Человек человеку — кот

Вторжения не будет!

Посвящается коту Дюшесу.

«— Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, — недружелюбно насупившись, проговорил кот, — и еще считаю своим долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное».

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Уважаемые читатели! Перед вами весьма редкое (будем надеяться — пока!) явление в российской фантастике — тематический сборник фантастики. Впрочем, стоит заметить, что в советские времена подобные сборники имели место — можно вспомнить, например, «Лунариум» или «Гею», а также посвященные разным темам книжки серии «Зарубежная фантастика» вроде «Трудной задачи», «Витков» или «Мир — Земле». С тех пор традиция поблекла, наши писатели после падения Империи бросились писать романы, а жанр рассказа и повести изрядно подзабылся. И вот у вас в руках, возникший на волне значительно усилившегося интереса к короткой фантастической прозе, сборник рассказов и повестей, связанных одной темой. Тема эта не столько глобальна, сколько вечна.

Имя ей — «Кошки»…

Человечество всегда побаивалось кошек, в основном — инстинктивно, на подсознательном уровне, а иногда — впрямую — обожествляя маленьких пушистых зверьков, как это случилось, например, в Древнем Египте. Причиной тому, безусловно, — умение этих братьев наших меньших парадоксально совмещать присущую любому домашнему животному преданность хозяину или дому с невероятным самолюбием, свободолюбием, чувством собственного достоинства и стремлением к независимости.

Недаром мы встречаем столько замечательных представителей кошачьего племени у писателей нереалистического жанра — всегда кажется, что это разумное животное слишком много о тебе знает, все понимает и вот-вот заговорит. Причем совсем не так, как это сделали бы, сумей освоить человеческую речь другие домашние любимцы — собаки, — без лести и подобострастия. Потому-то на страницах книг и возникают импозантные, любимые всеми персонажи вроде Кота-Котофеича, Чеширского кота (и его говорящей улыбки) или любителя починки примусов Бегемота. Но это коты сказочные, даже мистические. А как не вспомнить хайнлайновского Пита (он же Петроний Арбитр), никогда не прекращающего поисков Двери в лето?

Наши фантасты решили не отставать. И создать своеобразный эпос о фантастических котах и кошках, коим, несмотря на разницу взглядов авторов на любимых зверушек и жанровое многообразие произведений, возможно и предстоит стать этому сборнику.

Большинство рассказов и повестей написаны нашими известными фантастами специально для этого сборника (исключение составляют, разве что, неоднократно ранее публиковавшиеся и ставшие уже почти классическими старые рассказы Д. Биленкина, А. Балабухи, Е. Лукина и В. Васильева).

Несмотря на обилие форм подачи материала (а здесь представлены и повести, и рассказы и даже пародийный сценарий голливудского фильма, а также псевдоинтервью) и жанров, большинство текстов сборника все-таки можно считать научно-фантастическими. Причем всевозможные направления НФ проявляются в сборнике в основном в двух своих проявлениях. Это «разумное животное» (применительно к кошачьим) и «кот и космос» (иногда это выглядит как «кот и Контакт»). Часто, впрочем, эти темы пересекаются.

Как, например, в рассказе «Купи кота» одного из лидеров отечественной фантастики, лучшего фантаста Европы 2003 года москвича Сергея Лукьяненко. Когда я говорил о пересечении и повторении жанров, я вовсе не имел введу повторения мыслей, идей, философских и этических посылов. Так, вроде бы в рассказе Лукьяненко повествуется о взаимоотношениях разумного (или нет?) кота и человека на далекой космической станции, но на самом деле этот рассказ — о любви и одиночестве. А «маятниковые звездолеты» здесь вроде и ни при чем — хотя… И идея хорошая.

Подобную ситуацию — разумный кот и человек в космосе — мы встречаем и в рассказах ижевца (и уже почти москвича) Леонида Кудрявцева и николаевца Сергея Вольнова. В рассказе Кудрявцева «День рождения кота» речь ведется так же об одиночестве… и о способах преодоления депрессии в невероятно длинных космических перелетах, а Вольнов повествует об удивительной способности кошачьих к эмпатии. Догадаться о весьма неожиданных развязках этих рассказов может лишь очень проницательный читатель, да и то лишь потому, что он (читатель) изначально поставлен по сравнению с героями рассказов в неизмеримо лучшие условия, поскольку знает тематику сборника, а персонажи — нет.

Это же можно сказать и о небольшой повести «Игра в звуки» старейшины нашего фантастического цеха Владимира Дмитриевича Михайлова. При попытке анализа, что же из себя представляет загадочный космический артефакт, присутствие «в кадре» кота дает читателю некоторую зацепку.

В красивом и поэтичном рассказе питерского писателя, переводчика и публициста Андрея Балабухи концовку угадывать не стоит, а стоит лишь наслаждаться стилем автора и переживать за космонавта, перед дальней дорогой вспоминающего детство и того, кто подтолкнул его к выбору профессии… Ну, вы догадались…

Тему «кот и Контакт» в сборнике зачинает рассказ ныне покойного Дмитрия Александровича Биленкина «Исключение из правил», написанный по канонам классической советской НФ шестидесятых годов прошлого века. Экспедиция прилетает на планету, неудачно пытается установить контакт с аборигенами… Понятно, кто сможет помочь ученым. Ну а как удастся выбраться из положения, вы узнаете, прочитав рассказ.

Писатель из совсем другой формации фантастов, томич Юлий Буркин, показывает, как поворачивается тема контакта с пришельцами, с позиций современного жесткого прагматизма. На передний план выходит уже не научная сторона вопроса, а скорее финансовая. И только хихикающей кошке с модным именем Игуана наплевать на золото — она готова сразиться с гигантскими крысами из другого мира совершенно бескорыстно.

Непонятно из какого мира взялся кот в рассказе признанного лидера современной отечественной «твердой НФ» Александра Громова. Но кот это крайне опасен для окружающих — его шерсть способна создать невиданный заряд статического электричества. К тому же кот еще и мстителен… «Научник» Громов остается верен себе.

Несколько особняком стоит произведение автора больших серьезных романов и коротких веселых рассказов нижегородца Андрея Плеханова. Это сценарий, причем сценарий голливудского блокбастера. «Человек человеку — кот» издевательски пародирует огромное количество штампов американского коммерческого политкорректного кино. По сюжету этого фильма-катастрофы всей Земле грозит неминуемая гибель из-за тектонического разлома, и лишь команда из кошек, чье сознание контролируется людьми, способна предотвратить очередной грядущий Апокалипсис… Самое смешное произведение сборника.

Многие из писателей, представивших свои тексты для этой книги, похоже, заранее убеждены в разумности всей кошачьей расы. И стараются нам доказать это всеми доступными способами. Герой Владимира Васильева (Николаев — Москва) (как, впрочем, и герои Михайлова) получает от кота вознаграждение в виде пива, героиня волгоградца Евгения Лукина узнает о разумности любимца, находясь на грани гибели, а москвичи Елена Власова и Дмитрий Володихин предлагают читателям расшифровки весьма необычных интервью… Леонид Каганов (Москва) в разумности котов не уверен, как и герой его рассказа, маленький мальчик. Но зато мальчик многое узнает о том, чья раса более свободна — человечья или кошачья.

Также не уверен в разумности кошек и Олег Дивов. Ведь героями ранних романов московского фантаста становились разумные собаки. Но Дивов предлагает рецепт создания разумной кошки, но заранее предупреждает — такие попытки в нашем обществе могут закончиться весьма плачевно. Жесткая, даже жестокая повесть Дивова «К10Р10» — центральное произведение сборника — посвящена не сколько кошкам, сколько нашему к ним отношению, пусть даже дивовские кошки — уже совсем не кошки, а боевые смертельные машины.

Представители жанра фэнтези уверены не только в разумности кошачьего племени, но и (вот наследие прошлого — Бегемотов и Чеширов) в магических возможностях друзей человека. И если одесситу Александру Борянскому удается отстраниться от чистой магии в своей притче о месте человека на нашей планета, то винничанин Игорь Федоров и харьковский дуэт, скрывающийся под псевдонимом Александр Зорич, искренне убеждены в этом.

Москвич Виталий Каплан заставил котов-магов-Иных воевать с Тьмой в Ночном Дозоре бок о бок с Иными-людьми. Проницательный читатель уже догадался, что действие рассказа Каплана происходит в мире Дозоров, созданном Сергеем Лукьяненко…

Напоследок небольшое лирическое отступление о том, зачем на самом деле создавался этот сборник. Лет десять назад составитель этой антологии Андрей Синицын, писатель Владимир Васильев и ваш покорный слуга втроем путешествовали по Крыму. Ветер странствий занес нас в Ялту. Вечером мы решили перекусить в небольшом ресторанчике на набережной. Трапеза проходила весело и непринужденно… и вдруг прервалась. Рядом с нашим столиком сидел кот. И смотрел такими глазами, что мы мгновенно поняли — это представитель иной цивилизации, и прибыл он с целью оценить степень доброты, заложенную в землянах. И если мы его немедленно не покормим — начнется Вторжение. Бифштексы тут же пошли на благое дело спасения планеты…

Идея этого сборника стала продолжением той ялтинской истории — пусть разумные фелидоиды поймут, что мы знаем об их истинной сущности все. Или почти все. И надеемся, что Вторжения не будет. В очередной раз!

P.S. Кстати, знаете, как зовут кошку составителя этого сборника? Ее зовут Лоис Макмастер Буджолд. Так-то…

Дмитрий Байкалов

© Д. Байкалов, 2003.

Андрей Балабуха

ТУДА, ГДЕ РАСТЕТ ТРАВА

Впереди, у близкого горизонта, догорал неяркий закат, а позади — человеку незачем было оборачиваться, чтобы увидеть это — золотисто поблескивал в последних лучах солнца огромный и вместе с тем невесомый, словно парящий в воздуха купол Фонтаны. Наверху, в темно-синей, пожалуй, даже чуть фиолетовой глубине неба мерцали звезды. И среди них одна. Сейчас она была за спиной, но ее холодный игольчатый свет жег Речистера. Двойная: голубоватая — побольше и желтая — поменьше. Земля и Луна.

Если долго смотреть на звезды, на глаза наворачиваются слезы. Впервые Речистер заметил это еще в детстве, но тогда он не знал, почему так. Теперь он знает. Ему объяснил Витька Марлин, бывший одноклассник, ныне — доктор медицинских наук, когда они случайно встретились уже здесь, в Фонтане, и Витька затащил его к себе в институт, где они сидели и разговаривали, а над Витькиной головой висели на стене офтальмоскопические карты, похожие на старинные цветные фотографии Марса…

— А ты, Клод? — спросил тогда Витька. — Чем здесь занимаешься?

И когда человек ответил, в воздухе повисло: «Как? Все еще? Бедняга…» И — взгляд. Такой сочувственный, такой соболезнующий, такой сострадающий… Речистер постарался скорее распрощаться. Ему было пора идти, его уже ждали в лаборатории…

Взгляды пронизывали всю его жизнь. Такие же, как вот этот, Витькин. Так смотрели на него родители, когда он не стал поступать в Школу высшей ступени. Так смотрели друзья. Смотрели вот уже больше двадцати лет. Так смотрела на него Дина. Никто никогда ничего не говорил. Потому что все они — очень хорошие люди. Тактичные. Чуткие. Талантливые. Отец преподавал в Школе высшей ступени. Мать была одним из лучших операторов Объединенного Информария. Сверстники… Вот Витька — офтальмолог, доктор, автор нескольких солидных работ, без пяти минут светило; Элида Громова — координатор в заповеднике на Венере; Хорст Штейнман — на микроклаустрометре Штейнмана человек работал каждый день… Да, они имели право глядеть на него так.

Солнце постепенно исчезало за горизонтом, и звезд становилось все больше. Они проступали на небе, крупные и едва заметные, — десятки, сотни, тысячи… И на глаза наворачивались слезы, объясняемые простыми и ясными законами физиологии, — теперь Речистер знал это совершенно точно. И все же…

Он медленно шел через вересковую пустошь. Легкий ветерок был прохладным и свежим, и все вокруг было таким же свежим и прохладным: краски, запахи, воздух…

А ему было душно. Он шире распахнул ворот комбинезона. Солнце исчезло совсем. Только верх золотистого купола над городом еще поблескивал в темном небе. Но свет этот был отраженным. Речистер старался дышать ровно и как можно глубже, но ощущение духоты не проходило. Он снова посмотрел на звезды, напоминающие россыпь окон на стене гигантского здания. За каким из этих окон его дом?

…Когда Клоду было лет шесть, отец преподавал в Сиднейском отделении Школы, и они жили в школьном городке, в двух часах лету от города. В коттедже было семь комнат, где властвовал Мурсилис (так звали кота — дань увлечению отца хеттологией; вообще же кот не откликался ни на какое имя и ходил сам по себе).

Мурсилис всегда был игрив и весел. Чего только не выделывал с ним Клод, но ни разу кот даже не оцарапал его! Они были друзьями, человек и кот.

Иногда кот словно цепенел. Он часами лежал около кондиционера или медленно бродил по дому, заглядывая во все комнаты и не находя себе места. В такие моменты он не реагировал ни на тривиальную веревочку с бумажкой, ни даже на специально для него сконструированную радиоуправляемую мышь. Взрослые говорили, что кот объелся. Но Клод знал истинную причину — недаром они с котом были друзья — коту становилось невыносимо душно в своих семи комнатах, стены давили и угнетали его.

Мальчик выпускал кота в парк. Мурсилис долго бродил по лужайке, принюхиваясь и словно ища. Потом находил какую-то свою, только ему известную траву. Никто не учил его этому — домой его принесли еще полуслепым котенком с расползающимися во все стороны лапами. Но он находил. И становился прежним авантюристом, мог часами гоняться за своей мышью или неподвижно замирать — и вдруг стремительно бросаться на невидимый человеческому глазу зайчик, отбрасываемый стеклом наручных часов…

Три года назад Речистеру стало душно так же, как сейчас. Он ощутил какую-то сосущую пустоту, словно воздух перед ним вдруг стал разреженным, как на вершине Канченджанги. Все вокруг оказалось плоским и черно-белым, словно лента старинного кинофильма. И тогда он вспомнил о Золотых куполах Марса.

История куполов восходила к первым годам освоения Марса. Базы Пионеров были основаны в Мемнонии, Фонтане и Офире. Постепенно они превратились в города — первые города на планете. Еще через полвека над ними воздвигли ауропластовые полусферы — такие же, как когда-то ставили над городами Арктики и Антарктиды. Когда же был осуществлен «проект Арестерра», возродивший марсианскую атмосферу и по сути превративший Марс в некий седьмой континент Земли, необходимость в этих куполах исчезла. Однако они остались — как памятник первопоселенцам.

Купола влекли Речистера. Свой выбор он остановил на Фонтане, одной из живописнейших областей Марса.

Здесь ему стало дышаться легче. И постепенно жизнь вошла в обычную колею. Он так же работал в лаборатории, такой же, как и на Земле; он встретил Витьку Марлина, и после этого сочувственные взгляды снова стали опутывать его…

Он понял, что Золотые купола оказались красивой сказкой, сияющей земным светом. Под ними не росла трава.

…Когда человеку исполнилось восемь лет, отца перевели в Североуральское отделение Школы. Теперь они жили на Пай-Хое в таком же школьном городке. И коттедж был такой же. Только за окнами, насколько хватало глаз, лежал снег — было это в конце ноября.

Однажды, когда Мурсилис захандрил, Клод не смог выпустить его в парк, — травы еще не было. Были только голые черные щупальца кустарника и снег, белый и равнодушный, Но кот упорно сидел под дверью, и когда дверь открылась, — кажется, это пришел отец, — кот увидел снег. Он замер. Понюхал. Попробовал лапой и потом долго брезгливо тряс ею в воздухе.

Весь остаток дня Мурсилис лежал возле кондиционера, грустный и безучастный. А утром он исчез. Его не было нигде, И только от дверей уходила узкая цепочка маленьких следов.

Как коту удалось выйти из дому, так и осталось неизвестным. Мать плакала. Отец несколько часов бродил по окрестностям городка, разыскивая своего любимца. Но вскоре ветер занес следы. Человек не плакал. Он знал: с котом ничего не случится. Он просто ушел искать свою траву. И хотя никто не учил его этому, он найдет. Обязательно. Неизбежно…

Мокрый от росы вереск потрескивал под подошвами. Промокшие брюки противно липли к ногам.

Речистер смотрел в небо. Там, в нескольких сотнях километров над поверхностью Марса, висели крейсеры Пионеров. Скоро они уйдут. «Скилур» к НИС-78, «Сёгун» — к НИС-31, «Паллак» — ко Пси Большой Медведицы.

Подкидыш из Соацеры стартует в четыре часа. Речистер вынул «сервус» и набрал шифр вызова энтокара.

Духота отступала.

Крейсеры уйдут. И останутся только пунктиры радиобакенов — по одному на каждый парсек пути. Как узкий след на снегу…

И на одном из крейсеров уйдет Речистер. Куда? Неизвестно. И — неважно.

Туда, где растер трава.

© А. Балабуха, 1973.

Дмитрий Биленкин

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ

— Не боишься, что я протру твою бархатную шкуру?

Ответом был раскат благодарного мурлыканья. Вытянув шею и оттопырив уши, Дики упивалась почёсыванием. Костяшки пальцев Ронина так энергично сновали у неё под губой, что от их движения с чмоканьем приоткрывались острые зубки. Голова кошки моталась. Глаза были косые, блаженные.

Ронин вздохнул. Больше оттягивать время было нельзя. Пора собираться. Надо…

— Знаю, знаю, наслаждаться ты можешь до бесконечности… Меня, однако, ждут.

Мур оборвался. Кошка мягко спрыгнула с коленей и, гордо неся свой пушистый хвост, проплыла к закрытой двери, нисколько не сомневаясь, что Ронин её распахнёт. Конечно, он это сделал. Любимице нельзя было не услужить. В сотнях парсеков от Земли она чувствовала себя как дома, она везде чувствовала себя как дома — уж такой это был зверь.

Проводив её долгим взглядом, Ронин стал одеваться. В иллюминатор неподвижно светило чужое солнце. В густом луче плавились пылинки. Сухой ржавый свет наводил тоску.

Неподалёку от шлюза Ронин снова увидел Дики. Пружинисто переступая, она проследовала за ним будто бы по своим делам.

— Нет, серый зверь, — громко сказал Ронин. — Дисциплина и для тебя обязательна. Прогулки строго по расписанию, согласно программе биологических экспериментов, вот так-то…

Кончик пушистого хвоста неодобрительно дёрнулся. Дики свернула в коридор с таким видом, словно она думать не думала ни о каких прогулках и отказ не имел к ней ни малейшего отношения. Только спина — уму непостижимо как — выразила презрительное осуждение.

Ронин не смог сдержать улыбку. Милое, своенравное, такое понятное земное существо! Мимоходом он посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него глянула чудовищная маска. Монстр, да и только…

Ничего не поделаешь! Иначе человека на этой планете просто не замечают.

В начальной стадии осложнения неизбежны, и, начав работу на Мальтурии, Ронин не строил никаких иллюзий. Действительность, однако, превзошла все ожидания.

Подготовительные работы были проведены безупречно. Группа разведчиков составила изумительное описание планеты и с торжеством вручила его Ронину. Деликатная операция установки «следопытов» тоже обошлась без неприятностей. Ночью возле всех заранее намеченных поселений были тайно установлены акустико-оптические анализаторы, которые в радиусе двух километров улавливали малейший шёпот и позволяли следить за каждым движением обитателей хижин. Сложность этого предприятия, пожалуй, поставила бы в тупик любого героя Фенимора Купера, ибо камуфлированные под пни, камни и гнёзда аппараты следовало разместить так, чтобы в поле их зрения и слуха оказался весь посёлок. В местах, куда тем не менее не забредали даже дети, которые, верно, знали все пни и глыбы наперечёт. И это под носом у жителей!

Обошлось тем не менее. Когда язык и образ жизни мальтурийцев были изучены, аппараты за ненадобностью убраны так же скрытно, как и поставлены, Ронин почти уверовал в свой талант. И немедленно сел в такую лужу, в какую ещё ни один специалист по контактам не садился.

Он, как по программе полагалось, выбрал одинокого путника, вышел ему навстречу, сделал принятый в данной местности знак миролюбия и на чисто мальтурийском языке произнёс приветствие. По опыту он знал, что это не только ответственный, но и опасный момент: бывало и так, что в ответ на приветствие следовал удар копьём. Ронин был готов ко всему. К нападению, паническому бегству, остолбенению, падению перед землянином ниц, даже обмороку. Произошло, однако, нечто невероятное: мальтуриец его просто не заметил.

Не заметил, и все! Он прошёл мимо Ронина так, словно его и не существовало. Словно человек был пустотой или незримой мошкой…

Ронин так растерялся, что затрусил за мальтурийцем, крича ему вслед. Увы, группа прикрытия, конечно, запечатлела весь этот позор…

С новым прохожим повторилась та же история: он прошёл, даже не шевельнув толстым, как бревно, хвостом.

Отчаяние Ронина усугублялось тем, что на борту звездолёта находился сам великий, знаменитый, прославленный и все такое прочее Боджо.

С одной стороны, это было прекрасно, потому что кто, как не Боджо, мог дать полезный совет. С другой стороны, это было скверно, потому что Ронину впервые доверили самостоятельный контакт. Так обстояло дело и формально, и по существу, поскольку Боджо уже давно ничем не руководил. Он и на этот раз предупредил, что стар, годен уже только для тихой кабинетной работы, короче говоря: «Мой опыт в полном вашем распоряжении, но действуйте так, будто меня здесь нет».

Из самолюбия Ронин так и старался действовать, упрямо решив, что сам, без подсказки, доведёт дело до конца. И вот, пригнутый неудачей, он вернулся на звездолёт. Он ожидал, что Боджо, приняв его, вежливо выслушает, скучающе побарабанит по одной из своих многочисленных книг и коротко пододвинет её со словами: «Вот тут изложено одно моё давнее соображение, которое, насколько мне помнится, отвечает создавшейся ситуации…»

Вышло иначе. Скуластое, пепельное от старости лицо учёного к концу рассказа дрогнуло изумлением, а в узких глазах блеснуло жадное нетерпение ребёнка, которому вдруг показали заманчивую игрушку.

— Слушайте, ведь это поразительно! — вскричал он. — То есть я никогда ни с чем подобным не сталкивался! Боюсь, что и остальные тоже.

Подскочив к полке (старик признавал лишь печатные издания), он проворно-ищущим движением пальцев пробежался по корешкам книг.

— Ничего, как я и думал. Никто не писал ни о чем подобном! Не-ет, молодой человек, чужой ум нам тут не подмога, придётся поломать голову самим.

— Вот и мне так кажется! — Настроение Ронина подпрыгнуло к небесам. — Здесь такая загадка, с которой…

— А вот насчёт загадки я не совсем уверен, — мягко улыбаясь, перебил Боджо. — Это ещё надо прояснить, есть ли тут загадка. Мы, видите ли, часто забываем один элементарный вопрос, от которого, однако, зависит все направление поиска: относится ли странное явление к числу непознанных или неузнанных? Разница большая. В первом случае нужны исследования, ибо в наших знаниях явный пробел. Во втором случае это излишний труд, поскольку фактов достаточно, надо только их осмыслить. Нас, знаете ли, развратило обилие исследовательской техники. Мы убеждены, что все эти хитроумные анализаторы всего чего угодно, всюду проникающие зонды, всевидящие локаторы, подающие нам на блюдечке ответ машины, повинуются нам, как хвост собаке. На деле ещё вопрос, что кем вертит… Анализаторы дадут любые сведения, машины все скорректируют, эксперимент разрешит любые сомнения — это надёжно, правильно, солидно, и думать не обязательно. Но часто похоже на поиск очков, которые лежат в кармане, уж вы мне поверьте… Вот и подумаем для начала, к какому типу относится наш случай. Видеть мальтурийцы вас, конечно, видели?

— Да, — ошарашенно ответил Ронин. — Они видят примерно, как и мы, хотя у них совершенно другой внешний облик и другое устройство глаз.

— Так, так. Ещё вопрос. Они не заметили вас или не пожелали заметить?

— Скорей первое. Насколько я разбираюсь в их эмоциях, я был для них чем-то вроде пня, по которому равнодушно скользишь взглядом.

— Значит, видят, но не обращают внимания. Странно, странно… Мы должны быть для них диковинными чудовищами, а они… Такое свойство восприятия крайне опасно для них самих, вы не находите?

— Нет, не нахожу. — Ронин не заметил, что спорит с самим Боджо, а когда заметил, то лишь смутно удивился. — Ведь если бы это было опасно, то… то этого просто не было бы.

— Как так?

— Дело, очевидно, в том… — Ронин запнулся, но отступать было поздно. — Дело, очевидно, в том, что они прекрасно замечают все, от чего зависит их жизнь, но лишь, так сказать, в привычной среде. Мы же не являемся элементом их среды обитания.

— Мы — исключение из правил, и поэтому они нас не замечают?

— В общем, да, — тихо сказал Ронин.

— А вам не кажется, что это абсурд?

Ронину это уже не только казалось. Он просто не понимал, как мог сморозить такую глупость. Нельзя же в самом деле утверждать, что кто-то не обращает внимания на огромное и громогласное существо только потому, что оно ни на что не похоже! Но мысль уже была высказана, и смятенный ум лихорадочно искал аргументы в её защиту. Ведь не зря же она возникла!

— Птицы! — вдруг выпалил Ронин.

— Птицы? — Боджо воззрился на него, будто Ронин стал маленьким-маленьким. — При чем тут птицы?

— Это просто пример… Если в гнездо подложить деревянного птенца и покрасить его разинутую глотку в натуральный цвет, то птицы будут кормить деревяшку! Они не видят, что птенец ненастоящий, потому что в программе их поведения не предусмотрен и не мог быть предусмотрен столь невероятный случай подмены.

— Все существа воспринимают мир сквозь призму стереотипов, — задумчиво проговорил Боджо. — Это общеизвестно. Есть ли тут переход к нашему случаю?

Мысли Ронина разбежались. Неужели Боджо не видит, что он, Ронин, просто-напросто барахтается, без особой надежды всплыть? Что он запутался в своей, ребёнку видно, абсурдной гипотезе? Но на лице Боджо не было и тени усмешки, он ждал, с интересом ждал ответа. «Не бойтесь абсурда, быть может, это всего лишь знак, что наш прежний опыт исчерпан и разум столкнулся с новой поразительной сложностью мира, которая на первых порах производит впечатление абсурда». Ронину вспомнились эти слова из давней книги Боджо, и они его подхлестнули.

Конечно, соображал он, всякое мышление, в том числе человеческое, — стереотипно. Ну и что? Внешне нелепый стереотип может быть глубоко оправданным. И наоборот. Самый расчудесный стереотип оказывается пагубным, коль скоро резко изменились породившие его обстоятельства. Все преимущество разума как раз состоит в быстром пересмотре стереотипов. Быстром, но, естественно, не мгновенном. Только в высшей фазе развития становится возможным упреждающий, прогностический пересмотр. До этого момента истории пересмотр всегда и неизбежно запаздывает. Надо получить от жизни изрядную порцию синяков и шишек, чтобы это случилось. А до тех пор, пока изменения не дают о себе знать чувствительно, разумное существо будет спокойно взирать на мир сквозь любые искажающие очки.

Мысленная невидимость!

Ронин даже ахнул.

— Послушайте! — вскочил он в возбуждении. — Что бы вы сделали, если бы сюда, в каюту, к вам явился Эйнштейн?

— Решил бы, что мне померещилось. — Боджо смотрел на Ронина со странным выражением лица. — Так вы полагаете…

— Да, да! Никто из нас не пал бы перед призраком ниц, не ударил бы его кулаком, не убежал бы с воплем, а спокойно пошёл бы к врачу. Беспокоиться нечего, обычная галлюцинация! Ведь так? Это наш стереотип реакции на призраков. А если бы призрачной оказалась форма существования какого-нибудь инопланетянина, который явился бы к нам устанавливать контакт? Результат был бы тем же! Здесь, похоже, аналогичный случай. Просто у мальтурийцев другой стереотип «чего не может быть».

Азиатские глаза Боджо спрятались в щёлочку век, к их уголкам стянулись морщинки. Внезапно грянул раскатистый, от души смех.

Ронин уязвленно вспыхнул.

— Это не в ваш адрес, не в ваш! — замахал руками Боджо. — Просто я вообразил, как к человеку Средневековья является призрачный инопланетянин, а его крестом, крестом… Тоже ведь стереотип поведения, а? Ладно. В вашей гипотезе есть должное случаю безумие. Давайте её спокойно обсудим…

Они все как следует обсудили, продумали изменение человеческого облика, и на другой же день Ронин поставил опыт, который принёс полный успех.

Боджо, узнав о результатах, даже крякнул от восхищения.

— Вот это работа! Как идея-то оправдалась, а? — Он искоса глянул на Ронина. — Вас поздравляю, себя — не могу. Проглядел идею-то, проглядел, что значат стариковские стереотипы — ай, ай, ай…

Он долго и сокрушённо качал головой, но глаза хитрили, и Ронина царапнуло внезапное сомнение, которое за делами, впрочем, тут же забылось.

Оно всплыло ночью. Перебирая дальнейшие возможности контакта, Ронин долго ворочался, и, как это всегда бывает при бессоннице, мысли скоро сбились в яркий, путаный клубок образов, навязчивых и сумбурных, пока случайно не выделился один: рука Боджо, замершая перед корешками книг.

Ещё дремотная память напряглась. Палец Боджо заскользил по рядам, вот он помедлил, неуверенно дрогнул, скользнул вниз, чуть задержался на совершенно обычной книге… Обычной? Наоборот, неуместной, ненужной, — недоумение тогда мелькнуло и тут же погасло, потому что палец отпрянул и снова заскользил по корешкам солидных томов, а ему, Ронину, было не до размышлений. Но ведь эта книга…

Память наконец вынесла её название. Ронин аж подскочил: томик Честертона! Того самого Честертона, который ещё в прошлом веке написал рассказ о мысленно невидимом человеке. Так вот что запало! Вот почему задержался указующий палец!

— Ай, ай, ай, — покачал головой Ронин. — Стариковские стереотипы, значит… Ай, ай, ай!

Он усмехнулся в темноте. «Да, за таким стереотипом как за каменной стеной… Но, кажется, я тоже не подкачал. Ну и ну!»

Однако наступил день, принёсший загадку, перед которой и проницательность Боджо оказалась бессильной.

Яркий свет лёг на плечи тяжестью панциря. Ронин зажмурился, мало-помалу привыкая. Он задержал шаг возле опытного поля, на котором хлопотали биологи. Ограждения поля были, пожалуй, самой причудливой из всех, которые Ронин видел, конструкцией. Они перекрывали собой обширный участок местности, свободно пропускали внутрь свет, ветер и дождь, но ни одной молекулы не выпускали наружу без придирчивого контроля. Биологи не боялись заразить планету или внести заразу в корабль, так как существенное несходство местных и земных белков гарантировало их полную несовместимость. Но характер опытов все же требовал изоляции. За прозрачными до незримости стенами трава, кусты и деревья лужайки соседствовали с посадками земных растений, и странно было видеть одуванчик, оплетённый чем-то вроде медной проволоки с огромными фиолетовыми цветами на тончайших усиках. Там, за стенами, шла борьба и притирка двух чужеродных биосфер, у которых общим был лишь способ питания. Контакт их был подобен соприкосновению травы и металла, но ведь и его нельзя считать вполне нейтральным, так что интереснейшей и кропотливой работы биологам хватало. Туда же, за невидимые стены, были выпущены генетически чистые породы мышей, морских свинок и кроликов. Ронин видел, как за земной мухой гонится десятикрылая здешняя стрекоза, которой явно было невдомёк, что муха для неё несъедобна.

— Как дела? — спросил Ронин у появившегося из укрытия биолога.

— Как обычно. — Тот стёр с лица обильный пот. — Что-то гибнет, что-то приживается. Жарища…

— Там Дики просится в ваш Ноев ковчег — охота поразмяться.

— Подождёт. Как она в своей шубе ещё может резвиться — не понимаю.

— Положим, тут не жарче, чем в летний полдень на Украине. Ладно, все это пустяки. Выяснили что-нибудь со злаками?

— Нормальные злаки, и болеют они нормально, так что ничего нового. А вы опять к мальтурийцам?

— У них сегодня праздник урожая, и я зван.

— Завидую! Они хоть сами о себе рассказывают, а тут допытывайся у трав и вирусов, почему они такие, а не сякие.

«Да уж, — подумал Ронин, — своя работа всегда самая трудная. Эх, мне бы ваши заботы, дорогие биологи! Травка да зверюшки, они в наших руках словно глина, меняй их генетический аппарат, как хочешь».

Помахав рукой, он двинулся к опушке. Привычно обернулся, когда миновал маскировочный заслон. Позади не было уже ни корабля, ни опытного поля, ни трудяг скуггеров, только дальний лес странно приблизился и посреди сократившегося пространства зыбко трепетало марево, будто там никак не мог овеществиться только что вылезший из бутылки джинн. Как ни совершенна была маскировка, место, где стоял звездолёт, выглядело заколдованным. К счастью, любопытством мальтурийцы не страдали, и одно это наводило на некоторые размышления.

Тень леса облегчила жару, зато исчез ветерок, который продувал страхолюдный костюм Ронина. Обилие кислорода слегка кружило голову, отчего лес казался ещё диковинней, чем он был в действительности. В нем причудливо смешались осень, весна и лето. Осень, потому что падали и шуршали багряные листья, весна, потому что все цвело, а лето, потому что на деревьях обильно зрели плоды. И все пестрело буйными, оглушительными красками. Угольную тень подлеска прожигали пятна солнечного цвета. По ярко-синим стволам язычками огня бежали красные и жёлтые листья лиан; кроны были охвачены тем же багровым пожаром. Внизу из киселеобразного мха выглядывали чёрные цветы. Какие-то болотные лопухи поворачивались вслед за человеком, как ушастые локаторы. В просвете мелькнул и скрылся огромный золотистый ромб с косматой бахромой свисающих нитей, непонятно: то ли бабочка, то ли птица. Ещё нечто столь же сюрреалистическое зачавкало в кустах. Вот она, мечта о других планетах! На зеленой травке бы сейчас полежать… В нос шибанул запах гниющих плодов, от которых гнулись тугие ветви деревьев. Богатая, вечно плодоносящая почва! Так почему, почему здесь замерло то, что не должно было замереть?!

Дорога заняла не более километра, и сразу за опушкой открылся посёлок. Белые, как яичная скорлупа, конусы хижин ослепительно сверкали в лучах послеполуденного солнца. В посёлке не было заметно никакого движения, хотя за человеком, конечно, следило множество глаз. Поодаль расстилались красновато-бурые поля, на которых кое-где виднелись тёмные точки, — жнецы уже приступили к уборке. Сделав поправку на цвет неба и краски растительности, можно было подумать, что находишься где-нибудь в древней Африке. И это в стольких парсеках от Земли! Ничего удивительного, впрочем. Всякая цивилизация на определённом этапе развития начинает строить жилища, заниматься земледелием, а поля всюду поля, какое бы солнце ни горело над ними. Везде надо подготовить почву, взрастить, убрать урожай, везде нужен труд и орудия труда, всюду приходилось гнуть спину, если таковая, понятно, имелась.

Приблизившись, Ронин понял, что его ждут. Старейшины чинно восседали на собственных, сложенных вдвое хвостах. Очень удобно, но Ронину, после церемонии приветствия пришлось, как обычно, присесть на корточки. Его движение спугнуло рыжеватого зверька, каких тут была масса. Пискнув, он взмыл из травы на тонких пергаментных крылышках. Рука одного из старейшин щёлкнула в воздухе, как плеть, но куда там! Зверёк увернулся и исчез в траве. Он имел отдалённое сходство с диснеевским Микки-Маусом, но не летал, а прыгал словно кузнечик. Мордочка у него, однако, была скорей крысиная. Нигде в лесах микки-маусы не водились, и Ронин вспомнил просьбу биологов раздобыть хотя бы парочку, но сейчас думать об этой докуке было некогда.

Тарелки с едой появились немедленно, едва Ронин сел. Путника, откуда бы он ни появился, пусть даже со звёзд, и как бы он ни выглядел, первым делом, если он вошёл в доверие, следовало накормить. Так было на Земле, так было и здесь, ведь голод везде голод. Обычай, пренебрегать которым было нельзя, уже который раз обрекал Ронина на муки, ибо приходилось набивать желудок массой, хотя и безвредной, но не более удобоваримой, чем опилки. Хорошо ещё, что здешняя пища, довольно безвкусная, не имела омерзительного запаха и не вызывала желудочных спазм.

До окончания трапезы — Ронин знал это — разговор был невозможен. Поэтому он покорно принял тарелку, но при взгляде на неё ему стало не по себе.

Еда возвышалась на ней горой! Её было впятеро больше, чем всегда. А съесть полагалось до крошки. Но человеческий желудок был явно не рассчитан на такое количество.

Ронин тихо содрогнулся. Тенистый сумрак, кое-где рассечённый горячим лучом света, молочные конусы хижин вокруг площадки, чуждые всему земному, безмолвные лица старейшин…

Что означает эта гора пищи? Может быть, на этот раз требуется съесть только часть? Или, наоборот, следует попросить добавки? К чему приведёт его вынужденный отказ прикончить блюдо? Какой поступок сейчас мог оказаться правильным, а какой оскорбительным?

Снова — в который раз! — Ронин почувствовал себя канатоходцем, который балансирует, держа на голове кастрюлю кипятка. Или, изящно выражаясь, чашу.

— Сегодня праздник урожая, — напомнил старейшина.

Ну да, конечно… Началась жатва, а это, должно быть, ритуальное блюдо, которое, видимо, надо очистить до последней крошки. Неясно только, почему пир устраивается не после, а во время уборки, ведь тут дорога каждая минута, да и работа на полный желудок не работа. Или это блюдо только для гостя?

Нет. Точно такие же появились и перед старейшинами. Мало того! Судя по запахам, к пиршеству готовились и в хижинах.

Оставив недоумения на потом и с тоской глянув на дымящуюся гору еды, Ронин погрузил в неё пальцы, лихорадочно соображая при этом, как бы незаметно просыпать кое-что в траву. Иного выхода не было. Не зря, нет, не зря искусство фокуса входило в программу подготовки контактеров — её готовили предусмотрительные люди…

Зажмурясь, Ронин сделал первый глоток.

Быть может, именно с пищей была связана та загадка, которая не давала покоя всей экспедиции.

Земная история, как и истории других цивилизаций, свидетельствовала, что всякий последующий этап развития короче предыдущего. То было не просто обобщение горстки уже известных фактов. В сущности, прогресс — это ответная, не единственная, но самая перспективная реакция жизни на изменение условий существования. Чем обширней и глубже перемены, тем больше возникает новых проблем и тем изощрённей должен становиться разум, иначе проблемы, оставаясь нерешёнными, усугубляются, что ведёт к гибели. Но всякий шаг цивилизации, в свою очередь, вызывает перемены, которые с ростом её могущества оказываются все стремительней и обширней. Так, самовозбуждаясь, она наращивает свой бег и все туже закручивает спираль своего развития.

Археологические изыскания показали, что и на этой планете до поры до времени все шло как обычно. Но с появлением земледелия что-то застопорилось. Везде, в самых плодородных долинах, при самых благоприятных условиях почву обрабатывали, как и сотни тысяч лет назад, и нигде не было зачатков городской культуры. Они, судя по раскопкам, не раз возникали, но тут же гибли, как отсечённые побеги.

Конечно, ход прогресса менее всего прямолинеен. Скорей он напоминает течение реки, которая в своём мощном беге роет не только русло, но, повинуясь условиям рельефа, создаёт ещё и заводи, старицы, болота. Бывает, понятно, и так, что перед внушительной преградой живой ток воды замирает, вздувается озером и долго копит силы, пока не прорвёт её с грохотом. История любой планеты знает свои заводи, заиленные рукава и болота. Случался порой и разлив течения, когда все стремнины, казалось, замирали в стоячем покое лет. Но то были сравнительно недолгие паузы, которые неизбежно сменялись порывами бурь. Здесь же над мёртвым зеркалом невозмутимо плыли десятки тысячелетий.

Имелось два объяснения. Или перед мальтурийцами возникла какая-то исключительная преграда, которая надолго, но все же временно заперла прогресс, или… или выдохся сам разум! Последнее допущение ставило под удар всю теорию эволюции.

В его пользу, однако, говорило многое. Попытки создания городов давно прекратились. Технология, обычаи, социальный строй — все окостенело много тысячелетий назад. Девственных, пригодных для обработки пространств было сколько угодно, но они не осваивались, и население не росло. Нетронутые леса и степи, развалины несостоявшихся городов, брошенные кое-где поля, какая-то небрежность земледельческого труда, жёсткость социальной структуры, замерший дух любознательности, даже этот пир некстати могли быть зловещими признаками угасания.

Могли…

В посёлке стало куда оживлённей: пировали или готовились к пиру уже во всех хижинах. Внимание Ронина раздваивалось. Он следил и за тем, что происходит вокруг, и совершал чудеса ловкости, отправляя часть пищи не в рот, а в густую траву, где уже алчно копошилась какая-то живность. Ещё он невольно прислушивался к ощущениям в желудке, куда, казалось, лёг тяжеленный кирпич.

Наконец еда убавилась настолько, что, не нарушая правил деликатности, можно было начать разговор. Выждав ещё немного, Ронин равнодушно осведомился, почему оставлены полевые работы.

Шипастые головы старейшин благосклонно полиловели. Последовавший ответ можно было понять так, что праздники редкость, но уж если праздник, то он праздник. Его, однако, можно было истолковать совсем иначе: зачем работать, когда еды много?

Ронин не спешил с уточнениями. Многозначность разговора была здесь нормой даже в общении друг с другом. Простейшее утверждение «Утром взойдёт солнце» звучало, например, так: «Свет одолеет ночь, как ему будет позволено». Выражение «…как ему будет позволено» означало, что день может оказаться солнечным, а может быть и пасмурным. Шифр усложнялся, едва речь касалась чего-то более важного, настолько, что как вопрос, так и ответ включали в себя сразу и утверждение, и сомнение, и отрицание. Иногда Ронин чувствовал, что вот-вот свихнётся, ибо смысл произнесённого зависел от пропорции всех этих частей и ещё от того, к чему более склонялось сомнение — к утверждению или к отрицанию.

Но и это было не все, так как в разговоре часто возникала «фигура умолчания» — предмет или событие, о котором вообще нельзя было упоминать иначе как паузой, в лучшем случае — иносказанием.

Хитроумная система умолчания и маскировки истины вряд ли была умышленной. Она оказалась такой же закономерной производной бесперспективного состояния цивилизации, как и та «мысленная невидимость», с которой на первых шагах столкнулся Ронин. Движение вперёд невозможно без откровенности и правды, застой — без сокрытия и лжи. А если самообман длится долго, то разум слепнет, как глаз, долго видящий одну лишь тьму.

Расспросы мальтурийцев напоминали блуждания без фонаря по лабиринту. Конечно, их цивилизация не могла познать ход своей истории, тем более управлять ею. Но, может быть, они подозревали неладное и как раз на эти знания наложили табу, чтобы не беспокоить себя напрасными размышлениями? Или они понятия не имели о том, что происходит? Все до единого считали своё состояние правильным и хорошим?

Сбор урожая давал шанс кое-что выяснить. Слегка волнуясь, Ронин произнёс длинную, тщательно продуманную речь, смысл которой состоял в просьбе познакомить его с тем, как хранится и распределяется зерно.

Просьба Ронина была встречена долгим молчанием. Ничего необычного в этом не было — старейшины не любили торопиться с ответом, но сейчас их молчание показалось Ронину ледяным. Насколько он сумел понять по прежним беседам, затронутая тема обременялась множеством табу, так что отказ был наиболее вероятен. Впрочем, кто их знает! Пока они молчат и не двигаются, понять их настроение невозможно, поскольку глаза фасеточного типа — а именно такие были у мальтурийцев — для человека лишены всякого выражения, как и для них человеческие, наверно.

Ноги затекли, и Ронин воспользовался паузой, чтобы устроиться поудобней. Движение спугнуло парочку микки-маусов, которые славно попировали тем, что Ронин сбросил в траву, — в зубах одного ещё был зажат комок каши.

«Надо не забыть поймать их для биологов», — вспомнил Ронин. И тут же эта мысль вылетела у него из головы, потому что в позах старейшин произошла какая-то внезапная и, может быть, зловещая перемена. Не сделав ни одного явного движения, они вроде как бы подались к нему.

С угрозой? Удивлением? Ронин, не дыша, замер. Перед ним неподвижным полукольцом застыли старейшины, и взгляд их мозаичных глаз был устремлён на Ронина. Так прошла минута, другая… «Хоть бы у них, как у Дики, кончик хвоста подёргивался! — вскричал про себя Ронин. — Что я такого сделал?!»

— Если «после» предшествует «до», поступок есть и его нет, — мигнув шершавыми веками, наконец произнёс крайний слева старейшина.

— Далёкое «после» может предшествовать близкому «до» или наоборот, — отозвался старейшина в центре.

«Они заспорили, — быстро сообразил Ронин. — Но о чем, о чем?»

— Важна жертва…

Старейшина слева сделал глубокую паузу.

— …Когда время пришло, а когда оно не пришло, жертва принесена и не принесена.

«Так! Выходит, меня угораздило возблагодарить какого-то бога, но, кажется, не того, не так или не вовремя… Какого бога?! Тем, что я подвинулся?! Рано я стал углублять контакт, рано…»

— Дух поступка важней поступка, когда не наоборот, — последовало возражение. — Определяет благость намерения, которого здесь больше или меньше, наполовину или с лихвой, иная мера бесполезна.

«Ага! Значит, мой поступок по сути своей неплох…»

— Если хромает одна нога и нет хвоста, то часть — не целое, далёкое удаляется, даже когда оно близкое.

— Шаг меняет дорогу, и дорога меняет шаг, знакомая меньше, чем незнакомая, далёкая скорей, чем близкая, заслуга больше в этом, чем в том, иначе то же, но не совсем.

«Вот это диалектика! — невольно восхитился Ронин. — Почему же тогда мысль у них так плохо вяжется с делом?»

— Слышал и понял, совсем и отчасти, то, что меряется, зависит от того, чем меряется, справедливо не всегда, но чаще.

«Ого! Неужели мой критик соглашается с моим заступником? Не спор, а дремучий лес… Умно-то умно, а для дела такое растекание мысли как бег с оглядкой. Не в этом ли причина застоя? Уж скорей бы они вынесли приговор…»

Но дискуссия продолжалась, и чем больше Ронин вникал, тем меньше улавливал смысл. Вскоре он почувствовал, что тупеет. Плохо, когда в незнакомой местности нет дорог, но не легче, когда тропинок тысячи и все ведут неизвестно куда. Ронин понял, что пора отключиться, иначе ошалеешь.

В изнеможении он глянул вверх. Там плыли облака, такие же пушистые, как и на Земле, — водяной пар везде одинаков. Почти одинаков, ибо оттенков — в изотопном составе, строении капель, количестве примесей — сотни, и если видеть только оттенки или, наоборот, не замечать их вовсе, то никакой подлинной картины мира заведомо не откроется.

Монотонная вязь спора внезапно оборвалась. Головы старейшин согласно мотнулись.

— Знай, чужеземец, если знание — твоё или наше — подлинно. Ты принёс часть своей пищи ради…

Глубокая пауза умолчания!

— …Пожертвовал ею не на месте и не в то время, но, пожалуй, вовремя и к месту.

Выходит, они заметили, что он просыпал пищу! Ну да, этот проклятый прыгун с добычей в зубах, наверное, выдал… Вот так история! Значит, он ненароком совершил ритуал очень важный, только неправильно… Ну и ну! Его проступок простили, даже одобрили, а дальше что?!

— …Мы не хотели и, возможно, собирались показать тебе, что, вероятно, ты хотел знать, а твоё стремление приблизиться к нам решило иначе. Мы доведём тебя до источника жизни, который всегда полон и пуст…

«Мы не хотели показывать закрома, но ты совершил обряд, и мы их покажем», — мгновенно перевёл Ронин. Вот и рассчитывай тут по всем правилам науки…

Куда же они его поведут? К домашним сусекам или к хранилищу?

Старейшины повернули к хранилищу. Так… Выходит, урожай они собирают в общие закрома, а потом распределяют по семьям, иначе необъяснимо, почему запасы убывают так быстро.

Это подтверждал и вид хранилища. Стены были сложены давно, кое-как, и, похоже, с тех пор никто их не чинил. Хоть и временная кладовая, могли бы побеспокоиться… В деревнях, которые существовали десятки тысяч лет назад, даже по развалинам можно было судить, что тогда хранилища строили как крепости. А здесь такая потрясающая беспечность! Явный, от поколения к поколению усиливающийся регресс…

«О чем только думают ваши умные головы! — возмутился про себя Ронин. — Пока вы распределите и надёжно укроете зерно, им же полакомятся какие угодно твари! Можно подумать, что пищи у вас избыток, а ведь это, насколько я понимаю, далеко не так».

Вслух он, понятно, ничего не сказал. Сведений о голоде пока не хватало, да и ситуация была явно неподходящей.

Они уже подходили к двери, когда из глубины хранилища донёсся невнятный шум. Старейшины замерли как изваяния. Ронин и вовсе ничего не мог понять. Внутри что-то происходило. Оттуда слышались шелест, шуршание, писк. Старейшина рванул дверь. И сразу из всех щелей, как вода из дырявой бочки, хлынул поток микки-маусов. Их было несметное множество! Они валили и в дверь, бежали, взмывали в воздух, сталкивались, обезумев, пищали, падали, словно за ними по пятам гнался смертельный ужас.

И вдруг этот ужас возник в луче света.

Выражение «потемнело в глазах» Ронин всегда считал надуманным, но тут мир качнулся и помутнел.

Ибо в метре от входа стояла Дики. Её суженные зрачки горели свирепым огнём охоты.

— Дики!!! — не своим голосом заорал Ронин.

Хищный блеск глаз притух. Коротко мяукнув, она нырнула в глубь хранилища и тут же вернулась, держа в зубах мёртвого микки-мауса. Есть эту безвкусную мышь она, понятно, не собиралась, но кто устоит перед соблазнами охотничьего рая? Только не кошка, чьё мнение о себе столь высоко, что, преодолев глупый человеческий запрет, она желает гулять и гуляет там, где ей вздумается, благо нигде нет этих гнусных собак… Трубно неся свой хвост, она прошествовала к Ронину и уронила добычу к его ногам.

Дотоле окаменевшие старейшины, возбуждённо свистя, придвинулись. Ронин в панике подхватил кошку, готовый бежать, пока это ещё возможно.

Но уже со всех сторон к нему тянулись крючковатые пальцы.

— Останься! Не уноси божественное существо!

Божественное?! Впрочем, когда-то и на Земле, у египтян, кошка была священным животным.

Пронзительная догадка осенила Ронина. Все камешки загадочной мозаики стали на место — и то, почему никто не заботился о хранилищах, и то, почему селение пировало в разгар жатвы, и то, почему просыпанную человеком пищу сочли искупительной жертвой, и даже то, почему старейшины внезапно отбросили витиеватость, — такой язык негоден в решительную минуту.

Все равновесие жизни основано на сдерживании одного вида другим, а на этой планете не нашлось кошки, которая бы последовала за мышами, когда те освоили закрома и житницы. И это стало началом конца, потому что чем больше оказывалось пищи, тем энергичней плодились микки-маусы… Конечно, с ними боролись упорно и долго, но крылатых, прожорливых, всепроникающих паразитов было столько, что у мальтурийцев опустились руки. Невозможны стали запасы и накопления, бессмысленно было улучшать хозяйство, и ход истории замер.

Ошеломлённая криками, Дики шипела и вырывалась, стремясь вскарабкаться Ронину на плечо. Надо было срочно успокоить старейшин. Надо было немедленно избавить Дики от участи божества.

И ещё надо было спешно вывести породу мальтурийских кошек.

© Д. Биленкин, 1976.

Владимир Михайлов

ИГРА В ЗВУКИ

1

Когда в вечерний час отдохновения и мечтаний человек уходит из реальной жизни — не насовсем, разумеется, но лишь на то время, пока звучит Девятая «Крейцерова» Людвига ван… и когда во время вполне ожидаемой паузы между «Адажио состенуто» и «Темой с вариациями» в сознание слушателя совершенно неожиданно вторгается звук столь же громкий, сколь и немузыкальный, здесь и сейчас совершенно неуместный и нимало слушателем не спровоцированный — этого, поверьте, оказывается совершенно достаточно для того, чтобы вывести человека из себя и заставить его совершать действия нелогичные, не оправданные и, возможно, даже недостойные, о которых впоследствии можно будет только пожалеть. Поступки, которых человек от самого себя никогда не ожидал, да и никто другой не предполагал тоже.

Вообще-то немузыкальных звуков возникло два. Но первый не привлёк внимания слушателя Девятой: то было привычное кошачье мяуканье, сперва деликатно негромкое. Кот просто хотел выйти. Однако его хозяин, поглощённый ожиданием «Вариаций», пропустил просьбу четвероногого мимо ушей. Кот повторил — и на сей раз громко и выразительно, как это умеют оскорблённые и ограниченные в своих естественных правах коты.

И он тоже остался неуслышанным. И не только потому, что пошла «Тема». Потому что второй, куда более громкий и явно посторонний звук, как бы явившийся продолжением кошачьей жалобы, просто заглушил все прочие.

Может быть, впрочем, и второй звук — сопровождавшийся к тому же яркой и протяжной вспышкой за окном, куда более длительной, чем если бы то была заурядная молния — сам по себе и не заставил бы Зенона Птича отреагировать на происшедшее так бурно, как это произошло в действительности. Согласитесь, однако же: если непосредственно вслед за столь грубым вторжением в сознание, только что пришедшее в столь полную гармонию с великой музыкой, что человек бессознательно, в знак высшего восторга, сам начинает издавать какие-то невнятные, бессмысленные возгласы (а именно такие звуки и вырвались только что из уст меломана), если, повторяем, чуть ли не в тот же миг происходит ещё одно нарушение порядка — а точнее, если Кузя, ваш кот, друг жизни и поверенный души, благовоспитанный и многоопытный, и сам разражается на этот раз уже громчайшим и дичайшим мявом, какого Зенону не приходилось слышать ни разу за почти десять лет мирного сосуществования нормального человека с представителем таинственного мяукающего народа; и ещё более: если достойное четвероногое тут же, без малейшего разбега, совершает небывалый прыжок, собственной массой распахивает дверь и исчезает в густой мгле — даже человек с устойчивой психикой окажется не в состоянии сохранить высокомерное спокойствие и спокойно вернуться к вот уже зазвучавшей Второй части. Даже такой спокойный и уравновешенный, сдержанный и разумный, каким, без сомнения, и являлся уже названный нами почитатель классической музыки.

Так что, я думаю, никто (окажись у этой сцены хоть один зритель) не удивился бы, увидев, что в следующую секунду Зенон Птич, совершенно утратив самообладание, последовал за котом, лишь самую малость уступая ему в скорости. Впоследствии и сам Птич так и не смог найти разумное объяснение некоторым деталям своего тогдашнего поведения: тому, например, что он даже не задержался в помещении хоть на тот миг, что понадобился бы, чтобы выключить источник музыки, в то время как всю жизнь — и до, и после описываемого происшествия — был твёрдо убеждён в том, что заставлять музыку звучать там, где её никто не слышит — не что иное, как издевательство над высшими достижениями человеческого гения. А музыку Птич, как вы уже поняли, относил именно к таким звёздным откровениям. Не всякую, конечно.

2

Снаружи было темно и сухо. Стояла ранняя осень, и горьковатый её аромат вызывал в душе чувство умиротворения и лёгкого сожаления об уходящем. Начавшие уже опадать листья тихо и обиженно перешептывались под ногами. В другое время Зенон обязательно постоял бы минуту-другую на месте, чтобы по достоинству оценить и запомнить эти впечатления. Сейчас, однако, ему было не до того.

— Кузя! — позвал он на бегу. — Кис-кис! Да Кузя же! Куда тебя понесло? А рыбка?

(Тут следует отметить, что Птич, убеждённый противник всякой рекламы, никогда не унижался до того, чтобы потчевать своего друга искусственной ерундой в пакетиках, хотя один такой хранился в кухонном шкафчике — на всякий пожарный. Естественное нуждается в естественном, полагал он. И специально для Кузи покупал рыбу, причём никак не жирную: мойву, например, кот обходил по дуге большого круга.)

— Кузя! Да где же ты?! — снова воскликнул меломан едва ли не в отчаянии.

Сожитель отозвался; судя по силе и интонации ответа, кот был возбуждён донельзя. Он бесшумно скользил где-то впереди, за деревьями, но направление Птич избрал правильное. Преследователь увеличил скорость до предела, разрешённого видимостью — а вернее было бы сказать «невидимостью», вечер уже соединился с ночью, — и стволами деревьев, возникавших каким-то образом вовсе не там, где располагала их память.

Напрягая зрение, Птич не пренебрегал, однако, и сигналами других органов чувств. И не пропустил мимо внимания ни изменившегося почему-то запаха (вместо мягкой горечи возник вдруг легко узнаваемый, резкий и свежий признак озона), ни лёгкого, но с каждым шагом усиливавшегося звука; сперва он походил на лёгкое потрескивание, но был в нём и какой-то элемент звонкости, как бы лёгкие, крохотные колокольчики трепетно общались между собою. Здесь, в дачной глухомани, в лесу, который ночью мог показаться даже и диким, ничего подобного прежде не слышалось и не обонялось. Так что ничего удивительного в странном поведении кота (думал Зенон на бегу) не было: просто кошки не любят неожиданностей.

Чужой запах между тем становился всё более сильным, колокольчики — громкими, хотя ритм их ощутимо замедлялся, как бы в противовес звукам, издававшимся Кузей и напоминавшим теперь уже скорее рычание. Видимо, кот не ожидал от цели, к которой стремился, ничего хорошего, и был готов даже к самым крайним мерам. Судя по звуку, он остановился; следовательно, динь-динь озонатор (такое условное название дал источнику волнений Птич) находился уже совсем рядом. Кошачий рык — с явными признаками сиплости — доносился теперь откуда-то сверху; кот, в соответствии с требованиями безопасности, занял позицию на одной из близстоящих берёз, распластавшись на одной из нижних ветвей и не переставая призывать хозяина к активному вмешательству. Жёлтые глаза Кузи светились, как фонарики, выдавая его местопребывание.

Птич остановился и, медленно переводя дыхание, стал всматриваться в совсем уже густую тьму. Жаль было, что кошачьи глаза всё же не действуют подобно фарам и не могут осветить то, с чего Кузя почти не сводил взгляда, лишь изредка на мгновение взглядывая на хозяина и как бы приглашая его поскорее заняться делом.

Однако человеческое зрение, хотя и уступающее кошачьему, тоже способно адаптироваться к темноте. Так что Птич, постояв с полминуты в неподвижности и не обнаружив за это время никаких признаков чьей-либо агрессивности, начал медленно, шаг за шагом, приближаться к тому, что находилось в десятке метров от него и отсюда представлялось ему небольшим — с футбольный мяч примерно — сгустком мглы, ещё более тёмным, чем сама ночь.

Поняв это, хозяин Кузи испытал сразу несколько новых ощущений.

Первым из них был, наверное, всё-таки страх. Ничего удивительного: всякая неожиданность не только у кошек, но и у людей включает прежде всего инстинкт самосохранения, чьё проявление и называется страхом.

Однако, уже в следующее мгновение возникло и другое чувство, Птичу не столь привычное: азарт.

Вообще он был человеком спокойным, размеренным, как говорится — педантичным. Педантов не относят к людям азартным — и совершенно правильно. Но вот на сей раз реакция его оказалась именно такой. Быть может, азарт в зачаточном состоянии всегда обитал в Зеноне, но не возникало в жизни обстоятельств, в каких эта спора могла бы пробудиться к жизни и начать своё развитие. Птич ни разу не выигрывал в лотереи, голову его не озаряли свежие идеи, в его руки не попадали старинные карты с указанием зарытых кладов, и даже десяти рублей на земле он никогда не находил. Он не играл ни в футбол, ни в теннис, ни в преферанс. И считал себя совершенно недоступным для каких бы то ни было увлечений. Потому, кстати, и жил холостяком.

Но вот сейчас, когда произошло нечто — не станем говорить «таинственное», поскольку этого мы ещё не знаем, но уж во всяком случае неожиданное — сейчас это странное, ранее не испытанное чувство вдруг обозначилось и стало стремительно расти в нём, оттесняя всё остальное, и страх в том числе, куда-то на задворки характера.

Впервые на его веку возникла возможность пережить приключение. Так, во всяком случае, он почувствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы Птич принялся поступать вопреки собственным традициям.

3

Остановившись шагах в пяти, Зенон Птич принялся медленно, методично сканировать взглядом всё окружающее, намеренно как бы не замечая явно постороннего предмета. Прежде всего, полагал исследователь, следовало убедиться в том, что неизвестный предмет, от которого и доносились всё более редкие звоночки, был тут одинок, и ни от чего другого не нужно было ожидать каких-то вмешательств. И, осторожно приблизившись ещё на шажок, он запретил себе совершать какие бы то ни было действия до того, как составит наиболее логичное представление о том, с чем же это он встретился и чего можно было ожидать от нарушившего его покой явления, а на что рассчитывать никак не следовало.

Он рассуждал — или пытался рассуждать — строго и беспристрастно, не позволяя никаким эмоциям сбить себя с толку. И каждый факт принимал лишь после всестороннего и достаточно глубокого анализа. Таким путем ему за какие-нибудь двадцать минут удалось прийти к следующим выводам:

Первое: ещё вчера (а «сегодня» если и наступило уже, то не более чем полчаса тому назад) здесь ничего подобного не наблюдалось. Это Птич подтвердил бы даже в судебном заседании, будучи предупреждённым. Давний обитатель (с мая по октябрь) этих краёв, он отлично знал, что место, в котором он сию минуту находился, разве что тёмной ночью могло показаться густым лесом, на самом же деле было всего лишь достаточно хилой рощицей, которая днём с лёгкостью просматривалась насквозь. Где-то метрах в четырёх от того места, где Птич сейчас стоял, шла хорошо натоптанная тропа, проложенная грибниками. Так вот, сегодня перед вечером, настраиваясь на предстоявшее слушание музыки (столь странным образом прерванное), Птич и сам совершил ежедневный моцион по этой магистрали, и будь здесь что-то этакое, чему быть не надлежало, он обязательно это заметил бы.

Рассуждая далее, Зенон не прошёл, разумеется, мимо такой вероятности: уже вечером, в сумерках, тропою воспользовался какой-то гражданин, чтобы сократить путь от дачного посёлка до станции. С собою прохожий имел нечто — вероятнее всего, всякий мусор вроде консервных банок, пластиковых бутылок, куриных костей и тому подобного, упакованного в чёрную плёночную сумку; избавиться от мусора в посёлке почему-то не решился, а тут, где никто за ним не наблюдал, просто размахнулся — и швырнул подальше. Аккуратность, к сожалению, даже при рыночной экономике не приходит сама собой. Так что такой вариант событий представлялся как бы самым вероятным.

Но только на первый взгляд. Потому что трудно было предположить, что выброшена, в числе прочего, могла быть музыкальная шкатулка с колокольчиками. В наши дни антиквариатом не бросаются. И тем более никто не стал бы швырять прочь работающий плейер.

Правда, гипотетический прохожий мог находиться в нетрезвом состоянии. А такие, как известно, могут под настроение выкинуть не только плейер, но и самого себя с какого-нибудь двадцатого этажа. Однако, на эту мысль тут же нашлось возражение: в подобном состоянии люди обычно передвигаются с характерным звуковым сопровождением — исполняют песни из довольно узкого репертуара, или произносят без всякого повода монологи, не воспроизводимые в печати — во всяком случае, раньше не воспроизводившиеся, когда ещё существовало понятие приличий. Опять-таки, это никак не прошло бы мимо музыкального слуха Зенона, как не миновал его грохот…

Да! Вот уж действительно — про слона он и забыл. Хотя и приметил его вовремя.

Грохот этот, да ещё и кратковременное сияние, с представлением о прохожем никак не вязались.

Грохот. Свет. И в результате — этот вот предмет?

Может быть, он свалился сверху? Скажем, взорвался самолёт, и упавшее является частью машины или же багажа? Или (Птич почувствовал, как холодный озноб вдруг пробрал его до костей), не дай Бог, лётчика или даже пассажира? Всё-таки, даже на минуту нельзя забывать, что мы живём в век терроризма…

«Ужас!» — только и смог подумать Птич, когда его воображению представилась чья-то голова, отрезанная и аккуратно упакованная в чёрный полиэтилен.

Террористы! Ну конечно же! И, скорее всего, голова тут ни при чём. Бомба! Всё совершенно ясно, коварный замысел: летать вечерами на самолётах и разбрасывать бомбы — в расчёте на извечное людское любопытство. Потому что всякому ясно: нормальный человек, увидев валяющийся без присмотра аккуратно упакованный предмет, ни за что не пройдёт мимо просто так. И не побежит сразу же в милицию, чтобы сообщить о подозрительной находке. Прежде всего он захочет самолично разобраться в том — а что это такое, и не пригодится ли оно в хозяйстве. И уж только если находка окажется ну совершенно не нужной…

А может быть — забирай выше? И злобный замысел принадлежит вовсе не каким-нибудь талибам, или как их там (Птич следил за политическими событиями не очень внимательно), но тем неизвестным, что безнаказанно шныряют над миром в своих летающих тарелках. И вполне способны ловить людей на такую вот простую наживку, чтобы, воспользовавшись их доверчивостью, незаметно приблизиться, и…

И едва такая мысль успела созреть в его голове, как некто, бесшумно подкравшийся сзади, неожиданно и крепко схватил его за плечо. Просто-таки вцепился.

Это было уже слишком.

Со слабым стоном Зенон, теряя сознание, рухнул на землю.

4

— Кузя, — придя в себя, сказал Птич слабым голосом, препятствуя своему компаньону залезть ему на грудь, как кот было вознамерился. — Право же, я не ожидал от тебя такого! Сзади, без предупреждения! В такой момент! В подобной обстановке! Ты же не метеорит, чтобы вот так внезапно, сверху! Если бы…

И тут он умолк. Потому что понял: слово найдено! Таинственный предмет назван. А назвать — значит, понять. Даже более того: овладеть.

Теперь Птич не понимал: почему сразу не пришёл к столь простому и естественному выводу? Всё ведь лежало на поверхности!

Хотя ничего удивительного в этом, собственно, не было. Птич знал за собой такую манеру: никогда не штурмовать проблему в лоб, но заходить с тыла, предварительно перерезав все отходные пути.

Именно метеорит. Может быть, кто-нибудь предположил бы, что в случившемся замешана какая-нибудь летающая тарелочка. Но в них Птич не верил. А существование метеоритов было давно доказано и сомнений ни у кого не вызывало.

Итак, всё ясно. В том числе и то — как следует отнестись к случившемуся.

С благодарностью.

Прежде всего потому, что метеорит этот упал очень деликатно. Не нанёс никому никакого ущерба. Даже ветки не сбил. А ведь прими он чуть в сторону — и угодил бы прямо в дом. Это было бы ужасно.

Однако, это только одна сторона события. А ведь есть, понимал Птич, и другая, куда более приятная.

Метеорит — это ведь не просто так.

Он — и об этом тоже писали и говорили — денег стоит. И немалых. Если его продать.

А для этого нужно прежде всего этот подарок судьбы унести домой. И надёжно укрыть от посторонних взглядов, каких хотя в доме у Птича и не было, но случайно могли возникнуть. В частности, вечером должен был прийти Эмигель: был вечер игры в звуки.

Размер небольшой. Если метеорит не золотой или свинцовый, то его можно запросто унести на руках.

Птич уже шагнул было. Но вовремя остановился.

Ну, а если радиоактивный? Это ведь такое дело: не видишь, не слышишь, не чувствуешь — а он с тобой разделывается. Словно карманный вор. Крадёт твоё здоровье и даже жизнь.

Был бы дозиметр… Но его у Птича не только с собой не было, но и вообще. Хотя — не всё, как говорится, потеряно.

— Кузя! — сказал Птич очень ласково. — Драгоценный мой! Вы ведь все всегда чувствуете — что хорошо и полезно, а что вредно и плохо. Такие у вас способности.

Давай сделаем так: подойдём поближе к этой штуковине, ты будешь реагировать, а я — смотреть на тебя. Если сиганёшь от неё — значит, нужна осторожность. А если нет…

Кот вроде бы возражать не стал. Зенон еще погладил его, взяв на руки. Но силой не удерживал: с кошками такие номера не проходят. И, неся на груди, как малого ребёнка, стал очень неторопливо продвигаться к лежавшему и давно уже переставшему звенеть предмету.

Осторожность была ещё и тем вызвана, что упавшие метеориты, как всем известно, от трения о воздух раскаляются и потом ещё некоторое время остаются горячими. Оттого их падение вызывает пожары.

Но на этот раз пожара, к счастью, не возникло. А почему, кстати?

Эта внезапная мысль заставила Птича снова остановиться и даже плотнее прижать к себе кота, который выразил недовольство этим действием, сделав вид, что собирается высвободиться и даже спрыгнуть на землю; Птич, однако, давно уже полагал, что разбирается в намерениях своего хвостатого товарища и предположил, что на самом деле такого желания у Кузи нет. Это могло означать, что у кота существуют какие-то опасения по поводу создавшейся обстановки; с другой же стороны, никаких серьёзных неприятностей он не ожидал — иначе он действительно попытался бы освободиться и удрать с такой же скоростью, с какой устремился сюда из дома четверть часа тому назад.

Да, не более четверти часа. За это время, раскалённое и массивное тело такого объёма вряд ли могло совершенно остыть. И сейчас, находясь в трёх шагах от пришельца из неведомых краёв, несомненно, можно было бы ощутить исходящее от него тепло.

Освободив правую руку от заботы о коте, Птич нерешительно протянул её по направлению к телу — вперёд и вниз — чтобы всё-таки ощутить изменение температуры, если оно, конечно, существовало.

И Птич действительно ощутил его. Но не тепло. Напротив, от лежащего предмета исходила скорее прохлада. Оно явно было холоднее окружающего воздуха.

Это никак не соответствовало…

До конца сформулировать возникшее сомнение Птич просто не успел. Потому что именно в это мгновение кот Кузя ухитрился всё-таки выскользнуть из хозяйских объятий. Но вместо того, чтобы мчаться домой, смело приблизился к лежавшему в шаге перед ними предмету. И, что было уж вовсе неожиданно, вдруг замурлыкал, как если бы его приласкали.

Зенон Птич невольно протянул руку, чтобы удержать Кузю от опасных демаршей. Предмет же, как бы откликнувшись на движение руки (которое можно было счесть и приветствием, а также предложением приблизиться) вдруг всплыл в воздухе и ткнулся в обращённую к земле ладонь. И как бы прилип к ней. Причём Птич не ощутил никакого давления на руку: шар, снабжённый множеством коротких, но не острых рожек (а теперь уже стало понятно, что тело обладало именно такой формой) не тянул руку к земле, но и не пытался приподнять её; он как бы уравновесился в окружающей его среде.

Первым движением Птича было — резко тряхнув кистью, освободиться от непрошеного и даже нахального гостя. Движение это было вызвано в первую очередь тем, что шар оказался действительно холодным, как бы ледяным, и прикосновение его было столь же болезненно, как если бы то был ожог.

Рука дёрнулась свободно, не ощущая никакого дополнительного сопротивления воздуха. Однако, шар по-прежнему остался на ладони — а вернее, под нею — никак не отозвавшись на попытку стряхнуть его. Если не считать ещё нескольких звоночков, прозвучавших, казалось, более резко, как бы сердито, чем те, что раздавались до сих пор; и одновременно несколько искорок как бы оторвались от шара, и хотя тут же погасли, искорки эти, как показалось Зенону, несли в себе некую угрозу.

Теперь Птич испугался уже по-настоящему.

Он подумал, что напавший на него предмет — или организм, чего доброго — мог оказаться даже не разновидностью шаровой молнии (как промелькнуло было в голове), но хищником неизвестной природы — вампиром, кровососом своего рода, который, приклеившись к человеку, начнёт выкачивать из него что-нибудь: кровь, например, лимфу или просто жизненную энергию. И уже утром первый же прохожий обнаружит здесь сморщенные остатки того, что пока ещё являлось живым человеком; быть может, то будет кожа, обтягивающая скелет, или, вернее, свободно болтающаяся на нём, а возможно — и этого не сохранится: хищник растворит его без остатка, а бедный кот Кузя…

Странно, однако же: Кузя всё это время продолжал спокойно стоять рядом. Словно бы ничего и не произошло. Во всяком случае, ничего страшного. Иными словами, кошачий инстинкт не предупреждал о какой бы там ни было опасности. Наоборот: Кузя даже начал мурлыкать ещё громче и выразительнее. Уж не нашли ли они какой-нибудь новый кошачий корм? От рекламщиков можно ожидать самых хитрых ходов.

Эти соображения неожиданно успокоили Птича. Настолько, что он даже ощутил, наконец, что вспотел с головы до ног, и вернее всего причиной такого выпота был обыкновенный страх.

Собственно, в этом не было ничего ни удивительного, ни постыдного. Тем более, что никто не был свидетелем происшествия.

Итак, если верить коту — а Зенон верил ему куда больше, чем любому человеку, — никакой опасности в контакте с пришельцем не должно было быть.

Однако, если не опасность, то уж неудобство оставалось. И довольно значительное. Потому что — не ходить же всё время неизвестно с чем, прочно приклеившемся к ладони.

Тем более, что не только ладонь, но и вся правая рука Птича тем временем — он явственно ощутил это — не только не стала просыхать от пота, как всё остальное тело, но напротив — ощущение влажности её усиливалось. Вот уже и рукав начал намокать…

Э, да он просто-напросто тает! Это кусок льда, и ничего более!

А если так, то и всё происшедшее сразу же теряет таинственную окраску и переходит в ряд естественных, можно даже сказать — повседневных событий.

И в самом деле. Достаточно представить, что в вечерний час над этими местами продвигалась туча. Грозовая, чреватая градом. И как раз тут она разродилась; просто градины оказались небывало большими, просто-таки громадными, зато редкими. Одна шлёпнулась сюда, а другая — где-нибудь в сотне метров оттуда. Таким образом получают своё объяснение и грохот, и свет…

Ну, а невесомость этой градины? И её способность, приклеившись, накрепко удерживаться на руке — хотя именно в месте соприкосновения она должна была бы таять самым активным образом?

Ну, чтобы разбираться в этом, надо быть специалистом по погоде, осадкам и прочему. Метеорологом, физиком-атмосферником. Такой специалист, конечно же, сразу объяснил бы все происходящее.

Это простое и логичное рассуждение почти совершенно успокоило Птича. И он снова попытался избавиться от льдины, тряхнув рукой резко и сильно.

И столь же безуспешно, как и раньше. Но сейчас это уже не казалось страшным. Лёд не представлял собой никакой загадки.

И сейчас место страха в сознании Птича начало занимать разочарование.

Дело в том, что он, невзирая на все опасения, успел сразу же очень рельефно представить, как он завтра же отыскивает заинтересованных людей — учёных или коллекционеров, допустим, — которые сразу же захотят, разумеется, приобрести в собственность столь редкое явление природы, как метеорит натуральный, в хорошей сохранности, с приложением плана местности и точного определения по времени, а также с подробным описанием всех сопутствовавших обстоятельств. Птич назначает стартовую цену. Происходит нечто вроде торгов. Неофициальных, разумеется; делиться своим везением с казной Зенон никак не собирался. И всю полученную (немалую, надо полагать) сумму он…

А вот теперь эта мгновенная радужная надежда поблекла, размылась и, по сути, уже исчезла. Потому что кто станет платить хотя бы и копейки за кусок льда, который к тому же, во-первых, не имеет никакого космического происхождения, а во-вторых, того и гляди, весь до последней крошки превратится в обыкновенную водичку и невозвратимо утечёт сквозь те самые пальцы, к которым пока ещё так крепко липнет?

Всё это недвусмысленно говорило о том, что нужно как можно скорее возвращаться домой, а уж там действовать по обстановке: если удастся как-то отцепить льдину от пальцев — сунуть её в морозилку, пусть живет там, пока не выяснится окончательно, пригодна она на что-нибудь, или нет. Если же отцепить не удастся, то придётся подогревать её на небольшом огоньке, чтобы стаяла побыстрее, воду же собрать в миску или кастрюльку и тоже поместить в морозильник, чтобы она снова превратилась в лёд. Потому что кто знает: может быть, наука и в простой водичке сможет разыскать что-нибудь, для себя полезное? И сочтёт возможным как-то поощрить человека, относящегося к ней с великим уважением?

Хотя — отлично понимал Птич — насчёт поощрения маловероятно: наука — не бизнес, лишних денег у неё нет, да и не лишних — тоже. Но хоть медальку какую-нибудь они смогут дать? Мелочь, конечно, но приятно было бы.

В таких вот размышлениях Птич осторожно нагнулся, деликатно ссадил кота Кузьму на землю и сказал ему:

— Давай, чеши домой своим ходом. Докажи, что ты чеширский.

Кот, однако, предоставленной свободой воспользовался весьма ограниченно: он не заторопился в тепло и уют, но пошёл рядом с хозяином, как привязанный, и не сводил своих желтых глаз с чужеродного предмета, с которого медленно сбегали крупные капли, почему-то испарявшиеся, даже не успев долететь до земли. И каждое падение капли сопровождалось звоном колокольчика. Нет, что-то необычное в этом событии всё же наверняка было.

5

О Господи, как приятно оказалось, возвратившись в свой дом, милый дом, увидеть, что в нём не произошло никаких неприятных изменений, ничего не исчезло и не возникло неизвестно откуда, всякая вещь лежит, стоит или висит там, где ей и положено, так что можно с великим облегчением перевести дыхание.

А заодно и, включив свет, внимательно разглядеть то непонятное, что до сих пор так и не удосужилось освободить от своего присутствия руку Птича, слегка уже онемевшую.

Впрочем, предмет-прилипала вроде бы не был уже столь холодным, хотя капли продолжали, позванивая, скатываться с него и испаряться где-то на полпути к полу, не оставляя таким образом никаких следов. Это подавало надежду на то, что руку удастся высвободить за считанные минуты.

Эта мысль заставила его зловеще усмехнуться.

Дальше Зенон принялся действовать быстро и решительно.

Не пытаясь более избавиться от шара силой, Птич другой рукой — левой — снял с полки трёхлитровую кастрюлю, поставил её в мойку и налил более чем до половины холодной водой; он бы налил и горячей, но этот признак цивилизации сюда ещё не добрался. Зато магистральный газ уже несколько лет как был проведен, так что зажечь горелку особого труда не составило, даже и действуя одной рукой.

Поставив кастрюлю на огонь, Зенон ехидно усмехнулся и погрузил в кастрюлю правую кисть — так, чтобы вода покрывала ладонь и пальцы, большая же часть шара оставалась над поверхностью. Птич вовсе не собирался расплавить всё вторгшееся в его жизнь тело неизвестного происхождения; он хотел лишь отцепить его от руки, начав уже всерьёз опасаться обморожения. А то, что останется от шара после этого, хозяин дома собирался, как мы уже знаем, поместить в морозильник, и уже после этого составить план дальнейших действий.

Уже через пару минут Зенон ощутил благотворное действие тепла на замёрзшую кисть: по ней забегали колкие мурашки. Замысел начинал оправдываться.

Похоже, что к подобному выводу пришёл и кот. Во всяком случае, он привычно вспрыгнул на шкафчик рядом с плитой и начал очень внимательно вглядываться в шар, с которым начали между тем происходить некоторые изменения.

Он повёл себя совсем не так, как ожидал Зенон. То есть, таяние льда, естественно, усилилось; испаряющиеся на лету капли стали выстреливать в разные стороны, звоночки становились всё резче и громче, так что Зенону пришлось даже на всякий случай защитить глаза свободной ладонью. Но от правой кисти, всё ещё купавшейся в почти уже горячей воде, упрямый предмет никак не желал отставать. Похоже, льдина решила растаять до конца, не выпуская пальцев Зенона. И ещё быстрее таяла надежда сохранить хотя бы часть непонятного предмета. Впрочем, Зенон был уже готов махнуть на него рукой — если бы был в состоянии это сделать.

Может быть, он прибегнул бы к ещё менее разумным действиям; например, попытался бы ахнуть по остаткам ледышки молотком. Но, к счастью, не успел.

Помешал ему прежде всего громкий и жалобный возглас; никак иначе нельзя было назвать тот звук, что вдруг издал кот Кузя. Никогда раньше он не мяукал с таким выражением. Даже весной, в пору любви.

Вторым препятствием послужило вот что: услышав кошачью песню, Зенон невольно отвёл левую ладонь от глаз и увидел то, чего никак не ожидал. А именно: в середине уже изрядно похудевшей льдины, под истончившейся коркой, Зенон явственно увидел нечто тёмное — какой-то предмет достаточно сложных очертаний. В следующее же мгновение остатки льда покрылись множеством трещин, соскользнули с руки Зенона, со знакомым уже звяканьем упали на пол и быстро-быстро начали испаряться, до конца выполнив, по-видимому, свою задачу.

Предмет же остался на ладони. Но лишь на считанные секунды, потому что Птич, не размышляя, сразу же сделал попытку освободиться от — прибора, аппарата, странного явления природы, нового «Вискаса» или, может быть, даже живого существа — чем бы это ни было. И на этот раз ему удалось сделать это без всяких усилий: штуковина отделилась от ладони без малейшего сопротивления. Наконец-то!

Птич осторожно поставил предмет на стол. И, не мешкая, отступил на два шага; возможно, чтобы лучше обозреть находку, хотя можно предположить, что главной мыслью при этом было — на всякий случай набрать необходимую дистанцию.

Отойдя таким образом к самой стене и, на всякий случай, поставив между собой и столиком ещё и один из двух имевшихся на кухне стульев, Зенон внимательно всмотрелся. Но не в непонятный предмет; сейчас Птича больше всего интересовало поведение кота, который — давно было доказано — любую неприятность предвидел и ощущал намного раньше, чем его хозяин.

Кот же Кузя не последовал за хозяином, но наоборот — приблизился к загадке на несколько осторожных кошачьих шажков, не сводя с неё глаз, остановился, протянул лапу, собираясь, казалось, потрогать предмет, но в последнее мгновение раздумал, уселся — до предмета оставалось не более десяти сантиметров, — принюхался, открыл было рот, чтобы мяукнуть — и действительно так и сделал. Казалось, он произнёс целый монолог на кошачьем. Но договорить ему не удалось.

Потому что и ещё один звук раздался. Этот точно исходил не из кошачьих уст. То был очень странный звук; примерно такой:

— Эуя-ииим-бахо!

Вслед за которым послышалось уже вполне понятное:

— Эй, что это вы тут — без меня начали?

И одновременно свет погас. Наступила полная темнота.

6

— Миля! — сердито крикнул Зенон в темноту, повернув голову к двери. — Брось свои глупости! Что начали? Кузя не пьёт, я в одиночку — тоже. Ты вовремя.

Свет вспыхнул снова.

— Не по уставу отвечаешь! — заявил стоящий в дверях Миля, а если полностью, то Эмигель Петрович Какадык, постоянный и единственный партнёр Зенона Птича по игре в звуки, а также время от времени в скромных застольях.

Игру эту они сами же изобрели ещё давно, в безмятежные (так всегда кажется) студенческие годы, и не отказались от неё даже и сейчас, когда возраст былых однокашников перевалил уже за пенсионный рубеж. Порой возникали и другие партнёры, но ненадолго: жизнь разводила, а чаще — участникам надоедали постоянные поиски небывалых звукосочетаний, которые не должны были оказаться словами ни одного из существующих или, во всяком случае известных на планете языков. Вероятнее же всего, людей быстро отпугивала невозможность выиграть у главных игроков: за годы и годы эти двое успели обзавестись таким количеством словарей, каким никто другой не располагал, разве что Государственные библиотеки, а кроме того — не поленились записать на бумаге и дисках великое множество звукосочетаний, ими самими изобретенных. И, конечно, громадная роль принадлежала опыту: для людей, привыкших оперировать четырьмя-пятью десятками звуков своего языка, не так-то легко было не только представить, но и проартикулировать звуки, никогда до этого не слышанные, а порой и вовсе, казалось бы, невозможные. Помимо опыта, для этого необходим был абсолютный музыкальный слух и великолепно тренированный, повседневно упражняемый речевой аппарат. Но недаром же оба главных участника игры были профессиональными языковедами, к чьей помощи и теперь нередко обращались, когда требовалось разобраться в прочтении и произношении знаков и слов какого-нибудь редкого наречия, живого или мёртвого. Это, кстати, позволяло игрокам жить несколько лучше, чем давала возможность государственная пенсия. Так что игра эта являлась для них не только развлечением, но и повседневной тренировкой, почему они и старались не пропустить ни единого дня, как скрипач или пианист упражняются повседневно, а не только накануне концерта. И появление Мили в доме Зенона никоим образом не было случайным.

Тем более удивил вошедшего неожиданный приём, и прежде всего — то, что после уже сказанного Птич отнюдь не вступил в игру (у них давно установился обычай каждый раз встречать друг друга каким-то новым звукосочетанием, чем и начинался очередной тур игры), но высказал недовольство:

— И что за новая мода — выключать свет?

— И в мыслях не было, — ответил Миля. — С какой стати? Я подумал, это ты меня так встречаешь. — Он вгляделся. — Ты здоров? Видок у тебя, прямо сказать… А что это у тебя там такое?

На этот раз в поле его зрения попал, наконец, предмет неизвестного происхождения, находившийся, как мы помним, на кухонном столе. Но заданный им вопрос прозвучал одновременно с другим, потому что хозяин дома ухитрился в то же самое мгновение спросить:

— Что ты притащил?

— Что я притащил??

— То, что там около тебя стоит. Что это?

Миля опустил взгляд. Рядом с ним на полу действительно находилось нечто непонятное. Никогда ранее не виданное. Хотя что-то и напоминавшее, пожалуй.

— Понятия не имею. Я вообще ничего не приносил. Ты же сказал, что для ужина у тебя всё есть. Надеюсь, не это вот? Я не ем морских ежей, а ты? Но, может, ты объяснишь…

Зенон Птич вздохнул.

— Проходи, — сказал он. — Только осторожно. Садись. Похоже, тут стало твориться странное. Можно сказать, я во что-то влип. Да и ты, кажется, тоже. Слушай. Я тут поставил было «Крейцерову». Расслабился. И вот…

— Интересно, — пробормотал Миля, внимательно выслушав. — Хорошо закручено. И глубоко, почти как «Крейцерова». Это она тебя вдохновила на такую выдумку? Нет, глубоко, глубоко. Ты, друг мой, открыл в себе новый талант. До сих пор за тобой страсти к сочинительству не наблюдалось. Ну, а дальше что будет?

— Идиот, — сказал Птич уныло.

— Идти — от чего? Откуда и куда?

— Ах, перестань. Выдумки тут не больше, чем у тебя волос на голове. Факты. Одни только факты.

— Потрясающе. То есть ты хочешь сказать, что морского ежа, что на столе, нашёл в роще в обледенелом состоянии, а это не знаю что даже и не находил — оно пришло своим ходом?

— Или твоим. Потому что оно возникло тут вместе с тобой. Скажи честно: ты его притащил? У тебя игривое настроение?

Эмигель Какадык с полминуты молчал, внимательно и серьёзно всматриваясь в лицо Птича. И лишь после этого молвил:

— Поклянись, что не врёшь. Самым святым.

— Клянусь нашей дружбой!

— Зенон, это просто насилие. Ты вынуждаешь меня пожертвовать здравым смыслом. Но такой клятве я не могу не поверить. Что же получается? Я вошёл — и вдруг из ничего возникла эта вот хренация…

— Миля, фи!

— Пардон. Или, на языке системы Казиушшсмюк…

— Миля!!

Но было уже поздно. Потому что свет снова погас, а когда через секунду включился, то рядом с уже имевшейся хренацией…

7

— Итак, будем думать систематически, — сказал Миля, подперев собственный подбородок кулаком.

Оба лингвиста сидели друг против друга за кухонным столом, на котором возвышались все три предмета неизвестного происхождения и ещё три, не вызывавших никаких вопросов, а именно — бутылка и два бокала, вещи, как известно, стимулирующие творческое мышление.

— Для системы фактов не хватает, — пробормотал Зенон, подливая, на правах хозяина, в бокалы. — Не попробовать ли ещё раз-другой? Чтобы не возводить случайность в ранг закономерности.

— Опасно, — не раздумывая, возразил Какадык. — Количество возьмёт да и перейдёт в качество, а оно может оказаться таким, что от нас и мокрого места не останется. Я считаю, что на основании двух… даже трёх фактов можно уже анализировать и делать выводы, хотя бы предварительные. Давай начнём с инвентаризации: что именно мы можем утверждать без сомнений? Каковы бесспорные факты?

— Ну, пусть будет по твоему. Во-первых, я нашел эту…

— Назовём это ежом — для простоты.

— Я нашёл ежа.

— Притом не случайно.

— Разумеется, нет. Был свет и звук, и я совершенно намеренно пошёл посмотреть — что там такое произошло. И нашёл. В совершенно замороженном состоянии. Да я всё это уже рассказывал.

— От повторения истина не тускнеет. Итак, ты нашёл ежа. И он на тебя отреагировал.

— Прилип ко мне, как банный лист.

— Возникает вопрос: прилип бы он к любому приблизившемуся — или сыграла роль именно твоя личность? Иными словами — была ли посылка адресной или нет.

— Для ответа хорошо бы знать отправителя. Но на еже нет обратного адреса.

— Тонкое замечание. Но, может быть, он сам и есть обратный адрес? То есть, он сам себя отправил?

— Проблема. В таком случае, он должен быть или живым существом, или сложным электронным прибором…

— Грань между одним и другим достаточно расплывчата. Во всяком случае, он должен быть очень хорошо информированным. Наш осмотр убедил нас в том, что еж относится, по нашей терминологии, к неразборным, так что заглянуть в него мы не можем. Разве что вскрыть. Но лично я на такое действие не решусь. Потому что на грубость он может отреагировать ещё более грубо.

— Да уж наверное. Вообще-то чем дальше, тем больше он меня тревожит. Зря я во всё это ввязался. Надо было его там и оставить. Пусть его обнаружил бы кто-нибудь другой.

— Зенон! Я тебя просто не узнаю! Произошло уникальное событие…

— Почему бы ему не произойти с кем-нибудь другим?

— Потому что их — или его — заинтересовал именно ты. Хотя и не знаю — какими твоими качествами. Вроде бы…

— Да с чего ты взял, что именно я?

— Вывод напрашивается. Если бы ему был нужен любой человек, он не стал бы возникать тут, а выбрал бы, скажем, городскую улицу, где народу на порядки больше.

— А мы что: уже окончательно решили, что имеем дело с существом, способным ставить задачи и выполнять их?

— Мы это принимаем как рабочую гипотезу. Куда это он?

— Кто? А, Кузя. Ты же знаешь: он большой аккуратист. Никогда не позволит себе напачкать в доме.

— Молодец. На чём мы остановились? Он прилетел к тебе. Нашёл способ попасть вот сюда, в твой дом. И здесь совершил — это можно считать установленным — два необъяснимых действия. А именно — создал, не могу найти более точного слова — создал вот эти два странных предмета, у которых лишь то общее, что они ни на что не похожи, я имею в виду, ни на что, нам известное, и друг на друга тоже.

Оба собеседника уже не в первый раз внимательно оглядели то, о чём пошла речь. Странным образом возникшие предметы явно не относились к естественным, природным образованиям — во всяком случае, по существующим в нашем мире представлениям. Один напоминал… нет, строго говоря, он не напоминал ничего, хотя при желании его можно было бы отнести к произведениям абстрактного искусства: множество плоскостей, пластин разного цвета и площади, пересекающихся под разными углами и заключённых в прозрачную полусферу. Второй — в цилиндре, тоже прозрачном, — наводил на грустные мысли о вскрытии брюшной полости, поскольку видимое больше всего смахивало на кишечник, куда более сложный, чем хотя бы человеческий, но, разумеется, более миниатюрный. И в цилиндре, и в полушарии не было никаких отверстий, а также ни единой кнопки или чего-то другого, что указывало бы на возможность как-то воздействовать на эти конструкции.

— Это лишь предположение. Почему — «он создал»? А может быть, это всего лишь совпадение по времени и пространству, и оба этих гостя никак не связаны с первым?

— Такая вероятность куда меньше. Разумнее, логичнее рассматривать и то, и другое как этапы одного процесса, а не как два независимых явления, странным образом совпавших. Тем более, что…

Миля внезапно умолк.

— Ну, что ты остановился?

— Постой, постой. Мне пришло в голову… Очень может быть… Даже несомненно…

— Да рожай поскорее!

— Мне просто пришло в голову, что эти два предмета появились не просто так. Каждый раз перед тем гас свет…

— Ну, это у нас не редкость.

— …А на миг раньше что происходило, ты помнишь?

— Да вроде бы ничего такого…

— С памятью у тебя плохо. Дефицит. «Ничего»! А на самом деле я уже начал игру — прямо с порога. Произнёс игровое слово! Какой же ты партнёр, если даже не заметил? Не включился?

Зенон медленно кивнул:

— И в самом деле. Нет, услышать-то я, понятно, услышал, но… Если бы тут же свет не погас, я ответил бы, как по игре полагается. У меня и словечко было заготовлено: «Сиулахтупсссинг» с присвистом на конце. Но этот, как ты назвал его, ёж уж слишком сильно меня озаботил.

— И вот тебе последовательность событий: слово — свет — предмет. На какие мысли она наводит?

— Постой, постой… Ты что думаешь: что тут зависимость?

— Почему бы и нет?

— Потому что это невероятно,

— А всё это, по-твоему, вероятно?

Уже через секунду Зенон нашёл ответ:

— Если бы между ними была какая-то связь, то… Я ведь только что произнёс слово! И что? Свет не гаснет, и ничего нового не возникает. Даже Кузя никак не реагирует — а ведь он таких звуков терпеть не может. Потому, наверное, и вышел. Где же зависимость? Нет её!

Эмигель, однако, сдаваться не собирался.

— Во-первых, не сказано, что тут годится любое слово. Нет таких языков, в которых всякое сочетание звуков имеет какой-то смысл. Это раз. И второе: может быть (он слегка приосанился), секрет не только в том, что произносится, но прежде всего в другом: кто произносит? А?

— Ах, по-твоему, тебе оказывается предпочтение?

— Меня с детства хвалили за чёткость артикуляции!

— Почему же в таком случае этого ежа прислали мне, а не тебе?

— Просто потому, что я тогда находился уже на пути сюда. И его подбросили мне, как говорится, на ход. Я ведь к тебе хожу по той самой просеке!

— Какадык! Да у тебя мания величия! Но я тебя быстро излечу.

— При чём тут мания? Простая неоспоримая логика.

— А вот сейчас увидим. Моё слово не сработало? Скажи теперь ты!

— Ну, пожалуйста!

— Нет, скажи!

— Да сколько угодно. Сейчас.

Эмигель Какадык закрыл глаза, несколько раз выполнил полное дыхание по йоге и лишь после этого произнёс громко, нараспев:

— Юглюмарчидарионус!

Прошла секунда, другая…

— Может, тебе помочь? Кузя, — обратился Зенон Птич к возвратившемуся в этот миг коту. — Давай, поможем гостю!

Кузя в ответ лишь выразительно мяукнул.

— Выключим свет, а? Может, тогда сработает это его «Юглюмарчида…»

Закончить Зенон не успел. Потому что свет погас, а когда через мгновение загорелся снова, на полу, рядом с хозяином дома, оказалось нечто, не более понятное, чем возникшие раньше.

— Ну, так что там насчёт предпочтений? — с ехидством в голосе поинтересовался Птич. — Артикуляция, говоришь?

Вместо ответа Миля выкрикнул:

— Игзедяшникомир!

И получилось. Хотя кот перед этим выразился неодобрительно. Тьма, свет — и вот вам ещё одно Нечто…

— Ах, так? Убрифьюфьюгирмот!

— А я — грюмподифарк!

Зенон налил себе стаканчик. И…

— Эуоайайайлусюах!

Эмигель свинтил крышку со второй, одновременно закачивая в грудь побольше воздуха:

— Ингрюсютальманухххушшач!..

— …

— Миля! Где ты? Ми-иля!

Это по интонации было криком, а по громкости — едва слышно. Потому, что голос даже не сел — он лёг и вставать, похоже, не собирался. Зенон тоже лежал, но ему-то подниматься пришлось. По делу. А ещё, наверное, и потому, что стало вдруг страшно.

Нет, он у себя дома был, не где-нибудь. Даже — в спальне. И даже на привычном диване. Но в остальном дом уже сам на себя не походил совершенно.

Опустив ноги на пол, Зенон сразу же на что-то наткнулся. Снова рывком задрал ноги повыше. Вроде бы без последствий. Он осторожно глянул — туда, вниз, на пол. Что-то там было, какая-то черепаха с рыбьим хвостом и четырьмя воронками на спине, как это они называются? Конусы, да. Это на неё он чуть не наступил. Хорошо, что спохватился, а то обязательно грохнулся бы на пол. Куда бы поставить ногу, чтобы не споткнуться о то, что рядом с черепахой: штука из вогнутых плоскостей, из которых во все стороны торчали узловатые штыри, или трубки, или гвозди — в общем, какая-то бессмыслица. Зенон сидел, пытаясь мысленно проложить путь от дивана к двери, славировать между всем безобразием, которое набилось в комнату, не оставив практически никакого свободного места. Пить надо поменьше, подумал он, и гениальная простота и красота этой мысли вдруг поразила его, как никогда в жизни. Нет, не надо пить! Но опохмелиться было неизбежно. Однако, подсознанием Зенон ощущал, что в доме больше ни глотка не найдёшь. Он помнил, что ещё раньше спрос тут превысил предложение. А организовать подвоз ночью тут, на даче, это даже не легенда, это просто корень квадратный из минус единицы. Но уж вода-то в кране быть должна? Её всё-таки не всю выпили? Не всю, утешал он себя, не всю. В кране она есть. А где кран? Да на кухне же. Ага, ладно. Ну, а кухня где?

Вопрос был не пустой. Потому что когда он всё-таки, то и дело наталкиваясь на всё новые предметы и машинально извиняясь, добрался до двери и выглянул в коридор, то ужаснулся окончательно и едва не заплакал — потому, наверное, не заплакал, что влаги в организме на слёзы уже не осталось.

Во-первых, в коридоре было темно. Или почти темно: этакие густые сумерки стояли, хотя лампа под потолком горела в полный накал; но свет ее нижних уровней почти не достигал, потому что весь коридор оказался оккупированным не какими-то там овеществлёнными идиотизмами табуреточного масштаба и ещё меньше; нет, тут обитали гиганты квартирного масштаба, Эвересты и телебашни по отдалённому сходству, на деле же — плоды чьей-то фантазии, которую даже не назвать было буйной — белой горячкой страдала эта фантазия, если только не передозировкой чего-нибудь этакого…

— Пивка бы вместо этого содома, — хрипло простонал Птич. Он знал, что пива нет. И оно не появилось, естественно.

Хорошо ещё, что всё это пока просто существует тут, но никак не действует; а если бы они вдруг стали двигаться? Но на кухню не попасть, это ясно. Не перелезть и не протиснуться. Но если бы они вдруг задвигались, то…

Подумал — и накликал. Потому что сверху, с одной из Джомолунгм, лихо закрученной штопором, всё же сорвалось что-то, чтобы упасть прямо на него, Зенона…

— А-а-а!!!

Впрочем, едва слышно от сухости. Рашпилем по чёрствой корке, вот таким был звук.

И сознание почти совсем исчезло. А если удержалось всё-таки на грани, то лишь потому, что упавший почти с потолка прямо на зеноново плечо предмет оказался мягким, тёплым и к тому же мурлычущим.

— Кузя! Ах ты, родной…

— Миа-ауу.

Обнимая кота, Зенон уткнулся лицом в чёрный мех и хотел было проговорить ещё что-то, как можно более ласковое. Но, сами собой, слова вырвались совершенно другие:

— Пива хочу! Пиво! Где пиво!!

И оцепенел, потому что свет погас.

Но только на миг. А когда он зажёгся снова —…

А говорят, нет счастья в жизни. Да вот же оно!

Где-то часа через пол туманно-серый и полный отчаяния мир начал постепенно приходить в себя, обретать чёткие линии и краски. Оказалось, что положение было вовсе не столь безнадёжным, как показалось Птичу вначале: двигаясь с осторожностью, ему удалось всё же проникнуть в кухню, где, по его смутным предположениям, должен был находиться партнёр-собутыльник. Догадка оправдалась: Какадык натужно храпел на полу в полусидячем положении. Глядя на него, Птич минуты на две предался зависти: не всякому и далеко не всегда везёт так, что тебя, тяжело страдающего даже во сне, будят, и, со скрипом открыв глаза, ты прежде всего упираешься взглядом в уже освобождённую от крышки бутылку тёмного бархатного, успевшую уже выбросить струйку пены. Было, чему позавидовать. Но Птич был убеждённым гуманистом, и не позволил себе радоваться за друга слишком долго: пора была разделить радость с ним, ибо, как известно, делясь радостью, ты умножаешь её количество в мире. Зенон так и поступил, и радость заструилась в кухне — даже более густая, чем дым от сгорающих на большом огне котлет.

Правда, радость — материя недолговечная, к ней привыкают быстро, а она, лишившись внимания, обижается и уходит (что, несомненно, свидетельствует о том, что она недаром относится к женскому роду). Так что ещё через относительно небольшое время, а если быть точным, то через десять бутылок (на двоих, на двоих!) друзья стали забывать о недавнем восторге; зато они получили взамен способность рассуждать — не скажем «трезво», но тем не менее достаточно логично.

— Что же мы с тобой тут насочиняли, а? — первым сформулировал проблему хозяин дома. — И как теперь будем со всем этим разбираться?

— Хороший вопрос, — оценил Эмигель, предварительно глотнув. — Но преждевременно поставлен. Лично я считаю, что сперва следует установить — с чем же мы намерены разобраться. Потому что я вижу два объекта для анализа: некий процесс — одно, и его результаты — другое. Согласен?

— Тогда уж три: источник или причина процесса, его суть и его результаты.

— Исторически верно, — согласился Миля, — три источника и три составных части мазох… тьфу ты: марксизма, конечно. Классическая формула.

— Полный консенсус, — констатировал Зенон. — В таком случае, у меня есть методическое предложение: начнём реставрировать события не с начала, а наоборот — с последнего происшествия.

— Гм, — проговорил Эмигель с сомнением. — Боюсь, что у меня в памяти возникли некоторые неувязки — что там было последним, что — предпоследним, и так далее. Вчера последняя бутылка была, по-моему, лишней, а?

— О выпитом не жалеют. И не вини память: последнее событие произошло без твоего участия. Его результатами мы сейчас и пользуемся… наполовину уже использовали.

— Вот откуда эта благодать! — сообразил Какадык, извлекая из картонки ещё две бутылки.

— Именно. Из того же источника, что и вся эта трахомудия.

— Первый случай, когда мы получили нечто, не вызывающее вопросов. Каким же образом это тебе удалось?

— Откровенно говоря, случайно. Мне было до того не по себе, что я не удержался и крикнул: «Пива!». И незамедлительно получил.

— Ага, — проговорил Эмигель после краткого размышления. — Ты хочешь сказать, что если сейчас я крикну, например…

— Миля! — Зенон молитвенно сложил руки. — Умоляю: не надо!

— Я же ещё ничего не сказал!

— Ох! Как будто я не знаю, что ты собирался потребовать. Потерпи! Сам же сказал, что вчера последняя была лишней!

— Ну да. Так то было вчера. А сейчас…

— Давай сначала разберёмся. Дело ведь не шуточное, мирового значения, подумай только! Продержимся пока на этом. Итак: последнее событие заключалось в том, что я попросил пива — и получил его. Я просто крикнул. Ничего другого при этом не делал — просто был не в состоянии. Попросил — и получил именно то, чего хотел. Вот наша отправная точка. От неё и поведём рассуждения.

— Хорошо. Похоже, тут срабатывает древнее убеждение: узнав чьё-то имя — или, допустим, название, — ты приобретаешь над этим кем-то, чем-то — власть. Иными словами, получаешь его в полное своё распоряжение. Принимается?

— Видимо, придется принять — при всём неправдоподобии… Какой-то, условно говоря, механизм осмысляет произнесенное имя, потом где-то отыскивает в природе…

— А может быть, и создаёт, если в природе такого предмета не существует…

— Ты думаешь?

— Понимаешь, у меня что-то начинает брезжить в памяти. Вчера мы с тобой наиздавали целый вагон произвольных звукосочетаний — как и обычно в игре. И получили взамен тот же вагон, но уже в виде вот этого хаоса. Давай сейчас, прежде чем рассуждать дальше, попытаемся как можно точнее вспомнить — какому звукосочетанию соответствует каждый продукт.

— Что это нам даст?

— Возможно, очень много. Вот я уже вроде бы точно вспомнил: это, к примеру, чудище…

И Эмигель указал на тороид, сантиметров тридцати в поперечнике, как бы подвешенный между девятью стержнями, покоившимися на круглой платформе, хотя с ними его не соединяла никакая видимая связь.

— Эта вот карусель появилась после того, как я произнес…

Зенон вовремя схватил собеседника за руку:

— Тсс!

— А что?

— А то, что если ты снова это произнесёшь, нам скорее всего выдадут ещё одну такую штуку — а мы не знаем даже, что делать с теми, которые уже есть. Давай-ка в письменном виде. Надеюсь, что читать оно не умеет. То, что нас осыпало этими дарами.

— Если смогу, — с некоторым сомнением согласился Эмигель. — Рука, понимаешь, ещё не пришла в себя как следует. Открой-ка ещё по одной. Да и потом — на письме всё это будет очень уж приблизительно, буква не в состоянии передать всю полноту каждого звука…

— Это ты мне объясняешь? Спасибо, вразумил. Только нам и не нужно, чтобы передавала: написанное просто поможет нам вспомнить каждую комбинацию — такой, какой она звучала на самом деле.

— Прав. Дай-ка какое-нибудь…

— Как можно тише!

— Какое-нибудь писло, — проговорил Эмигель едва уловимо. — А впрочем — у меня же есть ручка…

И на бумажной салфетке он корявыми буквами изобразил нужное звукосочетание.

— Ну, и что дальше? — поинтересовался Зенон, поглаживая устроившегося тут же на столе Кузю.

— А вот что: второе чёткое воспоминание созрело, что вон те как бы оленьи рога, что постоянно вибрируют, если всмотреться как следует, — рога эти растут из бублика, который служит для них основанием… Да ты не туда смотришь: они рядом с тобой, слева, стоят на микроволновке…

— Ах, эти? Пакостная штука. Я вспомнил: возникая, они в темноте хорошо приложили мне по макушке, не будь я тогда уже сильно поддатый — мог бы и умереть от страха.

— Они самые. И скажи спасибо, что почему-то не реализовалось всё то, что ты тогда назвал сгоряча. Если бы вдруг твоя мать…

— Ладно, ладно. К счастью, продуцируются, видимо, только конструкции, но не существа. Так что насчёт рогов?

— А что насчёт рогов? А, да. Я хотел сказать, что они возникли после того, как было произнесено…

— Пиши!

— Да пожалуйста.

И Эмигель изобразил рядом с первым и второе звукосочетание.

— Вижу. И что из этого следует?

— А то, что в обеих этих конструкциях неизвестного назначения присутствует тор.

— Неоспоримо.

— А в звукосочетаниях, что их вызвали, и тут и там имеется вот это трезвучие.

И Эмигель обвёл кружками те комбинации, о которых только что говорил.

— Гм… Похоже на то, что эти фонемы соответствуют…

— Вот именно. В какой-то, неизвестной нам, системе знаков. Это как бы команды на создание. Если серьёзно заняться такого рода анализом, при помощи компьютера, конечно, то в конце концов можно будет разобраться во всей этой системе.

— И что? Постой, начинаю соображать… Кузя, не мешай…

— Ага! Оцениваешь перспективу? Изобретательско-конструкторское бюро! Единственная в мире фирма! Клиент приходит и говорит, допустим: «Мне нужно устройство, которое будет каждый день с двух до четырёх часов разгонять облака, если они будут, а с шести до восьми, наоборот, создавать их, если их нет». Ты отвечаешь ему: «Пожалуйста, это вам обойдётся в… ну, это мы ещё прокалькулируем… получить можете завтра после полудня, доставка за ваш счёт».

— Ответить не трудно. Но выполнить…

— Ещё легче. По найденной системе знаков мы заказываем нужное устройство и получаем его.

— Интересно, как ты его закажешь? У тебя есть представление, как оно должно быть устроено? Как будет действовать? По-моему, Миля, это, мягко выражаясь, муть.

— Ничуть не бывало. Конечно, у меня нет ни малейшего представления о такой конструкции. И ни у кого нет. Но оно и не нужно. Зато у меня возникла полная ясность в другом, главном: во Вселенной существует всё. Всё, что мы в силах себе представить, и ещё больше — того, что мы и вообразить не в состоянии. И у каждого есть своё имя — в той системе фонем, которую нам предстоит найти. К счастью, все наши сочетания записаны на плёнку. Как и всё то, что мы сочиняли и издавали на протяжении… сколько уже лет мы играем в эту игру?

— Восемнадцать. Но записываем только пятнадцать лет.

— Представляешь, сколько диких звукосочетаний? И каждому из них, я уверен, соответствует какая-то сущность. Пусть какая-то их часть обозначает живые существа, которых нам не дадут — хотя как знать, может, в будущем мы и до них доберёмся…

— И всё же я сомневаюсь.

— Могу я спросить — почему?

— Потому что всё это всего лишь фонетика. Колебания воздуха…

— Не обязательно. Среды.

— Но эта среда существует только…

— Ах, вот ты о чём? Стыдись! По-моему, ты ещё не совсем пришёл в себя. Может быть, я закажу всё-таки — ты взбодришься…

— Ни-ни! Потом, я же сказал,

— Ну, как знаешь. А сомнения твои — пустые. С таким же успехом можно не верить в то, что, мягко шевельнув пальцем, ты способен убить человека на километровом расстоянии, или сбить самолёт, или испепелить целый город.

Ну, не лично ты, разумеется… Фонема, всякая — лишь сигнал для начала процесса, о котором мы ничего не знаем кроме того, что он приводит к определённому результату. А кто не верит — пусть приходит и полюбуется на всё это.

— Знаешь, с этим, пожалуй, можно согласиться.

— Я думаю!

— А я вот думаю…

Сказав это, Зенон умолк. Опёрся локтями о стол, положил подбородок на ладони и закрыл глаза. Эмигель с полминуты сидел спокойно. Потом спросил:

— Ты что — уснул? Вроде бы не с чего.

— Я же сказал: думаю, — недовольно откликнулся Птич.

— Думай вслух. Так веселее. Или у тебя возникли секреты?

— Да ну… Просто мне всё это не очень нравится.

— Брось. У нас перспективы такие, что дух захватывает.

Но Зенон, похоже, рассуждал иначе.

— Может, перспективы и есть. Только не там, где ты их вроде бы увидел.

— Это ещё почему? — ощетинился Какадык.

— Миля! Это же экономика. Бизнес, и всё такое.

— Ну, да.

— Подумай трезво… то есть я хотел сказать — здраво или хотя бы спокойно. Ну, какие из нас с тобой дельцы? Да мы с тобой ни в чём не смыслим, кроме языков. Мы гуманитарии, разве не так? Нас любой деляга вокруг пальца обведёт, и мы ещё и в долгу останемся. Мы с тобой живём где-то между наукой и искусством. Вот тут нам и надо что-то искать. Даже не что-то, а применение тому, что на нас свалилось. Насчёт расшифровки системы — тут ты прав. Но на это уйдут годы. А до тех пор? Я думаю, надо зайти с другого конца. Попробовать оценить всё, что у меня тут возникло, как бы со стороны. Как это может выглядеть?

— Не знаю. Зато знаю другое: если мы хотим расшифровывать систему, то времени на заработки у нас не останется. Придётся даже отказаться от одной-другой работы. Вывод? Сейчас нам пригодилось бы одно искусство: где найти спонсора или, на худой конец, получить не самый грабительский кредит, чтобы спокойно заняться делом.

— Вот тут-то я и вижу перспективу, — сказал Зенон торжествующе. — Кредит не понадобится — столько, сколько потребуется для начала, мы и так достанем, всё-таки не самые бедные…

— Объясни толком. Что, может, решил дачу продать? Эту самую?

— Погоди. Кузя есть хочет. Интересно, смогу я сейчас добраться до шкафчика с его кормом? Рыбу он вчера доел. Не хочется двигать все эти экспонаты — мало ли что.

Птич встал и начал осторожно пробираться между неопознанными объектами. Остановился перед препятствием, наглухо перегородившим путь к шкафчику: матово серой дыней, с полметра в длину, что покоилась на шести изящно изогнутых ножках. Высотой всё сооружение достигало колен, и приходилось решать: то ли перешагнуть через него, то ли осмелиться переставить на что-нибудь другое — где найдётся место. Птич осмотрелся и решил рискнуть: рядом стояло нечто, что очень хотелось назвать просто сундуком, и на крышке его как раз хватало места. Птич нагнулся, протянул руки, примериваясь. Эмигель посоветовал:

— Ты бы хоть перчатки надел. Вдруг шарахнет.

— Ничего, — ответил Зенон, в котором уже гуляло пивное легкомыслие. — Авось пронесёт.

И приподнял дыню за оба полюса. Напрягся. Поднял, так уж получилось, рывком: она оказалась на деле куда легче, чем представлялось. Повернулся на полоборота. Примерился и плавным движением водрузил конструкцию на плоскость сундука.

Плавно-то плавно, однако, наверное, всё же задел, или зацепил, или нажал что-то; так или иначе, дыня пискнула, так что даже в ушах зазвенело. Птич невольно отдёрнул руки. Но уже поздно было.

До этого мгновения в кухне, да и во всём доме, стоял серый утренний свет: день обещал быть пасмурным. А сейчас вдруг ударила в глаза яркая краснота. Всё грянуло жарким светом преисподней: каждый предмет, стены, потолок, даже разинувший от изумления рот Эмигель Какадык и даже кот Кузя, только что поднявшийся на лапы и сладко потягивавшийся — наверное, в предвкушении завтрака.

— Ох, мать честная, — только и проговорил Зенон.

— Пожар! — прохрипел Миля. Хотел, похоже, что-то ещё добавить, но не успел: снова дыня пискнула — теперь дважды — и мир изменился: из тревожно пламенного стал оранжево весёлым, ярко солнечным, летним, пляжным каким-то, показалось даже, что сразу потеплело, чуть ли не впору стало раздеваться до трусов…

— Вот так бы и оставил, — попросил Эмигель. — Скомандуй ему!

— Может, скажешь — как? — огрызнулся Зенон.

Этого никто не знал. Дыня же, выждав ещё секунд пять, подала голос трижды, вслед за чем мир пожелтел; на этот раз успели заметить, что переход был не рывком, а плавным, хотя и быстрым переходом.

— Солнышко, — сказал Птич, расслабляясь чуть-чуть.

— Боткинский колер какой-то, — не согласился Какадык. — Желтушный.

— Скажешь тоже!

А мир уже зазеленел, как заливной луг по весне, наводя на мысли то ли о вылазке на природу, то ли о свежем салате. Потом прорезалась голубизна — ясная, небесная, лёгкая, почему-то заставлявшая думать о счастье, о любимой женщине, о вечно убегающем горизонте… Эмигель закрыл глаза, пробормотав хмуро:

— Терпеть не могу фиолетового. Под него только эту самую пить.

Он из осторожности не назвал — что именно следует принимать в фиолетовом мире. Но тут же спохватился:

— Слушай, бежать надо. Он сейчас как поддаст ультрафиолетом!

Зенон покосился на кота. Кузя вопросительно смотрел на него, ожидая, видимо, полагающейся порции съестного. Больше ничего, похоже, его не беспокоило. Птич сказал:

— Нет, скорее всего, не поддаст. Вон Кузя не волнуется.

— Он что у тебя — эксперт?

— Они многое чувствуют. Кошки. И коты, понятно.

Дыня снова прозвучала — на этот раз протяжно и как бы разочарованно. И погасла, возвращая миру его сегодняшнюю унылую расцветку.

Минуту-другую друзья приходили в себя. Потом Птич поспешно приблизился к шкафчику, распахнул, достал пакет с кормом. Блюдце было где-то в наглухо заставленном углу, рисковать Птич больше не решился, сыпанул прямо на пол, Кузя посмотрел осуждающе, обнюхал с подозрением, успокоился и принялся насыщаться. Всё было нормально; во всяком случае, оба в это поверили.

— Ладно, — сказал Эмигель. — У нас ещё пять ёмкостей осталось, так что не станем медлить. А что ты там собирался изложить — насчёт денег и перспектив? Не забыл от страха?

— Под тобой сухо? — сделал контрвыпад Птич. — Тряпка не нужна? — И, видя, что партнёр собирается всерьёз обидеться, сразу продолжил: — Ну ладно, шутка. А что касается перспектив, то…

Он вздохнул, как бы вентилируя лёгкие перед долгим объяснением.

— Я вот подумал: всякую вещь можно использовать по-разному. В зависимости от собственного разумения. Можно, как говорится, микроскопом гвозди забивать, топором — балки тесать или головы рубить…

— Вот-вот, — не сдержался Миля. — А врать — нехорошо, воровать же — грешно. Знаешь, я это тоже слышал, и не раз. Так что переходи прямо к делу, считай, что увертюру уже исполнил.

— А это и есть дело. Поясняю для тугомыслящих. Что мы имеем? Достаточно внушительное количество непонятных в большинстве своём вещей. Можно назвать их конструкциями, разумеется. Но пока они в этом своём качестве для нас бесполезны. Почему? Да хотя бы потому, что от всякого, представляющего какую угодно конструкцию, требуют прежде всего ответа на два вопроса, даже на три: для чего это, как устроено и как работает. Пока не будут даны ответы, никто не только не станет оформлять патента — предъявленную вещь просто отберут, чтобы над нею поработали люди поумнее. И если ещё только отберут — это полбеды. Но на этом ведь никак не остановятся в наши полные страхов и подозрительности времена. А начнут вызнавать, стараясь копнуть поглубже. «Совершенно ясно, что поскольку вы не можете объяснить, что это, как и зачем, то понятно, что это задумано и сделано не вами. Поэтому будьте добры ответить вот на какие вопросы: где вы это взяли? каким путём получили? от кого, где и когда? какие при этом вам были даны инструкции?» И дальше: «Поскольку этот предмет самим своим существованием заставляет заподозрить его внеземное происхождение, предлагаем вам без малейшей утайки рассказать: где, при каких обстоятельствах и каким образом он был вам передан — и кем именно. С точностью до метра и секунды. Далее: каким образом вам удалось установить связь с этим лицом или лицами? Опишите подробно, во-первых, их облик, во-вторых — дословно: что при этом было сказано? На каком языке происходили переговоры? В-третьих: была ли эта встреча первым случаем контакта с ними? Где и при каких обстоятельствах происходили предыдущие? Далее: согласились ли вы исполнить задание за вознаграждение? Какого характера, если денежное — то в какой сумме и валюте? Если же представленный вами предмет оказался в вашем распоряжении не в результате сговора с какими-либо людьми или другими существами, то каким образом вы его получили? В результате кражи? Укажите, где, когда и при каких обстоятельствах эта кража была вами совершена. А может быть, вы это купили у кого-то? Время, место, приметы продавца. Это ведь не такая вещь, какую можно носить в кармане, она достаточно велика и сразу бросается в глаза, так что не надо выдумывать байки насчёт рынка: появись такое там, мы уже давно имели бы оперативные материалы по этому поводу. Или вы это просто нашли? Вот так — шли и нашли под деревом? А больше ничего такого там не было? Прекрасно, сейчас мы с вами немедленно отправимся туда, чтобы проверить ваши показания и основательно всё осмотреть…» Ну, и так далее. Причём это будет не какая-нибудь местная милиция или полиция. Организации посерьёзнее. Поскольку, как известно, всё, что касается возможных или предполагаемых контактов с представителями иных цивилизаций каждым серьёзным правительством рассматривается, как государственная и военная тайна высшей степени секретности, и уже само открытое предъявление такого предмета могут навесить на любого, как разглашение таковой. Со всеми вытекающими последствиями. А первым из этих последствий неизбежно станет глухая изоляция от общества тех или того, кто этот предмет предъявил: на всякий случай. Если даже не будет никаких доказательств сговора, кражи и даже не подтвердится мысль о внеземном происхождении этого товара. Хорошо ещё, если это будет только изоляция, а то ведь — для простоты и надёжности — и угробить могут: как говорилось в былые времена, нет человека — нет проблемы… Как тебе такая интерпретация, Миля?

Шмыгнув носом, Эмигель ответил голосом, прозвучавшим как реквием:

— Кранты. И кой чёрт принёс меня сюда прошлым вечером?

— Это тебе на роду было написано, наверное. Но теперь-то ты хоть понял, чем могло бы обернуться создание такой фирмы, какую ты предложил?

— М-да. Вернее всего, так оно и получилось бы. До заказов дело бы не дошло.

Но тут же Какадык встрепенулся:

— Постой. Но ты ведь сказал, что какая-то перспектива есть? И даже приличная?

— Я её ясно вижу.

— Чего же ты ждёшь? Давай! Или это тоже государственная и военная тайна?

— Ну, не от тебя же. Ответь, пожалуйста, мне вот на какой вопросик: что может, сохраняя абсолютную непонятность и даже, может быть, бессмысленность, при этом оставаться совершенно законным, как говорится — прозрачным, разрешённым, и мало того: обладающим определённой, порой очень немалой рыночной ценностью и дозволенным к неограниченному распространению среди населения?

— Гм, — ответил Миля, усиленно размышляя. — Гм. Гм. А ты знаешь?

— Конечно.

— Так скажи — вместо того, чтобы загадывать загадки. Что это?

Мгновение поколебавшись (наверное, велико было искушение ещё помучить возможного компаньона), Зенон сказал:

— Всё очень просто, Миля. Искусство. Современное. Изобразительное. Скажем, пост-постмодернистское. Название если потребуется, придумаем — или кто-нибудь его даст и без нашей просьбы, совершенно бесплатно.

Эмигель несколько секунд молчал. Потом проговори шёпотом:

— Зеник, ты гений!

Зенон торжествующе улыбнулся.

— Оценил? Понял, в окружении чего мы находимся сию минуту? Это абстрактная скульптура, Миля. Великое творчество, если даже на самом деле где-то там эти штуки служат для открывания пивных банок — было такое у одного автора. Чего не требуют от абстрактного искусства? Какого-либо логического смысла. Похожести на что угодно. Наоборот, требуют непохожести. Оригинальности. Оно не должно вызывать мысли, но лишь ощущения, настроения. Кто угодно может спрашивать: «Для чего это?» Ответ будет простым: «Чтобы быть». «Как вы это сделали?» Ответ: «Не знаю. В приступе вдохновения и озарения». «А технологически?» «Простите, но у каждого художника есть свои профессиональные секреты. Возможно, со временем я раскрою их, написав мемуары, но эти дни ещё не настали». И тому подобное. Во всяком случае, ни полиции, ни контрразведке и в голову не придёт искать здесь какой-то криминал. А власти если и заинтересуются этим, то только если захотят приобрести один-другой шедевр, чтобы установить на городских площадях. Иными словами, риск равен нулю.

— Ну, не так быстро, — сказал успевший несколько собраться с мыслями Эмигель. Сказал просто потому, что почувствовал: надо как-то осадить друга, не то он и вправду возомнит о себе. «Гений» не ко времени вырвалось, но ведь это никак нельзя принимать за серьёзную оценку, а с Зенона станется. — Не так сразу. Тут ещё надо крепко подумать над тем — как все организовать, как раскрутить, чтобы возник интерес, а за ним и спрос. Иначе всё это ни копейки не даст. А без начального капитала не раскрутишь. Значит…

— Ничего подобного! — нотка превосходства в тоне Птича сделалась прямо-таки невыносимой. — Организовать? Проще простого. Мы открываем выставку. Помещение — вот оно: моя дача. Надо только поработать, чтобы всё расставить наилучшим образом. Все три комнаты, да ещё и гараж — всё равно машины у меня нет. Пока. Выставка-продажа ультрасовременной скульптуры. Сад скульптуры Зенона Птича! А что касается раскрутки, то она обойдется, думаю, в стоимость билета на электричку, туда и обратно, и, наверное, одного ужина в одном из «ростиксов». С одним приглашённым. Остаётся только его выбрать.

— Кого же ты ещё решил поить? И зачем?

— Миля, ты прекрасно понимаешь, зачем и кого. Критика, разумеется. Который первым осмотрит выставку — и напишет о ней.

— А если она ему не понравится?

— Кого это интересует? Я приглашу умного критика. Который сразу поймёт, что ему предоставляется возможность, бывающая раз в жизни: стать первооткрывателем — не станем скромничать — новой школы, нового явления в искусстве. Оно ведь и на самом деле таково. Имя этого критика в ранге первооткрывателя всегда — или во всяком случае во всех серьёзных исследованиях — будет называться рядом с моим…

— Гм, — издал Миля, но Птич пропустил это междометие мимо ушей. Тогда Какадык решил уточнить:

— Я не совсем понял, Зеник.

— Что? Ах, вот как. Что же я сказал такого — неясного? Может, ты просто опять выходишь на орбиту?

— Я ни в одном глазу, — уверенно возразил Эмигель. — А не дошло до меня вот что: в этой твоей диспозиции Зенон Птич — кто таков?

— То есть? Нелепый вопрос. Я — кто же ещё?

— Ты — это понятно. А вот — кто ты? Менеджер «Сада скульптуры», его владелец — или, может быть, ещё и автор? Гениальный ваятель, основатель новой школы и так далее?

— Знаешь, — проговорил Птич сурово, — я не усматриваю в этом никаких противоречий. Почему менеджер или владелец не могут быть автором? Я полагаю — наоборот, это является совершенно естественным…

— Являлось бы, — сухо поправил его Эмигель. — Однако на самом деле автор — не ты, так что я бы на твоём месте…

— Ах, вот как. Кто же в таком случае? Не ты ли случайно?

— По-моему, это совершенно ясно.

— Ну?! Вот так — сколько ни живи, каждый день узнаёшь что-то новое. С какого же боку, Миля, ты вдруг попал в авторы? Придётся разобраться. Всё началось с этого вот — «морского ежа»…

— Кстати, тоже моё название.

— Вот этим твоё авторство и ограничивается. Потому что — кому был прислан ёж? Мне, милый, никак не тебе, что бы ты там ни выдумывал. То есть, моё авторство было, так сказать, изначально запланировано — где-то там, где работает эта система.

— Впервые вижу, чтобы полдюжины пива так подействовало на человека. Какие планы, Зеник, кто и где их принимал? В Госплане? Так его уже нет давно. А если обратиться к фактам, то напомню: как возник первый из этих — ну, пусть экспонатов? Когда пришёл я! И возник он как реакция на моё звукосочетание! Это и был акт творчества. А второй предмет? Точно так же! Кто же другой может претендовать на авторство? Остынь, менеджер. Выпей холодной водички! Прополощи мозги, а то там у тебя один мусор! Я творец, а не ты, понял? Согласен, пусть твоё имя упоминается после моего, как имя человека, создавшего некоторые условия для проявления моего таланта, будь спонсором, хрен с тобой — но на этом всё! Ни на что большее ты не вправе рассчитывать!

— Ах, так? — разгневанный до предела Птич встал, выпрямился, сверкнул глазами. — В таком случае, напряги свои скудные способности и попытайся понять вот что: твои аргументы — чушь. Я утверждаю, что здесь речь идёт о простых совпадениях, и любой серьёзный человек с этим согласится. Ты же уразумей другое: всё это (он округло повёл рукой, как бы набрасывая невидимый аркан на всё, находившееся в доме), всё до последней железки, как и всё прочее, что находится на моей земле, в моём доме и тем более — именно в нём возникло, принадлежит мне по праву личной собственности. И не может какой-то посторонний, случайно забредший на огонёк и принятый мною из жалости, претендовать на какие-то права в отношении какого бы то ни было имущества! Это — моё, понял? И я буду с этим делать всё, что захочу. Выдавать, продавать, называть… Я хотел было предложить тебе поучаствовать в наречении этих дивных произведений, Но, к счастью, ты позволил проникнуть в твои гнусные замыслы, после чего считаю невозможным…

— Я — посторонний? Это я — случайный? Из жалости?? Нет, это я из жалости навещаю тут тебя, чтобы ты не одичал совершенно, не начал набрасываться на людей! Потому что никого другого ты к себе и палкой не загонишь, в эту твою вонючую развалюху, где ты порочно сожительствуешь…

— Что? Что?! Ну-ка, повтори!.. Я — что?

— И повторю! Порочно — сожительствуешь — со — своей — кошкой! Потому что ни одна женщина…

— Это кот, к твоему сведению! Мужчина! Можешь посмотреть и убедиться!

— Не премину проверить. Киса, иди сюда! Кис-кис! Как тебя там…

— Он Кузя, забыл?

Но имя уже не требовалось: Какадык, протянув руку, ловко ухватил кота за шкирку. Приподнял над столом. Два звука слились воедино:

— Не смей так!

— Мияаууууррррр!

И грянул гром.

Дневной свет на мгновение померк.

А когда он вернулся, враги увидели вдруг, что оказались в пустоте.

Нет, не в космическом пространстве, разумеется. Они находились всё в том же доме, на той же кухне. А ощущение пустоты возникло оттого, что в этих стенах не осталось ни одного экспоната, ни одного предмета из числа столь таинственно возникших тут минувшей ночью и ранним утром. Ни единого. И температура в доме упала сразу градусов на пятнадцать. Наверное, наступивший холод был как-то связан с исчезновением «ежа». Но теперь это уже не имело ровно никакого значения.

— Кузя… — бормотал Птич, поглаживая разобиженного кота. — Обидели маленького. Этот тип… он груб и глуп, мы с тобой вовремя этого не поняли — но уж лучше поздно, чем слишком поздно, правда? Выходит, Кузенька, это ты был настоящим автором всего этого? Знаешь, тут есть, над чем подумать! Твои звукосочетания — и как я сразу не понял? — включали эту самую рогатую штуковину, только тогда она и выполняла наши просьбы. Вот и весь секрет. Эй, ты, оставь пиво в покое! Последнюю не берут — забыл? И вообще — уйди по-хорошему, не то… Котика обидел! И такое дело провалил! Тьфу!

Эмигель Какадык и сам уже направлялся к выходу. Остановился в проёме. Провозгласил:

— Да подавитесь вы оба своим пивом!

И пошел прочь. Той же дорогой, какой пришёл. То есть, мимо того места, где вчера обнаружился морской ёж, точнее — нечто, на него немного похожее. Быть может, надеялся, что исчезнувшее явление снова обнаружится там же?

От себя заметим: ну, а если бы даже? У него всё равно ничего не получилось бы. Потому что Эмигель котов не любил, а они его — ещё меньше. А без кошек вообще никакие чудеса не происходят. Это они притягивают тайны и общаются с теми силами, которые этими тайнами владеют. Об этом не следует забывать.

© В. Михайлов, 2003.

Олег Дивов

К10Р10

Рыжики оказались порченые. Все.

Надо было, конечно, сразу насторожиться. Ох, неспроста у «десятки» вылез дефект по дизайну и неправильно прижился корректировочный чип. Но задним умом все сильны, а Павлов тогда лишь хмыкнул: десять процентов брака для опытной серии не трагедия, а достижение. Да и чип криво встал из-за внешнего сбоя, потому что в последний момент систему повело и режим упал. Может, так надо было. В удачной серии заключительный образец непременно выходит косой. Примета.

И вот. И здрасте, пожалуйста. Год работы коту ректально.

Завлаб Павлов вывел данные тестов на бумагу, уложил в красную папку с тисненой надписью «На доклад» и пошел к директору сдаваться.

Шефу, конечно, уже накапали — мол, сколько возилась «тема К10» с непрофилем, а тот возьми и сыпанись на выходных тестах. При таком раскладе надо сдавать вовремя. Не ждать, пока вызовут, а самому предстать — вот он я, тупой-бездарный, жрите. Рвите когтями и поглощайте кусок за куском, довольно урча, хвостом подергивая от возбуждения, облизывая усы…

Павлов решил идти через территорию. Так получалось дольше.

Четверть века назад, когда Павлов угодил в НИИПБ, территория выглядела скромно: чахлые кустики, мелкие деревца. Зато сам Павлов был высок, широкоплеч, пышноволос и жизнерадостен. Территория с тех пор облагородилась, превратилась в ухоженный парк, особенно приятный сейчас, золотой осенью. А вот Павлов, напротив, с годами поплохел, стал грузным шкафообразным дядькой при намечающейся лысине и невосторженном — вне зависимости от времени года — образе мыслей.

Павлов шел, вдыхая полной грудью вкусный загородный воздух, и думал, какие это на самом деле глупости — старый, толстый, лысеющий, занудливый… Просто он так по-дурацки себя воспринимает. На самом-то деле еще хоть куда мужчина. И голова получше, чем у некоторых. Вообще, обрить ее надо будет, эту голову. Раз уж лысеет — не начесывать три волосины поперек, и тем более не наращивать заново лохмы, а собраться с духом — и под ноль. Соответственно возрасту и статусу. А что, мощная получится внешность. При такой-то солидной туше…

Павлову еще долго предстояло идти, и он массу глубоких мыслей успел бы отшлифовать до состояния концепций — лишь бы не думать о провале с рыжиками и предстоящем унижении — но тут ему на умную и пока не обритую голову нагадили. Капитально.

Кто другой на месте Павлова, да в его обстоятельствах, выдал бы полноценную истерику, с поросячьим визгом и пусканием слюней. Но Павлов был — мужик. И биотехнолог с громадным стажем. Поэтому он секунду-другую постоял, осознавая произошедшее, затем громко выругался, погрозил небу кулачищем, повернулся кругом и зашагал обратно.

Ворона — здоровенная, сволочь — ехидно каркая, улетела к административному корпусу. Где-то у нее там было гнездо.

Поймать бы заразу, да поставить над ней серию опытов! Или просто раскрасить под попугая — и отпустить. Хотя это уже жестоко…

«Зато лишний раз приму душ, — успокаивал себя Павлов. — И в виварий загляну, хотел ведь, а зачем, позабыл — может, вспомню…»

Если бы на Павлова нынче не ворона, а какая-нибудь лошадь с крыльями нагадила, он бы и этому обрадовался. Бессознательно, конечно. Неосознанно. До того ему не хотелось к директору идти.

Хотя от лошади, да если она высоко летит, наверное, сотрясение мозга схлопотать можно.

В виварии оказалось непривычно тихо. Павлов, настроенный после мытья благодушно-расслабленно, ощутил неприятный укол в груди.

— Почем местечко у вас на кладбище? — спросил он дежурного лаборанта, стараясь не выказывать беспокойства и выдерживать давно натренированный для общения с подчиненными брюзгливо-ироничный тон. — Что происходит? Спят усталые игрушки?

— Нас посетил уважаемый коллега Шаронов. Вон стоит, двойку гипнотизирует. Я пытался его задержать, но вы же понимаете…

— А-а… — Павлову сразу полегчало. — Ладно, ты не виноват.

— Как они вчера котов душили, душили… — пробормотал лаборант. — Душили, душили…

Павлов в ответ только хмыкнул.

Завлаб Шаронов, орденоносец и лауреат, без пяти минут член-корреспондент, стоял перед второй клеткой, придирчиво изучая рыжика Бориса. Борис, в свою очередь, хмуро глядел на Шаронова. Чувствовалось: дай этой парочке сойтись во чистом поле, они подерутся. И не факт, что Шаронов не перегрызет «двойке» горло. При всей разнице в ловкости и физической мощи. Даже с учетом того, что «двойка» — гражданский вариант боевой модели.

Борис был самый яркий из рыжиков, почти оранжевый, в едва заметную желтоватую полоску. Восемьдесят пять сантиметров в холке. С очень приятной интеллигентной мордой.

Чудный декоративный котик. Ну, здоровый вырос, да.

А Шаронов насквозь пропах собачьей болью и кровью. У него и физиономия-то стала бульдожья от многолетних кинологических трудов. И фразы он не произносил — вылаивал.

— Что за дизайн задних лап? — спросил Шаронов вместо приветствия. — Зачем столько шерсти вокруг голени? Как от мамонта подставки.

При виде Павлова «двойка» слегка оживилась и подошла к решетке ближе. Завлаб Борису приветственно махнул и протянул руку Шаронову.

— Здравствуй, вообще-то, уважаемый коллега. Как жизнь собачья?

— Привет, привет. Жизнь, уважаемый коллега, полосатая. По четным продольно, по нечетным поперечно. Спасибо, что спросил. Давай, не увиливай, а обоснуй свои лапы. Толстые.

— Ты чего явился? Издеваться надо мной пришел?

Шаронов одарил Павлова насмешливым взглядом.

— Слышал, у тебя серия идет на мясо. Ну, я и… Пока не… Ладно, колись, на сколько процентов эта штука — «Клинок»?

— Физически на все сто. Слегка вправили мозги и сменили окрас. Так что лапы, которые столь возбуждают тебя, — родные, от базы.

— И что там прячется, в шерсти?

— Этот красавец уже нагулял восемьдесят кило, а если раскачать мышцы по-боевому, имеет право до девяноста. Представляешь, какая мощная конструкция нужна, чтобы удержать его, когда он висит головой вниз?

— Зачем висит? Где?!

— Да где угодно. На дереве, на столбе… Где можно зацепиться когтями задних лап. А передними врага за глотку — хвать! Или по голове — бац! Ну и вообще, так спускаться удобнее.

— О-па… — восхитился Шаронов. — Тогда да. В целом одобряю. На уровне идеи. Но это ты не сам придумал. Есть такой у кого-то из виверровых. Прибамбас.

— Угадал. Мы подсмотрели сустав у гинеты, стопа выворачивается на сто восемьдесят. Только гинета-то — крохотулька, а тут целый кошачий Терминатор. Сочленения выглядят мощно, но устрашающе. Так что эти перья для отвода глаз.

— Разумно. И все равно — не дизайн, — ввернул Шаронов.

— Я не могу переделать лапы, — сказал Павлов твердо. — Это же вмешательство в платформу. Сам понимать должен, такие серьезные изменения в опорно-двигательном сразу потянут за собой психику. А мы и без того умучились ее балансировать. Нет, лапы — не буду. Ничего уже не буду…

— Тоже правильно, уважаемый коллега. Все равно кирдык.

— Это кто говорит? Шеф? Поэтому ты здесь? Явился, так сказать, донести точку зрения? Сердечно благодарен! А то непонятно, что кирдык! Вот ведь угораздило! У них там, наверху, семь пятниц на неделе. Сначала требовали, чтобы к осени кровь из носу была гражданская версия «Клинка», а теперь им как бы и не надо. Передумали. Но я-то серию — что? Запорол! Слил! Хочешь сказать, меня погладят по головке? Как же! Не в той системе трудимся… Спасибо, уважаемый коллега, что прибыл вестником грядущих наслаждений!

— Не рычи, — попросил Шаронов. — Я от себя лично. Мне и вправду интересно, чего ты тут. Нам вообще надо как-то… Плотнее. Ну, я интересовался, конечно, твоими делами. Так что осведомлен. В общих чертах… А меня вот подзабыли в «кошкином доме»! Какие у твоих подчиненных были рожи, когда я зашел!

— Гордись, — посоветовал Павлов.

— И буду! — сказал Шаронов с чувством. — Кошатники, блин. Думаешь, не знаю, что меня твоя мелюзга Шариковым зовет? Юмористы! Ну какой я Шариков?! А?

«Вот заело беднягу», — подумал Павлов. В отличие от многих коллег, он к Шаронову относился ровно. Может, потому что тот был ему совершенный антипод: пробивной дядька с установкой всё делать по максимуму. Такой подход к работе сказывался на результатах — не раз и не два шароновская лаборатория плодила совершенно жутких выродков, от которых шарахались даже самые отчаянные проводники. Тем не менее, когда пошло в серию изделие «Капкан» для охраны спецобъектов, Шаронов отхватил Госпремию. Крошечная зверушка, собранная на платформе фокстерьера, гарантированно с одного укуса гробила вражеского диверсанта. А потом из института случилась утечка. И когда за рубежом оказались данные по «Капкану», на вооружение натовского спецназа тут же поступили кевларовые гульфики.

У Павлова тогда слетела с разработки очень интересная разведывательная модель. Вероятный противник, убоявшись русского военного зверья, начал отгонять от своих баз всё, что размерами превышало клопа. И милые кошечки безобидной внешности — каждая по цене вертолета — стали нерентабельны. Павлов с горя чуть не запил.

Шаронов, напротив, даже глазом не моргнул. И выложил на бочку документацию по проекту «Рубанок» — до того зубастому, что его у завлаба отняли и страшным образом засекретили. А действующую модель изделия усыпили от греха подальше. Слишком она лихо рубала направо и налево. Самого же Шаронова представили к ордену и попытались сделать замдиректора. Шаронов заявил, что должность сучья, а у него на подходе уникальный охранно-заградительный комплекс «Тиски» — готовьте еще Госпремию, ребята. Поговаривали, что вояки тогда заметно сбледнули с лица. Им и «Рубанка» хватило по самое не могу.

Именно Шаронов подбросил коллеге Павлову дельную мысль завязать с кисками и заняться кошками. «Бросай свою мелочевку, — сказал он. — А то ведь помрешь в безвестности. Нужно учитывать конъюнктуру. Сейчас подходящее время спроектировать бойца. Универсального солдата. Вырасти здоровенную тварь. Закамуфлируй. Оснасти всякими прибамбасами. И главное — научи ее человека слушаться. Конечно, если это в принципе возможно. И будет тебе госзаказище. И цацки всякие, прямо как у меня. Потому что кошка твоя окажется в бою круче, а по жизни удобнее собаки. Это даже военные сразу поймут».

Много позже, сдавая опытную партию «Клинков», Павлов вспомнил тот разговор и понял, что годами отгонял от себя мысль — а ведь придумал-то всё Шаронов! Одна брошенная вскользь фраза «оснасти всякими прибамбасами» задала изделиям столько важнейших тактических характеристик… И сустав тот самый подсмотрели, конечно, у гинеты — но кто сказал, что вообще надо искать, смотреть, выдумывать? Без такого направления конструкторской мысли полосатики выросли бы просто большими сильными кошками. Шароновские «Тиски» давили бы их как котят. Давили и ели.

Полосатики в серию пошли. Их уже опытный завод наклепал почти тысячу.

А рыжикам — опять Шаронов угадал — кирдык!

— Ты не Шариков, — сказал Павлов. — Утешься. Ты хороший.

— Да. Есть во мне такая фигня, — согласился Шаронов, снова рассматривая Бориса. Тот с демонстративным — чересчур — безразличием мыл себе за ушами. — У-у, пуфик с лапками… Спустить бы на тебя моего бабайчика… Посмотреть.

У Шаронова дома жил молодой туркменский алабай. Звали его в рифму — Бабаем. Шаронов уверял, что туркмен на самом деле не пес, а тот самый Ёкарный Бабай, только пока еще в начальной фазе развития — вы погодите, он вас научит родину любить. На прошлой неделе Бабай приступил. Чуть не загрыз соседского немца, который его маленького несколько раз бил. Припомнив детские обиды, здорово отдубасил матерого зверя и погнал. Овчар на ходу обкакался, и это его спасло — от двух-трех кусков дерьма Бабай увернулся, но потом схлопотал увесистый шмат прямо в нос, сбился с курса, врезался в хозяйский «Мерседес» и помял крыло. Страховщикам Шаронов честно доложил: машину ударила собака. Те не поверили.

— Рыжик драку выиграет, — сказал Павлов. — Когда его собьют и перевернут, он спокойно даст себя подмять и распорет нападающему брюхо. Теми самыми толстыми задними лапами. Типичный кошачий прием, только мы довели его до совершенства.

— Типичный? Кошачий? — переспросил Шаронов.

Павлову стало неловко.

— Ну да, я помню, это ведь ты идею подбросил. Слушай, придумай теперь чего-нибудь, а? Я тебе… Эх, была не была! — Павлов оглянулся на дежурного лаборанта, ухватил Шаронова поперек туловища и поволок вдоль ряда клеток, от входа подальше.

Рыжики провожали завлаба и его гостя равнодушными взглядами. Они уже освоились с присутствием чужака и теперь вели себя вполне естественно. Кто-то вылизывался, кто-то нагуливал перед обедом аппетит, снуя по клетке туда-сюда. Виварий наполнился шорохами и легким топотом.

— Я дам тебе целый диск материалов по рыжикам! — громко шептал Павлов. — Они провалили тест на эмоциональный ответ, понимаешь? И я не вижу, в чем загвоздка. Может, ты, как человек со стороны — а? Свежим взглядом?

Шаронов хищно оскалился.

— Эмоциональный ответ? Это смотря какой у тебя… Эмоциональный вопрос! Ты хотел научить рыжих преданно смотреть на человека? Ловить каждый жест? Показывать, как их от хозяина колбасит? Но… Опять ты херней маешься! Некоторых хлебом не корми, дай изуродовать животное. Ведь кошка задает совершенно особый тип общения! Да, на любителя. Но зачем ее, бедную, портить? Особачивать…

— Посмотришь техзадание, увидишь, чего от меня требуют. Родишь наводку на решение — бутылку поставлю вкусную, — пообещал Павлов. — «Курвуазье». Ну! Ты же голова!

— Да я про кошек знаю только как их жрать! Если на серьезном-то уровне.

— И нормально!

— Чего нормально? Я же предвзятый! Забыл? Говорил сто раз — у тебя сам подход неправильный! Ты всю нагрузку даешь на чип. Возишься с ним, будто он голову заменить может. Так он и заменяет ее в итоге! Вот и получаются… Биороботы. Пуфики с лапками!

— И пожалуйста! Может, прошла системная ошибка, которой я не заметил. Потому что тоже — предвзятый. Ну поразмысли, чего тебе стоит?

— М-да-а… — Шаронов неприятно скривился, изображая лицом сочувствие. — Я, конечно, не против… В принципе, можно и ребят моих… Но смысл? Ведь эта серия уже мясо. Ты сам сказал — переделать не дадут. И?..

— А вдруг дадут? Если будет решение, наметится выход, я же биться стану. Просить, доказывать…

— Ты когда в последний раз бился, уважаемый коллега? — фыркнул Шаронов. — В конвульсиях ты бился! Когда твоих разведчиков прикрыли. Я же помню. Нажрался и вопил, как мир несправедлив. А потом на бюрократию пошел в атаку клином. То есть свиньей. Унитаз расколотил, сукин кот. Не помнишь?

— Знаешь, что… — начал было Павлов и осекся. Они уже подошли к дальней стене вивария. И остановились напротив десятой клетки. Пустой.

Ну, не совсем пустой. Кормушка там, например, была. И вообще, когда в клетке живут, это заметно. Хоть она и чисто прибрана, все равно — чувствуется.

Дверь клетки оказалась самую малость приоткрыта.

Павлов глянул вверх, под потолок. Там было широкое окно. По последнему осеннему теплу — распахнутое настежь. Забранное снаружи решеткой из арматурного прутка.

— Чего ты добиваешься? — Павлов развернулся к Шаронову всем корпусом, стараясь заслонить от случайного взгляда десятую клетку. — Развел тут, понимаешь, шоковую терапию. Да, я иногда веду себя как рохля. Да, я использую в работе проверенные, но, возможно, шаблонные ходы. Ну? Съел, уважаемый коллега? Мало тебе коньяка? Тогда по старой дружбе выручи. А не хочешь помочь — до свидания.

— Когти втяни, уважаемый коллега, — посоветовал Шаронов нарочито спокойно, Павлову в унисон. — И хвостом не бей. Этому разговору — который мы сейчас — уже сколько? Десятый год, я так думаю. И толку? Ты меня не слушал никогда, и теперь слушать не будешь. Хотя напрасно. Ведь ты опять в своем любимом тупике. Где толкутся все биотехи скопом. Направление у вас такое. Называется загнивающий классицизм.

— Ну и пошел тогда, — сказал Павлов. — Авангардист, понимаешь, биомех продвинутый. Двигай из нашего уютного тупичка.

— Легко! — безмятежно согласился Шаронов, поворачиваясь к коллеге спиной и бодро направляясь к выходу.

— Скажу охране, чтобы тебя больше не пускали, — пообещал Павлов.

— Сам не приду! — бросил Шаронов через плечо. — Что я забыл на производстве роботов? К тому же, в твоем цеху дышать нечем. Даже возле пустой клетки! И при раскрытых окнах!

Инстинктивно Павлов схватился за сердце. Оно вроде не разрывалось еще, хотя и билось куда быстрее обычного. Но могло ведь.

— Гы-ы-ы! — ненатурально рассмеялся он. — На что ты намекаешь? Чего подумал, чучело? Да у меня последняя клетка резервная!

— Как скажете, уважаемый коллега! — отозвался Шаронов издали. — Честно говоря, мне по фиг. Я волком бы выгрыз бюрократизм! Гррррр!

Услышав профессиональный шароновский рык, некоторые рыжики заметно встрепенулись, а Борис даже подался к решетке.

— Эмоциональный! — провозгласил Шаронов. — Ответ!

Павлов, тяжело волоча обе ноги, шел вдоль клеток к выходу. Шаронов весело бросил дежурному: «Почему у котов скрипят шестеренки, а яйца не блестят?! Непорядок!» и исчез за дверью. Лаборант настороженно таращился на приближающегося шефа. Он понимал — случилось нечто из ряда вон. Только пока не мог сообразить, что именно, насколько оно вон, и сильно ли за это врежут.

— Ты когда обход делал? — сквозь зубы процедил Павлов.

— По графику, час назад, — осторожно сказал лаборант. — Вот, сейчас опять пойду. И все было нормально, я же следил…

— Стремянку из подсобки, быстро! — скомандовал Павлов, буквально выпихнул дежурного из-за стола, упал в кресло и схватился за телефон.

И сразу положил трубку.

На подоконнике были следы когтей. Вероятно, «десятка» подтянулась и головой отжала нижний край решетки. Там сверху петли, внизу замок. Крепеж от старости разболтался, штыри могли выскочить. Другого варианта побега Павлов не видел.

Значит, около часа «десятка» ходит где вздумается, гуляет сама по себе. А она барышня весьма инициативная. Трехцветка, брак внутри бракованной серии. Но именно с ней постоянно возился сам Павлов. Разговаривал, играл. Просто так, для удовольствия. Нравилась она ему — прямо домой бы забрал. «Десятая», Катька, была единственной из рыжиков, кто выдавал нормальный комплекс оживления на хозяина. С ней возникала иллюзия полноценного общения. Увы, это ничего не значило — некондиция она и есть некондиция. Тем более, Павлов целенаправленно выжимал из «десятки» эмоции, всячески ее поощрял их проявлять. Допоощрялся.

Чудесный был котеночек, такой игривый и любопытный! Впрочем, рыжики все до единого котятами оказались недурны и этим ввели Павлова в заблуждение. Увы, когда серию форсированно догнали до состояния взрослых — кошки медленно потухли. Задуманные домашними, стали как боевые, но заторможенные. Разрешите представить — изделие «Клинок», ухудшенная версия. Убитая, трам-тарарам. Глаза бы не смотрели.

Только Катька со своим неправильным дизайном и криво сидящим чипом выросла похожей на живое существо. И вот — проявила живость!

Попробует уйти за периметр? Наверняка.

Поймать бы ту паскудную ворону, тоже шибко живую, и заставить «десятку» ее сожрать. Чтобы неделю потом тошнило! Хотя это жестоко…

Павлов снова взял трубку и покрутил ее в руках.

Шаронов не стуканёт, порода не та. Но вот кто из своих донесет?

С кем идти на поиски? Кто вообще справится — начнем с этого. Разглядеть трехцветную кошку, пусть и размером с сенбернара, в осеннем лесу — немногим легче, чем черную в темной комнате. Прятаться и красться она, зараза, умеет лучше некуда, это у нее в крови.

Или честно поступить по инструкции? Вызвонить охрану и попросить, чтобы по громкой связи передали на территорию код блокировки? И опять-таки выходить искать, пока Катька, дура, не сдохла, обездвиженная. Позор на весь институт. Да, но если кошка догадается махнуть через периметр с высокого дерева… И пойдет гулять по городу… О-о, это будет уже настоящая слава! Прямо-таки бессмертная. Шаронов со своими знаменитыми «Тисками» отдохнет. Еще обзавидуется.

Конечно, из НИИПБ и раньше бежало зверье. Однажды шимпанзе удрал, долго его с осины снимали. Он кору уписывал за обе щеки и на попытки заманить спелыми бананами только ухмылялся. Зевак собралось видимо-невидимо. С детьми и собаками. Но у шимпа на наглой морде не написано, до чего он секретный.

Увы, «десятка» была совсем не шимпанзе. Длинношерстная, очень красивая, будто художник для картинки отрисовал.

Вся рыжая с черными перьями, а грудка белая, и носочки, и еще кисточка на хвосте, и промоина на мордочке. Ну игрушка, прямо бери и в рекламе снимай. Кошечка, чтоб её!.. Катька удрала до того не вовремя, что у Павлова от обиды сработало нечто вроде запредельного торможения. Он сидел с трубкой в кулаке, стремительно глупея, понимая это, злясь на себя и мечтая то ли провалиться сквозь землю, то ли впасть в анабиоз. Его угораздило очень, очень, очень полюбить рыжиков — как ни одну свою разработку. И когда в серии вскрылся дефект «по психике», Павлова вдруг заклинило. Он сначала отказался признать, что есть проблема, затем долго пытался ее обойти, решить малой кровью, а потом настало время показывать результат. И жизнь дала огромную трещину…

Лаборант принес складную лестницу и теперь стоял над душой, всячески демонстрируя покорность судьбе. Завлаб терзался сомнениями. Минуты убегали, и с ними убегала Катька.

«Сейчас позвонят и спросят: Павлов, вы совсем уже нюх потеряли? Чего это ваша тварь экспериментальная висит на периметре, током долбанутая? Ну-ка, пожалуйте в административный на выволочку!»

Не позвонят, он трубку снял.

А они через город или на мобильный. «Старшему темы К10 просьба немедленно зайти к начальнику первого отдела». Один черт.

— Десятка, иметь ее конём… — негромко сказал Павлов с невероятной тоской в голосе. — Ушла в самоволку.

Лаборант шумно сглотнул.

— Я… Посмотрю?.. — с трудом выдавил он.

— Посмотри уж, любезный, — согласился Павлов. — Повеситься разрешаю позже.

Лаборант убежал. А Павлов решил поступить как должно. Звонить в охрану. Иначе нельзя. Да и глупо. Двадцать идиотов, бегающих с выпученными глазами по территории, незамеченными не останутся. Будет очень много вони. С людей еще спросят за то, что не застучали начальника — обязаны ведь. Нет, Павлов лучше сдастся. Ну, ушел опытный экземпляр погулять. Оказался, паразит, умнее, чем от него ожидали. Виноватых только двое, завлаб и дежурный — а вот, кстати…

— Не знаю, как она щеколду научилась сдвигать, — протараторил запыхавшийся лаборант, — но она сама, это точно, вы посмотрите, там царапины от когтей! А решетка оконная снизу болтается, крепеж из стены вырван! Ну даёт, зараза! Ай да Катька!

— Замки, что ли, на клетки ставить? — задумался вслух Павлов. Он держал палец занесенным над кнопкой вызова охраны, а глядел в сторону окна, и глаза его мечтательно туманились.

— Да, придется замки, — согласился лаборант, следя за пальцем. — Она, выходит, подглядывала и училась. Слушайте, шеф, это ведь очень значимый момент, правда? Это же надежда определенная, а?

— Угу, — буркнул Павлов, медленно отводя палец от кнопки и утыкая его лаборанту в грудь. — Теперь молчать. И стоять, не шевелясь.

Да, ему не послышалось, решетка снова звякнула, на этот раз громче. Кто-то там, за стеной, пробовал ее отодвинуть и влезть в окно.

Павлов представил, до какой степени Катьке неудобно, пожалел ее. «Десятка» сейчас выполняла поистине акробатический трюк, удерживаясь на стене, для лазания не приспособленной. Одна радость, что корпусу не успели сделать «косметику», и раствор между кирпичами заметно выщерблен.

— Я знал, что она вернется, — прошептал дежурный. — По вам соскучится, и…

— Тихо! Стой, гляди на меня.

— Помочь бы ей…

— Как? Высунуться и тащить за шкирку? Пусть сама, главное, не отпугнуть. Пусть запомнит, что возвращаться — правильно.

— Главное, это точно она, а не зам по режиму или еще кто…

Решетка погромыхивала. Рыжики в клетках преспокойно занимались своими делами. Лучший знак того, что действительно не зам по режиму в окно с проверкой ломится.

Наконец о подоконник шваркнули когти. Решетка громыхнула всерьез, заглушив Катькино приземление. Павлов начал медленно-медленно поворачивать голову и косить глазом. Он не слышал шагов, но чувствовал, что «десятка» не идет в клетку. У нее было какое-то дело посерьезнее. И тут совсем рядом возникло басовитое довольное урчание. Дежурный тихонько охнул.

В двух шагах от Павлова сидела и умывалась длинношерстная трехцветная кошка редкостной красоты.

Перед ней на полу валялась какая-то мятая куча, в реальность которой завлаб не сразу поверил.

Дохлая ворона.

Здоровенная, сволочь.

Вообще-то в НИИПБ порядки были строгие. Когда-то. Лет пятнадцать назад даже неуправляемый Шаронов просто так к уважаемому коллеге Павлову на огонек не заглянул бы. В те благословенные времена друг к другу лазали через окна второго этажа, прямо в кабинеты. Периодически зам по режиму изымал у молодых и спортивных кандидатов наук то веревку, то репшнур.

Потом кандидаты стали докторами, заматерели, расплылись и ослабли. Лазать по стенам они уже не могли, зато научились охранников улещивать и подкупать.

Потом случилась та самая утечка. Бессмысленная и беспощадная. Ибо ее кагэбэшники засекли. Так бы работать и работать, пребывая в добросовестном заблуждении: мол, потенциальная вражина ничего не знает. А тут — конец всему. Зама по науке забрали на Лубянку и вроде бы расстреляли путем инфаркта, зама по режиму посадили, директора выгнали на пенсию, темы заморозили. Институт впал в кому.

Доктора опухли от водки и поскучнели. Любезничать с вохрой не хватало здоровья, поэтому охрану тупо запугали. Уж появилось чем. С раскрытого противником изделия — хоть такой шерсти клок. Престарелый завлаб Голованов по кличке «Мать твою Йети» зимой разгуливал по территории с целым выводком снежных человечков и плевать хотел на всякие там спутники-шпионы. Не исключено, что спутники плевали на него в ответ — просто, наверное, не долетало.

Хуже нет, когда и враги тебя игнорируют, и родина в упор не видит.

За НИИПБ закрепилось прозвище — НИИ По Барабану.

Потом власть в стране опять переменилась. Слегка, но все-таки. И тогда озверевший от безделья Шаронов сорвался с цепи. Человек с замашками «через два рукопожатия выходим к Президенту», он взял и ломанулся на самый верх. Бряцая наградами. Формально он жаловался на то, что предыдущая власть — дура дурой, естественно — отняла у него, лауреата и орденоносца, проект «Рубанок». И требовал справедливого возмездия. А если честно — лелеял надежду сообщить кому следует, что есть на свете такой «НИИ прикладных биотехнологий». Вот он, посмотрите, очень полезный институт! Загибается, но не сдается.

Со стороны это может показаться неправдоподобным, но в действительности на многострадальных просторах нашей бескрайней родины и не такие объекты пропадали к чертовой матери.

Начальство обнаглевшему ученому не мешало. Оно его, скорее, молча благословило.

И Шаронов таки справился. Не через два рукопожатия и не к самому Президенту, но на влиятельное лицо в его администрации — вышел. Каковое лицо выслушало жалобщика, ознакомилось с видеозаписью действующей модели «Рубанка» и с лица своего влиятельного прямо-таки спало. И чуть ли не за руку отвело Шаронова в самый высокий кабинет. С перепугу, вероятно. Из чувства самосохранения.

Президент о каком-то там НИИ По Барабану и его изделиях слыхом не слыхивал. Верховного Главнокомандующего обрадовали коротким емким докладом с показом видеодокументов. После чего Верховный одной конечностью затребовал все данные по НИИПБ, другой позвонил министру обороны, третьей — директору ФСБ, а четвертой распорядился представить Шаронова к очередной награде. От изумления, наверное. Тут нужно, в общем, учесть, что «Рубанок» действительно очень плохо выглядел. Даже на видео. Даже модель.

Президент до того был, похоже, взволнован открывшимися перспективами, что даже проявил интерес к формальной стороне дела — слабым голосом заметил: какие у вас названия интересные! А почему, например, эта тема зовется «Кино», а вот та «К10»?

Что интересно, встречаться с Шароновым взглядом Президент избегал. Так, зыркнет коротко, и глаза спрячет. Будто не верит — это ж надо, какие люди в русской оборонной науке водятся! С ног до головы в медалях, лауреатских значках, но почему-то без ошейника и намордника.

Шаронов объяснил, что первый отдел НИИПБ еле дышит, там кого не посадили, тот до сих пор под следствием, поэтому названия внутренние, рабочие. «Кино — мое хозяйство, а К10 это наверное кошки Павлова. Десятый корпус». — «Ах, институт еще и кошек делает… Очень интересно. А почему ваша тема — Кино?» — «Цоя люблю! — схамил Шаронов. — Он же про нашу шарашку песню написал, ну, где алюминиевые огурцы на брезентовом поле и все такое».

Тут его и попросили на выход быстренько. Но главное было сделано.

Шаронов, вернувшись, нашел Павлова по внутренней и сказал: «Ставь бутылку. Я тебя отрекламировал дальше некуда». — «Где?» — «В Кремле, где! Кстати, сознавайся, почему тему назвал К10?» Павлов чуть не лишился дара речи. В профессиональной сфере он быстро соображал и реагировал, а вот по жизни — увы. Ошарашить его было легко. «Ну, я… По созвучию. Это похоже на „киттен“». — «Да ты у нас романтик, оказывается! Киттен, значит. Пуссикэт, хе-хе… Правда, ты это не сам выдумал, а слизал с американского К-9». — «Ты. Где. Был?», — спросил Павлов. — «Пиво пил!!! Тащи пузырь, всё расскажу».

Через месяц основные темы запустили по новой. Административному корпусу сделали косметику, дорожки в парке выложили плиткой. Забор еще покрасили. Жизнь не то что забила ключом, но проявила хоть какую-то тенденцию. И даже первый отдел, заново полностью укомплектованный, вздумал показать зубы и научить распоясавшихся ученых режиму — но после того, как в секретную комнату подбросили десяток крыс, запросил мировую.

Крысы были — ничего особенного, просто голодные. Их слегка усыпили и вечером сдали в нормальном секретном чемодане, под роспись, как обычный материал. Ночью крысы очнулись, съели в качестве аперитива свой чемодан и пошли знакомиться с документацией… Скандал получился душевный, не скандал — прелесть. Слух об укрощении строптивых облетел НИИПБ за день, и с тех пор зажили все службы института душа в душу.

И вообще как-то все наладилось и успокоилось. И работа шла очень успешно по всем темам. Пока Шаронов не довыпендривался с «Тисками». Но это оказался единичный случай, хоть и наделавший много шума. А потом завлаб Павлов, триумфально сдав госкомиссии своих полосатиков, вдруг получил техзадание на гражданскую версию изделия «Клинок»…

Надо было, конечно, сразу насторожиться. Но Павлов как прочел задание, да вообразил, насколько потрясная выйдет из полосатика домашняя кошка — настоящая дорогая игрушка для взрослых — с ним временное помрачение рассудка от восторга случилось.

Легко представить, каким мечтаниям завлаб предавался, и до чего ему стало грустно, когда все пошло наперекосяк.

Ближе к вечеру позвонил директор.

— Как дела на вверенном вам направлении? — спросил он холодно.

— Жертв и разрушений нет, — сказал Павлов. — Я собирался лично доложить по некоторым позициям, но, кажется, сегодня не успеваю.

— Доложить — это хорошо. А что ваши образцы? Э-э… Не шалят?

Павлову уже хватило мощных эмоций для одного дня, поэтому он счел за лучшее промолчать.

— Ладно, — сказал директор, секунду-другую послушав шумное сопение в трубке. — Вы это… Так зайдите, без доклада. Есть дело.

Павлов в ответ утвердительно вздохнул.

— И не пытайтесь меня разжалобить, — утешил его директор. — У всех работы много. Все еле дышат. Давайте, шевелите ложноножками.

Павлов собрался с духом — и зашевелил, чем приказано. Очень хотелось завершить дневную прогулку через территорию, зачищенную Катькой от супостата, но директор такой проволочки не понял бы.

Сама Катька, обожравшаяся сметаны из личного завлабовского фонда, дрыхла в клетке, запертой на амбарный замок. Ворону утилизировали, оконную решетку закрепили. Поди теперь докажи что-нибудь. Если, конечно, трехцветка не угодила под одну из камер слежения. Хотя с какой стати. На территории камер нет, большая слишком, ее только ночью тепловизором сканируют…

Директор оказался привычно сух и невозмутим. Расположившись за журнальным столиком в углу кабинета, он наливал коньяк генералу Бондарчуку, толстому и краснолицему министерскому куратору НИИПБ.

— Павлов, дорогуша! А вот с нами давай! — обрадовался Бондарчук.

— Действительно, — согласился директор, пододвигая завлабу рюмку. — Садитесь, Павлов. Выпьем за успех нашего общего дела.

Генерал свою рюмку осушил залпом, директор просмаковал, Павлов слегка пригубил.

— Так что было дальше, — сказал директор, обращаясь к генералу. — Она запрыгивает на пожарную лестницу, за каких-то несколько секунд понимается на четыре этажа и просачивается в чердачное окно. Начинается тарарам, а через минуту кошка выбирается наружу с вороной в зубах!..

«Какой я идиот! — с горечью подумал Павлов. — Надеялся скрыть Катькин побег от своих. А тут дай Бог отмазаться от министерства! Если шеф рассказывает о Катьке генералу, значит, у того есть информаторы здесь. И нужно действовать на опережение, красиво подать некрасивую историю, чтобы наверху не думали, будто у нас бардак. Фигушки, просто такой гениальный зверь появился. Чуть не надорвались, выращивая. Ой, как стыдно…»

— …Спускается вниз чуть медленнее, — продолжал директор, — но тоже в достойном темпе, и уходит обратно. Прямиком к себе в корпус. По кирпичной стене — вы только представьте — лезет к решетке, поддевает ее сначала носом, у нее не выходит, тогда она использует переднюю лапу, решетку отжимает, ныряет внутрь — и конец спектаклю. Неплохо?

Бондарчук посмотрел на завлаба и выпятил челюсть.

— Есть пистолет? — спросил Павлов генерала. — Мне на минутку, застрелиться.

— Перестаньте, — распорядился директор. Почти скомандовал. В институте такую его манеру знали и не удивлялись. Просить, уговаривать, реагировать на шутки и вообще располагать к себе этот шеф не умел. Или не считал нужным.

— Ты молодец, — Бондарчук от души хлопнул Павлова то плечу. — Не стоишь на месте, развиваешься. Новая модель нам пригодится.

Павлов хотел было сообщить, какая она новая, эта модель, но поймал острый взгляд директора и только кивнул. Захотелось выпить. Завлаб опрокинул в рот остатки коньяка.

— Ну, это не новое изделие, а просто версия «Клинка», — оказал директор. — Мы пробуем сейчас разные варианты, какие-то более раскрепощенные, какие-то менее. Трудно найти грань, за которой заканчивается разумная инициатива бойца и начинается опасная самодеятельность.

— Да уж! — подтвердил Бондарчук и слегка поежился.

— Эксцессов больше не будет, — произнес директор негромко, но чертовски убедительно. Павлов давно заметил за шефом такое умение — брать не голосом, а интонацией. «Далеко пойдет», — в который раз подумал завлаб и мысленно пожелал директору пойти как можно дальше, но, главное, поскорее.

— Верю, — согласился генерал и поглядел на бутылку. — Ладно, давайте за предстоящий бенефис. Между прочим, дорогуша, твой, — он ткнул пальцем в сторону завлаба.

— А чего я-то? — привычно набычился Павлов.

— Вы еще скажите «чуть что, сразу я», — предложил директор, разливая по второй.

— Тебя, дорогуша, когда в последний раз дергали? — встрял Бондарчук. — Ты предварительной комиссии сдавал полосатых — вот. Поэтому… Будь!.. Значит, порядок такой. Послезавтра в восемь-ноль по Москве я тебя забираю прямо в дома. Едем на полигон. И там представляем изделие министру. Официальное представление, ясно? Будешь, дорогуша, толкать речь от института.

Павлов обескураженно посмотрел на директора. Тот едва заметно поджимал губы.

— Мне не по чину. У вас же заместители…

— Представлять «Клинок» поедет тот, кто его делал, — сказал директор. — Это приказ. У секретаря ознакомитесь и распишетесь.

Павлов уставился в рюмку. Официальное представление новой модели оружия министру обороны — церемония формальная. Она лишь означает, что успешно закончены испытания в войсках и положительное решение по оружию принято. Тем не менее, соберется вся верхушка, заслушает разработчика и испытателей, посмотрит, как изделие действует на полигоне… Выскажет одобрение. Ну, и банкет. Может, вся возня исключительно для банкета затевается. На таких банкетах проводят очень серьезные переговоры и решают очень большие вопросы.

А еще участие в представлении — статусная, знаковая вещь. Раз директор не едет, значит, никак не может. Это же трагедия для подрядчика — не засветить лишний раз фамилию и лицо! И то, что шеф не выдвигает заместителей, а посылает отдуваться завлаба…

— Ну, это хотя бы по-честному! — ляпнул вслух Павлов. И, услышав свой голос, едва не выпал из кресла.

— Именно так, — подтвердил директор, чуть щуря глаза. Не понять было, то ли он серьезно злится, то ли новым взглядом оценивает своего завлаба. — Именно.

Павлов что-то неразборчиво буркнул и залился краской. Бондарчук давился беззвучным смехом.

— Тема ваша, ну и дерзайте. Потом, извините за прямоту, у вас на лице написано, что врать не умеете. Министр таких людей ценит. Вы произведете впечатление, институт заработает дополнительные очки.

«Да, полюбить тебя нереально, — подумал Павлов, — но уважать есть за что».

— И выступать на публике ты силен, — вставил Бондарчук. — Шевельни головным мозгом, придумай эффектный ход. Как в прошлый раз. Чтоб офигели все.

— Это был опасный трюк, — сказал директор. — Они ведь могли действительно офигеть…

Павлов улыбнулся. Когда министерская комиссия приехала решать вопрос, готов ли «Клинок» к испытаниям в войсках, завлаб вперед себя запустил четырех полосатиков. Генералы начали хвататься за отсутствующие пистолеты. А кошки выходили на середину комнаты и садились рядочком. И весь доклад просидели не шелохнувшись. А потом встали и ушли. Генералы долго отдувались, но качество работы оценили выше некуда.

Наверное, устраивать такое всего через год после конфуза с «Тисками» — чтоб их разорвало! — было рискованно. Министерство откровенно побаивалось изделий НИИПБ, среди приемщиков имелись люди в возрасте, и шоу могло кончиться сердечным приступом. Но Павлов хотел доказать — его продукция не дурит, она безопасна для нашего воина, будь тот хоть трижды генерал. А рисковать, когда приперло, завлаб умел.

Он здорово тогда институт поддержал.

И вот, кажется, настало время снова рискнуть. Не ради «фирмы», не ради себя. Для рыжиков. Решение пришло в голову сразу, будто Павлов давно к нему готовился и только ждал подходящего момента.

— …Но победителей не судят, — говорил тем временем директор. — Поэтому, уважаемый коллега, примите это как знак признания ваших заслуг. Уверен, что у нас не возникнет разногласий и в дальнейшем. Будем работать, добиваться новых успехов. А если что-то сорвется — не станем без нужды переживать. И вообще, стоило бы нам серьезно поговорить о ваших перспективах. Есть мнение, что вы давно переросли рамки одной-единственной темы…

«Покупаешь меня, да? — догадался Павлов. — Пусть. Так даже лучше. Ты рыжиков уже похоронил, а вот я их возьму и реанимирую!»

— Ага, пошли разговоры не для посторонних, — сказал Бондарчук. — Давайте, чтобы вы не объяснялись намеками, я еще рюмочку приму и к себе поеду.

— К сожалению, мне тоже пора, — директор взялся за бутылку.

— План доклада представить? — деловито спросил Павлов.

— Незачем. Меня все равно завтра-послезавтра на службе не будет. И потом, что вы можете сказать про базовый «Клинок», чего я не знаю?

«Это ты подметил верно. Про базовый — ничего».

— Справитесь, — в голосе директора тонкой льдинкой звякнула непонятная Павлову боль.

— Он справится! — заверил Бондарчук, поднимая рюмку. В коридоре Павлов ухватил генерала за рукав.

— В чем дело? — спросил он заговорщическим шепотом.

— У него мама умерла, послезавтра хоронить, — объяснил Бондарчук. — Какое уж тут представление. А кремень мужик, да?

— Ох… А то не могу понять — что за интрига. Тогда да. Жаль беднягу, — Павлов даже вздохнул. Искренне.

Примерно секунду завлаб от всей души и без каких-либо обиняков жалел директора, а потом рванул к цели.

— Ты правда хочешь на представлении эффектный фокус?

— Кроме шуток, — кивнул генерал. — Скучища ведь смертная эти доклады. Пережиток советских времен. Пока не начнется полигонная фаза, все сидят, носами клюют с умным видом или о своем шепчутся. Это и для изделия плохо. Мало ли, что по нему уже решение есть. Товар нужно так подавать, чтобы в душу запал. Чтобы в память врезалось — ух, какое изделие! Поэтому думай. Материал твой фактурный, сам себя покажет. Но сколько он простоит на вооружении — вот цена вопроса! А будем мы потом толкать «Клинки» за рубеж? Ты прикинь, израильтяне за такое оружие, которое само араба чует, и араба с динамитом отдельно, последнюю рубаху снимут!

— Динамит не гарантирую, — быстро сказал Павлов. — Только араба.

— Да черт с ним. Я для примера. А сколько Америка отвалит за возможность мексиканскую границу закрыть? То-то, дорогуша. Но чтобы мы смогли все эти шикарные возможности реализовать, там, — Бондарчук ткнул в потолок толстым волосатым пальцем, — о «Клинке» должны помнить. Долго помнить, с большим удовольствием и гордостью за отчизну. Значит, нужно полосатиков красиво показать.

— Так есть идея! — сообщил Павлов, всячески демонстрируя лицом озарение мыслью. — Только потребуется твоя помощь.

— Догадываюсь. Чего задумал? Учти, испытатели на полигон целое отделение «Клинков» выведут.

— А я — только одну кошку! Всего лишь одну. Но не такую, что будут показывать испытатели. Совсем другую.

— Вроде той, которая сегодня погулять ушла?

— Зачем вроде? Её, родимую.

Они уже спустились вниз и стояли у проходной корпуса. Генерал сдвинул фуражку на затылок и поскреб обнажившуюся извилину.

— А смысл?

— Она невероятно красивая, — сказал Павлов. — Пушистая. Мягкая. Приятная на ощупь. Ласковая. Умница. И при этом — боец. Полосатики, согласись, хороши, но выглядят как-то блекло из-за камуфляжа. А я приведу рекламный продукт чистой воды! И будет внедрение образа марки, как это маркетологи называют.

— Я сам по жизни немного рекламщик, если ты позабыл, — заметил Бондарчук, на глазах скучнея. — Чего только кому только не впарил. Идея, дорогуша, продуктивная. Но боязно мне выпускать на представление экспериментальный образец. Он не задавит министра как ту ворону, твой рекламный продукт, а? То-то будет образ марки! Ваш людоед Шариков от зависти лопнет.

— Во-первых, образец предсерийный, он уже прошел все тесты… — соврал Павлов. Впервые, наверное, за несколько лет соврал.

— Только я об этом образце сегодня впервые услышал! Не положено так, ребята. Могли бы держать меня в курсе. Точнее, обязаны были. Совсем распустились, скоро у вас какой-нибудь Змей Горыныч улетит, а я ни сном ни духом! На что это будет похоже?

— Слушай, такие претензии — к директору, пожалуйста… Значит, а во-вторых, я дам тебе пульт управления, положишь в карман и будешь держать палец на кнопке. Хотя нет… Лучше я просто дам тебе слово. Вообще, пошли в «К10», посмотришь Катьку, все сомнения отпадут.

— Катьку? — генерал одним движением руки заставил раствориться в воздухе охранников, кажется, надеявшихся проверить у него документы, и сам открыл Павлову дверь на улицу. — Ну, если Катьку…

— Она десятая в серии, поэтому имя на букву «К». Такая Катька… Натуральная. Вот увидишь.

К ступеням административного бесшумно скользнула длиннющая черная «Волга».

— Понадобится сущая ерунда, — говорил Павлов. — Завтра тебе позвонят из нашей секретки и спросят, выписывать ли Павлову однодневный пропуск на образец… А ты их перебьешь и скажешь — ну да, образец ка десять эр десять, все согласовано. Запомнишь?

— Директор в отъезде, беспокоить его по мелочам нетактично, заместители не в курсе, но есть Бондарчук, который может распорядиться, а потом будет во всем виноват! — заключил генерал. — Ну и пройдоха ты, Павлов! Чего тебе надо на самом деле, а, дорогуша?

— Образец ка десять эр десять, — повторил завлаб. — Запомни.

— Если она сожрет министра, тебя прямо на месте пристрелят, — сухо и очень серьезно пообещал генерал, садясь в машину.

— А если кого помельче? — спросил Павлов.

— Ты залезай! — раздалось из «Волги». — Знаю я ваших дряней, они всегда первым делом старшего начальника жрут!

— Сдается мне, — сказал Павлов, — ты замышляешь что-то разумное, доброе, вечное.

— Угадал, — кивнул Шаронов. — Есть во мне такая фигня. Как увижу я кота — ну душить его, скота! Как замечу кошку, так обижу крошку…

Снова он сам явился, без приглашения. Опять стоял у второй клетки и наблюдал за Борисом. Рыжик надоедливого гостя игнорировал, но Павлов заметил, что дается коту это упражнение не без труда. Шаронов каким-то образом «раскачивал» заторможенную психику кота.

Конечно, максимум, чего Шаронов мог добиться — срыва в легкую агрессию. Павлов не стал говорить этого вслух, ему было интересно наблюдать за коллегой. Два завлаба представляли расходящиеся ветви одной научной школы. Павлов как был по образованию, так и остался чистой воды биотех, Шаронов же тяготел к направлению, на Западе называемому «бай-мек». В принципе это расхождение было обусловлено спецификой изделий, но с каждым годом трещина углублялась, все больше напоминая пропасть. Вместе с ней росло взаимное недоверие, и дай завлабам спокойно поработать еще лет десять, они, может, разругались бы. Павлов со своей колокольни не раз предупреждал Шаронова, что тот допрыгается. Шаронов постоянно твердил Павлову, что тот все портит. И действительно, «тему К10» преследовали неудачи. Зато когда Шаронов с «Тисками» допрыгался, Павлов работу бросил и побежал его держать — так страшно было за человека.

А все равно, корректировочные чипы в изделиях обеих лабораторий стояли одинаковые.

— Есть мнение, уважаемый коллега, — сказал Шаронов, — что ты в пролёте.

— Не вполне тебя понял, уважаемый коллега.

— Системная ошибка, — Шаронов ткнул пальцем в Бориса, — там. В самом основании. Не заработал я бутылку. То есть, я догадываюсь, как построить изделие, отвечающее заданию. Но это тебя не выручит. Ты ведь не можешь начинать заново с нуля. И потом, в моих подходах слишком много от бай-мек. А некоторым эти принципы чужды. К несчастью.

— Я ведь не дал тебе материалы по рыжикам.

— А я так… Людишек поспрошал, файлики посмотрел. Ну, и… Рассказывать?

— Обойдусь, — сказал Павлов. — Попробую выбить хоть полгода времени и сам все сделаю.

— Думаешь на представлении обаять министра?

— Есть что-то, чего ты не знаешь? — спросил Павлов неприязненно.

— Конечно. Вот, например, вчера. Уходя из вивария, я знал — у тебя сбежал образец. Но не знал, вернется ли он. Поспорил с Головановым, что с концами. А дедуля выиграл, мать его йети.

— Голованов же на пенсии! Откуда…

— Вернули. Консультантом в обезьянник. Что-то страшное грядет! — Шаронов аж облизнулся от предвкушения. — То есть я знаю, что, но не могу болтать. Извини.

— Обезьяны — попса, — бросил Павлов. — Дешевые трюки для впечатлительных начальников. На войне обезьяна бесполезна, а как разведчик и диверсант не стоит затраченных денег. Там, где они водятся, нет ничего стоящего. Там, где есть стоящее, обезьяна привлекает слишком много внимания.

— Значит, надо сделать обезьяну привычной. Чтоб была повсюду. И не тапочки подавала, а водила машину и смешивала коктейли. Въехали, уважаемый коллега?

— О, ужас… — пробормотал Павлов. — О, ужас. Скажите мне, уважаемый коллега, это шизофрения, или наши взялись серьезно?

— Учти, опасный разговор. На статью потянет.

— Ой, да ладно тебе. Все равно ничего не получится.

— Отчего же? Сначала как пробный шар красивые большие кошечки, потом умные обезьянки… Ага?

Павлов вытаращился на Шаронова так, что тот подался назад.

— Слышь, ты, чудо, — сказал Шаронов. — Ты хоть пытался узнать, зачем тебе заказали гражданку? Или по-прежнему лишних вопросов не задаешь? Всегда готов, и все такое?

— В задании указано — домашнее животное декоративного профиля со вспомогательной охранно-сопроводительной функцией. И… И что?

— Да расслабься, я так, подумал вслух. Игры разума. Никто не знает, для чего твои рыжики. То есть, кое-кто знает, но молчит. Хотя, согласись, обезьяны — это симптоматично… Первый звоночек.

Завлабы немного помолчали. Павлов вспомнил, что, по слухам, в ветхозаветные советские времена какие-то шарлатаны предлагали атаковать противника с помощью дрессированных ядовитых змей. А еще говорили, в некой сверхсекретной лаборатории настоящие, без дураков, матерые лжеученые — некуда печать ставить — растили то ли боевого таракана, то ли дистанционно управляемую саранчу.

— Ладно, — Павлов вздохнул. — Мне надо готовиться к представлению. Так уж и быть, говори, уважаемый коллега. Добивай бездарного.

— Все просто. Странно, почему ты сам не допер — наверное, и вправду глаз замылился. На рыжих кисках можешь ставить крест. Жалко, да. Мне и то жалко. Но эту серию не переделать. Ты им выхолостил эмоциональную сферу, ясно? В погоне за управляемостью. Вот и вся твоя проблема. Ничего уже не получится. Между прочим, они трахаются?

— Это как? — изумился Павлов. — Зачем? Им нельзя.

— Можно. Они же не боевые.

— Ты представь, такая зверюга — и в охоте. Ей придется лопатой в пасть закидывать контрасекс. Или она станет неуправляема. Да и голосок — ой-ей-ей.

— Голос оставили, чтобы мурлыкала? А она, скотина, не мурлычет, — заключил Шаронов. — И ласкаться не идет. Гладить хоть дает себя?

— Еще бы она не давала! — Павлов обиженно хмыкнул. И несколько раз щелкнул языком. Борис тут же встал, подошел к решетке вплотную и прижался к ней боком.

— На, — предложил Павлов. — Гладь — не хочу. Большой, теплый, приятный на ощупь, шерсть лезет очень слабо. Обгладься.

Шаронов осторожно потрогал Бориса. Тот на собачника покосился, но прикосновение стерпел. Шаронов начал гладить. До того профессионально, что Павлов в очередной раз устыдился. Естественно, он был весьма любознателен, но вот интересоваться, как именно оглаживают собак и насколько это отличается от поглаживания кошек…

«Искусственно выведенных собак-убийц, монстров, чьи тела едва напоминают исходник, а собачьи повадки доведены почти до абсурда, — поправил себя Павлов. — И увеличенных кошек с измененным и жестко контролируемым поведением, но тем не менее, по-прежнему обычных кошек. Разница. Принципиальная. Да, я понимаю, что мне хочет объяснить Шарик. Он это талдычит лет двадцать, с тех пор, как возомнил себя демиургом, бросил перекраивать живое и принялся заново создавать его. Из простого биотеха переквалифицировался в собачьего бога. И я по-прежнему не могу с ним согласиться… Но как же ловко он Борьку гладит, зараза!»

Шаронов прикасался к Борису словно к разнервничавшейся лошади. Успокаивал, настраивал на дружелюбный лад, снимал неловкость. Рыжикам намеренно «посадили» обоняние — чтобы не воровали из холодильников колбасу — но хватало и человечьего нюха понять, насколько Шаронов по запаху пёс, и до чего этот пёс кровожаден. Борис наверняка переживал не лучший момент в своей жизни, у него сейчас личная оценка ситуации чересчур расходилась с приказом хозяина. Да еще Шаронов успел над котом вволю покуражиться, молчаливо подзуживая и вызывая на бой.

— М-да… — Шаронов обернулся, но продолжал машинально почесывать Бориса за ухом. Вот уж это с рыжиками получилось лучше некуда — они вызывали устойчивое и все нарастающее желание трогать их руками. Щупать, гладить, трепать и дружелюбно волтузить.

— Что и требовалось доказать. Это не кошка. Это мебель!

— Пуфик с лапками, — подсказал Павлов.

— А дать ему пендаля? — вдруг окрылился идеей Шаронов.

— Получишь сдачи, ты же не член семьи. Для начала без когтей и слегка. Если не угомонишься, будет крепче. И дальше по нарастающей. Убить он не должен, но если угроза окажется серьезной, особенно угроза хозяину — может. Еще мы оставили взрывную реакцию на оружие. Когда ствол глядит в твою сторону, рыжика нужно придерживать, чтобы не бросился.

Шаронов отошел назад и окинул взглядом ряд клеток.

— А цвет — правильный, — сказал он. — Такую экзотику должно быть видно издали. Во избежание массовых инфарктов.

— И как я умудрился запороть серию… — вздохнул Павлов.

— Может, тебя смежники подвели? — осторожно предположил Шаронов. — Вдруг чипы дефектные? Ты хоть проверял?

— А то нет! Слушай, мне не нужны оправдания, я хочу понять — где именно напортачила «К10»? Ты красиво сказанул насчет эмоциональной сферы, только мимо цели. Она не выхолощена. Там все на месте, просто введена, как обычно, система команд и блоков. Которая не влияет на способность животного испытывать эмоции. Но что-то заедает. Ты Борьку раззадорил? С трудом. А без вмешательства извне он будет ровный, как мой письменный стол. Никакой инициативы. Сколько с ним ни целуйся, сам пообщаться не подойдет. В чем загвоздка?

— Просто ты опять сделал из кошки робота! — заявил Шаронов. — Задавил в ней все дрянные черты характера. И она перестала быть кошкой. Пока ты растил маленьких разведчиков, это было не критично. Теперь у тебя крупный и сильный воин. Но кто он? Разве это кот? Разве он — личность? Да это…

— Пуфик с лапками.

— Именно. Нормальный кот всегда по натуре сволочь. И не надо делать сердитые глаза. Кот позволяет любить себя, не больше. Выдерживает дистанцию. Даже если на самом деле обожает хозяина. Признает только равноправное партнерство. И всегда готов сесть человеку на шею…

— У тебя дикарские представления о кошках, — вставил Павлов. — Сплошные штампы и стереотипы.

— Да ну? Почему же тогда вот это, — Шаронов обвел виварий широким жестом, — получилось вот такое? Ты сделал их хорошими и послушными. Слишком хорошими и чересчур послушными. И что, разве они — кошки? Да они — никто. Ты открыл неизвестный ранее вид. Пуфик с лапками! В войсках на твои изделия не нарадуются…

— Правда? — оживился Павлов. — Я владею только общей информацией, мол все хорошо, штатно, без сбоев.

— Правда, правда, я точно знаю. Но в том и фокус, что боевая-то твоя версия, она же тварь! Когда не работает, конечно. В свободное время у нее эмоции наружу торчат, даже, говорят, черный юмор проявляется. Ей мозги вправлять иногда нужно — то ремнем, то табуреткой… Любят ее испытатели. Понимаешь, любят!

— Какой ты у нас… Информированный.

— Я через две недели у зама по производству дела принимаю, — Шаронов сделал движение губами, будто хотел сплюнуть. — Не мытьем, так катаньем сняли меня с реального живого дела. Ладно, им же хуже. Буду тогда в директора лезть. Жалко для меня темы — заберу весь институт.

— Ну, поздравляю… Товарищ начальник.

— Я тебе помогать буду, — со свойственной ему прямотой и непосредственностью пообещал Шаронов.

Павлов в ответ благодарно улыбнулся и опасливо поежился.

— А сейчас, уважаемый коллега, слушай полезный совет. Успокойся, водки тяпни и сдавай рыжих на мясо. Пока совсем не расклеился. Пока еще можешь. Я же вижу.

— Я, собственно, вчера за этим и шел, — признался Павлов. — К директору. Но не успел. И…

— Ну, топай послезавтра, — перебил Шаронов. — Да не впадай в отчаяние. Думаешь, один ты такой невезучий? У меня знаешь, сколько аналогичных пролётов было?

— На моей памяти штуки три… — Павлову очень хотелось объяснить, насколько все переменилось за последние сутки, но его уже не слушали.

— Не поверишь — восемь! — гордо сообщил Шаронов. — Я слил восемь больших проектов. Один другого интереснее. Такое впечатление… Ты никому, понял? Я закономерность учуял. Чем изящнее решение, тем меньше шансов, что оно на натуре заработает. Будто природа сопротивляется. Вот почему у меня, например, «Рубанок» такой красавец вышел? Да он психопат! Когда выходит на режим, у него срывает механизм торможения. Его даже кодом блокировки не всегда остановишь. Висишь на заборе и щелкаешь, как дурак. А он бегает и рубает, сука. Пока от усталости не свалится. Думаешь, я такого результата хотел?! Но я посмотрел и решил: природа нас перехитрила, а мы — ее обуем! Раньше на охрану участка нужно было пять рыл с автоматами? Теперь довольно одной сумасшедшей псины. В чем проблема? Стоит псина ерунду, жрет чуть ли не помои. Смотрится внушительно, живет долго. А главное, пока враг на объект не полез, собачка — умная, пушистая и ласковая.

— Только страшная до усёру, — ввернул Павлов.

— Так и было задумано. Это собака для волевого и сильного хозяина. Способная перехватить и убить волевого и сильного врага. Что ты хочешь, она без брони держит пять-шесть пуль из пистолета. А уж в броне…

— Хочешь правду и ничего кроме правды? «Рубанок» твой ненаглядный — просто сухопутная акула, извини, пожалуйста. Рыба волосатая. Скажи честно — зачем ты ее спроектировал? И чего ты с ней так носишься до сих пор?

— Тебе рыжики — зачем понадобились? — вопросом ответил на вопрос Шаронов. — Геморроя не хватало на толстую задницу?

— Хотел выпендриться, — признался Павлов. — Сделать, как никто на свете.

— А я, что, хуже тебя? Думаешь, ты один такой… Пижон? Я тоже. Сделал. Как никто. Эксперты из министерства натурально задрожали, когда им модель вывели. Бондарчук сказал, «обкатка танками», которую он солдатом проходил — фигня и детский сад по сравнению. Ощущения, сказал, будто стакан адреналину тяпнул. Вот как можем! Если хочем.

— Ну, и что же мне теперь?.. — спросил уныло Павлов.

— Больше не выпендриваться, — посоветовал Шаронов. — Слушай, не убивайся так. Подумаешь, слил проект. Со всеми бывает. Я же говорю — восемь раз у меня! Худший показатель в отрасли! Рекорд! И ничего, работаю, на член-корра нацелился!

— Я просто очень хотел, чтобы получилось… — Павлов оглянулся на Бориса. — Ну скажи — красиво!

— Вот только лапы задние ампутировать…

— …А какой уют такой котяра должен создавать в доме!

— Если мебель цела останется…

— …А дети, они же просто в восторге будут!

— Когда от нервной икоты отойдут…

— Да пошел ты! Далеко и надолго! — то ли прорычал, то ли прохрипел, наливаясь кровью, Павлов. — К тискам, капканам и рубанкам! К пассатижам своим!

— Пошутить уже нельзя, — миролюбиво сказал Шаронов и действительно — пошел.

— И сам ты пуфик с лапками! — крикнул Павлов ему вслед. — Шариков! Полиграф Полиграфыч!

— Абырвалг! — отозвался через плечо Шаронов. Дежурный, видимо, перетрусив, вооружился шваброй, залез в клетку к «единичке» и теперь делал вид, будто там прибирает. Шаронов, проходя мимо, издал негромкий противный вой, от которого мелко затряслись оба — и дежурный, и кот.

— Нет, вы только поглядите, и это — без пяти минут член-корреспондент! — возмутился Павлов. — Иметь его конём!

За решеткой бухнуло — с наслаждением повалился на пол изначально эмоционально выхолощенный, а теперь еще и нервно истощенный рыжик Борис.

Утро выдалось неожиданно холодным, и Павлов отметил про себя — хорошо, если к обеду не очень разогреет. Как любые крупные животные, полосатики умели беречь энергию, что делало их, на взгляд дилетанта, слегка заторможенными. Прохлада заставит «Клинки» шевелиться, а значит, выглядеть моторнее, активнее. Лишний плюс.

— Хороший домик, — сказал Бондарчук, оглядываясь из отъезжающей машины на павловский коттедж. — Ты уже выкупил его?

— В том году. Участок маленький.

— Зато поселок что надо. Тишь да гладь, кругом свои.

— Угу, только дочка сбежала в Москву из этой тиши.

— Вернется, — обнадежил генерал.

— Когда помру, — уверенно сказал Павлов.

— Внуков на лето будет привозить. Что я, не знаю? Сам дед.

— Она их возит на море. А мне раз в полгода дает посмотреть. Говорит, не умею правильно обращаться.

— Да что же ты с ними вытворяешь, дорогуша?

— Играю… Разговариваю. Объясняю, как устроен мир, учу вести себя хорошо. В общем, воспитываю. Что еще можно делать с детьми?

— Современная педагогическая наука тебя бы не одобрила, — сообщил Бондарчук. — В ней даже слово «воспитание» отсутствует.

— Какие генералы пошли культурные, — надулся Павлов.

— Нельзя? — усмехнулся Бондарчук. — Не положено? Что за штампы у тебя в голове! Совершенно дикарские представления о генералитете. А я, между прочим, и на фортепьянах могу. Ну, чуточку. Не очень громко. Слушай, Павлов, дорогуша, меня тут осенило, ты пашешь на оборонку лет двадцать, а?

— Скоро тридцать.

— И что ты знаешь о нынешней армии, прохвессор?

— Что она профессиональная, и гораздо лучше прежней, — буркнул Павлов. Его армейский опыт был стандартным: пара коротких тренингов и один месячный полевой сбор давным-давно. Разобрать автомат завлаб, наверное, смог бы и сейчас, а вот собрать обратно — вряд ли.

— Хороший ответ, — похвалил Бондарчук. — В духе официальной пропаганды. А военная доктрина наша — как она на твой взгляд?

— Ничего себе, — осторожно сказал Павлов. — Нормально.

— М-да… Сколько мы общаемся, всегда я тебя расспрашивал про твою работу. А надо было рассказывать про свою. Дорогой ты мой товарищ Павлов! Да будет тебе известно, что именно новая российская военная доктрина сделала НИИПБ столь нужным и полезным. Если излагать пафосно, вы с вашим людоедом Шариковым сейчас влияете на судьбы мира. Ваши разработки придадут армии некоторые свойства, которых ей недостает. Критически недостает, я бы сказал. Ты это… Гордишься?

— Скорее боюсь, — честно признался Павлов. — Как вы своими новыми свойствами размахнетесь, да как врежете…

— Ерунда! — отмахнулся Бондарчук. — У нас и в мыслях нет врезать. Размахнуться можем. Острастки ради. Минуточку… Эй, дорогуша! Ты поворот не пропустил?

— Там копают, товарищ генерал, — отозвался водитель. — Мы дальше.

— Там расширяют стоянку у аквапарка, — сказал Павлов.

— А аэропорта у вас, случаем, нет?

— Зачем аэропорт? — удивился Павлов. — До Москвы час экспрессом.

— Аквапарк! — Бондарчук раздраженно фыркнул и сразу оказался похож на настоящего генерала. — Дорогуша, ты хоть помнишь времена, когда аквапарков не было? И экспрессов не было. И ничего вообще не было! В мой родной городишко по выходным приезжала на базар машина с колбасой! А в продуктовых лежали макароны, селедка и маргарин!

— Ты будто из какого-то голодающего Поволжья…

— Я из России, — веско сказал Бондарчук. — Тебе, москвичу, не понять. И вообще, не перебивай, а впитывай. Мы сейчас живем как бы не в полном шоколаде, но с прежним не сравнить. Аквапарки вон повсюду. Работяга год отпахал — везет семью на курорт. Прямо Советский Союз, только всего больше и ширьше. Чем достигнуто это изобилие, а, дорогуша? Отказом от позиций, которые занимал СССР! Но сейчас мы потихоньку возвращаем себе прежнее влияние. Только увы, на одной экономике в сверхдержавы не выйти…

— Это что, политинформация? Или инструктаж?

— Именно. Не смейся, я не шучу. Есть мнение, что некоторые не понимают, какую задачу взвалили на свои плечи. Жирком заплывшие.

— Я делаю зарядку. У меня есть двухпудовая гиря, — сообщил Павлов. Чистейшую правду сказал. Зарядку Павлов делал. И гиря у него — была. Одно другому никак не мешало.

— Гиря дело хорошее… Кому сказано — не перебивай!

— Виноват, товарищ генерал-майор. Больше не повторится.

— То-то. О чем я? А! Так вот, стране нужна военная сила. И как ни странно — живая сила, понимаешь? Ядерным щитом не закроешься от локальной угрозы. Танки и самолеты не берут города. Пехотинец, друг мой, вот кто по-прежнему задает тон. Как ни смешно. Как ни дико. Но пехотинца-то серьезного у нас до сих пор и не было. А нам же надо регулярно доказывать, что мы крутые! Полегоньку, местами, но реально подвоевывать. И кем это делать?

— Ничего себе! А ваши спецназы? Береты всякие?

— Путаешь, дорогуша. Спецура, она для узких задач. А биться с противником лицом к лицу должен нормальный солдат. Только он у нас — кто? Здоровый лоб на приличной зарплате. Средний возраст рядового уже под двадцать пять. Обучен хорошо, но воюет с оглядкой… И тут на сцену выходит некий институт! И вручает пехотинцу то, чего ему не хватало! Помощника и друга, который расширяет возможности бойца и создает ощущение защищенности. У солдата будто выросли новые глаза и уши, да какие! А до чего он теперь быстрый, ловкий и при этом незаметный! У всех, кто работал с твоими полосатиками, за первый же месяц подскочила самооценка. Три контрольных группы было, и в каждой теперь совсем другие солдаты! Мы боялись, что обнаглеют и начнут лезть на рожон — как бы не так. Просто они стали иными. Кого угодно покромсают в мелкий винегрет. Вот что вы делаете, дорогой товарищ Павлов, с вашим душегубом Шариковым. Поставляете в войска зверей, а те изменяют людей. Мы, конечно, ждали такого эффекта, даже планировали его — для чего, собственно, все и было затеяно. Ведь самое лучшее оружие ничего не стоит, если не модифицирует поведения бойца. Вам это удалось. В перспективе мы имеем совершенно новую армию!.. Э! Ты чего смурной?

— Как только полосатики ушли в опытно-промышленное, мне обрубили информацию, — произнес уныло Павлов. — Я сейчас впервые от тебя слышу о контрольных группах, об эффекте влияния кошек на людей…

— Порядок такой, дорогуша, — вздохнул Бондарчук. — Вы занимаетесь оружием, мы занимаемся людьми.

— Я многого не прошу — но разве нельзя оставить мне контакт хотя бы с испытателями? А то два раза поговорили, и конец.

— Испытатели — наши. А институт как бы не совсем наш. А ты ведь погоны не надел, — веско заметил Бондарчук. — Хотя два раза предлагали. Вот и остался ни рыба ни мясо — ученый. И потом, случись на испытаниях чего серьезное, тебя бы мигом подняли по тревоге. Из постельки выдернули и потащили за ушко разбираться. Куда-нибудь на танкодром, ночью, под проливной дождь. В грязь, слизь и кровавые ошметки. Так что живи и радуйся.

— Живу и радуюсь! — фыркнул Павлов. — Благодарные ребята товарищи военные. Я им такую кошку сделал, которая лицо армии переменит, а они… Ладно, не надувайся. Шучу.

Машина беспрепятственно миновала проходную НИИПБ, прокатилась по территории и зарулила за корпус, в институтском просторечии именуемый «кошкин дом».

Павлов открыл было дверцу, но Бондарчук поймал его за руку.

— Ты вот что, дорогуша, — сказал он. — Катька твоя, конечно, девица ласковая, и предсерийный образец, и все такое… Но поскольку со мной ее согласовать никто не удосужился — это мы еще разберемся, почему…

— С директором разберетесь, — уточнил Павлов.

— Да уж не с тобой, дорогуша! В общем, поскольку на представлении я за вашу фирму отвечаю, пульт управления ты мне все-таки дай!

Катька будто ждала его — тут же подскочила к решетке и начала, урча, тереться о прутья.

— Все бы так… — пробормотал завлаб, оглядывая ряд клеток, в которых предавались вялотекущей жизнедеятельности остальные рыжики. Переваривали завтрак. Павлову вдруг захотелось взять, да прощелкать команду общей тревоги, что-бы все проснулись и встали на уши, но он желание поборол. Ничего бы ему этим доказать не удалось — ни себе, ни рыжикам, ни, тем более, директору института.

Много лет назад Павлов выработал золотую для «оборонщика» привычку не задавать лишних вопросов. Неспроста — у отдельных излишне любопытных коллег прямо на его глазах свернулась карьера. Теперь завлаб на себя злился. Мог ведь, получив техзадание на гражданскую версию «Клинка», потребовать разъяснений — с чьей санкции, кто будет отвечать в случае неудачи… Но не стал. Он был и оставался удобный для начальства, исполнительный, лояльный, верный, не хватающий с неба звезд, но зато надежный Павлов.

Сейчас он просто ненавидел себя таким.

— Катерина! Выходи, красавица, — сказал он кошке, открывая дверь. — У тебя сегодня очень большой день. Может, самый большой в твоей жизни. Второй день рождения. Ощущаешь?

Катька умела покидать клетку по-всякому. То выдвигалась царственной походкой, высоко задрав роскошный хвост. То радостно кидалась тереться и обниматься. Сейчас же она просто вышла, приветственно толкнула Павлова плечом в бедро, и деловито засуетилась вокруг — на завлабе был надет чистый халат, и его нужно было немедленно обработать подщечными железами, понасажать меток.

Павлов прошел к выходу и остановился у стола дежурного. Катька на лаборанта даже не посмотрела — знала, кто тут главный и кто у главного в любимчиках.

— Фиксируй время и номер пропуска. Выпиши мне дневной рацион на ка десять эр десять. И еще дистанционку. Две штуки.

— Расчетное время прибытия… — прочел лаборант из журнала.

Павлов оглянулся на Катьку. Та сидела рядышком, пребывая, судя по умильному выражению морды, в абсолютном довольстве. Завлаб понял: сегодня он с кошкой просто так не расстанется. Уж раз подфартило — напользуется всласть.

Да и кто его знает, как все обернется — может, им общаться ровным счетом день остался.

— Пиши двадцать один, — сказал завлаб.

Вышли они из корпуса стильно: впереди Павлов, за ним, почтительно выдерживая дистанция, красавица «десятка» с объемистым пакетом в зубах — дневной рацион, набор гребней, мусс для укладки, парадный ошейник. Внешняя охрана «кошкиного дома», ни разу еще не видевшая рыжика, принялась сверкать глазами, охать, ахать и постанывать. Наблюдая реакцию матерых вооруженный дядек, Павлов в который раз убедился — он сделал вещь. Настоящую, без дураков. Может, этим и надо было с самого начала заниматься? Растить животных, несущих радость людям? До, но кто бы ему дал разработать столь потрясающее изделие, не будь оно изначально боевым…

— Это для самых примерных мальчиков, — величественно процедил завлаб, предъявляя охране Катькин пропуск. — Чтобы получить такую игрушку, придется вести себя на пять с двумя плюсами.

— Кого я должен застрелить? — с готовностью отчеканил старший поста, щелкая каблуками.

«А ведь рыжики, в принципе, отличный коммерческий продукт. Взять, что ли, Шарика за холку, раз он теперь зам по производству, сесть вдвоем, составить калькуляцию, и с ней — к директору? Мол дайте год времени и денег на запуск новой серии — я вас озолочу? И мне плевать, зачем вы заказывали гражданскую версию, а потом обрадовались, когда я ее слил. Я все равно сделаю рыжиков, и вы еще поблагодарите меня. А?»

— Камуфляж-то африканский! — заметил один из бойцов. — Для саванны в самый раз.

— Ярковат, — усомнился старший и вопросительно глянул на завлаба.

«Ох, не сумею, — думал Павлов. — Не мое это. И вообще… Поговорю с министром, все и образуется. Только Бондарчук разозлится, что прыгнул через его голову. А как я ему объясню ситуацию за полчаса, если он изначально не в курсе? Да генерал просто не выпустит Катьку из машины! Экспериментальным образцам НИИПБ путь на волю заказан, это вам не автоматы-пистолеты, у нас и готовая-то продукция иногда завтракает товарищами старшими офицерами… Ладно, потом вручу Бондарчуку бутылку, которую сэкономил на Шарике».

— Это декамуфляж, — сымпровизировал Павлов. — Полицейский вариант. Честные граждане видят издали и радуются, а негодяи в страхе бегут.

— Я очень радуюсь, — заверил старший. — Просто душа поет.

Павлов хотел было приказать Катьке на прощанье раскланяться, но сообразил, что шоу повторится один к одному через несколько минут на выездном КПП, и передумал. Вскрылась негативная сторона обладания красивой и редкой вещью — повышенное внимание окружающих.

Водитель, увидев Катьку, чуть-чуть приспустил стекло и неожиданно севшим голосом прохрипел в образовавшуюся щелочку:

— Умоляю, не пускайте это на сиденье!

— Да оно и не поместится. Сядет в ногах. Не беспокойтесь, когти втянуты. А шерсть я соберу.

Водитель укоризненно покачал головой. Наверное, не поверил.

— Слушай, дорогуша! — первым делом выпалил генерал, когда Павлов открыл дверцу. — Еще с того раза хочу спросить — не слишком ли яркий окрас для Африки? И вообще, почему именно такой? Это могут принять за намек. Или ты ее нарочно расписал под золотую осень?

Павлов, рассмеявшись, пропустил Катьку в салон, и та сама, без приказа, устроилась у перегородки. Там были места для откидных сидений, как раз улечься рыжику.

Пришлось опять нести ахинею про декамуфляж. Впрочем, идею Павлов счел разумной, запомнил и отложил на потом. Ее просто нужно было грамотно обосновать.

— Широко мыслишь, дорогуша, — оценил Бондарчук. — Далеко глядишь. Полицейский вариант, м-да… Если министр об окраске спросит, ты что-нибудь поумнее соври, ладно?

— Хорошо, я скажу, что это гражданка, — предложил Павлов.

— Какая?! Вообще дурак? Не смей и думать! Изделие только с испытаний пришло, а они, видите ли, уже гражданскую версию готовят… Знаешь, дорогуша, меня терзают сомнения. Может, пока не поздно, вернуть твою зверушку обратно в клетку, а?

— Она тебе не нравится? — удивился Павлов. Ему даже не пришлось играть, он изобразил на лице недоумение вполне искренне.

Генерал посмотрел на Катьку и впал в глубокую задумчивость. Завлаб подался вперед и начальственно постучал по черной шторе.

Машина поехала. Катька хотела глядеть в окно, но сдерживалась, а генерал, судя по выражению лица, боролся с желанием задушить кошку в объятьях. «Волга» затормозила у будки выездного КПП.

Бондарчук достал удостоверение. Въехать на территорию института было довольно просто, выехать без приключений — нереально. Даже Шаронов бросал машину на внешней стоянке. Однажды его угораздило охранникам нахамить, а те в ответ повысили бдительность, развинтили ему полмашины и ножовкой распилили насос на предмет изыскания в цилиндре краденых секретов. Шаронов убежал жаловаться, а когда вернулся с замом по режиму, КПП был весь в пене — огнетушитель попробовали распилить тоже. Поскольку обошлось без жертв, зам по режиму засчитал ничью и предложил конфликтующим мировую («Согласитесь, доктор, что все хороши — и они кретины, и вы, простите, идиот…»), а Шаронов с тех пор «Мерседес» оставлял за воротами и до «псарни» шел пешком.

Конечно, министерскую «Волгу» на КПП потрошить не осмелились, только заглянули в багажник и салон. Катька и тут произвела сильное впечатление, но Бондарчук ревниво взрыкнул на любопытствующих и посоветовал им нести службу. Ворота открылись. Павлов достал из кармана «дистанционку».

— Значит, так. Это стандартный пульт от полосатика, ты его знаешь, но я все равно обязан тебя проинструктировать. Гляди. Настоящая важная кнопка — красная, остальное все блеф. На кнопке предохранитель от случайного нажатия. Сдвигается так. Теперь задвигается. Держи. Нажми вот эту желтенькую с ухом, подай команду «внимание на меня». Катерина тебя помнит, но ей не вредно будет.

Бондарчук осторожно придавил желтую кнопку с пиктограммой «ухо». Пульт издал короткий щелчок, не очень приятный для слуха, совершенно искусственный, вымученный, будто кто-то очень постарался изобразить на синтезаторе звук абсолютно неземной природы.

Катька с непередаваемой кошачьей грацией — стремительно, но в то же время плавно — обернулась к генералу.

— И? — спросил Бондарчук таким же подсевшим, как недавно у водителя, голосом. Только генерал — видно было — не с перепугу осип.

— И! — передразнил Павлов. — Чеши за ушами, пока разрешаю!

Уговаривать генерала не пришлось.

— Как же она тащится, зараза… — приговаривал Бондарчук. — Как вкусно у нее это получается! Павлов, а Павлов. Хочу, дай!

— Уже, — напомнил завлаб, имея в виду пульт.

— Ты не понял, дорогуша. Хочу такую кошку. Серьезно.

«Отлично, — улыбнулся про себя Павлов. — Теперь провернуть такой же фокус с министром, и дело в шляпе».

— Придется очень хорошо себя вести!

— Допустим, на убийство я не пойду, — ответил Бондарчук в тон завлабу, — но украсть чего-нибудь смогу! Чур, совсекретные документы и ядерные боеприпасы не заказывать.

— Пролоббируй гражданку, — мигом среагировал Павлов. — Получишь такую же Катьку бесплатно, в подарок от института. Сам ее настрою, оттестирую, дам личную гарантию. Ну правда, замолви там словечко. Кто твой прямой начальник — зам по вооружению? Мы и его с Катериной познакомим, сегодня же…

— Слушай, что ты прицепился к этой гражданской версии? Зачем она тебе? Откуда такие странные фантазии, а, дорогуша? — с подозрением спросил Бондарчук. — Чует мое сердце, чего-то я не знаю. Угадал?

— Да тут у нас в крысятнике случилось ЧП, — попробовал отшутиться Павлов. — Сбежал прототип. Весит пять кило, зубы что бетонные гвозди, и программа у него, как на грех, не боевая, а рабочая, самца-осеменителя. Теперь населению понадобятся очень большие кошки!

Завлаб щелкнул языком — ничуть не хуже «дистанционки» — и поманил Катьку к себе. Усадил, сказал «Гляди в окно, привыкай», достал из пакета гребни и баллон с муссом. И принялся готовить кошку к представлению.

— Когда тебя уволят, сможешь устроиться кошачьим парикмахером, — буркнул генерал, наблюдая за быстро снующими руками, под которыми Катька на глазах преображалась из просто красивой большой кошки в выставочный экземпляр. — А теперь, дорогуша, сдавайся. Это — что?

— Ка десять эр десять, — сказал Павлов, обирая со щетки счесанную шерсть. — Экспериментальный образец на платформе изделия «Клинок». Прошел необходимые тесты, чтобы считаться предсерийным. Описание — кот домашний акселерированный модифицированный с обрезанной задачей. Относительно базового «Клинка» несколько суше конституция. Поднята верхняя граница возбуждения, расширены допуски на принятие решений, но общая автономность, напротив, ограничена путем включения дополнительных механизмов эмоциональной зависимости от проводника. Сужена полоса пропускания внешней информации — поставлены фильтры на обоняние и слух. Доложил старший конструктор доктор Павлов!

Образец ка десять эр десять, тихо урча, смотрел в окно, иногда чуть поворачивая голову и поводя ушами. Похоже, он был счастлив.

— Кошка городского боя? — предположил Бондарчук.

— Да черт ее знает, что она такое! — честно сказал завлаб. Он до того заврался за последние дни, что становился противен себе. Павлов с раннего детства предпочитал говорить только правду. Или уж молчать.

— Ты описал именно городскую кошку, дорогуша. Полицейскую. Дело хорошее, но мы такого не заказывали. А кто тогда?

— Да никто…

— Павлов! В глаза смотреть! Вы чего, биотехи фиговы и биомехи хреновы, налево работаете?!

— Сдурел?! Как мы сможем что-то сделать в обход министерства?! Это чисто организационно не-воз-мож-но! Директор ведь объяснил тебе — мы экспериментируем! Творим, выдумываем, пробуем. Вот, что выросло, то выросло — Катька. Пожалуйста, не умножай сущностей без необходимости! — попросил Павлов. — Дорогуша!

— Что, опять?.. — Бондарчук заметно смутился. — Значит, нервничаю. Понимаешь… Это я чтобы не материться. Начинал-то строевым, школа суровая. Извини.

— Однако… Сочувствую!

— Мне иначе придется фильтровать базар, а когда постоянно себя подслушиваешь, голова потом болит, — виновато признался генерал. — У меня уже в министерстве прозвище «Дорогуша»…

— …и не только в министерстве!

— Догадываюсь. Но согласись, это лучше, чем если бы я через два слова на третье вставлял «бля» и «нах»!

— А хочется? — доверительным тоном поинтересовался завлаб.

— Ты не подъелдыкивай, интеллигент такой-сякой… Послужил бы, как некоторые, десять лет в самых холодных краях и столько же в самых жарких странах… Вообще хорошо устроились такие, как вы с Шариковым — присосались к министерству обороны, а службы и не нюхали. Нет, ты же понимаешь, я ученых глубоко уважаю…

— Вот если будет сбой, посмотрим, чего стоит твое глубокое уважение.

— А он будет? — вкрадчиво спросил генерал.

— Теперь об этом лучше спрашивать главного технолога завода. Хотя принципиально в «Клинке» сбоить нечему. Обычный кот, только с обрезанной задачей и немного подправленный физически. Просто и надежно. Как по учебнику. «К10» по-другому не делает, я же биотех классической школы.

— А почему тогда у Шарикова сбоит? Потому что биомех?

— Его фамилия Шаронов.

— Никогда бы не подумал.

— Пить надо меньше.

— Спасибо. Учту на будущее. К чему это ты?

— У Шаронова засбоило, потому что вашего главного инспектора всю ночь поили, дабы был посговорчивее. И с утра крепко похмелили, — объяснил Павлов. — По большому счету, Шаронов ни в чем не виноват. Другой разговор, что «Тиски» — это тихий ужас. Но если вникнуть в их функции, окажется, что псы тоже не виноваты. У пьяного меняется водный баланс в организме, и он перестает человеком пахнуть. Выглядит как человек — если выглядит, конечно — а пахнет неправильно. Теперь представь: раз обычная собака пьяного хозяина цапнуть может, чего было ждать от «Тисков», когда к ним сунулся какой-то человекоподобный объект? Съедобный… А комплекс, с вечера не кормленный, только что отработал сложнейшую программу и теперь ждет-не дождется поощрения…

— М-да, пах инспектор совершенно неправильно, — кивнул Бондарчук. — Главное, я не смог вмешаться, когда его вечером на шашлыки увозили. Он же сам меня в министерство услал. Приезжаю утром, и…

— Ну и не казнись, — посоветовал Павлов.

— Да я не казнюсь. Просто знаешь, дорогуша, я когда служил рашен милитэри специалистом в Гвинее-Бисау, мы на большую рыбу в море ходили. И однажды нам показали, как акулы друг дружку жрут, это у местных шоу для приезжих. Так я тебе скажу, акула даже против «Рубанка» бледно выглядит. А против «Тисков» она вообще херня на постном масле. С пониженным содержанием холестерина. Я потом целый год собак боялся. Пуделя увижу и столбенею весь. Думаю — а не потрудился ли над ним твой приятель? Ка-ак он сейчас жвала свои разинет… Тиски, блин… Инспектор, конечно, тоже хорош гусь, целоваться к собачкам полез. Шариков чего-то вякнул, типа «не надо», а они уже бац — и стиснули. В момент. Никто не успел блокировку включить. Тьфу! А ведь если трезво подойти… — Бондарчук невесело хохотнул. — Не случись этого дурацкого конфуза, имели бы мы сейчас экономию в тридцать процентов на охране складов и баз. Хотя… Когда две огромных псины, да еще разных пород, работают вместе и совершенно автономно, без намека на проводника — это, согласись, жутковато. Как вы так исхитрились-то?

— А я знаю? Шарик очень талантливый. Но его постоянно заносит.

— Знаешь, дорогуша, извини, только не производит он впечатления одаренного ученого. Самовлюбленный нахал и грубиян.

— Талантливые все такие. Это еще хорошо, что он большого роста. Уродился бы маленький, с ним бы сладу не было вообще… Послушай, так я не понял, министерство планирует каждому солдату всучить по «Клинку»? Чисто советский перегиб, ребята. Головокружение от успехов. Ой, не советую.

— Каждому не дадут. Для поднятия боевого духа одного кота на пехотное отделение уже довольно. Хотя чем больше, тем лучше. И конечно, спецподразделения тоже будут. Все уже посчитано, у министра на столе проект лежит. Хорошую зверюгу ты вырастил, Павлов. Только кормежка дорогая.

— Будете кормить дрянью, снизится гарантийный срок.

— Ну, это лучше обсуждать с главтехом завода, верно? Как ты посоветовал.

Павлов вздохнул. Ничего уже от него не зависело. Когда обсчитывали рацион, оказалось, что корм даже при промышленных объемах выйдет дороже, чем хотелось бы военным. От «Клинка» требовали уникальных боевых свойств, лаборатория их обеспечила, но закон сохранения энергии в отдельно взятой кошке никто не отменял. Полосатики требовали качественного горючего. Если бы Павлов знал, как запихать в кота многотопливный дизель — ей-ей, сделал бы не раздумывая. Всем стало бы легче, главное — полосатикам.

Конечно, эта проблема будет решена. Завлаб представил, какими помоями начнут потчевать несчастных полосатиков когда тех станет по-настоящему много, и поежился. А потом начнутся жалобы, мол кошки бегают медленно, прыгают невысоко и в ночном дозоре оглушительно пукают, демаскируя своих. И понеслась… Сначала возьмут за хобот заводских биотехов, те переведут стрелку на «К10», лаборатория справедливо обвинит производителя корма, но пока удастся это доказать, нервы истреплются немерено. Павлов уже будет на пенсии, заслуженный и почтенный, отплюется от поклепов и наветов. А полосатикам-то дрянью всякой давиться, мучаясь изжогой и отрыжкой — за что?

На пенсии, на пенсии…

— Зачем Голованова в обезьянник вернули? — спросил Павлов жестко.

Бондарчук оторопел.

— Его ведь с тобой согласовывали, — напирал завлаб. — Чего опять затеяли, поджигатели войны? Давай, откровенность за откровенность. Дорогуша.

— Уфф… — генерал заметно расслабился. — Я грешным делом подумал, у тебя к нему личные претензии. Да фигня, чистая благотворительность. Голованов внучку замуж выдает, хочет ей иномарку подарить, вот его и пристроили консультантом, чтобы имел право ссуду взять. За былые заслуги. Кому он сейчас нужен, мать его йети?

— Ну-ну… — буркнул Павлов. — У деда, знаешь ли, такие связи наверху… По старым дрожжам. Он если очень захочет, собственный институт выбьет.

— Чего ж не выбил? Дорогуша, ты из своего любимого НИИ По Барабану совсем не видишь перемен. За забором новая страна, и порядки в ней тоже новые. Последние два президента крепко поработали над этим. В России больше не занимаются ерундой. Здесь можно реализовать самый дерзкий проект, но придется грамотно обосновать его. Что может предложить армии Голованов? Очередную северную гориллу? Арктического шимпанзе? Партизанского бабуина? Гамадрила-подрывника?..

Павлов неопределенно шевельнул бровью. Возвращение Голованова на государственную службу, по общему мнению, ничего хорошего предвещать не могло. В невозбужденном состоянии Голованов был славный дядька, но по критическим дням превращался в столь очевидного и гиперактивного психа, что становилось просто неловко. В моменты помутнения рассудка старика осеняли великие идеи, он прорывался к большому начальству и задавал «обезьяннику» такое ускорение, что хватало потом на годы. Фактически Голованов лабораторию сгубил, но она все жила, как бы сама по себе, этаким королевством в королевстве — директор к Голованову не заходил, старался не привлекать к совещаниям, а на вопрос, чем вообще занимается трёхнутое подразделение и не пора ли дать Голованову пинка под зад, ответил просто: считайте эту тему закрытой. Не в смысле прекратившей существование, а для вас закрытой… «Обезьянник» исправно получал деньги, чего-то алхимичил, иногда даже выводил на полигон каких-то ужасных питекантропов и кому-то что-то докладывал наверх, через голову директора. Или делал вид, что докладывал… Избавиться от неуправляемого завлаба — мать его йети — удалось относительно недавно, в период реорганизации НИИПБ. Сделал это новый шеф, заработав репутацию человека со связями круче головановских. Потом выяснилось, что сворачивать работы по теме никто не собирается. Парадоксально, но рейтинг шефа еще подскочил.

— А ведь не доверяешь ты нам, Павлов! — совершил открытие генерал, внимательно наблюдавший за душевными терзаниями завлаба. — Это как же, дорогуша?

— Тебе никогда не кажется, — медленно и негромко произнес завлаб, — что все устроено… Неправильно? В системе? Вроде бы и порядок, и контроль, и условия обсчитаны по уму. Но… Вдруг приходит ощущение, будто не те люди занимаются не тем и делают это не так?

Бондарчук раздраженно засопел.

— Дай-ка мне твой доклад почитать, — сказал он.

— На, — Павлов вытащил из-за пазухи мятую пачку листов. — Вообще забирай, я доложу по памяти. Так получится убедительнее.

— Смотря для кого, — буркнул генерал, цепляя на нос очки в дорогой золотой оправе. — Некоторые как увидят человека, способного выступать без бумажки, тут же делают стойку на чужака. До сих пор у нас таких полно…

Павлов протянул руку и погладил могучий Катькин загривок. Кошка повернула голову и улыбнулась.

Сразу показалось легче и приятнее жить.

Машину удалось подогнать вплотную к павильону, где проходила «теоретическая» часть представления. «Делаем цыганочку с выходом, — распорядился Бондарчук. — Отсиживаешься до упора, потом я тебе звоню на мобилу, вы с Катериной заходите и рвете с места в карьер. Теперь по докладу. Текст хороший, но я тебе советую полицейские возможности „Клинка“ не выпячивать и насчет работы на границе тоже… Не слишком. Объяснять, почему, я надеюсь, тебе не надо?» — «Потому что это изделие министерства, и вы сами разберетесь, с кем делиться, а кому хрен в зубы». — «Ориентируешься правильно. Ну, ни пуха».

Павлов чуть ли не с наслаждением послал генерала к черту, покопался в регулировках сиденья, откинул спинку, вытянул ноги и закрыл глаза. Он почему-то страшно устал за эту поездку. А ему ведь еще выступать.

Катька тут же почувствовала его состояние — бросила глазеть в окно, деликатно потопталась рядом, ища, как бы ловчее пристроиться, влезла на сиденье, осторожно уложила тяжелую голову Павлову на грудь и принялась тихо урчать. Павлов благодарно приобнял кошку и подумал — вот бы сейчас заснуть к чертовой матери. И проснуться сотрудником нормальной фирмы, выращивающей нормальных кошек. Отчего-то эта глупая несбыточная мечта накрепко засела в голове. Десятки лет даже и не мелькала, но в последние месяцы вдруг начала оформляться, потом доставать, а теперь — чуть ли не мучить.

Завлаб приоткрыл один глаз. За тонированным стеклом мельтешили военные. «И вот так всю жизнь. Почему я раньше не замечал этого? Бегают вокруг, суетятся, чего-то хотят… Думают, что решают важнейшие проблемы мироустройства. А сами то на снежного человека фонды выделяют, то в боевого клопа инвестируют. Шарлатанам верят, а иногда даже используют их, чтобы украсть деньжат. И какое место в этой системе занимаю я? Чего добился? Сколько моих разработок оказалось не к месту, не ко времени, осталось на бумаге, не продвинулось дальше опытных серий? Шарик гордится, что больше всех лажался и пролетал. Так он и делал зато! Ну, зачастую ерунду всякую, монстров, и вообще, его любимая биомеханика — модное поветрие, тупиковая ветвь, скоро изживет себя. Но мне-то даже пролетать толком не случалось! То сам тормозил работу, одолеваемый сомнениями, а то сверху грубо обламывали. И на что же я тогда жизнь потратил? Вбухал ее целиком в изделие „Клинок“? Получается, да. Только отчего мне всего милее именно рыжики порченые, а не великолепные полосатики? И здесь все наперекосяк!» Павлов крепче прижал к себе кошку.

— Песня ты моя лебединая, — сказал он ей. — Не отдам никому.

Зазвонил мобильный. Катька прянула ушами, отлипла от Павлова и уселась на полу в стандартной позе ожидания приказа. То ли у трехцветки имелся дар краткосрочного предвидения, то ли просто кошка была еще сообразительнее, чем казалась.

— Поставили стол, должен выдержать, — сказал из трубки Бондарчук. — Выдвигайся, через три минуты я хочу тебя видеть в проходе. Тогда сразу объявлю, и ты вступаешь. Пошло время.

Павлов окинул Катьку придирчивым взглядом, нашел ее вид более чем выставочным, достал из кармана маленький баллончик и, выщелкав языком неведомую домашним животным команду «Спокойно!», пустил кошке струю вдоль хребта. В машине запахло типично женским, сладким и будоражащим воображение.

Катька то ли хрюкнула, то ли хмыкнула, то ли подавила желание чихнуть. А может, желание крепко выругаться.

— Ты девочка, тебе должно нравиться, — непререкаемым тоном заявил Павлов. — Тем более, это не покупное, а эксклюзив от «К10», для вас специально химичили, девчонки наши пропахли насквозь… Терпи. Надо.

Он спрятал баллон, несколько раз глубоко вдохнул, пробормотал «С Богом!» и потянул дверную ручку.

Вокруг павильона был чистый сухой асфальт, это радовало. Не хватало еще представлять министру изделие с мокрыми лапами.

Спецназовцы, караулившие павильон, на Катьку так вытаращились, будто это была не кошка — ну, здоровая, да — а какая-нибудь сексуальная бомба. Павлов скосил глаза на свое «изделие» и слегка ошалел — Катька шла, как модель на подиуме, ножка за ножку и хвост трубой.

Нет, после фокуса с вороной завлаб от «десятки» готов был ждать чего угодно. Только не настолько. Это уж выглядело слишком по-человечески. «Завтра же голову ей под сканер. Глядеть, что там происходит с чипом, не образовалось ли новых связей… Если оно у Катьки будет, это завтра».

— А теперь от научно-исследовательского института прикладного биоконструирования… — объявил впереди Бондарчук.

Так они и вступили в павильон, именно что вступили. Павлов тихонько отщелкнул «продолжать движение», выпустил Катьку вперед и перенес внимание на ряды.

— …выступит главный конструктор изделия «Клинок», доктор биотехники, заведующий лабораторией…

В павильон набилось очень много людей в погонах, завлаб с кошкой шли по узкому проходу между рядов кресел, и Павлов видел — Катька будто волну за собой тянет. Военные, как по команде, поворачивали головы и заметно глохли: Бондарчук вещал в пустоту. «Никто мою фамилию не запомнит, потому что просто не услышит, — подумал Павлов. — Да к черту. Главное, вся эта братия уже видела полосатиков. Но вот вам рыжик — и оцените результат!»

Впереди полстены занимал широкоформатный плазменный монитор, висел стенд с какой-то схемой — это хозяйство Павлова не интересовало, ему нужен был правильный демонстрационный стол. И Бондарчук достал-таки то, что надо. Стол невысокий, длинный, прочный на вид, метрах в двух от первого ряда, так, чтобы до министра самую малость доносился вкусный запах кошачьего одеколона.

Катька шествовала, ряды тихо бурлили. Пару раз до Павлова долетели слова «африканский камуфляж», и завлабу стоило определенного труда не состроить недовольную мину.

— Вам слово! — произнес знакомый голос. Павлов уже думать забыл про Бондарчука, а тот усаживался в первом ряду, неподалеку от министра, и украдкой прятал руку в карман. Сам министр смотрел на Катьку, лицо его было непроницаемо и этим выделялось среди множества радостно-удивленных.

«Актерствует, — решил Павлов. — Старшим начальникам положено выглядеть суровыми, вот он и… Не буду напрягаться. Работаем». Он щелкнул «внимание на меня» и тут же, не поднимая руки, одной кистью отсигналил направление.

Катька шагнула на импровизированный пьедестал неподражаемым царственным движением. Стол выдержал. Кошка на секунду приняла выставочную стойку — павильон огласил сдавленный многоголосый стон — и уселась, развернувшись к публике носом. Села точь-в-точь как научил вчера Павлов — обвив длиннющим хвостом лапы, отчего толстоватые подставки (ну, прав был Шаронов, всегда он прав) скрылись из вида. А хвосты у «Клинков» были заметно длиннее, чем у простых кошек. Не от хорошей жизни, конечно — попробуй закрути такую плюшку, когда она атакует, а жертва зайцем прыгает в сторону… Тигр или лев может просвистеть мимо, его проблемы. Для армейского кота второй заход на цель непозволительная роскошь. Убьют.

— Товарищи, — сказал Павлов просто, — наша фирма представляет изделие «Клинок».

— Разработка уникальная, аналогов не имеет. За рубежом организмы этого класса обобщенно называют «бай-мек», хотя какая-либо механика в них отсутствует напрочь… — Павлов криво улыбнулся и заработал несколько понимающих кивков в ответ. — Просто термин удобный, вот и прижился. Сразу оговорюсь — российская наука под «бай-мек» понимает узкое и, так сказать, авангардное направление в биоконструировании. «Клинки» никоим образом не баймекс, они не продукт глубоких направленных мутаций, а построены, что называется, по классике. И мы используем совершенно конкретное определение этой схемы: биоробот. Наши изделия — генетически улучшенные животные с кремниевым чипом, модифицирующим поведение. Что дает на выходе надежность — раз, управляемость — два, и никаких, товарищи, фокусов!..

Павлов слегка улыбнулся: судя по реакции публики, его намек поняли. Он и не думал топить Шаронова — впрочем, с этой задачей не справился бы, пожалуй, даже ракетный крейсер — просто завлаб вел себя естественно и говорил правду. После всех обманов это было весьма приятно. И вообще, грешно биотеху не пнуть биомеха хотя бы походя. Слишком они, наглые, откровенно в лидеры рвутся. Того и гляди, все финансирование на себя оттянут. А толку с них реального — что, охрана складов и один похмельный генерал, заживо съеденный?

— Итак, «Клинок», — Павлов коротко глянул на Катьку, та застыла в абсолютной неподвижности и вроде бы дремала. — Рост в холке до восьмидесяти сантиметров, вес до килограмма и двух десятых на сантиметр роста. Крейсерская скорость по тяжело пересеченной местности не ниже двадцати километров в час, на относительно ровных поверхностях тридцать. Скорость атаки около шестидесяти, на коротких отрезках семьдесят, при взрывном реагировании до ста километров час. Правда, разогнанный до сотни «Клинок» не сможет уклониться от выстрела, направленного по оси атаки, но вы попробуйте в него попасть. И вообще — успейте сделать хоть что-нибудь, когда он выпрыгнет…

Опять кивки. Только министр по-прежнему Катьку рассматривал, правда, уже не с каменным лицом. Он то морщился, то жевал губу. Павлову это очень не понравилось — что-то здесь было не так — но завлаб приказал себе переключиться и говорить дальше.

— Для нейтрализации противника изделие применяет несколько схем, варьируемых по обстановке. «Клинок» может нанести единичный смертельный удар в наименее защищенный участок тела. А может — шокирующий удар по голове или в пах с последующим вспарыванием горла. Если горло закрыто воротником бронежилета, изделие либо просунет лапу под воротник и разорвет глотку когтем, либо обхватит голову передними лапами и попробует отвернуть ее… Да-да, именно отвернуть, это так выглядит. В самом трудном случае у противника будут вскрыты две-три доступные артерии. Просто человек с оружием, без брони, не представляет для «Клинка» проблемы, он будет уничтожен за доли секунды… — Павлов выдержал многозначительную паузу и добавил. — Разумеется, если не дана установка на простое задержание. Правда, есть особый случай — при взрывном реагировании «Клинок» наверняка убьет свою цель. Взрыв активности происходит, когда изделие защищает хозяина, не подозревающего об опасности, или не успевающего что-то предпринять, или лишенного такой возможности. Допустим, рядом со мной «Клинок»… — Павлов шагнул к Катьке и положил ей руку на плечо. Кошка не шевельнулась, продолжая глядеть перед собой.

— …а некто подходит сзади и пытается ударить меня по голове. Или выхватывает пистолет. «Клинок» гарантированно оторвет нападающему руку по самое плечо. Не думаю, что после такого враг опасен, хотя вам, конечно, виднее…

В более свободной обстановке Павлов сорвал бы этой репликой короткие деловитые аплодисменты. В павильоне собралась публика, хорошо знающая, что бывает, когда тебе чего-нибудь оторвут.

— Основная функция «Клинка» — минимизация человеческих потерь с нашей стороны. Изделие разработано для того, чтобы его хозяин, проводник, управляющий модуль — называйте как хотите — не лез без особой нужды под вражеский огонь. В то же время, «Клинок» гораздо больше, чем защитник и средство поддержки. Уникальные свойства изделия позволяют ему выполнять задачи, для человека трудновыполнимые или невыполнимые в принципе. Это диверсионные операции, разведывательно-дозорная служба и, что особенно ценно, — свободное патрулирование. Можете дать изделию команду прикрыть некий участок, и оно будет на нем работать, пока не отзовете или пока его не застрелят, что проблематично… Наконец, пока на участке не кончится пища. Изделие через сутки переходит в режим самообеспечения и поедает в своей зоне ответственности всё — кроме людей и других изделий нашей фирмы. То есть, можно его кормить и мертвыми «Клинками», и человечиной, но вам придется разделать тушу и давать изделию куски мяса. Такая вот страховка — понятно, зачем…

Да, товарищи военные понимали, зачем. Людоед всегда людоед, даже если он бьется за правое дело. Нормальная реакция человека на людоеда — поскорее его грохнуть.

— Автономно «Клинок» в самых тяжелых условиях продержится год без изменений по психике. То есть, год мы гарантируем. И в любом случае будет работать код блокировки. На эту команду пожизненная гарантия, даже если изделию отстрелят уши. Если оно вообще оглохнет, ну… При малейших сомнениях в лояльности изделия — пристрелите его, и дело с концом! Дайте очередь в затылок. Впрочем… — Павлов огладил Катьку, — это крайность. Чтобы «Клинок» начал давать сбои, нужно редкое сочетание повреждений, вряд ли совместимое с жизнью. Мы считаем, что пока изделие дышит, оно будет вас слушаться. Слепое, глухое — унюхает хозяина. Это характерная черта отечественного биоробота — полная безопасность для пользователя…

В рядах призадумались. Наверняка — вспоминая недоброе. Едва заметно покачал головой Бондарчук. Завлаб про себя помянул грубым словом Шаронова, «Тиски», биомеханику — и резко переменил тему.

— «Клинок» незаменим, когда нужно снять часового или взять «языка». Конечно, изделие выделяет тепло и может быть таким образом локализовано, но его бесшумность и высокая скорость минимизируют проблемы, стоящие в аналогичном случае перед диверсантом-человеком. Противник заметит изделие, но не успеет ничего предпринять. Также «Клинок» превосходно действует из засады. Причем особая конструкция опорно-двигательного аппарата позволяет изделию занимать позиции, из которых противник нападения не ждет. Как я догадываюсь, полигонная фаза представления включает в себя упражнения, которые могут выглядеть цирковыми. Но… Вам ведь не покажут лазание по кирпичной стене?

Повисла короткая пауза. Бондарчук открыл было рот, и тут из второго ряда сказали:

— В программе отсутствует.

— Правильно! — улыбнулся Павлов. — Но если будет очень надо, «Клинок» и это сможет. Лишь бы зазоры между кирпичами позволяли воткнуть коготь. Хотя рекомендовать такие фокусы как штатный режим мы не станем. Я, собственно, к тому, что когда вы увидите вис на задних лапах головой вниз с работой передними лапами по противнику, не считайте это клоунадой. Штатная возможность, заданная изначально. Еще один немаловажный момент… — Павлов щелкнул, Катька молниеносно перетекла из сидячего положения в лежачее, подобралась и свернулась в тугой клубок.

Это был эффектный трюк, многие из зрителей сначала непроизвольно дернулись — еще бы, кошка только что сидела полным чучелом — а потом рты приоткрыли от удивления. Катьки стало неожиданно мало. Чересчур.

— Самая компактная боевая машина в истории! — провозгласил завлаб. — Причем «Клинку» в этой позе удобно, он именно так на морозе спит. Ну-ка…

Еще щелчок, Катька вернулась в сидячую позицию и снова замерла.

— Изделие очень устойчиво к болевому воздействию. Устойчивость к проникающим ранениям — по психике отличная, по физиологии хорошая. На внутренних испытаниях образцы прошли обстрел из автоматического оружия стандартных калибров России и НАТО. Можем утверждать: три-четыре попадания с двухсот метров изделие держит без снижения боевых качеств в первые несколько минут. Дальше, если не оказать «Клинку» помощь, все зависит от скорости кровопотери. Тем не менее, изделие продолжит работать, пока не упадет. Согласитесь, в условиях боя это решающий фактор. Нацеленность на выполнение задачи вопреки обстоятельствам — принципиальное отличие биоробота от пресловутого биомеха. Злые языки поговаривают, что русские просто не умеют делать баймекс. Вам такое мнение наверняка известно. Ну, во-первых, наша фирма — умеет. Есть целое направление… — тут Павлов осекся, он ведь чуть не ляпнул «занимающееся собаками». — Во-вторых, мы, выполняя заказ министерства, планировали на выходе модель с психологической надежностью, доведенной до абсолюта. Может быть, увидите сегодня, как один-единственный «Клинок» замучает танк… Да?

— В программе есть, — подтвердили из второго ряда.

— …под артиллерийским огнем. Хотя это лучше смотреть на видео.

— На видео и будет. Здесь покажем.

— Почему? — ожил министр. — Извините, что перебиваю.

Он говорил таким же льдистым голосом, как директор института. И одной интонацией сумел выразить неудовольствие тем, что кто-то там сзади вякает, подыгрывая докладчику.

— Прекрасно, — быстро сказал Павлов, — я хотел услышать этот вопрос. Может, старший группы испытателей ответит на него уверенней?

Из второго ряда махнули рукой. Да, это главный испытатель подавал комментарии, Павлов с ним был шапочно знаком.

— В общем, задача «Клинка», простите за выражение, затрахать экипаж до такой степени, чтобы он полез из танка в надежде поразить изделие огнем ручного оружия. Разыграть это как спектакль — выйдет неестественно. Но есть запись первого контакта танка с «Клинком». Очень впечатляющая. Несчастные танкисты. Там работает одна кошка, и то от нее спасу нет. Если их будет хотя бы две, танк гарантированно слепнет. Побить ему оптику «Клинки» не в состоянии, заслонить собой — легко. А вокруг снаряды рвутся и грохот сами знаете какой, и танк скачет, будто в трансмиссию укушенный…

Публика дружно хохотнула.

— Таковы возможности отечественного биоробота разработки НИИПБ. А вот известные нам зарубежные баймекс, — мстительно сообщил Павлов, — были сплошь нестабильны. Я не раскрою великой тайны, если скажу, что франко-британские работы по военным биомехам оказались свернуты после одного занятного казуса. Там у них очень внушительный опытный экземпляр, будучи обстрелянным на показе высокой комиссии, испугался, навалил кучу и удрал с поля. В него даже ни разу не попали. Сами понимаете, разработчик не станет прилюдно вести огонь по изделию, в котором не уверен — а биомех выдал критический сбой. Если кому-то нужен такой боец, можем подсказать адрес конструкторского бюро…

В первом ряду ухмыльнулся замминистра по вооружению — уж он-то завлаба понял лучше некуда, во всех смыслах.

— Задачи «Клинка» чисто оружейные — устранять противника незаметным заходом с флангов и тыла, если надо, атаковать в лоб, а при необходимости закрыть хозяина собой. «Клинок» одновременно и меч, и щит. Такое изделие должно быть умным, но не может быть излишне эмоциональным. Хотя в гамме «Клинков» есть линия, по живости характера превосходящая базовую модель. Это женские особи. Физически самки «Клинка» немного компактнее, легче и гибче. Мы считаем это достоинством. Укомплектуйте подразделение разнополыми «Клинками» — уже через месяц для скрытого наблюдения, действий в ограниченном пространстве, сопровождения целей будут использоваться только самки. Естественный выбор. Если «Клинки» мужского пола сбалансированы хорошо, то самки — отлично. Они уравновешенны, терпеливы и благоразумны. Насколько самец хорош в силовом перехвате и атаке из засады, настолько же самка — в длительном выслеживании и скрытом проникновении. В самках мы сохранили намного больше черт, свойственных исходному материалу. Смею вас заверить, когда придет нужда послать кого-нибудь с депешей через линию фронта, вы оцените наше решение по достоинству. Этот демонстрационный образец, — Павлов сделал широкий жест в сторону Катьки, — как раз самка. Катенька, поприветствуй товарищей…

Катька встала, грациозно махнула хвостом и опять села. Павлов мог бы запросто встроить команды «стоять» и «сидеть» в свою речь, но решил не пижонить и втихаря из кармана пощелкал дистанционкой.

— Обратите внимание на декамуфляжную окраску. Это не Африка, как некоторые могли решить, а показ наших возможностей по комбинированию цветов, — выдал порцию отсебятины Павлов. — Изделие «Клинок» готово к производству в трех вариантах под разные климатических зоны. Меняется цвет покровов и режим терморегуляции. Любой окрас имеет легкий мимикридный эффект, базовая модель создавалась для работы в поле, но и для городского боя ее камуфляж достаточен. Поскольку когти у изделия втяжные, перемещение по твердым покрытиям бесшумно. «Клинок» не боится высоты, исключительно хорошо лазает, в окно второго этажа запрыгивает практически с места. Еще важный момент — нами разработан и испытан с отличным результатом комплект легкой противопульной брони, совершенно не влияющей на подвижность. Защитная маска имеет крепеж под микрофоны и видеоаппаратуру, по желанию заказчика возможна установка штыков, электрошокера и тому подобного оборудования. Теоретически хоть пулемет, хоть гранатомет, даже мину — хотя последнее нерентабельно, но если нужно взорвать крупного военачальника или труднодоступный объект… От себя замечу, что штатных зубов и когтей изделию вполне хватает для решения самого широкого спектра задач. И наконец…

Катька ожила, мягко перетекла со стола на пол и двинулась вдоль первого ряда, вплотную к сидящим — неподражаемой модельной походкой, а что за кренделя она выделывала хвостом! Заметно напрягся Бондарчук, И — тут Павлову стало неуютно — министр. «Он ее что, боится?!» — с легким ужасом подумал завлаб.

— Как легко заметить, — сказал Павлов, одновременно подзывая кошку к себе, — перед вами экземпляр в расцвете сил, на пике формы. Реально Катерине чуть больше полугода. Однако это полноценное взрослое существо, физически и ментально. В таком — рабочем — состоянии оно будет оставаться не меньше девяти лет, если использовать корм рекомендованной нами рецептуры. У «Клинка» очень большой запас по выносливости, он умеет экономно расходовать себя, его можно брать в глубокие рейды, причем свой рацион изделие может нести на себе. Более того, это отменный ездовой кот! «Клинки» охотно тянут волокуши и тележки. Конечно, умнее запустить изделие в передовой дозор, а тяжести доверить людям — устанут, зато живее будут — но если понадобится… Только ящик снарядов на спину не грузите, больше двадцати килограммов ни-ни. А волоком «Клинок» до сотни потянет. Это еще, кстати, о доставке раненых с поля боя… Благодарю за внимание, товарищи, готов отвечать на вопросы.

— Слабое место — спина? — тут же спросил министр. Тон его Павлову не понравился. Могущественный вельможа будто искал, к чему придраться.

— У слона гораздо слабее, — парировал завлаб. — «Клинок» выдержит четверть своего веса, а на слона больше двух человек не садится — пополам треснет. Но слонами воевали когда еще, и успешно. Кстати! Интересно, а почему до сих пор нет заказа на боевых мамонтов? Мы вообще родина слонов или где?

Заржали все кроме министра и заместителя по вооружению — первый сохранил пренебрежительное спокойствие, второй отчего-то надулся, а Бондарчук, смеясь, украдкой показал завлабу кулак.

— Хотя ну его, мамонта, я сейчас представил, сколько он гадит…

Теперь засмеялся даже «оружейник».

— Давайте лучше о «Клинках»!

— Как с ними общаться неспециалисту? — это Бондарчук вступил с домашней заготовкой. — Вот солдату выдали «Клинок» — и?..

— «Клинок» понимает оговоренный в заказе министерства набор команд. Их примерное звучание уже зашито в чип, изделию остается уяснить, что голоса людей различны, и сопоставить с командами голос своего проводника. На это уходит день, не больше. Однако такую коммуникацию мы рассматриваем как вспомогательную. Приятно говорить с животным по-человечески, но боевой язык должен быть краток и прорываться сквозь шумы. Поэтому, — завлаб достал из кармана дистанционку, — к изделию придается электронный кликер, такой вот пульт управления. В идеале проводник должен знать команды наизусть и воспроизводить их без пульта. Ничего трудного, музыкальный слух приветствуется, но не требуется…

Павлов уселся на стол, чтобы тот паче чаяния из-под Катьки не вылетел прямо министру в лоб, демонстративно поднял дистанционку и зажал пальцем сразу пару кнопок.

— Команда «укрытие сзади». Фирменный прием, нормальная кошка ничего подобного не может. Обратное сальто еще сделает, а вот так — никогда.

Кликер хрустнул. Стол издал короткий скрип. Катька непостижимым образом кувыркнулась через голову назад и распласталась по полу.

— Ух ты! — восхитился кто-то в задних рядах.

— Отбой тревоги, — сказал Павлов с нарочитой ленцой в голосе.

Катька встала и снова запрыгнула на стол. Завлаб незаметно выдохнул. Для чистоты доклада требовалось хоть одно распоряжение дать голосом. Но как раз с этим у трехцветки были проблемы. Она умела игнорировать голосовые приказы. Или выполнять их издевательски медленно. Или требовать подтверждения. Как обычная кошка, обладающая свободой воли.

В глубине души завлаб подозревал, что Катька и с кликером может побороться. Тесты этого не подтверждали, но вот если будет мощный стресс… Рыжик, способный, проявив редкую изобретательность, уйти в самоволку, а потом отчебучить нечто совсем особенное с вороной — от такого изделия можно было ждать чего угодно.

Как сейчас, например — изделие сообразило, что это его шоу, и работало безукоризненно. Кажется, даже получало массу удовольствия.

— Видите, интонация не важна, главное — совпадение текста с программой. Это на случай, если у проводника нарушена дикция. Я могу и с закушенной губой, и нос зажав, и как угодно, все равно Катерина поймет, что ей говорят…

— Ко мне! — выпалил министр. Пролаял.

Некоторые военные рефлекторно дернулись. Павлов, тот вообще от неожиданности чуть со стола не упал.

Катька покосилась на министра и презрительно фыркнула.

В гражданской компании это вызвало бы обвал, взрыв хохота. Но сейчас павильон будто обледенел.

— Она же не знает, что вы тут главный, — сказал Павлов очень мягко. — Команда была принята, но отвергнута. Это вопрос безопасности — пока жив проводник, «Клинок» слушается только его. При работе в группе «Клинок» постепенно осознает ее внутреннюю иерархию. И где-то через полгода старший группы сможет управлять всеми приданными «Клинками». Но только в отсутствие их проводников. И… «Клинки» будут тосковать. Они роботы, но живые.

— Извините, — холодно сказал министр. — У вас, похоже, все мелочи просчитаны.

— Мы обязаны, — скромно отозвался завлаб.

— А если проводник мертв?

— При отсутствии четко поставленной задачи будет охранять тело. Около суток. Потом начнет искать своих поблизости, наконец попробует вернуться в точку базирования. Если «Клинок» уже, так сказать, в подразделении социализирован, он сразу по прибытии найдет старшего начальника или разводящего и переподчинится ему. Пока не получит нового проводника. Конечно, изделие переживет серьезную травму, но работать нормально сможет… Увести осиротевший «Клинок» с поля боя в безопасное место сможет любой наш боец, обладающий кликером или знающий боевой язык.

— Что значит — наш боец? — переспросил министр подозрительно.

— У «Клинка» хорошее зрение и нюх.

— И?..

Павлов на миг задумался, подыскивая слова. Умение полосатиков отличать своих от чужих его самого поражало.

— Наши пахнут и выглядят по-нашему, — объяснил Павлов, как ему показалось, исчерпывающе.

От него по-прежнему чего-то ждали.

— У «Клинка» высокая избирательность. В комплексе она выше человеческой. Если популярно — русского с белым американцем или еврея с арабом «Клинок» даже в полной темноте не спутает. Хотя нации близкие. Но и нюх, повторюсь, хороший.

— Знаем мы, какой у ваших изделий нюх, — сказал министр в сторону.

— Еще вопросы? — спросил Павлов елейно. Его так и подмывало рявкнуть: «Вы кошек не трогайте, все претензии к теме „Кино“, пожалуйста!» Он уже жалел, что попал на представление. Все пошло криво. Здесь действовали механизмы, о которых завлаб не знал ничего. Своим подчеркнуто холодным отношением к «Клинку» министр наверняка кому-то что-то показывал, но что и кому… У них тут были свои разборки, Павлова не касающиеся, но полосатикам и, в особенности, рыжикам это могло принести вред.

Бондарчук сидел, закатив глаза, и легонько покачивал головой из стороны в сторону. То ли за своих извинялся, то ли завлаба осуждал — непонятно.

— Еврея, значит, с арабом не спутает… — пробормотал «оружейник». — Полезное свойство. На натуре проверяли?

— Компьютерное моделирование показало…

— Ах, компьютерное…

Павлов закусил губу. Описать бы случай с вороной! С чердака потом целую стаю выселили, а трехцветка добыла именно ту. Это с посаженным нюхом! Но вскроется сопутствующее Катькиному подвигу разгильдяйство и утопит НИИПБ глубже некуда.

— Давайте закругляться, — предложил министр. — Благодарю вас, товарищ э-э…

— Доктор Павлов! — подсказал Бондарчук. — Павлов, да. Вы свободны, до свидания. Что у нас теперь, доклад испытателей? Хорошо, перерыв.

— Товарищи офицеры!..

— Вольно, вольно. Перекур.

Военные организованной толпой повалили на выход.

— Мышка бежала, хвостиком махнула… — пробормотал завлаб себе под нос. — Снесла дедушке яичко. Напрочь.

Катька, будто демонстрируя отношение к происходящему, неприлично раскорячилась на столе и начала вылизывать у себя под хвостом.

— Бери мою тачку и сваливай в темпе! — прошипел Бондарчук.

— А полигон, банкет?.. — без особой надежды спросил завлаб.

— С тобой попрощались, идиот! Ох, Павлов, дорогуша, ну ты и выступил! Не понял еще? Министр что-то знает про твой образец, мать его за ногу! Я тебя, паразита, даже спрашивать не буду, кто она на самом деле, эта Катька!

— Гражданка, — признался Павлов и виновато шмыгнул носом.

— А-а… О-о… Убил. Без ножа зарезал. Су-у-ка… Расстрелять! Почему гражданка? Откуда? Самопал?!

— Да какой самопал, я что, в арбузной лавке работаю?! Был приказ. Лично директора. Кто ему — не в курсе.

— Зато он, — Бондарчук ткнул пальцем в сторону дверей, — очень даже в курсе, дорогуша. Павлов! Свинья неблагодарная! За что?!

— Директор сворачивает работы по гражданке. А модель удачная, ты сам видел. Я надеялся договориться…

Тут Бондарчук завлаба перебил и в нескольких энергичных фразах объяснил ему, кто он такой и с кем ему о чем положено договариваться.

— В общем, — заключил генерал, — через минуту духа вашего педерастического здесь нету! А я, может, послужу еще… Хотя сомнительно. Ой, Павлов! Убийца… Хуже Шарикова. За что же вы так генералов не любите?!

— Извини, — завлаб покаянно вздохнул. — Мне не повезло.

— Подставляла ты бессовестный! — горько сказал Бондарчук и удалился шаркающей походкой ознакомленного со смертным приговором.

Павлов спихнул Катьку со стола. Когда весишь сто двадцать килограммов при росте два метра, чужие габариты почти не волнуют.

Скорее уж они волновали костлявого невысокого министра — это Павлову в голову только что пришло. Может, товарищ военачальник помимо всяких потаенных мотивов элементарно не любил крупных животных. И крупных биотехов.

— Пошли, кошка драная! — рявкнул Павлов. — И не верти задницей. Довертелась. Лярва рыжая. Иметь тебя конём!

Это уж звучало совсем несправедливо, но завлаб сейчас плохо соображал. Ему хотелось рвать и метать. Первым он разорвал бы и разметал себя лично. Было невыносимо стыдно. Перед всеми, начиная с Бондарчука и заканчивая шефом.

Еще было заранее обидно — Павлов уже с ног до головы исказнился сам, а дрючить его, тем не менее, будут. С темы снимут влегкую. За самоуправство и не так прикладывают. Из института попросят вряд ли, но длительный неоплачиваемый отпуск для начала обеспечен. А там как повезет, могут и отстранить от практической работы. Откомандируют лекции читать в альма матер — родной Ибиотех. Тоже, блин, душевное название — Катька смотрела на Павлова недоуменно. Думала, наверное, что день выдался на редкость яркий и вообще жизнь удалась. И причин внезапного озверения хозяина понять не могла.

— Пойдем же, — сказал Павлов уже мягче, хватая кошку двумя пальцами за кольцо на ошейнике. Сильно нагибаться для этого не пришлось.

Сразу за дверью павильона их обступили и просто так уйти не дали. Посыпались вопросы. То, что у товарищей офицеров руки буквально чешутся Катьку погладить, было написано на лицах. И в теоретическом плане интересовал всех именно «демонстрационный образец».

Они, как недавно Бондарчук, «хотели такую кошку». Могли бы и не говорить, но кое-кто — признался. Старший испытатель, ни больше ни меньше. Страшноватый на вид майор, весь в шрамах, эдакая военная реинкарнация доктора Шаронова, способная одним небрежным ударом вырубить немецкую овчарку, а двумя — кавказскую.

Катька майором заинтересовалась — еще бы, он за последний год пропах «Клинками» до спинного мозга. Павлов вздохнул и сказал: «Нате, целуйтесь, вам разрешаю». Майор, не заставляя себя ждать, ловким щелчком отстрелил сигарету в урну и полез к трехцветке мурлыкать. Натурально — он ей что-то по-кошачьи пел, а сам так и сиял, восхищенно теребя пышную рыжую гриву. Катька откровенно нежилась. Павлов даже укол ревности ощутил. И зависти — он кошкам только щелкать умел да команды подавать. Ну, еще всякие проявления нежности, без которых доверия не завоюешь. Вроде бы искренние проявления. Вроде бы.

Павлов к кошкам всю жизнь удивительно потребительски относился, даже к тем, что в доме жили, это ему вдруг в мгновенном прозрении стало ясно до боли. У человека положено быть коту — для компании, для удовольствия, для развлечения, от мышей, наконец — ну, и…

Полюбил он впервые по-настоящему только образец ка десять эр десять. Полюбил очень.

Пигмалион хренов.

— Дайте, пожалуйста, сигарету, — попросил завлаб сдавленным голосом. Курить он бросил десять лет назад. Дым обжег горло, вызвал мучительный кашель, но голову немного «повело» и стало полегче.

Издали на столпившихся вокруг Катьки офицеров бросал неприязненные взгляды министр. Он беседовал с «оружейником», неподалеку курсировал, страдая, Бондарчук.

Вслед за майором к Катьке начали тянуть руки и остальные.

— Слушайте, нам пора! — взмолился Павлов. — Выступят полосатые, успеете с ними потом наиграться.

— Полосатики очень хорошие, — сказал майор, с трудом отрываясь от Катьки. — Но эта — особенная. И когда мы будем работать с такими?

— Уже никогда, — отрезал Павлов, глубоко затянулся и кашлянул. Все равно хорошо было покурить. Он бы сейчас еще и выпил.

— А-а… Как же? — майор выглядел неприятно удивленным.

— Эта серия пойдет на мясо, — громко произнес завлаб с вымученной жестокостью в голосе. — Может, уже завтра. Я привел Катерину исключительно для красоты показа. Ну и выпендриться. Чтобы видели, как мы умеем. В обозримом будущем ничего похожего не обещаю.

Майор снова закурил. Лицо его посуровело. Вокруг стало неожиданно тихо — Павлова расслышали все. И Бондарчук обернулся. И зам по вооружению. А министр и так уже в их сторону глядел.

— В армии не принято спрашивать «почему»…

— И я не имею права вам ответить.

— Естественно. В общем… Чтоб вы знали — мы ведь почти не знакомы — до прошлого года я работал по собакам, — сказал майор. — И когда пришли «Клинки», был настроен скептически. Теперь я их горячий поклонник. И ваш. И её. Что же… Очень жаль. Прощай, Катя.

— Прощайте, — за двоих ответил Павлов и, поманив трехцветку за собой, под многоголосое «до свидания» пошел к машине.

Когда «Волга» тронулась, завлаб оглядел ручку двери, отыскал нужную кнопку и опустил штору над перегородкой.

— У вас закурить не будет? — спросил он водителя.

— А как же! Держите.

— Спасибо. Помните, где меня подбирали? Туда и поедем. Кошку я сам отвезу ближе к вечеру. Мне еще… Надо поработать с ней.

Катька, с интересом наблюдавшая, как хозяин закуривает, принюхалась к табачному дыму, чихнула, мотнула головой и обескураженно вытаращилась.

— Ну, заходи, — сказал Павлов. — Я тут живу.

Катька шагнула через порог, на пару секунд задержалась в прихожей и уверенно двинулась на кухню — туда, где пахло едой. Проголодалась киска. Павлов воровато оглянулся и захлопнул дверь.

Он достал пару мисок, налил кошке воды, насыпал корма. Себе плеснул немного виски. Катька сначала отвлекалась — разумеется, все ее интересовало — жуя, ворочала туда-сюда головой, стреляла глазами, но голод взял свое. Павлов уселся и, прихлебывая, смотрел, как она ест.

Насытившись, кошка подошла к завлабу, благодарно потыкалась мордой и приступила к детальному исследованию кухни. Быстро все изучила, встала в дверях, обернулась, испрашивая разрешения продолжать. Ей бы сейчас полагалось вздремнуть, но инстинкты «Клинка» мешали — пусть база кажется безопасной на первый взгляд, а хозяин подчеркнуто спокоен, все равно — прежде, чем устраиваться на отдых, нужно осмотреться. Место незнакомое, мало ли что тут.

Павлов вспомнил, где жена держит сигареты, достал пачку из шкафчика, взял пепельницу, сунул бутылку подмышку и сказал:

— Ты не стесняйся. Гуляй. Свободна. Потом в гостиную приходи. Эх, надо бы, конечно, затопить камин, чтоб все честь по чести, но обойдемся, тепло еще. Потом, у меня нет кресла-качалки и теплого пледа. И я не курю трубок. Черт побери, я вообще не курю…

Большую часть тирады он произнес в одиночестве — кошка исчезла за порогом, едва услышав, что свободна.

Павлов устроился на диване, налил себе еще, закурил и стал ждать. Нормальное животное первым делом пошло бы именно в гостиную, где было особенно много интересных вещей и запахов, но Катька сразу утопала на второй этаж. Оценить, какой обзор местности сверху. Ну, пусть в окна поглядит… Павлов не боялся, что кошка набедокурит — у «Клинка» воспитание. На базе он просто обследует интерьер и ничего не трогает без спроса. Когда приживется, тогда уж начнет пошаливать. Скорее всего. Кот все-таки.

Негромко загудело. Потом взвыло. Бухнуло. Треснуло.

— Эй, ты! — заорал Павлов, вскакивая. — Боевая машина, иметь тебя конём! Что за бардак?!

Ему даже в голову не пришло отщелкать команду. Он уже воспринимал Катьку будто домашнее животное. Излишне расслабился, наверное.

Наверху убивали.

Павлов стремглав взлетел по лестнице и остановился, тяжело дыша. Катька примерилась и коротким четким ударом нейтрализовала врага.

Пылесос вякнул и отдал концы.

— Фу! — запоздало выдохнул Павлов.

Кошка, громко фыркая, обнюхала разломанный вдребезги пластиковый корпус, с победным видом подскочила к хозяину, ткнула его носом в бедро и уселась рядом, готовая защитить от кого ни попадя.

— С новосельем! — процедил завлаб. — Щас как дам по ушам! И по наглой рыжей морде!

Пылесос был полный автомат, для чистки ковровых покрытий, и Катька, видно, знакомясь с ним, ткнула кнопку. Широкую, удобную, легко прожимающуюся. Дабы человек не перетрудился, включая.

— Ты главное, Катерина, не стесняйся! — посоветовал Павлов. — У нас тут до черта техники. Стиралки, посудомойки, телевизоры… Захочешь еще повоевать — только свистни. Зар-раза!

Кошка озадаченно посмотрела на останки пылесоса.

— Пойдем-ка отсюда, красавица, — сказал Павлов, отдуваясь. — Ничего, я не сержусь на тебя. Сам виноват.

Спускаясь по лестнице, завлаб вспоминал, сколько в доме автоматики и не включится ли внезапно еще чего. Он-то привык. А кошка?

В углу гостиной стоял еще один такой же пылесос, Катька его заметила моментально. Выдала напряженную стойку, оглянулась на Павлова и начала опасливо к машине подкрадываться. Не по-боевому, а любопытно.

— Соображай, — поощрил ее Павлов. — На черта тогда у некоторых в башке компьютер? Пусть и с отвалившимися проводами…

Катька пылесос обнюхала, потрогала мягкой лапой тут и там. Естественно, зацепила кнопку и резко отпрянула назад — хорошо, Павлов успел откатить журнальный столик, а то бы кошка его развалила своей монументальной задницей. Пылесос, издавая тихое гудение, поехал вдоль стены. Катька, шипя, кралась следом на полусогнутых.

Павлов допил свою порцию виски и ушел на кухню. Разбавить водой, а то в стакане бац — и пусто, так перебрать недолго, ему же сегодня еще рулить.

За руль не хотелось совершенно. Хотелось остаться дома. Жить. И пусть Катька создает уют. И заполняет пустоту, возникшую после отъезда дочери. Чтобы заткнуть такую дырищу, нужна по-настоящему большая кошка.

Когда Павлов вернулся, позвякивая ледяными кубиками в стакане, выглядел он куда довольнее прежнего — отвык пить виски с водой и напробовался, пока смешивал. Катька сидела посреди комнаты и присматривала за катающимся туда-сюда пылесосом. На завлаба кошка едва покосилась.

— Красивые все дурочки, — сообщил Павлов. — Вот увидишь, моя с работы придет, вы сразу подружитесь. Родственные души.

Он достал мобильник и, поковырявшись в меню, дал пылесосу отбой. Тот убрался в угол и затих.

Катька секунду помедлила, затем встала, сунулась к пылесосу и… Не наобум, а прицельно ткнула кнопку! И в полном восторге уселась наблюдать за работой бытовой техники.

Пришлось отрубить аппарату питание. Кошка еще потеребила кнопку, разочаровалась, примерилась было дать непослушному пылесосу тумака, но — Павлов не успел крикнуть «Фу!» — сама передумала.

— Не все красивые дурочки, — подытожил завлаб. — Иди сюда, кино смотреть будем.

Телевидение Катьку заворожило. Сначала она, конечно, ткнула лапой монитор, озадачилась, попробовала заглянуть за висящую на стене панель, озадачилась еще больше, но дальше по логической цепочке — в комнату за стеной — не пошла, а начала просто смотреть! Павлов глядел, как она прядает ушами, садится то поближе к изображению, то подальше от него, и размышлял. У трехцветки все получалось слишком легко. Пылесос освоила за пять минут. К телевизору кошки привыкают дольше, а эта сразу, кажется, уяснила, что он просто картинка. Зрение у «Клинков» типично кошачье. Мозг, в общем, тоже. Если не считать объем. Но у тигра, допустим, мозги не меньше. А потянет он те же задачи, что базовый «Клинок»? Тигр — с чипом, с программой, заботливо выращенный человеком, грамотно замотивированный на боевую работу?..

После минутного раздумья Павлов пришел к выводу: тигр не потянет. Более того, завалит все тесты, после чего у него разовьется зверский комплекс неполноценности, бедолага впадет в депрессию и сдохнет. Почему-то тигра было не жаль. А жалко было рыжиков.

Катька улеглась у хозяина в ногах — все еще с оглядкой на телевизор, но уже задремывая. Павлов легонько погладил кошку и оставил в покое.

«Что же ты все-таки за зверь, а, образец ка десять эр десять?»

Кошек не дрессируют в общепринятом смысле. С ними играют, провоцируют совершать некие действия, а потом стараются материал закрепить. И кошка не выполняет много разных элементов. Даже собачий «общий курс дрессировки» уже перебор для кота. Может, он и в состоянии. Но просто не будет, и конец. Пока ты его не убедишь, что без наработанной команды «рядом» и хорошего навыка апортировки жизнь кошачья пройдет зря. А убедить — как? Да проще сразу зарезаться.

Никто не делает больше, чем ему надо для пропитания и удовлетворения эмоциональной сферы. Ни на коготь. И не понимает больше, чем имеет смысл понимать — для тех же надобностей.

Очень по-человечески, не правда ли?

Получается, у Катьки запрос по эмоциям намного выше, чем у собратьев и кошачьих вообще. Ей, чтобы быть счастливой, требуется масса впечатлений, а главное — переработанного опыта. Она хочет решать задачи, усложняющиеся с каждым днем. «Дано: нашей „десятке“ для полного счастья надо быть сообразительной. Вопрос: чем это спровоцировано?»

В последний раз голову Катьке сканировали полтора месяца назад. Чип сидел криво, некоторые связи не просматривались, какие-то установились нечетко. В том числе и выход на центр послушания, между прочим. Могло там еще что-то прирасти или отвалиться? Допустим. «Решено — завтра же голову под сканер! Но даст ли новая информация наводку как решать задачу с рыжиками?»

Запищал мобильный. Катька на секунду полупроснулась, но только чтобы улечься поудобнее.

— Уважаемый коллега! Ты где? И увидим ли мы тебя сегодня?

— Я дома. На фирму заеду часам к девяти, буквально на пару минут.

— Нет, это несерьезно, — Шаронов, судя по всему, огорчился. — А знаешь… Я сейчас к тебе подскочу!

— Только без собаки! — выпалил Павлов.

— Какой собаки? Откуда у меня на работе собака?

— Да, я не подумал. Ну, заезжай. А вообще — зачем? Что-то случилось?

— Груб и негостеприимен, — заключил Шаронов. — Замкнут, подавлен. Нетрезв? Да и пес с тобой. А я тут выяснил кое-что насчет твоей последней работенки. Интересный оказался заказец. Чисто западня на Слонопотама. В смысле — влететь мог только крупный, сильный и глупый зверь. Вроде некоторых.

— Приезжай немедленно! — сказал Павлов, усилием воли отдергивая руку, тянущуюся к бутылке.

С улицы в прихожую Павлов зашел первым. Катьки не было видно. Завлаб отщелкал «ко мне», из-за косяка высунулась настороженная морда.

— Я так и думал! — воскликнул Шаронов, протискиваясь мимо Павлова и снимая плащ. — Котами меня еще не травили. Но надо ведь когда-то начинать!

— Засаду устроила, — констатировал Павлов без особого сожаления. — На всякий пожарный случай. Освоилась, значит. Признала дом своим.

— Привет, мясо! — бросил Шаронов кошке. — А ты хорошо смотришься в интерьере! Прав был твой папочка — создаешь уют.

— Мясо? — Павлов это слово расслышал, но хотелось переспросить. В институте так называли кандидатов на переработку. Не мясо, конечно, из них выходило — кормовая мука. Хотя, если верить слухам, однажды Шаронов какого-то своего мутанта списал целиком, а сдал покусочно и с недовесом.

— Самое что ни на есть, — сказал Шаронов. — Красивое такое рыжее мясцо. А я предупреждал.

— Слушай… Это правда, что ты один свой образец съел?

Шаронов типично собачьим манером повернул в сторону коллеги один глаз, а за глазом уже — голову.

— Не уходи от темы, — буркнул он. — Ну, съел. Частично. И не в одиночку, а рабочую группу привлек. Я разозлился тогда очень, когда вояки модель забраковали. И устроил первобытный отходняк по ушедшему другу. Угостил и прижизненных врагов покойного. Некий полковник Бондарчук потом блевал целый час. Когда его просветили, кем именно водочку закусывал.

Катька вышла из гостиной, осторожно Шаронова обнюхала и села рядом с Павловым — на случай, если гость попробует хозяина загрызть. Не нужно было заканчивать биотех, чтобы понять ее мотивы, тут и ребенок бы догадался. Шаронов кошачий демарш проигнорировал.

— Съедобно было?

— Да как сказать. Нормальная собачатина. Психологически жрать невоможно, а физиологически очень даже. Это был такой «Молот», ты вряд ли слышал. Прекрасный зверь. И он теперь во мне, — Шаронов похлопал себя между животом и сердцем. — Сколько лет прошло, а я, наоборот, все лучше его чувствую. И когда нужно по жизни озвереть, просто выпускаю дух умершего на волю.

— Ты это серьезно?.. — Павлов даже назад подался, чем Катьку насторожил и заставил подобраться чуть ли не в боевую позицию.

— Бухой, — сказал Шаронов, — протрезвейте чуточку, а?

— Да я ничего вроде бы.

— Тогда пойдем, — Шаронов повернулся и ушел в гостиную, оставив Павлова с Катькой по-дурацки таращиться и напрягаться.

Зазвенело в баре стекло, подъехало к столу поближе кресло.

— О-о, да ты опять закурил, уважаемый коллега! — раздалось из комнаты. — Хреново тебе, значит!

— Вот такие у нас друзья, — сказал Павлов кошке. — Ладно, ты со мной или как?

Шаронов разглядывал тот самый «Курвуазье».

— Ты же за рулем, — сказал Павлов.

— Мне начальник ГАИ разрешил. Мы теперь друзья до гроба, я его суку крыть буду.

— Крыть? В каком смысле? Чем?

— Матом! Естественно, Бабаем. Щенки от лауреата Государственной премии, член-корреспондента, секретного ученого и прочая… Я не много на себя взял? — гость выразительно помахал бутылкой.

Павлов только рукой махнул. Коньяк он хотел отдать генералу, но после сегодняшнего представления это вряд ли имело смысл.

— О, сколько нам открытий… — проворковал Шаронов, и вытащил пробку. — Чудных! Открыли. Налили. М-м… Будь здоров. М-м… Да. Все-таки это не для русского человека. Короче, уважаемый коллега. Ты свою красавицу, что, на представление возил? Хотел министра впечатлить? И пока он будет от восторга чумной, выбить разрешение вести работы по гражданке дальше?

— Уже началось… — Павлов закрыл лицо руками.

— Ничего еще не началось. Во всяком случае, Бондарчук шефу не звонил точно. Может, его уже расстреляли? — предположил Шаронов, весело скалясь. — И что там случилось, на представлении?

— Министр не впечатлился. Скорее наоборот.

— Еще бы. Да его буквально изнасиловали этими твоими рыжиками!

Павлов откинулся на спинку дивана. Ему опять захотелось уснуть и проснуться другим человеком. Свободным. Независимым. Счастливым.

— Откуда информация? Хотя да, прости, не имеет значения…

— Данные надежные. Гражданку твою заказал большой человек из администрации Президента. Достаточно большой, чтобы заставить кого угодно дать стране хоть угля, хоть птичьего молока… А знаешь, для чего заказывал? Не падай на пол — в подарок!

Павлов бросил взгляд на Катьку — та полулежала неподалеку и слушала. Так внимательно, будто понимала.

— Была идея осчастливить твоими кисками то ли президентов союзных государств, то ли еще кого близкого по уровню, — продолжал Шаронов. — Деталей не знаю. Может, арабским эмирам в личную охрану. Или какому-нибудь турк-менбаши для оживления интерьеров дворца. Министр, понятное дело, возражал, но на него крепко наступили, как они это умеют. И шефу нашему тоже… Отдавили самолюбие. И все замкнулось на некоего завлаба. Есть у нас один, вроде динозавра, туша большая, мозги крохотные. А динозавр вместо того, чтобы отказаться делать непрофиль, с головой окунулся в работу! Тебе шеф не намекал, мол трудно будет, сложно, вряд ли получится, и вообще на фига «К10» брать на себя гражданку?

Павлов мотнул головой.

— Должен был! — настаивал Шаронов.

— Там ведь нечего выдумывать, — сказал Павлов уныло. Он уже знал следующую фразу коллеги. — Возьми исходник, чуть распусти в одном месте, немного зажми в другом. Перекрась. И готово. Это понятно любому идиоту. Даже из администрации Президента. Вывод был бы: не смогли, значит, не хотим. Вот почему на меня и не давили. Наверное. Я так думаю.

— Выдумывать нечего, а ты, тем не менее, заказ слил! — выдал ожидаемую реакцию Шаронов. — Одаренно.

— Перестарался. А может, судьба.

— Я от тебя помру однажды. Судьба… Дальше слушай. Пару месяцев назад случилась большая стирка наверху. Кое-кого спустили с небес на землю. Понял? Сам вычисли, кто заказывал музыку, то есть, рыжиков…

— А… Понимаешь, я не интересуюсь политикой… — сказал Павлов виновато.

— Так она заинтересовалась тобой!!! — заорал Шаронов. Задремавшая было Катька вскочила на ноги. — Чисто по классике! Ты идиот! Заказ сам собой испарился! Министр счастлив! Шеф в восторге! А ты! Вместо того чтобы держать нос по ветру! Чуять подтекст! И радоваться! И делать вид, что самый умный! И стричь купоны! Полез к министру с трехцветной кошкой наперевес! Как он только в обморок не грохнулся от унижения…

— Фу! — Павлов условной отмашкой усилил серьезность приказа. Катька уже прицеливалась вывалить гостя из кресла на пол. Для начала.

Поведение, «Клинку» не подобающее, даже распущенной гражданской версии. Но то ж Катька.

Шаронов обернулся к кошке и с редкостно человечной для себя интонацией произнес, глядя ей прямо в глаза:

— Ты очень красивая. И умная. И похоже, немножко стерва. Завтра тебя убьют. Это будет неправильно.

Катька попятилась, и вновь у Павлова возникло ощущение, будто она понимает больше, чем положено кошке. Даже «Клинку». Даже гражданской версии.

— Хорошие девочки попадают на небо, — сказал Шаронов и налил себе еще. — Зато плохих девочек пускают куда угодно. Прощай, Катя.

У Павлова защемило сердце — такое же «прощай» он слышал на полигоне. Завлаб подозвал кошку, усадил рядом и обнял за шею.

— А я и вправду мог настричь купонов, — признался он. — Мне шеф почти открытым текстом выдал — мол надо забыть рыжиков и готовиться к повышению.

— Но ты, дубина, их полюбил и решил любой ценой выпустить в народ… Уффф, сколько ни пью французский, ни черта его не понимаю. Вероятно, культурки не хватает. А попроще нет отравы? Для выходцев из низов?

— Сам поищи в баре… Ты прав, я рыжиков полюбил. А сегодня я еще понял, что они должны быть. Просто быть, понимаешь? Жить на свете. Продаваться в зоомагазинах. Катька так нравится людям! Нужно продолжать исследования и развивать именно эту линию. Говорю тебе — судьба.

— Судьба вам завтра явится, — издали пообещал Шаронов, перебирая бутылки. — Одному с косой, другому с приказом по институту. Кому покажется больнее, не берусь предположить.

— Думаешь, это конец?

— Не то слово. Карьеристы жестоки. И неповиновение воспринимают как личную обиду. У нас и шеф, и министр именно такие. А ты им сегодня в рожи плюнул. Готовься к худшему. Предупреждаю сразу: я тебе помогать буду. Попробую зайти с торца — по линии Академии Наук.

— Лучше по линии начальника ГАИ.

— Ух! — Шаронов едва не подпрыгнул. — Ну, Павлов! Можешь ведь! Можешь соображать когда хочешь! Это мы тоже задействуем.

— Оставь. Лучше поработай оппонентом. У меня тут возникла идея по рыжикам, которая вроде бы объясняет некоторые Катькины способности.

— Оппонентом? А мы не подеремся? — спросил Шаронов.

Когда пришла с работы жена Павлова, в гостиной плавали сизые табачные облака и громко ругались биотех с биомехом. На углу стола, потеснив бутылки и стаканы, приткнулся ноутбук, повсюду валялись мятые листы исписанной бумаги. «Десятка» пряталась на кухне.

— О-о… — протянула жена, обозревая разгром.

— У-у… — только и сказала она секундой позже, когда к ней подбежала здороваться Катька, донельзя обрадованная появлением в доме хоть одного нормального человека.

— Ты не беспокойся! — крикнул из гостиной Шаронов. — Я их на фирму сам отвезу! Мне начальник ГАИ разрешил!

Телефон закрытой связи в кабинете директора НИИПБ разразился трелью в девять утра. Звонил генерал Бондарчук.

— Ваш Павлов дурак! — выпалил он без предисловий.

— Тоже мне открытие. Космического масштаба.

— Но я о другом…

— То, что Павлов дурак, — перебил генерала директор, — знает на фирме каждая собака. Он глуп по-человечески и слаб как ученый. За всю карьеру ничего путного кроме «Клинка» не родил. Должен был дорасти до замзава и остановиться. Не знаю, как он получил тему, это было до меня. Тем не менее…

— Вам министр звонил? — вклинился Бондарчук. — Ах, еще нет… В общем, слушайте. Я прошу от себя лично. Не наказывайте Павлова насмерть. Впаяйте от души, чтобы, скотина, запомнил, но не чересчур.

— А есть за что? — насторожился директор.

— Сейчас будет! — и генерал выдал длиннющий монолог. По завершении которого на другом конце провода обнаружилась тишина безвоздушного пространства.

— Ау! — позвал Бондарчук.

— Это подло, — выдавил через силу директор. — Воспользоваться моими обстоятельствами…

— Так я и говорю — дурак! Что с такого возьмешь? Он был уверен, что поступает разумно! Он же бредит своими рыжиками! А я, к сожалению, не знал подоплеки… Как вы умудрились оставить меня в неведении, дорогуша?! Да плевать, что вам приказывал министр напрямую — а личные отношения уже ни хрена не стоят? Я ваш куратор, мать-перемать, или хрен кошачий?! Я мог бы на хрен не допустить! А оказался хреновым соучастником! В общем, Павлов хренов по большому счету ни в чем не виноват! Хотя он тоже козел и чмо!!!

— Это подло… — повторил директор мимо трубки.

Шаронов появился через полчаса, когда директор успел напереживаться всласть, мысленно казнить Павлова через кастрацию, немного успокоиться и понять, что самый очевидный выход из положения не всегда лучший.

Отмороженный биомех и новоиспеченный заместитель повел себя довольно странно — через секретаршу испросил разрешения зайти.

— У вас что-то случилось? — встревожился директор, втайне надеясь, что для одного дня происшествий хватит — ему предстояло еще пережить звонок министра.

Шаронов сунул в кабинет сначала голову, спросил «Разрешите?» и мягко, без обычного хлопка, прикрыл за собой дверь. Директору стало неуютно и душно.

— Я по личному вопросу, — сказал Шаронов почти вкрадчиво. — Видите ли… Наш коллега Павлов, как бы это помягче выразиться, не слишком умен. Попросту говоря, дурак. Он даже в кошках, с которыми тридцать лет проработал, ничего не понимает. Вообще. Парадоксально — именно поэтому у него так здорово получился «Клинок»! Выдающееся изделие, которое нужно без ложной скромности выдвигать от института на Государственную премию, и премию — брать! Так вот, Павлов…

— Что. Он. Еще. Натворил? — раздельно произнес директор.

Шаронов смешно выпучил глаза. Таким растерянным его не видели, наверное, даже близкие родственники. Впрочем, он сориентировался за долю секунды и уже снова рот открыл — но директор успел перехватить инициативу.

— Стоп!

— Вам плохо? — обрадовался Шаронов. — Я прикажу врача!

— Стоять! — прохрипел директор, одной рукой держась за сердце, а другой безуспешно пытаясь налить себе воды. Шаронов поспешил на выручку, пока весь стол не промок.

Через минуту шефу полегчало, вплоть до способности выражать мысли членораздельно, даже фразами.

— Вы-то откуда знаете? — спросил он. — Ой, ладно, еще соврете, не хочу. И какие предложения?

— За самоуправство Павлова с темы снять. Госпремию — я не шучу — забрать на институт. А наш простодушный коллега пусть колупается со своей гражданской версией. В перспективе гражданка нас озолотит. Могу расписать обоснование. Рано или поздно боевые «Клинки» превратятся из уникальной разработки в нормальное оружие. Начнутся продажи. Готов поспорить, министерство само задумается, как снять с «Клинков» побольше денег. А мы уже тут как тут!

— Гражданской версии «Клинка» не существует в природе, — сказал директор твердо. — И никогда не существовало.

— Но ей придется быть! По логике вещей. Так и пусть ее делает человек стопроцентно управляемый. Который без вашего разрешения лишний раз не вздохнет. Денег понадобится минимум, оборудование уже стоит, точнее, простаивает… А так-то у нас много чего на фирме нету, признаю. Дедушки Голованова, мать его йети — например. И прямоходящих шимпанзе. В строгих деловых костюмах.

— Это обман восприятия, или на меня кто-то давит? — спросил директор, нехорошо щурясь.

— Это предчувствие удушения жабой. Когда институту позарез нужен будет гражданский «Клинок», а разработчик уже с горя сопьется. Между прочим, научный руководитель Павлова, ныне старейший член Академии…

— Все-таки на меня давят, — решил директор.

Шаронов сунул руки в карманы — директор не предложил ему сесть — и насупился.

— Как скажете, — процедил он, глядя в сторону. — Разрешите идти?

— Говорят, вы решаете любые проблемы, — тоже в сторону и тоже негромко сказал директор.

— В пределах возможного, — туманно ответил Шаронов.

— Нет контактов в местном ГАИ? Ведь должны быть.

— Можно выйти на них через начальника УВД. Или местное ФСБ. А что?

— Мне пришлось ехать сюда на такси, я чуть не опоздал! — раздраженно сообщил директор. Видно было, что он не привык докладывать подчиненным о своих проблемах. — Эти наглецы задержали моего водителя. Видите ли, трубочка позеленела.

— Издержки демократии, — Шаронов скорчил жуткую рожу, долженствующую означать то ли сочувствие, то ли понимание. — Если тормознули вашу машину, которую весь город знает… Опять месячник борьбы за трезвость. Ерунда, отпустят.

— Они странно вели себя, — сказал директор.

— Вы их просто вблизи давно не видели. Гаишник — особый подвид милиционера. Он предпочитает не сразу нападать, а сначала дезориентировать жертву. И уж потом набрасывается. Так разрешите идти?

— А если у него права отнимут?

— Ну, если… Извините, у меня сегодня выезд на завод. Ничего на словах передать не нужно?

— Передайте доктору Шаронову, — процедил директор, — чтобы он не задавался вопросами, лежащими вне сферы его служебных обязанностей. И сугубо для информации. Приказ на разработку непрофильного «Клинка» поступил по каналам высшей секретности. Так же и был отозван. Значит, гражданской версии институт не делал никогда. И пока я здесь директор, больше мы с непрофилем не связываемся. Он подрывает репутацию института. Последнее можете не только Шаронову передать, а рассказать всем, кому сочтете нужным. А с дураками, орудующими в наших стенах, разберемся согласно трудовому кодексу. Ясно?

— Я Шаронову скажу, — кивнул Шаронов. — И всем, кому сочту нужным — тоже.

— Замечательно. И соблаговолите закончить дела на заводе к обеду. Вы назначены главой ликвидационной комиссии по подтеме «К10Р».

— Так ее же не было!

— Вашей комиссии тоже не будет. Когда закончит работу. Ничего, это быстро. Сегодня образцы спишете и утилизируете, завтра раскидаете материальную базу. Послезавтра там должно быть чисто. Мы и так непростительно затянули с ликвидацией. Павлов довел ситуацию до полного абсурда — по его прихоти весь десятый корпус уткнулся в частную проблему, да еще непрофильную.

— И они были счастливы! — вырвалось у Шаронова.

— Что? — директор и вправду мог не расслышать зама, он вещал с горних высей, а не произносил всю эту ахинею.

— Я приеду вовремя, — пообещал Шаронов и вышел не спросясь.

Шеф у себя нажал кнопку селектора.

— Павлова ко мне! Немедленно.

Завлаб — пока еще — Павлов, руководитель темы «К10», в это время шел вдоль шеренги клеток. Рыжики недавно позавтракали. Амба, самый могучий, действительно похожий на тигра. Борис, сильный, но добрый. Васька, простецкая морда. Григорий, демоническая личность. Данила, нарочито заторможенный боец. Енот с забавными брыльцами. Жмурик, на покойника совсем не похожий, а просто вечно прищуренный. Зинаида, типичная бой-баба. Иван, надежный рабочий кот.

Любой, кто не общался с серией «К10Р» плотно, сказал бы, что кошки внешне как шнурки, а уж разглядеть в этой штамповке девять разных личностей, вычленить индивидуальные черты характера…

Девять рыжиков. И особняком «десятка». Трехцветка. Катька. Ее из общего ряда выделил бы тоже любой. А все равно — мясо.

Катька ждала Павлова, лапы высовывала из клетки, дергала замок, а когда хозяин подошел и заговорил с ней, и протянул руку, и погладил… Этот чистый восторг можно было сравнить только с жуткой тоской, появившейся на рыжей морде, когда хозяин попрощался и скрылся из вида. Катька немного побросалась на решетку, а потом стала нервно крутиться по клетке и бить хвостом. Ей было чертовски плохо без Павлова.

Еще бы — этой модификации изделия «Клинок» включили дополнительные механизмы эмоциональной зависимости от проводника. Только в полную силу они заработали почему-то именно у «десятки»…

Лаборант был тот самый, который Катьку прошляпил.

— Ну? — спросил Павлов. — Готов пострадать за идею? Повторяю, мне светит увольнение, прикрыть тебя не смогу.

— О чем разговор. Я же ее вот этими руками выкармливал!

— Разве ты? Извини, запамятовал.

— Это нормально. Мы-то работали сменами, а вы по двое суток не спали. Где уж тут запомнить, кто с кем возится. В общем, не беспокойтесь, я все для себя решил. Окно уже готово. Замок испортить — минутное дело. Вырвалась, скажу. Что мне, за хвост ее хватать? Я блокировку — Катерина ноль реакции, образец-то бракованный, кто его знает, почему он раньше принимал команду, а теперь дал отказ… Потому и не списали до сих пор — исследовать.

— Охрана?

— Телефон с утра плохо контачит, мастер уже вызван, обещали к обеду. Придется мне бежать до нашего внешнего поста. Честно говоря, фора крошечная. Может, ногу подвернуть, а?

— Слишком много совпадений. Оставим так. Ну, с Богом, — Павлов неловко перекрестился.

— Забор на периметре серьезный, — вздохнул лаборант. — Я так навскидку прикинул, в целом шансов у нее один из десяти…

«Забор… А за забором сориентироваться, да выйти из города незамеченной? — подумал Павлов. — Запомнила ли она дорогу? Хотя чего там запоминать, дуй прямо, не ошибешься, и Шаронов нарочно ехал очень медленно. Только вот что потом? Авантюра. На самом деле один шанс из ста. Но я уродом буду, если не попробую дать Катьке этот шанс».

— …но попробовать надо. Не идти же бойцовому коту тупо на заклание, как овечке какой-нибудь?

— Верно мыслишь, — согласился Павлов. — Меня сейчас, наверное, вызовут, ты подожди минут десять и приступай.

Тут-то его и вызвали.

Временно отстраненный завлаб Павлов, кутаясь в старую пуховку, сидел на крыльце своего коттеджа. Было холодно. Очень холодно внутри. Павлов немного выпил, это не помогло.

Пронзительно яркий, режущий глаза осенний день наконец-то перешел в вечер, будто для контраста тусклый и бесцветный.

Павлову уже звонили все, кто был обязан это сделать по долгу службы. И еще Бондарчук. Некоторое время генерал завлаба материл, потом разразился жалобами, потом долго молчал и наконец спросил:

— Ну, и как дела?

— Жду больших неприятностей, — честно сказал Павлов. — Средней тяжести уже позади. Ты это… Прости меня, если можешь.

— На дураков не обижаются. И вообще, что за настроения? Будто умирающий. Глядишь, еще поработаем!

Павлову такое навязчивое дружелюбие и могучий оптимизм встали поперек горла, и он поспешил свернуть разговор. Генерал, похоже, легко отделался. А у завлаба основные неприятности точно были впереди.

Бондарчук звонил около двенадцати. На тот час Катьку уже искали по всему городу. Искали с одной целью — убить. Признали опасной. То, что у дома Павлова не было засады, объяснялось просто — зам по режиму в суматохе не удосужился выяснить, где кошка полдня болталась вчера. А наряд с КПП, похоже, не рискнул доложить, что хотя уехал образец чин чинарем в генеральской «Волге», зато вернулся с серьезнейшим нарушением, на частном автомобиле в компании двоих пьяных ученых. Включилась круговая порука — охранникам невыгодно было признаваться в недоносительстве, да и Павлов им тогда литр водки дал, чтобы не скучали ночью.

Павлов удрал с работы, симулировав недомогание. Ему стало плохо в кабинете директора. На нервной почве, наверное. Директор отпустил его мигом. Будто об этом и мечтал — убрать негодяя с глаз долой.

Тем более, в хозяйстве Павлова был такой ажур, что сдать подтему «К10Р» ликвидаторам запросто мог и заместитель.

Павлов сел у себя на крылечке и стал ждать. То ли Катьку, то ли большие неприятности, то ли все сразу.

Дождался он к обеду. Это получилось чертовски несправедливо и очень больно, но так, наверное, и должно было выйти. Для полноты картины. Павлов как раз думал, не разогреть ли себе пожевать, и тут услышал выстрелы.

Стреляли недалеко, на окраине коттеджного поселка, в лесочке, отделяющем зону частных домов от городской черты. Били очередями сразу несколько автоматов.

В грузного и одышливого завлаба словно вселился бес. Павлов рванул на задворки, махом одолел соседский забор, пробежал через участок, взял еще одно препятствие, и так несколько раз. Кое-что он поломал и обрушил, напугал до смерти одну домохозяйку, счастливо разминулся с обалдевшим от его наглости ротвейлером… И вдруг оказался нос к носу с бывшим завлабом, а ныне консультантом обезьянника, матерым шизофреником и отпетым лжеученым. Павлов и знать не знал, что дедушка тут живет. Голованов стоял посреди участка и глядел в ту сторону, где как раз перестали стрелять. Точнее, уже поворачивался к непрошеному гостю.

Павлов ему несколько штакетин из забора вынес — спасибо, весь не повалил.

— Ы… Ы… Ы… — попытался он сказать «извините» и почувствовал, до чего запыхался — сейчас упадет.

— Твое изделие грохнули? — спросил Голованов.

— Ы-ы… — кивнул Павлов.

— Кошку?! Сволочи. Так чего стоишь! Беги, парень!

И он побежал.

Милиционеры выглядели плохо, они были очень сильно напуганы и даже к изрешеченному зверю боялись приблизиться. Каких ужасов им про Катьку наговорили, можно было только догадываться. Павлов распихал вооруженных мужчин, упал на колени, протянул руки к Катьке и чуть не свалился замертво. Ему реально стало плохо.

А Катька… Это оказалась уже не она. Просто останки трехцветного рыжика. Окровавленная туша, изорванная пулями. Ничего похожего на любимую кошку Павлова.

Катьки больше не было на этой земле.

Павлов заплакал. Его с трудом оттащили, надавали пощечин, бросили в грязь, он смутно расслышал фразу «приезжайте скорее, у нас тут какой-то псих в истерике бьется». Хватило сил произнести: «Я из института». Институт в окрестностях был понятно какой, отношение к Павлову сразу переменилось, а тут и старший товарищ подоспел.

— Не боевая, — определил Голованов, едва взглянув на Катьку. — Что ж вы, щенята? Игрушку расстреляли. Большую красивую игрушку.

— А мы знали? Приказано было сразу на поражение… А она как выскочит! Здоровая, прямо тигр!

— Дурачье нестроевое ограниченно годное! — рявкнул Голованов. — «Выскочит»! «Тигр»! Боевая так бы не подставилась! Или положила бы вас тут одной левой… Стыдно, молодые люди. Кого убили? А? Позорище. Эй, Павлов! Кончай реветь, пошли. Домой тебя отведу.

Он действительно увел грязного, оборванного и заплаканного Павлова домой. И сказал на прощанье: «Гадость какая случилась. Но знаешь, пойми старика правильно — у меня спокойно на душе. Вы делаете игрушки! Наконец-то! В мое время это было просто невозможно. А мы так мечтали!.. Неужели мир поумнел? Дай-то Бог». Пенсионер здорово помог завлабу. Когда явились с допросом, Павлов уже более-менее очухался, переоделся в чистое, включил инстинкт самосохранения и нормально выстроил линию защиты. На месте происшествия его бы мигом раскололи.

Конечно, через день-два все поймут всё. Но не смогут доказать, что Павлов организовал кражу секретного изделия. Тем более, изделия, которого по отчетности не существовало вообще. Какой тогда смысл в дознании? Пройдет совсем немного времени, и о рыжиках сочтут за лучшее забыть. И о Павлове тоже.

Его оставили в покое на сегодня. А он сидел на крыльце, смотрел, как прячется солнце, курил. И все чего-то ждал. Скучал по жене. Прикидывал, не позвонить ли дочери — просто спросить, как дела. И не думал, старался не думать, заставлял себя не думать об одном, самом важном.

Никогда ему больше не удастся завести кошку. Он просто не сможет.

Тихо шелестя, к калитке подъехал «Мерседес». На заднем сиденье машины расселся некто огромный, и Павлов не сразу понял, что это алабай Бабай.

— Здравствуй, уважаемый коллега, — непривычно тихо сказал Шаронов.

— Привет. Чего пса не выпускаешь?

— Участок твой жалко.

— А машину?

— За машину убью, и он это знает. Ну, где все случилось?

— Там, — Павлов мотнул головой в сторону лесополосы. — Она почти дошла. Нарвалась на патруль.

— Еще вопрос, кто на кого нарвался…

У Павлова отвисла челюсть. Он был сегодня настолько не в себе, что идея, очевидная для Шаронова, его не посетила даже как версия. Рыжикам оставили функцию взрывного реагирования на глядящий в их сторону оружейный ствол!

— Не-ет… — протянул он. — Не может быть. Это же Катька. Она вчера много раз ходила мимо вооруженных людей. Я даже не думал ее придерживать. Кстати… О, Боже! Действительно не думал. Хотя обязан был!!! Но ведь мне не угрожали…

— Ты выдумал себе милую домашнюю кошечку, — сказал Шаронов жестко. — Но была ли она такая на самом деле? А может, с тобой рядом преображалась. От любви. Заметьте, уважаемый коллега, я не шучу. Известны прецеденты. Далеко ходить не надо. Допустим, «Рубанок». Со мной и без меня — два разных изделия. Или вон сидит в машине живой пример. Белый и пушистый ёкарный бабайчик. Миляга-симпатяга.

— Это ты нарочно, да? Психотерапия? Для облегчения разлуки? Мол, дерьмо была кошка, не о чем жалеть?

— Ничего подобного. Смотри — она сидела в лесу и выжидала. Кто-то ткнул стволом в ее сторону. Она решила, что раскрыта, и атаковала.

— В ее сторону. Не в мою же!

— Она шла к тебе. Думала о тебе. Ей помешали. Сработал перенос. Для полусвободного мозга, как у нее — это реально.

Павлов долго молчал. Пока не вспомнил слова Голованова.

— Она бы их одной левой положила! — заявил он уверенно.

— Ну-ну. Сколько волка ни корми, у слона все равно яйца больше…

— То есть?

— Не помню случая, чтобы мне удалось тебя переубедить. Ты никогда меня не слушал. Возможно, от этого все твои беды.

— Если б я тебя слушал, не было бы Катьки.

Шаронов покрутил носом, вознамерился отпустить колкость, передумал и сел рядом.

— А знаешь, если действительно был перенос, — вдруг задумался он, — интересная вытанцовывается штука! Я ляпнул первое, что в голову пришло — а если у Катерины и вправду образовался полусвободный мозг? Над которым все бьются-бьются? Это же революция. Соединение несовместимого — свобода воли как у баймекс и управляемость биоробота… Та-ак, первым делом нужно патрульных допросить — была атака или нет. Это я беру на себя, расколются, голубчики… Черт, не вовремя тебя списали! Нам бы сейчас в темпе запустить новую серию и мучить ее, мучить…

— Успеем еще, — сказал Павлов. — Из-под статьи я, кажется, вывернулся, остальное несущественно. Министры и директора не вечные. А гражданская версия «Клинка» однажды понадобится. И тогда я выращу новую Катьку. Второй такой не получится, но что-то близкое по духу… Извини за патетику, это дело моей жизни, долг. Как ты думаешь, уважаемый коллега, лет через десять я еще смогу шевелить извилиной?

— Я тебе помогать буду! — без тени улыбки заверил Шаронов.

Уже смеркалось, но биотех и биомех все сидели на крыльце.

Из-за забора угрюмыми медвежьими глазками на них глядел Ёкарный Бабай.

© О. Дивов, 2003.

Андрей Плеханов

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ — КОТ

Сценарий для голливудского кинофильма

Заставка

Изображение очень резкое, почти черно-белое, со слабыми оттенками зеленого, синего и красного цветов. Камера скользит вдоль пола, между ногами людей. Люди ходят, стоят, сидят. Преобладают мужские ноги в брюках, носках, ботинках. Ботинки в основном черные, носки серые. Взгляд снизу вверх, и видно, что помещение — большая лаборатория. Ряды столов с компьютерами, мигающие экраны. Изображение движется вперед, натыкается на женские ноги в колготках. В поле зрения неожиданно появляется кошачья лапа с выпущенными когтями — поднимается, бьет по ноге. Женский вопль сверху:

Лиз: Черт, черт, черт!!! Он опять порвал мои колготки, это невыносимо! Харри, уберешь ты своего кота? Клянусь, в следующий раз я оболью его горячим кофе!

Камера скользит вверх, в поле зрения появляется огромное мужское лицо, оно занимает половину экрана. Это Брюс Виллис (варианты: Джорж Клуни, Патрик Свэйзи, Том Хэнке). Изображение раскачивается из стороны в сторону и зритель понимает, что кота, глазами которого видит камера, держат за шиворот.

Харри (укоризненно): Старина, я же предупреждал: не трогай мисс Мартинес. Чем тебя не устраивают ее ноги?

Изображение молча раскачивается, поворачивается к мисс Мартинес. Появляется изображение латиноамериканской девушки — лет 25, красивая, похожа на Дженифер Лопес. Светлые мелированные волосы.

Лиз: Харри, с тебя пять баксов за колготки!

Харри: Почему так дорого? В прошлый раз было четыре!

Лиз: В следующий раз будет десять! (резко поворачивается и уходит).

Харри: Тедди, дурачок, понимаешь, что ты теперь заслужил?

Изображение слегка кивает.

Харри: Три часа карцера. Нет, четыре!

Камера несется вдоль лаборатории, теперь вид с высоты человеческого роста. Усмехающиеся лица сотрудников. На несколько секунд фиксируется лицо афроамериканца лет сорока, с очень темной кожей, толстыми губами.

Джо: Тедди, мои соболезнования. Понимаю тебя, старина. Я сам неравнодушен к этим ножкам.

Приближается дверца шкафа, открывается, изображение летит внутрь шкафа. Звук захлопнувшейся дверцы, дикий кошачий вопль, темнота.

Идут титры: название фильма, фамилии режиссера, актеров и т. д.

Действие 1

Та же лаборатория. Харри сидит за компьютером, не отрывая взгляда, пальцы его с сумасшедшей скоростью бегают по клавиатуре. Рот слегка приоткрыт — видно, что он очень увлечен.

Титры: Лаборатория Галлахера, Талса, штат Оклахома. 25 сентября 2005 года.

Лиз быстро подходит к Харри, Харри оборачивается, глаза его расширяются, он нажимает на кнопку, и экран компьютера со щелчком закрывает белая пластиковая шторка.

Лиз: Секреты?

Харри: Точно. Полная конфиденциальность. Правительственное задание.

Лиз: Ты это видел, Харри? Ты должен посмотреть! (показывает пальцем за спину Харри).

Харри поворачивает голову назад, в этот момент Лиз нажимает на кнопку, шторка вжикает и уходит вверх, на мониторе видно застывший фрагмент из 3-d shutter'а.

Лиз: Так-так, опять играешь…

Харри (смущенно): О'кей, небольшой перерывчик выдался…

Лиз: Сейчас устрою тебе перерывчик. Как насчет землетрясения?

Харри (оживляется): Что, новая версия «Quake»?

Лиз: Не валяй дурака. Как тебе это?

Сует под нос Харри распечатку — рулон клетчатой бумаги, частично размотанный.

Харри: О Боже! Это что, шутка? Лиз, скажи, что ты шутишь.

Лиз: На этот раз нет.

Харри: Пик Галлахера! Глазам не верю. Где?

Лиз: В Суздал. И не один пик, целых три за последние пять часов.

Харри: Боже! Не может быть. Ведь это означает, что у нас не больше трех суток! А дальше что?

Лиза: Ты сам знаешь что. Тектонический сдвиг.

Харри (вскакивает с места, лицо его покрыто крупными каплями пота): Где это — Суздал? Что за чертово место?

Лиз: Суздал — это город в России. Небольшой старый город.

Харри: Русские уже знают?

Лиз: Шутишь?

Харри: А Галлахер?

Лиз: Будет знать через две минуты. Идём!

Оба срываются с места и быстрым шагом идут, почти бегут вдоль лаборатории. Изображение спускается вниз, теряет цвета, снова становится полем зрения кота. Колготки на Лиз светятся матово, призывно.

Действие 2

Большое помещение, камера скользит вдоль длинного стола, за ним сидит два десятка людей с серьезными лицами (среди них — половина военных в генеральских мундирах, три женщины, два афроамериканца и один явный гей). На стене — огромный экран, на нем вспыхивает зелеными огоньками карта Евразии. Перед экраном стоит высокий мужчина в штатском, красивый, кудрявый, семитской внешности, с виду — Джефф Голдблюм.

Титры: Белый Дом, Вашингтон.

Камера активно наезжает на президента. Президент — Харрисон Форд (варианты: Майкл Дуглас, Майкл Фокс, Джорж Вашингтон).

Президент: Господин Галлахер, будьте добры, введите нас в курс дела.

Галлахер: Как вы уже знаете, господа, наша лаборатория, финансируемая государством, занимается проблемами активности земной коры. Мы ведем круглосуточный мониторинг земной поверхности с шести спутников, работающих по специальной программе НАСА. Мы фиксируем сигналы в гамма-три-ноль-пятнадцать-сверхнизковысокочастотном диапазоне, и благодаря этому можем предсказывать различные тектонические явления, в частности, землетрясения, с вероятностью до девяноста шести целых трехсот пятидесяти семи тысячных процентов…

Президент: Очень интересно, господин Галлахер… Нельзя ли покороче?

Галлахер (волнуясь, протирая очки, скороговоркой): Мы уловили три пика Галлахера в течение последних суток.

Президент: Понятно. И что?

Галлахер: Пик Галлахера — явление уникальное, гипотетическое, до сих пор нами не наблюдавшееся. Это предсказатель глобального тектонического сдвига. Через трое суток, точнее, через шестьдесят восемь часов, по линии 40 долготы произойдет гигантский разлом Евразии — от Черного до Белого моря.

Дама афроамериканской внешности (своему соседу, негромко): Черно-белое море? Это где? Я про такое не слышала. Где-то в Сибири?

На карте позади Галлахера объемное изображение Европы ломается пополам, куски континента отходят в разные стороны на довольно большое расстояние.

Первый генерал (второму генералу, вполголоса): Похоже, русские крепко вляпались. Может, это и к лучшему?

Второй генерал (первому, в четверть голоса): Похоже, все мы вляпались. Опять придется спасать мир.

Гей (сам себе, в октаву): Опять… Как надоело. Только что пробурили и взорвали этот чертов метеорит, теперь новая напасть. Какой бюджет это выдержит? (Теребит серебряное колечко в ухе).

Президент: Это действительно серьезно?

Галлахер: Достаточно.

Президент: Чем это грозит американскому народу? Мы, кажется, довольно далеко от России.

Галлахер: Соединенных Штатов не станет. Их просто смоет цунами. Все живое с материков смоет. Вот, смотрите.

Он взмахивает рукой, и на экране появляется изображение гигантских волн. Они захлестывают Кремль и собор Василия Блаженного, потом валят набок Эйфелеву башню, наконец, с грохотом рушат небоскребы Манхэттена. Зрелище очень реалистичное — грохот, пена, брызги, здания, рушащиеся как картонные домики, тысячи маленьких фигурок тонущих людей.

Лица генералов суровеют, мощные челюсти их героически сжаты. По лицу Президента молча течет слеза. Дамы и гей плачут, сморкаются в носовые платки.

Президент (шепотом): Боже, спаси Америку.

Действие 3

Вертолет кружит над православными церквями, камера спускается ниже, показывает покосившийся деревянный забор, металлический облупленный киоск, длинную очередь. Хмурые люди в кирзовых сапогах пьют пиво из кружек с отбитыми краями.

Титры: Суздал, Россия, дистрикт Vladimirskaja Oblast.

Вертолет садится на пустыре недалеко от киоска, ветер поднимает в воздух охапки желтых опавших листьев. Вытянув шею и пронзительно кудахтая, бежит курица.

Из вертолета выпрыгивает генерал Иван Драгин (ростом выше двух метров, с красным обветренным лицом, в фуражке и военной шинели с погонами, в серых перчатках), за ним — секретный агент Дж. Дж. (далее для краткости — просто Дж.), к ним присоединяется десять автоматчиков в камуфляжной форме, подъехавших на русском джипе «УАЗ». Начинается дождь. Все новоприбывшие идут к очереди.

Дж. (вынимает из кармана черного плаща фотографию): Вот он, третий справа.

Генерал Драгин подходит к человеку из очереди, отдает честь.

Драгин (на русском языке): Ви будьете товаришч Павлофф?

Титры: Pavloff?

Тимофей: (по-русски): Да, блин, я.

Титры: It's me, sir.

Тимофей выглядит как русский актер Vladimir Mashkov (варианты: Evgeny Mironov, Oleg Menshikov). Его мужественное лицо сильно небрито, под левым глазом фиолетовый синяк. Он плохо одет, пьян.

Дж. (по-русски): Тимофей, здрастфуйт. Как вашье драготсьенно здоровие?

Титры: Hi Timmy. You're looking like a piece of shit.

Тимофей (на хорошем русском): Хреново мне. Страдаю с бодуна.

Титры: I'm hanging over. Bloody hair of the bloody dogs.

Дальше все русские говорят по-английски с небольшим славянским акцентом.

Драгин: Гражданин Павлофф, я прибыл по поручению двух президентов — России и США. Для вас есть важное правительственное задание.

Тимофей (икает): Как насчет освежиться?

Драгин брезгливо морщит нос, Дж. понимающе кивает головой.

Дж.: Упаковка «Миллера». Холодного. Пойдет?

Тимофей: Черт вас побери, что ж вы раньше молчали?!

Те же, находятся в русском командном центре. Перед Тимофеем стоит шесть пустых бутылок из-под «Миллера». Он пьет из горлышка седьмой, закрыв глаза. Крупным планом — обритый кадык.

Дж.: Тимми, тебя еще не пробрало?

Тимофей (открывая глаза): Кажется, пробирает… (трясет головой). Уже лучше. Я чувствую, как холодный огонь течет то моим жилам. Пива не хотите, товарищ генерал? (протягивает бутылку Драгину).

Драгин: Обойдусь. Поторопитесь, гражданин Павлофф. Через час нас ждет президент.

Тимофей: Круто! Что там у вас стряслось? Можете сказать в двух словах?

Дж.: Тектонический сдвиг.

Приемная президента России. Двенадцать человек стоят в большом, роскошно украшенном зале, среди них — Тимофей, генерал Драгин и агент Дж. Появляется человек небольшого роста в черном костюме, походка его легка и энергична. Человек имеет внешность В. Путина. Это президент.

Президент России (с энтузиазмом жмет руки всем присутствующим по очереди): Рад вас приветствовать, господа. Очень приятно. На самом деле это важно. И мы, безусловно, постараемся в полном объеме. Пройдемте, господа.

При слове «пройдемте» Тимофей вздрагивает и оглядывается.

Совещание идет одновременно в США и России, связь посредством телемоста. На стене — большой экран, показывающий Галлахера.

Галлахер (с экрана): Под городом Суздал на глубине девятисот метров находится природный тоннель длиной около трехсот метров. Одним своим концом тоннель выходит в точку предполагаемого тектонического разлома, другим концом соединен с подземной пещерой карстового происхождения.

Драгин (негромко, возмущенно): Откуда они это знают?! Это секретные данные!

Дж.: Спокойнее, коллега. Какая разница — откуда. Сейчас нужно работать всем вместе и забыть о старых разногласиях.

Тимофей (икает): Ик!

Галлахер: По нашим подсчетам, если удастся пройти через тоннель и зацементировать в точке предполагаемого разлома полость объемом около десяти кубических метров, то срок глобальной катастрофы отодвинется как минимум на сто лет.

Драгин: Так просто. А мы думали, что-то серьезное…

Тимофей (шепотом, в сторону): Козел.

Драгин: Это про кого?

Тимофей: Что — про кого?

Драгин: Козлом кого назвали?

Тимофей: А, козлом-то? Вас.

Драгин: А вот за козла…

Президент России: Потише, господа. Потише.

Галлахер: Проблема состоит в том, что ширина тоннеля на всем протяжении не превышает двадцати сантиметров. Так что человек проползти через него не сможет.

Драгин (поднимает руку): А вот есть предложение. Тоннель надо пробурить пошире. Для Вооруженных сил России это не проблема.

Президент России (шепотом): Ну и козел…

Галлахер (вежливо): Господин Драгин, я повторяю еще раз — это зона тектонической нестабильности. И любая сильная вибрация, в частности, бурение, может вызвать немедленный сдвиг плит земной коры, со всеми катастрофическими последствиями.

Драгин: А, понятно. Так бы сразу и сказали. А может, направленным взрывом тогда? Докладываю, что у нас есть соответствующие квалифицированные специалисты.

Все за столом (тихо, по-русски): Точно козел.

Все за американским столом (тихо, по-английски): What a stupid goat.

Президент России: А что если использовать робота? На самом деле, насколько мне известно, существуют механизмы, способные проделать подобную работу…

Галлахер: Существуют. Но к сожалению, господин президент, на подготовку такого робота понадобится минимум неделя. У нас же в запасе всего два с половиной дня. Потом будет поздно.

Галлахер: У нас есть хорошее предложение. Через тоннель может пройти небольшое домашнее животное, несущее на себе полезный груз.

Оба президента одновременно: Крот?

Галлахер: Нет, господа президенты, кошка. Точнее, несколько кошек, потому что одна не сможет доставить достаточное количество груза.

Американский генерал Макгрейт (чем-то похож на Драгина): Извините, я чего-то не понимаю! Вы же сами сказали, что нужно зацементировать десять кубометров объема. Если одна кошка на себе утащит даже килограмм цемента, то все равно это сколько кошек понадобится? И потом, кто там бетон будет готовить, в этих ваших пещерных пустотах? Сами кошки? И бетономешалку они не смогут доставить — это я вам говорю как специалист в области строительства сложных военных объектов.

Галлахер: Бетон не понадобится, господин генерал. Кошки понесут на себе специальный материал — всего его нужно около четырех килограммов. Когда он окажется в нужном месте, мы произведем дистанционный пуск, произойдет химическая реакция, и все десять кубометров заполнятся пеной — легкой, но невероятно прочной. Даю гарантию, что эта пена зафиксирует тектоническую точку в стабильном состоянии на десять лет. А дальше у нас будет время, чтобы предпринять более радикальные меры.

Дама за столом президента Америки (решительно встает): Я протестую! Это негуманно! Несчастные, бедные, беззащитные кошечки! Представьте, как они будут страдать в этой ужасной темноте! Когда эта ваша пена будет вспениваться, кошечки непременно пострадают! Их задушит насмерть, они не вернутся!

Гей за столом президента: Да, да, это незаконно! Мы не можем на это пойти, пока не получим письменного согласия животных.

Дж. (громко, уверенно): Это не проблема, все уже решено, письменное согласие животных обеспечим. Плюс пожизненная пенсия всем близким родственникам кошек-рейнджеров.

Президент России: Все участвующие в операции животные будут награждены орденами и медалями.

Тимофей: …Посмертно.

Галлахер (поднимает руки): Господа, не волнуйтесь! Ни одно животное не пострадает. После того как кошки прибудут в пещеру, полезный груз автоматически отстрелится с их спин и они вернутся по тоннелю обратно.

Дама (закатывает глаза): Отстрелится! О Боже! Какое варварство!

Галлахер (с легким раздражением): Ну хорошо, не отстрелится. Отвалится. Упадет. Осыпется. Сделаем все, что вы захотите. У нас мало времени, господа, нужно решать проблему.

Президент России: Извините, но все это звучит достаточно, я бы сказал, нереально. Я немножко разбираюсь в поведении животных, у меня у самого есть две собаки… или три… Мне кажется, что кошка — слишком э… как это сказать… недисциплинированное создание, чтобы адекватно, в полном, я бы сказал, объеме выполнять возложенные на нее государством задачи.

Драгин (вытягиваясь на месте и отдавая честь): Товарищ Президент России, разрешите доложить! Специально в вышеуказанных целях мы нашли и привлекли крупнейшего специалиста нашей родины в области кошковедения — Тимофея Павлоффа.

При словах «нашли и привлекли» Тимофей Павлофф вздрагивает и оглядывается.

Дж.: Для нас большая честь — работать с самим господином Павлоффым. Возможно, это лучший специалист на планете в области бихевиористики кошачьих…

Президент Америки (улыбается, демонстрирует безупречные зубы): О, очень приятно, профессор Павлофф! В каком университете вы работаете?

Тимофей: Пардон, я не профессор.

Президент России (улыбается, стараясь не демонстрировать зубы): А кто?

Тимофей: Клоун. Бывший.

Президент России (деликатно кашляет в кулак): Понятно… Что ж, очень интересно. А каков сейчас род вашей деятельности?

Тимофей: В основном бутылки собираю.

Действие 4

Харри и Тимофей сидят в лаборатории Галлахера, перед ними — две бутылки «Миллера», на коленях у каждого по одному коту. Коты недружелюбно присматриваются друг к другу, щурят глаза, топорщат усы.

Харри (чешет за ухом черного кота): Черт возьми, Тимми, мне стоило больших трудов настоять, чтобы тебя включили в нашу программу. Зачем ты ляпнул там, на совещании, что собираешь бутылки?

Тимофей (гладит полосатого кота без правого уха): Я всегда говорю только правду, чтобы потом не путаться. Что бы я им сказал — что я профессор?

Харри: Сказал бы как есть, что ты гениальный дрессировщик.

Тимофей: Я уже не дрессировщик, Харри. Я куча дерьма. После той авиакатастрофы в штате Jackutia в девяносто восьмом, когда погибли все мои кошки… Ты представляешь, Харри, наш чертов самолет падал с высоты шести километров. Один двигатель загорелся, а остальные отказали, заклинило элероны, не выпускалось шасси, кончилось топливо, упало давление в салоне, отломился хвост. Пилот пытался дотянуть до аэродрома, говорил, что ничего страшного, но я понял, что мы неминуемо упадем. Было так холодно, Харри, так холодно… (отхлебывает из горлышка, слеза мужественно стекает по щеке). Если бы не пожар двигателя, я бы замерз насмерть. Что мне оставалось делать, Харри?! Что? (громко шмыгает, икает).

Харри: Я очень сожалею, дружище. У тебя не было парашюта?

Тимофей (тыкает пальцем в грудь Харри, говорит хриплым шепотом): Я летел на гастроли. Я и мои двадцать две кошки. В маленьком древнем самолете TU-154m. Если бы у меня был парашют, я бы прыгнул, понимаешь? Взял бы с собой пять кошек… нет, десять… и прыгнул бы к такой-то матери. Пусть бы я погиб, лишь бы они выжили… Но в русских самолетах не положено парашюта. И я решил спасти их. Мы снижались, высота была около трех километров. Я начал выкидывать моих кошек. Кошки хорошо приземляются, они всегда встают на четыре лапы. Восемь моих кошек падали с пятого этажа, и ничего с ними не случилось. Я открыл клетки, стал брать кошек одну за другой и кидать их вниз через дыру — туда, где совсем недавно был хвост самолета. Я был уверен, что большая часть их спасется. Я выкинул их всех. Они исцарапали мне руки и лицо, кожа свисала клочьями, я был весь в крови…

Харри (хлопает Тимофея по плечу): Тимми, дружище, как я тебя понимаю. Я сам три раза попадал в авиакатастрофы, причем никто кроме меня не выжил. Эти чертовы самолеты все время норовят упасть. Как тебе удалось спастись?

Тимофей: Самолет сел. Все-таки дотянул до аэродрома.

Харри: Сел без шасси?

Тимофей: Это же Jackutia, там много снега. Мы приземлились мягко… чертовски мягко. Один из пилотов выбил себе зуб, второму оторвало руку, но это пустяки. Я сразу же побежал искать снегоход, чтобы ехать назад и искать моих кошек.

Харри: И что?

Тимофей: Нашел снегоход. Мы мчались изо всех сил, пытались успеть. Водителем снегохода была очень красивая девушка Masha, коренная якутка. Блондинка, голубые глаза, 90-60-90. Но мы не успели. Все кошки замерзли.

Харри: Неужели ни одна не выжила?

Тимофей (кричит): Придурок, ты что, не понимаешь?! Там же температура ниже пятидесяти! Они еще в воздухе замерзли, они же маленькие, теплоотдача высокая! Так и торчали из сугробов столбиками, как воткнулись, кто хвостом, кто головой! Ни одна на четыре лапы не приземлилась!

Харри: Я очень сочувствую. Но ты сделал все, что мог. Если бы ты их не выкинул… Если бы не выкинул… да… В общем, ты молодец, Тимми.

Тимофей (вытирая глаза): Бедные мои киски. Мне их так не хватает… А Masha, Masha… Как она могла?..

Одноухий кот на его коленях шипит и пытается дотянуться лапой с выпущенными когтями до черного кота на коленях у Харри.

Действие 5

Светлое просторное помещение, заставленное многоэтажной аппаратурой. Галлахер идет вперед быстрым размашистым шагом, за ним едва успевают десять людей, в числе которых — Харри, Лиз, Джо, Дж. и Тимофей. Харри и Тимофей несут своих котов с собой.

Титры: Лаборатория Галлахера, Талса, штат Оклахома. 26 сентября 2005 года.

Галлахер (останавливается): Господа, позвольте продемонстрировать вам уникальную аппаратуру, только что установленную в нашей лаборатории, и познакомить с ее создателем — ученым из Далласского университета, Алексом Подлянски.

Камера показывает Подлянски — человека лет тридцати пяти (невысокий рост, субтильное сложение, зеленые глаза, оттопыренные уши, длинные светлые волосы, завязанные сзади в хвост, одет в черные джинсы, куртку-«косуху» со множеством молний, на ногах — ковбойские сапожки). Подлянски стоит около ряда из пяти кресел, похожих на зубоврачебные, со всех сторон опутанных проводами.

Подлянски: Значит так, ребята, времени у нас мало, практически совсем нет, поэтому не буду отвлекаться на всякие церемонии и прочую муру, а сразу перейду к делу. Надеюсь, что вы люди нормальные, не то что эти жабы из Вашингтона, у которых дерьмо в башке вместо мозгов. Короче: вы понимаете, что кошки, какими бы они умными ни были, сами по себе ничего путного не сделают. Они нуждаются в надежном поводыре.

Харри: Алекс, дружище, только не говори, что все эти ваши хитрые приборы позволяют человеку войти в сознание кошки и контролировать его.

Подлянски: Именно так все и обстоит.

Лиз: Невероятно!

Джо: Иисус Христос!

Тимофей: Ни хрена себе!

Дж. молчит, блестит черными очками.

Харри: Значит, теперь я смогу узнать, о чем думает мой Тедди?

Лиз: Понятно о чем — о том, как бы порвать мои колготки.

Джо (тихо, сам себе): И я думаю о том же, причем постоянно… (бросает на Лиз полный обожания взгляд).

Галлахер (глядя на часы): Господин Подлянски прав, время поджимает. У нас есть всего шесть часов, чтобы освоить методику управления сознанием животных. Дальше мы переместимся в Россию и начнем саму операцию. Требуется пять кошек и, соответственно, пять людей-операторов. Я буду безмерно счастлив, если среди присутствующих найдутся добровольцы для этой невероятно сложной работы.

Лиз: Я согласна! Подберите мне хорошую кошечку — послушную и симпатичную. Мне нравятся персидские, у них такие красивые глаза. Я слышала, что есть порода, у которой один глаз голубой, а другой оранжевый. Это так пикантно!

Джо: Я тоже пойду. Надеюсь, мы успеем вернуться до матча между Yankees и Red Sox. Он в следующую среду. Я люблю бейсбол, люди! Я настоящий фанат бейсбола!

Галлахер слегка морщится — видимо, кандидатуры Лиз и Джо устраивают его меньше всего. Все остальные молчат, переминаются с ноги на ногу.

Подлянски: Должен предупредить, ребята, что эта работенка не только сложна, но еще и чертовски опасна. Ментальная связь между человеком и кошкой очень глубокая, оператор не просто наблюдает за животным, он сам становится кошкой, и только 40 процентов его сознания остается человеческим. Вам придется быть готовым к тому, что вы будете видеть, слышать, обонять и осязать как кошка.

Джо (басом): О, классно! Я читал в какой-то книжке, что кошки здорово видят.

Подлянски: Вовсе не так, большой парень. Кошки слабо различают цвета и видят четко только то, что в фокусе, все остальное размазано. Зато все прочие органы чувств у них развиты сильнее, чем у людей. И в этом будет мало приятного, можете поверить. У тебя когда-нибудь были усы, Лиз?

Лиз (смущенно): Конечно нет! (трогает пальцем верхнюю губу). А что, заметно?

Подлянски: Теперь у тебя будут длинные усы.

Лиз: Фу, как это некрасиво… Может, моей кошечке сбрить усики? Временно, на несколько дней. А потом они снова вырастут…

Харри: Ага, и ноги ей побрить. Ногти покрыть лаком. А грудь накачать силиконом.

Подлянски: Кошачьи усы называются вибриссами, и при их помощи ты, Лиз, будешь получать бездну важной информации. А без усов кошки теряют ориентацию.

Тимофей: Сексуальную?

Подлянски: Пространственную. Кстати, насчет пространства — тем, кто страдает клаустрофобией, лучше в проекте не участвовать. Вот ты, Джо, сколько весишь?

Джо (выпаливает без запинки): Двести восемьдесят один фунт, сэр! Рост семь футов, тютелька в тютельку!

Харри (Тимофею, тихо): Во врет. Не меньше трехсот тридцати фунтов навскидку.

Подлянски: Теперь ты будешь весить от силы десять фунтов и иметь длину меньше двух футов… вместе с хвостом.

Джо: О, я буду порхать как бабочка! (делает взмахивающие движения руками).

Подлянски: Дай Бог, чтобы ты вообще смог тронуться с места. Я пробовал, это… ужасно, просто отвратительно. Ощущение, что тебя запихнули в скафандр, сшитый для годовалого ребенка, и ты не можешь пошевелить конечностями. Звуки слишком громкие, в ушах стоит постоянный свист. Шкура все время чешется… надеюсь, вы подберете кошек без блох? А запахи… Вы еще никогда не чувствовали такой утонченной, головокружительной вони, ребята. Готовьтесь к самому худшему.

Тимофей: Пожалуй, я согласен, пока не поздно. Еще немного такой информации, и я уже не решусь. Записывайте меня в добровольцы, доктор Галлахер.

Лиз и Джо аплодируют. Тимофей галантно кланяется, приложив руку к сердцу.

Подлянски: И напоследок самое опасное. Если кошка, с которой вы связаны, погибнет… не дай Бог, конечно такого… В общем, оператор тоже немедленно умрет. Я уже говорил, что ментальная связь очень прочная, и мы пока не научились разрывать ее достаточно быстро. Вот так-то, ребята.

Харри (с кривой улыбкой в манере Б. Уиллиса): Ну что же, кажется, теперь я тоже готов… Конечно, будет тяжело без сигарет, но если этого требуют интересы Соединенных Штатов… Надеюсь, нам выплатят приличные бабки. Может быть, я наконец-то смогу расплатиться со своими бывшими женами, особенно с первой и третьей… И главное, я точно знаю, что у моего Тедди нет блох, я обрабатывал его спреем только неделю назад.

Тедди на его руках яростно чешет бок задней лапой.

Галлахер: Спасибо, господа, Америка гордится вами. У нас есть четыре оператора. Осталось найти пятого.

Дж.: Это я, сэр. Без обсуждения. В интересах национальной безопасности Соединенных Штатов Америки.

Подлянски: Тогда вперед, ребята. Гарантирую, что скучать вам не придется.

Действие 6

Медицинская лаборатория. На весах стоит Джо Хартфилд, почти голый, в полотенце, обмотанном вокруг бедер. Черная блестящая кожа, рост больше двух метров, внушительная мускулатура и в то же время огромный живот, нависающий над полотенцем.

Женщина-доктор: Чем вы питаетесь, господин Хартфилд? Мне кажется, что вы любите гамбургеры с кока-колой.

Джо: Что вы, мэм, как можно? В этих чертовых гамбургерах столько холестерина! Я читал об этом в какой-то книжке. Никаких гамбургеров и кока-колы, они очень вредны для сердца! Только хот-дог и Фанта! И не больше пяти хот-догов за раз! И, конечно, шпинат, он прочищает сосуды.

Доктор: Да… (удрученно качает головой). Господин Хартфилд, в целом у вас неплохое здоровье, но есть некоторые проблемы с лишним весом.

Джо (весело, оптимистично): Какие проблемы, мэм? Двести восемьдесят один фунт, тютелька в тютельку! Пара фунтов, конечно, лишние…

Доктор: Триста тридцать два фунта. Вы не боитесь, что вам будет тяжело участвовать в предстоящей операции?

Джо: Пустяки! Я подберу себе самого тощего кота! Я промчусь через русский туннель как пуля, я зацементирую его так, как всем и не снилось! Пусть все знают, какой ловкий парень этот Джо Хартфилд! Так ведь, док?

Доктор: Приблизительно…

На кушетке лежит Лиз, почти обнаженная, в полотенце, слегка прикрывающим ее бедра. К груди Лиз присоединены датчики электрокардиографа.

Доктор-мужчина: Еще раз глубокий вдох, Лиз!

Крупным планом: грудь Лиз эффектно поднимается и опускается. Слышен звук возбужденного дыхания.

Доктор: Неплохо, Лиз. Совсем неплохо. Отличная сердечно-сосудистая и нервная система. Сбалансированное пищеварение. И идеальная кожа… Лиз, у вас потрясающая, феноменальная кожа! Вам кто-нибудь это уже говорил?

Лиз: А причем тут кожа? Это что, так важно в нашей миссии?

Доктор (с экзальтированным придыханием): Конечно! Мягкая, эластичная кожа ровного смуглого цвета! Тонкая, но очень прочная кожа, хорошо поддающаяся растяжению…

Лиз с визгом срывает с себя присоски датчиков, вскакивает с кушетке, бежит к вешалке, по пути теряет полотенце; крупным планом — спина, ягодицы, ноги; хватает халат и накидывает его. Оборачивается, глядит округленными от ужаса глазами.

Лиз: Можно подумать, что вы хотите содрать с меня кожу на выделку! Вы что, маньяк?

Доктор (смущенно): Ну что вы, Лиз. Я всего лишь дерматолог. Бывший…

Тимофей Павлофф в синих спортивных трусах крутит педали велотренажера. Лицо Тимофея багровое, по нему текут крупные капли пота. Тело Тимофея: жилистое, мускулистое, обросшее светлыми волосами на груди, руках и ногах, животе и спине. Рядом стоит пожилой доктор — маленький, носатый, с длинными бакенбардами, напоминающими по форме пейсы. На голове доктора — медицинская шапочка, похожая на кипу. Доктор пристально смотрит на секундомер.

Доктор: Похоже, что вы не всегда ведете здоровый образ жизни, дорогой юноша.

Тимофей (задыхаясь): Ну что вы, доктор, конечно нет! Я никогда его не веду!

Доктор: Напрасно, дорогой юноша. Вы знаете, сколько мне лет?

Тимофей: Лет шестьдесят, наверное.

Доктор (с гордостью): Мне восемьдесят два! А здоровье у меня лучше, чем у вас. И все это потому, что я никогда не курил, не пил спиртных напитков и каждый день прохожу по три мили пешком.

Тимофей (крутя педали все быстрее и ожесточеннее): А еще вы не балуетесь травкой, не пристаете к женщинам, не едите свинину, не работаете по субботам, не смотрите телевизор и ложитесь спать в полдесятого вечера!

Доктор (кивает головой): Да, разумеется.

Тимофей (останавливается, слезает с тренажера, подходит к доктору вплотную и тыкает в него пальцем): Так вот что я вам скажу, доктор — если бы я вел такой образ жизни, как вы, то умер бы еще во младенчестве.

Харри Каммингс и Дж. Дж. в спортивных костюмах стоят на четвереньках на стартовой черте беговой дорожки, покрытой толстой резиной. На их спинах — тяжелые рюкзаки. Рядом с ними тренер — изящная девушка азиатской внешности со стартовым пистолетом в руках.

Тренер: Вы готовы?

Дж. (тяжело дышит): Прошу прошения, мэм. Хотелось бы получить еще минуту на отдых.

Харри (хрипит): Не понимаю, зачем пятый раз подряд бежать на проклятых четвереньках. Я уже все коленки стер!

Тренер: Это необходимо. Нужно, чтобы усвоили основы биомоторики движения на четырех конечностях с грузом на спине.

Харри: А эти ваши лесенки и гнутые трубы — они зачем? Нам же говорили, что там будет прямой тоннель!

Тренер молча пожимает плечами.

Камера показывает задний план и видно, что вдалеке находится сложный тренировочный комплекс, напоминающий аквапарк, с трубами мрачного черного цвета, завитыми в спирали.

Дж.: Я готов, мэм.

Тренер (поднимает пистолет): А вы, Каммингс?

Харри: Пристрели меня из этого пистолета, детка! Попади мне прямо в голову. Не могу больше мучиться!

Тренер: Внимание! Старт! (стреляет).

Агент Дж. дисциплинированно бежит к комплексу — на четвереньках, высоко вскидывая задом. Харри валится на бок и лежит на дорожке, закатив глаза и высунув язык.

Действие 7

Снова лаборатория Галлахера. Все пять операторов сидят в креслах. На них серебристые костюмы, закрывающие все тело, кроме ног (крупным планом — ноги Лиз), черные перчатки с обрезанными кончиками пальцев, на головах — большие шлемы, от которых идет множество проводов.

Голос Харри: А пальцы зачем обрезаны? Чтобы чесаться удобнее было?

Подлянски (стоит за пультом управления): Ты удивительно догадлив, парень! Ты просто Эйнштейн!

Харри: Он что, тоже чесался?

Подлянски: Еще бы, с такой-то прической! Ладно, хватит болтать, начинаем первый прогон. Первыми идут двое — Харри и Тимми. Слушайте, ребятки: через девяносто секунд вы войдете в сознание своих котов. Коты находятся на полигоне — там, где вы сегодня бегали на карачках. Задача очень проста — заставить свою животину пройти весь комплекс и вернуться обратно. О трудностях сенсорики я уже предупреждал. В первые минуты может возникнуть сильная тошнота.

Тимофей: И куда блевать? Прямо в шлем?

Подлянски: Заставь это сделать своего кота. Если сумеешь — считай, что ты уже его контролируешь.

Тимофей: Представляю, как Вася будет мне благодарен.

Подлянски: Поехали!

Он нажимает на кнопку, Харри и Тимофей тут же начинают подвывать, корчиться и чесаться, словно по ним бегают муравьи.

Галлахер: Похоже, получилось.

Экран заполняет чернота, потом медленно наступает просветление, появляется расплывчатое изображение в стиле cat-vision. Фокус сосредоточивается на огромном, в полэкрана, полосатом коте с единственным левым ухом. Кот сидит на стартовой полосе и не мигая смотрит на экран желтыми глазами. Потом он оскаливается, шипит, резко вскакивает на ноги, хвост его поднимается вверх, шерсть на спине встает дыбом, зрачки вертикально сужаются. Кот с боевым кличем бросается вперед, изображение падает набок и начинает вращаться по часовой стрелке.

Лаборатория. Харри и Тимофей бьются в судорогах. Большой экран показывает двух котов, которые, сцепившись клубком, катаются по земле, отчаянно отталкиваются друг от друга задними лапами и пытаются вцепиться друг другу в горло. Из динамиков раздается дикий кошачий вой. Видно, что полосатый кот заметно сильнее и опытнее.

Подлянски (негромко, с азартом, впившись взглядом в экран): Ставлю на полосатого, три к одному. Нет, пять к одному. Ставки закрыты. Хорош, стервец! Дай ему Вася, дай! Ногами его, ногами! Оторви ему голову!

Галлахер: Да прекратите же это, Подлянски, черт вас подери! Сделайте что-нибудь немедленно! Они убьют друг друга!

Подлянски: Убьют вряд ли, разве только что поцарапают… Ничего страшного, обычная кошачья потасовка. Ладно, если вы так настаиваете, доктор Галлахер…

Он с сожалением вздыхает, садится за стол, пробегает пальцами по клавиатуре, наклоняется над микрофоном.

Подлянски: Харри и Тимми, разнимите своих котов! Объявляю досрочное прекращение поединка, боевая ничья, все при своих.

Коты продолжают драться.

Подлянски: Эй, вы, придурки! Я вам сказал! Разнимите своих чертовых скотин, или я сам это сделаю!

Коты дерутся. Перевес медленно переходит на сторону черного Тедди.

Подлянски (негромко): Ладно, ребятки, не обижайтесь. Сейчас получите оба!

Нажимает большую красную кнопку, коты разлетаются в разные стороны и падают без движения. Из их шерсти сыплются искры.

Галлахер (озабоченно): Они не пострадали?

Подлянски: Очухаются. Думаю, желания подраться у них больше не возникнет. Это называется условный рефлекс — очень полезная штука.

Коты, шатаясь, встают на ноги, фыркают и трясут головами.

Подлянски: Харри и Тимми, если у вас все О'кей, поднимите хвосты!

Оба кота одновременно поднимают хвосты.

Галлахер (радостно): У них все О'кей!!!

Подлянски: Вы потрясающе наблюдательны, профессор. Ладно, начинаем тренировку. Господа коты, на старт! И без фокусов!

Коты нехотя, вперевалку бегут по дорожке.

Та же лаборатория. На экране видна крупная персидская кошка: шерсть пушистая, ухоженная, белоснежная, глаза разного цвета — один голубой, другой оранжевый. Кошка стоит на беговой дорожке, подняв хвост, и мурлыкает. Видно, что она очень довольна собой.

Подлянски (Галлахеру): Как вам наша красавица, профессор?

Галлахер: Ужасно! Нам нужны рабочие лошадки, готовые к любым трудностям, а тут такое изнеженное, можно сказать, декоративное создание! У нее короткие лапы! Как она будет бежать с грузом?

Подлянски: Лиз выбрала именно эту особь. Она очень настаивала… если честно, она закатила настоящий скандал, чуть глаза всем не выцарапала, но добилась своего.

Галлахер: К тому же, я слышал, что такая разновидность «персов» имеет дефекты слуха.

Подлянски: У этой со слухом все в порядке.

Галлахер: А эта длинная шерсть, она же будет мешать в тоннеле! Мы ставим выполнение нашей миссии под угрозу!

Подлянски: Успокойтесь, профессор. Не так уж эта особь и плоха. Посмотрите сами: кошка имеет крепкий корпус, сильные челюсти. Туловище массивное, мускулистое, пропорционально сложенное. Грудь широкая. Плечи, спина, поясница мощные, это же настоящий бульдозер! Она снесет все на своем пути!

Галлахер (с сомнением в голосе): Может быть, кто знает… ладно, оставим пока все так как есть. Боже, а это что за заморыш?!

К кошке Лиз подходит сиамский кот, тощий и мелкий. Окраска его светлая, почти белая, с темными отметинами на морде и лапах. Тонкий хвост поднят вверх и выгнут дугой, глаза — ярко-голубые, сияющие.

Подлянски: Это Джо. Самец, чистокровный блю-пойнт.

Галлахер: Да вы с ума сошли! Нужно было набрать кошек улицы — беспородных, но сильных и выносливых, таких, как Тедди и Вася! Только не говорите, что этого кошачьего недоноска выбрал сам Джо.

Подлянски: Именно так оно и есть. Как видите, Джо успешно реализовал свои подавленные мотивации — теперь он белый, голубоглазый, худой и подвижный. Не обращайте внимания, что мелковат — это несущественно. Зато он жилистый, мускулистый, гибкий. И посмотрите, какие длинные ноги — прирожденный бегун! Красавец!

Галлахер (ворчит): Все они у вас красавцы. Устроили мне тут Best in Show[1]…

Камера показывает, как кошка Лиз и кот Джо бегут по дорожке к тренировочному комплексу. Кошка двигается неторопливо, с кокетливой грацией. Кот мельче кошки в полтора раза, на бегу он прижимается к ее боку и старается потереться о нее мордой.

Голос Лиз за кадром: Джо, перестань. Нужно думать о задании и ни о чем другом!..

Голос Джо за кадром: Лиз, ты такая милая! У тебя такие глазки! Такие ушки! Такие мягкие лапки! Такая гибкая спинка! А хвост, этот хвост! От него у меня внутри все просто переворачивается!

Лиз: А хвост как раз не мой. Или мой?.. Никак не могу привыкнуть.

Голос Подлянски за кадром: Поддайте ходу, ребятки! Двигаетесь, как вареные. Так мы ничего не успеем!

Джо: Вот придурок, правда? Где он, этот Подлянски? Мне кажется, что его вообще нет, что он нам просто приснился. Есть только я и ты — сильные, красивые, здоровые кошки. Джо и Лиз. Лиз и Джо. Джо и Лиз. Лиз и Джо. Тебе хорошо со мной, Лиз?

Лиз (поворачивает голову к Джо): Вообще-то ты ничего. Маленький, правда, но пахнешь приятно. Чем пользуешься?

Джо: Языком. Исключительно собственным языком. Вылизываюсь регулярно, не менее шести раз в день. Иногда — девять раз в день, но это по праздникам, например, в День Благодарения. В такие дни хочется быть особенно чистым.

Лиз: (втягивает ноздрями воздух): Не ври. Еще что-то добавляешь.

Джо: Ну ладно, скажу. Большой секрет, мое личное ноу-хау. Воробьиный помет. Самую малую толику — для пикантности аромата. Мой совет — кататься в помете нужно ранним утром, когда он тронут росой. И чтобы рядом не было подорожника — он может все испортить. Хочешь попробовать?

Лиз: Нет, мне не подойдет. Воробьиный помет — это мужской парфюм. Я предпочитаю сугубо женское — например, листья тимьяна и немножко мочи. Очень возбуждает…

Джо: О, тимьян! (блаженно щурится). Ты кружишь мне голову, Лиз!

Голос Подлянски (рявкает): Эй вы, бездельники! Вы там спите, что ли?! Марш вперед! Без обеда оставлю!

Лиз (ускоряя бег): Фу! Какие жестокие эти люди! Без обеда, это ж надо… Охотно бы укусила противного Подлянски!

Джо: Вернусь из задания, расцарапаю ему всю рожу!

Лиз: Будь осторожен, Джо. Этот Подлянски — он такой огромный по сравнению с тобой…

Лаборатория. Подлянски и Галлахер наблюдают, как персидская кошка и сиамский кот кувыркаются в закрученных трубах тренажерного комплекса, взбираются по лесенкам и канатам, ползут по полосе препятствий и перепрыгивают через резервуары, заполненные водой.

Подлянски: Все идет нормально, профессор, зря вы волновались. Кошка — это вам не человек. У нее потрясающий запас выносливости.

Галлахер: А где наш пятый рейнджер, агент Дж.?

Подлянски: Его кот тренируется по специальной программе. Мы не увидим его до приезда в Россию.

Галлахер: Что у него за кот? Опять что-нибудь чистопородное, но маломощное? Ангора? Балинез, бурма? Или даже реке девон? Пожалуй, я не удивлюсь и этому.

Подлянски: Вы удивитесь, профессор, я гарантирую. Удивитесь. Вы глазам не поверите. Такого вы еще не видели.

Галлахер (со страданием в голосе): Что, такой маленький?

Подлянски: Чуть мельче бультерьера, шеф.

Действие 8

Вид с высоты птичьего полета. Камера показывает темно-зеленый лес, перерезанный ниточками дорог. Камера приближается к городу, снижается, проносится над позолоченными куполами русских церквей.

Титры: Суздал, Россия, дистрикт Vladimirskaja Oblast. 27 сентября 2005 года.

Камера пересекает город и уносится дальше, в поле. Летит вдоль высокого серого забора с рядами колючей проволоки наверху, достигает ворот с красными звездами на створках. Ворота распахнуты, в них въезжает вереница больших военных грузовиков. Пыль, крики на русском, рев двигателей. Крупным планом — российский офицер: длинная шинель, автомат Калашникова в руках, фуражка, надвинутая на глаза, хмурый взгляд.

К двухэтажному зданию из белого кирпича подъезжает БТР (русская военная машина). Из БТР по очереди выходят Харри, Тимофей, Лиз, Джо. Каждый из них несет клетку со своей кошкой. Потом выходят Галлахер и Подлянски. На голове Подлянски — бандана из зеленой камуфляжной ткани. Последним появляется Дж. Он ведет на поводке животное, напоминающее смесь таксы и бультерьера, с длинным мощным корпусом, покрытым короткой гладкой серой шерстью, с длинным голым хвостом и головой огромного кота. На животное надет намордник.

Галлахер: Так это все-таки кот или что?

Дж.: Это кот.

Галлахер: А почему он так странно выглядит?

Дж.: Это специальный кот.

Галлахер: Сколько он весит?

Дж.: Больше шестнадцати фунтов.

Галлахер: Вы уверены, что он сможет пролезть в наш тоннель?

Дж.: Не беспокойтесь, господин Галлахер, все согласовано. Имеется специальное разрешение, подписанное людьми, имеющими соответствующий допуск.

Подлянски: А этот ваш спецкот… он не сожрет всех остальных наших кошек?

Дж.: Если я буду его контролировать, то нет.

Подлянски: Будем надеяться, что вы знаете, что делаете, ребятки. Если что, защитники прав домашних любимцев открутят нам головы.

Дж.: Все продумано. С учетом возможности гибели кошек-рейнджеров подготовлены их двойники.

Подлянски: И у вашего монстра есть двойник?

Дж.: Нет, господин Подлянски, Бисти у нас в единственном числе. Но ему не требуется двойник — он же не домашний любимец.

Подлянски: Да уж.

Камера показывает русскую шахту — мрачные, частично ржавые металлические конструкции, ярусы, соединенные бесчисленными лестницами, ряды толстых труб с огромными вентилями, со всех сторон вылетают струи белого пара. Полумрак, шахта освещается голыми лампочками, висящими на длинных кривых проводах. По площадкам ходят люди в военной форме, в шапках-ушанках, вооруженные автоматами Калашникова.

В лифт заходят все добровольцы вместе со своими кошками, а также Подлянски, Галлахер, генералы Драгин и Макгрейт и еще несколько людей. Лифт представляет собой огромный куб с деревянным, грубо сколоченным полом, фанерами стенами и потолком. Передняя его стенка — из крупной железной сетки. Из стен торчат согнутые гвозди.

Джо: Ого, вот это да! Мои кореша не поверят, что я ездил в такой развалине!

Лиз (прижимается к Джо): Мне страшно! И киске моей страшно! Может быть, можно добраться на чем-нибудь другом?

Ее кошка прижалась к стенке клетки и шипит. Шерсть стоит дыбом.

Макгрейт: Отставить разговоры, господа рейнджеры. Вы должны учесть, что это старая шахта, и ее ремонтировали в срочном порядке, с учетом дефицита времени. Мы не вправе предъявлять претензии нашим русским коллегам.

Харри (осторожно ступает в лифт): Эта штука точно не упадет?

Джо (топчется, доски скрипят под его ногами, лифт начинает раскачиваться): Пожалуй, мне все-таки стоило сбросить десяток-другой фунтов…

Подлянски: Сделайте смелые лица, ребята! В конце концов, вы герои Америки или дерьмо собачье? Лично мне нравится эта деревянная будка. Ну, все О'кей? Скажи им, Тимми.

Тимофей: Все путем, народ. Чего вы прицепились к лифту? Нормальный русский лифт. Думаете, в тоннеле вам будет слаще? Я как-то пять дней ночевал в канализации, по колено в жидком вонючем дерьме. Сейчас я вам расскажу…

Лиз: Не надо! (брезгливо отодвигается от Павлоффа).

Драгин: Поехали!

Он нажимает на кнопку. Лифт, вибрируя, медленно ползет вниз, временами останавливается, вздрагивает так, что всех подбрасывает, и продолжает движение. Унылый, монотонный механический вой со всех сторон. Крупным планом — мокрые от пота лица героев, округленные глаза, напряженные, неестественные улыбки. Руки со вздувшимися венами сжимают клетки с кошками. Кошки возбуждены, уши их прижаты к головам, усы встопорщены, глаза горят зеленым светом. Спокоен только русский кот Вася. Он спит.

Харри: Мы ползем уже минут десять. Может, что-то сломалось?

Кот Тедди (устало, хрипло): Mew! Mew![2]

Драгин: А вы чего хотели, товарищи рейнджеры? Здесь, между прочим, довольно глубоко. И к тому же, кажется, мы прибываем.

Большое подземное помещение, стены выложены неровными серыми камнями, по ним струйками стекает вода. Вода также капает с потолка. Пол деревянный, дощатый. На помосте стоят пять кресел, в них сидят рейнджеры. Чуть в стороне — пульт управления, целиком перенесенный из лаборатории Галлахера.

Галлахер: Господа, скажу вам честно, мы рассчитывали на лучшее. Тренировки и подготовка аппаратуры заняли слишком много времени… В общем, у нас чуть больше трех часов.

Тимофей: Целых три часа? Тоннель длиной триста метров. Туда и обратно можно обернуться за полчаса. Зря вы беспокоитесь, профессор. За это время мы еще успеем отметить нашу победу. Кто-нибудь прихватил бутылку виски? Я научу вас жарить shashlyk. Устроим небольшую пирушку в честь спасения человечества.

Харри: Увы, все не так просто, Тимми.

Галлахер: Да, господин Павлофф, Харри прав. Время предполагаемого катаклизма рассчитано приблизительно — плюс-минус пять часов. На самом деле он может произойти в любую секунду. Более того — мы отмечаем, что показатели сейсмической активности значительно возрастают с каждой минутой. Нас может тряхнуть, и весьма основательно.

В этот же момент происходит толчок, с потолка падает несколько крупных камней, помост угрожающе скрежещет, герои едва не слетают со своих кресел. Маленького Подлянски сшибает с ног, он падает на пол. На заднем плане бегают солдаты с автоматами, панически перекрикиваясь на русском языке.

Подлянски (поднимаясь, отряхиваясь): Ну вот, началось. Мы успеем, док?

Галлахер: Должны успеть, если начнем немедленно. Кошки уже доставлены к тоннелю.

Подлянски: Врубаю связь, ребята. Держитесь! Вспомните, чему вас учили!

Генерал Макгрейт: Храни вас Господь, отважные мальчики и девочки.

Действие 9

Вход в туннель — дыра диаметром чуть больше фута на уровне человеческого роста. Она находится в стене пещеры. Все освещено прожекторами. Взгляд камеры скользит по сырым белесым стенам, сталактитам и сталагмитам. По пространству мечутся разбуженные летучие мыши. Одна из них пролетает мимо спецкота Бисти. Бисти сшибает ее на лету лапой на пол и тут же рвет на части. Хруст костей, крупным планом — морда Бисти в крови.

Сразу же — лицо агента Дж. в кресле. Он двигает челюстями, на лице его написано блаженство.

Генерал Драгин (в пещере возле тоннеля): Эй, что ты делаешь, мерзавец! А ну-ка, кончай!

Он наклоняется к Бисти, пытается схватить его за загривок, кот молниеносно оборачивается и клацает зубами. Генерал отпрыгивает назад, трясет укушенной рукой, по пальцам его течет кровь.

Драгин: Вот сволочь! Ты хоть знаешь, кого укусил?! Да я тебя… (тянется к кобуре).

Макгрейт: Не трогайте спецкота, генерал! У вас нет спецдопуска, вы будете иметь неприятности с вашим командованием! Майор Вайт, приступайте к работе! Запускайте кошек в тоннель.

Майор Вайт (американский военный в камуфляжном плаще, респираторе и толстых резиновых перчатках, афроамериканец): Есть, сэр!

Команда военных принимается за дело. Они достают кошек из клеток и надевают на них пояса-рюкзачки. Кошки отчаянно царапаются, но все военные одеты в толстые перчатки.

Голос Подлянски: Первым пойдет Тедди. Последним — Бисти. Всех прочих запускайте в произвольном порядке.

Голос Лиз (недовольный): А почему Бисти — последний? Мне кажется, это место нужно уступить единственной даме.

Голос Дж. Я иду последним, чтобы подгонять вас, бездельников! Без меня вы не проползете и ста футов!

Тут же Бисти дотягивается лапой до головы кошки Лиз и отвешивает ей внушительную оплеуху. Два вопля одновременно — кошачий и женский. Генерал Драгин с перебинтованной рукой возмущенно дергается, но сдерживается.

Подлянски: Больше вопросов нет? Вперед, гвардия!

Вайт поднимает к отверстию туннеля кота Тедди. На голове у кота — каска с прорезями для ушей, миниатюрной антенной и фонариком, светящим вперед. На спине и боках — пояс с грузом.

Голос Харри: Нагрузили, как ишака! На тренировке вроде поменьше было. Радикулит нам с котом обеспечен, а где нынче найдешь хорошего массажиста, особенно кошачьего? Надеюсь, это включат в список расходов, оплачиваемых правительством…

Генерал Макгрейт: Отставить разговоры, рейнджер, иначе будут приняты меры!

Он выразительно смотрит на спецкота, спецкот выразительно смотрит на Тедди, Харри замолкает на полуслове.

Тедди отправляют в туннель, некоторое время оттуда торчит его хвост, потом исчезает. Майор Вайт берет в руки кота Джо.

Голос Джо: Я вот что хотел сказать, ребята. Мне, конечно, дьявольски страшно, все поджилки трясутся, к тому же чертовски хочется жрать, не отказался бы от пары хот-догов со шпинатом… Но все это не так важно — главное то, что мы идем спасать эту чертову планету, и мы спасем ее, чего бы нам это ни стоило. Я читал в одной книжке, как трое настоящих американских парней спасли мир, и никто об этом даже не узнал, потому что они были настоящие, скромные герои. Они там завалили какого-то инопланетного монстра, долбанули его из плазмомета…

Кота впихивают в туннель, голос Джо становится все менее разборчивым и наконец затихает.

Вайт берет на руки кошку Лиз.

Голос Лиз: А Джо там не пропадет? Он такой маленький, беззащитный…

Вайт: Ты не дашь ему пропасть. Иди, догоняй его, красавица (запускает ее в отверстие).

Голос Тимофея: Кажется, я следующий. Вы когда-нибудь служили в армии, майор Вайт? Ах да, пардон, конечно, я хотел сказать — в российской армии. Не служили, я точно знаю. Так вот что: после нашей армии все эти прогулки по подземной трубе в кошачьей компании — просто невинное развлечение. В Афганистане я был командиром отделения. Помнится, наш взвод завалило камнями в пещере, три недели мы сидели без воды и пищи, ждали, пока нас откопают. Чуть не подохли, сильно есть хотелось. А вот еще: в Чечне рядом со мной взорвался фугас…

Вайт: Да, парень, много ты повидал.

Он сажает кота в туннель. Но через секунду из дыры в стене снова появляется хитрая одноухая морда Васи.

Голос Тимофея: Подожди, земляк. Я еще не рассказал, как вертолет, на котором я летел, разбился в Эфиопии и нас захватили аборигены. Видел бы ты их рожи…

Вайт нагибается, берет спецкота Бисти, поднимает его и подносит к туннелю. Морда Васи тут же исчезает.

Вайт: Что-нибудь скажете, коллега?

Голос агента Дж.: Служу Америке.

Спецкот лапой отдает честь.

Действие 10

Изображение в стиле cat-vision. Луч фонарика двигается вперед, скользит по стенам туннеля — неровным, со множеством острых выступов. По стенам ползают большие белые мокрицы. Кошачья лапа хватает одну из них и подтягивает к себе. Хруст, чавкающие звуки.

Голос Джо: М-м, вкусно! Не хуже хот-дога! Только соли маловато.

Голос Лиз: Перестань, Джо! Разве можно есть такую гадость? У тебя заболит живот!

Джо: Попробуй, дорогая. Тебе понравится. Я читал в какой-то книжке, что можно жарить тараканов…

Голос агента Дж. (раздается сзади — мощный, с оттенками звериного рева): Отставить прием пищи, рейнджер Хартфилд! Прекратить посторонние разговоры! Вперед! Удвоить скорость передвижения! Мне надоело тыкаться мордой в ваши тощие мохнатые задницы!

Голос Джо: Не узнаю нашего вежливого агента. Похоже, спецкот добавил ему агрессии.

Голос Лиз: Ах, милый Дж.! Не надо так нервничать. Мы все равно придем на место, рано или поздно.

Голос Дж.: Я вам покажу милого Дж., придурки!

Сзади раздается удар, кошачий вопль, за этим следуют звуки потасовки.

Вопль Тимофея: Ну ты, мутант мясистый, меня-то за что?

Голос Бисти: Р-р-ры!!! Mew! Mew!

Тимофей-Вася: Ухо отпусти, козел, последнее осталось! Ты чо, не понял? Ну ладно, гад, сам напросился!

Голос Бисти: Р-р-ры!!! Mew! Mew!

Звуки ударов: Crash! Doom! Bang!

Голос Дж.: Ой, мама! Ой-ой-ой! Спокойно, Тимми. Всё, я пас, убери лапы!

Тимофей: Вот так-то лучше. Нашелся герой… У нас в Кандагаре таких салабонов, как ты, носки стирать не пускали… И вообще, от тебя воняет псиной. Мне кажется, ты шпион! Ребята, у нас тут собака! Надерем ей задницу!

Голос Дж.: Прошу прошения, господин Павлофф. Все под контролем. Просто этот зверь Бисти… С ним так трудно справиться…

Тимофей (ворчливо): Ни хрена вы не смыслите в дрессировке животных. Отдайте спецкота мне, будет ходить у меня как шелковый.

Голос Харри: Стоп, ребята! Тут впереди что-то непонятное!

Все хором: Что там?

Харри: Это пещера!

Все хором: Та самая?!

Галлахер стоит у пульта управления, присутствующие в зале столпились вокруг него.

Галлахер: Это не та пещера, которая нам нужна. Кошки вышли в локальное расширение тоннеля, карстовую полость размером шесть на семь футов.

Генерал Макгрейт: В чем проблема? Почему не двигаемся дальше?

Галлахер: Рейнджеры сообщают, что дальнейший проход занят каким-то животным.

Генерал Драгин: Решайте вопрос в рабочем порядке. Скажите своему спецкоту, чтобы он убрал всё лишнее с дороги.

Галлахер: Дж., уберите животное из прохода и продолжайте движение.

Голос Дж.: Боюсь, что это не в моих силах, сэр.

Драгин: Как это понять? Вы же обещали, что ваш биологический отдел решит все проблемы.

Голос Дж.: Эта тварь слишком большая, сэр! И, сдается мне, ядовитая.

Подлянски: Что там за зверь?

Дж.: Понятия не имею, сэр. Мутант неизвестной породы.

Пещера. Кошки сбились в кучу, прижались друг к другу, спины их выгнуты дугой. Свет всех фонариков направлен на отверстие в стене. В черноте отверстия светятся четыре ярких красных глаза.

Голос Харри: Я так и не успел его рассмотреть. Джо, дружок, придется тебе пробежаться еще разок.

Джо: Ну уж дудки! На этот раз он чуть не дотянулся до меня. Сам беги!

Харри: Не могу, я тут главный специалист по геологии, без меня вы не сможете правильно зацементировать объект. Лиз, давай ты!

Лиз: Да как ты можешь! Отправить в челюсти монстра нежную, беззащитную самку…

Джо: Харри, я думал о тебе лучше.

Харри: Да ладно, чего там, самка — это вам не баба. Вон какая дылда — покрупнее меня будет…

Лиз: Это половая дискриминация!

Джо: Заткнись, Харри, или я тебя нокаутирую. Честно предупреждаю.

Харри: Ты?! Да ты и воробья с ног не сшибешь! Посмотри на себя, мозгляк, блю-пойнт недоношенный…

Дж.: Спокойно, господа. Пойду я.

Тимофей: Сиди, Дж. Я пробегусь сам. Твоя работа — размазать эту тварь по стене, когда мы ее выманим. О'кей?

Дж.: О'кей, сэр.

Тимофей: Какой я тебе сэр, к черту? Ты можешь оставить гнусные формальности и обращаться ко мне просто, как кот к коту?

Дж.: Извини, дружище. Ты прав, дружище. Знаешь ли, у людей свои привычки, так трудно от них избавиться…

Тимофей: Мы — коты. Простые коты и кошки. Кто-то из нас привык шляться по помойкам, кто-то — получать медали на Best in Show, но теперь это уже не важно. Теперь мы боевые коты и любого, кто попадется нам на пути, разнесем в клочья. Хвост к хвосту, лапа в лапу! И вообще, какая разница — люди мы или кошки? Человек человеку — кот!

Харри: Мы — боевые коты! Mew, mew!

Джо: А я вот слышал, что бывают еще и боевые еноты. В одной книжке я читал, что они — самые бесстрашные звери…

Голос Подлянски (издалека): Да, я лично знаю одного боевого енота. Говорю вам как специалист по боевой биологии — это некрупная, но поистине жуткая тварь. Один боевой енот может справиться с пятью вооруженными людьми, к тому же он умеет управлять всеми видами авиатехники…

Харри: А почему этого енота нет с нами? Он здорово бы нам помог.

Подлянски: Он находится в одном из городов Украины. Мы не смогли созвониться, с ними плохая связь.

Харри: С енотами?

Подлянски: С Украиной.

Тимофей: Все, хватит трепаться, я бегу.

Он срывается с места и большими прыжками проносится мимо отверстия в стене. Из отверстия выскальзывает нечто. Замедленная съёмка: появляется голова паука-фаланги, раскрываются четыре мощных жвала; изо рта фаланги выбрасывается треугольная змеиная голова на длинной шее, раскрывает пасть, на гигантских клыках блестят капли яда; язык змеи представляет собой отвратительную слизистую пиявку, ее бритвенно-острые челюсти вращаются как ротор. Пиявка пытается воткнуться в бок мчащегося Васи, но не дотягивается до него на полдюйма. Вася спотыкается и катится по полу, многочленная голова монстра складывается в обратном порядке и исчезает в отверстии пещеры.

Джо: Я успел рассмотреть!

Лиз: Я тоже. Боже, ну и гадость…

Харри.: Я думал, такое бывает только в кино. По-моему, нам нужно вернуться за кумулятивной гранатой.

Дж.: Ты забыл, Харри, здесь нельзя использовать ничего взрывчатого.

Джо: Ну почему я кот, а не человек? Придушил бы эту дрянь голыми руками.

Харри: Мы торчим здесь уже полчаса. Время уходит. Это ваш недосмотр, Дж. Вы должны были дать нам хоть какое-то оружие.

Дж.: Обойдемся без оружия, коллеги. Есть идея.

Голос Дж.: Все готовы? Поехали на счет… раз, два, три!

Замедленная съемка: юркий сиамец Джо несется мимо отверстия в стене, голова монстра выбрасывается, раскладывается, спецкот Бисти совершает прыжок, вцепляется зубами в шею змеи; в тот же миг подскакивает Вася, бьет лапой по языку-пиявке. Шея змеи начинает втягиваться обратно в жвала фаланги, Бисти упирается в них задними лапами, остервенело вгрызается в плоть монстра. Остальные кошки нападают на чудовище с боков и пытаются вытащить его из туннеля.

Десятью минутами позже.

Схватка продолжается. Монстр вытащен из тоннеля на метр, его тело, покрытое роговыми пластинами и щетиной, судорожно извивается. Бисти наполовину затянут в жвала паука, но всё так же неистово грызет шею змеи. Наконец он перекусывает ее с хрустом, голова змеи падает на землю, из обрубка шеи фонтаном бьет кровь, чудовище обмякает и прекращает движения.

Джо: Мы сделали его, сделали!

Лиз: Мы герои, герои! Джо, жаль, что я не могу тебя поцеловать, усы мешают!

Тимофей (тяжело дышит, его кот весь в крови, шатается от усталости): Подождите радоваться, ребята. Кажется, с нашим Бисти не совсем все в порядке.

Харри: Черт, нужно вытащить его оттуда! Это может быть опасно для Дж. Помните, нам говорили, что связь между человеком и кошкой просто так не разорвешь…

Голос Дж. (едва слышный, хриплый шепот): Похоже, мне конец, ребята. Доведите дело до конца. Главное — не бросайте мой груз… Дотащите его… Это очень важно… нужно зацементировать… Дотащите… Это конец…

Его хрип прерывается предсмертным бульканьем. Кошки дружно бросаются к мертвому монстру, вцепляются в жвала, дергают на себя Бисти. Тело спецкота выдергивается неожиданно легко. Жуткое, тошнотворное зрелище: нижняя половина туловища Бисти переварена соками чудовища — зеленая слизь, изувеченные остатки задних лап, торчащие кости, тянущиеся по полу кишки.

Тимофей: Бисти, дружище, держись! Мы дотащим тебя! Помню, во Вьетнаме я попал в заварушку, там похуже было…

Харри: Заткнись, Тимми. Он умер. Совсем умер.

Лиз (со сдавленными рыданиями): О Боже…

Джо (со слезой в голосе): Парню не повезло. Он спас нас всех…

Голос Галлахера (издалека): Я очень сожалею, но вам нужно двигаться вперед. Времени осталось катастрофически мало. Вам нужно взять рюкзак Бисти — без него цементирование объекта не получится.

Харри: Черт, ну почему мой шеф — такая бездушная скотина? Парень погиб, а ему плевать. Плевать на все…

Голос Подлянски: Ребята, не думайте о нас так плохо — мы делаем все, что возможно. У нас тут специалисты из русской реанимации, они пытаются откачать Дж. Ситуация по-настоящему дерьмовая… что ж тут поделать. Если вы не вытащите эту дохлую гусеницу из тоннеля и не отправитесь дальше, то через двадцать минут накроется все человечество и вся планета. Нас тут трясет постоянно. Я, конечно, не настаиваю, но решать вам.

Тимофей: Я сам потащу этот рюкзак.

Харри: Давай вдвоем.

Лиз: Нет уж, дайте его мне. Я самая мощная из вас, не забывайте.

Харри: Но ты же самка. Как насчет половой дискриминации?

Лиз: Пошла она к черту! Алекс, сколько нам еще осталось?

Голос Подлянски: Пустяки Не больше пятидесяти метров.

Лиз: Я дотяну. Главное, вытащить эту вонючую дрянь из тоннеля.

Тимофей (задумчиво): Надеюсь, она длиной не все пятьдесят метров…

Фонарь хаотично, вспышками выхватывает из темноты фигурку кошки Лиз. Шерсть на ней свалялась, висит неопрятными сосульками. Лиз пятится задом наперед, тащит за собой зубами по полу рюкзачок Бисти.

Голос Джо: Давай я помогу тебе Лиз. Ты очень устала.

Голос Лиз (задыхаясь): Еще немного, Джо. Я смогу. Я должна доказать… Доказать им всем…

Луч фонарика освещает пещеру — просторную по кошачьим меркам. Изображение содрогается, периодически теряет резкость — подземные толчки идут один за другим.

Харри: Алекс, где мы? Только не говори, что это очередное карстовое расширение. Мы еле держимся на ногах.

Подлянски: Вы на месте, ребята.

Галлахер (панически): Только что зарегистрирован очередной пик Галлахера! Это значит, что у нас в запасе не больше пяти минут!

Тимофей: А этого хватит?

Подлянски: Впритык. Впрочем, вам не стоит беспокоиться, ребята. Действуйте, как было оговорено заранее — нужно рассредоточиться по четырем углам пещеры, рюкзачок Бисти положите в центре. Потом я запускаю программу, ваши пояса расстегиваются и падают на пол. И сразу же после этого драпайте, ребята. Потому что еще через шестьдесят секунд автоматически пойдет активация пены, она начнет расширяться и заполнит пещеру. В общем, времени, чтобы удрать в туннель, более чем достаточно.

Кошки молча, пошатываясь от усталости, разбредаются по углам пещеры. Вася тянет рюкзачок Бисти к центру площадки.

Подлянски: Готовы?

Харри: Давай, Алекс. Давай скорее. Здесь нечем дышать. Жуткая вонь.

Проходит десять-пятнадцать секунд. Ничего не происходит. Пол пещеры дрожит, кошка Лиз не удерживается на ногах, падает и лежит, не в силах встать. Ее бока тяжело вздымаются и опадают.

Голос Подлянски: Черт возьми, не срабатывает! Пока вы дрались с этой образиной, что-то там сломалось. Значит так, ребята, совсем плохие новости: активация пены уже запущена и произойдет меньше, чем через пятьдесят секунд. Избавляйтесь от ваших поясов вручную и немедленно уходите! Действуйте быстрее!

Звучит надсадный сигнал тревоги.

Тедди и Вася медленно идут друг к другу, силы их на исходе.

Харри: Хорошо ему говорить «вручную». А руки-то, где их взять? Эти кошачьи лапы… Их только в задницу засунуть.

Тимофей: Помогай, приятель. Иначе сдохнем прямо здесь. Не хочу, чтобы мой гроб клали в могилу пустым.

Они начинают отрывать застежки-«липучки» на поясах друг друга. В это же время: кот Джо крутится клубком, отдирая «липучку» на животе задними лапами. Он освобождается от рюкзачка первым и тут же бросается к кошке Лиз, лежащей неподвижно. Начинает с остервенением сдирать с нее пояс. У него не получается.

Джо: Ребята, сюда! Ей нужно помочь! Лиз, ты слышишь меня? Лиз?! Мы тебя вытащим! Не сдавайся!

Лиз молчит. Тедди и Вася, освобожденные от рюкзачков, бегут к ней, стаскивают с нее пояс, цепляющийся за длинную шерсть.

Джо: Все готово! Лиз, ты можешь идти?

Харри: Она без сознания. Здесь душно… избыток углекислого газа, а она потеряла слишком много сил.

Подлянски: Осталось десять секунд! Уходите немедленно!

Джо: Что делать?!

Тимофей: Хватаем ее и тащим!

Подлянски: Быстрее, быстрее!!!

Три кота вцепляются зубами в шерсть кошки и волокут ее к выходу. Через несколько секунд, крупным планом: рюкзачки, брошенные на полу, начинают вздуваться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. И вдруг взрываются языками пены, напоминающими гигантские щупальца. Языки захлестывают стены, быстро ползут по полу, догоняя котов.

Коты, волокущие кошку, уже у выхода в тоннель. Вытесняемый из пещеры воздух создает ураганный ветер — воющий, ворошащий шерсть котов, заставляющий их жмуриться и прижимать уши. Один из языков пены внезапно достигает кошки Лиз и намертво приклеивает ее к земле.

Харри (перекрикивая ветер): Черт, я не могу ее сдвинуть!

Тимофей: Дергаем сильнее!!! Боже, да что это такое!

Харри: Мы ее не сдвинем! Нас всех накроет!

Джо: Я ее не оставлю! Я останусь с ней!

Тимофей: Попробуем еще раз!

В этот момент порыв урагана поднимает в воздух Тедди, отрывает его от кошки и кидает в отверстие тоннеля. Следом за ним вышвыривает Васю. Джо цепляется до последнего, лапы его уже болтаются в воздухе, но зубы держатся за шерсть Лиз. Наконец выкидывает в трубу и его.

Серая пена захлестывает все поле зрения, изображение меркнет.

Малая «промежуточная» пещера, в которой кошки сражались с мутантом. Три кота неподвижно лежат на полу, рядом с ними — трупы Бисти и мутанта. Из выхода в туннель торчит застывший язык лавы.

Вася поднимает морду, в полумраке светится один его глаз (левый).

Голос Тимофея: Кажется, я стал еще и одноглазым. Прощай, охота на мышей…

Голос Харри (его кот тоже оживает, шевелится): Обойдешься без мышей. Теперь тебе обеспечена пожизненная пенсия и хороший кусок королевской форели каждый вечер на ужин.

Тимофей: Похоже, что так. Толчки прекратились. Пена, как видишь, уже застыла.

Харри: Значит, мы все-таки спасли чертово человечество?

Тимофей: Спасли. Теперь нужно спасти себя. Лиз погибла… Славная была кошка… И девчонка красивая… Мир ее праху. Как там Джо, живой?

Тедди прикладывает ухо к груди блю-пойнта.

Харри: Живой. Дышит.

Тимофей: Не смогу себе простить, если не спасем и его. Как говорят у нас в России, запрягай повозку, Харри.

Харри: Потащили, Тимми. Пора домой. Не могу поверить, что через полчаса смогу выпить чашечку кофе.

Действие 11

Контрастом к полумраку, доминировавшему в предыдущих действиях — яркий дневной свет, озаряющий больничную палату, голубое небо и горы в окне. Камера опускается ниже, показывает Харри в полосатой пижаме, сидящего на кровати. Рядом с Харри — тумбочка, уставленная открытыми пакетами из-под сока.

Харри (кричит в коммутатор, находящийся на стене): Эй, сестричка, я уже второй день прошу у вас чашку кофе! Меня затрахал этот сок! Я ненавижу сок, слышите?!! Ненавижу витамины! Я хочу всего лишь кофе! Одну маленькую гребаную чашечку кофе! С виски! Маленькую чашечку кофе и две бутылки виски!

В этот момент Харри особенно похож на Брюса Виллиса. Окончательно выясняется, что именно Б. Виллис его и играет.

Дверь палаты открывается, появляется сияющий Тимофей, тоже в пижаме. Как и Харри, он выглядит свежим и отдохнувшим, гладко выбрит и идеально причесан.

Тимофей (поднимает руки): Сюрприз!

Харри (вскакивает с кровати): Тимми, старик! Как я рад тебя видеть! Я тут подыхаю от одиночества, всю задницу мне истыкали уколами. Представляешь, мне, национальному герою, не дают кофе!

Харри и Тимми долго, с чувством жмут друг другу руки, смущенно скрывая слезы, невнятно бормоча: «Как ты, старик… А ты как… А помнишь, что оттуда поперло… Крепко мы ему вставили… Жалко, конечно, девчонку, хорошенькая была… Ну ты молодец, старик… А ты просто супер… Это было покруче, чем в Танзании… Да что там Танзания, вот у нас в Антарктиде…»

Тимофей: Да, чуть не забыл!

Вкатывает из двери столик-тележку. На столике — чашки с черным дымящимся кофе, молочник, бутерброды с ветчиной, бутылка коньяка.

Харри: Обалдеть! Нам расширили режим?

Тимофей: Да нет, пока не расширили, просто я тут это (машет рукой), договорился кое с кем. Извини, виски не нашлось, у нас в России обычно пьют кофе с коньяком.

Харри (плюхается на кровать): Ты волшебник, да?

Тимофей: Да говорю же тебе, договорился! У нас в России всегда можно договориться, только нужно знать как.

Харри: Завтра же начинаю учить русский язык!

Тимофей: Начинай учить прямо сейчас, (наполняет стаканы коньяком доверху, поднимает один из них). Na zdorovie, dorogoy druck!

Харри: Na zdorovie!

Они чокаются, выпивают. Харри закусывает бутербродом, Тимофей занюхивает рукавом.

Харри: Как там наш малыш Джо? Наверное, в жуткой депрессии?

Тимофей: Можно не сомневаться. Я бы на его месте на стены кидался.

Харри: Нужно навестить его.

Тимофей: Пойдем навестим.

Харри: Как это сделать? Эти двое громил в коридоре не дадут нам сделать и шагу.

Тимофей: Пойдем, увидишь.

Они крадучись, на цыпочках, выходят из палаты. Идут по коридору. Поперек коридора стоит стол, за ним, откинувшись на спинки стульев, спят два пьяных лейтенанта — американский и русский. На столе — пустые бутылки из-под водки, коньяка, кальвадоса, портвейна, вермута, пива, самогона, одеколона.

Харри (качает головой): Ты договаривался именно с ними?

Тимофей: Ага.

Харри: Но ты же не пьян. Во всяком случае, не настолько пьян.

Тимофей: Я же тебе говорю — уметь надо.

Они осторожно пробираются мимо лейтенантов, подходят к одной из палат, приоткрывают дверь, заглядывают внутрь.

Харри: Здесь он.

Тимофей: Лежит, страдает.

Камера показывает крупным планом: босые черные ступни, торчащие между никелированных прутьев спинки кровати. Джо в пижаме, на голове его черная вязаная шапочка. Он лежит на спине и читает книжку. Надпись на книжке: «Она умерла молодой и красивой».

Харри и Тимми дружно входят в палату.

Джо (не встает, говорит вялым голосом): Привет, ребята!

Харри (преувеличенно бодро): Джо! Дружище! Как дела?

Джо (уныло): Ничего. Нормально.

Тимофей (подходит к кровати, берется за книжку, пытается вытянуть ее из пальцев Джо): Джо, малыш, что за дурь ты тут читаешь?

Джо (тянет книжку обратно): Нормальный роман. Добрый, душевный. Грустный только немножко. Там про одну клёвую девчонку, она была такая умница, работала в лаборатории, даже номинировалась на Нобелевку, а потом на нее напали грабители, избили, изнасиловали, после этого она начала пить виски, курить всякую траву, колоться, в общем, съехала с катушек, нечаянно упала с пятнадцатого этажа, сломала позвоночник, стала инвалидом и, в общем, решила, что такая жизнь ей не подходит, решила отравиться…

Тимофей: Ну-ка, дай! (вырывает книжку у Джо, бросает ее на тумбочку). Я тебе вот что хочу сказать, Джо… Ну, ты понимаешь… В жизни бывает всякое. Мы очень тебе сочувствуем. Но ты должен знать, что мы, твои друзья, всегда рядом с тобой…

Джо (загробным голосом): Спасибо, ребята.

Харри: Это нужно пережить, Джо, просто пережить. Мы тоже плачем, но мы знаем, что будущее впереди. Нам очень жаль Лиз, она была такая… такая…

Джо (оживляясь): Да, Лиз — клёвая девчонка.

Харри: Ее больше нет с нами, но бы будем помнить ее всегда. Мы будем рассказывать нашим детям, внукам, какая она была отважная.

Джо: Да какая она отважная, что ты? Представляешь, она боится тараканов! И вообще, у нее непростой характер. Мне с ней будет нелегко. Но что поделать, ребята. Ведь я ее люблю, понимаете?!

Харри и Тимми недоуменно переглядываются.

Джо: Я видел ее этой ночью, и она сказала мне, что станет вегетарианкой. И что больше не позволит мне есть мяса, никаких бургеров и хот-догов. Вы представляете такое, народ? Сегодня я целый день не ем мяса. Это ужасно! Хоть в петлю лезь.

На черном лице Джо появляется гримаса беспредельного страдания.

Харри (Тимофею на ухо): У него крыша едет.

Тимофей (шепотом): Галлюцинации, суицидальные настроения.

Харри (берет в руки гигантскую лапу Джо): Послушай, парень, Лиз умерла, и с этим ничего не поделаешь. Мы сделали все, что могли, нам не в чем себя винить, просто так получилось, обстоятельства были сильнее нас…

Джо (изумленно): Лиз умерла?! Да вы свихнулись, парии, у вас дерьмо в голове! Вам нужно пойти к психиатру, он назначит клизму для ваших мозгов.

Тимофей: Джо, перестань. Ты тешишь себя иллюзиями, пытаешься скрыться в придуманном тобой мире. Это очень больно, но ты должен взглянуть на мир честно и правдиво…

Джо (садится на кровати, нашаривает ногами шлепанцы): Эй вы, два пьяных клоуна! Вы решили меня достать, да? Я тут лежу, читаю грустную книжку, едва не плачу, целый день не жру мяса и пытаюсь к этому привыкнуть, и тут появляетесь вы и начинаете впаривать мне бредятину, что умерла Лиз, моя лапочка, мои белый душистый цветочек. Вы бессовестные свиньи, вот что я вам скажу. Я ухожу отсюда.

Харри и Тимми (одновременно): Куда?!

Джо (встает, идет к двери): К Лиз.

Харри и Тимофей бросаются к Джо, хватают его за руки. Он легко отбрасывает их, они валятся на пол.

Харри: Не надо, Джо! Ты еще такой молодой! Тебе еще жить да жить!

Джо: Идите к черту! Я иду к Лиз! Я увижу ее через несколько минут!

Тимофей: Не надо, Джо! Пожалуйста!

Джо: Я иду к Лиз! Мы снова будем вместе!

Он выходит в коридор, Харри и Тимми кидаются вслед за ним.

Больничная палата — просторнее предыдущих, заставленная разнообразной медицинской аппаратурой. На кровати лежит Лиз, укрытая покрывалом. От ее локтя тянется трубочка капельницы.

Медсестра (пытается заслонить Лиз): Вам нельзя сюда входить! Кто вам дал разрешение? Немедленно вернитесь в свои палаты!

Джо: Мэм, пожалуйста, пусть эти придурки посмотрят! Пусть они посмотрят. Они меня до слез довели.

Харри (потрясение): Так она, что, не это… Не того…

Тимофей (не менее потрясение): Не может быть! Мы же сами видели…

Джо: Ну, что я вам говорил? Мой душистый цветочек, моя милая Лиз живее вас, олухи!

Тимофей (негромко, по-русски): Цветок душистый прерий, Лаврентий Палыч Берий.[3]

Лиз (улыбается, говорит слабым голосом): Привет, мальчики. Уже напились с утра? Как это на вас похоже.

Харри (смущенно кашляет в кулак): Да так, приняли немножко для бодрости. Только без передачи шефу, Лиз, please.

Тимофей: Значит, так — когда мы очухались, в креслах были только я, Харри и Джо. Тебя и Дж. уже унесли. Нам ничего не сказали. Твоя кошка погибла. Что еще мы могли подумать?

Лиз: Мне повезло. Моя киска потеряла сознание, и у них получилось разорвать связь. Правда, меня удалось привести в чувство только через сутки… Доктора говорят, что скоро я буду в порядке.

Харри: А Дж.? Может, и ему удалось выкарабкаться?..

Медсестра: Нет. Увы, нет. Он умер от болевого шока.

Тимофей: А как наши боевые коты?

Медсестра: Поправляются, все трое. Конечно, им досталось больше, чем вам, но кошки удивительно живучи. Я думаю, скоро вы их увидите.

Тимофей (качает головой): Вот ведь как повернулось. Лиз, детка, я страшно рад видеть тебя живой.

Харри: И я тоже, Лиз. Честно.

Действие 12

Американское военное кладбище. Долина, покрытая зеленой, аккуратно подстриженной травой, ровные ряды белых прямоугольных памятников. Рядом с одним из памятников стоят Харри, Тимофей, Джо и Лиз. Харри и Тимофей — в форме полковников (соответственно, американского и русского), в фуражках. Они отдают честь. Светлые (мелированные) волосы Лиз развеваются на ветру. Джо возвышается над ними, как гора. Он в черном костюме.

Крупным планом надпись на памятнике: «Джонатан Джейсон. Погиб при исполнении служебного долга».

Харри: Значит, вот как его звали. Джонатан.

Лиз: Джонни. Мы никогда уже так его не назовем.

Тимофей: Хороший был парень.

Джо: Жаль, он не побывает на нашей с Лиз свадьбе. Я бы взял его шафером. Думаю, ему бы понравилось.

Титры: Пять лет спустя.

Изображение в стиле cat-vesion. Кошка, глазами которой смотрит камера, пробегает по очереди три комнаты (белые стены, стильная мебель, много цветов, по полу раскиданы детские игрушки), спускается на первый этаж по широкой деревянной лестнице, входит в просторную гостиную, прыгает на диван и оказывается на коленях у женщины. Крупным планом — лицо женщины. Это Лиз. Она улыбается. Лицо Лиз немного располнело, на верхней губе пробиваются темные усики.

Лиз: Ах, Твигги, лапочка. Смотри, какие у нас гости! Ты должна подружиться с этими хвостатыми джентльменами.

Изображение уходит вверх и в сторону, становится обычным, многоцветным. В гостиной, кроме Лиз, находятся Харри и Тимофей. Они сидят в креслах и гладят своих котов — Тедди и Васю. Коты выглядят пожилыми и усталыми. На коленях у Лиз — большая персидская кошка, белая, один глаз голубой, другой оранжевый. Кошка мурлычет.

Лиз: Боже, мне просто не верится! Тимми, ты со своим цирком в нашем городе! Я постоянно слышу о тебе. Ты так популярен! Твой визит — большая честь для нас с Джо!

Тимофей (смущенно): Да что ты, Лиз, право… Не такая уж я и знаменитость…

Лиз: А это? Это что, недоразумение?

Она показывает на газету, лежащую на журнальном столике. На первой странице — большая цветная фотография, Тимофей Павлофф в центре, с двух сторон от него — президенты США и России. Каждый из них держит в руках по одной кошке. Все улыбаются.

Тимофей (машет рукой): Да так, ничего особенного…

Харри: Тимми у нас скромняга.

Тимофей: А где же наш Джо?

Звук сверху: А вот и он, наш папа Джо! Идет папа Джо! Держитесь, парни!

По лестнице сверху спускаются большие черные ноги в шлепанцах. Потом в поле зрения появляется Джо Хартфилд целиком. Он почти не изменился. На каждом плече его сидит смуглый ребенок — на правом девочка лет четырех, на левом — мальчик лет трех. Дети смотрят на гостей блестящими любопытными глазами.

Джо (громогласно): Знакомьтесь, детки, это дядя Харри и дядя Тимми! Мои самые лучшие друзья! Сегодня мы будем жарить барбекью!

Дети: Ура! Барбекью! С кетчупом!

Лиз: А завтра мы пойдем в цирк и посмотрим кошачье представление! Дядя Тимми работает в цирке!

Дети: Ура, цирк! Поп-корн!

По лестнице пулей проносится тощий сиамский кот, бросается к своим боевым приятелям Васе и Тедди, те прыгают на пол. Три кота кружатся по гостиной, обнюхивают друг друга. К ним, размахивая руками, бегут дети.

Дети: Мама! Мама! Можно их погладить?

Лиз: Можно. Только не оторвите бедным кискам головы.

Джо: Ты как, Харри, все там же работаешь? У Галлахера?

Харри: Если говорить точно, Галлахер теперь работает у меня. Я шеф Американского управления геологической безопасности.

Джо: Надо ж, а я и не слыхал о таком. Ты теперь большой босс, Харри. Много работы?

Харри: Больше, чем хотелось бы. Как всегда, полный завал. Трясет то здесь, то там. Отдохнуть не дают.

Тут же звонит его мобильный телефон. Он прикладывает его к уху.

Харри: Да. Да! Да!!! Что значит срочно?! Вы понимаете, что у меня отпуск?! Что значит пять пиков Галлахера подряд? Этот Галлахер меня уже достал! Кто он вообще такой, этот Галлахер? Возомнил о себе… Где? В Мексике? Разлом через всю Северную Америку? Да… Да, черт возьми! Объявляйте готовность номер один. Я вам перезвоню.

Тимофей: Похоже, старушка Земля всерьез решила развалиться?

Харри: Есть дело, Тимми. Как поживают твои пять котов-акробатов?

Тимофей: Не дам их, даже не думай. Не надейся.

Харри: Тебе плевать на человечество?

Тимофей: Не дам! Это элита мировой акробатики. К тому же, четыре спецзадания за последние три года — многовато даже для них.

Харри: Пятьсот тысяч.

Тимофей: Пятьсот было в прошлый раз. Теперь — шестьсот.

Харри (теряя терпение): Ладно, шестьсот! Но учти, это грабеж!

Тимофей: Мои хвостатые парни должны иметь обеспеченную старость.

Харри: Будет, будет им старость! Каждому — гарем из самок и тонна воробьиной печенки! Поехали, время поджимает!

Джо (растерянно): Подождите, ребята, а как же барбекю?

Харри: Не сегодня, Джо. Не сегодня, извини. Мы созвонимся с вами. Берегите себя!

Харри и Тимофей опрометью выбегают из дома.

Джип мчится по пустынной дороге штата Оклахома, за рулем Тимофей Павлофф, рядом с ним — Харри Каммингс.

На двери джипа нарисован бегущий кот, надпись: «Homo homini felis est».[4]

Музыка.

Финальные титры.

В числе музыкантов, озвучивавших фильм, значатся: Aerosmith, ZZ-Top, Зе Энималс, Зе Роллинг Стоунс, Зе Мфира, Фил Коллинз, Phil Kirkopov & Motherfuckers.

Конец фильма

© А. Плеханов, 2003.

Александр Громов

ТОЛСТЫЙ, ЛЕНИВЫЙ, СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНЫЙ

А кот спросил:

— Умеешь ли ты выгибать спинку, мурлыкать и пускать искры?

Ганс Христиан Андерсен

1

Он мяукал так тихо, что я ни за что не услышал бы его жалобы сквозь дверь, если бы не вышел проверить почтовый ящик. Более того, я едва не наступил на него всем весом и только в последний момент каким-то немыслимым финтом увел ногу в сторону. Едва не упал, между прочим.

Котенок. Недель четырех-пяти от роду, не больше. Внешность — обыкновенная, мяв — жалобный.

Я бы даже сказал — плач, а не мяв. Котенок плакал, как плачут все котята-сироты, безостановочно и безнадежно. На меня он никак не отреагировал, как видно, не имея оснований верить в людскую доброту. Он был прав. Кому нужен беспородный приблудный котенок, серый в полосочку? С родителями ему не повезло: не были они ни персами, ни сиамцами, ни шибко ценимыми почему-то бесшерстными уродами. Впрочем, на таком холоде бесшерстный котенок уже умер бы. Если предположить, что он, такой ценный, вообще оказался бы на холоде, что вряд ли.

Этот был подзаборник. И сын подзаборника. А может, дочь.

— Дверь прикрой, дует, — крикнула Люся.

Мы с женой живем на первом этаже, более того, наша дверь ближайшая от двери парадного. Когда на улице холоднее минус двадцати, грязный снег, принесенный на ботинках жильцов, лежит возле нашей двери и не тает.

Ежась на морозном сквозняке и проклиная слабосилие Гольфстрима, плохо греющего наши края, я проверил ящик — ничего, кроме рекламных листков. Ожидаемого извещения о почтовом переводе некоей суммы от журнала «Юный оккультист» за статью, вышедшую еще два месяца назад, там не оказалось.

Сказав по адресу редакции несколько теплых слов, я вернулся. Котенок мяукнул в пространство, по-прежнему игнорируя меня. Что было уж совсем удивительно — сидя на обледеневшем резиновом коврике, он равно игнорировал струю тепла, идущую из приоткрытой двери!

«Стоик», — подумал я.

— Мя! — согласился котенок.

— Что же мне с тобой делать, а?

— Мя!

— Ты уверен?

Кажется, он был уверен в том, что я либо дурак, задающий глупые вопросы, либо скотина, вздумавшая чесать языком, вместо того чтобы помочь. И в том и в другом случае я не стоил его внимания.

— Мя-а-а! — вывел он, отвернувшись от меня.

— Ладно, стоик. Иди грейся.

Мне пришлось взять его на руки — задняя половина тела у него не действовала.

— О! — сказала жена. — Это зачем?

— Просто так. Видишь, у него задние лапы отмерзли. Пусть погреется. Где моя старая ушанка? Ну та, которую ты все время выбросить грозишься. Доставай, пришло ее время.

— Ну зачем нам котенок? — атаковала Люся.

— Тебе его не жалко? — спросил я.

— Жалко. Только вот в чем дело: кошка в течение своей жизни может произвести на свет штук сто — сто двадцать котят. Слониха — максимум двенадцать слонят. А луна-рыба запросто выметывает сто миллионов икринок. Многие ли из них вырастут и дадут свое потомство? В среднем во всех случаях — две особи!

Вообще-то Люся товаровед, но когда-то окончила биофак.

— Значит, девяносто восемь котят из ста гибнут во младенчестве, так?

— Вообще-то меньше. Ты забываешь о кастрированных, стерилизованных и вообще о тех, кто почему-либо не участвует в размножении. Благодаря человеку, между прочим. Но большинство гибнет, это факт. И это хорошо. Если бы все выживали… бр-р, кошмар!

— Мя! — не согласился котенок.

— Этот выживет, — категорически заявил я. — Где шапка? Почему у нас в доме ничего нельзя найти?

Ворча, что и от дворовой блохастой фауны есть некоторая польза в смысле утилизации всякой дряни, заполонившей квартиру, жена достала с антресолей мой старый треух. Я пристроил его под батарею — сиди здесь, кошарик! — и совершил налет на холодильник. Налакавшись сливок, котенок немного поурчал, завернулся сам в себя и заснул.

— Он кот или кошка?

— Я толком не разобрал, — сознался я. — Кажется, кот.

— Ну и что ты с ним будешь делать? — резонно спросила Люся. — Ты же знаешь, у меня аллергия на шерсть.

— Только на собачью.

— А если окажется, что и на кошачью тоже?

— Может, еще не окажется, — успокоил я. — Пусть хотя бы до весны поживет. В крайнем случае, весной выпустим.

— Выгоним вон, ты хочешь сказать? — немедленно уточнила жена.

Изо всех сил сдерживаясь, я попросил ее точно определить, чего же ей все-таки хочется — убить зверушку или спасти?

Когда вопрос ставится так, ответ очевиден. Я заранее знал, что по весне всякий намек с моей стороны на то, чтобы выгнать котенка, Люся воспримет в штыки.

— Пока оставим, а? — окончил я примирительно. — Мне он не помешает.

Надо сказать, что мое основное занятие, как правило, не требует перемещений из домашнего уюта на службу и обратно. Читали небось астрологические прогнозы во всякого рода журнальчиках? А брошюрки со знаками зодиака на обложках? Некоторые из этих брошюрок написаны мною. Иногда я еще строчу популярные статейки по астрологии, в коей слыву авторитетом средней руки. Это очень просто и вовсе не противно. Я давно понял: обмануть можно только того, кто сам хочет быть обманутым. А раз вам этого хочется — пожалуйста, я к вашим услугам. Дело простое, если на столе у вас стоит компьютер с двумя-тремя специфическими программами, а рука насобачилась выводить обтекаемые фразы.

Одним словом, днем я остаюсь дома и могу сколько угодно присматривать за котенком, мешая ему драть когтями обои или висеть на шторах. Почти без отрыва от гороскопов.

— Как хочешь, — холодно согласилась жена.

Утром котенок ожил — как видно, отогрел под батареей отмороженные задние лапы. Одобрительно поурчал, увидев блюдечко со сметаной, поел, наскоро вылизался и принялся исследовать квартиру. Обошел ее по периметру, понюхал там и сям, этим и ограничился.

— Да, ты не исследователь, — сказал я ему. — Кто ты есть, я еще не понял, но уж точно не Пржевальский. Подзаборник ты. Гекльберри Финн. Айда мыться.

Почти для всякого кота мытье с мылом сродни инквизиторской пытке. Я заранее настроился на истошный мяв и приготовил зеленку, чтобы смазать царапины на руках. Ничуть не бывало: мои руки остались неповрежденными, а котенок вел себя флегматичнее плюшевой игрушки. Раза два я даже встряхнул его, чтобы убедиться, что он не захлебнулся.

Разумеется, я искал на нем блох, намереваясь если не истребить их всех за один раз, то хотя бы проредить их поголовье. К моему удивлению, паразитов не оказалось. Ну, положим, блоха — тварь шустрая, может удрать в шерсть и ищи-свищи ее там, но кладки блошиных яиц бегать не умеют, это достоверный факт. Они заметны даже на ощупь — если они вообще есть. А тут их не было! Ни одной.

Я мог бы и раньше догадаться об этом. Все бродячие котята, встречавшиеся мне до сих пор, усиленно чесались. Мой полосатый гость не почесался еще ни разу.

Выходит — что? Он рожден домашней ухоженной кошкой, и какой-то гад выбросил его за дверь? К такому заключению я пришел и держался его целых несколько часов.

О как я ошибался!

Завернув мокрого котенка в тряпку, я отнес его сушиться под батарею, а сам засел за составление прогноза для знаков Скорпиона и Стрельца на следующую неделю. Скорпионам полагалось нишкнуть, не проявлять инициативы в любых делах, избегать дружеского общения, деловых встреч, долгосрочных контрактов и сексуальных контактов. Стрельцам же, напротив, расположение планет сулило море по колено и успех во всех начинаниях при условии, что оные начинания будут тщательно продуманы. Обеспечив себе таким образом «задний ход», я сбросил файл на хард-диск и пошел проведать сохнущего.

Он уже обсох и выглядел примерно как Квазомодо после года в фитнес-клубе. Что нельзя было исправить, то и не исправилось, зато шерсть выглядела великолепно. Если не считать ее окраса, в котором после мытья проявился желтовато-коричневый оттенок.

— Мя! — очень серьезно сказал котенок. Где, мол, обед? Неси!

Лакая сметану, он уже не урчал и вообще принимал все как должное. Он и не думал канючить, клянчить, тереться о ногу и благодарить за подачку. Пришло время приема пищи — надо ее принять, вот и все. Как правило, кошки насыщаются со спокойный достоинством, иногда позволяя себе помурлыкать, если пища хороша. Этот подзаборник меня удивил. Вылизывая блюдечко розовым язычком, он ничем не выказал своего удовольствия. Он не вкушал — он ЗАПРАВЛЯЛСЯ. Как механизм. Заправившись — задрал вверх тощий хвостик-морковку и с независимым видом прошествовал мимо меня. Послеобеденный моцион, значит.

У кошек вообще проблемы с благодарностью, но это было уже слишком. Хоть бы разок мурлыкнул в знак признательности! Я наклонился и протянул к нему руку, еще не решив, действовать ли мне пряником или, напротив, кнутом, то есть погладить наглеца или оттаскать за ухо. Я всего-навсего прикоснулся к нему.

Лучше бы я сунул пальцы в электророзетку. Раздался сухой треск, и я взвился в воздух, тряся онемевшей кистью. Вот это искра! Вот это заряд!

Всякому котовладельцу известно, что кошачья шерсть электризуется при поглаживании, или, допустим, если кот привык греться на включенном телевизоре. Была бы сухая шерсть, а уж накопить статику она сумеет.

Но не в таком же, едрена-матрена, количестве!

Через полчаса я пригладил стоящие дыбом волосы и вообще пришел в себя настолько, чтобы повторить эксперимент, — и снова получил удар, правда, уже слабее. Еще через минуту я сумел погладить котенка — без всякого удовольствия и сквозь отчетливый электрический треск.

— Ну то-то, — сказал я и оставил разрядившуюся зверушку в покое. Меня ждали великие дела — гороскопы на неделю для Козерога, Водолея и Рыб. Первым я порекомендовал не упустить важную информацию из-за рубежа и посулил романтическое знакомство; вторым обещал зависть коллег и предостерег от мотовства в будущую пятницу; третьих заверил в том, что их трудолюбие обязательно воздастся им сторицей когда-нибудь потом, когда рак свистнет. Не зодиакальный Рак, а обыкновенный, речной.

Покончив с этим делом, я вспомнил о котенке. Он устроился в кресле, не делая никаких попыток точить когти о мебель и обои. Ну просто образцовый домашний котяра. Будущий пуфик.

Только бледнолицый способен дважды наступить на одни и те же грабли. Я прикоснулся к нему.

— Теперь мне понятно, почему тебя мамаша бросила, — сообщил я котенку, кончив трясти рукой и изрыгать проклятия.

Он только зевнул в ответ — открыл, мол, Америку!

По дороге с работы жена купила кошачий лоток, две пластмассовых миски мерзкого желтого цвета, целый пакет какого-то специального комбикорма для котят с желудком не больше наперстка и огромный флакон антиблошиного шампуня.

— Вымой этого неряху.

— Уже мыл, — доложил я. — Блох нет. Если и были, то давно сдохли от электрошока. Лучше бы ты купила пару флаконов антистатика.

— Шутишь?

— А ты его погладь.

Она попыталась. Ее вопль и балетный прыжок напугали и меня, и котенка.

— Он током дерется!

— А что я тебе говорил?

— Ты? Ничего ты не говорил! Сказал «погладь», я и погладила! Ты нарочно надо мной издеваешься, да? Нарочно?

В общем, я же и оказался виноват.

Вечером я стал изобретать ему название. Конечно, следовало бы сказать «имя», но у электрофорных машин имен не бывает.

Традиционные варианты а-ля Барсик, Васька или Пушок были отвергнуты мною сразу. На аристократическое имя он не тянул по всем статьям. Для бандитской клички был слишком уж вальяжен. Я очень быстро понял, что нужное слово надо искать среди всего, что связано с электричеством.

— Назови его Динамо, — посоветовала из кухни Люся, грохоча кастрюлями.

Я отказался: имя как имя, но я вам не футбольно-хоккейный фанат какой-нибудь. Может, еще Спартаком котяру обозвать? Или Локомотивом? Ездовой кот Локомотив…

Был бы он ездовым — тогда да, пожалуй. Но ему и себя-то было лень таскать по квартире, не то что полезный груз.

— Тогда пусть будет это… как оно называется?.. Магнето.

— Угу. Турбина. Трансформатор. Электрочайник.

— А может, ты картошку почистишь? — агрессивно осведомилась жена.

Что у них с логикой, у этих женщин?

— Позже, — важно ответил я. — Не мешай и не встревай. Вот дам коту имя — тогда почищу.

Если хочешь сделать что-нибудь качественно, а не абы как — никогда не делай двух дел одновременно. Увы, даже лучшие из женщин не способны постичь эту нехитрую истину, а вид бездельничающего (с их точки зрения) мужа может довести их до белого каления.

Я решил сосредоточиться на одной задаче. Легко догадаться, что это была не картошка.

Может, назвать его Ампером? Или Вольтом?

Двусмысленность. Есть в океане подводная гора Ампер, на которой чуть было не нашли Атлантиду, а вольты — это не только единицы напряжения, но и какие-то особые выкрутасы, которые иногда выкаблучивают скаковые лошади. Вольты и курбеты.

Кулон? Как единица заряда это имя подошло бы котенку идеально, а как ювелирное украшение — ни в коем случае. Ну не был он похож на Кулона, и все тут!

Ом?

Георг Симон Ом, немецкий физик, автор одноименного закона, простого и обобщенного, а заодно и единица электрического сопротивления? А что? Чем плохо?

— Ом! — позвал я.

Котенок соизволил отреагировать — шевельнул ухом.

— О-ом!

На меня уставился зеленый глаз. Котенок внимал.

И тихо потрескивал.

— Значит, договорились?

— Мя!

— Тогда дай лапу. Или нет, сначала я тебя заземлю…

2

Пришла весна, и в один из солнечных апрельских дней я спросил жену:

— Ну что, выпустим его?

— Кого?

— Ома.

Она задумалась.

— Бывает электрический скат, а у нас электрический кот, — продолжал я. — Мутант, наверное. Уникум, куда до него бродячим конкурентам. Давай спорить, что на воле он выживет.

— А если нет? — сейчас же спросила Люся.

— Есть второй вариант: он выживет нас. Из этой квартиры. Что тебе больше нравится? От него все ковры в статике и током бьют. Вчера меня так шарахнуло — темно в глазах стало. Вот заземлю этого поганца, раскручу за хвост и отправлю полетать в форточку…

— Не преувеличивай и отнеси его к ветеринару, — тоном приказа ответила жена.

На следующий день я заманил Ома в сумку и поехал в ветеринарную клинику.

— Что у вас? — спросил немолодой грузный ветеринар с седыми усами.

— Не у меня, а вот у этого… — Я вытряхнул Ома на стол.

— А у него что? А ну, иди сюда… кис-кис… Ох!..

Он только и успел сказать «ох», а выключился, я думаю, уже в падении. Ветеринара швырнуло в моем направлении, и он снес меня, как умело пущенная городошная бита сносит одним махом «тещу в окошке». Да еще и придавил собой.

Когда я выбрался из-под ветеринара, он слабо шевелился — жив! — однако не был способен ни на что другое. Мне пришлось привести его в чувство, слегка похлопав по щекам. А котенок-подросток как ни в чем не бывало сидел на столе и чинно умывался.

Больше всего меня удивляло то, что сам он, похоже, ничуть не страдал от инспирированных им электрических ударов. Что-то новое в физике.

А уж в физиологии…

Разумеется, в глазах ветеринара во всем виноват был я. Воздержусь от цитирования употребленных им выражений. Мне стоило больших трудов убедить местного Айболита в том, что он не является жертвой глупого и опасного розыгрыша.

— Как его зовут?

— Ом.

— А я думал — Распредщит. Ом, значит? — Ветеринар хмыкнул. — Не рой, друг, Ому яму.

Данным каламбуром и ограничился вклад ветеринарии в усмирение кошачьего электричества. Остальное нам с Люсей пришлось делать самим.

Мы покрыли наш прекрасный паркет специальным токопроводящим линолеумом, и я заземлил его на трубу отопления. Чуть позже я счел за благо тщательно заземлить компьютер, телевизор, микроволновку и, главное, холодильник с его огнеопасным хладагентом. Я заземлил все, кроме стиральной машины, которая и без того была заземлена. Я заземлил даже тостер.

Эти меры помогли. Правда, линолеум приходилось раз в два дня тщательно мыть с шампунем, чтобы он не терял токопроводящих свойств, зато Люся была довольна чистотой в доме. По ее словам, Ом был сущей находкой для дрессировки такого лентяя, как я. К тому времени я уже не мог избавиться от кота при всем желании: Люся души не чаяла в этом полосатом мерзавце и всегда держала под рукой резиновые перчатки на случай, если захочется его погладить.

Не баловать его? А вы пробовали воспитывать живой электрошокер, который запросто может незаметно подкрасться сзади и невзначай тронуть вас лапой?!

Не потереться о ногу, нет. Ом никогда не ласкался — он требовал и всегда знал, что добьется своего.

— Обед! — командовал он выразительным взглядом. — Почему задержка? Разгильдяйство! Выговор в личное дело!

Он жрал все: вискас, макароны, мясные обрезки, кабачковую икру, ананасовый компот, курицу-гриль, гоголь-моголь, плавленые сырки, изюм, огурцы и кильку пряного посола. Он не отдавал предпочтения креветкам перед накрошенным в миску черным хлебом. По-моему, он был способен без вреда для здоровья поглощать картофельную кожуру и столярный клей. Главное, чтобы пища имелась в достаточном количестве, а остальное — несущественные мелочи.

Он лакал молоко, а когда я на пробу влил в его миску пива, не отказался и от этого напитка. Он лакал и темные, и светлые сорта, не отказываясь и от пива в смеси с молоком и огуречным рассолом. Свет не видывал еще такого непривередливого кота! Он и валерьянку лакал с той же деловой важностью, не шалея и не пьянея. По-моему, вкусовые ощущения были ему неведомы. Он просто-напросто наполнял свой бак, как автомобиль на заправке.

С бензином и антифризом я не экспериментировал — все-таки кот не автомобиль. Да и я не Цезарь Борджиа.

Уж не знаю, какая доля поглощенных Омом калорий шла на выработку электричества, но думаю, что никак не меньше половины. Другой кот на его месте за один месяц округлился бы в арбуз на лапках — этот долго оставался тощим. Только на второй год жизни он как-то поладил со своей встроенной динамо-машиной и резко пошел вширь. Но до этого было еще далеко.

Имя? Котяра отзывался на Ома, но только взглядом и чутким поворотом ушей, причем быстро научился игнорировать провокационные восточные заклинания типа «Ом Рам» и «Ом-мани-падмэ-хум». Дураком он не был. Себе на уме — да, но какой кот хотя бы немного не себе на уме? И какой кошачий экземпляр не преисполнен самоуважения и неистребимого внутреннего достоинства? Спешить вприпрыжку на зов, виляя хвостом, словно шпиц позорный? Ага, разбежался. Кому нужен кот, тот пусть идет к коту и не слишком фамильярничает.

Составители гороскопов по натуре не исследователи («а жулики», добавляет Люся, но я считаю ее точку зрения излишне прямолинейной). Мне, например, никогда не приходило в голову составить свой гороскоп, а уж об Оме и говорить нечего. Прошло немало времени, прежде чем в мою голову забралась мысль проделать элементарный физический опыт. На сугубо школьном уровне.

Я немного помучил кота голодом, затем при помощи холодной котлеты заманил его в стеклянную кастрюлю, изолировав таким образом от пола. Касаться его шерсти голой рукой — увольте. Я набросил ему на полосатую спину предварительно заземленный кусок фольги. После чего разорвал заземление и подсоединил к месту разрыва лампочку от карманного фонарика.

Она зажглась. Слабенько так, тускленько. Едва-едва. Но все же это был ток, непрерывно вырабатываемый ток. Вот так в отсутствие заземления и накапливается заряд… Гм. А постоянен ли уровень тока?

По какому-то наитию я прицелился и изо всех сил щелкнул кота по уху.

Лампочка перегорела.

Ом даже не мяукнул — лишь вопросительно поглядел на меня: что, мол, за глупые шутки? Не стыдно обижать маленьких?

Мне не было стыдно. Мне было некогда, иначе бы я продолжил эксперименты — и как знать, на пользу ли самому себе? Но в то время я корпел над крупным заказом — рукописью книжонки с астрологическими прогнозами для всех и вся на будущий год, а потому, не располагая лишним временем, отложил все изыскания на потом. Ну генерирует кот электричество, ну и что? Мешает оно мне? При случае заряжу от кота аккумулятор ноутбука. Если завтра власти выбросят лозунг насчет котофикации всей страны и электрификации всех котов, меня не зазовешь на митинг протеста. «Не рой, друг, Ому яму…»

Уговорили, не буду.

В середине мая я уехал на дачу и забрал Ома с собой. Пришлось купить для него специальный контейнер — я вовсе не желал получить удар током за рулем на оживленной трассе. Сначала кот протестовал, затем смирился и всю дорогу продрых в контейнере на заднем сиденье машины. Сюрпризы начались потом.

Птички-цветики, молодая травка. Все это слабо интересовало Ома. Он побродил немного за шмелем, сующим свой нос в каждый одуванчик, презрительно взглянул на скворца, вышмыгнувшего из дыры скворечника, зевнул во всю пасть и решил, что жить тут можно.

Птиц он не ловил, за мухами не гонялся, скачущих в траве лягушек преследовал только взглядом, и то нехотя. Инстинкта грозы мышей в нем не было напрочь — за все лето он так и не принес мне ни одной задавленной мыши, чтобы похвастаться и доказать свою полезность. Чаще всего его можно было видеть валяющимся где-нибудь на солнышке брюхом кверху, лапы врозь. Он всегда выбирал сухие, даже очень сухие места и после сытного обеда и солнечной ванны трещал искрами особенно громко. По-моему, его не только не смущал накопленный заряд — ему нравилось его накапливать! И чем больше, тем лучше.

Позже выяснилось, что кошки его тоже не очень интересуют. Люся до сих пор утверждает, что он все себе отморозил, еще когда сидел у нас под дверью на промерзлом коврике, но я так не думаю. Просто-напросто Ом был очень функциональный зверь, и амурные кошачьи шашни не вписывались в его жизненную функцию.

Оно и к лучшему, пожалуй. Если бы он передал свои гены потомству… Ой, не надо!

В первый же день на даче Ом познакомился с местными котами — громадным черно-белым авторитетом по кличке Рейхсфюрер и рыжим с обгрызенными ушами Гальюном, получившим свое позорное прозвище за случайное падение в выгребную яму. Когда эти двое встречались нос к носу, развитие ситуации можно было предсказать безошибочно: короткий концерт с нарастающей напряженностью вокала и последующая погоня Рейхсфюрера за Гальюном по грядкам и кустам. Так было и на этот раз.

Убежден, что Ом не хотел ничего дурного — он всего лишь решил полюбопытствовать, кто это несется мимо него с такой прытью и зачем.

Удиравший что есть духу Гальюн был котом взрослым и рослым — что ему какой-то юнец-недомерок? Даже не помеха. Не та весовая категория.

Неуловимый взмах лапы на бегу — и бедный Ом, взмякнув, улетел в заросли молодого ревеня. С задним сальто и поворотом.

Дальнейшие события не заставили себя ждать. Ом был в бешенстве. Его зашвырнули в какие-то лопухи и даже не в результате честной кошачьей драки — просто походя!

Честное слово, у него даже нос побагровел от злости!

Затем мой котик повел себя странно: негромко зашипел, прижал голову к земле, развратно отклячил зад и выстелил над спиною хвост, как скорпионье жало. Хвост стал толще по меньшей мере втрое — этакий гаубичный ствол, — и по нему с сухим треском пробегали бледно-фиолетовые разряды. Как волны.

Недолго это продолжалось. Жуткий мяв, короткий, как выстрел, заставил меня подскочить. И в то же мгновение со звуком упавшего на раскаленное железо плевка с Омова хвоста сорвался маленький алый шарик.

Мало кому доводилось видеть шаровую молнию, а уж наблюдать ее рождение везло единицам. У меня волосы встали дыбом — в особенности когда мне показалось, что шарик, сердито жужжа, вильнул в мою сторону!

Рейхсфюрер с Гальюном чесали галопом и были заняты только друг другом. Алый шарик гнался за ними, огибая кусты, — сначала довольно шустро и даже догоняя, затем стал отставать и, как видно, потеряв наводку, взмыл кверху и там взорвался. Словно зенитная ракета, промазавшая и ушедшая на самоликвидацию. Главное, с таким же оглушительным грохотом.

У соседей лопнуло стекло в парнике, а больше никто не пострадал, если не считать того, что у меня надолго заложило оба уха. У котов, полагаю, тоже. Во всяком случае, ни Рейхсфюрер, ни Гальюн с тех пор и близко не подходили к моей даче, а значит, и к Ому. Ему-то для полного счастья хватало небольшой территории, но что он считал своим, то было его, и точка. Все остальное — глупые шуточки. Шуточек он, как и все коты, не понимал, но твердо знал, что глупость наказуема, и поступал соответственно: наказывал.

Не рой, друг, Ому яму — этот тезис следовало зазубрить каждому, кто с ним общался.

Зато грозы он боялся до судорог и при первой вспышке молнии пулей летел в дом, где находил убежище под диваном. Умница, котик! Зачем притягивать постороннее электричество своим собственным?

Мне казалось, что в громоотвод, установленный поблизости на водонапорной башне, этим летом молнии били гораздо чаще, чем раньше. А соседский мальчишка, копавший червей для рыбалки в куче прелых листьев возле заземления громоотвода, возмущался: «Да что, блин, за блин?! Все дохлые!»

Я-то не видел в этом ничего необычного. Чем длиннее червяк, тем сильнее его шарахнет при разряде молнии на штырь. Как полагается убегать от шагового напряжения? Прыжками. Наши дождевые черви, к счастью, еще не мутанты и не циркачи, прыгать не обучены…

В мечтах я изобрел установку для утилизации атмосферного электричества и использования его в единой энергосети. Главной приманкой для молний был тщательно заизолированный Ом, а мне оставалось бы только стричь купоны. Воодушевленный, я даже скачал кое-какую информацию по молниям и налег на ее изучение. Увы, в денежном выражении полезный эффект от моего изобретения оказался ничтожным — не стоило и возиться. От огорчения я составил астрологические прогнозы для Рыб и Овнов самым простым и наиболее пакостным способом: взял прогноз конкурентов и садистски вывернул его наизнанку, перекрасив белое в черное, да еще подпустил могильной жути. Сидите и не рыпайтесь, рыбки и овечки. Я сказал. А если кто из коллег-конкурентов возразит, я заявлю ему в ответ, что он не специалист, а сявка, поскольку не учел в расчетах влияние затмения Япета Титаном и искривления хвоста кометы Джакобини-Циннера…

— Ай!.. — Я подпрыгнул чуть ли не до потолка и, падая обратно, ушиб лодыжку и искалечил стул. —..!..!..!

Ом терпеливо ждал, когда я кончу изрыгать слова, значащиеся лишь в очень немногих словарях. С его точки зрения, он был ни в чем не виноват: всего лишь коснулся моей ноги, проходя мимо по своим сугубым делам. Подумаешь! А не расставляй где попало ноги!..

— За хвост раскручу, — злобно посулил я ему.

Кот выразил сильнейшее недоверие к моим словам. Я и сам себе ни на грош не верил. Раскручу? За хвост? Вот за этот самый хвост, с которого может сорваться красненький шарик? Нет уж, в крайнем случае найму для этого дела кого-нибудь другого и настоятельно посоветую ему застраховать свою жизнь… от стихийного бедствия, наверное.

3

Пятнадцатого октября в нашей квартире произошло убийство.

Как легко догадаться, убили не меня. И не Люсю. И даже не Ома — позволил бы он кому-то себя убить! Он убил сам.

Несмотря на первый этаж, решеток на окна я не ставил принципиально, подозревая в них смертельную ловушку на случай пожара, если огонь отрежет естественный путь через дверь. По этому поводу между мной и Люсей время от времени гремели словесные баталии: «Я же почти все время дома сижу!» — «Вот именно, что почти! Специально выберут время и влезут, когда тебя не будет!» Я отмахивался. Но права оказалась Люся, а не я.

Мои гонорары иной раз приходили по почте. Но чаще я ездил за ними сам.

Лучше бы я остался дома. Может, спугнул бы форточника и тем самым спас ему жизнь.

Ценности уцелели, зато компьютер погиб. Ну какая мне, скажите, разница, был ли он украден или вульгарно сгорел, завоняв всю квартиру едким дымом?

Когда я вернулся домой, вызванные соседями пожарные уже вовсю раскатывали свои шланги, намереваясь добить водой то, с чем не справился огонь. А на подоконнике среди битого и частью оплавленного стекла чуть ниже вываливающихся из квартиры дымных пластов как ни в чем не бывало сидел Ом и любовался природой, неодобрительно косясь зеленым глазом на людей в брезенте. Мне и сейчас страшно подумать, что бы он сделал с пожарными, посмей они снять его за шкирку или сбить струей из брандспойта! Одним словом, я явился вовремя. И лишь чуть-чуть раньше милиции.

Кто бы мне объяснил, почему именно я должен был отвечать на вопросы: как случилось, что лежащее на полу тело обуглилось, и оконные стекла расплавились, а занавески уцелели? Ах, паяльной лампы у вас не имеется? А где, позвольте узнать, вы держите огнестрельное оружие? Соседи определенно слышали очень громкий выстрел. Это был взрыв? Вы уверены? Тем хуже для вас…

В ответ я лишь наотрез отказывался сдать припрятанный пластит, толковал о непознанных свойствах шаровой молнии и кивал на Ома. Вы бы мне поверили?

Еще до того как меня перестали изводить повестками, я записался в городскую библиотеку, а заодно прошелся частым гребнем по Сети. Я прочитал о сотнях случаев наблюдений шаровой молнии и заодно освежил в памяти печальную судьбу академика Рихмана. Ероша волосы и шевеля губами, я пытался вникнуть в путаные теории и описания лабораторных экспериментов, почти всегда громоздких, нередко дорогих и, главное, ни к чему не приведших.

Теории, теории… Газовые, электромагнитные, кластерные, даже термоядерные…

Между прочим, теория, как и кулинарный рецепт, хороша тогда, когда на ее основе можно выпечь что-либо удобоваримое. Рецепт не может начинаться словами «возьмите крылышко молодого грифона и замочите его на один час в живой воде со специями». Пусть меня снабдят необходимыми ингредиентами, тогда поговорим. В земной атмосфере нет ничего непознаваемого, ничего такого, что нельзя было бы «пощупать» тем или иным прибором, — и тем не менее она иногда выпекает шаровые молнии, чего мы не можем. Нам не хватает какого-нибудь завалященького крылышка грифона, о котором пока никому ничего не известно.

Единственное, что я вынес из своих изысканий — статистику, говорящую о том, что шаровая молния чаще взрывается, нежели исчезает бесследно или распадается на куски без взрыва. Утешительное известие, нечего сказать! Значит, всякий раз, когда в мой дом залезет глупый вор… Почему-то я был убежден, что сгенерированная моим котом молния ни за что не захочет мирно погаснуть, не для того она создана. Нет, уж лучше я поставлю на окна решетки!

Но для начала мне пришлось сделать в доме ремонт и приобрести новый компьютер. Удивительно, но Люся, примерная хозяйка, всегда крайне трепетно относившаяся к порядку в доме, ни словом, ни жестом не выказала неудовольствия разрушительной деятельностью полосатого поганца. В этом была своя логика. Разгром — плохо, но кража разорительнее, да и обиднее, а котик — молодец. Сторож и защитник. В отличие от мужа, который… ну, это неинтересно. Она закармливала Ома деликатесами, предусмотрительно держась от него подальше, когда он с барской ленцой шествовал к своей миске.

Ом жирел. Теперь он светился по ночам мягким синеватым светом и безостановочно потрескивал. Не раз он заваливался дрыхнуть на мониторе компьютера, и я не смел его согнать, поневоле обходясь ноутбуком. В квартире резко пахло озоном. Любой диэлектрик, от ковра до меховой шапки, нахватавшись электричества, норовил нанести мне оскорбление действием.

Друзья перестали заходить ко мне на огонек. После знакомства с Омом один из них долго лечился от внезапных головокружений, второй по сию пору заикается. Ушли в прошлое частые дружеские посиделки с пивом или коньяком — теперь они не нравились не только супруге, но и коту, что было гораздо серьезнее. Упреки можно не замечать, но попробуй проигнорировать удар током! Толстый, ленивый, наглый, смертельно опасный блюститель моей печени главенствовал в квартире, и Люся в нем души не чаяла.

Будь что будет! Железная решимость избавиться от полосатого мучителя зрела во мне с каждым электроударом. Однажды весенним утром, едва дождавшись, когда жена уйдет на работу, я заманил Ома в контейнер и увез километров за двести, где и выпустил. Гуляй, котяра! Прости, но жить тебе следует подальше от нас. Факт, что ты не пропадешь, — коты-конкуренты будут бояться тебя почище свирепого волкодава. Адью!

Ох, какую я выдержал семейную свару! Разумеется, жена ни на минуту не поверила, что Ом удрал сам, соблазнившись весенними запахами и призывным мяуканьем уличных кошек. Несколько дней мы не разговаривали.

Постепенно все вошло в норму. Я привычно составлял гороскопы деловые, гороскопы здоровья и секс-гороскопы, короче говоря, не надрывался и не бедствовал. Свободного времени хватало на многое, в том числе и на то, чтобы подумать: как-то там Ом? Хорошо ли устроился на новом месте? И не собирается ли вернуться по примеру многих увезенных в дали дальние котов и кошек? Ох, не приведи господи…

В июне, не помню какого числа, мелькнуло сообщение в теленовостях: в поселке Ухохлопово шаровая молния убила собаку. Жертвой оказался питбуль-медалист, а кто был виновником, я понял, едва нашел упомянутый поселок на карте области. Сволочной населенный пункт находился почти точно на полдороге к тому месту, где я выпустил кота!

Казалось, Ом предупреждал: «Внимание, иду на вы!»

Я купил газовый пистолет и опробовал его на даче сначала на Рейхсфюрере, а затем на Гальюне. Срабатывало отменно. Мне было жаль ни в чем не повинных котофеев, по моей милости едва не отдавших богу душу, но у меня было оправдание: я готовился к борьбе за свою собственную жизнь. Или Ом, или я, третьего не дано.

Я был убежден, что и для Ома это отнюдь не тайна. И морально готовился к бою не на жизнь, а на смерть. И содержал в порядке матчасть.

И все же встреча с Омом произошла неожиданно.

Не жить бы мне, если бы он первым увидел меня. Но он, грязный, исхудавший и яростный, сидел на жухлом газончике перед нашими окнами, тянул жутковатое «мя-я-а-а!», хлестал по траве хвостом, громко трещал разрядами и вызывал меня на честный бой. Честный — с его точки зрения. У меня не было шаровой молнии, как не было и атавистического хвоста, с которого она могла бы сорваться. У меня с собой не было даже газового пистолета — оставил дома! Вышел, как водится, за хлебушком…

Тихо-тихо я попятился назад. Наверное, недостаточно тихо.

Ом повернул голову и несколько секунд уничтожал меня взглядом. Очень скоро мне стало понятно, что результаты визуального уничтожения нисколько его не удовлетворили. Он коротко мявкнул и затрясся от ярости. Затем тихо-тихо зашипел, пригнул голову, прижал уши, отклячил зад и выстелил над спиною хвост, как скорпионье жало. В мою сторону.

Сколько раз я презрительно смеялся над персонажами киноужастиков, пригвожденными к месту непреоборимым страхом! Им бы действовать — драться или бежать — а они, подскуливая, отдают себя на растерзание жвалами или безропотно подвергаются какому иному членовредительству. Пошлый киношный штамп! И уж само собой разумеется, я не верил, что страх может пригвоздить к месту и меня!

Мышцы не слушались. Я уподобился дереву, неизвестно зачем пробившемуся из асфальта. Неужели только для того, чтобы разъяренный котяра угробил меня светящимся шариком, необъясненным наукой?

Какой там шарик! Шерсть на коте встала дыбом, по ней бегали разноцветные сполохи, похожие на полярное сияние. Сухой треск разрядов слился в пулеметную очередь. Толстый, как полено, хвост, окруженный призрачным сиянием, выцеливал неподвижную мишень.

Не рой, друг, Ому яму…

Я хорошо видел, как сияние перетекало к концу хвоста, превращаясь в сердито потрескивающий, стреляющий искрами радужный шар. Отчасти это напоминало выдувание мыльного пузыря. Вот только пузырей таких размеров я еще не видывал.

Кот уже не шипел — он пыжился, вкладывая все силы в орудие мести. Сначала шар был не больше теннисного мяча, затем достиг размеров мяча гандбольного, баскетбольного, детского надувного шарика, баллона метеозонда… Еще минута — и вызревающая шаровая молния превзошла бы объемом монгольфьер.

А дальше? Не знаю, каких размеров чудовище хотел вырастить Ом, чтобы наверняка испепелить своего вероломного хозяина. С дом? С Землю? Быть может, он решил расправиться не только со мной, но и вообще со всеми двуногими, то и дело норовящими пнуть кота, раскрутить его за хвост, увезти черт знает куда и бросить, натравить питбуля?.. Наверное, он твердо знал, что дело его правое.

А я стоял, прикованный к месту, и смотрел.

Взрыва как такового не произошло — раздался лишь оглушительный хлопок, у меня заложило уши, а в доме со звоном осыпалось всего-навсего одно оконное стекло. Мое, кстати. Но это было уже неважно…

Ом лежал на боку. Он был мертв. Не обуглен, не обожжен — просто мертв. Даже шерсть на нем не пострадала. Только теперь его можно было без боязни взять на руки.

Кое-кто из соседей до сих пор считает меня извергом, уничтожившим кота взрывпакетом. Но это тоже неважно.

Не знаю, какие изолирующие прокладки могли перегореть в коте. Думаю, он просто надорвался, замыслив вырастить на мою голову боеприпас чудовищной мощности. И не рассчитал своих сил.

Я вырыл ему яму. Возле трансформаторной будки. Что я еще мог для него сделать?

Прошло время. Один раз из будки повалил густой дым, но я думаю, что на этот раз кот был ни при чем.

Недавно Люся принесла нового котенка. Он еще не приучился ходить в лоток, но это единственный его недостаток. Зато достоинств не счесть, и главное из них вот какое: когда я глажу его, то не отпрыгиваю с воплем, а ощущаю лишь слабое потрескивание.

Слабое-слабое.

© А. Громов, 2002.

Владимир Васильев

ТРИСТА ДЕВЯТЫЙ РАУНД

Посвящается всем джентльменам, а также Ярославу Пушкареву по его же требованию.

Вот ведь как бывает: большой город, столица, муравейник, живешь бок о бок с тысячами людей и ничегошеньки о них не знаешь. Рядом происходит тьма-тьмущая удивительнейших событий, а ты почти всегда остаешься в стороне и неведении. Иногда давно знакомые люди крутятся в двух шагах друг от друга и ни сном, ни духом…

Не верите? Ну, вот например…

…выхожу это я из своей трижды проклятой конторы в слегка приподнятом настроении. Во-первых — конец рабочего дня, во-вторых — пятница, а в-третьих — понедельник тоже объявили выходным. По радио и приказом по конторе. Шеф у нас неплохой парень, как это ни странно. Бывало, секретаршу за пивом отправит, и ну истории разные загибать! Честно скажу — я всякого в жизни наслушался, но от историй шефа млел, как в детстве от «Лимонадного Джо». Так вот, близился какой-то новоявленный праздник с экзотическим названием, не то сочельник, не то троица. После переворота старые революционные живо поотменяли, зато вон затеяли возрождать церковные, из тех, что помнят лишь замшелые сварливые старухи (ненавижу старух!), гнездящиеся на бесчисленных лавочках в любом дворе.

Короче, иду, посвистываю. Надо сказать, что я — из тех счастливцев, которые живут в центре, но не на главных улицах. Контора рядом. На работу — пешком, благо всего четыре квартала. Вот каждое утро и хожу. А поскольку вырос здесь же, в основном дворами. Люблю, знаете: клумбы, лавочки, малышня в песочницах возится. Если бы не старухи — сущий рай. А на улицах — сплошные толпы, пробки, плюнуть некуда. Час пик!

Иду. Собираюсь сворачивать под арку, не доходя до очередного перекрестка. Вдруг: лицо знакомое впереди мелькает. Бывает ведь: не видишь человека лет десять, а потом глянешь — ну ничуть не изменился! Сворачивает под ту же арку.

Одноклассник! Саня Бурчалов. Ё-мое, сколько лет!

Бегу следом.

— Саня! — ору.

Оборачивается.

— Артем? Хо! Вот так встреча!

Обнимаемся.

— Ты зачем здесь? Каким ветром? — спрашивает.

Я хохочу:

— Да живу я здесь! Забыл, что ли?

Теперь он смеется:

— Действительно, ты же в центре жил!

— Ну, а ты? — хлопаю его по плечу. Радость так и распирает.

Он продолжает смеяться.

— Теперь и я здесь живу! Уже лет пять. На Южной.

К моей берлоге это ближе, чем контора, чтоб ее…

Я шалею. Идти от него ко мне меньше минуты! И за пять лет впервые сталкиваемся. Эх-ма… Столица, центр!

Дальше — больше. Оказывается, он каждый божий день ходит тем же путем, что и я в контору. В то же время. Как штык. Столица, центр… Что в лесу, что в толпе, никого не замечаешь. Парадокс.

Тянет к себе на Южную. Посидим, мол, покалякаем, бутылочку «Бастардо» раздавим, благо выходной завтра. Я упираться и не думаю: псих, что ли? Жена, слава богу, дома не ждет, а с Санькой мы восемь классов за одной партой просидели, прежде чем расстаться на целое десятилетие.

Идем. Дворики, малышня, собачки у подъездов лениво взлаивают. Старухи шушукаются, наверное, старые праздники ругают, а новые хвалят. Или наоборот. Пойми их, ворон полувымерших.

Вот и Южная. Сворачиваем; сирень цветет, березка зеленеет… Эх, центр, люблю я твои дворы!

Вдруг Саня подобрался весь, умолк на полуслове. Даже походка изменилась, осторожной стала, крадущейся.

Гляжу: на лавочке у палисадника, единственной свободной от вездесущих старух, возлежит кот. КОТ. Огромный, рыжий, ухо подранное (в баталиях!), усищи длинные, хвост — что твое полено. Пушистый, страсть. Одним словом, матерый зверюга. Спит, вроде бы.

Саня на цыпочках к нему подобрался, и ка-ак даст с ноги!

«Бедняга, — думаю, — кот. Спросонья по ребрам, врагу не пожелаешь…»

Однако зря сочувствовал, как оказалось. Увернулся котяра, среагировал. Вот что значит уличная выучка! Центр, пацаны хулиганистые, у каждого рогатка. Сам был таким же. Вот коты и готовы каждую секунду удрать, даже во сне, от греха да расправы подальше.

Впрочем, рыжий котище удирать, похоже, не собирался. Стоит, глаза свои хитрые на нас таращит. Снисходительно так, чтобы не сказать нагло.

Саня сокрушенно вздохнул, сел на лавочку.

— Двести семьдесят шесть — ноль, — говорит. Уныло, разочарованно.

— Что? — не понял я.

— Счет. Двести семьдесят шесть — ноль в его пользу, — поясняет Саня. — Соревнование у нас. Кто кого. Либо я его стукну, либо он увернется. Почти каждый день по раунду.

И лезет в карман. Кот замурлыкал и — прыг ему на колени! Спокойно, без тени страха. Ну, да, Саня всегда был джентльменом, во всех играх. Я ошалело глазею на кота.

Тем временем из кармана появляется сверток, пахнущий рыбой. Кот заурчал пуще прежнего и нетерпеливо заерзал.

Сардинка. Или селедка — черт ее разберет, не силен я в ихтиологии. Пока хвостатый оппонент хрустит да закусывает, Саня чешет его за ухом.

Я стою. Наконец рыбка съедена, дружок мой школьный на прощание треплет котяру по мощному загривку и встает.

— Пока, Уксус, — говорит. — До завтра.

И пальцем возвращает на законное место мою отвисшую челюсть.

Я в ужасе. В полном. Думаю, вы меня поймете. Так Сане и шепчу: «В ужасе, мол, я. В полном». А он смеется.

— Таких, — говорит, — как Уксус еще поискать надо. Чудо, не кот. В сухую меня обставляет. Второй год, между прочим! Каждый день думаю: вот, сегодня непременно размочу счет. Какое там…

— Ну, положим, у котов реакция не чета нашей, — развожу я руками. — Ладно, а селедку-то зачем?

Он все смеется:

— Любит Уксус селедку. Каждый ведь что-нибудь любит? Я вот, например, пиво баночное обожаю. И вообще, должен же быть какой-то приз? Игра у нас или нет? Все по честному, по-джентльменски.

Поднимаемся на третий этаж. «Щелк-щелк!» Ключ поворачивается в замке.

Посидели славно. Санька остался тем же Санькой — другом-непоседой, затейником и выдумщиком. Мы стали старше, но — честное слово! — будто и не было этих десяти лет; и завтра нам опять предстоит сесть за нашу парту, первую в центральном ряду, ему слева, мне справа…

С этого дня мы сталкивались под аркой чуть не каждый день. Иногда я нарочно поджидал его, иногда — он меня. Центр кишел людьми, спешащими, суетливыми, и только наши дворы оставались сказочно тихими. Даже не верилось, что в двух шагах отсюда грохочет столица, чадят автомобили и тысячи ног шаркают по древнему булыжному тротуару.

К осени счет Саня — Уксус дошел до трехсот восьми — ноль в пользу кота. Саня неизменно скармливал ему рыбку, чесал за ухом и трепал по загривку, а кот, за минуту до этого собранный и напряженный как струна, довольно урчал и жмурился. Потом мы либо поднимались к Сане («Бастардо», «Ауриу», «Алеатико Аю-Даг»), либо шли ко мне («Кокур Сурож», «Токай», «Южная роза», «Гратиешты»), либо расставались до завтра. Уксус провожал нас сытым снисходительным взглядом.

Так продолжалось до пятого октября. Мы с Саней вышли из-под арки, хохоча над очередной историей из репертуара моего шефа. Ветер носил по двору хрустящие огненно-рыжие листья. Старухи попрятались по коммуналкам, осень все-таки, не май месяц.

Уксус, как всегда, дремал на лавочке. К октябрю он стал еще более рыжим, под цвет кленовых листьев.

Саня подобрался и на цыпочках устремился вперед. Кот и ухом не повел — в триста девятый раз.

«И где он рыбу берет для этого бандита…» — вздохнул я, лениво созерцая очередной раунд.

Саня подкрался к скамейке. Вот так же, наверное, Уксус подкрадывается к беспечным голубям. Ближе и ближе, пока не последует молниеносный рывок.

Удар! Уксус вскакивает, пытается увернуться, но поздно: Санин ботинок настигает его. Отфутболенный в сторону кот приземляется на четыре лапы.

— Йо-хо-хо! — Саня ликует. — Триста восемь — один!

Его крик напоминает знаменитый вопль Тарзана. Еще бы, счет наконец размочен.

«Интересно, — думаю, — что станется с рыбиной? Неужели и сегодня скормит коту?»

Уксус стоит в двух метрах от скамейки. Уксус изумлен. Уксус раздосадован. Уксус совершенно сбит с толку. Сегодняшний раунд им безнадежно проигран.

А вот что произошло дальше, мне и рассказывать неловко. Не люблю, когда меня считают лгуном. Клянусь: все это чистейшая правда! Хотя, все равно никто ведь не поверит.

Понурив голову Уксус идет в кусты и некоторое время там возится. Мы с Саней идем. Я уже думаю, не зазвать ли товарища на давно припрятанную для торжественного случая бутылочку «Черного доктора», ещё старорежимного, а не той бурды, что стали с некоторых пор продавать под знакомой этикеткой.

И вдруг огромный рыжий котище мягкой пушистой лапой выкатывает из кустов прямо нам под ноги поллитровую банку импортного пива «Гёссер». Уныло глядит на нее и вдруг одним прыжком вскакивает Сане на плечо.

Что вы думаете он сделал? Правильно, почесал Сане за ухом.

Мой дружок млеет от счастья. Еще бы не млеть: раунд за ним, у ног — «Гёссер», в кармане — рыбка, как раз под пивко…

И тогда я понял: котам, как и людям, ничто человеческое не чуждо. И провалиться мне на месте, если я неправ!

© В. Васильев, 1991.

Сергей Лукьяненко

КУПИ КОТА

— Купи кота, — посоветовали ему.

— Почему кота? — спросил Максим. — Почему не собаку?

Он привык доверять советам бывалых людей, да и сам всегда старался подсказать сменщику. Порой один короткий совет стоит месяца подготовки и чтения инструкций.

— Собаку жалко. Собака привыкает к человеку, а кот — к месту. Ты все равно не потащишь животное обратно на Землю. Я много думал и понял, что тебе посоветовать. Купи кота.

Максим с любопытством посмотрел на человека, полгода проработавшего в полном одиночестве. Чего в нем было больше — неприязни к цивилизации или неудержимой тяги к приключениям? Максим не знал. Но сентиментальности на первый взгляд не наблюдалось.

— Мне доводилось бывать в одиночестве, — заметил Максим. — Я три месяца торчал на Луне. И еще настраивал станцию на Плутоне…

— Плутон — это близко, — поморщился его предшественник. — Совсем рядом. Купи кота.

Маятниковый или, как еще иногда говорят, резонансный звездолет не нуждается в пилотах. У него все равно нет двигателя. Он стартует-то всего один раз — после чего материя звездолета оказывается нелинейно распределенной по будущей трассе полета. Теоретически звездолет одновременно находится и в точке отправления, и в точке прибытия, и на всем векторе между ними, разнятся только вероятности.

В точке старта маятниковый звездолет появляется раз в год. Воздух над бетонным полем начинает дрожать будто от жара, мутнеет, возникают решетчатые опоры, цилиндрические жилые отсеки и служебные помещения. Он не слишком походит на звездолет из фантастического фильма, скорее — на космическую станцию.

Когда звездолет окончательно обретает реальность и тяжело приседает на амортизаторах, на космодроме ревет сирена. Откидывается трап, торопливо выходят немногочисленные пассажиры. Техники стыкуют к служебным отсекам бронированные кабели и трубы, вкатывают на грузовые пандусы контейнеры с пищей, баллоны с воздухом, почту и посылки, многочисленные грузы для единственной земной колонии. Взамен выгружают немногочисленные дары чужого мира — деревянные ящики, чье содержимое порой дешевле досок из инопланетного дерева, контейнеры с фруктами и овощами, чья судьба — оказаться на столе у миллионеров, тюки с разноцветными мехами и яркими перьями, небольшое количество редких металлов и драгоценных камней.

Выгрузившихся пассажиров сажают в автобусы и увозят к зданию порта, а на их место уже спешат новые путешественники. Затем меняется экипаж — техники, стюарды, врач, штатный корабельный психолог и массовик-затейник. Примерно в это же время подкатывают цистерны ассенизаторов, выкачивают отбросы и промывают мусорные танки. Отсоединяют трубы — вода подается под большим давлением, и на заполнение емкостей хватает пятнадцати минут. Потом отключают электрические кабели.

Звездолет находится в точке старта тридцать семь с половиной минут. Как правило, персоналу хватает менее получаса. За пять минут до отправления люки задраивают, техники удаляются на безопасное расстояние. В воздухе целая симфония запахов — вонь солярки от мощных дизельных грузовиков, смрад пролитых второпях нечистот, острый озоновый дух и странный, ни на что в мире не похожий аромат: так пахнет сам звездолет, на полчаса воплотившийся в реальность. Наверное, такой запах стоял во Вселенной в первый день творения, когда возникло само пространство и время.

Еще через пять минут звездолет становится прозрачным и исчезает.

У звезды Барнарда он появится почти через шесть месяцев полета, на те же самые тридцать семь с половиной минут. И все повторится. Маятниковые звездолеты никого и никогда не ждут, их путь определен не расписанием, а законами физики.

Шестимесячное путешествие в замкнутом пространстве — нелегкий путь. В немногочисленных иллюминаторах видна лишь серая муть нереальности. Уединиться можно лишь в туалете, да и то ненадолго. Для того и введены в экипаж психолог и массовик-затейник — чтобы будущие колонисты вытерпели, не сошли с ума и не перегрызли друг другу глотки. Для того существуют и довольно просторный карцер, и парализующие пистолеты у экипажа.

Но в пути пассажиров ждет одно развлечение: точка равновесия. Где-то на полпути между Солнцем и звездой Барнарда дрейфует в межзвездной пустоте астероид — строительный мусор галактики. В нем нет ничего примечательного, таких глыб из камня и льда в Солнечной Системе несметное количество. Но маятниковый звездолет, проходя точку равновесия, тянется к любой гравитационной аномалии.

И корабль возникает у астероида. Совсем ненадолго, на три с половиной минуты, будто замерший на миг в нижней части траектории маятник. Каждые шесть месяцев — на три с половиной минуты…

Когда-то ученые рвались на этот астероид. Каменная глыба в межзвездной пустоте казалась им уникальным подарком судьбы, бесплатным приложением к колонии у звезды Барнарда. Вначале на астероиде построили станцию, а уж потом год за годом пытались найти смысл ее существования.

Смысла не оказалось. Та же Церера или Веста, только в трех световых годах от Земли. Астероид назвали Точкой Равновесия, аппаратуру перевели на автоматический режим работы.

И вот уже четыре года, как на Точке Равновесия дежурит один-единственный человек. Формально — ученый, фактически — техник, меняющий записанные диски на чистые и в меру сил исправляющий поломки. А если уж докапываться до самой сути, человек на станции — еще один шоумен, развлекающий путешественников, живая иллюстрация к фразе «плохо человеку, когда он один». За те три минуты, пока корабль не отправится в дальнейший путь, пассажиры должны проникнуться ужасом его одиночества.

Говорят, вторая половина пути всегда проходит легче. Люди становятся бережнее друг к другу.

Максим купил кота на Птичьем рынке. Почему-то казалось неправильным брать с собой на астероид породистого кота, будь то изнеженный перс, хитрый сиамец или надменный русский голубой. Их и на Земле ждала неплохая судьба.

Максим купил самого обычного беспородного котенка, черного как смоль, лишь на грудке — маленькое белое пятнышко. Котят продавала серьезная девочка лет двенадцати, «за рубль, чтобы прижился», как она сразу же сообщила Максиму. Максим извлек из корзинки жалобно мяукающий черный комочек, спросил:

— Это кот?

— Конечно! — запрокидывая котенка на спину, сказала девочка. — Вы что, не видите, какие у него здоровые пушистые яйца?

Максим смешался, заплатил рубль и больше вопросов не задавал. Котенка он вез домой за пазухой, и тот терпеливо ждал до самого дома, напрудив лужицу лишь на полу в прихожей.

Мама к появлению котенка отнеслась стоически. Она ко всему относилась стоически, как и положено правильной еврейской маме, воспитывающей тридцатилетнего сына-охламона. Напоила котенка молоком, сходила к соседке-кошатнице и принесла таблетки от глистов.

— Еще не хватало, чтобы ты вез в космос всяких нематод, — сообщила она, впихивая в пасть упрямому котенку таблетку. — Космонавт…

К затеи Максима она относилась спокойно, будто к командировке в другой город. Наверное, этот стоицизм выработался у мамы в детстве, когда ее едва успели вывезти обратно в Россию. Когда в семь лет совершенно случайно становишься «йоред», убежав от войны — космоса уже не боишься.

— Я не космонавт, — сказал Максим. — Я астрофизик. Но я работал на Луне, и на Плутоне…

— Ты идиот, — спокойно сказала мама. — Только идиоты делают глупости, когда их бросает женщина. Нормальные люди уходят в работу и совершают великие открытия. Или зарабатывают огромные деньги.

— Я и ушел в работу, — попытался отбиться Максим. — И заплатят мне, кстати, очень даже…

— Что ты там будешь делать? — спросила мама. — Протирать железяки? Кормить кота?

— Кормить кота тоже придется.

— Купи мышей, — посоветовала мама. — Создай замкнутую экологическую систему.

По профессии мама была биологом. К ее советам Максим обычно прислушивался, но мышей покупать все-таки не стал.

За три месяца пути кот вырос, из умилительного, неуклюжего котеночка превратился в грациозного, но стервозного подростка, избалованного женщинами-колонистами и прекрасно освоившего псевдогравитацию в одну десятую земной. Максима это радовало — на астероиде сила тяжести составляла менее одной двадцатой. Сам он из каюты, которую делил с тремя молодыми немецкими поселенцами, почти не выходил: иногда играл с ребятами в карты, а большей частью читал. Его буксер, недорогая русская модель «Чтиво», был заряжен текстами — от нудноватой классики до современной попсы. Тексты Максим закачал из сети нелегально и с некоторым удовольствием предвкушал, как, утомившись перечитывать Бернарда Шоу, Вудхауза и Честертона, зарядит в буксер кого-нибудь из современных «творцов», для покупки чьих книг не было ни желания, ни денег, ни места на полках.

Но пока он переходил от Дживса и Вустера к патеру Брауну, возвращался к пьесам Шоу — и был вполне доволен собой. Кто сказал, что три месяца в консервной банке — тяжело? Наверное, тот, кто так и не научился читать книги.

Его немецкие соседи тоже читали — руководства по агрономии, а изредка — Библию. Таких среди колонистов было большинство. Во влажных джунглях второй планеты звезды Барнарда, не слишком-то страшных и опасных, но для жизни не комфортных, не требовались книгочеи. Там нужны крепкие молодые люди с приличными моральными устоями (христианская вера и светлая кожа приветствуются) и не слишком загруженные этическими проблемами. Умники пойдут во втором эшелоне — так было и будет всегда.

Максим читал, лениво играл с котом — тот все-таки выделял его как хозяина, будто предчувствовал, что пожить вместе еще придется. Но в основном кот терся среди пассажиров и членов команды. Он получил два десятка имен — от Пушистика до Черной Дыры, только Максим упорно звал котенка «Котом» и никак иначе. Команда, поначалу поглядывающая на кота неприязненно, скоро начала ему безоглядно симпатизировать. По мнению психолога, котенок замечательно улучшил психологический климат на корабле — из трехсот пассажиров лишь двое или трое протестовали против гуляющей где попало «пушистой твари». Максиму даже стали намекать, что хорошо бы ему оставить кота на корабле. Максим только улыбался в ответ.

А за сутки до прибытия к Точке Равновесия посадил протестующего Кота в переноску и стал все время держать на виду. По разочарованным взглядам кое-кого из команды и кое-кого из пассажиров Максим понял, что предосторожность оказалась нелишней. Соседи-немцы осмотрительность одобрили. Максиму даже показалось, что своим поступком он значительно улучшил их мнение о русском характере.

Так что за десять минут до выхода в реальность Максим стоял в шлюзовой камере — в скафандре, с большим герметичным контейнером для вещей и вторым, поменьше, внутри которого возмущался судьбой и хозяином кот по имени Кот.

Темная каменная равнина. Ровная… но словно бы выпуклая, неуловимо вздувающаяся под ногами.

Черное небо с мириадами звезд — таких цветных и ярких, какими они бывают лишь в мультиках и детских снах.

И станция.

Она напоминала парник: решетчатая половинка цилиндра, покоящаяся на бетонной плите. Сквозь толстые стекла сияли яркие лампы дневного света, позволяя увидеть маленький уютный домик — самый настоящий деревянный домик, крытый красной черепицей. Такие встретишь в ухоженных европейских деревнях и редко-редко — в подмосковных дачных поселках. Рядом с домиком Максим заметил колодец — на самом деле это был ход в подземные помещения станции — и небольшой пруд — это был и бассейн, и садок для выращивания рыбы, и основной запас воды. Все это так буйно заросло зеленью, что банальные помидоры и огурцы казались диковинными пришельцами из тропических джунглей. Низкая гравитация явно шла растениям на пользу.

Максим даже остановился на трапе, с удивлением взирая на сказочный сверкающий мирок. Он был таким уютным — островок света и тепла посреди бескрайней пустоты, что любой пассажир сейчас должен был бы взвыть от тоски. Какая тут «психотерапия»? Но когда навстречу, придерживаясь за леер, пробежал, даже не глянув на него предшественник — все стало понятно. Вот чьи рассказы о полугодовом одиночестве через несколько часов примирят путников с оставшимися месяцами заточения.

Максим дошел до шлюза, повернулся и помахал рукой. Корабль пока еще оставался в реальности, но двое техников уже выгрузили из него контейнер с продуктами, прицепили к стальному кнехту и теперь торопились обратно. Закрылся пассажирский шлюз, потом грузовой. Прощально вспыхнули проблесковые маячки. Качнулись в редких иллюминаторах тени.

И корабль стал исчезать.

— Вот мы и дома, Кот, — сказал Максим, хотя оборудовать переноску радиоприемником никто не озаботился. — Вот мы и дома.

На какой-то миг ему стало страшно — вдруг шлюз не откроется, вдруг что-то случится и с аварийным входом. Вдруг он останется наедине с холодной бездной, не в силах попасть в маленький теплый мирок?

Но шлюз открылся, люк загерметизировался, компрессор неторопливо наполнил маленькую каморку воздухом — и скафандр на Максиме сдулся, обмяк.

Он был дома. В игрушечном мирке на полпути между Солнцем и звездой Барнарда, созданном в ту романтическую пору, когда люди еще ждали от космоса чудес.

Первый месяц Максим откровенно наслаждался жизнью.

Пятнадцать на сорок метров — это удивительно много. Шесть соток! Что-то символическое было в этой цифре, что-то пришедшее из истории России. Что именно, Максим вспомнить не смог, но решил, что «шесть соток» — научно доказанная площадь, достаточная для счастья одному человеку.

И он был счастлив.

Разбирал бардак, оставшийся от сменщика — вроде бы аккуратный человек, англичанин, а развел настоящий свинарник!

Готовил — овощи и отчасти фрукты под куполом были свои, остальное Максим брал со склада. Даже привезенный этим рейсом контейнер пока не пришлось распаковывать.

День проходил в возне с приборами — большей частью автоматическими, вынесенными за пределы купола. Некоторые отказали — Максим решил, что через месяц-другой выйдет в скафандре наружу и проверит, что можно сделать с датчиками. Пока же ему хватало купола. Когда ежедневное ТО заканчивалось, Максим читал.

А лучше всего было вечерами, когда Максим давал подтверждение на отключение света — и лампы начинали медленно гаснуть. Он выходил в сад, садился за маленький столик, вокруг которого помидорные джунгли были слегка расчищены, и ждал, пока наступит темнота.

Настоящая темнота.

Только ослепительные звезды всех цветов, медленно плывущие вокруг. Астероид вращался, и Мисс Вселенная поворачивалась к Максиму то одним бочком, то другим, демонстрируя все свои красоты.

Никаких метеоритов. Ничего движущегося — кроме танца звезд.

Максим улыбался звездам и прихлебывал из стакана самогон. Установка стояла в доме, похоже, ее сработал еще первый дежурный по Станции, сработал на совесть, из стекла и титана, в изобилии имеющегося на складе запчастей.

Кот по имени Кот обычно приходил после наступления темноты. Весь день он блуждал по саду, охотился за мышами — только теперь Максим догадался, к чему был совет предшественника. Видимо, тот и завез на Станцию первую живность.

Максим великодушно позволял Коту улечься на коленях, давал понюхать стакан — Кот недовольно морщился, но каждый раз нюхал снова. Это превратилось в ритуал, как и кусочек колбасы, выделяемый Максимом из своей закуски.

— Видишь Солнце? — спрашивал Максим, когда очередной оборот выносил в зенит яркую желтую звездочку.

Кот молчаливо признавал, что видит.

— Этот свет, — говорил Максим, — шел с солнца три года. Представляешь? Целых три года. А точнее — тысячу восемьдесят четыре дня… Что мы делали три года назад, Кот?

Кот начинал вылизываться, намекая, что три года назад был не в состоянии что-либо делать.

— Мы ездили в Крым, — говорил Максим, сверяясь с органайзером. — Вот ведь глупость, и чего нас в Крым понесло, почему, хотя бы, не в Турцию? Так… и были мы в этот день… нигде не были. Значит — валялись на пляже. И занимались любовью в номере. И пили сладкое вино.

Кот потягивался и задремывал.

— Привет, милая, — говорил Максим. То ли звезде по имени Солнце, то ли женщине по имени Ольга. — Тогда ты ведь еще верила, что мы будем вместе, точно? Всю жизнь вместе…

Кот недовольно мяукал — Максим слишком энергично взмахнул стаканом и облил его.

— Молчи, не насмешничай! — сурово одергивал Максим Кота. — Вам хорошо — март кончился, орать перестали, разошлись. И забыли друг друга…

Кот пристыжено молчал.

— Ладно, не сержусь, — прощал его Максим. — Все равно мне хорошо. Здесь никого нет. Нигде и никого! На три световых года — ни одной живой души, разве что ангел пролетит…

Небо вращалось все быстрее и быстрее. Обычно Максим так и задремывал, ближе к утру перебираясь в кровать, утром ополаскиваясь холодной водой — и становясь на удивление бодрым. Нет, это просто праздник какой-то! Самогонный аппарат, тупые приборы, уныло разглядывающие звездное небо и замеряющие уровни излучений, ледяной вакуум за стеклами купола — плевать, что вакуум не бывает ледяным… да еще и деньги за это платят!

Спиться он почти не боялся. Да, конечно, руководство пришло бы в ужас, обнаружив, как Максим проводит свои дни. В ужас — и изумление, потому что Максим всегда считался надежным и выдержанным человеком. Но он и к этому полугодовому запою подошел основательно: не позволял себе напиться, прежде чем все работы по Станции будут завершены, тщательно просчитал, какую часть продуктов может пустить на брагу, проверил и отладил самогонный аппарат, о существовании которого был наслышан еще на Земле.

— Знаешь, чего я хочу, Кот? — спрашивал он Кота. И тот любопытным взглядом отвечал: «говори, не томи!» — Я хочу поймать волну. Давным-давно ушедшую волну своей любви.

— Мяу, — сомневался Кот.

— Это как в сказке, — поглаживая черную шерстку, отвечал Максим. — Про Снежную Королеву, про мальчика Кая, которому осколки ледяного зеркала попали в глаз и в сердце… Любовь — самое отвратительное зеркало! В сердце у меня осколок сидит до сих пор. А из глаза — выпал. Как лучик света. Отразился — и ушел в небо. Так может быть, я снова его увижу, Кот? Этот лучик? И он снова ударит мне в глаза!

— Зачем? — интересовался Кот.

— Когда у человека любовь в сердце, — ничуть не удивившись, объяснял Максим, — это только страдание. Страдание и не больше. А вот когда еще и в глазах любовь…

Кот тихо смеялся и отвечал:

— Глупый Максим. Ты веришь, что если в твоих глазах вновь появится этот свет — она вернется?

— Не смей называть хозяина глупым! — строго отвечал Максим. — Ты сам — безмозглое животное… ты даже не умеешь говорить, это лишь моя галлюцинация, бред!

— Кто знает? — лукаво отвечал Кот, выгибая спинку. — Так вот, мой умный хозяин! Мы, коты, давно знаем эту тайну — свет, ушедший из глаз, не возвращается. Ты можешь быть сильным и умным, ты даже можешь научиться летать быстрее света. Ты можешь обмануть всех в целом мире, даже свою умную маму, а ведь мамы видят сыновей насквозь! Но тебе не поймать этот свет.

— Посмотрим, — отвечал Максим, чтобы не спорить с глупым животным.

Кот снова усмехался и принимался чистить усы:

— Люди… ах, эти глупые люди, — бормотал он. — Если уж ты позволил злым осколкам попасть в твое сердце и глаза — страдай и терпи. Вышел осколок из глаз, рано или поздно выйдет и тот, что в сердце! Тебе сразу станет легко, и ты пойдешь искать новую боль. Мы, коты, давно знаем эту тайну — не позволяй себе влюбляться. Есть только март, и еще апрель, и еще май… есть разные месяцы, и разные кошечки, и очень-очень много радости и счастья! Но никакой любви нет!

— Неправда, — прошептал Максим, засыпая. — Я слышал эти речи много раз… я помню, кто так говорил… Но любовь все равно есть.

— Нет, — упрямо повторил Кот. — Пока ты не поверишь в нее — любви нет!

На следующее утро Максим долго искал Кота. Но тот мышковал в зарослях фасоли, лишь иногда мелькала среди зеленых стеблей черная шкурка и отблескивали настороженные глаза. В конце концов Максим выманил Кота блюдцем молока. Молоко Кот выпил с удовольствием, но говорить не стал, завалился на спину и позволил чесать себе брюшко.

— Ты всего лишь животное, — сказал ему Максим. — А я — алкоголик. У меня белая горячка. Психоз. Это все пустота вокруг, верно? Пустота и одиночество…

Чтобы доказать и себе, и коту, и бездонному черному небу, что он в полном порядке, Максим надел скафандр и вышел из купола. Тонкий фал тянулся за ним, медленно разматываясь с катушки на поясе. Максим обошел-опрыгал все неисправные приборы, один даже сумел починить — там всего лишь неплотно сидел в гнезде кабель. Еще два датчика забрал в купол для доскональной проверки, но сразу возиться с ними не стал, решил почитать. Для разнообразия — кого-нибудь современного. Включил буксер и открыл популярный роман «Майор Богдамир — дистрибьютор добра», с любопытством глянул на первую страницу с «рекомендашками». Многим эта новая манера сопровождать каждую книгу своеобразным цензурным предписанием не нравилась. Максим же находил ее занятной. В конце концов, законопослушные порнографические сайты тоже предупреждают случайных посетителей о своем содержимом.

«Дистрибьютора добра» одобряла администрация президента, РПЦ, духовное управление мусульман и главный раввин России. Ничего против не имели и прочие организации, на чье мнение могли ориентироваться читатели. Разве что Минздрав традиционно не одобрил книгу, но Минздрав не одобрял ни одного произведения, где герои безнаказанно курят, пьют или ведут распущенный образ жизни. Минздрав даже «Карлсона» не рекомендовал — травматологам не нравились прогулки по крышам, диетологам — увлечение героя сладким.

Так что чтение Максима ожидало спокойное, никого не оскорбляющее и ни к чему плохому не призывающее. Он погрузился в чтение.

Надо сказать, что автор лихо закрутил сюжет. Уже на пятой странице Максиму стало по-настоящему интересно. А тут еще Богдамир стал спорить с каким-то техником из Комитета Солнечной Безопасности об электронных книгах, о том, порядочно ли скачивать тексты с пиратских сайтов. Техник высказал любопытную мысль, что хорошо зная архитектуру процессора (а все буксеры достаточно однотипны), можно в сам текст книги ввести ловушку — такое сочетание букв, цифр и знаков препинания, которое будет восприниматься как команда и уничтожать процессор. Всем ведь известно, что любая электронная техника может быть разрушена программным образом. Так что электронная книга станет сама себя проверять на законность и в случае необходимости наказывать воров…

Максим усмехнулся и нажал кнопочку «перевернуть страницу».

Но страница не перевернулась. Зато экран погас.

Через несколько минут, вытряся из буксера батарейки и запустив его снова, Максим убедился, что автор вовсе не шутил. Буксер сгорел!

— Вот сволочи! — только и выдавил Максим. — Где я новый возьму?

Память в буксере тоже оказалась стертой. Правда на компьютерах Станции нашлось немало текстов — и на русском, и на английском. Но после удобного легкого буксера читать с ноутбука не хотелось.

Максим загрустил, нацедил себе самогона, приказал компьютеру включить ночь на два часа раньше — и пошел в сад.

Кот явился после второго стакана.

— Будешь говорить? — добродушно спросил его Максим.

— Буду, — усаживаясь на стол, ответил Кот. Глаза его блестели в слабом звездном свете.

— Я ничуть не страдаю, — сказал Максим, подумав. — Точнее — страдаю, но мне этого и хотелось. Конечно же, я не верну себе старую любовь. Но я исцелюсь и вернусь на Землю. Встречу ту, которая мне предназначена судьбой. И полюблю снова.

— Не глупи, — сказал Кот. — Только люди придумали такую глупость, как любовь.

Он изогнулся, лизнул брюхо и тихо добавил:

— Любовь… ха-ха-ха… Знаешь, почему мы, коты, обычно не разговариваем с вами?

— Почему? — заинтересовался Максим.

— Вам тоже нужна любовь, — фыркнул Кот. — Все эти сюсюканья: «кисонька», «котик», «пушистик». Вам хочется, чтобы мы лизали вам руки, будто собаки! Чтобы согревали своим теплом…

— Кто приходил спать в мою кровать? — спросил Максим.

— Я сам грелся! — возмутился Кот. — Мы, коты, знаем, что любовь — это ужасная ловушка. И не важно, кого любить, милую киску или человека! Все равно, любовь — рабство и страдание. А мы свободны и счастливы!

— Но ведь любовь — это еще и счастье, — сказал Максим. — Даже если она умирает! Человек, будто птица феникс, сгорает и перерождается в пламени любви. Каждая любовь — это целая жизнь, которую можно прожить!

— Чего стоит жизнь, начатая на пепелище и закончившаяся пожаром? — вопрошал Кот и подставлял брюхо. — Почеши мне живот.

Максим, глядя в кружащие звезды, почесывал мохнатое пузо.

— Вот видишь, — мстительно заметил Кот. — Ты меня любишь. И потому ты мои раб.

— Нет, — ответил Максим. — Я тебя люблю и потому — свободен. Пошел вон!

Кот медленно полетел на землю, лениво извернулся в полете, мягко опустился на лапы. Одобрительно произнес:

— Вот-вот! Ты на правильном пути, Максим!

Максим пил и смотрел на звездный танец.

Вначале он ждал обратный рейс корабля. Считал дни. Посмеиваясь придумывал, как именно станет веселить пассажиров — дикими воплями и плясками у корабля, криками о скуке и одиночестве.

Потом вспомнил, что на обратном рейсе будет не так уж и много пассажиров — несколько правительственных эмиссаров, несколько командированных, несколько самых слабонервных колонистов, наотрез отказавшихся жить на чужой планете. И еще — его сменщик, кто-то из немногочисленных ученых колонии.

Потом Максим просто забыл о возвращающемся корабле.

Через четыре месяца ему надоело все. Максим выключил самогонный аппарат — хотел даже его разобрать и вернуть детали на склад, но пожалел сменщика. Звезды над астероидом стали такими же скучными, как книги на экране.

Кот, ведущий жестокую войну с мышами, проигрывал — мыши брали числом. Кот растолстел, стал совсем ленивым и совершенно невыносимым в общении: начинал говорить, только когда Максим напивался до полусмерти. И твердо стоял на своем: любовь — это ловушка для слабоумных.

Максим обиделся и перестал разговаривать с Котом. Потом перестал и пить — неделю читал вперемешку Достоевского, Ницше, Бёлля и Ремарка, после чего стер с компьютера все тексты на русском. И проспал почти сутки.

— Человек не должен быть одинок, — сказал Максим своему отражению в зеркале, решив побриться. Последний раз он скоблил щетину две недели назад, и у него уже отросла изрядная бороденка. — Человек — он стадный.

Отражение не спорило.

Поборов небритость и приняв холодный душ, Максим честно попытался работать. Проглядел записи детекторов за последний месяц — компьютеры автоматически отфильтровывали все более-менее необычное.

Ничего выдающегося Максим не открыл. Звезды светили, пульсары пульсировали, квазары излучали. Человек болтался на куске камня меж двух звезд и не знал, чем ему заняться.

Максим отправился в шлюзовую. Проверил скафандр, пристегнул фал и вышел из купола. Оглянулся — сквозь толстую стеклянную плиту на него смотрела наглая кошачья морда.

— Прощай, котик, — сказал Максим, отстегивая катушку с фалом. В наушниках запищал тревожный сигнал, он его отключил,

Адгезивные подошвы неплохо держали на камне. Максим шел по прямой — мимо посадочной площадки, у которой через месяц возникнет корабль, мимо черных квадратов рентгеновских датчиков, уложенных на грунт. Странно, ведь маятниковый корабль на самом деле и сейчас находится здесь… пусть даже с исчезающе малой вероятностью. Дисциплинированно читают книги по агрономии молодые немцы, трудятся шоумен и психолог, возникают короткие путевые романы и бурные ссоры, экипаж контролирует работу систем жизнеобеспечения — потому что больше на корабле контролировать нечего. Романтики межзвездных полетов не получилось. Нет и в помине могучих звездолетов, чьи ревущие двигатели подрывают основы мироздания и законы физики. Нет нуль-транспортировки, чтобы мгновенно преодолеть путь от звезды к звезде. Только теснота, давка, запах потных тел и грязной одежды. Космические каравеллы ползут к новому звездному берегу, поселенцы и экипаж сходят с ума от скуки…

Максим специально свернул и прошел через центр площадки, где должен будет материализоваться корабль. Помахал руками, поулюлюкал.

И двинулся дальше, пока свет купола не исчез за близким горизонтом.

Там он медленно, не делая резких движений, лег на камни и стал смотреть в небо.

Все в мире оказалось пустым и ненастоящим.

Нет ни любви, ни приключений, ни чуда.

Максим подождал, пока яркая звездочка Солнца взошла над ним и сказал:

— Здравствуй.

Солнце не ответило. Даже у белой горячки есть свои законы — звезды не умеют говорить.

Под этим самым светом, что коснулся сейчас его глаз, Максим поссорился с Ольгой. Раз и навсегда. Любви не существует, Кот прав. Есть только ловушка для глупцов.

Стоило ли вообще рваться на Точку Равновесия? Ведь есть, наверняка есть нормальные астрофизики, которые дневали и ночевали бы у приборов, не пили самогон и не разговаривали с животными? Впрочем, таких не берут в космонавты. Науки нынче тоже нет. Вместо ученого — шут.

— Мне незачем к тебе возвращаться, — сказал Максим уходящему за горизонт Солнцу.

Солнце выплывало в зенит еще три раза. И каждый раз становилось все более и более обычной звездой.

Предупреждающе пискнул компьютер скафандра — кончилась половина запаса кислорода. Вскоре сигнал будет верещать не переставая. Плевать. Ходить за него скафандр не сумеет. Такие скафандры есть только в дурной фантастике — вместе с могучими звездолетами, хитрыми Чужими и настоящей любовью.

Почему-то не было страшно.

А потом включилось радио.

Максим даже вздрогнул от шороха. Там, на Станции, кто-то нажал кнопку на пульте. Максим догадывался, что кнопку нажала пушистая черная лапка — глупое животное постоянно норовило забраться спать на теплые приборы.

— Ну, зараза, скажи мне что-нибудь, — попросил Максим. В наушниках шелестело. Аппаратура прилежно усиливала слабые кошачьи шаги. Потом Кот лег и заурчал.

— Говори же! — крикнул Максим. — Почему ты молчишь?

Кот мурлыкал — тихо, уютно. Наверняка, он слышал его голос. Но он никогда не умел говорить, потому что был всего лишь котом, любившим поспать на хозяйских коленях, полакать молоко или поохотиться за мышами.

— Ну скажи что-нибудь, — сказал Максим. — Скажи, и я вернусь. Еще успею, наверное… Скажи! Тебе же плохо будет, дурак, одному!

Кот мурлыкал. Он лежал на теплой приборной доске, слышал голос хозяина — недовольный голос. Хозяин сердится, что он лежит на приборах, — понимал Кот своим маленьким кошачьим умом. Но хозяин был где-то далеко, и прятаться не требовалось…

— Ты еще не понимаешь… — прошептал Максим. Маленькая звезда — Солнце — снова взошло над его головой. — Любовь — она как воздух… ее не замечаешь, пока она есть. Вот если я не вернусь… а я ведь не вернусь.

— Хватит, — раздраженно ответил Кот. — Любовь и шантаж несовместимы!

— Еще как совместимы, — откликнулся Максим. — Ну, уговори меня!

— Возвращайся, — попросил Кот. — Никакой любви не существует, но… Два месяца, а вокруг — только мыши! Это ужасно! И я не смогу налить себе молока!

— Ответ неправильный, — сказал Максим. — Любовь — это не только эгоизм.

— Прошу тебя, — нервно сказал Кот. — У тебя еще есть шанс добежать. Я… я очень хочу, чтобы ты вернулся. Нет, я вовсе не люблю тебя, но мне нравится спать с тобой под одеялом.

Максим засмеялся:

— Ты повторил слова одной женщины, Кот, — сказал он. — Но ответ неверный. Любовь — это не только удовольствие.

— Здесь только камни и звезды, — сказал Кот. — Мыши не в счет. Здесь одиноко… даже для кота. Вернись!

— Ты почти прав, но не совсем, — ответил Максим. — Любовь — это не только страх. Ну?

Заверещал сигнал — кислорода осталось ровно на обратный путь.

— Я не знаю, что сказать, — признался Кот. — Я не знаю, что такое любовь. Я всего лишь кот. Ты бы еще мышей попросил с собой поспорить! Или конопляный куст, что растет в углу купола, на философский диспут вызвал! Я кот, кот, понимаешь? Животное, не умеющее говорить! Ты придумываешь себе собеседника и пьешь самогон. Ты даже решил героически задохнуться. А тебя на Земле ждет мама! И миллиард женщин — кроме той дурехи, что считала любовь ловушкой для простаков, эгоизмом, сексом и страхом одиночества! А та дуреха была всего лишь слишком молодой, чтобы полюбить! Ты пробовал снова с ней встретиться, Максим? Или думаешь, что все и всегда должны идти тебе навстречу? Я-то пойду, я лишь твоя фантазия. А она ждет, чтобы ты пришел первый. Пусть через год, два, три года — пришел!

Максим посмотрел на всходящее снова солнце. Далекий луч уколол его в зрачок — быть может, это был тот самый фотон, что когда-то отразился от его глаз и ушел в небо.

— Поздно, тебе уже не успеть… — вздохнул Кот.

— В баллоны всегда закачивают больше воздуха, чем положено по инструкции, — сказал Максим. — Это защита от дурака. Я успею. Я-то знаю, что такое любовь.

Обратно со второй Барнарда летело немного пассажиров. Молодой человек, отсидевший полугодовую вахту на Точке Равновесия, их приятно удивил. Хвастался проделанной научной работой и написанной за последние два месяца диссертацией, очень смешно рассказывал, как от одиночества разговаривал и даже ругался со своим котом, как гнал самогон в построенном предшественниками аппарате, а под конец даже нашел кем-то заботливо выращенный куст конопли, но выполол его с корнем. Похоже было, что время он провел с большим удовольствием — что даже удивительно для такого весельчака и жизнелюба.

— Купи кошку, — сказал Максим.

Он был в отпуске и о делах старался не говорить. Но приехавший к нему голландский астрофизик через месяц улетал на Точку Равновесия.

— Почему кошку? Почему не кота? — голландец на миг задержал ручку над органайзером. Он был очень серьезен и деловит — почти как немецкие агрономы.

— Обещал… — туманно объяснил Максим. Голландец записал. Он знал, что надо доверять советам бывалых людей.

© С. Лукьяненко, 2003.

Евгений Лукин

СПАСАТЕЛЬ

Виновных, понятное дело, нашли и строго наказали. Однако в тот ясный весенний денек, когда подъем грунтовых вод вызвал оползень берега и только что сданная под ключ девятиэтажка начала с грохотом расседаться и разваливаться на отдельные бетонные секции, мысль о том, что виновные будут со временем найдены и строго наказаны, как-то, знаете, мало радовала.

В повисшей на арматурных ниточках однокомнатке находились двое: сотрудница многотиражной газеты «За наш труд» Катюша Горина, вцепившаяся в косяки дверной коробки, и распушившийся взрывообразно кот Зулус, чьи аристократические когти немилосердно впивались в Катюшино плечо. Место действия было наклонено под углом градусов этак в шестьдесят и все еще подрагивало по инерции.

— Ой, мама… — осмелилась наконец простонать Катюша.

И ради этого она выстояла десять лет в очереди на жилье?.. Где-то за спиной в бетонной толще что-то оборвалось, ухнуло, и секция затрепетала. Зулус зашипел, как пробитая шина, и вонзил когти до отказа.

— Зулус!.. — взвыла Катюша.

Потом в глазах просветлело, и она отважилась заглянуть вниз, в комнату. В то, что несколько минут назад было комнатой. Стена стала полом, окно — люком. Все пространство до подоконника скрылось под обломками, осколками, книгами. Телевизор исчез. Видимо, выпал в окно.

— Ой, мама… — еще раз стонуще выдохнула Катюша. Легла животом на косяк и ногами вниз начала сползать по стенке. Лицом она, естественно, вынуждена была повернуться к дверному проему. В проеме вместо привычной прихожей открылись развороченные до шахты лифта бетонные недра здания. И все это слегка покачивалось, ходило туда-сюда. Зрелище настолько страшное, что Катюша, разжав пальцы, расслабленно осела в груду обломков. Скрипнула, идя на разрыв, арматура, и Катюша замерла.

— Вот оборвемся к лешему… — плачуще пожаловалась она коту.

Не оборвались.

Кривясь от боли, сняла с плеча дрожащего Зулуса. Далеко-далеко внизу раздался вопль пожарной машины. С котом в руках Катюша подползла к отверстому окну-люку. Выглянула — и отпрянула. Восьмой этаж.

— Эй!.. — слабо, безо всякой надежды позвала она. — Эй, сюда!..

Висящая над бездной бетонная секция вздрогнула, потом еще раз, и Катюша почувствовала, что бледнеет. Расстегнула две пуговки и принялась пихать за пазуху Зулуса, когтившего с перепугу все, что подвернется под лапу. «Надо выбираться, — выплясывало в голове. — Надо отсюда как-нибудь подобру-поздорову…»

А как выбираться-то? Под окном — восемь этажей, а дверь… Кричать. Кричать, пока не услышат.

— Лю-уди-и!..

Секция вздрогнула чуть сильнее, и снаружи на край рамы цепко упала крепкая исцарапанная пятерня. Грязная. Мужская.

Оцепенев, Катюша смотрела, как из заоконной бездны появляется вторая — голая по локоть — рука. Вот она ухватилась за подоконник, став ребристой от напряжения, и над краем рамы рывком поднялось сердитое мужское лицо. Опомнившись, Катюша кинулась на помощь, но незнакомец, как бы не заметив протянутых к нему рук, перелез через ребро подоконника сам.

Грязный, местами разорванный комбинезон. Ноги — босые, мозолистые, лицо — землистого цвета, в ухабах и рытвинах. Пожарник? Нет, скорее — жилец…

Наскоро отдышавшись, мужчина поднялся на ноги и оглядел полуопрокинутое шаткое помещение. Катюшу он по-прежнему вроде бы и не замечал. Его интересовало что-то другое. Он осмотрел углы, потом, привстав на цыпочки, заглянул в дверной проем — и все это на самом краешка окна, с бездной под ногами.

Озадаченно нахмурился и с видимой неохотой повернулся к хозяйке.

— Где кот?

— Что? — испуганно переспросила Катюша.

— Кот, говорю, где?

Катюша стояла с полуоткрытым ртом. Видя, что толку от нее не добьешься, мужчина достал из кармана металлический стержень и принялся водить им из стороны в сторону, как водят в темноте карманным фонариком. В конце концов торец стержня уставился прямо в живот Катюше, и землистое лицо незнакомца выразило досаду. Зулус за пазухой забарахтался, немилосердно щекоча усами, потом выпростал морду наружу и вдруг звучно мурлыкнул.

— Отдайте кота, — сказал незнакомец, пряча стержень.

— Вы… Кто вы такой?

— Ну, спасатель, — недовольно отозвался мужчина.

— Спасатель! Господи… — Разом обессилев, Катюша привалилась спиной и затылком к наклонной шаткой стене. По щекам текли слезы.

Мужчина ждал.

— Ну что мне его, силой у вас отнимать?

Катюша взяла себя в руки.

— Нет-нет, — торопливо сказала она. — Только с ним… Зулуса я здесь не оставлю… Только с ним…

Мужчина злобно уставился на нее, потом спросил:

— А с чего вы взяли, что я собираюсь спасать именно вас?

— А… а кого? — Катюша растерялась.

— Вот его… — И незнакомец кивнул на выглядывающего из-за пазухи Зулуса.

Шутка была, мягко говоря, безобразной. Здесь, на арматурном волоске от гибели, в подрагивающей бетонной ловушке… Однако это был спасатель, а спасателю прощается многое. Катюша нашла в себе силы поддержать марку и хотела уже улыбнуться в ответ, но взглянула в лицо незнакомцу — и обомлела.

Это было страшное лицо. Лицо слесаря, недовольного зарплатой, который смотрит мимо вас и цедит, отклячив нижнюю губу, что для ремонта крана нужна прокладка, а прокладки у него нет, и на складе нет, вот достанете прокладку — тогда…

Незнакомец не шутил. От страха Катюша почувствовала себя легкой-легкой. Такой легкой, что выпрыгни она сейчас в окно — полетела бы, как газовый шарфик…

— Я буду жаловаться… — пролепетала она.

— Кому?

— Начальству вашему…

— Сомневаюсь, — морщась и массируя кисть руки, сказал незнакомец. — Во-первых, начальство мое находится в одиннадцати световых годах отсюда, а во-вторых, когда вы собираетесь жаловаться? Через сорок минут будет повторный оползень, и секция оборвется… Отдайте кота.

Внизу заполошно вопили пожарные машины. Штуки три…

«Сейчас сойду с ума», — обреченно подумала Катюша.

— Я вижу, вы не понимаете, — сквозь зубы проговорил мужчина. — Моя задача — спасение редких видов. А ваш кот — носитель уникального генетического кода. Таких котов…

— Ах, так вы еще и пришелец? — нервно смеясь, перебила Катюша. — Из космоса, да?

Незнакомец хотел ответить, но тут над головой что-то со звоном лопнуло, секцию бросило вбок, и все трое (считая Зулуса) повалились в обломки.

— Отдайте кота, — повторил мужчина, с омерзением скидывая с себя полированную доску.

— А я?

— Что «я»?

— Но ведь я же человек! — шепотом, как в лавиноопасном ущелье, вскричала она, еле удерживая бьющегося за пазухой Зулуса.

— Ну и что?

Цинизм вопроса потряс Катюшу до такой степени, что на несколько секунд она просто онемела. Потом в голове спасением возник заголовок ее же собственной передовой статьи.

— Но ведь… — запинаясь, произнесла Катюша. — Главная ценность — люди…

Незнакомца передернуло.

— Ничего себе ценность! — буркнул он, поднимаясь. — Вас уже за пять миллиардов, и что с вами делать — никто не знает… И потом — перестаньте врать! Что за ценность такая, если ее ежедневно травят дымом из мартена и селят в доме, готовом развалиться! Ценность…

— А разум? — ахнула Катюша.

— Что «разум»?

— Но ведь мы же разумны!

— Знаете, — устало сказал мужчина, — на вашей планете насчитывается четыре разумных вида, причем два из них рассматривают людей как стихийное бедствие и о разуме вашем даже и не подозревают…

Кажется, он и впрямь был пришельцем из космоса… Внизу всхрапывали моторы, клацал металл и страшный надсаженный голос орал команды.

— Как вы можете так говорить? — еле вымолвила Катюша, чувствуя, что глаза ее наполняются слезами. — Вы же сами — человек! Мужчина!

— Э, нет! — решительно сказал незнакомец. — Вот это вы бросьте. Никакой я вам не мужчина. Я вообще не гуманоид, понятно? То, что вы видите, — это оболочка. Рабочий комбинезон. Технику нам, сами понимаете, из соображений секретности применять не разрешают, так что приходится вот так, вручную…

Он сморщился и снова принялся массировать кисть руки. В этот момент здание как бы вздохнуло, на стену, ставшую потолком, просыпался град бетонной крошки, в прямоугольном люке, как тесто в квашне, вспучился клуб белесой строительной пыли. Высунувшийся из-за пазухи Зулус в ужасе жевал ноздрями воздух, насыщенный запахами катастрофы.

Катюша поднялась на колени и тут же, обессилев, села на пятки.

— Послушайте… — умоляюще проговорила она. — Пожалуйста… Ну что вам стоит!.. Спасите нас обоих, а?…

Такое впечатление, что спасатель растерялся. На землистом лице его обозначилось выражение сильнейшей тоски.

— Да я бы не против… — понизив голос, признался он и быстро оглянулся на окно и дверь. — Тем более вы мне нравитесь… Ведете себя неординарно, не визжите… Но поймите и меня тоже! — в свою очередь взмолился он. — Вас вообще запрещено спасать! Как экологически вредный вид… Я из-за вас работы могу лишиться!

Несколько секунд Катюша сидела, тупо глядя вниз, на осколок керамики.

— Не отдам, — вяло произнесла она и застегнула пуговку.

— Ну не будьте же эгоисткой! — занервничал спасатель. — До оползня осталось тридцать минут.

— Вот и хорошо… — всхлипнув, проговорила она. — Втроем и грохнемся…

— Зря вы, — сказал незнакомец. — Имейте в виду: мне ведь не впервой. Больно, конечно, но не смертельно… Оболочка регенерируется, в крайнем случае выдадут новую… Кота жалко.

— Пришелец… — горько скривив рот, выговорила Катюша. — Сволочь ты, а не пришелец!

— Ну знаете! — взбеленясь, сказал спасатель. — Разговаривать еще тут с вами!..

Он растянул по-лягушачьи рот и очень похоже мяукнул. В тот же миг Зулус за пазухой обезумел — рванулся так, что пуговка расстегнулась сама собой. Катюша попыталась его удержать, но кот с воплем пустил в ход когти. Вскрикнув, она отняла руки, и Зулус во мгновение ока нырнул за пазуху незнакомцу.

Не веря, Катюша смотрела, как на ее располосованных запястьях медленно выступает кровь.

— Послушайте… — искательно сказал незнакомец. — Вы все-таки не отчаивайтесь. Попробуйте выбраться через дверь. Там из стены торчит балка, и если вы до нее допрыгнете…

Катюша схватила полированную доску и вскочила, пошатнув свой разгромленный и полуопрокинутый мирок.

— А ну пошел отсюда, гад! — плача, закричала она.

Но то ли секция сыграла от ее взмаха, то ли у спасателя была воистину нечеловеческая реакция, но только Катюша промахнулась и, потеряв равновесие, снова села в обломки.

— Ну, как знаете… — С этими словами незнакомец исчез в отверстом люке окна. Катюша выронила доску и уткнулась лицом в груду мусора. Плечи ее вздрагивали.

— Предатель… Предатель… — всхлипывала Катюша. — Предатель подлый… Из пипетки молоком кормила…

Теперь ей хотелось одного: чтобы секция оборвалась, и как можно быстрее. Чтобы оборвался в тартарары весь этот проклятый мир, где людей травят дымом из мартена и селят в домах, готовых развалиться, где даже для инопланетного спасателя жизнь породистого кота дороже человеческой!

Однако тридцать минут — это очень и очень много. Всхлипы Катюши Гориной становились все тише и тише, наконец она подняла зареванное лицо и вытерла слезы. Может, в самом доле попробовать выбраться через дверь?…

Но тут секция энергично вздрогнула несколько раз подряд, и на край рамы цепко упала знакомая исцарапанная пятерня. Все произошло, как в прошлый раз, только землистое лицо, рывком поднявшееся над торчащим ребром подоконника, было уже не сердитым, а просто свирепым. С таким лицом лезут убивать.

— Давайте цепляйтесь за плечи! — едва отдышавшись, приказал он.

— Что? Совесть проснулась? — мстительно спросила Катюша.

Спасатель помолчал и вдруг усмехнулся.

— Скажите спасибо вашему коту, — проворчал он. — Узнал, что я за вами не вернусь, и пригрозил начать голодовку…

— Как пригрозил?

— По-кошачьи! — огрызнулся спасатель. — Ну, не тяните время, цепляйтесь! До оползня всего пятнадцать минут…

© Е. Лукин, 1990.

Леонид Кудрявцев

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КОТА

— Ужин.

Саб взглянул на паука-прислужника. Тот стоял возле его кресла, слегка подогнув передние лапки, поставив поднос с ужином на спину, крепко придерживая его рабочими манипуляторами.

— Вам пора что-нибудь съесть. Вы должны заботиться о себе, вы просто обязаны это делать.

Голос паука звучал неприятно, в нем слышались какие-то скрипы, и Саб недовольно поморщился.

Похоже, у его «камердинера» слегка испортились голосовые центры, а паук-распорядитель ремонтных работ посчитал эту поломку незначительной. Таким образом прислужнику удалось временно избежать встречи с репликатором. А жаль…

Впрочем, надолго ли? Где тонко — там и рвется. Еще одна такая же неисправность, и свидание с фиолетовым лучом станет неизбежным. Надо только немного подождать…

Саб усмехнулся.

А может, стоит обновить прислужника прямо сейчас, своими руками? Это не так уж и сложно. Вот только стоит ли мешаться у распорядителя под ногами? У того могут быть свои резоны. А поскольку корабль огромен и состоит из бесчисленно количества деталей, в нем каждую секунду что-то ломается. И каждую секунду эти поломки чинятся не только с помощью двух больших репликаторов, но также и огромным количеством маленьких, которыми снабжены кибернетические ремонтники. Проще говоря, на корабле все время идет контролируемый пауком-распорядителем процесс обновления. Он подчинен определенному ритму, и кто знает, что может случиться, если его нарушить, пусть даже всего-навсего пропустив через репликатор одного прислужника.

Вот если бы это был, к примеру — кот… Ах да, сегодня же день рождения кота. И как он мог об этом забыть? Что, старость — не радость?

Саб откинулся на спинку кресла, ощутил, как она мягко подалась под его тяжестью, ласково, бережно охватила спину, и грустно улыбнулся.

Он и в самом деле был немолод. Еще немного, и ему останутся лишь воспоминания, полустершиеся от времени, словно много раз использованная старинная целлулоидная пленка. И ничего более, кроме бесконечной пустоты и холода космического пространства, отделявшего его от Земли. Причем нет никакого смысла сходить с ума, поворачивать корабль назад. Это ничего не изменит. Он умрет от старости задолго до того, как сократит расстояние до Земли хотя бы на треть. А значит…

Впрочем, он не так уж и одинок. У него есть кот и хозяйка.

Ах да, у него же еще есть хозяйка.

Вот, правда, он все реже и реже возвращает ее к жизни. Может быть, сделать это сегодня, ради дня рождения кота? Поужинать, а потом набрать определенную комбинацию клавиш на пульте…

— Еще раз напоминаю вам, что вы должны заботиться о своем здоровье. Если вы немедленно не приступите к еде, в вашем личном деле будет сделана соответствующая пометка.

Саб поморщился.

Вот именно — должен, поскольку является самой большой ценностью на корабле. И если с ним что-то случится… Причем вот именно с ним все эти фокусы с восстановлением не пройдут… все-таки он — человек, его отпечатка в памяти бортового компьютера нет, и, значит, лично его восстановить с помощью репликатора не удастся.

Саб не удержался и взглянул в сторону репликатора.

Тот стоял посреди кабины управления на небольшом возвышении, и пилот с неожиданным раздражением подумал, что более всего этот агрегат напоминает бездарное творение халтурщика-абстракциониста, нагло поблескивающее хромированными винтами ручной настройки и трусливо прикрывшее свою нижнюю часть матовым кожухом.

Как раз в этот момент в стене, неподалеку от репликатора, открылся небольшой люк, и из него выбежал паук-ремонтник. В его манипуляторах находился какой-то закопченный предмет, сильно смахивающий на дохлого осьминога. Положив его на квараловую пластинку перед репликатором, ремонтник отошел в сторону. Мгновением позже по «дохлому осьминогу» скользнул фиолетовый разрушающий луч, и он исчез. Луч изменил свой цвет на зеленый, сделал еще одно движение, и узел возник вновь. Теперь он поблескивал свежим матовым покрытием. Паук подскочил в платформе и, схватив узел, проворно метнулся к люку.

Саб попытался прикинуть, чем может быть этот восстановленный узел.

Частью двигателя? Фрагментом системы жизнеобеспечения? Деталью навигационной системы?

Хотя имеет ли это какое-то значение? Заниматься ремонтом корабля — дело пауков-ремонтников. Они прекрасно знают, что и куда подсоединить, они не ошибутся. А если кто-то из них и напортачит, то это заметит паук-распорядитель ремонтных работ и, к примеру, отправит на восстановление самого ремонтника. Если же что-то случится с пауком-распорядителем ремонтных работ, то это заметит и примет надлежащие меры его дублер.

В общем, все учтено. Почти полная гарантия от катастрофы. Страховка всех важных элементов, в том числе и самих репликаторов, поскольку их тоже — два. Причем если учесть маленькие репликаторы, пауков-ремонтников, то тут пахнет уже не двойной, а гораздо большей количественно страховкой.

Кстати, репликаторы, кроме восстановления сломавшихся деталей и узлов корабля, выполняют еще и функции утилизаторов. Любая ненужная вещь под их лучами распадается на довещество, поступающее в скрывающееся в недрах корабля хранилище, из которого оно по мере надобности извлекается для производства всего в данный момент необходимого.

Проще говоря, репликаторы обеспечивают циркуляцию веществ внутри корабля. Замкнутый цикл, в котором ничего не попадает в отходы, все перерабатывается и превращается в нечто полезное, в том числе и в совершенно необходимые для поддержания жизни воздух, воду, еду. Именно этим и занимается второй репликатор, находящийся в жилом отсеке. Он работает на половинной мощности на поддержание жизнеобеспечения единственного не продублированного элемента на борту.

Ну, если уж подходить совсем формально, есть еще и третий большой репликатор, но он находится на носу корабля. Там установлен огромный экран, словно ковш бульдозера, загребающий из космоса пыль и мелкие частицы. Третий репликатор занимается тем, что превращает весь этот мусор в топливо. Учитывая, с какой скоростью летит корабль, работы ему хватает.

Подумав об этом, Саб не удержался, еще раз улыбнулся. Космический бульдозер. Та штука, внутри которой он сидит, здорово напоминает космический бульдозер. Старый, но все еще благодаря системе дублирования работающий, продолжающий лететь к намеченной точке, к планете, на которой должны быть установлены телепортационные врата.

Долетит ли он? Нет, с кораблем ничего не случится. А вот как быть с находящимся внутри него человеком, являющимся единственным не продублированным на борту элементом? Почему так получилось, и не надежнее ли было послать, к примеру, двух людей?

Саб задал этот вопрос почти сразу же после того, как ему предложили подписать контракт. И получил на него исчерпывающий ответ.

Фактор психологической совместимости. Кто может дать стопроцентную гарантию, что два человека, в данный момент с полуслова понимающих друг друга, через десять лет полета не превратятся в заклятых врагов? А еще через десять лет? С этой точки зрения, один пилот — гораздо надежнее. Ему не с кем ссорится, не с кем выяснять отношения, не с кем делить власть на корабле. А для того чтобы он не чувствовал себя таким уж одиноким, ему надо дать с собой какую-нибудь зверушку, а также позаботиться о том, чтобы его не так сильно мучила тоска по противоположному полу. Для этого вполне сгодится хорошо синтезированная иллюзорная хозяйка.

Хозяйка.

Саб задумчиво посмотрел на пульт управления.

Может, и в самом деле ее активизировать? Давненько он этого не делал, давненько. И день рождения кота… Почему бы это не сделать хотя бы в честь праздника? Вот только надо поужинать и лишь потом…

— Самое последнее предупреждение, — гундосил паук-прислужник. — Учтите, обильное выделение желудочного сока в пустом желудке может привести в язве. А это было бы весьма нежелательно.

Дребезжание в его голосе слегка усилилось. Саб хмыкнул.

Нет, бесполезно, паук не отстанет. И значит, тянуть время не имеет никакого смысла:

— Хорошо, давай сюда поднос.

Есть ему и в самом деле не хотелось. Точнее — он не чувствовал в этом такой уж великой надобности. Вот только, паук был прав. Он обязан беречь здоровье. Впереди еще десять лет пути, и он вовсе не намерен загнуться от какой-нибудь болячки, к примеру, за пару лет до возвращения на Землю.

Возвращение на Землю…

Оно станет мгновенным. Как только будут установлены телепортационные врата, останется нажать кнопку и сделать несколько шагов. А потом — Земля.

Кстати, а стоит ли на нее возвращаться? Согласно расчетам, планета, к которой он держит путь, ничуть не хуже, даже — лучше. Конечно, через телепортационные врата хлынут толпы переселенцев, но он, о чем в его контракте есть соответствующий пункт, успеет застолбить обширный кусок земли и построит на нем дом. Дом этот будет, конечно же, стоять в лесу. Причем, если на планете пока нет лесов, это дело поправимое. Даже когда он улетал с Земли, благодаря достижениям генной инженерии можно было за пару лет вырастить лес хоть на голом камне. А тут… Нет, его дом обязательно будет стоять в лесу. И в этом доме, ни о чем не заботясь, можно будет дожить остаток лет в обществе хозяйки, к которой он так привык, и конечно — кота. Куда же его денешь?

В конце концов, это именно он преодолел космическую бездну и подарил Земле еще одну пригодную для колонизации планету. Имеет он право хотя бы на такую награду?

— Может быть, пройдете в жилой отсек? — предложил паук. — Так ужинать удобнее.

— Нет, — упрямо сказал Саб. — Я буду ужинать здесь.

Он прекрасно понимал, что капризничает словно ребенок, но все же решил настоять на своем. Почему бы и не покапризничать, если это не наделает большой беды?

— Хорошо. Воля ваша.

Паук поднял поднос повыше, и Саб, подхватив его, пристроил на край пульта.

Вот так. Как раньше, в молодости, когда он настолько увлекался чтением текстов из хранящейся в памяти компьютера гигантской библиотеки, что, будучи не в силах оторваться от экрана, ел прямо здесь, в отсеке управления. Как и тогда, когда он просматривал фильмы из хранящейся там же гигантской фильмотеки или потрошил отдел классической музыки. Ну, а если он уж дело доходило до компьютерных игр…

А сейчас…

Саб окинул взглядом все стоявшее на подносе и решил, что начнет, пожалуй, с гречневой каши.

Да, несколько ложек простой гречневой каши. Вот в чем он в данный момент нуждается.

— Приятного аппетита! — сказал прислужник.

— Спасибо, — машинально ответил Саб.

Он мог бы этого и не говорить, поскольку прислужник являлся всего лишь обычной машиной, и разговаривать с ним было все равно что пытаться общаться, например, с мясорубкой. И тем не менее, он с ним разговаривал. Прежде всего потому, что приобрел эту привычку еще в первые месяцы пути, и тогда общаться с прислужником, создавать иллюзию, будто рядом находится еще одно живое существо, казалось достаточно забавным. Потом это ощущение ушло, а привычка — осталась. И если он придерживался ее все предыдущие годы, то почему должен пренебрегать ей сейчас?

Все начинается с мелочей. Стоит ему хотя бы в чем-то изменить свой образ жизни, как эти изменения коснутся не только его общения с пауком-прислужником. Кстати, он общается еще и с котом…

Ах да, кот…

— Накормлен ли кот? — спросил Саб.

— Ему была предложена пища, — сообщил прислужник. — Однако он не стал уменьшать ее количество.

Саб кивнул.

Да, так и должно было быть. Впрочем, сегодня день рождения кота, и значит, очень скоро к нему снова вернется аппетит. Да еще какой.

— Вы должны приступить к еде.

Ну да, ну да… должен…

Саб съел немного гречневой каши. Она была сделана достаточно качественно и обладала отменным вкусом. Однако все-таки… все-таки…

Взяв вилку, Саб наколол на нее ломтик ветчины и подумал, что завтра следует устроить еще один день кулинарии. Прямо с завтрака, он все приготовит своими руками. Вот только надо хорошенько продумать список необходимых продуктов. И приправ. С приправами дело обстояло не лучшим образом. Те, кто комплектовал память бортового компьютера, не уделили им должного внимания, и библиотека специй оказалась неполной. Ему пришлось восстанавливать ее буквально по памяти, создавать методом проб и ошибок. И все же результат был далек от идеала. К примеру, в отношении кардамона он до сих пор сомневается, поскольку…

Отправив кусочек ветчины в рот, Саб вздрогнул.

Что-то с этой ветчиной было не так. Она обладала каким-то не таким вкусом. Неправильным.

Чувствуя, как внутри у него все заледенело, Саб взял салфетку, выплюнул на нее полупрожеванный кусок и осторожно положил на край подноса.

Вот как, значит. Выходит, это случилось и с памятью бортового компьютера. Ну что ж, он вовремя спохватился.

Сгрузив поднос на спину паука-прислужника, Саб набрал на пульте необходимую команду и жадно уставился на экран, по которому шустро побежала змейка программы, сканирующей состояние памяти бортового компьютера. Минут через пять она остановилась, открыла пасть и выдала результат: «Стопроцентная норма. Оснований для опасений нет».

Саб ошарашенно покачал головой.

Неужели он ошибся? Но ведь ему же явственно почудилось… Может, и в самом деле — почудилось? А если нет? Если процесс разрушения памяти зашел так далеко, что программа сканирования уже не в силах выполнять свою функцию и ее лишь имитирует? Может быть, корабль, как раз сейчас, медленно, но верно разваливается, теряя один важный узел за другим? Еще немного, и дойдет очередь до системы жизнеобеспечения. Тогда он наконец-то получит доказательства…

— Вы не должны отказываться от еды, — сказал паук-прислужник. — Почему вы передумали? Вы съели так мало.

Саб медленно провел ладонями по лицу.

Все верно. Это ошибся он. Сканирующие программы опростоволоситься не могли. И значит, его просто подвела память. Что неудивительно, если вспомнить, сколько он не пробовал настоящую ветчину. А сколько еще…

Интересно, сможет ли он через десять лет, наконец-то вернувшись на Землю, ощутить вкус настоящей ветчины? По идее, к этому времени он должен превратиться в полную развалину. Да, наверное, так и получится. Он еще будет двигаться, думать, даже предаваться каким-то нехитрым, доступным очень пожилым людям удовольствиям, но на самом деле жизнь его кончится.

Стоило ли тратить ее на то, чтобы перенаселенная Земля смогла заполнить частью скопившейся на ее поверхности биомассы еще один до той поры девственный мир? И кто знает, кем он мог стать, если бы не подписал идиотский контракт, не оказался в этом старом, неумолимо несущемся к намеченной цели космическом бульдозере?

Саб хихикнул.

Мелкое, противное хихиканье неудержимо рвалось из его горла, словно там вдруг включился миниатюрный аппаратик по его производству, работающий беспрерывно, с вечной гарантией и неистощимым запасом сырья. Оно длилось и длилось, это хихиканье.

А потом послышался очень серьезный голос прислужника.

— Я рад, что вы пришли в хорошее настроение. Может быть, это позволит вам съесть еще немного пищи? Вы должны получить свою норму, иначе вашему телу не хватит энергии для нормальной жизнедеятельности.

По идее, идиотское замечание паука должно было вызвать еще более неудержимое хихиканье, но этого не случилось. Заводик оказался не таким уж долговечным. Он просто создавал такую видимость, развеявшуюся, стоило лишь Сабу вспомнить о том, что подобное было не раз и не два, а гораздо-гораздо большее количество раз. Еще бы, ведь он провел на этом корабле десятки и десятки лет, большую часть своей жизни, и она, эта часть, умудрилась вместить в себя — все. Абсолютно все.

И крайнюю степень отчаяния, и радость, и надвигающееся неудержимо, словно вражеский бронепоезд, безумие. Все, все. И вот эта-то невозможность выкинуть что-то новое, породить какую-то новую мысль, касающуюся положения, в котором он оказался, дав согласие на полет, его и остановила. Тот заводик. Поскольку огромная протяженность пути, вместила в себя и его, причем опять же не раз и не два.

— Так вы будете продолжать питаться? — спросил паук-прислужник.

— Кончено, — сказал Саб. — Давай сюда поднос.

И голос его был почти так же бесцветен, не содержал никаких эмоций, как и голос прислужника. Может быть, только не было в нем посторонних хрипов. Но зато был он сиплым, как и положено голосу мужчины, уже уверенно перешагнувшего порог старости.

Поднос был снова подан ему в руки, и Саб опять установил его на пульт, откушал, не испугавшись отпробовать от пресловутой ветчины. И конечно, в этот раз вкус ее не показался ему таким уж странным. Но даже если бы и показался? Какое это имело значение для человека, на какое-то время осознавшего невозможность выкинуть что-то новое, заставить себя самого испытать необычные, неизведанные ранее ощущения, которых так жаждало его теперь уже увядающее тело?

Нет, оно, конечно, увядало и раньше, так же как с определенного возраста начинает увядать тело любого обычного человека, но тогда это было еще не так заметно, тогда действие разрушающей его энтропии маскировал здоровый цвет кожи и упругие, накачанные на тренажере мускулы. Тогда. Сейчас же от этой маскировки не осталось ни малейшего следа. Старость уничтожила ее, добросовестно и окончательно, как проливной дождь, смывая с лица красотки покрывавший его макияж, превращает недоступную богиню просто в мокрую и испуганную, нуждающуюся в защите и теплом ночлеге женщину.

Саб взял чашечку кофе и, отхлебнув из нее, очень спокойно отметил, что наконец-то сумел назвать имя этого своего врага, осмелился его обозначить. Старость. В конце концов, он получил-таки одно преимущество, обменяв его на чистую кожу и тугие мускулы. Возможность не боясь называть имена своих врагов и осознание, что они, в общем-то, не так уж и страшны.

В самом деле. Та же старость. Может ли она сделать с ним нечто большее, чем уже совершила?

Нет? Так к чему тогда ее бояться? К чему все эти прыжки и преисполненные внутреннего смысл театральные жесты? Не проще ли продолжать делать свое дело и попытаться использовать оставшееся время с толком?

Саб допил кофе, поставил пустую чашечку на поднос и, чувствуя в животе блаженную тяжесть, от которой его желудок стал уже постепенно отвыкать, закурил сигарету.

Он не часто себе позволял такое, не желая без нужды перегружать отвечающий за обновление воздуха репликатор, но сейчас это сделать стоило. Он чувствовал — стоило.

Паук-прислужник, повинуясь его команде, убрал поднос и удалился. А Саб курил, тихо, исподтишка радуясь тому, что вкус хорошей сигареты все еще доставляет ему удовольствие. Исподтишка потому, что боялся это ощущение удовольствия спугнуть, снова свалиться в пропасть отчаяния по безвозвратно ушедшей жизни.

Впрочем, так ли ему это сейчас грозило?

Он все же сумел совладать с собой, со своим отчаянием, и не доказывает ли это то, что хотя он и ослабел телом, но дух его все еще силен, все еще способен держать разум, сотрясаемый выныривающими из темной ямы подсознания образами, в подчинении? И если это верно, то чего ему сейчас бояться? Враг временно отступил, дал передышку, дал возможность насытится и даже получить удовольствие от хорошей сигареты. Почему бы это не использовать дальше?

Кто мешает ему сейчас, например, заняться котом. Сегодня, в конце концов, его день рождения. Он решил это еще на прошлой неделе. А вот чему, кроме всего прочего, он научился за время пребывания на своем старом космическом бульдозере, так это не менять подобных решений. Тут стоит только начать.

И значит — баста. Сегодня день рождения кота. Точка.

Он затушил сигарету, ткнув ее в выдвинувшуюся из пульта чашечку пепельницы, встал с кресла и даже слегка потянулся.

По крайней мере, ему захотелось так поступить, и он это сделал. Это было неплохим знаком.

Стараясь ступать широко и уверенно, он прошел в жилую секцию и миновав кухонный комплекс, тренажер, около десятка горшочков с ухоженными и выращенными по всем правилам растениями, мимо маленького пульта, за которым так удобно, к примеру, читать тексты, но которым он не любил пользоваться, поскольку следить за состоянием корабля с него было нельзя, он протопал в самый угол, где находилась корзинка кота.

Зверь лежал там. Он уже неделю не вылезал из своей корзинки. А миска с водой сегодня была не тронута, о чем свидетельствовал индикатор на ее боку. Судя по нему, кот сегодня к ней даже не подползал. Видимо, уже не хватило сил.

Значит — все верно. Тянуть дальше не имеет смысла. Только подвергать кота ненужным страданиям.

И все же…

Наверное, надо было приниматься за работу, но Сабу пришло в голову, что прежде стоит сделать небольшую паузу. Из уважения к смерти. Все-таки то, что он сейчас намеревался проделать с котом, называлось смертью. И пусть за ней обязательно последует возрождение, но смерть на мгновение все равно является смертью. Она требует известного почтения. Если угодно — ритуала.

Саб хмыкнул.

А кто совершит подобный ритуал над ним, если смерть придет до того, как он достигнет цели? Паук-прислужник?

Впрочем, не стоит об этом сейчас думать, совсем не стоит.

Саб осторожно погладил кота по голове, и тот, слегка приоткрыв рот, выдавил хриплый звук, очевидно мяуканье. Кое-где шерсть на его теле частично выпала, и сейчас, лежа в своей корзинке, кот более всего напоминал брошенный как попало, заслуженный, вытертый многими ногами меховой коврик.

Ну да ничего, скоро все наладится.

Пилот машинально взглянул в сторону второго репликатора. Тот стоял от него на расстоянии пары шагов и был чуть меньше, чем находящийся в отсеке управления, но от каждой его детали, от гордого наклона верхнего конуса веяло все тем де высокомерием.

Как же, властитель, способный возвращать молодость. Почти — божество. Неспособное вернуть молодость только одному объекту на корабле. Ему, Сабу. Почему так получилось? Почему никто, перед тем как он отправился в этот полет, не озаботился сделать его копию?

Хорошо понимая, что его снова засасывает водоворот мыслей и раздумий, в котором за время пути он оказывался много раз, Саб все же не сказал себе «стоп», не попытался переключить внимание на другое. А зачем? Раз уж выдуманный им ритуал требовал некоторого времени на раздумья над старым телом кота, то почему бы не предаться еще более нерациональному занятию, вроде попытки найти ответы на вопросы, ответы, которые не имеет смысла искать? Прежде всего потому, что он их великолепно знает.

Какие именно вопросы? Ну, к примеру, почему никто не захотел поместить в память компьютера его копию?

Саб хмыкнул.

Ну, ответить на этот вопрос и в самом деле легко.

Копию не сняли потому, что его отправила в путь не какая-нибудь шарашкина контора, а государство. Именно оно сделало возможным претворение в жизнь программы «семена жизни». Именно благодаря этой программе Саб, а также множество пилотов других «космических бульдозеров» отправились в полет, каждый к своей точке пространства, каждый — имея на борту такого же, как и у других, летающего корыта телепортационные врата.

Ни у одной частной компании не хватило бы денег на претворение в жизнь этой программы, только у государства. А оно вынуждено соблюдать свои собственные законы. Вынуждено. Ибо если оно будет ими пренебрегать, то кто же тогда им станет подчиняться? А одним из самых главных законов является закон о недопустимости угрозы жизни своих граждан. И если для того чтобы обеспечить своему гражданину вечную молодость, вечный цикл восстановления, его предварительно нужно убить…

Саб усмехнулся.

Да, все верно. Доступное какому-то коту, для него, человека, из лояльности господину закону становится недосягаемым. Хотя… слышал он, что в некоторых, особо важных, случаях государству приходилось закрывать глаза даже на такое. Но только не в этом. Слишком много внимания прессы на этапе подготовки в полету, слишком много проверяющих из высоких административных кругов, слишком много возможностей для утечки информации.

А мог ли он сам согласиться на это?

Вот вопрос, на который, прежде чем задумываться на тему вечной жизни посредством репликатора, следовало честно ответить. Согласился бы он сделать с собой то, что сейчас намеревался совершить с котом, представься ему такая возможность?

Саб покачал головой.

Не было у него ответа на этот вопрос. Раньше и сейчас, в данный момент. Может быть, в будущем?

Чем является личность человека? В достаточно большой части — памятью о прожитых годах, накопленным опытом. И если из памяти восьмидесятилетнего человека изъять лет шестьдесят, не будет ли это убийством, поскольку еще раз прожив эти годы, он неизбежно станет кем-то другим. Он не сможет точь-в-точь повторить свои мысли, чувства, поступки. Он станет новым человеком, а тот, кем он был — уйдет в тень, умрет, будет убит.

Пройти через репликатор — совершить самоубийство. Способен ли он на такое? Нет, конечно. Не стоит даже думать об этом. Вот уж чему он научился за время полета железно. Не думать на определенные темы, уметь от них уходить. И кто знает, может быть, он выжил, не сошел с ума и не наложил на себя руки только благодаря этому умению?

Ах да, кот. Надо заняться котом. Пора.

Саб наклонился и очень осторожно его поднял. Потом он подошел к репликатору, положил кота на покрытую кваралом площадку и, в последний раз погладив по спине, ощутил, как животное слегка шевельнулось, отвечая на его ласку. Теперь осталось только взяться за пульт ручного управления репликатора.

Саб это и сделал.

Луч переместился к коту, неподвижно лежавшему на площадке и подслеповато поводившему по сторонам глазами. Нажатие кнопки, и луч стал фиолетовым. Кот исчез так, словно был рисунком мелом, по которому кто-то провел мокрой тряпкой. Еще мгновение, и луч стал зеленым. Вот он снова провел по площадке, и на ней появился котенок.

Все.

Акт творения свершился.

Котенок повел из стороны в сторону мордочкой, вытянул шею и тоненько запищал.

Саб улыбнулся.

А вот и первый крик новорожденного.

Он взял котенка на руки, и тот, расположившись на его ладони, снова запищал, стал тыкать во все стороны мордочкой. Как и положено, он появился с пустым желудком и теперь хотел есть.

Ну, это организовать не трудно.

Саб прошел в тот угол, где была корзинка, и поставил котенка возле миски, уже наполненной теплым молоком.

Вот так, вот так. Вот сюда мордочкой.

Котенок обнюхал миску, довольно уркнул и принялся увлеченно из нее лакать. Язычок его работал, как заведенный.

Саб смотрел, как он насыщается, и думал о том, что те, кто снимал с котенка информационную копию, все рассчитали правильно. Он не настолько мал, чтобы пришлось его поить из бутылочки, и уже знает, как правильно справлять некоторые свои нужды. В самый раз для настоящего спутника одинокого пилота, сурового звездного волка…

Да уж… звездного волка. Что там следующее идет по списку? Одинокий всадник равнин?

Он еще раз погладил котенка. Тот, не отрываясь от миски, отозвался довольным урчаньем. И значит, все прошло удачно, как нужно, как обычно. Очередной день рождения кота — состоялся.

Котенок поел, забрался в корзинку и уснул. И только после этого Саб вернулся в отсек управления. Сев в кресло, он окинул пульт задумчивым взглядом.

Ну что, теперь настало время хозяйки? Как в прошлый день рождения кота, вызвать ее из небытия и устроить праздник? Почему бы и нет? Сбор маленькой, но дружной семьи, живущей в подержанном и не развалившемся только благодаря репликаторам космическом бульдозере. Престарелый покоритель межзвездных просторов, только что появившийся из хранящейся в компьютере программы котенок и еще одно детище компьютерной памяти — хозяйка.

Он набрал на пульте необходимую комбинацию, и она возникла, в блеске юности и нереальной, доведенной до совершенства лучшими дизайнерами красоты. Возникла, улыбнулась и нежным голосом спросила:

— У нас снова праздник?

Саб улыбнулся в ответ. Он не мог сейчас не улыбнуться и не пожалеть, что давненько ее не вызывал из небытия, поскольку, увидев ее красоту, забыл о своем возрасте, не мог о нем не забыть. Впрочем, возраст это такая штука, которая о себе обязательно напомнит. В свое время.

— Да, у нас сегодня праздник, — сказал он.

— В таком случае, начнем?

— Конечно, — сказал он. — Мы должны отпраздновать рождение кота. Сегодня он вновь появился на свет.

— О! — сказала хозяйка. — Это действительно — большой праздник. Рождение живого существа. Что может быть чудеснее? Пройдем в жилой отсек?

А вот это была правильная мысль. Если праздновать, так праздновать.

Пальцы Саба привычно забегали по клавишам. Прежде всего он сделал проверку систем корабля, убедился, что они вполне жизнеспособны, и лишь потом принялся набирать одну комбинацию за другой, задавая параметры будущего праздника.

Делая это, он мимоходом подумал, что на самом деле его участие в управлении основными функциями корабля понадобилось всего лишь два раза, когда целая цепочка следовавших одна за другой редко случающихся поломок едва не привела к гибели корабля. Но так ли это мало? Главное, его присутствие на корабле оправдалось.

А не будь этих двух случаев? Интересно, как бы он теперь себя чувствовал, растратив жизнь на бессмысленный полет, так и не сумев ни в чем себя проявить…

Саб покачал головой.

Не стоило думать об этом, совсем не стоило. По крайней мере — сейчас. Он давно не устраивал праздников, и раз это все-таки случилось, имеет смысл получить все возможные удовольствия сполна, выгрести из копилки все, что накопилось за последнее время. Выпить вина, заказать себе какую-нибудь экзотическую еду и конечно же — пообщаться с хозяйкой.

Когда это было в прошлый раз? Он попытался вспомнить точно и не смог. Две недели назад? Три? Месяц? Да имеет ли это такое уж большое значение? Главное — прошло много времени. А он еще не дряхл и может себе позволить слегка повеселиться.

Вот именно — может.

Он снял руки с пульта и, откинувшись на спинку кресла, несколько секунд посидел в неподвижности, прикидывая, не забыл ли еще что-нибудь.

Нет, не забыл. Все предусмотрено. А раз так…

— Начнем? — спросила Хозяйка.

Саб быстро взглянул на нее, и они обменялись понимающими, радостными улыбками. Стоило ему только встать с кресла, как хозяйка оказалась рядом, и прикосновение ее руки, как и положено, принесло ощущение теплоты и упругости женской кожи.

Как называется это в науке? Эффектом раскера. Способность определенных полей создавать иллюзию материальных объектов с заранее заданными параметрами. Та самая пресловутая материализация, наука на грани с магией.

Впрочем, имеет ли смысл об этом думать? Особенно — сейчас.

И все же, входя в жилой отсек, он не удержался, скользнув рукой по плечу хозяйки, обнял ее за талию. И не только из вожделения, но еще и для того, чтобы удостовериться в том, что она, несколько минут назад возникнув из пустоты, вполне материальна.

— Не торопись, — сказала она ему, — Все будет хорошо, милый.

Но он так и не отнял руку, взглянул ей в лицо, отыскивая в нем хоть что-нибудь фальшивое, неживое. Но нет, рядом с ним была живая женщина, и ничего в ней не было от искусственного создания, ничем она не походила на ту неживую куклу, которыми были наполнены старинные фильмы о покорениях космоса.

Впрочем, она не был роботом. Просто очень точным отпечатком чьей-то личности, некоей женщины, оставшейся на Земле и, конечно же, сполна расплатившейся со временем сединой и морщинами. При желании он мог бы воссоздать ее во плоти, так же как и кота. Но стоило ли это делать? Мог ли он обречь такое же, как и он, существо на жизнь в космическом бульдозере, летящем к планете, все достоинства которой исчерпывались лишь тем, что она похожа на Землю, и значит, на ней можно установить телепортационные врата?

Лучше уж на несколько часов, в виде материализашки, как их называют в народе.

Бок о бок они прошли к корзинке котенка и склонились над ней, точь-в-точь — счастливые родители над колыбелью уснувшего младенца.

Котенок спал, как и положено, свернувшись клубочком. Живой, настоящий, непредсказуемый, вещь в себе, с момента рождения отделенная от бортового компьютера, способная принимать решения самостоятельно. Именно этим он и отличался от хозяйки. Впрочем, имеет ли это сейчас такое уж большое значение?

— Ты хмуришься, — сказала хозяйка. — Немедленно прекрати. Кажется, мы собрались праздновать день рождения кота?

— Ну да, ну да, — промолвил Саб. — Конечно. Мы будем праздновать.

Он прикоснулся пальцем к синему пятнышку на боку корзинки, и над ней возникло марево блокирующего звук поля. Теперь, даже если над ней зазвучит в полную мощь большой симфонический оркестр, котенка это не разбудит.

— Начнем? — спросила хозяйка.

— Обязательно. Прямо сейчас.

Сказав это, Саб взмахнул рукой, и жилой отсек благодаря появившимся на стенах проекциям вырос чуть ли не втрое, обзавелся даже парочкой дверей, ведущих, понятное дело, никуда. Еще появившееся пространство заполнили резные панели из дуба, бархатные драпировки, тусклые, старинные зеркала в тяжелых серебряных рамах, гобелены и скрещенные мечи. Тихо и ненавязчиво, томительно нежно заиграла старинная, соответствующая обстановке музыка.

Саб подумал, что мог бы, например, при желании населить эту, только что возникшую залу, даже обитателями, такими же материализашками, как и его хозяйка. В памяти корабельного компа их достаточное количество. Правда, при этом может случиться небольшой перерасход энергии, но такие праздники, как день рождения кота, случаются не каждый день и даже не каждый год. Так почему бы…

Нет, нет, сегодня они будут одни. Он и хозяйка. Не нужно сегодня шума и пустых разговоров. Только они и старая, нежная грусть, ибо таково сегодня его настроение. А поскольку он является безраздельным владыкой этого призрачного мира, то может себе позволить выполнение любого каприза.

Впрочем, мир этот был призрачным не до конца. Неподалеку от них, рядом с тренажером, теперь с помощью голографической проекции превратившимся в огромный камин, стоял самый настоящий столик. А появившийся из своего убежища паук-прислужник уже проворно сервировал его различными кушаньями. На самое видное место был поставлен высокий хрустальный бокал, последний из захваченных с Земли, и рядом с бокалом уже стояла бутылочка «райского молочка», и конечно, были там тарелочки с самой разнообразной закуской, среди которой Саб сразу же углядел «пикантные устрицы с Беты-2», стремительно вошедшие в моду в год его отлета с Земли, и крылышки воздушного конька, любимые им еще в детстве.

— Начнем? — опять спросила хозяйка. — Приступим к нашему маленькому пиру?

— Приступим, — согласился Саб.

И они, медленно, можно сказать, торжественно двинулись к столу…

…Саб проснулся.

Хозяйка все еще была рядом, и ее изящная, почти невесомая рука лежала у него на груди.

Прекрасно понимая всю нелепость этого, пилот все же не решился сменить позу. Как будто хозяйка была настоящей женщиной, которую и в самом деле можно разбудить. Он лежал на спине, глядя в потолок, утративший за ночь роскошные люстры, вновь превратившийся в потолок жилого комплекса обычного звездолета, и думал. Сначала ни о чем, просто вспоминая, одно за другим лениво перебирая события дня рождения кота.

А потом к нему пришло сожаление, но не о том, что он когда-то дал согласие отправиться в тот полет. Ну да, конечно, он еще больше расширит занимаемое человечеством пространство, подарит ему новую планету. Впрочем, он ли это сделает? Может быть, те, кто построил звездолет, кто рассчитал его курс. А он… Он потратил на полет большую часть жизни, и это немало. Так что если там, на новой планете, поставят памятник именно ему, это будет вполне заслуженно. Вот только — какая разница? Действительно, большая часть его жизни прошла либо в отсеке управления, либо в жилом отсеке. Он уйдет в небытие, так и не оставив после себя наследника. Еще он совсем отвык от людей, и когда полет закончится, наверняка не сумеет с ними общаться.

Что он им скажет? Насколько ему хватит рассказов о тех случаях, когда он действительно спас корабль? Причем оба раза он спас корабль лишь потому, что был объектом, независимым от корабельного компа. Всего-навсего.

Более ничего особенного в его жизни не было. Он ел, спал, делал физические упражнения, работал и жил в мире, существующем благодаря фильмам, книгам и общению с создаваемыми корабельным компом иллюзиями. Стоило ли тратить жизнь именно на это? Может быть, из него мог получиться некто более…

Он думал об этом, а перед глазами у него стояло, как он вот сейчас, прямо сейчас, встает и, отломав от того же репликатора какую-нибудь железяку, начинает крушить ею пульт корабельного компа. Кстати, можно обойтись и без этого. Достаточно лишь набрать на пульте несколько определенных команд, как корабль начнет саморазрушаться. Репликаторы, как известно, можно использовать и для разрушения.

Впрочем, одновременно с этим он знал, что ничего подобного себе не позволит. У него уже было много решительных схваток с подсовываемым одиночеством безумием, и он их выиграл. С некоторых пор безумие от него отступилось. Единственное, на что оно теперь осмеливалось, это подсовывать вот такие картинки саморазрушения. И только.

Вот уж чего он боялся менее всего, так это наделать глупостей. Только не этого. И не сейчас.

Он лежал на спине, прислушиваясь к тихому, мерному дыханию хозяйки, и пытался найти ответ на некоторые вопросы.

Так ли уж случайно он попал на этот старый космический бульдозер? И не свидетельствует ли тот факт, что он, спустя десятилетия после того, как покинул Землю, все еще вполне благополучно летит к намеченной цели, о правильности его выбора? Может быть, ему это было суждено? И много ли он потерял там, на Земле? Кем он мог там стать? Известным поваром, художником, химиком, политиком, инженером. Кем? Будь у него талант к любому из этих занятий, смог бы он его отпустить в этот полет?

Ох, сомнительно.

Талант, настоящий талант это такая штука, которая проявится обязательно. Если, конечно, он есть. И значит… значит…

Саб усмехнулся.

А может, так оно и есть? Может, у него все-таки есть особый талант, и он действительно не пропал даром? Талант лететь через космос в старом, все время разрушающемся и все время восстанавливающемся корабле, талант быть единственным не имеющем возможности к восстановлению и поэтому вынужденным быть сверхнадежным элементом. Многие ли, оказавшись на его месте, выдержат бремя одиночества, оторванности от остального человечества, выдержат с честью и приведут…

Хозяйка, словно в забытьи, провела рукой по его груди и едва слышно шепнула:

— Спи. Тебе надо спать. Полет еще не закончен.

Это верно. Надо было спать. Он обязан был спать, обязан заботиться о здоровье и съедать все, что принесет паук-прислужник. Без лишних разговоров и капризов. Да, вот именно, с завтрашнего дня — никаких капризов. А сейчас…

Он и в самом деле стал засыпать, но прежде чем окончательно провалиться в сон, успел еще раз подумать, что хозяйка права. Полет продолжается. Правда, он приближается к завершению, и его талант дает дополнительную гарантию, что все закончится благополучно, но это еще не повод расслабляться. Он не может подвести, он обязан сохранить себя в целости и сохранности. Долететь, довести свой космический бульдозер к нужной планете… И вот тогда… вот там… а если еще он надумает вернуться на Землю…

Котенок проснулся и выбрался из своего жилища. Осторожно, оглядываясь по сторонам, то и дело принюхиваясь, он принялся обследовать территорию, на которой ему отныне предстояло жить.

Никаких угрожающих запахов в жилом помещении он не обнаружил и, добравшись до ложа, на котором спал человек, позволил себе взобраться на него. Осторожно ступая коротенькими лапками, котенок протопал к подушке и улегся на нее, рядом с головой спящего человека.

Сейчас это ему было нужно. Полежать рядом с тем, кто в дальнейшем будет основным объектом наблюдения, внюхаться в его запах, запомнить, как он спит, как дышит во сне, сделать все это частью своей памяти. Она, эта память, уже содержала в себе много интересных и важных вещей, но не все, далеко не все.

Прежде всего следовало выяснить, насколько человек здоров как физически, так и психически. Это — самое главное.

Котенок придвинулся поближе к человеку и очень тихо, чтобы его не разбудить, засопел. Минуты через две обследование было закончено.

Идеальным состояние человека назвать было нельзя, но для его возраста он сохранился неплохо, совсем неплохо.

Спрыгнув на пол и направляясь в отсек управления, котенок лениво размышлял, что мог бы сказать человек, узнай он всю правду о возложенной на него миссии. Нет, ничем хорошим это закончиться не могло, а уж помешало бы ее выполнить — точно. Да еще как помешало.

Психика людей так слаба, и мысль о том, что милая зверушка, якобы предназначенная лишь для того, чтобы своим присутствием скрашивать невероятно долгий полет, на самом деле является сложным, наделенным недюжинной памятью и ничуть не хуже, чем его хозяин, соображающим соглядатаем, могла сказаться на ней не лучшим образом. Ну и потом, в его обязанности входит не только слежка, а еще и кое-что иное…

На кресло он вскарабкался только с третьей попытки, но потом дело пошло легче. Перебраться с него на пульт удалось в два счета. Осторожно работая лапками, то и дело останавливаясь передохнуть, котенок набрал секретный код и вошел в информационную систему.

Теперь на экране появился настоящий маршрут полета, а не та туфта, которую компьютер скармливал человеку.

Н-да…

Кот задумчиво покачал головой.

Далековато. И прежде чем корабль окажется у нужной планеты, лично ему предстоят еще десятки, если не сотни дней рождения.

Ну что ж, ничего с этим не поделаешь. Жизнь такова, какова она есть, и ничего переделать невозможно. Особенно если ты находишься в летящем к далекой цели космическом корабле. В этом случае остается лишь ждать и делать свое дело.

Делать свое дело.

Отстукав еще одну комбинацию, кот вернул в память компьютера предназначенные человеку сведения и спрыгнул на пол. Возвращаясь в жилой отсек для того, чтобы улечься в корзинку, он лениво думал о том, что человек староват, но еще несколько лет выдержит. И это — хорошо. По крайней мере, за это время он вырастет, у него появятся сильные длинные лапы. Как раз такие, какие нужны для того, чтобы провести с помощью репликатора некое действие.

© Л. Кудрявцев, 2003.

Юлий Буркин

ДИКАЯ ТВАРЬ ИЗ ДИКОГО ЛЕСА

1

Я сказал, величественно воздев палец к потолку:

— Дабы наш будущий Степка вырос нормальным человеком, нужно, чтобы в доме было животное.

Кристина оживилась и предложила:

— Игуана. Я читала, это сейчас модно.

— Дорогая, — произнес я ласково, — ты когда-нибудь видела игуану?

— Нет, — призналась она.

— Так посмотри. Дорогая.

Придерживая животик, она сползла с дивана и вышла на кухню, где у нас установлен стереовизор с выходом в сеть. Вернувшись, спросила покладисто:

— А ты какое животное хотел?

— Я хотел кошку.

— Просто кошку?! — воскликнула она так, словно мое желание было преступным.

— Просто кошку, — подтвердил я, чувствуя, что начинаю злиться.

— Подожди, — сказала она и снова удалилась на кухню. Я понял, что она опять полезла в сеть, чтобы посмотреть на этот раз на кошку. Она что, кошек никогда не видела?!

Вернувшись, она процитировала по памяти:

— «Звери из семейства кошачьих — одни из самых кровожадных и опасных представителей земной фауны…»

— Я не говорю о «звере из семейства кошачьих»! — взорвался я. — Я говорю о кошке! О простой домашней кошке! Зовут которую Мурка!

— Не надо так нервничать, — сказала Кристина. — Это, между прочим, передается ребенку. Я тебя прекрасно поняла. Но ты ведь не будешь спорить, что твоя «простая домашняя Мурка» — представитель семейства кошачьих?! Это зверь! Ребенок должен ощущать вокруг себя комфорт и любовь, а ты предлагаешь нам завести зверя…

— О-о, — застонал, было, я, но она продолжала:

— Ты не дослушал! Я не против кошки. Но слегка очеловеченной. Она должна уметь смеяться.

У меня глаза на лоб полезли.

— Какой ты все-таки темный, — покачала головой Кристина, наблюдая за моей реакцией. — Сейчас это делают элементарно. Генная инженерия. И это очень модно.

— Но зачем?!

— Затем, что если кошка смеется, то это уже не зверь, а друг.

— Друг человека — собака!

— Ненавижу запах псины.

— Вот я и говорю, что нам нужна кошка.

— Но она должна уметь смеяться, — повторила Кристина, и круг замкнулся.

— Над чем? — спросил я, пытаясь довести ситуацию до абсурда.

— Я откуда знаю? — отозвалась она раздраженно. — Над тем, что смешно.

— То есть, у нее будет чувство юмора? — спросил я не без сарказма.

— А ты думаешь, оно есть только у тебя? Типичный мужской шовинизм, — заклеймила меня Кристина. — А назовем ее, кстати, Игуана. Это будет стильно. Кошка Игуана. Ты, надеюсь, не против?

— Ладно, — коварно согласился я, — но модель по каталогу выберу я.

— Выбирай, — великодушно кивнула Кристина. Похоже, ей было наплевать, как кошка будет выглядеть и какой у нее будет характер, лишь бы ее звали Игуана и она умела смеяться. Потому что одно модно, а другое стильно.

— Да, кстати! — продолжал я так, словно внезапно вспомнил. — Игуана это полное имя, а уменьшительно-ласкательное — Мурка.

— Что общего между Игуаной и Муркой? — возмутилась Кристина.

— Ничего, — согласился я. — Но так бывает. Например, Александр и Шурка. Что общего? Александр-Шурка, Игуана-Мурка, — помахал я руками в такт стишку и закончил, хлопнув в ладоши. — Опля!

Кристина нахмурилась и выдала неуверенно:

— У Александра и Шурки общая «р».

— А у Игуаны и Мурки общая «у», — скептически кивнул я.

Кристина помолчала, а затем сказала с сильным нажимом на первое слово:

— Ты можешь звать ее, как захочешь.

Сказано это было так, что становилось совершенно ясно: что бы я ни делал в этом мире, это ни для кого не имеет абсолютно никакого значения.

Допрыгался. Но, вообще-то, меня такой расклад вполне устраивает.

Сотрудники фирмы «Семья & очаг» доставили к нам Игуану-Мурку в большой, выстланной войлоком корзине. Это был хорошенький двухмесячный котенок самой обыкновенной «русской домашней» породы: короткошерстый, серо-полосатый, с белой звездочкой на носу и белыми «туфельками» на лапах. Я слегка беспокоился, не будет ли Кристина разочарована моим непритязательным вкусом, но встреча нового члена семьи прошла как нельзя лучше. Всё уже накопленное, но еще не реализованное Кристиной материнское чувство, вылилось на это наше приобретение.

Как она с этой кошечкой сюсюкалась, как носилась! Обзвонила всех друзей и знакомых, взахлеб рассказывая, как ее Игуана не по возрасту умна, как безошибочно она находит отхожее место и демонстрируя, как та мурлычет при виде нее и хихикает, когда она щекочет ей живот. Кошка же сразу почувствовала себя в доме хозяйкой, непрерывно лазала по шкафам и подоконникам, роняя книги и горшки с цветами и заливаясь при этом ехидным, как мне поначалу казалось, смехом.

Да, лично я к этой маленькой твари относился сперва настороженно. Ну не должна кошка смеяться, убейте вы меня, не должна!.. Однако дни шли за днями, и Мурка все-таки сумела занять почетное место также и в моем сердце. Уж очень она была игривым, добродушным и ласковым существом. Наши с ней диалоги обычно выглядели так:

— Мурка!

— Мур-р?

— Кушать будем?

— Мур-р-р!

— Рыбку?!

— Хе-хе-хе-хе-хе!

Никакого чувства юмора у нее, конечно же, не было, смех означал или крайнюю степень довольства, или испуг и растерянность (что выглядело, правда, как самоирония). И если раньше я беспокоился, что не смогу относится к смеющейся кошке, как к полноценному животному, то теперь эту мысль отбросил. Наша Мурка была куда более полноценна, чем, например, какой-нибудь жирный кастрированный перс.

Вернувшись со злополучных марсианских гастролей, группа «Russian Star's Soul» разбрелась зализывать раны на неопределенной длительности каникулы, но я большую часть времени проводил все-таки на студии. Так как решил посвятить выдавшееся внезапно свободное время давно задуманному сольному проекту. Точнее, его старту, так как дело это обещало быть долгим.

Проект заключался в записи адаптированного для современного слушателя альбома «Битлз» «Abbey Road». Однако, уединившись в студии, многократно прослушав этот альбом и частично разработав концепцию проекта, я понял, что в одиночку мне не справиться. Прежде всего я позвонил нашему вокалисту и «подкладочнику» Сереге Чучалину.

— Привет, — сказал я.

— Здорово, — отозвался он, хмуро глядя на меня со стереоэкрана.

— Ты не мог бы зайти сегодня в студию, кое в чем мне помочь?

— Когда? — в его интонации отчетливо слышалось, что зайдет он вряд ли.

— Вечером.

— Вечером? — зачем-то переспросил Чуч. — Не, вечером не смогу. Вечером мне свинью Афраймовича нужно кормить.

— Не такой уж он, по-моему, свинья, — пожал я плечами, — ты ему что, ужин в кабаке проспорил?

— Ничего я не проспорил! — обиделся Чуч. — Мне не свинью — «кого» надо кормить, а свинью — «чью».

— У Вороны, что, есть свинья? — спросил я, поражаясь, зачем нашему коммерческому директору Аркаше Афраймовичу («Ворона» — его прозвище) могло это понадобиться. Или он предчувствует, что скоро все мы будем голодать? Директор…

— Я и сам удивился, — откликнулся Чуч. — Он ее на даче, в погребе держит. Если со мной съездишь…

Но договорить он не успел. Разговор был прерван вмешательством в режиме «экстренный вызов». На экране возникло рассерженное лицо Кристины:

— Ты домой собираешься?! — гневно воскликнула она. Сидевшая у нее на плече Мурка, увидев меня, тихонько захихикала от радости. Я тоже не удержался от улыбки.

— Ты находишь ситуацию забавной? — грозно спросила Кристина.

— Да нет, это я так…

— У меня проблемы. У нас проблемы, — сделала она ударение на слове «нас». — Меня кладут на сохранение. Прямо сейчас. Ты срочно должен быть дома. Не могу же я оставить нашу кошечку одну. Хотя с тобой ей вряд ли будет веселее и безопаснее.

Логики в этом заявлении было мало, тем более что Мурка уже вымахала в настоящую кошку-подростка, и, живи мы в деревне, она, наверное, уже ловила бы мышей. Но лучше Кристине сейчас не возражать, я это понимал и не роптал. В конце концов, она, испытывая всевозможные трудности и неудобства, вынашивает моего ребенка и, как минимум, на этот период, можно ей позволить капризничать и всячески помыкать мною.

— Хорошо, — отозвался я. — Уже еду.

Перезвонив Чучу и обо всем договорившись, я примчался домой и повез Кристину в стационар. Мурка была тут же, при нас, на заднем сиденье экомобиля в специальном «домике для кошки» (по сути, слегка облагороженной клетке).

— Учти, — наставляла меня Кристина, — Игуана не любит молоко. Это заблуждение, что все кошки любят молоко. Нет, если тебе, конечно, наплевать на меня, ты можешь дать ей молоко, и она его, конечно, вылакает. Но на самом деле она его не любит… И не вздумай выпускать ее из домика на улице или в машине. Если она потеряется, я этого не переживу. Это только говорят, что кошки всегда находят свой дом, а на самом деле…

Я старательно пропускал все эти бредни мимо ушей, списывая их на вполне естественные волнение и тревогу. Наконец, мы добрались до больницы, и я с рук на руки передал Кристину докторам. Я честно беспокоился и за нее, и за почти несуществующего еще на белом свете Степку, но, усаживаясь обратно в машину, я все же почувствовал определенное облегчение.

Перво-наперво я открыл «кошачий домик» и позвал: «Кис-кис-кис!» (Действие, запрещенное Кристиной под страхом смерти, как унижающее кошачье достоинство.) Мурка с готовностью запрыгнула мне на плечо и заурчала прямо в ухо. Затем, как мы и договорились с Чучем, я отправился за ним.

2

— Прикинь, я сперва подумал, что Аркаша на жополете улетел, — сообщил мне Чуч, когда мы, набирая высоту, уже мчались в указанном им направлении — в сторону Мытищ.

— На чем, на чем? — не поверил я своим ушам и от неожиданности так дернул штурвал, что нас даже слегка тряхнуло. «Хо-хо», — прервав мурлыкание, сказала мне в ухо Мурка. Я подозрительно на нее глянул: что, чувство юмора прорезалось? Но нет, это была простая реакция на сотрясение, из-за которого она чуть не слетела с моего плеча и больно в него вцепилась.

— Дело было так… — начал Чуч.

Я врубил автопилот, осторожно снял Мурку, перегнувшись через спинку, положил ее на заднее сиденье и погладил, чтобы не обижалась. Она благодарно потерлась мордой о мою руку. Все-таки она прекрасно меня понимает. В отличие от некоторых. Я вернулся к штурвалу и снова взял управление на себя. Чуч там временем продолжал:

— …Позвонил он мне и говорит: «Сережа, мне сэ-сэ-сэ-срочно нужно отлучится…» — Это Чуч изобразил, как Ворона заикается, когда волнуется. — «Де-де-ловые партнеры вызывают. Будь так любезен, покорми у меня на да-да-даче свинью. Это недолго, — говорит, — у меня жо-жо-жо-жополет короткий, я скоро буду…» Я потом уже понял, что на самом деле он сказал, — «у меня же полет короткий», — но тогда я так услышал. Сильно удивился. И свинье, и жополету. Ну, думаю, видимо, чем жополет короче, тем он быстрее. Но спрашивать не стал, неудобно как-то.

— Болван ты, Чуча, — не выдержал я, уверенный, что все это он сочиняет для смеха. — Жополет-то ты выдумал, это понятно, а свинью?

— Что свинью?

— Есть свинья или нет?! — рассердился я. Если ее нет, какого черта мы летим за город?!

— А я откуда знаю? — непонимающим взглядом уставился на меня Чуч. — Есть, наверное. Аркаша только вчера улетел, я сегодня первый раз туда еду.

— И ты не спросил его, зачем ему свинья?

— Не спросил. Он мне своим жополетом все мысли перебил.

— Ну, а что он тебе все-таки сказал, ты можешь точно припомнить?

— Сказал, что свинья дикая, опасная, что надо быть осторожным, ни в коем случае в погреб не спускаться. Скинуть жратву и сваливать.

— Бред какой-то, — покачал я головой. — Афраймович и свинья… Еврей-животновод. Это как гений и коварство. Да он тяжелее доллара в жизни ничего в руках не держал. А тут, понимаешь, подсобное хозяйство какое-то…

— Не говори, — поддержал меня Чуч. — И зачем Аркаше свинья? У него же столько бабок, захотел бы, табун свиней себе купил.

— Табун бывает лошадей, — поправил я.

— Слушай, — Чуч сделал большие глаза, — а может, он ее любит, свинью эту?

— В смысле… Э-э… Вожделеет?

— Ну. В этом самом.

— Да брось ты. Что за дурацкие выдумки. Он в своей Розе души не чает. Ты вспомни только: «Розочка, миленький мой дружочек, будь так добра, подай мне, пожалуйста, крылышко…»

Мы усмехнулись. Жена у Вороны была дородной теткой с явно выраженными усиками под горбатым носом, но жили они душа в душу.

— Может, он ее любит в другом смысле? — предположил я. — Как мы с Кристиной вот эту дикую тварь из дикого леса, — и я через плечо указал большим пальцем на Мурку. — Мало ли какие у людей заскоки бывают.

— О! Киска! — удивился Чуч, посмотрев в указанную сторону. Куда он глядел раньше, я не знаю. — Симпатичная! — Он дотянулся до Мурки и пощекотал ей живот.

— А-ха-ха-ха-ха!.. — отреагировала та, заваливаясь на бок. Чуч отдернул руку и неодобрительно покосился на меня.

— Да. Всякие у людей заскоки бывают, — согласился он. — Хотя, нам-то, какая разница? Покормим свинью и на студию. — И добавил, сверившись с клочком бумаги, который всю дорогу теребил в руках. — Вроде, кстати, подъезжаем.

Это был очень приличный двухэтажный каменный домик с черепичной крышей и садом, обнесенным невысоким штакетником, который, скорее, обозначал границы, нежели защищал от чьего-то вторжения. Бросив экомобиль на обочине возле калитки, мы направились туда. Кошка осталась в машине. В саду обнаружились баня и сарай, в котором по легенде и находился погреб.

Чуч отомкнул такой же, что и на калитке, висячий замок, и мы вошли в сарай. Я пошарил по стене у косяка, но никаких признаков выключателя не обнаружил.

— Тут нет электричества, он предупреждал, — сообщил Чуч. — В доме есть, а в сарае нету. Открой-ка дверь пошире, а то совсем ничего не видно. Та-ак… Вот он, люк, возле стенки.

Чуч нагнулся, ухватился за ручку и со скрипом поднял тяжелую крышку. Раздался щелчок, Чуч отпустил крышку, но та осталась открытой.

— Во, — одобрительно кивнул Чуч. — Он мне говорил, что крышка фиксируется. Удобно. Молодец, Аркаша. Хозяйственный мужик.

По сараю распространился тяжелый органический запах. Запах большого животного, помоев и испражнений.

— Брр, — передернул плечами Чуч. — Так. Быстрее скинуть все, что нужно, и сматываться.

Я искренне разделял с ним это желание. Он пошарил на полке.

— Ага, вот и комбикорм, — сказал он, распаковывая большую картонную коробку, потом стал вынимать из нее брикеты и сбрасывать в погреб. — Достаточно, — продолжал он комментировать свои действия. — Теперь злаки, — говоря это, он вскрывал какие-то пакеты и высыпал в погреб их содержимое. Снизу послышалась тяжелая возня, звяканье и утробное похрюкиванье.

— Ты там, внизу, видишь что-нибудь? — спросил я Чуча, оставаясь у входа.

— Не, темнота кромешная.

— Что ж он животное в темноте-то держит? Зеленых на него натравить некому, что ли?

— Не знаю, — откликнулся Чуч. — Может, он ее туда только на время отъезда засадил, для простоты. А вернется, снова на свет божий выведет.

— Наверное, — согласился я.

— Что-то я еще забыл ей дать, — сказал Чуч неуверенно.

— Может, воду?

— Нет. Воды, Ворона сказал, у нее там достаточно. Что-то другое. У меня на бумажке все записано, а я ее в машине оставил.

— Я схожу, — с готовностью предложил я, так как дышать этим смрадом мне уже надоело.

— Давай. Я жду, — согласился Чуч. — Только быстрее. Воняет.

Это точно. Это он тонко подметил.

Подходя к машине, я услышал приглушенный запертой дверью дикий кошачий крик:

— М-мя-ау-у!!!

Что за чертовщина? Я приоткрыл дверцу. В тот же миг Мурка, тревожно прижав уши к голове, выскользнула на землю и, по-охотничьи приникнув к ней, метнулась сквозь траву за калитку, в сад.

— Мурка! — заорал я и ринулся за ней. — Ёлки-палки! Кыс-кыс-кыс!!!

Кристина мне точно голову откусит! Как самка богомола.

О траектории движения кошки я мог догадываться только по шевелению травы. Стелясь по земле, она неслась прямиком к сараю. Я не успел преодолеть и половину этого пути, как увидел, что кошка, на миг выскочив на открытый пятачок перед сараем, влетела внутрь.

— Где она?! — воскликнул я, вбегая за ней. Чуч стоял на пороге.

— Там, — сказал он и ткнул пальцем в сторону люка. — Слышишь?

И я услышал. Звуки оттуда раздавались ужасающие. Рёв, вой, писк, хрюканье, мяуканье, металлический звон и скрежет. Мы напряженно вслушивались и всматривались во тьму, и по спине у меня бежали мурашки. Внезапно Мурка вынырнула из люка и, истерически хохоча, стала кататься по полу сарая.

Я рванулся к ней, но она шарахнулась в сторону, глянув на меня безумными, полными отчаяния глазами и юркнула обратно под пол. И вновь там началась дикая возня. Да что же это такое?! Что за дьявольщина там происходит?!

— Нужен свет! — крикнул я. — В доме есть переноска?!

— Не знаю! — откликнулся Чуч. — Сейчас! — и исчез.

Переноска должна быть! Или хотя бы фонарик! Блин, да ведь у меня у самого в багажнике есть фонарь!

Чуч появился снова, а не было его, наверное, не больше пяти секунд:

— У меня от дома-то ключа нету! — крикнул он расстроенно. — Только от калитки и от сарая!

Болван! Я разрывался напополам: бежать к машине за фонарем или стеречь, когда кошка снова выскочит из погреба? Если она еще жива! Никогда я не слыхивал, чтобы кошки воевали со свиньями…

Я уже решил бросить Чучу ключи, чтобы за фонарем сбегал он, как Мурка появилась снова. Она подволакивала правую заднюю ногу, так что нет ничего удивительного в том, что я тут же легко поймал ее. Прижимая кошку к себе, я поспешил из сарая. Она билась у меня в руках и все так же нервно похохатывала. Я бегом понес ее к машине.

— Как она?! Что с ней?! — еле поспевал за мной Чуч.

Тут только я заметил, что у Мурки не хватает одного уха, а у меня вся рубашка мокрая от крови.

— Никакая у него там не свинья, — угрюмо сказал Чуч, крепко держа кошку за лапы, пока я заливал рану йодом и бинтовал ей голову.

— А кто?

Кошка сдавленно мяукала. Еще бы. Щиплет, наверное. Бедняга. Но страшного ничего. Завтра же свожу ее в центр регенерации, и ей за час нарастят новенькое ухо. Дорого, конечно, зато Кристина ничего даже и не заметит. Главное, кошка у меня.

— Не знаю, — откликнулся Чуч. — Что-то жуткое.

Это я и без него понял. Честно говоря, даже тут, сидя в машине, в отдалении от таинственного сарая, я чувствовал себя довольно неуютно. Тем более что на поселок уже наползала вечерняя мгла.

Закончив операцию, я запихал бедную Мурку в домик и запер его снаружи. Сел за штурвал, выпрямился. Вздохнул. Потом сказал:

— У меня в багажнике есть фонарь.

Мы помолчали.

— Пойдем? — продолжил я.

— Смотреть? — уточнил Чуч, как будто что-то было сказано не ясно.

— Ну, — кивнул я.

— Честно говоря, не хочется, — признался он.

— Не пойдем? — снова спросил я.

Чуч вздохнул точно так же, как и я, минуту назад, и отозвался:

— Куда же мы денемся?

…Это был хороший дорожный фонарь, как и аптечка, входящий в комплектацию экомобиля. Он мог работать в двух режимах: с красным фильтром он превращался в аварийный сигнал, а без фильтра — просто освещал путь.

Смеркалось. Мы добрались до двери сарая и немного постояли, прислушиваясь. Тишину прерывали только звонкие цикады. Какой тут все-таки воздух! Я глубоко вздохнул. Как в последний раз… Тьфу ты! Я потянул дверь. Когда мы входили в сарай в прошлый раз, я и не заметил, как страшно она скрипит.

Мы вошли. Теперь, в свете мощного фонаря, мы отчетливо увидели весь тот хлам, что громоздился тут на полу и на полках. Только рам от велосипедов тут было, наверное, штук восемь.

Постояв на пороге, мы переглянулись и двинулись к погребу. Поравнялись с ним, и я решительно направил луч вниз. И почувствовал, как на голове моей шевелятся волосы.

Да, размером эта тварь была с добрую свинью, даже, пожалуй, побольше. Но это была крыса. Самая настоящая гигантская крыса. Задними лапами она стояла на земляном полу, а передними на нижней ступеньке деревянной лестницы и, задрав голову, смотрела вверх, прямо на нас, чуть щуря от света и без того маленькие злобные глазки. Самым омерзительным мне почему-то показался ее огромный голый розовый хвост.

Первым моим побуждением было бежать отсюда, сломя голову. Но тут я заметил цепь. Крыса была закована во что-то вроде металлической шлейки, крест на крест сходящейся у нее на спине, а от места пересечения вглубь погреба тянулась стальная цепь. Я проследил за ней взглядом. Она шла к торчащей из стены скобе. Крысинде (так я сразу назвал ее про себя) никак не выбраться оттуда.

Не скажу, что мне стало от этого легче, но страх сделался не таким острым и частично даже заменился любопытством. Что это за тварь такая, и откуда она тут? Зачем она Афраймовичу, и для чего он ее тут держит? И что это за блестящие желтые лепестки, которыми усыпан пол вокруг нее?

Внезапно, звякнув цепью, Крысинда как-то совсем не по-звериному уселась на задницу, освободив этим передние лапы, и стала походить на уродливого большемордого кенгуру-мутанта. После этого, быстро делая передними лапами какие-то сложные пасы и продолжая смотреть на нас, она принялась громко похрюкивать, пощелкивать и попискивать.

— Она что-то говорит нам! — прошептал Чуч, глядя на меня точно такими же дикими глазами, какими чуть раньше смотрела на меня Мурка.

3

У меня же мелькнула мысль, что Крысинда колдует. Ведь мы находимся в сказке. В страшной сказке. И сейчас королева подземного царства Крысинда скажет заветное заклинание, оковы спадут, и она, в два прыжка преодолев деревянную лестницу, вонзит мне в горло свои огромные, острые, как кинжалы, зубы…

Но ничего этого не случилось. Крысинда похрюкала, пощелкала, попищала и испытующе уставилась на нас.

— А по-русски? — спросил Чуч хрипло.

— Ду ю спик инглиш? — поддержал его я, чувствуя себя полным идиотом. — Шпрехен зи дойч? Парле ву франсе?

— Да нет, — с явным облегчением сказал Чуч, — ни фига она не разговаривает. Откуда у нее мозги, это же крыса. Здоровенная, но крыса.

— Ну, Афраймович, ну, урод, — покачал я головой. — Зачем она ему понадобилась? — я уже почти на сто процентов был уверен, что этот монстр выращен для каких-то нужд искусственно, с использованием достижений биотехнологии.

— Может, дом сторожить? Вместо собаки, — предположил Чуч.

— Он бы ее тогда не держал в погребе, — возразил я.

— А может, просто, они с Розой так любят, что кормили, кормили и выкормили?..

В этот миг с Крысиндой случился новый приступ красноречия. Она заверещала, захрюкала, потом вытянула вверх одну переднюю лапку… Раздался легкий хлопок, и в когтях у нее что-то золотисто блеснуло, отражая свет фонаря. Я пригляделся. Монета! Это была монета или, может, даже медаль! «Дзынь!» — звякнула она, упав, и я понял, чем усыпан в погребе пол.

Всё-таки она колдует!

— Вот она зачем Вороне, — глухо произнес Чуч, а потом, схватив меня за рукав, потащил к выходу. — Пошли отсюда! Пошли быстрее!

— Ты чего?! — попытался я вырваться.

— Пойдем, пойдем, — не отставал он. — Чует мое сердце, тут опасно!

Это я и без него знаю… Позже мне пришлось признать, что Чуч, скорее всего, спас в тот момент нас обоих. Но тогда я не мог его понять. Да, опасно, но мы же чувствовали это и раньше и все-таки пошли туда с фонарем… Однако он силком выволок меня из сарая, нацепил замок и потащил к экомобилю, непрерывно говоря:

— Мы ничего не видели, ничего не слышали! Это все не наше дело! Покормили и домой!

…— Ну и чего ты так завелся?! — спросил я, уже сидя в машине с выключенными фарами и видя в свете бледной луны, как от страха у него стучат зубы.

— Поехали, поехали, — сказал он настойчиво. — Поехали!

— Нет, подожди…

— Мяу, — жалобно напомнила о себе Мурка. Бедная кошка. Что она должна была почувствовать, увидев Крысинду… Но какая же она при том отважная!

— Посмотри на нее, — сказал я Чучу, вытянул руку назад и, просунув сквозь прутья пальцы, ласково почесал ей бок, — и успокойся. — Здесь мы в полной безопасности. — Я и сам не верил в то, что говорил. — Убежать мы всегда успеем.

Я не сразу осознал, почему я не хочу уезжать. Но потом понял. Если я поверю в то, что Крысинда и впрямь волшебница, создающая золото из ничего, мне придется поверить и во всю прочую мировую чертовщину и мистику, которую я всегда считал враньем. В черта, в лешего, в колдунов, вампиров и не знаю еще во что. Ведь я не смогу заставить себя забыть увиденное. И тогда я буду бояться всю жизнь.

— Мы должны разобраться в том, что здесь происходит, — сказал я. — Быстро и без паники. Как Мурка.

— Мурке твоей ухо откусили, хорошо еще, что не голову, — заметил Чуч. — Давай лучше потом у Вороны спросим…

— Так он тебе и расскажет. «Вам по-по-показалось», — изобразил я.

— Ну и хорошо, если показалось, — отозвался Чуч.

— Но нам не показалось, — возразил я с нажимом. — И ты это знаешь.

Чуч вздохнул. Похоже, он почти успокоился.

— Ну и что ты предлагаешь? Что будем делать? — спросил он.

Это был хороший вопрос. Еще бы иметь на него такой же хороший ответ…

— Давай рассуждать, — предложил я.

— Давай, — отозвался Чуч насмешливо. Выждал паузу и продолжил: — Ну? Рассуждай. Что ж ты не рассуждаешь?

— Сейчас начну! — сердито отозвался я. — Сейчас!..

Но в голову, как назло, не лезло ни единой толковой мысли. Неожиданно мне помог сам же Чуч:

— Слушай! — воскликнул он. — А вдруг Ворона никуда не улетал?!

— Где же он тогда?

— Там! — Чуч ткнул пальцем в сторону сарая. — Он — оборотень! Он научился делать из воздуха золотые монеты, но при этом он превращается в крысу!

— Почему?! — поддался я его возбуждению. — Почему превращается?!

— Таково условие заклятия! — заявил Чуч с интонацией, не предполагающей возражений. — Но ему надо, чтобы его кто-то кормил, вот он и попросил меня.

— Зачем? — усомнился я. — Наложил бы там, внизу, тонну своего комбикорма, и не надо было бы ему ни о чем тебя просить, рисковать.

— А он ничем не рисковал, потому что знает, что я не любопытный…

— Если бы не Мурка, я бы тоже не полез, — согласился я.

— А Мурку он не мог предвидеть, но это всё — во-первых, — продолжал лихорадочно развивать мысль Чуч. — А во-вторых, когда он становится крысой, он теряет разум. Недаром он цепью приковывается: чтобы не сбежать! И он бы стал жрать, не останавливаясь, и все, что припас за раз сожрал бы и потом бы голодал. Или даже помер бы от заворота кишок! Потому его и надо кормить понемногу!

— Да, — согласился я. — Все логично.

Однако от того, что Крысинда — не королева подземного царства, а оборотень-Афраймович, мне легче не стало. Если мы живем в мире, где возможно такое, то возможно и…

Но представить, что возможно еще, я не успел.

— Смотри! — вдруг заорал Чуч, указывая на небо.

Только что там не было ничего, но вот уже висит над аркашиной усадьбой, мерцая ровным голубым свечением, конкретная летающая тарелка.

— Поехали отсюда! — потряс меня за плечо Чуч.

Я послушно повернул, ключ, но двигатель не отреагировал.

— Не заводится, — прошептал я.

— Попробуй еще, — так же шепотом попросил Чуч.

— Бесполезно, — помотал я головой. Я свою машину знаю. Она с полоборота заводится, а раз не завелась, значит, дело — швах, значит, на нее действует какое-то поле, которое исходит от тарелки.

— Давай сидеть смирно, — шепнул я, — может, пронесет.

Тарелка плавно и бесшумно опустилась во двор и встала на три выдвинувшиеся при посадке ноги высотою примерно с человеческий рост. Затем из ее днища на землю опустилась площадка, на которой мы увидели три фигуры: двух гигантских крыс и абсолютно голого Аркашу Афраймовича. Похоже, руки у него за спиной были связаны.

Я услышал, как позади меня зашипела Мурка. Я покосился на нее. В льющемся от тарелки свете было хорошо видно, как она выгнула спину и распушила свою короткую шерстку. Только бы она не начала орать. Хотя в экомобиле звукоизоляция и хорошая, но все-таки…

Затаив дыхание, мы с Чучем продолжали наблюдать за происходящим. Чуть пригнувшись, крысы на задних лапах вышли из-под тарелки и, грубо толкая Ворону впереди себя, как и следовало ожидать, направились к сараю.

У двери они на миг замялись. Полыхнула вспышка, и безумная троица вошла в сарай. А через несколько минут три фигуры из сарая вышли обратно. Но нет! Теперь все три фигуры были крысиными!

Они погрузились обратно в тарелку, и та, так же плавно, как и опускалась, стала подниматься в небо. Посадочные ноги втянулись в брюхо… Р-раз! И тарелка исчезла. И вместе с нею мгновенно исчезло чувство опасности, которое, как оказалось, неощутимым фоном давило на меня все это время. С Чучем, по-видимому, случилось то же самое. Мы переглянулись, и я потянулся к дверце, но Чуч поймал меня за руку:

— Стоп! — сказал он. — Давай выждем. Десять минут.

Мы уставились на часы. Ровно через десять минут мы выскочили из машины и кинулись в сад, к сараю. Вместо замка на уключине висел бесформенный кусок оплавленного металла. Мы распахнули дверь, и я посветил внутрь. Наверху Аркаши не было — ни живого, ни мертвого. Мы бросились к погребу и упали на животы, сунув головы в люк…

Голый Афраймович прикрыл глаза, защищая их от яркого света фонаря. Металлическая шлейка крест накрест охватывала его тело, и цепь от нее уходила вглубь погреба.

— О! — воскликнул он, когда его глаза привыкли к свету, — ре-ре-ребята! Как славно! По-по-помогите-ка мне!

Мы опять переглянулись и сразу поняли друг друга.

— Сперва, Аркаша, ты нам все расскажешь, — сказал я. — А не расскажешь, останешься сидеть тут.

— Да что тут рас-рассказывать, — бряцая цепью, отозвался Ворона жалобно и в то же время хитро. — Жа-жа-жадность фраера сгубила. Обычные бандитские разборки. Да по-по-помогите же вы мне!

— Ой ли? — усмехнулся Чуч. — Видели мы твоих «бандитов».

— Это же инопланетяне! — не выдержал я.

— Они не-не инопланетяне, — покачал головой Ворона и удрученно вздохнул, видно, осознав, что навешать нам лапши на уши не получится. — Они из дру-другого мира, но не инопланетяне.

— Какая разница?! — поразился я. — Это ведь все равно контакт с другой цивилизацией! Почему никто до сих пор ничего о них не знает?!

— Они в этом пока не за-заинтересованы, — ответил Ворона. — Они пред-предпочитают теневую экономику. Меня это тоже ус-устраивает. — Волнение отступало, и он заикался все меньше. — Меня и еще кое-кого.

— На цепи сидеть тебя устраивает?! — язвительно спросил Чуч.

— Такие разборки есть естественное продолжение теневой экономики, — отозвался Афраймович, — как война — естественное про-продолжение политики. Нежелательное, но ес-ес-естественное. Сам виноват. Хорошо хоть, живым оставили.

— У них там что, атомная война была и выжили только крысы? — догадался я.

— Не-не-не знаю, не интересовался, — отозвался Аркаша.

— А чем ты интересовался?

— Ничем. Чем меньше знаешь, тем лучше. Это бизнес. Вот, — он поднял с пола монету. — Зо-золото. Даже собирать не стали, оставили. Не Бог весть что, конечно, но все-все-таки…

— Слушай, но если эта крыса такая волшебница, почему она не могла сама освободиться?

— Она умеет только это, — ответил Аркаша, продолжая держать в руке монету. — Узкая спе-специализация. Да помогите же вы мне! — взмолился он. — Тут хо-холодно, а я голый!

И мы, наконец, сжалились. Все ж таки коммерческий директор. Нам с ним жить. Нашли ножовку, спустились, распилили цепь… И ничего он нам больше не рассказал, только благодарил.

Золотые монеты собрали и разделили поровну. Это нас не красит, скажите вы, а я отвечу: но и ничуть не порочит. Если золото есть, надо его разделить. Аркаша нашел в сарае и натянул на себя какие-то рваные джинсы, Чуч одолжил ему свой джемпер, и я развез их по домам. Утро вечера мудренее.

— …Игуаночка, миленькая, как тебе живется без меня?! — прижимая кошку к груди, запричитала Кристина, когда на следующий день я заехал в стационар проведать ее. Мурка хихикнула, потерлась о ее щеку новеньким свежерегенерированным ухом и замурлыкала.

— Этот тип не обижает тебя? — указав на меня пальчиком, спросила Кристина и тут же объяснила мне причину своей тревоги: — Она такая беззащитная. Она совсем еще котенок.

Я согласно кивнул, но при этом незаметно подмигнул Мурке. Наша с ней тайна о ее «беззащитности» умрет вместе с нами.

— Бедная! — всхлипнула Кристина.

Видела бы она ее вчера…

Кстати. «Бедная»… Вчерашнее золото уже лежит на специальном счету, торжественно названном мною «Муркин Фонд». Отвага и преданность должны вознаграждаться. Вы спросите меня, зачем Мурке деньги? Поинтересуйтесь лучше у неё. Во всяком случае, когда об этом фонде я рассказывал ей, она довольно похохатывала. Да хотя бы, чтобы уши восстанавливать, если что… Опять же и котята могут случиться.

«Бедная»? Лично я еще ни разу не встречал такую респектабельную кошку, как наша Мурка. Но это тоже — наша с ней тайна.

Наша и больше ничья.

© Ю. Буркин, 2002.

Александр Борянский

ОДИНОКИЙ ВОИН

1

Покончить с собой я всегда успею.

Так думал молодой повеса, летя в пыли куда-нибудь. Ему надо было достичь края леса, края степи, достичь реки и уйти за нее, подальше от конфедерации племен, еще вчера бывшей для него всем, самым родным и любимым, да просто всем, больше у него ничего не было…

Он не мог думать, не мог рассчитывать свое будущее, потому что будущего у него больше не было. Но остаться и пасть, застигнутым в пределах родины не желавшим удалиться изгнанником, отдаться гибели, отказавшись от одиночества, что-то мешало.

В его краях одиночество считалось худшим наказанием. Они любили быть вместе, вечно вместе, с рождения и до ухода, они любили выступать множеством, словно у них у всех одна на всех воля, словно хотят они каждый день одного и того же, словно нет противоречий. Или привыкли…

Ночь окутывала, утро подступало, это кажется, что темно, утро явится скоро, как приговор. Если утром его нагонят, или даже не нагонят — встретят до реки… Он примет свой уход прежде срока, и отправят его прочь из нового дня его собратья.

Река служила границей между конфедерацией племен и зловещим кланом чужаков.

А горы… Горы не принадлежали ни тем, ни другим.

Он бежал и пытался понять, почему так случилось. Дыхание не подводило, расстояние поглощалось. Почему он, кровь в кровь своего племени, разделяющий всё и счастливый этим, почему вынужден мчаться ночью навстречу позорной судьбе?

Да и та скорей всего оборвется с ближайшим восходом солнца… Почему?

Племен много, но все связаны. Свое племя — братья. Другие — соратники, близкокровники. Вот прибывают посланцы могучего рода буленбейсеров… Их приветствуют, на другую ночь назначены беседы вождей о совместной атаке земель клана. И назначена дружественная охота.

Если бы вернуть назад эту охоту, если бы можно!..

Когда дикий вепрь выбежал на поляну, кто знает, какая сила погнала неразумного зверя на главу посланцев? Тот не мог быть трусом, иначе не стал бы столь уважаем в своем роду. И вот он ныряет в сторону от вепря, и зверь клыками вонзается в совсем юного охотника, не ожидавшего внезапной подлости.

Если б он ждал! И если б не был юный охотник его третьим молочным братом…

Так ненормально много «почему» и «если бы»… За всю жизнь столько не набралось. Не нужны они были до сих пор в жизни.

Он услыхал запах мяты и остановился.

Куда бежать? От кого он стремится спастись? Это невозможно. Убежать от всего, что дорого, от детства и инстинктивных движений — ну как это сделаешь?

Мята напомнила ему собственное ранение, и как его выхаживали…

Он замер на границе леса и степи. Река не слышна, река далеко.

Надо вернуться и принять неизбежное.

Стараясь не чувствовать, как пахнет мята, он сделал несколько шагов…

И вновь побежал.

Ему просто нужна была короткая передышка.

…И когда он понял, что удар, нанесенный вепрем, конечен, он бросился и отплатил буленбейсеру. Наверное, он здорово любил брата, больше остальных братьев, наверное, так нельзя. Ведь он даже не вызвал посланца на бой. Ведь он не ударил и не позволил защититься. Он доисторически загрыз виновного, повалив на землю, вцепившись зубами в мягкое горло и не отпустив.

Это вкус крови, пусть в памяти, перебил запах мяты и позволил продолжить бег.

Если бы не это убийство, он успел бы сказать брату: «Я любил тебя!» Но тут уж пришлось выбирать. Он успел отомстить. Он не успел прорычать слова отчаяния, слова любви.

Ведь в таком случае он отпустил бы горло.

И гневные вопросы на заре, всеобщее осуждение: как, он предпочел личное общему! Этот для него был брат, а племя, выходит, не братья? А другие племена, союзные, близкокровные, кто они для него, враги?!

И на всё один ответ: изгнание. Прочь, ты, поставивший в центр мира себя!

Времени — до следующего утра. Будучи встречен в пределах наших, познаешь ты стыдный уход, не в схватке, не на охоте, как тот, кого ты защищал…

Уход волею своих. Отказ тебе от мира решением собственного племени.

Что бывает хуже?

Песни учат, что хуже бывает странствие в чужих краях.

Испытывал ли он страх? С приближением реки дальнейшая жизнь становилась всё реальней…

А чего бояться? Пожелай конфедерация племен — его бы уже догнали. Пожелай раньше его родное племя — его бы не отпустили в эту безнадежную гонку, безнадежную не потому, что нельзя успеть, а потому что незачем успевать.

Только бы не встретить за рекой Одинокого Воина — и спасен.

Одинокий Воин был ужасом… нет, ужас неверное выражение, Одинокий Воин был постоянной проблемой собратьев. Это так говорилось: «Одинокий Воин», как будто речь шла всегда об одном существе. На самом деле, они бывали разные, однако воевали исключительно поодиночке. Ни разу собратья не сражались сразу с двумя Одинокими Воинами. Чтобы выстоять против этого удивительного, редкого бойца требовалось около двадцати собратьев. Будь бегущий даже лучшим изо всех, а он таковым не был, все равно он не смел бы надеяться на удачу в поединке с Одиноким Воином.

Но он его не встретит, к счастью для племен Одинокий Воин не приходит часто. Когда его видят — это событие. Может быть, дело в том, что и прятаться этот враг умеет превосходно.

Враг… А нет больше врагов. Это теперь не его враги. Он подвешен в пустоте, ни врагов, ни друзей. Как отвратительно быть одному!

Не исключено, что молочному брату и бедняге буленбейсеру сейчас лучше.

Он прыгнул в реку и поплыл.

Так началось изгнание.

Вода не была холодной, но течение ощутимо относило в сторону.

Я должен забыть свое имя.

Он должен был вышвырнуть имя, утопить его в пограничной реке: изгнав, племя отбирало данное ему при рождении; его бывшее имя по закону теперь принадлежало племени. Он не жалел. Он лишь помнил, что обязан забыть.

Для изгнанников одно имя на всех — Волк.

Он преодолел течение, стараясь держать голову над водой. В тот миг, когда он вышел из реки, кусты шевельнулись.

Капли с его тела падали на песок, а он застыл, он врос в чужой берег, так как узнал боевую раскраску.

Одинокий Воин глядел на него безразличным горящим взором. Никуда не спеша. Немного задумчиво.

2

Вся эта история могла не начаться и, соответственно, не закончиться, если бы в ветвях, прямо над ужасающим, словно светящимся в ночи силуэтом Одинокого Воина не ждал с интересом нахохлившийся, изо всех сил старающийся не спать попугай.

Да и если бы Волк не был волком, а Одинокий Воин — тигром…

И если бы не разделяла река две цивилизации, два враждующих мира: организованные в жесткую союзную систему стаи волков на северном берегу — и почти независимые, разрозненные кланы хищников-кошек, контролирующие берег южный.

В какой-то из своих инкарнаций эта планета обрела путь, при котором первенство разума получал не один-единственный избранный вид. Гонка за приз, то есть за культуру и цивилизацию, не оборвалась с отрывом лидера от преследователей. То ли планета решила, что она достаточно велика и способна принять более сложный узор жизни, то ли так решили ее высшие покровители, то ли им очень не понравились возможные альтернативные варианты.

Семь цивилизаций, семь чудес смотрели на звезды разумными глазами; семь видов, а это важнее, чем раса, строили государства, еще примитивные, сливающиеся со средой обитания. Они находились на уровне примерно VIII в. до н. э., если сравнивать с другой, несправедливой версией развития этой планетки и принимать то, усредненное, неверное исчисление времени.

Волки ни в коем случае не называли себя волками. Они делились на племена, и лишь враги именовали племена стаями. Обозвать собрата волком было тяжким оскорблением, чреватым всеобщим выступлением в поход других собратьев. Так некогда и затеялась не прекращающаяся война между конфедерацией и кланами.

На север от реки считалось, что волк по натуре дикарь-одиночка, волк не умеет чувствовать коллективизм, тщательно взращиваемый племенами буленбейсеров, бладхаундов и прочих.

Но на юг от реки жили те, для кого волк был стайной тварью, а именно — странствующие индивидуалисты с четким кодексом чести. Клан львов доминировал там, к югу от реки, львы создавали поселения и контролировали территорию, предпочитая оседлость. Клан леопардов, клан гепардов, клан ягуаров — ни один не мог сравниться по численности с самым жалким племенем конфедерации, но гордые глаза мгновенно сужались от мысли, что их обладатель способен проиграть поединок.

И украшением мира кланов был тигр, которому его потенциальные жертвы дали прозвище Одинокого Воина.

Тигр был индивидуалистом настолько, что в способе речи большинства видов для него не нашлось множественного числа. Тигр появлялся всегда сам, без сопровождения. Если бы тигр не погибал вообще, народы могли бы вообразить, что это такое уникальное существо в единственном экземпляре.

Тигр не имел постоянного жилища. Или же о месте том ничего не знали. Даже львы.

Волки и клановые хищники создали самые агрессивные государства. Они явно склонялись к экспансии, и, пожалуй, судьба-география удачно распорядилась, натолкнув их друг на друга. Взаимная экспансия позволяла самовыражаться лучшим представителям двух видов, но сдерживала и тех, и других.

Боевым народом были также медведи, но ввиду удаленности они жили в собственном ареале. Порой у них разгорались такие междоусобицы, коих не ведала никакая разумная раса. Жестокость и коварство, присущие медвежьей культуре, сделались общим местом в песнях и сказаниях всех прочих. А из-за неторопливости, в холодный период переходящей в инертность, медведи не могли собраться и покарать злоязычников походом возмездия.

Подобно медведям, крокодилы в прошлом не вступали в пограничные конфликты и слабо контактировали с соседями. Однако теперь то прошлое стало очень давним. Благодаря хорошо обученной и, наверное, самой дисциплинированной армии, империя молчаливых убийц, ужасающая описаниями пиршеств — шедеврами их поэзии, превратилась в проблему для остального мира. Их никто не любил. Что могло объединить шесть видов — вопиющая, холоднокровная чуждость седьмого.

Правда, не бывает худа без добра: именно армия крокодилов уничтожила разумных змей, устроив абсолютный геноцид, преследуя последних беглецов даже на землях соседей.

По сравнению с крокодилами, морская республика уже не казалась такой потусторонней. Киты, касатки, дельфины вряд ли в обозримом будущем имели шанс стать кому-то помехой. У них просили помощи, ими интересовались. Им завидовали: ведь они освоили иную стихию, и просторы в их распоряжении находились огромные, ни с кем не разделенные. Им сочувствовали: по той же причине, поди наведи порядок в такой непонятной громаде, как океан.

И оставались загадкой их сложные конфликты, альянсы, использование диких акул друг против друга, их сентиментальность и астрономия, их монашеские уединения в сотнях днях пути от ближайшего разумного существа…

Никто не трогал царство слонов. Слоны жили где хотели — в окружении крокодилов, посреди львиного клана. Они были миролюбивы вплоть до непротивления злу насилием. Каждый второй слон после смерти оказывался великим философом, оставившим учеников. Они развили в себе сверхъестественные умения, хотя и естественные умения слона вполне достойны сопровождения приставкой «сверх». Они придумали технологию, создали ашрам изобретателей, но отменили собственную идею, дабы отложить технологический прорыв. Они решили, что, кроме них, никто не готов к переменам. В теории их царство опережало уровень разума на планете на столетия. Однако насчитывалось их слишком мало, совсем мало…

Ну и летающие мозги: орлы, кондоры, соколы, попугаи, всех не перечислишь. Коршуны-ястребы…

Попугай старался не уснуть. Он наблюдал, как вылез из реки волк, как изменил неподвижность Одинокий Воин.

Попугай вел себя как типичный представитель седьмой расы. Он принадлежал к расе посредников.

Попытки летающей цивилизации поспорить за главенство, устоять в качестве боевой силы, рядом с крокодилами, медведями, хищниками-кошками или волками — эти попытки разбились, упав с высоты. Агрессия сберегала себя в горах, лишь орлы да кондоры хотели еще верить в преимущества атаки с воздуха. Правда, они играли существенную, иногда решающую роль в чужих войнах, присоединяясь небольшим отрядом, но сами… В общем, в цивилизации полета победила тенденция быть полезными, а не устрашать мощью.

Разведка, информация, торговля и переводчество — вот были основные функции седьмых. И, возможно, в перспективе именно их ожидала наиболее устроенная и благополучная жизнь на планете.

Хотя и весьма беспокойная.

Торговля, к примеру, требовала всесторонних знаний об окружающем мире, о привычках и предпочтениях иных носителей разума. Причем голых знаний не хватало: нужно было догадываться с интуицией в клюве, ведь то, что для медведей будет любимым предметом роскоши, не исключено, прячется в морских глубинах, во владениях дельфина Яалла, и наоборот. А самим дельфинам эта штука может быть вообще ни к чему, они могут даже не знать, что она у них есть.

Сложная торговля, интеллектуальная.

Деньги изобрели, конечно, слоны, но без интереса к новинке со стороны коршунов, а затем уже и попугаев, идея очередного философа канула бы в небытие.

Как разнообразны будут города, искусства, религиозные заповеди, сексуальные извращения, завоевательные планы и бескорыстные соревнования… Сумеют ли триста львов удержать Фермопильское ущелье, когда в него хлынут тысячи крокодилов? К чему приведут крестовые походы волков спустя столетия? И забудет ли мудрый слон формулу пороха или крылатый шпион унесет ее с попутным ветром?

Всё впереди…

Цивилизация едва взяла разбег. Волк на берегу, попугай в ветвях. Одинокий Воин в раздумье.

3

Как он был красив! Темнота мешала оценить это, и все равно…

Огромное, с точки зрения волка, тело обладало немыслимой скоростью реакции, умело сливаться с неподвижностью, а затем молниеносно изменять положение. Спина изгибалась, а рисунок на лбу будто отражал сложное и вместе с тем геометрически отточенное мышление. Он выглядел аристократом, богачом, вечным счастливцем. А когда хотел — то угрюмым убийцей. В его глазах пряталась на ночь энергия солнца, потому тигр выходил на бой после сумерек, чтобы освещать мрак.

Волк ждал короткой схватки и гибели. Да ладно, зато уход не будет позорным! Мало кто сражался один на один, пусть быстро, мало кто успевал увидеть себя в поединке с кем-то из клана. С кем-то… А тут!

Волк попрощался со страхом. Он отряхнул шерсть и попытался встать с такой же гордой осанкой.

Одинокий Воин развернулся и исчез в глубине зарослей. Ни одна ветка не хрустнула.

Волк стоял в недоумении.

Потом он увидел Одинокого Воина на берегу, выше по течению. Одинокий Воин не скрывался. Он позволял себя увидеть. Он был далеко и, лапами в воде, двигался по направлению к горам. Во всяком случае, так показалось волку.

— Ну что ты стоишь? — услышал он рядом довольно противный голос. По тональности трудно было определить, к какому племени принадлежит собрат… Бывший собрат, тут же добавилось грустно. Но что собрат делает на южном берегу реки?!! — Ну? Что ты стоишь, бульмастифф?

— Я не бульмастифф…

— А кто же ты тогда?

— Волк.

Он вдруг понял, что необычно: ему не доводилось слышать голос собратьев, раздающийся сверху. «Создатель! Это ты говоришь со мной?»

— Волк?! Тр-ррррррр!.. — Создатель разразился длинной трелью, в которой волк почему-то угадал изощренное, но веселое ругательство.

Видимо, это все-таки был не Создатель.

— Раз ты волк, то иди за ним.

— За кем?

— За ним, за этим чудовищем.

— Для чего?

— Вместе станете выть на луну, тр-рррррр… Это шутка. На самом деле, в любом другом месте тебя ждет то, что мы называем «облетели перышки».

— Уход? Он ждет меня по-любому. — Волк поразмыслил. — А тебя?

— Нет. С ним ты спасешься Если он тебя не съест по дороге, тр-ррррррр… Это тоже шутка. Он благородный. Беги, да побыстрее, бульмастифф!

— Волк.

— Какой ты волк, посмотри на себя. Вон, в реку загляни. Да куда ты пошел к воде, это опять шутка. Ну, серьезное племя, как с вами разговаривать… Беги быстрее, сейчас здесь будут кошка на кошке, и все побольше тебя. Думаешь, он зря к горам наярился?

— А кто ты?

— Я единственный и лучший в этих краях, а для тебя так вообще лучший на свете попугай-переводчик.

— Шутка?

— Тр-ррррррр!!! Правда, дурррак! Ну, быстрей, быстрей, уноси лапы, к горам, к горам!..

А горы, казалось, догнать невозможно.

Тигр был чересчур горд, чтобы спешить. Он направлял себя мягко и плавно, презирая все опасности всех миров. Это не значит, что он не был осмотрителен.

Волка он пропустил вперед и внезапно возник за спиной.

— Не оборачивайся! — услышал волк тот же голос. — Продолжай движение.

Следом раздался приглушенный рык, ему ответил другой такой же.

Волк почувствовал, что бежит над пропастью, пропасть слева и справа. Воля его ушла в лапы, целиком, и в кончик носа. На самом деле он всего лишь шел по песку.

— Эх, любят они афоризмы! — услыхал волк тот же голос. — Я сказал ему: суть одиночества в том, что нельзя делиться слабостью, но можно поделиться силой. Краснословы! Когда-нибудь это их подведет.

Рык повторился, и снова последовал ответ.

— Он спрашивает, почему ты здесь.

— Потому что…

— Я и сам мог бы ответить, но решил перевести тебе вопрос.

С третьего раза волк различил иной тембр двух рычаний.

— Что ты ему сказал?

— Тр-ррр… Ничего предосудительного. Я сказал, что тебя выгнали из племени. Что-то не так?

Волк опустил голову и ускорил шаг. Поступь Одинокого Воина оставалась бесшумной.

Зато переводчик рычал и стрекотал крыльями вовсю.

— Его тоже выгнали из клана. Я-то об этом знал, но захотелось убедиться. Вы два изгнанника, и куда же вам скрыться, где продолжить жизнь, как прославиться, ради чего еще дерутся волки и кошки, только ради славы, за которую и приличного пшена не купишь!

— А за что его выгнали?

— Какого-то тигренка обидели… Тр-ррррррр! По представлениям этих ненормальных, он должен был тут же отомстить, а он вспомнил, что обидчик-леопард полномочный посланник другого клана… Так сказать, неуместное проявление коллективизма, недостойное Одинокого Воина.

Рассвет.

Утро застало их среди больших белых камней, каждый из которых скрывал из виду двух изгнанников вместе. Солнце не выбралось из-за гор, но лучи опережали его, новый день все-таки пришел, а волк находился в прежнем мире.

Нет, его мир, конечно, изменился, до неузнаваемости, однако уход не состоялся, ни собратья, ни враги не вышвырнули его в неизвестность.

— Не люблю утро, — возвестил попугай. — Это его слова, не мои. Я-то утро обожаю, куда полезней, чем ночь.

— Где мы? — спросил волк.

— Не могу утверждать, что здесь территория полета, то есть наша территория, нашей логичной расы, сравнивая с вами, покорителями земель. Здесь ничейная территория. Никому не нужны эти камни, которые очень скоро раскалятся и станут обжигать вам бока. Здесь будет сухо и совсем, совсем некомфортно. Нам, летающим наблюдателям, беспристрастным посредникам ни к чему такая земля. Безгнездная пустошь тянется на многие и многие…

Краткий, но выразительный рык прервал трель-тираду.

— Заткнись… — перевел попугай. — Это он мне сказал. Ты ни при чем. Так что между вами пока нет конфликта, не нервничай.

Рычание и лай раздались одновременно.

— Тр-ррррр!.. Вы оба хотите знать, что ждет вас в горах и можно ли через них перебраться. А зачем?

Волк и тигр впервые посмотрели друг на друга.

— Молчите? — издевательски пролаял, а затем прорычал попугай. — Кстати, бульмастифф, давно хотел спросить кого-то из ваших, кто очутился на краю, а потому не будет врать. Для чего вы придумали такое усложнение своей речи? Какой враг рода попугаев предложил иметь дневной и ночной диалекты?

— Днем мы лаем, а ночью воем.

— Я имею представление, спасибо. Но для чего?

— Так повелось.

— Прекрасный ответ! Глубоко разумный! Заткнись… Ой, это опять мне.

Одинокий Воин встал на задние лапы, широко потянулся… Волк еще раз поразился, какой же он огромный и вместе с тем грациозный. Одинокий Воин опустился в походную стойку, изогнул спину, приподнял загривок и решительно устремился к горам.

А мы сражались с ними… Как же мы устояли? Волк проглотил слово «мы», оно более не принадлежало ему, как и былое имя.

— Эй, бульмастифф!

— Я не бульмастифф, — ответил он злобно, по-волчьи.

И дальше… Возможно, вы знаете эту историю. Да, разумеется, вы не ошиблись: дальше они пошли вместе.

4

И был наконец перевал, и на перевале ласкал их наконец холодный ветер, долгожданный после недавней духоты.

— Вот что, враг, — услышал волк перевод попугая, — здесь больше нет друзей и врагов. Я намерен выжить. Другом ты мне быть не можешь, а враг ты тем, с кем я врозь.

— Я тоже намерен выжить.

Волк ответил и удивился; еще недавно он такой уверенности не чувствовал.

— Мы займем перевал и будем грабить путников. А тем временем надо вызнать, где за хребтом есть поселения твоих или моих… — попугай остановился. — Чушь, чушь! Кого вы тут вдвоем ограбите, караван из тридцати крокодилов? Или стаю орлов?

Попугай опустился на землю между волком и тигром и принялся важно ходить между ними, всем своим миниатюрным видом выражая глубокое знание дела.

— Тр-р-р-р!!! Вы не понимаете своей ценности, вы оба! Вы независимые представители двух боевых народов, союза племен и сообщества кланов. Вы нужны… И знаете, зачем? Вам с радостью дадут приют… Сейчас, сейчас всё расскажу.

Перемежая рычание с лаем, потрясая суетливым хохолком, попугай объяснил, как очутился — чисто случайно в нужное время в нужном месте! — на берегу реки в ветвях.

Царство слонов и морская республика…

Они решили объединиться…

Или — договориться.

В строжайшей тайне.

Попугай был избран посредником, он не совсем переводчик, вернее не только переводчик, но и, как бы сказать, искатель. Ему поручено найти волка и тигра, желающих отправиться в царство слонов и оттуда на китовый берег…

Трудно найти такого волка, чтоб не труса, чтоб бойца. Трудно найти тигра, или льва, или гепарда, кого-то из кланов. А раз уж они оба в таком отчаянном положении, то судьба велит им не побояться, решиться и отправиться в далекую даль…

Волк услышал рычание и потребовал:

— Переведи!

— Он спрашивает, что может быть общего у слонов с китами. А откуда я знаю? Но слоны придают огромное значение этой встрече, они отбирают мудрейших носителей хобота для посещения китового берега.

— Зачем им я? — пролаял волк.

И рычание, громче обычного, отдалось вторым вопросом: «Зачем им я?»

— Они желают, чтобы на встрече присутствовали все виды разума.

Два изгнанника глотали ветер перевала, избегая глядеть друг на друга. Неведомая дорога расстилалась перед ними. Вчера каждый имел будущее, более-менее представимое, с вариантами, а сейчас вместо будущего разлеглась эта дорога, и пустое настоящее подталкивало к ней, заставляя преодолевать соблазн подманить попугая, поймать его и съесть.

Оба сильней всего хотели, чтобы ничего этого не было.

Но это было.

Перевал остался позади, родная степь осталась еще дальше, и долгий путь, без раздумий, а потому без печали, словно новая родина приютил изгнанников. Они жили в движении, загоняя себя до предела, и бессмысленное существование, протекая на грани сил, обретало тень смысла.

Попугай не поспевал за ними, он не мог лететь в воздухе так неутомимо, как волк с тигром могли бежать по земле, ему приходилось отыгрывать расстояние, срезая углы, пока изгнанники огибали холмы да озера.

В сущности, ничего не происходило. Кроме одного, весьма важного: волк и Одинокий Воин узнавали речь друг друга.

Вернее, это волк изучал рычание, оно было ему ближе, нежели лай с воем (двойной диалект) отшельнику клана. Попугай еще требовался, но в критической ситуации волк понял бы «Стой!» или «Вперед!» Одинокого Воина.

Дни сливались в ночи…

«Какая Луна! — думал волк. — Белая и круглая! А я еще жив…»

«Какая Луна! — думал Одинокий Воин. — Рыжая и вытянутая…»

Настало очередное утро, и попугай сказал недовольным тоном:

— Друзья соратники! Разговорчик есть…

Как выяснилось, они достигли земель, за которыми почти-почти, можно сказать, что и начинается, во всяком случае недалеко или совсем близко вожделенное царство слонов. Однако прежде чем попасть туда, следует оставить позади полосу крокодилов.

Эти сволочи контролируют все торговые коридоры.

И есть два варианта: пробираться между истоками двух рек… Или же рвануть вплавь сейчас, напрямик, рассчитывая, что эти негодяи никого не ждут в родном разбойничьем логове.

Дело в том, что крокодилы пользуются услугами зубных врачей из рода попугаев… Правда, другой семьи, однако можно попытаться их отвлечь. Зубной врач берет три своих веса золотом. Если объявить два… или полтора… окрестные речные стражи забудут обо всем и поспешат за своими родственниками, у них вечно проблемы, они жрут что попало!..

Волк молчал.

И вдруг Одинокий Воин молниеносно прыгнул…

— Тр-ррррррр-рррр! Что, что, что???

Переводчик, искатель, врач-самозванец сжался в его лапе, стараясь не касаться смертельных когтей.

Одинокий Воин прорычал тише обычного, очень коротко:

— Я не умею плавать.

Волк вскинул голову:

— Ты не можешь переплыть реку?

— Нет.

— А как же… Как же тогда? Как же! — заверещал переводчик, с еще большим ужасом услыхавший, что волк правильно, по-кошачьи прорычал вопрос. — Как же перенести мне вас, соратники мои возлюбленные, на обетованный наш берег, где царство слонов ждет гостеприимной землею, прекрасной страной…

— Думай!

Волк отчетливо представил засаду между истоков двух рек, армию зеленоспинных чужаков, они-то не знают гостеприимства, их не обойти.

Надвигались очередные сумерки, а попугай застыл недвижимо в небрежном объятии тигровой лапы.

— Даже когда ты меня отпустишь, я не смогу лететь сразу, — сообщил он в десятый раз за прошедшее время.

Все молчали.

— Послушай… — прорычал наконец в наступающей тьме Одинокий Воин. — Твои сородичи устраивают поединки ради забавы, так?

— Редко. Молодые соколы до линьки могут забавляться…

Жалобный высокий звук прервал ответ переводчика.

— Не ври, а то я сожму сильнее. Не успеешь сказать правду.

— Спрашивай.

— Вы устраиваете драки чужаков за деньги. Ради забавы, но до смерти. Пленных или подобранных. Очень редко добровольных.

— А-а-а, гладиаторские игры? — преувеличенно легко догадался попугай. — Так бы и говорил, великий из клана!

— Ты хотел завести нас для этого?

— Нет! Тр-ррр! Нет и нет! Тысячу раз нет!

Похоже, теперь он не врал.

— Если хочешь знать, слоны обещали мне больше, чем дали бы за вас, как за бойцов! Только я должен привести ученых, понимаешь? Вы должны будете сказать, что вы ученые, философы там, еще кто… Среди волков за год ученого не сыщешь, а сыщешь — не выманишь. Да и в кланах ваших звездочетство с теологией не шибко жалуют.

— Что значит теология?

— Изучение земных недр! — бодро ответствовал попугай.

— Хорошо. Слушай, торгаш! Я согласен на поединок за вознаграждение. Я, свободный воин клана!

— Тр-ррр-рр! Цена?

— Дорога воздухом к месту боя и оттуда на границу царства слонов.

— Ты готов стать забавой? Это позор для кошачьей души клана! Я знаю… Если я договорюсь, а ты обманешь, я никогда не вернусь к своим.

— А если ты обманешь, я никогда не перейду эту реку.

— Да? Хорошо…

— Думаешь, это хорошо?

— Нет-нет! Это, конечно же, плохо! Хорошо означает: как и ты, я согласен! — и попугай добавил с новым неуловимым оттенком: — О великий из клана!

Неуловимым оттенком была ирония, трусливая, желто-зеленая.

Одинокий Воин почти разжал лапу.

— Стой! — рыкнул он, похоже, самому себе. — Не забудь: дорога должна быть для двоих.

— Я и ты? — переспросил попугай.

— Я и он.

Волк понял лишь половину из разговора.

Если они все не умеют плавать, размышлял волк, то ясно, за счет чего мы… за счет чего племена сумели отстоять собственный берег.

5

Лапы оторвались от земли, корзина понеслась, влекомая восемью грифами. Может быть, вот это и останется в памяти, а вовсе не спокойная племенная жизнь, так успел подумать волк, вот это и приснится после смерти — разбег, прыжок в корзину, парящую совсем близко над землей, так быстро, чтобы они смогли впрыгнуть, и приближающиеся небеса.

Теперь они во власти птиц.

Попугай появился из воздуха и сел на край корзины. Один из грифов что-то закричал по-своему, и переводчик тут же заработал крыльями, покинув летучее средство.

— Скупердяи, узкие клювы! — рыкнул он по-кошачьи. — Лишний пассажир им, видите ли, не оплачен. Ладно, друзья, ваш спутник присоединится к вам позже!

Волк опасался глядеть вниз. Он и на дерево ни разу не взбирался — это была самая горизонтальная цивилизация из всех. Даже художники их рисовали строго на плоскости, не собираясь открывать перспективу. Изображали, как правило, одно и то же — родословное древо, где буленбейсеры, блад-хаунды, бульмастиффы, ретриверы, терьеры происходили от одного мифического предка. Предок никогда, ни в каких случаях не именовался волком.

Одинокий Воин занимал собой половину корзины, бесстрастно взирая куда-то вдаль.

— Ты будешь сражаться? — спросил волк.

Он еще недостаточно изучил чужой способ передавать мысли, слов не хватало, а попугай улетел. А я?! — хотелось сказать волку. Почему ты будешь сражаться за нас двоих?

Но тигр не ответил и на первый его вопрос.

Черные линии сходились на лбу, образуя стрелу, направленную в небо. Волк впервые видел голову Одинокого Воина так близко. Раньше это означало бы немедленную гибель.

Зеленые глаза не замечали волка. Этому существу не нужна была помощь, предлагаемая из-за пределов его самого.

Волк понял, что лучшее сейчас — раствориться, исчезнуть. Волк понял, что невольный спутник его готовится бою.

Разбудил его толчок. Это корзина соприкоснулась с камнем, волк сгруппировался, но все-таки вылетел из временного убежища, а сверху упали лямки, сброшенные грифами, а вокруг стоял нестерпимый гам, только птицы, только много птиц могли создать такую какофонию. Целая толпа избалованного безопасностью народца галдела в ожидании зрелища, образовался круг, в круге находились они двое. Как же он заснул?

— Прочь, отползай, бульмастифф, тебе здесь не место! — послышался неправильный лай попугая.

Одинокий Воин уже застыл в боевой стойке.

Волк не желал уходить!

Но если он не уйдет… Одинокий Воин все равно рыкнет ему свое краткое решительное: «Уйди!» — ради этого требования Одинокий Воин вынужден будет на миг покинуть обретенное, собранное из таких вот мгновений состояние, и как знать, именно чуточки не хватит в поединке с неведомым противником.

Волк задавил воспитанное со щенячьих писков чувство коллективной обороны, задавил гордость бойца и отступил. Покинул арену. Бросил недавнего страшного врага.

Наедине с врагом новым.

Как галдели наглые птицы!..

Коршуны клекотали, грифы восседали, раскинув крылья, орлы, напротив, собирали крылья и высились надо всем строго, заняв самые верхние места. Ястребы переругивались с соколами, делая ставки. Незнакомый попугай с красным ухоженным хохлом вступил на специально насыпанный песок и закричал что-то…

А желто-зеленый попугай-знакомец тут же перевел для Одинокого Воина:

— Ты вступаешь в поединок по собственной воле и находясь в добром согласии с народами воздуха, так?

Не меняя положения, Одинокий Воин кивнул головой.

— Надо сказать вслух.

Послышался утвердительный рык.

— В случае победы ты получаешь услуги по преодолению расстояния отсюда до границ царства слонов для двух персон. В случае поражения ты предоставляешь свое тело народам воздуха. Ты согласен? Надо сказать вслух.

Утвердительный рык повторился.

— Узнай: твой соперник — последний змей, беглец от крокодилов, боевой питон, нашедший приют в недосягаемых горах, где мы находимся. Он побеждал в поединках двадцать три раза! Теперь, когда договор объявлен и подтвержден, начнем!

Волк оцепенел. На арену выползало нечто кошмарное. Эти никчемные торговцы, подлецы, предатели, трусы орали, а оно ползло. Оно всё ползло и ползло.

— Желаю удачи, соратник! — прокричал переводчик. И приземлился рядом с волком.

— Давненько они не видывали свободного тигра! Как думаешь, нашего друга съедят?

— Кто? Питон?!

— Зачем питон? Дадут питону, как же! Он здесь в гостях.

— А кто?!!

— Проигравшего ждет пиршественная церемония. Героически погибший тигр — для грифов лучшее лакомство. Да еще того… ритуальное. И орлы не откажутся.

Волк был голоден. Давно, в оттяжку, по-волчьи, у племенных костров о таком затяжном голоде не знавали. Но сейчас он бы отвернулся от любой еды.

Он щелкнул зубами…

И тем не менее, на арене для него места не было.

Боевой питон смотрел осмысленным взглядом живого существа, не забывающего, что все похожие на него умерли. Возможно, он и не был самой последней разумной змеей, или, как называли разумных ради отличия их от диких, самым последним змеем. Не исключено, где-то еще в дебрях, в расселинах, спрятавшись от мира, от света, осознавал себя какой-то еще змей, или даже подобных отшельников было несколько. Какая разница? Они больше не возродятся… Уничтоженное крокодилами, вычеркнутое из списка сознание гипнотизировало кристальным взором Одинокого Воина.

Волк поймал взгляд, адресованный не ему. Всего частицу, ее хватило, чтобы почувствовать волю хозяина. То общее, по которому тоскует всякий бульмастифф, единое, притягивало к себе, вбирало, советовало расслабиться, по-хорошему, по-дружески.

Взгляд был адресован противнику. Поэтому волк лишь попробовал на вкус липкую вечность. Неподвижность предназначалась исполосованному черными линиями огненному кошачьему телу. А за ней смерть в объятиях.

Питон раскачивался долго… Жаль, что нельзя душить птиц, он у них в гостях. Последний змей действовал наверняка.

Попугай с красным хохлом упал в обморок. Ястребы тут же увеличили ставки.

Единственный глаз, умеющий по природе своей сопротивляться древнему гипнозу, был крокодилий холодный глаз. Питон знал это и ненавидел крокодилов.

Зеленый глаз с вертикальным зрачком не имел изначальной сопротивляемости. Но зеленый глаз с вертикальным зрачком мог приобрести ее, вытренировать, отказываясь от ленивых ночей и групповых кошачьих оргий. Надо было стать монахом, затворником, чтобы довести вертикальный зрачок до такой степени непроницаемости и в то же время до такой скорости реакции. Нужен был целый культ одиночества.

В отрезанных от мира горах питон проспал появление этого культа.

Змей бросился, сумев направить огромное тяжелое тело. И встретил пустоту.

Одинокий Воин увернулся. И замер в стороне, с тем же видом загипнотизированной, неподвижной жертвы.

Битва змея и тигра продолжалась.

За час зрители увидели три броска питона и один ответ тигра. Уважительная тишина сменилась в итоге знакомым гвалтом, только усиленным от крайнего возбуждения азартных пернатых.

Волк почти не слыхал шума. Он следил за Одиноким Воином. Он затаил восхищение. Там, на арене, сам он был бы уже три раза мертв.

Даже хуже чем просто мертв.

Питон раскачивался, словно не было трех попыток. Жертва молчала и не двигалась.

В тот момент, когда питон начал молниеносное движение, тигр, поймав предощущение этого движения, прыгнул. Если б он прыгнул раньше, если бы атаковал, змей с радостью перехватил бы прыжок и обвился кольцами, сжимая тело тигра своей невероятной, вымирающей, доисторической мощью. Но Одинокий Воин сбил врага на его атаке. Питон попробовал изменить направление и ударить плоской мордой, тигр наотмашь рубанул когтями. Змей потерял темп, а тигр, упав на четыре лапы, тут же спружинил и прыгнул, нацелившись прокусить основание головы.

Кольца тяжелой плоти взметнулись над ареной, птицы из первых рядов в ужасе взлетали, сталкиваясь друг с другом. Питон стремился обвить тигра, освободиться, сбросить или задушить, хоть что-то…

Тигра не было видно. Огненный шар носился вместо него, не останавливаясь, прыжок за прыжком, не отпуская страшную голову врага.

Хвост питона задел престарелого кондора, и тот рухнул с переломанным крылом.

Такого боя горная арена еще не переживала.

— Куда ты! Стоять! Дуррррак, всё испортишь! — завопил попугай, и волк обнаружил себя стоящим передними лапами на песке. — Назад, бульмастифф! Волчина безмозглая, назад!!! Ты нарушишь правила боя!..

Он заставил себя вернуться.

Три сокола кинулись в погоню за ястребом, проигравшим пари. Ставок больше не было, фаворит почти пал. Змеиный разум покидал мир. Орлы окружили покалеченного кондора.

Хвост питона бился всё слабее. Одинокий Воин приник к плоской голове, впившись клыками в древнюю, вызывающую отвращение плоть.

— Нда… — с сомнением гавкнул попугай, и волк уловил в его лае терьерские нотки: — Такую большую змею еще надо уметь приготовить…

6

Ветер давно уже стих, воздух, по которому они плыли, давно уже сделался теплым, внизу потянулась саванна с редкими, но внушительными, раскидистыми деревами. Как грифы не устают? Волк утомился таким долгим полетом, дважды их заставала ночь, а птицы не взяли ни часа отдыха. Возможно, грифы сменяли друг друга, пока он спал?

Когда корзина начала опускаться, волк испытал облегчение. В ней все-таки было мало места, а Одинокий Воин пусть и вызывал восхищение, но явно доминировал в их паре, да и непонятно было, есть пара или же волк исполняет роль хвоста, хуже того — репейника, к хвосту прицепившегося.

Два слона вышли навстречу гостям с неба. То ли они оберегали невидимую границу, то ли попугай успел сообщить им. Хотя вряд ли переводчик опередил восьмерку грифов. Недаром он рвался в корзину, уверяя, что, поскольку отказывается от своей доли в церемониальном пиршестве, ему положена компенсация. А потом возмущался перед волком и тигром: попугаи не едят мясо, ну и что? Это свободный выбор! Права есть мясо у попугаев никто не отбирал!

Птицы циничны… Уступая одним народам в силе, другим в мудрости, они ухитряются создавать ситуации, когда все от них зависят, в них нуждаются. Волк не желал признаваться, что рядом с ареной ему было страшно.

Саванна вызывала ощущение спокойствия.

Корзина прошелестела по стеблям высокой травы, волк, уже имеющий опыт приземления, попытался не упасть… Тогда он выкатился кубарем перед недостойными птицами, и это было стыдно. Теперь снова ничего не получилось, но огромные существа слегка наклонили морщинистые головы…

И это был знак уважения!

Одинокий Воин тоже не удержал равновесия. Поднявшись из кувырка, с удовольствием вытянувшись после тесной корзины на задних лапах — надо же! — он все равно оказался ниже встречавших.

Судьба изгнанника! Если б не ты, волк никогда не увидел бы край серых мудрецов!

И, осознав неоспоримый факт, он вдруг почувствовал себя бульмастиффом… Там, среди своих, он считался крупным, а здесь… и усталость от чужих земель, и запах костра, и уют племени, сумерки, они воют в три-четыре голоса, песня обращена к луне, все смыслы ее известны и одобрены…

Грифы даже не остались на отдых. Восьмерка описала полукруг и исчезла в дымчатой дали.

Попугай сидел на низкой ветке. Завидев волка и Одинокого Воина, он тут же спрыгнул для особого приветствия. За ним последовали два беркута. Попугай вел себя радушно, но, несмотря на небольшие размеры, занимал своей персоной много места. Как средний слон. Беркут держал на весу специальную палочку из золотистого пшена с медом, попугай периодически оборачивался и важно ее поклевывал.

— Друзья! Я рад, что мы почти у цели! Слоны — это вам не крокодилы… Да, вы увидите скоро крокодила, он будет… вот как ты, великий воин клана! Только в очках. Длинный такой крокодил в очках. Он мирный, проявите к нему почтение. Слоны его ценят, он всем рассказывает, что жизнь явилась из воды и что прежде нас с вами были на свете одни только крокодилы да змеи, да неведомые нынче зверуганы. Которые сдохли. Такой вот умник. Не вздумайте его цапать лапой или там клыками, всё испортите! Это знаменитый безобидный крокодил, и как он среди бандитов вырос?

Переводчик отважно вышагивал перед волком и тигром, предпочитая все же чаще оказываться ближе к волку, чем к Одинокому Воину. Перемены в статусе желто-зеленого искателя были очевидны. Как очевидно было и то, что статус изменился покамест не бесповоротно.

— А это кто такие? — спросил волк. Ему хотелось хоть в чем-то проявить инициативу.

— Нанял помощников. Для охраны и, так сказать, помощи. Вы останетесь в гостеприимном краю, а меня, такого маленького, ждет путь назад.

Одинокий Воин растянулся на траве, словно болтовня вчерашнего переводчика более не имела никакого значения.

— Смотрите, не забудьте: вы ученые, у себя известные. С младых когтей, можно сказать, с первой жертвы интересуетесь… Чем? Вот ты, бульмастифф, изучаешь происхождение разума. Все равно в племенах своих, в конфедерации вы все как один темные, поэтому сойдет. А ты, воин клана, сплошь по неразумным формам жизни. Повтори, это просто: неразумные формы жизни.

Одинокий Воин не отвечал. Волк также хранил молчание. Попугай подумал, отщипнул с палочки, услужливо подставленной беркутом, и сказал настойчиво:

— Слонам нужны те, кого я назвал. Если хотите быть у слонов на равных… А это дорого стоит, быть с ними на равных, я-то знаю, я тридцать оборотов солнца шел к этому… Если хотите сохранить себя, заучите единственную фразу: неразумные формы жизни.

Переводчик даже приблизился к Одинокому Воину. Видимо, ему тоже было очень надо, чтобы прилетевших приняли.

— И еще совет: не выходите за пределы диалекта. Тигриное рычание понимают единицы. Львиное истолкует любой попугай.

Низкий протяжный звук раздался издалека. Приближались слоны.

— Это те самые… — рыкнул попугай и ощутимо занервничал.

Волк подошел к Одинокому Воину. Нет, тот не спал, как почудилось. Внимательно наблюдал облачко пыли.

— Что мы делаем? — спросил волк.

— Мы? Еще живем… — был ответ.

А жизнь — это запах саванны… Для любого племени в конфедерации жизнь означает первым делом запах, острый нюх, опережающий и слух, и зрение. Жизнь — это пружины в лапах, их придумал кто-то предвечный, покровитель мокроносого народа. Жизнь — это неизвестность впереди, ее боятся живые, значит, опасливая неизвестность — признак жизни.

Лапы пружинили, отряд направлялся к китовому берегу.

Больше не было беглецов, отверженных, выброшенных своими. Был отряд: двенадцать слонов, страдающий от зноя бурый медведь, очень старый орел с прислугой, крокодил в очках — и они двое, любитель неразумных форм да магистр происхождения разума. Попугай поспешно улетел, явно не желая встречаться с орлом, причем, как показалось волку, скорее даже не желая встречаться с орлиной прислугой.

— Он нас продал, — сказал волк на ходу.

— Хорошо, — прорычал Одинокий Воин, — хоть кто-то добился цели.

К удивлению волка, на длинном переходе Одинокий Воин быстро устал. Волк полагал, что тот неутомим так же, как и непобедим. Выходило иное. Боязнь воды, нелюбовь к затяжному бегу — у них имелись очевидные слабости. Но поединок с питоном…

Впрочем, медведь устал еще больше, слоны вели себя чутко, устраивали привалы и не торопили.

— Тебе безразлично, что он нас продал? — не выдержав, спросил волк.

— Тебе нужны деньги, рыжий?

— Я даже не знаю, как они выглядят.

— В вашем племени обычно голова шире. Ты молод?

— Я не развязан.

— Что это значит?

— Продолжение рода.

— А-а… — Одинокий Воин мигнул зелеными глазами.

— Когда развяжусь, голова увеличится.

— Интересный способ увеличивать голову.

На следующем привале, отдышавшись (а волк мог еще бежать и бежать), Одинокий Воин поинтересовался:

— Разве в вашем племени воют?

— Ночью. От одиночества. И когда поют.

— Никто из кланов не умеет выть.

— Это несложно.

И опять движение…

Очередной вопрос волк оставил за собой. Он дождался темноты, подготовился и задал его:

— Ты убивал моих собратьев?

Волк спросил, потому что готов был простить Одинокому Воину ответ. Тем самым он осознавал себя волком, без притворства, без уговоров, племя отказалось от него, что ж, нет бульмастиффа, но никуда не денется волчья кровь, кровь предков, сколько бы ее там ни оставалось. Он тоже одиночка в мире.

— Я не помню, — ответил тигр равнодушно.

Запах океана явился заранее. Он волновал, был чуть-чуть враждебен, но гораздо более загадочно-притягателен. Это потом волк узнал, что то был запах океана. А поначалу он просто разучился спать.

Едва отряд вышел на край обрыва, и впереди показался бесконечный песчаный пляж, и синева, и слепящий горизонт, все звуки перекрыл орлиный клекот.

— Невообразимо красивая лагуна, — перевела слониха пять раз подряд, для представителей всех народов.

Волк отметил, что она использовала самый простой, общедоступный дневной лай.

Тигр отметил, что она использовала самый известный львиный рык.

Справа синева превращалась в яркую зелень, этой лагуной и восхищался видавший виды старый орел.

— Всё, что вы видите, мы издавна называем китовым берегом.

Общедоступный лай, львиный рык… и еще три варианта.

Волк заглянул в зеленые глаза, за советом.

— Ты хочешь домой, рыжий? — произнес Одинокий Воин с тигриным, не львиным подхрипом.

— Я пока нет.

7

— А что вы думаете, коллега, по поводу восьмого, недостающего разума?

И вроде окружали его воспитанные существа, интеллектуалы, а душа мгновенно бросилась в кончик хвоста, потому как сомнений быть не могло: обратились к нему. Интеллектуалы впереди, в воде, не затруднились бы перекусить надвое самого толстого буленбейсера… Интеллектуалы за спиной одной левой способны были прижать что волка, что медведя к земле, и держать так по желанию сколь угодно долго… А по желанию придавить и сломать хребет. Интеллектуал между сушей и океаном блаженствовал, раскрыв невероятную даже для крокодила пасть, и о культуре его напоминали лишь еще более невообразимые очки.

— Я думаю… — начал волк, стараясь говорить максимально невнятно, — мне кажется, что для начала мы должны увидеть проблему происхождения разума. Разум — это не игра. И не война. Хотя очень на войну похоже. Скажем, питон. Древний змей. У него тоже был разум. Куда делся этот разум, как истекал он из тела питона по мере съедения его хищными птицами? Не впитывался ли разум змея в головы птиц? И позволительно ли поедать разумных? Вот о чем надо поговорить. Мы, конфедерация племен, не позволяем себе есть разумное мясо. Никогда! Это не случайно. Это не прихоть.

К ужасу волка, высокое собрание его внимательно слушало. Никто и не собирался возражать или перебивать.

— Но как разум входит в наши головы? Когда? Есть общий разум, единый для многих. В это верим мы, племена… Но если взглянуть в начало времен… Когда был один… скажем, один волк…

— Тут я позволю себе не согласиться с уважаемым, — с благодарным облегчением услыхал волк знакомое рычание. Между тем слониха успевала переводить, и слуги орла также старались довести до него и до лежащих в зелени вод китов смысл волчьей тарабарщины. — Происхождение разума не пустой вопрос, но что значит — когда был один волк? Обратим внимание, коллеги, на неразумные формы жизни. Как вы считаете? Вот где кроется восьмой вид. А уж съел невзначай кто-то из нас представителей восьмого вида, или не довелось — сейчас неважно.

Что-то укусило волка, откуда-то взялись слова, и он взвыл песенно:

— Не могу согласиться с возражениями! Главное — не допустить поедания разумных! Я изучал, как меняется облик тех, кто употребляет в пищу разумное мясо. Их облик становится ужасен! Достаточно около двадцати съеденных, причем все равно, в каком виде, с какими приправами, и образ мысли такого пожирателя изменяется непоправимо!

— А я не доверяю этим исследованиям! — взревел в ответ тигр. — Всё дело в давнем антагонизме наших научных школ! Очень хорошо, что наконец-то можно вдоволь поспорить! Вы, коллега, можете хотя бы объяснить, почему у ягуара цвет глаз красный, а у леопарда желтый?

В сей волнующий момент в дискуссию вмешался старший слон:

— Коллега… м-м… бульмастифф и коллега тигр, вы, конечно, имеете полное право продолжить обсуждение научных платформ, довлеющих в ваших странах, однако остальные члены собрания в таком случае оставят вас наедине, если пожелаете, обеспечив переводчиком. Если же вам интересно следить и поддерживать основную тему, то, извините, я вынужден вас прервать.

— Наш спор продолжится позже, — откликнулся волк.

Одинокий Воин просто кивнул в знак согласия.

И оба, вполне довольные собой, принялись слушать.

Восьмого типа цивилизации не может не быть.

К этому выводу разными путями подошли и слоны, и киты — самые пытливые из носителей разума, пусть простят эту объективную оценку приглашенные представители других форм.

С математической точки зрения восемь — лучшее число для типов цивилизации. Это доказал известный всем кашалот, родственник присутствующего здесь ученого.

С точки зрения гармонизации пространств — ходу истории не хватает еще одного важного элемента. Согласно теории известного всем слона (также здесь присутствующего), некий потенциальный носитель разума оказался по загадочной причине им обделен.

Кто же это?

Мы видим, что разумом наделяются существа максимального размера, доминирующие в своей среде обитания.

Судя по некоторым, слабо проверенным данным, далекий южный континент заселен разумным народом, внешне напоминающим наших диких антилоп, или же северных оленей, или увеличенных сайгаков, в общем — разумными копытными. И они не хищники.

Встает вопрос: как копытные могли добиться лидерства в своей среде обитания, чтобы получить разум?

К сожалению, все наблюдения выполнены учеными морской республики, а они, при всем бесспорном уважении к ним, были ограничены в своих исследованиях береговой полосой.

Сообщество слонов намерено с помощью китового альянса снарядить экспедицию семи форм жизни для изучения южного континента.

Волк вбирал в себя каждое слово, вслушивался, как в откровение свыше. Копытные травоядные — для шашлыка, на костерок, какой разум? Южный континент, изучаемый китами — все сплошь в очках на крокодилий манер… Теплая прозрачная вода лагуны, которая только сверху кажется зеленой, ласкала лапы. Плавники философов выдавались над поверхностью океана. Киты тоже вслушивались…

Но есть еще один вид, который способен доминировать, который по всем косвенным параметрам должен был развить разумную культуру, однако почему-то, прихотью природы, этого не случилось.

Речь о приматах.

По какой причине Создатель обошел жителей экваториальных лесов? Их популяции сложны, но управляются инстинктами. Их анатомия подразумевает особый, оригинальный подход к обороне, охоте, ремеслу. Можно дофантазировать, какая у них была бы стратегия распространения, какие постройки. Но ничего этого нет.

Между четырьмя агрессивными расами (крокодилы, медведи, волкоподобные племена, кошачьи кланы) и двумя самозамкнутыми (слоны, китообразные) зияет дыра, для прикрытия коей одной посреднической расы птиц, при всей ее разветвленности — мало.

Либо приматы, либо копытные южного континента — вот тот недостающий брат в семье.

Но кто?

Экваториальный лес ближе.

Нас устраивает та его часть, которая выходит к самому океану.

Ночью они лежали на краешке океана, волны набегали на берег и таяли, иногда перед глазами, а иногда освежая тело… Весь вечер они насыщали голод, в дороге и перед важными обсуждениями у слонов было не принято есть, но с собой отряд взял разнообразнейшие запасы: волк и тигр ломали головы, откуда в царстве слонов известны тонкости вкуса чужих далеких обедов и где они нашли столь искусных поваров? Волк догадывался, что без птиц не обошлось…

И как слоны ловят зайцев? Вопрос!

Из воды показалась плоская морда. «Вот чем, бывает, оборачивается набегающая волна», — подумал волк.

— А вы, коллеги, видывали обезьян? — перевела невесть как выросшая за спиной слониха.

Одинокий Воин опустил изготовленную к удару лапу, стараясь сделать это незаметно.

— Нет… — ответили по очереди один и другой. С легким смущением.

— Трудно делать выводы, не имея за спиной системы наблюдений.

Чьи это слова, окультуренного крокодила или заботливой слонихи, волк не понял.

— На нашей стороне реки обезьян отродясь не было, — произнес волк на ночном диалекте.

— Простите? — уточнила слониха.

— Он благодарит за прекрасный ужин, — рыкнул Одинокий Воин.

— У нас есть целая научная группа, которая изучает кухню разных народов.

Плоская морда издала странный звук.

— Интересный вопрос. Уважаемый интересуется, какую кухню мы сами считаем наиболее оригинальной. Трудно сказать. К сожалению, кулинарные шедевры крокодилов или стервятников недоступны нашему пониманию. Но, пожалуй, самая оригинальная — это зимняя кухня медведей.

— А что едят обезьяны? — спросил Одинокий Воин.

— Обезьяны — странные звери. Они едят всё.

8

В лес отряд вступил на заре. Лес был не таким, к какому привык волк. Собственно говоря, волк не привык ни к какому лесу, однако лианисто-влажный мирок, впустивший их и заманивающий в дебри с экваториальным коварством, был диковинкой для нюха, зрения, слуха и для подушечек на лапах.

В объятиях чуждой, избыточно яркой зелени волк ощущал себя покорителем просторов, авантюристом-путешественником. Его остро радовала мысль о том, что вот изгнанник, выброшенный племенем то ли на жертву кланам, то ли на лишения в пустыне, идет со слонами, в компании мудрейших со всего света.

А тигр чуял опасность.

— Критерий разума — это контакт. Наша задача — испытать обезьян, способны ли они вступить в контакт, пусть даже в зачаточной форме. Или же поведение их будет целиком зависеть от инстинктов. Киты разработали тесты… Киты умеют по-особому мыслить, сама стихия, где они обитают, возможно, употребление планктона, недоступного прочим, развивают иной способ осознания.

— А потом? — спросил Одинокий Воин.

— Потом нас ждет долгий морской путь и южный континент. Киты помогут подружиться с океаном. Они говорят, расстояние так велико, что мы не представляем. Но что может остановить пытливую мысль, не так ли?

— А если обезьяны окажутся разумны?

Вдумчивая тишина прекратилась сразу, оборвалась нелепо и отвратительно. Шум в птичьих горах, и тот был не в пример стройнее и осмысленней.

Запах гниения, улавливаемый чутким носом и казавшийся свойством незнакомого леса, еще усилился. Словно какие-то отходы были свалены в кучу за порогом зарослей.

Волк не заметил, как обогнал остальных. Всего несколько лишних шагов — и ему открылась картина, не оставляющая сомнений.

Обладающие разумом не могли ютиться в таком количестве на таком малом клочке леса, усеивая собой землю, лианы, стволы и ветки деревьев…

Обладающие разумом не собирали бы свой страх в одну большую глупую ненависть, не лепили бы галдящий ком слабости.

Обладающие разумом не пожирали бы плоды, наспех, пока не схватили соседи, чтобы успеть сожрать еще что-нибудь перед опасностью,

Они вызывали омерзение, непонятное, зато отчетливое.

Вот большой черный обезьян раскрыл глотку в сторону трех маленьких, висящих рядом, и те сиганули от него в диком ужасе.

А когда в поле видимости вслед за волком вступили два слона и Одинокий Воин, в них полетели палки, кожура бананов, орехи…

Контакт.

Животные инстинкты правили в экваториальном лесу.

— Пройдем мимо, не затронув их внимание ничем, — перевела слониха волю возглавлявшего отряд старшего слона.

Неведомый плод угодил крокодилу между глаз, заляпав очки красной мякотью. Дикий хохот раздался от подножия до качающихся верхушек деревьев.

Слоны, орел, медведь, волк, тигр, даже крокодил поверх очков — все смотрели на беснующуюся толпу перепуганных зверей, и каждый понимал, что если бы им и возможно было дать разум, этого нельзя было бы делать ни в коем случае.

Кто знает, как произошло? Вдруг до начала времен делегация прародителей сумела уговорить Создателя?

— И был спасен свет… — прохрипел Одинокий Воин тихо-тихо.

Волк услышал, но смысла не разобрал.

Они уже вышли к побережью, и крокодил с облегчением лег в полосу прибоя. Неподалеку, там, где начиналась глубина, угадывались знакомые плавники китов.

После обезьяньей чащи киты показались волку родными и близкими, почти собратьями, чуть ли не близкокровниками.

Всю дорогу их беспрерывно передразнивали, швыряли в крокодила разной гадостью, почему-то стремясь пасть непременно в крокодила, галдеж не смолкал; причем, как только твари уяснили, что охотиться на них никто не собирается, паника сменилась наглостью, гвалт звучал всё более издевательски, животные подбирались всё ближе… Еще немного, и они сами набросились бы на ученую экспедицию с целью разорвать на куски мяса и пожрать. И над трупами обязательно бы передрались, и гориллы-гиганты убили бы вдобавок парочку своих.

— Может, это и есть разум? — спросил волк, используя общедоступный лай.

— Нет, — ответила заботливая слониха неожиданно жестко, — разум таким быть не может.

Киты издали свой высокий призывный клич на грани слышимости, старший слон ответствовал трубным гласом.

Всё, выбрались.

Это было как избавление.

Выбрались?

И тут кокос попал Одинокому Воину в затылок.

И рычание, очень похожее на голос леопарда, послышалось — или почудилось? — из уже покинутых зарослей.

Волк не умел оценить, сложился рык-подделка во что-то значимое или нет. Но он увидел, как Одинокий Воин медленно развернулся, как глаза его зажглись изумрудным огнем, ярким-ярким…

Ведь Одинокий Воин не был ученым, совсем, ни чуточки. Он был рыцарем клана, потому и назывался — Одинокий, да еще — Воин. Оба слова обязывали, оба слова отражали строение души. Душа потеряла бы покой самоуважения.

Одинокий Воин, изогнув спину, мягко, но быстро и неотвратимо направился обратно в чащу.

Никто не среагировал, для слонов тигр был коллегой, взвешенным наблюдателем. Лишь старый орел попятился к воде.

А Одинокий Воин прорвал рыже-черным телом завесу зелени и… исчез.

И вопль сотен глоток вознесся в знойное небо.

Но нет!

Волк оглядел всех, серых мудрых великанов, застывших в неведении, страдающего от жары тучного медведя… и ринулся по пятам спутника.

Тигр стоял на задних лапах и рвал когтями всех, кто дерзал быть близко к нему. Сверху на него сыпался град кокосов, черные гориллы обступили врага, а тот не обращал внимание, что дерется с тварями.

— Уходи! — крикнул волк. — Они звери! Всего лишь звери!

Волк не замечал, что заходится боевым лаем бульмастиффа, что Одинокий Воин не понимает его.

Это питон был противником, в нем жил древний холодный ум вымершей змеиной цивилизации. Но животные?

— Их сотни, ты один! Уходи! — кричал по-своему волк. Он опять стал бульмастиффом, а тигр сейчас был его братом.

А может, обретенное волчье одиночество тоже требовало самоуважения?

Ему отчаянно не хотелось, но он прыгнул на огромную гориллу, больше других.

Одинокий Воин разбрасывал зверей-обидчиков, и они отлетали не иначе как со смертельными ранами.

Зато прочие окружили волка.

— Рыжий, назад! — теперь зарычал уже Одинокий Воин повелительно.

Волк попробовал назад. У него не получилось.

— Лезь на дерево! — приказал тогда тигр. «Я не умею!» — собирался ответить волк. Удар за ударом обрушились на хребет…

«Всего три добычи, всего-то три жертвы на охоте…» — подумал он перед тем, как провалиться в незнание и бесчувствие.

— Не знаю, спас ли он тебя, коллега, но сам он безнадежно искалечен.

Бульмастифф услышал стерильное рычание переводчицы-слонихи. Он хотел было лихо вскочить, как проделывал дома, в травах степей… И взвыл от тотальной, раскалывающей и уводящей боли.

Когда он вновь очнулся, над ним высился морщинистый серый лоб… И синева неба. Яростная, экваториальная. На которую трудно смотреть.

Огненный лик в обрамлении черных полос отодвинул носителя хобота. Или, скорее, слон поспешил уступить место.

Одинокий Воин глаза в глаза встретился с волком. И волк ощутил: Одинокий Воин признавал в нем равного. Несмотря на то, что победил питона… Плевать, что порвал два десятка обезьян, тогда как волку для поражения хватило и трех.

— Прощай! — просто сказал Одинокий Воин.

— Его возможно вылечить, — произнесла слониха. — Ходить он уже не будет, но мыслить… Гуманное общество слонов готово помочь и принять коллегу… м-м… буленбейсера, если не ошибаюсь… на почетное пропитание до конца дней.

Яростное небо усмехнулось.

— Нет, — коротко рыкнул Одинокий Воин. И волк — да, конечно же, какой бульмастифф? перед лицом вечности только волк — подтвердил:

— Нет.

Они ведь оба были бойцами. Какие еще нужны слова?

— Подари мне отпускающий удар, — все же сказал волк, скорее чтобы оправдать друга в глазах слонов, китов и прочих отстраненных мыслителей.

А что раздумывать о жизни, эй, философы-инородцы? Вот она! Вкус крови, сохранившийся после схватки, это последний вкус жизни, который он запомнит. Память, впрочем, будет недолгой.

Одинокий Воин склонил голову в знак почтения, замер так на долю небосвода…

— Счастливого пути… Одинокий Волк!

Прижал правую лапу к сердцу.

Поднял ее.

И ударил.

Ни одна тварь в лесу не заверещала.

© А. Борянский, 2003.

Сергей Вольнов

ЖЕЛАННАЯ

Три цвета остались для него — цвет падающего неба, цвет поющей в руках магии и цвет льющейся вражеской крови. А для города, который за спиной, существовал лишь цвет надежды на спасение. И во всём мире только один человек носил этот цвет.

Но желали — все они. И враги, и друзья, и защитники, и нападающие, и ожидающие, и уже не ждущие. Лишь одного цвета на всех, на весь мир.

Когда-нибудь битва закончится, не длиться же ей вечно… И тогда он придет, этот бесконечно необходимый, незаменимый ничем цвет тишины. Цвет покоя.

И не будут умирать единороги, и не будут гибнуть драконы, падая на землю с опаленными крыльями. И эльфы смогут петь любые мелодии, как раньше. И для гномов вернётся мир, который НАД горами…

А для него — вновь будут существовать три цвета. Шёлковое золото волос, пахнущих ромашками и мёдом, синь бесконечности, затаившаяся в её глазах, и терпкий багрянец предвкушения. И вот ради этого последнего цвета, таящего в себе все оттенки нежности, насыщенного поцелуями и…

«Вилир-р-р, поднимайся-у-у!»

Не размыкая глаз, он сел в кровати, не отпуская чудесное сновидение, страстно не желая с ним расставаться. Ещё бы посмотреть — хоть минуточку! — ещё бы разок вдохнуть воздух, пропитанный волшебством… Увы. Хочешь-не хочешь, а просыпаться необходимо.

Отложив в сторону «Последнюю битву единорога», читанную перед сном, он раздумчиво поскрёб щетину и решил, что всё-таки сегодня бриться не будет.

Мемиури наблюдала за ним, растянувшись на одеяле. По-своему она была красавицей, и всякий раз, глядя на неё, Вилир невольно думал о царственной грации, заточенной в этом существе. В точности так — некая королева эльфов возлежала бы на ложе из цветов, в окружении…

«Вилиррр!!! Тебе нельзя-у читать фэнтези перед сном. Ты потом всю ночь скачешь на лошади, размахивая волшебным жезлом, а с утра несёшь метагалактическую чушь!»

— Но я люблю фэнтези! Мне нравятся эти сказочные выдуманные миры, в них совсем иная жизнь — насыщенная, волшебная, разнообразная. Мне б такую, эх-х… — он тяжко вздохнул. — Хотя бы на денёк!

«Ты считаешь, что образ жизни исследователя и разведчика космоса — скучная, пресная и однообразная-у?!»

— Подумаешь, разведчик! — Вилир опустил ноги на пол и раздражённо пнул биоконтейнер с запасным скафандром высшей защиты. — Из года в год одно и то же…

«Когда-то люди зачитывались фантастическими историями о космосе, наполняли его невероятными существами и захватывающими приключениями. И Вселенная — вот она! — вокруг тебя-у-у… Со всех сторон, бесконечная и по большей части совершенно непознанная. Разве это — не романтично?!»

— Романтично?! Ха! И где тут романтика?.. Где, Мемиури? Центр выдаёт кристаллы с программами, я их скармливаю бортовой системе, корабль летит по заданному маршруту, прибывает на место, потом я выпускаю киберов и они исследуют очередную планету, чаще всего ничего путного не находят, и мы все вместе — я, ты, компьютерная система, киберы, кристаллы — летим дальше. На каком этапе романтика? Будни сплошные… Даже инопланетяне, которыми бредили предки-фантасты, оказались будничными. Надоело! Настолько обрыдло, что не хочется продол…

«Я-у это уже слышала», — перебила она его. Приподнялась, грациозно спрыгнула с кровати и скользяще направилась в рубку управления. Он тоже поднялся, лениво потянулся, зевнул и поплёлся вслед за нею, к приборам, что якобы жаждали человеческого внимания.

Раньше он никогда не замечал, сколько времени занимает полноценная развед-миссия, теперь же — считал чуть ли не каждую минуту. Счастье ещё, что Мемиури чутко улавливала его настроение и понимала, когда ему нужна компания и общение, а когда — противопоказана. Кабы не мелочь — маленькая такая деталька, — она была бы идеальной напарницей. Только вот назвать её напарницей никак не получается…

Он вряд ли сумел бы чётко сформулировать критерии «идеальности» партнёрши, но прекрасно знал, какими они вообще бывают.

Скольких он повидал — весёлых, серьёзных, деловых, неприступных, забавных и стервозных — всяких разных? Сколько?! Не меньше полусотни. За семнадцать лет и сто пятьдесят два «боевых» вылета… всех и не вспомнить. Может быть, поэтому все предыдущие полёты не были такими утомительными, а проносились быстро, незаметно — именно потому, что напарницы БЫЛИ. И каждая, по-своему, умела ускорять время, и за руганью, весельем или работой просто забывалось о существовании временной константы — её подминали под себя пространственные координаты целей и… женщины. Они занимали мысли Вилира, дарили ему иллюзию вечного движения и неохватности бытия, награждали его комплексами и страхами, заставляли становиться героем или бесследно растворяться на фоне чужой славы.

Но тем не менее всё наиболее яркое, что даровала ему жизнь, — связано было не с женщинами. Ничто во Вселенной не могло сравниться с открытиями, с новизной, с несравненным восторгом от этого. Ни одно ощущение нельзя было по остроте даже сопоставить с вожделенным, трепетным мгновением, когда твоим глазам открывается новый неизведанный мир!!! Мир, что простирается до самого горизонта, и весь, весь целиком находится во власти воображения Вилира! Фантазия играет, как молодое вино в королевском кубке… Воины, маги, тролли, орки, драконы, единороги, кентавры, менестрели, простые бродяги, и прочие, прочие ГЕРОИ — вновь и вновь заселяли свежеоткрытую планету, существуя в активнейшем из всех возможных режимов. Но — ровно настолько, сколько планета оставалась неисследованной. Стоило лишь информации, собранной киберами-разведчиками, поступить в базу данных аналитического блока, как волшебство отступало, уходило, умирало… Растворялось, чтобы продолжить жизнь только в воображении.

И если он решался порой поделиться с какой-либо из своих напарниц самым сокровенным, поведать о том, куда имелся доступ только ему одному, — то впоследствии всегда жалел об этих минутах откровения. Ни одна из них не почувствовала, не поняла; даже если казалось — ну, уж ЭТА-то должна! — ведь у неё почти родственная душа, и она почти похожа на ТУ САМУЮ, которую ищешь… Но каждый раз повторялось одно и то же. СМЕХ. Самый обычный смех. Насмешка. Непонимание. Снисходительная улыбочка, адресованная не по возрасту заигравшемуся мальчишке…

Но вот, когда он уже почти отчаялся — свершилось! Однажды появилась в его жизни та, которая поняла всё без слов. Выслушала и… не засмеялась.

Мемиури.

Кошка.

Милое трёхцветное создание — белая с рыжими и чёрными пятнами и с пушистым полосатым хвостом. Самое обычное домашнее животное, по крайней мере с виду самое обычное.

И даже зная все подробности Эксперимента, не верилось, что по сути Мемиури — революция в науке.

Квинтэссенция человеческих надежд. Продукт союза генной инженерии и мнемоконструирования.

…Настоятельную необходимость в Эксперименте люди ощутили пять лет назад. После фатальной неудачи с Интанго. Земляне до сих пор грызут себе локти, уже по самые плечи сгрызли… но ведь сами же, САМИ отдали планету расе бреку!!!

С кислорододышащими, гуманоидными бреку, как и с тинаирами, человечество не враждовало. Не соперничать с инопланетянами, которым для существования требуется среда обитания, идентичная земной — было спокойнее всего. Умнее, во всяком случае. Ни военных, ни торговых, ни экономических споров — ни в коем случае! Всё чистенько, прилизано, вежливо и учтиво (до колик в животе). Обмен некоторыми технологиями и взаимными любезностями раз в несколько лет, подарки и обоюдные заверения в прочной дружбе. В чём-то бреку имели превосходство над земным человечеством, а в чём-то выходцы из системы звезды по имени Солнце — уверенно опережали далёких братьев по разуму. Люди, чьи предки были родом с Земли, обладали более скоростными звездолётами, но зато бреку умели использовать те ресурсы, о которых земляне до встречи с ними даже не подозревали — нематериальные ископаемые…

Конечно же, и тем, и другим (и тинаирам, и прочим) требовались новые планеты. ОДНИ И ТЕ ЖЕ ПЛАНЕТЫ.

Земное человечество осваивало новые технологии, училось использовать неведомые ранее ресурсы, но их поиск и распознавание являлось величайшей из проблем. Установить наличие нематериальных ископаемых на свежеоткрытой планете можно было только путём длительных и кропотливых исследований. Многие разведчики не выдерживали монотонности и бессмысленности своей работы; приборы часто ошибались и выдавали нулевые результаты там, где должны были бы показывать наличие богатейших залежей.

Так случилось и с планетой Интанго, махоньким, неприметным мирком. Такой заметишь — и плюнуть пожалеешь. Его могли оставить после пары декад разведки, но корабли бреку, что кружились на орбите, явно что-то вынюхивая, принудили людей задержаться. Первооткрывателям на усиление были экстренно приданы три десятка развед-пар — небывалое количество исследователей для одного мира. Но и после семи месяцев тотального детектинга приборы землян не обнаружили ни единого стоящего атома. Ни капли воды. Температура вообще не для жизни.

Так и не дождавшись результатов, командование разведывательного флота приказало Интанго покинуть… И только после высадки бреку, моментально развернувших бурную деятельность, земляне обескураженно узнали, что проворонили одно из самых редчайших нематериальных ископаемых. Ууккор, как называли его все известные разумные расы. Чистейшая, самовосполняющаяся энергия. Некое сюрреалистическое поле; у земных учёных плавились мозги в попытках понять суть его существования. Видимо, из жалости бреку поделились с «убогими» простофилями секретом: НИКТО в галактике этой сути не знает, но ууккор существует реально, и его используют повсеместно, а в космоплавании он вообще незаменим. Лучшее топливо во Вселенной!

Вот тогда-то руководители человечества и решили бросить все возможные силы на эксперимент, поставив ясную, но труднодостижимейшую цель: создать точный и безотказный прибор для определения нематериальных ископаемых. Светила науки искали новые, нетрадиционные решения, ибо традиционные себя абсолютно не оправдали.

И, что самое удивительное, НАШЛИ.

С тем, что оказалось не под силу технологиям, прекрасно справлялись животные. Зверям это оказалось вполне «по зубам». Пальму первенства в реагировании держали кошки — естественный универсальный определитель и конденсатор нематериальных ископаемых.

Кошкам отвели роль спасателей человечества. С их помощью люди намеревались выжить. Не уступить другим разумным обитателям космоса, не дать иным цивилизациям себя подмять…

Впрочем, не совсем кошкам. Точнее, совсем не кошкам. Генетически перепрограммированным существам, обладающим телепатическими способностями и усиленным очеловеченным интеллектом.

Пять лет для серьёзного научного эксперимента — не срок. Выращенных в лабораториях животных, полностью пригодных для службы, можно было пересчитать по пальцам двух рук; в процессе — подавляющая часть отбраковывалась.

Немудрено, ведь эта, очередная человеческая технология находилась ещё в стадии разработки.

…Вилир взглянул на Мемиури. Она уютно лежала в кресле, там, где раньше полагалось сидеть партнёрше-женщине. Кошка, свесив белую лапку, дремала. Или только делала вид, что дремала, а на самом деле — сканировала его мозг? Она ведь и такое прекрасно может делать, кошка эта. Или, может, её уже не стоит называть «кошкой»?..

«Интер-ресно, ты же себя-у-у почему-то НЕчеловеком не считаешь? А ведь тебе тоже чипов вживили десятка тр-ри, чтобы ты мог с компьютером общаться. Но ты себя-у по-прежнему ощущаешь тем же Вилир-р-рром, вер-рно?» — Мемиури слегка дёрнула хвостом, даже не потрудившись открыть глаза или хотя бы повернуть мордашку в сторону напарника. Она не имела развитого речевого аппарата и говорить вслух не могла. Общаться с нею можно было только телепатически.

К этому Вилир не мог привыкнуть. Он знал, что мышление имеет несколько уровней, слоев, и что далеко не каждая его мысль будет Мемиури «услышана», а только та, которую он подумает направленно, чётко. Но так и не сумел в этой премудрости разобраться. Вот он теперь и страдал оттого, что Мемиури частенько воспринимала то, что её ушкам — чёрному и рыжему — совершенно не предназначалось… тьфу ты, каким там ушам?! Она же сканирует его мысли не ушами вовсе.

…Не должен он был лететь. Обычно разведчики никогда не отправляются в одиночку, всегда парами. Или тройками, с той поры, как «экспериментальных» кошек начали включать в состав экипажей, — кто ж их, кошек, за полноценного разведчика держит, по совести говоря?..

Когда Вилир прибыл к своему кораблю, Найрат его не ждала. Вахтенный выпускающий что-то невразумительно пробормотал о плохом самочувствии запланированной напарницы и о невозможности прислать новую — подбор совместимой — мол, занятие длительное, хлопотное… И в этом «пускач» не кривил душой ни на йоту. Партнёров подбирают тщательнейшим образом, проводя множество тестов на психосовместимость, соответствие эстетических восприятий, мировоззренческие совпадения и ещё Бог знает на что. Вилир слушал вежливо, не перебивая, но прекрасно понимал при этом, почему летит один.

Так устроила Найрат — длинноногая хохотушка, женщина с медовыми губами и пепельными волосами. Она хотела, чтобы он немножко поскучал, пострадал от одиночества. Она давно ждала, чтобы Вилир, по стародавнему обычаю встав на одно колено, предложил ей руку и сердце. Или просто позвал жить вместе. А он за последние шесть с половиной месяцев ни разу не подарил ей и букетика цветов. Всем ему нравилась Найрат — и не глупа, и выглядит более чем привлекательно, и в постели отменно хороша, но связывать с нею судьбу он отчаянно не желал. Любопытно, кому же из командиров зеленоглазая красавица преданно посмотрела в глаза, чтобы в этот полёт Вилир отправился один-одинёшенек…

То ли в насмешку, то ли в качестве компенсации за непредвиденное человеческое одиночество, к Вилиру прикомандировали хрупкое существо с именем Мемиури. Трёхцветную кошечку. Новую модификацию Эксперимента. Второе поколение — более чувствительную, более разумную. Так ему сказали.

До сих пор Вилир только слышал об этих дополнениях к развед-парам, да однажды видал, как коллеги из другого экипажа заносили в свой планетарный модуль что-то маленькое, пушистое и невзрачное с виду. А вот теперь и ему самому предстояло испытать на собственной шкуре, каково это — летать в одном корабле с разумной, которая — НЕ человек. Но не просто инопланетянкой, а продуктом Эксперимента.

… — Мемиури, хочешь есть? — по привычке он обращался к ней вслух, тем самым проводя для себя границу между «вовне» и «внутри». Да и звучание собственного голоса приятно разбавляло тишину. «Не сейчас, Вилиррр».

Мемиури — создание деликатное, и она зачастую делала вид, что не слышит большинство его мыслей, но всё же иногда позволяла себе комментировать те реплики, которые впрямую ей не предназначались.

— Учти, потом будет не до еды, — он вздохнул, подсчитывая мысленно, сколько потребуется времени на первичное определение потенциала планеты, которая уже показалась на обзорном экране. Если всё пройдет гладко и не потребуется высаживаться для уточнения деталей, часов за двадцать пять должны бы управиться… подумать только, пять лет назад на это ушли бы недели!

«Не волнуйся-у-у, я перреживу. Пр-р-росто не хочется-у, бывает же и у тебя такое, Вилирррр?»

Общаясь с ним, Мемиури подчеркивала свою «кошачесть» — разбавляя привычные человеческие слова мяукающими вставками и мурлыканием. Она признавалась, что вполне может обходиться без всех этих «р-р-р» и «я-у-у», но не хочет. То ли из-за жажды экзотичности (хотя Вилир сомневался, что у кошек таковая вообще может проявиться), то ли ради сохранения кошачьего колорита и акцента. Первое время это немного мешало, а потом он привык. Ему даже нравилось.

Планета оказалась пустышкой. Просмотрев собранную информацию, Вилир подумал, что этот мир вряд ли заинтересуют Землю. Мемиури всё дежурство просидела не двигаясь, просто смотрела на монитор, погружённая в свои мысли. Вероятно, она пыталась почувствовать что-нибудь нематериально-ценное…

Бесполезно.

Так бывает практически всегда: исследуешь мир и покидаешь его ни с чем. Обнаружить хоть что-нибудь по-настоящему пригодное — выпадает не каждый год, не то что каждый полёт.

Убедившись, что корабль следует новым курсом, Вилир отправился спать. Бесплодная, но длинная вахта требовала восстановления сил. Мемиури, видимо, тоже была не против поспать. Дождавшись, когда человек угнездится на своём ложе, она изящно вспрыгнула на одеяло и тёплым комочком застыла на краешке, погрузившись в дрёму.

У неё имелась собственная «каюта». Небольшой, оборудованный специально для кошки угол — с мягкой подстилкой, плошкой с кормом, какими-то игрушками-забавами (ну не смотреть же ей кассеты с записями человеческих фильмов?!), антиперегрузочной кабинкой. И конечно же, с мягкими гип-фильтрами. Они предназначались для улавливания и записи кошачьих чувств — позднее в лабораториях их обработают, чтобы узнать, чего кошке не хватало. И какие еще генные коррекции необходимы для будущих поколений кошек. Но своим желанием находиться поближе к человеку Мемиури напоминала обычных домашних животных, которые всеми правдами и неправдами стремятся устроиться не на своей подстилке, а на привилегированном хозяйском диване.

Вилир находил в этой нехитрой кошачьей методе «побега от одиночества» часть своего собственного, измождённого непониманием чувства. Поэтому ему приходилось особенно тяжело… он понял, что слишком привык к тому, что рядом всегда есть женщина. И одновременно понял, что, по сути, с ним рядом никогда не было женщины, способной понять его по-настоящему. И вот, только сейчас, когда тело и разум не отвлекались на внешние проявления женского начала, он обрёл возможность подумать о близости духовной и душевной… Оттого-то, наверное, и казалось, что Мемиури понимает его лучше других — полнее, глубже! — она одна могла уловить его мысли без наносной, лишней шелухи. Напрямую, не закупоренные в слова.

Он понял, что воспринимает её, как существо человеческое, заточённое в кошку… Будто злая волшебница околдовала прекрасную принцессу, превратив её в милое пушистое животное — женственное, немного своенравное, но ласковое и способное понять. И подобное чувство, испытываемое к КОШКЕ, страшило Вилира. Он боялся касаться её без повода, словно этот контакт породит в нем волну ощущений, никоим образом не подходящих для взаимоотношений «кошка — человек».

И всё же он спокойно принимал факт, что кошка дремлет, свернувшись клубочком у его ног; ему нравилось, как её «голос» взламывает его сновидения: «Пррросыпайся-у, соня-у-у!» Правда, эта трёхцветная чертовка в последнее время всегда прерывала сон в тот самый момент, когда он уже готов был очутиться в объятиях красавицы. Может, в этом своеобразно проявлялась ревность?..

«Мне непонятно твоё стремление к совершенству обходными путями», — как-то раз сообщила она.

— Что значит «обходными путями»?

«То и значит. Ты ведь не пытаешься улучшить себя самого, не стараешься соответствовать какому-то идеалу, зато от других требуешь чего-то ирреального — сверхкрасоты, сверхпокладистости и обожания тебя, ненаглядного, до высшей степени самопожертвования».

То, что кошка не считала его идеальным хотя бы в деталях, оказалось для Вилира неприятным открытием. Сам он себя считал если не венцом творения, то очень близко к нему подобравшимся индивидом (видный, статный и далеко не глупый, достигший ещё в молодости всего, к чему иные стремятся всю жизнь). И ему не хотелось мириться с мнением… какой-то кошки?

— Ты не права, я не требую от девушек красоты. Просто… красивые мне больше нравятся.

«А почему? Разве ты можешь с полной уверенность поставить знак тождества между „красотой“ и „счастьем“? Разве идеально красивая женщина автоматически станет для тебя идеальной спутницей жизни? И что такое, собственно, красота? Это понятие точно так же относительно, как все прочие. Кому-то нравится чёрное, а кто-то не может жить без белого».

— Знаешь, Мемиури, если она будет ТОЙ САМОЙ, я её узнаю, под какой бы внешностью её от меня ни спрятала судьба.

…Сигнал тревоги, истошно взвыв голосом подстреленного монстра, оборвался, но и нескольких мгновений хватило, чтобы маленький экипаж пробудился. Мемиури трёхцветной метелью унеслась в рубку, Вилир, чертыхаясь, прыгал вслед за ней на одной ноге, спросонок ушибив колено.

Полная темнота поразила, обескуражила. Не горело даже аварийное освещение.

С кораблём творилось нечто невероятное — часть приборов отказала, видимо, с единственной целью: свести Вилира с ума, пока он определит причину таких поломок. Оборудование модуля функционировало выборочно. Не работал главный двигатель, но являвшийся его частью атмосферный ускоритель сигнализировал об исправности, что в принципе было абсолютно нереально. Но — было. Отсек со спасательной капсулой оказался недосягаемым благодаря заклинившей переборке, но ароматизатор воздуха наполнил корабль приятным сосновым ароматом.

Забравшись в кресло, Мемиури с любопытством наблюдала за метаниями человека. А он, осматривая взбесившийся корабль, и сам, на полном вперёд, приближался к безумию.

Передатчики прекрасно принимали любые волны, но отказывались отправлять сообщения. Даже аварийный маяк — система автономная и простая, как стелька домашнего тапка, — забастовал. Не удалось определить ни координат, ни времени. Зато кофеварка выдала чашку превосходного напитка, чего за ней ранее не наблюдалось.

Крепко выругавшись, Вилир жалобно произнёс:

— Мемиури, мне же не поверят! Так не бывает!

Но кошка не отреагировала на его слова. Он с тревогой посмотрел в её сторону — неужто и этот «прибор» отказал?! — и ошарашенно замер. Кошка, вытянувшись всем тельцем, подёргивала ушками и постукивала хвостом по мягкой обивке кресла. Несомненно: где-то поблизости находилось НЕЧТО, заставившее сработать взлелеянные Экспериментом инстинкты Мемиури!

— Ч-чёрт… — вырвалось у Вилира.

Ситуация хуже некуда: определить расстояние до объекта, взволновавшего Мемиури, невозможно. Но если кошка так нервничает, то либо обнаруженное «нечто» имеет большой потенциал, либо они сейчас врежутся в это самое «нечто». Вилир не стал гадать, который из двух вариантов более вероятен, а кинулся в миниатюрную обсерваторию с единственным на корабле прозрачным куполом. Оценка перспектив заняла секунду, по истечению которой разведчик истошно заголосил:

— Мемиури, немедленно неси сюда свой хвост и усы! Или нам с тобой придет полный и бесславный конец!!!

Звездолёт падал на крошечную планетку; по космическим меркам её величиной можно было пренебречь, но для отдельно взятых человеческой и кошачьей жизней небесное тело имело фатальные размеры.

«Ты зачем так сильно шумишь, Вили-р-рррр?»

— Зачем, зачем… Вот сейчас приложимся об это тело — будешь знать, зачем.

«Не приложимся-у-у».

— Ты откуда знаешь?!

«Вилирррррр, ты же пилот нашего корррабля-у-у и большой умница. Ты не допустишь, чтобы с нами что-то прррроизошло…»

— Мне бы твою уверенность, Мемиури, — пробормотал польщённый разведчик. — Сиди тут, смотри на это безобразие и сообщай мне обо всём, что увидишь. Ты же можешь транслировать картинки?

«Рразумеется-у».

— Тогда дерзай — будешь… гм, удалёнными глазами.

«Только бы этот движок действительно работал! — молился он, вернувшись в рубку. — Только бы эти чёртовы датчики не врали!» Сажать корабль и по приборам-то было сложно, если со стороны компьютерной системы нет никакой помощи, а в то, что удастся произвести посадку с таким «устройством наблюдения», как Мемиури, Вилиру вообще верилось слабо. Хорошо, если останутся живы. Возможно, удастся починить передатчик, и их кто-нибудь подберет. Но кораблю придётся несладко — при любом варианте развития событий.

Замирая от дурных предчувствий, Вилир передвинул пару «бегунков», тронул сенсор… Маленький атмосферный двигатель возмущённо хлюпнул, но повиновался и осчастливил корабельную тишину мерным гудением. Закрыв глаза, чтобы не видеть мёртвого экрана, человек переключился на картинку, которую транслировала Мемиури. Ракурс был не ахти каким, но значительно лучшим, чем вообще ничего…

«…илир-ррррр! Вилир-рр!!! Ну сколько можно лежать в этой бесчеловечной позе? Мы уже давно пр-риземлились, может, ты соизволишь прийти в себя-у, наконец?..»

Человек открыл глаза и прямо перед собой обнаружил мордочку кошки. По всей видимости, находился он на полу — или свалился при ударе, или инстинктивно припал к нему от испуга.

Самой посадки он не помнил. В памяти осталось только сумасшедшее напряжение и разваливающаяся перспектива на получаемой от кошки картины мира.

— С тобой как, всё в порядке? — поинтересовался он у Мемиури.

«Как тр-рогательно… Конечно, у меня-у всё в норме. Похоже, я-у лучше переношу твою манер-ру пилотир-рования, чем ты сам».

Наружные датчики, издевательски-радостно помигивая, выдавали положенную информацию: атмосферный состав, температура, тяготение. Почему ни один из них не работал всего лишь несколько минут назад — ни единого поясняющего показания. Запрошенные Вилиром параметры полностью совпадали с аналогичными земными, видимо, корабль надумал попрактиковаться в изощрённом садизме.

Обход корабля показал: все системы и приборы не имеют никаких видимых повреждений, но большая их часть отказывается работать.

— Ты что-нибудь понимаешь, Мемиури?

«Я-у хочу нар-ружу», — сообщила кошка, проигнорировав вопрос человека.

Животное нетерпеливо постукивало хвостом о пол, ожидая, пока человек раскупорит шлюз. Вилир готовился к выходу, но кошке приказал оставаться на месте — неведомо, что поджидает снаружи. Облачаясь в скафандр под насмешливым взглядом Мемиури, он думал, что после взбрыка, устроенного кораблём, никакая предосторожность излишней не окажется.

Однако приборы не лгали — снаружи Вилир обнаружил прекрасный воздух, напоенный ароматами лета и прогретый солнцем. Получив разрешение выйти, кошка немедленно улеглась в траву и ухватила зубками зелёный стебелёк. Высоко над головой проплывали пушистые белые облачка, а небесная синь поражала чистотой цвета. Идиллия…

— Это невероятно, — бормотал землянин, недоуменно провожая взглядом облака. — Я же своими глазами видел это тело — обычный крупный планетоид, местами скалистый. Никакого подобия зелени или воды, я же ПОМНЮ!

«Ты мог и не заметить деталей, мой др-р-руг, — немедленно заверила Мемиури. — Человеческое сознание в стр-рессовом состоянии способно фильтр-ровать инфор-р-рмацию».

— При чём тут сознание? Мемиури, на такой планете просто не может быть всего этого! — Вилир повёл рукой вокруг себя. — Она же крошечная — вон, до горизонта на одной ноге можно допрыгать. А тут такое тяготение и атмосфера… Мне даже страшно подумать, какой плотности должен быть этот уникум, на который мы приземлились. Была бы ты специалистом, у тебя бы тоже голова кругом пошла.

«Вилир-р, расслабься-у. Ну, посмотрри, как здесь хор-рошо, какие цветочки славные, и ветер-рррр… Не суетись, кор-рабль цел, мы — тоже. Отдыхай!»

— Не могу. Впервые за много лет я приземлился на планете, где можно передвигаться без скафандра, а я исследовать её не могу, приборы, чтоб им пусто было! Ну-ка, признавайся, что ты тут обнаружила?

«Не знаю, Вилиррр. Тут что-то опр-р-ределенно есть, но… Я-у способна определить любое нематерриальное ископаемое, известное в галактике — их всего восемьдесят четыре наименования-у. Многим из них человечество пока даже прррименения не прридумало… Но вот с таким я-у-у не сталкивалась. И думаю, что никто о нём ничего не знает. И не подозревает».

Детально исследовав звездолёт, Вилир не обнаружил ни единого намека на неисправность — целый, без единого повреждения корабль. Но ведь он, пилот, даже не помнит, как сажал его на поверхность!

Кошка развалилась на травке, подставив солнцу светлое брюшко. Она явно наслаждалась мгновением, и её совершенно не волновали текущие проблемы космической разведки. Примостившись рядом, человек перебирал в уме десятки возможных объяснений произошедшего, но ничего правдоподобного ему придумать не удалось. Незаметно для себя Вилир задремал. Из сна пришлось выбраться рывком — кто-то кричал, призывая на помощь. Не задумываясь о том, что бы это значило, он кинулся на призыв. По пути встретилась небольшая рощица; деревья — точь-в-точь молодые клёны. Промелькнула мысль о том, что до того, как он ложился спать, ничего такого поблизости не наблюдалось, только трава и облака. До самого горизонта всё ровным-ровнёхонько…

За рощей, посреди луга, всадник в замысловатых доспехах на длинной веревке тащил за собой женщину. Она бежала за мучителем явно из последних сил. Тоненькое, стройное тело гибко изгибалось, грубо увлекаемое вперёд.

Вилир даже не успел сообразить, как в руках оказался бластер и как он выстрелил — всё произошло машинально, инстинкты опередили сознание. Веревка, неволящая пленницу, лопнула, и бедняжка шлёпнулась в траву. Обладатель доспехов резко выбросил руку в сторону Вилира, но освободившаяся девица оказалась проворнее: ослепительно-зелёный луч поразил всадника в голову, и тот рухнул с лошади.

«Точный выстрел!» — оценил разведчик.

С некоторой опаской он подошёл к ней, чтобы помочь подняться, гадая, нужна ли вообще помощь той, которая с такой молниеносной невозмутимостью стреляет. Но недавняя пленница самостоятельно вскочила на ноги и откинула капюшон.

— Благодарю, что вступился за меня, — пробулькала женщина и повернулась к Вилиру, о чём он немедленно пожалел. На него глядело уродливейшее существо — страшнее и не вообразить, и визуальный факт его принадлежности к женскому роду никак не спасал положение. Одни только кривые, торчащие изо рта, похожие на обломанные клыки «зубки» чего стоят… а морщинистая, складчатая кожа!.. И этот приплюснутый, с вывернутыми ноздрями, большущий нос…

— Чего уставился? У меня что, рога на лбу растут? — поинтересовалась «красотка», разбавляя тембр своего голоса скрипом ржавых ворот.

— Эмм… ну… вообще-то, нет, — растерянно промямлил разведчик.

Если женщина удивилась его реакции, выходит — такие лица здесь вовсе не редкость?! Размышления на тему «как общаться с аборигенами» иссякли, не успев оформиться; если он понимает речь этой дамочки, почему бы ей не ответить взаимностью? А мысль: «Как это может происходить вообще?!» — озадачила Вилира лишь запоздалостью своего появления.

— Слушай, а ты не больной?

— Да нет, я вроде здоров…

— Что-то тебя корчит всё время. Или ты просто ненормальный? Додумался — пойти на амидея с пустыми руками!

— Что значит «с пустыми руками?» У меня же бластер есть!

— Блистер… гм, никогда не слышала о таком амулете. Это что, труилиски изобрели? Они часто выдают в этот мир странные штуки.

— Бластер, а не блистер, — раздражённо поправил Вилир. Переливы в голосе собеседницы звучали всё менее благозвучно, и это заставляло разведчика нервничать, но он терпеливо пояснил:

— Это оружие такое. Я с ним не расстаюсь уже много лет, и до сих пор оно меня всегда выручало.

В действительности Вилир редко использовал бластер — разве что ветку срезать, когда в густые заросли забираешься. Он считал свою профессию достаточно мирной: исследуемые им планеты в массе своей были пустынны, опасаться там было просто нечего. И плазмо-тветоральный пистолет, называемый с лёгкой руки старинных космических сериалов «бластером», он носил с собой, лишь повинуясь служебным инструкциям.

Желая подкрепить свои слова чем-нибудь вещественным, разведчик выстрелил, срезав под корень молодое деревце в ближайшей рощице.

— Если ты что-то называешь «оружие», то оно должно действовать, как оружие. А то, что у тебя есть — средство для разжигания пожаров. Абсолютно бесполезная вещь, — подвела итог дама, не впечатлившись.

— Но тебя-то это спасло, — иных аргументов Вилир просто не смог отыскать.

— Бесполезные вещи иногда тоже могут спасать, — убеждённо прошкворчала она и тряхнула спутанными патлами. Точно такое же движение исследователь наблюдал у своих напарниц, обладавших кудрявой шевелюрой. Но его нынешней собеседнице следовало помыть голову, прежде чем вот так опрометчиво трясти грязными космами…

— А чем ты этому амидею не угодила? — поинтересовался Вилир, осторожно отодвигаясь от грязнули.

— В жёны к нему идти не хотела. А он силой решил взять, — женщина издала сочно-противный звук — с таким лопается перезревший плод. Возможно, это был смех, но могло оказаться, что она всхлипнула или просто икнула — Вилир не мог разобраться в нюансах речи «писаной красавицы».

О том, что только совершенный кретин возжаждет жениться на существе с таким голосом и личиком, Вилир постарался не думать. Может, в этом мире эстетические каноны существенно отличаются от земных. И освобождённая незнакомка по местным меркам — образец красоты и сладкоголосия…

Женщина прищурилась и подозрительно заглянула спасителю в глаза; тот даже не сразу сообразил, что она пытается таким образом разглядеть своё отражение.

— Что ты всё моргаешь, не можешь, что ли, немного постоять спокойно и не хлопать ресницами, как девица накануне брачной ночи?

— На, вот, — он осторожно поднял бластер, повернув к даме отполированной боковиной. — Думаю, так будет понятнее. Это не зеркало, но отражает лучше, чем мои глаза…

Изучив своё «премилое» отражение и исторгнув с десяток неблагозвучных проклятий, она подскочила к поверженному всаднику и от души пнула бездыханное тело.

— Мерзавец! Он на меня заклинание отвращения наложил, амидей недоделанный. То-то я смотрю, ты нетипично на меня реагируешь. Я думала, ты и вправду больной, только не признаёшься.

Вилир позволил себе осторожно вздохнуть — кое-что проясняется! — дамочка не отродясь такую внешность имеет, значит, его вкусы, возможно, всё-таки здесь не покажутся экзотическими. Хотя, с другой стороны, всё запутывается ещё больше…

— А зачем нужно было тебя превращать в гм… в такую?

В голосе женщины что-то затарахтело с такой силой, что Вилир невольно подпрыгнул.

— Какой ты смешной! Ты, наверное, и сам труилиск? Только они — такие наивные создания. Любому мужчине стоит меня увидеть, как он сразу бросается на помощь. А самоотверженных героев вокруг — хоть в ведро насыпай. Выходит, что просто так меня водить — дело хлопотное, это же с каждым драться, того и глядишь, тебя самого ухлопают. А для амидея это не проблема: соорудил простенькое заклинание отвращения — и дело в шляпе. Ни один заступничек даже смотреть на меня не сможет. Ну, разве что такой чокнутый, как ты. Могу себе только представить, каким ты слышишь мой голос! — и нечто похожее на паровозный гудок завершило гневную речь. Возможно, дама вздохнула…

Содрогнувшись от этого звука, Вилир спровоцировал «красотку» на новое действие — она плюнула на труп похитителя и тот вспыхнул зелёным огнём. Разведчик едва успел отскочить. Пока он размышлял, обладает ли слюна незнакомки такими свойствами от природы или тому причиной магия, недавний всадник превратился в горстку пепла вместе с доспехами.

— Так будет с каждым амидеем, надумавшим меня похитить, — сообщила незнакомка ветреным остаткам покойника.

— «Амидей» значит «волшебник»? — Вилиру очень хотелось переключить её внимание на что-нибудь безопасное.

— Странный ты. Я не использую в речи замысловатую терминологию, а говорю доступно. Могу повторить по слогам: а-ми-дей. Волшебник, маг, чародей. Что тут непонятного? Даже труилиски это знают.

— Я не труилиск, кажется. То есть, я хочу сказать, что я не местный. Я прибыл с… со звёзд.

— Что, со всех сразу? — ехидно поинтересовалась женщина. — Если учесть, что даже между парочкой соседних звезд может лежать расстояние в несколько парсеков, ты слишком малогабаритен для такого заявления.

Вилира смутился.

«Ну и мирок… Бластер им — не оружие, куда ни плюнь — попадёшь в мага, а первая встречная женщина обладает гнуснейшим голосом и отнюдь не средневековыми познаниями в астрономии. Бред полнейший! Мне и правда нужно поменьше фэнтези читать. Вот, сейчас Мемиури разбудит меня, и всё будет отлично. Впереди — новые планеты, а потом я возьму отпуск и махну на море. На Красное…»

— Ну же, Мемиури! Разбуди меня, — прошептал он.

«Пр-рости, Вилиррр, но я-уу не могу. Ты не спишь», — кошка грациозно выскользнула из густой травы и села у ног разведчика.

— Прискорбно. И что же теперь делать? — не без риторичности поинтересовался он.

Ответила женщина, восприняв вопрос Вилира обращением к ней.

— Ничего особенного. На каждое заклинание всегда есть контрмагия — это азы волшебства. Но придётся топать в Айлибир. Там живёт кое-кто, способный снять с меня эти чары… если они стандартные, конечно. А ты пойдешь со мной.

— Интересно, из каких соображений?! — возмутился разведчик такой бесцеремонности. — Думаешь, у меня нет дел? Я должен корабль починить, а на это времени потребуется уйма.

— И что ты собираешься чинить? Поконкретнее, пожалуйста, — в голоске «прелестницы» к скрежету металла добавилась ирония бензопилы, приближающейся к чьему-то черепу.

Он собрался придумать что-нибудь весомое, но соврать не смог и честно признался:

— Не знаю. Но это не означает, что я пойду с тобой.

— Насколько я помню, — глубокомысленно отметила женщина, — благородные рыцари так не поступают. Они всегда защищают попавших в беду дам… Ты пугало несусветное, а не мужик! Вместо того чтобы отвести меня в Айлибир, собираешься нянчиться со своим металлическим гробом. Балбес! А тебе не приходило в голову, что твой корабль просто не хочет отсюда улетать?

— Что значит «не хочет»?! Он же механизм, набор железяк, плат и проводков. Может, не простой, и далеко не примитивный, но своих желаний у него нет и быть не может.

— Потому что не может быть никогда?.. Ха! Это ты брось. Всякое соединение, биологическое, химическое или механическое, которое контактирует с нашим разумом — не важно каким образом, — имеет свой характер и способно что-то желать. Или НЕ желать. Это общеизвестно. Я это вижу, даже когда держу в руках простую иголку с ниткой… Одна иголка будет шить красиво и ровно, потому что она трудолюбивая, хочет сделать мне приятно и сделать красивое платье, а другая — вреднюга, и всегда у неё получаются кривые стежки, и нитки рвутся… Я уж не говорю о более сложных вещах, таких как пылесос.

— Пылесос?! Ты хочешь сказать, что у вас тут и электричество есть?

Дамочка всплеснула руками и глянула на Вилира, как на полного идиота.

— Слушай, приятель со звёзд, ты постоянно задаешь глупые вопросы или через один? Электричество — двигатель прогресса. Разве можно вырастить приличного коня или единорога без электричества? Только в сказках. А у нас тут реальный мир. Так что оставь в покое свой корабль, пусть отдохнёт на травке. А ты пойдёшь со мной — это лучше, чем сидеть тут и скучать.

Вилир не нашёл возражений, как ни старался. Да и незнакомка оказалась довольно забавной, и, если забыть о её внешности и абстрагироваться от «чарующего» голоса, получался далеко не худший из возможных спутников для приключения. Она явно не была глупа, но видела жизнь в каком-то непостижимом для землянина свете. И перспектива поближе познакомиться с местными реалиями казалась заманчивейшей.

Женщина поймала лошадь несостоявшегося супруга, забралась в седло, продемонстрировав чудовищную смесь грации и неуклюжести, и оглянулась на Вилира. Тому предстояло решить: ехать верхом, держась за уродливое существо, или брести пешком… В конце концов он вскарабкался на круп, прихватив Мемиури.

В течение последующих часов путешественники пережили нападение грабителей во главе с одноглазым кентавром, едва не стали добычей воинствующих крылатых девушек и почти утонули в болоте с поющими саламандрами-сиренами. Даже не учитывая менее опасные события, Вилир признавал: впечатлениями он полон до конца жизни. Однообразностью этот мир не страдал ни в коем случае!

…Вечер свалился на планетку, как перезревший жёлудь; темнота застала путников на краю леса. Женщина поведала, что они находятся на территории сияющих банаков, и можно спокойно отдохнуть, ничего не опасаясь. Лошадь радостно всхрапнула, когда седоки спустились на почву. Расседлав животное и отпустив его пастись, «сладкоголосая» вернулась к Вилиру.

— Ну, и что ты стоишь, как потерянный башмак? Мог бы костёр соорудить. Надо ведь ужин приготовить… или процесс пищеварения чужд твоему организму?

«Пр-рравда, Вилирррр, давно пора подкрррепиться-ууу», — согласилась Мемиури.

— Прости, моя хорошая, — он ласково почесал кошку за ухом. — Я знаю, что ты проголодалась, но я как-то не думал о еде, когда… гм… ввязывался в это безумное путешествие.

«Я-уу знаю. Ты р-ррредко думаешь о будущем. Даже если оно связано с твоим желудком».

Стараниями косморазведчика костерок получился славным и весёлым. Хоть этим он угодил спутнице. Выяснив, что разведчик ни охотиться, ни ловить рыбу не в состоянии, дамочка посокрушалась, что рыцари нынче пошли невнятные, и занялась ужином самостоятельно. В седельной сумке обнаружилось несколько сухарей, вяленое мясо и сосуд с водой.

— Тут много костей и жил, кошатине твоей потом будет чем подкрепиться, — заметила женщина, разделив мясо на две порции.

Мысль накормить Мемиури объедками показалась Вилиру кощунственной. Он и на корабле всегда ухаживал за ней, сам мыл её плошку, сам насыпал корм, следил за водой, хотя смело мог доверить это специальным роботам. Ведь забота — единственное, что он мог подарить этой кошке в обмен на понимание.

Вилир отыскал в лесу большой лист, похожий на обычный земной лопух, и, выложив на него кусок мяса, пододвинул Мемиури. Она благодарно заурчала и деликатно принялась за еду.

— Ты что, сбрендил? Кошке свой паёк отдавать? У нас тут не жирующая цивилизация, где на каждом шагу продукты раздают! Если удаётся раз в день что-то в желудок забросить, говорим «спасибо» и живём дальше, — женщина говорила раздражённо, но Вилиру показалось, что она растрогана его поступком.

Напомнив, что своей порцией каждый волен распоряжаться как пожелает, мужчина сосредоточился на еде. А когда насытился, женщина уже не казалась ему настолько ужасающе уродливой, как это было днём. Да и в поведении её заметно прибавилось благодушия.

— Знаешь, когда я тебя впервые увидела, подумала, что ты с обратной стороны, — сообщила она, глядя на костер. — Говорят, там замки строят из карамели, песок сладкий, а дождь апельсинового вкуса. Я, когда была маленькая, очень хотела туда попасть. Мне казалось, что там всем должно быть хорошо. А теперь понимаю, что какой бы сладкой ни была жизнь на обратной стороне, и там всё равно найдутся проблемы. Ведь любой мир состоит не из того, что нас окружает, а из того, что нас наполняет…

Вилир откинулся на траву и посмотрел на звёзды. Где-то там находится родное Солнце, а он даже не знает где…

— Когда-то мне казалось, что мир делится на две части: одна — состоит из того, что мы желаем, а вторая — из того, что НЕ желаем. И каждый раз нас почему-то заносит не в ту часть мира…

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Ты сказал: «когда-то мне казалось»… А сейчас что?

Улыбнувшись звёздам, он ответил:

— Что нужная мне часть мира находится где-то совсем рядышком…

— Правда?.. — в тихом голосе женщины всплеснулось нечто чудесное, словно серебряные струны тронул менестрель.

Разведчик растерялся — это так контрастировало с тем, что он слышал раньше.

— А скажи, расколдовать тебя — это реально?

— Разумеется. Вечная магия и вечный двигатель невозможны, — хрип рвущегося металла прозвучал бы куда мелодичнее её голоса. — Просто некоторые чары подчиняются только сотворившему их волшебнику. Это заклинание именно такое, иначе я бы справилась без посторонних, сама — амидей. Обратное превращение занимает и годы, но процесс можно ускорить. Достаточно, чтобы этого захотел тот, кто меня любит…

— А! Конечно, он тебя поцелует, и ты станешь красавицей! — Вилир не смог удержаться, едкое замечание вырвалось из него помимо воли. Но женщина была слишком подавлена, чтобы уловить иронию.

— Такое тоже возможно, но думаю, в моём случае… этого не произойдёт.

Вилир почувствовал себя ужасно глупо. Он взвешивал слова, чтобы скрасить неловкость, но приходящие на ум реплики грозили только ухудшить ситуацию. В бесплодных раздумьях и молчании прошло около часа, и женщина сообщила, что пришло время спать.

— Учти, если будешь приставать, я тебе на голове змей отращу, — поведала дама, вручая землянину шерстяное одеяло. — К тому же у меня жених есть…

— Я и не подумаю к тебе приставать, — с непередаваемой искренностью в голосе заявил Вилир и постарался пристроиться на ночлег как можно дальше. Мемиури, как всегда, свернулась комочком в ногах разведчика и заурчала.

«А она славная девушка».

— Ты что, рехнулась? — прошипел Вилир. — У меня уже головная боль от её голоска. А уж её личико — вообще не для слабонервных. К тому же она далеко не девушка…

«Хам ты, Вилирр. Она совсем юная. И очень напугана, хотя всячески это скрывает. И тем напугана, что одна оказалась, и тем, что превратили её в уродину. А ты постоянно морщишься и всякий раз напоминаешь ей об этом. Она, наверное, на самом деле прехорошенькая. Представь, как она должна себя чувствовать… А ты, бездушный человек, даже не спросил её имя».

— Чёрт, а ведь и правда, не спросил… — приподнявшись на локте, он обратился к притихшей у костра женщине, надеясь, что та ещё не спит. — Послушай, э-э… мы так и не познакомились. Тебя как звать-то?

— Батюшки! — Она откинула одеяло и села. — Какой своевременный вопрос! Яфианн.

— Вилир, — представился он. — А кошку зовут Мемиури.

— Дивненько. Вы всем кошкам такие имена мудреные даёте?

— Она сама такое имя выбрала.

Дама хрюкнула — то ли выразила сомнение, то ли просто потешалась, — снова укуталась в одеяло и затихла.

«Она уснула, — сообщила Мемиури. — Не мог раньше с ней поговорить? Её надо было отвлечь, она же только о заклинании думала».

— А чего ты меня всё время ругаешь? Я что, шоумен? Не обязан я развлекать и отвлекать её. Я согласился с ней ехать непонятно куда, защищать, если что…

«Большой из тебя защитник… Это она тебя сегодня раз десять спасла от верной гибели. А вот подумай, Вилиррр, была бы она сексапильной красавицей, ты ведь для неё с неба достал бы и звёзды, и луну, и парочку комет. И болтал бы с ней без умолку, и расстроился бы неимоверно оттого, что у неё жених есть. Но что есть сладкоголосие и благовидность, если в душе ничего нет? Вспомни, сколько раз ты отмечал, что она умна? Восхищался её отвагой и магическими способностями? Сколько раз сегодня ты забывал и о её голосе, и о её внешности? Может, именно ЕЁ ты и ждал всю жизнь?!»

— Нет! О, нет, Мемиури! Не говори глупостей! Я точно знаю, какая она — ТА САМАЯ, которую я жду. Эта Яфианн на неё совсем не похожа.

«Помнится, ты уверял, что сможешь распознать свою судьбу, в какое бы обличье она ни была замурована. Но оказалось, что ты даже НЕ ПЫТАЕШЬСЯ пробиться сквозь ЭТО вот обличье… Когда мне дают дохлую мышку, я не могу сказать, молодая она или старая, пока не попробую на вкус. Тут примерно то же самое».

Когда Вилир нашёл слова для ответа, Мемиури уже спала. Или делала вид, что спит.

…К полудню следующего дня (удивительное дело — почти без приключений) они добрались до Айлибира. Город поразил землянина замысловатой архитектурой: сотни тонких башенок вонзались в облака, чуть ниже пристроились игольчатые купола и дворцовые крыши. Близость к городской стене была сродни повышенной гравитации — зданьица тут стояли невысокие, не больше двух этажей, но даже плоские крыши венчали остроконечные надстройки и копья флюгеров. Город походил на гигантского дикобраза, при ближайшем рассмотрении по нелепой случайности оказавшегося варевом из жилых строений.

Но наиболее восхитительным был замок изумрудно-зелёного камня, взлетающий над Айлибиром штормовой волной и обрывающийся бездонной пропастью.

«Тебе нравится, Вилиррр?»

— Красиво, — выдохнул восхищённый разведчик. — Только слишком остроконечно…

— Это специально так, — пояснила Яфианн. — Чтобы грифоны сверху не нападали.

«Грифоны… Она действительно сказала „грифоны“. А у меня больше нет сил удивляться», — только и отметил Вилир.

У городских ворот стража подозрительно покосилась на невиданную парочку, но вопросов не задавала и препятствий не чинила.

— Въехать сюда значительно проще, чем выбраться наружу, — вздохнула женщина. — Но теперь уже всё равно. Мы у цели, а потом будет хорошо…

«…или будет плохо».

Последние три слова она не произнесла, но землянин их прекрасно расслышал.

Улицы Айлибира выплеснулись на путешественников шумом, музыкой, яркими красками, ароматами пряностей и суетой. Спешащие по своим делам люди не обращали внимания на двух уставших странников, но пару раз, оглянувшись, Вилир замечал взгляды, наполненные болью и тоской. Взгляды, адресованные только ему, словно в нём, в пришельце, жители города видели некое ускользающее спасение.

— Нам туда, — Яфианн указала на замок с изумрудными стенами. Она дрожала от волнения и уже не пыталась этого скрывать. — Пожалуйста, Вилир, не оставляй меня, — почти жалобно попросила она, остановив лошадь перед массивными воротами.

В замок попасть было сложнее, но, поговорив со стражами у ворот, Яфианн добилась того, чтобы её и Вилира пропустили. Мемиури проскользнула за людьми, не нуждаясь в специальном разрешении. Гордо вышагивая по каменной дорожке, кошка оглядывала внутренний двор замка хозяйским взором, изредка фыркая. Женщина на ходу проясняла для Вилира ситуацию: им предстояло проследовать на задний двор, там, за ним, располагались казармы. Яфианн разыскивала Лаэмма — командира боевого крыла королевской охраны и своего нареченного. Встреча с ним станет решающей.

Землянину было все равно, но он терпеливо слушал, понимая, что его спутница просто боится, и последние шаги к цели даются ей труднее остальных.

— Всё будет хорошо, — заверил он её, желая, чтобы она поскорее разобралась с женихом и освободила своего «защитника». Вилиру до безумия хотелось побродить по городу, рассмотреть архитектуру и местные диковинки. Он жалел, что в спешке позабыл на борту камеру, но надеялся заполучить некий сувенир — память о фэнтези-мире, которого быть не могло, но который БЫЛ. И очень даже реально был. Жил, пульсировал, существовал, заполнял пространство вокруг Вилира, ежесекундно доказывая собственную реальность.

И ещё… ему уже не хотелось, чтобы Яфианн — безобразная (нет, просто некрасивая!) женщина с мерзким (или всего лишь неблагозвучным?..) голосом — нашла своего жениха…

— Это он! — турбореактивно застонала она, указывая на огромного статного воина, окованного латами. Настоящий металлический сейф с глазами, усами и плюмажем! Мемиури взобралась на плечо Вилира, чтобы наблюдать за происходящим. А женщина припечаталась к груди воина, перемежая болотно-булькающие рыдания обрывками фраз.

— Кто ты? — воин смотрел на неё сверху вниз с нескрываемой брезгливостью.

— Это же я, Яфианн… — зашептала она, сбивчиво рассказывая любимому о похищении и о заклинании, но богатырь в доспехах лишь морщился, слушая её голосок. А она торопливо оправдывалась: — Я знаю, меня сейчас сложно узнать, но поверь — это я. Ты ведь говорил, что будешь любить меня всегда, даже если бы я не была красавицей. А мне только и нужно, чтобы ты поверил, чтобы увидел в этом обличье меня. И заклинание…

— Не мели глупостей! — воин отбросил вцепившиеся в него руки, ищущие защиты, оттолкнул женщину и отступил на пару шагов. — Моя Яфианн — амидей. Она сумела бы снять заклятие и без моей помощи.

— Лаэмм! Но если бы я только могла! Думаешь, появилась бы я тут в таком виде? Да посмотри же! Вот! — она протянула к нему руку. — ТЫ подарил мне это кольцо!!!

Воин пристально рассмотрел украшение, а после бесцеремонно сорвал его, содрав кожу на пальце Яфианн. Она вскрикнула от боли и неожиданности.

— Ты права. Это кольцо я подарил своей возлюбленной — прекрасной, златокудрой, синеглазой Яфианн с алыми губами. Но не чудовищу! Как к тебе попало её кольцо? Что ты сделала с ней, проклятая ведьма?!

— Э-э, послушайте, уважаемый. Она говорит правду, её действительно заколдовали, но она же не виновата, — не веря в то, что он это делает, вступился Вилир.

Лаэмм резко повернулся в сторону разведчика и схватился за меч.

— А ты кто такой?..

И было в его вопросе нечто неуловимое, однако донельзя явственное, отчего показалось Вилиру, будто ответ для воина не важен — не из-за равнодушия, или отсутствия любопытства, а оттого, что человек в доспехах ЗНАЛ ответ. Но спрашивал потому, что так было НЕОБХОДИМО…

— Я видел, как её тащили в неизвестном направлении против её воли, и помог освободиться, — бесстрастно ответил Вилир.

— Так вы вдвоем надумали мне голову морочить? — Лаэмм приблизился к Вилиру так близко, что Мемиури, сидевшая на плече разведчика, не выдержала проспиртованного дыхания и полоснула воина по лицу коготками, оставляя алые отметины. Богатырь взревел, будто его поддел на рога разъярённый буйвол, и взмахнул мечом, видать только и ждал, когда можно будет пустить в ход оружие.

— Бежим!!! — взвизгнула женщина и, ударив отказавшегося от неё жениха чем-то сверкающе-магическим, понеслась между лавками и столбами, уволакивая от опасности Вилира. А он, вслушиваясь в улюлюканье толпы и рёв воина, думал лишь об одном: не потерять бы в этой суматохе Мемиури…

Вооружённые солдаты стекались на шум — кто просто поглазеть, а кто и потешиться в спонтанном переполохе. Яфианн успела добежать до боковой лестницы, прежде чем солдаты установили виновников переполоха. Выхватив у открывшего рот толстяка пику, она с гиканьем понеслась вверх по каменным ступенькам, разметывая на своем пути встречных вояк, совершенно не ожидавших такого яростного напора. Вилир с сожалением подумал, что теперь не удастся посмотреть город, но исход встречи Яфианн с женихом компенсировал эту невосполнимую потерю. Оказавшись на верхнем ярусе, землянин поморщился — отсюда бежать некуда — со всех сторон подступали вооруженные солдаты. Заколдованная волшебница раскинула руки, зубосводяще крикнула, отчего вокруг загрохотало, а со стен посыпались камни, и бросилась к краю стены.

— Не бойся! — грубовато подбодрила она Вилира, и её улыбка могла показаться обаятельной, если бы у мужчины хватило времени это оценить. Яфианн, увлекая землянина, прыгнула с обрывавшейся в пропасть стены, восторженно взвопила, и…

…гигантские крылья взорвали воздух под падающими людьми. Спустя секунду Вилир сообразил, что летит на огромном красно-чёрном драконе, а Мемиури старается удержаться, используя острейшие коготки. Разведчик, рискуя свалиться с летающего чудовища, снял кошку со своего продырявленного плеча и спрятал её под куртку. Мемиури вцепилась в тонкую рубаху, оцарапав кожу на груди мужчины, но он уже не замечал этого.

— Вот это да! — выдохнул он в восхищении, — Представляешь, трёхцветная, это же ни в какой книге таких приключений не найдёшь!

— Не особо-то радуйся, — прокричала женщина. — За нами погоня. И если твой блистер может что-то сделать, пусть делает — моей магии на такое расстояние не хватит, да и выдохлась я с этим вызовом.

Оглянувшись, Вилир блаженно улыбнулся: а ведь, действительно погоня! И не какая-нибудь второсортная, а подстать всему этому миру — шесть колесниц, запряжённых крылатыми лошадьми. Практически предел мечтаний для бредящего фантастическими, сказочными существами читателя фэнтези. Пары выстрелов оказалось достаточно, чтобы две воздушные повозки начали резко терять высоту, а остальные существенно поотстали, предпочитая держаться подальше от Вилира и его оружия.

— Правь туда, где мы встретились!!! — прокричал разведчик Яфианн, не сомневаясь в том, что она способна указывать дракону дорогу.

Крылатое создание красно-чёрного окраса лихо развернулось, едва не уронив седоков, и понеслось вперёд, прокручивая под собой панорамы лесов, лугов и равнин, которым не должно было быть места на этой планетке… Но кривая невозможности, запутавшись в пространственных координатах, расчистила и в этом мире свободное местечко для существования невероятного.

Звездолёт землянин заметил издалека. Металлический корабль бусиной чужеродности покоился на травяном ковре — целый и невредимый. Этому миру был не интересен межзвёздный транспорт, ему хватало своих чудес. Вилир молился всему, что ни приходило на ум: лишь бы приборы не сошли с ума окончательно! Только бы работал стартовый движок…

Дракон, подпрыгнув, пробежался по земле и остановился точнёхонько у входного люка корабля.

— Спасибо тебе, — нежно произнесла женщина и погладила красно-чёрного гиганта. Тот взвыл, разрывая небо печальными криками; и плескались в глазах крылатого ящера океаны боли и мольбы. Вилир растерялся: неужто дракон способен на такие эмоции?!

Крики приближающихся на колесницах воинов подгоняли беглецов. Вилир втолкнул в люк женщину, забрался внутрь сам, вслушиваясь в царапающее уведомление о том, что Мемиури не выпала во время полёта, и скомандовал ожидавшему кораблю: «СТАРТ!». Звездолёт ожил мгновенно, казалось, и не было никаких сбоев, и не отказывали ещё недавно двигатели…

Взлёт проходил не так, как обычно. «Не так» было всё — отсутствие перегрузок (чему Вилир обрадовался — Мемиури их терпеть не могла, а пассажирка могла не перенести), не было привычного грохота, рывков и тряски — словно поднимаешься в небо на воздушном шаре.

«Если до этого я сомневался, что сплю, то сейчас получил неоспоримое подтверждение», — подумал Вилир, занимая пилотское кресло, Мемиури, примостившись на коленях пассажирки, мурлыкала, наслаждаясь нежданной лаской — Яфианн гладила кошке животик. Но руки девушки дрожали… Мужчина только сейчас поверил, что она — не существо возраста неопределённого, а действительно девушка — как и говорила Мемиури.

Вилир на время отогнал мысли о попутчице, ожившие приборы требовали внимания. Корабль ещё не покинул атмосферу чудной планетки, и ещё можно было рассмотреть очертания континентов, пятна зелени и гор, протоптанные муравьиные тропки торговых путей, соединявшие города…

Яфианн смотрела на мониторы со всё возрастающим беспокойством.

— Хочешь, я отвезу тебя на обратную сторону, куда ты хотела попасть? — спросил Вилир.

— А ты?

— Мне домой надо. Тут, конечно, интересно, но я обязан вернуться…

— Оставайся! — с жаром произнесла девушка. — Оставайся с нами, Вилир, я научу тебя быть амидеем, в твоих руках будет столько волшебства и власти, сколько тебе и не снилось. Ты будешь каждый день видеть драконов и единорогов, прекрасные замки и всё, что пожелаешь…

Кошка зашипела, выгнула спину дугой и выпустила когти, заставив девушку испуганно умолкнуть.

— Яфианн, нельзя жить одними только «желаю». Рано или поздно всегда появляется «обязан». Я не принуждаю тебя улетать, только скажи, и я верну тебя — вот он, твой мир. А мой слишком далеко… и в нём нет магии. Он совсем не такой, как твой. В чём-то, конечно, похож, но…

Она сжалась в кресле и тоскливо посмотрела на обзорный экран. Там, искрясь и переливаясь, уменьшались и исчезали города, леса, дороги… Внезапно из облака, которое только что пронзил корабль, взбирающийся в космическую высь, вынырнул всадник на крылатом коне. Высота была невероятной, но и лошадь, и воин единым целым стремились догнать звездолёт, чтобы любой ценой помешать Вилиру убраться с этой планеты. И когда всадник понял, что его попытки обречены, он протянул к улетающему кораблю руку, словно желая прикоснуться к нему. И жили в его взгляде миллионы световых лет ярости и… отчаяния…

— Я буду с тобой, куда бы ты ни отправился, — уверенно произнесла она, словно эта сцена поставила последнюю точку в её размышлениях. — Я буду с тобой… Я БУДУ…

— Как пожелаешь.

Мысль о том, как он будет объяснять на Земле появление пассажирки, Вилир выбросил из головы. Что-то придумает потом, а сейчас надо радоваться, что убрался из этой заварушки целым. Хотя… как жалко, что всё слишком быстро закончилось.

…Корабль функционировал с прежним усердием, следуя по заложенному в него маршруту. Аппаратура работала отлично, и Вилир не сообщил в центр о произошедшем сбое. Доложил по всем правилам об исследованном накануне мире-пустышке, не упоминая Яфианн и неизвестную планету. Отчего-то Вилиру не хотелось передавать сообщение о них в открытый эфир. Всегда можно оправдаться соображениями секретности, ведь речь шла о новом кислородном мире и неизвестном нематериальном ископаемом. И хотя Мемиури не дала ему точного определения, разведчик был уверен, что речь шла о том, что земляне привыкли звать магией, волшебством.

Корабль исправно облетал запланированные планеты, Вилир и Мемиури производили необходимые исследовательские действия, Яфианн помогала, чем могла. Девушка оказалась прекрасной ученицей, быстро освоила управление техникой, а главное — понимала Вилира с полувзгляда.

Она и внешне менялась. Нет, она не стала красавицей, но уже явно не была уродиной и даже дурнушкой. Обычная девушка. Но Вилир всё чаще задумывался о том, что именно она и есть та самая идеальная напарница — умная, чувствительная, понимающая. Иногда она тосковала, вспоминая своего жениха, и тогда разведчику приходилось доказывать: если Лаэмм поступил с ней так, он не достоин её. А тот, кто не способен за лицом и фигурой разглядеть душу, вообще любви не достоин.

И стоило ли удивляться, что однажды двое людей почувствовали, что ближе их — никого и быть не может во всей Вселенной?..

А Мемиури… Разве не было у неё своего собственного угла? Благоустроенного, тёплого, с подстилкой, поилкой-кормилкой? Ей не было необходимости спать в ногах Вилира, он больше не был одинок. Более того, он был бесконечно счастлив — человек, нашедший того, кого давно искал.

«Как будто она была предназначена мне!» — радостно делился он с Мемиури, ибо привык с ней делиться всем.

«Вилир-рррррррр… Она действительно предназначалась тебе… Жаль только, что ты этого не понял сразу…»

…До Земли оставалось несколько часов лёта. Вилир готовил специальный отчёт. Он подробно описал крохотную волшебную планетку, систематизировав добытую информацию, радуясь, что на взлёте ему удалось зафиксировать координаты неведомого мира и сделать несколько панорамных изображений. Ведь без них ему никто не поверит!

Покончив с записями, он заглянул в каюту к девушке. Яфианн отрешённо рассматривала свое отражение в зеркале.

— Любимая, что-то не так?

— Магия… Её больше нет. Я больше не чувствую в себе сил амидея. И нет наложенного на меня заклятия — оно исчезло.

— Вот и чудесно, — обрадовался Вилир.

— Ты не понимаешь. Заклинание исчезло, а я не стала красавицей, не превратилась в такую, о которой ты мечтал — златовласку с синими глазами… Я ведь, кажется, должна была быть именно такой, — она виновато улыбнулась.

— «КАЖЕТСЯ, должна быть именно такой»? Что значит, «кажется»? Ты так говоришь, будто никогда не видела себя ДО того глупого заклинания, — он засмеялся. — Яфианн, милая, в моих глазах ты всегда будешь красавицей, ведь важно, какой вижу тебя я. Мне нужна только ты, а… — он резко замолчал, увидев её глаза.

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?.. — едва слышно спросила она, но продолжить не успела — в каюту вошла Мемиури и, запрыгнув на кровать, посмотрела на девушку. Вилиру показалось, будто они мысленно переговариваются, не желая его посвящать в детали беседы. И не ошибся.

— Нет, — решительно отрезала Яфианн в ответ на некий мысленный вопрос. — Так нельзя. Это будет… нечестно.

— Что нечестно? — не понял Вилир.

«Не вмешивайся», — попросила Мемиури.

— Нет уж! Почему я должен чего-то не знать?

«Потому что тебе так будет лучше!»

— С каких это пор ты решаешь, что мне будет лучше?!!

«Я умею чувствовать, Вилирррр».

— Знаешь, моя дорогая, вали-ка ты отсюда со своими чувствами! — разозлился он. Это чтобы кошка вмешивалась в его личную жизнь и решала, что для него лучше?! Да где это видано! Он решительно выставил трёхцветную нахалку за дверь и закрыл каюту. Впервые он прогнал Мемиури… Ему было не по себе, но он был по-настоящему зол: от него скрывают информацию, которую ему наверняка стоило знать.

— Рассказывай, — обратился он к Яфианн. — Тоже мне, заговорщицы. Где это видано, чтобы от мужчины держали секреты? Бунт на корабле!

Вилир попытался скрасить происходящее шуткой, но девушка выглядела необычайно серьёзной. Такой он её прежде не видал. Даже когда она, стоя над пропастью, вызывала дракона.

— Это касается той планеты, Вилир.

— Твоего мира? — уточнил он.

— Можно сказать и так, если хочешь. Ты помнишь, каким ты его увидел впервые? Пустым, безжизненным… Но там Мемиури обнаружила новое нематериальное ископаемое. Кошке хватило нескольких секунд, чтобы понять его суть; она ведь для того и была создана — распознавать СУТЬ. Планета обладает неизвестным полем. Уникальным. Позволяющим осуществлять любые мечты, Вилир. Абсолютно любые. Но только НЕ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ.

Когда корабль опустился на поверхность, мой мир был ЕЩЁ ПУСТ! В нём не было ничего — ни единой травинки, ни грамма воды, ни молекулы воздуха! Но ты всегда мечтал попасть в миры фэнтези, ты всегда населял новые неизведанные планеты теми существами, которые жили в прочитанных тобой книгах, ведь так?! Волшебники, странствующие воины, дивные города, нетронутая природа, драконы… Мемиури сотворила для тебя всё это, ВСЁ, что ты желал…

— Значит, и ты…

— ДА!!! И я! Я тоже — твое ЖЕЛАНИЕ! Именно такая, какую ты хотел, Вилир. Зачарованная красавица, которую расколдуешь только ты… И волшебница, и воительница, и просто женщина, с которой можно поговорить…

Чудовищное откровение! В такую правду Вилир просто не мог поверить. Да, мир, в котором он очутился, действительно был СЛИШКОМ хорош. Идеален для него, сделан именно так, как ему бы хотелось, но разве мог Вилир заподозрить в нём ТАКУЮ сущность?! Можно ли было представить, что континенты, города, леса, реки, сказочные животные и люди — лишь декорации, обрамляющие его мечты? Целая планета актёров театра для одного-единственного зрителя…

— Скажи, Яфианн… Выходит, они все ЗНАЛИ?

— Да… Но не сразу. Сначала мы просто были. Я знала, что делать и что говорить, чувствовала, как ДОЛЖНА действовать. Знания наполняли меня постепенно, они просто появлялись, и я не задумывалась, откуда они берутся. Но в какой-то миг я почувствовала, что существую лишь как твоё желание. Это было странным ощущением, я ведь видела, что не нравлюсь тебе, но знала, что я неотъемлемая часть твоей мечты. Это потом, уже здесь, на корабле, Мемиури поделилась со мной своими знаниями о Земле, чтобы мне было проще… жить без моего мира…

— Если ты не можешь без него, мы сумеем вернуться! Ещё не поздно, есть и координаты, и корабль…

— Вилир!!! Некуда возвращаться… Моего мира больше нет. Он не был видением или плодом воображения, он БЫЛ — настоящим, реальным и просуществовал, сколько ТЕБЕ было необходимо, — но ни мгновения больше! Ты и сам знаешь: он тебе больше не нужен, ты забрал у него всё, в чём нуждался. И, вернувшись, ты не сможешь его восстановить. Таково свойство поля — себе пожелать ничего нельзя… желает только кто-то ДЛЯ КОГО-ТО.

— Я могу пожелать его ДЛЯ ТЕБЯ.

— Не сможешь. Я скучаю по нему, мне плохо без него, но я воплотилась в реальность, чтобы моим единственным ЖЕЛАНИЕМ стал ты, Вилир. Вся суть в том, чтобы ПОЖЕЛАТЬ вместо кого-то. А мне никого, кроме тебя, не нужно. И никогда на станет нужно. Я твоя идеальная женщина, любимый.

Застывшее вокруг Яфианн молчание леденило и обжигало одновременно. Вилир задыхался в этом невысказанном крике, жажда воздуха для вдоха гнала его прочь из каюты.

За дверью трёхцветным изваянием застыла Мемиури. Он присел возле кошки, потянулся почесать её за ушком, но рука замерла. Он не мог относиться к ней, как к простой кошке, она была кем-то большим…

Мемиури. Ласковая, пушистая, трёхцветная.

Продукт Эксперимента. Существо, выведенное специально, чтобы ЧУВСТВОВАТЬ. Чувствовать ДЛЯ людей. И ВМЕСТО людей. Чувствовать то, что они не способны почувствовать сами…

— Мне не верится, что ты СТОЛЬКО сделала для меня. Тебе ведь было достаточно только отметить существование этой новой для людей нематериальной ценности, и мы летели бы дальше.

«Но Вилиррр, твоё одиночество… Его было так много, оно было повсюду. Я-у не выдерррживала этого. А это поле подвернулось так удачно! Разве можно было упускать ТАКОЙ шанс?»

— Такой шанс… Все мечты — разом. Все желания — на одной планете.

«Пррелестно, пррравда?»

— Прелестно. Но если ты знала обо ВСЕХ моих мечтах, Мемиури, зачем ты сделала её такой… уродливой??? — спросил он едва слышно.

«Будь она красавицей, получилось бы слишком просто. Ты должен был её сам увидеть. Ты нуждался в родственной душе, и тебе предстояло её почувствовать — иначе никак не получалось. А кррасота мешает, Вилиррр. Вдумайся, разве те девушки, которые тебе виделись в эротических снах, могли оказаться идеальными, половинками? Разве ты, просыпаясь, по-настоящему хотел, чтобы их головы наяву оказались рядом на подушке? Ты прекрасно знал, что жизнь с подобными суперже…»

— Выходит, ты в моих чувствах разбираешься лучше, чем я сам?!

«Не совсем. Меня-у сделали такой, что я-у могу рраспоз-навать. Даже то, чего ни тебе, ни другим людям в себе не понять. Вы и не прредставляете, сколько нематеррриальных ископаемых заложено в вас самих. Но вы жадничаете, думаете только о себе. Вот и приходится вам летать в иные галактики за тем, чего полным-полно в каждом из вас».

— Но ты же можешь сказать, сообщить человечеству, что это в нас есть! И тогда…

«Что тогда? Нематериальные ценности, заложенные в людях, не вытащить насильно, а добровольно вы делиться не умеете. Разве что способны выбросить то, что вам мешает… Людям вообще лучше не знать о том, что они в себе носят. И про планету, которрую мы посетили, человечеству лучше не знать, Вилиррр. Не сейчас. Так будет спокойнее для всех».

— Подожди, ты… предлагаешь скрыть эту информацию?

«Да».

— Ты рехнулась, Мемиури! Мы же ради таких открытий и отправляемся в космос. Ты подумай, какой потенциал заложен в такой планете!!! Решение множества человеческих проблем: уникальные приборы, лекарства от любых болезней, новые технологии — и всё это достаточно только ПОЖЕЛАТЬ ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

«Ты ничего не понял, Вилиррррр. Ничего. Но поступай, как знаешь».

Он рассердился. Что она себе позволяет! Откуда она может знать, что будет хорошо для людей, а что плохо?! Вилир попытался убедить Мемиури, потом принялся кричать, топать ногами и бегать по кораблю, громогласно доказывая свою правоту. Мемиури не слушала. Ушла в свою каморку и не показывалась оттуда всю оставшуюся часть пути.

Он твёрдо решил рассказать человечеству о великом открытии, и Мемиури — хочет она того или нет, будет вынуждена подтвердить описанные в специальном отчете события.

…Посадка была как всегда, будничной. Вилир готовился к выходу: упаковал личные вещи, уложил в контейнер кристаллы с записями, ещё раз проверив, чтобы показания разных приборов были рассортированы по датам и степени важности, снял дубль-плату с главного бортового компьютера — там тоже будет над чем поработать специалистам. Ободряюще улыбнулся Яфианн, гадая, какое впечатление произведёт появление незнакомки на бывшую напарницу Найрат — ведь та наверняка ожидает его возвращения.

И позвал Мемиури.

Кошка не отозвалась. Никак не отреагировала.

Он заглянул в её комнатку — пусто; пробежал по всему кораблю — с тем же результатом. Сбежала! Гнев и досада на своенравное создание закипали в груди Вилира горьким варевом.

— Как?! Как она могла? Бросить всё и удрать, не сказав ни слова? Бросить меня, когда мне так важно её свидетельство! Но куда, куда она могла деться? — он не мог сказать, кому адресовал вопросы. Наверное, как всегда — самой Мемиури.

— Гип-фильтры, Вилир. Если она не выходила из своего угла, на фильтрах отпечаталось достаточно, чтобы понять, куда она могла уйти, — Яфианн смотрела на мужчину с упреком и жалостью.

Он метнулся в кошачью каморку. Вот они, мягкие, похожие на губку тёмно-синие устройства. Но как же они помогут ему, Вилиру, сейчас?..

— Это же ГИП-ФИЛЬТРЫ, — сообщила Яфианн. — Тебе нужно прикоснуться и расслабиться. Выкинуть из головы свои мысли и послушать.

…Шорохи времени и очертания бесконечности.

Сотни образов, тысячи оттенков НЕВИДИМОГО, НЕСЛЫШИМЫЕ тональности звуков.

Три цвета жили в этом мире — снежная печаль, огненно-рыжая радость и чёрная тоска.

Слагались в чёткий силуэт.

МЕМИУРИ.

Существо, способное распознавать и концентрировать.

То, что найдётся на исследуемых планетах в далёких-предалёких галактиках.

И то, что находится в нас.

Всё нематериальное. Однако РЕАЛЬНОЕ.

Но разве наши чувства материальны?

А наши ЖЕЛАНИЯ?

Их она ТОЖЕ впитывает.

Она вбирала в себя МОЁ одиночество. День за днём. Весь долгий полёт… Пока не нашла способ избавить меня от него, но… для неё ничего не изменилось, она осталась переполненной ими, МОИМ одиночеством и МОИМИ ЖЕЛАНИЯМИ.

…Вилир выбрался из кошачьей каютки и опустился в кресло. Яфианн терпеливо ждала. А он перекатывал в кончиках пальцев кристалл «специального отчёта», будто впервые в жизни увидел его.

— Мемиури права, мы не всегда понимаем то, что нужно нам самим, но требуем от жизни больше, чем способны воспринять. А нужно ли людям знать о существовании ещё одного нематериального ископаемого? Способен ли человек пользоваться этим полем? Удастся ли людям вообще научиться по-настоящему хотеть ВМЕСТО других, ДЛЯ кого-то? И какой мир можно сотворить, зная, что НИ ЕДИНОМУ ТВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ не окажется в нём места?..

Судьба человечества сейчас была на кончиках пальцев одного человека. Он посмотрел в глаза любимой и увидел в них ОТВЕТ. И в этот миг он окончательно удостоверился, что желание Мемиури было самым что ни на есть настоящим. ПРАВИЛЬНЫМ. Она знала, КОГО пожелать для Вилира. Тому, кого ЛЮБИШЬ, плохого не пожелаешь.

Мужские пальцы погрузили судьбу Земли в кристалло-приёмник головного компьютера корабля.

Женский пальчик тронул красный сенсор стирания информации.

© С. Вольнов, 2003.

Дмитрий Володихин

ПОПУЛЯЦИЯ ХИТРЫХ КОТОВ

Александру Миреру посвящается

О Викторе Дмитриевиче Грэе, четвертом великом, было известно совсем немного. Но все-таки больше, чем об индонезийце, которого знали только по псевдониму Страйпи, — первом великом. Ни одна живая душа не могла сколько-нибудь определенно высказаться, на каком именно острове он обитает в данный момент. Третий, Тихон Рыжов, вечно был связан с каким-то мрачным криминалом и теперь лег на дно, вот уже четыре года как не высовывается: неприятные сложности с мафией, у которой крышевал его последний издатель. Англичанка Мэри Мур, вторая великая, вроде бы умерла год назад. Ни единого фото. При жизни она не отличалась общительностью, как, впрочем, и все члены Экстремального Прайда. Кроме, пожалуй, пятого великого, Эрика Шварца. Этот регулярно, раз в три месяца, давал интервью по телефону. Весьма обстоятельно, неторопливо, мог висеть на трубке час, а то и два. Сотни тысяч знали его по нашумевшему CD-диску «Царапина»: автор читает свои эссе, высунувшись до пояса из какой-то ржавой трубы; котельная, все булькает, осыпаются угольные кучи, Эрик Шварц в экстравагантном одеянии — черные костюм и рубашка, белые галстук и перчатки, веки вымазаны фосфоресцирующей краской… Хорош, одним словом. Так вот, за одно телефонное интервью с пятым великим кислотные журналы платили по ставкам наемников в зоне боевых действий.

Нет ни малейшей уверенности в том, что все пять антропонимов — подлинные.

Виктор Дмитриевич опубликовал первый рассказ в апреле 1989 года. Поэтому его и зовут четвертым великим. Страйпи выдал роман в январе 1989-го, Мэри дебютировала в феврале с романтической поэмой в стиле поствиртуализма, Рыжов — в марте 1989-го (фантастическая повесть), Шварц — в январе 1990-го: психоделическое эссе под органный концерт его же сочинения… Разумеется, на все это обратили внимание…

…Прошел, голубчик, мимо моего наблюдательного поста, скрылся в подъезде…

…на все это обратили внимание лет через пять, когда все пятеро оказались в числе литературных суперлидеров и объявили, что их объединяет членство в ассоциации-пентаграмме Экстремальный Прайд. Программа Прайда сводилась к одному слову: «безразличие»; основным его лозунгом стало простенькое правило: «не обращайте внимания». История мировой литературы не знает ни одной встречи хотя бы двух из пяти великих после 1992 года. Впрочем, нет никакой информации об их встречах и до этого. Просто примерно с середины 92-го они уже купались в успехе, но упорно не желали выходить из добровольного подполья на милость осаждающих журналистов. С 91-го они работали буквально под прицелом объектива, встреч бы не пропустили. Значит, их не было. В 1989—1992-м или до того их знали меньше, намного меньше, могли и пропустить…

…В окне на втором этаже зажегся свет… Пора.

Что я знаю о Викторе Дмитриевиче? Все биографические данные до первой публикации в 89-м — липовые. Родился в 1960 году в Полоцке, учился, поступил в московский вуз, окончил его, мелькал в том семинаре, в этом… В Полоцке, как выяснилось, он никогда не был. Открытие в городском музее книжности экспозиции, посвященной великому земляку В. Д. Грэю, скандально сорвалось. Вузовский диплом оказался подделкой. И тому подобное. Некая Марина Моисеевна Кантор по всем документам числилась его первой женой (1989 год). Через полгода брака Грэй овдовел, но скоро женился во второй раз, на Татьяне Тимофеевне Решетниковой (1990–1993 годы), каковая развелась с ним и уехала из Москвы к себе домой. А жила она под Козельском, совсем недалеко от Оптиной пустыни. Когда добрались до этого факта, пресса запестрела намеками на всяческую мистику. Оказалось, Решетникова там никогда не жила и не живет…

Все пятеро вроде бы считались последователями Карлоса Кастанеды. Вот и стирают следы своего пребывания в реальности. Но проверить это невозможно: кажется, Марию Мур однажды видели на семинаре в Лос-Анжелесе; больше ничего определенного. Воины икстланского пути не склонны афишировать внутренние дела своей церкви.

Я попытался закурить. Руки тряслись, столбик пламени далеко не сразу скрестился с сигаретой. Затянулся раз, другой, пошел в подъезд…

Подлинной считается одна его старая и не очень качественная фотография (приблизительно 90-й год): высокий лоб, маленький капризный рот, волосы коротко пострижены по молодежной моде, которая впоследствии сделалась всеобщей. Еще одна фотография 1995 года — на курорте в Сестрорецке, издалека. Лица почти не видно. В 1992–1993 годах Грэя четырежды снимали на камеру, когда он встречался с издателями. Внимательно просмотрев эти пленки, я ушел потрясенный: похоже на то, что это два или три разных человека с минимальным сходством. С 1994-го он пользуется услугами литагентов, которым передают рукописи и все необходимые бумаги два доверенных лица Грэя. С 1996-го журналисты не знают, где он живет. В 1998-м Виктор Дмитриевич дважды устраивал пресс-конференции в Интернете и тем самым дал маленькую зацепку. Прежде всего, я вышел на человека, продавшего номер телефона. Этот номер позволил выяснить адрес: через Центральное адресное бюро, в обход всех установленных правил. Всего полторы сотни долларов, хотя для меня это порядочные деньги, особенно сейчас…

Я остановился перед дверью. Имеет полное право спустить на меня волкодава. Или просто молча вытурить. Рыжовская прислуга как-то раз научила считать ступеньки одного питерского энтузиаста. Охранник Шварца, кажется, сломал ребро назойливому папарацци. Звоню. Странное чувство: вот так запросто звоню настоящему живому Виктору Грэю…

Открывает. Через цепочку задает вопрос:

— Кто вы?

У меня заранее включен диктофон. Микрофон хорошенько припрятан.

— Простите, вы, кажется, протекли на меня…

Отворил дверь. Левая рука у меня — в кармане плаща. Если Грэй меня выбросит, успею вытащить фотоаппарат и сделать хотя бы один снимок. Тоже порядочно стоит. Во дворе у меня была паршивая позиция, в лобовую снимать я не мог… Обстановка у него простенькая: трехкомнатная квартира незатейливой брежневской планировки, обезлаченный паркет, вытертый линолеум на кухне, дешевая люстра к коридоре, старые обои. Чисто.

— Извините меня. Если вы не дадите мне интервью, мою жену убьют, — это, к сожалению, чистая правда.

— Вы сумасшедший? Уходите! — Я присмотрелся к нему. Высокий, атлетически сложенный мужчина, выглядит как раз на свои сорок. Одет несколько необычно, дома — как на службе: однотонная дорогая рубашка, запонки, жилет, галстук, штаны явно от какого-то костюма. На себя прежнего, десятилетней давности (то самое фото 90-го года), похож не больше, чем уголовник на фоторобот. Подбородок как будто увеличился в размерах. А рот — прежний. Очень фактурная черта: голубые глаза. Качественные такие, философические глаза, с этакой мыслью, если не сказать, с идеей. Это может пойти в текст. Интонации в голосе выдают незлобивого человека.

— Еще раз искренне прошу простить меня. Она задолжала довольно много, и ее могут просто-напросто пристрелить, если мы не добудем деньги к сроку. А я, к несчастью, не имею других возможностей как следует заработать.

Он молча сложил руки на груди, присел на табуретку и уставился на мое лицо. Из кухни вышел кот, сел рядом с Грэем и тоже уставился на мое лицо. Старый такой медлительный кот, серый, пушистый. Выцвели задорные полоски на его боках. Глаза серо-зеленые, блеклые, усталые и тоже философические. Одно ухо вывернуто наизнанку — то ли от рождения, то ли в славном бою, когда юность кипит в артериях. Обожаю котов. Деньги, жена и живой классик мировой литературы моментально вылетели у меня из головы. Опускаюсь на корточки:

— Здравствуйте, господин кот. Рад видеть вас в таком месте. Если Вы не против, мы могли бы познакомиться. Меня зовут Андрей Маслов, я журналист. А Вас?

Кот чихнул.

Грэй спрашивает его:

— Как ты думаешь, Мишель, что нам делать с этим проходимцем?

Кот повернул к нему морду и пискнул что-то коротенькое.

— О да. Ты совершенно прав. Впрочем, как всегда.

Потом живой классик обращается ко мне:

— Молодой человек, насколько велик ваш долг?

— Э-э… полторы тысячи долларов. Без малого.

— Не уверен что за такие деньги могут убить, но, вероятно, я несколько отстал от жизни. Видите ли, я вам верю. Вы, кажется, не лжете. Подождите, пожалуйста, минутку.

Ушаркал куда-то в комнату. Наконец-то я могу свободно пообщаться с котом.

— Теперь я знаю Ваше имя. Милостивый государь Мишель, в знак моего уважения я хотел бы Вас погладить. Вы позволите? — я осторожненько потянулся.

Коту эта идея, надо полагать, не пришлась по вкусу. Он округлил сонные глаза и поднял лапу. Нет, не замахнулся, а именно поднял, чуть-чуть оторвал ее от пола, ясно дав понять: давай-давай, тянись-тянись, получишь, как следует. Я убрал руку и говорю:

— Воля Ваша. Уже одно лицезрение Вашего блестящего меха — большая честь для меня,

Грэй выходит:

— Прошу вас, оставьте в покое моего кота, он существо робкое и замкнутое. Вот вам полторы тысячи. Надеюсь, этого хватит, чтобы купить наше одиночество.

Я посмотрел на него, посмотрел на деньги, сказать нечего. Не встречал еще таких людей. Считать ли бесчестием такую помощь? Убьют — не убьют, но пальцы в обратную сторону вывернуть Наташеньке вполне могут… В голове моей вертятся разнообразные формулы благодарности, ни одна из которых не может считаться вполне адекватной.

— Когда я должен вернуть?

Хозяин и кот вновь переглянулись.

— В этом нет необходимости. Мы с Мишелем делаем покупку. Мы покупаем ваше отсутствие в нашей квартире.

— М-м. М-м-э?

— Да.

— Но я же не могу… Я не умею сказать, как много я вам обязан.

— Вот и молчите. Отправляйтесь домой молча. Лучшая, прямо скажу, форма благодарности. Тем более, что грязь с ваших ботинок уже начинает растекаться по полу.

Я посмотрел вниз. Действительно.

Кот повернулся ко мне задом и понуро побрел по коридору. Сел. Почесал вывернутое ухо. Тяжко, глубоко, старчески вздохнул. Я возился с замком. На характерный щелчок Мишель повернулся и издал протяжное завывание:

— М-м-я-я-а-у-у-а-у-у-а-а-а, — скучно ему, бедному, наверное.

— Подождите, — говорит Грэй, — вы ему понравились. А это большое дело. В последние годы я стараюсь ни с кем, кроме него, не общаться, так что мнение Мишеля значит для меня очень много. Давайте договоримся: деньги вы оставляете себе, а я все-таки поговорю с Вами, только недолго. Снимайте ваши отвратительные грязные ботинки. Чай, кофе?

Я поколебался и через мгновение честно ответил:

— Кофе.

Мы пошли на кухню. Там я увидел явственные следы борьбы между упорядочивающей волей приходящей горничной и мужским взглядом на мир. Настругал мне сыру, открыл масленку, поставил тарелку с тостами. Кофе хороший, дорогой. Пока он возился, я припомнил одну маленькую приятную вещицу Грэя, вышла только что, в 1999-м, в сборнике «Магриб»:

ПОЛОСАТЫЙ КОТ

«В мае 1999 года мы с женой гуляли по аллеям Кусковского парка. Серые фигуры античных богинь корчились в преддверии ненастья. Господский дом под камень оказался откровенно деревянным. Оранжерея едва тянула на одном крыле: во втором экспозицию временно закрыли. Ветер забирался под ребра холодными струями. В двухстах метрах от ограды одноногий человек в офицерской форме с боевыми наградами, опираясь на костыль, клянчил денежки.

Вдруг чуть прояснело. Выглянуло солнышко. Большой серый кот нагло вышагивал по газону. Вызывающая котья походка точь-в-точь как у дикого кошачьего в саванне какой-нибудь сообщала тупым: если и есть в этих местах полноправное существо, то как раз кот, а не кто-нибудь еще. Кот не торопился. Серый, полосатый, желтоглазый, не слишком пушистый, но и не голый. Белые усищи-вебриссищи во все стороны. Ходит-ходит. Ужасно самоуверенный, судя по морде. Хвост загнут книзу крючком, локаторы небрежно осуществляют всестороннее наблюдение. Чудесный кот.

Вот он опустился на песочек, перевернулся на спину, и давай тереться спиной в лужице солнечного света. В одну сторону, в другую сторону, потом еще раз, еще и еще. Удоволенное тело гимнастически легко изгибается. Остановился. Выпучил на нас глаза. Оценил. Мы — пустое место. Вылизался широкими… чем? Лизками? Чем-то вроде лизков. Такие это были широкие лизки, что всякий здравомыслящий человек моментально понял бы: да сам черт не брат серому полосатому коту. Опять кот перевернулся на спину и предался забаве чесания спины.

Я вздохнул печально. Как замечательно, что хотя бы этому коту хорошо живется».

Мишель тут как тут. Принюхался к мисочке, но есть не стал, просто проверил наличие. Нагнулся к блюдцу с водой, принялся лакать. Поднял хвост трубой, показал мне шаровары. Удивительно, почуял кошатника, доверяет. Иначе непременно прикрыл бы хвостом свои котьи интимности. Такой уж у этого зверья обычай. Оторвался, запрыгнул на табуретку, а оттуда плавно перетек на подоконник, птичек смотреть. Как бы потерял интерес к происходящему, хотя одно ухо аккуратно проявляло ко мне внимание.

— А что вы из моего читали, господин Маслов?

Разговор о сочинениях интервьюируемого писателя — непременный атрибут моей работы. Сегодня выпала господину Маслову удача: мне нравится то, что пишет Грэй. Можно объясняться в любви, не кривя душой. Я перечислил. И добавил:

— «Полосатый кот» написан так, будто вы ностальгируете по молодости Мишеля…

Который как раз в этот момент сбил хвостом солонку. Такая птичка соблазнительная пролетела…

…В одной из комнат Грэй устроил настоящий компьютерный зал. Я, по чести сказать, кое-что понимаю в компьютерных делах, могу оценить, сколько стоит весь грэевский арсенал. Господи, какие гонорары у него должны быть!

Я включил второй, легальный диктофон и вынул блокнот. Виктор Дмитриевич меня предупредил: спрашивать только о воззрениях, ничего биографического он обсуждать не собирается. Первый традиционный вопрос, что он считает «визитной карточкой» своего творчества?

— Безнравственность, — отвечает живой классик. — Вселенная управляется едиными законами. К их числу не относятся различение добра и зла, любви и ненависти, страсть к познанию истины и бесконечному прогрессу. Все это — относительно недавняя и не очень удачная выдумка людей. Звездам нет дела до того, что Вертер страдает. Деревьям в лесу наплевать на гибель Гамлета. Кит не станет печалится из-за старухи-процентщицы, убитой молодым террористом…

Явился кот. Встал метрах в двух от стула, на котором я сидел, и принялся с интересом меня рассматривать. Стервец выбрал то время, когда я не мог рассматривать его столь же пристально: пришлось бы отворачиваться от Грэя. Так что мне пришлось сидеть совершенно безответно. Наглый кот!

— Виктор Дмитриевич, роль изящной словесности в современном мире?

— Вы знаете, что такое точка сборки?

— Да. Если я правильно помню, в учении дона Хуана точкой сборки называют место на энергетическом коконе вокруг человека, отвечающее за восприятие мира.

— Соответственно, изменив ее положение, можно изменить восприятие вселенной. Вообразите точку сборки не у одного человека, а у всего человечества. Это означает, прежде всего: кое-что необходимо сдвинуть, коли есть желание научить миллиарды людей истинному видению мира. Сдвигать точку сборки человечества — и есть главная цель всей литературы. Вот всяком случае, таково мое мнение.

Кот забрался на стол, осторожно побродил в прикомпьютерных пластиковых джунглях, подобрался к факсу…

— Что вы понимаете под истинным видением, Виктор Дмитриевич?

Кот тронул подушечкой на лапе кнопку «старт», факс заскрипел и отправил кому-то вложенный в него листок. Мишель скрылся. Пока мы пережидали скрип, хитрый кот прятался под столом, изредка высовывая любопытную морду. Грэй не обратил не это ни малейшего внимания. А мне так даже понравилось.

— Истинное видение, господин Маслов? Мое, а вернее наше, Прайда, понимание совершенно не связано с тем значением, которое придавал истинному видению дон Хуан. Представьте себе, что эта комната — весь мир. И вы, люди, занимаете в нем определенное место…

— Мы, люди, а вы… э-э-э?

— Я абстрагируюсь от человеческого взгляда на бытие…

Кот опять забрался на стол, обошел монитор, подставку с рукописью и проник через расщелину между принтером и факсом на угол, как раз напротив меня. Широко, все зубы предъявив, зевнул речам Грэя. Ужасно наглый кот. Виктор Дмитриевич — ни полвзгляда.

— …так вот, людям свойственно видеть свое место во вселенной либо в самом ее центре, как раз при пупе мироздания, развалясь в хозяйском кресле, либо, напротив, где-то на задворках, в позабытом углу, под батареей. В последнем случае, тоже скромность паче гордости: последние когда-нибудь станут первыми. А что сказать о средних членах списка? Впрочем, не вижу каких-либо отчетливо выраженных вертикалей, иерархий. Даже и средних-то нет. Существуют лишь элементы целого. Можно оказаться выше и ниже, но так же можно расположиться правее и левее в этой комнате. Кто знает, что почетнее: быть потолочной штукатуркой или паркетной мастикой? Люди это книжная полка. А возможно — диван. Или буква на переплете одной из книг. Или, еще лучше, чашка с кофе перед вашим носом. Подумайте, человечество как чашка с кофе… На ваш взгляд, лучше это потолочной штукатурки или книжной полки?

— Не знаю.

Не хуже и не лучше. Поскольку нет критерия для таких понятий как «лучше» и «хуже». Нелепо сравнивать… Так вот, чашка с кофе. И эта чашка на протяжении нескольких тысячелетий направляет огромные массы энергии на две вещи: увеличение в размере и решение вечных проблем кофе внутри себя самой. Как выдумаете, насколько гармонично будет выглядеть на этом столе чашка размером с ведро?

Я промолчал: чисто риторический вопрос. Кот пренебрежительно умывался. Усы у него какие длинные, не поломались и не выпали на старости лет…

— Чашка полагает, что отражение потолка в кофе и есть вселенная. Но паркету, кактусу на подоконнике, вам, мне и Мишелю…

— Мр-р-р-у! — отозвался, котик.

— …совершенно не интересны проблемы кофе в чашке. Между тем, трое из тех, кто перечислен мною, могут запросто разбить чашку… А двое имеют возможность подбросить туда сахарку. Так что истинное видение — это видение себя одним из предметов в комнате, притом, возможно, довольно хрупким предметом, который может быть разбит вмиг, безо всякой вины.

— Нам стоит научиться отращивать ножки.

— Ножки?

— Виктор Дмитриевич, чашка на ножках сумеет убежать в случае чего…

— Или украсть сахар на кухне!

Кот пристально посмотрел на меня. Потянулся, потянулся носом к самому лицу. Целоваться лезет, так, наверное, надо его понимать. Я не выдержал:

— Уважаемый кот! Я был бы счастлив, если бы Вы позволили мне почесать Вас за ушком.

Коты, вообще говоря, не ухмыляются. Мимика у них не человеческая. Но этот ухмыльнулся. И отвечает мне:

Ну что ж, извольте. Если вы сумеете сделать это достаточно хорошо, я дам вам настоящее интервью. Вы самое вежливое из всего того, что ко мне прорывалось за последние шесть лет. И вы так много читали, кое-что понимаете тонко… Интервью вы все равно не сможете опубликовать, покуда Прайд не получит распоряжения о легализации всех культуртрегеров… Но потом-то, потом! А пока пользуйтесь тем, что вам тут Витя наговорил, это чрезвычайно огрубленная, но правильная по сути версия… Давайте, принимайтесь за дело… Интенсивнее… Вот так, вот так… Шр-р-р… шр-р-р…

© Д. Володихнн, 2001.

Леонид Каганов

МОИ БЕСЕДЫ С ПАПОЙ

Я давно просил папу, чтобы он подарил мне котенка. Но папа отвечал, что плохую кошку брать не имеет смысла, а хорошая стоит больших денег. Тратить такие деньги мы не можем себе позволить, потому что у нас кредит на автомобиль. Я объяснил папе, что большую кошку за большие деньги мне совсем не надо, я буду рад даже самой маленькой кошечке за совсем крошечные копеечки. Но папа отвечал, что размер не имеет значения. Если уж брать кошку, то имеет смысл брать качественную кошку. Имей терпение, будет тебе кошка. Я терпел, но кошки все не было и не было.

На День Независимости родители подарили мне новую 3D-станцию. На Новый год — лазерные коньки. На День рождения — костюм и ботинки. И хотя я не заплакал, но мне было очень обидно, что День рождения прошел совсем без подарка. Ведь костюм и ботинки — это же не подарок. Это просто вещи, которые можно надеть на себя и забыть. Или положить в шкаф и забыть.

Но вот однажды, когда я уже лег спать, папа вернулся со службы, и я слышал как они с мамой начали шептаться в коридоре.

— Какие лапы! — говорила мама шепотом.

— Почти даром для такой породы, — отвечал папа.

— А чем кормить? — спрашивала мама.

— Так дешево, потому что ухо белое, — отвечал папа. — Для породы важно, а нам не важно.

— Он будет жить у ребенка или в гостиной? — спрашивала мама.

Я замер, натянув одеяло до подбородка, и слушал. Я уже понял, что папа принес котенка.

— Очень недорого, по случаю, — отвечал папа. — У моего сотрудника котята родились. Но родословную он сделает.

Папин сотрудник тут же представился мне большим котом в пиджаке. Его лицо и руки поросли густым рыжим мехом, и время от времени он, наверно, рожает котят. Я был ему очень благодарен за это.

— Не буди ребенка, ребенок спит, — шептала мама. — Покажешь ему утром.

Я не выдержал, вскочил с кровати, добежал до двери и выглянул из комнаты.

— Я не сплю, не сплю, не сплю! — закричал я. — Покажите мне!

* * *

Котенок оказался кошечкой, и папа предложил назвать ее Виктория. Он объяснил мне, что Виктория на латинском языке означает «свобода». А кошечки очень свободные животные. Я подумал, что латинский язык — это язык кошек, но папа объяснил, что латинцы были такие древние люди, они уже умерли, и их язык все забыли. Но латинцы очень любили свободу и право. Почему они любили право и как вообще можно любить право — я не понял, но переспрашивать уже не стал. Папа любит объяснять мне все сам, а когда его много раз переспрашиваешь, он начинает злиться. У Виктории было серое пушистое брюшко, черные глаза, розовый язычок и белое ухо. Ни у одной кошечки в мире нет такого потрясающего белого уха, как у нашей Виктории!

Папа сказал, что Виктория может жить в моей комнате, а гулять по всей квартире. Только залезать на столы ей нельзя и нельзя выходить во двор.

— Кошки — животные дикие, — объяснил мне папа, собираясь на службу. — Природа так задумала, чтобы они жили где захотят. Но в нашем веке только человек по-настоящему свободное существо, и только он имеет право жить где захочет.

— Тогда я буду жить под журнальным столиком! — решил я.

— Нет! — сказал папа, завязывая галстук. — Детям под столиком жить нельзя!

— А когда я вырасту, можно будет жить под столиком? — спросил я.

— Нет, взрослые тоже не живут под столами! — рассердился папа и ушел на службу.

* * *

Днем папа и мама уходили на службу, а я — в детскую группу. Виктория оставалась дома одна. Обычно она вела себя как положено, но иногда безобразничала. Однажды разбила мамину кружку. Но мама не стала ее ругать.

— Бедняжка, — сказала мама, поглаживая спинку Виктории. — Она сидит целые дни взаперти, конечно, ей скучно.

— Да-с, — кивнул папа задумчиво. — Фактически для нее наш дом — это тюрьма.

— Что такое тюрьма? — удивился я.

— Тюрьма, — объяснил папа, — это такое место, куда запирают непослушных людей чтобы забрать у них свободу. Они годами не могут выйти из закрытой комнаты и пойти куда им вздумается.

— Давай пойдем куда нам вздумается! — предложил я. — В Зоопарк!

— Завтра рабочий день, — возразил папа и посмотрел на часы. — А ну марш в кровать!

В выходные к нам пришли гости. Дядя Антон сказал, что Виктория — это не свобода, а победа, но переименовывать кошечку мы не стали. Родители рано выставили меня из-за стола и уложили в кровать, а сами долго хохотали и звенели рюмками. Я лежал в темноте, но мне не было страшно — рядом на одеяле лежала Виктория, и я гладил ее теплый бок.

Голоса переместились в прихожую, а вскоре хлопнула дверь, и я понял, что дядя Антон и тетя Оля наконец ушли. Мама долго звенела посудой, а папа шаркал по квартире тапочками и наконец заглянул ко мне. Он был веселый и разговорчивый.

— Не спишь? — кивнул он мне, включая ночник.

А затем сел рядом на одеяло, а Викторию взял на руки.

— У-у-у! Зверь! — захихикал папа, лохматя Виктории голову.

Виктория осторожно принюхивалась к его рукам и недовольно фыркала.

— Человек, — начал папа и назидательно поднял палец, — царь зверей. Как человек захочет — так и будет. Вот.

— Наша Виктория тоже делает что хочет, — возразил я.

— Э, нет, брат! — хихикнул папа. — Кошка существо подневольное. Кошка что? Мебель! Человек кошку держит дома! Человек кошку кормит! И делает с ней что захочет. Хочет — призвал к себе, хочет — выгнал вон! — папа взял Викторию поперек живота и кинул на пол. — Вот, говорят, у нас нет рабства. Так вот же оно, настоящее рабство. Кошачье! — папа снова хихикнул.

— Что такое рабство? — спросил я.

— Это, брат, ты будешь учить в школе! — ответил папа. — Рабство — это когда у тебя совсем нет свободы. Это когда ты сам себе не хозяин! Когда ты никуда не можешь ни пойти, ни поехать!

Я понял, что папа в хорошем настроении, и наконец решился спросить:

— Папа, а мы можем полететь в поселок на Луну?

— На Луне живут только военные и ученые, — ответил папа. — Иногда туда летают туристы, но у нас никогда не будет таких денег.

— А мы можем поехать в Африку, где слоны?

— Мы можем поехать в Турцию, — сказал папа. — Но в этом году нет денег.

— А в Африку?

— В Африку нужна виза, — сказал папа. — И очень много денег.

— Значит, мы не свободны? — огорчился я.

— Все люди свободны, — сказал папа. — Только надо хорошо учиться и слушаться старших. А когда вырастешь — надо много работать, и тогда будут деньги. А когда будут у тебя деньги — будет страховка, обеспечение, квартира и машина. И тогда будет своя семья и дети. В этом и есть свобода.

Пока он это говорил, папин ремень начал трястись, но папа этого не замечал. Ремень трясся все сильней, и наконец раздалась мелодия. Папа ее услышал, пошарил рукой и вынул мобильник.

— Да, Степан Григорьевич? — сказал папа. — Но ведь завтра выходной, Степан Григорьевич? Хорошо, Степан Григорьевич, я понял.

Он отключил мобильник, повесил его на пояс и поднялся.

— Спать! — скомандовал папа. — У меня завтра рабочий день!

Но прежде чем выйти из комнаты, он присел и погладил Викторию, дремлющую на ковре.

— Это только у кошек нет ни дел, ни забот.

— А я бы хотел быть кошкой, — вздохнул я.

— Мал ты еще, многого не понимаешь… — усмехнулся папа. — Жизнь кошки — это вечная тюрьма. Стена, окно, миска да приказы хозяина. Просто это их счастье, что они сами этого не понимают.

Папа погасил ночник и вышел из комнаты, а я уснул. Мне приснилась огромная рука. Она высунулась из самого большого окна самого большого офиса самого большого города чтобы почесать за ухом папу, маму и дядю Антона.

© Л. Каганов, 2003.

Игорь Федоров

КОШАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Сегодня я проснулся с ощущением грядущих перемен.

Не то что-то этот мир сделает с собой, не то я с ним что-то сделаю. Дальше так продолжаться не может. И у меня есть нервы.

Кстати, а какое там время суток у Хозяина? Ага, кажется, тоже день. Никак не могу привыкнуть к этому человечьему темпу — поспишь, поешь, погуляешь, опять поспишь — а у них все день.

Или же всё ночь… Хозяин еще ничего, он хоть не так буквально следует этому их солнечному циклу… он вообще близок к нам, насколько это возможно для человека. Но и в этом есть свои недостатки. Например, покормить меня он не то чтобы забывает, а просто как-то не вписывается. Впрочем, и я ведь его не всегда кормлю. Впрочем, нормальный кот сам себе должен добывать пропитание. Так что квиты.

Ладно, хватит! Так можно весь день проваляться, размышляя ни о чем. Весь человечий день! Мняа-у! Ф-ф-ф! Как снег жжется!

Когда же кончится эта зима! Решено — сегодня! И у котов есть… Это я уже, кажется, думал…

Вот так и наступает старость. Хозяин замораживает мир, ты воленс-неволенс подстраиваешься под него, нельзя жить в доме и быть оторванным от Хозяина, привыкаешь со временем, мысли текут вяло, кружат на одном месте, как мышь в клетке, и не замечаешь, как сам заснул, замерз, умер, ушел, и мышь твоей мысли пляшет джигу на твоей тушке… Я не слишком кучеряво изъясняюсь? Поживете с моё с Хозяином — еще не так будете.

Ох! Сколько не заговаривай себе мысли, вставать все равно придется. Аи! Мняу! Со сна, по снегу, голыми лапами! Еще и на спинку снег нападал за ночь! Фр! Где-то тут я протоптал тропинку — почти до пола. Неужто и ее занесло? Нет, все-таки это ненормально — зима в доме. Хозяин по-прежнему сидит в кресле, окруженный сугробами, и бессмысленно смотрит перед собой. Может он… того?..

А-ап — на колени. Носом в нос — ты как? Морщится, отодвигается… Живой! Рука даже делает неуверенное движение — погладить меня. Но нет, лениво опадает. Достиг, называется, равновесия!

Дело в том, что Хозяин, пока он был еще бодрым, веселым, нормальным Хозяином, шутил об этом так. Мол, если снаружи холодно, то надо сделать холодно и внутри, чтобы достичь термодинамического равновесия со средой. Тогда не замерзнешь. Вот и достиг. Снаружи зима — и в доме зима. Равновесие.

Все бы хорошо, но снаружи-то уже давно не зима!

А у нас…

Пора, ой пора что-то с этим делать!

Сначала — традиционная проверка, все ли в порядке в доме. В доме и в порядке… В порядке и в доме… Вот, дохлая мышь, привычка! А что ж тут измениться-то может?! Хозяин как сел пару лун назад — так и сидит. Все, кто могли приходить — давно не приходят, дорогу забыли. Случайных гостей не пропустят охранные заклинания. И мои, и Хозяина. А врагам нынешнее наше положение даже на руку. Не будите спящего Хозяина… Себе дороже!

Так что ничего с драгоценными нашими сугробами по всему дому не случилось. Поесть бы… Хозяину хорошо, наколдовал себе легкую сытость — и дальше сидит. Мог бы и обо мне подумать!

С другой стороны, то, что я задумал, лучше делать бодру и ясну. В смысле головы.

Ох, неохота…

Проверю-ка еще раз — может, ожил? Ай! Хвостом по снегу!

Дикость — иду по собственному дому, а хвост надо держать, как на свадьбе! Хорошо, не видит никто.

Ну, ты как?

Вяло моргнул, губы обозначили улыбку. М-да-у… Это он, видать, на луну вперед подвижность исчерпал. Ох! Когти бы об него поточить! Шучу. Не дурак. Пару дней назад уже поточил об шкаф… Нормальный кот к этому привыкнуть не в состоянии — ты выгибаешь спинку, впиваешься когтями в стенку шкафа, родного домашнего шкафа, а на тебя валится сугроб! Был бы обычным котом, мог бы порадоваться, что блохи в таких условиях не заводятся… Кстати, а почему не мерзнут кактусы на кухне? Тоже дикость — кактусы под снегом! Надо полагать, какая-то часть сознания Хозяина о них помнит.

Все! Пора!

Где-то тут, помнится, я делал дверь. Конечно ее можно проделать в любом месте, но в хозяйской двери ее делать эргономичнее. Энергетически выгоднее. Ленивее, мняу! Итак?

Да, слабый след еще сохранился.

Ерошим шерсть (а отросла-то какая — в этом климате!), сбрасываем заряд на усы, снимаем его лапой. И аккуратненько коготком намечаем контур. Есть! Сияет, родимый! Теперь правильный поворот головы (удобно все-таки, когда зрачки ориентированы по вертикали!) — и дверь проступает во всей своей красе. Вперед? Тут уж надо лбом продавить. Вот, вот, еще немного… Мня, колется! Хвост, хвост отпусти! Есть! И сразу же, пока не забыл, подушечкой затереть ее — нечего тут посторонним шастать! Все. Вышел.

А снаружи!..

Лето, мня!

Запахи, звуки, ветры… ТЕПЛО!!!

Прилечь бы на солнышке, вытянуться, подставить брюшко теплу, лениво попугать птичку, встретить кошечку… Ур-р-р-р-ррр…

Ладно, это еще успеется. Сейчас — некогда.

Сначала — граница. Не забыли еще меня здесь?

Да… Стали подзабывать. Освежить надо. Тут и тут. И тут немного. Не то чтобы меня так волновали мои охотничьи угодья, но порядок — есть порядок.

А теперь можно осмотреться.

Липа цветет (и липнет), ветер с привкусом молодых лягушек, громче всех орет жаворонок (где-то там, за горизонтом). Солнце почти над-между-ушами… Все ясно. Месяц Рыжего Кота.

Самое благоприятное время для кошачьей магии. О свадьбе уже думать поздно, а о зимнем гнезде — рано. Мысли сами собой обращаются к вечному. То-то меня сегодня на подвиги потянуло! Что у нас с окрестностями?

Мн-мн-мн… Этого ежиного семейства на своей территории я что-то не помню. Ну и пёс с ними. Кот по соседству — просто кот. Он мне сейчас не помощник. Шевелись, ус, шевелись! Белка на липе… Мна… Может, есть кто получше? Ага! Через две территории на юг — кот. Умный кот. Грамотный кот. Наш кот. К нему? А что делать?

Извини, сосед, мне просто пройти.

Гулял бы он где-нибудь. Времени нет на приветствия.

Нет. Если уж не везет… Вот он, тут как тут. Матерый, опытный котище. То есть, это он думает, что опытный. Мне его разодрать, что… Стоп. С соседями надо по-хорошему, что коты подумают. Ох… С ним же жестами говорить придется. Как там?.. Лапы, хвост, уши…

— Чужой?

— Чужой.

— Жрать моя еда?

— Нет! Твоя еда.

— Иметь моя кошка?

— Нет! Твоя кошка.

— Я сильнее ты?

— Да. Твоя земля.

— Ты идти дальше?

— Да. Просто идти.

— Проходи.

— Ты сильный.

Идиот!

«Я сильнее ты!» Казнить нельзя помиловать! Хоть бы формулировать научился! Хотя, куда там…

Интересно, как бы он отреагировал, если бы я ему хвостом и ушами рассказал что-нибудь о сублимации подавленных комплексов? Как перипатетик перипатетику.

Скоро «его земля» кончается? Да, уже скоро… И что он тут так охраняет? Ни гнезд особых, ни нор… Разве что мусорка?

Может, мусорка сейчас и есть главный признак благосостояния?

Представляю, какая наследственность у его котят: впрочем, сколько уж поколений мы льстим себя надеждой, что они, мусорные, со дня на день вымрут. А они еще и нас переживут. Что-то не в порядке с нашими представлениями о наследственности. Вот и граница!

Кто следующий?

Судя по запахам, местный кот благообразнее. И где-то далеко. Освежил границу — и пошел в гости. И на том спасибо. Можно просто корректно просочиться. Тут, кстати, поинтереснее будет — подвалы, мыши, грибы… кошек стаи… Может, и впрямь, благосостояние определяет сознание?

Подходим к искомому.

А что я ему скажу?

Типа, Хозяин у меня впал в спячку, заколдовал на фиг весь дом, установил там вечную зиму, сам хвостом не ведет и мне не дает, а началось все с… Да, а с чего все началось?

Вот она, та причина, почему люди у нас хозяева, а не мы у них. Человекам бывает не лень подумать об абстрактном, обобщить, спланировать, смоделировать, и не тогда, когда приспичило, а просто так, про запас, на всякий случай. Нам же недосуг. А когда пора — спохватываемся, но бывает поздно.

Так и живем. Вольно когти распускать — «сугроб со шкафа», «в родном доме», «не кормит» — а откуда этот дом взялся, ты помнишь? И шкаф. И сугроб… Мня-а-у!

И тут меня пришибло — я аж сел! А зачем я к нему иду-то?! Что я ему скажу? И что он мне такого скажет? Чего я не знаю. Мна-а, совсем усы инеем покрылись! Вот что значит с уснувшим Хозяином жить… В общем-то понятно, первый порыв — от беспомощности. Устал, растерялся, ну и заменил подсознательно внутреннее движение внешним. Мол, придет добрый кот, поможет… Да кто же мне поможет, когда я и сам себе помочь не могу! Дожил, мня!

Со злости (на самого себя) аж выгрызал воображаемую блоху под хвостом!

Итак, с чего все началось?

Мня, мня и мня!

Была у Хозяина Кошечка. Не то чтобы очень, по мне, так крупновата. И не породистая. Но Хозяину, вроде, нравилась.

Он ей чудеса всякие наколдовывал, дверь в дом персональную открыл. Она своих Котят приводила. Вроде, все хорошо шло. Тепло было, уютно, еда была. Хозяин, правда, все реже настоящим колдовством занимался, но мне-то что за забота, спокойнее даже. Я ведь знал, что он долго без этого не сможет. Скоро и колдовство вернется, и я ему понадоблюсь. Так и относился к этому — как к небольшому отпуску. Оказалось, она — не так. И когда мы с Хозяином вновь отправились в темный день в лес за необходимым зельем — устроила скандал. Как положено — когти, шипение, вздыбленная шерсть, мявчащие котята. Ее бы за загривок!.. У людей — всё не так. (У Хозяина — почти всё.) Я бы свою кошку быстро поставил на место. Он — пожалел. В итоге — еще один скандал. А потом (раз эдак на пятый) она сгребла своих котят, миски и коврик, и ушла. Зима как раз была. Я даже обрадовался — вот, мешать никто не будет, отвлекать… Ага! Хозяин, видать, только притворялся таким самостоятельным. Зачем-то и она ему нужна была. Тут-то и возникла тема равновесия. Установили. Равновесие. С зимой. Потом была весна. Потом лето. А у нас зима осталась. Вот. Вкратце так.

Видимо, увлекшись размышлениями, я по привычке активизировал невидимость. Потому что наглая, потерявшая нюх мышь пробежалась прямо по моей лапе. Рефлексы сработали сами собой. Хрясь! Ур-р! Уже сплевывая лишнюю шерсть, я сообразил, что делаю. Лежу на самой границе чужих владений — и охочусь! Эдак и на войну нарваться несложно! Вот бы никто не заметил…

Как бы не так! (День сегодня, видать…)

Под кустом сирени прямо напротив меня сидит здоровенный котищеАА и нагло так ухмыляется. Это кто же? Судя по запаху, именно к нему я и шел. Тогда должен понять. Я надеюсь…

Открывает пасть.

Открывает сознание.

— Так-так-так… Кто это к нам пожаловал?

А что, если прикинуться валенком?

Хвост, лапы, уши…

— Я идти. Мимо. Твоя земля. Ты сильный.

Слегка наклоняет голову вбок. И тоже жестами:

— Хочу быть не я. Плохо. Есть двое я.

Что за бред?

И тут же перевод прямо в сознании:

— Желание казаться не тем, кто ты есть — тяжелый случай раздвоения личности.

И все это сопровождается ехидной ухмылкой. Святой Чеширчик, мня!

— Ладно, сдаюсь. Привет, брат! Извини за мышку…

— Сама виновата.

— Можно к тебе?

— Так ты и так уже — половиной лап у меня…

Сошлись. Вежливо принюхались.

— Проблемы?

— Вроде бы, не знаю как и сказать…

— Ты и думал достаточно красноречиво.

Мне становится немного стыдно. Как нагадившему котенку. Пока я переживаю, заходим в тень под сирень (ф-ф, ему еще и в тень хочется, тут не согреешься никак!), ложимся. И он продолжает.

— Всегда есть три кошки. Кошка прошлого, кошка настоящего и кошка будущего.

Опрокидывается головой на траву, елозит спиной. Видимо, эта мысль очень ему понравилась. Мне, впрочем, тоже.

— Это, как ты понимаешь, не надо понимать буквально. Извини за тавтологию… Бывает так, что все три кошки сливаются в одной. То ли ты стоишь на месте, то ли кошка бежит рядом с тобой. Бывает так, что это и не кошки вовсе. А, скажем, новая территория, старая подстилка, ямка в песочке во дворе, запах, не пойманный раньше… Главное — помнить, что их всегда три! И не путать их между собой.

Кажется, я начинаю понимать.

— И когда ты пытаешься удержать при себе кошку, что уже ушла, она все равно не остается. Но и следующая не приходит. Так и живешь — без кошки, но с иллюзией оной. Ни одной, а будто все… Мная-а-у!

Он потягивается всеми лапами в воздух, давая понять, что мысль закончил.

А я? Все ли я понял? И все ли правильно? Да!

— Спасибо, брат! С меня крыса!

— Котятам прибереги.

Бегом! Домой! Вот чего мне не хватало! Разумного совета! Умной беседы! Домой!

И на бегу додумать. Что мы там помним о магии? Не о банальной кошачьей магии, а о теории. Так-так-так… Подобие… Кристаллизация… Катализ… Инициация… Восприимчивость… Извини, сосед, сейчас не до церемоний… Да, мня, пропустишь ты меня, или нет! Потом, потом довоюем… Если вылечишься… Так.

Дверь.

По-моему, я прибежал быстрее, чем додумал.

Вот оно, кошачье счастье!

Липа!!!

Назад! С разгону — на ствол. Эх, давно когти не точил! Чего смотришь, урод беличий, не видел, как котята по деревьям лазят?! Теперь на ветку… Почему цветы всегда на самом краю? Не сверзиться бы раньше времени… Зубами за веточку… Крепко держится! Кто-нибудь видел кота, подвешенного зубами на липе? Спешите! Отталкиваемся лапами… Рвись же! Есть! У-упс! На снег было бы мягче! Теперь — домой.

Дверь свежая, пропускает легко.

Бр-р-р! Зима!

И к Хозяину.

Вот, вот он, цветок липы. Возьми. Понюхай. Ощути. Подыми хвост!

Глаза хоть открой, мня!

Открывает.

Втягивает носом воздух.

Осматривается.

И…

Вот оно!

Цветок липы словно загорается. Теплым желтым пахучим светом.

Свет этот расширяется, расползается, охватывает все вокруг. Снег начинает парить, таять, исчезает, не оставляя даже воды. Я всегда подозревал, что с этим снегом что-то не так…

Хозяин распрямляет плечи, спину, потягивается, словно кот после долгого сна. Ну вот же я, вот! Вот моя спинка, вот шейка, вот ушки… Мур-р-р-р…

Встал!

Ох! За что боролись! Стараниями своими создаем мы проблемы себе! Глядит по сторонам. Состояньице у дома то еще… Ничего, теперь мы повоюем.

— Что-то я, котяра, расслабился немного…

Осматривается снова, узнавая и не узнавая дом. Квартиру.

Мебель. Дверь. Двор за окном. Лето.

— А где… эта?..

Кажется, он забыл даже ее имя. Ну и слава Сфинксу! Небрежно машет рукой. Непослушными ногами идет на кухню. Подходит к окну. Потягивается до хруста в суставах.

— Кот! А давно ли ты ел-то?

— Мур-р-р-р-ра!

Где там наша кошечка будущего? Весна, мня!

© И. Федоров, 2003.

Александр Зорич

О, СЕРГАМЕНА!

1

Если бы я говорил себе: «Я боюсь сергамену», я, пожалуй, и вовсе не спал бы. Глядишь, и помер бы — от нервного истощения.

И каждый раз, когда он хищно скребся в мою дверь — впрочем, попробуй постучись когтистой лапой так, чтобы получалось вежливо, по-вегетариански — я бы сбрасывал с плеч долгожданную дремоту, пробкой выскакивал из бутыли тихих будней и прислушивался, прислушивался. Замирал бы от напряжения и, чего доброго, стискивал бы в гнусно потеющей ладони охранительный амулет. Есть такие амулеты — «супротив зверей чащобы дикой», пришлось бы и себе такой прикупить.

И, между прочим, это еще вопрос, способен ли брусок пористой деревяшки, пусть на совесть заколдованный, совладать с сергаменой? Вряд ли.

Сдается мне, любые охранительные чары рассыпались бы в прах перед сергаменой, пред его роковым урчанием, пред его величественной ленивой поступью и уж тем более — пред его намерением посягнуть на человеческую жизнь.

Моя лишенная пафоса старость говорила мне: амулеты от гнева сергамены не сохранят. Но главное, страха перед этим зверем, Зверем Зверей, у меня не было.

Наверное, полюбопытствуете вы, потому я и согласился караулить сергамену, ухаживать за ним, вычесывать его шерсть, лечить его недуги (как часто ему бывало дурно!), ублажать и ласкать его, что я такой храбрый?

Если бы! Мне приказали, я исполнял. Ведь лекарь — это не только призвание, это еще и должность…

Месяц назад сергамену привезли в подарок господину наместнику.

С подарком прибыл некто Радзамтал, высокомерный бородач, отрекомендовавшийся племянником наместника Рина (чем, видимо, и объяснялось высокомерие).

Оказывается, этот сумасшедший любитель механики, я имею в виду, наместник Рина, был связан с нашим головой узами гостеприимства. Вот и решил порадовать наш двор диковинкой. Радзамтал развернул свиток и зачел приличествующую случаю чушь про то, что дружбе — крепнуть, а добрососедству — упрочиваться. И своей рукой сдернул льняное покрывало с внушительной посеребренной клетки.

— Ну ни фига себе! — сказал незаконнорожденный сын господина наместника, недоросль и долдон.

— Типа как на кота похож… — отозвался казначей.

— Ну и туша! — всплеснул руками господин наместник. — Это ж сколько мяса…

— Неужто такие водятся в ваших краях? — спросил я.

— В наших краях водится все! — победительно улыбнулся Радзамтал.

Сергамена, измученный дорожной тряской, лежал на полу клетки, подоткнув под живот лапы и подобрав к туловищу свой дивный, гладкий серый хвост.

Зверь едва слышно скулил. Да так жалобно, что у меня, человека несентиментального, да чего там, видевшего не одну войну, у меня, проведшего все три голодных года в осажденной столице, когда люди кушали друг друга, слезы навернулись на глаза!

— Ути-путичка, какой важный! Недовольный! Скулит, понимаешь! — увлеченно сюсюкая, господин наместник просунул церемониальную трость между прутьями клетки и начал крутить ее богато декорированным набалдашником у самой морды несчастного зверя.

Сергамена примолк, затаился, но потом вдруг отодвинул лапой трость и искоса посмотрел на господина наместника со смесью снисхождения и презрения во взоре. Так сам наместник смотрел временами на своего сынулю, когда тот озорничал особенно тупо и непотребно.

Впервые я видел, чтобы так смотрели животные.

— Ишь, ленивый какой! Играться даже не хочет! — господин наместник убрал свою трость и, кряхтя, выпрямился.

— Да ему просто не нравится, что дамы не обращают на него внимания. А вообще, ужасно славный милашка! — увлеченно воскликнула Амела, молодая жена господина наместника, и бросилась к клетке. Она встала на корточки и просунула между прутьев половинку фруктового пирожного. — Киса-киса-киса! Киса… Ну что же ты? Да ты попробуй, оно же сладенькое!

Сергамена неприязненно отвернулся. Заметив, что девушка не прекращает домогательств, он положил голову на пол клетки и закрыл глаза лапами…

— Ну, не хочешь, как хочешь, — изрекла Амела, разочарованно надув губки. — Или, может, киска намекает мне, что пора рассчитать нашего повара? — добавила она, поворачиваясь в нашу сторону.

Мы все — я, казначей и недоросль — энергично заулыбались, одобрительно похлопывая себя по бедрам. Радзамтал и господин наместник тоже вежливо ощерились.

Пока что Амела была в силе — она еще не успела наскучить мужу и вроде как день ото дня становилась все влиятельнее. Над ее шутками настоятельно рекомендовалось смеяться, чтобы не впасть в немилость. Особенно это касалось «угрюмых, бессердечных старикашек», вроде меня. Да и казначею было чего бояться — ворюгам, вопреки распространенному заблуждению, живется несладко даже во времена преуспеяния.

— Кстати, а чем он все-таки питается? Этот ваш зверь? — поинтересовался казначей. Он не утерпел и тоже подошел к клетке, придирчиво разглядывая медово-желтые клыки сергамены, двумя клиньями разметившие его лилово-розовую нижнюю губу.

— Питается он ослиным молоком, — Радзамтал сдобрил свой ответ вежественным поклоном.

— И все, что ли?!

— Абсолютно.

— А мясо, мясо ест?

— Насколько мне известно, не имеет такого обыкновения.

— И много ему надо молока? — не отставал казначей, который любил быть в курсе всех трат двора, вплоть до самых мелких, чтобы знать, откуда безопасней всего «отщипнуть».

— Одной миски молока ему хватает на сутки. А то и больше.

— Что ж, это хорошо. Очень хорошо, — довольно осклабился казначей, он ценил экономию.

— Но этого не может быть! Такой большой зверь не может довольствоваться такой малостью! — вознегодовал я. — И потом, эти его клыки… Ведь мать-природа наделила его такими хищными клыками! Да и мы с вами едва ли можем удовольствоваться тарелкой молока. Что же говорить о таком исполине?

— Может так быть, или не может, но так есть, милостивый гиазир Аваллис, — сказал Радзамтал.

— Я вижу, Аваллис, вы и в зверях тоже разбираетесь… — оживился господин наместник.

— Ну… я просто пытаюсь выяснить, как на самом деле… — пробормотал я.

— А раз вы разбираетесь, то вы будете за ним ходить!

— А что, это идея! — поддержала Амела.

— Но я не… я не достоин…

— Чушь, — припечатал господин наместник. — Вот и тварь, кажется, на вас с одобрением смотрит, — клювообразным носком туфли он указал на изнемогающий от духоты подарок. — Вроде как вы ему больше других нравитесь…

— Но я даже не знаю, чем его кормить!

— Экий вы склочный тип, Аваллис. Сказали же вам человеческим языком: ослиным молоком! — раздраженно заметила Амела.

— Но я лекарь…

— А вы что, предлагаете мне конюха к нему приставить? Да вы хоть знаете, сколько он стоит?!

2

С тех пор как меня определили к сергамене я, бросив дом и семью, жил с ним бок о бок на чердаке — наши комнаты разделяла только запирающаяся на засов дверь.

Первое время любопытствующие — родственники господина наместника, гости, придворные и те, кто, не скупясь на взятки, приобретали право поглазеть на сергамену — осаждали нас неустанно.

Ежедневно на мою голову обрушивался град вопросов, частью незатейливых, частью коварных.

— Отчего шерсть на его голове седа, а туловище полосато?

— Самец или самочка?

— А команды он понимает?

Эти расспросы то и дело ставили меня в неловкое положение лентяя, не удосужившегося рассмотреть как следует порученную ему хитроумнейшую вещицу.

Однажды, например, меня спросили, какого он возраста. Детеныш? Или, может, уже стар? Что мне было ответить? Приходилось врать, что он в расцвете зрелости.

К счастью, буквально через несколько дней интерес к сергамене упал и посетители перестали нас донимать. Лишь изредка навещал чердачные комнаты господин наместник — раздумчивый и сумасбродный, как всегда. В одно из таких посещений ему и пришло в голову передарить зверя императору, который, как нам стало известно, объявил о своем решении сделать завидный зверинец.

Если бы я не был лекарем, я, вероятно, тоже быстро охладел бы к сергамене. Но мне до всего было дело — тем более, зверь и впрямь был необычаен!

На четвертый день нашего с ним совместного проживания сергамена занемог. Изо рта его сочилась серо-зеленая, липкая слюна, глаза подернулись мутной пеленой, хвост судорожно подрагивал. После подобное случалось с ним нередко и я уже знал: опасности нет. Но тогда, в первый раз, я просто запаниковал! Объятый страхом, я встревожено скакал вокруг клетки словно тушканчик! Ведь произойди худшее, обвинение в нерадивости могло бы стоить мне репутации!

Прошло несколько часов, а я так и не решил, с какой стороны подступиться к зверю, как быть с его лечением. Какие уж тут лекарства, когда не было известно доподлинно, что он ест, кроме ослиного молока, бадья с которым ежевечерне оставалась почитай нетронутой!

И тогда я впервые отважился войти в клетку.

Зверь не сожрал меня заживо, не зарычал, не бросился. Впрочем, не было в его взгляде и одобрения. Я осторожно приблизился и положил ладонь на тяжело вздымающийся бок сергамены.

Он воспринял мои действия спокойно — даже не шелохнулся. Это меня ободрило, я возложил и вторую руку, словом, действовал по всем правилам врачебного искусства. Тут-то меня и ожидали первые открытия…

О, ужас!

Мои пальцы не ощутили толчков!

О да, сердце, имейся у зверя таковое, должно было биться под его толстой шкурой. Но я не ощутил биений!

Я приложил ухо к боку зверя. Ти-ши-на.

Позднее я убедился: у сергамены не было сердца. Просто не было.

Затем я выяснил и то, что кровь зверя не красна, подобно крови прочих теплокровных тварей, а имеет цвет обволакивающей гниющие отбросы плесени. Что его шерсть прочна, словно это и не шерсть вовсе, а тонкие серебряные ниточки, которые можно разрезать, но невозможно разорвать. А слюна сергамены застывает от соприкосновения с воздухом прозрачными каплями, чьи края остры, словно лезвия.

Если бы я знал заранее, каков сергамена, я, вероятно, изыскал бы предлог отвертеться от этой непростой роли. Шутка ли, на старости лет расширять свои представления о возможном?

По крайней мере, я дознался бы у Радзамтала, что это за зверь и откуда он взялся. Я опоил бы Радзамтала, подослал бы к нему наемных головорезов — словом, не постоял бы за ценой. Увы, он улизнул в тот же вечер — даже на ужин не остался!

Нрав у сергамены был любознательный и беззлобный, до апатичного. Когда я на свой страх и риск дозволил ему покидать клетку и свободно перемещаться в пределах комнаты (благо, когда кто-то поднимался по скрипучей чердачной лестнице было слышно с первых же ступеней), он тут же облюбовал себе место на подоконнике возле чердачного окна. Там, на подоконнике, он и полеживал, с интересом разглядывая придворный люд, играющий в мячи, флиртующий по кустам, словом, сибаритствующий. Иногда, когда там, на улице происходило что-то эдакое, вроде дуэли, он делал мне знак головой — дескать, погляди, опять бездельники завелись с полоборота!

При этом сергамене были присущи покладистость и сообразительность. Как-то раз, когда я, под предлогом ласки, пытался ощупать его хребет и пересчитать ребра, тщась в результате составить представление о скелете вверенного мне зверя, он, утробно мяукнув (хотя на обычное мяуканье издаваемые им звуки походили как лязганье цепей на собачий лай), выгнул спину и, привстав на всех четырех лапах, напрягся. Кожа, последовав за мускулами, натянулась, и под ней явственно проступили кости. Вот, дескать, смотри и наслаждайся, мне не жалко!

Тогда-то мною и была замечена невероятная гладкость его хребта, похоже, не членящегося на позвонки, чьи границы мне не составляло бы труда выявить! Тогда же я убедился: ребер у сергамены всего три. Они широки, плоски, словно лопатки, и сходятся на твердой, словно бы деревянной груди с ничтожно малым зазором.

Ни у одного известного мне зверя не было ничего подобного! В книгах, к которым обратился я в поисках аналогий — тоже.

О да, мой сергамена был привязчив. Быстро распознав во мне няньку, он выделил меня из множества двуногих и впредь не скупился на знаки доброго ко мне расположения.

Он поворачивал голову, когда я появлялся, довольно пофыркивал, когда по одним ему известным признакам определял, что я в настроении поиграть с ним. А ночью, уловив отзвуки моей бессонницы, он по-компанейски скребся в разделяющую наши комнаты дверь, участливо предлагая свое общество и как бы подтверждая тем самым установленный мною ранее факт: сергамена не спал.

Быть может, он и спал, но совсем не так, как спят люди или животные, смежающие веки и расслабляющие тело.

Подозреваю, он все-таки выкраивал минуты для отдыха, раскидывая их по многоцветной ленте сменяющихся суток бледным пунктиром. От такого чудесного зверя можно было ожидать любых несуразностей. Любых.

Если бы оказалось, что сергамена, наоборот, спит все время, на ходу, воспринимая и меня, и все окружающее как один бесконечный, связный сон — я расценил бы как должное и это.

3

Поделись я своими наблюдениями о сергамене с господином наместником, думаю, в лучшем случае зверя отослали бы назад, в Рин.

«Хорош подарочек! Прислал тут нам измененную тварь!» — возмутился бы он.

В худшем же случае безобидное и, не постесняюсь сказать, красивое существо ждала бы гибель. Причем палачом-отравителем определили бы именно меня.

«Вы же в этом разбираетесь, Аваллис? Я имею в виду, в ядах», — сказал бы господин наместник, а мне оставалось бы только исполнять.

Уж не знаю, как бы я скармливал сергамене яды…

Думаю, в конце концов измененного зверя сожгли бы заживо. Ибо нет ничего более ненавистного для людей, чем изменения и обращения…

Подобные соображения отвращали меня от болтовни.

Очень скоро я наловчился скрывать и наиболее вызывающие признаки инаковости сергамены. Первым делом я приучил его в присутствии посторонних изображать умиротворенный сон. Дальше — выдрессировал его делать вид, что он с аппетитом ест.

Мой смекалистый зверь ловил учение на лету. Я даже не удивился бы, если б он оказался в состоянии решать те несложные задачки («У девочки было три ореха, у мальчика — два. Мальчик украл у девочки два ореха…»), над которыми бился под надзором наставника наш дорогой недоросль.

Таким образом, счищая с пола стекловидные лужицы слюны, аккуратно прибирая и уничтожая вылинявшую шерсть, отвлекая посетителей дурацкими быличками от чересчур пристального разглядывания зверя, оправдывая его недомогания наукообразными рассуждениями о хрупкости тела, обреченного на разлуку с движением, я сохранял зверю жизнь.

Очень скоро подробности анатомии зверя перестали будить во мне волнение естествоиспытателя. Меня увлекли его повадки и способность мыслить. Я находил необходимым постоянно вынуждать сергамену к каким-либо действиям, и мои ученые записки росли с каждым часом.

Надо сказать, пробы эти были взаимными. Ведь очевидно, не только я знакомился с характером сергамены, но и он, не упуская случая, поступал сходно по отношению ко мне. Однажды мне даже начало казаться, что мы вот-вот начнем вести беседы…

Как-то утром я обнаружил сергамену у входа в клетку, в которую, между тем, я его уже два дня не запирал (двор выехал за город — любоваться цветением липы, которое в тот год выдалось отменно благоуханным).

Открывшееся зрелище оглушило меня. Передние лапы сергамены скованы цепями, его шея — сдавлена железным ободом, который стянут запертым на ключ замком! (Дело в том, что первоначально было решено держать сергамену не просто в клетке, но еще и в цепях. Дескать, дикому зверю ни за что не выбраться! К счастью, мне удалось отговорить господина наместника от этого никчемного издевательства над смирным зверем.)

Мое сердце тронула невыразимая жалость. Было что-то безмерно, невыносимо трогательное в облике скованного зверя, я не сомневался даже в том, что ему больно: увитую сосудами шею сергамены железное кольцо сдавило насмерть, как бы не задохнулся!

Я не на шутку всполошился: вначале мне показалось, что некий злоумышленник жестоко разыграл меня.

Охая и причитая, я принялся разыскивать запасной ключ.

Перевернув вверх дном обе комнаты и не найдя искомого, я подошел к зверю и сел на табурет рядом с ним. Я решил приласкать страдальца, чтобы как-то скрасить ему минуты ожидания.

Как вдруг сергамена широко растворил пасть. На его сухом языке меня ожидал… предмет моих поисков. Представьте, неким немыслимым образом он заковал себя сам!

Я осторожно вынул ключ из его зубастой пасти и в сердцах щелкнул зверя по носу — в знак того, что мне не понравился его розыгрыш.

Сергамена обиженно фыркнул, поднялся, одним прыжком вознесся на подоконник и отвернулся, с деланным увлечением глядя в окно. Всем своим видом зверь демонстрировал, что не желает иметь ничего общего с человеком, у которого отсутствует чувство юмора.

Мы еще долго дулись друг на дружку, но к вечеру сергамена первым пошел на мировую…

4

Я был так поглощен нашими бессловесными играми, что прознал о решении господина наместника расстаться со зверем, отдарив его императору, самым последним.

На наш чердак ворвалась орда слуг с пеньковыми веревками и шестами, ошалевшего сергамену, не оказавшего никакого сопротивления, загнали в клетку, ее вынесли во двор и погрузили на повозку, которая без промедления тронулась в путь.

Ошпаренный внезапными переменами, я проводил повозку до ворот, глупо причитая: «Как же так, господин наместник, как же так, господин наместник!»

Господин наместник меня, разумеется, не слышал. Окруженный придворной братией, он упивался похвалами в адрес своей не знающей равных щедрости — шутка ли, расстаться с такой редкостью!

Повозка скрылась из виду, а я побрел домой — впервые за этот безумный месяц.

Вопреки ожиданиям, свидание с семьёй не доставило мне радости.

Озабоченный мыслями о сергамене — как он, не станет ли ему дурно дорогой, — я был маразматически рассеян и лишь с превеликим трудом заставлял себя внимать путаным рассказам сыновей о том, как идет торговля в галантерейной лавке, которую держал старший, и не менее путаному отчету нечистой на руку домоправительницы.

Я с трудом дождался вечера, когда, исполнив долг хозяина и отца, я смог остаться наконец наедине со своими записями. Меня тяготила перемена. И привязанность мыслей к зверю, их зависимость от сергамены были мне неприятны.

В ту ночь я впервые за многие годы принял снотворное. Что мне приснилось? Думаю, понятно что — Зверь.

5

На следующее утро я, взломав заколоченную накануне дверь, вновь очутился на чердаке.

Мои вещи и книги уборщик свалил кучей у входа, но я на них даже не взглянул. Неведомо зачем я устремился в комнату, где ещё вчера стояла клетка.

Клетки там не было. Зато меня ждал… сергамена.

«Неужто сбежал?»

Приветственно заурчав, сергамена повернул ко мне свою умную морду.

Зверь казался довольным и жизнерадостным!

Это сразу насторожило меня, знакомого с особенностями его конституции — даже самое вялое, самое кратковременное движение легко повергало сергамену в пучину бессилия, вызывало в нем размягчающую слабость, если не головокружение. А вот у сергамены, притихшего на подоконнике, никаких признаков головокружения не наблюдалось…

Но не мог же он сбежать, не предпринимая никаких физических усилий?

Его размеренное, ровное дыхание не давало оснований для предположений о побеге — он выглядел так, будто не менял положения тела несколько часов кряду!

«Они отчего-то вернулись. Да-да, вернулись. Господин наместник передумал… И приказал привезти сергамену обратно…», — рассудил я.

«Но где же тогда клетка? Где щетка и ведерко с водой?»

«И почему они не предупредили меня? Даже не послали за мной?»

Я потрепал сергамену за ухом, он радостно зафыркал и доверчиво уткнул свою большую узкую морду в мою грудь.

— Бяшка, мой котеныш, муркетик мой… Как я рад, что ты вернулся! — шепнул ему я, и он уморительно скривился, вроде как иронизируя над моими нежностями.

6

Через полчаса я запер сергамену на чердаке и спустился в гостиную. Вся компания была в сборе — дегустировали свежую липовую бражку.

— Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! Вы не забыли, кстати, что сегодня новолуние и хорошо бы сделать мне растирание? — воскликнула Амела.

— Да вы просто на умертвие похожи! Бледный весь! Неужто из-за зверя этого? — проявил чуткость казначей.

— Никогда бы не подумала, что лекаришки бывают такими сентиментальными, — вполголоса заметила Амела.

— Да не расстраивайтесь вы, Аваллис! Подумаешь, одной тварью больше, одной меньше… — посоветовал мне казначей. — Вы бы, что ли, собачку себе какую завели…

— Или кошечку, — вставил господин наместник. — Чтоб на эту… как ее… на сермагену походила…

— На сергамену, — поправила мужа Амела.

— А я что сказал? Я так и сказал — «на сермагену»…

— Между прочим, ваш зверь уже преодолел четверть пути до столицы, — сказал казначей. — Только что приехал гонец, все доложил, честь по чести. Да не кривитесь вы так! Неужто вы не рады тому, что зверь теперь будет скрашивать досуг самого императора?

— Я рад, конечно, я рад! — поспешил заверить общество я.

— То-то. А то ходите тут… Да с такой рожей вам не в лекари, а в гробовщики надобно!

— Между прочим, гонец пожаловался, что паршивая зверюга ничегошеньки не ест. Хоть бы не издохла раньше времени! — сердито сказала Амела.

— Авось не издохнет… — выразил надежду казначей.

— Признайтесь, Аваллис, это вы ее разбаловали, что она теперь харчами перебирает?

— Да нет, господин наместник, нет же! Кроме рекомендованного Радзамталом ослиного молока я ничего зверю не предлагал!

— Не верю я вам, что-то лицо у вас больно хитрое. А, впрочем, ладно, ну ее к Шилолу, эту сер… сер… ну, эту тварь. Выпейте-ка лучше бражки…

Я послушно кивнул господину наместнику и принял из рук вмиг сориентировавшегося слуги чашку, одним махом осушил ее и словно бы осмелел.

— Скажите, милостивый гиазир казначей, хороша ли стража? Я имею в виду, не сбежит ли сергамена по дороге?

— Да человек двадцать… или что-то вроде того. Если она и от вас-то не сбежала, такого немощного, то от них и подавно не сбежит, будьте уверены. И вообще, далась вам эта тварь, Аваллис!

Вскоре общество отправилось обедать, я же, сославшись на приступ почечной колики, поспешил на чердак. Подъем по лестнице, который обычно давался мне не без труда, я преодолел с легкостью необычайной — за такими чудесами я и о возрасте своем позабыл.

Поначалу мне показалось, что сергамена пропал — однако, лишь показалось. Сергамена по-прежнему был там.

Устроившись за отворотом съехавшего со стены гобелена, он, вкрадчивый и жеманный, величавый и осторожный, дожидался меня, вывернув передние лапы наружу так, словно это были ладони. Подушечки на них, пухлые, розоватые, круглые, были измазаны известкой — по всему видно, шкодник только что скреб когтями стену.

Такие непотребства ему строжайше воспрещались. Увы, он ни за что не бросал развлечения, выбирая моменты, когда меня не было рядом, а затем неумело утаивал следы своих безобразий.

Тем более странной выглядела эта его выходка, эта его поза, что она открывала мне обстоятельства, подразумевающие наказание.

— Ты хочешь, чтобы я поругал тебя, да? Поругал? Может, мне тебя еще и поколотить?

Сергамена несмело высунул морду из-за гобелена. Но он не выглядел виноватым, напротив, глаза его сияли торжеством, а пасть была дружелюбно оскалена.

Все это ужасно меня растрогало. А подошел к зверю и обнял его за шею.

— Потерпи, муркетик, потерпи. Я что-нибудь придумаю. Заберу тебя отсюда… Обещаю. Только ты не высовывайся. Если кто-нибудь тебя увидит, тебя отправят назад… Вот сейчас схожу домой, подготовлю там все…

Сергамена сощурился и кивнул головой, словно хотел сказать: «Славно придумано!»

7

Мой путь домой пролегал через гудящую разноголосицу базарной площади — я нехотя влился в торгующую, меняющую и бранящуюся толпу, согреваясь мечтами о непроницаемой тишине кабинета.

«Какое мне дело, — размышлял я, — до того, как сергамена очутился на чердаке? Допустим даже, что зверь раздвоился… Допустим, один сейчас там, в пути, а другой — вернулся ко мне… Ну и раздвоился… Ну и что? Пускай себе двоится на здоровье… Какая мне разница? Главное, что мой зверь здесь… Между прочим, дома его можно премиленько устроить… И никаких клеток, никаких больше цепей… Главное, чтобы домоправительница не проболталась, дура старая…»

— Эгей! Милостивый гиазир лекарь!

Голос показался мне знакомым, и я остановился.

Я сразу узнал Радзамтала, племянника ринского наместника: мешком висящее дорожное платье, медно-рыжая горшкообразная шапка, пышная ухоженная борода.

— Какими судьбами? — поинтересовался я.

— Да проездом, как раз вечером к господину наместнику хотел зайти. А что вы такой невеселый? Траур?

— Что-то нездоровится…

— В добром ли здравии сергамена? — спросил Радзамтал.

— Знаете, как раз вчера его увезли… Увезли в столицу. Господин наместник решил преподнести его императору, для нового зверинца…

— Так вот оно что! — всплеснул руками Радзамтал. — Суду ясны обстоятельства, как говорится… То-то, я вижу, вы распереживались!

— Не вполне понял ваш намек, — отозвался я как можно более холодно.

— Да нету здесь никакого намека. Я ведь тоже ходил за сергаменой, когда его подарили моему дяде. На своей шкуре испытал — каково это, привязаться к пустой игрушке.

— Что значит привязаться к «пустой игрушке»? Ведь это живое существо! Отзывчивое, ласковое, с чуткой душой… Если уж на то пошло, иные люди более заслуживают того, чтобы именоваться «пустыми игрушками»!

К моему величайшему изумлению, Радзамтал вызывающе громко расхохотался. Торговка сушеными фруктами поторопилась даже откатить свой передвижной прилавок, да оно и не удивительно: мои соотечественники боятся чокнутых..

Приступ смеха был столь длителен, что я уже собрался уходить, когда Радзамтал, вмиг угомонившись, удержал меня.

— Не обессудьте, Аваллис… Уж очень смешно все это выглядит… Я знаю, чем развеять вашу печаль. Дело в том, что зверь, которого я вам привез — всего лишь искусно сделанная механическая кукла. Это подделка, имитация зверя. Немного механики, немного магии… Потому-то у него и нет сердца. Зачем сердце кукле? Потому-то он не спит и не ест. Вы меня понимаете? Что же до его так называемых «повадок», то это не более чем воспроизводство тех клише, которые были заложены в его пустую голову нашим придворным магом. Собственно, я здесь для того, чтобы предупредить господина наместника, да и всех вас: у этой игрушки есть опасное свойство раздваиваться, выпускать фантом, и этот фантом может принести неисчислимые бедствия тому…

Я не дослушал его до конца: возмущение и ярость овладели моей душой.

Я вынул из голенища сапога тонкую спицу с крючком на конце — не раз и не два я извлекал ею рыбьи кости из горла несчастных обжор. Свободный конец спицы был заточен и смазан сильнейшим ядом — вот уже сорок лет спица служила мне незаменимым подспорьем в самообороне.

Радзамтал не успел даже окончить фразу. Короткий замах — и я насквозь проткнул его здоровую молодую печень…

Стремительно бледнея, Радзамтал упал, пронзительно завизжала торговка фруктами, случайные зрители бросились врассыпную, да и я поспешил скрыться, оставив Радзамтала корчиться в пыли.

Сострадание мне не чуждо. И все же мне не было жаль его, ведь он не понимал главного: есть вещи, не допускающие лжи, ибо ложь святотатственна.

© А. Зорич, 2001.

Елена Власова

ВТОРАЯ ЖЕНА ИМПЕРАТОРА

Рождественское интервью императрицы-матери Хомоноидной Федерации, данное ведущему обозревателю интергалактической сети новостей по просьбе Фелиссийского Матриархального Союза Тысячи Планет об их соотечественнице, знаменитом борце за феминизацию галактики без расовых ограничений, одной из трех великих разумных, благодаря которым был принят общегалактическнй закон, запрещающий инорасовую торговлю разумными существами, о Донне Бел-ли'Аддэн

— Давайте намнем с самого начала. В Вашу семью, насколько мне известно, Донна Бел-ли'Аддэн вошла на правах младшей жены? Выбранной лично Вами?

— Да, сейчас об этом говорят так. Но тогда были совсем другие времена. Она не могла войти в нашу семью младшей женой, даже если ее выбрала я…

— А кем она была?

— Вы не боитесь, что мои слова шокируют ваших зрителей, разумный? Я уже очень немолода, а несколько столетий назад в галактике бытовали совсем другие понятия.

— И, все же, я рискну. Итак? Кем она была?

— Домашним животным.

— Что-о-о? Простите, Ваше Величество, Вы, наверное, оговорились…

— А вы прекрасно держитесь, разумный. Нет, я не оговорилась. Это было до принятия галактического закона о работорговле, которому всего-то какая-то сотня лет, и до подписания Декларации положения тех инорасовых членов семей, которые отказались покинуть свои семьи после принятия закона даже ради возвращения в родные миры. Что вы хотите, семья — это семья, и часто подобные связи крепче расовых, иначе Декларация была бы и не нужна. И, пожалуйста, оставьте этот наигранный тон. Я не сомневаюсь, что вы неплохо подготовились к нашей встрече.

— Простите, Ваше Величество.

— Ничего, я понимаю, заигрались, можно сказать… Но больше не надо… стара я уже для всех этих глупостей. И когти в кресло не втыкайте, муж позволял это только ей, и я сомневаюсь, что он сделает для вас исключение.

— О, простите меня, Ваше Величество. Так Донна Бел-ли'Аддэн отдыхала в этом кресле?

— Ну да.

— И Ваш супруг позволял ей портить эту древнюю мебель…

— Простите, котенок, но вы делаете вид, что забываете, о чем и с кем говорите. В последний раз. Решите, что вам нужно больше — дешевая сенсация: «Человеческий император позволял своему домашнему животному портить когтями драгоценную древнюю мебель — наследие Прародины», или вас действительно интересуют подробности жизни Донны.

— Приношу свои извинения, Ваше Величество, за возможную бестактность.

— Вы этим славитесь.

— Больше такого не повторится.

— Вот теперь верю и поэтому продолжу. Итак, у нее была белоснежная шерстка и холодные, как наши северные моря, серо-голубые глаза. Я вовсе не жалею, что принесла ее, просто за много лет столько всего изменилось… А тогда у нее были только эти глаза, и когда мы встретились взглядами на рынке, я пошла к перекупщикам и заплатила ту безумную цену, которую они хотели за эту малышку. Ну, вы же знаете, как на живом рынке перекупщики содержали товар? Выставленный, он должен был выглядеть чисто и опрятно, иначе кто на него польстится. А вот упитанным ему было быть вовсе ни к чему. Их как везли в громадных сетках, так и, не вынимая, обрабатывали всякими моющими и дезодорирующими средствами, а потом полоскали в холодной воде, чтобы с утра чистенькими выставить на торги. Не продан — снова в сетку. Кормежка не была предусмотрена — вода есть, а без еды несколько торговых дней даже самые маленькие могут прожить. Может быть, если бы ее жизнь началась иначе, и взгляд у нее был бы другим. А тогда он был отчаянным, но гордым — как у тех, кто никогда не просит о пощаде, потому что не верит в помощь. Ну, в общем, вот так и купила я ее мужу в подарок — пусть забавляется, а уж у нас ей всяко будет лучше, чем там. «Сперва согрейте, а потом начинайте кормить маленькими порциями», — сначала я не поняла эту фразу торговца, но потом, когда взяла ее в руки… нет, работорговля все же была ужасным злом.

— Да-да, конечно, Ваше Величество. Продолжайте.

— Она дрожала так, что, конечно, не смогла бы есть… Вам, наверное, странно подумать, но даже тогда далеко не все одобряли подобную торговлю, и рынки были вынесены за основные климатизаторы.

— Вы хотите сказать, что было холодно?

— Да, и преизрядно. Помню, мне тогда пришлось перекодировать верхнюю одежду под максимальную терморегуляцию. А ведь ее мне отдали совершенно раздетой.

— О-о-о-у!

— Простите, разумный, я вовсе не хочу вас шокировать. Просто в наше время те столетия почему-то сильно идеализируют, особенно в инорасовой истории. Может быть, так и надо, мы старались забыть, что служили вам для уборки фекалий и в качестве пищи, вы — что были нашими домашними игрушками и материалом для изготовления особо дорогой натуроодежды. Кинолэрды тоже употребляли нас в пищу и использовали как охотничьи объекты, ну и мы не отставали… Это все было, и от этого нельзя отворачиваться, чтобы не повторить. А уж если вы хотите разобраться в причинах возникновения Договора, вам не подобает столь открыто демонстрировать свое э-э… изумление. Не демонстрируете же вы его, когда передаются фелиссианские схватки под струями воды.

— О, Вы видели мои передачи?

— Да, некоторые. Но эти — не самые пристойные. На мой взгляд, нет ничего неприличней, чем мокрая кошка. Это даже не эротично, это просто извращение какое-то. Хотя у вас, молодых, свои представления о морали…

— Их показывают только в ночное время.

— Не оправдывайтесь. Все, что существует, имеет право на существование или перестает существовать. Но не делайте возмущенного лица, узнав, что Донну продали мне голой.

— Как скажите, Ваше Величество.

— Да не говорите глупостей. Все равно ведь уберете все то, что вас не устроит в интервью, поэтому я и не слишком миндальничаю. Итак, продолжим?

— Конечно, Ваше Величество.

— Постаравшись поудобней устроить ее за пазухой…

— О-о, телесный контакт!

— О чем вы, разумный? Ей просто было холодно. И я поспешила во дворец…

— К императору?

— Тогда он еще не был императором. Триста двенадцать лет назад он был простым пожизненным Консулом. Я выгнала всех из кабинета — он был сердит, и все эти правители мелких планетарных федераций были рады получить передышку хоть на несколько минут — сдвинула в сторону всю эту бумажную э-э… отчетность и планы и вынула из-за пазухи ее. Она к тому времени немножко согрелась и перестала дрожать. Она была не больше моей ладони и с трудом стояла на ногах из-за слабости. Но смотрела ему в лицо, не отводя глаз. Ну, вы все умеете так смотреть, и большинство из людей это почему-то смущает. В первые годы из-за этого было много проблем с дипломатами, которые в результате соглашались почти на все, но потом дипломатов к вам стали посылать только из полирасовых (с вами) семей. Уж они отлично знали, что на такой взгляд поддаваться нельзя.

— Вы хотите сказать, что уже в таком юном, можно сказать, детском возрасте она уже умела использовать взгляд?

— Уберите вопросительную интонацию. Я всегда говорю то, что хочу сказать. Да, несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом она стала членом нашей семьи. Вот и все.

— Но вы говорили про «домашнее животное»…

— Я говорила про общественное мнение, а не про ее реальное положение в нашей семье.

— Каким же было реальное положение?

— А на это я вам уже ответила. Она была младшей женой Императора — как сейчас говорят, уточняя, что речь идет о разумном семейном партнере, принадлежавшем к другой расе.

— И как Император относился к ней?

— Любил, конечно.

— Вы ревновали?

— Иногда очень. Она отличалась чрезвычайно независимым, иногда, я бы сказала, стервозным характером. Например, любила подчеркивать, как много ей позволено Императором.

— Например?

— Запускала когти в мою одежду, била редкие бокалы, обгрызала мою цветочную коллекцию.

— Но, может быть, были какие-то нехватки в питании?

— Не говорите глупостей, котенок. Она наблюдалась у лучших специалистов. Просто ей нравилось, сломав листья моему новому любимчику, который был доставлен э-э… с очень далекой планеты и с трудом приживался в оранжерее, смотреть на меня откуда-нибудь сверху с видом: «Ну и что ты мне сделаешь?»

— А Вы?

— А что я могла сделать? Он прощал ей все ее подобные выходки… Однако могу заметить. Что его вещей она не касалась.

— А она ревновала?

— Ужасно. Она была чрезвычайно ревнивой особой. У Императора так больше и не появилось других инорасовых партнеров. Более того, в круг своей собственности она включила и меня, так что и у меня просто не было никакой возможности обратить на кого-либо свое благосклонное внимание. Разве что она терпела третьего создателя договора кинолэрда Форева Джолли Оффлакистрайк по роду Спаниэль. Но он принадлежал к совершенно другой семье, и нас объединяли только чисто дружеские связи.

— А каково было ее влияние на имперскую политику, экономику, культуру?

— Ну, некоторые из этих «выдающихся деятелей» — я надеюсь, вы меня понимаете — которые постоянно толклись в Императорском дворце, иногда удостаивались ее особого внимания. Разумеется, те, кого она «отметила», могли рассчитывать на большую заинтересованность, или внимательность, или снисходительное отношение Императора — это кому что было надо. Но хочу вам подчеркнуть, что она ни разу не отреагировала на всякие там приманки в виде запаха и т. п., ее либо интересовал данный носитель разума, либо нет. И здесь ее вердикт был окончательным, задобрить Донну со второго, с третьего раза было невозможно. И, разумеется, она не терпела фамильярности. Ну, знаете, к вам, фелиссианам, очень часто обращались в те годы как-нибудь вроде «у-ти-киси-пуси», или «кис-кис-кис», или «кисонька-лапочка». Не дергайте ушами, вижу, что вспомнили. Так вот, с ее просто непомерным чувством собственного достоинства она, разумеется, подобного не терпела. Обычно она смотрела так, что обращавшийся сам начинал чувствовать себя идиотом, а потом уходил. Ласкать и носить ее на руках мог только один человек — Император, от всех остальных она подобного бы не потерпела. Даже от меня, хотя мне позволялось несколько раз ее погладить.

— То есть вы имеете в виду, что она с самой юности была гордой и самостоятельной фелиссианкой, а не теми позорящими наш род созданиями, выпрашивавшими ласку?

— Это именно так, но это вызвано скорее отличием ее семейного положения. Она стала членом семьи сразу. Мы знали, что она умна, горда, самолюбива и злопамятна, как вы все.

— Нам есть, что помнить. Особенно, правда, это касается кинолэрдов. Какое, кстати, забавное имя у третьего создателя договора!

— Ничего забавного. Форева Джолли Оффлакистрайк — старинное родовое имя тех, кто по роду принадлежит к Спаниэлям. Вы просто редко включаете их в свои семейные объединения, вот они и кажутся вам необычными. Дело привычки, только и всего.

— Не буду спорить, Ваше Величество, в моем семейном кругу в самом деле нет кинолэрдов.

— Вы с ними по-прежнему не слишком уживаетесь?

— А вы думаете, это легко, Ваше Величество? И мы, и они помним Осское побоище.

— Да, как там у вас:

«И на восходе вновь это озеро становится алым от крови фелиссийцев.

А на закате вновь это озеро становится алым от крови кинолэрдов.

И сотни лет Вселенная ждет рассвета и заката,

Когда в Осском озере вновь будет вода, а не кровь…»

— О, Ваше Величество, Вы помните нашу зимнюю песню скорби!

— Я, вообще, слишком редко забываю, разумный… к сожалению. Когда-то это было необходимостью, но с тех пор, как Император ушел от власти, стало досадной помехой. Но вернемся к Донне. Что еще вас интересует.

— Еще, если позволите, несколько интимный вопрос.

— Задавайте, я уже в том возрасте, когда могу на них отвечать.

— Где Донна Бел-ли'Аддэн избрала себе место для сна?

— Вы все еще пытаетесь меня подловить? Вы думаете: «Вот сейчас она скажет, что на этом кресле, или в этой комнате, или на столе среди бумаг, и я объявлю, что ее все же считали, ну, если не „домашним животным“, то членом семейного круга низшего ранга». Так вот, хоть этот разговор и неофициален, я могу подтвердить официально соблюдением всех протокольных норм, если это потребуется — как и положено младшей жене, она спала на семейной кровати. Предпочитала ложиться в ногах у Императора или вытягиваться рядом с ним. При этом, конечно, старалась сохранять прикосновение к телу. Такие подробности вас устроят? И не надо пытаться так гневно на меня смотреть, вам до нее далеко, а мы с ней частенько мерились взглядами.

— И кто побеждал?

— О, у нас хватало ума не выяснять это окончательно. Тактичный способ прервать поединок есть всегда.

— То есть нельзя сказать, что Вы с ней жили, как сейчас говорят, «душа в душу»?

— Разумеется, нет. И она, и (смею надеяться) я были достаточно сильными личностями. Мы подстраивались под семью, мы были тактичны в отношении к Императору, но подлизываться еще и друг к другу — это уже чересчур, согласитесь. Впрочем, так было по молодости. После аранской катастрофы все изменилось.

— О-о! Ваше Величество имеет в виду то самое знаменитое аранское покушение, которое возглавил один из подвидов Орнитэллы?

— Да, именно его, хотя в те времена в целях сохранения столь хрупкого мира и согласия его было принято называть катастрофой. Именно тогда Донна резко изменила их планы, согнав основного исполнителя приговора с мундира Императора. Орнитэллы тогда не считались даже ограниченно-разумными, в них никто не видел опасности, и многие гости явились на тот прием со своими питомцами.

— Так что она сделала, Ваше Величество?

— Ну, разумеется, она не смогла стерпеть такой наглости. Какой-то ярко крашенный пернатый намеревался усесться на парадный императорский мундир. Нахал лишился пары перьев и уверенности в удачном выполнении замысла. Но тот был простым исполнителем и отступать не мог. А против того, что он топчется по моему платью, она не возражала… Исторически парадные одеяния слишком тяжелы и чрезвычайно неудобны, в них даже двигаешься-то с трудом, поэтому их мы с мужем всегда надевали в последний момент. И когда он настал, яд оказался не на его мундире, а на моем платье… Видите, как все просто.

— Но, Ваше Величество, надеюсь, Вы не думаете, что Донна Бел-ли'Аддэн…

— Успокойтесь, мне это и тогда-то в голову не пришло, не то что сейчас. Но главным было то, что Император остался жив, и заговорщики были схвачены. Исполнитель к тому времени был уже мертв, а верхушку Император достал. Но я об этом узнала далеко не сразу. Яд был рассчитан на мужчину, но и мне пришлось нелегко. Жизнь-то мне врачи сохранили, но воздействие было сложным, и здоровье продолжало ухудшаться, даже когда я уже пришла в себя и потребовала, чтобы меня вернули домой. Тогда я почему-то считала, что умирать надо дома, а что до этого дойдет, никто из этих светил не сомневался, хотя и пытались врать в глаза: «все, мол, будет великолепно». Но они быстро во всем признались, связались с Императором, и он прямо из Дворца Правосудия приехал за мной. Потом он говорил, что Донна была сама не своя, во всем винила себя, бродила по опустевшему императорскому дворцу, плакала… Она, по-моему, так и не простила себе того, что не слопала этого пернатого с потрохами (я очень извиняюсь), а позволила буквально на глазах отравить мое платье. Поэтому она решила, что не даст мне умереть. Так оно и вышло.

— Что Вы имеете в виду, Ваше Величество?

— Нашим врачам давно известно, что вы, фелиссиане, умеете лечить. Донна буквально не слезала с моей кровати, стараясь устроиться так, чтобы я всегда чувствовала ее тепло. А когда я стала вставать, она в полной мере показала свой стервозный характер. Донна ходила за мной по пятам, и стоило мне хоть немного устать, она начинала орать и требовать, чтобы я ложилась отдыхать. Но я ведь тоже была упряма, и тогда она переходила все границы — бежала к Императору, находила его, где бы он ни был, и жаловалась на то, что я устала. Император приходил, и уж его мне приходилось слушаться. Я оставляла свои дела и шла отдыхать, а Донна с удовлетворенным видом устраивалась со мной рядом. Про врачей я и не говорю — после выволочки, устроенной им Императором по жалобе Донны, они буквально ходили перед ней на задних лапках и выполняли все ее требования, касающиеся меня. А у меня тогда и сил-то не было, чтобы ее прогнать. Это врачей, слуг и охрану я могла запугать — ее не могла.

— О, ее никто не мог запугать. Даже величайшие из наших Матриархов всегда с ней соглашались. Это особо хорошо видно, когда читаешь протоколы заседаний их советов. Донна Бел-ли'Аддэн всегда выходила победительницей из этих политических битв.

— Значит, вы меня понимаете. Она выгоняла моих гостей, если считала, что они меня утомляют. Донне ничего не стоило выставить таким же образом любого из принимаемых Императором, если она почему-то вдруг решала, что он на меня может дурно повлиять. А Император постепенно слушал ее все больше и больше. Может, это было связано еще и с тем, что я пусть постепенно, но выздоравливала. Однако многие последствия ее решений мы расхлебываем и сейчас. Так, отношения с союзом Приматов после того, как Донна выгнала их делегацию, были восстановлены всего десять лет назад. И это, заметьте, не единственный случай…

— Она никогда не любила приматов.

— Она вообще мало кого любила! Ее любовь слишком трудно было заслужить.

— Ну что Вы, Ваше Величество, мы все не слишком любвеобильны, а она слишком любила Императора, Вас, юную Императрицу… Для нас этого достаточно. Особенно если любить хомона так, как Донна любила Его Величество. У нас до сих пор ходят легенды о том, что когда в конце жизни долг призвал ее на родину, она не согласилась на брачные отношения ни с одним соплеменником, а просто сдала несколько яйцеклеток в Генетический Банк, таким образом выполнив свою обязанность по продолжению рода…

— Да, Императора она любила. Ведь была еще попытка принца… Но простите, вот об этом еще рано рассказывать.

— Ваше Величество!

— Я сказала, об этом еще нельзя.

— Ваше Величество!!!

— Нет!

— Но Ваше Величество!

— Я сказала, НЕТ! Впрочем, только для вас скажу, что несколько дней Император носил ее на руках — может быть, поэтому она и осталась жива. И с тех пор она первой пробовала всю еду, которую подавали нам на стол. Ее мнение о качестве еды было окончательным, и оно ни разу не было ошибочным. И должна вам признаться, в тех редких случаях (на некоторых приемах, во время визитов), когда блюда (конечно, тщательно проверенные различными детекторами) приносили нам, минуя Донну, охрана заметно нервничала.

— А Император…

— Я думаю, тогда они и стали впервые общаться… осознанно, не только эмоционально. И тут мы вплотную переходим к созданию Договора. В то очень тяжелое для меня время Донна была для него скорее старшей, чем младшей женой. А Джолли… приходил меня проведать. Против его присутствия Донна не возражала, хотя кинолэрдов тоже, можно сказать, э-э… не любила. И именно тогда Император приказал направить тринадцать процентов научного бюджета империи на создание пси-коммуникационного устройства для нашего общения с Донной… ну и моего с Джолли. И уже через четыре года были изготовлены первые транслейторы.

— Ох уж эти ужасные бантики и ошейники, никакого вкуса…

— Но они позволили свободно общаться всем, а не только прирожденным сентитивам или ими ставшим, вроде нас. Мы просто разговаривали, мечтали о другой жизни, опробуя их и подходя к идее Договора. Должна еще вам сказать, разумный, что работорговля была тогда чрезвычайно прибыльным делом, и в том суть. Это было последнее тихое время, которое сейчас вспоминают с некоторой ностальгией, но я об этом уже говорила.

— Но ведь Вы правы, Ваше Величество. Это было тихое мирное время.

— Нет, я как раз это понимаю. Все тогда еще было впереди. Гаратские горячие точки, времена Мерийского террора, Корирский трибунал, массовые приговоры работорговцам и Мемориал Точки Отсчета, но я бы не вернулась обратно. Потому что сейчас я даю вам интервью, а не кидаю клубок.

— Ну, клубок, клубочек — это совсем не так уж плохо, Ваше Величество.

— Это неплохо, когда существует Декларация прав инорасовых семейных партнеров и уголовная ответственность за ее нарушение. А ведь она записывалась мной вот в этом кресле, а потом ее Донна просто подсунула Императору на подпись. Донна гордилась тем, что она — фелиссианка, но местом в семейном круге рисковать не была намерена…

— Ну, ладно, пора заканчивать, я устала. Задавайте свой последний вопрос, и все.

— Как Вы думаете, что будет дальше?

— Ну, насколько я в курсе, глядя на часы, через пятьдесят восемь минут по среднегалактическому будет Рождество. Так что, кто знает… кто знает…

© Е. Власова, 2003.

Виталий Каплан

КОРОНА

1

Долго ждали Рыжего. Ждали, нервничали, посматривали на опускающееся больное солнце. Впрочем, это лишь Арамис видел бурые оспинки на лице светила, у остальных глаза — обычные, приспособленные к темноте.

Но всё-таки заступать в дозор надо было уже сейчас, сразу после заката. Положено по Уставу, а с Уставом не спорят. Опять-таки, их должно быть семеро. Ну и что теперь делать?

Рыжий объявился, когда Арамис уже готов был рыть от злости землю — вернее, асфальт. Виновато жмурясь, он тут же начал лепить какую-то чушь о запертой двери, о трёх замках и двух цепочках. Хотя квартира у него на первом этаже и уж какая-нибудь форточка всегда открыта, тем более в такую жару. Нет, всё куда проще — заигрался по дороге, засмотрелся на светленькую красотку или поругался с какой-нибудь драной сукой. Забыл, поганец, что он — дозорный.

Но делать внушение было уже некогда. Солнце коснулось нижним краем иззубренной кромки крыш. Пора!

Поодиночке они перебрались с людной улицы, где к ним уже начали было приглядываться прохожие, в тёмную арку, за которой просматривались во дворе мусорные контейнеры и разломанные ящики. Там куда сподручнее, чужие там не ходят. Тем более, в такое время.

Дозорные выстроились перед Арамисом полукругом, и он, поднатужившись, встал на задние лапы. Упругий хвост, конечно, не мог послужить настоящей опорой, но всё же помогал держать равновесие. И кто это придумал, что пробуждение надлежит производить в такой вот идиотской позе? Но с Уставом не поспоришь.

Он поочерёдно подходил к каждому, и тот послушно поднимался перед ним. Долгий взгляд глаза в глаза, чтобы протянуть между собой и дозорным тонкую пульсирующую ниточку. Её нельзя пощупать лапой, её нельзя и увидеть обычным зрением, но она куда более настоящая, чем когти и зубы, чем гниющие помидоры и отдалённые звуки машин. По ниточке проскальзывают синие искорки понимания. И просыпается в его друзьях то, что таилось под грузом обычной жизни. То, что никогда не спало в нём самом, что крало у него радость настоящего, открывая взамен тревоги человеческого бремени.

Это продлилось недолго — вот уже дозорные удивлённо переглядываются. Они всегда в первые минуты так переглядываются, ощущая под своей шкурой иное. Но ничего, быстро освоятся. Всё равно как в холодную воду прыгнуть. Сперва и противно, и страшно, а потом что же — потом плывёшь.

— Значит, так, ребята, — негромко начал Арамис на правильной речи, — патрулирование нам сегодня предстоит сложное. Боюсь, обычными сгустками дело не ограничится. Есть данные, — он помедлил, подбирая мысли, — что в городе опять появился Синий Мастер. Мы, конечно, сами ничего сделать с ним не сумеем, но и не надо. Задача — выследить, составить карту потоков и ходов. Дальше им займутся коллеги. Но и от обычной рутины никто нас не освобождает.

Сгустки, эти скучные сгустки, внутренне поморщился он. Не имеющие ни формы, ни имени, ни цвета. Непонятно, живые ли они вообще? Или ничем не отличаются от дыма и пыли? Непонятно, думают ли они о чём-нибудь, боятся ли чего? Одно лишь известно совершенно точно — они голодные. Они всегда голодные, им всегда хочется жрать. И они жрут — без рта, да и зачем им рот? Их пища незаметна, её незачем жевать. Просто становится в городе меньше радости, меньше улыбок и добрых слов. Зато клубятся раздражение, беспричинная злоба, уныние и страх. Оно и понятно — переварив свет, сгустки испражняются тьмой. И не в специальных местах, как издавна было принято — теперь они, обнаглев, гадят везде где только могут. Знали бы люди, что экзотическая нежить вроде вампиров и оборотней — полная чепуха по сравнению со сгустками, у которых ни клыков, ни когтей, ни копыт, ни рогов. И не нужна им ни тёплая кровь, ни бессмертная душа.

Он с облегчением опустился на четыре лапы, обернулся к своей команде — и они, рассредоточившись, скользнули в тёплые июньские сумерки. Двое серых с белыми подпалинами, полосатый Рейс, безалаберный Рыжий, суровый перс Мурзик, бездомный Хакер с обгрызенным ухом — и он, Арамис, угольно-чёрный, без единой отметины. Если не считать таковой невидимое обычному глазу сияние над острыми ушами, мерцающий звёздный обруч — горько-солёный, печальный, но, увы, необходимый дар разума.

2

Первый сгусток обнаружился лишь когда ночь уверенно вошла в свои права, облила землю своими вязкими чернилами. Луны не было, а крысиные глазки звезд издевательски подмигивали. Казалось, они заодно со сгустками, они светят с той, другой стороны, о которой Арамису и думать не хотелось. Думать вообще неприятно, а уж о таком…

И вновь отличился Рыжий. Даром что разгильдяй и хвастун, а чутьё имеет отменное. Ниточка между ним и Арамисом дёрнулась, беззвучно тренькнула, и сразу стало ясно, что бежать надо в душный подвал старой, обшарпанной пятиэтажки. Рыжий был уже там и сейчас отчаянно сигналил начальству.

Арамис сейчас же потянул за остальные ниточки, и вскоре они друг за другом проскользнули в глухую щель на уровне людских ног. Точнее, это было окошко, только давным-давно разбитое, и острые клыки стекла торчали из рамы. Неумеха, может, и поцарапался бы, пролезая, но у дозорных — навык. Мгновение — и все шестеро были уже внизу, во влажной и ржавой тьме. И что бы они делали без нижнего зрения? А так — всё же видно кое-что. Уходящие вдаль водопроводные трубы, затянутые паутиной кирпичные стены. Крутилось тут и там надоедливое комарьё, остро пахло крысиным помётом. Арамис подавил невольное желание предаться увлекательной охоте. Но нельзя. Если ты ведёшь Дозор — приходится давить в себе зверя. Тебя ждёт иная охота, куда более неприятная.

Сгусток разметался возле груды каких-то непонятных человеческих железок. Довольно крупный, уж всяко побольше крысы. И тянуло от него тоскливым холодом.

Рыжий весь извёлся, ожидая соратников. Сейчас он выгибал спину, колотил хвостом по пыльному бетонному полу, демонстрируя боевую удаль. Но Арамис не исключал и того, что минутой ранее он, съёжившись, распластался на полу, стараясь держаться как можно дальше от слепого пятна. Это простительно — никому бы не хотелось остаться наедине со сгустком. Сгусток не шипит, не скалит зубы, но истекает из него такая безнадёжность, что хочется перестать быть. Не просто околеть, застыв холодным трупиком — а совсем исчезнуть из жизни. Точно тебя никогда и не было нигде.

Только семеро могут справиться со сгустком. Так уж заведено изначально, а почему — знают, наверное, лишь коллеги. А может, и они не знают. Коллеги, при всём их могуществе, подчас бывают такими глупыми. Они знают кусочек правды, но думают, будто знают всё. Хотя, по правде говоря, им достался кусочек побольше и пожирнее, чем дозорным котам. Потому что они — люди. Тоже Иные, но — всё-таки люди.

Арамис коротко мявкнул — и звук железным шаром прокатился по гулким пространствам подвала, давя всё вокруг. Дозорные тотчас обступили сгусток кругом, стараясь, однако, держаться на расстоянии. Порядок давным-давно отработан — нырнули в себя, отыскали в глубинах тёплую искорку, выволокли её во внешний мир. Семь невидимых обычному глазу огоньков заплясали вокруг сгустка. Огоньки перемигивались, заряжаясь друг от друга Силой и Светом. У Арамиса был голубой, у Рыжего — зелёный, Перс предпочитал работать с оттенками алого… А все вместе давали радугу. Жаль обычных котов — мир для них серый, красок они не видят. Иное дело — дозорный…

А огоньки разгорались, превращаясь уже не в огоньки, а в самые настоящие огненные языки. К счастью, этим пламенем не обожжёшься, оно особое. Коллеги называют его Настоящим.

Сгусток дёрнулся, почуяв опасный жар, и испустил злобную волну. Поодиночке они бы, наверное, испугались, улепетнули бы наверх, в безлунную ночь, но сейчас уже не было семи котов — был Дозор, боевая единица. И они держали свои огни, подпитывая их глубинным теплом, пока, наконец, огненные языки не соединились, не слились в радужное кольцо. А потом уж все пошло как обычно — кольцо завертелось вокруг сгустка, летели повсюду искры, мелькали цвета, незаметно перетекая один в другой. И вот уже нет никакой радуги, а только ослепительно белое сияние обволакивает тёмную кляксу, и сгусток уменьшается, тает, расплывается грязным пятном — но и пятно исчезает под взмахами белого ластика.

И когда, наконец, сгустка не стало, они обессилено повалились на пол. Белое кольцо растаяло в воздухе, снова сгустилась в подвале тьма, но это была уже самая обыкновенная земная тьма.

И вернулись звуки — запищали голодные комары, прошмыгнула испуганной тенью мелкая крыска — обычная, на неё и отвлекаться не стали. Слишком много сил ушло. А впереди ещё целая ночь. И ладно бы только сгустки, но ведь и Синего Мастера искать надо. А тот будет пострашнее. Его радугой не возьмёшь.

— Ну что, дозорные, — пересилив себя, поднялся Арамис, — хватит разлёживаться. Служба зовёт.

3

Домой он вернулся уже утром, когда солнце хоть и не вылезло ещё из-за крыш, но в воздухе разлилось уже розово-золотистое сияние, и ломкие тени потеряли свою ночную глубину. И ни намёка на предстоящую дневную жару — только слабые прикосновения ветерка. Точно гладит по шёрстке. Приятно.

Хорошо Рыжему — сигай себе в открытую форточку, и все дела. А у Арамиса квартира на пятом этаже, и дверь, конечно, никто для него не станет держать открытой. Дверь заперта на три замка, два внутренних засова и ещё на цепочку.

Антонина Ивановна, тёща хозяина, опасается воров. Страхи её совершенно беспочвенны — никакой вор не полезет в квартиру, где живет дозорный, просто почувствует: сюда не надо. А если по дури всё же сунется — сильно об этом пожалеет. Но ведь глупой тёще Антонине это не объяснишь — разговаривать не умеет. Ну, то есть болтает по-человечески, но это же не правильная речь, не мысль-в-мысль. Из людей так только коллеги умеют. Но их слишком мало…

Вчера ему ещё повезло — сумел выскользнуть из квартиры, когда Лена, жена хозяина, выносила мусор. Обычно-то его от двери гоняют, но тут отвлеклись. По правде говоря, он слегка им помог… хотя такое и не одобрялось Уставом. Дозорный не имеет права пользоваться своей Силой в личных целях. Ладно, здесь, можно считать, была производственная необходимость.

Однако сейчас надо же как-то в квартиру войти. И проголодался он за ночь, сил истратил немерено. И спать хочется, причём не на грязных ступенях, по которым вот уже скоро хлынут на работу жильцы, а на своём синем коврике. Если бы не Устав… три прыжка в Полутьме, и вынырнуть в обычный мир. Или, допустим, лужа… в которой что-нибудь да отражается. Такая лужа вполне может считаться зеркалом, а значит, входишь в неё, а выскакиваешь уже из зеркала в трюмо… В конце концов, можно взглядом надавить на белую кнопку звонка… Но ты же дозорный, а значит, нельзя. Будь как все коты… будь счастливым.

Арамис уселся под дверью и затянул нудную песнь. Вскоре, не прошло и четверти часа, его услышали. Зашаркали недовольные шлёпанцы, лязгнули засовы. Антонина Ивановна впустила его молча, не рискнула криками разбудить домочадцев. Арамис знал, что это лишь отсрочка и расплата его не минует. Но сейчас он хотел одного — добраться до коврика и миски, в которой со вчерашнего дня что-то же да осталось…

— Нет, вы как хотите, а моё терпение кончилось! — Антонина Ивановна никогда не орала, она шипела по-гадючьи, и на хозяина с женой это действовало безотказно.

Арамис вздрогнул и проснулся окончательно. Лучше бы он этого не делал — там, во сне, было тепло и безопасно. А наяву… Семья напоминала кастрюлю с молоком, которое вот-вот закипит и полезет вверх, заливая конфорки.

Хозяин, толстый и потный, сидел за кухонным столом и тоскливо изучал розовые обои. На столе было чисто, вся грязная посуда перекочевала в мойку. Значит, они уже успели позавтракать. Жена хозяина, Леночка, стояла возле раковины и страдальчески взирала на мать. А та, сидя на кожаном диванчике, загибала пальцы, излагая свои резоны.

— …во-вторых, мы завтра едем на дачу, и брать с собой это чудовище нельзя. Надеюсь, это понятно? В лучшем случае сбежит, а в худшем… Вы помните, как в позапрошлом году этот, с позволения сказать, котик чуть не искалечил собаку Николаевых? Только чудом они не подали в суд. Вы хоть представляете, сколько стоит ихняя шавка?

Арамис помнил. Наглого соседского питбуля пришлось поучить, невзирая ни на княжескую родословную, ни на медали. Но что было делать? Страдал весь двор. Причём не только кошки.

— В-третьих, я миллион раз уже говорила, что он опасен для Бореньки…

— Так ведь наоборот, — решился издать звук хозяин, — он же как-то снимает его астму… электричество там какое, я уж не знаю.

— Это предрассудки! — в тёщином голосе послышался металл. — Любой врач вас высмеет, Гоша! А вот микробов занесёт сколько угодно, он же то и дело из квартиры удирает, носится по всяким помойкам, это же переносчик заразы. И я не собираюсь молча ждать, когда мой внук подхватит стригущий лишай, или дизентерийную палочку, или бешенство…

Из Борькиной комнаты доносились развесёлые звуки — малыш смотрел кассету с мультиками, не подозревая, что ему грозит.

Арамис подавил в себе недостойное желание разодрать Антонине Ивановне язык. Просто выгнул спину и взглянул на неё снизу вверх.

И вздрогнул. Что-то было явно не так. Подобные разговоры тёща заводила нередко, но сейчас дрожали в воздухе стеклянные нити тревоги. Что-то чужое, холодное растекалось по комнате. Арамис на всякий случай воспользовался нижним зрением — и всё стало тоскливо и безнадёжно.

Огромный иссиня-черный сгусток присосался к Антонине Ивановне. Видимо, совсем недавно, потому что канал, соединяющий его с тёщиным сердцем, был тонок, как ножка гриба-поганки. И будь здесь, в кухне, Дозор — порвали бы за четверть часа, развеяли бы как пыль. Но в одиночку такое никому не под силу, радугу вызывают лишь дозорной семёркой. И жгучие чёрные нити беспрепятственно опутывали мысли Антонины Ивановны, разъедали её человеческую суть.

Оставалось одно — немедленно бежать отсюда, разыскивать дозорных, тащить сюда… В возбуждении он даже не подумал, пустят ли хозяева к себе в квартиру целую стаю подозрительных котов. Эх, коллег бы сюда! Но коллеги всегда появляются сами, когда им это нужно. А вот попробуй отыщи их, если нужно тебе!

Арамис пружинисто вскочил… Вернее, попытался вскочить. Тут же безумная, невозможная боль скрутила его задние лапы, сдавила их смертным холодом — и он тяжело шлёпнулся на пол. Судорожно заскрёб когтями по линолеуму, но почти не сдвинулся с места.

— Эге! — хозяин озадаченно вылез из-за стола. — А с нашим котиком, похоже, не всё в порядке.

— Старый он, — заметила хозяйка, наклоняясь к распластавшемуся Арамису. — Старенький… Только у нас шесть лет, а сколько до нас неизвестно где жил… Слушай, а ведь это, похоже, паралич…

И Арамису показалось, будто присосавшийся к Антонине Ивановне сгусток злорадно ему ухмыльнулся. Хотя чем ему было ухмыляться? Ни рта, ни глаз — только жадная пустота.

4

И конечно, угодили в пробку. Старенькая «шестёрка» хозяина обиженно фыркнула и, вздрогнув, приросла к асфальту. Впереди толпилось стадо машин, таких же вонючих, раскалённых, злых. И сзади тоже подкатывали. Арамис вертел головой туда-сюда. Спасибо хоть шея ещё не отказала.

Большего он не мог — куда денешься из сумки на заднем сиденье? Хорошо хоть не до конца застегнули молнию, можно высунуть голову и дышать зноем. Наслаждаться своим последним днём.

Всё было ясно. Что такое ветлечебница, он знал, и зачем его везут туда — тоже. Хозяйка под тёщиным напором продержалась пятнадцать минут, хозяин, надо отдать ему должное, спорил почти час. Но что он мог поделать? Невидимые человеческому глазу щупальца сгустка мало-помалу опутывали и его мозги.

— А что Борьке скажем? — вяло отбивался он, но, скорее, для порядка. — Это ж такая травма ребёнку…

— А зачем правду говорить? — елейно хихикнула Антонина Ивановна. — Скажем, что котик уехал в специальный кошачий санаторий, спинку лечить. И надолго уехал…

— И привет просил передать, — добавила жена Леночка.

— Вот именно! — тёща торжествующе вздела палец в потолок. — А завтра уедем на дачу, новые впечатления, солнце, воздух и вода… Напрочь забудет.

Слова «убить» никто не произносил. «Прекратить его страдания», — велеречиво выразилась тёща. Арамис прекрасно знал, что такое «усыпить». Десятый год на свете, не мальчик. Счастливым собратьям такие мысли неведомы, для них всегда «сейчас», и смерти они не ждут, а значит, её для них и нет. А вот чувствовать, как медленно, но неумолимо вытекает из тебя время… как его остаётся всё меньше и меньше, и скоро не останется совсем… Страшный это дар — разум.

Но ещё страшнее, что некому его передать. Всё случилось так быстро… Кто теперь поведёт Дозор? Даже коллеги, и те бессильны. Они и сами не знают, откуда взялось это — невидимое ни человечьему, ни звериному глазу бледно-голубое кольцо вокруг головы. «Корона» — как они иногда шутили между собой, не стесняясь присутствием Арамиса. Чей это дар? Зачем он котам? От него только одни неприятности… И в то же время… с короной расставаться не хотелось. Всё равно что лишиться хвоста… или ушей.

А передать её надо обязательно. Не тащить же с собой туда — не пролезет. И кто-то должен после него возглавить Дозор, выискивая тех собратьев, чья натура откликается на зов бледного света, кто способен стать дозорным, способен дать свой цвет радуге. И тогда Дозор будет жить. Дозорные меняются, дозорные умирают на свалках и на плюшевых ковриках, на столе у ветеринара и в поганых подвалах, под колёсами машин и от мучительной дряхлости — но Дозор живёт. Живёт, пока есть «корона». И тот бедняга, что должен её носить.

— Блин, да тут три часа стоять! — хозяин с досадой шлёпнул ладонью себе по колену. — Идиотизм. Ну уроды ведь, ну куда они, спрашивается, прутся? Жарко тебе? — повернулся он к Арамису. — Ты уж потерпи, ну что ж тут поделаешь? Рассосётся ведь в конце концов. — Он помолчал, облизнул губу. — Ну ты извини, родной, что так получилось. А что делать-то? Куда тебя девать, безногого? Лечение знаешь какое дорогое? И бесполезное, только боли снимает. Антонина хоть и дура, но тут она права, это самый гуманный выход.

Арамис смотрел на него не мигая. Мало кто из котов на это способен, наверное, лишь дозорные. Боятся кошки человеческого взгляда, не выдерживают. Но, как оказалось, и людям неуютно, если кот смотрит, не отводя глаз. Отворачивается человек, подавившись собственными оправданиями. Внимательно смотрит на часы, надеясь разглядеть там что-то новое. Потом его осеняет спасительная идея, и он выскакивает из машины к ближайшему ларьку, за минералкой. И возвращается с пластиковой бутылкой, жадно пьёт, и не смотрит назад — ведь ничего и не было. Надо за дорогой следить — вдруг всё же рассосётся?

Вот и рассосалось. Сперва медленно, как отравленный таракан, а потом быстрее и ловчее, как таракан, оправившийся от яда, двинулась вперёд «шестёрка». Вперед, в ветлечебницу. Туда, где прекращаются страдания.

5

А там тоже была очередь. Хозяин, примостившись на краешке банкетки, поставил сумку с Арамисом себе на колени. Пахло от него липким потом, бензином и стыдом, но эти запахи не могли заглушить здешнюю атмосферу, навсегда пропитавшуюся звериной болью, лекарствами и унылой человеческой гигиеной.

Арамис повёл глазами, изучая обстановку. Бесполезно. Коты были, целых два. Маленького серого котёнка принесла девочка-подросток, немолодого уже белого кота — старуха в шерстяной кофте. Но всё не то. Ни малейшего проблеска. Их разум не пробудить, наверное, даже коллегам.

Он всё же протянул ниточку Силы к котёнку. Перелом задней лапы… где ж это пацан так неудачно упал? Но ничего, от этого не умирают. Арамис снял ему часть боли, слепил её в желтоватый ком и медленно растворил в скучном воздухе. Увы, себя так не полечишь. Люди в таких случаях говорят про локоть, который не укусишь. Нельзя Силу на себя тратить, и даже не из-за Устава, а просто невозможно. Уж такая она невкусная, Сила.

Сперва из кабинета вышел мальчишка с морской свинкой, затем морщинистый дядька с овчаркой, которая и носом не повела на кошачий запах. А далее — попугай, болонка, хомяк… с сопровождающими их людьми. И наконец настала их очередь.

Когда хозяин поднял сумку с колен, в желудке у Арамиса похолодело. Раньше он не думал, что это окажется так страшно. Время ускорилось, побежало острыми кремнёвыми песчинками, посыпалось в вязкую тьму.

Хотя сам кабинет был залит солнечными лучами. Ветеринар, высокий тощий дядька с начинающими седеть волосами, вопросительно уставился на хозяина.

— Да вот, — видимо, тот попытался улыбнуться, но не получилось. — Такая вот петрушка…

— На стол кладите, — не дослушав, распорядился ветеринар. И хозяин суетливо принялся вытаскивать Арамиса из сумки. Сердце у обоих случало часто-часто.

— Усыплять? — сразу понял доктор.

— Да вот… — невнятно забормотал хозяин, — похоже, это… паралич задних конечностей… и старый он вообще… так что, исходя из милосердия…

Ветеринар со свистом втянул воздух, потом бесцветным голосом велел:

— Выйдете, пожалуйста, за дверь… Нет, кота оставьте. Я вас позову.

И когда дверь с противным скрипом затворилась, он низко наклонился над столом. Внимательно, не мигая, посмотрел Арамису в глаза и тихо произнёс:

— Как же это ты так, дозорный?

6

— И передать мне её некому, — Арамис купался в тёплом облаке света, которое выплыло из ладоней ветеринара. Было хорошо и спокойно, ничего не болело, но грусть оставалась в нём. Грусть не развеять ни потоками Силы, ни ласковыми словами. Главного-то всё равно не отменить.

— Я не могу тебя вылечить, — виновато объяснил Павел Дмитриевич. — Слишком поздно. Это ведь не обычный паралич… там бы как нечего делать. Но вот пятно у твоей тёщи…

— Она не моя, — через силу улыбнулся Арамис. Хорошо, что можно было говорить правильной речью, не издавая звуков. Просто чужие мысли проступали у каждого внутри. Бумага, на которую капнули водой, становится прозрачной — вот так же и они понимали друг друга.

Жаль, что так только с коллегами и поговоришь. Ну и с дозорными котами, да и то — лишь от заката до рассвета. А уж люди — те исключаются. Нет, конечно, затратив часть Силы, Арамис мог бы произнести звуки человеческой речи, но зачем? Напугаешь ещё до полусмерти. Так было с прежним хозяином, стареньким пьяницей дядей Сашей. Ещё в те давние времена, когда был он не Арамисом, а молодым Угольком. Из-за того и пришлось оттуда уйти — хозяин всё порывался прибить «вселившегося в котика чёрта». Вместе с котиком, разумеется.

— Слишком поздно, — повторил Павел Дмитриевич. — Ты хоть понимаешь, что такое это пятно? Ну, или сгусток, как вы их называете. Это же воронка в другую реальность… в другое измерение… и через неё оттуда высасывают нашу жизненную силу. За пару часов, что ты утром поспал, эта тварь выдоила тебя подчистую. Ну что я могу сделать, что?

Сколько Силы в тебя ни закачивай, вытечет. Такую дыру мне не заткнуть… И не только мне. Наши товарищи, конечно, съездят к Антонине Ивановне… ей самой теперь потребуется лечение… но вот с тобой-то что делать? Паралич твой снять можно на счёт раз, но жизни-то в тебе не осталось. Сейчас же или сердце откажет, или кровотечение начнётся… или просто остановится дыхание. Мне очень стыдно, но я ничего не могу.

На миг сознание ветеринара заволокла лёгкая дымка, маленькая такая тучка в солнечный день, но тут же и развеялась.

— Да я понимаю, — признал очевидное Арамис. — За Дозор обидно. Сияние же некому передать. Эту, как вы выражаетесь, «корону». А без этого кто поведёт?

— Ну, — осторожно, точно боясь прикоснуться к загнивающей ране, начал ветеринар, — ваша семёрка ведь не единственная на свете.

— Здесь — единственная, — Арамис вздохнул, удивляясь человеческой тупости. Всё-таки коллеги — всего лишь люди… — Для меня мир — в этом городе. А за его пределами тоже есть мир, но меня в нём нет. Что будет с моим Дозором, человек?

Павел Дмитриевич надолго задумался. Было слышно, как тикают стрелки в настенных кварцевых часах и как потно дышит за дверью хозяин.

— Значит, говоришь, только коту? Ни обезьяне, значит, ни попугаю… Впрочем, с попугаем было бы ещё сложнее. Что ж, король, попробуем… Ох, не люблю я этих штук…

Он подошёл к двери, запер её на защёлку и… начал раздеваться. Аккуратно снял халат, рубашку, брюки… и спустя пару минут на нем ничего не было. Кроме не первой свежести человеческой кожи.

— Ну сам посуди, — усмехнулся он, — кот в сапогах ещё возможен… на уровне сказок. Но кот в ботинках и трусах… это как-то уж слишком.

Потом Павел Дмитриевич опустился на четвереньки, выгнул спину, зашипел. И начал странно оплывать, будто внесенный в тёплую квартиру снежный ком. В кабинете заметно похолодало, и непонятно откуда взявшийся ветер (форточка была прикрыта) смахнул со стола несколько рецептурных бланков. А после что-то хлопнуло в воздухе — и вот уже нет на полу никакого ветеринара Павла Дмитриевича. Есть огромный зверь, черно-серый, пятнистый, с тугими мышцами под бархатистой шкурой, широко расставленными ушами, узкими зелеными глазами. И пасть с белыми клыками…

— Тут ведь масса должна сохраняться, — объяснил зверь правильной речью. — Но кто сказал, что чёрная пантера — это не кот? Самый кот и есть. Леопард просто крупнее.

Раньше, наверное, Арамис сильно бы удивился. Но сегодня был такой день, что оставалось лишь молча принимать очередные выверты жизни.

— В общем, делаем так, — продолжал леопард. — Я принимаю у тебя на хранение «корону» и тут же начинаю поиски подходящей кандидатуры. Как найду — сразу передаю. И будет у вашего Дозора новый вождь. Новый король… А ты… — он печально посмотрел на Арамиса. — Тебе всё равно уходить во тьму, и я не знаю, что ждёт тебя за гранью. Но я сделаю все, чтобы ты ушёл без боли и без тоски. Все мы рано или поздно уходим, но Дозоры остаются. — Зверь зевнул, высунув тёмно-розовый язык. — Ну что, начнём?

Арамис вздрогнул. На миг он провалился в своё раннее детство, когда был ещё несмышлёным комочком жизни — и как тогда, обдало его волной острого, едкого страха. Но воля в нём ещё оставалась, и потому он не стал тратить времени на ответ. Просто потянулся к чёрному леопарду всею своей сутью, и зажёг в себе тот самый огонь, которым неведомо когда неизвестно кто наделил кошачье племя. И засиял вокруг его головы бледно-голубой огонь — хотя ни одно зеркало в мире не отразило бы его.

— Плыви! — разрешил он, и сияние потянулось к другому коту, чьи глаза с каждой секундой становились всё больше и больше. Вот уже сверкающее кольцо опустилось на остроухую голову, вспыхнуло ярко-ярко, точно перегоревшая лампочка — и быстро втянулось под кожу.

И сейчас же стало радостно и легко. Наплывала, наплывала на него тёплыми волнами тьма, и не было ничего лучше этих невидимых, но ласковых ладоней. А потом всё изменилось.

7

Павел Дмитриевич Белухин, тёмный маг второго уровня, торопливо оделся. Ещё немного — и очередь за дверью взбунтуется. Незачем понапрасну раздражать людей.

Операция была действительно трудной. Чего стоило только наведение вытягивающей воронки! Такие бабы, как эта Антонина Ивановна, не подарочек. Не липнут к ним пятна, хоть ты тресни. Чудом удалось, чудом! Но куда сложнее было потом, уже здесь. Легко разве эмулировать ауру Светлого? Одно счастье, что дозорные коты не умеют смотреть в Сумрак.

Но всё позади, «корона» получена, и пускай уж начальство думает, как ею лучше распорядиться. На то у начальства и голова, чтобы болеть.

У него же болело всё тело. Быстрая трансформация — вещь крайне противная. Надо будет парочку отгулов взять, отлежаться.

Павел Дмитриевич подошёл к столу, поднял на руки остывающее уже тельце.

— Ну извини, друг, служба такая.

Ему действительно было жаль этого кота.

© В. Каплан, 2003.

Примечания

1

Best in Show — конкурс красоты среди лучших животных кошачьей выставки.

2

Мяу! Мяу! (англ.).

3

Русское идиоматическое выражение. На английский не переводится.

4

Человек человеку — кот (лат.).

Content

Человек человеку — кот

Вторжения не будет!

Андрей Балабуха ТУДА, ГДЕ РАСТЕТ ТРАВА

Дмитрий Биленкин ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ

Владимир Михайлов ИГРА В ЗВУКИ

Олег Дивов К10Р10

Андрей Плеханов ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ — КОТ

Александр Громов ТОЛСТЫЙ, ЛЕНИВЫЙ, СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНЫЙ

Владимир Васильев ТРИСТА ДЕВЯТЫЙ РАУНД

Сергей Лукьяненко КУПИ КОТА

Евгений Лукин СПАСАТЕЛЬ

Леонид Кудрявцев ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КОТА

Юлий Буркин ДИКАЯ ТВАРЬ ИЗ ДИКОГО ЛЕСА

Александр Борянский ОДИНОКИЙ ВОИН

Сергей Вольнов ЖЕЛАННАЯ

Дмитрий Володихин ПОПУЛЯЦИЯ ХИТРЫХ КОТОВ

Леонид Каганов МОИ БЕСЕДЫ С ПАПОЙ

Игорь Федоров КОШАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Александр Зорич О, СЕРГАМЕНА!

Елена Власова ВТОРАЯ ЖЕНА ИМПЕРАТОРА

Виталий Каплан КОРОНА

Примечания