиры никуда не денется, можно этим заняться позже, а сегодня надо пойти куда-нибудь, где тишина, покой, звон колоколов… Красота… Надо привести в порядок свою душу.

А то невесть куда заведет такое вот состояние…

Она оделась и вышла на улицу, удивляясь тому, что вчерашняя непогода сменилась. Теперь на улице было тепло, и падал такой сказочный снег — крупными хлопьями, превращая серые здания в ожившие рождественские открытки.

Она проехала на трамвае несколько остановок, а потом пошла вверх — мимо высоких домов, словно взбиралась-то не в гору — в небо, все выше и выше, и вот уже шла мимо маленьких домиков, точно оказалась в деревне, а потом показался монастырь…

Катя остановилась в воротах. Прикрыла глаза, впуская в душу тихую гармонию, и только когда почувствовала себя спокойной, открыла глаза снова.

«Когда-нибудь я все-таки приду к вере, — подумала она. — Сейчас я им просто завидую, этим людям, которые нашли ответ на свой вопрос… Почему же у меня это не получается? Ведь я давно хожу сюда, потому что только здесь я нахожу остатки гармонии, только здесь нет пошлости, вульгарности и диссонанса… Даже в консерватории иногда сталкиваешься с хаосом звуков, но здесь — нет. Маленькие заповедники…»

Она вздохнула и пошла дальше по дороге… Колокол звонил сегодня особенно радостно, или ей так просто показалось?

Словно ее тут ждали. И вот теперь, когда она сюда пришла, она сделала что-то важное. «Порадовала ангелов», — улыбнулась она про себя, открывая тяжелую дверь.

— Я не пойду, — сказал Саша.

— Почему? — поинтересовалась Ольга.

— Потому что…

— Ты просто ребенок.

— Нет, я просто не могу иногда тебя понять…

— Ну, знаешь…

Ольга продолжала одевать Сашку.

— Я, между прочим, тоже тебя не всегда могу понять, — сказала она. — Мог бы пойти хоть сегодня мне навстречу…

Он промолчал. В принципе ему даже хотелось сегодня пойти с ними — с двумя своими любимыми девочками, вот только торчать на службе ему совсем не хотелось.

— Папа, — попросила Сашка, — мне кажется, что тебе сегодня обязательно надо пойти с нами… Тебе трудно порадовать нас и ангелов?

Насчет ангелов он не знал. Вряд ли они будут так уж рады его приходу. А насчет Сашки…

— Ладно, — вздохнул он. — Вы просто вымогательницы… Меня оттуда выгонят.

— За что это? — удивленно спросила Оля.

— Я закоренелый грешник…

— Бог вообще-то не Генеральный секретарь, — улыбнулась Ольга. — Никто тебя не выгонит… Даже не поинтересуются твоими «грехами», если ты сам не захочешь об этом говорить…

Они сели в трамвай, и всю дорогу Саша чувствовал себя почему-то как ребенок, которого ведут то ли в театр, то ли в зоопарк… Он даже не выдержал и тихо пропел:

— «В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора, я поведу тебя в музей, сказала мне сестра…»

— Давай-ка все-таки не продолжать, — серьезно посмотрела на него Оля. — Ты иногда ведешь себя как маленький… Не знаю уж, как ты справляешься с Сашкой…

— Это она со мной справляется…

— Ну конечно, я и не сомневалась… Бедный ребенок…

— Кто из нас двоих?

— Ты!

Они вышли и шли вверх долго-долго, Саша уже начал думать, что они так и будут идти, пока не упрутся головами в самое небо…

У входа Оля попросила его:

— Пожалуйста, веди себя прилично…

Он кивнул ей, пряча в глазах усмешку. «Все-таки трудно иметь такую серьезную младшую сестрицу», — подумал он.

Но подчинился ей — иногда ему начинало казаться, что Ольга и в самом деле умнее его…

Они вошли в храм, и Саша невольно вздрогнул.

Сначала он решил, что этого не может быть, ему почудилось…

Она стояла, склонив слегка голову, и прядь волос, выбившись из маленькой круглой шапочки, была золотой в отблеске свечей.

Он замер, пытаясь не дышать. Ему казалось, что одно неверное движение — и видение это исчезнет… И еще ему подумалось, что если бы сейчас ему протянули краски, мольберт, он знал бы наверняка, кого он должен рисовать. Этот нежный профиль, слегка опущенный, глаза, смотрящие вдаль, — он был уверен, что сейчас она видит что-то недоступное ему, потому что он-то ее меньше, хуже, да что говорить — он слепец… «Тайно образующее…»

Это не хор пел, а ангелы… Он и сам видел, что Бог тайно образовал из общего хаоса этот кусочек гармонии и был настолько милостив, что показал ему — вот, смотри, она ведь прекрасна…

Он невольно подался вперед, сделав к ней два шага и еще один. Остановился, все еще не отводя взгляда, точно боялся, потому что откуда-то знал — стоит ему отвернуться, и видение в самом деле исчезнет…

Она почувствовала его взгляд, обернулась. В ее огромных глазах сначала мелькнуло удивление, потом испуг. Казалось, она его узнала…

Он не знал, что ему делать. Ему ужасно хотелось сказать ей что-то важное, чтобы она его поняла, потому что больше всего на свете он хотел сейчас ее понимания. Но вместо этого он расплылся в отвратительно глупой улыбке, как ему казалось, и прошептал едва слышно:

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна…

От неожиданности Катя замерла, боясь обернуться. Голос был ей знаком, но она все еще не могла определить откуда… Медленно, стараясь держать себя в руках, она поставила свечу, перекрестилась и только потом обернулась.

Она его сразу не узнала — там, в толпе, он выглядел по-другому, точно ему передавалась эта беспокойная суета, чужие мысли, не всегда добрые и хорошие. Или это она, Катя, подверженная чужим настроениям, восприняла его не так, неправильно? Сейчас она обратила внимание на то, что черты его лица удивительно тонки и гармоничны, и еще — у него, оказывается, очень длинные и густые ресницы, как у барышни… Она совсем его теперь не боялась, странно, но это так… Более того, он отчего-то теперь вызывал в ней симпатию и доверие.

— Здравствуйте, — улыбнулась она и тут же остановилась, потому что до нее дошло — он знает ее имя…

Снова вспыхнули прежние опасения: если он его знает, то следил за ней, и Боже, как это гадко, что он следил…

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — холодно поинтересовалась она, стараясь не смотреть в его сторону.

Они разговаривали шепотом, но ей казалось, что все их слышат и сейчас наверняка сделают замечание — храм все-таки не место для…

«Чего? — спросила она себя. — Для свиданий. Для любовных свиданий… Боже, неужели я так поглупела? Что за мысли лезут мне в голову?»

— О, это долгая история, — тихо рассмеялся он. — Катя, здесь нельзя разговаривать… Знаете, я не могу позволить вам снова растаять в пошлой и глупой темноте… В конце концов, кто знает — может быть, наша встреча здесь была задумана Господом? Я буду ждать вас после службы… Хорошо? Только не отказывайтесь! Поймите, я…

Он замолчал, слова замерли у него на губах, и сейчас он напомнил Кате мальчика-подростка, растерянного, трогательного… Она поймала себя на том, что ей отчаянно хочется ему улыбнуться, но вместо этого она сухо кивнула и тоном школьной строгой учительницы сказала:

— Да, хорошо. Если вы так настаиваете…

Он встал так, чтобы ее видеть.

Вышло это у него спонтанно, бессознательно — просто он хотел видеть ее и сам удивился этому — то, что происходило у него внутри, происходило явно не по его воле. Он словно раздвоился теперь и мог даже поговорить с собой на два голоса. Один был трезвым и нормальным, а второй — о, в другое время он не задумываясь назвал бы этот голос лепетом безумца, но рядом с Катей ему именно этот, второй, казался совершенно нормальным. А от первого просто тошнило…

Катя стояла, глядя прямо перед собой, и ему вдруг больше всего захотелось, чтобы она в данный момент думала о нем, но он тут же отругал себя за такой эгоизм, да и трезвый голос добавил ехидно: «Думать можно разное… Например, что за дурак мне попался на дороге… Типа городской сумасшедший… Или вообще — эти чертовы донжуаны проникают даже в церковь… И что за католические глупости — свидание в церкви? Для полноты картины, чтобы уж совсем походило на кретинские бразильские теленовеллы, не хватает злой дуэньи Перес и черной кружевной мантильи…»

«Да нет же, — ответил он сам себе. — Просто так вышло… И сейчас я стою и пытаюсь понять, куда она отправилась своей душой, растаяв в этой волшебной музыке…» Раньше он всегда представлял движения под музыку, но в случае с Катей этого вовсе не нужно было… Двигалась ее душа, и ее душа была намного важнее, главнее тела. И ей, Кате, было достаточно просто стоять, слегка прикрыв глаза, — как сейчас — и чтобы только губы шевелились вслед за хрупкими голосами монахинь из хора — «да исправится молитва моя…».

Служба закончилась, и все вернулось на свои места. Только его душа все еще парила где-то, уведенная отсюда Катиной душой.

— Саш, ты меня слышишь?

Он обернулся. Оля стояла перед ним, держа за руку малышку.

— Подождешь нас еще немного? Хотя бы на улице…

Он кивнул. Конечно. Ему, может быть, так и лучше…

Он вышел и остановился недалеко от входа в храм. Молоденькая девочка-монахиня звонила в колокола, находящиеся прямо на улице. Делала она это весело и увлеченно. По виду она была ровесницей Нади или, может быть, чуть постарше… Она заметила его взгляд и неожиданно улыбнулась ему — открыто, тепло и дружелюбно.

Он услышат шаги за спиной и, уже зная, что это она, невольно замер снова, боясь и желая продолжения.

— Я пришла, — промолвила она. — Что вы хотели мне сказать?

Катя все время чувствовала его взгляд и не могла понять собственных ощущений. Она испытывала легкое беспокойство, но вряд ли могла обозначить это чувство словом «неприятное»… Хотя, поймав себя один раз на том, что старается выглядеть и в самом деле прекрасной, невольно улыбнулась. «Какое безоблачное детство, — подумала она. — Уже начали-с кокетничать немного… Неужели это правда — что женщины даже подсознательно пытаются нравиться? Даже я? Впрочем, а почему нет?» Она нахмурилась, как будто, запрещая себе хоть немного кокетства, ущемляла свои права.

Потом она увидела, что он разговаривает с девушкой, и еще она увидела девочку… Девушка была похожа на него, а девочка как две капли воды была похожа на эту девушку. Во всяком случае, Кате так показалось. Со стороны они казались дружной семьей, и Катя даже не поняла сразу, что ее кольнула в сердце ревность. Сначала она поспешила обозначить это легкое недоумение как простую зависть — но зависть-то не сопряжена с болью и раздражением!

Ну да, если это недоброе чувство, тогда конечно, но Катя и не думала завидовать этой дружной семье по-черному… Просто у них с Надей такого счастья никогда не было. Может быть, они настолько привыкли к этому, что им этого и не хотелось. Или, проще говоря, они старались никогда этого не хотеть.

«По крайней мере он уж точно не маньяк», — подумала Катя. Но с другой стороны, зачем он так трепетал, имея молоденькую красивую жену? Или это снова плод Катиного воображения?

Катя вышла почти сразу за ним и сначала стояла, не решаясь к нему подойти. Он наблюдал за монахиней, которая била в колокола, а Катя всегда старалась смотреть, заслышав колокольный звон, в небо. Так ей казалось, что в колокола звонят ангелы, а Бог слушает эту музыку и слегка улыбается…

Потом она набралась храбрости и подошла к нему. Ей показалось, что у нее и голос-то изменился, когда она заговорила с ним, — стал каким-то детским, точно это не Катя, уже давно ставшая Екатериной Андреевной, а девочка-старшеклассница… Такой тоненький и трепетный…

— Я пришла. Что вы хотели мне сказать?

И когда он обернулся, она совсем растерялась, потому что так на нее еще никто и никогда не смотрел — словно видя что-то такое, чего и самой-то Кате было неведомо, сквозь старое это пальто и дурацкую вязаную круглую шапку, сквозь Катину уставшую от жизненных сражений душу… «Он же и в самом деле видит совсем другую меня, — ужаснулась она. — Получается, что я его невольно обманываю». И отчего-то ей вспомнилось: «Я сам обманываться рад», — и стало немного страшно и вместе с тем весело.

Впрочем, все эти эмоции Катя постаралась скрыть, напустив на лицо серьезность, и даже справилась вполне с охватившим ее волнением.

— Так что вы мне хотели сказать? — повторила она снова, уже другим, нормальным, голосом.

Он молчал. Теперь положение казалось ему катастрофическим. И в самом деле, что он ей хотел сказать?

«Понимаете, я не имею права находиться с вами, даже дышать одним с вами воздухом… Конечно, я мог бы найти кучу оправданий для себя, но это глупо… „Словно свиния лежит в калу, так и я греху служу…“ Ах, Катя, я предполагал, что такие существа, как вы, непременно близки Богу и ангелам, и мне стоит исчезнуть из вашей жизни, поскольку мое-то место — там, где один грех сплетается с другим, но скажите тогда, кому было нужно, чтобы мы встретились? Ольгиными молитвами это достигнуто, или, наоборот, я ваше искушение?»

Он словно говорил все это вслух, и на минуту ему даже показалось, что она это слышит, потому что в ее глазах — или ему почудилось? — что-то мелькнуло, подобное пониманию и сочувствию, мелькнуло — и погасло…

— Говорите же…

— Ваше имя я узнал от вашей дочери, — сказал он, удивляясь тому, что вместо возвышенных речей получилось так по-земному просто.

— Надя? — удивилась она. — Господи, зачем?!

— Она мне встретилась совершенно случайно, — начал оправдываться он.

«Какая глупость, почему я чувствую себя виноватым?»

— Ох, Надя… Чего же она от вас хотела?

Теперь в ее глазах появилось беспокойство. Взгляд был напряженным, точно она снова начинала его бояться.

— Значит, это вы… — тихо проговорила она.

— Я?!

Он не понимал, о чем она говорит.

— Я понимаю, я все могу понять, — продолжала она, поднимая на него глаза. — Надя — прелестная девочка… Но ведь она еще ребенок! Господи, как вы этого не понимаете!

— Я понимаю, — кивнул он. — У меня у самого дочка…

— Тем более, — прервала его Катя. — О чем вы со мной хотели говорить? Моя дочь вас преследует, да? Я знаю, она в кого-то влюблена, скорее всего в вас… Все девочки ее возраста почему-то выбирают себе предмет увлечения постарше… Вы хотите, чтобы я с ней поговорила? Хорошо! Она больше не будет вас беспокоить! Ни вас, ни вашу жену…

Она резко развернулась и быстро пошла прочь.

— Катя! — позвал он, так и не поняв ничего из ее речей. — Катя, подождите… Катя, я совсем не это хотел вам сказать!

Она словно не слышала его, уходя все дальше и дальше, и ему казалось, что происходит что-то страшное, непоправимое, и он не должен дать ей сейчас уйти, ничего не объяснив. «Произошло какое-то чудовищное недоразумение», — проговорил он про себя.

Он бросился за ней, но было поздно.

Она была уже совсем далеко. Может быть, она вообще не шла, а летела на крыльях, подумал он грустно, выбивая из пачки сигарету. Какая только что совершилась безнадежная глупость!

— Вот и мы…

Он обернулся на голос сестры. Ему показалось, что она тоже смотрит вслед Кате. «Может быть, она и в самом деле все видела? Просто тактично стояла в стороне, чтобы не мешать».

Словно в подтверждение его мыслей Оля улыбнулась и сказала:

— Какое у этой женщины славное лицо…

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я ее заметила в церкви… У нее правда хорошее лицо. Только грустное. Мне показалось, что она очень одинока. И немного запуталась… Знаешь ведь сам, когда человек один, он всегда идет на ощупь…

Он не стал спрашивать, с кем надо идти человеку, чтобы не заблудиться. Он и так знал, что Оля ответит — с Богом…

Какая глупость, сердито думала Катя, подходя уже к трамвайной остановке. Вот такое вышло «духовное успокоение»… Зачем он туда пришел?

Потом раздражение немного отступило, и она подумала, что сама на него накинулась, даже не разобравшись…

«Но откуда он знает наш телефон? Значит, ему дала Надя. И насколько же далеко зашли тогда их отношения?»

Она вспомнила, как Надя бросилась к телефону: «Это меня»… Точно так же когда-то бросалась к телефону она сама. Это было очень давно. Теперь зато не бросается…

И даже не поймешь, радуется этому Катя или просто завидует своей дочери — слегка…

«Ну неужели в тридцать шесть лет я стану бросаться к этому паршивому телефону», — усмехнулась она про себя. Она вошла в трамвай, радуясь тому, что там пусто и даже можно сесть. С непривычки ноги были тяжелыми и немного гудели.

И все-таки как глупо она себя вела. Он же хотел ей что-то сказать, а она вместо этого закатила сцену… Что он теперь, про нее подумает? Впрочем, не все ли равно, что он там станет думать? Она нахмурилась, потому что ей показалось, что это для нее все-таки не безразлично… И эти его дурацкие глаза… Катя даже разозлилась, что никак не может забыть о нем. С какой стати ей думать об этом типе? Почему он все время возникает на ее пути?

Она вышла из трамвая, чуть не проехав собственную остановку. Зашла в магазин — надо было купить сахар и хлеб. Даже пока она бродила по «Магниту» с корзинкой, складывая туда продукты, из головы не уходили мысли о… Ну нет! Даже имени его Катя не станет вспоминать! Сегодня же она поговорит с Надей. Расскажет ей, как внезапно уходит любовь, но иногда от любви остается память… Вот у нее, Кати, все так и вышло… Говорят же, что дочери повторяют судьбу матерей! И Надька в конце концов останется с «памятью» на руках… Одна.

Подумаешь, сказал: «Вы прекрасны…»

«Вы прекрасны…» Она сама не знала, почему ее губы тронула улыбка.

Она уже расплачивалась, когда смех — такой издевательский, отвратительный — донесся до ее ушей, и она даже не поняла сначала, что смеются над ней.

С удивлением подняв глаза, Катя увидела девицу лет двадцати, не больше… Та и в самом деле смотрела на нее, даже не скрываясь, и хихикала.

— Тоже мне, — услышала она. — Одета как настоящая швабра… А туда же — прекрасна…

Катя дернулась, как от удара.

Настроение было безнадежно испорчено. «Впрочем, — подумала она, — сегодня все решили портить мне настроение… Может быть, сегодня вообще нельзя было выходить из дома?»

Она поднялась на свой четвертый этаж, открыла дверь… Поставила чайник. Посмотрела в окно и подумала, что это наверняка последние теплые дни. Завтра снова будет холодно… Осень.

Она включила Моцарта, сварила себе кофе и вышла на балкон.

— Здравствуй, подружка, — прошептала она огромной старой иве. — Скоро будет холодно… Как-то ты переживешь зиму?

Ива росла тут так давно, что Кате иногда казалось — вечность… И Надька выросла в ее тени, и сама Катя столько ей своих бед поведала…

Она села, накинув на плечи куртку. Тихая и грустная музыка доносилась из комнаты, а в руках у Кати была чашка с крепким ароматным кофе… Она закурила и подумала: «Ну и что? Может быть, все не так плохо… Может, злые люди потому и злы, что нет у них ни Моцарта, ни ивы рядом с балконом, ни вот таких минут, когда кажется, что все неприятности можно победить с помощью ангелов… Ничего у них, бедных, нет. Только они сами. И даже не понимают, как этого мало…»

И ей стало их очень жаль. А потом ей стало жалко себя — и это было самое скверное, что могло с ней приключиться, потому что жалость к себе лишала ее последних сил…

И тогда она дотронулась до своей ивы и тихо попросила:

— Не могла бы ты дать мне немножко своих сил?

Она закрыла глаза и некоторое время сидела так, а потом ей и в самом деле показалось, что старая ива отдала ей немножко своего тепла. Потому что таинственным образом исчезли все плохие воспоминания — и остались только хорошие…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Настало время «Ч», тоскливо подумала Надя, просыпаясь. Просыпаться ей не хотелось. Именно сегодня. Лучше бы она вообще умерла…

Надя завернулась плотнее в одеяло, надеясь, что день каким-нибудь чудесным образом пройдет без ее участия, но на кухне уже раздавались мамины шаги. Надя дожидалась ее ухода сегодня с таким нетерпением, как никогда. Хотя бы потому, что тогда ей не придется корчить беззаботную физиономию…

Дверь скрипнула. Надя сделала вид, что она спит.

— Надюша…

Катин голос звучал тихо и неуверенно. Обычно она уходила, не потревожив Надю. «Почему ей в голову сегодня взбрело пожелать мне доброго утра? — сердито подумала девочка. — Просто напасть за напастью…»

— Надя, я знаю, что ты не спишь…

Надя вздохнула, вылезла наружу и постаралась улыбнуться. Получился омерзительный «чи-из».

— Доброе утро, мамочка…

— Доброе утро, — сказала ей в ответ Катя. — Нам бы надо поговорить…

Надя вздохнула. Ужасно вовремя — поговорить… Именно сегодня. О чем? Неужели мамочка что-то знает? Или замуж не ко времени собралась?

— Конечно, ма. Только давай вечером…

Катя подумала немного и сказала:

— Хорошо… Может быть, ты и права… Давай вечером. Только я хочу попросить тебя об одном одолжении…

— Попроси, — разрешила Надя.

— Пожалуйста, не доверяй чувствам, — тихо сказала Катя. — Я знаю, сейчас тебе кажется, что нет ничего важнее этого… Но поверь, милая, это не так! Держи себя в руках… Я понимаю, что это трудно… И все же, девочка моя, не делай глупостей…

Она смотрела ей в глаза, а Наде вдруг ужасно захотелось разреветься, прижаться к ней, как в детстве, и все-все рассказать… Но она подавила в себе это желание. За свои глупости Надя собиралась отвечать сама. Да и что может сделать мама?

Катя поцеловала ее в лоб и быстро вышла из комнаты. Спустя несколько минут хлопнула входная дверь.

Надя еще немного полежала, глядя на то, как за окном идет дождь, и на старую иву, заплаканную сейчас — будто она-то знала, что за неприятности ожидают Надю, вот только помочь ей не могла…

— Да и кто мне сможет помочь? — прошептала Надя, чувствуя, как в уголках глаз собираются предательницы-слезы. Сердито тряхнув головой, она поднялась так резко, что немного закружилась голова. — В конце концов, оттягивай момент, не оттягивай — Он все равно придет…

Она встала, умылась, долго чистила зубы, а потом долго лила чай.

Когда она вышла на улицу, дождь еще моросил. Что за погода осенью, подумала девочка. То дождь, то снег, то все удовольствия разом… Самое время для тоски и неприятностей…

Троицу она заметила сразу. Они укрылись от дождя под аркой, но стояли так, что Надя непременно должна была пройти мимо них. «Вот и неприятности не замедлили явиться».

— Прохорова, — лениво позвала Настена, — иди сюда…

Надя послушно двинулась в ее сторону, воображая себя овечкой на заклании. Ее позвали — она пошла, покорная и бессловесная…

— Ну что? Собираешься отдавать долг?

Настена говорила спокойно, даже без угрозы в голосе. На голове все еще красовалась бандана, и Наде почему-то пришло в голову, что ей она совсем не идет. Глупая мысль, но Наде всегда в голову приходили идиотские мысли в момент опасности.

— У меня еще нет денег, — сказала она. — Потерпи…

— Я и так терпела долго, — обманчиво мягко улыбнулась Настена. — Знаешь, Прохорова, может, ты отработаешь?

— Пол, что ли, у тебя помыть?

— На это, Прохорова, у меня есть домработница… Ты мне на фиг сдалась…

Она протянула Наде пачку фотографий.

Надя взяла чисто машинально, но, посмотрев, задрожала.

— Ты что, офонарела? — вырвалось у нее.

Она вернула пачку Настене.

— Кто как денежки зарабатывает, — усмехнулась Настена. — Но в долг я, заметь, не беру… Мне этим девкам, между прочим, платить приходится… Чего тебя не устраивает? Сфотографируешься пару раз. Мне много не надо…

Надя молчала. Она чувствовала, как по всему телу бежит дрожь. «Что же мне делать?»

Она могла пойти и все рассказать директору. Но что это исправит? Только сделает ее жизнь совсем невыносимой… «Черт дернул меня связаться с этой тварью». Она с ненавистью посмотрела на Настенино лицо.

— Сама бы фотографировалась, — вырвалось у нее. — Или ноги чересчур кривые?

— Кривые будут у тебя, — холодно и зло ответила Настена. — Я вообще-то добрая… Время тебе даю. До пяти вечера. Или деньги отдашь, или согласишься… А после пяти я буду злая и неприятная. Тогда пеняй на себя…

Она развернулась и пошла прочь. Гордой походкой королевы. И свита ее двинулась за ней…

Надя еще немного постояла, чтобы прошел приступ тошноты. Ей хотелось спрятаться, умереть, исчезнуть…

Впервые ей было по-настоящему гадко и… страшно.

Она напряженно думала, что же ей теперь делать и кто бы мог помочь.

Подойдя к школе, она увидела своего одноклассника, толстого Виталика. Тот стоял на крыльце и болтал с кем-то по мобильному.

— Виталик, — попросила она, — дай на секунду телефон… Пожалуйста…

— У меня денег мало…

— Я на минуточку. Пожалуйста! Дело жизни и смерти…

Виталик подумал и протянул ей телефон.

Она набрала номер, который почему-то запомнила наизусть. Он сказал его один раз, и она его запомнила. Хотя никогда не думала, что настанет такой момент, когда он ей понадобится. «Никто, кроме него, мне помочь не сможет, — думала она, слушая длинные гудки. — Хоть бы он был дома… Впрочем, может статься, что и он не сможет…»

Впереди маячила пропасть. От пропасти Надю отделяло только несколько часов. Или с перебитыми ногами, или… Нет, лучше об этой мерзости не думать! Стоит вспомнить, как Надю снова тошнит.

Она услышала его голос, и стало немного легче дышать.

— Саша, мне очень надо с вами поговорить…

— Что-то случилось? — спросил он.

— Пока еще нет. Но скоро случится. Саша, я сделала огромную глупость, и мне грозит беда…

Он помолчал, потом сказал:

— Через час я жду тебя возле «Московской». На остановке «пятерки». Сможешь подъехать?

— Конечно, смогу, — кивнула она. Потом вернула Виталику телефон и попросила его: — Будь другом, скажи Анне Тихоновне, что я пошла к врачу. Какое-то отравление, все время тошнит…

— Съела чего-нибудь, — понимающе заморгал Виталик из-под толстых линз.

— Ага, — кивнула она. — Всю мерзость мира…

Сашка шла рядом, стараясь не отставать от его размашистых шагов. Он торопился — времени было совсем мало. Слава Богу, Людка согласилась посидеть с Сашкой — потому что сегодня Ольга работает и садик закрыт на карантин… Ни с того ни с сего на садик напали блохи. Он невольно рассмеялся, глядя на подчеркнуто западный образец кафе. Английские огромные буквы с гордостью сообщали всем, что тут «Бистро». «А в „бистре“ наверняка тоже блохи да мыши… Чисто в натуре, быдлячий капитализм… За что ни возьмутся, все похоже на дешевенький сортир…»

Он посмотрел на часы и присвистнул. Хорошо, что остановка рядом. Все-таки странная семейка… С какой стати девочка позвонила именно ему? И он — почему он так охотно откликнулся на ее просьбу о помощи? Как будто они обе для него что-то значат… Или все-таки значат, и поэтому он, не отдавая сам себе отчета в чувствах, скрывая их от себя, мчится на помощь с единственной жаждой в душе — быть им нужным?

— Па, а ты за мной скоро придешь? — спросила Сашка уже у двери. До этого девочка молчала, привычная к тому, что папа вечно оставляет ее у своих подруг. Сестры. Матери… «А то ей я не нужен…»

— Да, малыш, — присел он перед ней на корточки. — Сразу. Как только помогу одной девочке разобраться с ее проблемами…

— А девочка большая?

— Я бы не сказал, — покачал он головой. — Чуть побольше тебя…

— А что с ней случилось?

— Пока не знаю, милая, но думаю, что скоро смогу тебе сказать…

Людка, застыв на пороге, терпеливо ожидала, когда сцена прощания подойдет к концу.

— Я скоро, — пообещал он. — Спасибо тебе, Люда.

— Да брось, — передернула она плечами. — Мне не тяжело. Своих нет, хоть с твоей поиграю…

Саша теперь торопился. Подходя к остановке, он сразу увидел Надю. Она ходила туда-сюда, явно не в состоянии даже скрыть свое состояние. Было прекрасно видно, что девочка взбудоражена.

Заметив его, она подбежала, схватила его за руки и проговорила:

— Боже мой, как хорошо, что вы пришли… Может быть, вы не сможете мне помочь, но это даже не главное… Знаете, как страшно — остаться наедине со своими страхами? Спасибо вам, что я сейчас не одна…

Катя все время ловила себя на том, что не слушает своих учениц. Мысли ее витали далеко, точно она все еще находилась там, в храме. Стоило ей вспомнить о своем вчерашнем поведении, как щеки заливала краска стыда. Господи, она же так глупо вела себя! Почему вдруг на нее «накатило», как выражается Надя? Она даже не выслушала его… Сейчас собственные речи казались ей бессвязными и глупыми, и сама Катя, если вдуматься, выглядела полной идиоткой. С чего она взяла, что у них с Надей роман? Почему она так охотно восприняла собственные мрачные фантазии за данность?

Оля играла «Сицилиану» Баха, ошиблась, но Катя ее не поправила, продолжая смотреть в окно безнадежным взглядом. За окном было пасмурно. Оля вздохнула, поправила себя сама и продолжала играть.

Может быть, Екатерина Андреевна просто задумалась?

Она сделала вторую ошибку уже сознательно, поморщившись про себя — Оля ненавидела фальшивые ноты, — и снова не последовало никакой реакции…

Она остановилась.

— Екатерина Андреевна, — тихо спросила она, — что-то случилось?

Ей показалось, что учительница вздрогнула. Обернулась, словно очнувшись от долгого сна, и тихо засмеялась. Смех получился у нее печальным.

— Нет, просто плохо себя чувствую сегодня… Продолжай, Оленька.

Это был, по счастью, последний урок. «В конце концов, возьми себя в руки, — приказала она себе. — Последнее время ты ведешь себя отвратительно глупо… Как маленькая… Дома подумаешь и о себе, и о Наде, и о… Нет уж, о нем я даже не собираюсь думать. Не хочу!»

И все-таки она думала о нем, невольно, под гибкие звуки рояля, как будто это он, рояль, хотел, чтобы она думала о нем. Более того, рояль-то считал его вполне нормальным человеком, а не тем подлецом, образ которого старательно взращивала в своем воображении Катя.

Когда урок кончился и она уже шла домой, она внезапно остановилась.

«Как же я могла забыть!»

Она вспомнила, что надо заплатить за телефон. Иначе его отключат. Именно сегодня был последний день… Домашние «размышлизмы» откладывались.

Катя развернулась и пошла в сторону Московской.

Саша слушал Надин рассказ и не мог толком понять, как Надя вляпалась в эту историю и почему она так боится какую-то девицу.

Дело все было в косметике. Девица корчила из себя дистрибьютершу, а денег у Нади сроду не было. Сначала девица предлагала косметику просто на продажу. Но Надя смотрела с тоской, не признавалась в отсутствии денег — отчего-то ей казалось, что стыдно быть бедной. Настена не отвязывалась. «Хочешь подзаработать?» — спросила она Надю. Рассказала, сколько можно наварить: и себе хватит, и косметика обойдется дешевле. Потом она прочла ей лекцию про многоуровневый маркетинг. От контракта, за который надо было выложить пятьсот рублей, Надя сразу отказалась. Настена предложила ей тогда попробовать взять товар и продать его. На товар денег тоже не было. Поэтому Настена эта просто давала Наде товар в кредит. Теперь она потребовала деньги, но денег у Нади так и не появилось… Товар этот почему-то так и не продался…

Прикинув в уме, Саша подумал, что больше двух-трех тысяч Надя вряд ли могла задолжать.

— Тебе надо денег? — спросил он. — Сколько?

— Очень много… Наверное, мне все-таки придется…

Она отвернулась, и ему показалось, что она всхлипнула. Впрочем, когда она снова обернулась к нему, на ее серьезном личике не наблюдалось и тени слез.

— Не будем об этом…

— Нет уж, — сказал он. — Если ты меня вызвала сюда, мы будем об этом. Что ты должна сделать? И сколько ты должна?

Она потупила глаза, и видно было, что ей совсем не хочется об этом говорить.

— Я просто хотела с кем-то поговорить, — прошептала она. — Мне не хочется, чтобы вы узнали, какая я идиотка.

— Мне кажется, что ты и так ведешь себя глупо… Что они от тебя требуют? Это ведь та троица, да?

Она кивнула.

— Что-то им совсем не помогла косметика, — фыркнул он. — Плохая, наверное…

— Там декоративная…

— А фирма?

Она протянула ему пудреницу.

«Ив Сен-Лоран», — прочел он. В написании букв явно видна была ошибка.

— Ее посадить надо, — презрительно сказал он, возвращая коробочку. — Товар левый…

— Какая разница? Мне-то надо вернуть деньги или фотографироваться…

— Чего тебе надо?

— Отработать. Они продают фотографии… Щелкают на «Никон» и продают… На вокзалах. Или этим немым. Не знаю… Вряд ли они сами этим занимаются…

Какие фотографии, он догадался без особого труда. В горле пересохло. «Вот твари, а? Вот будущее России, блин…»

«А ты сам-то лучше?» — тут же ехидно спросил внутренний голос.

«Словно свиния лежит в калу, так и я греху служу…»

— Сколько ты должна? — хрипло спросил он. — Две тысячи? Три? Я отдам эти деньги. Но сам отдам… Поняла? Чтобы они больше к тебе и близко не подходили…

— Я должна гораздо больше, — обреченно вздохнула девочка. — Я должна пять тысяч…

Катя заплатила за телефон — благо народу было немного, и она справилась с этой «непосильной» задачей довольно быстро. С удивлением обнаружив, что «мирская суета» отвлекает ее от мрачных предчувствий и глупых мыслей, она решила забежать в супермаркет на остановке, дабы в толчее растворить остатки своей меланхолии.

Идя по улице по направлению к супермаркету, она вспомнила Москву, где прожила свои первые семнадцать лет и куда часто ездила к родителям и старшей сестре, и окончательно загрустила. Она подняла глаза и подумала, что почти ненавидит этот город. Город, не сумевший принести ей даже маленькой капли счастья…

И тут же застыла, оторопев от удивления и ужаса.

На остановке сидела ее собственная дочь — и рядом… «О нет, нет, — простонала она про себя, — только не…»

Рядом сидел этот тип. Он держал Надю за руку и что-то ей терпеливо объяснял. Надя слушала его очень внимательно, но иногда мотала головой. Вид у нее был печальный и озабоченный.

«Что же происходит? — подумала Катя, стараясь справиться с волнением. — Этот тип что-то ей говорит… Скорее всего обольщает мою дочь самым беспардонным образом… Мне очень не хочется выглядеть стервозной фурией, но…»

Она рванулась туда, но поздно… Пара уже поднялась и направилась в глубь двора.

Катя бросилась было за ними следом, на секунду остановилась, подумав при этом, что ведет себя ужасно, но потом бросилась за ними снова.

— Чертов город, — прошептала она. — Ты вообще способен принести мне что-то другое, кроме неприятностей и боли?

— Эта пудра вряд ли дорого стоит, — сказал он.

— Тысяча восемьсот, — усмехнулась невесело и снисходительно Надя. Откуда мужчине знать, сколько стоит эта пудра, в самом-то деле?

— Точные расценки я тебе назвать не смогу, — ответил он. — Но ей красная цена не больше сотни… Хочешь, я отведу тебя к девушке, которая скажет точнее?

Надя подумала и согласилась. У нее не было надежды, что он окажется прав. И уж тем более вряд ли он даст ей деньги. Откуда он их возьмет, даже если у него и возникнет нелепое желание помогать посторонней девице.

«Зачем я вообще его вызвала? — думала она. — Потому что надо было с кем-то поделиться обрушившимися мне на голову неприятностями? Да и свершилось-то все это исключительно по моей глупости…»

Она уже смирилась с тем, что за это ей придется расплачиваться — придется, ох как придется… И все-таки, когда он предложил ей пойти к этой девушке, она согласилась. Как утопающий, хватающийся за соломинку. А вдруг он окажется прав?

— Не понимаю, почему ты не проконсультировалась у матери, — говорил он на ходу. — Она же женщина… Наверняка объяснила бы тебе, что тебя надувают, как лохушку…

— Мама не пользуется косметикой, — вздохнула Надя. — Познаний в этой области, увы, у меня даже больше…

— То есть твоя мать купила бы этот «китай» вообще за три тыщи, — рассмеялся он. — Откуда вы такие свалились на мою голову…

— Из автобуса, — напомнила Надя.

— Ну да… В следующий раз постараюсь присматриваться… Похоже, мне самому придется отвечать за ваш подбор косметики…

— Не думаю, что мама на старости лет вздумает ею увлечься, — хмуро ответила Надя. — А у меня после этой истории всякое желание пропало…

Они поднимались по лестнице, потом он позвонил в дверь.

Надя рассматривала стены, разрисованные доморощенными граффити, и невольно засмеялась.

— До чего банально мышление, — сказала она. — Везде одинаковые надписи…

— Тебе мама не говорила, что читать глупости на стенах вредно для глаз? — поинтересовался он.

— Для психики, — поправила она его. — Если я буду слушать все, что советует мама, я стану такой же…

— А если не станешь, будешь всю жизнь расплачиваться за свои глупости…

— Она тоже расплачивается…

— Ты себя имеешь в виду?

Он не хотел ее обидеть, просто заступался за хрупкую женщину с лицом Мадонны, пытаясь объяснить этой девочке, что в миллион раз лучше быть такой, как ее мать, чем такой, как…

Он почему-то вспомнил эту самоуверенную даму из свиты губернатора. Невольно поморщился — ну да… Вот она застрахована от глупостей. И с познаниями в области косметики у нее тоже все в порядке…

У нее вообще все в порядке. Но вряд ли найдется человек, способный влюбиться в это банальное, наглое лицо. Ее лицу не хватает нежности, тонкости черт, этой странной, притягивающей туманности в глазах, легкого испуга, возвышенного трепета…

— Привет…

Дверь открылась, помешав ему подобрать новые эпитеты.

Люда смотрела на его спутницу с легким удивлением.

— Ты уже за Сашей?

— Я ее заберу. Но сначала проведи воспитательную работу с этой девицей, — попросил Саша, входя в квартиру и ведя за собой Надю.

— В смысле? — не поняла Люда.

— В смысле ее накалывают. Обозначь цену вот этой дряни…

Она посмотрела на косметичку, протянутую ей, вытряхнула оттуда содержимое на стол и присвистнула.

— Детка, — повернулась она к Наде, — ты хочешь остаться без кожи?

— Китай? — поинтересовался Саша.

— Хуже, — рассмеялась Люда. — Подпольная продукция местных азеров. Выкинь эту пакость, детка… И никогда больше не бери. — Потом перевела взгляд на Сашку: — Я и не знала, что у тебя есть старшая дочка… Рано ты, друг мой, приноровился к делу…

— Вообще-то она несовершеннолетняя, — заметил он, проходя в комнату. — А где младшая?

— Спит, — ответила Люда. — Я ее покормила и уложила спать… Должен же ребенок хоть иногда следовать нормальному режиму.

Сашка и в самом деле спала, раскинув ручки, улыбаясь во сне. Он с нежностью посмотрел на нее и вышел, закрыв за собой дверь.

— И будить я ее тебе не дам, — продолжала Люда. — Или посидите тут, или еще погуляйте… Совсем дитя измучили.

— Ладно, посидим… Так во сколько всю эту хрень можно оценить?

— В сто рублей. Все. Вместе. Я бы, впрочем, в глаз дала тем сукам, которые это неразумным девицам впаривают…

— Может, в самом деле дашь? Мы тебе их покажем…

Она не ответила.

— Будете чай? — спросила она, поднимаясь.

Саша вопросительно посмотрел на Надю. Та кивнула, продолжая восхищенно наблюдать за плавными движениями красивой Люды.

«Никогда мне не понять тинейджеров, — усмехнулся про себя Саша. — Стриптизерша Люда явно близка ее идеалу красоты… А мать, похожая на Мадонну… Нет, мне этого никогда не понять!»

Он видел, что Люда заметила это восхищение и наслаждается им. У нее-то тоже был комплекс неполноценности — правда, непонятно откуда…

«Кажется, они подружатся, — подумал он. — И может быть, для обеих этот тандем окажется спасением… Жизнь все-таки совершенно непонятная вещь!»

Она шла за ними, пытаясь оставаться незамеченной. «Боже, как это мерзко, как это отвратительно, гадко-то как, — думала она. — Я слежу за собственной дочерью…»

На секунду ей захотелось все это прекратить. Остановиться… Потому что, в конце концов, ее мать так никогда не делала. Так почему она позволяет себе этакие гнусности?

Если ее что-то взволновало, почему не подойти?

«Я просто не могу», — призналась она себе. И тут же попыталась найти себе оправдание. Пока ничего криминального не происходит. Он идет рядом, даже не касаясь ее. Он вообще говорит с ней серьезно, но снисходительно, как с ребенком… Вряд ли Надежда интересует его как женщина.

Женщина…

Она невольно усмехнулась — под это определение ее дочь никак не могла подходить… И еще раз удивилась, потому что наряду с опасением по поводу дочери в ее душе жило другое чувство, и оно ей совсем не нравилось. Потому что было глупо, право, глупо сто раз, ревновать этого незнакомого человека к собственному ребенку.

Они вошли в подъезд, Катя немного подождала и вошла следом. В доме не было лифта, и она слышала их шаги и даже обрывки их разговора.

Они несли какую-то чушь о косметике… Потом они остановились на четвертом этаже — Катя рискнула подняться неслышными шагами за ними, все еще стыдясь собственного поведения. Дверь хлопнула. Настала тишина. Она умудрилась заметить, какая дверь хлопнула, но тут же подумала, что это ей ничего не даст. Она вряд ли дерзнет туда позвонить. Что скажет Надя, увидев ее на пороге? «Ты докатилась, ма… Уже следишь…»

Она окончательно влипла в глупое положение. Если бы она подошла там, на остановке, все было бы по-другому… Как бы случайно…

А тут?

Оставался один выход — спуститься снова вниз и подождать их там.

Она так и поступила.

Двор был пуст, только в самой глубине, около детской площадки, какая-то пожилая дама пасла своего внука. Катя села на лавочку, достала сигареты и посмотрела вверх. Время тянулось медленно, как всегда, когда ты кровно заинтересован в том, чтобы оно двигалось быстрее. Ей казалось, что она сидит на этой лавке уже второй Час — но, посмотрев на часы, она с удивлением обнаружила, что всего-то пятнадцать минут.

Начал накрапывать дождь.

Бабушка на площадке схватила внука в охапку и помчалась в подъезд.

— Ждете кого? — поинтересовалась она, проходя мимо Кати. Внук отчаянно сопротивлялся, но дама в молодости, видимо, служила в спецназе. Продолжая невозмутимо сжимать своего внука, она сказала: — Дождь начинается…

— Я вижу, — сказала Катя и отчаянно покраснела.

Может, она еще и в ФСБ сотрудничала? Нет, это Катя слежкой развлекается, а бабуля-то при чем?

— А не подскажете, кто живет в сто пятой квартире? — спросила она, пряча глаза.

— Люда живет, — ответила дама. — Ты ее ждешь? Она дома, поднимись… Люда Карасева.

Внук смирился.

— Кирюшка, — совсем по-булгаковски сказала бабуля, — не трепыхайся. Сейчас пойдем… Может, я зайду, скажу ей, что вы ждете?

— Да нет, не надо…

— А… А то я этажом выше живу, все одно — по дороге…

— А кто она — Люда? — не выдержала Катя.

Бабка открыла рот, чтобы ответить, но женский голос над ухом вдруг произнес:

— Шлюха… Стриптизерка эта Люда…

— Чего они от тебя хотят? — не поверила Люда своим ушам. — Вот суки…

Она явно была теперь и в самом деле готова пойти и надрать им задницы.

Даже подскочила.

— Не ругайся при ребенке, — машинально сказал Саша. Впрочем, он и сам был близок к ругательствам — наглость этой компании переходила все допустимые пределы.

— Во, блин, будущее России, — не обратила внимания на его слова Люда и выдала стройную тираду изысканного мата. — Покажешь мне этих малолетних дельцов. Я им все рожи Ив Сен-Лораном перемажу… Тошно станет…

— И как мне быть?

— А никак, — фыркнула Люда. — Я сама буду. Только скажи где. Будут им такие фотографии — мало не покажется…

— Люда, ты все-таки успокойся и трезво мысли, — попросил Саша. — Ну надаешь им пощечин, и что? Завтра они встретят Надю, и все будет еще хуже… Тут надо придумать что-то другое…

— Да пошел ты со своей рассудительностью! — отмахнулась Люда. — Знаю я эту породу ходячих прыщей… Они же трусы патологические! И не вздумай вообще им деньги отдавать!

— У меня и нет, — призналась Надя.

— Очень хорошо…

Свирепая Люда открыла свою сумку и начала выгребать оттуда какие-то тюбики и флакончики.

— Вот, возьми, — протянула она Наде целую кипу разноцветного великолепия. — Это ничем не хуже… И никогда не бери ничего с рук! Обманут стопроцентно!

* * *

Девочка смотрела на это великолепие, открыв рот, не веря своим глазам.

— Я… я не могу…

— Прекрати, — усмехнулась Люда. — Конечно, лучше бы ты берегла свою прелестную кожу, но… Я помню себя. Тоже мазала физиономию какой-то пакостью.

— Люда, перестань развращать ребенка!

— Ребенок спит в соседней комнате, — парировала Люда, даже не посмотрев в сторону Саши. — А это взрослеющая дева… Прости, родной, но в данном случае я понимаю больше тебя… А теперь надо решить, как поступить с этими козлами… Или ты тоже начнешь мне говорить, что они дети?

Он промолчал.

— Кстати, что они тебе предложили, дабы ты расплатилась с ними? — поинтересовалась Люда у Нади.

Та покраснела. Она посмотрела в Сашину сторону и тут же опустила голову. Как она могла говорить о собственном позоре при нем?

Люда поняла это. «Вот гад, — подумала она, впрочем, без всякой злобы. — Интересно, есть ли на свете женщина, способная устоять под натиском его чар?»

В это время дверь на кухню распахнулась.

Надя обернулась и увидела хорошенькую девочку с белыми кудряшками и огромными голубыми глазами.

— Папа, — выдохнула девочка, бросаясь к Саше.

— Сашка, ты чего босая? — ахнула Люда. — С ума сойти! Простудишься.

— И помру, — хихикнула девочка, пряча свои холодные ножки в больших ладонях отца.

— Договоришься у меня, — нахмурилась Люда. — Лишу твоего драгоценного папочку всех родительских прав…

— Не сможешь, — ответила хитро маленькая нахалка. — Тогда и ты меня не увидишь…

— Что тебе снилось, болтушка? — поинтересовался Саша, разглаживая непокорные кудряшки. — Надеюсь, что-то хорошее?

— Мне снились снова ангелы, — рассказывала девочка. — Они стояли вокруг какой-то тетеньки, которая отчего-то плакала. И они ее утешали… Мне эту тетеньку было жалко, но я не могла подойти…

— Почему это?

— А там места не было, так много ангелов вокруг… И потом они там все кого-то ждали… Я хотела узнать кого, но тут и проснулась…

Надя с удивлением слушала довольно связный рассказ девочки, и почему-то ей показалось, что эта женщина наверняка была похожа на Катю. Воспоминание о матери кольнуло в сердце тревогой. Как будто ее матери в данный момент что-то угрожало…

Надя поднялась.

— Мне пора, — сказала она.

— Погоди, — остановила ее Люда. — Мы же так и не придумали, что нам делать.

— Теперь я сама разберусь, — улыбнулась Надя. — Спасибо, что вы мне помогли…

Уже на выходе она обернулась. Люда стояла, глядя ей в глаза.

— Ты правда справишься? — тихо спросила она.

— Постараюсь…

Люда написала на листке номер телефона.

— Вот, — сказала она, протягивая ей листок. — Если поймешь, что они окажутся сильнее, чем ты рассчитывала, звони… Организуем тяжелую артиллерию…

— Спасибо. Думаю, я и в самом деле с ними справлюсь… Но… Можно я просто так позвоню?

— Да ради Бога, — рассмеялась Люда. — Звони и приходи…

Надя подошла к ней и поцеловала ее в щеку.

— Пока…

— Удачи тебе! — крикнула Люда. — И помни — всяким идиотам сдаваться нельзя. Под страхом смертной казни!

— Я запомню…

Девочка быстро сбежала вниз по лестнице, не услышав последней Людиной фразы:

— А то закончишь, как я…

Катя никак не могла справиться с этими черными кругами, закрывавшими ей свет. Круги сливались в тени, и чем дальше она стояла, тем больше кружилась голова.

Она опустилась на лавку, продолжая смотреть на выход из подъезда. Дождь все еще моросил, но Катя не обращала на это внимания. В конце концов, дождь не был проблемой. Это Надя была проблемой. Она почувствовала, что в груди сначала закипает гнев, а потом отчаяние его сменило. «Моя дочь, — повторяла про себя Катя. — Моя дочь…»

Наконец ей удалось справиться с чертовыми кругами-тенями, и она поднялась снова — с решительным намерением подняться в «притон». Вытащить Надьку оттуда… Надавать ей пощечин. И этому… этому вообще… Она даже не могла придумать, что она сделает с «этим». Сделав несколько шагов в сторону подъезда, она отругала себя за их явную неуверенность, обозвала себя трусихой и постаралась выпрямить спину. «Почему мне так стыдно? — удивилась она. — Чертово воспитание… Да плевать мне на бонтон, там моя дочь!»

Дверь распахнулась в тот момент, когда Катя собиралась ее открыть. На пороге стояла Надька собственной персоной, и ее глаза от удивления так расширились, что Катя испугалась, что они сейчас вообще выпрыгнут, как два мячика.

— Мама? — выдохнула Надя. — Что ты тут делаешь?

— А ты? — спросила Катя. — Что ты-то тут делаешь?

Надя подумала и сказала:

— Я была тут у своей подруги…

— Ага, — кивнула Катя. — И как ее зовут?

— Люда, — спокойно ответила Надя.

— Люда…

Она почему-то вспомнила неприятную блондинку — «шлюха она…», а потом пожилую леди, которая рассердилась и сказала: «Дура ты, Таня. Люда хорошая…»

Может быть, именно это заставило Катю взять себя в руки, и она только вздохнула.

— Надеюсь, ты сейчас домой? — спросила она.

— Да.

— Нам надо поговорить…

— Последнее время ты мне это часто стала предлагать, — засмеялась дочь. Катя с удивлением обнаружила, что теперь Надя стала спокойной и уже не оглядывается затравленно по сторонам.

— Пойдем, — сказала она. — Только купим по дороге чего-нибудь к чаю…

— Пирожных, — по-детски заявила Надя. — К чаю самое то…

Катя обернулась. Боже, как ей хотелось, чтобы и в самом деле не происходило ничего страшного! «Например, чтобы она не взрослела, так и оставалась бы маленькой девочкой, — ехидно заметил внутренний голос. — Всем хорошо от этакого расклада, и в первую очередь тебе…»

«Да нет, — отмахнулась Катя. — Я и сама не знаю, почему я так… Ах да. Мне не нравится этот красавчик. Я предпочла бы видеть его подальше от моей дочери, а он, как назло, все время появляется в непосредственной близости…»

«Он тебе не нравится? А не наоборот?»

«Не нравится», — повторила Катя про себя, словно не только ехидный голос альтер эго пыталась убедить в этом. Саму себя…

«Не нравится. Совсем не нравится…»

Она так упорно это себе внушала, что ей на ум пришло сравнение с гипнотизером. Как-то раз, очень давно, она решила бросить курить, но у самой ничего не получилось. Вот она и решила потратиться на гипнотизера этого — пожилого, толстого дядьку с сальными глазами.

Собственно, у него и руки были сальные — усаживая ее, он долго держал ладонь на ее колене и выразительно смотрел ей в глаза. Гипнотизировал, наверное… Ничего у него не получилось — Кате бы сразу понять, что ей попался слабый спец, раз не смог вызвать в ней бурю страсти, но она отчего-то продолжала сидеть. Он печально потупил свои масленые глазки и сел напротив. Катя старалась его слушаться — она даже вспомнила уроки релаксации, когда он приказал ей расслабиться. Потом, правда, ей пришло в голову, что платить ему за собственные усилия — страшная глупость. И тем не менее покорно просидела около часа, слушая его тихий и вкрадчивый голос, мерно бубнящий: «Вы не хотите курить… Вас тошнит от одной мысли…»

Кате все это время больше всего на свете хотелось курить — ей, к слову сказать, вообще никогда так этого не хотелось, как в тот момент. Она с трудом дождалась конца сеанса, выскочила на улицу и достала сигарету. Бог ты мой, с каким же наслаждением она затянулась! Тогда Катя решила, что не поддается гипнозу. У других-то все получается, а она такая вот неудачница.

Так и теперь — Катя старательно внушала себе, что нет на свете никого более мерзопакостного, чем этот тип, совершенно не к добру встретившийся им в тот день. А вместо этого почему-то она вспоминала его взгляд… и слова: «Вы прекрасны…» Она поймала себя на том, что, вспомнив о них, улыбнулась даже, и страшно на себя рассердилась.

«Ты и в самом деле безнравственная особа! — заявила она себе. — Твоей дочери угрожает опасность, а ты готова броситься негодяю на шею за то, что он одарил тебя банальной фразочкой…»

Она так рассердилась на самое себя, что всю дорогу молчала, и даже когда они купили пирожные, поднялись на свой этаж, она продолжала молчать, не обращая внимания на опасливые взгляды дочери, которая подумала, что Катя сердится именно на нее, и тоскливо предчувствовала серьезную разборку вместо приятного чаепития…

— Ты домой? — спросила Люда.

Они вышли из подъезда, Саша держалась за отцовскую руку.

— Да.

Она видела, что он рассеян и думает о чем-то своем.

— Саш, все будет нормально.

— Ты о чем?

— Ты думаешь о девочке… Она крепкая девчонка. Справится…

Он пожал плечами. На самом деле он в данный момент думал не о Наде. О ее…

Нет, он не станет думать об этой агрессивной женщине!

В конце концов, она даже не пытается разобраться в сложившейся ситуации — живет в каком-то своем придуманном мире и ей совершенно наплевать, что ее собственная дочь из этого мира в отличие от нее выросла! Ему тоже хочется «бродить в химерическом лесу собственных фантазий», но он отчего-то живет в этом вот мире, потому что у него, черт побери, дочь, за которую он отвечает! А эта дамочка хлопает своими небесными очами в укоризненном недоумении: «Ах, как все вокруг грязно!» Вместо того чтобы объяснить Наде, что мир полон подлецов, внушает девчонке постоянное чувство вины…

— Она делает ее беззащитной! — вырвалось у него вслух.

Люда удивленно вскинула брови:

— Ты о ком?

Он отругал себя за то, что высказался вслух. «Если эта дамочка тебя раздражает, почему ты прячешь ее глубоко в сердце, словно сокровище?»

— Да так… не обращай внимания…

Она остановилась возле перекрестка, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Мне пора. Пока, мой славный герой…

И застучала своими каблучками по асфальту.

«Господи, почему я думаю о другой женщине? — тоскливо подумал он, глядя ей вслед. — Есть же женщины, с которыми проще разговаривать… Почему я не могу думать так о Людке? Или Тане?»

— Пошли, — сказал он вслух. — На улице стало совсем холодно…

— Только купи пирожное, — потребовала Сашка.

— С какой стати? — искренне удивился он.

— С такой, что я себя хорошо вела сегодня, — хитренько улыбнулась девочка.

— Ладно, — согласился он, подумав. — Если ты так считаешь… В конце концов, это неплохая идея. Разговор за чаем с пирожными… И никого. Только ты да я…

— Ты, я и ангелы, — поправила его Сашка.

— Ну да, конечно… И ангелы, — повторил он вслед за ней и снова подумал о той женщине с лицом Мадонны и полным неумением жить, как все…

«Черт ее знает, может, в этом-то и состоит ее привлекательность?..»

Он поймал себя на том, что, вспомнив это немного растерянное лицо, распахнутые глаза, невольно улыбнулся. «А какие лица у ангелов? — подумал он. — Может быть, вот такие и есть — с вечным вопросом в глазах. Как же это вы умудряетесь выжить в таком дерьме?»

И Катя тоже этого не знает. И не хочет знать.

День клонился к вечеру, и Наде совсем не хотелось идти на эту встречу. Куда охотнее она бы отправилась домой… С каждым шагом Надина решимость таяла.

«Я не должна бояться, — сказала она себе. — Я справлюсь… Глупости я сама наделала».

И все-таки больше всего на свете ей бы сейчас хотелось, чтобы Саша оказался рядом.

Особенно в тот момент, когда она увидела три фигуры. Они ждали. Настена прислонилась к стене, задумчиво ковыряя носком туфли землю, рядом с ней возвышалась фигура ее приятеля. Вечная подпевала просто скучала рядом, но именно ей первой досталась высокая честь увидеть Надю. Тут же глаза вспыхнули радостью, она что-то быстро зашептала Настене, та посмотрела в ее сторону. Наде показалось, что Настена до последнего не была уверена, что Надя придет на «стрелку». Значит, она просто не была уверена в своей дурацкой авантюре… Это странным образом успокоило Надю. Немного, но все же успокоило.

Она подошла к троице и остановилась молча.

— Привет, — нарушила тишину первой Настена. — Деньги принесла?

— Нет, — покачала головой Надя. — Потому что я с тобой уже расплатилась…

Настена округлила глаза.

— Ты отдала мне триста рублей! — возмущенно сказала она. — Ты чё, офонарела? Посчитай сама, сколько еще ты должна…

— Неплохой способ заработка у тебя, — рассмеялась Надя. — Я-то думаю, чего это ты так круто одеваешься… А ты просто толкаешь самопалы по цене фирмы…

— Что ты сказала?

— То, что ты услышала. Ты торгуешь подделками… Это не Ив Сен-Лоран. Это сделано где-то в районе вокзала, немытыми руками восточных друзей… Красная цена этому «мыльцу» сотня. Оптом. Я тебе дала триста… Так что ты еще должна мне две сотни, дорогая…

Она сама удивилась тому, что у нее получилось. Именно так и надо с ними говорить. Спокойно. Ровно. Просто…

— Я тебя даже не осуждаю, — сказала она. — Сейчас такой стиль лайф у всех… Продать дерьмецо под видом хорошего товара. Каждый хочет стать богатым. Ты удачно вписалась в антураж… Вот только не надо думать, что у таких лохушек, как я, нет друзей, способных оценить твою продукцию…

— Да что ты говоришь! — воскликнула Настена, кривляясь. — Какая ты умная, Прохорова! С ума прям сойти… Только ты давала расписку и должна отработать, поняла?

— Я никому ничего не должна, — проговорила Надя спокойно. — Особенно вам… А если ты настаиваешь…

— Если ты продолжаешь настаивать, то я согласен заменить ее, — услышала она голос за спиной. Сашин голос. Она обернулась. Он стоял за ее спиной, прищурившись, рассматривая стушевавшуюся Настену с откровенной издевкой. — Правда, я не уверен, что качество ваших фотографий высокое… судя по вот этому дерьму, такое же… Кстати, не будешь ли ты так любезна сообщить мне адрес своей фирмы? Очень интересно взглянуть в глаза тем дяденькам и тетенькам, которые торгуют такими «фишками»… А потом пускают в ход шантаж. Что, юная бандерша, ты все еще хочешь неприятностей?

Настена явно не была готова к его появлению. Она растерялась… Как вести себя с этим человеком, она тоже не знала. И вдруг этот кент из милиции?

— Да пошли вы! — кинула она зло и постаралась удалиться с гордо выпрямленной спиной.

— Если ты еще хоть раз хоть с кем-то устроишь что-то подобное, пеняй на себя, — бросил ей в спину Саша.

Они остались одни.

— Спасибо, — проговорила Надя. — Только я сама бы справилась…

— В следующий раз справишься сама, — сказал он и пошел прочь.

Он и так опаздывал. «Что со мной творится? — думал он, немного сердясь на себя. — Я слишком близко принимаю к сердцу проблемы этих посторонних мне женщин… Слишком близко…»

Они сидели друг напротив друга, и обеим было что сказать друг другу, но они вместо этого молчали…

Катя помешивала в чашке давно размешанный уже сахар. Надя просто сидела, глядя в окно.

— Ты его… любишь? — тихо спросила наконец Катя.

— Ты о ком? — удивленно посмотрела на нее Надя.

— О… «графе» этом…

— Саше?

Надя хотела сказать, что мать сошла с ума и отношения у них совсем другие — какая там любовь? Она для него — второй ребенок. Увы… Но вопрос-то был не о его отношении… О ней, Наде.

— Не знаю, — честно призналась она. — Он не похож на окружающую среду…

— Среду?

— Ну да. Так я называю всю мужскую половину… Среда окружающая. Честно сказать — только не говори мне, что я еще мало живу на свете, — Саша первый, кто на самом деле похож на мужчину. А не на… воздух. Не важно, какой воздух. Чаще вообще они похожи на воздух тлетворный…

— Ты не записалась в феминистки? — засмеялась Катя.

— Пока еще нет, — вздохнула Надя. — Исключительно благодаря встрече с нашим «графом». Жаль, что он меня воспринимает как ребенка… Но он так и Люду воспринимает…

Катя, вспомнив о Люде, помрачнела — и сама не могла понять, что тому причиной. То ли то, что эта самая Люда по обозначению являлась шлюхой, то ли потому, что по Надиным словам получалось, что у Саши с Людой очень теплые отношения. Как бы близкие…

— Они мне очень помогли, — сказала Надя. — И девчонка у него прелесть… Я никогда не думала, что есть на свете отцы-одиночки…

— В церкви с ними была женщина, — сказала Катя.

Надя округлила глаза:

— Не знаю, что там была за дама… Ему некуда было ее деть, Сашу. Если бы у него была женщина, как ты говоришь…

— Она могла просто быть на работе…

— Я не знаю. Я сама слышала, как Люда выговаривала ему, что Сашка не может так долго жить. Что ей нужна мать, потому что это девочка… А он зло усмехнулся и сказал, что мать у нее уже была, спасибо, больше такой радости они не перенесут…

Вокруг образа Саши немедленно снова замерцал ореол, но Катя постаралась с этим справиться. Мать девочки могла быть кем угодно. Если он общается с… Впрочем, Катя тут же себя отругала. Зачем повторять злые слова, вырвавшиеся у неведомой ей дамы? Явно же было видно, что эта дама — существо озлобленное и агрессивное.

— Они при мне дальше развивать эту тему не стали, — призналась Надя. — Но я так поняла, что Сашина мамочка их просто бросила, когда девочка была еще совсем крохой.

— Это не повод ненавидеть всех женщин, — машинально заметила Катя.

— Он не ненавидит, — ответила на это замечание Надя. — Он хорошо к теткам относится… Просто он их немного опасается и не горит желанием впускать в свою жизнь… Нет, мам, он правда хороший…

— Надя, — вспомнила про материнские обязанности Катя, — хочу тебя все-таки предупредить, что даже самый хороший мужчина старше двадцати пяти…

Она осеклась. И что она сообщит дальше? Скажет, что каждый из них все-таки самец? Или расскажет Наде о возможных последствиях страстных романов?

«Фу, как это пошло и банально!»

— Мама, — угадала ее мысли Надя, — я знаю, что ты думаешь. Может, со мной это и случится. Когда-нибудь. Как с тобой. Только не сейчас. Он… Я ему глубоко по фигу, ма. Я чуть повзрослевшая Саша. Я даже понять не могу, почему он так сразу пришел мне на помощь в трудную минуту. Может, он последний рыцарь? Все сгинули в поисках Святого Грааля, а этот остался… А может быть, я была слишком навязчивой. Он и решил, что иначе от меня не отвяжется…

Катя устало кивнула.

— Я тебя не понимаю, — проговорила она. — Почему ты про свои чертовы неприятности помчалась докладывать постороннему человеку? Будто у тебя нет матери…

— Моя мать, — тихонечко рассмеялась Надя, — существо настолько возвышенное, что ничегошеньки не понимает в косметике…

Катя хотела спросить, что он-то в ней понимает, но потом вспомнила про Люду, и ей почему-то стало грустно.

— Эта Люда красивая? — спросила она.

— Очень, — закивала восторженно Надя. — Она похожа на Анджелину Джоли… Яркая, с рыжими волосами… А фигура, мам, класс! Я таких волшебных ног в жизни не видела! Нет, я Сашку вообще не понимаю! Он на нее совсем равнодушно смотрит. А я даже обалдела от ее красоты…

Катя снова почувствовала, что ей нехорошо. «Точно я не сама управляю теперь своими чувствами и ощущениями, — досадливо поморщилась она. — Какие-то течения в моей душе. Бурные и непонятные. Как будто я его ревную… Смешно…»

И в самом деле — какое ей дело до этого человека?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Время текло незаметно. Катя знала — это только кажется, что день длинный. На следующий день кажется, что предыдущий пролетел так быстро, она и заметить не успела.

Выпал снег. В этом году его пришлось ждать долго — улицы были неприветливыми и скользкими. Темно было без снега — хоть глаз выколи… Катя уже потеряла всякую надежду, и тут он выпал. Наконец-то…

Она возвращалась вечером с работы, радуясь медленно кружащим хлопьям и тому, что под ногами слабо поскрипывает первый снег. «Скоро Новый год, а там и Рождество не за горами». Сколько Катя себя помнила, они всегда отмечали Рождество. Почему-то родители даже смогли ей внушить, что этот праздник главный. А вот Новый год они не очень любили. Папа иногда говорил, что каждый год уходит, унося с собой частичку жизни, — и чему тут радоваться? А мама вообще презрительно фыркала, она и дни рождения не отмечала… Только именины… Катю даже спросили однажды — не являются ли ее родители религиозными фанатиками? Катя долго думала, пытаясь представить себе своего веселого, ироничного папу в роли мрачного фантика, но так и не смогла… Еще хуже получилось с мамой. Папа-то еще иногда выглядел человеком серьезным и ответственным, а мама — никогда… Хрупкая, как райская птица. И такая же яркая, веселая… Впрочем, они оказались правы. Каждый пришедший Новый год выгонял год их жизни. Они делали новый шаг к старости и так и оказались в ней. Сами не заметили как…

Наверное, именно это и убедило Катю в их правоте. Не то чтобы она не отмечала совсем Новый год. Она смотрела телевизор и добросовестно пила шампанское в двенадцать часов. Но ей казалось, что в тот момент кто-то крадет ее жизнь. И было грустно…

В Рождество же таких мыслей не было. Хотя бы потому, что в этот день родился Бог, который вообще упразднил смерть. Поэтому Катя всегда ждала именно этот праздник — с радостью, замиранием сердца… И подарки они с Надей дарили друг другу именно в Рождество. Надя, правда, пыталась и в Новый год выбить себе «утешительный приз». Но Катя настояла на своем — много праздников лишают тебя радости. Привыкаешь…

Она остановилась перед щедро украшенной витриной игрушечного магазина. Огромный мишка смотрел на нее грустными пуговицами глаз. Как живой, отметила она про себя и невольно улыбнулась. Вокруг мишки переливалась огоньками гирлянда, и где-то в глубине мерцала елка. Но мишка все равно грустил, потому что у игрушек тоже есть возраст. И еще более короткий, чем у людей, срок жизни… «Только детские книги читать, — вспомнились ей строчки из любимого стихотворения. — Только детские думы лелеять… Все большое по ветру развеять, из глубокой печали восстать…»

Из глубокой печали, повторила Катя. Получается, и она смертельно устала от жизни. Ах, как ей хочется вспомнить и трепет в душе, и оживить краски дня, и посмотреть вокруг теми, детскими, глазами! Без усталости, без грусти… Поверить в чудо. В ангелов. В то, что подарки на Рождество приносит святой Николай, а не ты сама покупаешь в заштатном магазине ерунду в красивой обертке…

— Здравствуйте, Катя, — услышала она за спиной знакомый голос.

* * *

Саша уже давно ее увидел. Он как раз вышел из бара, уставший, как никогда… И тут же спрятался — почему-то ему ужасно не хотелось, чтобы она увидела его и, главное, откуда он выходит. «Здесь по ночам пип-шоу высочайшего класса!» Наглая неоновая реклама с обнаженной красоткой была так издалека видна, что Саша и представить себе не мог, что бы она подумала, заметив его на выходе из стрип-бара высочайшего класса. То ли развлекался там Саша, то ли принимал участие в «голых» танцах…

Слава Богу, она его не заметила. Прошла мимо, погруженная в свои мысли, витая в очень отдаленных облаках…

Он пошел за ней чисто машинально, против воли и здравого смысла. Конечно, повод у него был — узнать, как у Нади дела, но… Он вспомнил, как она на него смотрела тогда, и тут же невесело улыбнулся — предвидя, какая у нее будет реакция, когда он спросит о Наде.

Сначала она просто шла, окруженная таинственным светом и этими волшебными белыми хлопьями снега, медленно опускающегося на землю. Все в том же стареньком пальто и в шапке, слегка опустив голову. Когда Саша поймал себя на том, что придумал для нее новое определение: она источает тихую красоту, именно источает, по капельке, как кровь, — он снова улыбнулся.

Ангел, бредущий по шумному проспекту с немного опущенной головой…

Возле магазина игрушек она остановилась. Он тоже остановился, наблюдая за ней. Она приникла к витрине, всем видом своим напоминая ребенка, и ее глаза заблестели. Губы слегка шевелились, словно она разговаривала с какой-то игрушкой. Или молилась?

Подойдя ближе, он увидел огромного пушистого медведя с печальными глазами. Обнаружив, что он теперь стоит совсем рядом с ней, Саша не удержался и тихо сказал:

— Здравствуйте, Катя!

От неожиданности она вздрогнула, обернулась. В ее огромных глазах он заметил удивление и еще что-то… Радость? Нет, ему хотелось бы это увидеть, вот и показалось… С какой стати ей радоваться при встрече с ним?

— Здравствуйте, — отозвалась она.

Он не знал, что говорить. Отчаянно смущаясь, смотрел в ее глаза и молчал. Спрашивать, как у нее дела, казалось немыслимым. Как будто он, спросив такую банальность, совершит святотатство…

— Смотрите, какой медведь, — сказала Катя. — Правда, он чудесный?

— Да, — согласился он. — Правда, он печальный…

— Ну что в этом удивительного? — тихонько рассмеялась Катя. — Посмотрите, в каком обществе ему приходится коротать вечера…

Вокруг мишки таращили глазки глупенькие Барби.

— Ага, — сказал он. — Вам тоже не нравятся Барби…

— Нисколько, — отозвалась она. — Они все больны плоскостопием… Или их растили в Японии… Знаете, там иногда девочкам перевязывали ступни, чтобы они были маленькими… Как вот у этих…

Она тихо рассмеялась, и ему показалось, что где-то далеко в небе звенят колокольчики. Много-много колокольчиков…

Он даже посмотрел в небо, запрокинув голову, но там и звезд не было видно, только снег…

— Пошли? — неожиданно предложила она. — Все равно этот медведь стоит так дорого… Вряд ли он попадет в хорошие руки. Может быть, потому и грустит…

Он послушно последовал за ней, сам удивляясь собственной покорности. Она двигалась удивительно легко — если бы он не знал уже от Нади, что ее мама — учительница музыки, он подумал бы, что она танцовщица…

— Вы уже не сердитесь на меня? — спросил он, догоняя ее.

— Я и не сердилась, — сказала она, останавливаясь. — Я боялась вас… Вернее, я боялась за Надю. Но мы во всем разобрались. Спасибо, что вы ей помогли… Ужасно трудно быть матерью взрослеющей дочери… Знаете, я ведь ничего не понимаю в местном антураже…

— Как вы сказали?

— Так говорит моя мама, — рассмеялась она, снова рассыпав колокольчики. — Местный антураж… Когда она сталкивается с жизненными реалиями, она смешно так морщит нос и разводит руками: «Ничего я не понимаю в местном антураже…»

Она так живо это показала, что он невольно рассмеялся, представив себе пожилую даму, очень похожую на саму Катю, только постарше, и все-таки ничего, ничего не понимающую…

— Ой, — остановилась Катя, по-детски оборачиваясь с испугом. — Вы никуда не спешите?

— Нет, — сказал он.

— Но ваша…

— Сашка? Она сейчас в надежных руках. Более надежных, чем мои…

Катя кивнула, не спрашивая, чьи руки он считает надежными. Но ему показалось, что в ее взгляде проскользнула грусть.

— Тогда можно куда-нибудь зайти… На несколько минут. Мне так неудобно перед вами — я думала о вас плохо! Понимаете, это от страха. Я все время боюсь за Надю. Может, потому, что сама в юности выкинула глупейший фортель…

— Вы ведь никого тогда не слушали…

— Конечно, — кивнула она. — Мне казалось, что никто ничего не понимает в моих чувствах. Только я сама… Оказывается, именно я ошиблась. Но это такие глупости, давайте не будем об этом.

Они шли по заснеженному проспекту, и ему хотелось бы идти так целую вечность…

Он согласен был слушаться ее во всем, лишь бы никуда не исчезла эта дивная, невесть откуда появившаяся свобода дыхания. Он и сам не мог понять, почему ему так легко рядом с ней — даже просто идти рядом и молчать, слушая ее слова, которые были невесомыми и ничего не значили, в сущности, но ему казалось, что каждое слово, произнесенное ею, значимо так же, как слова Соломона, и мудры так же, хотя…

Он усмехнулся.

У нее просто то самое легкое дыхание… Вот и все. Как в известном бунинском рассказе. Словно она сама из тех, дальних, времен. И как она сохранила в себе это — непостижимо уму…

— Послушайте, что я придумала, — внезапно остановилась она. — Эти дурацкие кафе мне все кажутся неуютными… Пойдемте лучше ко мне. Это недалеко… Правда.

Он и на это согласился.

Она вздохнула с явным облегчением.

— Честно говоря, я боюсь, что вы снова уйдете и исчезнете, — призналась она. — Я глупо себя веду…

— Нет, — улыбнулся он. — Совсем не глупо…

— Но ведь вряд ли это можно обозначить словом «умно»…

— Нормально вы себя ведете… Мне тоже не хочется, чтобы вы исчезали…

Слова слетели с его губ так быстро, что он не успел их ухватить. «А и в самом деле мы оба ведем себя глупо, — признался он. — Будто мы Надины ровесники… И пусть так… Может быть, это-то поведение и правильно?»

Теперь их объединяла общая «подростковая глупость», и они, поняв это, дружно рассмеялись.

— Надя будет вам рада, — зачем-то сказала Катя, все еще пытаясь выглядеть серьезной взрослой женщиной. Получилось это у нее из рук вон плохо, и, поняв это, она сначала покраснела, а потом рассмеялась снова. — Пошли? — спросила она, когда кончился приступ смеха, протягивая ему руку.

Он взял ее узкую ладонь, как берут сокровище, осторожно и в то же время с желанием не потерять, и они пошли дальше, и ему казалось, что где-то далеко, в темной высоте неба, звучит музыка, и почему-то он подумал — это поют ангелы… Жалко, что в большинстве случаев ангелы поют грустно…

Даже когда сердце согревает такая вот тихая радость…

* * *

Когда они вошли в подъезд, к Кате вернулся здравый смысл. «Что это я делаю? — строго спросила она саму себя. — Какая, право, глупость творится… Почему я его привела к себе домой? И почему я решила, что это не случайная встреча? Господи, сегодня я совсем потеряла голову, от этого снега, что ли? Веду себя как… как…»

Она не смогла найти определение самой себе, да и не хотела. «Наплевать, — решила она, вспомнив, как хорошо ей было с ним идти по заснеженной улице. — В конце концов, за свои поступки я расплачиваюсь сама. Давно уже… И без глупостей жить довольно скучно. Может, спокойней, но ведь скучно, правда…»

Странное дело — от последней мысли ей стало весело, и она вдруг ощутила себя легкой, почти невесомой, словно бы вернулась молодость, глупенькая, неразумная, но такая свежая… И ей показалось, что вместе с юностью вернулось то, прежнее, мироощущение, когда и краски ярче, и звуки и все вокруг исполнено очарования…

«Теперь это так редко бывает, — вздохнула она про себя, — что одна маленькая вечерняя глупость, право, не повредит…»

— Да заходите же, — приказала она своему спутнику. — Сразу предупреждаю, что у меня хроническая несовместимость с порядком… Я, честно, пытаюсь его навести, но почему-то он бежит из этого дома… Это такая вот фамильная черта. У нас в Москве творилось то же самое…

— Вы из Москвы? — удивился он.

— Ну да… Только я здесь живу очень давно. С семнадцати лет…

— Почему?

— Я здесь училась…

Она сняла сапоги и протянула ему домашние тапочки. Ужасно смешные. Две заячьи морды с огромными ушами…

— Сейчас поставлю чайник, — сказала она. — Вы пьете вечером кофе?

Он кивнул.

Катя обрадовалась, потому что на кухне она могла спрятаться от вопроса в его глазах. Нади дома не было еще — она обнаружила записку. «Буду через два часа» — гласила эта записка, и ничего больше… Куда отправилась дочь, она сообщить не удосужилась. Как всегда. Катя даже не ругалась особенно — в свои шестнадцать она тоже не спешила обрадовать родителей откровенностью.

Пока чайник кипел, она поставила чашки, сделала бутерброды, и все это в стесненном молчании. Теперь она, сама не ведая отчего, ужасно стеснялась неожиданного своего «разгула». Он тоже молчал, с любопытством оглядываясь.

— Странно, — рассмеялся он, мягко нарушая тягостное молчание, — у вас в доме чувствуешь себя очень спокойно…

Она кивнула и налила кофе.

Сев напротив, все еще избегала смотреть ему в глаза. «Может, я просто боюсь, что утону в его взгляде… Растаю… И тогда все. Пропали вы, Катерина Андреевна!»

— Как дела у Нади?

— Спасибо, у нее все нормально… С Настеной она разобралась… Только зря ваша подруга ей эту косметику надарила. Право, не стоило. Ей еще рано…

— Я и сам говорил ей, — почему-то покраснел он. — Только Люда сказала, что в этом возрасте все помешаны на глупых фишках… Катя, вы не думайте об этом.

— О чем? — тихо спросила она.

Он и сам не знал, как ей сказать это. Что с Людой их связывает только дружба, работа… Зачем? Почему он решил, что ее это волнует?

— Вы любите танцевать? — спросила она тихо.

— Да, — кивнул он, думая, что на самом деле вряд ли он это любит — ему ведь нужна свобода… Он вообще не любил эти «общественные» танцы.

— Я тоже, — сказала она. — Потому что в танце можно раствориться в музыке… Не знаю, почему я это все говорю… Я вам кажусь глупой, да?

— Совсем нет, — мягко улыбнулся он.

— Ну и пусть, — отмахнулась она. — Я просто хочу танцевать сейчас… Составите мне компанию?

Он вошел в комнату и огляделся в поисках выключателя. В комнате было темно.

— Нет, не включайте, — попросила она испуганно. — Не надо…

Она включила музыку — от маленькой красной лампочки света почти не прибавилось. Он замер, глядя на нее. Теперь очертания ее фигуры были призрачными, и почему-то она показалась ему совсем тонкой — словно тень…

Мелодия была странная, с растянутым ритмом, и в то же время, как это ни странно, он отметил, что и в самом деле под такой замедленный ритм хорошо двигаться. Она легко поднялась на цыпочки, и ее руки взмыли вверх… Он замер, пораженный увиденным — словно она и в самом деле была профессиональной танцовщицей, так легко и уверенно она двигалась. Повинуясь ее движениям, он шагнул к ней и подумал: «Я исчезну. Я просто растворюсь… Меня сейчас не будет, но что же будет тогда?»

Его руки коснулись ее плеч — сами, простым и спокойным движением, и она затрепетала, как будто все еще сопротивляясь его воле, но уже поняв, что придется повиноваться. Потому ли, что это высшая мудрость, или от усталости? Может быть, свобода тоже надоедает, как одиночество?

Они были опасно близки, казалось, еще минута — и эти объятия перестанут быть нереальными, но каждый раз уходили от этого, улыбаясь друг другу, понимая, что их игра слишком сладка, оттягивая момент, когда она перестанет быть только игрой, оформившись во что-то другое, чему еще не дали названия.

В жизнь?

Он даже не смог понять, когда эта игра закончилась. Они уже стояли, держась за руки, несмотря на то что музыка все еще звучала, и их губы были все ближе, ближе…

— Привет, — раздался Надин голос. — Чем это вы тут занимаетесь?

Она еще в коридоре удивилась, что дома так тихо — только свет везде горел, свидетельствуя о том, что в квартире кто-то есть.

— Мам! — позвала она, но никто не отозвался.

Потом она уловила музыку за закрытой дверью — и ее кольнуло неприятное чувство, что мать специально от нее закрылась. Там, за закрытой дверью, кто-то то ли засмеялся, то ли всхлипнул… Голос, несомненно, принадлежал Кате. «Ну вот, — подумала дочь. — Заперлась и плачет под звуки своего обожаемого блюза…»

Но потом она услышала второй голос — и теперь уже понимала: нет, она смеется…

Она не одна.

«Я же не ребенок, чтобы ревновать собственную мать к…»

Она замялась. Голос рассудка тут же замер, потому что Надя узнала этот голос. В ее душе немедленно родилась целая буря эмоций — и теперь она уже и сама не смогла бы дать себе верный ответ, кого и к кому она так отчаянно ревнует.

Приоткрыв дверь на несколько сантиметров — ровно щелочка, и что там ты надеешься разглядеть? — Надя увидела фигуру матери. Вернее, не фигуру даже. Абрис… Полурастворенный в темноте. Феерическая тонкая пластика… Почему-то в голову пришли невесть откуда строчки: «И руки, тоньше чем у дождя»… Надя не помнила, откуда это, и почти на сто процентов знала, что в оригинале строчки звучали не так, и даже с трудом могла сообразить, откуда она их знала. Но у ее матери сейчас руки были тоньше дождя, и это делало ее еще… Прекраснее? Кажется, просто залетевшая из далеких краев птица… Чья-то фантазия, на несколько мгновений ставшая зыбкой реальностью. Она так привыкла видеть только собственную мать, в старом пальто, вечно озабоченную, слегка рассеянную… «У нее было затруднено дыхание, — подумала Надя. — А сейчас оно освободилось… В танце. С ним».

Снова ей стало больно и темно, но она пересилила себя. Открыв дверь — а незачем от меня отъединяться, ибо мы — единое целое, — Надя замерла на пороге, наблюдая за двумя фигурами, и, заглушив в себе голос, говорящий ей: «Оставь, это танец для двоих», — не нашла ничего умнее, как спросить:

— Чем это вы тут занимаетесь?

Катя остановилась. Тут же снова превратилась в себя саму — или, наоборот, снова став кем-то еще, — мучительно покраснела. Саше показалось, что он и сам покраснел. Щелкнул выключатель.

От яркого света он невольно зажмурился и с досадой посмотрел на Надю.

Дурацкая фраза из дурацкой рекламы… Так же ответить? Глупо…

«Словно нас и впрямь поймали за чем-то», — подумал он.

— Мы? Танцуем, — улыбнулся он. — Кстати, привет…

— Привет, — кивнула девочка. — Не ожидала тебя тут увидеть…

— Мы случайно встретились, — почему-то начала оправдываться Катя.

«Она привыкла от всех зависеть, — подумал он. — Странное поведение для женщины, ставшей самостоятельной в семнадцать лет…»

— Мне кажется, если бы даже и не случайно… — сказал он, нежно улыбаясь. — Так вот, если бы даже мы встретились и намеренно, в этом ничего страшного нет… Взрослые люди.

Надя понимала, что ведет себя глупо, но последняя фраза показалась ей особенно обидной. Точно ей сейчас указали на место. Они взрослые. Они. Без нее…

К горлу подкатил комок обиды. «Я же взрослая, — попыталась убедить она себя. — Я их обоих люблю. Я взрослая…»

Но ей все равно казалось, что теперь они вдвоем, а она — одна… Она остается совершенно одна!

— Мне кажется, надо бы попить чаю, — словно угадал ее настроение Саша. Он смотрел на нее, слегка наклонив голову, и в его взгляде явно прочитывалось сочувствие.

— Надо бы, — сказала Катя, несмело улыбаясь. — Поставить чайник?

Вопрос был чисто риторическим, и Катя это понимала. Просто вышла на кухню.

Он подошел к Наде.

— Твоя мать очень одинока, — мягко сказал он. — Понимаешь, она вся из комплексов состоит… Странное дело, все это исчезает, стоит только зазвучать музыке… Тогда она освобождается. От всего…

— И от меня…

— Понимаешь, ты взрослеешь… Ты завтра встретишь человека и уйдешь с ним… Это жизнь. А что станет с ней?

«Значит, ты решил меня заменить? А если я сейчас возьму да и сообщу тебе приятную новость? Что я уже встретила человека, с которым хочу уйти? И что этот человек — ты…»

Не сказала…

Только в глазах мелькнула слабая тень слез, остановившихся на половине дороги, замерших — замерзших…

— Кажется, мы собирались пить чай, — сказала Надя, улыбнувшись. — И давай пока оставим мои чувства… Я как-нибудь сама с ними разберусь… Ты же сам сказал, что я… взрослею…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Что за напасть? Из миража, из ничего»…

В голове у Кати с самого утра звучат эти слова вместе с мелодией, в которой страх переплетается с восторгом, и сама Катина душа стала такой же — детской и взрослой, с вопросом: «Что я делаю, да и как я это делаю, и зачем я это делаю?..» И снова ответ: «Наплевать. Я просто это делаю…»

— Здесь играется allegro, — заметила она, словно очнувшись.

Оля подняла на нее глаза.

— Мне хочется largo, — тихо попросила она. — Послушайте, Екатерина Андреевна! Ведь все становится по-другому… Смысл меняется. Становится страшно…

«Из миража, из ничего, из сумасбродства моего…»

Катя могла бы, как нормальный педагог, сказать сейчас ей, что Моцарт знал лучше. Но, вспомнив Моцарта, она только улыбнулась. Сам Моцарт наверняка заинтересовался бы сейчас новой Олиной концепцией своей сонаты — вот в этом allegro и в самом деле… совсем по-другому все звучит. Только что кто-то смеялся — теперь плачет… И получается-то снова любовь. Робкое прикосновение губ к ладони. «Я хотел бы увидеть вас еще, Катя… Чтобы потанцевать… Чтобы этот блюз, сотню раз слышанный, знакомый до последнего вздоха саксофона, впустил нас в себя… Или сам бы вошел, став нашей частью…»

Ничего этого сказано вслух не было. Глазами — да. Но не… Она улыбнулась невольно, поймав себя на том, что так и хотелось ей подумать сейчас — не губами, устами…

— Вам нравится? — истолковала ее улыбку по-своему Оля. — Послушайте! Как будто сначала праздник, а потом воспоминание о грустном… Или предчувствие беды… Звучит так странно и печально…

— Мне нравится…

Эта музыка, игранная Катей бесчисленное количество раз, прилипшая к пальцам, и в самом деле стала другой. «Может быть, так и в жизни? Смени темп — и увидишь все по-другому. Замедленная съемка — и наш вчерашний танец обретет другое значение?»

«Мне не хочется об этом думать, — призналась она себе. — Я не хочу. Все и так было allegro… Не хочу».

«Вы прекрасны»… Тихое прикосновение губ, робкое, как будто им по четырнадцать лет, и вообще они не в раздолбанном, циничном двадцать первом веке, где царит ужасающее безвкусие, этакий Содом с Гоморрой и куча людей, из которых половина пытается завязать тесные отношения с дьяволом, а вторая — ищет Бога… Нет, они в другом. Начале двадцатого. В конце девятнадцатого… Когда еще царила повсюду тишина и не было ничего лучше любви… Нормальной. С поцелуем руки… И все на свете содомы и гоморры прятались в подполье…

И замедленное allegro сейчас — частичка того времени, и она частичка, и Оля, и…

«Что я о нем знаю?»

Ни-че-го…

Даже кто он. Где работает. Что делает вечерами, оставшись один, усталый. Ничего не знает о нем Катя. Только две вещи. Он умеет говорить: «Вы прекрасны». И умеет танцевать так, что сжимается сердце, и кажется, ты и не танцуешь, а летишь на крыльях ветра.

«Но я-о-нем-ничего…

Самое время нанять частного детектива, — усмехнулась про себя Катя. — Чтобы все узнать…»

Прозвенел звонок. Урок закончился, хотя сейчас Катя не смогла бы с уверенностью сказать, что именно она была педагогом. Может быть, это маленькая девочка с обостренным внутренним слухом ее пыталась научить вслушиваться в музыку, в себя, в те скрытые пласты, которые становятся откровением, предупреждением?

— Вам понравилось?

— Да, — подумав, ответила Катя. — Как в жизни, ты абсолютно права. Только от этого грустно.

— Грусть тоже часть жизни, — сказал этот странный ребенок. — Никуда не деться… И если всмотреться в ее лицо, обнаружишь, что она прекрасна…

Катя вздрогнула и посмотрела на хрупкую удаляющуюся фигурку. Грусть, если в нее всмотреться, прекрасна…

«Вы прекрасны…»

«Он тоже обо мне ничего не знает», — подумала она.

— Катерина!

Катя остановилась.

Анна подошла к ней, улыбнулась, но взгляд был пытливым. Точно она на дне Катиных глаз пыталась увидеть истину.

— Открой старухе тайну, что с тобой?

— Это видно? — шепотом спросила Катя.

— Заметно, — развела руками Анна. — Где-то там, в самой глубине, прыгают осторожные солнечные зайчики…

— У меня сегодня свидание, — все еще шепотом, смущенно призналась Катя.

И повторила про себя, удивляясь тому, что слово, которое она раньше считала банальным, даже пошлым, пропитанным подростковой глупостью, сейчас ей таковым не кажется.

Свидание…

После предварительных уговоров Саша отвел Сашку-младшую к Ольге.

— Вроде бы ты сегодня не работаешь, — проговорила она, оглядывая его и отмечая, что братец выглядит по-другому. Не так, как обычно… Горечь в глазах, которая казалась Оле вечной, исчезла. Дело было не в том, что Саша, обычно предпочитающий черные джинсы и старую куртку, теперь был одет иначе. Нет, те же джинсы. Та же куртка… Только все это выглядит по-другому. Саша был пропитан надеждой и тихой радостью.

— И куда наш папа отправляется? — поинтересовалась она у девочки.

— У него свидание, — шепотом посплетничала девочка. — Как ты думаешь, он ей понравится?

— Нам с тобой он нравится, и ей…

— Мы-то другое дело, — сказала серьезно Сашка. — Мы его любим. А она?

— Может, отложите обсуждение на тот момент, когда моя нескладная фигура растает в проеме дверей? — не выдержал Саша.

— Тогда мы в это углубимся… А пока делимся впечатлениями…

— Ну конечно…

— Мы же женщины, — подмигнула Сашке Оля. — Тебя сегодня ждать, принц?

— Не знаю… Вдруг поздно…

— Вдруг до утра, — кивнула Оля, пряча улыбку в уголках глаз. — Ладно, принц… Только туфельку не забудьте ухватить во время танца…

— С чего ты взяла, что мы собираемся танцевать?

— Господи, — вздохнула Оля, — что еще с тобой делать-то? Ты дансер… Танцор. Говорила я маме, что незачем было мучить тебя в хореографическом училище… Детство вышло кошмарным, а теперь и жизнь не задалась…

— Я вообще-то так не считаю, — улыбнулся он. — Сегодня у меня нет таких мрачных предубеждений против жизни. — Он поцеловал ее в щеку, потом Сашку и попросил: — Девочки, пожелайте мне удачи…

— Желаем, — сказала Оля. — Особенно чтобы твоя принцесса не оказалась злой ведьмой. Или призраком…

— Спасибо, — серьезно ответил он и махнул рукой.

Как мальчишка, с тревогой подумала Оля. Пусть она в самом деле окажется… Кем? Да кем угодно! Только бы человеком. Просто хорошим человеком, способным его понять…

— Хватит, Господи, ему страдать, — сказала она едва слышно, глядя на большой образ в углу комнаты. — Настрадался уже…

Он стоял у фонтана, уже умолкнувшего, мертвого, заснувшего в преддверии зимы, и всматривался в обступившую его темноту. Зима вообще всегда казалась ему призрачным временем года. Фигуры людей, выплывающие из темноты, — чем не призраки? И сам себе он казался зыбким, нереальным. Что уж говорить о ней… Слабая улыбка коснулась его губ. Странное сочетание она несла в себе, подумал он. Словно одна ее часть — реальность, осязаемость, плоть, а другая… Сплошные фантазии, грезы, немного приправленные остротой готических сказок. Принцесса, да и в самом деле принцесса, заточенная в замке фэнтезийным призраком… «И руки, тоньше дождя…» Бледность, словно и не живой человек перед тобой — ожившая картина средневекового живописца, чаще прячущегося под именем Неизвестный… Она и сама — плоть от плоти загадочной неизвестности и одновременно реальна. Осязаема. Даже в этой своей призрачной странности…

«Я знаю про нее только то, что ничего не знаю», — перефразировал он нахально известный постулат.

И тут же увидел ее. Она бежала, как подросток, боясь опоздать и в то же время страшась своей решимости разрушить привычный уклад жизни и чьи-то цепкие представления о том, какой ее жизнь быть должна. Она была легка и стремительна, как бабочка, летящая на огонь. А кто этот огонь?

Он.

Прозрение это было жестоким, и он в первый раз остановился, задумавшись, ужаснувшись этой нехитрой истине…

Он. Он огонь, и именно он может подпалить эти нежные трепещущие крылья.

Ему захотелось раствориться в темноте, как эти люди-тени вокруг, стать одной из призрачных теней, уйти, оставив ее, надеясь, что боль будет сиюминутной и преходящей.

Но она уже стояла перед ним, робко улыбаясь, глядя ему в глаза.

— Я… сильно опоздала?

— Нет…

Отступать было поздно. Она стояла перед ним и смотрела с робкой надеждой и вопросом: «Вы ведь ничего плохого мне не сделаете? Нет?»

Маленькая девочка тридцати пяти лет…

«Все зависит от меня, — напомнил он себе. — Раньше ее боль была только в ее руках. Теперь она в моих… И пусть это звучит самонадеянно, но теперь все зависит только от меня…»

* * *

Она остановила машину.

— Ах ты…

Ругательство само слетело с ее губ, хотя она уже давно отучила себя материться. Всю свою жизнь она боролась с комплексом. Этим жутким комплексом, имя которому было…

Ну да, чуть не сорвалось с губ «быдло». Заменила более мягким. А что изменилось-то? Вспомнилась сразу их соседка — старорежимный останок, черт знает как сохранившийся пережиток прошлого. «Быдло останется быдлом, как его ни одевай…» И какое, блин, ни дай быдлу образование, а все одно… Чехов давил по капле раба, а она пыталась выдавить быдло. Когда поняла, что ничего не получается и из ее нутра все равно выползает это самое быдло — «поймите, голубушка, нельзя рассуждать о Чосере с таким лицом… Вы о нем говорите как о племенном быке», — с филологическим образованием было покончено. И она стала экономистом. Там все было в порядке… Слова «дебет», «кредит», «аудит» были странными, ласкающими слух, и произносить их можно было как угодно.

Кстати, и профессия-то оказалась более выгодной, земной, нужной… «Для меня, — усмехнулась она. — Для быдла то есть…»

Что ее так задел этот мальчишка? Снять вот такого же, даже лучше, она могла себе позволить одним движением пальца, но этот-то…

Нахальный танцор. Постановщик, мать твою…

Она прекрасно понимала, что вот в том и фишка — не снимается…

Теперь она с ним встретилась, случайно увидела его стоящим у чертова фонтана с вытянутой, ожидающей шеей, и уже собиралась вылезти из машины, чтобы попытаться еще раз доказать себе и ему, что у нее есть власть…

Нет.

К нему подошла женщина в старом пальто, такие она видела только в детстве, когда папа еще не продвинулся в этом богом забытом поселке городского типа, где от города — только жалкие трехэтажки, панельные, грязные, пахнущие навозом и крупным рогатым скотом…

Ох, этот чертов запах! Она поливала себя дорогим парфюмом только с одной целью — чтобы он выветрился, этот запах, измучивший ее, чтобы выветрился…

Эта тварь, которая стояла теперь с ним рядом, несмотря на дурацкое пальто, никогда им не пахла. Никогда… Даже так вот одетая — лохушка чертова, — она обладала тем самым, чего никогда не было у владелицы манто из оцелота, «лендкрузера», загородного особняка и так далее…

«У вас нет чувства стиля, дорогая…»

Верно. А вот у этой есть. Врожденный.

Что-то они говорили, улыбаясь, он взял ее ладони в свои и теперь дул на них, пытаясь согреть.

«Ну да… Романтика выпирает… Просто Тарзан, блин, с Наташей Королевой…»

И тут же дернулась, как от тока. Нет. Это если б ей повезло, все так бы выглядело. Потому что она сама и есть Наташа эта, а вот это существо никакого отношения к этому не имеет. Выше. Выше, намного выше. Тоньше, черт ее возьми… И он рядом с ней — откуда-то всплыло: «Позвольте мне узнать, вы — ангел Сан-Франциско? Позвольте мне посметь…»

Она и сама не могла понять, почему в ее глазах появились злые слезы обиды и вообще почему она до сих пор не уехала отсюда, а как последняя мазохистка, наблюдала за трогательной сценой, чувствуя себя так, словно от нее снова пахнет и ей по-прежнему устало и презрительно указывают место…

Они уходили, взявшись за руки, а она все смотрела им вслед, бормоча проклятия и угрозы, едва слышно…

Когда они ушли и наваждение кончилось, она достала сигарету, откинулась на спинку сиденья и пробормотала:

— Посмотрим… Мы еще посмотрим. Кто у нас…

Не договорив, достала крошечный мобильник, набрала номер.

Через три часа она узнает о своей сопернице все. «Может быть, на чей-то взгляд я и быдло, — подумала она, закончив разговор, — но у меня есть то, чего нет у вас, мои хорошие… Власть».

Удивительно, но от этой мысли впервые не стало легче.

Что-то пели на английском. Тихо. Катя и не вслушивалась — музыка была впервые только фоном. Она говорила сама и слушала его, потому что очень хотела понять, что там скрыто, за этими глазами…

Ей было легко с ним разговаривать.

Он внимательно ее слушал, слегка наклонив голову вправо, тоже пытаясь постичь, что у нее спрятано там, внутри.

— Правда, банальная история?

— Нет, — покачал он головой. — Просто странно, почему мы не встретились… Наше училище рядом с консерваторией…

— Наверное, не надо было…

— Всему свое время, — грустно усмехнулся он. — Но почему ты не осталась в Москве?

— Я не поступила бы, — пожала она плечами. — Не такой уж огромный талант… А тут была тетя. Тетя работала в «консерве» и всех знала… Потом тетя умерла, оставив мне квартиру. Да и работу я здесь нашла быстрее… И потом — я же надеялась, что он хотя бы заинтересуется ребенком. Но нет. Ему это было… Знаешь, если уж человек решил, что он гений, это не исправить.

Он рассмеялся.

— Нет, в самом деле… Он, может, и на самом деле был не без этой Божьей искры, но…

— Ты о нем что-нибудь знаешь?

— Ничего. Никогда не видела с тех пор… Только имя на афишах, но мне не хочется идти на концерт. Наверняка он старый. Лысый. Скрюченный… Нет уж, пусть остается таким вот розовощеким, кудрявеньким, молодым…

— А Надя? Она-то ходит?

— Нет. Я почему-то все время нахожусь под впечатлением нашего последнего с ним разговора. «Нет ничего важнее музыки…» И мне обидно. Потому что для меня-то Надя оказалась важнее. Может быть, я просто не такая гениальная, возвышенная? Или я не могла себе этого позволить? Потому что это был мой удел — сопли, разбитые коленки, испачканные чернилами пальцы. А его — сплошное парение в горних высотах…

— Иногда-то он спускался, — хмыкнул Саша. — Чтобы оставить после себя более реальный след, чем химерические звуки.

Она рассмеялась.

— Но хватит о нем… Ты ничего не рассказываешь о себе. О своей дочери. Жене.

— У меня нет жены, — развел он руками. — Я отец-одиночка… И мне еще больше не хочется ворошить прошлое, чем тебе…

— Она… умерла?

— Нет, — пожал он плечами.

— Она такой плохой человек?

— Бог ей судья…

Он ушел в себя, только грусть оставил Кате и боль, но дальше говорить не захотел.

— Ты… — Она осеклась, не закончив фразу. Ей сейчас более всего хотелось бы узнать его историю, но это недостойное любопытство, сказала она себе.

Если человек хочет, он рассказывает об этом сам. Без принуждения…

Вокруг плавал табачный дым, и запахи чужих духов, перемешавшись, заставляли Катину голову кружиться. Как бы сказала Надя? Надя бы сказала: «Крышу срывает». Катя усмехнулась — и в самом деле как в старой песенке: «Куда ты плывешь, крыша моя…»

Все было странным и терпким — эта встреча и это кафе с дурными запахами, слишком активными и навязчивыми. Словно и не с Катей все происходило.

Певица на сцене громко завопила в микрофон: «Я поняла, что я люблю, я поняла…»

Это не было похоже на музыку. Но…

Катя покраснела невольно, украдкой бросив на Сашу взгляд.

Чуть прикрытые ресницами глаза. Испытующий взгляд ей навстречу. Полуулыбка на губах… «А ты поняла?»

«Я поняла, что я люблю, я поняла… Бог ты мой, это же кошмарный текст, это пошло — неужели это все меня касается?»

Катя знала, что это не музыка. Это правда…

Крыша окончательно уплыла в неведомые города и страны, на остров Бальнео или вообще решила побродить среди истуканов на Пасхи…

Такие ощущения Катя никогда не испытывала, даже в юности своей глупой… Словно кто-то еще живет в груди, и там бабочка трепещет, на огонь прилетевшая… А еще почему-то думаешь, что вот бы так всю жизнь просидеть друг с другом, глядя в глаза прямо — и не опуская глаз никогда, зная: он все поймет в тебе и примет.

— Наваждение, — прошептала Катя.

— Что? — Он посмотрел на нее с вопросом.

— Так, ничего… Я сказала самой себе…

— Понял, — рассмеялся он. — Попытка зацепиться за остатки здравого смысла…

— Безуспешная, — развела руками Катя.

И в самом деле — он ее понимал…

— А зачем он нужен, этот здравый смысл? Много счастья от него?

— Не знаю… Мне трудно судить о нездравом смысле… Я лишь однажды пошла на поводу у своих желаний, и в результате получилась Надя. Она ведь хорошо получилась, правда?

— Замечательно…

— Еще неизвестно, какой бы она вышла при здравом размышлении…

Она рассмеялась.

— Господи, — вырвалось у нее, — мы сидим с тобой и несем чушь.

— Прекрасную, — кивнул он.

— Какая разница… Мы как дети.

— Это хорошо, разве нет? Помолодеть лет на двадцать… Забыть про все.

Она хотела сказать, что так нельзя, долго нельзя, но, встретив его взгляд, так отчаянно смутилась, что хотела отвернуться — и не могла… В душе что-то плакало, и смеялось, и много колокольчиков…

— Моя дочь верит в ангелов, — серьезно сказал он, глядя ей в глаза.

— Она… Я тоже, — прошептала она, ощущая себя так странно, как будто она и в самом деле стала рядом с этим человеком ребенком…

Его рука теперь оказалась на ее ладони — только сейчас она поняла, что ее ладонь была раскрытой, точно она просила что-то, бедная нищенка, у этого человека…

Любви?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Теперь появился смысл…»

Он внезапно остановился. Нет, дело не в смысле. Смысл-то был раньше. Потому что была Сашка. Он жил для нее. Вот только иногда, глядя на белокурую головку дочери, он задумывался. Ему начинало казаться, что Сашка — это его оправдание. Или оправдание и есть смысл?

Он весь день улыбался как идиот. Даже в привычном мелькании рук, ног, тел он умудрялся находить новую гармонию.

— Что с тобой? — спросил Анатолий, и он не знал, что ответить. Первый раз за долгое время знакомства…

— А что со мной?

— Выглядишь так, словно там не Танька танцует, а фея…

— Танька похожа на фею, — заметил он. — Ее бы одеть в прозрачную тунику…

И тут же родилась эта картина — Таня в прозрачной тунике, вся в лесных цветах, которые — единственное ее украшение… Распущенные волосы. Летящие одежды…

Здесь это невозможно. Здесь нет места красоте…

Представив на секунду, что все происходит вот тут, он почувствовал себя так, словно невольно, мыслью, оскорбил красоту. Оскорбил Катю. Себя…

— Я все-таки уйду отсюда, — сказал он.

— Куда? — поперхнулся от удивления Анатолий. — Ты с катушек съехал? Тебе девку надо вырастить… Нашел другое место?

— Нет, — честно признался он. — Просто не могу больше. Косит… Понимаешь, Толик?..

— Давай я сделаю тебе коктейль. Ты слегка расслабишься и придешь в себя…

— Нет, ты послушай… Руки тоньше дождя. Фигурка прозрачная, летящая… А вокруг — красные похотливые рожи самцов… И для них нет ничего этого. Ни тонких рук, ни прозрачности, ни-че-го! Только тело. В нем — смысл… Как будто тело что-то значит без души… Или это их самооправдание? Я тут подумал, что вся наша жизнь — оправдание. И у них тоже. Только если душа есть у Тани, а у них нет? Кто она для них? Это мы с тобой знаем, что Таня талантлива, просто у нее не сложилось… А для них — простая стриптизерша… И ничего больше. И у нее есть душа? А у них, достигших суперского положения, денег этих хреновых, дома, «мерсы», фигни навалом… Только души — нет. А у стриптизерши-то она есть! У существа, павшего низко, на их взгляд…

— Ты не перечитал на ночь Достоевского? — спросил Анатолий.

— Кстати, я давно его не читал… Я последнее время детские книги читаю. Андерсена. Вот вчера читал Сашке про Русалочку и наткнулся там снова на рассуждения о душе… Она же не этого принца хотела, а душу бессмертную! Потому что даже глупенькая Русалочка знала — на хрен ей триста лет жизни, если душа умрет? И была готова умереть физически, лишь бы душа осталась бессмертной… И любую боль была готова перетерпеть за душу эту… А эти самцы за день сытой жизни, за тело свое, которому дай Бог семьдесят лет прожить, душу отправляют в помойное ведро…

— Друг, — жалостливо сказал Анатолий, — твоя харизма разбушевалась. Добром это не кончится… Почитай своей дочери «Незнайку». Чудесная книжка…

Саша рассмеялся.

— Я хочу понять, — сказал он. — Или найти… То есть я уже нашел, вот только не знаю, как удержать…

Он посмотрел на Анатолия, пытаясь найти в его взгляде хоть немного понимания, но тот смотрел слегка удивленно, ожидая продолжения, но минуя это понимание…

— Ты влюблен, — тихо, шепотом, разродился наконец-то Анатолий. — Кто она?

Он только улыбнулся. Может быть…

— Ох, — выдохнул Анатолий, — на тебя опять смотрят…

Саша это и сам чувствовал. Этот цепкий взгляд, направленный на него, требующий, чтобы обернулся…

Он обернулся, ругая себя за любопытство.

Сразу узнал ее — обладательницу этого взгляда и нахмурился.

Она усмехнулась, вытянула свой длинный, украшенный дорогим перстнем палец и ткнула в него. Затем палец перевернулся — и красный длинный ноготь поманил его к себе. «Цып-цып, а ну иди сюда, цыпа мой…»

Он рассмеялся. Сам не знал, что на него нашло. Только его пальцы сами сложились в ответную фигуру, три в одном флаконе, — и пусть скажет спасибо, что не грубее, не локоть…

И этого хватило. Она покраснела, сжала тонкие губы, орлиный нос напрягся. Теперь она и в самом деле была похожа на хищную птицу, кружащую над землей в поисках добычи.

Цып-цып…

Глаза сузились. Она даже не дала себе труда спрятать сущность свою под маску. За-чем? «Вот такая у них душа, — подумал он. — Но ведь есть? Или то, что наполняет их внутри, уже не зовется этим словом? Как-то иначе? Это дуэль взглядов. Дуэль…»

И сам себе ответил, перевел ее скрытую угрозу в глазах: «Щенок, я объясню тебе без переводчиков…»

Катя поднялась по лестнице. Настроение было странным — все эти дни она жила на облаке, сидела там и наблюдала, как зажигаются звезды, отделенная от окружающего мира… И одновременно с радостью в ней иногда билось предчувствие скорой потери, потому что ничто не вечно под луной, а уж хорошее-то — тем более…

В почтовом ящике что-то было, Катя удивилась, потому что в него давно уже никто ничего не клал… Газет они не выписывали, писем не получали. Мама звонила по телефону… Как-то вымер эпистолярный жанр…

Она открыла ящик и достала вырезанную из дешевого журнала фотографию.

— Что за…

Она не могла понять, кто и зачем положил в ее почтовый ящик изображение улыбающихся Наташи Королевой и Тарзана. Дети, решила она. С какой, правда, радости они решили приобщить ее к «великой поп-культуре», вроде поздно… Может быть, это подарок Наде? Она тут же рассмеялась. Насколько она знала, ее дочь к попсе относилась еще хуже. Ей подавай «Рамштайн». Тупака этого… Кстати, и в самом деле — и то и другое здорово, она как-то послушала и убедилась — музыкальны… Ближе к полифонии, чем эта…

Опять взгляд уперся в фотографию, и снова недоумение, а еще она увидела надпись, в самом верху, написанную бисерным почерком, едва заметную…

«Как тебе этот „тарзанчик“ в постели-то, старая обезьяна?..»

И почему-то ей показалось, что это послание адресовано ей, именно ей, и во рту появилась гадкая такая горечь, захотелось сплюнуть…

Горечь была рядом с недоумением.

А еще ниже — другая надпись, крупнее: «Хочешь узнать побольше, приходи сегодня. В десять вечера». Далее следовал адрес. Катя посмотрела на часы. Невольный жест, она тут же отругала себя. Не ее это дело, право, отвечать на подметные письма…

«А если это касается Нади?

При чем тут Надя, — попыталась она снова урезонить саму себя, — с какой стати? Это вообще чертов бар-казино, где с десяти дурацкое пип-шоу… Я что, совсем одурела тащиться туда?»

«Как тебе этот „тарзанчик“?..»

Почему-то вспомнился Саша, и при чем тут Саша?

— Смешно, — пробормотала она.

Она открыла дверь в квартиру, долго стягивала сапоги, потом поставила кофе вариться, и он, несомненно, убежал. Она выругалась, потому что все еще думала о фотографии.

Нади не было дома, только записка, в которой та сообщала ей, что немного задержится у своей подруги.

Она посмотрела на часы — девять и снова связала эту анонимку с Надей. А если не у подруги?

Сам стиль послания ей показался «подростковым», и вспомнилась Настена… Могла. Запросто… Значит, все-таки с Надей…

Она не вытерла пролившийся кофе. Она даже глотка не успела сделать. Сердце колотилось, словно собиралось выскочить наружу и поскакать по лестнице колобком…

Вспомнилась Люда. Они же с Людой подружились, и как знать, не у…

«Стриптизерка. Шлюха…»

Это донесся голос соседки. Люда, да, это о Люде же, правда… Новой подруге Нади.

Надя…

Катя натянула сапоги, надела пальто и побежала на автобус быстрее, быстрее…

Сама не понимая, к чему ей так торопиться и куда она боится не успеть…

Она видела, как та выскользнула из подъезда. Нанять частного детектива — дело не трудное… Если есть деньги. «Я занимаюсь благотворительностью», — подумала она, выбивая из пачки сигарету. Попалась розовая. До этого была бирюзовая… Мысли сбивались, перескакивая с места на место… То она думала о сигаретах, даже забыла, как называются… «Собрание. Вот-вот, милая, ты отправилась сейчас в благо-о-ородное собрание… Твой прынц не успеет переодеться к твоему визиту… Не важно, что он не бывает на сцене. Хватит с тебя и того, что ты его там увидишь. Наверняка поинтересуешься, часто ли он тут бывает… „Часто, — ответят тебе, — моя маленькая овечка, часто… Он тут работает, вы не знали? Ставит танец… Вон видите… Это его девочка. Тут все его девочки…“»

А если не спросит?

Она испугалась этой мысли. Даже выпрямилась, захлопала ресницами, и ей захотелось подъехать сейчас туда, чтобы, если не спросит, сказать ей… Нет, это уже не красивая игра…

«Спросит, — успокоила она себя. — Раз туда помчалась по моей наводке, а помчалась именно туда, то спросит непременно…»

Она докурила сигарету, выкинула ее, проследив траекторию полета этого маленького огонька, гаснущего на ветру, поежилась, потому что ветер и в самом деле был холодным, поглубже запахнулась в шубу и усмехнулась, вспомнив о маленькой фигурке, исчезнувшей в ночном холоде и темноте, по ее желанию, ее…

— Так тебе и надо, гнусная сука! — прошептала она, сама не зная толком, кому она адресует эти слова — ей или себе. — Так тебе и надо…

Затея была рискованной, кто же спорит? Но Саше больше всего хотелось воплотить свой фантастический замысел в жизнь. Впервые за все время он работал с девочками так, будто это — творчество…

Забывая о том, кто это будет смотреть. Впрочем, нет, не стоит лицемерить… Они прекрасно помнили, кто это будет смотреть, и впервые танец становился попыткой высказаться, выплюнуть в лицо все, что ты думаешь, попытаться сотворить чудо…

Сцена была темной, только слабый луч света метался туда-сюда, пытаясь обнаружить хрупкую фигурку. Темное платье с высоким воротником. Тихий женский голос, поющий колыбельную. И вдруг — красная вспышка, яркая, до боли в глазах… Первые аккорды «Кармины Бураны». На сцене появилась Люда — рядом с хрупкой Таней Люда, с ее рыжими волосами, необузданной страстью в движениях, казалась бурей, и эта буря невольно подхватывала Таню, увлекала за собой вместе с музыкой — вслед за музыкой…

То, что происходило на сцене, было попыткой рассказать обо всем. О страсти, которую превращают в порок. О любви, которой нет места… О людях, которые пытаются найти выход и не могут, потому что им нельзя быть самими собой, просто — нельзя, ведь тем, у кого нет собственного лица, это невыгодно… О творчестве, наконец, в котором тебе не дают возможности быть собой — кто-то всегда знает лучше.

Когда музыка кончилась, обессиленная ураганом, Люда упала, сложившись, как раненая птица, свернувшись в клубок, только волосы закрыли все ее обнаженное тело…

А Таня осталась стоять. Платья с глухим воротом на ней уже не было, но ее тонкая, хрупкая фигурка сейчас казалась более целомудренной, чем была в одежде. Он бы сказал — вызывающе целомудренной. Не сломавшаяся… Гордо поднятая голова, распахнутые руки. «Смотрите, вы ведь хотели это увидеть…» В ее взгляде, направленном в зал, сверкала боль и дерзость.

Они это поймут?

В зале повисла тишина, и на какой-то миг Саше показалось, что они поняли. Они раздавлены. Они даже не смогут аплодировать, потому что им только что рассказали про их нутро, про их червивое, сгнившее нутро, с лохмотьями души, если и это осталось…

Саша подался вперед, пытаясь на расстоянии взглядом согреть девочек, согласившихся на такую рискованную авантюру.

«А если нас выгонят?» — спросила тогда Люда. И Таня рассмеялась: «Может быть, оно и к лучшему… Уйдем на вольные хлеба, все втроем…»

Когда свет зажегся, зал разразился аплодисментами. Теперь, когда он видел их лица, он, к удивлению своему, обнаружил, что они в восторге…

«Они в восторге».

Он еще раз повторил про себя эту фразу и еще раз…

Браво!

Как в концертном зале, подумал он.

— Мы хотим впервые представить вам того человека, который придумывает эти танцы, — вкрадчивый голос со сцены заставил его напрячься.

Он невольно сделал движение назад, в тень, прячась от взгляда хозяина, направленного на него.

— Саша, не стесняйся! Сколько можно?.. Выйди к девочкам. Ведь и в самом деле — шедевр получился…

Сначала Катя не поняла, где она находится. Она все еще искала глазами Надю, но тут на нее обрушилась темнота, а потом музыка…

То, что она видела теперь на сцене, показалось ей странным, и отчего-то эта девушка в глухом черном платье показалась ей похожей на нее, Катю… То, что она танцевала под любимого Орфа, Кате и нравилось, и не нравилось… Когда рыжая танцовщица… Катя не сразу узнала Люду, а когда узнала, снова вспомнила про Надю, но как ее тут найдешь, в такой темноте?

Когда Люда начала снимать с девушки одежду, у Кати забилось сердце, точно все это происходило с ней и с Надей тоже, и липкие пальцы чьей-то похоти теперь стали почти осязаемы, как иногда случалось с Катей. Ее воображение иногда оказывало ей вот такую медвежью услугу.

Странный танец завораживал и отталкивал, Кате хотелось уйти, отвернуться, не видеть происходящего на сцене, но она не могла оторвать глаз, потому что это было про нее… Это не девушка на сцене падала низко-низко, в пропасть, откуда нет возврата. Это Катя.

Когда в зале зажегся свет, она зажмурилась — свет ударил по глазам — или по душе?

Открыв их, она сразу увидела его — возле стойки бара — и сначала немного удивилась, подумав про себя: что это — такое жуткое место, что он здесь делает? Но потом она вспомнила про Люду и попыталась его оправдать для себя.

Когда его вызвали на сцену, она замерла, пытаясь слиться со стеной, к которой прислонилась невольно, чтобы не упасть, а он стоял, растерянно улыбался и даже поклонился… Постановщик танцев. Хорошо, что не танцор…

— До чего красив, — услышала она рядом с собой и невольно обернулась на голос.

Дама, сидевшая за соседним столиком рядом с Катей, источала материальное благополучие. От нее на километры пахло сытостью, довольством и высокой самооценкой. Тем, чего никогда не хватало Кате. Она даже позавидовала ей…

Та, с кем она разговаривала, была плохо различима в полумраке, но Катя видела ее руку, унизанную перстнями.

— Почему он больше не танцует? — вздохнула сокрушенно дама. — Помнишь его? Супермальчик…

— За постановку больше платят, а у него дочь, — сказала вторая.

— И почему он не найдет себе нормальную богатую бабу?..

«Перестань подслушивать, — приказала себе Катя, не сводя глаз со сцены. — В конце концов, тебя все это не касается…»

В это время он и посмотрел в зал. Прямо на нее. И невольно подался назад, пытаясь спрятаться. Его губы шевельнулись, а глаза раскрылись широко, ей показалось, что он испугался…

Губы ее сами раздвинулись в злой улыбке. Она одними губами прошептала: «Тарзан», — но он будто услышал ее. Покраснел и бросился к ней.

Она развернулась и пошла прочь.

«Золушка, — усмехнулась она про себя. — Золушка, удирающая с этого нуворишского бала… Смотри не потеряй свой хорошо растоптанный сапог тридцать восьмого размера. Как же все пошло-то, Господи…»

Он выбежал на улицу, не замечая холода.

— Катя!

Вокруг шли прохожие, уже замерзшие от начавшейся зимы. В магазине напротив украшали елку в витрине…

— Катя…

Ее не было. Она растаяла в окружающем холоде и мраке. Растаяла. Исчезла…

Он достал сигарету. Руки не слушались его от холода. Рукам было наплевать, что внутри у него пожар, они подчинялись законам природы… Они были частью тела, а не души…

Он выбросил сигарету и вернулся в теплое помещение.

— Саша, ты гений…

— Здорово, Сашка! Ты превзошел сам себя…

— Сашенька, голубчик, дай я тебя поцелую…

Он улыбался, кивал, раздавал улыбки направо и налево, потому что ни одна из них не была искренней и ничего не стоила.

Дошел до служебного входа и только там, упав в кресло, закурил и понял, что сейчас произошло.

— Сашка? Что с тобой? Что-то случилось?

Люда опустилась рядом с ним, глядя ему в глаза.

— Сашка, что… Господи, на тебе лица нет! К тебе старая корова какая-то клеилась, да? Да положи с прибором… Саш, голубчик, не смотри так…

— Все в порядке, — выдавил он из себя жалкое подобие улыбки. — Просто я ее только что потерял.

— Кого?

— Катю…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Выключи, — попросила Катя.

Надя пожала плечами. Попсятину она и сама не любила. Она щелкнула пультиком. По «Культуре» передавали «Травиату».

— Это подойдет?

— Нет, — отрезала Катя, найдя сходное между судьбой мальчика-стриптизера, про которого распевала Хлебникова, и бедной Виолеттой. — Лучше поставь свой «Рамштайн»…

— Нет, мать, ты, конечно, продвинутая тетка, но наряжать под «Рамштайн» елку мрачно…

— Так ведь и Новый год — мрачный праздник, — усмехнулась Катя. — Стали старше. Приблизились к смерти… И вообще — что он нам несет, чертов Новый год?

— Ты не мать, ты Жан-Поль Сартр какой-то… Экзистенция твоя меня пугает…

Надя ловко приспособила блестящий шар — она купила его сегодня и отчаянно им гордилась. Красивым, слишком красивым… Остальные игрушки померкли рядом с этим волшебным великолепием.

— Поехали на Рождество в Москву, — сказала Катя.

— Нет, его лучше снять и повесить на дверь, — решила Надя и начала снимать свой шар. Предложение поехать в Москву застало ее как раз в тот момент, когда она его снимала. Рука дрогнула, и шар упал.

— Черт! — огорчилась Надя. — С какой стати?..

— Рождество надо встречать в кругу любимых людей, — сказала Катя. — Близких. Родных…

— Это же мы с тобой и есть, — заметила Надя, убирая остатки блестящего великолепия. — Шар жалко… Но может, это к лучшему… Он не сочетался с нашими скромными старыми шариками…

— Источал яркость и великолепие, — грустно согласилась Катя. — Как у людей…

— Ма, ты меня просто пугаешь… Теперь ты перекрываешь даже Сартра! Ты еще запой басом, как Ник Кейв! Все хреново, и мы скоро помрем!

Она выпрямилась с мусорным совком, на котором блестели осколки.

— Не представляю, как с такой мрачной особой я буду встречать Рождество, — фыркнула она.

— Я тебе и предлагаю — поехали в Москву.

— Неохота, — честно призналась Надя. — Хотя бы дай мне подумать… — «В принципе я уже купила Сашке плюшевого мишку, а Саше — компакт с полным набором ллойд-вебберовских опер… Можно все передать через Люду. Но мне так хотелось их всех увидеть», — подумала она, созерцая осколки в пыли. Но и мать ей было жаль… Во-первых, та уже сто лет не была на исторической родине. Да и Рождество в Москве было совсем не плохой идеей… — Завтра я скажу тебе решение, — нашла она выход. — Как раз в новогоднюю ночь…

— Ага, — улыбнулась Катя. Последнее время она и улыбалась-то саркастично. Мрачно…

— Может, ты и права. Давай поедем, — сказала Надя. — А то ты совсем скиснешь… Вообще я заметила, у всех настроение загробное. Точно это последний год. Апокалипсис начнется прямо с первого января… Я с вами истончаюсь…

— Чего ты делаешь? — подняла удивленно брови Катя.

— Истончаюсь, — повторила Надя угрюмо. — Когда вокруг тебя ходят с мрачными рожами и только неполноценные идиоты хранят на устах тупые и радостные улыбки, нормальный человек едет крышей и истончается…

— Ну и смесь! — фыркнула Катя. — Возвышенный штиль со сленгом рождает забавную смесь…

— Зато точно передает мое состояние. Ладно, завтра я тащусь за билетами… Или послезавтра?

— Послезавтра, — решила Катя. — Народу будет меньше… Все перепьются, и никто не захочет ехать в Москву… Кроме нас с тобой.

Надя подумала, что она-то никуда не хочет, ей и дома хорошо, но промолчала.

Знать бы, что произошло с ее матерью и с Сашей тоже… Но они не хотят говорить на эту тему, и Люда тоже молчит… Заговор молчания вокруг Нади.

Она выкинула остатки шара в мусорное ведро и сказала маленькое подобие надгробной речи: «Все течет, изменяется… Ты стал бы старым, а так умер молодым и красивым… Я буду помнить о тебе».

Вернувшись в комнату, она застала Катю у окна. Она стояла и делала вид, что смотрит в темноту, но на самом-то деле снова плакала…

Надя вздохнула и, стараясь остаться незамеченной, выскользнула на кухню. Снова… Сначала Надя делала робкие попытки влезть не в свое дело, утешить ее, ободрить, но все ее усилия терпели неизменное фиаско.

— Что ж, может быть, что-то изменит поездка в Москву, — пробормотала девочка. — Но завтра я попробую выяснить у Люды, что же произошло в тот день… Может быть, все-таки расколется…

Люда. Саша. Маленькая Сашка… Таня. «Надя, я прошу тебя прекратить всяческие отношения с этими людьми»…

Она тогда промолчала, и Катя ошибочно приняла молчание за знак согласия. Или она догадывалась, что Надя не сможет оборвать нити, связующие ее с новыми друзьями? И Саша… Она все еще пыталась соврать себе, что это просто симпатия, дружба, но… «Первая любовь чаще всего такой и бывает, — грустно подумала она. — Безответной… Ах, ма, как ты не права… И как мне хочется узнать, почему ты на него злишься…»

Она поставила на плиту чайник, хотя ей совсем не хотелось чая. Просто привычное движение возвращало ее в те дни, когда все было просто, ясно и неприятности казались большими, а оказывались мелкими…

Может быть, и теперь можно все уладить?

Время летело незаметно, он и сам не заметил, как декабрь пролетел… Остался последний день, и тогда декабрь уведет не только год, но и Катю… Да, именно так ему казалось… Мистическое ощущение близкой потери его не оставляло. Он весь месяц звонил ей, и она вешала трубку, услышав его голос. Он пытался встретить ее на улице, чтобы объяснить ей все, но она делала вид, что они незнакомы. В конце концов чувство непонятной вины уступило место раздражению. С какой стати, черт ее возьми? Она считает его пустым, развратным существом, танцором…

И почему Тарзан? Он же не орет и не прыгает по лианам… Так получилось, что нигде его не брали на работу, а деньги были нужны… В конце концов, кто сказал, что те, кто продает душу, поступают правильнее, чем те, кто продает тело? Груду мускулов…

Но он снова невольно коснулся мысленно ее щеки и ощутил эту бледность, мягкость, ощутил физически…

«Вы прекрасны…»

Он и теперь сказал бы ей эти слова. И теперь… Может быть, это и есть причина не умолкающей ни на секунду боли?

«Женщина в зрительном зале вносила дрожь…»

Он выключил радио. Последнее время ему казалось, что вся музыка посвящена им.

«Ты меня ждешь», — выдохнул певец.

«Счастливый, — усмехнулся он в наступившей тишине. — Рад за тебя, приятель. Меня эта женщина, вносящая дрожь, не ждет. Она меня ненавидит теперь…»

— С наступающим Новым годом, — сказала Оля, на минуту остановившись у дверей.

— Тебя тоже, лапочка, — улыбнулась ей Катя.

Они вышли из класса. Урок был последним.

У окна стоял мужчина. Полноватый, с редеющим затылком… И все-таки он был ей знаком. Эта привычка потирать руки… И пальцы длинные, как у музыканта.

— Папа! — крикнула Оля, бросаясь к нему со всех ног. — Катерина Андреевна, познакомьтесь, это же мой папа!

Из соседнего класса доносились неуверенные звуки «Сицилианы» Баха. Человек обернулся. Губы шевельнулись, повторяя ее имя, а в глазах смешался страх, удивление и дохленькая радость…

— Здравствуйте, — сказала она тихо и попыталась вспомнить его отчество, с удивлением обнаружив, что и имя-то не очень помнится…

Как будто отец Нади растворился во времени, обратился в пыль, в ничто…

Отец Нади. Отец Оли. Растолстевший, лысеющий… С затравленным взглядом… Когда-то его глаза горели. Когда-то, когда-то…

«Нет, Новый год все-таки не следует отмечать, мама права, — подумала Катя. — Стоило мне решиться один раз его отметить, как от сюрпризов стало некуда бежать…»

Отец Нади. Отец Оли. Тот самый, благодаря которому девочка так талантлива…

Что ж, хоть какая-то польза от генотипа… Красивая Надька и умненькая Оля. Две сестры…

— Как поживаешь, Катенька? — поинтересовался он.

Руками он обнимал Олю, и Катя смотрела на эти руки, зачарованная, думая при этом, что вот этими же руками он когда-то оттолкнул ее Надю. И свою Надю… Или только ее?

— Хорошо поживаю, — выдавила она улыбку. — Очень хорошо… Надя выросла. А я выхожу замуж…

— Замуж? — удивился он. — Кто он?

Она и сама не знала, что на нее нашло. Желание подразнить этого обывателя с трусливыми глазами?

— Стриптизер, — рассмеялась она. — Очень красивый… И к Наде привязан, как к родной дочери. Она его тоже любит… Прости, я спешу. Меня ждут…

И быстро, не оборачиваясь, отчаянно ругая себя за эту несусветную глупость и появившиеся в уголках глаз слезы обиды, пошла прочь, в обратную сторону. Там, в пустом классе, уронив руки и голову на клавиши, она расплакалась. Не обращая внимания на гулкий полифонический звук, вырвавшийся из груди рояля, как вздох, как сочувствие, как невозможность помочь ей, такой одинокой, такой безалаберной, такой не приспособленной к этой жизни и такой глупенькой…

В двенадцать часов они выпили шампанское, и Надя подумала, что мрачнее праздничка в ее жизни не было…

Мать продолжала находиться в состоянии преувеличенного веселья, от которого по коже драл мороз. Звонок Саше ничего не дал — он тоже пребывал в прострации-фрустрации и вообще заявил, что они с Сашкой досидят до двенадцати, а потом лягут спать. Похоже, они с Катей тоже так поступят. Только вряд ли заснут. Одна будет тихо плакать в подушку, а вторая… вторая будет думать, чем бы ей помочь и как все исправить…

А потом они сядут в поезд и обрушатся на бабушку, которая наверняка почувствует все сразу и тоже будет метаться, не понимая, как помочь своей взрослой дочери…

— Получается кошмар, — пробормотала Надя.

— Что?

— Ничего, — улыбнулась Надя. — Просто надоело каждый год слушать одного и того же Путина…

— Не слушай, — пожала плечами Катя.

— Тогда мы должны выключить телепузер. И перестанем изображать из себя добропорядочных обывателей…

— Может, мы и есть…

— Мама!

— Все. Я замолчала. «Хуг», — сказал индейский вождь…

— Что с тобой происходит?

— Все в порядке. Просто переходный возраст… Я плавно перетекаю в старость…

— Ага. По-моему, все проще. Ты влюблена, а любовь никогда не бывает без грусти…

И тут, после этих высказанных слов, которые вопреки истине не были ложью, Надя поняла причину странного поведения и Саши, и Кати.

Ну да. Все просто…

Их подавленность тесно связана. Друг с другом… С любовью, да?

Она даже рассмеялась от облегчения — забыв про собственные чувства…

— С Новым годом, мамочка, — подмигнула она ей. — Желаю тебе получить то, что тебе хочется получить…

И про себя поправила — кого… «Кого тебе хочется получить… Верь мне, мамочка, я приложу к этому делу максимум усилий!»

Она поднялась, плеснула себе в бокал еще вина.

— Что это с тобой? — возмутилась Катя. — Ты…

— Погоди, — остановила ее Надя. — Мы должны с тобой поговорить…

— Сейчас?

— Да. В конце концов, веселье у нас получается довольно идиотское… Проще сказать, это не веселье, а вселенский плач…

— И ты решила превратить его в радостный смех? — поинтересовалась Катя, тоже наливая в бокал вина. Она так и не решила, как ей себя вести с разбуянившейся дочерью. Поэтому списала собственную родительскую несостоятельность на праздник. Праздник… Надя права. Это не праздник, это тризна… По ушедшему году. По Саше, который тоже ушел, оставив от себя только слова: «Вы прекрасны…» Только несколько мгновений танца, странного момента счастья, мига…

— Ма, — сказала Надя, наконец решившись. От вина ее щеки покраснели, а глаза стали немного пьяными. — Ты всегда уверена в своей правоте?

— Нет, — подумав, сказала Катя. — Я так понимаю, мы будем говорить обо мне?

— О тебе тоже…

Надя поднялась и налила в бокал вина. Катя хотела возмутиться, но отчего-то промолчала. Надя сейчас выглядела по-другому, взрослая, собранная.

— Когда я наделала глупостей, ма, никто не помог нам. Только он. Как ты не понимаешь, что именно тогда этот человек смог доказать нам, что вполне может служить нам защитой?

— Надя…

— Подожди… Я знаю, что ты сейчас скажешь. Но ведь и он одинок, ма. Почему ты думаешь, что ему так хорошо веселить этих дамочек и мужиков? Он даже к этим кривляньям относится творчески, и кто же виноват в том, что у нас такая теперь стихия? Чем хуже, тем лучше… Может, он с большей радостью бы занимался совсем другим, но нет у него такой возможности! Дело же не в том, что за лужа помоев окружает человека, а в том, каким человеком он остается, несмотря ни на что!

Ей вдруг показалось, что мать ее не понимает. Катя сидела, низко опустив голову, и ее глаз не было видно. «Все равно, — подумала девочка. — Может, я говорю косноязычно и она не может меня понять сейчас… Поймет потом».

— Он хороший человек, мама. И мужественный. И Сашку свою сильно любит… И… тебя тоже любит. Поверь мне.

— Ты-то откуда это можешь знать? — совсем тихо спросила Катя.

— Я чувствую это… У меня еще чувства-то не огрубели, — заявила Надя, радуясь тому, что Катя ее все-таки поняла.

Она замолчала. Катя тоже молчала, продолжая смотреть в окно. Ей казалось, что это не снег там кружится, а ангелы… Много ангелов. И они зовут ее куда-то, зовут…

— Пошли, — хрипло сказала она, отрываясь от окна.

— Куда?

— Сама знаешь…

Она оделась так быстро, что Надя не успела за ней. Она догнала ее уже во дворе. Было темно, пусто, и только белые хлопья кружились по двору, иногда и в самом деле становясь похожими на призрачные белые фигуры с огромными крыльями…

Сашка почти засыпала. Он взял ее на руки, радуясь этой тяжести — с каждым годом она становилась все тяжелее, она росла…

— Ангелы…

— Конечно, ангелы, — согласился он.

— Ангелы при…

— Спи, солнышко. Ангелы придут, стоит только тебе заснуть. И приведут новый год… Принесут подарки…

— Они приведут, — сонно пробормотала девочка.

Он рассмеялся.

— Повторюшка, — ласково прошептал он, опуская ее на кровать. Укрыл одеялом и поцеловал в светлую макушку.

Потом он вернулся в свое одиночество, к которому уже почти привык, и плеснул в бокал шампанское.

— С Новым годом, — поздравил он собственное отражение в зеркале. — Удачи, парень… — Потом подумал немного и, посмотрев в потолок, подмигнул: — Ангелы! Вас тоже с Новым годом… Я-то вас не видел, но Сашка видит… Вы ей нравитесь, значит, мне тоже… Удачи вам.

В этот момент в дверь позвонили.

Он встал и пошел открывать…

Слова замерли на губах.

На пороге стояла Надя. А рядом с ней…

— Катя, — выдохнул он.

Надя рассмеялась, прошла в комнату. А Катя молчала, глядя ему в глаза, мучительно покрасневшая, неуверенная, робкая…

— Прости меня, — тихо сказала она.

— За что? — удивился он.

— Не знаю… За то, что я была глупой… Злой. Тупой…

— Все это неправда, — тихо засмеялся он, беря ее руки в свои. — Ты прекрасна…

ЭПИЛОГ

Саша сидела тихо в уголке и прижимала к груди плюшевого мишку. В большой комнате готовились к Сочельнику, позвякивали тарелки, и слышались радостные голоса. Первый раз в их доме собралось много людей, и Саша еще не знала, радоваться этому или нет. Подумав немного, она решила, что это радость. И ангелы сказали ей то же самое… Потому что настанет день, и она перестанет их видеть. Повзрослеет… А люди всегда будут рядом.

— Сумасшедший, — рассмеялась Катя, когда он закрыл дверь и включил музыку. — Кто-нибудь войдет…

— И что в том? Мы же танцуем…

— Они тоже хотят…

Он включил тихую музыку.

— Руки тоньше дождя, — прошептал он, касаясь губами ее руки. — Это только для двоих танец…

Она хотела возразить ему, что их-то четверо, но подумала, что сейчас вовсе не обязательно… Сейчас-то их двое. И танец их… На секунду ей показалось, что где-то зашелестели крылья, и она подняла голову…

— Что это? — шепотом спросила она.

— Ангелы, — засмеялся он. — Сашкины ангелы…

И притянул ее к себе, касаясь губами ее губ.

Сашка подняла голову. Прямо на нее смотрели большие и красивые глаза, как у папы. Как у Кати… Глаза сияли добротой и нежностью, и что-то прогудел закрытый рояль Кати.

— Привет, — прошептала девочка. — Ты… Улетаешь?

Ответ она поняла сразу.

Он не улетал. Просто становился незримым. Потому что теперь девочка была в надежных и любящих руках.

— Но ты ведь меня не оставишь? — спросила девочка. — Пожалуйста! Я… я ведь очень тебя люблю… Очень. Мне будет скучно без тебя…

Ей показалось, что нежные пальцы прикоснулись к ее щеке, и она попыталась ухватить его за руку, остановить. Она ведь никогда его не видела так ясно, своего ангела…

«Просто сегодня Рождество, — подумала она, улыбаясь ему. — Рождество, и все чудеса возможны, если они добрые…»

Content

Светлана Полякова
Танец для двоих

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЭПИЛОГ