Оксана Демченко

Воин огня

Глава 1

Всадник на пегом коне

«В начале времен мир был пуст, его висари называлось совсем просто – покоем и неразличимостью. Но как зима сменяется летом, так и покой иссяк; как лед расслаивается, внизу водой делается, а вверху туманом, так и различия родились из неразличимости. И стали они основой мира: асхи, асари, амат и арих, так мы их зовем, первичных духов. Явившись, они возмутили висари и разрушили, разбили сам мир надвое, расслоив неявленное и явленное. Так возник зеленый мир. И преграда возникла, отделяющая духов от него. Тогда думать стали. Себя отразили в преграде и обрели оба мира, восстановили единое их висари. Сделалось то висари сложным, тонким, и, чтобы не исчезло оно, снова разрывая единое, посадили дерево, вросшее нижними корнями в зеленый мир, а верхними – уходящее в неявленное. Мы, люди, – и есть то дерево. Поэтому у каждого от рождения две души. Левая, явленному принадлежащая. И правая, к неявленному чуткая. Первую утратишь – к духам уйдешь. Второй лишишься – к зверям спустишься. Трудно держать висари, трудно слушать духов. Для того нам даны мавиви. На грани стоящие. Их беречь надо».

(Легенда о происхождении мира, записанная профессором Маттио Виччи со слов савайсари племени макергов; текст хранится в библиотеке университета долины Типпичери)

Утро будило лес неторопливо и бережно. Прошумело зевком ветра в кронах. Зазвенело и улыбнулось бликами качнувшихся листьев. Встряхнулось вьюном мошкары, волнующим плотный слоистый туман, серый, еще ночной…

Пегий жеребец двигался по лесу привычным неторопливым шагом. Иногда пофыркивал, словно окликая своего друга и намекая: хватит по-детски играть в великого охотника! Не время. Они ведь спешат, у них дело. Большое и важное дело, достойное сына вождя. Ради меньшего даже ему не позволили бы ехать верхом, коней у махигов не так много. Тем более таких коней, чья шкура отмечена узором самой Плачущей… По молочному ворсу тут и там ложатся ровные овальные пятна теней, срастаются в сплошной, почти черный ремень на спине, рисуют на морде маску-шлем. Три копыта черны, и лишь правое переднее сияет белизной, как бывает у лошадей с добрым ходом. Стоит на таком коне пуститься в путь по важному делу – и оно обязательно совершится наилучшим образом…

То ли сын вождя пресытился игрой в выслеживание оленей, то ли осознал, что надо беречь время, но свое интересное безделье он прервал и явился, точнее, свалился прямо на спину пегого с низкой ветки.

– У-учи! – победно буркнул сын вождя, успокаивая коня и заодно подбадривая: мол, звал – так вперед.

Людские тропы в диком лесу едва заметны. Так и до́лжно жить, не нарушая святости дыхания зеленого мира. Всадник поудобнее устроился на заменяющей седло шкуре редкого черно-белого ягуара, перетянутой ремнем. Нашарил повод – тонкую косичку, плетенную из трех цветных кожаных шнуров, широкой свободной петлей наброшенную на конскую шею. Говорят, бледные всегда управляли лошадьми, используя железо. Даже в редком лесу, где не требуется точность приказов и где уже давно не шумят бои. Но нынешние хозяева не оскорбляют коней недоверием, тем более таких – отмеченных драгоценным окрасом, угодным Плачущей.

Седок потянулся в сторону, погладил пальцами кору огромного дерева, какое и троим взрослым воинам не обхватить, вежливо поклонился великану, старейшине этого леса, и щелкнул языком, снова поторопив коня. Он выследил безупречного оленя и долго вел его по тропе, рассмотрел рога, сосчитал все отростки и успел порадоваться: безусловный вожак, ни малейшего изъяна. Он уже был готов прыгнуть на достойного противника, даже гладил извлеченный из ножен длинный охотничий нож и… и прекратил игру. Он сыт, он далеко от дома, он едет по делам, и, значит, этот олень не зря чувствует себя в полной безопасности.

Пегий выбрался из оврага на ровную удобную тропку и пошел «лесным бегом», так называли махиги эту странную помесь прыжков косули и конской рыси, наилучшую для движения по задичалому, холмистому лесу. Капли вчерашнего дождя иногда срывались из поднебесья, с далеких верхушек крон, где шалил ветерок, и летели вниз, скользя по иглам хвои, вспыхивая слезинками Плачущей в низких лучах утреннего солнца… Седок точным движением поймал на ладонь пропитанную солнцем каплю, лизнул и чуть прищурился: сладкая, пахнет недавней весной, еще помнит молодость этого годового круга.

Впереди улыбкой юного дня блеснул прогал опушки. Всадник нахмурил густые темные брови, глубоко втянул воздух. Жилье людей в любом лесу опознается издали. Особенно бледных. Не умеют они пребывать в ладу с зеленым миром. «Не умеют – полбеды, так ведь и учатся неохотно!» – рассердился всадник, вслушиваясь в чуждые лесу шумы далекого поселка. Зачем бледным выделили земли? Да, дед по мужской линии так велел перед смертью. Последнее слово великого воина Ичивы не может быть предметом обсуждения. Даже если оно высказано при явном помутнении разума – так с некоторых пор полагал внук героя. Сейчас именно он хмурился, принюхивался и решал: погладить пегого по шее, убеждая сойти с тропы и обогнуть вырубку, или шевельнуть повод, направляя коня к прогалу опушки, проехать ее краем и глянуть, как живут бледные. Это ведь его земли, но здесь люди его рода не появлялись, наверное, уже давно. Можно, почти не кривя душой, назвать шевельнувшееся в душе любопытство, долгом перед лесом. И заодно позволить себе со вкусом и без спешки погасить раздражение, вызванное мыслями, чуждым лесу шумом и едва различимым запахом дыма. Так удобно – успокоиться и ехать далее, осознавая свою правоту и силу, если под руку подвернется кто-то из бледных… Приятная мысль, дельная. Всадник шевельнул пятками, выбирая короткий путь вниз по склону.

Он сразу приметил работницу, именно в это время выпрямившуюся от длинной гряды с побегами батара. Так получилось: она дала отдых спине и встряхнула гривой волос, едва пегий вывернулся ящерицей из зарослей и загарцевал на скользком после дождя склоне, сползая, увязая в красной жирной грязи и заодно забавляясь скольжением… В иное время сын вождя, возможно, подхлестнул бы коня и убедил ускорить спуск. Но не теперь. Незнакомая и уже потому интересная девушка заслуживала того, чтобы потратить немного времени. Можно рассмотреть ее и заодно решить, сколько, собственно, этого самого времени тратить. Точнее, стоит ли спешиваться.

Первый взгляд не уму принадлежит, скорее уж наоборот, он – искра безумия. Или зажжет смолистый факел интереса, или угаснет в холодном тумане безразличия. Это потом уже усердный и настойчивый разум расстарается, затеплит костер и пригласит к нему на беседу, позволяющую составить настоящее мнение. Взрослое. Сын вождя поморщился и ощутил, как растет раздражение. Он не желал сегодня сидеть у костра разума. Пусть старики греются и тратят время на нудные беседы. Он-то молод…

Девушка была почти такая же бледная, как остальные жители этой фермы, но и отличия легко опознавались – по тяжести и густоте иссиня-черных волос, пушистых, вьющихся. По заметному оттенку заката на коже, по особенному разрезу глаз, удлиненных, очень крупных, скрытых в тени ресниц… Определенно кто-то отметил своим вниманием ее мать, кто-то из достойных представителей народа махигов. Но, видимо, он спешил, как и нынешний путник. Не оставил бус родства, чтобы, вернувшись годом позже, забрать ребенка. Что ж, хвала духам леса, так гораздо удобнее и проще. Не возникнет долга. Старики говорят, было и лучшее время, когда с собой не возили бус, а бледных числили имуществом и делали с ними все, что душе угодно. Они другого обращения едва ли заслужили! Подлые бездушные злодеи, явившиеся в зеленый мир и принесшие войну. Многие и теперь считают бледных не людьми, полагая новый закон ложью и знаком слабости махигов.

– У-учи, – усмехнулся седок, бросая повод и тем замедляя спуск еще более.

Он-то не слаб, и он имеет право как сын вождя и внук вождя. Полукровки почти всегда красивы, да что там, давно известно: именно они обладают сложным и неповторимым обаянием, делающим их неотразимыми. Лица полукровок неправильны, от бледных матерей они получают излишне пухлые губы и слишком узкий выступающий нос, часто и цвет глаз далек от почитаемого наилучшим – карего… У этой работницы глаза синие. Плечи узковаты. «Бледный народ, – как сказал однажды двоюродный брат мамы, – не обладает силой, даруемой лесом». Но в хрупкости есть своя прелесть. Прежде друг пегого коня оспаривал и высмеивал подобные рассуждения, но теперь убедился воочию…

Бледные женщины обычно слабогруды, под нелепой мешковатой рубахой без пояса тело едва проступает, а жаль. Хотя кто мешает подойти поближе и проверить, хороша ли грудь и широки ли бедра? Эта мысль в единый миг разогрела кровь, толкнула руку с поводом, и пегий всхрапнул, затанцевал злее и сместился вплотную к низким жердям ограды батарового поля.

Сын вождя поправил в волосах длинное перо, иногда норовящее выскользнуть из косицы. Если полукровка унаследовала от отца не только цвет кожи, имеет смысл подумать, а не задержаться ли тут на весь день, чтобы бросить ей завтра бусы? Всадник одним движением спешился, наступив на жердь и спрыгнув на мягкую землю возле крайней гряды. Еще полный годовой круг его судьба будет в руках Плачущей. До тех пор он вполне свободен в выборе бледных, особенно здесь, во владениях рода махигов…

Внук великого воина Ичивы шел по влажной прохладной красной земле, ступая босыми ногами мягко, как на охоте, без звука перетекая и подкрадываясь. Солнце рисовало его тень впереди, ветерок играл двумя перьями орла в прическе, давая рассмотреть оба и подтверждая: это идет сам старший сын вождя. Большая честь для ничтожной бледной даже стоять рядом с ним, а эта нелепая полукровка словно не знает закона, замерла без движения, не убежала, но и не упала на колени, не сгребает волосы так, чтобы он мог удобно их прихватить на темени. Не делает и иных знаков, лишь стоит и смотрит. Прямо, в упор. Не моргая, не отводя взгляда. Надо полагать, старается себя показать в наилучшем свете и заслужить бусы. Еще бы… такие глаза – чудо.

Сын вождя вгляделся, задохнулся – синее пламя чужого взора было огромно. Сердце дрогнуло – и жар разгорелся в груди, заполнил все существо, испепеляя и уничтожая нелепый, годный лишь для стариков разум.

– У-учи. – Махиг ласково улыбнулся нелепой девчонке, не умеющей себя вести, прямо-таки дикой. Он заподозрил с растущим интересом: наверняка никто еще не снисходил до нее, а это особенно занятно… – У-учи, стой смирно. Вот так. Хорошая девочка, у-учи…

Полукровка задышала часто и испуганно, неловко перехватила бронзовый, цвета кожи настоящего махига, нож. Сталь для бледных, к тому же живущих отдельными поселениями, – под полным запретом. Но и этим тупым ножом, годным лишь для удаления сорняков и рыхления, она попыталась ударить. Пришлось чуть отодвинуться. Отец много раз повторял, что злость у бледных неизбывна, она течет в их стылой подлой крови… Не зря эта кровь проступает в жилах синевой, словно метит вены изморозью зимы. Он слышал от старших, да и приятели шептались, намекая на взрослость и похваляясь вроде бы богатым опытом: женщины бледных не так хороши, как женщины истинных махигов. Но пока он слишком молод, чтобы знать решение Плачущей, и потому своего мнения не составил, сравнивая. Полукровка закусила губу и замахнулась повторно.

– Бешеная ты, что ли? – Сын вождя повысил голос, снова ощущая приступ злости к пришлым.

Вывернул тонкую руку резко, до хруста, вынул нож из ослабевших пальцев и отбросил подальше, презрительно морщась и слушая, как девушка стонет и охает. Полукровка, но боли терпеть не умеет. Значит, кровь матери оказалась в ней сильнее отцовской, страх и слабость – ее удел от рождения и до конца дней… Таким не оставляют бус. Чуть помешкав, сын вождя прихватил волосы на темени, сгибая к самой земле тонкое, даже тощее, тело. Снова поморщился. В некотором замешательстве осмотрелся. Прополка на поле почти завершена, дождь вчера шел весь день, кругом, куда ни глянь, сплошная красная грязь…

Он более не ощущал за собой правоты, эти слезы и стоны стучались в его правую душу и будили целый рой сомнений. Отец говорил: «Бледные лишены большой души, поскольку они чужие лесу. О них следует думать меньше, чем о любом олене или даже волке… Их можно убивать ради забавы». Нет, именно так отец не сказал, но были и другие, взрослые и уважаемые воины, те, кто пояснял и наставлял, объяснял и учил… Да что воины, даже сами бледные кланялись сыну вождя и твердили: «Все в этих лесах – твое!» Вот только дед по женской линии советовал жить своим умом и прислушиваться к голосу сердца, а не к трескотне глупых чужаков. Дед вздыхал и сетовал: «Нынешний вождь – и тот глуховат. Или его сердце онемело?»

Сын вождя сердито встряхнул головой и замер. Для мужчины сомнения, тем более выказываемые явно, – слабость, так учил отец. Юноша огляделся, разыскивая удобное сухое место, тем самым давая себе время унять жар, заполнивший душу, пряча сомнения за делами и простыми мыслями…

Когда был молод его дед по крови отца, в этих лесах жили иначе. Не было ни бледных, ни лошадей, ни привычки строить дома, основывая постоянные поселения, привязывая себя к месту от первого до последнего вздоха. Свобода пропитывала воздух, роднила с лесом и дарила радость… Увы, прошлого не вернуть. Бледные сожгли мосты на берег минувшего, где навсегда осталась, доступная теперь лишь в воспоминаниях уцелевших стариков, прежняя жизнь зеленого мира и населяющих его людей. Никто не звал бледных. Сами пришли, явились из-за горизонта на своих огромных кораблях, ничуть не похожих на рыбацкие лодки. И не просто поселились, но принесли войну, сделали реки красными и горячими от пролитой крови махигов и иных людей леса, степи и гор. Вступили своими обутыми ногами на лесные тропы, вытаптывая траву и разрывая дерн. Заставили стонать и вздрагивать могучие горы. Оскорбили мир, подрубая лесных старост, – самые высокие и славные деревья. И зачем? Всего лишь ради дров…

Его дед по мужской линии, славный вождь Ичива, тогда первым разделил душу и обрел силу, это помнит наставник Арихад, великий воин и мудрец, который больше иных сделал для военных побед. И теперь внук великого Ичивы вкушает плоды побед. Он, юный Ичивари, ездит на пегом коне, живет в большом удобном доме и знает границы своих лесов. Границы, само появление которых украло у народа махигов свободу и сделало сладкий воздух затхлым. Знание бледных не утекло в море вместе с их холодной кровью. Увы, в довершение бед все тот же Ичива, дед по линии отца, перед смертью сошел с ума и запретил жаждавшим мести воинам умертвить всех пришлых. Зря, они подлые и слабые. И знание их чужое, не следовало его перенимать, не стоило впускать в этот мир, первозданный и совершенный. Того и гляди опасный яд впитается в кровь махигов, и люди леса начнут носить обувь даже летом. Многие уже теперь мерзнут, их дух ослаб, а пальцы сделались холодны…

Полукровка взвизгнула и извернулась. Ответная злость вспыхнула с новой силой. Ну что за ничтожество! Вывих – это не повод для криков. Истинный махиг должен молча терпеть любую боль. Если бы великий дед Ичива выжил в том бою, если бы он сохранил свою мудрость единения с силой огня – он бы не допустил нынешнего позора. По причине предсмертной слабости деда Ичивы бледные и теперь живут на красной земле. Им даже позволяют строить жилища и выбирать себе вождей. Им разрешают учить детей языку народа леса, а некоторых и письму. Их допускают на большой торг, хотя еще не так давно самих держали в загонах для скота…

Ичивари дотащил упирающуюся и всхлипывающую полукровку до сарая. Каждую осень в такие собирают сухие стебли батара, чтобы жечь их и обогревать жилье. Летом сараи пустуют, утоптанная земля в них покрыта циновками, в углу хранятся бронзовые ножи и тяпки. Полукровку он швырнул в сарай и замер на пороге, морщась и с растущим презрением рассматривая ее, жалкую, скорчившуюся, покорную. Бледные, как однажды сказал славный ранвари Утери, вызывают отвращение. Они так ничтожны и слабы, что снисходить до них непросто, не закипает в полную силу кровь, да и пахнут они как-то чуждо, даже, пожалуй, неприятно. Кожа у них рыхловатая, словно они все время болеют. Противно. Еще хуже то, что нет ответного огня…

Мгновенный порыв, вынудивший спешиться, угас. Бледная в тусклой тени сарая больше не казалась красивой и желанной. Ее поведение вызывало сомнения и раздражение. Но и вымещать злость на кричащей из-за одного вывиха – тоже нелепо, даже смешно. Ичивари, сын вождя народа махигов, все еще стоял на пороге лишь потому, что не знал, достойно ли это воина: просто отвернуться и уйти. В конце концов, она полукровка и вполне могла понадеяться на бусы, обомлев от счастья: когда еще представится возможность лицезреть самого сына вождя, редкостного гостя в здешнем убогом селении… А ну как она – болтливая лгунья? Станет трепать языком, порочить имя потомка Ичивы в своем жалком селении. К тому же он так и не проверил, достойно ли внимания тело. Вот проверит, убедится, что нехороша, – и уйдет, получив веский повод.

Пришлось без всякого азарта охотника войти в сарай, снова сгрести темные волосы и дернуть голову вверх. Второй рукой нащупал край рубахи, сотканной убогим способом, который разрешен бледным. Ткань легко поддалась, расползаясь. Так и есть: тощая, слабогрудая. Снова кричит, опять жалуется на вывих. Пришлось вправить руку, чтобы унять постыдный визг. Он так старался сделать все быстро и ловко, что упустил движение второй бледной руки и смог перехватить нож лишь на излете, у самого живота. Тупая, сточенная красной землей бронза все же успела чиркнуть по коже такого же яркого закатного цвета, удар пришелся в место над самой бедренной повязкой.

Ичивари ненадолго задумался, рассматривая нож. Нашарила на полу, это понятно. Но зачем? Возможно, решила доказать силу крови отца. Что ж, попытка достойна некоторого уважения. Конечно, он сын вождя, она ему не ровня. Должна была сама сообразить, едва заметив два орлиных пера в волосах… Из царапины на животе одной-единственной алой росинкой выступила кровь. Но и это неоспоримо. Ичивари нехотя пожал плечами и в два быстрых движения вывернул полукровке оба локтя.

– На что претендуешь? – спросил он, медленно и отчетливо выделяя слова, когда она устала кричать и затихла. – Ты понимаешь речь леса?

Губы полукровки стали серыми, прямо-таки мертвыми. Пришлось похлопать ее по щекам, приводя в чувство. Как общаться с таким вот нелепым народом? Сама нанесла ритуальную рану, и что? Льет слезы и молчит.

– Ты понимаешь речь моря? – спросил Ичивари на языке бледных, избрав самое распространенное в их поселках наречие тагоррийцев. – Не молчи, иначе вырежу язык, чтобы ты имела право молчать…

Вся мерзость бледных – в их неумении быть людьми. Они не контролируют своих дел и желаний, они прячутся за своими слабостями, отказываясь отвечать за содеянное. Надо полагать, полукровка не наносила ритуальной раны, просто ненадолго сошла с ума от страха, так бывает с ничтожными. Только сделанного не вернуть. Рана нанесена. Ичивари холодно усмехнулся. Он один и знает об этой царапине, но разве он станет лгать и даже просто молчать о случившемся ради полукровки, оправдывая и покрывая ее постыдную трусость? Зачем? Он – сын вождя, а дикая совсем не оценила уделенного ей внимания. Значит, тем более заслуживает наказания. Он готов был снизойти и даже подумал о бусах, почти всерьез или даже совсем всерьез…

– Здесь кровь махига. – Он указал на потемневшую и уже подсохшую каплю на своем животе. – Закон гласит: бледный, пожелавший увидеть цвет нашей крови и не намеревавшийся совершить убийство, заявляет тем самым о своем праве жить в лесу, которое должен подтвердить, пройдя испытание. Я мог бы дать тебе выбор, но я спешу. Понимаешь? У меня нет времени, значит, жажда и голод отпадают. Остаются огонь и сталь. Огонь для женщины – плохо, он тебя слишком сильно изуродует.

– Умоляю меня простить, великий вождь. – Полукровка наконец-то смогла совладать со своей болью. – Это была случайность. Умоляю…

Она была ниже Ичивари самое малое на полторы головы, он заметил, пока шел по полю. Она стояла на коленях с вывернутыми локтями и плакала. Совсем беспомощная. Она вызывала сложные чувства – смесь гнева, отвращения и тянущей мучительной боли. Огонь в душе угас. В левой, малой. Правая была пуста и темна… Как можно нанести рану и отказаться от сделанного? Как можно не принять предложенного права жить в лесу? И что еще хуже: почему ему почти жаль эту тощую полукровку? Лес мудр, он дает выжить сильнейшему. И ни единая травинка в этом лесу не вздрогнет от жалости к бледным чужакам. Тем более не пожалеет он – внук вождя Ичивы, однажды побывавшего в плену у бледных, не получившего от врага ни капли жалости, только чистую боль…

Ичивари встряхнул волосами и усмехнулся, усердно гася тлеющие в душе глупые искры жалости. Обошел девушку и стал выбирать из кучи бронзовые ножи, грубо сделанные и сильно сточенные работой. Прихватил моток взлохмаченной старой веревки. Жалось угасла, позволяя думать спокойно и логично. Как бы поскорее устроить испытание? Проще и удобнее всего – срезать кожу со спины или…

– Умоляю, я буду послушной… все, что вам угодно, умоляю, – всхлипнула полукровка.

«В любом случае надо ее как следует привязать», – продолжил молча рассуждать Ичивари, раздражаясь все сильнее. А как не злиться? Сперва это ничтожество ему, сыну вождя, норовило отказать – уже нет сомнений, именно так и было! Теперь же бледная хочет сослаться на слабость и избежать испытания, вполне обыкновенного для настоящих махигов и не угрожающего жизни. Слабая ноет и стонет, наглядно проявляя покорность и предлагая ее как товар. Ему же, недавно отвергнутому! На его земле, в его родном лесу, где ни один бледный не имеет права спорить и возражать сыну вождя.

Злость стала черной и холодной, как ночная вода. Ичивари бросил веревку и оба бронзовых ножа. Потянул из ножен на бедре охотничий, стальной.

Следует совершить необходимое – перерезать ей горло. Так велит закон. Потому что полукровка только что неосторожно и вполне отчетливо призналась, извиняясь за намерение: она виновна, поскольку пыталась убить. Воин огня Утери как-то обронил с презрением: «Ты еще не воин, на твоем ноже нет крови убитых тобою врагов. Твоя душа не прошла очищения огнем гнева, избавляющего от ложных сомнений». Сегодня внук Ичивы докажет, что он – воин и взрослый. Он исполнит должное и тогда гордо покажет свой нож наставнику. Тот, кто близок великому духу ариха, будет доволен. И не откажет в ритуале разделения. Может статься, даже приблизит его срок…

Нож удобно лег в руку. Собственного изготовления, живой, еще горячим выкупанный в крови своего хозяина, с узором лучшей стали, серым и вьющимся, как туман поутру… Широкое лезвие, рукоять из рога оленя отделана серебром, обмотана тонким шнуром из лучшей кожи.

Можно перерезать горло и тем сократить агонию. А должно – по старому закону так и следует поступить – в точности вернуть удар. Пнуть полукровку, сваливая на циновки. Прижать коленом бедра, а рукой – плечи. Разрезать рубаху, обнажить живот. Установить нож на ее теле там же, где на бронзовой коже сына вождя остались метка и капля крови. И вогнать до рукояти…

– Умоляю, – без надежды в голосе всхлипнула полукровка.

Ее можно понять. Ударила ведь так, что лучше и не прицелиться… или – хуже? Когда он вернет бледной этот удар, она станет умирать медленно, полный день, а то и дольше. Придется оставить в ране нож… Ичивари поморщился. Зачем он поехал по опушке и зачем спешился? С бледными всегда так. Ничего хорошего, только черная злость и отвращение. Стыдно признать очевидное: он не способен ударить в живот… Он слаб духом, и, увы, он еще не воин. Да и дед Магур не одобрил бы, хотя дед по линии матери воевал с бледными, и слава его в чем-то даже выше славы Ичивы. Мужество деда Магура неоспоримо, и никакой Утери ему не указ…

– Хорошо, я учту твои слова, – нехотя буркнул Ичивари, с каким-то отрешенным отчаянием удивляясь, как далеко все зашло и как вдруг сделалось невозможно просто уйти. Будто бы он, сын вождя, не свободен на своей земле. – Просто перережу горло. Так удобнее и быстрее. Я ведь спешу…

Полукровка попыталась что-то сказать, уже губы дрогнули, но звук так и не родился. Видимо, осознала бессмысленность своих криков и жалоб… Но смотрит так, что чернота слева на душе копится все гуще и тягостнее. А справа вовсе камень повис, тянет к земле. Рвет большую душу.

Может, чем-то накрыть ей лицо? Ичивари обозлился окончательно, рванул волосы, вскидывая узкое бледное лицо выше, чтобы нож прошел удобно. Колебался еще какое-то мгновение, не понимая смысла сомнений, причиняющих худшее мучение, чем любая пытка у столба боли. Он готов был поддаться и двинуться прочь от сарая. Может, вся беда в том, что глаза у нелепой девчонки – синие, совсем как весеннее небо над лесом. Словно она имеет право считаться родной здешнему миру. Но нет, такие глаза у бледных называют «цвета моря», значит, все его сомнения – обман и происки темных духов… Ичивари повел бровью, найдя довод убедительным. Деловито, уже без лишних мыслей, глянул на лезвие своего охотничьего ножа, избегая смотреть на синеглазую.

Он воин. Он имеет право. Он даже должен. Он…

Полукровка сморгнула, из левого глаза по щеке покатилась слеза. Сын вождя еще раз молча убедил себя: он уже справился с сомнениями, воин лишен слабости. Надо перемочь дурноту и стать взрослым. Одолеть и эту пытку сомнений. Он всегда справлялся и находил в себе силы. Уже почти нашел.

Ичивари резко выдохнул – и начал опускать сталь к шее.

И замер. Слеза скатилась по бледной щеке, упала на циновку и осталась лежать, круглая и яркая.

Настоящая Слеза, знак самой Плачущей.

Это было невозможно. Если бы небо рухнуло на лес, он удивился бы гораздо меньше. Все утратило смысл, все рассыпалось в прах и сгинуло. Сам махиг отпустил волосы жертвы, не заметив этого. Привычным движением убрал нож в ножны и сел на циновку, непрерывно глядя на Слезу и боясь утратить чудо. Вздрогнул, опомнился, быстро вправил локти бледной – уже понятно, наказывать ее не стоит, пусть приходит в себя. А пока не до того, надо склониться, рассмотреть лучистую яркую каплю, не сгинувшую и теперь. И не почерневшую! Ичивари бережно и неуверенно тронул каплю кончиками пальцев. Она качнулась на сухих листьях батара, сплетенных в циновку. В ушах зазвенело тихо, но отчетливо, сердце сдвоило удары – отозвалось на звон, потеплело. Черные мертвые Слезы кричат болью и тормозят сердце, прокалывают холодом. Эта – живая, нет сомнений. Живая Слеза! У него на ладони – чудо. Дар духов. Знак.

Мысли в голове плыли, колебались и прятались в плотном дыму недоумения. Почему Плачущая отметила своим вниманием это ничтожество? Почему подала знак ему, сыну вождя, через столь чуждое лесу существо? Наконец, как понимать знак? Ведь он обязан сам истолковать и сам исполнить…

Тяпка прорубила дым недоумения в один взмах, Ичивари даже не успел увернуться. Слишком много думать, как и говорил наставник Арихад, вредно… Отворачиваться от врага – вредно вдвойне. Бешеная девчонка, пережив близость смерти, ничуть не поумнела, даже наоборот, стала злее прежнего. Она ударила изо всех своих невеликих сил и уже замахивалась снова, хотя руки болели – вон как закусила губу, на щеках сплошные дорожки слез… Ичивари тяжело вздохнул, отобрал тяпку, прикидывая, каких размеров будет синяк на спине. Подвигал плечами, проверяя, не треснуло ли ребро и не следует ли сделать плотную повязку. Искоса глянул на бешеную, отшатнувшуюся в угол и шипящую затравленно, но по-прежнему злобно. Она нагнулась, пробуя дотянуться до ножа… Глазищи стали темными, словно гроза в них полыхает.

Ичивари усмехнулся с некоторым одобрением, тьма в правой душе проредилась, напряжение ушло. Если бы эта полукровка сразу и толком полезла в драку, он бы не стал творить невесть что, пересиливать ее упрямство, настаивать. Он всегда уважает тех, кто умеет или хотя бы пытается быть сильным. Но теперь он окончательно запутался: что с нелепой девчонкой делать дальше? Пока, очевидно, – держать за предплечья по возможности плотно и втискивать в угол, хоть так прекращая ее попытки пинаться ногами. Два раза попала чуть ниже колена – больно, между прочим, и опять же синяки… Если он не прикончит дикую, как объяснит их появление?

– Урод! Заделался в хозяева леса! Горелый пень! Падаль! Головешка!

Она теперь еще и кричала… На языке леса, причем без малейшего искажения произношения. Слушать оказалось забавно. Ичивари молча внимал и кивал, когда оскорбления бешеной полукровки получались особенно удачными. Сердцу ее шум приятен. Сын вождя даже подсказывал слова, если дикая запиналась и смолкала. Пусть покричит. Потом успокоится и тогда-то станет возможно наконец понять, что же происходит. Сил в тощем теле немного, надолго их не хватит. Даже теперь полукровка держится на одной злости: она вся дрожит, вырываясь, почти висит на руках у махига…

– Закончила? – осторожно уточнил сын вождя. Усадил обессиленную полукровку в угол и бережно подобрал выроненную Слезу. – Почему ты сразу не сказала, что у тебя есть муж или что ты не ищешь бус? Исполнила бы закон, вежливо собрала бы волосы на затылке и заодно показала знак семьи…

– Ненавижу. Головешка горелая! – совсем тихо выдохнула полукровка последнее, видимо, обвинение и поникла.

– Поедешь со мной, – решил Ичивари. Вскинув легкое тело на плечо, он пошел через поле назад, к своему пегому, общипывающему траву за оградой. – Со мной тебя лес не обидит. Надо разобраться, что за знак мне послан. Это великий день. Много лет, насколько я знаю, махиги не получали живых Слез.

Он добрался до изгороди, подозвал пегого и посадил полукровку на жердь. Перепрыгнув с перекопанного поля на траву, потоптался, счищая с ног грязь. С сомнением погладил шкуру ягуара. Сажать бледную на спину такого коня, да еще в почетное седло пестрого меха… Но своими ногами она вряд ли пойдет быстро и тем более охотно. Вон опять шипит, морщит лоб, не иначе выдумывает очередное оскорбление. Ичивари снял с коня повод, захлестнул запястья девушки петлей и проверил, плотно ли и удобно ли получилось. Перенес пленницу и усадил на светлую шкуру. Похлопал коня по шее и пошел к лесу. В груди копилась несуетливая тихая радость, словно теперь все правильно и сохраненная жизнь полукровки гораздо ценнее ее гибели, угодной старому закону, и даже важнее собственной, немного надуманной взрослости внука вождя.

– У-учи, Шагари, – сказал Ичивари пегому коню. – Идем. Не стоит глядеть на дома и дела бледных, иначе застрянем тут надолго. Эй, всадница священного коня с белым копытом! Может, прекратишь шипеть и назовешь свое имя?

Ответа не последовало. Новая волна злости, темнее и тяжелее прежней, накатила резко, накрыла с головой. Он мирно говорил с бледной. Он позволил ей ехать верхом, он убедил себя забыть все глупости, содеянные ею, и даже не казнил за преступление! И что в ответ? Ничего. Его старательно не замечают… На его земле, в его лесу!

Пегий взобрался на склон несколькими прыжками. Ичивари едва угнался за конем. Он вымазался в красной грязи и разозлился еще сильнее. Пленных не возят в седле! Их водят за конским хвостом, накинув на шею петлю. Там им самое место. Почему он не ощущал радости, когда бледная кричала от боли? Теперь бы он послушал ее жалобы, даже охотно рассмеялся… и добавил боли.

Сын вождя миновал опушку, остановил пегого и снял его всадницу. Она уже снова всхлипывала, терла связанными руками глаза. То ли вся сила крови отца иссякла и снова накатила слабость бледной матери, то ли просто детские капризы одолели… Сейчас, глядя на бледную в упор, Ичивари с некоторым смущением предположил: на лицо она выглядит старше, чем есть на самом деле. Когда утром он спрыгнул из седла и пошел по полю, думая о бусах и прочем, то полагал, что девушке не менее шестнадцати годовых кругов. Теперь усомнился. А если ей нет и четырнадцати? Дети вне любых дел взрослых. Не она нарушала закон – он сам был неправ. Но он – сын вождя! Надежда рода.

Синеглазая смотрела в упор, моргая, стряхивая с ресниц обычные соленые слезы и шмыгая распухшим красным носом. Жалкое зрелище. Но в глазах по-прежнему вспыхивали грозовые огни, и потому смотреть в их хмурую синеву было занятно. Он даже увлекся и подзабыл, зачем спе́шил полукровку, он снова был беззащитен, поскольку окончательно расстался с недавней острой жаждой причинять боль. Обида на странную девчонку сгинула быстро и без следа. Теперь Ичивари растерянно и даже чуть смущенно думал, стоит ли заставлять полукровку идти пешком за пегим, ведь леса не понимает и…

Девчонка резко отстранилась, снова зашипела, злее прежнего. На плече мелькнуло нечто черно-белое, меховое. Ичивари не успел осознать и уклониться. Откуда у дикого скунса могла взяться привычка прыгать на руки к бледной чужачке? И тем более нападать на сына леса… Слезы залили глаза, кашель подступил к горлу. Ичивари отшатнулся. Услышав звук стали, покидающей ножны, сделал еще шаг назад и выругался.

Он стоял, упираясь спиной в круп пегого коня, на боку болтались пустые ножны, а о том, куда делась полукровка, не хотелось даже думать. Лес покачивал мелкими веточками под вздохами насмешника-ветра. Солнышко щурилось и подмигивало сквозь древесные кроны. Скунс без суеты двигался к кустарнику, гордый исполненным делом… Ни одна травинка не примята так, чтобы дать след. Ни одна сухая веточка не хрустит вдали, выдавая движение полукровки. Белки и сороки – и те словно в сговоре, молчат!

– Я горелый пень, – невесть с чего припомнил Ичивари шепотом. – Я этот… хозяин леса. Куда теперь идти? Вот позор-то… Скажу наставнику: «Меня ударила тяпкой и обокрала бледная четырнадцати годовых кругов от роду». Он спросит: «Что ты сделал с ней?» И я отвечу: «Упустил связанную в лесу и позволил украсть мой нож». Я буду посмешищем на всех землях махигов.

Сделав столь мрачный и неоспоримый вывод, Ичивари нахмурился, стал серьезен. Собственно, какие тут шутки! Его нож у бледной, это недопустимо. Уйти отсюда, не вернув себе оружие, невозможно. Продолжить путь, не наказав бешеную и не разобравшись в природе появления Слезы, – недопустимо. Хотя смысл знака ясен, пожалуй. Плачущая заранее скорбела о нем, самом бестолковом сыне народа леса. Возможно, это начало конца. Когда осенью следующего годового круга он принесет дары и испросит права разделить душу и обрести силу ариха, духи его не услышат.

– Ну погоди, бешеная! – мрачно пообещал Ичивари. – Мы еще посмотрим… Я поставлю тебя у столба боли и испытаю огнем, меньшее отмщение не возместит оскорблений, нанесенных мне, старшему сыну вождя народа махигов. Клянусь…

Клятву следовало принести на крови, рука сама потянулась к ножнам – увы, пустым. Ичивари еще раз тяжело вздохнул и даже чуть ссутулился. Проклятущая полукровка лишила его даже возможности гордо произнести слова, подобающие сыну вождя. И что остается? Ползать по траве, щупать ее, искать камень с острой кромкой или нудно ковырять руку обломком палки, добывая хоть несколько капель крови, – это почти то же самое, что признать заранее клятву неполной и, значит, необязательной к осуществлению…

– Ну, погоди! – Пришлось ограничиться угрозой, достойной разве что ничтожной женской ссоры, и показать лесу кулак…

Высоко в кронах, пронизанных солнцем, защелкали белки, в их голосах Ичивари почудилась насмешка. Сын вождя, побежденный скунсом! Сын вождя, дерево жизни которого совсем скоро обрастет семнадцатым годовым кольцом. Почти взрослый. Если по росту и плечам судить – так ему легко дать и восемнадцать, и девятнадцать: он вырос в деда Ичиву, ширококостным и статным. Но не обрел дара воина и мудрости вождя… Как показаться перед людьми, путь даже и бледными?

Кожа на плечах чесалась все сильнее, глаза слезились, подтверждая известное каждому правило: не стоит рассматривать хвост рассерженного скунса. Ичивари пожал плечами и покосился на пегого. Верный Шагари не предал друга: даже не отодвинулся, хотя запах донимал и его. Видно, как вздрагивает шкура.

– Пожалуй, месть подождет, – буркнул Ичивари. – Сперва мы найдем большое озеро и как следует искупаемся. Потом я наловлю рыбы и отдохну, а ты испробуешь самой сладкой прибрежной травы. Никуда эта бешеная не денется. Вон – красная глина. Ее ноги запачканы, след будет явный.

Успокоив себя и обретя цель, Ичивари огляделся еще раз, теперь уже спокойно и без суеты. Он знал здешние леса, как и любые иные в границах земель народа махигов. Он своими ногами исходил тропы и пальцами прочертил их на карте. Уже тридцать годовых кругов выросло на стволах с тех пор, как удалось выведать у первого поколения людей моря самые ценные их знания, в том числе секрет бумаги, устройство компаса, изготовление карт, а также иные точные способы ориентирования. Озеро Белых Туманов лежит к закату, в десяти километрах[1] от поселка бледных.

Ичивари похлопал пегого по шее, поднял голову, подставляя лицо солнцу и понадежнее определяясь на местности. Смешно и грустно. Что осталось от исконного языка леса после принятия стольких новых слов и понятий?.. Что осталось от привычного уклада жизни?.. Того и гляди дети его детей разучатся находить тропы без компаса и карты. Позор. И, что вдвойне неприятно, отказаться от полученного знания не под силу уже никому из людей леса. Чтобы провести границы и не воевать с соседями за охотничьи угодья или торговые тропы, нужна карта. А ведь именно постоянные ссоры с соседями и были одной из причин побед бледных в самом начале их нашествия… Это люди леса запомнили и усвоили. Как и люди гор и степи. Они взяли у бледных их силу, сокрытую в знаниях, сели в большой круг и нарисовали границы, установив мир меж племенами не на один сезон – навсегда. Давно это было. И ведомо об этом каждому малышу.

Сын вождя грустно усмехнулся. Чтобы нарисовать карту, требуются стол, чернила, бумага… Стол стоит в комнате, она – часть дома. Окна этого дома куда удобнее застеклить, чем затянуть бычьим пузырем. Если так пойдет дальше, старосты леса – лучшие деревья – снова окажутся под угрозой. Это слова мудрого Магура, деда по линии матери. Даргуш, отец Ичивари и нынешний вождь рода махигов, утверждает, что старик сошел с ума и впал в детство. Он так и сказал при всех, на большом осеннем совете. То есть почти так… Сам Ичивари не слышал слов отца, но ему передали надежные люди. И еще после долгих расспросов родичи по линии секвойи нехотя подтвердили: дед Магур встал, рассмеялся, сложил свое старое одеяло из валяной шерсти, кинул на плечо, чуть поклонился вождям и старикам.

– Муж моей дочери вырос и более не нуждается в советах, – с долей насмешки сказал старик, едва ли не в первый раз вслух признав, что Даргуш ему не кровный сын. Хотя до того дня иначе, как сыном, Магур вождя не называл. – Значит, я свободен. Наконец-то я могу уйти из вашего пропахшего дымом поселка. Здесь земля вытоптана, а лес мертв. Я махиг, а не бледный, мне тут не место.

Он ушел в лес, гибкий и стройный, как молодое дерево, хотя на стволе его жизни уместилось в ту осень семьдесят шестое годовое кольцо. Ушел один, не оборачиваясь, – это видел сам Ичивари, прибежавший и замерший у опушки в нерешительности. То ли мчаться за дедом, то ли утешать плачущую навзрыд маму, без сил севшую в траву. Так и получилось: дед ушел один, а слова его остались висеть в воздухе, как тревожный запах далекого пожара…

Перемены в укладе жизни грянули настолько резко, что никто, кажется, действительно не был готов к ним. И никто не знает, как и куда вести народ, а значит, нельзя безоглядно винить отца в жестокости и называть слепым. Это тоже слова деда Магура. Когда зимой Ичивари нашел его стоянку в лесу, было много времени на разговоры. Огонь крошечного охотничьего костерка без спешки грыз комель сухой елки. Дед сидел и свежевал оленя. В тонких мокасинах, в штанах из кожи, голый по пояс, только на спину наброшено неизменное одеяло. И было ему ничуть не холодно… В жилах истинного махига течет не холодная кровь, но кипучий огонь жизни. Ичивари верил, что и его кровь горяча. Он обязан верить. Иначе не сможет в должное время пройти обряд и стать ранвари: принести дары и при поддержке наставника совершить разделение души, позволяющее приблизиться к миру невоплощенных…

Двигаться по лесу – это удовольствие. Конечно, сказанное верно лишь для истинного махига, единого с зеленым миром и осознающего себя живым в живой природе. Ичивари подумал так – и поморщился. «Природа» – слово бледных. Прежде говорили иначе. Точнее, ничего не приходилось думать, говорить и пояснять. «Ма» и «хига» – два важнейших понятия. Слитые в единое слово, они означают «обретший тело дух леса, воплощенный». Теперь даже для главных слов есть строка в словаре, это тоже изобретение людей моря.

Дед привел старого бледного в поселок еще десять годовых кругов назад, когда многие полагали морских людей скотом. Привел, поселил в своем доме и представил всем:

– Вот человек леса, он имеет большую теплую двойную душу и, значит, обладает правом жить среди нас и даже обязан так поступить, чтобы не впустить в поселок забвение.

Отец тогда не сдержался и при всех спорил с дедом… Но нелепый сухонький человечек остался. День за днем он шаркал следом за дедом, семенил слабыми ногами, задыхаясь и прикашливая. Из дома в дом. Из дома в дом. Здоровался, вежливо, с поклоном принимал воду с тертыми ягодами, настоянную на коре, – целебное питье, которым угощают в знак уважения. Садился в уголке, разворачивал листки и записывал весь разговор деда со старыми в доме. Это казалось нелепым: зачем записывать на бесценную бумагу то, что известно каждому?

Сам Ичивари ходил за дедом без всякого приглашения и дозволения. Не гонят – так почему бы не пойти и не послушать? Довольно скоро он обнаружил: дед Магур неизменно мудр. Ведь то, что рассказывают старики, действительно вот-вот скроется в тенях прошлого. Растворится безвозвратно. Никто не делает более для рыбной ловли крючков из кости. Не ставит силки на мелкую дичь, сплетая косицы веревок из болотных трав или собственных волос. Знания бледных оказались удобнее. И дед прав, надо записывать утрачиваемое, чтобы потом не пришлось стыдиться… Повзрослев, Ичивари заново перебрал воспоминания, прочел записи и понял: не только ради крючков из кости велись длинные стариковские разговоры. Дед дотошно выспрашивал о погоде, звериных тропах и водопоях, уговаривал припомнить, велики ли были стада оленей и сколько видов тех оленей знали старики, какую птицу били на озерах и в какое время года… Дед хотел сохранить и этот опыт. А еще, может статься, он опасался перемен. Слишком резких и необратимых.

Когда бледные вошли в лес, они разорвали башмаками дерн, создали шум, бесцеремонно вмешались в жизнь зеленого мира. Живой лес отшатнулся, затаился. А бледные перли вперед, все дальше от берега моря. Подкованные сталью копыта коней губили мох, ружья причиняли смерть зверям без счета и меры, а затем пришел и черед людей…

Большой кровью пришлось оплатить племенам леса, гор и степи изгнание чужаков. Но кони остались, хотя их копыта давно не подковывают сталью. И ружья остались. Резкий и едкий запах пороха не покинул лес. Он сделался подобен тончайшей пелене, готовой разделить недавно единое: зеленый мир – и его детей махигов, воспринявших чужое знание и оружие.

– Прежде мы делили духов леса на темных и светлых, это не вполне верно и слишком просто, но пусть так… – вздыхал дед, свежуя оленя тогда, зимой. – Теперь все иначе. Есть духи леса и есть духи поселка, так я думаю. Если вторые вселятся в нас, мы утратим право зваться махигами. Мы сделаемся мертвыми для леса, как мертвы для него бледные, не имеющие живой правой души. Мы станем подобны им, а лес для нас окажется просто древесиной для печей и мясом для прокорма. Уже теперь мертвы наши верования, от них остались лишь обрывки некоторых обрядов, да и те не кажутся молодежи важными и близкими. Потому что принадлежат прошлому, иной жизни… Уходящей.

– Получается, отец прав, – обрадовался Ичивари. – И ты признаешь его правоту! Надо прогнать за море всех бледных. Всех до единого! Они лишены главной души, они ходячие мертвецы. Они хуже скота и страшнее темных духов…

– Твой отец разве точно так говорил? Или ты сгоряча приплел к его словам еще чьи-то? Ты шумишь и спешишь, как весенний паводок, – спокойно отметил дед. – Посмотри на эту ель, она упала и высохла, годится лишь для костра. Нельзя ее вкопать в землю и снова сделать зеленой. Время, внук, куда беспощаднее мутной реки, обезумевшей после дождей. Оно уносит от берега сразу и безвозвратно и наши победы, и наши ошибки. Туда они смыты, в водопад прошлого, и нет возврата из вод его… Дело вождя – не вкапывать мертвую елку прежнего, которое уже не оживет, но выращивать из семян мудрости новое дерево жизни. Мы должны принять знание и остаться детьми леса. Это трудно. У нас мало времени, но и торопиться нельзя… Увы, твой папа торопится и иногда ошибается… Хотя бы ты сиди и просто слушай лес. Иногда это важнее, чем слушать себя… и даже меня.

Дед лукаво покосился на недоумевающего внука. Он умел так вывернуть мысль, что все прежнее и вроде бы явное пряталось, пропадало. Приходилось заново искать тропу, годную для движения рассуждений.

Костерок вгрызался в комель елки, изредка раскусывая смолистые сучки и выбрасывая вверх, в стылое черное небо, россыпь искр. Они взлетали и путались в хитром плетении узора ночи, и без того богато украшенном звездами… Ичивари сидел и слушал сумрак. Ощущал себя такой же искоркой. Вся его жизнь для великого леса – один миг. Но попади искра на сухой мох… и пойдет гудеть неутолимой жаждой верховой пожар, в неуемности которого скрывается самый свирепый из темных духов. Неукротимый, безумный, могучий… Странно ощущать в себе судьбу искры, двойственность которой столь опасна. Страшно быть и сыном леса, и врагом его.

Ичивари встряхнулся, освобождаясь от воспоминаний, и пошел быстрее. Сейчас лето, три дня кряду лил дождь, никакая искра не опасна лесу. Даже костер не угроза. Между тем, чтобы развести огонь, необходимо настругать щепы. Он привык к такому способу, обычному для бледных. Но его нож теперь у бешеной девчонки. Значит, не будет костра? Рыбу придется есть сырой? Но как ее разделать без ножа? Он – дважды и трижды ничтожный, он – погасшая искра, позор рода… Упустил в лесу бледную!

– Ей же хуже! – вслух утешил себя Ичивари. – К ночи так заплутает и набегается – сама меня станет звать! Тогда и послушаем, как она умеет извиняться и умолять.

Представить синеглазую умоляющей оказалось сложно. Не удавалось подобрать для ее голоса нужного тона, да и годных слов… Прочее не являлось перед внутренним взором, не мог Ичивари представить жалкое и просительное выражение ее лица. Если толком припомнить первые мгновения встречи… И тогда не страх был в глазах, скорее удивление, а в первый миг – даже, пожалуй, приязнь, сразу сменившаяся растерянностью. Если бы он внимательнее глядел, задумался бы. И позже она просила странно, словно бы не вполне искренне. Или он уже вовсе запутался в сомнениях? Дед прав: поселок меняет всех, кто живет в ограде стен. Мир вне леса обманывает людей и вынуждает по привычке видеть не то, что есть истина, но лишь наблюдать поверхность явления, довольствуясь самым первым впечатлением. Поселок приучает к беспечности.

Он, сын вождя, не осмотрелся и не пытался вести себя, как подобает в лесу. Хотя всякое знакомство сродни выслеживанию зверя. Обнаружить человека, рассмотреть, оценить, обдумать все и лишь затем решать, выходить навстречу или обходить стороной… Дед много раз убеждал: очень важно сначала думать, а уж потом – все остальное. И тяжело вздыхал, хмурясь и пряча улыбку. Он ведь однажды признался, что и сам по молодости не любил много думать. Полагал это занятие уделом тех, кто не уверен в себе… Ичивари пожал плечами. По крайней мере, он пробует думать теперь.

Как же все началось-то? Девушка была мила, он ощущал себя гордым – ведь ехал по важному делу на пегом Шагари! Он спрыгнул с коня и пошел по полю, точно помня, как радовались в поселке любому, даже самому малому и случайному вниманию со стороны сына вождя. Так радовались, что лишний раз смотреть ни на кого и не хотелось. А ну как поднимут крик и возьмутся нагло требовать бусы? Отец узнает, и такое начнется… Отец ведь сразу скажет то, что повторяет в отношении бледных всегда: «У них нет большой души». В этом вопросе воин огня Утери заодно с отцом, он даже жестче наставлять будет: «Бледные мертвы всегда, они лишь тела, ходящие и говорящие подобно людям». Ранвари поучал бы, хмуро и недовольно глядя на наглых девиц: «Разозлили всерьез, оскорбили – убей. Расстроили – накажи, ты в своем праве, сын леса и наследник вождя».

Ичивари сокрушенно вздохнул. Он уехал из дома, надышался лесными ароматами свободы и дикости… «и с ума сошел от полноты самостоятельности» – так сказал бы дед Магур, и в этом нет сомнений, даже почти удается расслышать его голос, огорченный и совсем тихий. Если дед полагает сделанное ошибкой, он никогда не поднимает крика. И на сей раз вразумлял бы очень, очень неспешным шуршащим шепотом. Лишь бы вовсе не отвернулся и не замолчал, отказываясь общаться! Магур-то учил внука иначе оценивать людей. Говорил: «Только сердце может ответить, есть ли полная душа у чужого. Сердце, а не глаза. Цвет кожи не наделяет душой и не отнимает ее».

– Так что ж мне, спасать эту полукровку? – почти жалобно уточнил Ичивари вслух, хотя дед никак не мог услышать. – Пусть сама выпутывается! Она меня разозлила… ну и даже оскорбила, вот.

Лес промолчал, даже ветерок унялся и не играл с хвоей, не перебирал травинки. И дед промолчал, отвернувшись. Не устраивали деда оправдания. Не было в них взрослого разума, не было откровенности, достойной мужчины, и даже надлежащей безжалостности к своим слабостям. Не было и полного мужества, чтобы признать свои дела и сокровенные мысли.

– Ладно, буду спасать… Но сперва окунусь, – предупредил Ичивари незримого деда.

Жаловаться на то, что кожа зудит невыносимо, он конечно же не стал. Истинный махиг стерпит любую боль. Это неизменно… Хоть в чем-то отец и дед едины.

Озеро блеснуло впереди жидким серебром бликов. Зуд сразу сделался куда сильнее, терпеть его у самой воды вдвойне тягостно. Ичивари запретил себе ускорять шаг, стал без спешки расплетать тонкие косички волос, удерживающие два пера и несколько бусин-амулетов. Заколебался и не решился убрать из волос пестрый ремешок, сложно и узорно прокрашенный. Все прочее сложил в сумку при седле, а ремешок плотно обмотал тонкой кожей, спасая от сильного замокания. Исполнив все это, Ичивари снял пояс с пустыми ножнами. Серебро воды так и лезло в глаза, так и манило, ехидно подмигивая. Ручеек бежал у самых ног, спешил к берегу и пищал назойливым комариным голоском: «Поторопись, никто не увидит! Уступи слабости, сейчас можно…» Ичивари решительно отстранил ладонью звук и то незримое, что прельщало, прячась в тенях и усиливая зуд кожи. Это темный дух лихорадки, нетерпимец, породитель жажды. Ему нельзя потакать и в малом. Кажется, утром именно этот дух толкнул полукровку под локоть, вынудил некстати распрямиться от грядок и тряхнуть волосами, обращая на себя внимание… Найдя виновника своих неприглядных поступков и смутных мыслей, Ичивари успокоился. Борьба с духом жажды трудна, сын вождя уступил утром, но не сделал ничего непоправимого. Он еще не погасшая искра. А полукровка, получается, вовсе уж ни при чем. Сбежать ей помог светлый дух утоления и вразумления, когда он, Ичивари, смог преодолеть влияние зла.

Найдя подходящего врага и сочтя себя победителем, Ичивари улыбнулся и без спешки сложил вещи на плоском большом камне. Расседлал коня, освободив широкий ремень и сняв со спины Шагари шкуру ягуара, и пошел наконец-то в воду. Следовало нырнуть, отплыть подальше от берега и попробовать выгнать в мелкий затон хоть одну достойную внимания рыбину, крупную и вкусную. Многие нынешние махиги не могут удержать скользкую чешую в пальцах. Забыли и это умение, прежде ведомое каждому. Но он-то слушал стариков, позже много раз перечитывал записи, сделанные бледным пожилым писарем, и пробовал повторить, пока не усвоил уроки…

Вода приняла, как родного, обняла прохладой, погладила кожу ног вьющимися нитями текучей донной травы… Укрыла с головой. Из-под воды высокое солнце казалось сияющим, окруженным острыми длинными лучами, золотисто-лиственным… Его круг пульсировал в волнах, то растягиваясь, то сжимаясь, то удаляясь, то приближаясь. Вода играла с огненным светом, два самых сильных – по крайней мере, по мнению Ичивари, – духа жили в единении и гармонии, это было красиво и неповторимо…

Ичивари появился из зеленоватой подводной тени без плеска, нащупал дно, нашарил ногами опору, чуть шевеля руками и оглядывая берег. Теперь он уже твердо стоял, отжимая кожаный чехол с ремешком. Серебро бликов текло у самых плеч, волночки бережно гладили спину и играли распущенными волосами, довольно длинными, прикрывающими лопатки. Огромные секвойи держали на своих кронах синий свод дня, сходясь ветвями в зените. Лес дышал покоем…

А совсем рядом, в двух метрах, крутилось и клубилось такое, что и вздохнуть-то никак нельзя. Ичивари не осмелился даже повернуть голову, кожей опознав угрозу. Клубок линяющих змей! Большой, пребывающий в постоянном движении сгусток ядовитой злости и болезненного раздражения. Выныривая, сын вождя не заметил змей – помешала плывущая по воде трава. Стоп. Откуда на воде трава? Ичивари покосился на дорожку из свежесорванных сочных пучков зелени, растрепанных течением ручейка, толкущихся у берега лениво и неорганизованно. Махиг, на миг забыв о змеях, все же повернул голову, не веря себе.

На плоском камне, столкнув амулеты и шкуру ягуара, сидела полукровка. В синих глазах плясали все те же бешеные грозовые молнии. Губы приоткрыты в подобии оскала. Тонкая рука дрожит, вытянутая вперед. Ладонь чуть шевелится, словно бережно и осторожно подталкивает нечто…

Ичивари покосился на ком змей, сместившийся в воде ближе, и ощутил холод меж лопаток. Дети леса слышат свой мир и осознают себя частью его. Лес не вредит им и тоже признает родными, но внятно слышит он далеко не всех. Только мавиви могут просить и даже приказывать. Увы, последнюю мавиви бледные убили в том самом бою, в котором погиб и вождь Ичива. Самого вождя и его мавиви точно убили, это всякому известно!

Тогда кого он, внук великого воина, видит? И как понимать происходящее? Бледные, если верить деду Магуру, могут иметь душу. Но дар мавиви им никто и никогда не открывал и не передавал!

Полукровка всхлипнула, опустила дрожащую руку и зло вытерла слезы. Зашипела, скалясь сразу и на замершего в воде махига, и на змей. Клубок распался. Темные тела в новой коже, яркой и тонкой, блеснули на солнце и сгинули…

– «Ну, погоди!» – ловко повторяя тон, передразнила полукровка, шмыгая носом и чуть успокаиваясь. – Стой там и не двигайся, самозваный хозяин леса. Я еще не понимаю, почему не могу тебя убить. Хочу, но не могу! Очень хочу! Имею право! Ты пень горелый, и место тебе – в том топляке! И чтоб ты сдох… И…

Доводы угасли в невнятном бормотании, шмыганье носом и всхлипах. Шагари, стоявший по колено в воде, неторопливо выбрался на берег, прошел к камню и задышал в плечо плачущей полукровке, пожевал губами край ее убогой одежды. Ичивари чуть усмехнулся. Девчонка – она и есть девчонка. Ревет по всякому поводу и цепляется за чужое сочувствие. Вон обняла конскую морду и разводит сырость пуще прежнего. До чего нелепо! Иметь дар единой души – и не использовать его. Заниматься прополкой, а потом и вовсе почти позволить себя убить.

Бояться этой бешеной нет смысла. Слушаться ее – тоже. Так почему он еще стоит в воде? Потому что пробует следовать советам деда и думать прежде всего иного… А в голове такое творится – хоть до ночи стой, мысли не переведутся и не улягутся в узор разумного рассуждения! Боящаяся боли, жалкая и дрожащая полукровка на самом деле – мавиви. Этого никак не может быть, но он все видел сам! А что он видел? Дед бы так и спросил. Ичивари нахмурился, собирая доводы для ответа незримому деду.

Она умеет ходить по лесу, выследила махига и подстерегла. Неприятно признавать, но сомнений нет.

Она указывала на клубок змей, и тот двигался, куда было указано. Это либо совпадение, либо нечто большее, сомнения есть.

Она смогла привлечь для побега скунса – это почти достоверно.

И она рыдает и дрожит, как распоследняя бледная ничтожная слабачка… Странная мавиви, но и сомневаться в ней едва ли возможно: ведь есть еще и Слеза.

Между тем, по древнему закону, утратившему смысл со смертью последней из мавиви, всякая обида, причиненная существу с единой душой, может караться смертью. По усмотрению мавиви. Будь обидчик хоть сын вождя, хоть сам вождь. Он виновен. Впрочем, поведение бешеной полукровки с первого же мгновения было непонятным и двусмысленным. Она молчала, не отвечала на вопросы и даже не назвалась. А позже твердила невесть что по поводу покорности и извинений… И снова не назвалась.

Так что же следует из всех его мыслей, разрозненных и обрывочных, как плывущая по воде трава? Дед бы точно уже разобрался в происходящем. А его бестолковый внук все стоит и тупо глядит на нелепую плачущую мавиви. Ей действительно плохо. Ее знобит. Может, и до ее единой души добрался коварный нетерпимец, темный червь сомнений, породитель болезни?

Ичивари осторожно шагнул вперед, помогая себе руками, подгребая воду. Вон у самого камня лежит его стальной нож, брошенный девчонкой. Не потеряла и не выкинула, уже хорошо, приятно даже. Цела лучшая вещь, сделанная собственными руками, вызывавшая законную гордость. И еще – есть в обретении ножа польза: можно прямо теперь настрогать щепок и развести костер, отогреть эту нелепую незнакомку, укутать в мех ягуара.

– Стой где стоишь, – обернулась полукровка, щурясь опухшими веками и снова шмыгая носом. – Сказано же! Стой, а то…

– А то – что? – уточнил Ичивари, продолжая двигаться к берегу. – Ты уже призналась, что не убьешь меня. Сейчас я разведу костер, и будет тепло. Темный нетерпимец уйдет, и станет проще разбираться в происходящем.

– Бред, – дернула плечом полукровка. – Горячечный бред… Какой нетерпимец? На себя глянь! Иных нетерпимцев тут и не водится. Налетел, хозяин леса… Стой там! Я серьезно. У меня до сих пор руки болят. Я тебя боюсь. Подойдешь ближе – убью. Точно убью. Потому что и хочу, и могу, и не сдержусь.

– В воде холодно, – хитро прищурился Ичивари. – И никого ты не убьешь, уже ясно. Но я действительно виноват и признаю это. Как всякий махиг я обязан служить тем, кто обладает единой душой, и оберегать таких. Ты очень странная мавиви, но я в тебе не сомневаюсь.

Он сделал еще несколько осторожных шагов, выбрался к берегу, с самым торжественным видом встал на колени и поклонился полукровке. При этом голова скрылась под водой – ритуал требовал коснуться лбом земли… Ичивари выпрямился и встряхнулся, сгоняя с волос воду и сердито хлопая себя по левому уху, утратившему способность слышать. Нелепая мавиви то ли всхлипывала, то ли смеялась. Вряд ли она и сама толком понимала, что именно делает. Пегий конь беспокойно переступал ногами и фыркал ей в шею, стараясь успокоить… Девчонка решительно выпрямилась, погладила теплые мягкие губы Шагари.

– Пень горелый! – без прежней злости, но с некоторым вызовом буркнула она. – Не нужны мне твои поклоны. Все равно я тебя боюсь.

– Ты набрось на плечи шкуру ягуара, так будет куда теплее бояться, – посоветовал Ичивари.

– Она же мертвая! – Полукровка всплеснула руками от возмущения. – Совсем! Ты что, издеваешься? Ты посадил меня на коня, как раз на эту гадкую шкуру, и я едва сознание не потеряла!

Ичивари отжал волосы и задумался. А ведь дед что-то такое говорил… И старики тоже. Вроде мавиви в какие-то сезоны не питаются мясом и совсем не носят мех. Не греются у огня, разведенного из зеленых веток. Поэтому они никогда и не жили вместе с племенем. Увы, именно такой порядок вещей сделал их беззащитными перед коварством бледных. Собаки помогли выследить одиночек в лесу, пожары выгнали их в заранее подготовленные засады. И ружья сделали остальное. Так сказал дед Магур. Но как вести себя с мавиви, он не пояснил. Зачем? Обладающих единой с лесом душой больше нет в мире…

– Я разведу костер из самых сухих веток, – пообещал Ичивари. – Во вьюке, что я вез за седлом, – вон он, – есть одеяло из валяной шерсти. Оно тебе годится? Это хорошая шерсть, ее счесали у живых животных, промыли и обработали руками, не используя железа. Моя мама старалась. Возьми и грейся. А мне дай нож, чтобы я мог срезать дерн для устройства кострища и настрогать щепок.

– Только помни: медведь рядом, – мрачно предупредила мавиви. – Если что, останавливать его будет поздно. Это его владения, и он даже ко мне прислушивается не во всем. С медведями сложно. Они упрямые.

Мавиви многозначительно помолчала, давая время обдумать сказанное. Нагнулась, нашарила нож и бросила в сторону, подальше и к самому берегу. Отвернулась, порылась в мешке и добыла одеяло. Понюхала, потерлась щекой о шерсть и успокоенно кивнула. Замоталась так, что глаз не рассмотреть, один нос едва виден… Ичивари выбрался из воды, поднял нож и ушел в лес искать сухие ветки. Извинившись за утреннее поведение и обеспечив мавиви одеялом, он чувствовал себя превосходно. То и дело представлял, как расскажет все деду и тогда в глазах старого махига загорится огонь радости.

Великий день! У людей леса снова есть мавиви – душа, имеющая воплощение и не утратившая силу единства с лесом. Набрав охапку веток и сучьев, Ичивари вздрогнул и заспешил к берегу. Бегом, спотыкаясь о корни, едва не падая и бормоча ругательства. Вдруг нелепая полукровка опять сгинула? Поди разыщи ее повторно. И, яснее ясного, звать бесполезно, она упрямее медведя… Юноша заскользил к берегу по мокрой траве, роняя ветки из охапки и озираясь. Не сгинула! Сразу стало легче и веселее на душе: сидит на прежнем месте, набросив одеяло на плечи, и перебирает пряди конской гривы. Священный пегий конь Шагари оказался надежнее любой веревки. Удержал мавиви на месте, убедил не уходить.

– Ты ломишься через лес, как распоследний бледный чужак, – с насмешкой сообщила мавиви. – Ты распугал белок и всполошил соро́к во всей округе.

– Я боялся, что ты опять пропадешь, – признал Ичивари, быстро срезая дерн и укладывая ветки, кору, мох. – Меня зовут Ичивари, я сын вождя махигов. Старший сын.

– Это и так понятно: два пера, и крупное – совсем красное, как у всякого пня горелого, – снова невесть с чего обозлилась мавиви. Покосилась и дернула плечом. – Но ты еще не сотворил с собой самого худшего, раз о тебе без скорби плачет мать леса. Поэтому я не убила тебя там, в сарае. – Девчонка зло рассмеялась. – Ты был такой нелепый с ножом! Все медлил, я тебя заболтала – и они пришли. Те, кого я позвала. Самовлюбленный горелый пень! Не видел, как над тобой качается змея. Не слышал, как вторая примеряется к жилке на ноге. Слепой, совсем слепой и негодный для леса.

Ичивари смущенно развел руками. Дотянулся до своих вещей, добыл огниво и быстро раздул из искорки молодой жадный огонек. Выпустил его пастись на мох и вкусную хрустящую кору. Попробовал вспомнить сарай. Не было там змей! Не мог он не заметить… Или мог? В голове невесть что творилось. Полукровка всхлипывала, кричала и умоляла. Шептала… оказывается – заглушала шелест змеиной чешуи.

Огонек окреп и захрустел тонкими щепками, а затем и веточками. Пришло время дать ему более основательный корм. Ичивари снабдил достойной пищей самого могучего, по мнению махигов, духа зеленого мира (если не считать покровителя вод). Поклонившись огню, сын вождя позволил себе снова обернуться к странной мавиви. Устроил для нее возле огня удобную подстилку из сухой травы. Бросил вьюк и пригласил пересесть ближе.

– Я так и не удостоюсь чести услышать твое имя? Могу еще раз извиниться и попросить о наказании. Но ты сама тоже виновата! Ты не сказала ничего сразу, ты вела себя непонятно. Я живу по законам, которые установил вождь. И даже несколько отступаю от них, потому что дед полагает неверным считать бледных бездушными.

– Вождь? – прошипела девушка, снова с презрением. – Падаль. Гнилой мертвый человек. Совсем мертвый!

– Он мой отец, не надо так…

– Что он понимает в душах и бездушии? – возмутилась полукровка. – Как можно разделять людей просто из мести и старой пустой злобы? Если я буду долго сидеть на солнце, моя кожа потемнеет и я обрету правую душу! – Она сухо рассмеялась. – Я не следую глупым законам. И не желаю их знать. Пусть брат учит, он бледный и мертвый. Все они такие. Я ушла от них, когда мне было четыре года. Сама ушла. – Она резко вскинулась, синие глаза снова стали темными, опасными. – В лесу я решаю, что есть закон, а что беззаконие. Разве твой отец ходит на охоту? Разве он покидает поселок в этот год? О-о-о, он прекрасно знает, как зол на него лес. Но не пытается образумиться. Наоборот, мстит. Пустил в ближние леса этого пня горелого, этого… урода.

– Не понимаю, о ком ты. Но надеюсь, мы еще разберемся. Грейся.

Ичивари снова накормил огонь и виновато вздохнул. Если припомнить… А ведь так и есть, отец с зимы не бывает в лесу. Всякий раз находится причина, чтобы отменить охоту или даже важную поездку на границу. К людям степи, например, по весне был отправлен вместо вождя он, Ичивари. И он ни о чем не задумался, гордый отцовским доверием и своей высокой миссией. Он ехал на Шагари и жаждал увидеть с опушки большую равнину, на которой просторно всякому ветру.

– Значит, ты обижена на махигов, – огорчился Ичивари. – Но это неправильно, мавиви почитаемы народом леса. И слова меняют больше, чем молчание. Если бы мы знали о тебе, мы бы…

– Утром я стояла и смотрела, как ты идешь по полю, – тихо сказала полукровка. – Я могла убежать. Могла назваться. Могла молча убить сына подлого вождя. Но я сомневалась. Бабушка никогда так глупо не сомневалась. Она была великой… А я теперь одна и мне трудно. Лес слишком рано позвал мою бабушку.

Ичивари покосился на воду. Костер уже греет, угли постепенно копятся. Пора бы заняться рыбной ловлей. А нелепая мавиви снова, кажется, вот-вот начнет плакать.

– Рыбу ты ешь? Тебе можно?

– Можно, – буркнула полукровка. – Сейчас. В этот сезон.

Сын вождя не стал ничего уточнять дополнительно. Он кивнул и пошел к воде. Хотелось окунуться с головой и отрешиться от всех мыслей, зудящих просто-таки нестерпимо. Отец стал чужим лесу! Мавиви сознательно скрывается от народа, почитающего единых душами и оплакивающего их гибель. Слеза Плачущей была знаком не ему, а этой девочке… И не он надумал убивать, это его заманили в сарай, куда долго никто бы не заглянул. Все крики и мольбы были обманом. И вовсе эта мавиви не полукровка, рожденная от бледной сговорчивой матери: уж точно не зря она упомянула бабушку. Синеглазая мавиви – прямая наследница чудом выжившей единой души…

Слишком много нового и сложного. Ичивари вынырнул, отфыркиваясь. Быстро выбрался на берег и бросил на траву две рыбины. Почистил, выпотрошил, промыл. И пошел по мелкой воде к костру. Вряд ли мавиви понравилось бы вблизи наблюдать за чисткой рыбы. Так он решил и потому все сделал сам и в стороне.

– Ичивари, – задумчиво выговорила мавиви не оборачиваясь. – Бабушка мне говорила о воине по имени Ичива. Тот должен был хранить ее сестру по дару. Кажется, это очень грустная история. Бабушка никогда не рассказывала ее до конца. Там глина и травы. Для рыбы.

Ичивари кивнул: он и сам уже заметил приготовленную глину для запекания рыбы. Быстро обмазал и поежился, наблюдая, как мавиви играет с арихом. Гладит синие огоньки на углях, вроде бы ласково и уж точно без спешки перебирает тонкими пальчиками сами угли. Разгребает их, готовя место для рыбы. И снова укладывает на место. Если прежде он хоть немного, самую малость, сомневался в природе души этой светлокожей девочки, то теперь утратил повод к сомнениям. Огонь не жег ее. Потому что дух его – арих – сам был частью этого удивительного существа.

Чем единая душа отличается от обычной? Однажды он спросил у деда, и тот повел внука в лес. Показал два сросшихся дерева с разными корнями и разными кронами, обнявшиеся стволами и делящиеся соком… Сказал: «Видишь, у них одна душа на двоих. Так бывает даже с деревьями. И таковы мы, люди леса. В нас много намешано. Мы живем в зеленом мире, но мы и берем у него, выделяясь из леса в поселки. Мы вместе с ним, и все же мы отделены…» Провел пальцем по стыку стволов: «Так мы ощущаем мир, внук. Через движение соков. Подспудно и неявно. Мы привязаны к своим корням и достаточно неповоротливы. Мы мало видим и слабо слышим. Мавиви иные. Они – и ветер в кронах, и дождь на листьях, и солнце, играющее с облаком. Людей ты видишь, и глаза тебя не обманывают. Мавиви нельзя постичь зрением. Мы – деревья в лесу жизни. Они – сам этот лес и его закон жизни». Это было, пожалуй, самое невнятное и сложное из дедовых пояснений. Ичивари долго думал и потом много раз ходил к тем деревьям. Он научился, глядя на пару сплетенных стволов, понимать двойственность «ма» – души и «хига» – ее телесного воплощения. Но как постичь весь лес? И как может закон жизни помещаться в обычном воплощенном человеке, телесном?

Теперь Ичивари следил за движениями рук мавиви и снова гадал: насколько она человек и как в ней уживаются два столь несовместимых начала? Ребенок в возрасте четырнадцати-пятнадцати годовых кругов – и безвременное, великое дыхание самого мира…

– Смешной ты, – отметила мавиви. – Пялишься на меня так, словно это трудно – играть угольками. А сам-то собирался заняться куда более страшным. У тебя отмеченные красным перья в волосах. Отец обрек тебя огню…

– Посвятил.

– Ты споришь со мной? – поразилась мавиви. – Или ты полагаешь, я не умею разговаривать?

– Что ты делала на батаровом поле?

– Ругалась с жуками и гусеницами, – дернула плечом мавиви. – Крупный батар вкуснее дикого. Они всей толпой вломились на поле. Меня позвали усовестить наглецов и спасти урожай. Мавиви всегда делали подобное. Разве нет?

– Хорошенькое дело! Значит, бледным ты помогаешь и они о тебе знают, – возмутился Ичивари. – А нам, людям леса…

– И много у вас пожрали посевов? – воинственно вскинулась мавиви. – Все меня зовут! Все. Только не знают, что меня. И потом твердят разные нелепости о везении и действенности амулетов. Суеверия. Кругом суеверия. И ты…

– Пень горелый, – подсказал Ичивари, широко улыбаясь и удивляясь себе самому. – Почему я не могу на тебя злиться?

– Потому что боишься медведя, – упрямо прищурилась мавиви. Покосилась на соседа и дернула плечом, хмурясь из последних сил: ей тоже было весело. – Ну ладно. Не боишься, хотя стоило бы. И я тоже на тебя уже не злюсь. Ты не совсем пень. Ты еще вполне даже живое дерево. Потому я, если честно, и не заметила тебя, пока ты не слез с коня. Обычно я ухожу до того, как меня увидят. Ты меня подкараулил. И я совсем растерялась… Доволен?

– Да, – возгордился собой Ичивари. Взъерошил влажные волосы. – Слушай, безымянная мавиви, а что мне дальше-то делать? Ты обозвала меня пнем и наговорила явных гадостей по поводу обряда разделения души. Но я ехал к наставнику, и именно по поводу обряда. Ехал на Шагари, пегом коне, приносящем удачу в пути. Так куда дальше ведет мой путь? Ведь мне уже повезло. Я встретил тебя.

– Ты как-то странно думаешь. Не так, как мне понятно, – пожаловалась мавиви. – Сплошные обвинения и суеверия. Дикость какая-то… Вы же живете в поселках, вроде письменность усвоили. Но ты обвешан амулетами. И еще это счастье, якобы притягиваемое хитрыми наговорами, пегими лошадьми и даже пестрыми узорами вышивки на рубахе. Горячечный бред! И хуже него только ваша слепая злоба… готовность уродовать людей. Бледных. Чего ты хочешь от меня? Совета? Я не даю советов. Ответа на вопрос? Но ты не задал нужного, главного для себя вопроса. К тому же я редко отвечаю. Просто не для всех есть ответы. Я не понимаю даже, почему я еще здесь. Мне не нужна рыба, чтобы быть сытой. Мне не требуется одеяло, чтобы греться. Но я сижу, и мне здесь… неплохо.

Ичивари задумчиво перебрал в горсти амулеты. Покосился на девушку. Сидит, вздыхает… Главное суеверие всего леса, которое само, оказывается, не верит в суеверия.

– Все амулеты – ненастоящие?

Мавиви задумчиво глянула на деревянные бусины и камешки в горсти. Наклонилась ближе и указала на один, подаренный мамой год назад. Затем с некоторым сомнением выбрала второй – дедов.

– Эти тебе дали с душой. Они теплые. Прочее – мусор. Кроме вон той кожаной крашеной нитки – ее ты, даже купаясь, не смог снять. Не расстался с ней и на миг, хотя именно в ней – зло. Отдай мне. Уберу вред для тебя и леса.

– Но это знак единения с огнем! – поразился Ичивари. – Без него я не смогу пойти к наставнику и принести дары. А через зиму я без него не буду допущен к разделению души.

– Опять споришь со мной?

– Хочу объяснений! Люди моего рода всегда защищали лес. Бледные уже дважды возвращались. Приплывали на больших кораблях. Их смогли прогнать лишь воины огня. Это моя судьба, мой долг. Как же я…

– Ты спросил. Я ответила. Или отдай нитку, или я пошла. – Мавиви нарезала мысли хлесткими короткими фразами.

Ичивари смотрел на нее, по-прежнему сидящую рядом, склонившуюся к амулетам. Темные волосы почти прячут лицо. Но бешеные молнии в глазах и теперь видны. Пляшут, бьются. Оторваться невозможно – гляди и гляди, забыв дышать. Вот поэтому он и спешился. И пошел на это поле, едва помня себя… Кажется, и теперь не поумнел. Нитку нельзя отдавать. Что он скажет отцу? И как объяснит наставнику? И как он вообще будет дальше жить? Да его выгонят из племени… А глаза у нее, когда злится, – фиолетовые. Почти черные.

– Если так надо… – Ичивари начал выпутывать из волос знак огня, но пальцы не пожелали слушаться. Пришлось, перемогая сопротивление своих же рук, быстро и неловко срезать ножом всю тонкую косицу, вместе с ремешком, в нее заплетенным. – На. Но ты могла бы назвать имя, раз отбираешь главный знак огня. Не так уж и мало ты потребовала, знаешь ли.

– Это не знак огня, – тихо сказала мавиви, глядя на шнурок и примеряясь, как бы его поудобнее взять. Морщилась при этом так, словно он живой и ядовитый. – Такой знак – подтверждение готовности отдать родную кровь темному безумию, порой владеющему пламенем. Ты меня удивил. Взял да и отказался от знака, словно это так просто… Определенно, ты не пень горелый. Я удачно ошиблась. И удачно одумалась. Вовремя, спасибо Плачущей.

Девушка скривилась, словно от боли или, что вернее, отвращения. Вцепилась ногтями в кончик шнурка и выдернула его, совсем сухой даже после купания, из неплотно сжатой ладони Ичивари. По лесу пробежал ветер, небо нахмурилось, делая воду озера серой и угрюмой. Огонь костра загудел и вскинулся, заплелся вьюном смерча. Потянулся к шнурку. Мавиви возмущенно отстранила пламя тыльной стороной свободной руки, словно пощечину дала. Встала, прошла к воде и опустила в озеро руку с зажатым шнурком. Вода сердито зашипела, тонкая змейка пара скользнула к вершинам большого леса – и снова выглянуло из-за туч солнышко. Девушка еще раз усердно прополоскала шнурок, поскребла ногтем, довольно хмыкнула. Нашарила в воде камень, обвязала его и, сильно размахнувшись, отправила мокрый узор огня на мокрой кожаной основе в самую середину озера…

– Так-то лучше, – сказала она, снова садясь к огню. Голос звучал устало, едва слышно. – Он был уже сильный… Еще немного, и он бы до угольков тебя спалил. Сперва внутри. А потом уж…

Мавиви тяжело вздохнула и махнула рукой, не желая продолжать трудный разговор. Костер опять мирно потрескивал ветками, как сытый пес – любимой старой мозговой костью, уже обглоданной, не дающей пищи и не утоляющей голод, лишь позволяющей провести вечер приятно и за делом… Ичивари вздохнул, отвернулся от озера. Когда нитка погрузилась в воду, внутри что-то оборвалось. Он почувствовал боль. Сперва стало страшно и тягостно, но затем всего лишь пусто и просторно. Он снова вздохнул и отметил, что в легких будто бы помещается больше воздуха. Солнышко теперь иное, оно ласкает кожу не безразлично, а родственно. А ветер… Ветер стал куда слышнее. Но главная перемена – вода. Он словно от глухоты излечился! Мелкие волны гладят траву и песок. Перебирают листья. Процеживают пузырьки воздуха – крошечные, нарядными бусинами нездешнего праздника летящие к свету. И все это принимает и впитывает он – Ичивари, сын леса. Не просто слышит, как всякий бледный, но ощущает кожей, легкими, вообще невесть чем! Словно его из кокона вынули. Из тесного, сухого и душного кокона…

– Не знаю, какой подлец из породы мертвых деревьев запустил эту ложь, – задумчиво сказала мавиви. – О двух отдельных душах, хотя легенда говорила лишь о корнях мирового древа, вросших и в вышнее неявленное, и в нижнее воплощенное. Сперва я думала, только бледные отравлены ложью. Мне брат рассказывал, что можно убить душу по воле духов, и иные, на его ферме, верили. Но ведь и ты твердишь нелепицу о разделении и дарах. И носишь с собой знак безумия. Кажется, это серьезно. Если бы бабушка была с нами, я спросила бы совета. А теперь вот самой надо решать.

Мавиви поникла и виновато дернула худеньким плечиком. Дрожащими от слабости пальцами выбрала самый яркий уголек и сжала в сложенных ладонях. Ссыпала золу, виновато улыбнулась: догадалась, как странно ее действия выглядят со стороны… Словно она хвастается возможностями. Ичивари ничего подобного не подумал. Наоборот, ему вдруг показалось, что мавиви трагически беззащитна. Совсем одна, одеялом укутать и рыбой угостить и то некому. «Пусть она сколько угодно отрицает разделение душ, – подумал Ичивари, – но сама-то страдает от него, как никто иной». Мир леса дышит вместе с ней и глядит на людей ее глазами. Но не дает советов… И не помогает принимать решения. Не избавляет от одиночества и буквально рвет надвое, искушая могуществом нечеловеческого и унижая бессилием… Ей ведь не с кем и словом перемолвиться! Вот и сидит у костра, разведенного им – «пнем горелым», обидчиком. Человеком, пока что ничем по-настоящему не заслужившим уважения и доверия.

– Пошли искать деда, – серьезно предложил Ичивари, поплотнее укутав плечи мавиви одеялом. – Вот увидишь: мой дед такой же мудрый, как твоя бабушка. Он давно слушает лес. Вместе мы уж точно разберемся.

– Ты ведь спешил, – с долей насмешки напомнила мавиви, пряча руки под одеяло.

– Теперь мне вовсе некуда торопиться. Идем. Моего деда зовут Магур. Он из народа нижних гор, как и моя мама. Его сын, мой дядя, погиб в одном бою с вождем Ичивой. Жизнь многих воинов гор иссякла в один день с жизнью Ичивы и той мавиви, которую он оберегал. Род детей кедров стал слаб и мал. Магур позволил ему влиться в число лесных племен, отказавшись наносить на карту еще одну границу.

– Ты хорошо о нем говоришь, – задумалась мавиви. – Ладно же… Если честно, мне трудно одной в лесу. Наверное, я плохая мавиви. Мне не хватает разговоров. Бабушка и дедушка ушли. Я совсем одна… А где живет твой дед? В поселке? Я не пойду в поселок.

– Нет. В начале лета он, пожалуй, обосновался в долине Поникших Ив. Я не видел его с зимы. Странно: а почему я к нему не ходил?

– Потому что слепое безумие уже высушивало твою кровь, – строго сказала мавиви. – Идем. Я уверена, что мне понравится твой дед. Я даже, может статься, назову тебе свое имя, чтобы ты мог нас толком познакомить. У меня много вопросов. Хорошо, он хотя бы выслушает… Иногда очень важно вслух задать вопрос. Для этого надо его поймать и выгнать из зарослей на яркое солнце, так говорила моя бабушка. И еще она добавляла, что ответ сам придет. Он как тень… Когда много света и понимания, проступает и сразу виден.

– Тогда вперед!

Ичивари от радости хлопнул себя по колену. И заторопился подать обед. Сам, шипя и цокая языком, выгреб угли неудобной короткой палкой. Оббил глину и разделил рыбину. Пока мавиви ела, почистил коня и пристроил на его спине вместо седла одеяло, которое сбросила согревшаяся мавиви. Затем, давясь от спешки, Ичивари проглотил свою часть пищи, запил водой. Быстро затушил угли и уложил на место снятый дерн. Почему-то не было даже самой маленькой тени страха в душе, не точило червячком-короедом сомнение: он ведь нарушает свой долг и не спешит к наставнику… даже не отсылает весть отцу! Между тем именно теперь, пока лето еще не достигло своей вершины, он обязан прибыть к наставнику Арихаду и жить у него. Долго – пока не подберет единственно годный вид оружия и не изготовит его сам, воздавая почести огню и соединяя с ним кровь. Потому что еще до рождения отец посвятил его, старшего сына, великому духу пламени. И сказал слова, известные каждому махигу: «Он отдаст правую свою душу, чтобы обрести силу воина огня». Великие слова, дарующие надежду на победу над бледными вопреки изощренности их оружия и коварства…

– Как зовут этого коня? – уточнила мавиви, прерывая раздумья спутника.

– Шагари. Ему шесть лет. Я сам растил его, – гордо ответил Ичивари. – Он хоть и посвящен от рождения Плачущей, но работать любит. Пахать обучен. И груз возит, и водяное колесо крутил, когда заболел старый каурый конь, его родич. Правда, отец рассердился, но ему сказали не сразу. Мы уже накачали воды для полива…

– Он отругал коня? – удивилась мавиви.

– Нет, зачем же так… – Ичивари смутился и добавил совсем тихо: – Зря я начал этот разговор. Отец меня наказал. За самоуправство и дерзость посадил на три дня на главной площади поселка, у столба боли. Без пищи и воды. Строгое наказание. Все сказали: «Смотрите, вождь Даргуш не дает поблажек и сыну, он справедлив».

Сын вождя помолчал и хлопнул Шагари по шее: все было готово к походу. Зачем говорить мавиви, что у столба он позорно потерял сознание, а когда очнулся дома, узнал: старого каурого коня отец приказал забить на мясо. Тем более не стоит рассказывать, что он плакал ночью – ведь это недостойно мужчины – и что утром сбежал к деду… и до сих пор ощущает вину за свой поступок. Потому что не успела состариться луна, видевшая его слезы, как дед ушел из поселка в лес. Насовсем.

Мавиви не полезла на коня. Прихватила темную гриву и зашагала пешком, щурясь на солнышко, выстилающее ей под ноги узорные блики и тени. Словно весь лес – огромная и драгоценная ягуаровая шкура, без сожаления брошенная на тропинку перед мавиви. Трава лоснилась золотом, сочные пятна теней казались пушистыми и непроглядными… Весь мир рядом со странной попутчицей выглядел особенным. Не копилась усталость, корни не подворачивались под стопы. Птицы и звери не прятались и не уходили прочь. Бабочки и стрекозы едва слышно шуршали, то и дело садясь украшением на темные волосы.

– Ох…

– Ты всегда так по лесу ходишь – считая стволы лбом? – с некоторым сочувствием рассмеялась мавиви, останавливаясь и оборачиваясь. – Садись-ка сам на коня. Это я виновата. Сухость ложных чужих клятв больше не жжет тебя, но к этому тоже надо привыкнуть. Мир кажется ярче, ведь так? Даже чересчур яркий, от него кружится голова.

– Да.

– Потому что душа постепенно восстанавливается. Удачно, что был дождь. Тебе это на пользу. Не знаю, кто придумал злую глупость о двух душах махигов, только он лгал.

– Но все знают! У нас две души. Правая и левая… левая малая, с ней связано сердце, и она есть даже у бледных. У некоторых. Правая же – дар леса, если этот дар вернуть, можно обрести покровительство одного из могучих духов. Так говорят старики. Великое одолжение оплачивается великой ценой…

– Горячечный бред! – возмутилась мавиви. – Душа одна, два лика ее взирают в миры явленного и неявленного. И если ослепить один из ликов, можно запросто подцепить такую гадость, которая уже ничем не лечится. Кроме смерти… и то не всегда помогает. – Девушка сердито сорвала несколько листьев и приложила к шишке, готовой надуться на лбу спутника. – Ичивари, тот шнурок связывал тебя вовсе не с духом огня. Он сушил тебя и гнул, а еще тянул к тебе чудище, безумие большого пожара. Постепенно ашриг сделал бы тебя мертвым внутри. Головешкой. Пнем горелым. И это еще не самое худшее. Выжженная дотла душа становится опасна зеленому миру.

– Этого не может быть!

Мавиви серьезно одернула свою истрепанную рубаху, подняла руку, поймав на ладонь солнечный блик. Нахмурила темные брови:

– Меня зовут Шеула, и я говорю тебе то, что знает и шепчет большой лес. Твое право – верить мне или продолжать слушать иные голоса.

Ичивари снова заглянул в синие глаза. И подумал, что даже если бы она была не мавиви и даже если бы совсем, по обоим родителям, бледная… Он бы все равно поверил. Потому что нельзя человеку оставаться в лесу одному. Никак нельзя.

– Даже если отец меня выгонит из поселка и объявит безумцем, – со странной веселостью откликнулся Ичивари, – я не стану слушать иные голоса. Меня зовут Ичивари, и я говорю это не как сын вождя, а как сын большого леса.

– Ритуалы, продолжение суеверий, – попыталась насмешливо хмыкнуть мавиви.

Но было видно – ей приятны и важны сказанные слова.

Глава 2

Право на побег

«Воистину, всякий народ создает верование с чистой душой и глубокой искренностью. Ибо без веры мы, угнетенные суетным, не имеем почвы под ногами, не видим горизонта и не домысливаем мира за его изгибом. Вера – наш светоч и наши крылья.

Но позже, вкусив плодов древа познания, именуемого цивилизацией, мы утрачиваем природную искренность и заменяем веру обрядом. И нет более отдельных голосов, возносящих слова к Высшему, на смену им является хор. Кто-то в слитном гомоне поет, а кто-то и рта не раскрывает, не зная слов и не слыша музыки… Стройность гармонии разрушается, и Высший, надо полагать, спешит прикрыть окно, дабы не оскорблять своего слуха извращенной музыкой… А мы поем все громче, заменяя душевное рвение напряжением горла. Стоящие на хорах повыше иных принимаются высматривать молчунов, дабы указать на них: «Глядите, вот ересью отмеченные, по их вине закрыто окно! Воздадим им за грехи их по нашему разумению! Но прежде вызнаем, кто наущал и кто потворствовал».

Подменив Божий суд людской расправой, вынуждаем мы Высшего задернуть штору и отойти от окна. Так безверие делается губительным ядом, отравляющим даже чистые помыслы и намерения».

(«Размышления о вере», из личных записей Рёйма Кавэля)

Корни кедра моей души уходят глубоко, сплетаясь с корнями гор. Корни пьют сок земли и хранят память об ушедших. Голоса предков звучат в шелесте хвои. Живая память… и живая боль. Пятьдесят годовых кругов опоясали сердцевину ствола, отделили счастливую молодость от нынешнего лета. Тогда кедровник на склонах снеговых гор не знал звона стального топора. Темная живая хвоя не корчилась в огне, разведенном бледными. Бездушными, глухими чужаками, не способными ощутить и расслышать, как кричит от боли умирающий старейшина леса, как он стонет, бессильно цепляется лапами ветвей за соседей и все же падает, подрубленный. Он помнил многие поколения людей гор и мог бы запомнить еще так же много… Но пришлые люди оказались более чуждыми и враждебными, чем безумие пожара или ярость взбесившегося горного оползня.

А я был молод и обманулся их сходством с нами – людьми зеленого мира. Я рассказывал им о горах, пояснял им наши обычаи, учил жить в лесу, старался найти с ними общий язык. Никто из нас еще не знал слова «дикарь». Они так звали нас, но мы полагали – это совсем простое слово, обозначающее чужих людей. Только мы для них были не люди. И даже не скот. Мы были, как и наш лес, – дрова для огня, именуемого «цивилизацией».

Теперь я знаю много новых слов. Не просто в звучании и произношении, я постиг их глубинный, настоящий смысл. Я смог заглянуть еще глубже, за слова. Я научился представлять себе очень точно, как крутятся в головах таких вот холодных людей железные шестеренки мыслей. Мертвые, полированные. Изготовленные мастером своего дела, ловко подогнанные одна к одной, шестеренки создают совершенный в своей техничности механизм, именуемый «логикой». Совершенный – и бездушный… Теперь я знаю.

Но я не могу ничего вернуть, и знание мое приносит лишь скорбь. Ибо прошлое рухнуло под топором железной логики. Оно сгорело в кострах нашествия, стало пеплом в пожаре большой войны. Опыт и память леса твердят: жизнь возрождается и на пепелище. Жизнь неистребима, ибо в каждой смерти есть зерно нового рождения. Мы выстояли и не отдали свой лес. Корабли первого похода бледных сгорели. Второй их поход оставил на берегу широкий след трудного противостояния. А черные, обглоданные огнем ребра судов третьего нашествия и ныне не сгнили, напоминая о наших победах. Мы сильны как никогда. Мы обрели знание, даровавшее им могущество. Мы стали равны нашим врагам… или станем со временем.

Так почему кедровой смолой на срубе души выступает эта скорбь? Да, мой род, род кедра, умирает, но люди леса живы. И кедровник снова вырастет, поднимется строем бронзовых тел-стволов по склонам снежных гор. Мы победили. И когда бледные снова пригонят к берегу корабли, мы опять одолеем их. Изгоним, уничтожим. Развеем по ветру саму память о чужаках… У нас хватит сил.

Но ни я, ни кто-либо иной, даже наделенный непомерным могуществом, уже не вернет прошлого. След бледных отпечатался на нашей земле. И я слышу, как сухо и точно пощелкивают шестеренки бездушной логики в голове вождя махигов, мужа моей дочери. Я вижу, как рука его наугад выбирает из поленницы дрова, не отличая стволов, срубленных живыми, от сухостоя. Это рука, обтянутая бронзовой кожей настоящего чистокровного сына леса. И принадлежит она существу, не отличающемуся внутри, в сознании и оценке мира, от бледного. Нет, конечно, не того, самого страшного – явившегося уничтожить наш зеленый мир. Но, увы, мой названый сын – не человек леса. Пусть мой Даргуш не всегда таков, и мне ли не знать, что порой только логикой и холодным рассудком можно сохранить мир внутри народа – учитывая интересы, играя на слабостях, выбирая удобных союзников. Так было и прежде: вожди не всегда и не обязательно искали поддержки у наполненных душой, они внимали и голосу тех, кто наделен силой, влиянием…

Мы выиграли войну и отстояли свой берег. Но мы утратили так много, что, может статься, нас уже и нет. Уйдут старики, срубленные топором смерти. Рухнут, как тот кедр, – цепляясь за прежнее, но не имея надежды устоять… Слезами выступит смола на мертвых комлях стволов – и пресечется память. Иссякнет связь людей и леса. Мы станем отличаться от бледных лишь оттенком заката на коже. Но разве это отличие, зримое и наглядное, хоть в чем-то существенно?

Мы выиграли войну – и стали ее жертвами. Теперь я знаю это вполне точно. Нельзя изменить всех нынешних людей поселка и нельзя вернуться в прошлое. Но я совсем иного желал и к иному стремился! Я, нелепый и наивный, хотел вырастить на пепелище утраченного лишь одно-единственное живое деревце. Я верил, что так смогу обмануть безжалостное время. Увы, пришла моя зима, иссякли надежды. Я более не вижу способа принять знание бледных и остаться детьми леса. Но я стар и сам тоже принадлежу прошлому. Нужны молодые корни, полные силы роста, способные дотянуться заново до сокровенных глубин памяти большого леса – и соединить их с нынешней жизнью… Найти способ. Ведь должен же существовать таковой! Потому что в каждом изменении содержатся и гибель, и зерно нового рождения…

Но, видимо, когда умер наш кедровник, духи отвернулись от нас. Я растил его живым деревом большого леса. А вождь, сколько мы ни спорили, все же пожелал видеть его дровами для большого огня. И без жалости отправил к мертвому при жизни мерзавцу, именуемому наставником…

Я не смог вырастить его живым и самостоятельным.

Я напрасно ждал, что он хотя бы придет проститься.

Я ошибся, уповая на то, что лес скажет свое слово.

Так зачем мне стоять последним старым кедром на пепелище? Для кого беречь память? Шестеро моих учеников отреклись от мира, и Плачущая похоронила их души, отметив свою скорбь черной мертвой Слезой. Я это пережил… Я надеялся и не сдавался. Но увидеть эту отметину непоправимого и невозвратного – в седьмой раз! – на ладони родного внука… Нет.

В последний раз я провожаю закат в долине Поникших Ив. Завтра уйду домой. Пусть старые кедры верхних предгорий мертвы, а новая поросль еще слаба, но все же там, в истоках реки, больше жизни, чем здесь, в сердце леса…

Отсюда, со скального лба, долина особенно хороша. На закате смуглая кожа дальних скал кажется живой и теплой. Каменные ладони обнимают склон холма, пронзительно и радостно зеленый в лучах низкого солнца… Поникшие ивы, деревья души самой Плачущей, гладят длинными тонкими пальцами побегов горячую бронзу живой воды. Она – утоление, и всякий истинный махиг знает, как принять лекарство, избрав то, которое нужно его больной душе.

Испей – и наполни душу…

Умойся – и попроси о прощении.

Коснись – и обрети силу жить вопреки утратам и боли.

Просто смотри, впитывай вечер, слушай голос воды – и не познаешь отчаяния одиночества и утраты надежд…

У меня за спиной, на плечах моих – свод заката. Теплота его жидкого золота течет по коже, сияет в волосах и рисует у ног черную ночь тени. Лучшее золото мира. Небесное. Посвященное духам леса. Чистое, не оскверненное позором взвешивания и оценки. Без счета и меры вечер высыпает его в очаг ночи. А та, пользуясь силой тайны и покровом мрака, отливает из золота души и вкладывает их по своему усмотрению… Кому большую и горячую, а кому и осколок, окалину… Разве угадаешь заранее? Нам, людям, и не надо гадать. Мы вольны черпать золото из каждого вечера. Если не прельстимся чем-то меньшим, годным для взвешивания и измерения.

Скоро золото стечет и впитается в кромку горизонта. И я уйду на север, к горам. Поэтому я не пью воду жизни, не умываюсь ею и даже не касаюсь поверхности. Только смотрю. Мне требуется помощь в преодолении грядущего одиночества.

– Дед!

Ичивари с беспокойством оглядел долину, совсем тихую, достаточно маленькую, чтобы он, сын леса, мог уверенно заметить след присутствия человека, если бы тут кто-то был… Тем более что прятаться деду не от кого. Он бы и не стал. Соблюдая обычаи, дед бы расположился на ночлег на склоне, в нижнем течении ручья, до сумерек развел небольшой костерок, посидел на берегу, бережно касаясь закатного золота священной воды кончиками пальцев… Отсутствие деда настораживало и даже пугало. Мавиви вздохнула, похлопала коня по шее. И хмыкнула. Надо думать, приготовила новую насмешку. Беззлобную, но слегка обидную.

Сын вождя решительно поправил ножны. Снова огляделся – и заколебался, почти готовый проявить тяжелейшее неуважение к традициям. В конце концов, новая мавиви именует их предрассудками. И согласиться с ней особенно удобно теперь, когда страх тонкими коготками пробует спину. Цел ли дед? Он ведь должен быть здесь! Обязательно! Сейчас сезон золотых закатов. В долине нельзя шуметь на закате, но и не шуметь, получается, никак нельзя… Ичивари сложил ладони рупором и позвал в полный голос:

– Дед, я точно знаю, что ты здесь!

«Здесь?» – вздрогнуло разбуженное эхо.

«Здесь…» – засомневалось оно, прыгая по остывающей в сумерках бронзе камней.

«Здесь!» – обнадежило эхо, возвращаясь и дробясь отдельными звуками…

– Знаешь, я полагаю, Плачущая, роняя живую Слезу, не имела в виду необходимость сохранить тебе жизнь. Просто ты и ее терпение истерзал, ты же невыносим. – Мавиви взялась за свое: упрекнула и уязвила. – Ты кого угодно до слез доведешь… Здесь нельзя шуметь!

– Я борюсь с суевериями, – возмутился Ичивари. – Сама же сказала, что все – сплошь суеверия.

– Я так не говорила, – насторожилась мавиви. – То есть я говорила, но не так. Ты пытаешься меня запутать?

– Кажется, уже запутал, – понадеялся Ичивари. И огорченно развел руками: – Дед пропал! Неужели я оплошал и тут, неверно выбрав путь? Как теперь искать его? Он в лесу невидимка.

– А ты попроси меня, вежливо, – прищурилась мавиви. – Поищу, но с тебя стребую обещание испечь рыбу. Давай, проси скорее, пока он сам не нашелся.

Девушка обернулась, глаза блеснули в поздних лучах заката каким-то шальным азартом. Ичивари вздохнул и совсем собрался просить и обещать… а потом сообразил, что именно ему сказали. И рассмеялся. Дед вовсе не пропал, такое облегчение! Дед сидел и наполнял душу красками заката. Значит, вот-вот явится из сумерек, беззвучнее духа и свирепее роя пчел. Дед никому не прощает нарушения тишины священной долины. Опять же сама мавиви полагает эту традицию отнюдь не суеверием…

Дед действительно явился из теней внезапно, шагнув из наполняющей долину ночи на последний островок заката у опушки. Но, странное дело, при этом ничуть не был сердит.

– Чар, малыш. – Голос деда как-то подозрительно дрогнул. – Ты все же пришел сюда… Видимо, священный конь и впрямь умеет выбирать верные тропы.

Закат высветил лицо деда, пряча морщины и делая его моложе. Да и улыбка – такая редкая в последние встречи, такая теплая и искренняя – тоже стирала годовые кольца возраста… Пожилой махиг перевел взгляд на спутницу внука: он видел лишь ее силуэт в сиянии остывающего багряного заката. Ичивари вздохнул и приготовился объяснять и рассказывать, убеждать и пояснять… Но лицо деда было таким странным, глаза блестели подозрительно ярко, а тишина висела хрупкая, настороженная и непонятная. Нарушить ее Ичивари не решился. Он знал деда и видел: не время. Старый только что впитал закат и теперь еще полон истинным золотом леса, как сам он называет это состояние единения с зеленым миром. Редкое, восхитительное состояние ясности и полноты восприятия, именуемое у махигов «вимти». В языке людей моря нет нужных слов для описания этого чувства… Разве что «вдохновение», хотя и оно не вполне точное. Сам Ичивари лишь однажды ощущал нечто подобное. Как раз в этой долине, сидя на высокой плоской скале рядом с дедом. Давно это было, тогда восьмое годовое кольцо едва опоясало ствол его жизни.

Лицо деда дрогнуло и посерьезнело. Махиг протянул руку и кончиками пальцев погладил пушистый багрянец закатного ореола волос мавиви.

– Мой дед мне однажды сказал, когда я был молод, как сейчас – мой Чар… тогда я не понял его слов. Он так сказал: «Только познав смертную жажду, можно оценить сполна сладость воды». Сегодня я расстался с надеждами и собрался в дальнюю дорогу, невозвратную. Я не просил ни о чем духов, но я получил непрошеное и немыслимое… Ты очень похожа на свою бабушку, я это ощущаю всей душой. Не удивляйся, мы, старики, таковы. Нам проще рассмотреть сгинувшее, чем настоящее. Я видел ее в последний раз очень давно. И ей тогда было не более пятнадцати годовых кругов.

Мавиви поймала руку старика и вцепилась в нее так, словно тонула и искала спасения. Сделала шаг в сторону и еще шаг – чтобы не стоять против света. Чтобы не обманывать махига и дать ему рассмотреть и синие глаза, и достаточно бледную кожу… Дед рассмеялся, обнял одной рукой плечи внука, а другой – мавиви. Оттенок кожи никак не повлиял на его настроение.

– Я был бы совсем мертвым кедром, если бы не видел мир глазами души. Ты похожа на свою бабушку, очень. Кстати, у нее тоже были синие глаза. Только такие темные, что кое-кто по ошибке считал их черными… Идем, нам следует устроить удобный ночлег. Хотя, полагаю, нынешняя ночь принадлежит разговорам, а не сну. – Пожилой махиг зашагал по склону вниз, в темную чашу долины. Не глядя на внука, негромко добавил: – Ты сегодня нарушил достаточно традиций, чтобы переживать по поводу соблюдения еще одной… Налови священной рыбы в запретном озере.

– Суеверия, – взялась за прежнее мавиви, порицая чужие ошибки. Или попробовала заступиться за спутника? – Ничего священного в рыбе нет!

– О, я это знаю совершенно точно, – серьезно кивнул дед. – Сам тайком ловил рыбу раз десять. И ничуть не пропитался святостью. Не заметил сияния вокруг головы, о котором твердит гратио Джанори, собирающий по крохам знания о боге бледных. Не было и голоса леса в ушах, обещанного хранителем долины нам, махигам. Все, что помню, – лишь ощущение сытости, да.

Мавиви тихонько хихикнула и плотнее прижалась к боку старого махига, признавая его право распоряжаться ночлегом и выбирать тропу. Немного помолчала, наблюдая, как Ичивари удаляется к берегу, – бегом, указания деда он привык исполнять без колебаний.

– Я могу звать тебя дедушкой? – осторожно уточнила она. – Это было бы замечательно… Никогда не встречала таких живых людей. Если бы нашла, не пряталась бы от них в чаще.

– Конечно можешь, и я буду этому рад. Лес призвал твою бабушку? – тихо спросил старый махиг и добавил, не дожидаясь ответа: – И ты оказалась совсем одна… Полагаю, она оставила тебе все, чем владеют мавиви. Я помню, она как-то пошутила, мол, имя – это единственное, что можно передать по наследству. Если так, твое имя мне известно, Шеула.

– Уже год никто не зовет меня по имени, – пожаловалась девочка. – Так трудно одной… И еще труднее с людьми. Словно все в нашем зеленом мире побледнели и утратили чуткость к лесу. Хотя бабушка говорила: «Лес всегда слышали немногие и не каждый день». А дед звал меня этой… идеалисткой. И еще он повторял одно слово бледных, совсем нелепое, я долго его учила. Погоди, вспомню. Да как же оно выговаривается? – Мавиви сердито потерла лоб тыльной стороной ладони. Улыбнулась. – Вспомнила! Я – перфекционистка.

Старый махиг заинтересованно шевельнул бровью. Отстранив ветки, он указал рукой на небольшую полянку, с трех сторон окруженную ивами, выходящую к самому озеру, бросил в траву свой легкий мешок, стряхнул с плеча скатанное одеяло, расправил его и усадил новую «внучку». Проявляющий чудеса расторопности Ичивари уже волок сухие ветки. Уронил у опушки и сам упал на колени, стал резать дерн, готовя кострище.

– Любопытное слово, – отметил старик. – Я такого не слышал ни разу. Полагаю, оно многое говорит о твоем дедушке. Еще я надеюсь услышать историю целиком.

– Кто он такой был и… – уточнила мавиви, небрежно махнув рукой, чтобы в одном жесте уместить все недосказанное.

– Мы все считали мавиви Шеулу погибшей в плену, – вздохнул махиг. – Мой друг нашел след захвативших ее бледных и добрался до самого берега. Он видел, как женщину, которая была без сознания, унесли в лодку и доставили на большой корабль. Три дня спустя люди народа кедров сожгли берег и захватили корабль. Было трудно. Мы потеряли многих… От выживших бледных мы узнали страшное. Она умерла. Я сам спрашивал. – Глаза старого воина блеснули холодно, лицо ненадолго утратило приветливость. – О да, не вздыхай. Им было очень плохо, но тогда мы воевали, и нам нужна была правда любой ценой… Бледные не лгали перед смертью. И все же их слова оказались фальшивыми, как я понимаю.

– Я расскажу все точно так, как мне самой описывал дед, – предложила мавиви. – Бледные на корабле ничего толком не знали о бабушке, она попала к тем, кто не делится добытыми сведениями ни с кем… Получится длинная история, дедушка Магур.

– Разве тебе самой хочется укоротить ее? – улыбнулся старый махиг. – У нас есть время, и нам следует произнести немало слов, чтобы научиться хоть изредка обходиться без них в понимании друг друга… Слова всегда помогают строить мостик от души к душе, если они не содержат гнили, создаваемой ложью… Только сперва мы дождемся Чара. Иначе он расстроится, и тебе придется повторить рассказ заново.

– Почему ты всегда зовешь его иным именем, не тем, какое он сам мне назвал? – удивилась мавиви.

– Потому что он сын моей дочери и по крови народа кедров наречен Чаром, это имя моего брата, погибшего в первую войну с бледными. По крови отца Чар, как сын вождя, получил иное имя, Ичивари. Вождь Ичива был великим воином и моим другом… Но история последних дней его жизни очень грустна и даже несколько туманна. Меня беспокоит бремя наследования всех деяний вождя моим внуком. Но Ичивари как раз и означает – наследник деяний Ичивы. Ведь так?

– Так…

– Сегодня я не стану рассказывать историю, о которой ты готова спросить, – покачал головой старик. – Не время. Да и место неподходящее. К тому же мы с Чаром сегодня слушаем тебя, маленькая мавиви.

– Уже слушаем, – кивнул юноша, бросая палку с нанизанной через жабры рыбой и встряхиваясь, так что с волос во все стороны полетели брызги. – Я так спешил! Мне казалось, вы можете самое интересное обсудить без меня.

– Мы даже не развели огня, – утешил внука Магур.

Ичивари кивнул и занялся костром, стараясь поменьше хрустеть ветками и не мешать рассказу. Мавиви села удобнее, вздохнула, прикрыла веки:

– Я буду рассказывать точно так, как это делал дед. Для него все началось сорок два года назад. Война длилась уже восемь лет, то есть годовых кругов…

– Мы уже поняли, что твой дедушка именовал их годами, по обычаю бледных, – заверил Магур. – Я помню то время. Четыре года мы, люди леса, гор и степи нелепо дрались друг с другом, пока бледные подливали масло лжи в огонь наших ссор. Но позже мавиви переговорили со всеми вождями, и следующие четыре года мы действовали уже согласованно, против общего врага. Стрелы еще как-то помогали нам отстоять лес, но в степи мы несли потери… Мавиви гор и леса ушли туда. В том числе Шеула, та, что обладала единой душой и принадлежала по рождению к народу кедров. И еще Эчима из верхних гор. Бледные поставили свои самые большие корабли у скал бухты Серого Кита. Их было много, и прибывали новые, море выносило их к берегу зеленого мира дважды в год… Всякий раз – с оружием, припасами и новой алчностью, неутолимой и страшной. Бухту они назвали на свой лад – Золотым берегом. И золото, которое мы прежде не считали важным и полезным, стало нашим проклятием…

– Да, так и дед говорил, – отозвалась мавиви, не поднимая век. – Сорок два года назад, когда над бухтой плакали зимние дожди, все и началось… Флагманский корабль бледных бросил якорь в бухте Синего Орла. Он встал поодаль от берега, где глубина позволяла ему удобно разместиться. Дождь лупил в окна кают…

…Дождь так упрямо и монотонно лупил в окно, словно пытался передать некие важные сведения. Или выстукивал незнакомым шифром ответы на вопросы, которые никогда не высказывались вслух… Надо быть безумцем, чтобы задавать неудобные вопросы на флагманском корабле эскадры, пятый год пребывающей в состоянии изнурительной открытой войны. Необычной и нежданной. Кто мог подумать, что разобщенные племена дикарей достигнут согласия и вместе выступят против пришлых? И как они смогли договориться после всех усилий опытнейшего ордена хитроумных менторов? Вот уж кто умеет напустить туману, запутать и насквозь пропитать сомнениями, чтобы сгноить прежние ложные верования и предрассудки и на жирной почве, освобожденной от сорняков, взрастить истинную веру. Надо полагать, его благость верховный ментор теперь пребывает в бешенстве. Ни одного прозелита на новых землях! А ведь он приплыл сюда на третий год с момента признания новых земель собственностью короны. Явился, дабы создать оплот веры и, что немаловажно, возглавить сей оплот. Пока возглавлять решительно некого, после восьми лет усердного труда – ни одного обращенного… Что же происходит? Не оказался ли великий поход за океан бессмысленным? И как сообщить столь дурную весть держателю чаши бытия, жаждущему укрепить веру в своих новых краях? Или королю, который уже полагает здешние леса и степи собственными владениями, уже учитывает в доходе казны, изрядно потрепанной войной и строительством флота, недобытое золото, по-прежнему лежащее на дне местных рек? Много вопросов накопилось, ох как много… Но – молчи, ведь, раскрыв рот, не успеешь выговорить первую фразу. Не успеешь, потому что услышат и примут меры.

«Всякий, кто будет уличен в снижении боевого духа, подлежит разжалованию в рядовые матросы и отправке на передовую, в лес, без права отдыха в прибрежных лагерях. Тот же, кто вознамерится подточить чужие убеждения и посеять смуту, заслуживает публичной казни» – таков указ адмирала де Ламбры, оглашенный два года назад. С тех пор порядки не стали мягче, наоборот. Теперь смутьянов сперва отправляют к ментору: там исполнительные и бесстрастные оптио подробно вытягивают ответы на вопросы, обозначенные его благостью… Никто не умеет развязывать язык так, как тихие и несуетливые хранители душевного равновесия и самой веры, последователи ордена Священных Весов – менторы и подчиняющиеся им оптио…

Перо нырнуло в мелкую чернильницу, ненадолго задержалось над ней после купания, сгоняя лишние капли, и скрипнуло по бумаге, оставляя буроватый блеклый след. Чернила уже пятый год делаются здесь, он сам составил рецепт и не вправе роптать на убогость оного. Укус стрелы теперь подстерегает людей в лесу чаще, чем укус комара. Добыча растительных ингредиентов сделалась не прогулкой, а военной операцией… Дикий край! Чужой, порождающий лишь озлобление. Скоро, пожалуй, и дневник вести запретят. От его записей нет пользы для военной кампании, выдачу драгоценных листков и так сократили втрое. Хорошо хоть он сам заказал бумагу, и посылка прибыла с почтовым бригом… Еще лучше то, что он знает больше наречий, чем даже ментор и весь его орден, процветающий на землях прибрежного юга. Можно писать чудовищную крамолу, почти не опасаясь разоблачения. По-буртски, например. Менторы не знают даже того места на карте мира, где следует искать родные кочевья буртов. Это точно.

«Непонимание наше переросло в кровавую и страшную войну на истребление, и ничто уже, кажется, не изменит грядущего. Еще одна невероятная, уникальная и чуждая нам общность людей останется лишь частью истории, мертвым пеплом прошлого. Между тем я не понимаю даже причин для внезапного начала войны! Они были к нам добры, как наивные дети. Они служили проводниками за горсть красивых бусин, даже за простое «спасибо». Они проявляли любознательность и со странным великодушием делились своими обычаями, учили языку и не отрицали нашего права быть иными и верить в иное… Но все кончилось в один день, черный, как обугленные стволы их леса, горящего теперь слишком уж часто… Я все еще надеюсь хотя бы записать и сохранить для истории то немногое, что знаю о них. Словарь двух диалектов, легенды и предания. Теперь, когда я обеспечен бумагой, купленной впрок на личные средства, могу приступить к прерванной работе. Итак…»

В дверь пробарабанили часто и резко, даже дождь, кажется, смущенно притих за окном. Пришлось с сожалением отложить перо, убрать лист в ящик стола и поправить куртку. На флагманском корабле недопустимо самому невоенному из невоенных расстегивать пуговицы форменной одежды и тем сеять смуту в душах матросов, плотно упакованных в форму… Тем более теперь, когда корабль невесть с чего перевели с главной стоянки на дальнем рейде сюда, в мелкие опасные воды, да при малом охранении.

– Иду, – вздохнул он и в два шага пересек свою крошечную каюту, протискиваясь меж узкой кроватью и переборкой. – Уже иду.

Само собой, посыльный не стал ждать отклика и распахнул дверь. Не снизошел до поклона, лишь отметив намек на вежливость коротким прикрытием век.

– Их благость сэнна изволили звать. Срочно.

– Надеюсь, чаша их жизни полна? – с притворным испугом уточнил хозяин каюты, нагибаясь и вынимая из-под койки кожаный саквояж.

– Полна, хвала небесам, – почтительно отозвался посыльный и поклонился, хотя ментор был весьма далеко.

Не сочтя поклон достаточным для ответа, посыльный зашептал молитву, призывая здоровье и благодать небесную на помощь ревностному служителю. А то донесут, что не желал здоровья, и тогда о тебе самом молиться станет поздно и бессмысленно… И назвал-то как, сэнна – «радетель благодати», и никак не менее…

Покинувший каюту человек зашагал по узкому коридору, усмехаясь и хмурясь одновременно. Зачем он понадобился? Отряды, сменяющиеся раз в месяц, вернутся в прибрежные лагеря лишь через неделю. Адмирал изволит вторые сутки болеть тем, что не требует лечения, поскольку похмелье для их светлости привычно и нормально. Сэнна ментор, а именно так обозначается титул полностью в иерархии не ордена, но большой машины веры, – так вот, этот тучный столп веры вчера получил свое кровопускание, дня на два этой меры обычно хватает…

Тесный и затхлый коридор, скудно освещенный лишь огоньком свечи сопровождающего, своим видом и запахом изрядно подрывал боевой дух. Между тем он принадлежал лучшей части корабля, второй палубе, где обитают более-менее ценные люди, заслужившие право занимать каюты. Настоящий черный и беспросветный кошмар – жизнь в недрах трюма. Там спят вповалку и посменно, а питаются содержимым котла, которое не имеет подходящего названия. Варево? Пусть будет варево. Гнилая солонина, гнилой рис и гнилая вода… Хотя ручьи и пригодные для охоты угодья рядом, но там чужой и враждебный лес с его жителями.

Вчера он трем морякам вскрыл и обработал обширные нагноения. Пока не начался большой мор, вынудил боцмана удалить людей на берег и вычистить всю третью палубу, выскоблить до светлой древесины. Отсрочил эту напасть еще на какое-то время. И остро позавидовал адмиралу с его способностью неограниченно пить и упрямо не замечать убыль людишек, что мрут как мухи… И еще он проклял свое упрямство. Зачем сунулся в столицу тагоррийцев? Чего искал и к чему стремился? Кто внушил ему нелепое заблуждение относительно прелести дальних странствий и сладости тяги к приключениям? Почему намерение увидеть берег, на который прежде не ступала обутая нога цивилизации, стало навязчивой идеей?

Десять лет он расплачивается за юношеские бредни… При должной прагматичности он бы никуда не поехал. Зная о хорошем отношении к себе наставников в университете, мог бы уже получить рекомендации, защитить научную работу и преподавать, пожалуй. Жил бы тихо, в уважении и покое. Или мог вернуться на север, на родину матери. Или… Какой смысл травить душу? Он здесь, и он все еще не расплатился за ошибки юности. Он даже готов поверить в реальность божьего промысла, ибо с точки зрения высших сил заслужил кару как безбожник и тайный хулитель веры. Заслужил и обрел.

Вот и узкий винт всхода на первую палубу. Сквозит ветерок, пытается донести оттуда запах моря и влажного леса. Но провожатый упрямо тащится по коридору дальше, к просторным кормовым каютам. Туда, куда люди в большинстве своем стараются даже не смотреть лишний раз, – во владения тихих и немногословных оптио… Вот стоит и ждет вызванного человека один из них, как две капли воды похожий на прочих оптио ордена: серенький, сутуловатый, с неприятным мертвым подобием улыбки, оттягивающей уголки губ. Словно у него есть клыки, но именно теперь они спрятаны… Оптио кивнул и отвернулся, не тратя сил на приветствие.

– Саквояж при вас, – прошелестел он. – Полагаю, вы осознаете необходимость хранить тайну увиденного и услышанного в покоях ордена?

Последнюю фразу сказал еще тише и не оборачиваясь. Еще бы! Условия выживания известны каждому и не требуют дополнительного разъяснения. Оптио и не пояснял, и не напоминал – просто слегка пригрозил… Провожатый отстал. Темнота коридора сделалась окончательно неуютной и тесной. Наконец, спотыкаясь и шаря рукой по переборке, удалось добрести до нужной двери. Оптио отворил дверь, шагнул в сторону, глядя в подбородок, пропустил вперед и щелкнул за спиной замком… Пришлось щуриться на пороге, топтаться и ждать, пока глаза привыкнут к свету, яркому после тьмы коридора, хотя не горит ни одна свеча, всего лишь раздвинуты шторки на окнах.

А вот и его благость второй прементор Тагорры, назначенный ментором новых земель то ли во исполнение благоволения ментора, то ли с тайной насмешкой: плыви, пробуй, выбивайся из сил и не путайся под ногами в славной Тагорре, где имеются служители с куда лучшей родословной… И вот он приплыл и сделался высшим властителем. Увы, лишенным прозелитов, а равно и благоволения ордена.

Ментор нового берега брезгливо смотрел на дождь из своего кресла, потягивая крепленое вино и изредка выбирая с большого блюда вымоченный в уксусе чеснок. Нелепое сочетание вкусов, а также дань страху перед заразой, пропитавшей корабль, кажется, насквозь. «После уксуса неизбежны колики и отечность ног», – обреченно подумал вызванный, не поднимая глаз и рассматривая руки ментора. Кожа нормального оттенка, ногти не синюшные, перстни сидят плотно, но не вросли в отеки, самих отеков пока что нет… почти нет.

И грустно, и смешно. Его, врача, зовут – и его же сейчас будут пугать. Его бы охотно отдали оптио как хулителя, достойного медленной и страшной смерти. Но когда вера сталкивается с недугом, тогда и видна истинная ее прочность. Ментор не замечал улучшения состояния и после ста хоровых прочтений «теус глори», зато хорошее кровопускание раз за разом поднимает его с ложа. Поэтому брезгливость и подозрительность до сих пор не переросли ни во что большее и по-настоящему угрожающее. К тому же врач, явившийся по первому зову, не выглядит опасным. Среднего роста, лишенный живого обаяния, блеклый, с водянисто-неопределенным цветом глаз и столь же мышино-невнятными прилизанными волосами. Чужак среди более смуглых тагоррийцев. Почти изгой…

– Неверное чадо явилось по нашему зову, – лениво отметил ментор. – Как мило, клянусь таинством наполнения… Скромно изучаем ковер на полу и норовим вычислить причину вызова. Мол, он еще не так и плох, наш ментор, рановато его ножиком тыкать… Ты северный неублюдок, – тише и злее сказал ментор. – Твоя мать вряд ли была крепка в вере, сам ты еще десять лет назад числился подданным короля сакров… Вспоминая это, всякий раз мы желаем попросить наших оптио уделить время воспитанию в тебе истинного радения в вере. И обретению глубокого покаяния, чадо. Слал ли ты тайные сообщения в земли обетованные? Рёйм, речь идет об измене. Твоей измене короне Тагорры и…

– Увы, только заказ на поставку бумаги, о сэнна, – продолжая рассматривать толстый ковер, сообщил прибывший, не дослушав.

– Увы? – удивился ментор. – Да это бунт, клянусь чашей света! «Увы»!

– Я намеревался отослать еще и прошение о поставке аптекарских порошков, – быстро добавил названный Рёймом. – Однако их светлость сочли мои запросы излишними. Я желал получить настои на травах, грибные эликсиры, медовые порошки, сухие корни и соцветия. Но их светлость изволили гневаться и предложили мне лечить водою светлою из чаши дароносной…

– Их светлость – истинный ревнитель веры, – сказал ментор неподражаемым тоном, соединяющим фальшивую похвалу и вполне настоящее раздражение.

– О да, – скромно согласился Рёйм. – Осмелюсь добавить: если до лета я не получу хотя бы настои, мне придется и вас лечить исключительно водою, сэнна. Светоносной.

– Не дерзи, – без прежнего нажима буркнул ментор, поправляя полы просторного багрового плаща. – Принес бы свои писульки моему секретарю и с должным смирением подал прошение… Их светлость кругом прав. Настои твои создаются на винах непомерной крепости, соблазн в том очевиден, и немалый. Чад, озаренных светом, от пропасти падения оберегает вера, ты же заблудший, и питие тебе – прямой путь во мрак… Внял ли?

– Мудрость их светлости безгранична.

– Ересью полны и слова и измышления. – В тоне ментора скользнуло озлобление. – Но, допустим, писем сакрам ты не отсылал… Допустим. И даже предположим, что тебе достанет ума молчать о нынешнем нашем деле. Чадо… – Ментор потянулся к своему узорному жезлу в золотой отделке, ловко поддел им Рёйма под подбородок и вынудил глядеть в свои темные и не имеющие ни дна, ни выражения глаза, спрятанные в морщинах складчатых век. – Молчать – означает не записывать и не помнить даже. Пока руки целы и язык ворочается.

Жезл уперся под подбородок так плотно, что сбил дыхание. Звался этот атрибут власти «опорой равновесия» и должен был служить всего лишь украшением. Но Рёйм твердо знал: внутри «опоры» имеется клинок длиной в целую ладонь, выбрасываемый с изрядным усилием при нажатии на неприметный выступ… И если однажды врач разозлит ментора всерьез, если перешагнет незримую и доподлинно неведомую им обоим грань дозволенного, клинок с хрустом врежется в горло и выйдет возле затылка. Тогда оптио, не проявляя никаких чувств, расторопно подхватят тело и завернут в мешковину. Никто не осмелится даже заметить исчезновение Рёйма Кавэля, которого и доном-то звать не обязательно: наследного титула не было у отца, да и сам он подобной чести не заслужил… Врачей принято именовать донами, лишь когда они умеют молчать и успешно лечат.

– Полнотою чаши правой клянусь хранить тайну со всем доступным мне усердием, – тихо и сдавленно шепнул Рёйм, сполна осознав угрозу. – И покрыть ее забвением.

– Забвением. – Веки лишенных блеска глаз сошлись. – Верю, чадо. На этот раз верю. И в рассудок твой, и в страх. Дело наше в сей день особенное, требующее полного усердия. Ересь великую вскрыли мои оптио. Ересь темную и ужасающую. Лишь глубина тьмы и объясняет в некоторой мере их излишнее… усердие.

Рёйм опустил голову и задышал по мере сил тихо и ровно, едва жезл отодвинулся от горла. Он прекрасно знал, что означает в действительности упомянутое «усердие». Оптио кого-то пытали и довели до полного истощения, не получив ответов. Прежде к нему ни разу не обращались по поводу дел ордена, тем более не допускали в пыточные каюты. И это было благом, ибо вступивший туда по доброй воле не всегда столь же беспрепятственно покидает помещение живым, на своих ногах. Хотя при чем тут добрая воля? Ему приказали, и возражений быть не может. Ментору не возражают, ему кланяются. Рёйм склонился с подобающей неспешностью:

– Любое содействие ордену есть великая честь, сэнна.

– Проводите, – велел ментор и снова повернулся к столику, шаря толстыми пальцами в чаше с уксусом.

Рёйм пошел к дальней двери следом за очередным неприметным оптио. При этом он ощущал себя погружающимся в болото, гибнущим и обреченным. С него взяли клятву, но разве сэнна верит в молчание живых?

Дверь отворилась без скрипа, пропуская в обширную каюту, погруженную в полумрак. Ни единой зажженной свечи. Два узких, как бойницы, оконца не могли дать должного света. В сумерках же вид пыточной производил вдвойне пугающее впечатление, воображение норовило дорисовать недоступное глазу, сокрытое и чудовищное. Каждый блик на инструментах непонятного назначения источал угрозу. Каждый шорох казался движением умирающего… Кого пытали оптио здесь, на флагманском корабле эскадры, в своем самом тайном и страшном оплоте ордена по эту сторону океана?

Почти на ощупь Рёйм пробрался мимо тяжелых массивных устройств, стараясь не думать об их назначении. Достиг дальнего угла каюты, глядя строго в спину оптио. И когда тот отодвинулся в сторону, оказался один на один с ответом на свои вопросы. Тяжело выдохнул сквозь зубы, не в силах скрыть подступившую тошноту. Он никак не мог предположить, что жертвой ордена окажется женщина. И что в таком состоянии еще можно жить – тоже предположить не мог… Мысли и страхи спрятались в сумерках, саквояж вроде бы сам собой угнездился на удобной поверхности, руки уже открывали его и гладили ровные ряды знакомых инструментов. Совершенно очевидно, что следует оперировать, и срочно. Еще вполне понятно, что вмешательства женщина не выдержит, потеря крови велика, да и боль снять вряд ли удастся. Пульс едва вздрагивает последними толчками отчаявшейся жизни. Зрачки уже не отмечают присутствия света…

Рёйм разложил необходимое и на мгновение замер. Трусливые мыслишки, попрятавшиеся в сумерки, неуверенно и несмело выбирались оттуда одна за другой.

Эта женщина – местная, из числа тех, кого именуют дикарями. Судя по удлиненному разрезу глаз и довольно правильному, в понимании тагоррийцев, тонкому, хорошо очерченному носу, по малому росту и относительно светлой коже… Племя гор? Определенно так… Если бы он имел время и желание копаться в памяти, он бы вспомнил название племени на здешнем наречии. То ли марига, то ли магира. Неважно.

Зачем возвращать к жизни несчастную? Чтобы дать ей возможность испытать новую боль и новые унижения? Нет, не так, не стоит прятать настоящие ответы за фальшью и болтовней. Чтобы самому выжить, чтобы исполнить приказ ментора и покинуть эту каюту, не пострадав. Чтобы не испытать на себе то, от одного вида чего делается тошно ему, врачу, видевшему на войне всякое…

Сможет ли он забыть увиденное, как только что пообещал ментору и самому себе? Той трусливой и угодливой части своего существа, которая есть у всякого и красиво именуется желанием выжить? Ночью мертвая дикарка неизбежно явится и отравит сны, а утром оптио, обладающие превосходным слухом, будут ждать у двери каюты. Если он не смог забыть, ему окажут помощь. Последнюю. Или, что тоже не исключено, его прикончат немедленно, стоит проявить хоть малый признак колебания.

Так что же делать?

– После операции дон Диего выжил, – прошелестел голос оптио. – Сие было божьим знаком и немалой милостью, явленной нам, грешным.

Рёйм нехотя кивнул. Как же, милость и знак. Он от полудня и до заката сшивал этот «знак» из обрывков тканей и кожи. Без надежды на лучшее, поскольку понимал: после у несчастного проявится жесточайшая горячка, и она сожжет медвежье здоровье дона дотла. Правда, жил тот еще целых пять дней и был в сознании… Потом из леса вышли нелепые дикари, два воина с короткими луками и одна женщина без оружия – дело было еще до большой войны. Что они делали в палатке дона Диего, вряд ли знает даже оптио. И как может милость наполняющего чашу света изливаться через суеверных язычников-дикарей? Вопрос столь же нелепый, как и второй: почему дон Диего за один день угас год спустя, написав прошение об отставке и неизвестно по какому поводу поссорившись с адмиралом?

– Я не могу ничего сказать наверняка, – осторожно начал Рёйм. – Потеря крови огромна. Если судить о состоянии, исходя из механистической теории Эббера…

– Чадо, не богохульствуй и веруй в чудо, – сухо посоветовал оптио. – Ибо оно жизненно необходимо. Тебе.

В механистическую теорию Эббера, полагавшего людей эдаким набором шестеренок в чехле из кожи, Рёйм никогда не верил, как не верил и в чашу света. Однако ему хватило осмотрительности не помянуть почитаемое опаснейшей ересью учение первого из настоящих врачей: даже неполная копия его «Кодекса врачевания» хранилась в университете тайно. Механистика не давала умирающей женщине ни малейшей надежды на выживание, и это было… удобно. Запретное учение, гласящее о единстве четырех начал, а также о величии, соразмерности и гармонии стихий и сил, позволяло хотя бы предпринять попытку к исцелению. Более того: по неписаному закону, всякий, кого допускали к изучению запретного, приносил согласно воле древнего врача клятву не отказывать в помощи никакому больному… Сегодня данное слово сыграло с Рёймом злую шутку. Бывает, видимо, и так: неоказание помощи есть меньшее зло, нежели излечение, обрекающее на новые пытки.

– Мне понадобится свет, никто не должен мешать и даже находиться рядом, отвлекая меня, – распорядился Рёйм. – Больную следует положить на ровный стол, нужна вода, много…

– Мы изучили все, что касается дона Диего, – еще раз подчеркнул оптио. – И пока все твои указания соответствуют нашим ожиданиям. Поэтому они уже выполнены. Но огня не получишь, ни единой свечи, ни тем более жаровни. Сие есть воля ментора.

Произнеся последние слова с должным почтением и даже нажимом, оптио поманил рукой из сумрака кого-то незримого. Явились слуги, переместили загромождающие каюту устройства к дальней стене и установили у самого окна стол, положили женщину ближе к свету, скудно сочащемуся сквозь окна. Принесли еще один стол, емкости с горячей водой, ткань, крепкое вино.

– Мы оставляем тебя до заката здесь, трудись и моли Дарующего о чуде, – тихо молвил оптио, отвернулся и удалился.

Скрипнула едва слышно дверь, звякнула в проушинах тяжелая, окованная железом перекладина, запирающая накрепко каюту. Рёйм без сил опустился прямо на пол и обхватил голову руками. Как можно оперировать в темноте? Как работать инструментом, не прокалив его на огне? Как обходиться без помощника, хотя бы одного? Врач горько усмехнулся. Пока что он уверен лишь в одном. За ним не наблюдают. На чем бы ни основывался запрет на использование огня, он пошел во вред самим оптио. Их умение читать по губам общеизвестно, как и привычка следить издали, не выдавая себя. Простая логика позволяет сделать вывод: ему обязаны были выделить помощника-наблюдателя, чтобы не оставлять врача наедине с жертвой… Почему же исполнили просьбу и удалились?

Самое глупое и все же единственное непротиворечивое заключение: полумертвую женщину считают очень и очень опасной. А еще способной – вон как он осмелел в безосновательных предположениях! – ощущать присутствие верных чад ордена… Врач понадобился для лечения потому, что он – иной, и потому, что от его действий обычно бывает польза. Но что первично? Какой мотив – главный? И вот новый вопрос: в чем может состоять ужасающая ересь, приписываемая умирающей? Если бы таковая не содержала зерна пользы для ордена, женщину просто убили бы. Значит, это ересь, из которой можно извлечь благо? Рёйм усмехнулся, покачал головой, поднялся, опираясь на стол, и осмотрел тело более внимательно, приводя руки к должной чистоте и прикидывая, как бы поудобнее разложить инструменты, нитки, ткани…

Женщину можно было бы счесть голой, если бы тело не покрывала мерзко пахнущая шкура, недавно снятая с оленя, пропитанная кровью и задубевшая. Она плотно обтягивала спину жертвы, живот и бедра. И была закреплена веревками и ремнями. Даже во время пыток эти ремни не снимали и не ослабляли. Рёйм недоуменно хмыкнул, добыл со дна саквояжа нож и срезал веревки. Содрал шкуру, брезгливо морщась и стараясь по возможности не причинять новой боли умирающей, а также не пачкать собственную одежду. Отнес шкуру подальше и бросил в угол. Придвинул к телу женщины бадью с водой и взялся протирать кожу, удаляя грязь и кровь. Увиденное заставило его нахмуриться. Женщина была молода и наделена необычной, редкостной красотой и соразмерностью тела. Таких замечают с первого взгляда и уже не забывают. Тем более – довольно светлая кожа и этот узкий прямой нос настоящей сакрийки, почти классические черты… Ее не получалось даже в мыслях именовать «дикаркой», отстраняясь от своего достаточно грязного дела, исполняемого по указанию мучителей несчастной.

Когда были удалены сгустки крови, раны женщины уже не выглядели безнадежными, а кожа – мертвенно-серой. Рёйм снова склонился к лицу, оттянул веко, намереваясь проверить зрачок… и вздрогнул. Женщина была если и не в полном сознании, то в некоем подобии бреда. Пульс неупорядоченный, настигающий… Это ничуть не соответствовало прежним наблюдениям и даже здравому смыслу, а также ставило под сомнение необходимость и собственно план операции, отменяло неблагоприятный прогноз ее исхода, данный сгоряча.

– Ашха… а-а-х.

Если бы он обладал опытом оптио, то смог бы куда точнее разобрать этот намек на шепот, послышавшийся в выдохе. Очевидно, женщина говорила, а точнее, бредила на родном языке. И, что вполне логично, просила воды. Похожее слово в наречии гор есть, и условия соответствуют. Хотя более точный смысл слова «асхи», как указано в словаре, составленном самим Рёймом еще до начала прямой войны, – «дождь, затяжной и непрерывный, а также пребывание под оным и созерцание оного». В примитивных языках зачастую смысл короткого сочетания звуков избыточен и многозначен, не уточнен и изменчив в силу малого запаса слов, несформированности правил употребления…

И все же «пить» или «дождь»? Рёйм недоуменно глянул на окно. Вон он – асхи во всей красе, лупит в стекло так, словно рвется в каюту. Сильнее прежнего старается, да и ветер сменился: прежде дождь бился в его окно, а теперь хлещет струями по иному борту, левому… Осознавая всю бессмысленность своих действий, врач медленно нащупал задвижку, откинул и с трудом поднял к потолку тяжелую, открывающуюся вверх раму, закрепил на два крюка. Если несчастная хочет созерцать непогоду, уж в этом желании, по сути, последнем, ей никак нельзя отказать.

Дождь обрушился на стол, победно щелкая по древесине столешницы и мягко, беззвучно гладя струйками кожу больной. Рёйм хмыкнул: этого ему не простят, пожалуй. Уже натекла изрядная лужа на полу, неоспоримый след действий, разрешения на которые оптио не давали. Хотя решетки на окне такие – только дождю они и не помеха, зато всех прочих удерживают надежно.

Отрешившись от невеселых раздумий, врач накинул на тело лежащей ткань, определив для себя первичной задачей обработку раны возле шеи. Снова перебрал инструменты, щурясь и не желая соглашаться с тем, что утверждали его собственные глаза. Если бы сейчас ткань мира с треском разошлась и в прореху просунулась рука с полной чашей света, он бы охотнее признал происходящее. Обыкновенный бред на почве переутомления: он почти не спит третьи сутки, устраивая очистку нижней палубы и трюма. У него у самого пульс далек от ровности и не имеет должного наполнения… Только бреда нет, он осознает себя совершенно четко. И все же этот настойчивый ливень размывает и превращает в ничто незыблемые убеждения и единственную его настоящую веру в учение первого и лучшего из настоящих врачей древности.

Раны не могут закрываться самопроизвольно. Пульс не может меняться так стремительно и непоследовательно. Симптомы предсмертной агонии не способны исчезать без приложения малейших усилий. Когда он впервые увидел женщину, ей уже не помогла бы – да простит ментор за очередное богохульство – и полная чаша света.

Веки дрогнули, медленно приоткрылись, позволяя увидеть осознанный взгляд крупных, очень темных глаз, даже в сумерках таящих глубинную синеву. Женщина попыталась повернуть голову, жалобно вздохнула, отмечая боль и бессилие, и стала глядеть на его темную фигуру в темной каюте – искоса, не делая новых попыток сместиться. Взгляд ее был – нелепо признавать подобное – куда тяжелее и физически ощутимее, чем угроза мутных глазок ментора.

– Ты не машриг, – прошелестел голос едва слышно.

Рёйм недоуменно пожал плечами. Незнакомое слово, странно вплетенное в ряд знакомых и произнесенных на языке тагоррийцев, почти без искажения. Поди пойми, что оно означает. «Ма» – один из наиболее глубинных, изначальных и загадочных в своей многозначности корней здешнего праязыка, давшего основу всем наречиям. В словаре Рёйм самонадеянно и решительно описал его как «отражение одной из основ местного языческого культа, личностное начало, противопоставляемое общему». Грубейшее упрощение толкования, позже он это осознал, но править написанное не стал, не было ни сил, ни времени… Со второй частью слова и того хуже. Явный набор по крайней мере двух отдельных понятий. Точно не вникнуть, но если брать в целом и условно – имеется в виду нечто угнетенное, связанное с огнем. В голову лезут нелепые мысли: может, оптио не зря убрали свечи? Еще немного, и он сам впадет в суеверия и станет опасаться лежащего на столе существа.

Взгляд наполненных ночной синевой глаз пронизывает насквозь и беспокоит, тянет и – нелепо использовать слова ордена, но иначе и не сказать – искушает. Словно обещает допустить до некоей великой тайны. Испытывает и сомневается, беззастенчиво высвечивает в потемках самых дальних уголков души припрятанное от себя самого и рассматривает, оценивая.

– Они вернутся, убьют тебя, – так же тихо сказала женщина. – Они взяли тебя сюда, они хотят обмануть меня. Они знали: я еще живая, я хочу верить в спасение. Они хотят получить то, чего недостойны. И жажда для них большая! Дороже золота. Так, да.

– Нас могут подслушивать, – невесть с чего пояснил Рёйм.

– Нет, асари благоволит мне. – Женщина смежила веки, но ощущение взгляда не пропало. – Не услышат.

– Мне дали время до заката, – добавил врач.

Он не сомневался в правоте израненной дикарки: ночь ему не пережить. Существо, лежащее на столе, едва ли в полной мере является человеком: понятным, описанным в медицинских трактатах. Она сама и есть тайна, столь важная для ордена. Одно чудо исцеления искупает для ордена менторов все неудачи похода в новые земли. Это чудо ведомо его благости и является пока что ересью, ибо сотворено не орденом.

– Ты бледный, но не мертвый, крепкое дерево, так, – задумчиво добавила женщина. С сомнением свела брови, морщась от боли в разбитой скуле. – Не могу двигаться, сломана спина. Не смогу ходить долго, очень долго, пока зреют плоды батара. Мне нужен защитник. Нельзя дать силу ранвы тебе, бледный. Нельзя и опасно открыть тебе тайну обретения… Может, все тут туман и ложь, может, ты есть самая хитрая ловушка машригов для глупой мавиви?

– Я ничего не понимаю, хотя ты говоришь на языке тагоррийцев очень хорошо и внятно.

– Дай воды.

Рёйм зачерпнул из бадьи, поднес большую медную кружку к губам женщины, осторожно и бережно приподнимая ее голову. Красиво очерченные ноздри дрогнули, губы плотно сомкнулись.

– Что не так?

– Вода уже умерла. Нельзя пить. Плохо, я совсем слабая… – Женщина глянула на Рёйма и обреченно прикрыла веки.

На сей раз в глубине ее взгляда отчетливо читался самый обыкновенный страх. Ее пытали, и боль никуда не делась, как и память о пережитом ужасе. Скоро все с неизбежностью повторится. Женщина очень старалась не впасть в отчаяние и быть сильной. После общения с оптио она сохранила полную ясность сознания, это удивительно и достойно уважения. Она еще способна надеяться на спасение, даже искать выход из явно безнадежного тупика заточения… Из ловушки, в которую теперь угодил и он, врач, использованный с непонятной пока целью.

– Я не выдержу, если они снова… – Голос женщины дрогнул, на сей раз страх и боль почти выплеснулись, сдерживать их не осталось сил. – Лучше умереть теперь. У меня нет ранвы, я не могу надеяться. Мне нужен защитник, бледный.

Глаза распахнулись во всю ширину, в тайной их синеве отразилась многохвостая молния, озарившая на миг хмурый дождь за окном и всю каюту. Рёйм виновато пожал плечами. Он стоял в луже изрядных размеров, мок под проливным дождем, находясь в недрах корабля, на второй палубе, – и ощущал обреченность полного и окончательного одиночества. Нелепо, но полумертвая и не способная самостоятельно двигаться женщина – теперь единственное на всем корабле существо, по-настоящему небезразличное ему и достойное, самое малое, жалости и уважения. А еще восхищения, вопреки своему измученному виду и почти закрывшемуся, но по-прежнему крупному и искажающему черты лица шраму на скуле. «Никогда мне не доводилось оперировать столь совершенное тело», – осторожно признался себе Рёйм. Как не удавалось так близко подобраться к загадкам местного народа, притягательным и удивительным, завораживающим, как красота этой мавиви. В его словаре понятие «мавиви» описывалось до смешного просто, лишь одним словом – «врач». Потому что излечившая дона Диего женщина была именно мавиви, так к ней обращались воины. Надо полагать, тех воинов именовали «ранва» – защитник.

– Полагаю, мы, по мнению ментора, в равной мере погрязли в ереси. Нас тут заперли до самой смерти. Ты врач? – осторожно предположил Рёйм и добавил, переходя на местное наречие: – Я тоже врач. Меня зовут Рёйм, я говорю слова от чистого сердца: надо держаться вместе, нам обоим нужна надежда. Я готов тебя защищать, только я не очень хорош для воина…

Традицию местных жителей произносить клятву, начиная ее своим именем, Рёйм усвоил давно и теперь впервые использовал, запинаясь и с трудом выговаривая слова на наречии племени махигов. Именно этот диалект он усвоил лучше иных, ведь махиги жили у самого берега и были многочисленны.

– Повтори на своем языке, – недоуменно попросила женщина. – Я сначала была зла. Но я поняла: ты все путаешь. Вы, бледные, думаете в тумане, лжете по ошибке, слова путаете, вот. Ты назвал себя мавиви, совсем ложь.

Рёйм кивнул и гораздо более уверенно повторил слова: ведь решение уже принято и не вызывает внутренних противоречий. Он действительно готов защищать и, пожалуй, пойдет до самого конца, даже не имея надежды…

– Мавиви совсем не то что врач, – сообщила женщина. – Но все другое ты сказал хорошо, вот. Не знаю, насколько большую глупость я делаю. Не знаю, что она даст зеленому миру, добро или зло. Я верю тебе, хоть ты сильно бледный. Совсем. Не воин, вот. Тоже так.

Женщина нахмурилась, шипя и охая, снова попыталась повернуть голову или хотя бы удержать ее приподнятой. Побледнела и сдалась, прикрыв веки. Некоторое время молчала, обдумывая свое, непонятное. Надо полагать – план невозможного спасения…

– Ты веришь в вашего бога, держащего чашу света? – неожиданно уточнила она.

– Нет, в общем-то, я скорее…

– Плохо. Всякая вера хорошо, нет веры – плохо… сейчас. Я дам тебе то, что хотели иметь машриги. То, что мы, мавиви, редко даем даже самым верным ранвам. Дам, если смогу в таком вот бессилии, да. Если ты примешь и осознаешь в безверии. Просить ариха не могу, он теперь далеко, трудно звать. И он очень сильный, он сожрет тебя, вот. Звать асари бесполезно, ты чужой, ты не слышать несказанных слов, тут дождь, шум… Асари поможет тебе быть с асхи. Это очень сильное два вместе…

– Сочетание, – подсказал Рёйм.

– Сочетание, так. Сильное, но не так тяжело оно и больно не так для неготового, бледного нового ранвы.

– Бред, – осторожно предположил Рёйм. – Я уже не понимаю ни единого слова.

– Я мавиви, могу дать ранве полноту обретения родства с неявленным, с духами, – пояснила, а точнее, еще более запутала женщина. – Не совсем, только на время. Если они примут родство с бледным, если сила не вытеснит разум, не угасит волю. Вот так, мы будем иметь надежду. Если я правая, ты не будешь опасный для зеленого мира. Мне не придется тебя убить.

Рёйм потряс головой и еще раз шепнул себе под нос:

– Бред, горячечный…

Теперь он уже не сомневался: пытки оптио подточили рассудок женщины и ввергли ее в пучину суеверий. Надежда выжить самому и спасти несчастную, невесть с чего возникшая и согревшая душу, сгинула, растворилась в сумерках уже близкого вечера.

– Положи мои руки ладонями вверх. Прижми свои ладони, – велела женщина. – Нагнись, еще. Низко, вот так. Смотри в глаза. Не думать, не сомневаться, я мавиви, я имею опыт.

Пусть исполнение указаний бессмысленно, но когда просят и так смотрят, когда есть ощущение, что в тебя верят и ты – защитник… Рёйм с долей смущения усмехнулся. Кто еще бредит! Ему под сорок, а верить в подателя чаши света он перестал ребенком. Помнится, пришел однажды тайком в полутемный тихий храм. Никого не было рядом. Он прокрался к чаше. Озираясь и вжимая голову в плечи от каждого шороха, уложил в золотое полушарие мешочек с самым ценным, нельзя ведь просить и отдаривать за просьбу безделицей. Под грубой тканью позвякивали – они и теперь памятны – три солдатика, деревянная фигурка коня и настоящая жемчужина, которую он сам добыл из ракушки. Речная, мелкая и тусклая, но как он ею гордился…

– Вот, возьми, – шепнул он богу, зажмурив глаза и представляя высшее существо таким, каким оно было изображено на картинке в маминой комнате. – И сделай меня хоть немножко покрупнее и посильнее.

Он ушел из храма с легкой душой, чувствуя себя способным летать и ожидая скорых перемен к лучшему. Но всего в жизни пришлось добиваться самому, вопреки невеликому росту и столь же невпечатляющей силе… Потеря жемчужины и драгоценных солдатиков осталась почему-то самой детской и самой памятной болью, отметившей утрату причастности к чуду…

Рёйм сплел пальцы с тонкими бессильными пальцами мавиви, нагнулся над ней и улыбнулся. Может статься, он исполнил просьбу только потому, что удивительно приятно смотреть в глаза этой дикарки и находить там, в темно-синей глубине, свое отражение, похожее на неисполненную «добрым боженькой» мечту: быть защитником, сильным и надежным человеком. Пожалуй, даже последней надеждой.

– Мое имя Шеула, – едва слышно шепнула женщина. – Я открываю для тебя, кого назвала ранвой, врата обретения силы асхи и помощи асари. Смотри в глаза и слушай большой дождь. Внимательно слушай, он говорит только с тобой, ранва Рёйм.

Новая молния полыхнула, отразившись в глубине глаз мавиви. Капли зависли в воздухе, подобные жемчужинам, светящиеся, напоенные синеватыми бликами вспышки. Мгновение растянулось и смутно продлилось, а потом дождь рухнул вниз, тяжелый, темный, упорный. Одна за другой капли, помнящие сияние, застучали по спине, плечам, столешнице, скатились по коже Шеулы, лаская ее и снимая боль… Сердце болезненно дрогнуло, и показалось, что можно чувствовать путь каждой капли, словно водой этого дождя он сам обнимает тело больной. И ощущает его, теплое и беспомощное, и гладит, обещая спасение и здоровье. Тепло накопилось в пальцах и стало заполнять тело, а он все смотрел в безмерную глубину глаз и не мог вынырнуть из этого омута… Да и не желал.

– Обычно ранва, если имеет обретение, думает о врагах, о великой битве и славе победы, – с долей насмешки сообщила женщина. – Часто так сильно думает, что забывает мавиви, забывает клятву оберегать мавиви… на время забывает. Сначала, если идет большая волна обретения. Ты странный. Мне даже жарко, не надо меня обнимать и поклоняться.

– Поклоняться? – задумался Рёйм. – Пожалуй. Только это не я странный, а дождь. Я бы никогда не сказал вслух столь красивой и чужой женщине, что она мне нравится, но под стук капель невесть что выговаривается с легкостью… Я никому не позволю причинить тебе боль, Шеула. Не знаю, как, я всего лишь врач и ничуть не воин, но я обещаю совершенно серьезно.

– Ничуть не воин, что вот так и неплохо. – Женщина попробовала улыбнуться. – Асхи хорошо соединяется с ранвой, совсем хорошо. Не ждала так, думала – хуже… Сила воды редко говорит воинам. Слушай ее и меня. Я мавиви, я разделяю и соединяю миры людей и духов. Я могу видеть свод всех сил мира и должна не нарушать свод, крепкий. Совсем обратно, выправлять их висари… не знаю ваше слово. Но я могу дать всю силу одного духа ранве, могу разрешить ранве нарушать висари, если так надо, если беда. Твоя сила – асхи.

– Дождь? – уточнил Рёйм, не надеясь разобраться и все же не смея выражать свои сомнения.

– И дождь, и так, и другое… Роса. Туман. Облако. Море. Много всего, много, разное, но дух один. Асхи течет в крови, асхи дает жизнь для тела. Асхи поит листья и будит почки. Асхи разрушает камни, хоронит мертвое дерево.

– Если попробовать совместить с почитаемым мною «Кодексом врачевания»… – задумался Рёйм. – Есть первоосновы сил, изучаемых врачевателями, они сухость и влажность, жар и холод. Неравновесие их и…

Мавиви вздохнула и прикрыла веки. Видимо, ей показалось очень сложным добиться понимания. Или она вспомнила о том, как близок закат? Рёйм виновато смолк.

– Ты умный, но сила не умом сыта, нет. Дать ей надо вимти…

– Вдохновение, – предложил свой перевод врач. – Хорошо, я стараюсь. Слушаю дождь и пробую вдохновиться.

– Не пробуй. Просто слушай. Сначала у тебя получилось, вот, – посетовала мавиви с грустью. – Но ты стал так думать и мало сердце слушать…

Рёйм сел на край стола, ладонями согнал влагу с лица и замер, закинув голову и подставив кожу новым каплям. Мало слушать! Наоборот, много. Он в суеверия впал и почти дошел до безумия, он утратил способность оставаться собой! Шепот дождя ширился, раздвигая пределы доступного восприятию.

Сердце Шеулы бьется почти ровно, ей уже лучше, боль ее не донимает больше, как и озноб. Нет, не надо о ней – слишком близко и снова похоже на поклонение… Да если бы он знал лишь о состоянии здоровья женщины! Было очевидным и несомненным вовсе немыслимое: непонятным образом он прослеживал, как от берега отвалила шлюпка и идет к кораблю. Не к этому кораблю, а к стоящему правее, к малой шхуне. В шлюпке шестеро гребцов, ветер зло бьет в корму, слизывает кровь только что убитого оленя, соленую и теплую… Огромная, в три человечьих роста, акула ощутила вкус крови. Теперь она, лениво выгибаясь в движении, подобном танцу, поднимается из холодных глубин к шлюпке. Корпус флагманского корабля ворочается, мокрые якорные канаты стонут, натужно кряхтят… правый, впереди, имеет незначительное повреждение, которое может быстро привести к обрыву, – волна косо лупит в борт, хлестко. На палубе флагмана, над головой, хоть и через один ярус отсюда, орет, надсаживая глотку, боцман. Когда адмирал пьян до неподвижности, и другим не грех хлебнуть лишнего. Мокрое искаженное лицо боцмана так понятно, до малой складочки, капли стекают с коротких ресниц, оставляя немного невнятными лишь тени под бровями… Боцман выпил многовато, горячая влага толчками бьется в его вздувшихся жилах, глушит остатки рассудка…

Рёйм вздрогнул. Постигнув боцмана, он обрел способность – точнее, нащупал ее, давно существующую, – слушать все биения и даже узнавать многие. Ему ли, врачу, не помнить пульс его благости! Уксус не пошел на пользу, того и гляди кровопускание потребуется уже на рассвете.

– Теперь хорошо слышать, – похвалила Шеула.

– Этого не может быть! Это невозможно…

– Пусть так, неважно. Принял первое невозможно, прими второе. Ты можешь менять. Я разрешила, да. Я соединила, асхи тебя слышит. Нет, другое слово – слушает, вот так! Она тебя слушает.

– Слушается?

– Вот, правильно, понял! Слушается. Я сказала, и он… она? Не знаю. Она так делает. Не всегда, но теперь, пока… вот теперь, асхи – твоя сила, я разрешаю: бери силу, меняй, пользуй, вот так можно и нужно. В том есть обретение. Я рада, мы успеть все делать до заката.

Рёйм небрежно шевельнул головой, и вода послушно сбежала, оставляя волосы почти сухими. Снова мелькнула навязчивая мысль: все происходящее – горячечный бред. Ну и пусть… Врач огляделся, рассмеялся, ощущая незнакомую легкость в теле, подобную той, что сопутствует приятному умеренному опьянению. Пьяным море по колено? Для других это лишь слова, а для него теперь – кто знает. Врач бережно закутал тело женщины в ткань, а поверх – в свою только что скинутую с плеч короткую куртку, еще хранящую тепло.

– Теперь ранва уверен, вот так… Уверен, понял: вот мы выберемся, – отметила Шеула.

– И недоумеваю, почему ты попала в плен, – отозвался Рёйм.

– Мавиви чтит висари, нарушать грубо не могу. Нарушать могу разрешить ранве, кто меня охраняет, – пояснила женщина сразу и охотно. – Но сама могу много, если я здоровая, если сильная. Только они были хитрые… Они ловили, стреляли, потом ломали спину. Потом совсем плохо, вот. Они знали вред для мавиви от смерти живого из леса, они завернуть меня в шкуру мертвого зверя. Больно, сил нет… Совсем плохо, огня нет. В ярости могу просто звать ариха… Тут арих слабый, много воды, берега далеко, дождь.

– Орден менторов много о вас выведал…

– Не так, нет. Машриги хотели знать мало, они хотели вот так: иметь силу, владеть бешеный огонь. Знали они больше… если знали…

– Если бы знали…

– Да, вот: если бы знали больше, не допустили такой большой ошибки, как ты. Ты ранва. Ты меня спасешь.

Мавиви улыбнулась, врач ощущал это всей влагой дождя на лице женщины, всем током крови в близких к коже сосудах. По возможности бережно он поднял Шеулу на руки и медленно, осторожно понес к двери каюты. По сухому полу идти было неудобно, он не ощущался, не ощупывался пальцами дождя, и это уже казалось странным… К хорошему привыкают быстро.

Перекладина запора звякнула, когда Рёйм уже приблизился к выходу вплотную. Оптио резко распахнул дверь. Еще двое из темноты коридора молча и тихо нацелили в каюту мушкеты. Собственно, только рыжие звездочки тлеющих фитилей Рёйм и смог рассмотреть глазами, зато он давно и уверенно ощущал людей иным способом, еще от середины каюты. Причинять большого вреда он не желал, помня врачебную клятву… но полагал возможным обойтись и малым. Мавиви сухо и коротко рассмеялась, оба фитиля полыхнули и рассыпались в пепел. Все три оптио вскрикнули разом, вскинули руки к лицу и осели на пол.

– Почему не убил? – удивилась мавиви. – Вот такие мертвые люди, негодные, плохие внутри. Головешки. Пни горелые. Падаль.

– А как же висари? – напомнил Рёйм.

– Они делали мне боль, много боли, они были плохие, пугали, – почти всхлипнула женщина. – День и ночь и день я здесь, я так слаба теперь, вот, я не имею совсем желание жить… Я не могу радоваться свету дня!

– И они не смогут. Именно глаза пострадали, – виновато признал врач. – Я мог бы их вылечить, пожалуй. Сперва медовые капли и жирный сок клещевины, затем примочки из листьев…

– Ты совсем-совсем не воин, – развеселилась мавиви. – Лечить врагов, какие хотят убить, – такое не глупость. Вовсе нет моего понимания.

Врач миновал каюту ментора, мельком глянув на самого опасного, пожалуй, человека во всей эскадре, сейчас беспомощно хрипящего и рвущего ворот. Вот уж точно – жаба душит, грудная, тяжелый приступ. Что бы ни говорила мавиви, «Кодекс врачевания» позволяет неплохо приспособить силу асхи для нужд побега. Заболевания влаги и холода обостряются почти без вмешательства. Точнее, влага так стремительно выходит из равновесного с прочими началами состояния, что главное – не просить слишком о многом загадочную силу асхи, все более проникаясь опасливым уважением к ее могуществу и многогранности…

Еще один оптио мучительно закашлялся, осел на ковер, и Рёйм ловко вильнул в сторону, обогнул его, бьющегося в припадке, исходящего пеной… Еще дверь, теперь вперед, до лестницы. Пусто, как удачно! Миновать темный тесный коридор удалось быстро, шипя и ругаясь по возможности тихо, когда очередной раз что-то попадалось под ноги или неразличимая в темноте переборка толкала в плечо. Винт всхода на верхнюю палубу, снова коридор – и еще одна дверь…

Дождь обнял как родного, принял и спрятал в серой мешанине тугих струй. Рёйм подошел к борту, более не спотыкаясь на скользких досках и не сомневаясь в своей свободе.

– Если я прыгну вниз, я утону?

– Тут глубоко, – согласилась мавиви. – Асхи – сила и возможность, она не мост и корабль.

– Тогда мы возьмем шлюпку. – Опьянение не покидало, скорее наоборот.

Рёйм подставил лицо прохладному дождю и улыбнулся. Глупо все, неорганизованно и нелогично… Что делать на берегу ему, именуемому махигами бледным? Он не желал воевать на стороне адмирала и ментора, но вдвойне он не готов сражаться против тагоррийцев и привычной с рождения цивилизации. Едва мавиви доберется до своих, он сделается не нужен и не интересен даже ей. Благодарность не в счет. Он уже преступник в мире бледных и еще станет изгоем и даже врагом в мире смуглых… Так почему же хочется петь, словно добрый боженька наконец-то исполнил самое заветное желание и, более того, подарил чашу света? Вот она, без сил и возможности самостоятельно двигаться лежит на руках… живая, лучше любых суеверий и гораздо дороже. Шеулу пришлось ненадолго устроить возле борта, чтобы спустить на воду самую маленькую шлюпку. Он бросил веревочную лестницу и, снова подхватив драгоценную ношу, неловко и медленно пополз по качающимся ступеням вдоль мокрого, пахнущего гнилым мхом борта.

Когда корабль остался далеко позади, врач позволил ненадежному якорному канату лопнуть. Флагман вздрогнул и тяжело повел бортами, кряхтя и опасно ворочаясь в темной воде. На палубе закричали, взревел во всю силу глотки быстро трезвеющий боцман, мелькнули пятна фонарей. Рёйм усмехнулся: теперь работы всем хватит до рассвета. И раньше этого часа ментору погони не затеять, точно. Прежде восхода солнца он едва ли преодолеет приступ, так еще точнее.

Волна вынесла лодку далеко на отмель и отхлынула, плеснув напоследок шумно, прощально. Рёйм подхватил мавиви на руки и побрел в сторону темного близкого леса, подставляющего ночному дождю лапы ветвей и радостно впитывающему влагу. Движение соков звенело в стволах, листья расправлялись и избавлялись от пыли… А в гудящей голове копилась тяжелая усталость.

– Надо еще немного идти, – виновато вздохнула Шеула. – До оврага, вниз по склону и опять вверх. Еще раз вниз, еще раз вверх. Там хорошее место, я знаю, лес так говорит. Тебе асхи помогает. Вот. Корень вывернут, под ним яма. Пещера, так?

– Если большая яма, то да, пещера…

– Я хорошо знаю ваш язык! Пещера… Там будет спокойно. Обещаю.

Молча кивнув, Рёйм побрел дальше. Дождь стекал по спине и пытался поделиться силой, ободрить и освежить, но даже он не мог сделать опытным ходоком врача, привыкшего сидеть и писать словари. После второго оврага Рёйм так выбился из сил, что уже не видел ни деревьев, ни пещеры, ни даже лица Шеулы. Он уложил женщину прямо в куртке и свертке ткани на землю, сухую и оттого невидимую – потому что сила асхи не могла ощутить сполна поверхность и подсказать, посоветовать. Сам Рёйм упал рядом, провалившись в небытие переутомления скорее, чем голова коснулась земли…

Когда Рёйм очнулся, он осознал то, что было давно известно адмиралу. За состояние легкости и радости опьянения платят муками похмелья. За восторг обретения силы рассчитываются сходным образом. Тело непослушное и чужое, голова раскалывается от тянущей и гудящей боли. Зато память свежа, и вчерашние поступки вызывают мучительное недоумение, смешанное с сомнением. Вот сейчас он откроет глаза и окажется лежащим на узкой койке в своей каюте. И осознает, что испытал всего лишь приступ бреда…

– Вы, бледные, смешные: вы нежные, от себя беззащитные, – едва слышно шепнула Шеула, старательно выговаривая слова.

И проклятущая головная боль сгинула, как тень случайного облака… Рёйм улыбнулся, потянулся, хрустя суставами и шипя от боли в мышцах. Как же хорошо, что не бред. Можно сжать пальцы на узком, но крепком запястье мавиви и убедиться: не приснилась. Живая, рядом, цела. Врач нехотя и медленно, опираясь на локти, попытался приподняться, затем заставил себя сесть и оглядеться. Низкое солнышко подпирало стволы косыми колоннами зримого плотного света. Крыльями бабочек трепетали листья всех оттенков, он прежде и не обращал внимания, сколь разнообразна зелень. По склону оврага курчавым толстым ковром стлался кустарник, поднимался до самой пещерки и ловко прятал от взглядов вход, оставляя достаточно света. Шеула лежала точно так, как он вчера ее оставил, – на спине, не особенно удобно и ровно, под правым плечом камень, голова откинута и повернута влево, наверняка шея затекла. К тому же он во сне не отпускал правую руку мавиви и, судя по всему, порой тянул к себе – вон как в локте выпрямлена, даже глянуть неловко.

– Утро, – вслух подумал Рёйм. – Шеула, я очень глупый и смешной бледный, ты права. Вчера я думал: как жить на берегу и что скажут твои родичи… А теперь в голову лезут мысли куда более сложные. У меня нет ножа. Я позорно бросил даже саквояж с инструментом. Я не умею охотиться и не знаю леса. Как мне доставить тебя к твоему народу живой, не умирающей от голода? Как нам спастись от погони?

Мавиви рассмеялась, так мягко и тихо, что на душе сделалось теплее: значит, не сердится и не находит его опасения оправданными. Уже хорошо. Рёйм разместил женщину поудобнее, убрал из-под ее плеча камень и снова завладел рукой, оправдывая такое поведение необходимостью учесть пульс.

– Ни одна мавиви не имела такого славного ранву, – гордо и совершенно серьезно сказала Шеула. – Ты не отличаешь вечер от утра, смешно… но не плохо, опыт придет. Ты глух и слаб: ты спал и не слышал, что здесь, внизу, в овраге, шли люди, много, с оружием. Не страшно, ты научишься слышать, я знаю. Ты охотиться не умеешь, ты лесу чужой, вот… Не думай, все мелкости.

– Мелочи?

– Да! – Женщина рассмеялась, радуясь пониманию и старательно, без спешки выговаривая слова, наверняка заранее приготовленные и обдуманные. – Ты не слабый. Ты упрямый, хорошее слово! Ты всегда нес кожаный мешок, нес, не бросил. Устал, совсем устал, не помнишь? Если устал, вот так – и не бросил, ты врач! Мешок, я думаю – сакоййяш, да? Ты один такой ранва, проснулся слабый, без асхи, но нет жалости о силе. Ты один, кто не брал силу – убивать, не нарушил главный поток, не делал волнение и беспорядок в мире… Ты поклоняешься мне теперь, когда я больна и слаба. Есть ранвы, они думают: буду брать силу мавиви, я главный. Мне спокойно с тобой, легко. Я тебе поклоняюсь. Вот. Совсем поклоняюсь, Рёйм. Внутри. Душой, да?

Рёйм перестал тупо рассматривать саквояж, действительно лежащий в дальнем темном углу пещеры, явно брошенный туда им самим. Неважно. Теперь – неважно. Он осторожно повернулся к Шеуле, склонился над ней, заглядывая в ночную синеву глаз. Если бы вчера кто-то сказал ему, немолодому человеку с посредственной внешностью, без достатка, имени и знакомств: самая красивая женщина этого берега будет тебе поклоняться… Он бы и смеяться не стал. Какой смысл потакать злым издевкам? Вчера собственная жизнь казалась понятной и удручающе серой до последнего дня: выжить в гнилом чреве корабля, рядом с ядовитейшим ментором, вернуться в окрестности университета, оплатить взнос в гильдию и получить врачебную практику. Потолковать с кем следует и подобрать вдовушку, не особенно старую, умеющую вкусно готовить и экономно вести хозяйство… Тоска и обреченность была в тех планах, а вот возможности выбора – не оставалось. Грядущие заранее определенные дела казались оковами, из которых нет избавления на каторге жизни.

Но он осмелился на побег – и теперь сидит в лесу, в пещере с голым земляным полом. Голодный, замерзший, обессиленный – и свободный…

Осторожно убрав с лица Шеулы прядь волос, Рёйм кончиками пальцев тронул кожу на щеке, гладкую, ставшую бронзовой от румянца. Красивой женщине, осознающей свою красоту, нетрудно с улыбкой отметить очевидное: да, и он, бледный ранва, ей поклоняется, как многие иные. Ей не могли не поклоняться самые сильные и славные воины здешнего народа. Они смотрели на Шеулу, мавиви и красавицу, и смели лишь молча поклоняться – искренне, глубоко и безнадежно.

– Чем же я лучше воинов твоего народа, мавиви? – едва выговаривая слова, спросил врач. – Я не умею жить в лесу, и меня не примет твой народ, я бледный…

– Ты добрый, – серьезно сказала Шеула, моргая и бронзовея щеками еще ярче. – И ты поклоняешься мне. Другие видят силу, поклоняются асхи, асари, ариху и амат… и потом вот, совсем потом, мало-мало – мне. Я мавиви, я вижу: твоя душа открыта. Красивая душа. Совсем красивая, вот… Я поклоняюсь, и мне хорошо. Камень мешал ночью, только было не больно, хорошо. Нет злости на тебя, на камень. Я лежала, думала. Все поняла. Будет утро, я посмотрю на ранву и вовсе решу.

– Что решишь?

– Решила, все! Нельзя идти туда, к воинам. Я слабая, меня не будут слушать. Скажут: мавиви плохо, Шеула неумная.

– О да, горячечный бред, – согласился врач.

– Бред, так они будут думать… – вздохнула мавиви. – Ты бледный. Они будут убивать. Долго. Я думала и знаю: я не могу смотреть. Дам силу асхи, тебе дам. Плохо… Они убьют ранву, их много, ты не воин, не знаешь смерть. Ты будешь мертвый сам, я поняла. Стало совсем плохо. Значит, поклоняюсь… Мы не идем в племя. Здесь лес. Здесь я решаю, что такое правильный закон. Ты будешь меня лечить. Когда мавиви сильная, все вожди не скажут против. Они признают тебя.

– …«они признают тебя», – тихо шепнула Шеула, внучка упрямой мавиви прошлого. – Так сказала бабушка. И она добилась бы своего, только на лечение ушел полный год. Трудный год. Мой дед тогда совсем плохо понимал лес, да и прятаться им приходилось и от бледных, и от смуглых. От всех! Когда бабушка начала сама ходить и ноги ее окрепли, снова понадобилось много времени, чтобы разбираться, что происходит в лесу и как далеко зашла война. Дед однажды проговорился: они шли по следу боев до самого берега. Бабушка лечила лес, и поэтому двигались медленно. Они были рядом, когда отгремел последний большой бой, когда погибли вождь Ичива и оберегаемая им мавиви Лакна. Я спросила: как это было и почему они не вмешались? Мне обещали рассказать все, когда я стану взрослая, в шестнадцать лет. И ушли, не рассказав. Не успели…

Мавиви поникла, жалобно глядя на своего нового дедушку – Магура. Старый махиг обнял ее за плечи, погладил по голове. Шеула улыбнулась, прижимаясь щекой к темной бронзе кожи махига. Когда рядом есть старшие, легко быть ребенком. И только утратив стариков, запоздало удается осознать, как же это хорошо и ценно – иметь возможность оставаться ребенком.

– Почему твоя бабушка не вышла к нам позже? – спросил Магур.

– Она обещала рассказать, – снова пожаловалась Шеула. – Но я и так догадываюсь. Сначала она была слаба, потом родился мой отец и на какое-то время стало не до чего. А еще позже… Тогда уже возник закон, объявивший бледных не людьми. Бабушка долго искала других мавиви, она надеялась, что еще кто-то уцелел. Или что новые обладатели единых душ придут к ней, ведь дар далеко не всегда наследуется через кровное родство. Пока дед и бабушка искали, стало явным новое зло. И бабушка отвернулась от людей леса, не простила им предательства. То есть она помогала, но не сообщала о себе.

– Наставник, – тихо и сосредоточенно молвил Магур. – Тот, кто сжег души шести моих учеников, и кого мы, махиги, посмели счесть равным мавиви.

– Да, он, – согласилась Шеула. – Бабушка много раз просила деда пойти и навести порядок. Только он врач, он так и не научился убивать для пользы. В последние годы дед и бабушка совсем срослись… Сила асхи и асари благоволила Рёйму, а бабушка вспыхивала и хмурилась, пытаясь уравновесить ариха и амат. В общем, бабушка уже не могла назвать деда своим ранвой, они вместе были мавиви, двое сразу. И они решили, что принадлежат прошлому, а судьбу наставника и ошибки людей леса должны решать те, кто придет после них. Чтобы не копить обиды и не мстить, но искать путь вперед.

Шеула покосилась на Ичивари, нагнулась к костру, разгребла угли и добыла готовую рыбу в корке из глины. Положила на плоский камень и снова сгребла угли поудобнее. Хихикнула, довольная тем, как сын вождя восхищается ее умением общаться с огнем. Ичивари оббил глину и подал рыбу на листьях – сперва деду Магуру, затем мавиви и в последнюю очередь взял остатки себе.

– Как твой бледный дед не умер в лесу от голода, – с долей самодовольства буркнул сын вождя. – Он и рыбу добыть не умел, пожалуй.

Мавиви поймала в ладонь уголек, сжала – и сдула пепел. С сомнением покосилась на рыбу, но есть все же стала.

– Два-три уголька дают столько же силы, сколько одна мелкая рыбина, – негромко сказала мавиви. – Я могу стать сытой по-разному. Напрямую принимая малый дар духов или же получая его через воплощенное, годное в пищу. – Шеула подвинулась опять поближе к Магуру. – Мой новый дедушка… как хорошо!

– Твой новый дедушка хотел бы большего, – задумчиво проговорил Магур. – Тебе нужен ранва. Я еще не так стар, чтобы не годиться в защитники мавиви. А ты слишком мала, чтобы полагаться на себя и обходиться без ранвы. И хоть я и принадлежу прошлому, я желал бы навестить наставника и прекратить беззаконие, творимое им. Пока не стало совсем поздно и он не добрался сперва до души моего Чара, а затем и до места вождя махигов. Твоя бабушка могла не понимать, как отравляет яд бледных, именуемый властью… Но я научился новому и вижу это.

– Без наставника мы не сможем одолеть бледных, когда из-за моря явится новый их корабль, – забеспокоился Ичивари, потом покосился на мавиви и виновато дернул плечом.

– Горячечный бред! – вскинулась мавиви. Потерлась щекой о плечо деда. – У меня теперь есть лучший на всем свете ранва, наш дедушка Магур. Мы пойдем к наставнику, если таков его совет.

– А ты, Чар, отправишься к отцу, – непререкаемо молвил дед. – Покажешь Слезу Плачущей и пояснишь, что разделение души и прочие глупости ей не угодны. Имя Шеулы и само ее существование пока не станешь раскрывать.

Ичивари поежился, представив бешенство отца и обреченные тихие слезы матери… Но возражать не стал. Коротко поклонился деду. Тот лукаво блеснул глазами, подмигнул мавиви:

– Безусловно, вождь будет очень зол. Ужасно зол. Он наговорит невесть чего, накажет Чара, потребует отослать гонца к наставнику, оповестить людей степи… и сделает еще много разного. Потом он закроет дверь своей комнаты, плотно занавесит окно. Погасит свет и без малейшего шума станет прыгать от радости и даже, может быть, уронит одну-две слезы. Он любит Чара. И он знает, что обряд разделения лишит его сына. Только выбора нет, так кажется сильному, но безнадежно отравленному логикой вождю махигов. Очень трудно быть сыном великого вождя Ичивы. Он боится оказаться слабым. И перед лицом бледных, и тем более – перед советом стариков. Трудно нести на плечах бремя чужой славы… и чужих ошибок.

Глава 3

Деревья одного леса душ

«Непонимание наше с бледными с самой первой встречи было, как я теперь полагаю, исключительным и всеобъемлющим. Его основу я вижу в некоторых важнейших опорах и ценностях, традициях и устоях. И первой пропастью, не получившей моста и разделившей нас, назову веру. Мы, люди леса, привыкли к тому, что в разных племенах духам поют разные песни и исполняют несхожие обряды. Мы по ошибке сочли Дарующего еще одним воплощением привычного и не восстали против него, решив: почему бы бледным не петь иначе? Мы не увидели в чужой вере ничего враждебного. Хуже того: не смогли взглянуть на себя и свою веру глазами бледных. Мы даже не пытались это сделать, да и не имели должных знаний и опыта размышлений и сравнения… Мы не ведали того, что бледные именуют философией, склонностью рассуждать о дальнем, умозрительном, почти столь же туманном, как мир неявленного.

Для нас стволом важнейшего всегда было выживание племени, наш разум спал, наблюдая смену сезонов и следуя ей безотчетно. Мы не искали нового: не ковали железа, не производили пороха, не знали даже колеса. Но души наши вырастали в живом наблюдении за лесом и в великой любви к зеленому миру. Мы не знали слова «вера», и обряды наши были всего лишь праздником сезонного круга, они не позволяли тем, кто общается с духами, добраться до власти и встать рядом с вождем, а то и выше вождя. Мы не умели говорить от имени богов и, прикрываясь их волей, миловать, карать, судить.

Мир бледных – машина. Даже вера в нем – машина, состоящая из шестеренок традиций и приводов обязанностей. Она гнет непокорных и ломает даже самые крепкие деревья душ, хотя должна взращивать их и наполнять жизнью. Вера бледных не приемлет соседства иных воззрений. Несущие ее нам в грохоте выстрелов и пороховой гари воины не искали понимания. Они добивались отказа от зеленого мира и полного подчинения тому, кого именуют Дарующим. Именем его оправдывали самую тяжкую несправедливость и самую большую кровь.

Но я, человек зеленого мира, не нахожу в своей душе озлобления против неведомого бога. Мне жаль его. Как отцу, пережившему утрату детей, жаль… Убивая нас, бледные губили остатки живого и лучшего в себе, обрекая Плачущую своего мира ронять бессчетное число черных Слез. Они делали стену между мирами явленного и неявленного все толще, устраняя возможность рождения тех, кто наделен даром мавиви.

Но и мы неспроста лишились тех, кто обладает единой душой. И вряд ли обретем надежду прежде, чем завершим войну в душах своих и примем, как это ни странно, один из заветов бога бледных – умение прощать. Я долго не понимал этого несправедливого во многом закона, но долгие годы общения с Джанори научили меня размышлять без заведомого отторжения. Всматриваясь в его душу, я осознал: прощение всегда было присуще нам, пусть и облеченное в иную форму – допущения иных воззрений и мирного соседства, пожалуй. Не всем оно было близким и понятным, но мавиви его ведали и принимали, числя частью висари, я уверен».

(Из дневников Магура, вождя вождей)

Возвращаться домой оказалось трудно. Он, сын вождя, нашел мавиви! Его дед теперь ранва! Он знает, что наставник злодей и враг живого леса! Он был в долине Плачущих Ив и слушал их шелест всю ночь, и душа пела, и мир отзывался… Он сидел у костра рядом с Шеулой, самым удивительным существом и очень родным, пусть и знакомы они недавно.

Столько всего произошло! Столько важного, бурно кипящего под крышкой обещания хранить тайну, обжигающую своей невысказанностью и мучительную… Как молчать? Почему? И угораздило же дать слово самой мавиви, да еще деду заодно.

Ичивари поник, хлопнул по шее верного Шагари. Пегий фыркнул и задышал, утыкаясь в шею горячим носом. Он видел душевные метания друга, с ним одним и можно обсуждать события, не таясь. Увы, даже самые умные священные пегие жеребцы не способны разговаривать…

– Опять мы с тобой одни, – грустно сказал Ичивари. – Ты уж поровнее ставь белую ногу. Мне знаешь, как сильно требуется удача? И не фыркай! Пусть суеверие. А только как подумаю, что скоро отцу рассказывать… и врать… Ладно, недоговаривать. Значит, шли мы с тобой. Шли… и дальше надо пояснить, почему мы не дошли туда, куда нас послали.

Шагари потянулся к сочному побегу, скусил верхушку и захрустел зеленью. Его ничуть не беспокоили сложности разговора с вождем. В поселке хорошо: есть конюшня, вдобавок к траве выдают зерно. Еще у священного жеребца имеется свой небольшой табун, три кобылицы и два жеребенка. Если повезет, найдутся и незнакомые кони. На них можно налететь и вцепиться в шею, доказать, кто самый сильный, и безжалостно отметить чужую шкуру ударом задних копыт… А еще есть дети людей: они пробираются к конюшне тайком, когда туман забелит и укутает луг. Дети приносят батар, иногда еще сочную морковку и сладкую свеклу – их привезли на этот берег бледные, как и самих коней.

Сумерки грели ладони туч над углями заката, уже тусклыми, остывающими. Сумерки тянули на плечи древесных крон темный пух теней, давая знак дневным птицам ко сну и выпуская в полет ночных… Лес глядел на пегого коня сотнями любопытных глаз. Даже пара тускло-зеленых волчьих блеснула и угасла. Зверь видел сына леса и чуял его, сильного и уверенного махига, идущего по знакомой тропе. Видел – и без спора уступал дорогу. Лето, корма много. Да и поселок людей совсем близко.

Место было памятное. Вот здесь, на пригорке, восемь лет назад нашли мертвого бледного парня. Все шептались и никто не смел сказать вслух то, что знал поселок: кое-кто сошел с ума и дарил цветы и перья юной красавице из семьи достойных махигов… А теперь этот безумец мертв. Вспорот от грудины до паха чем-то острым. Охотники смотрели, и первым высказался отец заплаканной красавицы, не постыдившейся вслух назвать мертвого женихом. Пожилой махиг отвернулся от дочери и нехотя сообщил: мол, слабый из бледного охотник, пошел на оленя один, сам на рог напоролся. Слова упали в общее молчание, как камень в гнилое болото…

Когда народился новый месяц, это болото снова набрякло опасной тишиной. Девушку успели выудить из ручья, но толку от этого оказалось мало: она сидела целыми днями и бессмысленно, слепо глядела в одну точку, чуть покачиваясь и нашептывая про убийц и гнев леса. Бледные волновались, детей перестали отпускать в лес. Спустя неделю пожилой гончар не вернулся к ночи домой, его искали и нашли полумертвого, в синяках и кровоподтеках. Сам бледный испуганно твердил: «Упал, споткнулся, глаза слабые, с кем не бывает?» И все опять слушали и молчали. Потому что нечто подобное действительно приключалось и прежде, но не столь явно, не рядом с жилищем вождя.

А еще несколько дней спустя на этом же самом пригорке нашли двоих мертвых махигов. Ичивари сам звал вождя и старейшин, и он куда лучше прочих в селении знал: дед велел пригласить людей еще тогда, когда шел от селения в лес. Магур не искал следов, он просто двигался прямиком к указанному заранее месту… И он же первым, глядя в глаза старейшинам, заявил: «Совсем взбесился загадочный олень, снова убил двоих. Надо крепко думать, с чем идти в лес. Каждому надо думать, хорош ли он как охотник и ту ли себе выбрал дичь». Все молчали, и только добравшаяся последней девушка, потерявшая бледного жениха, вдруг стала смеяться, да так громко и страшно – Ичивари и теперь помнил мороз, пробирающий до костей от эха ее голоса. С тех пор мимо приметного холма ходили молча, и одни отворачивались, а иные кланялись и виноватым шепотом просили духов даровать людям мир и доброту.

Ичивари прошел по тропе, покосился на холм и попросил у духов здоровья и для деда. Шутка ли, такое исполнить, да одному, да в преклонном возрасте…

Когда ночь зажгла один за другим все самые яркие огоньки звезд, входящих в узоры созвездий, Ичивари шире раздул ноздри, втягивая отчетливый и близкий дух поселка. Даже остановился ненадолго, слушая и внутренне двоясь. Он принадлежал лесу и, как часть его, полагал поселок чужим. Он шел домой и радовался скорой встрече с родными, возможности войти в дом и принадлежать кругу людей. Как не поверить в две души, если эти души рвут тебя напополам? Но мавиви сказала, что душа одна, просто люди сами виноваты, они не могут выбрать правильный способ жизни и эта неопределенность порождает смятение… Ичивари вздохнул, поправил нож, положил руку на шею пегого, который ночью старался двигаться вплотную к боку хозяина.

– Идем, Шагари. Мы справимся, – пообещал себе Ичивари. Встряхнулся, хищно блеснул глазами, оглядываясь, и сказал темноте нарочито громко: – А если ты, наглая морда, еще раз приблизишься к табуну, я сделаю новое седло именно из волчьего меха.

В поселок Ичивари добрался по самой малохожей северной дороге. Торговые в столице махигов – южная и западная – натоптаны и даже имеют следы тележных колес. Здесь – лишь узкая тропка, едва заметная в довольно высокой траве большого луга. Первый укос уже миновал, дожди в лесу секвой обильны, и они уже прилично подрастили щетку свежей зелени. Цветы на этом лугу мельче, чем на диком. Зато их много: словно помня судьбу старших, скошенных по весне, младшие норовят наверстать свое и все же высеять семена… Босым ногам приятен луг: год за годом отсюда убирают камни и коряги, выравнивают ямы, подсыпают землю на склон, спасая его, пусть и невысокий, от угрозы оползней.

Сын вождя ускорил шаг, с некоторым удивлением всматриваясь в темные окна крайних домов и вслушиваясь в тишину, слишком глубокую и полную для большого поселка. Припозднившаяся детвора не играет в охотников и оленей на свежей росе, хотя след ложится так ладно – залюбуешься! Матери не хлопочут возле домов, загоняя птицу и время от времени дежурно и без сердитости выкрикивая имена неслухов, которым уже давно пора спать. А ведь здесь, на северной окраине, чуть поодаль от главной улицы, селятся полукровки и даже бледные. Те, кто получил разрешение вождя, заслужив его или усердием в ремесле, или полезными знаниями, передаваемыми народу махигов.

Ичивари нахмурился, еще раз оглядел дома – и мягким движением вскочил на спину пегого коня, чуть сжал колени, предлагая поспешить. Шагари охотно прянул вперед резвой широкой рысью – и сразу же загарцевал, оседая на круп и смущенно фыркая. Впереди вырос из темноты махиг в полном боевом вооружении, с пером, вплетенным в самый конец косицы и обозначающим то, что ружье заряжено и готово к бою. Значит, в поселке приключилась большая беда…

– У-учи, – буркнул Ичивари привычное – то, чем начинал всякий разговор, требующий спокойствия. – Ясных тебе следов и мирной ночи, Шарва.

– Видно, Шагари сегодня вступил на тропу с белой ноги, – не стал скрывать радость махиг. – Неладно у нас. Твой отец ушел в дом и размышляет, поспеши.

Сказал – и сгинул в ночи, сочтя свои слова достаточными для пояснения происходящего. Ичивари хлопнул коня по шее и снова выслал вперед. «Поспеши!» Хорошенькое дело, друг получил ружье и возомнил себя великим воином в дозоре. Вспомнил старые предания, утверждающие, что говорить надо мало, но уж обязательно – значительным тоном. Ичивари нахмурился сильнее: Шарве восемнадцать, кто выдал ему оружие? В поселке немало старших воинов, опытных и рассудительных. Неужели все они куда-то ушли? Тогда дело и правда серьезное.

Пегий уже щелкал копытами по утоптанной земле главной улицы. Здесь дома высоки. В два, а то и в три этажа. Снизу этаж и фундамент – кое-где каменные, постройки – добротные и красивые. Каждая знакома. Первые три дома в общей ограде – университет, следующие два – малый университет. Это дед Магур придумал так их назвать, пристроив для нужд махигов слово из наречия бледных. Он же настоял, чтобы все дети от пяти лет и до десяти посещали малый университет: учили грамоту, счет, мироустройство. Самых толковых потом отправляют в большой университет. Наставляют в механике, строительстве, врачебном, рудном и кузнечном деле, картографии, физике – хотя о ней бледные мало помнят.

По другой стороне улицы тянется длинный, низкий и темный общий дом, похожий на давние постройки народа махигов: тут решают важные дела, собирают советы. Дальше по правую руку – дом вождя, возле высокого крыльца которого стоят два воина. С ружьями. Шагари сбавил ход и всхрапнул, а затем и остановился. Дальше по улице – конюшня. И напротив – дом деда, уже год нежилой и называемый гордо «библиотека». Оттуда тянет запахом мокрой гари, крыша разобрана, два окна черны от копоти.

Спрыгнув с коня, Ичивари заспешил домой. Еще ни разу в поселке не было пожаров! Дедову затею с бранд-командой, очередным заимствованием слова и рода занятий у бледных, полагали нелепой и старики и воины. Но, кажется, теперь подобного уже никто не скажет. Вся нынешняя дежурная команда – пятеро недорослей, перемазанных в саже и гордящихся ожогами, – сидит на заборе перед конюшней.

– Чар, мы все потушили! – не в силах молчать и скрывать чувства, как полагается взрослому мужчине, закричал один из бранд-пажей.

Кто первым придумал так назвать их – даже дед не знает. Бледные хором твердили: неправильно! Тех, кто работает на пожаре, бранд-командами именуют только в стране сакров, а пажи имеются у королевы тагоррийцев, и одно с другим не совмещается… А вот совместилось и так прилипло – не переделать уже. Ичивари подумал обо всем этом мельком, кивая приятелям и взбегая по лестнице на высокое крыльцо. Дверь из цельного сухого дерева, украшенного затейливым узором, подалась как обычно, без скрипа. В темной прихожей пришлось долго топтаться на влажной мешковине, чтобы матери не понадобилось убирать траву и грязь со светлого выскобленного пола. По той же причине Ичивари, неодобрительно морщась, нащупал на полке свои тапки, достал и надел их. Зашлепал в большой зал, шумно и неловко, как распоследний бледный… и замер в арке входа.

Отец сидел у длинного стола. Молча сидел. Неподвижно, сосредоточенно прикрыв веки. По линии губ и складке возле них Ичивари сразу понял: дело окончательно плохо. Хуже вроде некуда… Отец в отчаянии. Трудно поверить, но именно так читается его каменное спокойствие. На столе лежат какие-то обгорелые предметы и отдельно – целые, в свертке. Неровно, с потрескиванием, горит одна слабенькая масляная лампа, тени испуганно трепещут и мечутся по стенам.

– Пап… – начал Ичивари и виновато дернул плечом. – То есть вождь, позвольте мне вступить на порог зала раздумий, нарушая ваше уединение.

Закончив должное приветствие, Ичивари дополнил и усилил его, приложив ладонь к правой душе. Потому что когда у самой руки отца лежит пестрое перо – он не папа, а именно вождь, причем обремененный властью и решающий, настало ли время объявить большой поход. Понять бы, против кого.

Отец вздрогнул и распахнул глаза. На миг лицо стало совсем живым, на нем прочиталась неподдельная радость – и маска покоя снова заняла подобающее место… Вождь глянул на пестрое перо. Бережно погладил его пальцами и убрал со стола. Внимательно изучил волосы сына, всю его фигуру от макушки до пят… Ичивари осознал: дед прав, как обычно. Если бы вождь мог, он бы прямо теперь ушел в свою комнату, запер дверь и прыгал от радости. Но почему? Спросить невозможно: отец снова серьезен и холоден, ждет немедленных объяснений.

– Тут такое дело, – чувствуя себя ужасно и запинаясь, выдавил Ичивари. – Шел я, значит, шел… И тут Шагари встал и дальше ни ногой. Я его и так и сяк. Даже ветку вырезал и… И стукнул! А потом – вот. Она выкатилась и упала.

Ичивари бережно положил на стол Слезу. Чуть помолчал, гордясь выдержкой отца: даже бровью не повел, хотя в глазах по-прежнему сияет радость, какая-то бешеная, даже нездоровая. Но не перебил. Умеет он слушать. Вождь…

– Я подобрал Слезу, значит. Ну и опять вперед, а Шагари никак. Во-от… Развернулся он, значит, и с белой ноги – домой… Я не посмел возражать. Священный пегий конь, все такое…

Лицо вождя отчетливо напряглось, но отец и с этим справился. Быстро встал, прошел через зал, мимо сына, в прихожую – запер дверь. Он всегда ходил беззвучно. Босиком. Снова скользнул мимо плеча, скрылся во внутренних комнатах, вывел оттуда мать, всхлипывающую и сгорбленную. Ткнул рукой в Ичивари – мол, гляди, явился… Снова увел, почти силой. Запер и эту дверь. Направился к окнам и задернул занавеси. Наконец-то подошел к сыну, коротко сжал его плечи, вздохнул. Снова сел к столу. Шевельнул бровью, обозначая насмешку.

– Эту историю про мудрого священного коня ты повторишь старикам, только выброси «такое дело» и «значит». И добавь важности. Пореже роняй слова, – едва сдерживая ту же непостижимую веселость, посоветовал отец. – За то, что ты нарушил мое указание, я тебя накажу, конечно… позже. Пока что объясни: где знак огня?

– Ну, я…

– К деду пошел, – подсказал вождь, прикрыв веки. – Он сделал то, чем угрожал мне раз десять. Запретил разделение и выбросил знак огня. Это очевидно. Пока что важнее иное: где два твои пера из волос?

– Тут, в поясной сумке… Я вплел в косицу белые, мне их… Ну, одна девушка подарила, – кое-как выговорил Ичивари самое сложное.

На сей раз вождь не смог сохранить лицо каменным. Обе брови поползли вверх, сминая лоб обыкновенным удивлением, без опасного гнева…

– Еще и девушка? Однако ты быстро бегаешь, и даже плачущий священный конь, спотыкаясь на белую ногу, не способен направить тебя на заданный путь… Ичи, ты еще помнишь хоть что-то про долг сына вождя и прочие мелочи, о каких заботятся старики в общинном доме, а иногда и вождь? Я накажу тебя дважды. Девушка хоть из народа махигов?

– В общем, и да и нет. Скорее из поросли нижних гор. – Ичивари осторожно обрисовал нужную часть родословной Шеулы.

Вождь немного помолчал, возмущенно тряхнул головой: не умеешь врать, так и не берись… Покосился на сына с явной насмешкой, до странности веселой, если не озорной.

– Деда застал в долине Ив? Он хоть не надумал уходить в горы? Теперь только этого и недостает для полноты бедствия… Ясно, не ушел.

Вождь сладко и усердно потянулся, щурясь и глядя на сына с показным неодобрением. Качнул подбородком в сторону свертка и обгорелых предметов.

– Сегодня вечером кто-то поджег библиотеку. Кто-то при этом потерял огниво бледного Томаса. Самого Томаса в поселке нет. Зато у него дома в углу кладовой нашлось в окровавленном свертке одно красное перо, очень похожее на то, что ты не вплел вчера в волосы… А еще соседи Томаса сказали: вечером дети видели, как махиги, воины из этого поселка, увели Томаса в лес. – Вождь поднял руку, не давая себя прервать. – В сумерках кто-то стрелял в окно нашего дома. Ружье нашли в хлеву бледного Альма. Его нет дома… Вот пока все, что мы знаем. Еще недавно я полагал, что ты погиб и бледные скрывают нечто крайне опасное, что они, живя в нашей столице на правах свободных соседей, затеяли новую войну… Я готов был начать выселять их, кое-кто сгоряча требовал крови, вот хотя бы двоюродный брат нашей мамы, ты прекрасно знаешь его неприязнь к чужакам. Твое появление меняет многое, а сверх того дает мне возможность избрать для тебя наказание, достойное сына вождя. Пока лучший ученик наставника Арихада с лучшими воинами проверяет все тропы, ты будешь говорить с бледными. Без оружия, Ичи. Иди и голыми руками распутывай их колючую ложь. Таково мое окончательное решение.

Ичивари прижал ладонь к левой душе и склонил голову в знак принятия воли вождя. «Разве это наказание?» – мелькнула мысль, но на удивление уже не осталось сил. Потом сказанное отцом пронеслось в сознании снова – и юноша вздрогнул.

– Все взрослые воины ушли с этим горелым пнем… ох. То есть ну…

– Ты говоришь о воине огня, славном защитнике народа махигов, – вождь снова допустил складку удивления на лоб, – о нашей надежде, ученике Магура, ранвари Утери? И ты называешь его… Ичи, что произошло? Ты где был и с кем общался, кроме плачущего коня и той девушки, которая наверняка родом из поселка бледных близ озера? Ичи, смотри мне в глаза.

– Я ехал к наставнику Арихаду, – с нажимом выговорил сын вождя, упрямый не менее отца. – Мой конь отказался идти дальше, и я хлестнул его. Шагари уронил Слезу, и я вернулся, исполняя волю Плачущей, так сделал бы всякий достойный махиг. Все. Я принимаю налагаемое на меня наказание и спешу исполнить вашу волю, вождь.

Отец некоторое время сидел молча, его лицо непонятно кривилось, и Ичивари не мог понять, гнев это или нечто худшее… Наконец вождь беззвучно встал. Прошел через зал к двери во внутренние комнаты, обернулся, быстрым жестом указал на предметы на столе, не добавляя ни слова. После чего вождь шагнул за дверь и плотно прикрыл ее. Ичивари еще немного постоял, медленно и осторожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. И вздрогнул еще раз: ему на миг показалось, что в недрах притихшего дома раздается смех…

Ичивари потоптался еще, повздыхал. Не подходя к столу и не рассматривая лежащие на нем вещи, поднялся в свою комнату, достал из сундука добротную кожаную сумку с жесткой задней стороной: чтобы было удобно писать, когда нет стола. Подумав, сын вождя снял пояс с ножом, положил внутрь сумки листы бумаги, повесил на шею чернильницу-непроливайку. Запасся он и перьями впрок, ощущая себя действительно наказанным: иным-то пороховое оружие выдают, а его удел – пачкать пальцы и трепать языком в бесконечных разговорах. Придется выслушивать сплетни, которые, это всякому ведомо, способны распускать и обсуждать только женщины. Хотелось прихватить что-то если не полезное, то значительное, чтобы не казаться себе ребенком, отправленным на урок в малый университет. Ичивари покосился на крупную лупу в медной оправе, подарок деда. С лупой он бы смотрелся неплохо… Но идти и разговаривать с бледными, имея в руках предмет из адмиральской каюты сгоревшего флагмана флота первой войны… Тем более теперь, после рассказа Шеулы, который окончательно прояснил смысл гравировки на меди – «de Lambra»… он-то прежде думал, что это имя славного мастера. Оказалось – всего лишь пьяного адмирала. Вещь утратила значительную часть обаяния. Повесив сумку на плечо, Ичивари в последний раз покосился на свой нож и стал спускаться по лестнице в зал, пробуя представить смеющееся лицо отца. Оказывается, он не помнит, когда папа в последний раз улыбался. И от такого открытия становится почему-то больно и плохо на душе. Он не замечал, как тяжело приходится вождю. Всех надо выслушивать и со всеми оставаться ровным… Решать, что считать преступлением, требующим смерти, а что – промашкой, допускающей прощение.

В столице помнят, как двадцать годовых кругов назад вождь Даргуш приказал казнить восемнадцать бледных и десять махигов прямо здесь, в поселке. Об этом старшие обычно вспоминают шепотом: страшно было… Но даже дед признает то решение верным, ведь преступники невесть где раздобыли рецепт зелья, употребление которого не только лишает на время ума, но вызывает привычку. Тогда отец принял еще один закон, который тоже вспоминают опасливо, но с пониманием: всякого, кого заподозрят в питии зелья, доставлять к старикам, допрашивать о способе получения напитка и затем казнить самого и вместе с ним тех, кто произвел напиток… Пятью годами позже, удивив стариков, отец позволил бледным жить свободно и признал их людьми, пусть и с ограниченными правами. Для людей моря и теперь нерушимы ограничения, их довольно много. Нельзя менять один поселок на другой без разрешения вождя. Нельзя углубляться в лес на расстояние больше пяти километров от жилья, нельзя запросто родниться с махигами. Каждый год принимаются какие-то законы. Он, Ичивари, прежде всерьез не задумывался, насколько это сложно. И каково отцу утверждать все решения одному. Ведь его, и только его называют жестоким, безразличным к людям и даже бездушным, как говорят бестолковые сплетники.

А тут еще Шеула с ее обидами! Запретила вождю входить в лес, и отец, конечно, заметил это ограничение. Может, не он один: не зря сегодня воинов в погоню повел ранвари Утери, тот, кто три года назад прошел у наставника церемонию разделения души и стал воином огня… И не случайно он, Ичивари, «наказан» так изобретательно и неожиданно. Просто сам отец занят делами – надо говорить со стариками, надо принимать прошения бледных и удерживать горячих черноволосых недорослей-мстителей от опрометчивых поступков. Отец не наказал, он доверил важное дело: след поджигателей может увести в лес, куда самому вождю дорога закрыта.

– Мавиви тоже ошибаются, – едва слышно произнес расстроенный Ичивари.

Он пообещал себе поговорить с Шеулой при следующей встрече и убедить ее в том, что душа отца жива, а решения его не так уж и плохи…

На столе лежали, дожидаясь внимания, несколько предметов. Обгоревшие остатки переплетов книг, округлый камень, сплющенная пуля и огниво – видимо, то самое, принадлежащее бледному Томасу. Ичивари завернул все эти вещи в ткань, завязал узлом, пристроил к своей сумке – и покинул дом, с наслаждением освободив ноги от тапок. С крыльца он осмотрел улицу, кивнув двоим воинам с оружием, по-прежнему стоящим у дома вождя. Было бы до неприятного тихо и пусто, если бы не бранд-пажи. Они заполучили в свое распоряжение священного коня, отвели на лужайку перед конюшней, расседлали и теперь дружно чистили. И шумели так, словно ничего плохого в поселке не случилось.

– Чар, иди к нам! – закричал, перекрывая общий гомон, самый крупный и взрослый, Банвас. – Тебя уже никто не ожидал увидеть! Давай рассказывай…

– Вождь Даргуш указал, что я обязан выяснить все по поводу поджога, – выговорил Ичивари, роняя слова степенно и неспешно, совсем как велел отец. Мысленно сын Даргуша представлял зерна, которые по одному бросает в добрую пашню, с должным уважением. – Возможно, мне понадобятся надежные помощники.

– Во всем поселке таких только пятеро, это мы, – возликовал Банвас. – И бледным и махигам велено до особого указания сидеть в своих домах. А мы – бранд-команда и герои. Вождь разрешил нам в награду за успешное тушение огня ходить по улицам до утра, шуметь как угодно и гордиться собой. Здорово, правда?

Ичивари кивнул. И подумал: «Наверное, тишина показалась мучительной отцу, внезапно оказавшемуся наедине с отчаянием. Окровавленное перо – знак большой беды…» Не позволяя себе отвлекаться на посторонние размышления, сын вождя сел на толстую жердь забора перед конюшней. Он заправил тонкий хвостик косицы с новыми перьями, мысленно улыбнулся Шеуле, благодаря за подарок, и решительно добыл лист бумаги. Покосившись на бранд-пажей и сохраняя важный вид, Ичивари подсунул края листа под два ремешка на жесткой стороне сумки, выбрал перо. Борцы с пожарами за это время освободили коня от назойливой опеки, добыли огонь и запалили такой факел – хоть зови вторую бранд-команду!

– У бледных, как мне рассказывал дед, – начал Ичивари, осматривая кончик пера в рыжем факельном свете, – преступления случаются по пять раз на дню и ночами – вовсе постоянно.

– Дикий народ, – согласился младший из пажей, подозрительно светлокожий для махига. – Магур и нам говорил: пожаров у них – страсть как много. А еще…

– Бледные придумали надежный способ ловить хитрых злодеев, раз их много и искать приходится часто, – продолжил Ичивари. – Для ловли требуется навык. Ведут же поиск так: сначала осматривают место преступления. И записывают все. Потом опрашивают всех, кто что-то видел и слышал. И записывают. Дальше стучат во все ближние дома…

Ичивари обреченно посмотрел на бумагу и перо. Пажи сочувственно завздыхали, но помощь в записывании не предложили, хотя Ичивари тайно надеялся на это.

– Я начну записывать с ваших слов, – буркнул он. – Кто заметил пожар?

В ответе сомневаться едва ли стоило. Тощий младший паж, дитя, родившееся загадочным образом у одинокой вдовы героя второй войны, стукнул себя кулаком в грудь и шагнул вперед. «У бледных подобных ему называют «в каждой бочке затычка»», – припомнил поговорку Ичивари. Ходить и стоять пацан не умеет – только бегает. Молчать тоже не умеет и другим не дает, поэтому его обычно и…

– Я сидел на вышке, меня отправили туда по жребию, – сообщил полукровка. – Гляжу: в окнах дедова дома мелькает свет. Я в крик. Пожар! Дед-то в лесу, а библиотека открыта только в светлое время. Мне не поверили, но я настоял. Мы взяли багры и бегом сюда. Уже дымом пахло! Окно разбито было, во – я ногу пропорол. Мы прикатили от конюшни бочку-поилку, приволокли лестницу. Ух, тут дымило уже прилично! Я шасть вверх, бац багром по крыше, потом шлеп…

– Не спеши, я записываю, – потребовал Ичивари, едва дописавший со всеми сокращениями до «разб. окн.». К тому, что Магура «своим дедом» привыкли звать почти все дети в поселке, он уже привык, хотя было время – ревновал и обижался, особенно по весне… – Сколько было времени, когда ты спустился с вышки?

– Тень старосты секвой легла на… – начал было полукровка, всегда старавшийся показать свой опыт в лесных делах, но уловил хмурость сына вождя и осекся. – Ох, прости. Полдевятого. Как раз на университете часы отбили «бдынь», когда я свалился с вышки. Ну, значит, я бац багром и…

– В каких окнах тебе почудился свет тогда, при взгляде с вышки?

– Не знаю… Ага… В разбитом и вон том, в выгоревших, короче. Точно. Слушай дальше.

– Кто-то был на конюшне?

– Кобылы, – подмигнул неугомонный свидетель. – Они не спали, а конюх спал. Мы бочку выкатили, так он даже храпеть тише не стал! Хотя всем известно: махиги не храпят, только бледные…

– Кто был на улице?

– Отправьте этого болтуна снова на вышку, – низким рассерженным голосом велел Банвас. – Он что, один будет рассказывать за всех нас? И привирать, как распоследний бледный злодей. Мы ему сперва ничуть не поверили, он по три раза за ночь кричит «пожар», если ему скучно. В общем, он нас довел и мы погнали его всей командой… даже багры похватали сгоряча. Чар, ты же знаешь: он кого угодно доведет. Значит, про полдевятого я не помню, может, он упал нам на головы именно в это время. Но без четверти часы били, это я приметил, когда мы уже выгребали тлеющие книги прямо в окна, как раз он и он бросали и накрывали тканью. Я и он полы ломали, три доски подгорели до сердцевины, я решил не рисковать перекрытиями. Что еще? Когда мы только-только прибежали оттуда по улице, никого здесь не было. Потом я не могу сказать точно, как бочку подтащили, я уже был в доме и не высовывался. Сперва дверь пришлось ломать: замок на ней снаружи, он был цел. Без четверти тут толпа набралась, я уже ломал полы и ходил к окну, выбрасывал доски, так что всех стоявших внизу помню, дай сам запишу.

– Пиши, – охотно согласился Ичивари. – Кто нашел огниво?

– Я. Сейчас допишу, пойдем наверх и покажу, где в точности оно лежало.

– А камень? Вот этот, гляди.

– Вообще не понимаю, почему он важен. В углу валялся, его вождь подобрал и унес вместе с огнивом.

Банвас закончил записывать, старательно поставил жирную, похожую на кляксу, точку. Точнее, сперва он уронил кляксу, а после скруглил ее для красоты. И вызвался нести сумку: точка никак не желала сохнуть, так что спрятать листы бумаги не представлялось возможным.

Сменив пожароопасный факел на маленькую тусклую лампу, вся группа миновала грубо взломанную дверь и затопала по темной лестнице. Ичивари хмурился, нащупывал пальцами края ступеней и пытался вспомнить, какие именно книги хранились в выгоревших комнатах. Было бы ужасно утратить даже малую часть записей, собранных дедом. Того бледного старика, что начал собирать библиотеку, не стало весной. Хоронили его всем поселком, даже вождь пришел и положил перо и плетеный знак духов, тем признав: не всегда оттенок кожи решает, велико ли уважение к человеку. Малышня еще и теперь иногда хлюпает носами, вспоминая любимого учителя письма и счета, и на его холме всегда есть цветы… Нет, те записи хранятся на первом этаже, в дальних комнатах. На втором книги стали расставлять не так давно, когда нехотя признали: дед Магур всерьез ушел и в дом не вернется. Три стены сплошь закрыли полками. Свалили на них неразобранное и не самое важное: старые, неточные карты, первые из составленных махигами, – есть более новые, и прежние хороши лишь для примера, мол, раньше мы вон как делали. Что еще было в комнате? Тонкие стопочки листков, грубо и неумело сшитых ремешками и нитками: их приносили ученики малого университета. Раз дед ценит слова старых, каждый счел необходимым расспросить своих и записать для общего блага их слова. В коробках на полу, возле полок, лежали такие же каракули детворы дальних поселков. Возле стола копилась всякая всячина, что находилась в работе. Сам Ичивари и еще семь учеников большого университета хотя бы час в день уделяли сортировке завалов. Вносили записи в единый каталог – это слово вспомнил кто-то из бледных, на новой земле оно сохранило прежний смысл.

– Каталог уцелел? – спросил Ичивари, входя в комнату и с огорчением изучая следы пожара.

– Я спас его первым делом, – отозвался Банвас. – Шкуру на брюхе спалил, руку вон попортил, но со стола забрал. Цел, только уголки потемнели. Добротный переплет на нем. Полный.

Ичивари согласно кивнул. Полным переплетом привыкли называть кожаные футляры с застежками, прячущие листки так, что даже вода их не враз промочит, упади книга в лужу или ручей. Если каталог цел, можно наверняка узнать, какие записи были в работе вчера и позавчера и что именно утрачено. Пока же сын вождя забрал у одного из пажей лампу, начал без спешки обходить комнату и диктовать Банвасу, смирившемуся с участью писаря. Видимо, клякса сделала его совестливым…

Причиненные огнем разрушения были относительно невелики. Глядя с улицы на закопченные стены и черные провалы окон, Ичивари ожидал худшего. Плотно стоявшие на полках книги пажи выбрасывали в окна, цепляя за тлеющие переплеты, а внизу, на улице, поливали водой и накрывали плотной тканью. И, как сами они гордо заверили, у большей части записей пострадали именно переплеты и края страниц. Утраты текста невелики и восстановимы. Сильнее всего пожар попортил новые полки, которыми решили разгородить большую комнату на две части. Их не успели доделать и тем более – плотно заполнить книгами. Ичивари двигался медленно, хмурясь и осторожно обходя взломанные полы. Слушал пажей и недоумевал. Он совершенно запутался.

– По всему получается: разбили окно и пролезли в эту комнату, раз дверь внизу была заперта на замок. Так? И если все так, зачем было бить окно? Стекла в переплете мелкие, значит, только чтобы открыть защелку… Но у деда в доме все окна без запоров. Толкни – и вперед, в комнату… Шума меньше!

– Камнем разбили, ну и мудр наш вождь, – восторженно охнул младший паж. – Он сразу стал смотреть по углам, как сюда прибежал. Вон там лежал камень.

– Камнем, а как иначе, – хмыкнул Ичивари, бросая на болтуна уничижительный взгляд. – Важно не чем, а когда. Это ясно?

Ичивари добыл камень из свертка с вещами. Вручил притихшему ненадолго полукровке и велел идти на улицу и бросать оттуда в окно. Открытое, само собой. С пятой попытки камень лег примерно туда, где его подобрал вождь. Теперь уже все заинтересованно пожимали плечами: зачем было бить стекло? Горело в другом месте, камень лежал в наименее пострадавшей части комнаты…

– Пока оставим это. Где было огниво? – попробовал задействовать вторую вещь Ичивари.

Пажи дружно указали на пол почти у самой двери. Ичивари тяжело вздохнул, отказываясь понимать поведение бледных. Если, конечно, дом деда подожгли именно они. Дверь внизу заперта. Огниво лежит в стороне от пожарища: словно специально положено на видное место… Даже допустив, что вор имел ключ и ушел по лестнице, заперев затем замок снаружи, к разгадке приблизиться не удастся. Зачем рыться в сумке или карманах, уже пройдя всю комнату? А если не рыться, то как еще получится выронить вещь? И как можно не слышать, что она упала? Отчаявшись разобраться, сын вождя решил попробовать понять иное: где вспыхнула первая искра пожара? Пажи усердно вспоминали, вздыхая и косясь на Банваса, который говорил меньше прочих: ведь ему доверили запись! Оказывается, это удобно, это делает тебя важным и даже дает право иногда задавать собственные вопросы.

– Значит, здоровенная дыра в столе, тут и тут доски, которые пришлось выламывать из пола, – завершил опрос свидетелей Ичивари. – То есть подожгли бумаги на столе, а вы прибежали так быстро, что на ближний короб огонь и не перекинулся толком, он пошел по этой вот дорожке, выложенной для него злодеями, вмиг добрался до недоделанной средней полки. Выходит, она была важна? Не задай некто огню направление смятыми листками бумаги или чем-либо еще, первой бы занялась иная полка, ближняя, у стены… Банвас, отряди того, кому доверяешь: надо изучить большой каталог наших книг и понять, что хранилось на полке, что удалось спасти и не пропали ли некие книги до пожара.

Рослый махиг сразу же выделил среди пажей самого младшего, наиболее шумного и суетливого, и отослал его. Задумался и указал еще одному взглядом на дверь: ночь неспокойная, нельзя без присмотра бегать и расспрашивать, тем более – недорослю со светлой кожей, смутным происхождением и явной склонностью лезть в чужие дела слишком уж рьяно…

Ичивари не оспорил решение. Вернул себе листки – плотно исписанных накопилось уже пять – разложил на подоконнике и просмотрел. Пощупал белые перья в волосах, улыбнулся на миг, снова припомнив, кем подарены… На душе стало сразу и тепло и тревожно. Если в поселке такое творится, мавиви может и в лесу оказаться в опасности. Хорошо, что с ней дед. И плохо. Вдвоем они возьмутся за то, что каждому по отдельности казалось непосильным. Как-то оно поддастся теперь?.. Так, если вернуться к поиску поджигателей. Что настораживает в записях? Ведь мелькнуло на самом донышке души сомнение. Короткое и стремительное, как тень орла в вышине… Он не успел перевести взгляд разума и не проследил полет. Но если попробовать его угадать?

– Банвас, ты помнишь этого Томаса, бледного? – нащупал след сомнений Ичивари.

– Вроде… старый, горбатый, прикашливал все время и шаркал ногами. – Махиг сердито потер затылок. – Обычный он. Жил на окраине, занимался невесть чем и никому на глаза не лез… Ничего особенного и все привычно для бледного, помнящего войну.

– Все необычно! Я не помню его лица, я не могу сообразить, чем он занимался. Мне совсем не ясно, почему бледный, помнящий войну, живет в нашей столице и кто ему разрешил? Сюда допускали только тех, кто заслужил такое право, доказав полноту своей души. Я, сын вождя, ровно ничего не могу вспомнить о заслугах Томаса. Попробую иначе, как у них там… фамилия, да. Это я обязан помнить. Томас Виччи. Никто, не занятый ничем… Нет, погоди! Он же сводный брат нашего профессора, Маттио Виччи.

– Большой университет, отделение горного дела, – сразу согласился Банвас. – Теперь и я получше вспомнил Томаса. Он живет в поселке из милости, за него просил старый Маттио. Сказал: «Брат плох, память его подводит, в лесу плутает и троп не находит, знакомых не узнает».

– Именно, – оживился Ичивари. – Три года этот Томас живет в нашей столице, он помнит войну, и он никому не знаком, он неприметный. Но сам-то…

Сын вождя осекся и замолчал. Нельзя назвать человека злодеем только потому, что он своей внешностью и загадочностью вдруг показался похожим на злодея. Слишком просто. Или в самый раз? Сколько еще людей опросить, чтобы узнать наверняка?

– Он делал вид, что выжил из ума и утратил остроту зрения, притворялся почти слепым, – поддержал Банвас. – Кто бы догадался свалить на него вину в поджоге библиотеки, зная, что бледный уже не способен читать? Зато сам бы он уронил огниво, не заметил и не поднял: глаза у него слабые…

– Погоди. Если он обманщик, то его глаза в порядке, а значит, он бы нашел огниво, – возразил Ичивари, теряя надежду закончить записи немедленно и ни в чем больше не сомневаться. – К тому же у профессора Маттио тоже слабое зрение, он совсем слепнет, это известно каждому. Значит, недуг у них с братом схожий, это понятно…

– Пошли к старому Маттио. Потом к его соседям, а дальше к тем, кто видел вечером Томаса. Так, наверное, – предложил Банвас.

Младшие пажи дружно закивали, с обычным для них восторгом внимая речам рослого махига: он старший, умный и во всяком деле лучший. Он учится в большом университете, сам пришел из дальнего северного поселения и его приняли…

– Сначала мы сходим к старому гратио, – осторожно высказался Ичивари.

– К нелепому недоумку, который обольщает бледных речами о чаше света? – презрительно скривился Банвас. – Думаешь, он поджег библиотеку? Так он же во вторую войну руки лишился и растерял здоровье, ему по лестнице не вползти сюда, задохнется и скиснет на полпути! Опять же зачем однорукому такое огниво?

– Он не обольщает, он правда верит в эту их чашу света, в Дарующего и весы деяний, – покачал головой Ичивари. – Я тоже его презирал, но Магур мне напомнил: Джанори ходил разговаривать к бледным на корабль вместе с махигом и закрыл старика, когда люди моря стали стрелять… Поэтому он и живет в столице, его признали обладающим правой душой, родным лесу.

– Ну да, – буркнул Банвас, не желая принимать сказанное. – Мой дед твердил, что бледный просто оказался за спиной у того махига и все приключилось само собой… И что люди моря не добили его специально, отправили к нам подсылом. Ты сам обозвал его в лицо бездушным. Помнишь – по весне?

Ичивари ощутил, как сказанное однажды в гневе – дед обещал, что так и будет, – давит на плечи тяжестью неизбывной вины. Он весной много кому говорил грубые слова. Банваса высмеял – мол, ничтожный род и занимается жалкой возней с пажами-малышами. Полукровку, младшего из пажей, в беседе с отцом предлагал изгнать из поселка и еще назвал его мать грязной, предавшей память погибшего мужа-махига. О том разговоре никто не знает… отец выслушал, не перебивая, а затем наказал. И велел никогда больше не затевать неумных речей. Глаза у вождя в тот вечер казались особенно темными и утомленными… а на следующий день он впервые с осени спросил у матери, не передавал ли вестей Магур. Надо полагать, заметил, как сильно изменился сын, как его душа корчится и сохнет, пожираемая силой знака огня. Теперь все в прошлом, душа расправилась и впитала полноту ночи в долине Ив. И страшно стало вспоминать свои слова и дела – такие чужие, мерзкие, мертвые, принадлежащие настоящему пню горелому, не зря его так назвала Шеула.

Листки Ичивари убрал в сумку недрогнувшей рукой. Прошлое создает боль и строит стену отчуждения между ним и многими людьми. Значит, надо эту стену ломать. Не жалеть себя и не прятаться. У него хорошая память, он молод, и он знает, что говорил и кому именно. И как сильно этим обижал. Лицо Джанори тоже помнит, потому что и тогда было больно: он назвал гратио в полный голос бездушным, тот обернулся на хлесткий окрик… Пожилой однорукий бледный был слаб, и оскорблять его – означало ронять свою честь в грязь, а он ронял и еще топтался сверху…

«Тебе очень плохо, Ичи?» – спросил гратио, обернувшись, и на лице его появилось немыслимое для того момента выражение сочувствия. «Сходи к деду, обязательно». Это Джанори добавил уже вслед сыну вождя, резко развернувшемуся и молча шагающему, а потом и бегущему прочь во весь дух…

Выбравшись на улицу, Ичивари припустился к дому гратио молча и почти так же быстро, как в тот день, когда убегал от себя и от этого дома. Бранд-пажи вздыхали за спиной: двое из них слышали, как сын вождя обозвал бледного, и, кажется, понимали, что теперь происходит. Трудно идти к неуважаемому никчемному человеку ради большого дела, вот как они полагали. И от их сочувствия Ичивари делалось еще горше.

Домик гратио, покосившийся и убогий, жался к боку холма у самой опушки леса. Огня в единственном оконце не видно: гратио редко разводит очаг, это всем известно. Хотя, пожалуй, мало кто из махигов интересовался тем, не мерз ли бледный зимой и кто помогал ему заготовить дрова. Джанори сидел на пороге своего дома, глядел в небо, огороженное частоколом черного леса. И похоже, не интересовался приближением незваных гостей.

– Я устал носить вину, она тяжела, – громко начал Ичивари еще от угла соседнего дома. – Джанори, накажи меня и тем сними ее, я тебя… Ох, как там положено у бледных? Я вас жестоко и незаслуженно обидел.

– Только что? – Гратио отвернулся от леса и улыбнулся, указав рукой на луг, приглашая гостей рассаживаться по своему усмотрению. – Полагаю, именно так… Ты не передал мне ни единого слова привета от Магура. А ведь ты видел деда, и ты знаешь, как я уважаю его.

– Накажите дважды, – упрямо и почти зло предложил Ичивари, не думая садиться. – За тот раз и за этот. Только дед никому ничего не передавал… он был очень занят. Он нашел то, что… Как бы сказать-то? Что уже и не искал, вот так, пожалуй! Ушел утром без единого слова и не оглянувшись.

– Значит, ему есть за кем приглядеть, помимо тебя, – осторожно предположил гратио. – Добрая весть. Садись, ты же знаешь, что я не накажу тебя. Вера в Дарующего учит нас прощать. Вера в зеленый мир требует того же, но иными словами. Если выполот сорняк из души брата твоего, дай место росту дерева и не уродуй лес костром мести…

– Этого я еще не слышал, – удивился Ичивари, ощущая легкость и радость, словно и правда выполол сорняк из души. – Так написано в книге взвешивания душ бледных?

Джанори рассмеялся, покачал головой и глянул на гостя с новым интересом. Ичивари в свою очередь с болью отметил: за зиму гратио здорово осунулся, ему трудно пришлось в поселке без Магура…

– Весной ты говорил много разного, твоя душа искала помощи и изливала свое отчаяние в крике, – сказал гратио. – Но кое-что ты сказал стоящее, ты меня порадовал. Назвал меня на «ты», намереваясь быть невежливым и все же… все же с помощью ошибки выстраивая нужную тропу понимания. Не сходи с нее теперь. Ты знаешь, я сам придумал звать себя гратио, я почти не помню первой войны, в которой сгорели все наши книги, а с ними и неискаженная вера в Дарующего. Я толком и сам не ведаю, что теперь истина, а что ересь… Только я не сомневаюсь: людям надо верить, чтобы их души не погибли в пожаре злобы.

– Так твой Дарующий, – почти нехотя нарушил молчание Банвас, – он что, уже не бог людей моря? Ха… Ты хочешь нас запутать и протянуть время. Только зачем?

– Мой бог и имя-то свое не всегда признает своим, – огорчился Джанори. – Я неопытный гратио, и вера моя слаба… Однако же ты прав, сегодня не о ней следует говорить. Чем я могу помочь, Ичи?

Ичивари уселся поудобнее и передал гратио листки с записями, прекрасно осознавая странность своих действий, – вон как пажи глаза округлили, заодно онемев от изумления! Читал однорукий столь быстро, что глаза бранд-команды еще чуток увеличились в размерах. Разве можно понять написанное, тратя на это единый миг? Гратио вернул последний лист прежде, чем Банвас выдохнул свое изумленное «о-ох ты-ы», смешанное с завистью…

– Кому-то не нравятся махиги, знающие грамоту и помнящие прошлое, – насторожился Джанори. – Знаешь, Ичи, я обычно не делаю опрометчивых и быстрых выводов. И все же… Мне видится очень дурное в этой истории. Некто стремился либо скрыть содержащееся в записях и опасное для себя, либо заполучить полезное и недоступное. Может статься, то и другое происходило сразу. Одно понятно: этот некто был вынужден торопиться и действовал вопреки своему исходному хитрому плану. Что-то его вынудило спешить, так еще точнее… Огниво брошено глупо и неуместно, вы сразу отметили это. Не придумав ничего толкового, злодей оставил для махигов готовое имя того, кто должен оказаться виновным во всем. Скорее всего, перо, похожее на украшение из волос Ичивари, подбросили в дом Маттио после пожара, действуя еще более спешно. Что еще? Огонь зажжен так, чтобы дать злодею время уйти далеко и даже, может быть, попасться на глаза кому-то, а то и в числе первых прибежать на пожар… Их – злодеев – было по крайней мере двое, вы и в этом правы. Один оставался внизу и бросил камень в окно, едва услышал шумно спешащих к библиотеке бранд-пажей. Планы оказались повторно нарушены, поджигатель покинул комнаты, как трус. Он просто швырнул огниво в сторону у двери, утратив всякую выдержку. Видимо, то, что он сжигал, и то, что уносил с собой, изобличало врагов нашего зеленого мира в тяжких и непростительных деяниях…

Банвас повторно выдохнул свое «о-ох», на сей раз восторженное. Притаившаяся в прищуре настороженность к однорукому бледному иноверцу отступила, оттесненная уважением к его умению видеть скрытое.

– Мы и половины приписанного нам ума не вычерпали из колодца мудрости, – признал этот плечистый сторонник честности. – Их было двое? И Томас…

– Я не называл имен, их пока никто из нас не знает, – мягко возразил гратио. – Но я пойду с вами. Бледные скажут мне, пожалуй, куда больше, чем вам. Может статься, что-то они изложат мне наедине и без права оглашения. Но это не помешает мне сделать выводы и сообщить вам их уже готовые. Идемте. Начнем с дома старого Маттио.

– Ходишь-то ты, как я знаю, не быстро и тяжело, – начал Банвас, с сомнением крякнув. – Эх… Коня бы нам. Беготни-то до утра и моим ногам с избытком будет, это уже очевидно. Хоть обопрись, что ли…

Ичивари смущенно свел брови. Кроме Шагари, свободных коней в поселке нет. Две жеребые кобылы не в счет, а третья целый день провела на вспашке, об этом сын вождя уже наслышан… Как-то отец примет то, что священного коня подведут гратио, иноверцу и сомнительному для многих человеку? Накажет в третий раз за вечер? Интересно, как на сей раз? Пошлет разговаривать со стариками… От осознания угрозы по шее скользнул холодок. До полудня придется сидеть с прямой спиной на шкуре ягуара, вдыхать дым ачира, пить воду очищения, освобождать помыслы и терпеть иные глупости, которые Шеула здраво назвала суевериями. И зачем ему это надо? Джанори сам решил идти говорить с людьми, пусть сам и хромает. Сын вождя проследил, как гратио тяжело поднимается на ноги, как один из пажей подает ему палку, а Банвас подставляет плечо. Вот и пошли, вполне даже быстро. И не надо городить новых глупостей…

– Полагаю, трудно добраться до правды, если дорогу не избирает конь с белым копытом. – Злясь на себя, Ичивари вслух выговорил невозвратное и обрекающее на наказание. – Без Шагари мы просто не справимся…

Один из пажей кивнул и сгинул. Банвас заржал не хуже коня – басовито и шумно, так, что лес притих от опушки и дальше, насколько можно его ощутить. Гратио хватило ума промолчать и не донимать сына вождя благодарностью, окончательно изобличая в поистине женской слабости – неумении отворачиваться и отстраняться от того, что малозначимо для главного дела.

До самого дома Виччи шли молча. Джанори старался не хромать и не просил об отдыхе, зато Банвас дважды останавливался и принимался озираться, хмурясь и всем видом показывая: он что-то услышал. Догадливый паж бегал, заглядывал за кусты и за заборы, хмурился точно так же, как обожаемый старший приятель… и чуть погодя возвращался, виновато разводя руками, – никого не удалось обнаружить. Задержки позволяли гратио отдышаться, в том и был их единственный смысл, это понимали все, но напрямую никто не признал явного. Разве можно потакать слабостям бледных? Почти каждый старик из махигов, помнящий войну, упрямо числил врагами и нынешних бледных. Пусть и неосознанно, пусть не высказывая своих воззрений вслух. Зато каждый по вечерам у очага рассказывал о былых битвах и своем мужестве, о том, как оттесняли бледных к морю и как хоронили лучших воинов. Обвинения, пусть и подспудные, достигали сознания молодых. Так думал Ичивари и удивлялся: «Каково было деду Магуру исполнять просьбу своего друга Ичивы?»

Великий воин умер в бою, оставив невнятно высказанную последнюю волю: пусть настанет мир и пусть не омрачит его пролитие крови безоружных… Выполнять волю погибшего, остужать жажду мести тех, кто утратил близких, и принимать первые, пусть временные и ненадежные, законы нового времени пришлось именно Магуру. Он принял из рук умирающего знак власти, а с ним и обязанность вырастить как своего сына Ичивы, оставшегося сиротой. И конечно, дед пообещал вернуть Даргушу знак в тот день, когда старики признают его взрослым, впустят в круг большого совета, позволят деревьям вырастить два сезонных кольца, присматриваясь к сыну Ичивы, а затем пригласят его занять место на шкуре ягуара.

– Пришли, – с явным облегчением сообщил Банвас.

Он налег плечом на дверь, зарычал от возмущения и принялся проверять прочность досок своим тяжеленным кулаком. Всякому известно: старый Виччи глуховат, если он отдыхает, достучаться до него непросто. Ичивари вздрогнул – нить размышлений лопнула, оставив сознание спутанным и каким-то слоящимся… Прежде прошлое казалось иным, жизнь расстилалась впереди, как солнечная равнина большой степи. Лес за спиной прятал минувшее, и оглядываться не приходило в голову: там, в родном лесу, самые тайные тропы знакомы… После встречи с мавиви что-то сломалось в его понимании мира. Ничего простого не осталось! В каждом, прежде незыблемом и однозначном знании вдруг стал чудиться иной смысл. Возникло пугающее, кружащее голову ощущение, словно он, сын леса, заблудился и не знает более, где начало пути и куда выведет надежная тропа. Прошлое не позади – оно караулит за каждым деревом, как притаившийся враг. Или нечаянный друг? Прошлое врывается в настоящее и меняет будущее. Как? Да взять хоть гратио Джанори, устало привалившегося плечом к бревнам дома. Он враг или друг? Он мудр или лукав? И есть ли смысл называть его бледным, если он потерял руку, воюя на стороне людей леса? Если он родился тут, на этом берегу, и никогда не видел иного… Но судьба его гнет и уродует, обрекая нести бремя чужих давних грехов, вся причастность к которым для него – в одном цвете кожи с людьми моря.

– Джанори, у меня нет сил врать. Я этого не умею, – сообщил Банвас, продолжая при каждом выдохе молотить в несчастную дверь. – Я зверски зол. На себя. На тебя и на вождя даже. На Чара, на всех! Я пришел в столицу три сезонных круга назад. За три года – теперь я научился называть время так, коротко и удобно – я ни разу не бывал у тебя и не задумался даже, как ты выживаешь в зиму. Один, больной и без руки… Я чувствую себя злодеем. Это противно… очень. Я виновен, я ошибался и не желал слушать правую душу, довольствуясь сплетнями о тебе.

– Вряд ли стоит наказывать за свои ошибки дверь, – отметил гратио и, когда Банвас наконец-то опустил руки, добавил в тишине: – Впервые вижу столь яростное раскаяние. Причин для него немного, я пережил зиму, и это оказалось не так уж сложно. Но я буду рад видеть вас всех снова. Пока же мы должны сосредоточить свое внимание на важном деле, доверенном Ичивари самим вождем. Постарайтесь больше не создавать столько шума. Полагаю, сегодня люди и без того не спят и ожидают худшего. Особенно бледные.

Джанори негромко стукнул в дверь костяшками пальцев. Чуть подождал и сказал в полный голос:

– Маттио, это я, Джанори. Открывай, ничего дурного не происходит, мы всего лишь пытаемся тебя разбудить.

За досками, попорченными кулаком раскаявшегося махига, послышался шорох, кто-то судорожно вздохнул. Донеслись невнятные причитания и возня. Лязгнул засов, дверь приоткрылась. Дрожащий свет лампы, зажатой в дрожащей руке, озарил бранд-пажей, гратио, Ичивари – и хозяина дома, воистину бледного, до синевы… Банвас виновато повел плечами. Ему и в голову не пришло, что в поселке могут бояться стука в дверь.

– Моего брата нет здесь, и я ничего не знаю, – начал старик задыхающимся шепотом. – Ничего, понимаете?

– Давай присядем, – предложил Джанори, опускаясь на бревно невысокого порога и медленно выпрямляя ноги. – Как я устал… Но не прийти не мог, я переживаю за Томаса. Все мы переживаем. Он ведь пропал. Его ищут, и пока нет вестей. Ужасно. Я просил за него Дарующего изо всех моих малых сил, но потом осознал: надо молиться вместе.

Ноги Маттио подкосились, он сел на порог и уронил лампу, подхваченную Банвасом. Старик закрыл ладонями лицо. Его плечи задрожали.

– Как страшно жить, гратио! Как страшно… Я говорил им: я не профессор, я всего лишь сын горного мастера и мало что помню. Но я не смел возражать, когда они потребовали и приказали, я всегда боялся. С того дня, как они пришли на ферму с факелами и согнали нас к сараям. Я все помню, я вижу это каждую ночь, сорок лет… И то, что было, и то, чего не допустил Дарующий. Они ведь пришли нас сжечь, да! И вот опять ночь, опять стук в дверь. И мой брат объявлен злодеем.

– Скорее жертвой, – осторожно поправил Джанори. Старик затих, не разгибаясь и почти не дыша, и гратио продолжил: – Томас не мог причинить вред, это все понимают. Он стар и болен. Надо разобраться, кто его видел, где, когда. Его все разыскивают, он ведь еле ходит и пропадет в лесу. Один… ночью. Ты отослал его, все так? Ты попросил кого-то из своих учеников, и его проводили в надежное место.

– Кто мог сказать? – испуганно шепнул старик. Покосился на сидящего рядом и почти с вызовом добавил: – Ты ведь назвал себя гратио. Гратио не разглашают доверенного им наедине.

– Мне никто не говорил, но это слишком очевидно, – улыбнулся Джанори. – У тебя есть ученики, махиги. Тебя уважают. Когда загорелась библиотека и многие сгоряча стали кричать невесть что о Томасе, мальчики сами пришли и сами предложили помощь… Так?

Старик сокрушенно кивнул, снова сжался и заплакал, уже не пытаясь скрыть слезы. Теперь он не молчал. Торопливо и путано бормотал, будто старался избавиться от бремени тайны и заодно от груза одинокого бессловесного отчаяния. Да, Томас был дома. Он, Маттио, припозднился, занимаясь с учениками в университете, и сам видел пожар, слышал крики и угрозы брату. Поспешил домой. У дверей, в прихожей, нашел сверток с окровавленным пером и понял: худшее еще впереди. Кто-то решил извести брата и подстроил столь явные улики, что надежды на спасение нет… А он даже не успел перепрятать сверток, когда пришли махиги.

– Значит, Гух и Эчети увели старика Томаса, – прищурился Банвас. – Как я сразу не сообразил? Они на горном деле совсем помешались, полсарая за университетом завалили кусками особо ценного камня. Этой… породой. Образцами. И за своего профессора кому угодно шею свернут. Тогда яснее ясного, куда они упрятали Томаса. В пещеры у ручья. Вроде близко, но, не зная коридоров, там невозможно найти и целую толпу Томасов.

Ичивари уже скрипел пером, кивая и торопясь. Он не надеялся, что первый же бледный так много расскажет и прояснит. И что Джанори столь умен! Уловил то, что не пришло в голову им всем, знавшим «похитителей» бледного Томаса много лет.

– Надо осмотреть дом, – мягко и негромко подумал вслух гратио. – Эти злодеи могли еще что-то подбросить твоему брату. Лучше уж выяснить все сразу. Он слишком стар, чтобы повторно страдать из-за твоих извечных страхов и снова хромать в лес, ночевать в холодных пещерах. Наверняка без огня…

– Что я могу увидеть в доме? – отмахнулся Маттио. – Я почти слеп! Если бы я осмелился, попросил бы вас, славный сын вождя, дать мне во временное пользование лупу. Так я хотя бы мог уверенно читать… Смотрите сами, вот дом, идите и смотрите. Заодно поищите, будьте так любезны, мой компас. Старый, из вещей с того берега. Я хотел передать его университету, но не могу обнаружить нигде… ищу с весны.

Ичивари кивнул и жестом предложил пажам начать осмотр дома. Банвас важно увел младшего, прихватив лист бумаги и перо – для записей. Ичивари остался на улице. Сел и закинул голову, изучая рисунок звездного неба и широко улыбаясь удаче с первым свидетелем.

– Тебе еще рано думать о смерти, – нахмурился Джанори, с тревогой глядя на старика. – Что это за глупости – «подарить»? Словно дни истекают и чаша жизни пустеет…

– Я устал бояться и ждать худшего, гратио, – пожаловался старик. – Не надо меня утешать, я знаю все твои слова. Но я не умею верить смуглым, как не верю и бледным. Мы разные, рано или поздно все закончится плохо. Если бы не мои мальчики, я давно бы…

– Твои мальчики, – рассмеялся Джанори. – Ученики, которые дороже родных сыновей. Не гневи Дарующего, твое счастье велико, но ты ослеп и не желаешь его видеть. Тебя любят и уважают, за тебя переживают, о тебе заботятся. Прими это и оставь пустые страхи прошлому. Жаль, нет времени поговорить… Ичи, ты записал все важное?

Сына вождя кивнул, вслушиваясь в неспешно приближающийся перебор копыт. Вышел на середину улицы – все верно: паж, отправленный за Шагари, привел пегого. Истратил на это простое дело куда больше времени, чем ожидалось. Потому что он, Ичивари, пока не умеет глядеть в души людей и видеть то, что так явно и зримо для гратио или деда. Да и для отца, пожалуй… Намерения. Мысли. Порывы и желания. Паж прибежал на конюшню, бросил на спину Шагари шерстяной потник, затянул широкий ремень, удерживающий это «седло»… и попытался прокатиться на священном жеребце. Иначе и быть не могло! Дальше тоже все видно отчетливо: Шагари терпит на своей спине только тех, кого уважает и признает. Или тех, кого просит везти его друг Ичивари.

– Сильно он тебя? – посочувствовал сын вождя пажу, хромающему и с трудом сдерживающему недопустимые для мужчины слезы. – Укусил или копытом достал? О, да ты дважды пробовал сесть в седло… мужественный поступок. Хоть и глупый.

– Трижды, – шмыгнул носом недоросль, втайне радуясь восхвалению своего мужества. – Потом я вспомнил, что дело спешное… Прости, Ичи.

– Сильно болит нога?

– Нет! Совсем не болит, ничуть…

Теперь по голосу пажа было ясно, что он уловил новую угрозу: сочтут больным и отправят домой. Ичивари подозвал коня и похлопал по шее. Шепнул в ухо:

– Слабый, ниже, – и пегий неторопливо подогнул передние ноги. – Джанори, садись в седло, – предложил сын вождя. – Полагаю, нам пора. Это ведь Банвас шумит. Значит, закончил записывать важное.

– Дом совсем маленький, – согласился гратио. – Вряд ли в нем есть что-то еще, подброшенное злодеями и не найденное. Но теперь мы будем знать это наверняка, и злые языки не пустят сплетню.

Он неторопливо подтянул сперва одну ногу, затем вторую, встал рывком, цепляясь за дверной косяк, и пошел к коню. Ичивари даже зажмурился от нового приступа острой вины. Как однорукий пережил зиму? Ведь едва ходит… и ноги у него болят. Застудил кости, не иначе. Говорят, есть такая болезнь, очень опасная и мучительная. Но гратио хорошо справляется, по лицу страдание не прочесть. Словно он – истинный махиг…

Шагари принял седока без возражений и даже встал с колен по возможности мягко, словно понял боль и проявил заботу. Впрочем, Ичивари все время стоял рядом и гладил коня, убеждая, что седок достойный, обижать нельзя. А заодно объяснял гратио, как следует вести себя, ведь бледный, судя по всему, впервые получил возможность сесть на коня и радовался с какой-то детской непосредственностью. Это было приятно и позволяло окончательно избавиться от бремени старой вины… За суетой Ичивари отвлекся от всего и заметил Банваса, лишь когда тот, покинув дом, сунул сумку с записями в руки сына вождя и, бесцеремонно отодвинув его плечом, встал у головы коня. Глянул на гратио снизу вверх.

– Ничего не нашли, о чем и записали в подробностях. Компаса тоже нет, – отчитался рослый махиг. – Куда двинемся дальше?

Гратио назвал имя и указал рукой на дом в конце улицы. Банвас согласно кивнул. Шагари без возражений ступил вперед, с белой ноги… А сын вождя рассмеялся, удивляясь себе. Пажи выбрали нового главного человека в большом деле, и это не он, это бледный Джанори! Еще бы – седок священного коня и самый умный из присутствующих, судя по тому, как он смог продвинуть дело одним разговором с бледным Маттио. Так почему в душе нет обиды, что сам ты отодвинут, что не на тебя глядят снизу вверх с уважением, не у тебя спрашивают, куда ехать, не тебе отчитываются? Ичивари еще раз улыбнулся. Странно: к гратио в душе нет ревности, даже наоборот – он согласен уступить право давать указания и рад помощи этого человека, который знаком много лет и до поры оставался чужаком.

– Труднее всего принимать решения одному, без права опереться на плечо друга или получить совет знающего, – негромко сказал Джанори, оборачиваясь и находя взглядом чуть отставшего сына вождя. – Подумай, Ичи, каково твоему отцу. Не скрою, осенью мы с Магуром поссорились тяжело и даже без надежды на примирение… Я убеждал его не уходить. Он же упрямо твердил, что обязан дать вождю свободу от своей тени… от этого общего нелепого убеждения, что все лучшее и важнейшее делает именно старый Магур. Мы так и не смогли прийти к общему мнению. Что ценнее – опора или одиночество свободы? Поэтому я и спросил тебя: не передал ли мне дед хоть пару слов?

Ичивари резко остановился, пегий конь всхрапнул и тоже замер, пажи недоуменно обернулись, оборвав на полуслове свою болтовню. Что же получается? Мало того что гратио умудрился ответить на не заданный вслух вопрос, так он еще и создал новую тайну, несколькими словами обрушив то, что казалось нерушимым… Ведь было понятно и не подвергалось даже малейшему сомнению еще утром, что отец и дед поссорились из-за него, Ичивари, из-за подло убитого каурого коня и неуважения вождя к словам и делам деда в целом… Ведь так? Он с осени знал, что именно так и никак иначе! Он слышал, как отец шумел и как плакала мама, а потом приходил ее брат и пробовал утешать и помирить их, но вышло только хуже. И вдруг гратио уверенно утверждает: дед собирался уйти и до той ссоры. Нет, не так: именно дед и хотел уйти, а отец был против! И сам гратио тоже, оказывается, был против… Мудрый дед Магур, если судить по словам и тону Джанори, сделал большую ошибку, покинув поселок? Или его неправота в том, что он ушел именно в то время и тем способом? Ичивари приблизился вплотную к всаднику и попытался прочесть хоть что-то внятное в темных глазах, упрятанных в черноту надбровий. Не справился, не высмотрел ответов в сплошной тени склоненного лица…

– Ичи, – мягко сказал Джанори, – я затеял сложный разговор в столь неподходящее время и при всех… при всех своих, при надежных людях, с двумя целями. Первая такова. Очень прошу: если ты готов принять мою просьбу как… наказание, пусть даже и по этой причине исполни ее. Поговори с отцом. По-настоящему, без попытки спрятаться от сложного за обидами или старой и не всегда полезной традицией скрывать чувства за каменным выражением покоя. Вы слишком давно не разговаривали просто как отец и сын, это тяготит вас обоих.

– Исполню, – серьезно пообещал Ичивари, прижимая руку к сердцу, а затем перемещая ее к правой душе в знак того, что сказанное обязательно.

– И вторая задача, – продолжил Джанори. – Постарайся очень внимательно восстановить в памяти: кто сказал тебе, кто внушил, что дед покинул селение из-за тебя? Кто именно и какими словами описал все, что ты вроде бы знаешь? Кто настроил тебя так, что ты стал отдаляться от своей семьи? Не хмурься, я говорю неприятное, но важное. И я хотел бы получить запись твоих воспоминаний для изучения обстоятельств пожара в библиотеке.

– Ты как-то иначе видишь события, – поразился Ичивари. – Разве есть связь? И что вообще может соединить то и это?

– Не что, а кто. Ты, Ичи, – вздохнул Джанори совсем тихо и задумчиво. – Именно ты – сын вождя, единственный сын, хоть и именуемый по традиции старшим! Твои сестры давно живут своими семьями, но внуков-мальчиков нет. Магур ушел из столицы. Спокойствие и благополучие мира леса так обманчиво… Подумай об этом. И еще подумай: если бы пажи не увидели свет в окнах библиотеки – а это случайность и, того вернее, благоволение к нам Плачущей или иных духов, – если бы Банвас и его мальчишки прибежали чуть позже, сколько бы уцелело домов на главной улице? А вот еще вопрос, худший. После пожара сколько выжило бы в столице бледных, объявленных врагами?

Тишина повисла долгая и тяжелая. Банвас нехотя нарушил ее, и слова ему приходилось буквально выдавливать, признавая явное и неприятное:

– Чар, воды в конской поилке кое-как хватило на малый пожар. Большая бочка на колесах, нашей бранд-команды, стояла пустая и сухая. Уже десятый день она в починке, мы устали набирать воду каждый вечер. Бочка рассохлась и дала течь… еще по весне. Мы бы ничего не потушили. Сгорело бы ровно столько, на сколько хватило бы жадности у большого пожара.

– Остановить его смог бы только воин огня, обрекая себя на тяжелейшую боль, а то и гибель, – совсем тихо, так, что слова приходилось угадывать, шепнул Джанори. – Ты бы принадлежал наставнику безраздельно теперь же, а не год спустя, после церемонии разделения души. Ты, единственный сын вождя, которого Даргуш совсем не хотел отдавать огню, особенно видя, как тебя душил по весне угар безумия… я-то знаю. Ичи, мы едва не оказались втянуты в войну своих со своими. Худшую из войн, в которой нет правых, совсем нет. И без всяких кораблей бледных у берега.

Ичивари вцепился в широкий ремень, удерживающий потник. Стер со лба невесть откуда взявшийся холодный пот. Он ощутил себя в родном поселке чужим, словно в каждый дом надо утром постучать впервые и каждому человеку заново заглянуть в глаза, знакомясь и пытаясь решить: друг или враг? Потому что все, к кому он теперь готов без страха повернуться спиной, легко поддаются учету: стоящие рядом Банвас и его пажи, отец и мама, дедушка, мавиви… и, вот странное дело! – гратио.

– Ичи, – голос гратио стал ровным и уверенным, – не надо отчаиваться. Ты молод, Плачущая явно благоволит к тебе. Замыслы тех, кто желал причинить вред зеленому миру, пока что рухнули. И шумно рухнули, это очевидно для тех, кто умеет смотреть и видеть важное. Теперь мы знаем: есть на этом берегу скрытый враг у всех нас, живущих одним народом. Враг, которому не требуется корабль, чтобы явиться и начать войну. Он мог еще вчера подкрасться незамеченным, а сегодня мы знаем о нем, значит, мы уже не беззащитны. И мы можем узнать больше: библиотека не сгорела, и то, что было для него опасно и важно, для нас – след и подсказка. Я говорю все это здесь и сейчас, потому что вам знать можно и нужно. Но записать на бумагу и рассказать хоть кому-то, кроме вождя, нельзя… Это тайна, Ичи. Мы не просто разыскиваем поджигателя дома. Мы пытаемся спасти наш лес и наш мир.

– Слушай, Джанори, хорошо ты сказал: «наш», – одобрил Банвас. – Надо с вождем поговорить. А то «бледные», «смуглые»… Я третьего дня в университете так одну наглую морду украсил – не желаю я зваться смуглым. Я махиг, и все дела. И все мои пажи – махиги. Даже тот, который кожей чуть посветлее. Хорошее решение, простое и правильное. Родился в лесу и не враг ему – значит, махиг. Родился в степи и родной ей – магиор, а если горы тебя воспитали – то, получается, ты макерга.

Банвас от избытка радости звучно хлопнул в ладоши и немедленно перешел от слов к делу – он всегда исполнял то, что считал важным, без задержки. Заставил пажа зажечь запасной факел, отнял у Ичивари сумку, выбрал самый ровный лист бумаги. Пристроился у плеча Шагари – и стал наносить на бумагу свои мысли крупным почерком, для передачи вождю. При этом он вслух проговаривал самое главное, да так зычно, что из ближних домов выглядывали бледные, опасливо косились и уже не уходили, вслушиваясь в выкрики: ведь точно так же оглашали новые законы.

– Мы все – махиги! – шумел Банвас. – Мы дети леса, у одних кожа – цвета секвойи, у других – черного дуба, а кто-то более похож на северную березу. Но мы деревья одного большого леса.

– Гратио, но тогда нет смысла в красном пере, найденном в доме Виччи, – осторожно предположил Ичивари. – Если поселок горит и нечто надо спрятать, если я принадлежу наставнику…

– Верно, – кивнул Джанори. – Перо, я согласен, идея более поздняя, поспешная и неудачная. Некто желал отвлечь вождя от правильных размышлений. Но как он успел подбросить вещь в дом? Времени было немного. Если конь останется у меня до вечера, если хоть один паж будет меня провожать, я попробую опросить всех, кто живет на этой стороне поселка. И может статься, найду людей с плохим сном и хорошим зрением…

Гратио чуть улыбнулся, погладил шею пегого коня, и стало понятно: ему очень нравится ехать верхом. Он, такой умный и уже немолодой, тоже немного ребенок. И ему приятно обнаружить в себе живую еще готовность радоваться малому и простому…

– Лучшего из вождей прошлого мы звали Секвойя, он был сын великого старейшины леса! – ревел Банвас, полнясь тем чувством, которое махиги именуют вимти, а бледные – вдохновением. – Его кожа была довольно светла…

Дверь одного из ближайших домов распахнулась, оттуда выбрались, цепляясь плечами за косяк, три косолапых широченных фермера – бледные по привычке звали так всех, кто возделывал поля. Подошли вплотную, сопя и рассматривая немыслимое: гратио, сидящего на священном коне… Старший фермер опер бронзовую тяпку о дорогу, облокотился на рукоять, отполированную многими сезонами работы. Младшие старательно повторили движения отца. По мнению Ичивари, смотрелось это не особенно мирно.

– К вождю пойдем, – прогудел старший, изучая самого Банваса и лист бумаги, уже наполовину исписанный. – И то, чем мы не березы?

Пажи, которые никак не могли представить себе столь разлапистые и массивные березы, дружно расхохотались, толкаясь локтями и предлагая свои названия пород для новой поросли леса. Ичивари задумчиво погладил круп коня. Видимо, действительно священного: стоило бледному Джанори сесть на его спину, и одно дело само собой превратилось совсем в иное… От дальних домов уже гудели голоса, спешили на нежданный среди ночи шум новые люди, в факельном свете их лица казались красными, глаза блестели. На Банваса смотрели с надеждой, вдруг позабыв запрет вождя покидать дома. Наконец к довольно большой уже толпе присоединились и несколько женщин. Старшая, седая и статная, хмуря брови, уточнила:

– Выселять нас отсюда невозможно! Мы здешние. Он верно говорит.

Сказанное вслух и донимающее с вечера болью всех – «выселять» – всколыхнуло людей, шума прибавилось, теперь уже несколько бледных разом жаловались гратио, а двое толкали в плечо Ичивари и уговаривали его, сына вождя, тоже посодействовать.

– И пусть Плачущая решает, велика ли полнота правой души каждого, – продолжал громко диктовать себе самому Банвас.

– Ичи, я опасаюсь, что бранд-команда умеет не только гасить огонь, но и разжигать пожары, – насторожился гратио. – Мы с тобой увлеклись разговором и упустили время, пока огонь был слаб… теперь гасить поздно.

Сын вождя еще раз огляделся и кивнул, ощутив в душе новую тревогу. Прежде он как-то не задумывался, а ведь в столице немало бледных! Тем более теперь, летом, когда сезонные работы на полях требуют особого труда и усердия. И каждый сейчас, как старик Виччи, боится лишиться дома и стать изгоем, и у каждого семья, дети… Ичивари решительно отодвинул старшего фермера, сопящего у самого плеча Банваса. Забрал исписанный лист, встряхнул, подул на свежие нижние строки, на очередную чересчур жирную точку, готовую пролиться слезной дорожкой.

– Все пойдем и скажем, что сосны, – малопонятно бубнил свое фермер. Покосился на младшую дочь, замершую на пороге дома, – тоненькую, босую, в грубом платьишке. Чуть подобрел лицом и тише добавил: – И даже ивы.

Он плотнее сжал тяпку. Ичивари почти виновато вздохнул: а действительно – каково? Они живут здесь от рождения, их младшие дети уже который сезон играют в оленей и охотников вместе с детьми махигов. И вдруг – выселение. В никуда, среди ночи, с позорным, как клеймо, обвинением невесть в чем. Или вовсе без обвинения, молча и страшно, под угрозой оружия. Вон – видно: возле ног девочки лежат наспех набитые мешки. И такие наверняка теперь готовы в каждом доме.

– Кто сказал, что будут выселять? – вслух удивился Ичивари, разворачиваясь лицом к людям. – Нет такого решения! Кто вам сказал? Это важно. Банвас! Запомни: днем обойти все дома и выяснить точно и подробно, откуда выполз ядовитый слух. Сейчас старшие пойдут вместе с нами к вождю. Они должны выслушать и всем рассказать: никого не выселяют, это ваши дома и ваши поля. Еще мы отнесем бумагу, написанную Банвасом. Она пока что не закон, и не скоро станет законом. Быстро большие деревья дел не вырастают из семян случайного посева. Но сеять надо, и ухаживать за ростком тоже надо. Мы идем. У-учи, Шагари. Не фыркай, все хорошо. Давай, с белой ноги…

Суеверность бледных ничуть не уступала этому же качеству смуглых. Люди расступились, сопя и пихаясь локтями, но как можно скорее создавая широкий проход для священного пегого коня. В задних рядах тихо, не громче лиственного шороха, шелестели голоса, продолжая перебирать имена стариков. А все взгляды были прикованы к ногам пегого. Шагари загарцевал на месте, даже чуть осадил назад, красуясь и радуясь вниманию – обычному для него, но всякий раз приятному. Затем встал ровно, замер и начал торжественно поднимать свою дарующую удачу правую переднюю ногу. Медленно, красиво, высоко – как учил его дед Магур, гладя шкуру и чуть постукивая прутиком под коленом. Ичивари много раз видел тайные занятия деда на конюшне. Ему, сыну вождя, это дозволялось.

Вниз копыто пошло с разгоном, резко. И встало на утоптанную землю звонко и отчетливо.

– С белой пошел, да так внятно, – умилился все тот же фермер. Отвесил тяжеленный подзатыльник попавшему под правую руку сыну. – Деда веди, чего замер? Конь вон, умнее тебя… дубины.

Ичивари с важным видом прошел к самой морде Шагари, поправил косицу с двумя перьями, взялся рукой за гриву, второй рукой поднял лист – и повел священного коня к дому вождя, стараясь не думать о том, как на сей раз отец накажет его. Он ведь умудряется любое поручение исполнить криво. И в нынешнюю ночь все двигает так, что кривее уже вроде некуда. За спиной слаженно шлепали босые ноги молодых бледных, щелкали по земле тяпки, шаркали башмаки стариков. Джанори негромко рассуждал о мире и покое, нарушать которые нельзя. Его слушали и все реже стучали тяпками, что не радовало, но слегка обнадеживало…

До главной улицы добрались быстро, поселок не так велик, чтобы шествие затянулось: один поворот с идущей вдоль опушки улочки к югу, движение по второй короткой, зажатой домами, еще поворот, уже на более просторную тропку, выводящую к конюшне Шагари. Отсюда видны и дом вождя, и библиотека, и темные дальние тени университетов… И плотно стоящие боевым порядком воины, перегородившие улицу. С оружием. Ичивари сжал зубы и сильнее вцепился в гриву. Перед рядом махигов замер ранвари – «воин, оберегающий искру огня духов». Как полагал теперь Ичивари, переводить на язык бледных слово следовало бы совсем иначе: «предавший закон леса» или «отвернувшийся от мавиви, упивающийся боем и силой»…

– Ичи, этот конь воистину священный, – тихо удивился Джанори. – Представь нас, здесь – и без Шагари.

Сын вождя зло улыбнулся одеревеневшими от напряжения губами. Он прекрасно понял гратио, на сей раз – да, он разобрал и сказанное, и несказанное. Никто из махигов не выстрелит в священного коня. А в бледного, нарушившего решение вождя и покинувшего ночью свой дом? В того, кого ночью сгоряча можно принять за врага, ведь порой так удобно и важно найти зримого врага, простого и слабого. Врага, понятного старикам и удобного тем неведомым злодеям, которые желают разрушить мир зеленого леса. Ичивари вскинул руку, предлагая идущим следом бледным остановиться. Снова поправил перья в косице, хлопнул коня по шее и двинулся вперед, по самой середине улицы. Каждый удар копыт Шагари отражался эхом и стучал в ушах, как второе сердце: мерно, уверенно и ровно – в отличие от первого, давно сбившегося в бешеный галоп.

– Бледный не вправе осквернять шкуру священного пегого коня, – тихо молвил ранвари.

– Никто не может указать, с какой ноги ступит этот конь, – так же тихо отозвался Ичивари. – Кроме Плачущей. И она сделала выбор, отметив удачей первый шаг. Где вождь? Вы уже сказали ему, что не смогли найти в лесу ни врага, ни даже моих следов?

Последние слова были явной обидой, прямым упреком для ранвари. Во взгляде Утери, воина огня, отчетливо полыхнул отсвет факела, обретая собственную жизнь, опасную для окружающих. Но Ичивари лишь улыбнулся шире: теперь он знал, что не ошибся в своих подозрениях. Поход воинов в лес не дал ничего, именно поэтому ранвари так близок к бешенству и полной утрате самообладания.

Дверь мягко открылась, и вождь вышел на высокое крыльцо. В волосах обычное для мирных дней белое перо… И лицо невозмутимо-каменное. Ичивари виновато вздохнул, сочувствуя отцу. Сколько можно себя сдерживать и оставаться ровным к каждому?

– Ичивари, так ли я велел исполнить дело? И даже если так, исполнил ли ты мой приказ? – не повышая голоса, уточнил отец.

– Да, вождь, – уверенно отозвался сын. – Я знаю, что бледный Томас не был в библиотеке, знаю, где он теперь находится и как туда попал. Знаю, что ни один махиг не причинял ему вреда, как и сам он не причинял вреда столице. Все записано. Двое, неизвестные мне пока что, хотели сжечь наши книги и подвести под подозрение бледных. Причина еще неизвестна, но я и это выясню. Пока я говорил с людьми, узнал: кто-то пустил ядовитый побег слуха. Кто-то сказал живущим на севере поселка, что до утра их дома опустеют, а сами они станут изгоями. Кто-то посмел объявить такое и назвать сказанное волей вождя. – Ичивари покосился на воина огня и добавил: – Разве можно оставить семьи без права разжечь огонь в очаге? И без очага…

Рыжее пламя в зрачках Утери качнулось и приугасло. Любой, кто способствует горению огня, делает благое дело. Всякий разделивший душу мечтает о тепле и полагает шкуру возле очага с горячим высоким огнем лучшим местом, священным.

– Они пришли с оружием! – опомнился Утери, рассмотрев тяпки в руках бледных. Рыжее безумие в его глазах наполнилось глубиной и яркостью. – Они…

– …охраняют священного коня, – безмятежно продолжил Джанори, вежливо кланяясь воину огня и пробуя спешиться осторожно, почти ложась на гриву. – Воистину дивное существо. Я пропитан счастьем и ощущаю прилив сил.

Ичивари подставил плечи, и гратио смог спрыгнуть ловко, даже не покачнувшись. Рука его неожиданно крепко пожала плечо сына вождя и чуть отодвинула к Шагари, одновременно выдергивая из пальцев листок с записями Банваса.

– Отведи славного коня в обиталище его, – тихо велел гратио.

– Отведи, – с нажимом повторил вождь, не дав сказать ни слова и даже шевельнуться.

Ичивари сжал зубы и пошел, цепляясь за гриву Шагари и ощущая себя предателем и трусом. И даже хуже: тем стариком-махигом, которого не убили бледные с корабля, потому что его закрыл Джанори. Заслонил собой, но махиг никому не признался в том, что принял помощь бледного сознательно и оставил его без защиты – тоже сознательно… ведь так? Вот все повторяется, как в дурном сне, и он, сын вождя, уходит, а гратио снова остается один против строя мрачных, упрямо молчащих воинов с ружьями. Против ранвари, спорить с которым и вождю непросто.

– Никто не может быть изгнан из своего дома, если нет за ним явной вины, – по-прежнему спокойно и уверенно сказал вождь. – Не следовало бы, добавлю, нарушать указания, требующие от вас пребывать в домах до рассвета. Но если вас привел сюда страх за семьи… такой страх ведом и самым сильным. Я понимаю его.

Ичивари позволил себе вздохнуть и чуть ослабить хватку сведенных судорогой пальцев, едва не рвущих гриву. Обойдется? Вождь сказал главное и теперь…

– Так ведь мы же деревья, – шумно сообщил все тот же фермер откровение, засевшее в голове и потрясшее воображение яркостью образа, – и лес – наш дом. И мир зеленый. Наш.

Сын вождя прикрыл глаза и ощутил, как тишина наливается чем-то страшным, невидимым. Он долго носил нитку со знаком огня, он наполнил душу закатом, стоя рядом с мавиви. И теперь он мог даже не оборачиваясь понимать то, что пока оставалось скрытым для прочих. Горение безумия, ревущее и крепнущее, поднимающееся, текущее силой в крови ранвари. Ичивари шлепнул коня по шее, направляя к забору, и начал оборачиваться, уже понимая, что не успеет, а даже если успел бы – ничем не помог бы. Нет ни защиты от этого, ни спасения. Разве что сама мавиви справится? Только она далеко, да и ей столь жаркого и страшного безумия видеть прежде, пожалуй, не доводилось.

– Мы махиги, здесь наш зеленый мир, – совсем тихо молвил ранвари, резко выбрасывая вперед руку. – Наш!

– Утери, нет! – Голос вождя стал жестким, как удар.

Но ранвари уже не слышал никого и не видел, скорее всего, тоже. Рыжее горячее пламя в его взоре плясало так ярко, что само бросало блики. Ичивари обернулся и увидел это бешеное и неукротимое, нечеловеческое, рвущееся наружу. «А воды-то нет в бочке бранд-команды», – скользнула в неровных тенях сознания мысль и сгинула. Сын вождя уже рванулся назад, на середину улицы, к гратио. И опоздал. На кончиках пальцев ранвари возникло слабое свечение, разрослось и прочертило ночь языком пламени, вмиг дотянувшимся до однорукого пожилого бледного. Такого маленького рядом с рослым могучим махигом, такого слабого, едва способного стоять на ногах.

Снова захотелось закрыть глаза. Ичивари видел сам десять лет назад, совсем маленьким, как вспыхивает и рассыпается спелыми шуршащими углями мокрая древесина корабля, съеденная одним движением такого же языка огня. Он знал: от беззащитного человека сила ариха, а точнее, отражение ашрига, его второй души, не оставит ничего, кроме пепла…

– Все-таки мы действительно деревья, как и вы, – задумчиво сказал Джанори в окончательной и первозданной тишине. – Я совершенно запутался… Как гратио я должен был просить о даровании благодати, но мне явилось такое яркое видение неба, обнимаемого зеленью ветвей. И пламя далеко внизу, у подножия…

Ичивари сделал еще два шага, спотыкаясь и не веря себе, просто продолжая движение. Обнял гратио и толкнул в сторону, закрывая собой и оттесняя к забору, к самому боку священного коня. Ичивари пытался запоздало спасти совершенно живого гратио, от которого, правда, сильно пахло паленым волосом и дымом…

– Бегом, ровнее, – заревел Банвас где-то далеко, как чудилось слуху, отказывающемуся верить в происходящее. – Не плескать! Левой, левой, дышим и топаем все враз…

Топали и правда слаженно. Усадив обмякшего, совсем бледного, бессознательного Джанори, сын вождя обернулся, продолжая бережно поддерживать голову гратио и ощущать сгоревшие до самых корней острые сухие иголки зачатков волос. Он отчего-то увидел сперва ноги бегущих, затем здоровенное корыто, выдолбленное из половинки ствола в два обхвата толщиной. Потом заметил самого Банваса, багрово-бурого от натуги. И сыновей дубины-фермера, красных и сосредоточенных. И младших пажей, пытающихся тоже тащить, вместе со всеми.

– Сейчас погасим, сейчас, – приговаривал Банвас. – Потерпи.

Ичивари перевел взгляд на воина огня, на этого пня горелого – права была мавиви, и насколько! – и ужаснулся: одна зима отделяла его самого от такого вот безумия. Незавидная участь – всякий раз, используя силу или просто теряя душевное равновесие, вспыхивать в самом прямом смысле слова. Ранвари лежал лицом вниз, черный, закопченный, неподвижный. Кожа на спине лопалась волдырями свежих ожогов, трескалась от мучительного и непроходящего жара.

Ряд воинов – Ичивари глянул на них и вздохнул с некоторым облегчением – давно сломался. Побросали оружие, торопливо наматывают на руки одеяла, шкуры. Без этого пока что нельзя и дотронуться до незримой пелены пламени, до взбесившегося и не желающего затихать ашрига, пожирающего свою жертву. Когда Утери оказался в воде весь, с головой, когда с шипением утек в темное небо пар, подобный дыханию безумия, раздался спокойный голос вождя:

– Банвас, теперь я вижу – бранд-команду следует увеличить. Сам выбери людей и установи дежурства, как мы с тобой говорили весной… Утери разместите в моем доме, ты и ты. Вы, двое, отнесите и Джанори в мой дом, уложите обоих в гостевых комнатах. Благоволение духов явлено нам зримо. Ичи, передай мне бумагу, из-за которой ты привел сюда всех. Я буду говорить со стариками, и мы решим, к какой породе отнести ваши… деревья душ. И как нам теперь именовать Джанори. Он не мавиви и не ранва, но его умение поддерживать висари сил неоспоримо.

Вождь чуть помолчал, глядя на собравшихся. Ичивари отметил: вид у отца утомленный до предела, на ногах ему стоять не проще, чем больному Джанори после перехода от своего дома до жилья Виччи…

– Идите все по домам и отдохните, – сказал вождь. – Это была длинная ночь, и она подарила нам мир, что особенно ценно. Но принять и оценить великий дар мы сможем только после отдыха, когда обретем силу, чтобы сполна осознать и осмыслить произошедшее…

Глава 4

Разговор с духами

«Вера есть воздух, без нее задохнется душа. Вера есть вода – без нее доброта наша погибнет в пустыне обыденности. Вера есть солнце, взращивающее детей своих и дарующее им свет, тепло, радость. Вера есть почва, питающая ростки грядущих дел. Так я вижу и так ощущаю… Но как мне сказать это вслух? Каким именем назвать того, кто дарует свет, воду, дыхание и рост жизни? Увы, я помню лишь обрывки слов из проповедей гратио, приплывшего на этот берег с первыми фермерами. Я не могу винить в гибели его и подобных ему никого, только войну, унесшую слишком многих и породившую ошибки, искупаемые исключительно прощением, но не местью. Зеленый мир утратил так же много, если не больше: люди моря уничтожали древнюю веру народа сознательно и усердно, нельзя не признать очевидного.

Как же мне быть? Никто не призывал меня и не наделял правом гратио, служителя веры. Но я сам дерзновенно избрал путь и упрямо следую ему, совершая ошибки, смешивая осколки уцелевшего в памяти своей и чужой… Словно веру можно собрать, подобно мозаике, из цветных камней убеждений… и заблуждений.

Да простит меня Дарующий за ересь вольную и невольную. Умение прощать – это великий дар его. И пусть Плачущая не роняет черных Слез, взирая на мои метания, пусть однажды удостоит меня знаком надежды – этой радуги в ладони, звенящей в тон с живой душой…»

(Из личных записей гратио Джанори)

Река времени может долго катить свои воды по равнинам покоя, столь пологим, что не ощутимо течение и кажется, нет ни прошлого, ни будущего, есть лишь этот покой без перемен и возмущений. И есть лес, покрывающий весь знакомый мир. Люди приходят, взрослеют, создают семьи и старятся, а кроны леса по-прежнему зелены, на плечах могучих вершин покоится свод вечности и ничто не может поколебать закон… Жизнь человека коротка, он ходит по земле и не наделен правом взлететь высоко, не постичь ему взглядом, брошенным из сини небесной, всей огромности реки времени. Человек не может из вышины проследить, замирая и благоговея, протяженность вод, укрытых туманом прошлого, не заглянет он и за горизонт грядущего.

Но однажды река меняется, достигая больших порогов. Скалы обстоятельств сдавливают ее, мнут, уплотняют. Воды ревут и пенятся, события свиваются в тугие струи, разбиваются о камни преград или перепрыгивают валуны, казавшиеся неодолимыми еще недавно. Само тело времени меняется, и одна человеческая жизнь вмещает, кажется, всю его безмерную протяженность. И становится очевидным: люди важны! Именно их дела или бездействие, их мудрость или беспечность могут в считаные годы превратить могучую реку в застойное болото, выстроить плотину и прорвать ее чудовищным напором единого, общего упорства… Люди способны менять русло реки, которой принадлежат их судьбы. И это открытие позволяет молодым гордиться собою. А старым… тем, кто сперва думает и лишь затем погружает весло в воды обстоятельств, – им уже нет ни сна, ни покоя, ни радости. Для них сила людская – тяжкое бремя…

Я стал так думать недавно. Тогда и понял, что рулевое весло пора отдать более молодым. Осторожность моя сделалась опасно похожа на нерешительность, а взгляд мой, увы, слишком часто обращен за корму, в счастливую и деятельную юность… Потому что я осознал: реки судеб целых народов и миров могут однажды иссякнуть, высохнуть, сгинуть без следа… Наш зеленый мир не вечен, и держится он не на плечах секвой, нет. Это мы – главные деревья леса, именно мы подпираем свод сил и держим закон. Конечно, если осознаём свое дело, подставляем спины и принимаем бремя, не жалея себя.

Я помню нашу прежнюю жизнь. Праздник урожая и дни поклонения предкам, ночное пение, роднящее с духами, и стариков, которые с ними говорили… Я вождь, сын вождя и внук вождя. Мне ведомо куда больше, чем иным. Уже давно духи не участвовали в наших праздниках, а может, они не отвечали никогда? Зачем им вслушиваться в ничтожную суету смертных, пока река безмятежно и лениво змеится по равнине? Удачные охоты и хорошие урожаи лишь мошки-однодневки для невоплощенных, для единого дыхания самой жизни… Мы донимали высшее мелочами. А когда пришла большая беда, не поняли, что мало просить о помощи и требовать мести врагу, осквернившему лес. Надо исполнять то, для чего мы, люди, допущены к плаванию по реке событий не в виде бревен, несомых потоком, но как деятельные обладатели лодок и весел… Наш мир един с нами, мы просили его о помощи, но ведь и он ждал от нас того же! Он дал нам мавиви, которых мы не защитили. Он дал нам знание о неявленном, которое мы не восприняли. Он дал нам право менять самого себя – а мы не справились, даже не осознали величия дара. И тогда лес загорелся, упали первые старейшины-секвойи… А мы повели себя не как люди – воплощенные духи с разумом, сердцем и силой, – мы впали в безумие и бежали, как олени. Мы рвали горло и мстили, как стая волков. Мы зарывались в норы и топорщили иглы, как дикобразы. Животное, неразумное и малодушное, победило. Мы стали спасать себя, но не лес и не зеленый мир.

Да, нас сжигала и убивала война, но мы победили. Отвернувшись от свежих язв пожарищ и глядя на поверженных врагов, нам было несложно судить, миловать и карать, нас не донимали лишние вопросы. Мы полагали, что наши простые ответы достаточно хороши под сенью нерушимого закона – ведь по-прежнему зелены кроны уцелевших старейшин леса. Мы гордились собой: пороги позади, мы герои и свершения наши останутся в памяти навсегда.

Но впереди уже нарастал гул большого водопада. И как одолеть его, никто из нас не ведал… Наши традиции – лодки на реке – разбиты. Наши законы – рулевые весла – утрачены или сломаны. Наша победа не конец пути, но лишь первый шаг. Мы оказались слабы, не удержали на плечах свод закона. Он расколот.

– Дедушка, не молчи так грустно. – Мавиви погладила плечо махига, обошла старика и попыталась заглянуть в его лицо. – Мне холодно и больно, когда ты так молчишь. Я не знаю о чем и не могу помочь.

– Я думал о реке судеб. – Магур улыбнулся, благодарно гладя ладонь Шеулы. – Моя мама была савайсари – «поющая шепот асари». Мы утратили большую часть песен, она передала их дочери, моей сестре, ей одной, как и велел закон. Сестра погибла в первую же ночь, когда люди моря напали на нас… И никто более не может петь для асари. Я узнавал. Из сорока племен лишь в пяти были те, кто знает слова ветра, и только в одном старая савайсари выжила и кое-что помнила тридцать лет назад, но отказалась взять новую ученицу. Она верила, что отдала свой голос дочери и не смеет повторить тех же слов еще кому-то… От нашей древней веры осталось так мало, что дети возраста Чара считают ее лишь сказкой. Красивой, старой и слишком наивной… Но разве можно быть детьми леса, не веря и не помня?

– Не знаю, – огорчилась мавиви. Лукаво улыбнулась. – Мой дед тоже не особенно верил. Он был врач, он старался все понять и пристроить к пользе лечения. Но асари ему благоволил. Даже без песен.

– Осенью я ушел из поселка… – вздохнул Магур. – Я перестал ощущать свою правоту, хотя продолжал судить, устанавливать и поправлять закон. Мне стало чудиться, что я создал слишком много лжи, безобидной и даже полезной… пока что полезной. Я научил пегого коня ступать с правой ноги, когда это важно. Я толковал сны стариков по своему разумению. Много разного. И все для блага махигов, только так. Однажды я заметил и осмелился признать: мы становимся похожи на людей моря, для которых их бог – способ управлять людьми и даже оружие. Мы тоже сделали ариха оружием.

– Не ариха! – возмущенно вскинулась мавиви. Она довольно долго молчала, обдумывая сказанное. – Но ты прав, пожалуй. Наставник пришел, и вы его приняли, прекрасно понимая, сколь велико зло и как оно вам необходимо в большой войне. А моя бабушка увидела это беззаконие и не вышла из леса, у нее тоже нашлись свои доводы, чтобы не вмешаться.

– Вот видишь… – Плечи махига ссутулились. – И я вознамерился идти и одолевать Арихада без веры, и еще тебя с собой веду… Мать наставника была савайархи, пела у большого огня для ариха, он с младенчества слышал и выучивал слова песен. Когда пришел срок, сын савайархи смог воззвать. Я первым приметил: не дух отвечает. Но в тумане у берега знаками неотвратимой войны уже прорисовались корабли людей моря, и я промолчал. Отдал ему двоих своих учеников. Я надеялся, что мальчики смогут стать достойными ранвами для новой мавиви, которую мы однажды встретим. Но я промолчал, обрек их на худшее и допустил сожжение прекрасных душ. Во имя жизни махигов… и леса. Я виновен не менее наставника, но я осмелился назваться твоим ранвой.

Магур замолчал и стал еще печальнее, голова его опустилась ниже. Мавиви огорченно вздохнула, огляделась и указала рукой в сторону, предлагая посидеть и отдохнуть. Засуетилась, разворачивая одеяло и кутая плечи и спину своего нового дедушки. Тот не возражал, занятый горькими мыслями, – пока не отвлекся. Виновато встряхнулся, скинул одеяло, свернул и усадил Шеулу на мягкий и теплый валик.

– Я не знаю, вправе ли был просить тебя. Не знаю, если уж черпать истину с самого дна души, есть ли у меня право назваться ранвой.

– Зато я знаю! – гордо вскинулась Шеула. Рассмеялась и обняла руку Магура. – Я много знаю о вере в Дарующего, дед Рёйм рассказывал. И ужасно ругался! Сейчас вспомню… Как можно просить о благодати и прощении, ничего не делая? – нахмурилась мавиви, подражая деду. – Менторы уничтожили живое общение с неявленным, заменив раскаяние – обрядом, радость – страхом, а саму веру, нить связи души и единого высшего, – иждивенческим подаянием благ… Вроде так. И вот еще: неважно, как мы складываем руки, изображая чашу благодати и показывая свое рвение. Важно, верят ли в нас.

– Верят – в нас? – Брови старого махига поползли вверх. – Твой дед Рёйм был воистину необычным ранвой! Впервые я слышу подобное: неявленные духи нисходят потому, что верят в нас, а вовсе не потому, что мы в них верим. Это надо обдумать. Если он прав… Если он прав, почему полнота висари еще не снизошла на Джанори? Даже я верю в больного однорукого упрямца! Все бледные ходят к нему греться душой, а ночами – уж мне-то поверь – и некоторые махиги тайком крадутся к его убогому жилью. Мой сын зимой, я убежден, бывал у Джанори раз десять самое малое…

Мавиви рассмеялась, довольная собой и тем, что смогла вывести нового дедушку из дурного и мрачного настроения. Ей казалось странным: как можно не ощущать и не видеть в себе полноты жизни? Как можно сомневаться в том, что соки мира питают и пронизывают тебя? Она это сразу замечает! Впрочем, бабушка так и говорила: дед Рёйм много лет сомневался в праве быть ранвой. И не зря: он ведь удостоился гораздо большего, сила асари не покидала его в старости ни на миг…

– Дедушка, мы доберемся до пня горелого, вышвырнем его оттуда, где он осмелился поганить лес, – воинственно сжала кулачок мавиви. – И тогда ты узнаешь точно, верят ли в тебя.

– Но как же ты, если…

– Ты мой ранва, духи в тебя верят, я тем более верю, – беззаботно отмахнулась мавиви. – Идем? Хватит ему рушить висари, ты так сказал и ты прав! И в остальном прав! Я мавиви, я должна делать важное и подставлять плечо, а не ждать, пока станет совсем плохо.

Шеула дернула тощим плечиком, улыбнулась – и пожилой махиг не смог возразить. Мысли о реке времени и большом водопаде ушли, растаяли, сгинули… Не до них. Мудрость отрешенности – удел одиноких. Стоит рядом появиться ребенку, и он, Магур, утрачивает способность смотреть далеко и различать знаки грядущего. Так было и прежде, когда появился в семье сирота Даргуш, ставший самым родным из детей… Потом были ученики, затем любимый внук Чар. Магур осторожно улыбнулся. Может, вся его боль и все сомнения – эхо одиноких и бесприютных холодов минувшей зимы? Зимы, покинувшей иззябшую душу окончательно лишь вчера, в ночь встречи с Чаром. Зачем искать признаки гибели леса и бояться? Куда важнее сообразить, из чего новой внучке сшить толковое, достойное мавиви платье. Нельзя ведь такой милой девочке, уже почти взрослой, ходить в обносках, подобных гнилой мешковине.

– Ты отдохнул? – с надеждой уточнила мавиви.

– Конечно. – Магур прищурился, всматриваясь в часто моргающие, то чернеющие в тени, то вспыхивающие синевой глаза. – Шеула, не надо за меня бояться. Я вижу, ты отдала лесу родных и испытала боль, она еще свежа. Но я крепкое дерево, мой дед вырастил сто двенадцать сезонных колец на стволе жизни… Я еще успею воспитать твоих детей, поскольку духи верят в меня.

– Бабушка была совсем молодая, но вот ушла. – Слезы все же выкатились и повисли на ресницах мавиви. – Немыслимо трудно одной держать закон леса. Я держу, и мне трудно. Я гнусь, дедушка. Мне страшно.

– Было страшно, пока мы не встретились. – Магур укутал внучку в одеяло и поднял на руки. – Теперь у тебя есть ранва. Еще есть Чар, а скоро я познакомлю тебя с Джанори. Иногда совсем не вредно выходить из леса. Закон ведь надо укрепить в душах людей. И мы займемся этим делом все вместе. Тогда уже никто нас не сломает, как тонкие разрозненные прутики.

– Меня не тяжело тащить?

– Нести! – строго поправил Магур, хотя глаза смеялись. – Сколько тебе лет? Весишь ты так мало, хоть снова наспех сворачивай к озеру и лови рыбу. Ты любишь рыбу?

Мавиви виновато дернула плечом и кивнула, не пытаясь выбраться из одеяла и пойти самостоятельно. Наоборот, поудобнее устроила голову на плече деда и стала глядеть вверх, в пегое, как шкура священного коня, небо. Овальные отметины облаков нехотя и без усердия сплетались в широкий спинной ремень большой тучи. Лето… Время, когда висари колеблется особенно тонко и мелко, не требуя от мавиви больших затрат сил, но все же не позволяя отвлекаться ни на миг. Там, за спиной, в трех пеших переходах, – берег великого океана, край зеленого мира. Там соприкасаются и играют, переливаются и все время норовят перевесить друг друга, накреняя висари, главные силы его. Арих в самом мирном своем проявлении – свет солнца – греет, выпаривая влагу и соединяя туман асхи с дыханием асари. Облака ползут, чтобы пролиться благодатным дождем, питая тело амат и даруя жизнь лесу. Прежде было много мавиви, и вся полнота свода сил не доставалась одной, не угнетала своей огромностью. Впереди, в сотнях пеших переходов, – немыслимо дальний берег восхода, плоский, ровный, шелестящий травой бескрайней степи на юге и шумящий кронами лиственного леса севернее. Там теперь день уже отцветает, ягода солнца висит, зацепившись за ветку самого высокого и могучего дуба… Краснеет, наливается, готовится упасть в варево заката… Большой дождь хлещет в срединных горах зеленого мира, заслонив высокое солнце: там день, но темный и мрачный, подобный поздним сумеркам. Там молнии гневливого асари выбивают крошево из скального щита невозмутимого амата… А на юге тоже день, томительно-жаркий, солнца слишком много и степь сохнет, она звонкая, как кора секвойи, и такая же плотная. Трава сухо хрустит, бизоны вздыхают, перекрикиваются, готовые сбиться в стада и откочевать в низины. И это она тоже знает. Нет, не она – единая душа мира, нечто вовне и все же – внутри… Как понять, как принять и как осилить подобное? Как остаться всего лишь человеком и не сойти с ума? Дед Рёйм обрел полноту души в позднем возрасте – и выдержал. Ему, помнится, никогда не было тяжело: глаза блестели интересом, дед щурился, кивал и сердито торопил ос, подкручивая пальцем послушный ветерок. Он очень быстро понял, что осы делают бумагу гораздо лучше людей, и стал пользоваться их помощью… Он умел принимать без отрицания и насмешки, умел удивляться и не воспринимал как должное, на правах хозяина, всякий дар мира…

– Мой дедушка Рёйм написал большую книгу, – решилась рассказать Шеула. – «Трактат о душе мира». И еще он по памяти сделал копию с «Кодекса врачевания» с дополнениями и своими наблюдениями. Говорил, это самое важное и точное из всех учений… очень жалел, что некому его передать, а надо только в надежные руки.

– У нас есть университет, – раздумчиво поведал Магур. – Мы ведь строили столицу тридцать лет назад, мы были тогда еще совсем… дикие. Хватали все, что под руку попадалось. Упивались наивными заблуждениями: освоим язык и книги бледных – и станем сильнее всех, одолеем любого врага без труда. Пусть пока что дышат те, кого велел оставить в живых вождь Ичива. Они нам полезны, а потом, когда мы заберем у них все, запишем и усвоим, – потом посмотрим… У них дома́? И нам нужны. У них ботинки? И мы сошьем! У них кружево носят женщины? Чем наши хуже?

Махиг устало отмахнулся от воспоминаний, поудобнее перехватил одеяло и пошел быстрее. Даргуш любил новое, он был молод, и он вложил в столицу душу… Он придумал делать улицы широкими и называть именами деревьев. Главная – конечно, Секвойя, две соседние – Старая Пихта и Двуглавая Сосна, а бледных поселили в Черном Ельнике… Молодой вождь пытался соединить лес и поселок, но эти пустые связи, существующие лишь на словах, рвались. Пришлось вмешиваться, убеждать: надо воспитывать детей в лесу, хотя бы половину сезонного круга они обязаны отдавать зеленому миру! Никакой университет не заменит им радости бега босиком по тропам зверей, проникающих в душу закатов в долине Ив и ледяного, незабываемого зимнего воя волчьей стаи… Только так наполняется правая душа, позволяя оставаться людьми леса, даже обучаясь знанию бледных…

Незаметно преодоленный в размышлениях подъем по склону привел к гребню, оттуда стало возможно увидеть далеко впереди большое озеро, синеющее тут и там в прогалах ветвей. Магур постоял, улыбаясь и наблюдая, как играют с ветром ветви, как синева неба и озера мешаются и сплетаются, перевитые хвоей… Обернулся, чуть поклонился остающемуся позади лесу.

– Бабушка водила меня сюда, чтобы рассказать о висари, – отозвалась на этот поклон мавиви, радуясь, что и новый дед знает тайну места. – Тут прибрежный хвойный лес встречается с иным, лиственным. Перемены велики, секвойи не растут дальше, они – стража нашего берега, их ветви ловят за гриву дикий ветер и укрощают его…

Мавиви завозилась, освобождаясь от одеяла, спрыгнула в траву. Тоже поклонилась остающимся за спиной великанам и пошла к озеру. В первый раз она увидела лесной предел, будучи совсем маленькой. И была поражена тем, как сложно и тонко устроено соотношение сил, всюду разное и тем не менее правильное для каждой долины и каждого холма. Пока оно не нарушено – и существует висари, покой изменчивого… Она стояла здесь рядом с бабушкой и смотрела вниз, на пологие складки сине-лиловых вечерних холмов. И ей казалось, что мир тут подобен могучей шее буйвола, склонившегося и пьющего воду великого океана. Лесу секвой надо много воды, каждый день и всякий сезон. Только тогда старейшины встанут в свой полный рост и не утратят жизненной силы. Они оберегают берег от напора бешеных ветров, несколько раз в году рвущихся с запада. Ветры пригоняют стада облаков и проливают дожди, питая лес. И нещадно хлещут его плетями молний, зажигая костры во славу ариха, дарующего новую жизнь и уводящего из круга нынешней тех, кому пора уйти и уступить место молодым. Бабушка так и говорила:

– Смотри, мокрая разбухшая шишка секвойи не раскроется, не выпустит семян, пока не согреет ее в своих огненных ладонях арих… Нет зла в пожаре, нет зла в наводнении, нет зла в бешеном напоре ветра и даже в сползающих, отяжелевших почвах… Есть лишь сложная жизнь зеленого мира, требующая внимания и понимания…

Дед кивал и бормотал свое – о равновесии, он сперва так понимал висари. А бабушка сердилась, в ее глазах вспыхивали искры закатной бронзы.

– Равновесие двух чаш придумали бледные! – возвышала голос пожилая мавиви. – Нет его в мире, посмотри! Все движется, всякому месту и сезону требуется своя мера тепла, ветра, воды и питания! Равновесие – это смерть, а висари – жизнь, включающая допустимое разрушение и своевременное возрождение!

– Горячечный бред! – громче возмущался дед, и склонный потакать ему во всем ветер путал и взвихривал волосы бабушки… – Равновесие включает висари! Оно есть допуски отклонений от срединного значения. Надо лишь верно установить весы, а вот две чаши – да, заведомое упрощение, если принять более совершенную модель…

– Пень горелый! – азартно подмигивая внучке, смеялась бабушка, которая совсем не злилась, но очень любила сердить деда и слушать, как его возмущение шумит в кронах разбуженным ветром. – Нет модели! Нет и быть не может! Есть мир, ты дышишь им, и он обретает висари, потому что ты и есть весы, всякая мавиви для этого предназначается, как можно не признавать очевидного!

Шеула улыбнулась, оглянулась, дождалась своего нового дедушку Магура и пошла дальше, держась за его руку и задумчиво вздыхая. Бабушка не стала уничтожать наставника. И дед не стал. Может, до какого-то времени этот человек был «допустимым отклонением»? Ведь она, Шеула, не мешала грызть зелень большому осеннему пожару прошлого сезона, пока он не разыгрался чересчур и не качнулся, не покатился с холмов вниз, на ближайшую ферму бледных? Может статься, бабушка думала, не пригодится ли этот наставник зеленому миру? А потом, когда разочаровалась в обезумевшем и жадном без меры существе, уже не могла его унять: силы ушли… Ее в последние годы гораздо охотнее слушались невоплощенные духи, чем собственные ноги.

– Дедушка, далеко до этого наставника? – уточнила мавиви. – Я туда не ходила ни разу, только направление ощущаю.

– По прямой, – махнул рукой Магур, указывая через озеро вверх по склону холма и далее на скалы, подпирающие небо, – близко. На равнине управились бы за день-два. Но здесь холмы и долины, ручьи и скалы. Может, пять дней или даже шесть.

Мавиви вздрогнула и решительно замотала головой, опасливо глядя на озеро.

– Не шесть. Теперь я понимаю, отчего мне тяжело идти. Он спускается с гор, точно. Он уже близко, меня знобит, а я все обманываю себя… Он там. – Шеула уверенно указала пальцем на светлую скалу. – Движется вот так, по загривку холма, по самому его гребню. Сплошное нарушение висари… Соединение огня и злости. Ужасно.

– Мимо нас, мимо озера, мимо долин с ручьями – и к столице, – мрачно согласился Магур. – Воистину, нельзя случайно встретить судьбу… Чар слишком уж удачно нашел тебя. Пришло время выходить из леса.

– Я никогда не наделяла силой ни одного ранву, – забеспокоилась Шеула. – Понимаешь? Нет опыта. Не умею выбрать к твоей душе должную пару, не умею сплести ловко и надежно. Если ошибусь, сила быстро уйдет. И… и тогда…

– Прежде мы жили севернее. – Пожилой махиг погладил густые, чуть приметно волнистые волосы внучки и указал на горы. – Там, за перевалом, зимы злее и лес иной. Хвои мало, зато дубы крепки, а по склонам трепещут листвой осинники… До сих пор они мне снятся. Ты, Шеула, молодая осинка. Ты вздрагиваешь под ветром и звенишь от сомнений. А я старый кедр, просмоленный так, что муравьи не подступятся и короеды тоже. Но я знаю: весь трепет осин только шум и вздохи. Не гниют они, и зло к ним не прикасается.

Мавиви зачарованно, долго смотрела в карие спокойные глаза деда, заглядывала снизу вверх, упрямо отгоняя ладонью прядь, выбившуюся из небрежно сплетенной и не завязанной косы. Потом уткнулась лбом в бронзовое, как кедровая кора, плечо. Еще чуть-чуть постояла, слушая лес, свое дыхание и сердце махига. Отстранилась, озираясь и сосредоточенно сводя брови. Указала на поваленный ствол пихты:

– Там сядем. Осина так осина. Буду дрожать и делать. Хорошо бы позвать асхи, но и прочие к тебе будут добры, у тебя душа большая.

Мавиви усадила махига, сама встала перед ним, сердито повела пальцами и встряхнула рукой, словно сбросила брызги сомнений… Подняла ладони вверх, поймала свет солнца и осторожно, словно он наполнил кожу, опустила открытые руки ниже, двумя лодочками-горстями.

– Свои ладони держи над моими, не касаясь, – велела она. – И жди, пока придет внимание духов. Их отклик сам посетит тебя и начнет вершить обретение.

Магур осторожно устроил свои большие руки над узкими ладонями, закрыл глаза и стал ждать. Солнце светило в лицо, и веки изнутри казались ало-багряными. Магуру это было немного неприятно, жар дня и цвет его напоминали о той войне, давно сгинувшей и унесшей жизни слишком многих, мучительной и страшной для него, вождя народа, потерявшего семь воинов из каждых десяти. Позже он отвык разводить огонь в очаге и любоваться танцем лепестков ариха, похожих на девушек в ярких платьях праздника урожая… Нет более праздника, каким он остался в детской памяти, нет полей и нет тех девушек. Нет более покоя рядом с очагом, пламя напоминает о погребении погибших и пепелище на месте родного леса. Он много раз убеждал себя: все духи одинаково хороши, не огонь виновен, не в нем безумие, худшее в мире, а лишь болезнь людей. Но покой Магур всякий раз обретал, лишь взирая на гладь воды или отпуская птицу взора в столь же безмятежное и глубокое небо… Душа делалась легкой и взмывала розовым утренним облаком, похожим то на сосновую крону, то на голову священного коня. И тепло пронизывало тело, боль уходила.

– Не понимаю, я не такого ждала, я просто хотела дать им полноту выбора, – виновато забормотала Шеула. – Дедушка, я совсем неопытная мавиви. Отругай меня.

– Зачем? – выдохнул Магур. Солнце грело бережно, и душа все поднималась, дрожала прозрачным маревом восторга. – Обретение тебе удалось, я его ощущаю. Так легко… душе легко. Это асари? Ветер твоего деда Рёйма, да?

Махиг почти нехотя открыл глаза и удивился: не возникло ожидаемого ослепления светом, наоборот, весь мир сделался много ярче, краски уплотнились и наполнились намеками, оттенками, переходами. Тепло дня лилось и дрожало, поднималось от камней, обтекало стороной обманчиво яркую, но прохладную чешую озерной ряби, гладило стволы и чуть покачивало облака мошкары, толкающейся и роящейся в восходящем токе.

– Какой асари! Дыхание мира капризно. Бабушка говорила, Рёйм был единственный из всех известных ей ранв, к кому благоволил переменчивый ветер при любом настроении, – поникла Шеула. – Ты ведь ивы любишь и ночью туману рад… Мы должны унять ашрига, безумие горения и разрушения. Как его успокоит тот, кто болен? И почему именно арих отозвался, да так охотно?

– Арих? – недоверчиво переспросил Магур, касаясь ладоней мавиви, гладя их и усаживая внучку рядом. – Тот, кого призывал наставник Арихад, нелепо и надумано именуя «огнем нашей праведной мести»? Арих, которому я – признаю свой грех – ни разу за двадцать зим с последней моей войны не выделил крохи жертвенного хлеба?

– Арих, – еще раз подтвердила мавиви, виновато дернув плечиком. – И ты проходишь обретение очень полно, он словно не желает с тобой расставаться вовсе… Он рад.

Складки у губ махига сделались чуть глубже, обозначая ответную радость. Магур сбросил с плеча мешок, торопливо в нем пошарил рукой и добыл резную фигурку белки. Грубую, старую, с двумя широкими трещинами. Уложил на ладонь – и улыбнулся шире. Белка на миг сделалась рыжей, обросла мехом огня и тотчас рассыпалась пеплом…

– Игрушка Чара, – пояснил Магур внучке. – Он сам сделал и сам мне подарил. Не мог ведь я отдать ариху то, что не греет мою душу? Я, надо полагать, сильно перед ним виноват. Пора исправлять ошибки. Идем. Теперь пень горелый мне и отсюда виден. Мы обойдем озеро и переправимся по верху запруды. Поднимемся на гребень холма и застанем того, кто украл у ариха даже имя, еще до заката…

– Разве можно победить огонь огнем? – шепотом уточнила мавиви.

– Мне думается, когда твой дедушка называл ариха огнем, – лукаво блеснул дед глазами – рыже-карими, ярко вспыхивающими в лучах солнца, – твоя бабушка сердилась. Арих куда больше. Мы ведь всего лишь люди, мы провели границы по незримому и для простоты разделили единое на четыре первоосновы.

– Дед так и говорил, – обрадовалась мавиви, поднимаясь с бревна и отряхивая платье. Магур уже шагал вниз по склону, быстрее и увереннее прежнего, так что Шеуле пришлось то и дело переходить с шага на бег, чтобы не отставать. – Отводил ариху особое место, даже уверял, что именно он есть движение и знак перемен не плавных и текучих, но резких… Нет! Как он называл?.. Качественных!

– Твой дед Рёйм был бы незаменим в нашем университете, где, кроме названия, все прочее убого, – с долей грусти заметил Магур. – Мы взяли у людей моря слово, но книг и живых знаний не смогли добыть в достатке… Слово осталось пока что пустым. Навырост оно такое значимое, впрок.

Махиг уже спустился к самому берегу и зашагал босыми ногами по кромке воды, искоса поглядывая на блики, то и дело поднимая руку и словно черпая ладонью солнечный свет. Возле него – теперь мавиви уже не сомневалась и тихо гордилась собой – день цвел особенно ярко и полно. Вода светилась и взблескивала бронзовыми звездочками, тени рисовались густые и резкие, камни в зеленых волокнах водорослей делались теплее и подсыхали до самой воды, теряя глянец влаги с боков…

У большой запруды Магур, не замедляя шага, подхватил внучку на плечо и запрыгал по камням и древесным стволам, перегородившим водный поток. Мавиви часто оборачивалась и видела: следы стоп махига в первый миг совсем сухие. Поэтому ему и не скользко…

– Интересно, – отметил Магур, добравшись до берега и опустив мавиви. – Мне вроде бы снова не более сорока. Когда арих уйдет, я стану стариком, надо думать… А не переждать ли тебе наш с наставником разговор в лесу? Никудышный я буду защитник после исчерпания обретенного.

– Я иду с тобой. – В голосе мавиви обозначилось звонкое упорство. – Дед, я так решила!

– Точно – осинка, – улыбнулся Магур. – Ни на ноготь гнили… Вернемся в столицу, я пороюсь в старых сундуках. Моя сестра носила ожерелье, золотое. Такие мелкие осиновые листочки и красные бусины-ягоды… Тебе пойдет.

– Так ведь память! – Мавиви испугалась и дорогого подарка, и своей неготовности от него отказаться.

– Память должна жить, а не задыхаться в пыли сундука. Мы почти добрались. Хороший камень впереди, гляди: сама гора спину оголила. Ровно, удобно и зелени никакого вреда от наших… разговоров.

Магур негромко рассмеялся, провел руками по волосам, освобождая их от плетения двух коротких косиц, увязанных в единый узел на затылке и вместивших волосы со лба и висков. Обычная для воина прическа, удобно, пряди не лезут в глаза… А уж плести ли остальные волосы, украшать ли перьями или просто обрезать коротко – каждый решает для себя. Магур не срезал прядей давно, сплетая достигающие пояса полуседые прямые волосы в две косы и ничем их не украшая. Освобожденные волосы легли на спину, махиг улыбнулся, сложил у подножия последнего рослого дерева мешок, одеяло, длинный нож, снял с шеи амулет. Мавиви настороженно следила, но молчала и не мешала. Послушно пристроилась на одеяло, кивнула, мол, буду здесь ждать, раз так надо. Взгляд неотступно следил за дедом. Вот он пошел по камням, скудно украшенным буроватым узором лишайника и мха, вверх, к самому затылку холма. Выбрал ровную плоскую скалу светлого оттенка и сел – как вождь на совете. С прямой спиной и каменной невозмутимостью на лице.

Солнце уже миновало зенит и заскользило от гор к морю. Махиг смотрел на восток, озаренный светлым золотом дня, клонящегося к предвечерью. Лицо его скрывала тень, и она постепенно удлинялась. Жар дня изливался на спину пожилого махига, делая кожу воистину бронзовой и яркой. Ветерок едва дышал, видимо, тоже ожидая чего-то опасного и обходя каменный горб стороной. Самые легкие пряди волос шевелились и багровели сиянием…

Когда тишина сделалась невыносимой настолько, что мавиви захотелось закричать, взрезая и освобождая натяжение незримых нитей, когда тень сидящего на камне выросла и почернела окончательно, а сам камень обрел розоватый теплый оттенок, только тогда явился наставник. Сперва его движение выдали птицы, затем мелкие камни отчетливо заскрипели под слаженной поступью босых и обутых ног. Наконец нашлось и для глаз занятие: различать силуэты, близящиеся и проявляющиеся все точнее в мешанине дальних теней, выделять из общей неразберихи детали.

Первым появился воин ранвари – в одной повязке на бедрах, без оружия. Голова гладко выбрита, в темных даже для махига руках, вытянутых вперед, – длинный шест с багряными лентами и рыжими перьями, с тонко и звонко шуршащими золотыми кольцами, содержащими подвешенные в плетении узора амулеты. Несущий шест вряд ли видел Магура и слышал звук: в глазах билось безумие багряного заката, еще не коснувшееся неба на западе… Следом за воином шли двое пожилых махигов и несли знаки власти наставника. Далее наконец-то ехал сам он – на невысоком крепком рыжем коне, ведь не пристало столь важному человеку утомлять ноги. Замыкал шествие второй ранвари, с тем же безумием в некогда карих, а теперь жутковато и нечеловечески рыжих и ярких глазах. Шедшие довольно долго не замечали Магура. Старики устали нести знаки и спотыкались, сутуля плечи и глядя под ноги. Ранвари же не увидели бы, пожалуй, и пропасть, двигаясь по привычной тропе. Сам наставник пребывал в дурном настроении. Он кутался в шкуру медведя, снятую целиком. Шкура была выделана и закреплена так, что морда зверя покоилась на макушке Арихада, а разверстая пасть с бережно укрепленными клыками обрамляла лицо.

Лишь пройдя половину голого каменного пространства, наставник увидел пожилого махига. Он остановил коня, этим дав знак замереть всем своим спутникам.

– Твой внук не явился в оговоренный срок, старик. – В голосе наставника прозвучало отчетливое озлобление, смешанное с презрением. – Мне нанесено тяжкое оскорбление всем вашим родом махигов, и я намерен покинуть вас. Народ макерга тоже разочаровал меня, я исполню наказание и уйду в степь. Король людей моря и тот был менее подл, затевая войну. Вы, соплеменники, предали меня.

– Пусть твои люди ждут окончания нашей беседы там. – Магур повел рукой, указывая место на склоне, противоположном тому, где оставил мавиви. – И коня заберите с собой.

– Что за… – Брови наставника сошлись в сплошную черту возмущения.

– Невоспитанность, – ровным тоном продолжил Магур. – Воистину так. Я вождь вождей, принявший власть из рук друга моего и брата по оружию, вождя Ичивы. Я получил под свою руку двадцать племен, признавших его, и затем добавил еще десять, оказавших уважение мне, я создал единый народ. И когда я принимаю решение о беседе, следует спешиться и поклониться. Это самое малое… – Магур глянул на замерших в недоумении стариков, на двух ранвари, слепо и восторженно взирающих на него, воплощение огня. И повторил им более жестко: – Встаньте там.

– Как грозно и как глупо, – зашуршал злостью голос наставника, покидающего седло. – Бледные-то не признали вождя вождей… Как ты выиграешь следующую войну, выживший из ума старик? Как, если уйду я, последний из тех, кого признают и почитают не жалкие люди, но сами духи?

Магур промолчал, ожидая, пока уведут коня. Он понимал: наставник спешился не во исполнение воли, а чтобы, используя силу, не опалить шкуру пугливого животного. Пожилые махиги уже сидели, опустив руки и не слушая разговора: они устали и использовали нежданную возможность целиком для отдыха. Увы, короткого: никто не сомневался, что сейчас произойдет с Магуром, загородившим путь самому наставнику. Будь он хоть великий вождь, хоть король бледных – исход один. И нет уже сил ни спорить, ни даже ужасаться. Магур вздохнул, признавая без слов свою вину: не только Даргуш, но и сам он допустил подобное. Позволил ничтожеству упиваться властью и уродовать людей.

– Я намерен оказать тебе честь, старик, – продолжил вещать наставник. – Я сам призову карающее пламя, не расходуя силы своих ранв.

– Ранвари, – поправил Магур. – Ты придумал так исказить и слово, и суть его… И ты уже поплатился, воистину: ты слеп и не видишь того, что давно зримо даже им, несчастным моим ученикам, обглоданным безумием. Воистину арих прав, велики мои грехи. Я не уделял ему и крохи хлеба, но я отдал тебе прекрасные и полные души. Если разобраться, я свалил живые деревья этого леса на дрова… И готов был допустить сожжение родного внука! Но, спасибо Плачущей, неизменно дарующей надежду юным, этого удалось избежать.

– Власть духов превыше людской. – Голос наставника возвысился и обрел глубину. – Я взываю к пламени… Я, избранный, я, средоточие мощи… Мха-а-риха! Асвари! Вайриха-а…

В руках наставника вроде бы из ниоткуда – а вернее, из-за спины, он был приторочен к поясу – возник малый бубен. Темная обугленная древесина, багряная краска на звонкой шкуре бизона, говорливые кольца с амулетами и нити бусин по краю. Наставник взревел громче, голос его загудел, подобно пожару, – и безумие огня ярче вспыхнуло в зрачках обоих ранвари, дышащих хрипло, жадно. «Избранный» завертелся волчком, выбивая по натянутой коже частую дробь, ворох рыжих и алых перьев в его волосах взметнулся огненным кругом. Эхо вернуло крик, усилив звучание. Наставник с разворота, сильным точным движением выбросил руку с бубном в сторону Магура.

Черный с прожилками багрянца, окутанный сажей и копотью, шар огня взревел и покатился по голым камням в закат, поглощая день, наполняя вечер ужасом и пеплом.

Магур глядел на чудовище и не двигался, позволяя багряному безумию слизнуть свою тень, а затем навалиться, подмять, окружить, заключить в кокон… Взметнуться, рыча и упиваясь своим могуществом… А затем испуганно отпрянуть, раскрываясь лепестками большого рыжего с синими прожилками цветка, в центре которого в той же позе невозмутимо сидел вождь вождей… Теперь лицо его не скрывала тень, бронза кожи ровно лоснилась и даже блестела от пота. На кончиках длинных волос вспыхивали искры, и только глаза оставались прежними – карими, спокойными и человеческими. Хоть в них и отражались блики большого огня, пытающегося вырваться и разомкнуть круг…

– Ты украл у ариха часть его свободы, – тихо молвил Магур. – Ты пытался управлять невоплощенным, связывая его силу с худшим, что есть в нас, людях. Ты соединил пламя с необузданным гневом и слепой местью, с яростью без пощады и жаждой причинения боли. Если бы это получили люди моря, они уничтожили бы не только наш мир, но и свой. По счастью, дважды духи не попадают в одну ловушку. А эту я обезвредил. Велика разница между правом ранвы и твоей подлой властью, теперь я вижу это… И я рад, что обрел новую надежду.

Магур утратил интерес к медленно отступающему при каждом новом слове наставнику – пятящемуся и бледному, с замершим искаженным лицом и опущенным бубном, бусины и кольца которого мелко дрожат и позвякивают, повторяя дрожь руки…

– Я учил вас быть людьми леса, – тихо сказал Магур обоим ранвари, так же слепо и тупо глядящим на огонь, только на него и никуда более. – И я буду учить вас снова, потому что, если уцелел хоть малый живой корень, дерево возродится, а мы – деревья… наши души живучи.

– Убей его! – то ли попросил, то ли потребовал один из пожилых махигов, брезгливо отталкивая знаки власти бывшего наставника. – Убей, пока он не скрылся, о вождь вождей. Покарай отступника!

– Он был когда-то ранвой, и я помню его совсем иным. Он не уберег свою мавиви, но я верил в его отчаяние и его боль, в искренность его попытки найти для всех нас новый способ общения с невоплощенными, – качнул головой Магур. – Я ошибался и буду нести свою часть расплаты, пытаясь вылечить души нынешних ранвари. Я всегда видел в них тех юношей, которых учил прежде и полагал лучшими… Но я без борьбы отдал безумию детей и уже не смогу вернуть им ушедшие годы и утраченные силы. Я буду платить и стараться исправить ошибки. Он тоже будет платить, и не мне – самому ариху, искаженным именем которого посмел назваться.

Магур провел руками по волосам, сгоняя блики огня и сбрасывая искры. Очертил опущенными вниз ладонями широкий круг, гася пляшущий на камнях цветок огня, почти прозрачный, жаркий и чистый. Ранвари поникли, а затем и сели, бросив шесты с лентами и обхватив руками головы. Их бил озноб: ученикам наставника утрата огня всякий раз казалась кошмаром и крушением мира. Тела корчились от холода, разум едва теплился…

Наставник, никому не интересный, сделал еще несколько шагов, опасливо косясь то на Магура, то на низкое золотое солнце над его головой. Свет был мучительным для глаз, рука Арихада то и дело заслоняла лицо и сгоняла с кожи обильный пот. Дыхание становилось сиплым, сухим и затрудненным. Кожа – теперь это заметили все – после каждого прикосновения все сильнее обвисала свежими морщинами, делалась дряблой и сероватой.

– Тот бой, унесший жизнь твоей мавиви, помнишь его? – Магур, не оборачиваясь к наставнику, указал рукой на юго-запад, на легко узнаваемую вершину одной из высочайших секвой. – Старейшина племени арангури был свидетелем. Если хотя бы перед мавиви нет твоей вины, если ты защищал ее и не желал сохранить власть над арихом страшной и преступной ценой гибели единой души… Иди туда. И прости меня, потому что я с некоторых пор думал о тебе самое худшее. Теперь, впрочем, это неважно. Обмануть людей можно, но тебе предстоит не с людьми разбирать свои деяния.

Магур встал, поманил рукой Шеулу, подхватившую одеяло и уже спешащую к бывшим ранвари. Вождь прикрыл веки, отмечая, что яркость заката утрачивается, а шум воды у запруды, наоборот, становится отчетливее. Запахи вечера, влажные и терпкие, заполняют воздух, медленно отдающий жар слишком уж близкого гнева ариха. Сила уходит постепенно и осторожно, возвращаемая невоплощенному без сожаления и оставляющая в душе покой исполненного долга. Руки не дрожат, усталость не гнет плечи. И это хорошо: надо укутать обоих бывших учеников, им совсем худо. Затем следует раздобыть рыбу и развести огонь. Поговорить со старшими, выяснить планы наставника и истинные причины, побудившие его покинуть свое жилище. Наконец, по мере возможности установить настоящую цель странствия, якобы ведущего в степь магиоров, расположенную на юго-востоке отсюда, то есть почти за спиной спускавшихся с гор наставника и его людей. Утром же предстоит непростой спуск к столице, ведь теперь под опекой Магура двое стариков и двое больных воинов, сжигаемых лихорадкой утраты ариха… А еще рядом – мавиви, которой пора выйти к людям, что для нее вовсе не безопасно, люди-то разные бывают. В девочке слишком много доброты, и у нее совсем нет опыта общения.

– Почему он упомянул короля людей моря? – нахмурился Магур, оборачиваясь и пытаясь разыскать взглядом фигуру Арихада, уже скрывшегося в лесу. – Эта мысль для него казалась важной… Или я снова ищу беды там, где их нет?

В тенях на склоне полыхнуло рыжее пламя, низкий протяжный вой прокатился и угас. Магур тяжело вздохнул, осознавая: уточнить уже не получится… Бывший ранва не пережил заката и не смог даже дойти до холма, насыпанного над общей могилой погибших в давнем и страшном бою.

– Пень горелый, весь на пепел изошел, – фыркнула мавиви, пряча боль за показным презрением.

Моргая, Шеула жалобно глянула на своего дедушку. Спрашивать, был ли ранва виновен в гибели той, кого клялся охранять, не хотелось.

Глава 5

Выстрел в ночи

«Рёйм своей добротой иногда приводит в замешательство и меня, и, наверное, весь зеленый мир. Отрицать ее нет сил, ведь иного его я и не приняла бы. Приходится думать, а, оказывается, думать так, как он учит, – сложно и даже больно. Я привыкла верить в то, что мы, люди, вправе следовать закону леса. Жестокому, иногда и вовсе звериному. Сильный выживает, слабый ломается и заслуживает лишь права на остатки пищи и место в общем доме у холодной стены, вдали от очага. Высочайшие деревья получают свет, прочие чахнут в их тени, с людьми то же самое – так говорил наш закон. Но Рёйм прав, причина этого закона всего лишь в недостатке пищи и вечном мучительном выживании из последних сил.

Бледные сыты, бледные живут в теплых просторных домах и знают больше, чем мы. Но их закон не добрее нашего, а сытость и тепло, теперь я знаю, выделяются на том берегу совсем не одинаковой меркой, не по красоте и силе души, но по праву наследования. Значит, по разным причинам закон сильного дважды принят разными людьми и дважды плох: мы не развиваемся, а развитие бледных губит их души.

Как же жить мне, мавиви, слышащей живой мир и единой с ним? Видимо, принять то, что я не в силах постигнуть: право Рёйма быть обладателем единой души, хоть он бледный и родился на ином берегу, хоть всякие обряды упрямо именует суеверием, а самих неявленных изначальных духов пытается объяснить с помощью излюбленного «Кодекса врачевания», якобы дающего ответы на все вопросы…

Я долго искала для себя твердую основу в изменившемся мире. И приняла такую. Пока в мире не было людей, пока мы оставались так слабы, что не зависел от нас рост леса, мавиви могли управляться и держать висари, исходя из четырех первичных сил, влияющих и поддающихся влиянию.

Но появление бледных разрушило прежнее, и оно уже не вернется. Люди отделяются от леса и перестают быть его частью, равной деревьям в правах и своем долге. Мы взяли больше и должны больше отдать. Я буду пробовать держать висари прежним способом, хоть это и тяжело. Но те, кто примет бремя дара мавиви после меня, окажутся перед необходимостью учитывать пятую силу. Нас, людей. Не ведаю, как влиять на эту силу и как вводить ее в общее висари мира. Может статься, вера бледных не так уж и бесполезна… Или их кодекс. Как мне оставить малышку Шеулу одну, как переложить на ее плечи столь тяжкое бремя? А время близится, уже шумит в кронах леса нездешний ветер, торопит в путь… и не мне просить об отсрочке, я и так получила больше, чем возможно, – целую жизнь и лучшего в мире ранвы…»

(Из размышлений Шеулы Кавэль, мавиви рода кедра, доверенных бумаге)

Как обычно, просыпаясь в комнате, в доме, выстроенном по обычаю бледных, Ичивари поморщился и сердито лягнул одеяло, окончательно сбрасывая с кровати. Душно. В клетке, зажатой стенами и удавленной пробкой окна, всегда так. Воздух спертый, пахнет жильем, но не лесом. Мама, по обыкновению, беззвучно пробралась, едва он заснул, плотно прикрыла окно и набросила на плечи самое толстое и новое одеяло. Он бы спорил, но не смеет. Деду Магуру пожаловался однажды и услышал в ответ: «Твоя мама Юити всегда боялась холодов». Она помнила зиму по ту сторону каменной гряды, на севере, на пепелище сожженной бледными стоянки, без пищи, без одеял, почти без одежды. Все воины, даже старики и недоросли пятнадцати зим, ушли в долины – отстаивать берег и лес. Как выживали женщины, никому не ведомо. Никому в столице, кроме мамы, похоронившей в ту зиму младшего брата и еще не знавшей, что и дерево жизни старшего уже подрублено и высохло. Магур вернулся в родную долину весной, и как же оказалась она просторна для племени, потерявшего едва ли не две трети людей… Тогда оставшиеся в живых и пошли на юг, в край махигов и секвой. Здесь зимы теплее, здесь выгорели большие пустоши – можно селиться, вождь Ичива совсем не против. Его воины привели первых взятых в бою лошадей, нагруженных зерном для посева. Пригнали пленников, называя их незнакомым и непонятным словом «рабы». В те времена все мужчины бледных таскали за собой обрубки стволов, цепью соединенные с оковами на ноге или руке. Пленных часто били и плохо кормили. Еще не научились понимать, что бледные тоже разные. Есть воины, приплывшие на больших кораблях с пушками в бортах. А есть фермеры – их обманули свои же соплеменники. Взяли немало ценностей за доставку «в счастливый край, где нет короля и его податей, а земля дает урожай пять раз в году».

Мама так и не приняла права бледных жить свободно. И дом она не любит, но никогда не жаловалась и даже не говорила этого вслух: вождю Даргушу и без ее жалоб приходится нелегко. Зачем огорчать его новыми малыми бедами? Велико бремя на плечах сына великого воина Ичивы, приемного сына не менее великого воина Магура. Даргуш стал ее мужем по решению совета стариков в ознаменование крепости союза племен.

Ичивари распахнул створки окна во всю ширь, высунулся, вдохнул запах леса и моря – сегодня ветер с запада, он щедро пропитан солью и туманом.

– Пойду украду лепешку, – пообещал себе сын вождя.

Он знал: мама всегда радуется прожорливости сына. Значит, здоров. Она так тихо радуется и так редко выражает свою радость, что и это иногда раздражает. Зимой было хуже: он злился и молча винил отца в том, что мама несчастлива. Что нелепый закон дозволяет всякому мужчине изменять, по сути, жене с бледными и полукровками, стоит им ловко подстроить встречу и вовремя поднять руки, собирая волосы на затылке и кланяясь… Хотя дед с долей раздражения пояснял: «Закон плох, но и без него никак, временный он, вынужденный». Взрослых мужчин после войны осталось в десять раз меньше, чем женщин. Откуда бы взяться детям? И наоборот, как выживать бледным вдовам фермеров без помощи и поддержки пусть и чужого, но надежного человека? Снизошел до них некто сильный, оценив непривычную привлекательность чужачки, отдал бусы – значит, принял на себя ответственность за ее детей, всех. С этого дня он обязан помогать со вспашкой поля, везти зерно, латать крышу дома. Скольких детей – обязательно мальчиков – с бледной кожей приписывали к родне вождя Даргуша, и не упомнить. Слухи ползли по столице, липкие и смутные, как осенний туман. Но всякий раз так и оставались слухами, а потому быстро таяли без следа…

По улице прошли двое воинов, оба с ружьями. Старший махнул рукой сыну вождя, приветствуя, и едва приметно качнул головой – мол, ну и начудил ты ночью, даже от тебя, непутевого, такого не ожидали. Ичивари виновато развел руками и отошел от окна. Вытряхнул из сумки все листки с записями, старательно сложил в ровную стопку. И решил, что сперва пойдет воровать лепешку, а уж сразу потом станет держать ответ перед вождем.

Мама хлопотала у огня, на приветствие сына не обернулась, чтобы он не торопился и выбрал лепешку с толком: самую большую и румяную. Разрезал, насыпал в щель приготовленное для этого и выложенное на тарелку запеченное мясо, добавил зеленых листочков и приправ.

– Спасибо, мам, – невнятно буркнул Ичивари, вгрызаясь в толстую лепешку.

– Не кусочничай, скоро обед! – строго приказала мама, так и не обернувшись и явно улыбаясь.

– Обед – это хорошо.

Ичивари нырнул в коридор, прихватив еще и мешочек с орехами, выложенный на самое видное место, на край стола. Что мама охотно переняла из уклада бледных – так это обед. Лишний повод угостить домашних, словно мало обычных и принятых в народе махигов двух приемов пищи, утреннего и вечернего… Большого голода, знакомого всем старикам и затянувшегося после первой войны на несколько сезонов, давно нет и в помине. Или есть? Просто он, Ичивари, не застал и не помнит? Он сын вождя, откуда ему знать, как живут в окраинных поселках, тем более в малых и обособленных, где трудятся почти все бледные?

Отец сидел в главном зале, за столом, заваленным кипами неопрятных листков, книг и футляров. По запаху сырой гари понятно: перебирает спасенное бранд-командой и тоже пытается понять, что именно пропало и кому могло пригодиться. На шаги сына не обернулся, хотя конечно же услышал. Дед Магур часто ставил своего приемного сына в пример молодым охотникам, уводя или отправляя их в дальние зимние охотничьи походы на север или летние – в горы и степь. «У вождя Даргуша чутье волка, вам до него расти – как этому побегу до взрослой секвойи…» По мнению Ичивари, он пока что ровно так же далек от совершенства. Очередной раз напрасно крался по коридору, задержав дыхание и плотно сжав мешочек с готовыми цокать и шуршать орехами.

– Многих бледных успел опросить вчера? – негромко уточнил отец, откладывая еще одну связку листков.

– Джанори и Виччи, – перечислил Ичивари, осознавая малость сделанного.

– Вдвое больше, чем я ожидал, – ровным тоном отозвался вождь.

Ичивари насторожился: ему почудилось или отец с трудом прячет улыбку? С чего бы вдруг – после ночного безобразия, которому и точного названия не подобрать?.. Ведь чудом воины не начали стрелять, а уж как уцелел Джанори, даже чудо не объясняет! Эта мысль подтолкнула иную, про данное гратио обещание и свою ответную полную клятву с наложением руки на сердце и правую душу. Самое время исполнять. Сын вождя придвинул к столу тяжелый резной табурет собственного изготовления, разгреб влажные бумаги, освобождая место для своей стопки. Чинно сел, выпрямил спину. И ощутил: язык отнимается, как же он такое скажет – вслух? Пришлось зажмуриться – отец даже брови свел от удивления, это удалось заметить. И в наступившей темноте Ичивари постарался внятно выговорить самое жуткое:

– Отец, я осенью два раза всерьез пожелал тебе смерти. Из-за каурого коня. Я выбросил мясо, которое приготовила мама. Хотел уйти в степь. Я понимаю, что это глупо, но я был зол и думал, что я был еще и прав. И еще я хотел…

– Когда вождь Магур сказал при всех, что я беру его дочь в жены во имя мира, и даже не позвал ее на совет, словно она и разговаривать не умеет, – раздумчиво и неожиданно мирно сообщил вождь, – я бросил в него ритуальное копье. Оно, знаешь ли, удачно под руку попалось… До сих пор не могу даже представить, как так? Оно было воткнуто в землю далеко, за костром. Потом я сказал, что Магур мне не отец, и много подробностей добавил. Кстати, я попал копьем, пусть и вскользь. У отца на правой руке остался шрам, вот здесь.

Ичивари открыл глаза, осторожно повернул голову и увидел вождя – очень странного, с живым и веселым лицом. «Оказывается, – пронеслось в голове, – он умеет так приятно и широко улыбаться…» Потом сказанное достигло сознания, и Ичивари снова закрыл глаза. Представить себе то, что описал отец, было невозможно. Он ведь никогда не позволял себе проявлять гнев. Тем более так, до окончательной потери самообладания и даже разума! А если добавить, что все это – в отношении деда…

– С тех пор я не позволяю своим рукам быть быстрее мыслей, – договорил отец. – И я знаю, что не все слова, обозначающие одну и ту же правду, одинаковы. Папа знал, что я люблю ее, но старики полагали важным иное, и он сказал то, чего ждали. Пока я перевязывал ему рану, он вел себя так нелепо, что у меня дрожали руки. Он смеялся и хвастался, Ичи.

– Дед? Хвастался?

– Он кричал на всю поляну, а тогда еще советы проходили на поляне у края долины Ив. «Мой сын повзрослел и обзавелся собственным голосом!» – Даргуш приложил ладонь к губам и показал, как кричал дед. Вздохнул и стал серьезным. – Покладистые и исполнительные дети приятны родителям… Только они не становятся вождями. Ичи, я не знаю, зачем подожгли библиотеку. Но твое перо я должен был найти именно вчера. Тот, кто приготовил ловушку, охотился на вождя. Он знал: я не желаю приобрести нового ранвари ценой жизни сына. И еще он, видимо, знал, что я уже собрался отослать Шарву с приказом догнать тебя и вернуть. Также опасаюсь, что этот некто дал знать о моих намерениях и наставнику. Тогда наши беды еще не окончены, увы… Нет кораблей с пушками у берега, но в столице пахнет пожаром и порохом.

Вождь замолчал и потянулся, позволяя себе показать, как велика усталость и как мучительно затекла шея. Ичивари припомнил мавиви и, невольно подражая ей, дернул плечом. Встал, порылся в полках, добыл горшочек с медвежьим жиром. Натирать спину и шею, прогоняя боль, научил дед. Магур назвал эту боль «платой за обучение науке бледных». И сам страдал иногда, и знал, что похожая беда донимает многих. Даже вождя. Вон как зажаты мышцы – прямо каменные. Надо растирать, разминать, разбирать по волоконцу, пока кожа не сделается темно-бурой от прилива крови. Тогда следует накрыть теплым, а лучше меховым, и ждать облегчения. Отец вздохнул, прищурился и встал, повел плечами, прошелся по комнате. Сын, наоборот, присел к столу, на свою табуретку. Уставился в бумаги и почувствовал себя предателем. Заговори – нарушишь данное деду и Шеуле слово, промолчи – не исполнишь наказание Джанори…

– Пап, а дома никого, кроме нас? Всякие старики, воины и просители…

– Сидят по домам и обсуждают твое вчерашнее возвращение из мира духов, – с легкой усмешкой отозвался вождь. Прошел к двери, выглянул в прихожую, задвинул запор. – Ичи, неужели необходимо закрыть все окна и двери, чтобы спросить столь простое и сразу узнать: каурого забили из-за сломанной ноги, а не из-за моей мести сыну… И мне его тоже жаль. Но если ты снова возьмешься кричать при матери, доводя ее до слез… А тем более бросишь собакам приготовленное мамой на ужин, да еще у нее на глазах, я лично спущу с тебя шкуру, сидением у столба не отделаешься. И за дедовой спиной не спрячешься.

– Ты с осени не входишь в лес, – совсем тихо, одними губами, наметил слова Ичивари, почти не вслушиваясь в рассказ отца. – И я знаю почему.

Вождь сел, коротко кивнул, лицо стало серьезным и даже хищным. Он не ожидал такого продолжения разговора. Ичивари виновато помялся:

– Я обещал не говорить. И деду, и еще кое-кому. Но я обещал еще и Джанори, что…

– Ичи, я уже понял, что сегодня ты не бросишь копья, но я это переживу. Ты молод, я тоже не стар, время есть, – заверил вождь. – Но ты уже достаточно взрослый, чтобы или молчать, или говорить внятно и без этого детского жевания слов, за которым ты привык прятаться от разговоров о важном. Кого из нас ты жалеешь? Я не вхожу в лес, да. Он меня не впускает. Это больно и непонятно.

– Себя жалею, тебя жалею, деда… – перечислил Ичивари. Задумался и добавил: – Себя больше всех, ты прав. Я запутался в обещаниях.

Даргуш добыл из мешочка на шее Слезу и положил на стол. Указал взглядом на маленькую радугу, заключенную в прозрачной капле. Ичивари погладил ее кончиками пальцев и снова услышал звон. Улыбнулся: груз неопределенности сгинул, словно ему даровали разрешение говорить.

– Я шел к наставнику, но встретил настоящую мавиви, я ее чуть не убил, а она меня, а потом мы пошли к деду, и дед сказал, чтобы я молчал, а она сказала, что мой дед ей тоже очень даже настоящий и годный дед, а дед сказал…

– Когда ты такое городишь, ты убиваешь меня без копья, – негромко и грустно сообщил вождь, движением руки обрывая поток слов. – Ичи, нельзя позволять мыслям путаться. Ты бормочешь невесть что так быстро, словно мысль убегает от роя пчел, вот-вот нырнет в озеро и скроется. Не добыв ни капли меда, то есть смысла…

Пришлось повторять великую тайну внятно, достаточно громко и подробно. Едва отец поверил, что слово «мавиви» ему не почудилось, он улыбнулся и остальное принял на редкость легко. Пожал плечами, отмахиваясь от виноватого сопения сына:

– Я вождь, и я больше всех остальных виновен в возвеличивании наставника. Она по-своему права. Но это не так уж важно. Главное – она есть и наш Магур с ней. Тебя не погубили злодеи, пока что неизвестные нам, наставник тоже не сожжет столицу. Остается только выяснить, с чем сюда идет дюжина воинов степи, несущих красный жезл… И изловить тайного врага.

– Дюжина воинов… – повторил Ичивари, с ужасом глядя на отца и понимая: дюжина с красным жезлом – это всегда объявление войны! – Да что же это такое? Почему все сразу посыпалось и как нам справляться?

– Неприятности хранятся в одном мешке, как спелые орехи, – чуть улыбнулся вождь. – Одна беда выкатится – жди и еще несколько следом. Раз мы с тобой закончили вспоминать каурого коня и мамины слезы, займись делом. После обеда иди к Джанори. А вечером седлай Шагари и выезжай встречать гостей. Магиоры открыто идут вдоль берега, главной торговой дорогой. Нельзя быть невежливыми, что бы они ни затеяли.

Наевшись так, что даже мама осталась довольна, Ичивари прошел к гостевым комнатам и замер, с сомнением глядя то на одну дверь, то на вторую. Утери он знал давно и хорошо. Четыре зимы назад – так вовсе считал едва ли не братом. Иногда, правда, ревновал к деду и даже злился: бывают же такие люди, которым в жизни дано все! Лучший охотник, первый боец, любимец всего университета, а для детворы почти божество – младшие его обожали даже больше, чем деда Магура… Потом знак огня начал свое грязное дело, постепенно подтачивая и уродуя душу. Щедрость сделалась показной, веселость превратилась в насмешливость, от доброты мало что уцелело – будущий ранвари перестал замечать беды окружающих. Зато стал сам каждому, в глаза и прямо, повторять: он лучший и несравненный, избранный. Любимое слово учеников Ашрига… За зиму от уважения столичных жителей остались одни угольки страха и обид. «Воин огня владеет силой, но не владеет собой» – так сказал однажды дед, и в голосе его звучала боль.

Рука толкнула левую дверь. Ощутив в собственной душе тот же мучительный и темный огонь нескончаемой злобы, по-иному видишь чужое перерождение. И чувствуешь вину: тебя спасли, тебе сама Плачущая указала путь, а ему – нет… Для Утери она уронила черную мертвую Слезу незадолго до обряда разделения души.

Дверь открылась почти без звука, но сидящая возле кровати травница обернулась, подалась вперед – то ли понадеялась на помощь, то ли собралась защищать умирающего от обвинений и упреков, ничуть не способствующих выздоровлению. По лицу не понять – мертвое оно, серое, утомленное. В глазах лихорадочно блестит отчаяние… Ичивари нахмурился. Он никогда не видел эту женщину рядом с Утери и все же сомневался, что она переживала бы так из-за чужого человека… Сын вождя знал, что травницу зовут Лаура, в столицу ее привез дед три года назад, потому что она, хоть и бледная по рождению, хорошо разбирается в лечении: еще бы, ее маленькой удочерила старая знахарка племени шаори, входящего в народ макерга. Еще он знал, что у Лауры есть сын, полукровка. Которого, само собой, сплетни причисляют к родным детям вождя: ведь дед Магур помогает его матери, наверняка не без повода.

– Что тебе? – Травница поняла, что помощи ждать не приходится, и теперь в голосе обозначилась упрямая злость. – Зачем явился?

– Как он?

Голос предательски дрогнул, травница это уловила и чуть успокоилась: не со злом пришел. Указала на свободный табурет и отвернулась к больному.

– Плохо. Как может себя чувствовать человек, попавший в самую сердцевину пожара? – Лаура немного помолчала и добавила чуть не со слезами: – Он в сознании. Хочешь что-то важное сказать – говори и уходи.

Ичивари медленно, шаг за шагом, продвинулся к кровати. Каждый шаг позволял увидеть чуть больше и вызывал новый спазм боли: он сам стал бы таким же очень скоро. Так же платил бы за право владеть огнем, который не желает подчиняться ни ученикам, ни самому наставнику и готов мстить при первой возможности… Выглядел Утери ужасно. Он лежал на животе, лицо повернуто к окну – видимо, та щека пострадала чуть меньше. Голова, шея, спина, плечи, руки – по виду сплошной ожог, и трудно понять, насколько все плохо. Бугристая, мокнущая, вздувшаяся кожа покрыта мазями и маслами, примочками, листьями, кашицей из трав и коры… Ичивари обошел кровать и опустился на колени у изголовья, заглядывая в лицо. Один глаз оказался закрыт примочкой, второй – блеклый, с жутковатым, сплошь багровым белком и сгоревшими ресницами, оставался открыт и даже смотрел вполне осмысленно. Обычный глаз, карий, без рыжины и бликов огненного безумия, только боль сократила зрачок до размеров едва различимой точки.

– Утери, это ты, – через силу улыбнулся Ичивари. – Огонь ушел, ты меня узнаешь?

Голое обожженное веко согласно дрогнуло. Сын вождя заторопился договорить, пока его слышат и понимают и пока застывшая комом в горле жалость не задушила голос:

– Ты потерпи, вот увидишь, все обойдется. Я тебе такого лекаря добуду – лучше не бывает! Помнишь старые истории? Когда у нас были мавиви, они умели кожу совсем из ничего восстановить. Значит, и теперь можно постараться.

Умирающий попытался что-то сказать, губы дрогнули, намечая рисунок слова без звука. Ичивари нахмурился, пытаясь угадать вопрос:

– Джанори? Жив, даже почти здоров. Я сейчас пойду к нему. И скажу, что ты о нем спрашивал. И что ты рад, конечно.

– Уходи, довольно его изводить, – строго велела Лаура и с чувством добавила несколько слов на малознакомом наречии бледных.

– Не ругайся, уже ухожу, – согласился Ичивари.

Комнату он покинул, испытывая немалое облегчение. Запах болезни тягостен, а отчаяние во взгляде бывшего друга – и того хуже. Когда боль велика и арих покидает ранвари, тогда он остается самим собой, почти прежним. Так уже случалось однажды, прошлой зимой. Утери пошел на охоту, но олень почуял выстрел и прыгнул, а неудачливого стрелка скрутил приступ злобы и он выжег проплешину в ельнике. Попытался сдержать безумие – и тогда огонь взялся за него самого, не желая гаснуть, уходить без добычи… Спасло ранвари, рычащего от бешенства и боли, только обилие снега. Сам Ичивари и пнул его в глубокий сугроб. Снег зашипел, потек горячей водой, воин извернулся, стараясь унять жар, и забормотал малопонятное о том, что ему надо домой и что он ошибся… Но, успокоившись и отдохнув, никуда не пошел, продолжил охоту.

Ичивари толкнул правую дверь и осторожно заглянул в комнату. Если и Джанори так же плох… Ночью жар на его коже не ощущался, но тогда мало кто до конца осознавал и точно воспринимал происходящее, а на ладони, придерживавшей голову гратио, до сих пор имеется небольшое покраснение – значит, было горячо…

– Джанори! – шепотом позвал сын вождя, не смея подойти ближе.

Светлая ткань покрывала шевельнулась, сухая бледная рука смяла ее и оттолкнула вниз. Гратио повернул голову и широко зевнул. Захотелось сплясать или хотя бы подпрыгнуть от радости: он выглядел совершенно здоровым, если не считать отчаянного румянца во всю щеку и совершенно гладкого лысого черепа смешного розового цвета…

– Ичи, я почти выспался, – еще раз зевнул гратио, улыбнулся и хлопнул рукой по краю кровати. – Иди сюда, садись. Твоя мама бесподобно готовит. Мне было, право, неловко отягощать ее заботами и выказывать свою прожорливость. До сих пор я не понимал, почему печеный батар называют сладким… мы так хорошо поговорили! О тебе, о вожде и еще много о ком и о чем. Ичи, ты редко и скупо общаешься с мамой. Я жалею, что наказал тебя так, как наказал, – беседой с отцом.

– Мама с тобой разговаривала? Обо мне? О папе?

Ичивари сел и недоуменно тряхнул головой. С того момента, как он встретил мавиви, все вокруг словно с ума сошли и ведут себя исключительно непредсказуемо. Прежде мама не общалась с бледными! Она могла передать горшок с батаром тетке и попросить накормить незваного гостя, могла просто поставить еду на стол и уйти. Да еще хлопнуть дверью – так тихо, что лишь близкие и поняли бы, как сердита жена вождя…

– Утери жив? – Гратио стал серьезен и даже печален. Заметил кивок Ичивари. – Значит, плох… Ичи, мне невесть что снилось. Все, во что я верил, рухнуло и развеялось, сгорело и впиталось. Я совершенно пуст. Мне безразличны и имя Дарующего, и сама идея двух чаш, одна из которых копит наши грехи, а вторая – благие дела… Мне не вспомнить уже, как я умудрялся находить смысл в равновесии святого и гадкого. Ичи, я совершенно здоров телом, но душа моя болит, словно она и впрямь дерево, пересаженное на иное место и приживающееся с немалым трудом. Почему-то я выплескиваю беды на тебя, это неправильно, но кому еще я могу пожаловаться?..

Джанори смолк и ненадолго прикрыл глаза. Затем решительно, сжав побледневшие губы, сел. Было видно, что ему дурно и что слабость вынуждает тело дрожать и корчиться в ознобе. Ичивари торопливо укутал гратио одеялом и поддержал под спину, не пытаясь уложить обратно и не затевая разговоров. Еще ночью он осознал, что этого человека куда полезнее слушать и слушаться – совсем как деда.

– Где Утери? – тихо спросил гратио, чуть отдышавшись.

– В комнате напротив. Тебя отнести?

– Пожалуй, так будет быстрее, – осторожно согласился гратио. Когда Ичивари поднял его на руки, добавил: – А ведь я помню твоего деда Ичиву, хотя мне было всего шесть лет в год его гибели. Он привел воинов на нашу ферму, маленькую, ловко запрятанную в лощине… Сам воздух вокруг его тела был горяч и ярок, светился синеватым огнем, но не обжигал. Он в считаные мгновения превратил в старые холодные угли храм Дарующего и дом, который принадлежал важному дону и назывался «куинта». Но Ичива не тронул никого из безоружных… Потом он снился мне много раз, и я, еще ребенком, всерьез думал, что он и есть бог, настоящий Дарующий, которого мы прогневали. Он увел воинов в тот же день, позволив нам жить на прежнем месте до завершения войны при одном условии: не покидать лощину и окружающую ее долину. Довольно скоро в селение добралась весть, что Ичива мертв, и многие бледные тайком радовались. Но я плакал, у меня отобрали самое большое и яркое чудо всей жизни.

– Откуда ты знаешь, что пламя не обжигало? – удивился Ичивари.

– Я прятался в кустах и кинул в него куском земли, – улыбнулся гратио. – Он меня поймал и отнес домой, похвалив за меткость броска и посоветовав впредь не нападать в одиночку из засады на большие отряды. Такая уж у меня судьба, нелепая для мужчины и воина, но почетная по-своему – путешествовать на руках у вождей махигов. Твой дед Магур нес меня от берега двадцать лет назад, когда я был переводчиком на корабле людей моря… Посади меня ближе к Утери. Понятия не имею, что надо делать, но полагаю, раз вчера он вернул мне яркость воспоминания о вожде, сегодня может еще чем-то поделиться.

Ладонь Джанори накрыла обожженную руку бывшего ранвари. На лице гратио отразилась боль, и сыну вождя пришлось крепче придерживать почти бессознательное легкое тело. Он уговаривал себя помолчать. Это трудно, ведь после слов гратио от вопросов буквально распирает! Каким был Ичива и похож ли на деда он – Ичивари? Как ревущее темное пламя могло напомнить о том, другом махиге, не причинившем вреда? Почему гратио даже не пытается осуждать Утери, а, наоборот, сидит здесь и пробует его лечить? Делает это, едва проснувшись, как самое главное и неотложное… Рядом стоит Лаура и уже не скрывает слез, а зачем ей-то плакать? Может статься, Утери ехал к наставнику и, точно как он сам, свернул в поселок бледных, увидел молоденькую травницу и… дальше думать не хотелось, на душе делалось гадко, темно. Тошнота подступала от воспоминания о себе самом, идущем по батаровому полю и выворачивающем руки Шеуле. Закипала злость от вида этой плачущей бледной Лауры – если она так же стояла на поле, то почему теперь ей жаль пня горелого, причинившего боль и унизившего? Зачем его лечить? И как дед Магур допустил подобную мерзость – власть наставника?

Гратио без сил обмяк, опираясь на плечо проводника. Вся злость улетучилась, в голове стало пусто и просторно… Ичивари вздрогнул, огляделся, благодарно кивнул Лауре, принимая из ее рук кружку с отваром трав. Напоил Джанори и остаток сам выхлебал, в один глоток.

– Он скоро заснет, но перед этим хотел бы совершить одно дело, – едва слышно пообещал гратио. – Лаура, перестань плакать. Я ничего не понимаю в обрядах махигов, я помню от силы слов десять из подходящего ритуала в храме Дарующего… Но ты – единственный корень, который еще жив и крепок в его душе, обожженной до самой сердцевины. Я готов сказать слова и объявить Утери твоим мужем, надо ведь ему во что-то верить.

– Бледные не достойны жить под одним кровом со смуглыми, – неожиданно сухо и резко отозвалась травница. – Он мне так ответил, когда я пришла просить его не ехать к наставнику и сходить к вождю, рассказать о нас… Мне хорошо одной.

– Если бы тебе было хорошо, – снова зевнул невыспавшийся, вопреки собственным заверениям, гратио, – ты бы сейчас сидела дома, а не вынуждала жену вождя возиться всю ночь с твоим сыном. Невыносимо шумный ребенок, я почти не спал… С точки зрения законов чаши света ты должна смиренно простить грехи ближнего. Исполняя законы зеленого мира, ты обязана наказать злодея, обрекая его на пожизненное пребывание в одном доме с бледной.

Лаура задохнулась, не найдя возражений против столь противоречивого толкования двух верований, приводящего к единому выводу. Травница охотно обернулась к двери, прерывая сложный разговор… В проеме стоял Банвас с корзиной, распространяющей на редкость приятный и вкусный запах.

– Джанори, слушай, – начал он так, как будто и не прощался вечером. – Я перебрался к тебе. У меня в столице родных нет, так что мне это удобно. Еще я добыл нам обед на кухне малого университета. Еще я разбудил конюха, показал ему вот это, – глава бранд-команды продемонстрировал свой кулак, – и он одолжил нам кобылу. Бумагу я стребовал у вождя, сумку забрал из комнаты Чара, вместе с пером и чернильницей. Все готово для дела.

Даже закаленный общением с самыми разными людьми гратио окаменел от изумления и ненадолго замолчал. Потом подбородком указал Банвасу место рядом с кроватью. Тот без возражений прошел и встал, пристроив корзину на подоконник.

– Благодатью света, изливаемого милостью Дарующего, – с некоторым сомнением расставляя слова, плохо сохранившиеся в памяти, начал Джанори, не обращая внимания на упрямо качающую головой Лауру, – этот мужчина признает деяния свои и желает перед богом… или зеленым миром? – Гратио нахмурился. – И желает дать свое имя сыну своему и разделить остаток жизни с этой женщиной, в болезни и здравии… – Джанори чуть помолчал, снова соединяя самым нелепым образом верования и слова, – пока растет лес и хранят память корни его. Вы, Ичивари и Банвас, внимаете сказанному мною и ответу сей…

– Он мне лицо разбил и сказал, что я перед всеми падала на колени, собирая волосы и улыбаясь, и для каждого могла бы родить щенка просто за мешок батара! – Не дав Джанори договорить, травница прервала его, сперва шепотом, а затем все громче. Последние слова она уже кричала в голос: – Каналья! Ненавижу! Я никогда…

Рука Утери едва заметно дернулась, пальцы заскребли по покрывалу, и Лаура замолчала на полувздохе, сердито смахнула слезы и отвернулась к столику, чтобы звонко, без всякого смысла и цели, переставлять горшочки с мазями и чашки с готовыми смесями трав.

– Полагаю, вы успеете обсудить без нас еще очень много такого, что вызовет горечь и боль, столь сильные, что их не перетерпеть без крика, – невозмутимо предположил гратио. Но – позже. Я спросил тебя, как гратио, при двух уважаемых людях, и я жду очень короткого ответа. Или «да», или «нет». Лаура, все воистину до боли просто: вот отец твоего ребенка. Он довольно скоро умрет, если не случится неведомое и неподвластное мне чудо. Будет поздно что-либо менять, а я знаю, что ты захочешь менять и не простишь себе несказанного теперь. Очень больно уходить, унося бремя тяжкой вины, но не менее тягостно жить, отказав в прощении. Сейчас он в сознании и еще можно хотя бы это изменить, позже…

– Иногда я тебя ненавижу, Джанори, – тихо отозвалась Лаура. – И тебя, и тем более Магура. Вы лезете в чужую жизнь, словно у вас есть право. Вы заламываете руки и не даете принимать одни решения, а потом так же подло вынуждаете принять иные. Если ты опять заболеешь зимой, я опять не приду тебя лечить, так и знай. Как я радовалась, когда Ичивари поехал к наставнику! Когда старый хитрец Магур сам попал в ту же западню!

– Ты не радовалась, – спокойно уточнил Джанори. – И не лечила меня зимой, но ставила под дверь медвежий жир и пресный, неправильно сваренный батар. А сама убегала. Но если ты промолчишь теперь, от несказанного убегать будет некуда.

Тишина, время от времени разбиваемая звоном донышек горшков и чашек, тянулась и донимала болью. Ичивари сидел, по-прежнему подпирая спину гратио, и с ужасом твердил себе: «Ты мог бы натворить точно то же самое. Без Джанори ты не имел бы даже надежды попросить о прощении, а сам бы не решился. Утери сам тоже никогда бы не пришел и не сказал, потому что такое не прощают, даже Плачущая от него отвернулась…»

– Да.

Ичивари вздрогнул, в первый момент приняв сдавленный голос за подтверждение своих мыслей, – не прощают. Потом неуверенно покосился на травницу. Та прекратила переставлять посуду и молчала.

– Я, гратио Джанори, признаю сказанное, – с немалым облегчением кивнул бледный, выглядящий сейчас белее коры березы, – и объявляю тебя женой Утери, махига из рода…

– …лиственницы, – шепотом подсказал Банвас, взирая на гратио с гордостью. – Пошли? Джанори, теперь я буду тебя носить, вождь куда-то отправляет Чара. Срочно.

– Пошли, – покладисто отозвался гратио. – Надеюсь, кобыла смирная? Я сегодня выдохся, стыдно признать, но все так.

– Я показал конюху вот это, – оживился Банвас, демонстрируя второй кулак, – и он вспомнил, что малый возок починен и на ходу. Пажи уже навалили самого мягкого сена, набросали шерстяных одеял поверх. И проверили, чтобы не было ни ворсинки меха. Вдруг тебе мех теперь вреден? Ты же вроде мавиви, миром признанный.

Ичивари последним вышел из комнаты, чуть постоял, привалившись к стене и слушая, как удаляется уверенный, незамолкающий рокот голоса Банваса. Сын вождя прикрыл глаза и вспомнил себя, занесшего нож и собирающегося зарезать Шеулу. Он слишком сильно хотел казаться взрослым, да и Шеула, в общем-то, не меньше начудила со своим упрямым молчанием… Если бы она приказала змее жалить, вышло бы тоже плохо, вот ведь как… История на батаровом поле, достигшая края неправды и искажения висари, породила Слезу – последнюю надежду на прощение и жизнь без тяжкого бремени вины для них обоих. Сын вождя отказался от высокомерной злобы и не убил, мавиви отказалась от мести и не убила… Что же сделал Утери, раз Лаура окончательно сожгла для него надежду? И можно ли снова оживить то, что утрачено, нелепым обрядом, криво и наспех сметанным из обрывков двух верований?

Дверь приоткрылась. Лаура молча сунула в руку кружку с очередной настойкой, надо думать – успокаивающей. Осушив кружку, сын вождя почувствовал, что может дышать гораздо ровнее.

– Спасибо.

– Откуда ты собирался доставить лекаря? – не глядя на махига, почти нехотя спросила травница. Вздохнула и добавила: – Неважно… Я хотела сказать, что особой спешки нет. Он будет жить еще долго. До новой луны уж точно.

И закрыла дверь…

Из дома Ичивари не вышел – выбежал, ощущая обычную, но не надоедающую никогда радость самостоятельного сотворения маленького чуда: распахиваешь дверь, а за ней открывается тебе целый мир, не ограниченный стенами, свободный и живой… Его загадки притягательны, но совсем не так мрачны и опасны, как тайны людских душ и тем более людского бездушия. Послеполуденное солнце высокое и горячее, оно прочно опирается на колонны света, зримого в легком тумане влажного секвойевого леса. Сам этот день кажется храмом, пронизанным святостью и поющим голосами птиц и ветра своему божеству, имя которого знать не обязательно, чтобы приобщиться к его сиянию и ощутить тепло. Вон и Джанори – приобщается и ощущает, подставив лицо ветру и улыбаясь. Болезненная бледность уже покинула кожу, гратио стало гораздо лучше. Он сидит в повозке, утопая в свежем сене и одеялах. Подушек пажи приволокли столько, что можно подумать – ими-то и будут расплачиваться за полезные сведения.

На середине улицы стоит, замерев и давая собой налюбоваться, священный пегий конь. Заседланный, с парадной цветной уздой, позвякивающей золотыми кольцами и амулетами. Скосил темный глаз на приятеля, всхрапнул и дернул ногой – уже пора? Нет? Снова замер.

Рука отца, вставшего за спиной, легла на плечо, крепкая и уверенная.

– Поезжай, – сказал вождь своим обычным ровным тоном. – Встреть, приветствуй и приведи сюда. Будем разговаривать… Таков удел вождей, Ичи. Быть лучшими воинами и умело избегать права доказать свою боевую доблесть.

Ичивари сбежал по ступенькам, хлопнул по шее пегого.

– С правой ноги! – хором потребовали неугомонные бранд-пажи.

Шагари подобрался, фыркнул, чуть присел на круп, косясь на сына вождя. Не заметил возражений и встал на дыбы, чем привел пажей в полный восторг. Пегий звонко ударил о землю правой передней – и зашагал по улице Секвойи, гордо неся голову и ставя копыта точно и ровно. Привычно и без подсказки повода Шагари свернул к Раздвоенной Сосне, выбрав левый ее рукав. Ичивари крепче и удобнее прихватил ремень подпруги и щелкнул языком, высылая пегого в быструю рысь. Сам побежал рядом, кивая знакомым и с интересом рассматривая оживший поселок, снова наполненный привычным дневным шумом. Словно и не было ни поджога библиотеки, ни страшной ночи, которая едва не погубила Джанори, а может, и всех бледных столицы и даже кажущийся незыблемым мир…

Дорогу вдоль моря проложили бледные пять десятков лет назад. Они, надо отдать им должное, и тогда много лучше махигов разбирались в перевозках и торговле. Первый корабль из неведомой страны Тагорры приплыл, если верить летописям университета, восемьдесят три года назад. Был он невелик, пушек либо не имел, либо ни разу ими не воспользовался. Сопровождали тот корабль два совсем небольших суденышка, подобных лодкам, с простыми парусами. Бледные сошли на берег едва живые: плаванье в пустом и неведомом море без малейшего островка суши растянулось на полгода, что породило голод, извело половину моряков непонятными болезнями, а прочих ослабило и вымотало. Махиги обнаружили новых соседей, когда бледные уже выстроили два больших дома у самого берега и деловито обтесывали стволы срубленных живыми сосен, чтобы восстановить сломанную бурей мачту и произвести иной необходимый кораблям ремонт. Люди леса простили чужакам неуважение к миру – незнание ведь не грех, а слепота и глухота к миру – скорее уж беда, достойная сострадания, но не казни. Тем более что бледные принесли извинения и пообещали изучить и впредь уважать местные законы. Они жили на берегу три года, чинили корабль, ходили по лесу и плавали вдоль берега, составляя карту, а потом уплыли. Проводили их, как друзей… Корабли сгинули за горизонтом, погрузились в неведомое. Все то, что пребывает вне зеленого мира, что не удается рассмотреть с верхушки прибрежной секвойи или с борта малой рыбачьей лодки, в представлении махигов былых времен размещалось вне жизненного пространства, и находится так же безмерно далеко от него, как мир неявленного, то есть духов. Поэтому бледных сочли умершими и забыли о них надолго. На двадцать лет.

Во второй раз океан преодолели уже девять больших кораблей. Они прошли вдоль берега от крайнего севера, где зима сурова и даже соленая вода покрывается льдом, – и до самого юга, где жарко в любой сезон. Пользуясь старыми картами, бледные нанесли уточненную линию границы суши и моря, и это уже не домыслы, а неоспоримые сведения: сама карта или копия с нее хранится в библиотеке махигов. Еще бледные обнаружили, что удобных для стоянки бухт совсем немного, а бури часты и жестоки. Самая северная стоянка, приютившая на полный сезонный круг три корабля, находилась в землях, где кочевало племя деда Магура. Бледные тогда не воевали с махигами. Люди моря помнили законы и честно, как казалось воистину диким людям леса, меняли чудесные топоры и ножи из стали на сухие стволы деревьев, готовое вяленое мясо и иной товар.

Шесть кораблей буря загнала в бухту, названную бледными «Большой Бивень», – смысл названия так и не удалось постичь, но в памяти оно сохранилось. Ичивари покосился на запад, хотя от края столицы моря не видно, лес стоит плотно, да и долина прячется меж складок холмов. Но бухта там – совсем рядом с нынешней столицей, в семидесяти километрах к юго-западу, в устье реки Вичайар. Уплывая повторно в неведомое и нездешнее, укрытое за горизонтом, бледные назвали реку Золотой, – и никто не услышал в этом слове угрозы. Только Ичива, юный сын вождя, хмурился и задавал нелепые – так казалось всем – вопросы, недобрым взглядом провожая корабли. Почему бледные не раскрыли секрета стали, хотя с ними делились знаниями без ограничений? Почему не рассказали ничего о своих ружьях, ведь это опасная и чудесная вещь? Почему не оставили ни единого коня, хотя махиги готовы были заплатить за дивных животных любую цену? Наконец, в чем ценность речного песка? Почему один вид его лишал бледных рассудка: они бегали по мелкой воде, кричали, погружали руки в поток и стонали, закатив глаза, словно их донимала лихорадка…

Прошло еще девять лет – и к берегу стали приходить круглобокие неуклюжие корабли, заполненные фермерами – нищими, голодными, больными. Их жалели, им выделяли места для жизни без возражений: мир велик, почему бы не селиться в нем и бледным? Тем более что эти лучше прежних: усердно учат закон леса и так же легко делятся своим знанием. Конечно, сталь первых поковок оказалась плохой, но ведь всякое дело не совершается быстро, если оно велико.

– Потом с запада пришли те, кем управлял де Ламбра, они-то быстро показали нам, какова изнанка у мягкой шкуры доброты бледных, – буркнул Ичивари, хмурясь и не замедляя бега. – Шагари, знаешь ли ты, что этот их адмирал ездил на коне одной с тобой крови? Правда, никудышной масти. Сплошной бурый ворс, грива черная и хвост тоже. Никакой особой красоты.

Пегий конь возмущенно фыркнул, встряхнул гривой: надвигается тень большого леса, не время бормотать непонятные слова, отвлекаясь по пустякам, пора другу Ичивари или потянуть повод и попросить сбавить ход, или прыгать на спину. Сын вождя рассмеялся и одним движением прыгнул, лег на спину пегого и выпрямился в седле. С долей огорчения подумал, что если он еще немного подрастет и раздастся вширь, если унаследует сполна стать вождя Ичивы, то будет обречен бегать рядом с конем. Определенно, лучше быть похожим на деда Магура, рослого, но сухого и гибкого, как и большинство людей гор и предгорий. Признавать то, что очевидно с весны всему поселку, Ичивари не желал. Хотя трудно не замечать, что он уже становится похож на Ичиву. Кроме Банваса и подобных ему здоровяков, никто из молодых махигов не соглашается бороться с сыном вождя даже в шутку…

Довольно скоро шея Шагари стала темнеть от пота. Ичивари заметил это и спешился, снова побежал рядом, вдыхая тревожный и терпкий запах все более близкого моря. Наконец бескрайняя гладь блеснула в переплетении ветвей. Скрылась, и снова явилась, и опять пропала надолго – тропа нырнула в долину, сделала две петли мимо стволов старейшин. Ичивари коснулся ладонью коры каждого, называя по имени и вежливо здороваясь. Потом плотнее прихватил подпругу и дотянулся до повода, направляя Шагари на юг: дорога из столицы влилась в большой прибрежный торговый путь. Лет тридцать назад он выглядел ужасно: колеи уродовали красную землю, их становилось все больше, подобные болотам лужи объезжали, создавая новые лужи, – и снова их объезжали, превращая долину в сплошную грязь и убивая ее. «Вождь Даргуш, – с гордостью подумал Ичивари об отце, – все исправил». Он придумал закон, в первый раз примиривший бледных и смуглых людей этого берега: по воле вождя все, кто выстилал дорогу камнем, признавались свободными людьми после завершения своей части дела. Ведь они по доброй воле исполняли важное для зеленого мира. Это была огромная работа, отнявшая годы, но уже завершенная. Теперь ни один бледный не именуется рабом, а телеги едут по камню и не уродуют красную землю. Верховым запрещено скакать галопом, портить дерн и рисковать конскими копытами, которые, будучи без подков, приобретают опасные трещины от ударов о камни.

– У-учи, Шагари, – с сожалением вздохнул сын вождя. – Дальше только шагом. Знать бы, далеко ли магиоры? Если больше трех переходов, мы с тобой скорее добрались бы туда узкой лесной тропой. Это называется тактикой, Шагари… Дед Магур силен в тактике. Я пока думать наперед не умею.

День уходил за море, розовый туман все гуще заполнял лес, темнел и отцветал, делался серым. Скоро только вершины старейшин горели бронзой. А потом и они поблекли, заснули… Шагари сместился плотнее к приятелю, то ли оберегая, то ли требуя защиты. Ичивари порылся к сумках, добыл две лепешки, мясо, сладкий батар и еще более сладкую белую свеклу. Поужинал, щедро делясь с пегим, чавкая и облизывая пальцы, – никто не увидит его невоспитанность здесь, в лесу! Хотя и в поселке новый закон кажется излишним и нелепым. Зачем учиться есть вилкой и ножом? Зачем повязывать салфетку? Так делали худшие из бледных вроде де Ламбры, их обычаи не могут оказаться полезными. Ичивари несколько раз пробовал возражать деду, но за настойчивость получал наказания и насмешки Магура. А еще непонятные отговорки: дескать, он – сын вождя и он должен уметь себя вести в любом обществе. Как будто людям моря показалось мало последней войны, когда семь из десяти кораблей сожгли за несколько недель, так и не допустив высадки на берег воинов с ружьями. Не сунутся они снова! Может быть, Утери и подобные ему сделали немало дурного, но и пользы принесли много. Наверное, даже Лаура понимает и прощает, осознавая это. Много лет успех в отражении атак бледных основывался на силе воинов огня. Утери среди них оказался лучшим. Он старался управлять гневом и порой даже одерживал над собой победы. Он сжег в последний приход малого флота бледных два корабля и не повредил ни единого дерева на берегу. Он во время охоты выжег ельник, но смог удержаться от худшего… Он в гневе метнул огонь в Джанори, но затем снова очнулся и попробовал остановиться, расслышав приказ вождя. Что довело его до нынешнего ужасного состояния на грани смерти – способность гратио отразить удар или это самоограничение? Наверняка в столице все приписали Джанори и чудо выживания, и наказание отступника. Но сам сын вождя полагал второе весьма сомнительным.

– Джанори его простил, – еще раз вслух, для убедительности, произнес Ичивари самое главное. – И потом лечил, сочувствовал. Я бы так не смог. Если меня бьют, я отвечаю. А потом уже думаю… дед прав. Я крепко и спокойно думаю, когда бывает совсем поздно. Так недолго и копье метнуть, вот на что намекал папа.

Ичивари прихватил гриву пегого, закрыл глаза и зашагал на ощупь, живо представляя себя с каменным лицом истинного вождя, который умеет сперва думать, а потом уж дает волю рукам. Вот он едет по лесу, направляясь к наставнику. Батаровое поле впереди, Шеула разгибается, и глаза у нее синие и огромные, мавиви улыбается – и он спрыгивает с коня, бежит…

– Я безнадежен, – тяжело вздохнул сын вождя, спотыкаясь и открывая глаза. – Хорошо Шагари! У него есть я. Если что, я ему скажу: «У-учи, не торопись». А меня кто одернет? Ну, деда я послушаюсь… а остальных – вряд ли.

Ичивари даже огляделся – никого, только туман вьется меж стволов, слоится и перламутрово светится розовым и зеленым, провожает закат и встречает луну… Надо либо останавливаться на ночлег, либо упрямо топать дальше. Вдруг магиоры близко? Он быстро исполнит поручение и галопом поскачет искать Шеулу. Умирающему нужна ее помощь, больше никто не справится, а луна уже велика – времени осталось немного. И, как бы Лаура ни хмурилась, пряча страх, ей тяжело и страшно. Ей тоже нужна помощь.

Приняв решение, Ичивари ускорил шаг. Сегодня до захода луны можно двигаться. В лесу достаточно светло, справа переливается и вздыхает море. Ветерок прохладный, влажный, тянет от воды туман и поит лес, наполняет его едва слышными звуками, волнующими душу. Можно сколько угодно убеждать себя, что корабли – это зло и их надо сжигать. Но иногда так хочется строить!.. Чем махиги хуже этого гнилого адмирала? Они уважают силу асхи, шуршащую прибоем и зовущую приобщиться к тайнам глубин.

Конь всхрапнул и замер. Ичивари тряхнул головой – его ноги и его чутье умнее рассудка. Он остановился прежде Шагари, уловив в лесу перемены. Запах дыма и шум. Слабый запах и едва уловимый звук. Кто-то устроился возле дороги на ночлег. А еще спина непонятно и достаточно сильно напряжена. Словно лес следит за ночевкой и не пуст… то есть слишком тих.

Сын вождя оттеснил пегого коня в заросли справа от дороги, дважды хлопнул по шее, укладывая и приказывая не двигаться. Добыл из сумки второй нож, длинный, более похожий на саблю. Еще три тяжелых, сплошь стальных и без рукояти, метательных. Распределив оружие и закрепив, сын вождя заскользил в тенях, единый с лесом и невидимый любому чужаку. Он – махиг, даже смуглые его не найдут здесь, дома. Как сам он не заметит притаившегося магиора в степи, если у того достаточно опыта.

След обутых ног обнаружился быстро и очень удивил Ичивари: слишком он явный, нарочитый и ведет прямиком от столицы первой короткой лесной тропой. Обрывается у пустой стоянки, ненастоящей, как и сам след. Загадочные обманщики заготовили впрок ветки, сложили для костра и оставили. Ружье прислонили к стволу старой пихты. Кинули рядом лапник – но никто не сидел на нем. Сын вождя перепрятал ружье, убедившись, что оно разряжено. И заторопился распутать новые следы, куда более тщательно спрятанные, неявные. Без помощи почти полной луны их бы и не удалось приметить самому опытному охотнику. Следы принадлежали двум людям, в одном Ичивари сразу заподозрил чуждость бледного: слишком неправильно ставит обутую в башмак ногу, не выбирает место, наугад двигается. Оно и понятно: только босые стопы зрячи…

Второй мог быть и махигом, его присутствие удалось выявить наверняка только однажды, когда он оступился и оставил след. По мнению Ичивари, именно этот второй привел бледного, оставил в засаде и сгинул, исполнив свою часть дела. Может быть, даже вернулся в столицу. Или ушел дальше в лес, на восточный склон, широкой петлей обходя ночную стоянку путников, беспечно жгущих костер у дороги.

Бледного в засаде Ичивари приметил издали. Тот сопел, ворочался и порой вовсе уж глупо отмахивался от мошки. В военные времена его заметил бы любой ребенок. Но сейчас мир, люди не думают о засадах и не ожидают выстрела в спину. Это у бледных злодеи постоянно убивают по ночам, даже фермеры подобное подтверждают – те, кто помнит жизнь на другом берегу, в краю тагоррийцев или сакров… Человек в засаде снова шевельнулся, и подошедший к нему на расстояние семи шагов Ичивари замер, холодея от опасливого недоумения. Длинные ружья – большая редкость! У злодея в засаде именно такое, бьет оно на большое расстояние, махиги научились делать годные стволы совсем недавно, макерги и магиоры пока не видели подобного оружия, им отвезут образцы только осенью, когда закончат стрелять по доскам и напишут на бумаге подробно, каковы дальность и точность нового ружья. Так что сидящие у костра, даже если они проверили лес, полагают себя находящимися в полной безопасности: засада слишком далеко. Да и лес обманчив. Более привычный магиорам лиственный на таком расстоянии уже укутал бы лагерь плотным покровом веток, листьев, кустов и стволов, сделав прицельную стрельбу невозможной. Здесь же, в краю секвой, подлесок слаб, травы почти нет, и с удачной точки иногда вся долина просматривается от края и до края…

Стрелок засопел громче, прильнул щекой к прикладу, длинно и ровно втянул воздух. И по этому вдоху, по характерному движению шеи и головы Ичивари узнал его. Помощник профессора-оружейника, раздувающий меха в кузне. Сухой, пожилой и нелюдимый. В столицу его пригласили потому, что бледный помнил по рассказам старших кое-что о секрете так называемого жемчужного пороха. Вел себя этот человек ровно, ничего дурного или странного за ним не замечали. Рука бледного замерла, окаменела, сам он стал окончательно неподвижен, словно слился с оружием, – и Ичивари понял, что опаздывает, что уже нет времени мягко довершить два последних шага и отклонить ружье. Сейчас бледный выберет момент и выпустит смерть на свободу… Будь ружье старым, фитильным, времени бы хватило, но это новое, курковое, ударное.

Чувствуя, что делает все неправильно и еще много раз услышит о своем несовершенстве от отца и деда, Ичивари отправил в напряженную спину бледного метательный нож: под правую лопатку, чтобы и прицел сбить, и руку повредить. Щелчок курка и звук ножа, рвущего рубаху, слились. Бледный качнулся, ничком рухнул на землю. Выстрел заставил вздрогнуть лес – и покатился эхом все дальше, волнуя хвою и роняя с игл капли росы, осевшей из ночного тумана… Ичивари упал вперед, завершая прыжок, в движении прижал коленом спину бледного возле пояса и зашипел от злости на себя. Надо было целить точнее, по судороге понятно – злодей умирает, он уже ничего не скажет и никого не назовет. А ведь, может быть, именно он стрелял в окно дома вождя. Даже наверняка он!

– А-р-р-р-а-а-р-р-р, убью… – взревел гулкий бас, который мог принадлежать только одному человеку.

Ичивари невольно усмехнулся, слушая, как снова вздрагивает хвоя, обильно роняя новые капли, – этот рев пострашнее выстрела. Зато звука движения нет: даже самый огромный магиор умеет бегать тихо, когда полагает это необходимым.

– Гимба, сюда! – негромко окликнул знакомого Ичивари. – И пусть остальные проверят восточный склон, наверняка есть второй человек.

Рев иссяк, лес заполнила настороженная тишина большой беды. Сын вождя, недоуменно щурясь, попытался в ночном сумраке рассмотреть свои руки, выдернувшие метательный нож из еще теплого тела. «Вот ты и стал воином, твой первый враг мертв, и он оказался бледным», – пронеслось в голове. И что? Ни радости, о какой иногда рассказывали старики, ни гордости, ни ощущения сладкой победы. Только спазм в горле. И пустота, словно зеленый мир отшатнулся от человека, в который раз показавшего, что он не зверь. Никто в лесу не убивает, будучи сытым и сильным. Дед Магур в юности отрезал у мертвых врагов уши и нанизывал на кожаный шнурок. Он мало кому рассказывал о той своей жажде убивать, нахлынувшей по весне, после похорон умершей от голода и холода жены – а точнее, ее костей, обтянутых сухой кожей, – упокоенной в одной яме со многими иными подрубленными войной ростками человечьего кедровника… Дед резал уши и надеялся, что так обретет покой. Друг Ичива, один из немногих воинов, чья связка вражеских ушей могла бы быть длиннее, лишь два сезона спустя смог убедить Магура похоронить и шнурок и отчаяние в иной общей могиле, вырытой после большого боя на берегу. Именно тогда вождь племени кедров пообещал, что изменит отношение к слабым и даст им место в мире – не худшее и холодное, у стены, а удобное, позволяющее жить наравне с прочими людьми. Потому что гнилые уши не возвращают к жизни тех, кто нуждается в заботе сильных, и сильные должны это помнить и учитывать прежде, чем утратят смысл жизни.

Тошнота постепенно схлынула. Ичивари старательно вытер нож, продолжая неодобрительно морщиться от острого запаха человечьей крови. Ночь настороженно взирала на воина сотнями звериных и птичьих глаз. И молчала, не одобряя и не осуждая…

Наконец из теней возник тот, с кем Ичивари предпочитал не бороться – даже в шутку. Магиор упал на колено, озираясь и все еще скаля зубы, помня выстрел и понимая, что целью был он сам. Волосы Гимбы, обрезанные под самый корень, звериным мехом топорщились на широком загривке.

– Чар, у вас тут что, война? – настороженно уточнил огромный магиор, встряхиваясь и брезгливо морщась при виде безвольно обмякшего тела бледного.

– Это вы вроде собрались воевать, – возразил Ичивари, в последний раз трогая жилку на стынущей шее и убеждаясь, что враг мертв. Он медленно встал в полный рост, распрямился и стряхнул дурные мысли, как капли воды после купания. – Двенадцать воинов с красным жезлом, так сказал мне отец. Но даже если так, я рад встрече.

– Десять нас. Университетов развели, а считать не умеете, – отмахнулся Гимба, без усилия взваливая тело на плечо и принимаясь ворчать. – Экие вы, лесные люди, северные, во всякий день по спине у вас холодом тянет! Дюжину собери – и вы того и гляди на деревья полезете прятаться. Не война. Ну, пока в нас не стреляют.

– Тебя за троих посчитали, это даже не смешно и не странно… – Ичивари постарался сохранить подобающий вождю ровный тон и восстановить рассудительность. – А красный жезл?

– Наставнику в горло забить, – снова зарычал Гимба, и щетина на загривке встала дыбом. – Он пожелал заполучить сына нашего вождя. Он к нам прислал гонца. И я озверел.

– Ты ведь не вождь, – с удовольствием представляя озверевшего Гимбу и серого от страха гонца рядом с ним, улыбнулся Ичивари. Вышел на поляну, к едва тлеющему костру. – Твое прозвище мирное и твое дело – коней ковать. На кой вы затеяли опыты с подковами, кстати? И так неплохо, без них.

– Плохо, не плохо, – тише и спокойнее проворчал Гимба, озираясь и еще разок взрыкивая для порядка. – На юг поедешь по каменной пустыне, сразу разберешься… Ну что, ночевка пропала, не до сна теперь. След без собак не взять, а завтра при вашей сырости и с собаками соваться без толку. Веди в столицу, хоть позавтракаю толком, досыта. Это у тебя первый враг, Ичи? Тогда ты молодец, держишься.

– Не кричу о великой победе? – кисло усмехнулся сын вождя.

– Не выворачиваешь обед вон в те кусты, – возмущенно фыркнул Гимба. Потер затылок. – Меня ох как крутило… Ну, ты знаешь, когда мы повздорили с пустынными людьми и они решили нам поменять вождя без спросу.

– Было дело, – легко согласился Ичивари. Он знал и историю усобицы, и какова в ней роль деда Магура, мирившего племена полный сезонный круг.

От дальнего края поляны подошли воины, поприветствовали сына вождя вежливым наложением рук на левую и правую души. Негромко сообщили:

– На склоне следов не заметили. Если там кто-то и прятался, он был ловок и ушел еще до выстрела, теперь уже далеко… Раньше утра начать поиски невозможно.

Ичивари свистнул, подзывая коня, и повел гостей в столицу короткой лесной тропой, показав ложное кострище и спрятанное ружье.

– Ваши бледные крепко побледнее наших, – возмутился Гимба. – Наши живут, лошадок растят, о войне и не думают, уже третий год магиорами именуются… А ваши все за моря смотрят и не прирастают душой к зеленому миру.

– Выявился у нас какой-то злодей, точно, – признал Ичивари.

Шагать рядом с Гимбой было приятно. Вспоминалась весенняя поездка в степь. Там все цвело, и Ичивари погрузился с головой в незнакомый прежде праздник бескрайней, жаркой, вольной жизни. Без деревьев и тени, без туманов и облаков, без прохлады и шороха лиственных и игольчатых крон. Только трава во все стороны – как зеленое море с бурунами кустарников и длинными волнами пологих холмов, словно бы нехотя взбирающихся к едва различимым на горизонте горам. Тоже невысоким, без снеговых шапок, зато с рощами, к востоку постепенно густеющими и образующими лес – особенный, южный. Магиоры, еще зимой казавшиеся народом далеким и совсем чуждым, понравились сыну вождя. Правда, в шутку они иногда называли Ичивари бледным, намекая на разницу в оттенке кожи – у них бронза куда темнее и сочнее, значит, они исконные жители мира, а махиги не пойми кто. Может, их предки приплыли из-за океана? Ичивари на подначки исправно попадался, злился и вспыхивал большим гневом – а вождь магиоров хмурился, качал головой… И, как теперь понятно, думал о наставнике и его предложении принять в ученики детей южного народа. Окончательное решение созрело, видимо, после того, как сын вождя махигов затеял безобразную драку, полез за оружием. Тогда он и познакомился с Гимбой, явившимся урезонивать шумного гостя. Вспоминать себя, беспомощно дергающегося и орущего под локтем безмятежно посмеивающегося чудовища-магиора теперь не тягостно. Зато тогда он был в бешенстве.

– Чар, я так обрадовался, услышав твой голос, – рокотал у самого уха Гимба, мешая слушать лес. – Я боялся, этот наставник тебя вовсе выжжет. Я и настоял: надо идти, чтоб на кол посадить злодея. Совсем. Пока он не пожог нас вместо людей моря. Или пока к ним не сбежал.

– Ваш вождь согласился? – удивился Ичивари.

– Ну, в племени хакка я все же не последний человек, – осторожно предположил Гимба. – Хоть мы теперь и часть большого народа, но свою родню помним.

– Так здесь все – твоя родня? – заподозрил Ичивари, изучая внимательнее рост и стать воинов. – И поход затеяли вы, племя хакка, а не магиоры в целом?

– Чар, я за тебя переживал, – совсем виновато выдохнул Гимба. – Подумай сам: с кем мне, справедливо именуемому Осторожным Бизоном, драться, если ты не подрастешь еще чуток в ширину и не останешься толковым человеком леса? Ты моя последняя надежда обрести противника. Остальных я боюсь… трогать.

Глава 6

Время необдуманных решений

«Бледные сожгли наш берег, надолго превратив его в пустыню. Они лишили меня возможности видеть и надежды снова бегать на изуродованных ногах… Но я не вижу причин для мести – и это не из-за слепоты. До последнего своего ранения я успел отправить к духам такое число пришлых, которое вполне утолило жажду мести. Вдобавок мы, племя хакка, никогда не понимали войн и не стремились доказать силу через победу. Духи даровали нам изрядный запас прочности: победа заведомо и неизбежно еще до боя принадлежит нам, взирающим на противника сверху вниз. Конечно, если говорить о честном поединке.

Утратив зрение и крепость ног, я сполна осознал пользу и притягательность нового. Конечно, жаль, что фермеры в большинстве своем не получали на том берегу должного образования. Приходится по песчинке добывать знания из долгих бесед. Но эта новая охота за тайнами забавляет меня и создает источник света, восполняющий тяготы жизни во мраке… Много, очень много сезонных кругов ушло на то, чтобы выудить из памяти бледных смысл понятий «логика», «тактика», «механика» и подобных им. Воистину надо впасть в безумие, чтобы, владея всем этим, считать сокровищем желтый песок на дне наших рек! Но люди моря, кажется, и впрямь безумны. Я предложил вождю вождей Магуру испробовать способ установления мира: купить его у бледных. Вместо второй войны мы желали совершить честный обмен сжигаемых на том берегу книг на золото, ненужное нам и ежедневно уносимое водами в океан…

Увы, они начали стрелять прежде, чем выслушали. Может быть, разум бледных умирает и логика уже непосильна для них, создавших саму эту дивную науку? Вторая война разразилась вопреки всем нашим попыткам предотвратить ее… И я не могу даже принять участие, я не годен для боя, осознавать это больно. Остается воспитывать детей и помогать Магуру строить и заполнять книгами университет, пусть и не годится это прекрасное слово для столь малого пока что количества знаний. Но я и иные – мы продолжаем охоту за тайнами. Недавно я выудил из памяти бледного старика правила игры, именуемой шахматами. Восхитительный трофей!»

(Из личных записей Сидящего Бизона, вождя племени хакка. По воле покойного записи переданы в библиотеку университета долины Типпичери вместе с книгами и набором шахматных фигурок из каменного дерева, выточенных лично вождем)

Вечером Джанори изыскал повод, чтобы снова посетить дом вождя: пожелал рассказать о своих мыслях по поводу поджога библиотеки. Но сперва он прошел, опираясь на плечо Банваса, к больному. Утери спал, выглядел он чуть лучше и дышал гораздо ровнее. Гратио посидел у кровати, гладя пальцами воздух над спиной бывшего ранвари, хмурясь и шепча слова о прощении и милости к тем, чья душа заплутала. Обратно по коридору и далее за общий стол Банвас уже нес его на руках, громко и не очень вежливо отчитывая за неумение себя беречь. Юити, жена вождя, обычно к бледным нелюбезная, приняла гостя тепло и усадила на почетное место. Наполнила для него тарелку лучшим батаром, удивив даже Даргуша. И гордо покосилась на мужа: этот бледный неплох уже потому, что готов при женщине обсуждать важные вопросы, а не только есть и хвалить пищу.

Джанори действительно за ужином подробно рассказал, что благодаря повозке и усердию Банваса смог объехать все дома бледных и большую часть жилищ махигов, поселившихся в северной стороне. С каждым он обсудил ночь поджога и следующую тоже. А к некоторым еще раз вернулся или отправил с вопросами бранд-пажей.

– Все гладко на первый взгляд, – вздохнул Джанори, передавая листки с записями. – Но я был настойчив, и постепенно обнаружились нестыковки. Самая существенная и непостижимая из них – это Томас Виччи. Он стар, слеп и не годится в злодеи. Но некто пожелал показать его таковым. Мало того, Томаса в ночь пожара видели трое махигов и пятеро бледных.

– Это допустимо, света было много и суеты тоже, – удивляя Даргуша еще сильнее, встряла в мужской разговор жена вождя. – Я сама его видела. Перед библиотекой. Я выглянула в окно, едва услышала крики бранд-пажей.

– Именно, мы вчера об этом говорили, – кивнул Джанори. – Он был здесь и мог бросить камень, вот ведь как все выходит… А теперь я добавлю. В то же самое время, когда часы пробили полдевятого и пажи заметили свет в окнах, Томаса видели на пороге его дома. Сидел и дремал, привалившись к косяку. Ждал брата. С ним поздоровался сосед, тот шумный фермер, который требует теперь именовать его деревом. Полагаю, сосед не мог ошибиться, стоя в одном шаге от старого Виччи.

– Я видела его со спины, – сразу уточнила Юити, добавляя в горку батара еще один корень. – Сутулый, рубаха навыпуск, узор знакомый, я хорошо разобрала. И плетеная шляпа. Я еще удивилась: ночь, а бледный старик совсем ума лишился, луна ему печет макушку.

– А что Маттио Виччи? – спросил вождь.

– Трусость Маттио известна всем. Если он что-то знает, будет рыдать и стонать, – вздохнул Джанори, – но останется на стороне того, кого полагает самым опасным. Поддельного Томаса он боится больше, чем всех махигов скопом. Это я понял, поговорив с ним во второй раз.

– Я уже отправил воинов, чтобы найти и вернуть настоящего Томаса Виччи, – добавил вождь. – Мне не нравится и то, что его увели из поселка, и то, куда увели. Так сплелись события… Я не могу пойти к старикам и предложить признать всех жителей леса махигами, пока мы не найдем среди бледных и даже смуглых, я ничего не исключаю, чужаков, тайных подсылов людей моря. Они, как я думаю, живут на этом берегу еще с первой войны.

– Копят записи о нас и хранят в нашей же библиотеке! – Банвас от злости стукнул кулаком по столу и виновато убрал руки на колени. – Простите, вождь. Это Джанори придумал, а я повторил, дельная идея, но обидная. Что мы, в своем лесу зверя не выследили?

– Записи они накопили и уже изъяли, прихватив заодно книгу о способностях мавиви и бумаги Магура, где указано примерное число махигов и размещение наших селений, – кивнул гратио. – Можно с долей неопределенности предположить, что нечто меняется, и, увы, не к лучшему, поскольку перемены затеяли враги зеленого мира.

– Наставник движется к берегу, библиотеку пробуют сжечь, магиоры на грани войны, бледных стравливают со смуглыми, мой сын объявлен мертвым, – без спешки, раздумчиво перечислил вождь. – Мне все меньше нравится то, что я наблюдаю, но пока я не готов вслух высказывать подозрения.

– Мало сведений, – со вздохом признал Джанори. – К тому же планы наших неизвестных врагов нарушены, и, полагаю, не раз, трудно восстановить исходную картину. Библиотека цела, Ичи жив, бледные весь день думают только об одном: какую породу деревьев выбрать в покровители рода. Я бы предложил очень жесткие меры, – с сомнением добавил гратио. – Утром попросить всех жителей выйти на улицы и с собаками поискать в столице лишних людей и лишние запахи, если это возможно.

– До пожара были дожди, а теперь туманы густы на редкость, – покачал головой вождь. – Не думаю, что мы найдем след. Дождемся Магура. Может, я веду себя по-детски, но я верю, что отец вернется скоро и что с его приходом все изменится. Да и Ичи вот-вот будет дома. Он расторопный.

Даргуш встал, еще раз похвалил пищу и собрался покинуть комнату, в полном недоумении косясь на жену. Едва мужчины закончили свой разговор, она сразу села возле гратио: вздыхает и обстоятельно, неторопливо, ни на кого не обращая внимания, рассказывает о войне и самой страшной в жизни зиме. Получается, весь вечер ждала возможности выговориться! Хотя прежде ни с кем и никогда о том времени не говорила, ни слова не проронила, только ночами плакала, просыпаясь и плотнее кутаясь в одеяло, словно давно ушедшие холода донимают и в теплом доме. Иной раз Юити не унималась, бежала к Ичивари закрывать окно и укладывать сыну на ноги толстую шкуру…

– Банвас, идем, – вздохнул вождь, не желая мешать разговору. – Я понял, что нужно искать в неразобранных записях. И я намерен доверить дело твоим пажам. Мне пора отдохнуть.

– Мы тихо, – осторожно пообещал Банвас.

– Сына Лауры заберите к себе, – велел вождь. – Тогда весь шум хотя бы сосредоточится в одной комнате. На чердаке станет тихо… Даже если вернутся Ичи, Магур и все магиоры степи с ними, не надо меня будить до рассвета. Попробуйте разобраться сами – Джанори спросите, стариков, кого угодно. Договорились?

Банвас гулко стукнул себя в грудь, несколько раз кивнул, выслушивая с полным вниманием, что именно надо искать и в каких записях, и побежал собирать свою команду. Вождь зевнул, потянулся и по лестнице прошел на второй этаж; прихватил одеяло, поднялся еще по одной лестнице, забрался под самую крышу и лег на жестком полу, у распахнутого окна, вдыхая ночной туман и слушая лес. На душе было темно и горько. Он видел три большие войны – три! Первая погубила родного отца, вторая едва не стоила жизни Магуру, заменившему его. Третья, самая короткая и почти бескровная, сделала Арихада полным хозяином леса… Более поздние расправы над одиночными кораблями лишь укрепили уважение к ранвари и их наставнику.

А теперь, кажется, в тумане беззвучно и незримо ведется четвертая война, и пока махиги ее проигрывают: они даже не знают в лицо врага, свободно разгуливающего по столице. Даргуш прикрыл глаза и приказал себе отдыхать. Вождь не имеет права уставать и разочаровываться. Магур потерял больше, но по-прежнему крепок духом. Двоих сыновей отняла первая война, жену и нерожденного ребенка погубил голод… Учеников изуродовал наставник. Но отец по-прежнему находит силы верить в людей и лес. И делает то, что другим не под силу. Не было бы надежды для Утери, если бы травница выпила тот настой, отказав младенцу в праве родиться и жить. Он, вождь, не углядел, Джанори не мог заметить, – его ноги так слабы, что не позволяют уходить из столицы, – а больше бледная сирота никому и не была нужна…

– Утром туман светлеет, – пробормотал вождь старую поговорку и заснул.

Когда он очнулся, чувствуя себя действительно отдохнувшим и бодрым, туман был чист, как бумага, еще не тронутая пером. Поселок уже гудел и шумел, даже, пожалуй, сильнее обычного. Внизу ревел в голос Банвас, одно это чего-то да стоит. Вождь потянулся, сложил одеяло и начал спускаться, вслушиваясь и кивая.

– Никого не пущу! Вождь сказал: хоть все магиоры, а вас гораздо меньше. Идите и завтракайте, вот мой сказ.

– Но – труп! – Это уже Ичивари, недоумевающий и даже несколько смущенный самоуправством друга, распоряжающегося в его родном доме.

– Он уже точно никуда не спешит! – сделал неоспоримый вывод Банвас, гордясь собой. – Завтрак принесут сюда, садитесь. Всё!

– Если бы я не боялся драк, – вождь заинтересованно дрогнул бровью, вслушиваясь в голос, звучащий гораздо ниже, чем у Банваса, – я бы тебя снес, как хлипкую дверь, и все же прошел к вождю. Но завтрак… Завтрак – это хорошо.

Даргуш спустился по второй лестнице и остановился в коридоре, рассматривая из-за плеча Банваса зал и рассаживающихся за большим столом магиоров. Ичивари стоял, читая какие-то записи. Пажи таскали с кухни еду. В большом зале было на редкость людно: вон и Джанори снова посетил дом вождя, если он вообще покидал его, а не провел ночь у постели Утери. На душе стало чуть легче: войны со степью не будет. Ичивари оглянулся, улыбнулся, рассмотрев за плечом Банваса отца, и начал в своей бестолковой манере, комкая события и оценки, приправляя их скороспелыми выводами, рассказывать о ночном происшествии. Покосился на Джанори и гордо добавил:

– Я уже распорядился сам, воины с собаками проверяют тропы и обходят дворы. Чужаков в столице не должно быть, да и передвижения здешних жителей не вредно выявить: вдруг кто-то ушел вчера и до сих пор не появился дома?

Вождь не стал возражать и отменять приказы, отданные от его имени. Сел к столу, сочтя завтрак удобным поводом к неторопливому, вдумчивому знакомству с магиорами. Он принялся жевать батар, откровенно и в упор рассматривая чудовище, много раз упомянутое сыном еще по весне, то со злостью, то с обожанием. Но даже с тех слов Гимба представлялся менее внушительным.

– Племя хакка протаптывает тропу к победе и несет красный жезл? – уточнил Даргуш.

– Мы самое мирное племя степи, но наши плечи широки, и нам нужна просторная тропа, – зарокотал Гимба. – Мы желаем прикончить наставника, вождь. Это наше окончательное решение. Проводника выделите? Я доберусь до Арихада и скажу, что набиваюсь в ученики. Мне всего-то надо подойти к нему поближе.

– А как же красный жезл?

– Так я поясню, что мы воюем с вами и просим его помощи, – шевельнул плечами магиор. – Я Осторожный Бизон, но не глупый. Хотя многие почему-то путаются. А я…

Гимба замолк на полуслове и резко поднялся с места, отчего стол сперва накренился, а потом с внушительным грохотом встал на все ножки и отъехал в сторону – а это был очень большой стол… Все сидящие обернулись, придерживая ползущие тарелки, и попытались понять причину поведения огромного воина.

В дверях стоял Магур. Обе руки старого вождя лежали на худеньких плечах девочки, смущенно осматривающей комнату. Она жалась спиной к деду и моргала: столько людей, и все на нее обратили внимание, и все наверняка важные, ведь это дом вождя. Гимба еще раз толкнул жалобно пискнувший ножками стол, протискиваясь вдоль стены. Подойдя к двери, оглядел прибывших с ног до головы. Кивнул Магуру, нагнулся и медленно раскрыл руку ладонью вверх.

– А я вот ее буду охранять. У нее глаза грустные, это плохо, – тихо сообщил Гимба.

– Меня дедушка оберегает, – прошептала Шеула, опасливо глядя снизу вверх на огромного человека, принятого гонцом за трех воинов.

– Значит, теперь мы вдвоем будем, – не унялся Гимба. – Только я схожу прибью наставника и потом уже займусь. Хорошо?

Шеула нахмурилась, вслушиваясь в голос и недоуменно рассматривая страшноватого великана. Дернула плечом и осторожно кивнула, признавая его очень и очень живым и толковым деревом с крепкой сердцевиной-душой. Магур нашел взглядом сына, чуть улыбнулся.

– Наставника больше нет, – сказал он. – Сгорел, как порох, весь на дым изошел. Дотла душа была разрушена. Двое его бывших ранвари здесь, оба без сознания, я приказал отнести их в мой дом. Как Утери?

– Шеула, я провожу к нему, – очнулся Ичивари. – Это срочно, идем.

– Шеула, – улыбнулся Гимба, не думая уступать дорогу и по-прежнему держа руку ладонью вверх. – Ну а я Осторожный Бизон. Меня так все зовут. Пошли с Чаром, он проводит, а я пригляжу. Ты завтракала? Вид у тебя недокормленный, да и платье надо другое подобрать. Вот пятно и вот пятно.

Шеула проследила за пальцем, бережно касающимся плеча, – и тотчас получила щелчок по носу. Вся гора плеч закачалась, Гимба тихонько зарокотал от смеха, довольный собой, устроил ладони на плечах, отстраняя Магура, подтолкнул Шеулу к внутреннему коридору:

– Я так сестру обманывал, но она быстро научилась не попадаться. Она чуть поменьше тебя, но ей всего семь. А тебе восемь?

– Пятнадцать!

– Идемте, – настоял Ичивари.

Он ощутил, что Осторожный Бизон снова вызывает прежние сложные чувства – смесь восхищения и темной злости. Злила все та же спокойная и безмерно в себе уверенная сила. Ну все ему удается, все ему улыбаются, и даже Шеуле он уже друг и почти брат. Вон сунула ладошку в его лапищу и сразу перестала смущаться, замечать общее внимание. Тряхнув головой, Ичивари заставил себя отказаться от гнева и начал на ходу ровным тоном рассказывать о том, как пострадал Утери и что делалось для его лечения. Толкнул дверь, представил Лауру. Шеула шагнула в комнату, потом обернулась и улыбнулась, погладила по руке:

– Чар, какой же ты вспыльчивый, ты опасно долго пребывал рядом с темным безумием ариха, душа еще не успокоилась. – Шеула вынула из волос маленькое перышко, подышала на него и положила в ладонь сыну вождя. – Держи. Меня бабушка научила такие делать, я вспомнила и для тебя постаралась. Сломав поперек, можешь о чем-то попросить асхи и асари, если научишься с ними договариваться. Но это не главное. Ты носи и слушай ветер и дождь. Тебе важно наполнять душу. Она у тебя хорошая, большая, но ее надо наполнять.

Мавиви виновато вздохнула и отвернулась. Сосредоточенно всмотрелась в душу умирающего, провела рукой над его спиной, затем перевела взгляд на Лауру. Покачала головой:

– Я не могу снять боль без остатка, не могу легко исправить то, что долго разрушалось. Он горит внутри, ему нужен помощник, чтобы справиться. Ты не сможешь сделать больше для него, не выдержишь.

– Ну я-то выдержу, – безмятежно сообщил Гимба, устраиваясь у кровати на полу.

– Он тебе чужой!

– Ты не чужая. Придавить наставника я шел по своей воле, значит, и пострадавший от его злобы мне не чужой, – улыбнулся великан. – Ну, что ты будешь делать? Примочки менять я и сам могу.

– Восстанавливать висари, – пояснила Шеула, садясь на край кровати и примеряясь к руке больного. – У него жар, ты здоров, проще вас двоих слушать. Ему твое здоровье, ощущение и все иное… Не поясню на словах, знаю только на сакрийском, как Рёйм записал в кодексе. В одну сторону нельзя направить передачу, это как водоворот: ты отдаешь ему, но и сам невольно получаешь отдачу…

– У меня здоровья много, – с прежней безмятежностью заверил Гимба. – Давай переливай. А молчать при этом обязательно? Это я к тому, что…

Ичивари сердито выдохнул и прикрыл дверь. Постоял в коридоре, старясь унять ревность. Собственно, ничего нового. Все девушки степи, сколько их есть, улыбаются и вздыхают, еще издали заметив Осторожного Бизона. Все юноши степи мрачнеют и вздыхают, оценив его чудовищную силу точно так же, издали. А он редко появляется в больших поселках. Род хакка в первую войну принял главный удар бледных, они были лучшими воинами и к тому же жили у самого западного берега. Большая часть ранв степи происходят из этого племени, они словно природой созданы для того, чтобы защищать. Хакка успели переправить на восток детей и женщин, надолго задержав бледных. Теперь уцелевшие семьи живут обособленно в безлюдных и спокойных срединных землях, у края лиственного леса. Во второй войне хакка не участвовали: просто некому было воевать… Но упрямейший Гимба подрос и решил, что опустевшие и осиротевшие исконные земли у берега надо обживать заново. И он начал обживать, чуть ли не в одиночку. Строил дома, перегонял скот, договаривался с вождями соседних родов. Сейчас несколько поселений уже заняты семьями, а этот неугомонный все носится, устраивает, присматривает. Он всегда занят и с ног валится от усталости, хоть и неутомим. Так что зря вздыхают девушки, и напрасно сердятся юноши. Нет в мире мавиви? Но ведь всегда можно найти тех, кому нужна защита.

Ичивари вернулся в большую комнату приемов. Дед уже завтракал, слушал новости и думал. По опыту Ичивари знал: это надолго. Пока что можно выйти, подышать туманом, остыть и успокоиться. Стыдно, он-то полагал себя вполне исцелившимся, но злость вспыхнула снова, стоило Шеуле улыбнуться Гимбе и подать ему руку. Потому что вдруг пришло осознание, большой болью сжавшее душу: сам он вряд ли станет ранвой для этой или любой иной мавиви. Он слишком близко – так и было сказано – стоял от края огненной пропасти, он и теперь иногда вспоминает пламя и испытывает смутную жажду. Зато Гимба здоров. И ему все нипочем! Знает, что сказать и как перестать выглядеть в чужих глазах большим и страшным… Едва увидел Шеулу – и повел себя так, как он, Ичивари, не смог. Ловкий.

– Чар, у-учи, – шепнул себе сын вождя. – Тебя опять понесло.

Он вышел на крыльцо и медленно вдохнул, процедив влажный прохладный воздух. Ветер переменился, морем больше не пахло, только хвоей и травой. Травой сильнее, младший паж приволок огромную копну, перевязанную веревкой, и засыпал в кормушки Шагари и кобыл. Как только доволок, такой тощий! Ичивари покосился на коня, почти собрался и его назвать в мыслях предателем – тычется мордой в ладонь недорослю, выпрашивает свеклу, готов уже и на спине прокатить, пожалуй. Но сердиться на счастливого пегого невозможно. Лучше спуститься и самому вычистить приятеля, от кончика носа и до копыт, так получится успокоиться вернее и надежнее всего. Дело долгое, неторопливое, позволяющее наблюдать за всей улицей и думать. Наставника больше нет! Вот ведь главное-то… В душе шевельнулась гордость за деда: а кто еще мог превратить злодея в факел и сжечь дотла. Только Магур. Ни словом не упомянул о своих заслугах, деду это не требуется, его уважают за нечто иное, чем доблесть или сила, чем даже ум. Просто за то, что именно таков: настоящий кедр, который можно уничтожить, срубить, но никогда – вывернуть с корнем. Он глубоко связан с лесом, но при этом и людей видит до самого дна души. Если разобраться, и отец – кедр… А сам он, Ичивари? Оценивая без жалости к себе последний сезон, надо признать, что сам он, сын вождя, стал чем-то вроде ядовитого плюща, не имеющего корней и жадно пьющего чужие соки. Маму сколько раз до слез доводил, отца огорчал, к деду не ходил весной, в степи себя вел не лучшим образом, Шеулу жестоко обидел. И те девушки, которые ему улыбались зимой, в дальнем поселке фермеров… Им он не оставил бус и ни разу не помог по весне. Хотя тут случай особый: они не ему одному улыбались, и соседи говорили о них разное, а это были люди, не склонные к сплетням.

Поежившись, Ичивари вспомнил плачущую Лауру и нехотя пообещал себе навестить ферму и разобраться, как следует правильно поступить с теми девушками, не отворачиваясь и не делая вид, что ничего не происходило.

Недоросль-паж никуда не ушел, он стоял рядом и следил за чисткой Шагари. Сын вождя покосился на полукровку, поманил, отдал скребницу и стал пояснять, как правильно вести по шкуре, как выбивать грязь и как потом гладить ворс щеткой. Разрешил расчесать гриву и хвост. У Шагари, священного коня, имеются собственные, для него вырезанные, костяные гребни – на зависть всем девушкам богатство…

– Чар, ты занят?

Ичивари провел скребницей по шкуре Шагари еще раз, обернулся, освободил руки и прошел к ограде. Облокотился на жердь, с интересом рассматривая Гуха, рослого, но тощего и нескладного парня, который учился в большом университете. Этот любимчик профессора Виччи в последние дни пропадал в пещерах и вот явился в поселок. С победой вернулся тощий Гух: Томас ведь ни в чем не обвиняется… Тогда почему Гух так мрачен? Скорее он должен быть горд собой.

– Не занят. Я самый бездельный бездельник сегодня, – грустно признал сын вождя. – Томас уже дома?

– Он-то дома, – вздохнул Гух. – Но профессор Маттио… Мы такую штуку нашли в пещерах! Он глянул и велел срочно звать тебя. Сказал: это важно, и это пока только для вождя. Опасная штука, связанная с людьми моря. Ты же знаешь профессора. Все шепотом и все с оглядкой.

Гух виновато развел руками. Осторожность и нерешительность Маттио Виччи были действительно общеизвестны. К тому же теперь стало понятно: ему действительно есть кого бояться.

– Давай я позову отца. Хотя ты прав, он-то занят. И дед занят.

Ичивари оглянулся на дом, подумал о Шеуле, которой наверняка будет плохо после лечения. Деду нельзя уходить, он ранва. Отцу нельзя: он разыскивает в бумагах нечто важное, магиоры сидят у него за столом, Джанори пришел неспроста. Гимбе, и тому нельзя. Он тоже возле постели Утери и тоже при деле.

По улице прошли воины, ведя на коротких сворках двух псов. Кивнули Ичивари и жестом показали: частично осмотр долины выполнен, чужаков пока не замечено. Псы ни разу не брали след.

– Я сын вождя, могу и сам глянуть на вашу «штуку», записать важное, рассказать отцу или позвать нужных людей, – решил Ичивари. – Далеко она? В пещерах? Сейчас возьмем двух-трех воинов, отец велел выходить из столицы с сопровождением.

– Зачем? Тут она, в лесу, рядом. – Гух махнул рукой на север. – Она не тяжелая, мы лошадь выпросили и везем. То есть Маттио везет, а я прибежал. То есть Маттио не везет, он прячется в лощине и вообще никуда не идет и причитает, и никак…

Гух поник и виновато покосился на Ичивари. Трусость, проявляемая мужчиной столь открыто, должна, по идее, вызывать презрение. Но если ты ценишь человека, если уважаешь его, то и подобный грех, оказывается, сможешь простить. Гуху стыдно звать воинов и позорить профессора. Это так явно читается в его умоляющем взгляде… Ичивари покосился на пажа. Попросил самым тщательным образом вычистить коня, получил восторженные заверения в безграничности усердия. Улыбнулся: парнишка весь светится от счастья, ему доверили заботу о Шагари!

– Идем глянем на «штуку».

– Вот увидишь, в полчаса управимся, – оживился Гух. – Вдвоем мы его уж как-нибудь из зарослей выманим. А без охраны он ни шагу…

Ичивари поправил нож, немного подумал и сходил за пистолем. Несколько таких стволов, тяжеленных и, по его мнению, бесполезных, изготовили оружейники, на пробу. Стреляют пистоли скверно, попасть в цель можно самое большее с пяти-семи метров. Зато выглядит оружие серьезно. Для трусливого Маттио – самое то… Лук ведь гораздо опаснее и надежнее, но бледные кривят губы и насмехаются: мол, оружие дикарей. Намекают, что в первой войне они почти победили именно благодаря ружьям и пороху. И, надо признать, в их словах есть доля правды. Хотя дед объясняет все иначе, делая упор на слабость тактики жителей зеленого мира и разобщенность племен, на удаленность поселков друг от друга и доверчивость их обитателей. Бледных не сочли врагами, им позволили привезти на берег и пушки, и ружья, и стальные сабли. Без внимания отнеслись к постройке крепостей. Потом за все это пришлось платить кровью…

– Новый пистоль! – шепотом выдохнул Гух. – Дай мне! Курковый?

– Самый наилучший, ровно так же бесполезен, как и наихудший, – усмехнулся Ичивари и охотно передал тяжеленную игрушку. – Которая лощина? Над звенящим ручьем или у старого болотца?

– Нет, вон там, по руслу Типпичери, – махнул рукой Гух, не отвлекаясь от оружия и даже спотыкаясь.

– Чар! – проревел над ухом голос неугомонного фермера. – Что вождь решил, еще не ясно? Мы-то выбрали. Дубы мы. Вся семья, ясное дело. До единого желудя – дубы.

– Решат на днях, как только соберут стариков, – пообещал Ичивари, улыбаясь фермеру. – Томас дома?

– Там, – солидно подтвердил «дуб». – Сидит и носа на улицу не кажет. Чудные эти Виччи. Чар, ты куда собрался один? Не дело, велено самое меньшее втроем выходить. Злодей у нас завелся, вишь ты, короед! Древогрыз!

– Мы только до берега ручья.

– Ну смотри…

Ручей Типпичери змеился по дну узкой глубокой лощины. Мелкий, прыгающий с камня на камень, говорливый и весьма редко посещаемый. Берега его неудобны для водопоя, слишком крутые, каменистые. Тропы пересекают русло по двум мостикам, годным для верховых и устроенным несколько выше столицы по течению. Пешие перебираются через лощину по стволам упавших деревьев, близ поселения таких три, и поэтому Ичивари несколько удивился, когда Гух свернул с тропки и зашагал напрямик по лесу, забирая к западу, к самой дальней, наименее удобной из переправ. Сын вождя, наученный горьким опытом ночной засады, хотел было осмотреть лес, но отказался от своей затеи: Гух принадлежал к числу махигов, сильно испорченных наукой бледных. Он мог немало интересного рассказать о любом камне, даже не счищая с него мох, но не способен пройти по лесу без шума и заметить самого беспечного врага. Он и теперь беспрестанно разговаривал и размахивал руками, жаловался на Маттио и убеждал: страхи старика не так уж и позорны, он слаб и плохо видит, в этом все дело.

– Ты порох проверил, подсыпал на полку? – сердито буркнул Ичивари, прерывая поток слов и пытаясь хоть так выиграть время и послушать лес.

Гух засопел, виновато смолк, осматривая пистоль. Возможно, как с раздражением предположил сын вождя, пытается вспомнить, что такое полка и как засыпать порох… которого при себе нет, рожок укреплен на поясе Ичивари.

Лес наполнился обычными звуками, очищенными от людской суеты. Утро уже превратилось в день, но туман не рассеялся. Вдали, к востоку от поселения, подал голос знакомый пес: махиги по-прежнему усердно и внимательно проверяли тропы. Ичивари кивнул и успокоился. Начинать обход принято от южной дороги, значит, здесь охотники уже побывали. Те самые собаки, что виляли хвостами у дома вождя и ластились к усталым воинам, недавно обнюхали дерн, никого и ничего опасного не заметили, не учуяли.

Плеск воды стал слышнее, тропа заспешила под уклон, прильнула плотнее к кустарнику, а затем юркнула в чахлый ельник, тщетно пытающийся набрать силу и подняться в тени древесных великанов. Увы: ельник не справился с непростым делом выживания и засыхал, понурый, обреченно опустивший лапы, уже облинявший снизу до середины ствола… Гух разгреб ветки и шагнул на старый, подгнивший и обомшелый ствол давно рухнувшей пихты. Нелепо размахивая руками, покачиваясь и вздыхая, перебрался на другой берег. Ичивари неодобрительно нахмурился. Как дед Магур такое допустил? Куда смотрят родные юноши? Оставь Гуха в лесу, пропадет, потеряется и умрет от голода. Рыбу не поймает, ловушку на мелкого зверя не поставит, от крупного не спасется, птицу камнем не собьет… Да еще и упадет в ручей со скользкого бревна.

– Маттио, – шепотом позвал Гух, – это мы. Выходи, никаких злодеев нет поблизости, точно. Ну правда нет! Выходи.

Ветки на крутом склоне зашуршали, раздвинулись, стало возможно рассмотреть бледное до синевы лицо старика, его дрожащие губы и прищуренные слезящиеся глаза. На голове – и кто его надоумил? – венок из травы и гибких мелких еловых лапок. Этот венок, сплетенный для маскировки, Ичивари заметил издали и позабавился наивности бледного, не понимающего леса.

– Гух, мальчик мой, – с дрожью в голосе шепнул бледный, – ты привел вождя или хотя бы Джанори?

– Нет, они заняты, Гух привел меня, – ответил Ичивари, еще раз внимательно осматривая ручей и деревья поблизости, вслушиваясь и принюхиваясь. – Что за беда, Маттио?

Лес был тих, даже слишком тих. Конечно, надо помнить: недавно его обитателей вспугнули собаки, да и охотники шли, не таясь, а, наоборот, намеренно себя показывая и перекликаясь. Старика они, если застали, видели, лошадь – тем более. Почему не увели с собой? Потому что он ждал вождя. И еще наверняка сыграло роль то, что махиги к трусости нетерпимы.

– Если бы одна беда… Лошадь там, за ручьем, хорошо бы хоть она не убежала, – запричитал старик. – Я спрятался и, кажется, сам себя перехитрил, камни скользкие… У вас есть веревка?

Ичивари остановился на середине бревна, даже присел, стараясь рассмотреть уступ, на котором кое-как держался старый Маттио. Затем он пересек ручей и с края лощины заглянул вниз, нагнувшись и цепляясь за древесные корни.

– Гух, приведи коня, – велел сын вождя. – Маттио, веревка не нужна, я дотянусь, давай руку. Надо же, как угораздило… Крепче держись, все будет хорошо, вот так.

Пришлось лечь на землю и, цепляясь одной рукой за удобный корень, нагнуться вниз, вытягивая руку и почти сползая по склону. Маттио часто вздрагивал всем телом, втягивая воздух и стараясь хоть как-то удержать в узде свой страх. Одну руку неловко подавал, а второй продолжал цепляться за камни. Приблизился звук конских копыт, и Ичивари, уже изрядно сердитый на неловкость старика, решил попросить Гуха о помощи. Но тот и сам догадался, мимо плеча скользнула веревка. Маттио заулыбался, поверив в свое спасение, куда решительнее вытянул руку и вцепился, вот дурной старик, не в веревку, а в запястье, дергая на себя и налегая всем весом. Сын вождя успел подумать: «Не зря дед говорил, трусы норовят спасающих или утопить, или отправить в пропасть…» Потом мир погас, сгинул в коротком свисте и сжигающей затылок боли…

Гуха успели найти живым только благодаря фермеру из не признанного еще стариками рода дуба. Потоптавшись и покивав вслед сыну вождя, бледный занялся своими делами. Но время от времени он настороженно поглядывал на улицу. И когда обещанные полчаса растянулись до полутора, когда колокол на университете подтвердил, что нет ошибки в учете времени, фермер решительно отставил плетеную корзину с зерном. Позвал младшего сына – одному идти к дому вождя как-то неловко – и зашагал широко, даже несколько поспешно в сторону улицы Секвойи. Встретил на полпути Джанори и излил свои сомнения ему, как привык делать за долгие годы не только он, так поступали едва ли не все бледные поселка…

Джанори не успел ничего ответить. Банвас, который с некоторых пор был неразлучен с гратио, стоял рядом, все слышал и тотчас взревел в голос, оповещая о происходящем всех без разбора. Залаяли собаки, хозяйки прильнули к окнам, а затем и захлопали дверьми, на всякий случай высматривая детвору: все ли рядом и все ли целы. Дети стайками стали собираться и перекликаться, бросив игры. Подошли воины, выслушали и бегом, не мешкая, повторили путь Чара и Гуха до лощины. Ученика Маттио нашли за ручьем, в ельнике, лежащего ничком в луже крови. Порадовались единственному, что вызывало надежду: дышит. Пусть редко и так слабо, что пух у ноздрей едва вздрагивает, но ведь дышит… Раненого понесли в поселок. Охотники немедленно занялись осмотром леса. Нашли след копыт, ведущий к западу, и довольно скоро поймали лошадь, усердно выщипывающую мох с крупного древесного корня у заводи чуть ниже переправы. Ручей Типпичери здесь разливался небольшим озерком, а далее к морю тек лениво и медленно, довольно глубокий, хоть и узкий, зажатый берегами. Привязанная на короткую веревку лошадь изрядно затоптала берег, что не помешало охотникам разобрать следы двух человек и уверенно указать: их ждала лодка, маленькая, легкая. Может быть, одна, а может – две, этого понять нельзя.

Ближе к вечеру у дома вождя уже стояли двое связанных по локтям махигов, те самые, кто осматривал северный лес, но не заметил в нем коня и людей. Старший из воинов, это знали все, был сыном сестры вождя Ичивы. И старики, и даже бледные столицы слышали: он много раз сетовал на то, что власть досталась вымирающему племени гор, что Магур принимает решения, хотя его род мал и слаб, а Даргуш поддался старику и своего голоса не имеет.

– Но пойти на сговор с людьми моря… – недоумевал вождь, глядя мимо пленных, на запад. – Что они пообещали? Я не в силах поверить в окончательное предательство зеленого мира. Все, кто помнит вторую войну, помнят и ваше в ней участие, достойное махигов.

– Войнам конец. Мирный договор уже подписан, это я сказал, истинный воин рода секвойи, – гордо вскинул голову старший из пленных. – Надо принимать новые времена. Там, за морем, короли – и нам требуется король. Там сила – и мы покажем силу. Ты полагаешь себя победителем, боковой побег большой семьи, задушенный рощей старых кедров? Зря. Огонь очистит лес! Сюда идет наставник Арихад, и с ним воины огня. Развяжи нас и склонись перед неизбежным.

– Они утром были у пещер и ничего не знают о судьбе ранвари, – вздохнул Магур, избегая смотреть на воинов. – Короли… Сколько надо выпить настоя на грибах, чтобы вслух и при всех признавать предательство и полагать себя умными и правыми! – Пожилой махиг развернулся к воинам и, глядя в упор на старшего, спросил: – Где мой внук?

– Это условие договора о мире, – с нездоровым блеском в глазах и столь же пугающей радостью в голосе ответил пленный. – Один из махигов должен жить на берегу бледных, и это мудро! Мы отдали самого достойного. Он в полной безопасности, с ним будут обращаться, как с послом. Знатным послом, все же дед Ичива его был великим вождем из рода секвойи! Честь оказана ему!

– Что же не отправил своего сына? – уточнил вождь своим неизменно ровным тоном, хотя Магур видел, чего стоит приемному сыну спокойствие.

– Король Арихад избрал его наследником власти, – гордо выдохнул пленный. – Пусть я умру, меня не страшит эта участь, но род секвой и больших елей пребудет у власти и приведет зеленый мир к расцвету.

– Самое худшее то, что Шеула до сих пор без сознания, – отворачиваясь и давая знак увести пленных, пробормотал Магур. – Поспешили мы с лечением Утери… но и медлить было невозможно.

– Мы не убоимся пыток и не скажем того, что причинит вред договору! – выкрикнул второй пленник, молчавший до сих пор.

Все больше людей собиралось у дома вождя, в толпе шуршали невнятным шепотом пояснения для тех, кто еще не знал самого худшего. И пленные слышали слово, все чаще и громче повторяемое с отчетливым презрением, режущее слух и оскорбительное, вовсе не похожее на то, чего они ждали: «машриг». Так мавиви в первую войну назвали худших из людей моря, тех, чья душа – холодный пепел, не способный уже возродиться даже огнем. Мертвый, как прокаленная большим пожаром земля, в которой погибли все семена грядущего. Много слез над такой землей проливает дождь, чтобы дать ей новую надежду.

– Мир на все времена нерушим! – начал старший из пленных, озираясь в поисках поддержки и возвышая голос. – Мы принесли мир! И даже наша смерть станет…

– Смерть? – тихо удивился вождь. – Зачем? Старый закон, отвергнутый вами, не так уж плох. Мы всего лишь изгоняем предателей. Лес велик, и он решает, карать или миловать, принимать или отторгать. Вас проводят до перевала в северных горах. – Вождь так и не удостоил связанных взглядом. – Без оружия. Без одеял. Без огнива и запаса пищи. Каждому следует помнить: мы люди леса и на этом берегу властен наш закон. Здесь нет королей и, надеюсь, не появится.

Толкнув плечом дверь, на порог дома Магура выбрался Банвас. Он донес едва живого Джанори до повозки и опустил на одеяла. Повел плечами, сообщил сдержанно и негромко, вопреки своей обычной шумной манере, что гратио лечил раненого своим, никому пока не понятным способом, просил духов о снисхождении. Потом травница обработала рану, подтвердила, что кровь остановилась и жара нет. Гух дышит, и ему чуть лучше. Гратио успел еще во время лечения сказать, что не ощущает присутствия смерти в лесу. Он полагает, Ичивари пребывает в здравии. Но потом потерял сознание: утомило его обращение к духам, совсем утомило…

– Будем ждать вестей от охотников, – строго напомнил вождь всем и себе самому, то ли умаляя надежду, то ли, наоборот, позволяя ей теплиться. – Банвас, сам выбери людей. В чем-то предатели, увы, правы. Нам надо перенять у бледных то, что помогает им жить большими поселками. Доверю тебе охрану и наблюдение за людьми и жилищами. Профессор Альдо, подготовьте бумаги и опросите людей. Меня, возможно, заинтересует все, что у нас есть относительно кораблей и пути на запад. Сагийари, возьми старших воинов и учти весь порох и все ружья, а также стальные ножи и сабли, выдели младших, чтобы проверить и перегнать на ближние пастбища лошадей… По своему усмотрению вооружи бледных и разберись, кого нет в жилищах, как давно и почему. Не хватало еще, чтобы они пострадали из-за нашей неосмотрительности. Или чтобы пособники людей моря вернулись в столицу безнаказанными… Шакерга, совет стариков собираем утром. До рассвета никто не покинет столицу без моего прямого приказа. Завтра мы будем думать, в чем наши ошибки и как их исправить.

Двое рослых воинов провели Томаса Виччи к дому вождя. Даргуш устало вздохнул и указал старику на лестницу. Почти слепой и изрядно глуховатый – он один и мог теперь хоть что-то припомнить и рассказать. Потому что Маттио Виччи исчез, как и сын вождя.

– Он такой рассеянный, – вздыхал Томас, устроившись на табурете в большом зале, комкая край рубахи и вздыхая. – Кажный день спрашивал ерундовины разные о горном деле, память у него, вишь ты, ослабла… Матушку свою покойную ни разу перед Дарующим не помянул верно, призывая благость. Лючия она, но уж всяко не Люченца, я твердил, вразумлял, а он ругался. Все время шумел и указывал: молчи да сиди дома, не высовывайся и не лезь… А то вдруг нате: иди в лес! Да еще толкает, да на Гуха, мальчонку нашего, криком кричит. А кто мы без Гуха? Ни очага развесть, ни мяском разжиться. В старости оно шибко тянет мягонького поесть и сладко задремать в тепле.

– Брат в последние годы не переменился внешне? – уточнил Даргуш, наливая старику теплого травяного отвара и подкладывая батар в тарелку.

– Почем мне знать? Руки у него на ощупку помягчели, мозоли имелися туточки и здеся, – пожевал губами Томас. – Ан трону – нет их! Себе не верю, вдругорядь руку поймаю, на месте, но вроде не те… Гух-то куда ушел? Привел из пещер в дом, бросил, как неродного. Уж сколь я ему про породу-то втолковывал, сколь ума вкладывал! Все, что от батюшки покойного перенял, все как есть…

– Болеет он, – выбрал ответ Магур. – Сидеть с ним надо. Сейчас проводят, все уладится, не стоит переживать. В молодости у Маттио глаза какие были? Карие?

– Серые, первый муж Лючии-то, он урожденный сакр, вон как… Через то, значится, нас и невзлюбили на том берегу, как батюшка сказывал. Вера у сакров и тагоррийцев чуток разная, не у всяких, но уж надежно я не припомню… Одно ведаю: бог есть! Десять годков минуло, почитай, как я брата в покойники зачислил. В зиму он занемог. Но выправился, сдюжил. Сюда мене перевез. С Гухом-то что? Простыл? Шибко в пещерах дует, камни аж льдом жгут спину.

– Простыл, – не стал спорить Магур. – У меня дома лежит. Плохо ему там одному.

– Так я пойду… – Старик нащупал тарелку с батаром и поудобнее перехватил, не намереваясь оставлять сладкое на столе. – Пойду угощу… Вы вон ведь – вожди, люди важные, вас все слушают. Меду бы мальчонке отжалели, а?

Томас встал, с надеждой оглядел махигов, вздохнул и зашаркал к двери, провожаемый теми же воинами, которые его и привели. Даргуш дождался, пока дверь закроется. Ссутулился и глянул на отца:

– Ты ушел осенью, и все стало рушиться. Не получается из меня вождь, так? Я верил Маттио, а душу Джанори не рассмотрел вполне точно. Я слышал о решении магиоров признать бледных обладающими обеими душами и равными людям зеленого мира, но не решился принять стариков из Черного Ельника, когда они хотели явиться все и поговорить… У меня нет сил и дальше делать вид, что я спокоен и знаю, что нам всем следует делать.

Магур задумчиво повел плечами, улыбнулся жене вождя, тихо поставившей на стол новое угощение. Лицо Юити было серым и пустым, словно после исчезновения сына иссякла вся жизнь и угас свет… Пожилой махиг поймал дочь за руку и усадил рядом, гладя по плечу и обнимая.

– Ты лучший вождь за долгие времена, именно поэтому моя дочь верит в тебя и не отчаялась даже теперь, когда Чар в беде, – заверил Магур приемного сына. – Вы зимовали сытно и спокойно, не переводя зверя в округе и даже не тревожа выстрелами лишний раз. Тебя уважают бледные и смуглые. Безобразное поведение Чара по весне вспыльчивые магиоры и люди из племени хакка, самые яростные миролюбцы во всей степи, простили ему в том числе ради тебя, это безусловно… Ты не потерял голову, когда загорелся мой дом и когда принесли весть о возможной гибели Чара. И сейчас ты все делаешь правильно. Вождям часто не хватает сил, Дар. Иногда это тоже не вредно признавать. Тебе даже полезно, хватит пытаться взваливать на плечи все беды народа леса. Позволь людям принять участие в общем деле и подставить плечо. А Чар… Он жив, и с ним все будет хорошо, я уверен. Потому что если бы желали погубить его, то погубили бы сразу. Оставив в живых, попробуют сделать нас послушными. И это тоже ошибка. – Темные глаза Магура на миг блеснули синеватым отсветом огня. – Прежде мы и мысли не имели посетить тот берег. Разве что Сидящий Бизон рычал и жаловался. Не утрать он зрение, мало ли как все сложилось бы после первой войны. Он ведь полагал Ичиву братом. А нам ли с тобой не знать, насколько миролюбие племени хакка подобно покою валуна на краю пропасти.

– Мы не умеем строить корабли, – признал со вздохом Даргуш. – Я сказал Альдо и Сагийяри сгоряча…

– Многое важное говорится сгоряча, – не стал спорить Магур. – Нам, кажется, не оставили выбора. Они тоже знают, что мы не умеем строить, что мы дикие и что нас мало. Только люди моря не предполагали, что у нас есть взрослая мавиви, оберегаемая двумя ранвами. Что осознал себя сполна Джанори, для способностей которого пока нет даже верного названия ни в одном известном нам наречии и языке. Наконец, у нас есть старый Альдо, чей отец был корабельным мастером. Бледные так и не поняли главного: нас надо просто оставить в покое. Значит, мы объясним им истину еще раз. Убедительно.

Вождь попробовал улыбнуться, глядя в действительно спокойные и темные глаза названого отца, утратившие отблеск внутреннего огня. Подумал, что сегодня уже не добавит к сделанному ничего толкового. Бранд-пажи сидят в комнате Ичивари и с прежним упорством перебирают листки подсохшей бумаги, разыскивая все записи с упоминанием слов, перечисленных в специальном списке. Мавиви спит, Джанори то ли спит, то ли бредит. Охотники проверяют след, наверняка уводящий в море… Альдо просматривает старые книги, Банвас уже набрал людей и конопатит пожарную бочку, радуясь полезному занятию и заодно удобному поводу звучно выместить накопившееся раздражение. Все при деле. И ему, Даргушу, пора заняться своей семьей, оставив ненадолго большие беды. Вождь обнял жену и унес во внутренние комнаты, успокаивать, уговаривать и выслушивать…

Утром в доме вождя первым проснулся Гимба: задолго до рассвета могучий воин хакка завозился на полу в комнате больного, порыкивая и сердито растирая затылок. Головную боль, сдавившую виски крепчайшим стальным обручем, великан счел поводом для посещения кладовой и кухни. В круглой голове магиора даже не возникла идея отлежаться или громко пожаловаться задремавшей травнице, чтобы, разбудив ее, сразу попросить о лечении…

Жена вождя спустилась из спальни отдохнувшая и даже чуть успокоившаяся: она сумела убедить себя, что Чар жив. Хозяйку дома, недоумевающую от странности происходящего, усадили за стол и обеспечили тарелкой с завтракам. Хлопотал и уговаривал не терять веру в хорошее сам Джанори. Он проснулся очень рано и, судя по его виду, пребывал в полном здравии. Угощал всех и расставлял посуду Банвас, доставивший гратио в дом вождя и теперь усердно помогающий Гимбе. Огромный хакка со всем своим несокрушимым миролюбием распоряжался на захваченной без боя кухне и не желал покидать ее.

– Забористая штука – лечение, – рокотал Гимба, нарезая мясо толстыми ломтями. – Племя чапиччави, они на самом юге живут, вы их, пожалуй, и не знаете толком… Так эти чаппичави привозят на торг лучший перец. Но даже объевшись его давно, в детстве, я так не полыхал. Всю ночь я, обливаясь потом, во сне затаптывал пожар в степи. Проснулся утомленный и голодный, совсем голодный. Я сказал себе: «Гимба, ты едва жив, срочно проверь, есть ли у махигов хоть один мешок батара. А лучше – ищи сразу мясо. Сочный большой кусок. Вот такой хотя бы…» Хозяйка, один взгляд на запасы вашей кладовой исцелил мою больную голову! В специях, подкопченное, целебнейший запах. И вид, и конечно же вкус!

Хакка закончил резать кухонным ножом свежесваренное мясо, обхватил бедренную кость и без усилия переместил четверть копченой туши оленя на главный стол. Лязгнул боевым ножом, вынимая его из ножен при поясе. Приступил к нарезке этой добычи, продолжая шумно хвалить кухню, кладовую, дом в целом и его хозяйку в особенности. Слушателей набиралось все больше: пришел и сел к столу вождь, затем появился Магур, чуть позже с сомнением заглянул Сагийари – единственный махиг, именуемый в университете профессором. Банвас поставил на огонь новый большой котел, уже для приготовления травяного отвара.

Жена вождя украдкой вздохнула, согнала из уголка глаза слезинку и нагнулась над тарелкой ниже, надеясь, что никто не заметит.

– Да жив он, – возмущенно рявкнул Гимба. – Гадость этот степной пожар, приснится ведь такое! Но, кроме огня, я видел друга Чара. Он был сыт, он ел мясо и хлеб, я даже разозлился: он сыт, а я изнемогаю! И от злости я проснулся.

– Что ты видел, а что придумал, разбирать не стану, – вздохнул гратио. – Но Чар действительно жив, я не ощущаю в лесу присутствия смерти. Увы, Чара я тоже не слышу. Я проснулся, и голова моя болела так, – чуть улыбнулся Джанори, – словно и я гасил степь и надышался дымом. С тех пор стало чуть легче, но зудение не прекращается. Зачем мне знать так много? Там, в Черном Ельнике, бледные радуются обретению права быть людьми леса. А там, – гратио неопределенно махнул на запад, – охотники дошли до берега и полны отчаяния, значит, корабль уже ушел, скрылся вдали. По тракту на север идут воины и ведут пленных, я вижу злость всех оттенков и знаю, что скована она прочно и кровью не обернется… Всюду люди, и я оказываюсь втянут в переживания каждого, как в водоворот, стоит уделить ростку его мыслей хоть малое внимание. Гимба, как полагаешь, это лечится приемом перца?

– После перца уже не уделишь внимания никому, – обнадежил хакка. – Разве что у едока имеется сметана… холодная, много. Еще помогает лук. – Гимба нахмурился и обернулся к вождю, двигая блюдо с нарезанным мясом в его сторону. – Шеула скоро очнется, я чувствую. Все мы отдохнули и все готовы к делу. С чего начнем? Пора уже делать дело. Потому что Чар жив и здоров, я верю и даже, пожалуй, знаю… Но время не на нашей стороне.

– Закончив учитывать оружие и распределив людей, я отправился к Альдо, – вмешался в разговор Сагийари, двигая к себе тарелку и заинтересованно наблюдая за Банвасом, притащившим и нарезающим новый окорок. – Мы обдумали все, что нам известно о кораблях. Повторить внешний вид известных нам кораблей, выстроенных на верфях иного берега, будет трудно. И бесполезно: мы не понимаем, что в форме важно и что случайно. Но, как полагаю, есть более простые возможности. Если бы удалось быстро выбрать древесину из сердцевины…

– Выжечь могу с любой точностью и очень быстро, если мавиви допустит вмешательство ариха, – кивнул Магур.

Смуглый профессор замер, медленно обернулся к старому вождю и уточнил, все ли он разобрал верно. Вождь Даргуш в наступившей тишине дожевал мясо, вздохнул и кивнул:

– Нет ни смысла, ни возможности далее таить известное мне еще со вчерашнего дня. Шеула, прибывшая в столицу вместе с моим отцом, действительно мавиви и родная внучка иной, чтимой племенем предгорий мавиви Шеулы, которую мы полагали погибшей в первую войну. – Пока те, кто не знал новость, осознавали ее, Даргуш добавил: – Ночью мне не спалось, я думал, как нам следует именовать Джанори. И пришел к решению, подтвержденному его словами за этим столом. Мавиви – те, кто слышит зеленый мир и хранит его висари. Маави – тот, кто слышит мир людей и пробует привести смятение наших душ к некоему висари… Джанори, ты ведь слышишь души. И ты умеешь их исцелять. Даже те, которым сама Плачущая отказала в надежде.

– В некотором роде, – осторожно признал гратио.

– Значит, ты первый в народе махигов маави! – Банвас от полноты чувств припечатал ладонь к столешнице со звонким шлепком. – Я ловок! Ай да я! Не отвертишься: я твой ранва. Я тебя кормил, я тебя носил, я добыл тебе новое одеяло. От тебя уже никуда не денусь, и…

Банвас замолчал, глядя, как в дверь проскользнула Шеула, огляделась, моргая и щурясь, растирая пальцами ноющие от боли виски. Прошла, нырнула под руку Магуру и уткнулась лбом ему в плечо. Немного посидела, вздохнула свободнее, снова огляделась.

– Что-то плохое случилось? – уточнила мавиви, хмурясь и спрашивая в первую очередь Гимбу.

– Люди моря украли Чара, – виновато повел плечами Гимба, словно именно он и недоглядел. – Совсем украли. Корабль у них имелся возле нашего берега, стоял наготове, так мы все решили.

Шеула вздрогнула, прикрыла глаза и затихла, щекой прижимаясь к плечу названого деда. Плотнее оплела пальцами лоб, потерла виски, морщась и даже шипя сквозь зубы. Распахнула свои синие глаза, темные от беспокойства, слепо вглядывающиеся в даль.

– Ветер от берега, – отрешенно, без выражения сказала она. – Давно, с прошлой ночи. Далеко ушли, я плохо слышу море, не знакома с ним, край асхи не отзывается родственно. Мало понимаю, мало вижу. След остается, этот след я и позже укажу, вполне надежно, его мир помнит.

Мавиви поникла на плечо Магура и задышала часто, тяжело. Гимба взволновался, добыл воды и передал большую чашку через стол, сведя густые брови и буравя взглядом мелких темных глаз то вождя, то Сагийари. Не дождавшись немедленного их решения, сам заговорил:

– Мы построим корабль, и бледные на том берегу станут еще бледнее, Шеула. Мы их вразумим и вернем Чара. Ты мне-то верь, я сказал, что построим, так оно и будет, даже если все прочие откажутся.

Мавиви фыркнула в плечо деда и кивнула. Обещаниям хакки она верила и видела: даже жена вождя смотрит на него с надеждой и уже без слез на глазах…

– Я подобрал ствол секвойи для корпуса корабля, – решил продолжить рассказ Сагийари. – Старейшина леса упал пять лет назад, лежит в полукилометре от берега, на холме, ствол неплохо просох, и оттуда его, полагаю, посильно стащить в воду. Долбить древесину долго, я опасался, что мы и до зимы не управимся. Насколько ранва Магур ускорит работу, я не рискну заранее угадывать. При должной удаче, если…

– Мы пойдем туда немедленно и начнем теперь же. – Глаза мавиви блеснули упрямством. – У меня два ранвы, и мы справимся быстро. Дедушка…

– Заседлаем Шагари, усадим тебя верхом – и вперед, прихватив с собой все счастье, даруемое пегим, – серьезно кивнул Магур, наблюдая, как Гимба взвешивает в руке мешок с батаром и взглядом оценивает последний окорок.

– Суеверия, – робко улыбнулась мавиви. Но поверила деду, обретая цель на ближайшие дни и надежду – на все последующие. – Счастье нельзя приманить.

– Конечно можно, – строго возразил Джанори. – Счастье пегого коня велико, поскольку мы все радуемся и обретаем уверенность, глядя на него. Так что идите, седлайте и…

– …с белой ноги, – басовито рассмеялся Банвас.

Вождь кивнул и поднялся с табурета, чтобы проводить мавиви. Долго смотрел с крыльца, как седлают коня и как пегий, возмущенно фыркая, шагает прочь по улице Секвойи, нахлестывая себя хвостом и кося глазом по сторонам: давно пора появиться Ичивари, признанному и несравненному хозяину, другу, обладателю несметных запасов лепешек, сладкой свеклы и ласковых слов… Напрасное ожидание.

– Что ты хочешь найти в записях? – негромко уточнил Магур, возникая тенью за спиной.

Вождь без удивления обернулся: он знал за отцом это умение появляться вовсе не там, где ждут, и задавать внезапные вопросы, касающиеся важного. Он, ранва, должен бы уйти вместе с мавиви, но он же – вождь и отец вождя – не может покинуть город, не понимая происходящего и не дав сыну возможности хоть с кем-то разделить свои сомнения и выслушать либо одобрение, либо разумные замечания. Сейчас, конечно, необходимо понять: что есть в записях и надо ли тратить на них время. И как иными способами пролить свет на прошлое серенького, исключительно неприметного Маттио Виччи, вечно вздрагивающего, сутулого старика.

– Кто он, когда пришел к нам, где жил и с кем был знаком, – отозвался Даргуш. – Эти детские записи наивны и на первый взгляд бессмысленны. Но вдруг именно их важно было уничтожить? Дети писали обо всем минувшем, что помнили их деды. И новое добавить не забывали. Велик ли их опыт? Однако же каждый незнакомец – тайна, а всякий бледный подозрителен. Пусть мы вот-вот назовемся единым народом, но прошлое быстро не изжить. Тот, кого мы знали как Маттио, пришел в столицу и был принят, он принес письмо от вождя племени абава. Теперь я пытаюсь с помощью пажей установить: что помнят о нем на прежнем месте? Что известно о неожиданных передвижениях иных бледных и смуглых. Охота, растянувшаяся на всю зиму, переезд из одного селения в другое, несчастные случаи… Я составил довольно длинный список, потому что не желаю дать людям моря возможность жить среди нас и уродовать зеленый мир, его обитателей и его законы. Если бы этот Маттио не проявил себя теперь, пусть и столь страшно, он мог бы похитить Шеулу.

– У меня всего один внук в мужской линии, – нехотя выговорил Магур. – Но ты прав… Тяготы плена следует принимать мужчинам. Бледные сломали бы девочку, выясняя истоки дара мавиви и требуя власти над духами во имя войны.

Даргуш обернулся к отцу, и складки у губ обозначились резче, делая лицо жестким, хищным.

– Я готов поверить в полезность казней, как уже было однажды, если только неизбежность насильственной смерти уберет с нашего берега предателей. Нет ничего страшнее и подлее удара в спину.

Магур немного помолчал, хмурясь и оценивая услышанное. Глянул вслед мавиви: пора догонять… Значит, времени на долгие разговоры нет.

– Дар, все разумно и правильно. Но я теперь ранва, и порой мне делается доступен какой-то иной путь разума, не принадлежащий логике, – вроде бы чуть удивляясь, вздохнул Магур. – Я осознал еще один признак людей, отринутых миром. Увы, подобным образом ощущают себя и просто больные, важно научиться отделять одно от другого. Тут я бы поверил мнению Лауры.

– Что за признак?

– Они мерзнут, Дар, – с долей презрения шевельнул плечами старый вождь. – Родство с духами и миром дает нам немало: одних делает мавиви, иным отмеряет чуть меньше, позволяя жить в свое удовольствие и не тяготиться сохранением висари ежедневно. Но все мы, настоящие махиги, не понимаем суровости мороза за перевалом. Здоровяк из новоявленного рода дуба бледен до того, что щеки его розовы, отмечены рыжими пятнышками. Он совсем особой породы, северной, вроде бы чуждой зеленому миру, но в прошлую зиму этот «дуб» потерял шерстяную рубаху и не стал искать, не нужна… А сын сестры вождя Ичивы мерз на охоте уже восемь зим назад. Я запомнил, но не придал этому значения.

– И все ранвари мерзли, а сам наставник не снимал шкуру медведя, – задумался Даргуш. – Почему, отец?

– Этот мир воистину наш дом, – улыбнулся пожилой махиг. – Лес – стены его, огонь души – лучший очаг. Те, кого более не впускают в дом, лишены и защиты стен, и тепла живого огня. Присмотрись, поищи таких. И не только среди бледных.

Магур отвернулся и заспешил вниз по ступеням. Проходя по улице мимо крыльца, хлопнул по бревнам, глянул на сына снизу вверх и чуть усмехнулся:

– Мы все обсудили с моей внучкой. Она собиралась извиниться за свою неоправданную и детскую выходку, но сегодня все так закрутилось и смешалось… Лес для тебя открыт. Можешь сбегать хоть до ручья и осмотреть переправу. Тебе ведь нужен повод, чтобы отпустить себя на свободу, вот я его и предлагаю…

Вождь вождей зашагал прочь, уже не оглядываясь. Даргуш некоторое время стоял молча, прикрыв глаза и пытаясь справиться с бурей в душе. Сын пропал, люди моря затеяли едва ли не войну. Как можно сейчас задыхаться от радости? И допустимо ли, бросив все дела и предав долг вождя, отвечающего за столицу, за весь лесной край…

Даргуш воровато огляделся, в два прыжка одолел лестницу и, больше не пытаясь сохранить степенность, побежал мимо конюшни к Черному Ельнику и оттуда, через поле – к опушке. Пальцы ветра прочесывали волосы, солнечное тепло льнуло к коже, в прохладу живой зеленой тени хотелось нырнуть, как в омут, – с головой и без рассуждений. Очнулся вождь уже над краем оврага, прячущего говорливый ручей. Вдохнул полной грудью – и вздрогнул от удивления. За спиной, рыча и хрустя ветками, несся от опушки неугомонный старший «дуб». Догнал, остановился рядом, сердито погрозил тяпкой:

– Вы что, всей семьей с ума посходили? В лес только по трое, сам велел!

– С тяпкой нас как раз трое, – невозмутимо отметил вождь, почти не пряча улыбку. – Пошли, глянем на переправу. Сам хочу все рассмотреть.

– Оно и верно, – согласился бледный. – Иногда самое то – по лесу пробежаться, тоска и развеется. Чар хороший мальчик, ума в нем много, он уж дождется нас, сколь требуется. Должен понимать, что мы не бросим.

Вождь покосился на рослого фермера и кивнул. Было немного странно сполна осознать, что этот человек с совсем бледной кожей, отмеченной кое-где рыжими пятнами, непонятными для смуглых махигов, как раз и есть настоящий махиг… «Мы не бросим», – сказал он. Ведь и правда полагает себя связанным душой с этим лесом и родным ему.

Глава 7

Новый учитель Ичивари

«Не было у нас противника опаснее и сильнее, чем люди зеленого берега. Они не приняли веру и не познали разобщения через имущественное неравенство, они отказались от всех правил жизни, незыблемых прежде и успешно внедряемых нами в иных землях. Они не признают пользы золота или иных мерил ценности, они так и не освоили по-настоящему денежной системы и не отошли от менового торга, хотя было приложено немало сил. Они не выстроили иерархию знати, не научились изымать излишки и распределять их неодинаково для людей разной полезности, хотя я передал им все должное знание и много раз разъяснял нужным людям пользу привилегий. Дикари не смогли даже принять самого, казалось бы, простого и неизбежного: своего права стать хозяевами и сделать пленных рабами, настоящими рабами в полном смысле этого слова, а не работниками, ограниченными лишь в свободе передвижения.

Каждый день жизни в нелепом обществе голодных оборванцев был пыткой. Каждый день не мог я понять, что скажут и сделают окружающие меня и какова глубинная, не проявляемая в словах, причина выбора того или иного решения? Почему их наивность не исключает хитрости и порой мудрости? Почему в большинстве своем они сочувствуют вождям, но не выражают зависти к их власти? И почему сами вожди не в состоянии хотя бы обзавестись слугами? Я покидаю дикий и страшный берег в смятении. Я покидаю его, не найдя ответов и накопив вопросы, гнетущие мою душу и отравляющие мысли… Я вижу во снах их берег и слышу шум крон секвой, говорящих со мной на некоем языке, недоступном моему разумению».

(Из личных шифрованных записей оптио Алонзо Дэниз, доверенных морю)

Первое, что наметилось и стало связной идеей в тумане полубреда: голова так не болела, пожалуй, ни разу в жизни. Вторая мысль кое-как просочилась в сознание, пытаясь нащупать причину удручающего состояния, и выбрала наугад самую примитивную: мама опять прикрыла окно, в комнате стало душно. Очень душно, да еще и запах отвратительный. Прелый, кисловатый, тяжелый, спрессованный… Не запах – вонь. Что творится дома?.. И дома ли?

Ичивари, шипя и вздыхая, уговорил себя разлепить веки. Сморщил лоб от недоумения, щурясь и всматриваясь в потолок, а точнее, в темные старые доски настила, которые нависали над самым лицом. Их вид убеждал вернее боли в затылке и духоты: он сейчас действительно не дома. Еще одно усилие, и память – чужая, какая-то мертвая и непослушная – повела сознание, спотыкаясь и пошатываясь, по тропам минувшего дня. Добрела до самой переправы через Типпичери, даже позволила заглянуть за ручей, на склон. Зацепилась, как рука за корень, за единственный отчетливый и яркий кусочек узора событий, стертого болью. Перед глазами явилось бледное перекошенное лицо Маттио, внезапно озарившееся улыбкой. В расширенных зрачках наметилась радость, незнакомая и непривычная. Эта недобрая радость вспыхнула, разрослась… а воспоминания прервались и утонули во мраке. Ичивари устало прикрыл глаза. Он не дома. Даже не в родном лесу. Не стоит глупо отстраняться от очевидного – не тошнота и головокружение качают комнату. Все куда хуже: весь мир, сжавшийся до размеров корабля, чуть шевелится в ладонях моря, вызывая тошноту…

Рядом возникло движение, скрипнул пол. Ичивари повернул голову, снова хмурясь и пытаясь совладать с рвотными спазмами. Маттио Виччи держал кружку с водой и заглядывал в лицо, и был он привычный – бледный, с трясущимися серыми губами и влажной дорожкой недавней слезинки на левой щеке… Опустив плечи, Маттио скорчился у самой кровати, скорее даже лежака, узкого, представляющего собой настил из грубых досок без самого тощего одеяла поверх.

– Очнулся? – сиплым шепотом уточнил Маттио. – Пей. Станет легче, ты пей, пей… Видишь, как оно вышло: плохи наши дела. Совсем плохи…

Голос Маттио сошел до трагического дрожащего всхлипа. Это странно и все же вполне закономерно сочеталось с тем, что его рука твердо и уверенно удерживала полную кружку, не расплескав ни капли… Ичивари жадно выхлебал воду и снова прикрыл веки. Ругать себя поздно, твердить: «Я же подозревал неладное» – и того глупее. Ленивая память сдалась и признала: да, подозревал. Вопрос Маттио тогда, возле переправы, прозвучал нелепо и заставил на миг задуматься. «Ты привел вождя или хотя бы Джанори?» – уточнил он у Гуха, хотя видел своими глазами сына вождя. Если бы Гух не размахивал пистолем и не шумел, если бы не приходилось вслушиваться в лес за двоих и всматриваться тоже за двоих…

– Гух! – одними губами позвал Ичивари, удивляясь тому, что голос отказал напрочь.

– Его убили. – Теперь слезы Маттио уже не казались притворными, рука задрожала, кружка брякнула об пол. – Зарезали… Так страшно, так бессмысленно… мой мальчик…

Ичивари опять прикрыл веки и надолго замолчал. Он отдал Гуху пистоль, надеясь не на прицельный выстрел, а всего лишь на то, что нескладный махиг успеет спустить курок и обозначить беду шумом. Он заставил проверить полку с запальным порохом. Все зря. Стыдно быть глупее и беспечнее фермера из рода дуба. Тот накрепко и с первого раза усвоил: вождь приказал выходить в лес только втроем, а лучше большой толпой, а уж вовсе хорошо – просто посидеть дома…

Почему за самонадеянность – его, Ичивари, ошибку и вину – пришлось расплачиваться самому слабому и беззащитному, самому мирному и непричастному ко всей истории жителю столицы? И как теперь глядеть в глаза Маттио, если в первом же взгляде тот прочтет недоверие?

– Я долго… – упрямо зашипел Ичивари сухим горлом.

– Мы целые сутки в море, если я не сбился со счета, – отозвался бледный, исправно всхлипывая и вздрагивая. – Они ударили тебя по затылку очень сильно, дубинкой. Было много крови, все волосы запачканы и теперь. Я так испугался… Нас заперли здесь, и я уже решил, что ты умер. Как мой мальчик, как Гух…

Стало еще противнее, тошнота подкатила к горлу и уже не ушла. Трудно принять свою вину за смерть соплеменника, но нелегко и выглядеть в точности таким глупым, как о тебе думают… Неужели этот Маттио полагает, что сын вождя – недотепа? Что не задал себе простого вопроса: если Гуха убили, зачем сохранили жизнь бледному старику? Наконец, как этот старик сполз по камням так низко и не скатился еще ниже, в ручей, если он действительно трус, жалкий, полуслепой и бессильный?

Маттио звякнул кружкой о край ведра, повторно набирая воду, умыл Ичивари и ловко поддел под затылок, помогая напиться. В голове чуть посветлело. Проявились более сложные мысли. Сын вождя нахмурился, собирая мысли и выстраивая хоть в какой-то первичный порядок. Его увозят на берег бледных, нет сомнений. Его или били по затылку повторно, или чем-то поили, вот причина тошноты: хотели продержать в бессознательном состоянии, пока побег еще имел смысл и берег оставался относительно близко, пусть не для того, чтобы доплыть, но для самого существования призрачной, но все же надежды на возвращение. Маттио подсадили тоже специально. Чтобы следить. Или чтобы выведывать важное? Отцу подсунули окровавленные перья из прически еще тогда, в ночь поджога библиотеки. Надо полагать, загадочные злодеи давно и осознанно избрали сына вождя в пленники. Согласно некоему плану, опасному для зеленого мира. Как раз и наставник вздумал двинуться с гор в долину, прямиком в столицу и далее… Куда?

Морщась от своих догадок, одна тягостнее и сложнее другой, Ичивари вздохнул, процедил выдох сквозь зубы и порадовался: тошнота отступает. Сейчас очень важно найти повод изгнать серый зимний туман отчаяния из левой души. И укротить гнев, сжигающий огнем правую. Пусть мавиви, Джанори и кто угодно иной убеждают, что душа одна, но разве одна может так рваться надвое и болеть? Разве в одной уместится так много противоречий?

– Зачем я понадобился людям моря? – Длинную сложную фразу удалось выговорить почти внятно.

– Сказали, ты теперь посол, – заторопился пояснить Маттио, весьма довольный тем, что нет вспышки ярости. – Сказали, будут хорошо нас кормить, даже гулять разрешат, если мы дадим слово вести себя тихо. Еще сказали… – Маттио осекся и сник. – Ичивари, они хотят знать о твоем отце, о законах нашего берега, о наставнике. Им почему-то важен этот самый наставник. Ты меня слышишь?

Ичивари плотнее зажмурился, замычал, показывая, как сильно тошнит, и выгадывая немного времени. Врать он не умеет. Спокойствия, необходимого для сознательной и убедительной лжи, у него нет, он слишком молод и порывист. Шеула знала его слабость и не зря уговаривала, просила учиться слушать воду. Вокруг так много воды, что и представить невозможно, не умещается в сознании бескрайность моря! Именно поэтому корабль не худшее место, чтобы следовать совету мавиви, одарившей перышком и улыбкой… Перышком, сохраняющим призрак надежды на спасение даже вдали от родного берега. Вот теперь мысли сплелись в нужную косицу, надежную и длинную. Если только… Рука неловко дернулась, поползла по животу, по груди, дрожащая и непослушная.

– Что не так? – насторожился Маттио. – Я помогу.

– Мои перья, знак сына вождя, это важно.

– Не пропали, по-прежнему вплетены, вот. – Услужливый сверх меры бледный уложил кончик косицы в ладонь. – Оба здесь, только испачканы.

Ичивари погладил перья и пересчитал их. Два белых больших и третье, совсем маленькое, у основания нижнего, прилипло накрепко. Старики рассказывали: подарок мавиви трудно потерять, гораздо легче утратить право на него, разочаровав лес и духов. Получается, он, Чар, пока что не безнадежен… На губах появилась улыбка, боль потерянности ослабла, гнев притих, его высокое яростное пламя сникло до тлеющего раздражения. Чтобы слушать море, надо выбраться из клетки и дышать его солью, его ветром. Ичивари начал мысленно высматривать тропу к свободе.

Сперва следует согласиться стать послом, не возражать резко и зло. Все равно любые условия пребудут в силе лишь до тех пор, пока нет иных бледных, более важных. Пока корабль в море. Ичивари повернул голову и открыл глаза, в упор и с немалым интересом рассматривая Маттио. Человека, обманувшего всех. Его трусость была лучшим способом избежать пристального внимания. На тех, кого презирают, редко смотрят. От них почти невольно отворачиваются…

– Маттио, нам обоим станет проще разговаривать, если мы не будем притворяться. Я не умею лгать, ты, наверное, устал, и тебе тоже тягостна ложь. К тому же для меня важно осознание того, что ты не трус. Я уважаю тебя, пусть и как врага зеленого мира, но врага сильного и интересного. Тому, кого я полагал трусом, я не дал бы никаких обещаний всерьез и даже собственные клятвы перед трусом не счел бы значимыми, достойными исполнения. Понимаешь?

Бледный некоторое время сидел молча, щурясь и по привычке втягивая носом воздух, словно все еще всхлипывая. Наконец губы его дрогнули в усмешке, взгляд стал тверже и увереннее, плечи распрямились.

– Я мог бы тебя переубедить. – В окрепшем голосе прозвучала сдержанная веселость. – Я хорошо усвоил кривые тропки размышлений и корни убеждений ваших нелепых душ, похожих на дикую чащу… Но ты прав, я устал притворяться. Я стар, у меня болит спина, когда я хожу согнутый. От этого всхлипывания меня донимает кашель. Не приведи Дарующий сэнна Лозио узнает, как много я, спасаясь от ревматизма, рассказал махигам об устройстве и утеплении домов, кладке очагов и дымоходов. Но я не мог просто мерзнуть и погибать, не исполнив по причине болезни главное задание ордена…

– Ты нам ничего не рассказывал, ты был всего лишь братом старика Томаса, – сразу предположил Ичивари.

– Для посла не самое глупое утверждение, молодой человек, – усмехнулся бледный. – Я пристегну к твоей ноге тяжеленное ядро и ограничусь этой простой мерой, позволив жить в каюте второй палубы и даже гулять по кораблю, само собой – в сопровождении и не везде. Впереди у нас длинное плаванье. Не скрою: мне необходимо доставить тебя живым, и так будет проще для всех. Но ты дашь мне клятву именем зеленого мира, полнотой двух своих душ и…

Маттио запнулся, пытаясь подобрать наиболее надежные и точные слова. Воспользовавшись непродолжительным молчанием, Ичивари обдумал все сказанное. Можно ли обещать так много и прав ли он, решаясь на то, что иные назвали бы недопустимым? Яростный и простой в решениях Банвас скорее умер бы, чем заговорил с врагом. Тихий, покладистый Гух, в этом Ичивари был почти уверен, нашел бы первый попавшийся под руку острый осколок или обломок и провел им по запястью, опасаясь проявить слабость в момент пыток и тем причинить вред зеленому миру. Он же, сын вождя, желает сыграть с бледным в открытую и надеется на выигрыш. Самонадеянность? Хотя дед говорил: умереть никогда не поздно. Ичивари нахмурился. Есть ведь некий порог, определяющий, можно ли хотя бы временно сосуществовать с бледным на его условиях, не предавая и не кривя душой?

– Ты убил Гуха? – негромко спросил махиг.

Бледный тяжело вздохнул и надолго смолк. Потом искоса поглядел на пленника, и вина на дне глаз показалась Ичивари настоящей, непритворной.

– Я желал увезти его живым. Он знал пещеры, это было важно. Он еще кое-что ценное помнил… Мы ведь не только золото разглядели на вашем берегу. Я честно учил его горному делу. И получил воздаяние за свою науку сполна, составив интересные записи… Он охотно слушал о Дарующем и даже, возможно, был готов уверовать. Наконец, он заботился обо мне.

Бледный говорил тихо, слова приходилось угадывать, и Ичивари утвердился в подозрении: под дверью слушают весь разговор. Магур так и рассказывал о бледных. Мол, друг другу не доверяют и себе самим тоже, а друзей, кстати, у них и вовсе нет… Маттио Виччи понял задумчивость махига по-своему. Еще раз покачал головой и сел удобнее, облокотившись на край кровати. Собрался убеждать. Но сразу же махнул рукой и сник, отказываясь от первичного намерения.

– Если бы я воспользовался ножом, перерезал бы ему горло, – сухо и почти зло бросил он. – Так надежнее. Его убил мой… союзник. Махиг. Дальний родич твоего отца. Вы мало отличаетесь от нас, если приглядеться. Скоро научитесь всему: и лгать, и предавать, и искать союзы, и отрекаться от них. Такова плата за жизнь в городах. Много людей и мало надежд стать значимым… Постепенно примитивная, достойная дикарей охота на зверей останется в прошлом, сами люди сделаются законной и ценной дичью. Я мог его зарезать, но не желал этого и не принимал участия в случившемся. Я ответил на твой вопрос. Что скажешь мне ты?

– Именем зеленого мира, полнотой душ и любовью матери клянусь, – негромко повторил Ичивари, честно дополнив предложенную формулу договора. – Я не буду делать глупостей, пытаясь умереть или сбежать. По крайней мере, пока не появится впереди берег. Что я получу взамен на свою сговорчивость? Хорошо бы подробно, все же речь идет о моей жизни.

– Ты действительно не безнадежен, – хитро прищурился Маттио. – Торгуешься… Мы поладим. Будем разговаривать. Много разговаривать. О зеленом мире, о твоем отце, о вашей ложной вере в духов. У меня гораздо больше вопросов, чем ответов. Ты знаешь не все, но мне важно понять, как ты смотришь на мир… И еще одно условие. Мы будем изучать Скрижали, главную книгу моей веры.

– И я тоже смогу задавать вопросы?

– Да… это даже занятно. Только звать меня следует не Маттио Виччи, мне опротивело чужое имя, как и сам этот вечно дрожащий старик, пустая и мерзкая оболочка, маска… Я Алонзо Дэниз.

– Гратио Алонзо, оптио Алонзо или даже сэнна Алонзо?

– Откуда ты это знаешь, и столь подробно? Сэнна на вашем берегу был всего раз, и он…

– От деда Магура. Именно он сжег корабль де Ламбры. Значит, оптио?

– Оптио – звание в иерархии ордена, как и ментор, – вздохнул Алонзо, поднимаясь на затекшие ноги и без спешки продвигаясь к двери вдоль стены, мимо поперечного ряда двухъярусных лежаков. – «Сэнна», или «ваша благость», – именования ментора при обращении к нему. Оптио ниже в иерархии, и его, то есть меня, следует именовать светоносным или лито. – Алонзо стукнул костяшками пальцев в дверь и звонким металлическим голосом потребовал: – Откройте, хватит пыхтеть возле щели. Ведь наложу наказание, чада грешные, и жестокое наказание… Как возмогли вы решиться подслушивать речи мои?

В коридоре что-то шумно упало, затопали обутые ноги, два голоса с незнакомым произношением испуганно выдохнули имя Алонзо. Забормотали невнятно, очень быстро, глотая слова и часто повторяя «глори»… Оптио презрительно усмехнулся, продолжая постукивать ногтями по доске, торопя нерадивых слуг. Очевидно, уронили за дверью именно ключи.

– Трусоватых недоумков на моем берегу немало, – с неприязнью в голосе отметил оптио. – Но об этом мы тоже поговорим позже.

Дверь наконец-то распахнулась, стало видно, что в тесном темном коридоре стоят, пихаясь локтями, трое, у всех наготове пистоли, целят они в комнату – то есть в грудь оптио. Осознали, позеленели, двое бухнулись на колени и забормотали молитву усерднее и громче прежнего. Третий торопливо сунул пистоль за пояс и поклонился.

– Приготовили? – уточнил Алонзо.

Слуга кивнул и поманил кого-то невидимого из недр коридора. Звякнуло железо. Ичивари поморщился, рассматривая цепь, гирю и широкое разъемное кольцо с замком. Алонзо сам приладил окову на ногу, весьма буднично поясняя, что все предусмотрено, что внутренняя поверхность выложена кожей и даже не оставит следа на теле… Ключ будет храниться у капитана, так что пытаться убить слуг и самого оптио, надеясь отнять его, бесполезно. Ичивари молча кивнул. Когда окова обхватила ногу, он ощутил себя зверем, пойманным в силки хитрым охотником. Душа рвалась на волю, и он впервые осознал сполна, почему волки готовы отгрызть себе лапу ради освобождения. И почему истекать кровью и ползти прочь от ловушки, уже не имея сил и надежды выжить, – это победа… А еще Ичивари думал о той, прежней, мавиви, бабушке Шеулы. Женщину доставили на корабль едва живой и пытали, и было ей много хуже, чем умирающему волку, потому что зверь обрел свободу хотя бы в посмертии, а человеку его враги не оставили и этого последнего одолжения.

Снова вспомнились синие глаза младшей Шеулы, наполненные страданием. При первой встрече с мавиви он причинял боль и в душе становился подобен уродливым, худшим людям моря. Он извинился и получил прощение, но лишь теперь знает по-настоящему, что мог натворить. Понимать ошибки удается куда глубже, если своей кожей ощущаешь неволю, сам испытываешь чувство вынужденной покорности, признавая чужую власть и свое бессилие. Оскверняющее ощущение. Унизительное. Оно лишает мир цвета, отделяет от него незримой стеной…

– Привыкнешь, – буркнул оптио едва ли не сочувственно, к тому же на сей раз он использовал наречие махигов. – Люди такие… ко всему притерпеться могут. Похлеще крыс. В городах живет немало крыс, Ичивари. Они питаются всем, до чего доберутся… А люди питаются даже крысами.

– Ты долго жил на нашем берегу, – догадался махиг, всматриваясь в тусклые старческие глаза, таящие тоску.

– Слишком долго, – сухо ответил оптио по-тагоррийски. И повысил голос: – Вставай. Тебе не так уж плохо, сам дойдешь. Чада криворукие, кто уронил ключи? Ясно… Наказание тебе будет такое: бери сие ядро, неси с молитвой и смирением за послом. Привыкай, до самого порта в том удел твой… Обед готов? Тогда мы проследуем в мою каюту.

Оттолкнуться от пола и сесть оказалось трудно, встать на подкашивающиеся ноги – почти невозможно. Ичивари осознавал, что делает это на одном упрямстве, не желая быть слабым и позволять себя тащить, как связанную дичь на палке… Он сделал первый шаг, затем второй, цепляясь за стены и доски лежаков. До каюты оптио ноги пришлось переставить семьдесят шесть раз. В том числе протащиться почти ползком по восемнадцати ступеням узкой крутой лестницы, поднимаясь на палубу выше. На стул Ичивари рухнул в полной темноте, подозрительно похожей на потерю сознания. В ушах гудела кровь, выла голосом большого ветра в древесных кронах. Едва удалось разобрать тяжелый звук опущенного на пол ядра и шелест цепи. Когда зрение вернулось, в комнате уже не было никого, кроме оптио. Тот сидел за широким столом напротив и невозмутимо пилил хилым ножичком кусок мяса на странной плоской тарелке. Точно такой же кусок и такую же тарелку Ичивари обнаружил перед собой. Заинтересованно принюхался, поймал неловкими слабыми пальцами нож и вилку, припомнил казавшиеся нелепыми наставления деда и отца: «Учись есть по обычаю бледных, мало ли в каком окажешься обществе».

– Сегодня мы поговорим о наставнике, – мягким, почти вкрадчивым голосом сообщил Алонзо. – Как он выбирал учеников? И почему он не принял тебя, хотя ты был отправлен к нему и сам вождь нехотя, но дал согласие на обряд. Даргуш пытался отменить это решение, чем насторожил меня и вынудил начать действовать раньше срока. Потом я получил сведения о магиорах, идущих с юга, и забеспокоился всерьез. Итак, начнем с главного: тебе известно, как обрел свой дар Арихад, и может ли кто-либо еще повторить его путь?

Ичивари старательно допилил волокна мяса, визжа по тарелке лезвием чудовищно тупого ножа. Шевельнул бровью, отправив пищу в рот и усердно ее пережевывая. Желудок возрадовался, заурчал, уговаривая головную боль отступить. Вопрос оптио еще три дня назад был бы очень опасным, не допускающим ответа. Знал бы Алонзо, как много он упустил, – пожалуй, отдал бы приказ развернуть корабль. Сын вождя проглотил мясо и зажмурился от удовольствия, заодно пряча радость. Он все делает правильно. О мавиви оптио не следует знать. Мало ли кто еще из союзников людей моря остался на родном берегу, сколько таких – ведь их не обнаружит сразу даже мудрый дед Магур!

– В начале времен мир был пуст, висари его называлось совсем просто… – напевно начал Ичивари.

– Сей примитивный бред я сам же и записывал, – поморщился Алонзо. – Арих есть огонь. Знаю. Асхи – вода, асари – ветер, амат – земля… Обычное обожествление природы, повторяемое во всех дикарских племенных еретических культах. Ничего нового, на южном материке духа асари, то есть бога ветров, именуют Хаби-хар… Вот только этот их Хаби-хар не отзывается на вопли шаманов.

– Мы не обожествляем природу и не считаем ариха огнем, мы полагаем силу творения единой, имеющей многие лики-проявления. Арих есть обновление, но не последовательное и мягкое, а иное, отрицающее прошлое с его ошибками, расчищающее место новому…

– Ичи, я не философ. – В голосе оптио проскользнуло раздражение. – Я хочу получать внятные ответы. «Не знаю» – лучше и короче, чем попытка напустить туман и истратить время.

– Я полагал, нам плыть полгода, – честно признался Ичивари. – Столько я не наплету даже про ариха, которому посвящен с детства. Но и торопиться не вижу смысла. Нельзя просто ответить на сложный вопрос. Я ведь не вполне дикарь, лито Алонзо. Я знаю грамоту и могу объясняться на трех языках вашего берега. Я читал труды по…

– Не более трех месяцев, мы знаем курс, и ветер в этот сезон удобен. Хорошо, вернемся к ариху, – поморщился оптио. Оттолкнул тарелку с едва початой порцией пищи и придвинул листки и чернильницу. – Обновление… От кораблей после удара огненного шара оставалось так мало, что, на мой взгляд, это не похоже на обновление. Третью войну я наблюдал, находясь на вашем берегу. Едва досчитав до двадцати, я увидел на месте прекрасной каравеллы сухой пепел, дрейфующий в потоке ветра.

– Ограничения связывают силы и создают для них висари, упрощенно именуемое равновесием. Допустимое соотношение. – Ичивари взялся пилить мясо опять, косясь на порцию оптио и прикидывая, как долго можно забалтывать Алонзо тем, что дед изложил за два часа. – Возьмем для примера лесной пожар…

Лесного пожара хватило до самых сумерек. Алонзо, устав писать, сердито утопил острие пера в чернилах и помассировал запястья. Надо признать, слушал он охотно и даже, пожалуй, с растущим интересом. Прожив на берегу зеленого мира тридцать лет – он сам в середине беседы проговорился об этом, – оптио так и не усвоил того, что махиги не видят зла в пожарах. Без огня лес не обновляется, и пламя они принимают как часть неизбежного, пока оно не становится необузданно диким – безумным, свободным от ограничений и нарушающим висари.

– Иди, я буду думать, – разрешил наконец оптио. – Твоя каюта невелика. Сперва пройдешь до конца коридора, я приказал наполнить бочку, тебе следует вымыться. Завтра мы все же доберемся до обсуждения дара наставника. Иначе ты останешься голодным. Пища – неплохой способ улучшения памяти.

Ичивари, с трудом дожевавший третий кусок мяса, доставленный по приказу оптио, сыто кивнул. Есть много тем, вполне годных и даже удобных для обсуждения. Тот же наставник: его дар необратимо утрачен, сам он мертв, появление новых ранвари исключено. Можно говорить о бездушном ничтожестве подробно и ничего не скрывая. Дед Магур полагает, что, скорее всего, Арихад получил некий подарок от своей мавиви. Он был не лучшим ранвой и с трудом контролировал себя, неполно и слабо воспринимал ариха. Обладающая единой душой просто обязана была отринуть такого ранву и призвать иного… Но война не оставила времени разобраться и тем более выбрать, Арихад и так был вторым и запасным, а главный, первый ранва, погиб. Бледные наступали, их пушки причиняли страшный урон. Не нашлось возможности избрать иного воина, подготовить к обретению. Ведь далеко не каждый махиг, даже обученный с детства, как все шестеро учеников Магура и сам Ичивари, – не каждый сразу ощущает силу и принимает ее как часть себя, как свое продолжение и связь с миром неявленного, как право и возможность влиять на явленный мир. Мавиви нарушила закон и дала слабому ранве знак ариха. И когда она погибла, знак помог ничтожеству сохранить влияние и связь с неявленным вопреки гнилости корней души. Так возник наставник – обладатель дара, украденного у мира. Тот, кто способен призвать лишь безумный огонь, самую страшную и чудовищную форму ариха… Как долго можно рассказывать эту историю, расцвечивая ее суевериями и легендами, домыслами и отступлениями? Дней десять. Потом следует упереться и не говорить о какой-то детали, важной. Например, об отце Арихада, происходящем из народа севера. Действительно дикий народ, не признающий зеленый мир в понимании махигов, практикующий примитивный шаманизм. Сделать вид, что тут и лежит разгадка обретения дара. Придется остаться без пищи дней на пять – он сын вождя и не может все время быть покладистым, это очевидно… Как очевидно и иное. Алонзо понятия не имеет о практике голодания, обычной для уходящих на большую охоту. Пять-семь дней одиночества позволят поразмышлять, послушать море. Дед несколько раз повторял: «Когда тело слабеет, дух приближается к неявленному».

Мысли позволяли отвлечься от своего плачевного положения пленника. Ичивари добрел до конца коридора, почти не помня о ядре и цепи, благо нескладный бледный слуга исправно тащил тяжесть следом и монотонно шептал молитвы. Комната для мытья оказалась крошечной, а вода – соленой, морской. Ичивари с наслаждением погрузил лицо и руки, пытаясь в первый раз коснуться асхи, ощутить хоть самый малый отклик. А потом стал просто смывать грязь и кровь…

В свою каюту он шел куда бодрее, чистота тела всегда дарует радость. За спиной вздыхал и шелестел слуга. Судя по срывающемуся голосу, посла махигов он боялся панически. Оно и понятно. Сам-то хилый, неловкий, развит хуже, чем Гух, шея тонкая, двумя пальцами можно передавить. А толкни такого посильнее плечом – ребро треснет, и хорошо, если одно. Даже жаль его, несет ядро и обливается потом. У двери своей каюты Ичивари остановился и оглянулся на слугу:

– Тяжелое?

Тот испуганно кивнул и отодвинулся на всю длину цепи. Ичивари медленно и плавно протянул руку, намотал на кисть цепь и взвесил ядро. Его позабавила безоружность слуги. Оптио, человек неглупый, решил не искушать пленника видом и простотой получения ножа или пистоля.

– Ты не переживай, я завтра сам стану таскать ядро. Надо же руки упражнять. И еще запомни: когда утром придешь будить, в плечо не толкай. Я могу ударить спросонья. Постучи по стенке, вот так. Спокойной ночи… кажется, так у вас говорят.

Слуга затравленно отодвинулся еще дальше, глядя, как махиг, сутуля плечи и пригибая голову, минует порог.

Утром он постучал точно так, как было велено, и снова проводил молодого посла до каюты оптио, где его ожидал Алонзо и целый день нудных сложных разговоров.

А за тонкой обшивкой бортов шевелилось и дышало море. Чистая, почти единовластная вдали от берегов, стихия асхи раскрывалась во всей своей полноте. Ичивари говорил об арихе короткими рваными фразами, нехотя и через силу, то и дело поглядывая в высокое узкое оконце, вслушиваясь в плеск волн. Ночью он в первый раз ощутил асхи и был, стыдно в этом признаться даже себе, потрясен и несколько напуган. Прежде он полагал асхи малой силой, помощницей прочих. Многие махиги наивно считали асхи самым неярким из ликов единого неявленного. Но, рухнув в сон, Ичивари проваливался все глубже в бездну, в холодное и чуждое, в непостижимо огромное, могучее и первозданное. В то, что сохраняет покой даже в самую страшную бурю, способную лишь уложить морщинку на чело поверхности, не более… Асхи отозвался, как и просила Шеула, согревшая в ладонях перышко. Казалось бы, все хорошо, движение к свободе уже начато и это не может не радовать… Но лишь теперь Ичивари ощущал, насколько душа его далека от пути асхи и каким трудным, а может статься, и непосильным окажется настоящее осознанное сближение.

Сын вождя снова сидел в каюте Алонзо, говорил, кивал, пил чай – незнакомый напиток бледных иного берега. Он смотрел на усталого старика и пробовал у него учиться. В закрытости оптио было немало угодного и близкого асхи. Все мысли его, высказанные вслух и допущенные на лицо, лишь рябь поверхности. А что глубже? Темная и холодная тайна, никогда не прорывающаяся на свет и незнакомая до сегодняшнего дня даже самому Алонзо. Весь день оптио слушал и впитывал. И еще день, и еще. Раздражение копилось в нем медленно, даже оттенок глаз едва заметно менялся. Неуловимо. Только к исходу пятого дня зашумели волны большого гнева.

– Ты не соблюдаешь данного слова, – сухо отметил оптио, аккуратно укладывая лист бумаги. Так бережно, что стал очевиден его гнев, скрытый и иной, нежели вспышки бешенства самого Ичивари. – Я огорчен. Я обманут и желаю наказать тебя.

– Я тоже обманут, – отозвался сын вождя. – Мне было обещано, что я увижу море.

– За ложь не награждают.

– Я не сказал ни слова лжи.

– Ты не сообщил ничего полезного. Я устал выслушивать домыслы и пересказы подвигов твоего великого деда. Двух великих дедов! – В голосе оптио звякнула сталь. – Переходи к делу, пока я не занялся тобой всерьез. Я не могу даже занести на бумагу столь явную ересь, восхваляющую гонителя сэнны.

– Так он выжил, ваш ментор?

– Здесь я задаю вопросы. Где хранится подарок мавиви, наделяющий наставника силой?

– Это упрощение, он не наделяет, а лишь…

– Знаешь, что происходит с такими умниками в покоях боли? – тихо и зло молвил оптио. – Там вас быстро приучают отвечать точно и находить счастье в своей еще не иссякшей полезности. Потому что на бесполезных отрабатывают навыки новички… Им дают выжить и снова повторяют уроки.

– Не злись, я просто уточняю, ты ведь ничуть не разобрался в наших верованиях, сколько я ни стараюсь их разъяснить. Пиши: посол полагает, что подарок хранится до сих пор в главной пещере обрядов, в горах. Мы зовем то место Пастью Жара. Я полагаю, хоть и нет в том уверенности, что подарок имеет вид красного камня, бусины. Я видел как раз такой камень, когда посещал наставника. Алонзо, а ты веруешь в Дарующего? Всеми душами, сколько их у тебя есть? А вот еще вопрос: сколько душ у бледного?

Оптио тяжело вздохнул, продолжая писать ровным почерком, не изменившим наклона и не утратившим ни единого элемента ни разу за день, как бы ни донимал Алонзо гнев. Так же спокойно оптио поставил точку, отложил лист. Прикрыл глаза и помолчал. Затем рука смяла перо, наконец позволяя заметить меру раздражения.

– Я начинаю сомневаться в пользе рассказа о наставнике, слишком охотно ты все изложил. Но сами сведения мне кажутся достоверными, они точно и удобно дополняют уже известное мне… душа бледного есть стержень, отягощенный весами деяний его. И пока чаши пребывают в равновесии, жива надежда войти в сияние благого посмертия, а не в пасть темного пламени мук вечных… Как можно не верить в истину и как можно не убояться пламени бездны?

– Вот! Тут и есть главное различие вашей веры и закона зеленого мира. Мы полагаем всякого младенца безгрешным и душу его – от рождения исполняющей предназначение. И лишь отказ от себя есть отказ от мира… – Ичивари отвернулся от окна, увлекаясь разговором. – Алонзо, ты ведь не трус. Какой смысл в вере, вынуждающей к страху? Зачем каждому внушать ужас перед этим… бездонным свихнувшимся ашригом? Мы знаем о безумии и знаем о пользе ариха. Так правильнее. Мы сохраняем правду в себе и тем излечиваем большое висари, удерживаем от разрушения.

– Прекрати богохульствовать! – Алонзо опасливо покосился на дверь. – Или хотя бы делай это шепотом, на наречии леса, о непутевое чадо… Любая вера не идеальна, но наша честнее вашей. Нет в мире безгрешных. Мы даем людям право на ошибки, на прощение и искупление. Мы даем им простой выбор и покой души. Даем возможность поделиться бедами и обрести утешение. Гратио Джанори, пусть он и еретик, по-своему верует в Дарующего. Я перед отплытием через Гуха подсунул ему составленные мною по памяти малые Скрижали и надеюсь на обращение… в будущем.

– Лучше б ты ему принес зимой мяса или дров! – возмутился Ичивари. – И не смотри на меня так, я тоже дрянь и тоже не принес. Меня уже так крепко припекло жаром больного ариха, что я себя едва помнил… временами. Слушай, отпусти ты меня на море поглядеть, ну ведь обещал!

Оптио с наслаждением раздергал еще одно перо по волоконцу и смахнул мусор на пол. Побарабанил ногтями по столешнице, вздохнул, разыскивая в душе покой.

– Если бы я верил, что вырвать из тебя правду проще, чем добыть разговорами, я бы вырвал… Но пока такой уверенности нет. Иди на палубу, чадо. Но завтра я желаю узнать полезное, а не слушать этот бред о сложностях и несходстве. Я изучал в юности ересь южного материка и далеких степей запада. Всякое несходство воззрений не выглядит существенным. Только почему-то каравеллы превращаются в пепел именно у ваших берегов… – Алонзо тяжело вздохнул. – Когда я был молод, я мечтал принести истинную веру дикарям. Как это было славно… Юность, азарт, убежденность. Тут свои, там злодеи, высокая цель и завидная судьба избранника самого сэнны. Коснуться края его одежд – уже счастье для многих верующих. А ведь я служил в храме золотой чаши, и на хорах пели такими голосами…

Оптио вздрогнул и в упор, с отчетливым отвращением, глянул на Ичивари. Жестом предложил махигу покинуть каюту. Немедленно. Ичивари молча повиновался, закрыл дверь и ненадолго замер, слушая ровный голос оптио, приказывающий слугам прямо из каюты, через дверь: проводить и приглядывать. Весь путь, шаг за шагом, Ичивари спотыкался и даже несколько раз замирал, в задумчивости растирая лоб. Сейчас Алонзо лгал – но кому? Старался показаться разочарованным и вызвать на откровенность, намекая на то, что и сам счел зеленый мир не чужим? Тогда все, от тона и до боли в глубине глаз – игра и неправда… Или оптио уже сам не знает, где находится правда и к какому он плывет берегу – родному или чужому? Тридцать лет, целая жизнь. Может статься, он кому-то помогал собирать урожаи, и кто знает наверняка, не растет ли под кронами леса полукровка с хитроватыми серыми глазами и унаследованной от отца скрытностью?.. Каково это: покинуть мир, помнящий твою юность? Мир, где ты был свободен, где никому не целовали край одеяния, где никто не мог приказать или запретить просто так, без пояснений. Вдобавок и поют в столице махигов замечательно. Мама вон первой выучила ноты бледных и который год записывает старинные, прежде передававшиеся только на слух, стихи и мелодии. Савайсари упрямы и не делятся знаниями, но в степи две добродушные самаат, троюродные бабушки Гимбы, помнят песни, восславляющие амат. Обе смущались своего неумения петь теперь, с беззубо шамкающими ртами, обе прикрывали губы и виновато пожимали плечами, тянулись к сладкому батару, пережеванному для них в кашицу… Гостили всю зиму, явившись в сопровождении рослых голодных соплеменников, рассказывали предания и радовались тому, как мама Юити ловко все понимает и как уверенно ее голос восславляет амат, ничуть не искажая древнего правила пения. Удалось записать нотами очень много, и время было словно украдено у вечности, пригласившей старшую самаат в путь ранней весной.

Голос у мамы удивительный, другого такого нет, он словно из неявленного звенит и туда же уходит, растворяясь в лесном эхе. Старый Маттио Виччи – тогда его так звали – несколько раз был замечен в библиотеке у открытого окна. Без дела. Потому что он просто слушал… Или подслушивал и запоминал слова?

Солнце ударило в глаза внезапно, обрушилось всей мощью предвечернего сияния, ворвавшегося в распахнутый квадрат люка. Ичивари заморгал, ослепнув и на ощупь выбираясь на палубу. После нескольких дней в окружении тесных стен мир казался особенно огромным.

Сзади под локоть услужливо подхватил сопровождающий. Парень так впечатлился согласием посла самостоятельно таскать ядро, что даже счел махига не опасным, то есть не особенно злобным. Уже второй день не охает и не шарахается. Правда, молчит… но это, без сомнения, во исполнение приказа оптио.

– Дозволено стоять здесь и пройти туда, сесть у мачты, – впервые обратился к послу слуга.

Ичивари кивнул, прошел к мачте и сел, удобно опираясь спиной о теплое толстое основание. Замер, всматриваясь в даль и щупая пальцами палубу, чтобы не утратить связь с настоящим, с нынешним. Потому что море оказалось слишком сильным впечатлением. Раскинувшееся во все стороны, бескрайнее, оно превосходило любые ожидания. Ичивари всегда казалось с берега, что море подобно степи. По мягкой траве тоже бегут серебряные волны сияния, за ними гонятся тени, и ветер ведет большую охоту, высвистывая стаю облачных псов-загонщиков… Но здесь, где нет земли, море иным явилось взору и душе. Оно отражало и вмещало весь мир: скорый закат с его родством ариху, мнущее траву волн дыхание асари, неимоверно далекую чашу дна, которое принадлежит амат. Море вмещало все, впитывалось в каждую силу и растворяло ее в себе. Теперь Ичивари начал понимать, отчего асхи так редко отзывался махигам. Люди зеленого мира не осознавали всего величия этой стихии и не накопили в душе восторга причастности. А вот Рёйм, скромный корабельный врач, был влюблен в синеву и дыхание двойного неба, и его крылатая душа сразу приняла дар, чтобы позволить человеку взлететь и стать собою настоящей. Небо обняло его, и капризный асари никогда уже не отказывал в покровительстве новому другу, как не покидал его и переменчивый асхи…

Вытянутая вперед рука замерла, удерживая пальцы у линии зреющего заката, там, где сливались и играли все силы мира, где сполна отражалось висари замечательного вечера. Зеркало асхи, тепло ариха, подвижность асари.

– А ведь он прав, мы законченные еретики, – покаянно вздохнул Ичивари.

– Повтори, – попросил подкравшийся и вставший за спиной Алонзо. – Неужели махигов можно в пять дней отвратить от их заблуждений, накормив досыта, заболтав до полусмерти и затем показав им море?

Ичивари оглянулся. Палуба, видимая от мачты, была пуста, даже слуга исчез. Махиг виновато пожал плечами. Надо же так уйти в себя, чтобы не слышать никого и ничего… И закат уже забагровел, вон – красные бизоны облаков купаются в синем озере сумерек. Сознание же помнит их розовыми, принадлежащими дню.

– Мир куда огромнее, чем мы полагали, – улыбнулся Ичивари. – Он не зеленый и не ограничен линией берега. Все, что мы знаем и чтим, лишь часть большего, а мы по дикости полагали, что за горизонтом сразу начинается неявленное. И пели для асхи редко, потому и не сохранили в памяти слов, созданных для него.

Оптио, кряхтя, сел рядом, потер шею. Огляделся, щурясь на низкое солнце. Похлопал ладонью по доскам палубы:

– Вернемся к признанию в ереси, чадо. Это важные слова, идущие от самого сердца и дарующие надежду на просветление, покаяние… и мирный удел прозелита на нашем берегу. Здесь, на корабле, среди океана, особенно отчетливо представлена истинность Скрижалей. Мир – вот он, чаша света. Кто видит и ощущает восторг, тот принимает благодать Дарующего.

– Чаша света, тут я согласен. Не понимаю, зачем было придумывать вторую чашу, – буркнул Ичивари, морщась и тяжело переживая утрату короткого, как вздох, единения с асхи. – Без нее было бы куда удобнее. Вся красота мира, его висари и отражение этого в душах – превосходно. Но вы добавили равную чашу грязи! Почему?

– Ты опять верно сказал. Отраженная в душе! Вторая чаша, Ичи, это ты сам. Дарующий не виноват в том, что мы, люди, не умеем черпать только свет. В нас копится и тьма низменного, подленького, в нас не дремлют слабости, искушения и пороки. Они норовят заполнить душу и вытеснить свет. Но Дарующий добр, он прощает чад своих, прошедших через покаяние и…

– Алонзо, я слушал Джанори, когда он излагал подобное. Потом они вдвоем с дедом кричали всю ночь и так друг друга называли, что я не рискну повторить. Магур отказался признать, что осадок в душе можно допускать как таковой. Дед ужасно возмущался, твердил, что ваша вера – пристанище для слабаков и бездельников. Если ребенок растет трусливым, это позор. В каждом поселке есть столб боли, он же и место для игр, мы по доброй воле встаем к нему еще в семь лет, в первый раз испытывая свою душу. Взрослые допускают очень жесткие игры, но травница всегда бывает рядом, когда проходят большие испытания. Мы так чтим закон мира. Надо пройти через боль, роднясь с духами и обретая их силу. Надо отринуть слабость, надо научиться сохранять ясный рассудок… Или никогда не получишь взрослое имя, а также право говорить на совете.

– Это дикость.

– Ты много слабаков насчитал на нашем берегу? Моя мама всегда боялась волков. Но когда мужчины ушли на большую охоту во время войны, потому что совсем не было пищи, она и иные малыши сидели с ножами и копьями, охраняя поляну. Больше было некому, понимаешь? Трусы сдохли в ту зиму, разбежались по лесу, и мы не храним в памяти их имен. А облезлая волчья шкура до сих пор лежит у меня в комнате, у кровати. Осадок на дне души – это отговорки для слабаков. Все.

– Но ты сам весной был весьма близок к переполнению чаши тьмы, – напомнил Алонзо. – Разве не так?

– И это убило бы меня, если бы не одумался, так и надо, так честно. Но я справился, а Плачущая указала мне край пропасти и предостерегла. Идти дальше или остановиться на краю – только мой выбор. Ты прав в том, что наши души не всегда чисты. Но мы не полагаем это допустимым и стараемся излечиться. А вы миритесь с некоторой долей грязи. Сперва такой, на ноготь. Потом чуть побольше…

– И снова ересь! Мы не миримся, мы усердно молимся, обращаемся к покаянию и очищаем душу через свет истинной веры. Мы принимаем помощь Дарующего.

Оптио возмущенно всплеснул руками и надолго замолчал, вглядываясь в закат, краски которого, как нити только что набранного узора, все плотнее сбивались пряхой-ночью к линии горизонта. Ветер едва дышал: надо думать, тоже любовался закатом.

– Не надо спешить, мы сделали первый шаг, ты признал наличие двух чаш… – утешил себя оптио. И добавил иным, деловым тоном: – Ичи, я просмотрел свои записи. Ты не лгал, но ты слишком охотно делился. И ты прав, мне надо больше узнать о вашей вере. Но теперь я желаю получить один важный ответ. Он поставит все на свои места… Или вынудит меня не спать ночь и искать иное объяснение. Наставник жив?

Сын вождя поглядел на старого оптио с нескрываемым уважением. Так быстро и так точно найти разгадку сговорчивости пленника! Не зря неведомый ментор избрал Алонзо для важного дела, удивительного: требующего не силы тела и даже не выносливости. Иного. Может, не так уж плохо и ложно люди моря именуют душу – стержнем. Тридцать лет оставаться в чужом мире – и все еще жить с верой в то, что было важно в юности. Или с упрямством, которое тоже достойно уважения.

– Он умер. Магур его убил. Дед вернулся в столицу едва живой… от усталости. Ты не знал, ты был возле пещер.

– Красная бусина и все прочее больше не имеет силы и не может пригодиться, – устало вздохнул оптио. – Понятно… то-то ты взахлеб делился. Ичи, твое поведение не останется безнаказанным. Семь дней проведешь под замком, на хлебе и воде. Я прослежу, чтобы хлеба было действительно мало. Ты разозлил меня. В следующий раз тебе будет хуже. У меня есть время, понимаешь? Много времени. И лучше тебе разговаривать со мной, чем с иными помощниками ментора. Ты для них будешь всего лишь еретиком и дикарем. К тому же рабом, поскольку ваш берег мы считаем своей колонией. Подумай об этом. Я предлагаю тебе не просто принять веру в Дарующего и покаяться в ереси. Я пытаюсь спасти твою жизнь, Ичи. Частично ради своих целей, частично во имя некоторого уважения к твоему деду. Я кое-чем обязан ему. А теперь иди, чадо. Постись и молись… хоть кому-нибудь.

Семь дней прошли быстро и не принесли в душу покоя. Отозвавшись раз, дух асхи смолк. Переменилась погода, ветер завыл зимним голодным волком, вспугнул стадо серых беспросветных туч и погнал от берега зеленого мира на корабль, словно желая покарать предателей. Ичивари лежал, вслушивался в скрипы и стоны древесины, в удары волн по бортам, в топот сороконожек-дождинок… Он слышал о качке, но лишь теперь сам испытал ее. Нескончаемую, разнообразную. Если бы не удар по голове, если бы не тошнота, донимавшая и без того ночами, шторм удалось бы перенести легко, сын вождя в этом не сомневался. Но теперь приходилось терпеть и мириться с неизбежным. Несколько поднимала настроение лишь одна мысль: оптио наказал голодом, вот смешно-то! Награди он сытостью – причинил бы куда большее страдание.

На восьмой день тот же слуга разбудил Ичивари и проводил в каюту Алонзо, невозмутимого и не пожелавшего хоть как-то отметить состояние здоровья пленника. Оптио указал рукой на тот же табурет у стола. За узким оконцем синело промытое дождем небо, тонкая полоска солнечного света делила каюту надвое, отрезая Ичивари от оптио и мяса на тарелке, одинаково противных и вызывающих тошноту уже своим видом…

– Вопрос на сегодня, – сухо и строго молвил оптио. – Как подбирал себе учеников твой дед?

– Не знаю.

– И все?

– Хороший ответ. Короткий и точный.

– Я хотел бы услышать и длинный, пусть даже менее точный.

– А я желал бы понять, каков смысл в моей клятве, если договор нарушается тобой в любое время и с легкостью? Или я посол, или раб.

– Это не мой выбор, скорее твой. Я буду представлять тебя людям сэнны как посла. Если ты примешь веру и отречешься от ереси, орден возьмет тебя под защиту и король прислушается, у него не останется выбора… Но еретика и дикаря я вынужден буду передать людям короля напрямую. Дальнейшее домысли сам.

– Ты солгал мне.

– Твоя клятва тоже действительна лишь до прибытия в порт. Возле берега Тагорры можешь делать любые глупости и даже пытаться покончить с собой. Уж на два-три дня я смогу обеспечить охрану и все прочее. – Алонзо показал в улыбке редкий стариковский заборчик уцелевших зубов. – Ты проиграл мне первую игру, чадо. Нет опыта… Сочувствую. Чем хороши махиги: вы держите слово. И ты не исключение, ты ведь внук славного вождя Магура и великого воина Ичивы, ты не опозоришь их имена отказом от данного тобой слова. Хватит сверкать глазами. Отдышись и подробно изложи ответ. Я настаиваю.

– Я не знаю. Мне всего семнадцать, я самый младший из учеников. Как я могу знать о прежних, если дед больше никого не присматривал, обучая меня? Я седьмой, понимаешь? Больше семи учеников обычно не берут.

– Кто не берет?

– Те, кто наставляет лучших. Способных стать ранвой.

– Для кого? Мы уничтожили эту заразу, ваших шаманов, именуемых мавивами! – возмутился Алонзо. – Я знаю точно, я тридцать лет копил сведения и все проверил многократно. Потому и не могу понять: зачем так надрывался Магур? Зачем всю душу вкладывал в нелепых безродных мальчишек? Зачем, если каждый раз наставник отнимал их и переделывал под себя, наглядно показывая, что у всякого есть две чаши, а тьма, в нас сокрытая, неустранима без веры истинной, зато сильна и жадна до ереси…

– Потому что дед не может учить вполсилы. И как он выбирал, я в целом догадываюсь. Все мы, ученики, обладали исключительной полнотой правой души.

– Но чем он измерял эту полноту? – Алонзо подался вперед, опираясь на край стола и теряя остатки спокойствия. – Чем, если нет у вас исповеди, нет покаяния и нет даже дней посещения храма, как нет и храма, позволяющего наблюдать обнаженную душу человека?

– Измерять душу можно только душой. Дед измерял именно так, его душа велика и открыта миру. Я ответил. У-учи, Алонзо, прекрати сопеть. Я пошел к себе в каюту. Можешь присылать хлеб, можешь не присылать. Мне все равно, насколько ты готов нарушить свое слово. Я не знаю, совершили ли твои предки хоть одно деяние, достойное памяти. Может, тебе и стыдиться некого? Помолись своему богу, он любую грязь отмывает, он у вас вроде раба. Послушный.

Ичивари встал и вышел из каюты в полной тишине. Молчание Алонзо было неожиданным, как и многие другие действия оптио. Если бы он закричал или даже бросил в спину нож… Если бы он позвал слуг и приказал казнить… Но Алонзо остался сидеть на своем месте, с полнейшим и непроницаемым безразличием на лице. Час спустя слуга принес обед. Сытный, но легкий, без жирного мяса, только каша и немного тертого батара. Именно то, что угодно желудку после голода и тошноты. Ичивари задумчиво пожал плечами и принялся за еду. Мало ли что произойдет завтра? Иногда для дела полезнее быть сытым пленником, чем голодным послом…

На следующий день Алонзо не задал ни единого вопроса, посвятив время чтению Скрижалей. И так продолжалось еще шесть дней кряду. А потом оптио пожелал узнать, почему вождь Даргуш не покидает столицу и не входит в лес, и Ичивари впервые был наказан новым способом за свое молчание, которое послужило ответом. Он пять дней отсидел в трюме, скорчившись на осклизлых досках под толстой решеткой. За бортом ощущалось движение воды, и дважды в полузабытьи махиг улавливал слабую связь с асхи. Гнев не просыпался и не жег душу. Как можно испытывать нечто горячее к тому, чья душа – старый пепел? Именно так сын вождя оценивал теперь Алонзо. Он вспоминал Утери и морщился, ворочаясь на сыром холодном полу. Как себя чувствует любимый ученик деда? Выжила ли его сожженная душа? Пустила ли новые корни? И еще хочется знать: каких глупостей понапридумывал мудрый дед, чтобы выручить своего внука? В том, что его попытаются спасти, Ичивари не сомневался, но радости в подобных мыслях не находил. Мир бледных выглядел все более угрюмым, чуждым и отталкивающим. Любая попытка вырвать у бледных то, что они ценят и считают собственностью, обещала немало бед, вплоть до новой войны. Сыну вождя совсем не хотелось получить свободу столь ужасной ценой, наверняка включающей уничтожение немалого числа чужих жизней…

После того как Ичивари отбыл наказание, Алонзо стал едва ли не заботлив, весьма добр и отталкивающе, приторно ласков. Сын вождя смотрел на него с немалым интересом и учился. Темным ликом асхи махиги ошибочно полагали его гнев, сравнимый с гневом ариха: штормы, жестокие бури, приходящие с запада, способные повалить даже древних старейшин из породы секвой. Но такая буря – скорее разгул асари. Подлинная тьма асхи – иная и куда более страшная, так решил для себя Ичивари. Она – безразличие, холодность к чужим бедам, неразборчивость в средствах при достижении цели.

Глядя на Алонзо и вспоминая рассказ Шеулы о прежнем менторе и его слугах, Ичивари все сильнее укреплялся во мнении: болезнь людей моря тяжела и, может статься, неизлечима. Они не взращивают полноту души у своих детей. Не ходят на большую охоту в зиму, за перевал. Не учатся стоять друг за друга, не слушают вой голодной стаи и не ощущают себя, сидя у костра, общностью людей, не наделенных от рождения шкурой с мехом, клыками и копытами, но выживающих вопреки врожденной слабости. Махиги обретают свою подлинную силу, помогая друг другу, защищая спину соплеменника и делясь пищей… Люди моря едва ли вели бы себя так же. Скорее они способны отнимать кусок у слабых и гнать от костра лишних. А потом просить о прощении и свете у своего Дарующего, истерзанного и отравленного тьмой их душ, уже давно отказавшегося отвечать. А может, наоборот, упрямо отвечающего, но никому не нужного со своими увещеваниями и даже чудесами… Ведь есть ментор, и его слово и дело признаются прямым продолжением воли божества.

– Сегодня мы поговорим о первой войне, – сообщил оптио за очередным завтраком. – Дед Магур наверняка обсуждал с тобой ваши ошибки в тактике. Это весьма интересно.

– Два дня на палубе.

– Что?

– С тобой нельзя общаться, как с толковым махигом, – пожал плечами Ичивари, доедая последний кусок рыбы и бесцеремонно придвигая к себе тарелку Алонзо. – Ты хочешь тактику? Я много помню и расскажу, но сначала получу награду. Я больше не верю в обещания. Два дня на палубе, это первое условие. Второе. Ты отцепишь ядро и во второй день я буду лазать по мачте и смотреть, как работают с парусами. Третье…

– Ты так-то не наглей, – удивился Алонзо. – Я еще и первого не принял.

– Тогда я пошел в трюм. Пять дней спать в тишине, не видеть твою рожу – это тоже неплохо. У-учи, лито Алонзо, не пробуй заморозить меня взглядом. Треть времени ты истратил, а пользы – лишь чуть… Кому из нас нужна моя разговорчивость? И моя плохая память, вот еще что важно… Ты позволил нам утеплить стены домов. Но, если мне вздумается как следует напрячь память: не ты ли рассказал Магуру о том, как изготовить длинный ствол для дальнобойного ружья? И кто сообщил в подробностях, из чего следует производить порох?

– Замолчи! – В голосе оптио промелькнули нотки раздражения, кожа на скулах чуть заметно побледнела. – Ты не умеешь лгать и не сможешь оклеветать меня, это позор по вашему закону леса.

– Может, я приму веру в Дарующего? – прищурился Ичивари, очистив вторую тарелку. – Сразу почувствую свет в душе и прилив новых сил. Память моя окрепнет, ненависть к еретикам станет велика. Ты еретик, Алонзо. Ты ходил в долину Поникших Ив и смотрел на закат, ты слушал песни самаат и даже рассказал нам о пушках… Я припоминаю: у нас есть штук пять. Это великая тайна.

– Ты гнусный дикарь, – прошипел Алонзо. – Тебе никто не поверит. Я единственная твоя надежда выжить и сохранить статус посла.

– Два дня на палубе, – вернулся к торгу Ичивари. – Изучение работы с парусами. И третье. Я устал от безделья, я желаю хоть с кем-то побороться, что ли… или поплавать в море. Еще день.

– Три дня, – нехотя выдавил оптио. – И все три ты проведешь в работе с парусами и ремонте мачты, буря повредила одну, и крепкие руки очень нужны, боцман даже спрашивал о тебе… Полагаю, после этого борьба не потребуется. Но затем ты расскажешь все, что слышал от деда и отца.

– На пять дней рассказов точно хватит, без трепа, – заверил Ичивари.

– Лучше бы я забрал Гуха и не затевал твое похищение, – нехотя признал оптио. – Он бы принял веру и относился ко мне с уважением. Такой вежливый, тихий мальчик… был.

– Он бы не пережил твоего предательства, – стараясь держаться спокойно, ответил Ичивари. – Он бы убил себя, осознав, что бледный, которого он звал учителем и иногда дедом, всего лишь мертвая гнилая коряга на дне самого затхлого болота. Он верил в тебя. И если бы ты хоть немного сохранил в себе настоящей души, ты бы не спал ночами, опасаясь увидеть во сне его тень. Он бы явился тебе во сне и сказал: «Я прощаю тебя, учитель». Ты ведь веришь в прощение?

– Иди, – едва слышно молвил оптио. – Я распоряжусь, чтобы тебе доверили самую тяжелую работу, которую обычно поручают двоим или троим. И четыре часа на сон, не более. Хотел палубу, будет тебе палуба. Досыта. Учти: боцман имеет право бить всех, кто ему подчинен. Тебя тоже.

Вопреки ожиданиям и надеждам оптио, работать на палубе Ичивари понравилось. Он ворочал тяжеленные бревна, меняя сломанную мачту, переругивался с моряками, которые постепенно приняли его за своего, учил новые слова и толкался с миской у большого котла. Да, варево гнуснейшее и гнилое, труд тяжелый, непривычный. Зато вокруг – море, бесконечно изменчивое от предрассветных чутких сумерек и до поздней ночи. Вода черная, как деготь, вода рыжая и масляная, подставляющая спины волн факельному свету. Вода сияющая, пронизанная высоким солнечным светом, закипающая буруном у корабельного носа… Это были лучшие три дня за все время плавания, но в душе копилось смутное опасение: оптио не допустит для пленника возможности распоряжаться собой и даже пробовать приказывать. Не стоило, поддавшись детскому азарту, угрожать, вызывая на сером лице бледность испуга. Услышав слово «еретик», стоящее рядом с собственным именем, оптио по-настоящему насторожился. Может быть, он и сам боится подобных предположений со стороны ордена?

Новое посещение каюты Алонзо началось весьма буднично. Завтрак, повторение вопроса о тактике и скрип пера по бумаге. Ровный почерк, бережно умещающий слова тоненькими нитками букв, плотно прижатых друг к дружке. Ичивари смотрел, моргал и ощущал нарастающую слабость во всем теле, делающемся непослушным, безвольным, едва способным удерживаться на табурете. Потом и это стало непосильно, и он сполз на пол, понимая, что уже и моргнуть едва может… Оптио сел рядом, похлопал по щеке и повернул голову так, чтобы было удобно смотреть в глаза.

– Я испробовал все способы ведения беседы, известные мне, – вздохнул Алонзо с грустью, которую Ичивари более не полагал искренней. – Я предупреждал тебя, что есть и иные пути… Но ты не пожелал меня понять и себя пощадить. Не надейся, я говорю теперь вовсе не о пытках, это было бы скучно и неоднозначно. Я истратил бы слишком много сил и времени, рискуя испортить материал… Вы ведь полагаете, что даже детям допустимо причинять боль. Хотя именуете это нелепо – почетным правом встать у столба боли и доказать мужество. Дикари… в ничтожные полвека вы привели моих соплеменников к той же дикости, я сам не верил в то, что видел, когда попал на ваш берег. Им нравится отказываться от цивилизации! Вот уж истинные и гнуснейшие еретики!

Алонзо помолчал, снова похлопал махига по щеке, тронул веко, проверяя состояние зрачка. Удовлетворенно кивнул:

– Я привезу тебя на западный берег настоящим послом и убежденным, истово кающимся прозелитом. С тобой будут обращаться вежливо и почтительно, чего еще мне желать? Я исполню долг свой перед ментором и верой, я не обременю душу грузом применения пыток и даже возможным убийством. Все просто, Ичи. Через месяц ты мне скажешь спасибо за приобщение к цивилизации. И, что вдвойне забавно, – оптио позволил себе широкую улыбку, – ты уже не сможешь вернуться домой. И не захочешь.

Оптио обернулся на скрип открывающейся двери, деловито кивнул, указывая на Ичивари. Крепкие руки подхватили его и потащили по коридору. Доски у самого лица, плывут назад, толчками. Порог каюты. Пол, и он слегка покачивается, и тело к нему льнет, как старая тряпка, пропитанная водой… Восприятие распалось на невнятные обрывки впечатлений и образов. Обутые ноги. Гулкий стук по доскам. Тошнота. Снова темные холодные глаза оптио, близко. Голос, с трудом различаемый и маловнятный, слух изуродован эхом головокружения и частичной утраты сознания.

– Твой отец не зря запретил для вас все виды сбродивших напитков, вы к ним привыкаете слишком быстро и без надежды на излечение. Зато вы становитесь замечательно сговорчивы. – Рука оптио покрутила над лицом толстостенную бутыль. – Вот ваш настоящий бог и хозяин. Я нашел простое решение, и я знаю, что оно, а не пушки и порох принесет нам победу в следующей войне. В последней войне на вашем берегу, короткой и бескровной. Пей, тебе понравится. Солодовая живая вода. Есть еще виноградная, пшеничная, хмелевая… Орден взращивает злаки и лозы, создает сию жидкость для страждущих, и вера их крепнет. Я бы так описал действие: в нем безумие ариха пребывает в состоянии, угодном свихнувшемуся асхи. Сначала ты, чадо, испытаешь радость, затем покой и в конце – расплату за наслаждение, жестокую, требующую новой порции… Скоро ты назовешь это лекарством. Пей, Ичи. Выбора у тебя нет, яд я подобрал надежный, ты не то что зубы сжать, ты веки поднять не сможешь еще два дня. Не переживай, за тобой будут ухаживать и утолять жажду щедро, я распорядился.

Оптио бережно провел пальцами по векам, смыкая их и погружая сознание во мрак какого-то безграничного отчаяния. Жидкий огонь лился в горло, и ничего с этим поделать было невозможно. Ичивари захлебывался и тонул в ужасе, впервые понимая, что страх ведом всем, даже воинам. Даже вождям. Страх безвозвратно утратить себя – самый, может быть, окончательный и большой из всех…

Глава 8

Дружба в понимании бледных

«Живая вода есть наилучшее средство превращения нерушимых стен в прах, а незыблемых убеждений – в обычный пьяный бред… Можно проще смотреть на мир. Можно научить и самых упрямых чад смотреть на мир из-под полуприкрытых опухших век, с безразличием и даже отвращением к жизни. Рассвет – не приобщение к чуду, но лишь головная боль и тошнота. Живая вода собрала для Дарующего богатый урожай душ в нашем мире и даст еще лучший урожай в новом… Я опробовал средство на пленнике. Я и сам вкусил прелесть жидкого огня.

Этот тощий мальчишка, повадившийся звать меня дедом, больше не навещает меня во снах, не вынуждает корчиться от боли и раз за разом жалеть о сделанном и несделанном, проклиная всякий выбор, дающий один и тот же итог. Придя на берег махигов и отказавшись от прежнего, предаешь веру и родину. Придя на тот же берег и отказавшись принять дары его, предаешь тех, кто протягивает их тебе, предлагая от чистого сердца. Нам не стоило приходить. Это их нелепое висари и эти их еретические мавивы должны были позаботиться о том, чтобы мы не ступили на берег, не увидели золота и не узнали об иных сокровищах.

Но мы пришли. И я знаю, что будет дальше. То, что повторялось много раз в иных землях, да хоть на берегу Таари… Проклятый лес, шумящий во снах и наделенный речью, станет просто дровами. Мы спилим секвойи и будем танцевать на трупах их стволов. Нам будет весело, и да простит нас Дарующий… Потому что победителей не судят».

(Из личных записей оптио Алонзо Дэниза, доверенных глубинам при входе в порт близ мыса Роха)

Герцог Этэри Костес и-Вальса де Брава вышел во двор, чтобы лично встретить карету ментора. Приложился к символу чаши на браслете сэнны, склонил голову, принимая благословение, и распрямился, гостеприимно указывая рукой на распахнутые двери парадного подъезда.

– Свет слепит мне глаза, сэнна, – прищурился герцог. – Вы проделали столь изрядный путь, дабы посетить мой ничтожный, утлый стариковский приют. Столь великая честь, не заслуженная мною, многогрешным.

«Утлый приют», сэнна знал это, насчитывал шестьдесят три залы и комнаты только в основной постройке, был окружен лучшим в стране парком. Драгоценные стекла в столь же драгоценных переплетах хранили тепло в модном при новом короле розарии, именуемом также зимним садом. Единственный зимний сад во всей северной Тагорре! Сорта роз с придыханием перечисляли дворцовые садовники его величества… Сэнна оперся о дверцу кареты, не замечая вежливо протянутой и обернутой плащом руки герцога. Дождался, пока слуга подаст жезл, именуемый стержнем равновесия, и молча зашагал к дверям.

– Воистину мрак отчаяния ослепил очи мои, гнев ваш страшнее королевской опалы, – с долей иронии отметил герцог. – Однако же резвость ваших ног, о радетель, дарует мне слабую надежду на полноту здоровья столпа веры… чего не скажу о себе: я таю и гибну, я едва ползаю.

Скорбно качая головой и продолжая жаловаться, его светлость исправно забежал вперед, чтобы указать гостю путь, направляя его движение через малый зал и далее, галереей, в избранный для приема яшмовый кабинет. Стол уже был накрыт: все скромно, в соответствии с мясопустными днями. Сорок блюд, три перемены… Сэнна разместился в кресле с бордовой отделкой и позолотой, грузно оплыл, откинувшись на спинку и пытаясь отдышаться. «Едва ползаю» – вот одна из причин для раздражения. В семьдесят пять герцог мог бы уже честно последовать семейной традиции и упокоиться в фамильной усыпальнице. В конце концов, есть яды, наемные убийцы, дурные новости и просто старость. Но мерзавец – согласно весьма достоверным слухам, побочный сын то ли от нищей опустившейся доньи, то ли вовсе от мельничихи – продолжает прыгать резвым козликом и бодрым тенорком заверять в своей скорейшей кончине.

– Воистину, если здоровье ваше неполно, я могу утешить лишь тем, что скорые похороны непременно посещу, – сухо заверил ментор. – Лично отслужу заупокойную.

– Ног не пожалеете, голоса дивного и сил бесценных, – восхитился герцог, внимательно рассматривая коленные суставы его благости, раздувшиеся от водянки так сильно, что этого не скрывало уже самое плотное одеяние.

– Ты меру-то знай, – зло одернул сэнна, покосившись на дверь, прикрытую расторопными слугами. – Распрыгался… козел мельничный. Род де Карра челом мне бьет и в ереси тебя обвиняет прилюдно и громко. Род де Торбио подписал схожее послание. А ничтожные и-Дальфри…

– Могу я смиренно просить вас о милости? – осторожно поинтересовался герцог, собственноручно наливая настойку, полезную при водянке. – Столь жестокие слова ранят мое слабое сердце, я не могу поверить в подлость людскую, не узрев воочию…

Сэнна задумчиво шевельнул бровью и погладил складку мантии. Герцог прошел к окну, снял с подоконника тяжелую шкатулку и поставил на столик возле руки ментора. Тот лениво погладил крышку, не делая попыток приподнять ее.

– Золото есть долг твой перед орденом и посильная помощь страждущим, исходящая от щедрости души, – спокойно уточнил сэнна. – Ересь же явная и блуд откровенный требуют иного наказания. За тем я и прибыл, о многогрешное чадо.

– Могу сто раз прочесть «теус глори», – уже не скрывая насмешки, предложил герцог. – И совершить паломничество к пещерам Златозвучного Эха. Какой блуд, вы ввергаете меня в недоумение! Я покровительствую юной особе, баронессе и-Сэвр, она чиста душой, и помыслы мои…

– Четыре года назад ее при дворе громко назвали сакрийской бледой, – не слушая герцога, вздохнул ментор, рассматривая свой браслет и гладя символ чаши. – И надо же… на следующий день удавились с горя, осознав грех клеветы. Второй оговор был столь же дерзок, и, помнится, что-то не то скушала особа, дурно отозвавшаяся о баронессе. История гадчайшая, еще тогда следовало препроводить кое-кого в покои боли и в случае подтверждения подозрений признать арпой да и сжечь во славу Дарующего…

Герцог некоторое время молчал, глядя в окно, на парковую зелень и двух павлинов, нахохлившихся на ветке и плотно сомкнувших длинные хвосты. Когда сам Этэри еще не был полноправным владетелем земель и титула, когда здравствовал его отец, мешая развернуться и по-стариковски попрекая то происхождением, то грубостью манер, – вот тогда и зародилась весьма полезная дружба по интересам с прементором Лозио, скромным служителем. Тот стоял в двух ступенях от высшего титула ордена, в итоге получил его не без помощи Этэри и в свою очередь весьма удачно достал из запечатанного конверта нужное завещание, позволяющее не делиться с теми, кто не вышел умом и не мог стать достойным продолжателем династии де Брава…

– Не понимаю, кто взрастил сорную траву слухов, – пожевал губами герцог. – Четыре года назад Виктория носила имя и-Ларти, и вот ее мужа стоило побить камнями и сжечь, о да. Старик, помнится, за несколько лет до этого насильно отправил жену в обитель света и купил себе эту белокурую куколку. Потом взялся изводить остатки состояния на яды и интриги, ревнуя молодую жену. Немудрено, что его сперва разбил паралич, а затем хлафы подсуетились и поскорее освободили для грешника место в вечной жаровне. Сэнна, к вашей мудрости прибегну в своем сомнении: старые ревнивцы могут быть арпами?

– Арпы – всегда женщины и всегда закоренелые еретички, чадо, – усмехнулся ментор. – Значит, травил все же муж? Сие достоверно?

– Он покаялся перед смертью, я сам слышал, – нехотя буркнул герцог и совсем тихо добавил: – Как вам, возможно, известно, один из погибших в столице был моим троюродным кузеном. Я не оставляю без внимания случайных смертей родни.

Ментор отхлебнул настой трав, поморщился и оттолкнул кубок подальше. Порывшись в складках мантии, извлек узкий конверт. Неловко шевеля опухшими пальцами и морщась, он выудил бумагу, развернул и бросил герцогу.

– Де Торбио подозревают как раз вдовушку. Мне думается, они на тебя злы именно по причине покровительства ей. Ты подыскал красотке нового мужа, еще старше и уже заранее паралитика… два брака с весьма интересными семьями юга делают ее уже не презренной сакрийкой, а завидной невестой даже среди знатных тагорриек.

– Так второй-то паралитик жив, – недоуменно нахмурился герцог.

Он презрительно оттопырил губу, читая поношения в свой адрес и выказывая пренебрежение к написанному. Затем герцог вернул бумагу и отмахнулся от нее, как от пустяка. Сэнна налился темной кровью и засопел, убирая листок в конверт и пряча в складку мантии.

– Если ты, хлаф тебя дери, собрался по общей моде пристраивать жену в обитель света и вводить в дом белобрысую похотливую бледу на правах хозяйки, на меня не рассчитывай. Мое покровительство будет на стороне старых семей юга, ты и так ухватил слишком жирный кус.

– Моя жена тихо умрет в своих покоях, я еще не выжил из ума, чтобы не отличать подобающее от неподобающего! – На сей раз герцог разозлился всерьез и резко обернулся к собеседнику, даже перевесился через подлокотник. – Когда вам, ваша благость, понадобились сведения о флоте и планах сакров, вы, помнится, так и изволили молвить: «Пусть хоть арпой будет, лишь бы добыла».

– Я полагал, речь шла о твоей тогдашней пассии Сесиль, – шевельнул бровью ментор. – Но ладно же, оставим сию нелепую тему… Вот три письма. Они могли потеряться по дороге, ведь так?

– Некоторые письма весьма трудно и дорого терять, – задумался герцог. – Может статься, даже невыгодно.

– О да… Но я действительно болен, а ты совсем не знаком с моим преемником. Зато де Торбио уже избрали его без нас и смогли в выгодном свете показать вседержителю, который имеет право и ордену указать, что есть истина. Я, знаешь ли, только у тебя и могу спокойно вкушать пищу… и я собираюсь здесь погостить, пока из чаши моей не отхлебнет тот, кто взялся ее подвинуть в неурочный час.

– Промысел Дарующего порой весьма схож с работой отравителя.

– Не богохульствуй. Мне понадобятся твои люди, чтобы урегулировать дела с де Карра. А вот герцога юга оставляю тебе. Прементор Дарио должен подняться на ступень ожидания, и я желал бы единогласного тому одобрения со стороны прямых вассалов короны. Сам решай, чем пожертвовать: сакрийкой, ее виноградниками или своей долиной золотых олив, столь лакомой для некоторых.

Герцог некоторое время морщился, словно испробовав кислого, затем неопределенно шевельнул плечами, мол, разберемся. С беспокойством глянул на гостя:

– Я отослал вам своего личного лекаря и смел надеяться на улучшение. Я даже выписал безбожника из земель сакров, оплатив его долги и купив ему право жить здесь, в Тагорре. Не надо разбивать мое старое сердце словами о ступени ожидания, равными написанию завещания. Дарио может оказаться неплохим выбором, но настоящей дружбы с ним не возникнет, нас не будет связывать то, что накопилось за всю жизнь и стало ценнее золота. Неужели все уже предрешено и срок известен?

Ментор усмехнулся, в душе более чем довольный и даже польщенный искренним огорчением своего давнего знакомого. Почти друга, если у менторов бывают друзья. Он покосился на дверь с демонстративным подозрением. Этэри сердито качнул головой, отрицая возможность подслушивания в своем дворце.

– Через месяц с востока вернется корабль, – тихо молвил ментор, цепляясь за ручки кресла, двигаясь вперед и склоняясь ближе к уху хозяина дома. – Он должен привезти нам новости о непокорной колонии и тайну их непостижимого оружия. Я изучу доставленное. И тогда решу, насколько мне плохо. Может статься, самое время подставлять под топор молодую шею. Или, наоборот, пора воскресать и принимать поздравления, подобающие победителю. А ты, чадо, не будь упрямее козла и не ссорься с герцогами юга по мелким поводам на пороге, кто знает, не войны ли… Я не желал, чтобы король оказался в курсе, но кое-кто шепнул лишние слова и флот стал стягиваться к столице. Состояние казны тебе известно, и большой поход за золотом сейчас кое-кому частенько снится.

Этэри негромко рассмеялся, тоже наклонился вперед, повторяя движение ментора и глядя на него в упор:

– Я не потерял ни единого медяка в прошлую кампанию просто потому, что мне хватило ума отказаться от участия. Зато я скормил дикарям своих двоих племянников, и не только их, изрядно почистив генеалогическое древо. Я посадил под замок моего Диего, моего любимого мальчика, и сказал ему: «Запомни, сынок, золота с того берега дождутся в самом лучшем случае твои внуки. А право поливать кровью прибрежный песок принадлежит дуракам…» Сейчас не ваш корабль важен, сэнна. Вики привезла отчет по делу, доверенному ей. Сакры тоже объявили тот берег своей колонией. Северную его часть. Будь у меня оружие дикарей, мой Диего мог бы назваться королем Сакриды уже к зиме, их флот сбился в одну большую груду годных для поджога деревяшек… Обращенные дикари не прославят имя ментора, но уничтожение разногласий в толковании веры тут, на нашем материке, есть прямой путь к прижизненной святости.

– Маловероятно, что оружие существует, я так и де Торбио сказал, – весьма искренне огорчился ментор. – Но ты будешь первым, кто получит доступ к отчетам, вдруг да и свершится чудо… Отсюда я, отдохнув, поеду на мыс Роха – именно туда, в порт ордена, прибудет корабль. Я не прочь проделать путь в приятном обществе и с надежным поваром.

– Я уже начал опасаться, что усердие моих поваров останется незамеченным, – усмехнулся герцог. – Прошу, ваша благость, отведайте хоть эти вот закусочки. Исключительные грибочки… Жаль, ваша водянка не позволяет предложить к ним должного напитка.

– Не водянка, чадо, – поправил ментор, благосклонно принимая хозяйские хлопоты и приоткрывая крышку ларца. – Пост… Лекарь твой неплох, хоть и гадость эти обертывания и поливания ключевой водой. Но лечение движется удачно, и, если он дозволит, послезавтра мы угостимся цесаркой.

Ко второй перемене блюд ментор и вовсе оживился, на его лице образовалось вялое подобие улыбки – высшее проявление удовольствия, допускаемое этим радетелем веры, тем более в постный день. Герцог велел ввести в покои своего любимого карлика, бросил тому кость и стал с наслаждением наблюдать за тем, как пыхтит, падает и взвизгивает нелепый человечек ростом по пояс взрослому, как он охает и пробует отнять лакомство у пары борзых… Обеспечив развлечение, достойное высокого гостя, – ведь даже у короля карлик не так мал и, в отличие от здешнего, изрядно глуп – Этэри испросил позволения ненадолго удалиться. Быстрым шагом он миновал галерею и вызвал доверенного человека.

– Кого южане считают угодным для себя прементором? – тихо уточнил он известное обоим. – Верно. Именно Томизо, до принятия сана – младшего сына рода де Виль, по сути, племянника старика Торбио… Хуан, я видел дурной сон. Мне снилось, что малыш Томизо упал с коня. Или случайно порезался? Ах, мой бог, было так много крови, я проснулся в холодном поту.

– Ужасно, – поклонился понятливый слуга.

– Да, весьма ужасно и болезненно, – оскалился герцог. – И отошли человека к Вики. Я не желаю ее принимать у себя до самой зимы… Как здоровье супруга нашей пташки?

– При смерти, ему ведь восемьдесят семь. – Хуан даже покачал головой, пытаясь поточнее указать непричастность слуг герцога к плачевному состоянию здоровья старика.

Этэри вздрогнул, обернулся, хотя уже собирался покинуть залу, направившись к галерее. Сообщение пришлось некстати: однажды поверив сказанному, ментор вряд ли вторично сочтет столь удобную случайность случайной.

– А вот это плохо, – тихо посетовал Этэри. – Очень плохо. Жаль… Кто теперь сопровождает Вики? Лучшие люди, да-да… Поговори с ними. Скажи, я пойму, если мужество им изменит и в трудный момент они предпочтут сберечь свою жизнь, столь ценную для господина. Но это я так, просто на будущее. Ничего опасного относительно Вики мне не снилось. Только эта трагедия с Томизо. Иди.

Герцог бросил на ковер перстень и зашагал прочь. Покосился на портрет кисти нового придворного художника. «Неизвестная донна»… Если секрет оружия существует, он сделает молодого Диего Маркоса и-Вальса де Брава королем земель к северу от Тагорры. У короля происхождение должно быть безупречным, побочные братья ему ни к чему.

– Рене! – позвал герцог. Глянул на портрет своей прежней подруги. – Ее мальчику теперь пять? Отвези его в обитель света на южном берегу, замок Дьер. Пусть служит Дарующему. Полное отречение от мира, Рене, обязательная смена имени. Проследи, чтобы его память не сохранила прошлого. И добавь пять монет к месячному содержанию художника в этот раз, удачная работа, вполне.

– Он настаивал на изучении вами проектов, предоставленных… – напомнил Рене, сочтя похвалу картине достаточным поводом.

– Пустое, меня не интересуют мечтания слуг, – усмехнулся Этэри. – В плане оружия ничего толкового он не предлагает?

– Нет, но я просмотрел и счел, что мост…

– Когда я поинтересуюсь, тогда и считай, а пока займись делом. Пусть радуется уже тому, что я не выдал его де Каррам и не вынудил в благодарность за свое высокое покровительство работать без оплаты. Не уважаю идиотов, которые умудряются завести себе врагов не по силенкам… И еще. Кажется, он часто рисует мальчиков? Впрочем, слухи, не бледней, иди.

Когда шаги слуги стихли, герцог миновал еще несколько портретов и ненадолго остановился перед изображением Диего. Еще совсем юного, в охотничьем костюме, с характерным отцовским прищуром, чуть надменным, несколько ироничным.

– Хлаф меня подери, – шепнул герцог. – Это оружие дикарей дороже всякого золота, якобы устилающего дно их рек. Один удар – и нет больше флота у сакров. Еще усилие – и тагоррийцы в том же плачевном положении. Только я, я один и смогу укротить безумие огня. Сэнна, а ведь тогда я стану святым, разве нет? Святой Этэри, основатель династии великих королей Тагорриды… заманчиво, словно хлаф ловушку ставит. А если и так! В моем возрасте можно рисковать всем. Еще бы прямо теперь занять сэнну чем-то нудным и неотложным… Впрочем, повар мой и лекарь мой. Зря их благость затеяли разговор о мельничном козле. Со святыми даже менторы строго на «вы».

Герцог улыбнулся портрету своего законного наследника и зашагал в яшмовый кабинет, уже не задерживаясь.

Глава 9

Неведомый берег

«Называя верующих овцами, мы не проявляем к ним неуважения. Мы всего лишь подтверждаем истину, явную для стоящего на холме пастуха. Чем больше толпа, тем незаметнее в ней голос и разум каждого в отдельности. Нет ни у кого, кроме Дарующего, такого величия и могущества, какие позволяют вслушиваться в отдельные выкрики. Мы всего лишь люди – мы, стоящие на холме. Мы всего лишь пытаемся сохранить все стадо в целом, отгоняя не только волков, нет. Есть ведь еще и иные стада и иные пастухи, норовящие обогатиться за счет кражи наших овец и ведущие счет своих. Увы, тут кроется еще одна причина именовать овцами тех, кто стоит ниже в иерархии. Ибо многие из них готовы сменить лужайку бездумно, интересуясь лишь кормом для утробы своей, но не для души.

Мы оберегаем их. Мы взращиваем их. Есть ли грех в том, что мы же их стрижем? Полагаю, это вполне естественно и неизбежно. Как и то, что с нашего ведома и при нашей помощи избирается вожак для стада. Умно и то, что псы принадлежат нам и исполняют нашу волю, отгоняя волков, но не служат тому барану, который идет первым и орет громче прочих…»

(Из размышлений прементора Дарио, сперва доверенных бумаге, а затем преданных огню)

Море тяжело ворочалось, нехотя и без спешки унимая высоту валов после большого шторма. Асари, вечно пребывающий в движении начинатель перемен, славно разогнался над просторами серой сумеречной воды. Он вылепил из ровной, как степная трава, глади грохочущие валы, ростом своим способные удивить лиственный лес, и погнал их, смешивая небо и море, наполняя воздух соленой пеной и с хрустом разрывая путы парусов, норовящие удержать ветер… Ичивари лежал, слушал море, прикрыв глаза и не двигаясь. С некоторых пор ему нравилось спать на полу. Койка – так моряки именуют кровать – узкая и неудобная. Куда приятнее доски пола, их гладишь – и ощущаешь тепло своего берега. Нет сомнений, сосну добыли там. Может статься, прежний пол сгнил, времени было много, оптио ждали и ждали, заодно подновляя немолодой корабль.

Попривыкнув к пребыванию в море, Ичивари полагал корабль живым и потому прощал использование свежей древесины его бестолковым морякам. Эти люди искренне не понимают мир зеленого берега, но зато родные морю, а это уже немало. Он теперь тоже родной морю, он ощущает своими ладонями-волнами хрупкое тело корабля и бережно передает окрыленную парусами ношу от одного вала другому, украшая борта росписью узорной пены. Есть еще одна запасная мачта. Ставить мачты – весело. Жаль, что он слышит море и принимает его как часть себя, но не смеет лишний раз просить о помощи. Нельзя из-за мелочей обращаться к асхи, и так просителю дано больше, чем мечталось, – право и способ сохранить себя и остаться махигом. Трудно поверить, что так много важного уместило в себе хрупкое крошечное перышко, принявшее тепло дыхания Шеулы.

– У-учи, Чар, – едва слышно шепнул себе Ичивари. – Ты еще не выиграл. Ты надеялся, что сможешь просить море о помощи в побеге. Но ты уже истратил свою просьбу. Теперь думай головой. Или чем там думают? По науке бледных – головой…

На столе, как всегда, стояла в кольце крепления, спасающего от качки, толстостенная бутыль с «живой водой». В чистом виде ее больше не переводили на пьяницу-дикаря. Слишком дорого. Отраву разбавляли простой водой, поддерживая не опьянение даже, а саму тягу к напитку. Ичивари знал это, видел в настороженном и изучающем взгляде оптио, и старался соответствовать. Одной попытки испугать Алонзо ему вполне хватило, чтобы поумнеть и уже не вынуждать хитроумного служителя прибегать к самым крайним и непредсказуемо опасным мерам.

– Впятеро развели, – задумался Ичивари, поглаживая бутыль и сосредоточенно хмурясь. – Это я не пьяный должен быть, а злой и, как говорят моряки, не похмелившийся. Руки дрожат умеренно, и только от жажды я должен припасть к напитку, но никак не от слабости или утраты контроля. Речь внятная, но с нотками раздражения. Гордиться нет сил, сговорчивость высокая. Вроде так?

Еще раз поболтав жидкость в бутыли, Ичивари проверил свои умозаключения и счел их надежными. Затем снова погладил бутыль, наклонил над кружкой, зажимая горлышко пальцем. Чуть приотпустил «пробку», уговаривая воду вытолкнуть чуждое и легкое. Сцедил ядовитую гадость, увлажнил ею волосы и руки. Выпил воду, задумчиво проверяя по ощущениям, все ли в порядке. Первые дни после бессознательного состояния, наполненного огнем и бредом, были воистину ужасны. Он исступленно звал асхи – и получил ответ и помощь. Но отказаться от «живой воды», однажды досыта попробовав ее, едва хватило сил. Если бы он не испытывал бесконечного отвращения к себе самому, он бы все же отпил эту воду еще хоть раз. И вернулся в мерзкое состояние потворства безумию, дарующему ощущение праздника, наполняющему все существо ликованием вопреки плену и боли, отчаянию и даже стыду. Жажда оказалась яркой, а «живая вода» воистину желанной. Но сын вождя помнил себя времен весны этого года, себя, больного горячкой бешеного ариха. И эта память оказалась страшнее и сильнее искушения «живой воды».

– Некоторые едят красные грибы, – утешил себя Ичивари. – Им тоже хочется праздника. Ничего нового этот бледный не придумал. Надо с отцом поговорить. Может, и грибы – под запрет? Хотя зачем, употребляющих и так презирают… Запрет сделает их интересными. Так сказал дед, дед мудр.

Ичивари улыбнулся, выплеснул остатки гадкого пойла на койку, снова лег, прикрыл глаза. И стал слушать море. Где-то там, очень далеко пока что, иные волны, невысокие и ласковые, баюкали в ладонях маленький кораблик, упрямо повторяющий путь каравеллы оптио. Это было замечательно, это давало надежду… и наполняло тревогой. Люди моря хитры и коварны. Как бы они не обманули даже мудрого деда.

Замок шевельнулся в проушинах, звякнул ключ. Тощий нескладный провожатый постучал по стенке каюты и жалостливо уставился на махига, шевельнувшегося на полу, невнятно застонавшего. Эту особенность бледных Ичивари тоже отметил и счел отвратительной: они охотно сочувствуют свысока тем, кого полагают «кончеными людьми». Сочувствуют, но не помогают. Просто наблюдают, как хороши и чисты сами на столь грязном и мерзком фоне. Или, как этот парнишка, боятся вмешаться и покорно принимают несправедливость в отношении себя и окружающих. Они даже не трусы, они просто не умеют бороться, словно от борьбы можно отучить еще до рождения.

Ичивари закончил вздыхать и возиться на полу, поднялся на ноги, чуть пошатываясь и опираясь на широкую доску стола, поболтал пустую бутыль, убеждаясь, что не осталось ни капли… Зло зыркнул на провожатого и, чувствуя себя хуже некуда, указал тому взглядом на ядро. Мол, тащи, мне сегодня плохо, меня колотит.

Оптио ждал за тем же ненавистным столом в той же опротивевшей каюте – Ичивари усердно грел свое раздражение и проявлял его, даже с некоторым избытком. Сел, придвинул пищу, понюхал и оттолкнул.

– Сегодня мы поговорим о том, как надо приветствовать сэнну, – негромко начал оптио.

– Было, – хмуро бросил Ичивари.

– Да, было, и мы повторим то, что уже изучено, ибо это важно, чадо, – настойчиво указал Алонзо.

– Ставь бутыль. Полную, неразбавленную.

– Тебе принесут в каюту. Сперва урок, затем награда. Видишь, ты снова путаешься в самом простом. Как следует именовать сэнну?

– Хотя бы кружку.

– Еще одно слово, не относящееся к уроку, и ты проведешь пять дней в трюме. Без «живой воды». Как следует именовать сэнну?

– Ваша благость, радетель благодати, исполненный света, премилостивый… Хлаф, промочить бы горло, слова такие длинные, язык нерхски заплетается.

– Кто именно из моряков сообщил тебе грязные слова, чадо?

– Какого абыра я могу знать? Они на палубе орали, мать их, отродья арповы.

– Всякое благое деяние имеет пользу, но содержит и тьму, ибо две чаши – воистину закон всеобщий, – вздохнул Алонзо покаянно и без злости. – Ты прежде не пил, но ты и не ругался… Теперь ты послушен и покладист, но намеренно сквернословишь, получая от того неясное для меня удовлетворение. Показать тебя такого ментору затруднительно. Люди южного материка так темны кожей, что опознать их просто. Ты же удручающе похож на пьяного забулдыгу из портовых кабаков Шамхи или Тэйры, что на самом юге Тагорры… Один грех тянет за собой другой, увы. Как следует приветствовать сэнну?

– Да мордой в пол, ясен пень!

Поморщившись, оптио звякнул колокольчиком, вызывая слугу:

– Отведи в каюту. Выдай четверть бутыли настойки, разбавленной. Пусть затем умоется и отдохнет. Когда сам постучит в дверь, веди ко мне. Кажется, с «живой водой» я немного перестарался…

Оптио покачал головой, сетуя на избыточный успех применения столь сильного средства, и забормотал себе под нос так тихо, что лишь тренированный слух Ичивари мог выделить в шелесте слова:

– Но столько сведений! Он бы никогда не рассказал мне и половины без должного поощрения. Наставник подготовил ученика, тот жив, владеет даром ариха и ушел в степь. Война меж племенами неизбежна… Коварный воин племени хакка украл пегого коня, пытаясь отнять у леса удачу, но схвачен и окончил, надо полагать, жизнь у столба боли. То есть война уже началась, жаль, мы не знаем ее хода…

Ичивари покинул каюту оптио, низко опустив голову, глядя под ноги и пряча улыбку, гордый своей изобретательностью. Он в который раз удивлялся оборотной стороне коварства бледных – их готовности верить в нелепое и заведомо ложное, но добытое хитростью и обязательно с немалым трудом.

Суеверный вождь, не покидающий столицу по причине дурных снов, – это глупость. Жена вождя, день за днем поющая колдовские слова над амулетами, призванными ловить сны вождя и испарять из них вред, – это уже слишком даже для оптио, но ведь верит! Слеза самой Плачущей, добытая дедом Магуром из ствола сосны и означающая скорые перемены, Слеза, тщательно скрываемая от света: вдруг почернеет, обещая несчастье?.. Джанори, уцелевший в огне потому, что «я, сын вождя, дал ему подержать нож ранвы». Этот нож теперь хранится под десятком замков и его Алонзо намерен передать ментору в качестве средства надежной и полной защиты от неведомого оружия. Ведь ранвы сами не сгорают, они заговоренные, их ножи тоже… Но самое смешное суеверие, истинный шедевр изобретательности – перья. Оба пера из волос пришлось отдать, оптио ими заинтересовался особо. Ичивари добрел до своей каюты, проследил за тем, как закрывается дверь, с отвращением взболтал выпивку и сцедил из нее огонь, как обычно.

– Вплети одно перо, снизойди до бледной, и родится девочка, вплети два – и жди мальчика, – давясь от смеха, повторил он якобы данные отцом наставления, усердно записанные оптио. И добавил так же тихо, разговаривая с самим собой: – Ичи, ты был в ударе. Ты его потряс. Он намерен предложить ментору перья, чтобы тот подарил их королю. Это, оказывается, наилучшее средство для устранения причин споров о престолонаследии, вот как. Если бы я взялся искать способ победить бледных, я счел бы суеверия и страхи неплохим подспорьем…

Выпив воду, Ичивари лег на пол, прикрыл глаза и стал слушать море. Сперва вблизи, у самого корабля. Потом все дальше, точнее – шире. Асхи отзывался охотно, так, словно ему уже давно было одиноко без общения с открытой душой, без собеседника, пусть и не самого духовно зрелого и опытного. Кто знает, может быть, одиночество ведомо и духам. Как говорил дед? «Закат несовершенен без взгляда людского, ибо только взгляд создает золотую дорожку от самого солнца и до правой души… Прикрой глаза – распадется она бессчетными неупорядоченными бликами света. Открой – снова закат улыбается тебе, человеку. И ты ему улыбнись…»

Улыбка получилась слабая, короткая. Блики света, танцующие перед внутренним взором, оборвались у темной черты. Ичивари распахнул глаза, задышал часто, сердце заспешило, перекачивая кровь и торопя мысли. Там, впереди – берег! Край владений асхи. Конец договоренностей с оптио. За краем океана начинается берег, где сына вождя ждет новый плен, куда более тягостный, уже не дающий надежды на побег. Он почти проиграл невесть в какой раз, поверив в неизменность привычного. Должен был насторожиться сегодня утром, когда Алонзо предложил повторить правила приветствия ментора. Это важно, потому что скоро понадобится.

– Проклятая «живая вода», – процедил Ичивари сквозь зубы. – Я не пью, но запах в каюте сам впитывается в кожу, я дышу им, и я болен… Надо думать. Надо срочно думать, не позволяя себе расслабляться.

Слуга стукнул в стену, завозился, отпирая замок. Поставил поднос с тарелкой и кувшином на доску, укрепленную возле стены и заменяющую стол.

– Лито Диаз ждут через час, просили умыться.

Второй слуга внес ведро, бросил на койку полотенце, морщась от спертого, тяжелого запаха, и постарался поскорее уйти. Ичивари проводил его взглядом, резко вскинулся, озираясь, растирая затылок и плечи. Берег совсем недалеко, но и не рядом, учесть расстояние сложно, но прикинуть время… Остаток дня, ночь, еще день, еще ночь и время до нового полудня, так получается. Ветер не переменится, но ослабеет, в настроении асари махиг сегодня уверен, поэтому и знает надежнее капитана, когда моряк на мачте углядит берег… Утром бежать станет поздно. Это тоже безусловно. Не зря стало так много птиц и не зря их появлению радуются: он слышал обрывки разговоров и должен был сообразить. Что для него означает близость берега? То, что завтра его, пленника, под предлогом наказания упрячут в трюм, если не сделают этого уже сегодня вечером. Плыть отсюда самому далеко и трудно. Плыть с ядром на ноге – невозможно. Лодку, одну из тех, что имеются на палубе, взять нельзя, заметят. У бледных оружие, их много, и они снова перехитрят и поймают, уже окончательно…

Набрав полные горсти воды, Ичивари плеснул в разгоряченное лицо. Вздохнул, чуть успокоился и стал мыться, продолжая даже не думать, просто слушать асхи, разыскивая хоть самую малую надежду. Справа, довольно близко, в воде постепенно обозначилось искажение, не сразу отмеченное сознанием, поскольку оно было слишком мало. Его едва удалось выделить из общего шевеления волн и мешанины образов, малопонятных для сознания человека: не глазами ведь видит асхи и не руками ощущает… Лодка. Совсем маленькая лодка.

– Рыбак, рыбак, я тебя поймал, – шепнул Ичивари. – Теперь уже не потеряю…

Проглотив обед быстро, давясь пищей и не ощущая вкуса, Ичивари с подозрением глянул на кувшин. В прошлый раз он выпил нечто, и тело отказалось слушаться. Чистую воду ему не дают уже очень давно, и вдруг – перемена. Опасливо принюхавшись и попробовав на язык, никакого подвоха сын вождя не обнаружил. Задумчиво нахмурился – и не стал пить. На всякий случай…

Час спустя оптио встретил «посла» все в той же каюте. Ничто не нарушало обыденность. Прежнее место, прежнее перо в чернильнице, бумага приготовлена. На столе две чашки чая.

– Встань там, – велел оптио, указав на место у двери. – Подними ядро. Хорошо. Теперь пройди до стола, исполняя в точности приветствие ментору. Слова, поклоны, затем молитва Дарующему, вставание на колени и все прочее. Надеюсь, ты не пропил остатки памяти и ума. В последний раз ты не справился; если это повторится, строго накажу.

Ичивари засопел, виновато поводя плечами и обшаривая внимательным взглядом каюту. Особенно – плотно прикрытые створки, прячущие запас бутылей. Оптио сердито постучал пальцами по столу, требуя внимания. Сын вождя нехотя кивнул, переложил ядро в левую руку, освобождая правую для сотворения знака приятия света. Без выражения пробормотал первые слова, шагнул вперед, чуть увереннее продолжил речь посла, которую оптио вынудил заучить наизусть. Исподлобья глянул на Алонзо, уточняя и спрямляя путь слегка заплетающихся ног.

– …и да будет вовеки полна светом чаша его, и да не иссякнет благость, направляемая людям и питающая души, ныне и впредь…

Если бы оптио лучше знал способы обучения воинов зеленого берега, он, пожалуй, насторожился бы еще тогда, когда сын вождя перебросил ядро в левую руку и поддел снизу ладонью, взвешивая и уточняя длину цепи. Но оптио жил в поселках фермеров и в столице, а воинов воспитывают в лесах, во время малых и дальних охотничьих походов. Дед Магур своих учеников гонял и наставлял постоянно, но тоже никогда вблизи столицы, чтобы не бросить на родной дом и тень немирья…

Пальцы толкнули ядро почти без замаха, резко и коротко. Оно полетело вперед, через стол – слишком широкий, на что наверняка рассчитывал Алонзо, полагая себя в относительной безопасности по другую его сторону. Оптио успел откинуться на спинку кресла, как и ожидалось. Тихо щелкнул курок пистоля, во время каждой их встречи лежащего на коленях оптио невидимкой для пленника. Но оружие, предавшее Гуха, снова оказалось бесполезным… С некоторых пор Ичивари глубоко верил, что спокойная расчетливость асхи куда страшнее взрывной непредсказуемости ариха.

Ядро смяло вскинутую в защитном жесте кисть руки, с хрустом сокрушило ребра, вмяло тело оптио в спинку сиденья и даже чуть наклонило его назад, вынудив ножки кресла пискнуть. Исчерпав силу толчка, ядро вернулось в ладонь сына вождя, разочарованно лязгнув до предела расправленной цепью. Ичивари поймал ее обеими руками, не позволяя сложиться и создать громкий звук. Убрал со стола левую ногу, опиравшуюся при броске на самую середину столешницы. Покосился на чашку с чаем, поднял, принюхался.

– Снотворное? Полагаю, так… – негромко уточнил он у хрипящего и медленно синеющего оптио, вынимая из сведенных судорогой пальцев Алонзо пистоль и бережно убирая подальше. – Не притворяйся, удар сильный, но ты вовсе не при смерти. Дыши животом. Конечно, больно, и кричать не можешь, да… А ты и не пытайся, не надо. Дыши тихонько, о своей жизни думай и гордись. Я учился у тебя, лито Алонзо. Я хороший ученик, усердный.

Ичивари последовательно проверил все открытые полки, выставляя на стол бутыли и выкладывая иные полезные вещи. Вернулся к двери, надежно заклинил ее. Сунул оскалившемуся от боли оптио в зубы салфетку, повозился, привязывая ноги к ножкам кресла. Присмотрел два бестолковых тяжелых ножа, разложил руки оптио на столе и загнал оба клинка меж костями, чуть выше запястий, старательно избегая повреждения больших сосудов и сильного кровотечения. Удовлетворенно изучил результат своих трудов.

– Вряд ли до заката нас обеспокоят, тебе опасаются лишний раз попадаться на глаза и досаждать без приглашения колокольчика, – сообщил махиг. Погладил выбранный сразу широкий удобный нож, явно вывезенный Алонзо с зеленого берега, что было понятно по узору на лезвии и по знакомой форме. – Сиди, дыши… Я так и не решил для себя, ты ли убил Гуха. Я намерен рискнуть всем и истратить драгоценное время, Алонзо, чтобы это выяснить. Ты подумай, стоит ли упираться. Я ведь скоро подожгу каюту. Сгореть заживо – плохо, очень плохо. Я сам предпочел бы смерть попроще, – махиг зло сверкнул глазами, – но, как ты любил мне повторять, это не мой выбор, это твой выбор…

Ичивари говорил и вгонял нож, расщепляя край столешницы и отделяя широкую, в большой палец, щепу. Выломав ее, задумчиво рассмотрел, приладился и начал вырезать край, часто рассматривая свою работу и подправляя. Асхи не отвечал на новые просьбы о помощи, не желал нарушать висари, но охотно делился своими возможностями в более простом. Он не обглодал ржавчиной механизм замка, не сделал слабой и тонкой цепь. Он всего лишь точно указал форму ключа… Ровно так же асхи не послужил злу, не заполнил легкие оптио мокротой и не разрушил его здоровье, но позволил пороху отсыреть чуть быстрее, чем это происходит обыкновенно. Ичивари бережно вставил в скважину хрупкий деревянный ключ, не дыша, плавно нажал на щепу, надеясь на хорошую смазку замка и мягкость его работы. Огорченно вздохнул, вынимая две половинки ключа, и взялся отделять новую щепу, уже из более ровных волокон древесины, не имеющих узора, обычно близ основания сучка… Потом покосился на оптио и задумчиво хмыкнул. А верно ли то, что ключ от оков хранится у капитана? Зачем бы хитрец Алонзо стал передавать важное невесть кому и тем более просить о помощи и вводить в курс дела?.. Обшарив карманы оптио и не найдя ничего полезного, Ичивари снова зашуршал по шкафам и полкам. Добрался до койки, осмотрел ее, ворочая одеяло и подушки. Покосился на Скрижали в красивом переплете, осмотрел, встряхнул, полез пальцем за корешок – и добыл ключ. Настоящий. Один поворот – и челюсти оковы бессильно звякнули, утратив хватку.

– У-учи, Чар, – одернул себя Ичивари, запрещая радоваться и терять покой. – Ты еще не выбрался.

Он взялся внимательно осматривать каюту, радуясь вновь обретенной возможности двигаться мягко и тихо, не имея ограничений, налагаемых тяжестью ядра и неудобством цепи. Обдумывая еще раз свой побег, Ичивари вскрыл поддавшийся без усилия замок сундука, выбрал среди вещей оптио самую просторную рубаху, добротные штаны – не по размеру, но хоть такие. Увязав вещи и нож в небольшой тюк, сын вождя чуть подумал и туда же добавил замотанные в тряпицу кругляши монет, не тратя времени на дотошное их изучение. Возле койки оптио обнаружились записи Магура, знакомый полный переплет не вызывал сомнений. В старательно сработанном жестком толстом футляре хранились знания, настоящая драгоценность махигов. То, что дед бережно собрал, по малой крупице выяснил у стариков – о мавиви, о природе висари, об амулетах истинных и ложных… Очевидно, оптио читал записи недавно и наверняка за время плавания он просматривал их весьма часто и заинтересованно. Вместо закладки он использовал лист с записями бесед с «послом». Ичивари с любопытством просмотрел и этот документ. Пометок на листке было много, и над буквами, и на полях. Три верхние строки подчеркнуты и рядом мелко написано: «Пьяный бред». Далее усердно замазаны две строки, возле следующих стоит знак, показывающий их высокую важность. Бросив листок, Ичивари взвесил на ладони дедовы записи, виновато покачал головой.

– Он все помнит и сделает новые, – утешил себя сын вождя.

Вернулся к столу, положил книгу на середину, раскрыл, больше не глядя на текст, написанный знакомым почерком. На ощупь взял бутыль, сцедил из нее жидкий огонь на бумагу и столешницу, чувствуя себя злодеем похуже многих бледных. Он жжет книгу… Стиснув зубы, махиг бросил в гнусно пахнущую лужу несколько тряпок, сцедил вторую бутыль, допил безопасную воду со дна, нахмурился, пытаясь в очередной раз понять, насколько он свободен от тяги к «живой воде»? Ведь дышать ее парами приятно, хоть и постыдно. В четвертой и пятой бутылях огня было очень много, их Ичивари целиком вылил на пол и расплескал на стены, не тратя сил на просьбы к асхи.

Алонзо смотрел на происходящее с ужасом – это отчетливо читалось в его глазах, особенно когда махиг подошел с последней бутылью вплотную и наклонил ее над одеждой оптио, зажимая горлышко пальцем.

– Порой ваш Дарующий вроде бы наказывает умерших, отсылая после суда своего жариться у злющего абыра… Знаешь, если верить вашим Скрижалям, удел мученика высок и славен. Ты уже решил, гореть тебе или не гореть теперь, еще при жизни?

Ичивари резким движением выдрал салфетку и влил в рот оптио несколько глотков «живой воды». Тот судорожно захрипел, захлебываясь и вынужденно глотая, давясь от боли в сломанных ребрах. Нужного результата сын вождя добился: постепенно взгляд Алонзо стал более осмысленным.

– Иногда эта штука полезна, хорошо стирает из ощущений боль, – предположил сын вождя. – Ну что, пора прощаться, лито. Ты убил Гуха?

– Нет.

– Все же я тебя уважаю, – задумчиво вздохнул Ичивари, ставя бутыль на стол и затыкая пробкой. – Ты не стал просить и унижаться… Алонзо, ты хоть понимаешь сам, что не будешь ни единого дня счастлив на этом берегу? Ты лжешь себе, но я вижу, я уверен, ты любишь наш лес и уже не веришь в Дарующего так, как верил в юности. И тем более не веришь в орден… Ты еретик, Алонзо, за кормой остались твои ученики и твоя свобода, но бежать тебе, в отличие от меня, некуда… Я вижу в тебе отчаяние и слом. Мне жаль тебя. Джанори прав, иногда надо прощать врагов, только это бывает тоже проявлением жестокости.

Ичивари вырвал из столешницы оба ножа, освобождая руки оптио, стянул их приготовленной заранее тканью, останавливая кровь и перетягивая раны, а затем связал запястья поплотнее, но без грубости – у оптио и так нет сил сопротивляться, он еле дышит. Даже неловко снова забивать салфетку в рот Алонзо. Но надо… Сын вождя отнес пленника к самой двери, подальше от залитого жидким огнем стола. Вернулся, закрепил в углу жесткого переплета дедовой книги короткую свечку, найденную у изголовья койки оптио. Зажег, кивнул Алонзо:

– Не знаю, сможешь ли ты поймать меня и успеешь ли ты убить меня на этом берегу, но ведь и я со своей стороны приложу ответные усилия при встрече… Так что лучше нам избирать разные тропы в лесу жизни.

Подхватив тюк с вещами, Ичивари прошел через каюту, забрался на кровать и открыл узкое оконце. Усмехнулся. Кажется, именно такое было и на том корабле, с которого Рёйм унес свою будущую жену, спасая от страшной участи…

Пролезть в щель окна оказалось непросто. Но Ичивари знал, что иного способа покинуть корабль нет, и это помогало лучше, чем самый скользкий жир на коже. Прихватив зубами тюк, он сполз по борту и упал в воду. Нырнул и плыл под поверхностью так долго, как только мог, стараясь не покидать след корабля, где вода более мутная, взволнованная. Вынырнув, Ичивари увидел каравеллу довольно далеко, сделал несколько вздохов и снова нырнул, прилаживая тюк к поясу и выбирая направление к лодке рыбака.

Он выныривал еще несколько раз, все дальше от белого цветка раскрытых парусов, дышал вволю, позволяя себе отдохнуть и полюбоваться кораблем. Он слышал от деда: многим было жаль жечь эти «большие лодки», их красота казалась загадочной и притягательной. А гибель в огне подобна мести, направленной против слабых и невиновных, ведь не корабли начали войну, ее избрали люди…

– Да ломайте уже, – расстроился Ичивари, оттягивая очередное погружение. – Погасить ведь не успеете. Ну что за люди! Запах дыма не могут разобрать… Банваса на вас нет! При таком запасе воды у него б пожары исключались, любые.

Словно в ответ на попреки, над водой разнесся резкий свист боцманской дудки. Забегали люди, маленькие, похожие на муравьев. Полетели в воду крошечные ведерки на веревках… Ичивари удовлетворенно кивнул, нырнул и усерднее заработал руками и ногами. Теперь за морем смотрят все, кто может. Капитан – в хорошую трубу с дорогим стеклом, моряк на мачте – в плохонькую, зато с изрядной высоты. И вдоль бортов тоже стоят, обшаривают воду, прощупывают взглядами… Только зря, асхи им сегодня не друг. Уколет глаз бликом, нарисует зеленые круги утомления, ослепит и запутает. Ичивари оглянулся в последний раз, когда корабль стал лишь белой пушинкой у горизонта. Справились с пожаром, хорошо… Сын вождя улыбнулся. Никому из моряков он не желал зла.

Рыбак при виде руки, щупающей борт, подавился криком, а затем проявил боевитость и неразумность, за что Ичивари упрекнул его, отобрав весло и сердито растирая шишку на макушке.

– Ох, беда, мил-человек, ты уж не серчай, я-то думал – хлаф на дно тянет, – покаялся пожилой тагорриец, щурясь и убеждаясь, что незнакомец, забравшийся в лодку, исполняет знак света точно и уверенно. – Ну-ка еще побожись, что ты не хлаф! Кожей-то темен и глазом яростен…

– Ты смирного стукни по голове и глянь, как он заголосит, – буркнул Ичивари, смущенный тем, что изругал пожилого человека. – Не хлаф я, клянусь золотой чашей. И про маму мою ты зря высказался. Если б я не успел разглядеть твою седину, отправил бы в воду и вылавливать не стал.

Хозяин лодки, слегка сомневающийся в том, что это по-прежнему его лодка, поежился, внимательнее рассматривая нового знакомца. Ростом огромен, а ведь такие-то здоровяки, по слухам, все до единого состоят в личной охране герцога: подобных старательно высматривают во владениях их светлости де Брава еще мальцами и покупают. Кто же из родителей откажется? Кормить прожорливое чадо не надо, плата щедрая, да и в податях немалое послабление. Детей охотно везут на смотр и еще гостинец с собой берут, норовя подкупить и умаслить придирчивого наемщика. А то, что это на всю жизнь и, по-честному если, почти что в рабство… ну и пусть: не особо оно и тягостное, дома спину гнуть от темна и до темна ничуть не легче. Рыбак подумал еще немного и решил для себя, что этот здоровяк чем-то провинился и сбежал из герцогского дворца. Потому и носит он чужие короткие штаны, а рубаху пытался натянуть, но ткань не выдержала, лопнула на груди… Да и весло отнял не пойми как, будто само ему в руку прыгнуло. Опасный человек, бою обученный. Зыркает исподлобья, волосы длиннющие, видом дик…

– Положим, не хлаф, – осторожно согласился рыбак. – Мое дело маленькое, я мирный человек. Мне бы рыбки наловить да семью накормить. Ан вишь как: на течение попал, унесло меня сюда… Парус-то старый, лопнул, да и весло второе я уронил. Думал, хлаф со мной шутит, беды насылает. Тут ты из воды и полез, ручища здоровенная, головища черная…

Ичивари фыркнул, представил себе зрелище – и рассмеялся в полный голос. Жестом показал, как, по его мнению, рыбак отбивался от злокозненного хлафа. Тагорриец согласился и тоже засмеялся, часто кивая и поглаживая тощую бородку. Безбородость незнакомца тоже была подозрительна, но ведь всякий знает: хлафы как раз бородаты, а еще у них имеется хвост. То есть два раза мимо…

– Залатать парус я помогу, с одним веслом тоже управлюсь, если стоя грести, – задумался Ичивари. – Ветер-то попутный, к берегу.

– Ветер ему попутный, ишь, разговорился, учить меня надумал, – скривился рыбак. – Берег не всяк годен! Ума в тебе – тьфу, на ноготь, и того нет, весь в рост ушел да в плечи… К орденскому порту нас несет, к мысу Роха. Туда вон. Выгребать к югу зачнем, и хуже беда приключится: в пролив угодим, куда простому человеку и сунуться грех. Нам надобно держать к северу, обогнуть мыс да все морем, морем, до самого Серого плеса… Самое малое – пять дней труда и голода. Без рыбы я нынче. Ты ж, злодей, меня съешь! И на кой ты вынырнул здесь, и как это я веслом промахнулся…

– Дед, не вздыхай, – утешил Ичивари, споро, хоть и неумело снимая парус. – Ты пока заплаты ставь, а я рыбы наловлю.

– Нету ее! Вон – удочки все не шелохнутся, сеть пустая.

– Здесь нет, ниже найду. Я хорошо плаваю.

Ичивари подмигнул деду и нырнул через борт, почти без плеска уйдя в воду. Тагорриец недоуменно пожал плечами, помолился наспех – да и сел латать парус в тайной надежде, что чужак как явился из моря, так в нем и сгинет. Долго уже нет его. Даже слишком долго. Рыбак беспокойно оглядел море и вздохнул. Покосился на борт, на весло. Потом на длинный багор, уложенный на дно лодки возле ног. И решил, что самое верное – ничего не делать. Пусть движется все, как угодно Дарующему… Подкрепив здравую идею самой короткой из известных молитв, тагорриец выбрал лоскут и приладил на парус. Удачно… можно браться за починку.

Чужак выплеснулся из воды эдакой смуглой тушей, вывалил в лодку пару рыбин и полведра брызг. Вцепился в борт и улыбнулся своими ненормально белыми и ровными зубами. «Ни один не выбит и не попорчен», – почти расстроился рыбак, невольно плотнее сжимая губы.

– Такая годится? Или покрупнее?

– Тунец, – благоговейно выдохнул рыбак, гладя длинную, почти в его рост, рыбину. – Такого обычно большие лодки берут, да… Крупнее нам и не доставить, всякие доны – они свежую рыбку потребляют, а плыть пять дней.

– Сами съедим, сытые будем грести в полную силу, и у берега я выловлю еще рыбы, – пообещал Ичивари. – Должен ведь я как-то отблагодарить тебя за место в лодке, дед.

– Оно, может, и так, и должен, – всерьез задумался рыбак о цене своего молчания. – Двух больших выловишь, я тебе подходящие штаны куплю и рубашку, башмаки тоже. Без этого на берег и не суйся, враз поймут, что беглый. А трех поймаешь, скажу, как бумагу полезную справить.

Рыбак значительно помолчал, радуясь наивности чужака. Здоровущий, сильный, а сразу видно – теленок, наивности в нем столько же, сколь роста… Самое оно: забрать рыбу да спровадить дурня в город, не ближний, а совсем дальний, за большим лесом. Там или поймают, или сам затеряется, в любом случае за долей с улова не явится…

Ичивари после еды греб не просто усердно, но прямо-таки яростно, соорудив плохонькое, но годное второе весло и не делая передышек. К ночи удалось поставить парус и поймать ветер, не вполне попутный, но и не встречный ведь! Ичивари косился на юг, ругая себя и все же не имея возможности не смотреть. Если каравелла не пойдет в порт, если капитан прикажет взять курс на север, все еще сохраняется неприятная возможность встретиться с Алонзо… Море пустое и спокойное, лепесток одинокого паруса виден издали, даже в сумерках. Асхи, как бывало и прежде, много отдал утром и теперь не отзывается. То ли утратил интерес к общению, то ли берег дает о себе знать, то ли сам Ичивари слушает плохо, все время отвлекаясь на болтовню рыбака. Тот полагал себя очень умным и ловким, но уже обсудил и цену на рыбу, и много иного, весьма важного и полезного.

Ночь погасила закат, прокралась над морем без звука и следа – а каравелла так и не появилась на горизонте знаком беды… Ичивари приободрился, позволил себе отдохнуть, поесть и даже вздремнуть. И снова греб, теперь уже торопясь по иной причине. Когда каравелла достигнет берега, смуглого рослого беглеца начнут искать. Нет сомнения, в первую очередь осмотрят ближние селения и поговорят с рыбаками.

– Как ты их ловишь, если ты не хлаф и не продал ему душу? – восхищался рыбак, любовно гладя спины трех тунцов. – Они ж рыбы, а ты без толковой сетки, просто ныряешь и вот…

– Мне везет, – предположил Ичивари. – Штаны и рубашка, помнишь, дед?

– А как же, – степенно кивнул рыбак, хитро щурясь и раскапывая залежи мусора на дне лодки. – Вот тебе штаны, почти годные. Вот рубаха… Там, под лавкой, есть башмаки, агромадные. Не пойду покупать, слышь? Что я скажу, ежели спросят? Не-е, бери вещи, какие даю. Вон берег, ты здоровый парень, в неполных три дня мы почти до места дошли. Утро раннее, из лодки я тебя высажу там, у зарослей. Здесь везде окрест владения вассала герцога, его охотничьи угодья. Ходить в них нельзя, даже хворост брать без разрешения и знака нельзя. Понял?

– Буду прятаться, это я умею, – кивнул Ичивари, встряхивая ветхую рубаху, чихая, полоща ткань в забортной воде и лишь затем натягивая через голову.

– Пойдешь сперва на юг, миль эдак сорок, через весь лес и далее полями, до большой каменной дороги. На нее не выходи, заметят. Перелесками, ночью, двигай на запад. До города Бранвара, значит. Говорят, там у лихих людей можно купить бумагу и любым именем назваться.

– Точные указания, – усмехнулся Ичивари. – Ты не сутулься, дед, я ведь понимаю, зачем тебе из-за меня втравливаться в беду? И так я тебе должен, без лодки в море не жизнь…

– Не жизнь, – охотно подтвердил рыбак, довольный покладистостью собеседника. – Ладно же… Вот возьми шейную нитку со знаком чаши, негоже без нее в путь пускаться. И волосы обстриги покороче, до плеч, так вот примерно. Кожаным ремешком повяжи, есть у меня годный. Южане обычно вяжут, оставляя узел сбоку у левого уха. Понял? Вот и ты вяжи, с открытым лбом ты не столь на злодея похож… Палку вырежи подлиннее, именуй стержнем веры и себя назови страждущим. К пещерам Златозвучного Эха многие свершают путь в непотребном виде. Те пещеры на самом западе владений нашего герцога, когда ж его призовет Дарующий на суд свой, старого развратника…

Расчувствовавшийся рыбак пустил слезу, сердито стер и махнул рукой чужаку, мол, иди, пора… Ичивари спрыгнул в воду, тут оказалось ему по грудь, и побрел к берегу. Выбравшись на сушу, он еще раз оглянулся, вежливо поклонился пожилому тагоррийцу. Неплохой ведь человек, хоть чуждого склада, привычно отгораживающий забором от всего мира свой малый жизненный интерес… Опасается дедок глянуть по сторонам, бережет покой неведения, в котором ему чудится безопасность. Вон погреб во всю свою невеликую силу вдоль берега, напоследок сотворив благословение света для незнакомца, так и не назвавшего имени. У правого борта снаружи лодки привязана одна рыбина, у левого – вторая, и она совсем уж велика, а в лодке все дно занято третьей.

– Надо думать, улов прославит его имя, – беспечно улыбнулся Ичивари. Он уже шагал по траве и наслаждался игрой теней и света раннего утра, прочностью тверди амат, не подверженной качке, шепотом зеленых листьев чужого, совсем иного – но все же леса…

Местный туман показался Ичивари возмутительно редким: он быстро усох под лучами солнца, не напоив влагой листья и не создав столь любимый и привычный в секвойевом лесу звук утренней капели, шелестящей от далеких вершин великого леса к его подножию. Зато трава оказалась густа, подлесок пышен, а тонкие стволики обрастали ветвями едва ли не от самой земли. «Прятаться в подобном лесу гораздо удобнее, чем дома», – сразу отметил Ичивари. Он выбрал неглубокую лощинку и сел на траву, придирчиво рассматривая свежую мозоль над пяткой и две потертости на пальцах. Его ноги просто требовали отказа от башмаков! Однако, осмотрев свой след на земле, Ичивари не внял боли, предпочтя здравый смысл.

– Мой большой палец оттопырен, – вслух повторил он доводы рассудка. – Это неправильно для бледного, привычного к башмакам. Всякий толковый охотник сразу меня выследит.

Подперев ладонью подбородок, сын вождя нахмурился и тяжело вздохнул. Именно рассудок в полный голос кричал, что надо сидеть возле берега, в запретном лесу этого «вассала», вот бы еще понять, кто он такой и почему никого не пускает в гости? Но тем лучше, чужака тут не станут искать и не смогут заметить. Тихо и тайно он дождется лодки, как-нибудь уж поймет, договорившись с асхи, что свои рядом. И сможет вернуться домой, не рискуя ничьей жизнью, уплыв в море и забыв про берег бледных. Навсегда.

– Только они не забудут, – угрюмо упрекнул самого себя Ичивари. – Раз я здесь, я обязан попытаться их понять. Что тагоррийцы у нас нашли такого ценного? Как их отвадить от нашего берега? Как им объяснить, что мы не колония, не рабы и не враги, что дар мавиви не оружие, что они нам не нужны со своими нелепыми законами и своей насильно навязываемой верой…

Сын вождя покосился на море, плещущее серебряными рыбками бликов в прорехах лиственного невода опушки. Поклонившись асхи, махиг отвернулся и глянул в тень основного леса. Он не имеет права попасться и вынудить своих спасителей совершать опасные действия, от переговоров до применения способностей ранва. Но и сидеть здесь, ничего не делая и не пробуя понять то, что внезапно оказалось рядом, доступное для изучения и осознания, – разве это верно и достойно сына вождя? Внук великого Ичивы должен стремиться к новому, ведь смог же дед переломить толстенный ствол черной ненависти, дозволил бледным жить на берегу смуглых и проявил широту души в то время, когда прочие копили лишь жажду мести…

– Я только посмотрю на один город, осторожно, – предположил Ичивари. – Там каменные дома в три яруса, а то и в пять. Там картины, большая площадь с часами, мощеные улицы. Лошади, кузница, телеги особенные. Библиотека… Университет!

Слова определенно таили в себе некую колдовскую притягательность и, произнесенные вслух, не сгинули слабым эхом, не рассыпались и не пропали. За ними было слишком много мечтаний и рассказов, детского восторга и более взрослого интереса. А еще за словами пряталось в засаде ревнивое огорчение: «У нас так мало знаний, а там, за морем, их куда больше! Там настоящие профессора, и книг так много, что они не поместятся и в двух домах, и даже в трех…» Ичивари прикрыл глаза и представил себе город со светлыми каменными мостовыми, с медными крышами, с красивой коновязью, нарядно одетыми людьми в удобных башмаках. Кто-то бежит в университет, у него сумка с книгами, а кто-то степенно шагает на работу. Еще есть градоправитель. Он живет в самой середине города и разбирает жалобы жителей, он мудрый вождь, у него хранятся законы, записанные на бумаге. Здесь ведь много законов! Их очень давно начали создавать и преуспели в описании того, что пока даже и неизвестно народу зеленого мира…

– Город посетить надо, – выдохнул сын вождя и открыл глаза, уже горящие азартом предстоящего обретения знаний о мире, неведомых пока никому в его народе. – Я буду осторожен. Вырежу палку и назовусь страждущим. Веру здешнюю я знаю, молитвы их освоил, именование людей заучил, приветствия и все прочее – тоже, уж Алонзо постарался, и не зря… Верховым кланяться, а у кого герб и перед кем слуга, тем низко кланяться. Разберусь. Сперва со стороны погляжу, как другие себя ведут, а потом и сам попривыкну. Деньги у меня есть. Золота два неровных кругляша, серебра семь рубленых кусочков, меди вон – полная горсть. Сколько стоит рыба, я знаю, про хлеб он тоже говорил… Тут до города ходу – два дня, я мигом!

Убедив себя в допустимости и даже полезности затеи, Ичивари широко улыбнулся, упал на спину в густую траву и подставил лицо солнцу. Идти надо вечером. Тем более в первый раз: примеряясь к этой их местности, осматривая лес и пробуя шагать в башмаках. Пока же он заслужил отдых. Лес дышит покоем, птицы посвистывают и щелкают редко, все же конец лета. Но в их голосах, пусть и незнакомых, нет тревоги. Никто не бродит по запретному лесу нелюдимого вассала. Ичивари прикрыл веки и провалился в сон, продолжая слушать лес.

Открыл глаза он уже в сумерках, зевнул, покачал головой – поесть бы не мешало! Но пока не время и не место. Надо вырезать палку, прочесать пальцами непривычно короткие, только что обрезанные ножом волосы, поправить нитку на шее, помещая знак чаши точно меж ключиц.

– До университета и обратно, – еще раз предупредил себя сын вождя, в мыслях уже мечтающий повидать и замок герцога, и столицу страны, и корабельные верфи.

От башмаков, вздыхая и виновато пожимая плечами, пришлось отказаться на второй сотне шагов. Они скрипели, нещадно терли и оставляли следы. Ичивари повесил их на палку и зашагал шире, увереннее. Потом вспомнил о сорока милях, попробовал эти мили перевести в километры.

До прихода бледных махиги вымеряли расстояние пешими переходами. Люди моря знали несколько мер. Чаще всего фермеры зеленого мира упоминали ту, что была принята на севере их прежней родины, привычная для «исконных тагоррийцев», как себя порой звали старики, тем отделяясь от южан-шамхаров. И расстояние они вымеряют не по-южному, в лье, а на сакрийский лад – в милях. Никто в зеленом мире не пожелал перенять способ учета длины от бледных: зачем свои земли вымерять так, словно они – колония, собственность захватчика? Дикость и неточность пеших переходов мало годилась для нового времени. Махиги задумались…

Понятие to metrov, происходящее из древнейшего языка, оказалось крепко сидящим в памяти одного из фермеров, в доме родителей которого долго жил настоящий профессор, поправляя бычьей кровью свое чахлое здоровье. Профессор городил малопонятное о каком-то «ускорении» и еще о качании маятника. В деревне профессору было скучно, и он охотно излагал свои мысли единственному любознательному слушателю – тогда фермер был еще ребенком и охотно впитывал все новое. Гость говорил и говорил, пояснял с усердием, рисовал картинки, а малыш запомнил, как умеют помнить только дети, до последней линии – пусть иной раз не понимая ни единого штриха. Однако и в старости он нарисовал без существенных ошибок то, что видел однажды, и передал листки деду Магуру. Еще фермер сказал, что никому в университете бледных идея не пришлась по душе. И что профессор вздыхал: «Еще не время…» Желание быть впереди бледных во внедрении важного и умного стало последним доводом в пользу метра – и слово прижилось. Маятник сделали, метр по его качанию разметили, пусть и не понимая сути процесса. Потом вычислили десиметр, обычно определяемый приблизительно в шагах. Стометр чаще всего оценивали на глаз. А для карт и изображения границ понадобился уже и километр – это слово придумал дед Магур, большой поклонник чужого древнего языка, корни которого он выискивал во многих словах тагоррийцев и сакров…

Вспоминая и улыбаясь, Ичивари довольно быстро перевел мили в привычные километры – больше шестидесяти их до дороги, – покачал головой и заторопился. Оказаться на рассвете в полях эдаким пугалом в старой рубахе нехорошо. Если он страждущий, его место близ каменной дороги. Там и надо провести день, прячась, рассматривая путников и выдумывая удобный способ купить еду. Потому что у бледных еду не добывают сами, а именно покупают. Готовую. Просить же не принято, это называется нищенством. Непонятно… В родных краях любого охотника, заглянувшего в селение, накормит первая же хозяйка, как можно иначе? Верно ведь и обратное – он поделится добычей, шагнув под гостеприимный кров…

– Разберусь, – еще раз утешил себя Ичивари, укрепляя на миг пошатнувшуюся уверенность в том, что решение покинуть лес верное.

День, проведенный у обочины, в удобных зарослях пыльного кустарника, доказал: жизнь в мире бледных не так уж и сложна. Устроена совсем иначе, но поддается изучению. Людей тут невероятно много, они идут и едут, поднимая облака пыли и создавая грохот и шум, распугивающие живность по всей округе. Они говорят в полный голос, не слушая лес и не подставляя лицо ветру. Путники в большинстве своем – замкнутые люди, постоянно глядящие под ноги, сутулые. Еще тагоррийцы редко улыбаются и неохотно заговаривают с незнакомцами. Двоим служителям ордена кланялись в ноги, от верховых шарахались, ограждая себя знаком света и испуганно щурясь. Шли все больше по обочинке, оставляя середину дороги телегам и красивым повозкам, один вид которых вызывал у Ичивари восторг. А лошади… Конечно, не было ни одной, равной по красоте Шагари. Нарядных, с узорной шкурой в пятнах света, вообще почти и не встречалось. «Видимо, лучших увезли на зеленый берег», – решил для себя Ичивари, гордясь счастливым жеребцом народа махигов. Но встречались тут рослые кони с приятной внешностью, пышногривые, ухоженные и мощные. «Даже воин хакка со сложением Гимбы мог бы подобрать коня на этом берегу», – осознал сын вождя, охая и провожая взглядом темного, как ночь, огромного жеребца. Тот ставил ноги уверенно, звучно брякая по камням, и тянул тяжеленную повозку, по виду – не сдвигаемую с места. Вся повозка была черная, похожая на огромный ящик, щедро окованный медью. Коня сопровождали вооруженные люди, три десятка. Видимо, столь славная лошадь делала важное и ответственное дело.

К ночи Ичивари счел себя вполне готовым выйти на прохладную беспыльную дорогу. Правда, в темноте бледные, наоборот, все до единого устроились отдыхать. Их поведение показалось сыну вождя нелепым. Сумерки, свежо, пыль осела – чего еще желать? Иди себе и иди без устали. Тем более впереди лесок, такой приятный, зеленый, шепчущий о живом и родном…

– Ну и пусть спят, вот ведь лентяи, – сердито буркнул Ичивари.

Поудобнее перехватив палку, к которой до сих пор были привязаны башмаки, он выбрался из кустов на дорогу. Камни еще хранили тепло, пыль осела плотным мягким слоем, и шагать по ней было приятно. Стихшая опустевшая дорога чем-то напоминала свою, знакомую, которая проложена вдоль берега по секвойевому лесу и ведет в степи магиоров. Ичивари шагал, улыбался, слушал посвист птиц и размышлял о том, что мир бледных не беспросветно плох, если разобраться и притерпеться.

Лес наверняка не принадлежал вассалу. В нем жили люди. Даже теперь, ночью, они двигались по каким-то своим делам, правда, предпочитали мелкие тропы. Ичивари дважды отслеживал перемещения и даже вежливо кивал чужакам, но его то ли не замечали, то ли не находили нужным отвечать на приветствие. Третий тагорриец попался более общительный и совсем не пугливый. Он сидел на поваленном стволе у самой обочины и осматривал свою ногу. Обернулся в сторону Ичивари, едва тот появился из-за изгиба дороги, и указал широким жестом на бледную пятку:

– Поделись башмаками, добрый путник! Видишь, беда у меня.

– Да забирай, – обрадовался Ичивари возможности избавиться от обузы и заодно поболтать. – Только они неудобные, уж не обессудь. Я вон сам стер пятку и пальцы намял.

– Странный ты путник, хоть и добрый, – задумался незнакомец, почесывая затылок. – А что, ежели я попрошу рубаху? Знамо дело, еще и от штанов карман…

Ичивари отвязал башмаки и бросил незнакомцу, внимательнее рассматривая его и примечая движение в зарослях. Широко улыбнулся, кивнул и подсел к чужаку. Тот собрался было встать и отойти, но сын вождя накрыл его плечи рукой, чуть придавливая охнувшего страдальца с голой пяткой.

– Слушай, как удачно! Ты что, этот… лихой человек? Ты-то мне и нужен!

– Может, все же не я? – как-то не обрадовался незнакомец, пытаясь отдышаться и отодвинуться.

– Мне бы бумагу справить. Имя вписать, понимаешь? Чтобы ходить тут всюду законно. Поможешь?

– Ты из гильдии или так, залетный? – насторожился любитель башмаков. – Учти, тебе в спину целят мои лучники, и, клянусь светом, это лучшие лучники на всю Тагорру, не зря в наш лес ночью сам и-Вьер, здешний владетель, не решается въехать.

– Эти? Да он один, к тому же целит тебе в пятку!

– В наше время так трудно набрать людей, – пожаловался незнакомец, сутулясь под рукой Ичивари. – Как Тощего и Крошку застрелили, наша шайка стала совсем мала и слаба. А ведь были и славные дни, под рукой Шляпника Гильермо пребывало до сорока обученных стрелков… Я был десятником. Мы владели лесами… Эх, счастливые были дни… Потом Гильермо свихнулся и застрелил человека герцога. Ведь говорили ему, и я сам твердил: «Не лезь к седому хлафу в пасть!» И вот расплата. Нас трое, мы голодаем и вынуждены проверять кошели у нищих. Гильермо колесовали на площади… – Незнакомец покосился на Ичивари. – Это я к тому говорю, что не поможем с бумагами. Самим бы уцелеть. Ты о Хуане-мяснике слышал? Первый наемник герцога. Когда больших дел нет, он от скуки нами занимается… Вот так-то. В городе о бумагах и не заикайся, сдадут вмиг! Хуан вернулся с юга злющий, что-то у него сорвалось, и он хочет крови.

– Давай хоть зайца подстрелим да поужинаем, – осторожно предложил Ичивари, припомнив точно: зайцы тут, в Тагорре, имеются.

– Подстрелим! Ночью! Нашелся умник, – скривился незнакомец. – Грибы есть. Их и едим, а что в зиму делать? На юг уйдем, точно… Нам бы еще монет пять серебром – и в путь.

Сидящему в засаде стало скучно, он захрустел ветками и выбрался на край дороги. Совсем пацан, тощий и кривоплечий, хуже Гуха… Ичивари тяжело вздохнул. Жить воровством немыслимо дурно, дома подобного и не ведают, все знают друг друга, даже столица невелика, как возьмешь и куда потом денешь добытое неправдой? Хуже воровства только предательство. И все же нескладных «лихих людей» отчего-то жаль. Может быть, из-за того, что они и не особо плохи рядом с неким неведомым Хуаном? Ичивари встал, отнял у недомерка лук, придирчиво выбрал две довольно ровные стрелы. Всего пять шагов в тень притихшего леса, одно плавное движение, напрягающее плохонькую тетиву, – и заяц на ужин готов…

– А ты где промышляешь? Чем? – со слабой надеждой поинтересовался незнакомец, недоверчиво ощупывая зайца, брошенного ему на колени. – Может, люди нужны?..

– Охотой живу. И там, откуда я родом, воровать нельзя. Совсем.

– Наверное, это далече отсюда, – задумался лесной житель. – Меня Костесом зовут. Это Эньо. Пошли ужинать.

– Я Чар. Пошли… Слушай, а вот вассал – это кто? Мне бы разобраться.

Костес, уже шагнувший в тень ветвей, остановился, оглянулся, недоуменно пожал плечами, буркнул:

– Совсем издалека, – и почему-то покрутил пальцем у виска.

Взвесив зайца в руке, Костес уточнил, не били ли гостя чем тяжелым по голове. Ах, дубинкой… Мужчина сочувственно кивнул – и стал рассказывать так, как и следует рассказывать глупому: просто, короткими фразами, все-все поясняя.

Утром Ичивари вышел в путь невыспавшийся, хмурый и полуголодный, но довольный собой. Он узнал очень много важного о жизни в Тагорре и теперь куда лучше представлял свое место здесь. Лесные разбойнички тоже покинули свою убогую землянку под корнями старого дерева, благодаря то нелепого гостя, то самого Дарующего, то хитрюгу хлафа: мало ли кто расстарался больше прочих? В кошеле нищего Чара, страдающего потерей памяти, нашлось пять монет серебром, и дурень отдал их, не понимая ценности подарка. Иначе кто бы расстался с деньгами ради незнакомых людей? Да еще советовал бросить старое и заняться обычной, достойной работой.

– Костес, хорошее имя, – бормотал Ичивари, шагая по обочине. – Это уже что-то. Я страждущий Костес, житель портового города Брава. Рыбак я. Иду в поло… в паломничество! Это не место, а цель. Я беден, я молюсь, и я немного не в себе. Мне даже можно побираться и просить хлеб. И мне не обязательно иметь бумагу, я же не в своем уме! Это тут допустимо. Самое большее плеткой по спине врежут, никому я не нужен. Если что, буду кашлять, как показали… с кровью. Дело нехитрое.

Довольный собой, Ичивари зашагал быстрее, почти не глядя по сторонам и стараясь не рассматривать небо, поскольку тагоррийцы так не делают. Да и не время, надо добыть еды, любой. Жалкий кус заячьего мяса – этого хватило только на то, чтобы раздразнить желудок.

Лес кончился. Был он так мал, что, по мнению махига, и лесом не мог считаться в полном смысле слова. Как жить зверю, когда кругом поля, печной дым по земле стелется, мешается с туманом?.. Псы зло перелаиваются, а их слыхать из самой чащобы. Поля же нарезаны так плотно, что дикой травы вовсе и не осталось, а какая есть, истоптана скотом и выщипана до голых кочек с короткой щеткой едва наметившейся зелени…

Ленивые сонные тагоррийцы понемногу просыпались, выбирались на дорогу, опасливо и уважительно косясь на плечистого паломника, шагающего широко, босого, с диким огнем веры во взоре. И рубище у него так убого – хоть в святые записывай, да и идет без устали, словно свет его питает, как и обещают своим чадам приходские гратио… Столь внушительная твердость в вере скоро обеспечила Ичивари первым пожертвованием в виде довольно черствой и даже несколько плесневой краюхи хлеба. Потом к ней добавилась связка подгнившего лука. Страждущий уместил толстую веревку с луковыми головками на шее и принялся завтракать, вгрызаясь крепкими зубами в краюху и заедая луком прямо со связки. Солнышко раздвинуло занавесь розового тумана и выбралось на тропу дня. Махиг улыбнулся рассвету, вдоволь напился из небольшого ручейка, умылся и пошел дальше, бестрепетной рукой сотворив знак света для двух местных фермеров, несмело попросивших благословить поле. Жизнь на берегу бледных снова показалась вполне сносной. Люди пашут и ходят по меже с тяпками, осматривают свои наделы, гонят скот на выпас, косят траву… Не такие они и лодыри.

Почему в какой-то момент стало жизненно необходимо свернуть с каменной дороги на малую, плотно накатанную двумя глубокими колеями в сухой грязи, Ичивари не мог объяснить. Но с собой спорить не осмелился. Когда правая душа ноет и тянет, отказа ей нет: правая – она ведь к неявленному чутка. Тем более у него, воспитанного дедом для служения. Он и на ферму бледных свернул не вполне случайно тогда, в утро встречи с Шеулой. Правая душа шевельнулась, он не понял, но и не ослушался… Была величайшая неожиданность и загадка в самой возможности уловить похожий знак духов здесь, в чужом и мертвом краю, забывшем запахи природы и заменившем их ненастоящим, горелым и прелым, домашним и пыльным… Ичивари щурился, не понимая своего поведения, чаще глядел по сторонам и обещал себе: еще один поворот дороги – и все, и он убедится, что душа ошиблась. Не его дело бродить по чужим полям, здесь нет толпы и нет паломников, на него и так косятся с недоумением, а то и подозрением. Всего один изгиб дороги – и довольно, и хватит.

Лощина, холм и деревушка на склоне явили себя взору за дружной порослью незнакомых, но нарядных и опрятных деревьев со смуглой и гладкой, как кожа девушки, корой. Ичивари ненадолго остановился, опираясь на палку и любуясь красивым видом. Потом нахмурился: здешние люди не занимались своими полями, они сгрудились у большого дома и шумели в полный голос. Нехорошо так, раздраженно и даже зло. Махиг поправил знак чаши на шее, откусил пол-луковицы, сунул в рот последний кус хлеба и пошел к большому дому. Для себя он назвал его «домом старейшин»: длинный, добротный, в таком удобно собираться и решать важные дела.

Подойдя ближе, Ичивари понял, что привычка примерять свои обычаи к чужой жизни обманула: перед ним растопырилось в семь окон то, что называется у бледных таберной. Место для еды и отдыха, покупаемых странниками за деньги. Махиг даже приободрился: самое время усилить завтрак чем-то более существенным, нежели лук и хлеб. Толпа народу уже была совсем рядом, по краю переминались самые тощие и нерешительные. Ичивари врезался в массу людских тел с целеустремленностью страждущего и побрел к дверям таберны, разгребая людей, как пловец – волны.

– Арпа! Истинно говорю, люди, она – арпа! – верещал у самой двери тощий мужичонка, тыча пальцем куда-то в сторону. – И хвост у нее есть! Я как подол задрал, так сразу и разглядел. Она ваш скот прокляла, как есть она!

– Так пропала же корова, а не подохла, – попыталась вставить слово дородная женщина, прижатая к самой стене таберны. – Искать надобно! Всем миром!

– Арпу изведем, сама найдется, – прогудел рослый мужик, копаясь в бороде так усердно, словно в ней можно было добыть завтрак. – Глаза отвела тебе! Туточки твоя корова, ан не видать ее!

– Бей проклятущую! – тоньше и злее взвыл тощий.

Ичивари, уже одолевший толпу и вынырнувший в первый ряд, на эдакий берег – впереди пусто, до самой двери таберны – остановился и огляделся. С высоты его роста все люди были видны хорошо, подробно. Тупая злоба на лицах, единая для всех, производила гнетущее впечатление.

– Неужто хвост? – поинтересовался Ичивари, возвышая голос и ощущая себя самозваным борцом с местным безумием ариха, пусть и не явленным прямо, но пляшущим искрами зла в глазах.

Толпа притихла, вслушиваясь в гулкие отзвуки голоса. В задних рядах насторожились и подались вперед, в ближних, наоборот, постарались отодвинуться и рассмотреть незнакомца. Тощий поморщился, стрельнул взглядом в пыльные кусты и забеспокоился: не стоит ли скрыться? Толпа плотная, а он всем заметен, особенно теперь, когда ему громогласно задан вопрос…

– Длинный, тощий, с волосьями на кончике, – твердо и убежденно сообщил тагорриец, затеявший шум. И взвизгнул звонче: – Бей ее! Арпа!

Двое молодых парней выволокли жертву, пытавшуюся укрыться от расправы возле самой двери, согнувшись за плетеным нарядным заборчиком. «Девчонке на вид не больше тринадцати-пятнадцати лет», – прикинул Ичивари и поморщился, снова припомнив Шеулу и свое поведение при первой встрече. Он развернулся к тощему, злясь уже всерьез на лживое отродье, – вполне понятно, зачем тот сунулся задрать подол юной арпе. Мужичонка оказался проворен и ловок. Он понял все быстро и еще быстрее подцепил с земли ком сухой грязи и бросил. Названная арпой девчонка тихо взвыла, осела и закрыла голову руками. Вокруг нее как-то в единый миг стало пусто, дверь таберны хлопнула, плотно закрываясь, – осталась лишь арпа да каменная стена за ее спиной, сложенная криво и без особого усердия. Из одного оконца высунулась на миг женщина, прихватила ставни и закрыла, второе оконце так же ловко захлопнул парень. Стало тихо и страшно. Толпа качнулась, сомневаясь. Потом люди стали нагибаться и собирать годные камни и комья земли.

Ичивари сердито покачал головой, шагнул вперед и развернулся к нелепым тагоррийцем, в которых суеверий больше, чем в любом дикаре… Два или три камня клюнули в плечо, затем кто-то в задних рядах охнул – и толпа онемела окончательно.

– Я спросил, где хвост? – строго уточнил Ичивари у тощего. Тот усердно и ловко, как червь сквозь рыхлую грязь, протискивался все дальше от объявленной арпой. – Эй, ты! Уж не у тебя ли хвост? Я его прямо вижу.

– Святой человек, – опасливо шепнули в задних рядах, рассмотрев обглоданный лук на связке.

– Лови хлафа! – первой заорала дородная баба, прежде уговаривавшая всех искать корову.

Тощий пал на четвереньки и резвее заработал руками и ногами, с поистине редкостным проворством изворачиваясь, избегая протянутых рук и находя щели в частоколе ног… Ичивари подобрал самый увесистый камень из брошенных – даже плечо заныло от удара – взвесил на ладони и метнул, целя в затылок. Как обычно, попал: удар подтолкнул тощего вперед, ломая его движение и вынуждая перекатиться через голову.

Сзади в подаренный лесными людишками веревочный пояс, перетягивающий рубаху, вцепилась «арпа», всхлипывая и прижимаясь к спине всем телом, отчетливо понимая, что иных безопасных мест для нее в здешней безумной деревне нет… Ичивари завел руку за спину, поймал плечо девчонки, почти сердито отодрал ее руку от пояса. Усадил арпу – иного имени он не знал и пока в мыслях звал спасенную так – на нижнюю ступеньку входа в таберну.

– Я скоро. Сиди тут и даже не двигайся, – буркнул он, огорченно тронув раскровавленную губу. Обернулся к дородной. – Где корову видели в последний раз?

Женщина всплеснула руками, радуясь тому, что хоть кто-то уловил главное, ее беду со скотиной. Указала пухлой красной рукой на полянку и поплыла, раздавая подзатыльники, через сомневающуюся и раздраженно гудящую толпу.

– Туточки она была, родимая, самая лучшая, молочная, молодая. У меня торговали ее за такие деньги! Но я не уступила, потому что цены ей нет.

Ичивари осмотрел траву, ткнул пальцем в след, удивляясь тому, что никто не пришел и не разобрался в столь простом деле:

– Вот тут сидел человек, тряпки у него имелись, волоконце осталось, видите? Он обмотал корове копыта. Повел сюда, посуху, короткой травой, чтобы не натоптать уж вовсе явно. И дальше… ага, дальше сюда.

За спиной скопились и шагали след в след уже все до единого жители, благоговея и охая, лишь иногда позволяя себе украдкой отогнать от лица невыносимый по мощи луковый дух, прямым доказательством святости окутывающий паломника.

– Ведь видит все, как по книге читает, – шептались в задних рядах, рассматривая затоптанную траву, на которой никто и утром следов не нашел, и теперь тем более не видел.

Ичивари шагал уверенно, по-прежнему дивясь неумению примечать столь явное. Таберна осталась позади, в сопении жителей все громче звучало сомнение, медленно нарастающее даже в душе хозяйки коровы. Оно пропало в единый миг при виде неоспоримого следа пребывания скотины на лугу – свежей плюхи навоза. Дальше уже не шли, почти бежали. В задних рядах на ходу мяли бока тощему и, кажется, проверяли наличие хвоста – ткань так и трещала, глухие удары не прекращали сыпаться.

– Она! – всхлипнула от избытка чувств женщина, первой рассмотрев рыжее пятно шкуры в тенях перелеска. – Цела! Святой человек!

– Бей хлафа!

– Вора, – со вздохом поправил Ичивари, разворачиваясь и направляясь к таберне.

– А, все одно, – буркнул кто-то из мужиков, присоединяясь к потехе.

Толпа распалась на несколько групп: одни следовали за хозяйкой коровы, другие усердно изливали гнев и лупили визжащего вора. Прочие торопились за паломником на удалении, одновременно почетном и позволяющем не задохнуться в луковой святости.

Кровь у побитой девчонки еще капала с губы и из носа, скула налилась здоровенным синяком. Ичивари тяжело вздохнул, глядя сверху вниз на новую неприятность. Сам ввязался, винить некого…

– Что мне с тобой делать? – уточнил он вслух.

– Все одно арпа она, – лениво сообщил парень, открывая оконце и обмахивая полотенцем ставни. – Не за корову, так просто по пьяни пришибут. Глаз у ней острый и губа особенная. В обитель света надобно бы отдать, пусть там отмаливают. Или уж забери ее до пещер, святой человек. Говорят, там всякие чудеса творятся, может, Дарующий и ей вымеряет что годное от щедрот…

– А родня? – зацепился за последнюю надежду Ичивари.

– Так прижил ее хозяин от кого-то. Поди ж не зря под дверь подкинули, он не оспорил, в дом занес и растил, – охотно изложил парень историю доброты табернщика, опираясь локтями о подоконник и отлынивая от дел. Даже полотенце бросил. – Арпа, и не сомневайся. Мы и без чужих людей разбираем, где в чаше света трещина. Давно замечать стали: то молоко скиснет, то дождь зарядит не ко времени. Да и мужиков она приваживает, будто липким чем намазана.

– Ты язык-то прикуси, – хмуро посоветовал Ичивари. – Совсем ведь дитя… На вот медяшку, собери что попроще поесть… ну, в дорогу. – Он повернулся к арпе. – Так что мне делать-то, а?

– Я с тобой, – решилась заговорить девчонка, с надеждой глядя на чужака. – Умоляю, добрый господин. Я буду тебе ноги целовать и…

– Как звать?

– Лаура.

– Лаура… – Ичивари усмехнулся, выговаривая знакомое имя и примеряя его к новому человеку. Принял мешок с едой, не глядя и не проверяя, привязал к палке и поднял на плечо. – А я Костес. Пошли. Пристрою там, где люди подобрее здешних.

Девчонка неуверенно улыбнулась, вскочила, снова вцепилась в пояс и заспешила рядом, пытаясь приладиться к широкому и уверенному шагу паломника. Дважды она оборачивалась и показывала таберне язык, хихикала и приплясывала. Иногда оттягивала пояс и заглядывала махигу в лицо, пытаясь понять, как бы угодить ему или хотя бы не вызвать гнева… Корова уже брела через поля, невозмутимо пережевывая сочную траву. Впереди рысью поспешала хозяйка, размахивая руками и охая:

– Отдарить-то, эй, люди! Уйдет ведь, поля не благословив! Да что же вы…

Ичивари хмыкнул, широким жестом начертил знак света и зашагал быстрее. Он не ощущал после посещения деревни ничего, кроме гадливости и желания отмыться. По отношению к девчонке испытывал некоторое смутное и малопонятное раздражение. Слишком она липла к боку и норовила иногда погладить по руке, да и в глаза глядела как-то… нечисто.

– Ты хочешь стать гратио или уйдешь в закрытую обитель? – Лаура решила вслух уточнить важное для себя.

– Я иду к пещерам. Пока это все. У меня плохо с памятью, и я надеюсь на чудо.

– Ны-ы, то есть ты не чернорукавник, – обрадовалась попутчица и еще плотнее прильнула к боку. – Это хорошо.

– Я тебе куклу сделаю, – серьезно пообещал Ичивари, за шиворот оттягивая подальше в сторону липкую – прав был тот парень! – девчонку. – Тебе сколько лет?

– Почти пятнадцать, – заулыбалась Лаура, старательно показывая зубы, довольно ровные и всего с одной дыркой на месте выбитого или вырванного.

– Вот и играй с куклами, а меня не трожь, ясно? Не то выломаю прут и отхожу по заду так, что хвост отвалится.

– Тоже мне святой… У меня нет хвоста! – со слезами в голосе закричала Лаура и даже попыталась задрать подол. – Я не арпа, я обычная, почему все сразу пальцем тычут?

– Обычная? Так и веди себя обычно, без липкости! – во весь дух рявкнул махиг, с криком выпуская злость. Тише добавил: – Иди вон обочиной и гляди на цветочки. Ясно?

Лаура шмыгнула носом, кивнула, пощупала разбитую губу и молча зашагала по обочине, сутулясь и глядя под ноги.

На душе сделалось совсем гадко. Босая, грязная, волосы колтуном, всхлипывает… Ничей ребенок из мертвого мира, где все безразличны всем. Ичивари задумчиво повел плечами. Дома, на зеленом берегу, нет сирот. Если папа и мама погибли на войне, найдется дальняя родня. Не уцелели и эти – так вождь-то разве ослеп и оглох? Он подберет ребенку семью и еще не раз наведается, убеждаясь, что приняли дитя хорошо и еды хватает, что очаг горит жарко и душа семьи, хотя бы левая, малая, не холодна… Желая отвлечься от неприятных мыслей, махиг развязал мешок и порылся в нем, проверяя припас, выменянный на медяшку. Сухой старый сыр, еще одна веревка с гниловатым луком, несколько похожих на батар печеных корней, уже изрядно заветренных, хлеб в виде плоской длинной лепешки и сухая оболочка незнакомого плода, заполненная кислым молоком и заткнутая пробкой.

– Есть хочешь, Лаура?

– Да.

– Бери что нравится. Тебе куклу сплести наспех из соломы или вырезать настоящую, из дерева?

Девчонка вытащила из мешка сыр, жадно откусила большой кусок и вцепилась в лепешку. Довольно долго молчала, глотая и давясь от поспешности. Было видно: есть ей хочется сильно. Явно накопилась привычка недоедать, оборотная сторона которой – эта вот безобразная, неопрятная жадность. Даже не помолившись своим богам и не поблагодарив спутника, хватает еду грязными руками, облизывает пальцы, чавкает, рычит и сопит.

– Настоящую, – с новой, вдруг прорезавшейся нагловатой уверенностью заявила Лаура, дожевав остатки сыра.

– Мальчика или девочку? Волосы короткие или длинные? Лицо какое? Ростом кукла такая или побольше?

Лаура остановилась, долго недоуменно глядела на махига, потом покрутила пальцем у виска, совсем как лихой человек из ночного леса:

– Ны-ы, вот понять бы, тебя по голове…

– Дубинкой, – сразу подтвердил Ичивари. – Но я иду к пещерам и надеюсь на чудесное исцеление.

– Гы-гы, – невнятно и грубовато прыснула Лаура. – Так ты впрямь блаженный, понятно. Значит, как исцелишься, только тогда и полезешь под подолом хвост искать. Ны, ладно, делай куклу. Вот верно сказывал батюшка, чтоб ему подавиться, гниде: от плохих людей нет пользы, от хороших нет и удовольствия… сплошная морока.

Ичивари отвернулся, долго смотрел в поле, затем в высокое синее небо, такое настоящее, живое, родное… Он чувствовал себя одиноким и потерянным, не способным понять на этом берегу совсем ничего. Даже простого на первый взгляд. День уже разогрелся и горел в полную силу, солнце пекло, на дороге шумели, пыль стояла густо, забивая нос, вынуждая часто моргать и словно советуя выбрать тропку в стороне от главного пути. А потом и присесть на отдых у ручья, метрах в ста от дороги. Лаура использовала передышку, чтобы доесть остатки хлеба и погрызть лук. Она морщилась, всем видом выражая неудовольствие, но не превращая его в слова. Насытившись и напившись, странная попутчица вцепилась в пояс и спокойно заснула, надеясь, что так-то махиг не сможет незаметно уйти и бросить ее. Ичивари развязал пояс, потянулся, стащил рубаху и вымылся, щедро расплескивая воду. Стало лучше на душе, светлее. Когда руки замерзли в ручье, когда звук его журчания заполнил внимательный слух целиком, асхи откликнулся, порадовался живой душе и зажурчал веселее. Ичивари тоже улыбнулся, погладил воду, выгреб со дня родника мусор, освободил русло от гнилой пробки из веток и спутанной травы. Осмотрелся, выбрал сухую корягу для куклы. Достал нож и начал счищать остатки коры, мох, подгнившую древесину. Он срезал лишние сучья и для начала работы простругал фигуру грубо, приблизительно. День клонился к вечеру, работа спорилась, заботы нелепого мира бледных не донимали.

Пробуждение Лауры махиг смог заметить сразу. Она дернула к себе пояс, охнула и завыла тихо, как-то безнадежно и жалобно. В звуке быстро появились болезненные нотки, безумные и визгливые. Пришлось вскакивать на ноги, окликать и самому спешить к оставленной совсем рядом попутчице. Он утешающе погладил ее по голове, снова чувствуя себя виноватым.

– Что я буду делать, если ты меня бросишь, каналья? – Лаура повторяла это уже в десятый, наверное, раз, дергая за руку и продолжая подвывать от ужаса. – Кому я нужна? Замуж – так приданое надо, сваху, родню, толику света из храма. В таберну – и то плати, а чем мне платить-то? Ты какого нерха меня с места сдернул, ны? Ты во всем виноват!

– Нет. Ты сама выбрала. Держи куклу и думай, какое делать лицо. Пошли, хватит отдыхать.

– До города семь миль, вечер уже, куда пошли? – В голосе звенела упрямая злость.

Ичивари молча встал, вырвал из-под руки спутницы пояс, резко затянул, подхватил палку с мешком и зашагал прочь. Некоторое время он слышал вой и ругань, потом ноги споро зашлепали по траве. Лаура догнала, сопя и втягивая носом, вцепилась в пояс и молча пошла рядом, куклу тоже принесла. Держала грубо, за шею, словно намереваясь удушить.

– Тебя папаша-дон от табернской девки прижил? – то ли уточнила, то ли сама предложила надежное пояснение слишком взрослая девочка. – Ты слова говоришь чудно и не ругаешься. Спина у тебя прямая и нож дорогой. А, ну да, ты же головой нездоров… Так слушай меня, умную! На хлафа нам в город переться, ны? Ворота до заката закроют. Дошло?

– Заночуем у дороги.

– Холодно! Ты каналья!

– Иди к папаше, в его таберну, и ори там сколько пожелаешь. Спасать блед… то есть незнакомых вредно, я понял.

– Ты как меня хотел назвать? – тихо, едва слышно шепнула Лаура, делаясь совсем белой. – Ты… Да ты…

– Бледной хотел назвать. – Ичивари от недоумения повел плечами. – Нельзя?

– Ты не блаженный! – Лаура опять закричала в голос. – Ты кретин!

Она отвернулась и дальше пошла молча, чем сильно обрадовала спутника, утомленного непонятным шумом. В поздних сумерках стены города наконец-то обозначились впереди темным валом. Ичивари выбрал удобное место и устроил для Лауры ночлег. Набросал веток, расстелил мешок, даже пожертвовал свою рубаху на одеяло… Чем на сей раз осталась недовольна нелепая арпа – а в зловредности ее характера махиг уже не сомневался, – понять не удалось. Сердито шепча ругательства, девчонка завернулась в рубаху и заснула. Ичивари долго смотрел на звезды, каплями дождя севшие в узор ночной листвы. Он отдыхал от пыли и шума дороги бледных и думал: «Настоящий дождь не помешал бы». Земля здесь южная, благодатная, фермеры наверняка собирают по два урожая, второй еще не очень скоро. Колос сохнет, висари совсем плохо устроено, неправильное оно здесь. Может, леса мало? А может, злости в людях многовато…

Глава 10

Благодарность мира бледных

«Слово, смысл которого я забыл окончательно, размышляя, – это «жестокость». Что люди называют жестоким и в каких обстоятельствах? Дарующий добр, это мне внушали с детства. Он учит людей прощению и примирению. Но разве не жестоко это: отказаться от наказания злодеев? От воздаяния, не являющегося местью, но всего лишь дарующего право жить спокойно… И разве не жестоко пытать еретиков и насаждать веру огнем и мечом? Разве не жестоко собирать подати после неурожая, обрекая целые поселки на вымирание? Или закрывать ворота города, пораженного мором, чтобы зараза не покинула его, хотя такое решение погубит многих еще живых, попавших в ловушку стен… Я не знал никогда настоящего смысла жестокости, но и отчета себе в том не отдавал. Здесь, на берегу зеленого мира, которому его жители до сих пор не дали общего и единого имени, я совсем иначе взглянул на жестокость. Люди Сакриды или Тагорры в большинстве своем не жалеют других, но не забывают щадить себя. Их жестокость есть лицемерие, двойственность оценки. Разные гири на весах для своих и чужих… Жестокость зеленого мира страшнее, проще и честнее.

Моя жена, моя Шеула, самое светлое и доброе существо, в котором я не вижу и тени зла, недавно зарезала махига, пытавшегося убить девочку-сакрийку. Зарезала спокойно и уверенно, не меняясь в лице. Вытерла нож и сказала: «Он был бешеный, теперь никому не навредит». И так же спокойно осмотрела свою руку, распоротую до локтя ножом этого обезумевшего от жажды мести существа… Одиночки, похоронившего семью и пожелавшего уничтожить всех бледных. Шеула не жалела ни его, ни себя, ни меня, исполняя то, что сочла необходимым. Мои соплеменники называют это дикостью. Не знаю… Уничтожать целые племена во имя золота – достойно, а убивать отдельных людей – недопустимо. В здешней дикости есть огромная и для меня непосильная жестокость к себе самим. Безжалостность, запрещающая бояться и проявлять страх, быть слабым и прятаться за чужие спины. Каждый из них стоит лицом к миру и смотрит своими странными глазами, звериными, малоподвижными, пристальными. Каждый непредсказуем, как северный медведь. Словно они рождаются взрослыми и в то же время так и не узнают до самой смерти, что в мире существуют добро и зло. Для них нет двух чаш и равновесия, потому что нет тьмы и света. Есть жизнь, величайший закон мира. И они – живут… А я только смотрю и пробую учиться».

(«Размышления о душах», из личных записей Рёйма Кавэля)

Неяркое золото раннего утра превратило город в ожившую легенду, сделало его прекраснее самой заветной детской мечты. Старая медь на крышах богатых домов и колокольне большого храма мягко светилась, оттененная мшистой зеленью. Камни были белыми, теплого молочного цвета. Слабый туман наполнял вид загадочностью. Ичивари смотрел, улыбался и предвкушал грядущее счастье. Если издали город так хорош, каков же он вблизи! Надо все рассмотреть, запомнить до мелочей и позже, дома, рассказать, записать, зарисовать. Надо попытаться вымерять ширину улиц, понять, как продуманы проходы и что в строительстве важнее всего…

Арпа – Ичивари позволил себе мысленно звать Лауру именно так – звучно зевнула, села и тоже улыбнулась. Даже показалась милой. Вполне обычная девочка, а если ее подкормить и отмыть, станет хорошенькой. Дома было бы проще. Ничейную сын вождя привел бы сперва домой, чтобы мама нашла ей рубаху и красивый поясок. А поселить колючую арпу надо конечно же у старой Шовии, та любого ребенка примет с радостью, тепла у нее в душах много, на всех хватит. Отогреется эта непутевая арпа, успокоится, и тогда страх в ее темных глазах погаснет. Можно будет попробовать разобраться без спешки: а почему он, Ичивари, так решительно свернул с каменной дороги? Что особенного нашлось в девчонке и она ли была причиной отклонения от избранного пути?

– Костес, ты сегодня выглядишь ничего, как будто в уме, – весело сообщила арпа. – Не лыбишься во всю пасть. И в городе не лыбься, у тебя зубы неправильные, слишком хорошие. Ни один не выбит, во везуха! И не сломан даже… Прям от ворот пасть захлопни и молчи, не то сразу стража приметит, а лучше от них подальше быть, канальи они. Ны… Ты на палку налегай и кашляй. Понял?

– Спасибо, понял. Лаура, будешь лук и это вот? – Ичивари показал корень. – Больше ничего нет.

Девчонка рассмеялась, скаля мелкие острые зубки и щурясь. Замотала головой и даже отодвинулась.

– Да, лук не всем по вкусу, я понял, – вздохнул Ичивари. – Идем. Какой город, красота…

– Тебе опять тыкву начинает печь, – посочувствовала Лаура, стуча себя по макушке грязным кулачком. – Просто город. Готовь два медяка. За вход.

– Почему ты не моешься? – пробормотал магих, принимаясь щупать в мешке узелок с деньгами.

Найдя монеты, Ичивари подбросил узелок и послушал звон. Два медяка – за каждого? А медяки-то в узле разные, есть крупные и меленькие, одни – с оттиском птицы, другие – с кривой рожей человека. Какой нужен? Лаура наверняка знает… Пришлось развязать узлы и ссыпать все деньги в ладонь, сомневаясь и рассматривая каждый. Лаура запищала от восторга, цапнула золотой и сунула за щеку. Вскочила, запрыгала, радуясь и повизгивая:

– Подари! Што хош сделаю, ноги буду целовать…

– Эту присказку я уже слышал. Зачем? Кругляш тебе зачем?

– Кругляш? – Арпа села, недоуменно глядя на спутника. – Тыква-то у тебя с ба-альшой гнильцой, ны… Это золото! Настоящее!

Лаура сплюнула золото в ладошку, попробовала на зуб, словно пытаясь позавтракать металлом. Подмигнула и перепрятала ценность за другую щеку. Вздохнула, мечтательно глянула вверх. Растопырила грязные пальцы и постучала по мизинцу:

– Я шить умею, двадцать малых серебрушек отдам, в гильдию вступлю. – Арпа постучала по безымянному пальцу, заулыбалась. – Дом куплю. Ма-аленький, совсем старый, зато мой будет! Еще двадцать серебрушек. Телку сторгую – за десять, птицу – за пять медяков, корм, все прочее… – Девочка завизжала от восторга, уже не в силах его скрыть, стукнула себя в грудь и упала, забила пятками по траве. – Дом! Скотина! Гильдия! Я буду такая богатая! И все свое! Никто меня не пнет, а если плюнут, я их на порог не пущу! Я… да я…

Она выдохнула, махнула рукой и покосилась на Ичивари, тихо ожидающего продолжения. Покрутила у виска пальцем и безнадежно усмехнулась.

– Я понял, кругляш можно выгодно обменять, – сделал верный вывод Ичивари. – Хорошо, бери. Мне все равно вряд ли нужны дом, телка и гильдия.

– Тёлок я близко не подпущу, – зло прищурилась арпа. Склонила голову и задала совсем странный вопрос: – А ты пьешь?

– Как все… – Ичивари увидел знакомый по каравелле жест – так обозначали пристрастие к «живой воде» – и решительно замотал головой. – Нет! Нет, такое пить мне совсем нельзя, никогда. Пошли, уже ворота открыты. Лаура, в этом городе есть университет?

Девочка бросила махигу его рубаху, дождалась, пока вещь будет надета, расправила складочки и сама затянула пояс, подергала, посопела, глянула снизу вверх на махига, вздохнула, смачно и многозначительно облизывая губы, и пошла к дороге.

– Ты молчи больше, ны? Нехороши твои слова, каждому про гнилую тыкву не втолкуешь. Медяки дай сюда.

Лаура хозяйски схватила запрошенное, вцепилась в пояс и потащила рослого спутника к воротам, только что не пританцовывая, быстро и весело. Ичивари подумал: «Наверное, отдохнула, отоспалась и поэтому сегодня ведет себя лучше, чем вчера. Или это временно?» Ворота приближались с каждым шагом, стены словно росли ввысь и становились все величественнее… И грязнее. Махиг страдальчески сморщился, прощая городу многое. Копоть, трещины на камнях, щербатую кладку, давно не знавшую ремонта. Гнилые доски крыши галереи над стеной. Опухшую морду охранника, ржавчину на его странной рубашке, кожаной, с нашитыми тут и там старыми железками. Плесень на камнях у рва, мерзостный запах мертвой гнилой воды…

Прощать городу его несовершенство становилось все труднее. Но Ичивари старался. Ведь это не самый лучший город, Лаура предупреждала. Миновав ворота, махиг задохнулся и ненадолго замер. Ветерок, лениво гнавший туман к воротам, вместе с сыростью нес и свежий воздух. Тут, за стеной, свежесть вмиг сгинула, зато сырость осталась. Пахла она столь мерзостно, что предположить, каков источник вони, махиг даже не рискнул. Кто-то в городе умер. Не один… Прочие же тяжело болеют. Он читал воспоминания бледных, это называется «мор». Правда, обычно в больные города не впускают…

– Лаура, – кое-как справляясь с собой, сдавленно буркнул Ичивари. – Здесь болеют?

– Неа, просто город, – пожала плечами арпа. – Идем. Я тут была два раза, когда мой… неважно, в общем, была. Тебе не понравится, я так и знала. Мы быстро топаем до площади, там поглазеем на карету, вдруг имеется? И в западные ворота – шасть!

– Во-во, шасть, – угрюмо согласился Ичивари.

– До заката, – строго уточнила арпа. – Ночевать тут хлафски дорого. И жрать тоже.

Махиг кивнул и больше не затевал разговоров. Есть сейчас он не мог, сама мысль о пище вызывала тошноту. Начисто пропало желание рассматривать дома и вымерять ширину улиц. Это был неправильный город, такой, который нельзя повторять дома. Почему бледные, доверяя свою память бумаге, не написали честно: города есть зло? Нельзя жить в замшелых гнилых стенах и не болеть. Душа тут сворачивается и гаснет, нет возможности позвать асхи. И хуже того, Ичивари признался себе в этом без стыда, беспокоить неявленное – страшно! Потому что есть ощущение, что дух воды или мертв, или обходит стороной рукотворное каменное кольцо зловония. Обтекает, исключая его из живого мира, отрицая целиком, с домами, шумом, яркими красками, с толпящимися людьми, создающими суету, толчею, лихорадочное подобие жизни. Мимо ног протерлась тощая собака, глянула грустными гниющими глазами и, поджав хвост, заковыляла прочь, поскуливая. Задрала лапу и намочила угол… Ичивари поморщился, заподозрив, что мостовую жители не моют никогда. По крайней мере, они точно не прочищают желоб с краю, у стены.

Лаура упрямо тащила вперед, и махиг был ей благодарен за это усердие, позволяющее расстаться с испоганенной мечтой как можно скорее. Совсем не трудно было и кашлять, и гнуться, и молчать… Обещанной кареты на площади не оказалось, но зато площадь была самым высоким, наверное, местом в городе, поэтому несколько более чистым. Ее, возможно, мыли: не видно пыли и грязи на мостовой. Ичивари вздохнул с некоторым облегчением – и снова нырнул в тесноту гнилых темных улочек. Спуск сделался заметным, даже довольно крутым, и махиг понадеялся, что скоро увидит ворота, позволяющие выбраться из каменной ловушки на свободу. Лаура дернула за пояс, уговаривая ненадолго остановиться. Осмотрела желоб, посопела, пристраиваясь, подобрала подол, уселась… и по желобу зажурчало. Ичивари прикрыл глаза, отказываясь принимать то, что уже не мог отрицать. Город бледных набит нечистотами. И люди в нем ничем не отличаются от собак. Они все – с поджатыми хвостами, гноящимися глазами и заранее сгорбленной, ждущей кнута спиной.

Дальше махиг шел на деревянных ногах, не запоминая дорогу. В голове, гулкой, как орех, сухим ядрышком билась одна мысль: «Почему монетки собирают на входе? И зачем люди платят за право войти?» Он бы все отдал, чтобы, наоборот, это место покинуть, никогда больше не видеть и вытравить из памяти. Лаура его тормошила, что-то спрашивала, он кивал и кашлял. Отдал безропотно монеты, весь узелок – пусть делает что хочет. И пошел дальше, прямо. На запад. Уже по каменной дороге, хотя теперь и вне стен запах мира казался иным. Оскверненным. Участь здешнего бога выглядела плачевно. Ведь все храмы, или почти все, стоят в городах! Словно нарочно упрятаны в недрах чудовищного скопления нечистот тела и духа. Зачем там нужны молитвы? Зачем песнопения? Соразмерность двух граней мира – явленной и неявленной – создает висари, но как установить эту соразмерность, если духи не слышат отравленных гнилью людей, даже если желают принять и исполнить их молитвы?

Очнуться по-настоящему позволила лишь острая боль в ноге. Ичивари вздрогнул и огляделся. Опушка леса? Город так далеко позади, что его уже и не видно, только темное пятно в силе асхи осталось и оно ощущается… Махиг потер ногу и вопросительно глянул на Лауру, бурно дышащую, стирающую пот и всхлипывающую. С палкой в руке – это, значит, она ударила.

– Прости. Мне было плохо.

– Я жратву купила, я тащила, я бежала, а ты даже не оглянулся, каналья! – визгливо и жалобно запричитала арпа. – Куда ты прешь, там лес! Вечером нельзя в лес! Понимаешь? Он для охоты донов, застанут – убьют, а не застанут, так нас разбойники зарежут!

– Да видел я здешних разбойников, – отмахнулся Ичивари. – Было бы на кого глядеть. Идем, мне в лесу спокойнее. Найдем речку, я знаю, там впереди есть вода. Надо вымыться после города.

– Ты чё, двинутый на мытье? Да я в этот год уже мылась, весной, ны… Плохой лес, я от… ну неважно, плохо тут – и все! Один старый хлаф болтал, что тут большая шайка. Что они даже на кареты нападают. И что лачуга у них возле озера. Костес, я умоляю, я на колени… не надо, не пойдем, ны-ы…

– «Ны-ы», – передразнил Ичивари. – Лаура, все будет хорошо. Еще никогда мне не было худо в лесу. Поле куда противнее, голое оно, нас издали видно.

Арпа нехотя кивнула и указала рукой на мешок, осознавая бесполезность спора. Ичивари подхватил, удивился тяжести груза, вскинул на плечо и понес. Лес был сух, лес просил дождя и жалобно шелестел, скорее даже гремел лишенными влаги листьями. Трава поникла и пожухла. Но склон под ногами ощутимо горбился, затем переломился и струйки звериных и человечьих тропинок заскользили прихотливым неровным курсом к воде. Запахло влагой – живой, настоящей, родной. В густых сумерках Ичивари уложил мешок на выбранной крохотной полянке, стянул рубаху и пошел к воде.

– Сиди тут, огонь не разводи и не шуми, – едва слышно велел он спутнице, добывая из своих вещей нож. – Я слышал людей и коней. Там, далеко. Проверю и вернусь.

Глаза Лауры были двумя черными озерами страха, она кивнула и прикусила пальцы поднятой к лицу руки. Задышала часто, свернулась клубком у мешка и вцепилась в него, то ли оберегая, то ли просто прижимаясь к привычному…

Махиг за кустом сбросил и штаны, оставшись в одной набедренной повязке, и заскользил вдоль реки, радуясь праву и возможности быть собой, человеком леса и даже дикарем. Поглядев на то, что бледные называют цивилизацией, он уже не находил ничего зазорного и обидного в таком определении. Да, он дикий, он любому лесу не чужой, и поэтому ни один бледный тут ему не соперник… Ичивари задумчиво шевельнул бровью. А ведь точно: тут не один бледный поблизости. На дальнем берегу реки у каменной дороги – целая шайка лихих людей. Переплыв неширокий поток, махиг выбрался на склон и стал учитывать разбойников. Трое у дороги с одной стороны, столько же с другой, еще двое на дереве, с луками, и дальше трое, у всех пистоли. В лощине переступают кони, с ними оставлен слуга. Махиг недоуменно оглянулся на реку. Идти назад? Так ведь этим людям, мало знакомым с лесом, долго в засаде не просидеть. Значит, те, кого ждут, вот-вот появятся.

Еще в городе Ичивари пообещал себе не лезть больше в дела бледных, слишком чужие эти дела и непонятные, почти всегда похожие на ловушки и обманки. Но речь идет о жизни и смерти. Отвернуться тоже никак не получится.

Покосившись в сторону обладателей пистолей, махиг осторожно попросил асхи о малой помощи. Порох на полке часто отсыревает, так что осечка – вопрос случая… почти. Туман у реки вроде стал попрохладнее. Ичивари вплотную подобрался к затаившимся противникам у самой обочины. Замер, слился с ночью и превратился в слух. Над бледными роилась мошкара, и эту особенность людей моря махиги заметили давно: чужих лесу почему-то жестоко жалят. Лишенные полноты правой души возвращаются с самой безобидной малой прогулки опухшими и больными, они опасаются змей, и, вот ведь странно, змеи ощущают таких, злятся и норовят укусить. Люди в засаде шипели, вздыхали, иногда звучно шлепали себя по щекам и рукам. То есть ловили людей своего же круга – слепых и глухих в лесу. Прошел час, Ичивари почти решил для себя, что ожидание затянулось и угрозы для припозднившихся путников нет. Все бледные знают дурную славу леса, если даже Лауре она известна. Не поехали на ночь глядя, вот и все…

Стук подкованных копыт донесся издали, вспугнул и прогнал размышления. Скоро шум разобрали и разбойники, зашевелились, проверяя в последний раз оружие и убеждаясь, что никто не спит, даже пошептались, окликая друг друга. И затихли. Звук копыт приближался, дополняемый перестуком колес. Первым показался верховой. Он скакал ровной рысью и вез довольно яркий фонарь, словно издеваясь над самим собой и намеренно себя же ослепляя. Как можно увидеть врага, если ты сам на свету и видишь лишь то, что попало в его тесный круг? Отставая от передового метров на десять, ехали еще двое, при саблях и пистолях. В десяти метрах за ними – еще двое. Махиг недоуменно пожал плечами: при таком соотношении количества людей он бы не счел успех засады очевидным… Неудивительно, что притаившиеся не шумят и просто пропускают всадников! Вот и карета. Запряжена четверкой коней! Ичивари сразу догадался – именно эту красивую повозку и назвала новым словом Лаура. То есть в книгах оно встречалось, но в памяти тогда не осело, слишком бесполезное, малопонятное.

Когда карета въехала на мост, обладатели пистолей попытались выстрелить, то есть щелкнули курками почти разом, но вышло три осечки… лучники спустили тетивы чуть позже, карета уже миновала мост, и кони теперь как раз двигались мимо засады, обе стрелы впились в шеи передовой пары лошадей, те захрипели, спотыкаясь и путаясь в упряжи. Взревел в голос рослый разбойник у самой обочины, поднимаясь и шагая к карете, которая в последний раз скрипнула колесами и замерла. Еще двое поймали под уздцы выживших коней. А охрана… Ичивари зло оскалился: всегда у бледных двойное дно, ну всегда! Охранники – и верховой с фонарем, и следующие за ним попарно четверо – продолжили скакать, даже не обернувшись. Еще двое верховых двигались за каретой, они резко осадили коней у моста, развернули – и удалились туда, откуда недавно явились… Стоящий у самой кареты человек звонко и демонстративно хлопнул в ладоши раз, еще и еще:

– Господа, нас не обманули, славно! Простая добыча, зато сколь занятная! – Он шагнул ближе к карете, почти скрывшись из поля зрения махига, хлопнул по лаковой стенке и хозяйски потянулся к дверце. – Когда я жил в столице, эта сакрийская бледа была горда и не приняла мои ухаживания. Напрасно.

Ичивари вздохнул и сердито качнул головой. Почему на нелепом берегу он постоянно ввязывается в чужие дела и так же неизбежно нарушает данное себе слово? Почему здесь ничто не решается логично, открыто и однозначно? Махиг сетовал на жизнь, между делом наблюдая за тем, как открывается дверца кареты, выходящая на дальнюю от него самого сторону дороги. Дверца еще не распахнулась полностью, когда Ичивари бережно, без звука, опустил в траву тело второго из лучников. Краем глаза отметил: обладатели пистолей перезаряжают оружие медленно, на них можно пока и не тратить время, поэтому он сразу шагнул ближе к обочине, за спину единственному мужчине, оставшемуся сторожить закрытую дверцу кареты: двое, прежде таившиеся рядом с ним, теперь держали коней. Ичивари уже был в полушаге от торопыги, тянущего саблю из ножен и нащупывающего край дверцы… Пальцы дернулись в конвульсии, когда махиг передавил слабую шею и с отвращением оттолкнул тело в кусты.

Из темной кареты грохнуло – сперва один выстрел, почти сразу второй, и двоих разбойников, стоящих ближе всего к говорливому столичному жителю, буквально отбросило в кусты. Махиг не мог их видеть, но хруст веток разобрал отчетливо.

– Хлафская отдача у этой мерзости, – сообщил ничуть не соответствующий ожиданиям Ичивари голос – женский и очень спокойный.

– Ты отягощаешь свою участь, – возмутился тот же болтун, сторонясь и оглядываясь на трупы. – Будет больно и медленно.

– Я туда не спешу, – усмехнулся тот же голос.

Ичивари оттолкнул в сторону безвольное тело второго из разбойников, державших коней, и направился к обладателям пистолей, уже почти не таясь. Было тревожно за женщину в карете, но и пистоли нельзя оставлять без внимания, времени прошло достаточно для перезарядки… Нежданного участника ночной стычки успели заметить. Злодеи сдавленно охнули, самый запасливый потянул из-за пояса второй пистоль, заряженный, и тут произошло вовсе уж невозможное. Далеко, за рекой, ниже по течению, закричала Лаура – в голос, заходясь и взвизгивая, захлебываясь и хрипя. Лес замер, и, кажется, само движение вод приостановилось, Ичивари ощутил, не веря себе, как его заполняет однажды осознанное, мгновенное и неповторимое: полное приятие асхи. И в отклике, и в исполнении просьб.

Туман окутывал все и всех, он позволял теперь знать о каждом движении, даже о самом малом намеке на движение. Столичный житель стоял у кареты, и его сабля уже была вне ножен, уже тянулась жалом к шее женщины, пытающейся уклониться, но обреченной: дальняя от врага дверца кареты не желала открываться… Ичивари нахмурился, понимая, что не успеет вмешаться, и сделал то, о чем однажды слышал от Шеулы и что теперь мог повторить. Мужчина завизжал жалко и постыдно, роняя оружие и прижимая ладони к ослепшим, взорвавшимся болью глазам… Махиг обернулся к обладателям пистолей, парализованным страхом и замершим без движения. Трусость взрослых вооруженных мужчин была ошеломляющей для Ичивари, почти столь же невозможной, как приятие силы асхи… Тело без участия рассудка исполняло то, чему было обучено стараниями деда Магура: уклонялось от бросков ножей, а затем коротко и резко ломало чужие кости и вспарывало горло врагов. Отбросив третьего, и последнего, обладателя пистоля, Ичивари стер кровь с распоротой руки, с презрением фыркнул и сокрушенно качнул головой. Он помнил тошноту и боль, что испытал, впервые отняв чужую жизнь. Умом помнил. Но больше не мог найти в себе ничего подобного, лишая чужих врагов права пребывать в явленном мире. Он стал воином? Или он утратил полноту правой души и разучился уважать жизнь?

Пуля свистнула у самого уха – тот, кто норовил зарезать женщину, вслепую выстрелил и едва не попал. Махиг нырнул в ночь, обошел карету, еще раз убеждаясь: поблизости нет новых врагов. Встряхнувшись, он сел и еще раз осмотрел руку, принюхиваясь и вслушиваясь. Почему так тихо? Вроде и лес он слышит, но что-то изменилось, ушло. Потому что крик Лауры иссяк, захлебнулся, а с ним резко оборвалась и полнота асхи.

Незнакомая женщина выпрыгнула из кареты одним движением, зашипела, путаясь в непомерно пышных юбках. Упала на колени, нащупала саблю и с тем же спокойствием недрогнувшей рукой всадила в живот воющего «болтуна»… Ичивари отвернулся и побежал к лошадям: он слышал, как шуршат по траве башмаки слуги, пытающегося спасти жизнь, испуганно шепчущего молитвы, бесполезные для его пустой души.

– Не надо, пусть его, он никому не опасен, лишнего не знал, да и теперь ничего не рассмотрел, – громко и внятно сказала незнакомка. – Я тебя видела, не уходи. И я знаю, кто ты. Хлаф подери, было бы дважды нелепо выжить тут, чтобы умереть там. Да не уходи же!

Ичивари остановился. Он попытался выбрать правильный способ поведения, но в отчаянии махнул рукой – все его решения на этом берегу одинаково плохи. Пусть на сей раз выбирают другие. Махиг вернулся к карете, глянул на незнакомку, чуть кивнул:

– Скоро буду. Меня звали, я должен идти.

До Лауры он добрался в считаные минуты, уже не заботясь о тишине и даже наоборот – издали окликая арпу и уговаривая не бояться. Она лежала там же, по-прежнему обнимая мешок и постанывая, не помня себя, в тяжелом бредовом полузабытьи. Махиг виновато покачал головой, подхватил легкое тело, мешок, свою рубаху и штаны и побежал к дороге. Незнакомка за время его отсутствия успела привести трех заседланных коней, прежде принадлежавших разбойникам. Теперь она сидела на ступеньке кареты и уверенно, без суеты, перезаряжала пистоль.

– Меня зовут Виктория, можно просто Вики, – негромко сказала она, откладывая пистоль и принимаясь рыться в красивом мешочке, висящем на запястье. – Ей нужна соль, сейчас. Хлаф! Темно-то как… И времени нет. Эти крысы, герцогская охрана, могут вернуться, вот что плохо. Или еще хуже: они могут понять, что все пошло криво, и сообщить ему… Хлаф! Я поняла, что тебя надо искать тут, как только узнала про улов старого болтуна. Три тунца и ни одного следа крюка… – добавила женщина, открывая маленький флакон и поднося к носу Лауры. – Кретин! Я едва успела вразумить его и отправить на новую большую рыбалку. До прибытия Хуана…

– Костес! – жалобно простонала Лаура, цепляясь за шею Ичивари. – Костес…

– Так, милочка, – строго сказала Вики, влепив увесистую оплеуху пришедшей в себя арпе и рывком отдирая ее от махига, вынуждая встать на ноги и сердито грозя пальцем самому Ичивари, пытающемуся поддержать слабую арпу. – Жить хочешь? Молодец. Если мы отсюда уберемся быстро, мы все пока что будем жить. И ты, и Костес, и даже я.

– Костес…

– Десять золотых плачу, садись в седло и скачи, куда велю. Так тебе понятно?

– Десять? – Глаза Лауры распахнулись, страх на миг отступил перед недоумением.

– Двадцать. В седло, живо!

Лаура огляделась, осознанно и довольно уверенно шагнула к ближайшему коню, вцепилась в кожаные ремни сбруи и почти повисла на них. Ичивари поднял ее и устроил в седле. Проделал то же со второй женщиной и вскочил на коня сам. Нахмурился, разбирая поводья, которые на этой узде совсем не похожи на привычные… Вики выругалась незнакомо, судя по звучанию – на сакрийском, ловко нагнулась из седла, поймала рукой кнут, брошенный сбежавшим кучером, зло и сильно хлестнула по крупу сперва одного коня, затем второго. Кивнула, довольная результатом, и выслала в галоп свою лошадь. Лаура снова тихонько завыла от ужаса. Отвечая на ее отчаяние, вверху, над темными кронами, заворочался ветер, неуверенно кашлянул гром – и тугие темные струи дождя рухнули на истомленный жаждой лес, делая ночь беспросветной… Ичивари большую часть скачки не запомнил: сперва он разбирал поводья, а затем пытался не дать Лауре свалиться на полном скаку. Арпа беспрерывно повизгивала, утратив остатки присутствия духа. Лес постепенно поредел, до опушки первой добралась Вики, осмотрелась, махнула рукой, показав направление, и погнала всю группу через поле, опять держась позади и безжалостно нахлестывая лошадей. За полем пряталась лощинка, потом мимо быстро мелькнул перелесок, едва различимый за пеленой дождя, – и впереди наметилась высокая каменная ограда. Вики резко и громко свистнула, ворота стали открываться – собственно, только по звуку и движению створок Ичивари их и заметил. Кони махом влетели в довольно узкий проем и захрипели, шатаясь и сразу переходя на шаг…

– Бгама! – в голос заорала та же Вики. – Синих под нож, если они здесь!

Ичивари тряхнул головой, пытаясь сообразить, что же творится вокруг. Хрипящих коней приняли и увели темные, как сама ночь, люди. Вики устало оперлась на руку махига, заодно ухватив за запястье для верности:

– Идем, ее надо уложить и напоить снотворным. Где ты подцепил эту обузу?

– Что происходит?

– Надеюсь, сейчас разберемся.

Вики уже тащила вперед, снова ругалась на погоду, крыс, старого хлафа и его ублюдка, который хуже всякого неублюдка… Дождь оборвался резко, стоило шагнуть под крышу. Ичивари встряхнулся, нагнулся, минуя порог широкого и довольно низкого дверного проема, пересек темный гулкий зал, проследовал в коридор, затем по лестнице наверх, и все время в темноте… Вики толкнула дверь, наконец-то отпуская запястье, тяжело ввалилась в комнату, рухнула в кресло и указала на кровать. Махиг порадовался тому, что в этом нелепом темном доме есть хоть одна свечка. Правда, она не делает светлее окончательно черную кожу девочки, усердно разбирающей кровать для Лауры.

– Тори, снотворное ей, и приглядывай, совсем не в себе девица, – тихим блеклым голосом буркнула Вики. – Где мой хлафов Бгама? Где хоть кто-нибудь? Я что, должна сдохнуть тут мокрая, замерзшая и без капли виски? Эй, дикарь! У тебя хоть какое годное имя есть? И не начинай про Костеса, у меня еще найдется заряженный пистоль, и я зверски зла.

Черная девочка закончила подтыкать одеяло и поправлять торопливыми движениями многочисленные подушки, по мнению Ичивари, совершенно излишние. Малышку махиг мысленно назвал служанкой, вспомнив бесполезное на зеленом берегу слово. Он прикидывал, что оно означает здесь, и заодно следил за девочкой. Та подхватилась и убежала. Без стука прикрыла дверь, по коридору ступает тихо и уверенно. Почти сразу вернулась, поставила на столик большую бутыль знакомого махигу вида, два тяжелых прозрачных стакана. Ичивари сразу понял, что такая штука без ручки и есть стакан, обрадовался слову, наконец-то получившему зримое соответствие. Шагнул, поднял один и стал рассматривать. Дома пробовали делать стекло, для окон постепенно научились лить маленькие кусочки, набираемые в квадратики переплета и укрепляемые смолой. Но более сложное пока не получалось…

– Какого нерха ты торчишь посреди комнаты, скалишься и молчишь? – громче окликнула Вики. Зубами вцепилась в пробку, дернула головой и торопливо наклонила бутыль над вторым стаканом. – Имя у тебя есть? Или ты немой, как все черные? Нет, ты ж в лесу разговаривал… Тори, где Бгама? Разберись.

– Чар. – Удивляясь себе, Ичивари назвал настоящее имя, провожая взглядом девочку. – А почему они немые? Такой народ?

– Такой закон: тем, кого вывозят с берега Таари, сразу режут языки. Указ нашего славного короля, составленный по велению премудрого ментора: говорить могут только люди, – зевнула Вики, резко поднимая стакан и явно собираясь пить неразбавленную гадость.

Ичивари сердито отобрал стакан, выплеснул и поставил на столик, не слушая ругань. Убрал подальше бутыль с отравой, сел на пол, недоуменно пожимая плечами:

– Это «живая вода», ее нельзя пить, я знаю наверняка. А они разве не люди?

– Они рабы, – убедившись, что бутыли ей не видать, и чуть успокоившись, буркнула Вики. Подмигнула: – Ты тоже не человек, если верить нашему величеству. Но ты очень похож на тагоррийца-южанина. Если ваш берег все же захватят, вам, наверное, придумают клеймо на лоб ставить. Или еще что-то сообразят. Сходство недопустимо и оскорбляет нас, хозяев жизни. О, ты понял. Это хорошо, это ты молодец. И даже не разозлился, только задумался… тоже правильно.

Ненадолго повисла тишина. Ичивари прикрыл глаза, запоздало ощущая, как же устал за этот день от впечатлений. Настолько, что уже не думает, не удивляется и даже не желает замечать ничего вокруг. Он перегорел еще в городе, вторым ударом было предательство тех вооруженных мужчин, оставивших женщину в лесу на явную и заведомую смерть. И следом – крик Лауры… А затем трусость злодеев и собственное усталое спокойствие при отнятии чужой жизни. И дождь, напоивший лес по воле Лауры, пусть и неверно понятой асхи. Махиг встряхнулся. Нет, вот о Лауре точно не надо пока что думать! Не время. Лучше открыть глаза и хоть теперь, запоздало, рассмотреть женщину, из-за которой он ломал кости и рвал шеи совершенно незнакомым людям. И позже не скрылся, хотя она сразу предупредила: знает, кто таков. Выкрикнула имя Хуана, наверняка того самого, которого незадачливые разбойники в прошлом лесу шепотом и оглядываясь именовали мясником.

Смотреть на Вики было неудобно: свеча стояла низко, к тому же в светильнике, позволяющем огню нарисовать лишь желтый круг на потолке и бросить один острый луч в сторону двери. Ичивари немного подумал, моргая и сонно щурясь. Сходил за свечой, добыл ее из неудобной подставки и поместил в пустой стакан. Стукнул донышком по столику, уселся рядом и принялся рассматривать Вики, хмурясь и даже пожимая плечами от удивления. Она была даже не бледной, а какой-то серо-белой, вроде старого снега накануне весны. Волосы растрепанные, мокрые, наверняка темнее настоящего своего тона, но и теперь они похожи на степную траву под солнцем, высушенную до желтизны. Глаза крупные, со странным разрезом, широкие, словно мир ее удивляет и смотрит она – распахнув веки, изумленно, восторженно… Брови темные, и почему-то они размазались и тенями поплыли вниз, смытые дождем. Под глазами тоже тени, болезненные, черные. И губы ненормально красные. Жар? Или болезнь еще того похуже, затяжная… А вдобавок грязь. Вики скакала позади, ей досталось немало брызг и целых полужидких комков, залепивших одежду, руки, размазанных по щекам…

– Тебе совсем худо? – расстроился Ичивари.

– А-ах, санарха, да что же я! – расстроилась женщина, закрывая лицо руками. Рассмеялась: – Ты дикарь! Нельзя нагло глазеть на растрепанную женщину с размазанным гримом. Я-то хороша, сама глазею и ни о чем не помню… да уж, погодка для лета нерхская, и еще галоп по лужам… Отвернись.

Вошла девочка, жестами показала нечто сложное, движениями заменяя слова. Забрала свечку и устроила в подставке. Поклонилась Ичивари, улыбнулась и махнула, мол, иди со мной, провожу. Махиг спорить не стал. Надо отдохнуть, думать он все равно пока что не в состоянии, да и Лаура спит… Тори почти бегом гибко и беззвучно скользнула вниз по лестнице, миновала коридор, обозначила жестом дверь, тоже широкую и низкую, вынудившую нагнуться. Прошла залу насквозь и толкнула еще одну дверь, сделала несколько шагов по коридору, снова открыла дверь. Широким движением руки обвела комнату, Ичивари понял – это место выделено для него. Остановился, озираясь и недоумевая: почему везде темно? Но Тори уже зажигала масляные светильники на столиках, один за другим, целых пять. Завершив на этом заботы о госте, улыбнулась и ушла, двигаясь замечательно тихо, и башмачки у нее – Ичивари разглядел – были удобные, из тонкой кожи, с гибкой подошвой.

Оставшись в одиночестве, махиг пошел вдоль стены, гладя рамы картин, охая и улыбаясь: наконец-то удалось увидеть дом, который соответствует его представлениям о настоящем городе, правильном. Путь тут пахнет пылью и немного затхлостью, но ведь можно открыть окно. Зато в комнате просторно, много воздуха, чисто, вещи интересные, их определенно делали настоящие мастера. Ичивари уделил внимание узорным резным ножкам и обивке кресел. Погладил стол, оценивая полировку и лак. Долго хмурился, пытаясь понять, зачем нужна кровать шириной в два метра и почему над ней повесили так много ткани? Может, выстирали и сушат? Не похоже, она уже сухая и связана вверху пучком… Ткань нелепая: почти прозрачная. Для одежды такая не годится, из чего ее делают, тоже неясно. Пахнет пылью. Зачем такую вешать, затрудняя дыхание спящих?

В дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа, открыли створки полностью. И, напрягаясь изо всех сил, стали втаскивать тяжеленную бочку с водой. Для двоих – непосильная работа! Тем более что один темный слуга стар, а второй не особенно высок ростом и сух телом. Ичивари помог, похлопал обоих по плечам, благодаря за полезное дело, принял целую охапку ткани для вытирания – и снова остался один. Повозившись, он смог открыть настежь две створки высоких окон. Сразу стало легче дышать. Сейчас, чуть успокоившись, освободив тело от грязи и накинув на плечи большой кусок ткани, взятый с кровати, Ичивари почувствовал себя вполне довольным жизнью, хоть и голодным. Вот только ложиться с мокрой головой на подушки было неловко: слишком тут все чисто, да и кружево отделки хитрое, тонкое, совсем паутинка. Шевельнув плечом, махиг расправил на полу две тряпки для вытирания и лег удобно, не стесняя себя и не заботясь более о соблюдении чужих обычаев. В конце концов, он тут гость, комнату дали в пользование ему одному. Прохладно, масло в светильниках пахнет травами и не дает копоти. Тихо… Хорошо. Махиг прикрыл глаза и попытался вызвать добрый сон, позволяющий посетить зеленый берег и увидеть секвойи. Он желал ощутить терпкий влажный запах смолы и тумана, цветов и морской соли, услышать знакомых птиц своего берега…

На сей раз в дверь даже не постучали. Ичивари решил пережить нашествие, притворившись спящим. У бледных нелепые обычаи! Видимо, они ночами совсем не спят, а только моются, зажигают свечи, гасят, бродят по коридорам, заглядывают туда и сюда… Пытаются вспомнить, сколько комнат в огромном доме и которая из них своя. Шаги упрямого посетителя приблизились вплотную. Ичивари сердито обернулся, потянул используемую вместо одеяла ткань, сел… И поперхнулся готовыми сорваться с языка словами, даже закашлялся.

Вики, оказывается, тоже вымылась, а еще она распустила влажные волосы и накинула на плечи точно такую ткань, что пучком висела над кроватью. Закуталась в прозрачный узор – и явилась проведать гостя весьма неодетая. Сквозь туман невесомых нитей угадывалось решительно все, а воображение охотно дорисовывало то, что было полускрыто тенями и складками. Чувствуя себя окончательным дикарем, Ичивари сидел и смотрел, забыв дышать. Оказывается, далеко не обязательно бледные – слабогруды. И кожа у Вики не серая, она удивительная, цвета свежего молока с ягодным румянцем…

– Чар, я решила уточнить, на том берегу у тебя осталась жена? – негромко спросила женщина, поправляя волосы и осторожно улыбаясь. – Ты не подумай чего дурного обо мне, но я так устроена – не верю в одолжения без оплаты.

Женщина медленно опустилась на колени, поправила край ткани, выбранной махигом для подстилки, и села совсем рядом, позволяя прозрачной накидке свободно сползти с плеча. Вики задумчиво повела головой, и волосы рассыпались свободнее, обняли плечи. Тонкая ладонь тронула напряженную руку махига, на миг пальцы сплелись с его грубыми, крепкими. Вики чуть отстранилась, запоздало и бессмысленно поправила скользкую ткань, ничуть не скрывающую тело. Вздохнула так, как не дышат люди леса, – колыхнувшейся грудью, а не животом.

– Нет жены, – шепотом выговорил Ичивари, понимая, что ответа от него не ждут. Но молчать становилось удушающе невыносимо, а иные слова и мысли будто попрятались…

Кожа руки помнила прикосновение белых пальцев. Воздух в легких делался все горячее, в животе плясал, набирая силу, полубезумный арих. Махиг сжимал зубы и сохранял неподвижность, берег остатки выдержки и осознавал себя, странное дело, покорным пленником хозяйки дома. Именно пленником, а никак не гостем. Каждым вздохом Вики воровала его свободу. Каждым движением плела ловчую сеть, присваивая все взгляды, все мысли и даже, пожалуй, еще не родившиеся сны…

– Ты свободен от обязательств, и это к лучшему. Видишь ли, я не стану лгать и утаивать, ты очень и очень нужен мне, не буду скрывать даже худшего: это вопрос жизни и смерти. Моей жизни и моих людей, для тебя то и другое – чужое дело, ненужное, опасное… Если бы ты был сакром или тагоррийцем, мы могли бы обсудить возмещение за услуги золотом, землями или связями, – почти виновато отметила Вики, осторожно устраивая руку на плече махига и чуть наклоняя голову, чтобы заглянуть в его лицо. Вторая белая рука вспорхнула и бережно прочесала мокрые волосы Ичивари, отбросила пряди от лица.

– Золото? Зачем? – поморщился махиг, ощущая, как мерзнет плечо, лишенное прикосновения тонких пальцев.

– Тебе не требуется, знаю. Но такой путь был бы предпочтительнее. Увы, тебе чуждо все перечисленное. Ты даже не понимаешь ценности и настоящего смысла слов и обещаний, поэтому я предлагаю совсем простой договор. – Вики вернула свою руку на смуглое плечо. – Я пользуюсь всеми твоими способностями, ты в обмен получаешь… все права. Это честно. У вас подобный договор не сочли бы оскорблением или нарушением традиций? Наконец, я такая – годна для договора?

Ичивари молча покачал головой, вздрогнул и кивнул, запутавшись в вопросах и снова думая о ловчей сети и о себе – счастливо запутавшемся, страстно желающем никогда не обретать свободу одиночества и покой хладнокровной логики… Махиг пил аромат белой кожи, неотрывно глядя в темные, почти черные в тенях ресниц, глаза Вики. Он чувствовал, что трудноуловимый незнакомый запах длинных влажных волос много опаснее «живой воды»: и надо бы отказаться от подозрительной сделки с неясными условиями и обязательствами, но это уже непосильно. Он воин, он побежден без боя и более того: во имя подобного плена он готов стоять у столба боли так долго, сколько потребуется… Сама не ведая того, Вики поправила волосы левой рукой, почти точно исполнив ритуальный жест просьбы о бусах. Качнулась всем телом ближе, и махиг сперва ощутил прохладную щекотку невесомой ткани, а затем тепло и упругость кожи. И арих, уступивший асхи место советника и покровителя на долгие месяцы морского странствия, взметнулся гудящим пламенем, в единое мгновение вскипятил и испарил с огромным трудом накопленную рассудительность. Покой глубокой воды жил лишь в глазах Вики, делая их еще более загадочными, не отпускающими взгляда…

Светлые волосы оказались мягче заячьего меха, Ичивари зарылся лицом в их влажную прохладу, вдыхая запах чужого берега, – первый и, может статься, единственный настоящий живой запах в мертвом мире каменных городов и бездушных людей.

– Я не подарю тебе бусы, – едва слышно шепнул сын вождя на родном наречии, вряд ли осознавая даже, что говорит вслух. – Я просто не смогу уйти. Теперь я знаю, почему дарить бусы – постыдно… Это знак предательства. Но я тебя не предам. Никогда не предам.

Кожа женщины, кажется, светилась горным снегом, Вики послушно выгибалась назад и обнимала плотнее, и была она – обманчивый снег, прохладный при касании губами и обжигающий в следующее мгновение…

– Чем тебя не устроила кровать? – уточнила Вики, когда масло в светильниках уже закончилось, а слабый огонек утра еще толком не разгорелся.

– Там все кружевное. А ну как порвется или сомнется? Жалко…

Женщина негромко рассмеялась, удобнее и плотнее прижалась щекой к плечу, погладила пальцем шею вдоль нитки со знаком чаши:

– Чар, прости за любопытство, может, у вас не принято такое спрашивать… Почему у тебя нет жены? Ты уже не ребенок, и ты, прямо скажем, хлафски хорош собой.

– Так через год начну думать всерьез, – чуть смутился Ичивари. – Справлю восемнадцатилетие и получу все права на взрослое имя, то есть буду просто Ичива, как дед, а не Ичивари. Одно из значений нынешнего моего имени – «тот, кто может стать Ичивой»…

– А-ах! – Вики резко села, поправляя волосы и сердито хмурясь. – Я совратила младенца. Хотя… как-то мы вполне по-взрослому тут. – Вики фыркнула и неопределенно повела рукой. Покосилась на махига и грустно добавила: – Я старше тебя почти на восемь лет. Мне скоро будет двадцать пять, и я чувствую себя старухой, вот ведь наворотила: пришла, огласила договор, заранее все решив за себя и за тебя… Такая вот я, все просчитываю и оцениваю. Давай уж честно скажу: я полезла к тебе под бок, потому что ты мне глянулся, потому что ты мне нужен и еще потому, что мужики себя проявляют сполна, именно сняв все лишнее, не только штаны, но и маску приличий… Чар, я завидую твоей будущей жене. Ты не находишь радости в любовании своей силой или в чужом унижении. Мне с тобой тепло. Хлаф! Чего уж там, ни разу в жизни меня не спасали просто так, в темноте глухого леса, не зная имени, не определив цену своим усилиям. – Вики вздохнула, искоса глянула на махига с шальной веселостью. – Даже не оценив с первого же взгляда моей красоты… Это было почти оскорбительно.

– Вики…

– Не стоит извиняться чудесным ранним утром за то, что почудилось хмурым вечером, – подмигнула женщина. – Чар, мне с тобой хлафски хорошо. Я могу не лгать ни единым словом и не ждать ответного обмана. Знал бы ты, как это кружит голову…

Она снова легла и обняла руку махига. Помолчала, накручивая прядь своих волос на палец и чуть-чуть покусывая нижнюю губу. Потом начала говорить короткими простыми фразами, точно и емко. Объяснила, что основной ее доход – это служба герцогу, «вождю народа земель, лежащих от моря и до пещер». Герцог Этэри стар, умен и жаден до власти, у него есть доступ ко всем тайнам страны. Такое сочетание качеств сыграло с ним злую шутку. Старость притупила страх перед ошибками, ум помог выбрать путь к победе, а жадность лишила возможности видеть то, что находится совсем рядом и заметно другим людям… Король пребывает в жестоком противостоянии с орденом, и ментор готов пойти на все, чтобы уничтожить короля или, наоборот, сделать его своим послушным союзником. Сын Этэри, поверив в подкинутые ему бумаги, полагает себя лишенным наследства и пребывает в ярости. Он теперь считает допустимым и даже необходимым свести отца в могилу и опозорить, а для этого не жаль растратить казну и даже отрезать изрядную часть земель: отдать леса и всю окрестность пещер ордену, чтобы оплатить изменение несуществующего завещания. Сакры имеют свой интерес на спорных землях: за участие в игре орден пообещал им долину реки. Ментор надеется нагрести для ордена душ в Сакриде, есть и такая, дополнительная, часть большого плана. А стержень затеи – он, Чар, человек с иного берега, обладающий оружием невероятной силы. Король в обмен на оружие примет условия ордена: отпишет божьим людям часть земель, даст новые привилегии и объявит поход против иноверцев, пока что мирно живущих в Тагорре. Орден с помощью загадочного оружия мечтает стать равным едва ли не вседержителю, получив и полноту власти, и возможность вершить чудеса в должный срок. Сакры же, тоже тайно жаждущие заполучить оружие, готовы купить его на любых условиях во имя новых колоний и передела уже имеющихся, мечтая о господстве своего флота в водах океана.

Вики перевела дух, поглядела на слушателя и удивленно шевельнула бровью: пока кивает и вроде бы действительно кое-что понял, хотя глаза притуманенные и то и дело взблескивают диковатым, лестным любой женщине интересом – восторженным, так и не утоленным сполна за эту ночь.

– Никакой ты не дикарь, – улыбнулась Вики. – Читать умеешь?

– На языках исконных тагоррийцев, сакров и чуть-чуть на саови. – Ичивари поймал тонкую руку и устроил над правой душой. – Я дикарь. Понимаю слова, но не вижу в перечисленных тобой делах смысла, совсем. Но я очень рад, что правильно выбрал прошлой ночью, кому ломать кости. Мы с тобой невозможное сочетание, Вики. Ты от рождения белый туман асхи, а я по-прежнему безумный арих, сколько бы я ни пытался унять себя. У тебя прохладная ладонь, но она греет мне душу. Надо молчать и не верить, а я верю, и я не молчу… У меня нет оружия, Вики. Я всего лишь прячусь и жду своих. Они близко, еще дней десять самое большее, и меня заберут. Прости, я, кажется, невольно обманул твои ожидания и не принесу пользы, я не ранва.

– Я читала тайный список с бумаг ордена, – призналась Вики. Грустно усмехнулась. – Огненные шары, превращающие корабли в пепел, неотразимые. Чего уж там, я нерхски, до умопомрачения цеплялась за надежду получить оружие, позволяющее выторговать безопасность для меня и всех моих людей… Как будто можно влезть в игры королей и стать им ровней. Пожалуй, пусть мне и больно признать ошибку, но отсутствие оружия – это даже хорошо, не по моим силам была бы игрушка… Ночь прошла так, как прошла, Чар. Я не жалею ни о чем. Слушай дальше. Ментор стар и умен. Как я полагаю, он усердно напускает таинственности и провоцирует слухи. Именно он назвал всем заинтересованным лицам дату прихода корабля и при этом указал день, утро которого еще не расцвело. Обманул даже в этом… И себя самого тоже. Чар, герцог Этэри поверил ментору, и, по моим сведениям, он отбудет в порт лишь завтра. Именно поэтому тебя на его землях не могут искать в полную силу. Зато меня и ментор и герцог вычеркнули из жизни, сочтя, что я знаю слишком много. Я, пытаясь встроиться в игру и снова доказать свою полезность, затаилась возле порта. Я узнала о корабле первой и первой успела встретить рыбака, одолжившего тебе одежду, так-то.

Женщина села, укуталась в тонкую ткань и вновь стала говорить, разбирая волосы. Ичивари некоторое время слушал, прикрыв глаза, понимая, что эти светлые волосы мешают быть внимательным, слишком они мягкие и гладить их приятно… А еще приятно думать о Вики, чувствуя себя гордым дикарем: он спас такую женщину! Произвел впечатление и получил все права. Может отобрать костяной гребень и чесать ее волосы, перебирая пряди и слушая, как они едва различимо шелестят…

– Ты слушаешь? – уточнила Вики, не мешая себя причесывать. Улыбнулась. – Нелепый дикарь… Я тебе разрешила приказывать, а ты даже не просишь, словно и не было договора. Да еще и угождаешь мне.

– Зачем ментор обещал всем оружие, если он не знает в точности, есть ли оно?

– Единственный, кто не ослеплен, видит всю сцену со стороны и играет прочими, как куклами. Он и есть зрячий, он играет. Когда три месяца назад я поняла это, занимаясь иным делом и достаточно случайно выведав кое-что важное, а затем обсудив с одним неглупым прементором, то стала первой в списке на устранение. Меня обвинили невесть в чем, речь пошла о личной мести мне со стороны целого рода южан. Я бросила второстепенные дела и стала спасать главное – жизнь. Это обошлось в половину состояния, я отдала южное имение, титул первого мужа и виноградники. Моему полумертвому второму мужу это стоило жизни, де Карра не захотели ждать, а я не посмела спорить. Пришлось заключить третий брак, тайный, моему нынешнему мужу-младенцу неполных семь лет, и я прекрасно понимаю, что лет через десять договор снова вздумают пересматривать… Я сделаюсь не нужна. Но десять лет – большой срок. И меня не должны были пытаться убить прежде, понимаешь? Я ехала сюда в уверенности, что временно устранила угрозы…

– Я не понимаю, как у вас еще кто-то жив, – поежился Ичивари. Отложив гребень, он обнял женщину за плечи, пытаясь утешить и снова ощущая в себе ариха, но иного: теплого и мирного, греющего очаг, а не жгущего степь. – Вики, я запутался. Чем твоя свобода отличается от рабства Тори?

– Тем, что я пока в силе, и я оберегаю ее, – невесело усмехнулась женщина, охотно принимая защиту рук и удобнее устраиваясь, прижимаясь спиной к широкой груди махига. – А меня не спасает и не хранит никто. Мне было пятнадцать, когда отец обменял мою красоту и молодость на бумагу, обеспечивающую лично ему долю в лучших верфях страны, а моему брату – баронство и покровительство знатного тагоррийского рода. Три года я оставалась покладистым и наивным имуществом старого мерзавца, пока он не вбил мне в голову, спину и плечи со всем усердием: лучше самой заняться устройством жизни. Молодость и красоту можно продавать не один раз.

Ичивари нащупал на спине Вики тонкий старый шрам и широко улыбнулся, мысленно поздравив подлого старика со своевременной и легкой кончиной – до прибытия махига, умеющего дать врагу трудную смерть.

– У нас детей ставят к столбу боли и только после испытания полагают взрослыми махигами, умеющими смотреть в ночное лицо леса, – утешил он Вики, прижимая крепче. – Твои раны в прошлом, и в твоей душе нет страха. Ты взрослая душа, принятая большим лесом жизни.

Вики тихонько рассмеялась и в свою очередь нащупала на коже махига широкий шрам ниже локтя.

– Это волк, – пояснил Ичивари, чувствуя себя хвастливым ребенком. – Я хотел сделать коврик маме под ноги, искал зверя и выслеживал десять дней. Он был вожак, матерый. Мех такой… Как у вас сказали бы? Серебро, вот. Серебро с прожилками желтизны, черное у основания волосков.

– Крупный волк?

– Такой, – показал Ичивари, стараясь не привирать.

– Ох… И ты его – из… э-э-э… из лука, да? Или что там у вас принято на охоте?

– Я задушил его, не портя шкуру, – сопя от гордости, признался Ичивари. Рассмеялся. – Мне было пятнадцать, первая большая охота за перевалом, без старших, один на один… Ох и лупил меня дед, когда я признался! Но маме он не выдал моей глупости. Магур такой, строгий, но мудрый.

– Совсем другая жизнь, – задумчиво отметила Вики, еще раз проведя пальцами по шраму. – А я три года терпела и только потом поняла, что хочу задушить его и что он – старый волк и гнусь и иного не заслуживает. И я не шкура, чтобы меня бросать под ноги… Не смей жалеть меня! Хлафски глупо, меня жалеет дикарь. И прекрати трогать тот шрам. Он старый и давно не болит. Еще два года спустя я осознала, что опыт и ум стоят дороже наивности и дают большую надежность вложений… при более высоких угрозах. Я стала работать на герцога, он многому меня научил. А теперь вот бросил, как обглоданную кость, этому ублюдку, распускавшему обо мне слухи еще в столице…

Вики вздрогнула, но сразу справилась с собой и усмехнулась. Снова заговорила уверенным голосом об оружии и о выгоде, связанной с Ичивари и махигами в целом.

По ее мнению, ментор предложил загадочное оружие еще не прибывшего в порт корабля троим: герцогу, королю тагоррийцев и канцлеру сакров. Отдавать же не собирался никому, обвинив в измене одного из игроков. Скорее всего – герцога. Она, Виктория и-Сэвр, при таком развитии событий нужна мертвой, на мертвых удобно списывать все, они уже не докажут свою непричастность и даже не заговорят… Хуан же пока что сгодится живым: он уже общался с людьми ордена, поэтому на юге с делами не справился, зато оставил явные следы, опасные для своего прежнего хозяина.

– У меня болит голова, я запутался, я не понимаю, зачем все так усложнять, – пожаловался Ичивари, снова перебирая светлые волосы.

– Потому что никто не обладает полнотой власти, дележ идет постоянно, – вздохнула Вики, отстраняясь и нащупывая свое прозрачное одеяние, скомканное, клочком тумана сползшее под кровать. – Власть – как песок, она утекает, и надо грести и грести, снова создавая стены замка и утверждаясь в нем. Или делая свой более высоким на фоне соседнего, разрушенного. Герцог хлафски богат, его уважают и боятся на севере. Его власть слишком велика, по мнению очень и очень многих иных игроков… Диего, сын Этэри, молод, горяч и нерасчетлив. Он растратит все в считаные годы, если не станет уважать отца и учиться у него, если не посидит за спиной Этэри еще хоть лет пять. В самом худшем случае старого герцога объявят изменником, продавшимся сакрам. Тогда и сына не пощадят, а король…

Ичивари бережно обнял ладонями лицо Вики и повернул так, чтобы глядеть ей прямо в глаза:

– Я этого не пойму никогда и тем более не научусь так думать. Скажи проще. Что надо делать, чтобы уцелела моя женщина с кожей цвета горного снега?

– Теперь все почти что бессмысленно и едва ли не безнадежно, – вздохнула Вики, прижимаясь к плечу, принимая предложенную защиту. – Мне надо доставить бумаги герцогу Этэри. Настоящие копии с записей ментора Лозио, старого канальи. Сверх того, мне хотелось бы повидаться с Диего, его сыном. Молодой кретин в меня немного влюблен, я могла бы его убедить… Но все сказанное невозможно: оружия нет, король все равно поверит ментору, мы окажемся виновны при любом развитии событий. Хуан служит сейчас двоим, он знает больше, у него люди, золото, право. Без его дозволения ночное покушение на меня не могло состояться – о том, что я купила здесь дом, пока что мало кто знает и…

– Как у вас все сложно. Я наслышан о Хуане. Хорошего человека мясником не станут звать. По-моему, если кто-то тебя предает и его нельзя отослать за перевал на зимовку… – Ичивари на миг задумался. – Следует свернуть ему шею.

– Это невозможно! Он во дворце Этэри, там охрана, и ты не представляешь себе… – недоуменно глядя на решительного дикаря, покачала головой Вики.

– Я ростом и внешностью похож на наемника из охраны герцога, мне рыбак сказал. Ночью я могу миновать, наверное, любую засаду бледных, если она вне дома, в парке, допустим. Но я не соображу, что делать в большом доме, там я чужой. Куда идти? Как искать Хуана?

– Бгама знает дворец, – неуверенно улыбнулась Виктория. – Я могу отправить его к Хуану. Если ты успеешь выручить моего старого управляющего…

– Зачем ему идти и умирать?

– Я выкупила Тори, спасла от очень большой беды. Он поклялся мне кровью. Для жителей Таари это свято.

Махиг кивнул, более чем довольный окончанием нелепейших и туманнейших рассуждений. Завершил повторное расчесывание волос и нехотя отдал Вики гребень. Обернулся к двери, в которую два раза негромко стукнули и, не дождавшись возражений, позволили себе побеспокоить обитателей комнаты. Сперва в проеме появился ворох ткани, с трудом удерживаемый обеими руками, затем и сам слуга. Очень темнокожий, но все же не черный. Пожилой, слегка прихрамывающий на левую ногу, явно нездоровый – слишком худой, словно бы голод для него обязателен… Не глядя ни на кого, слуга стал раскладывать вещи на кресле.

– Бгама, вечером ты и Чар попробуете пробраться к герцогу, – негромко сообщила, а вернее, приказала Вики. – Возьмешь мою карету и бумаги, передашь Хуану. Открыто. Надеюсь, Чар успеет тебя выручить.

Слуга едва заметно кивнул, не отвлекаясь от своего занятия. Завершил разбор вещей, последнюю бережно развернул, встряхнул и придержал за ворот: это оказалось длинное платье, разрезанное впереди и завязываемое на поясе. Вики вскочила, ловко устроила руки в рукавах, повозилась с воротом, затянула пояс – и оказалась в единый миг одета…

– Завтрак подан, госпожа. – Голос слуги был тих и хрипловат. – Гостю я сам помогу одеться. Мы будем долго разговаривать. О дворце, парке, правилах поведения. Бгама сделает все, что следует.

– Спасибо. – Вики, проходя мимо слуги, погладила его руку и направилась к двери. – Все и сделай. Чтобы был жив и здоров, это и есть «все», да?

– Мы постараемся, – пообещал Ичивари закрывающейся двери. Глянул на слугу. – Говорили, все люди вашего берега немые…

– Это штаны, нижние, сперва следует надеть их, – невозмутимо сообщил Бгама. – Тут перед. Тут завязки. Я таари лишь на четверть. Мою бабушку привезли сюда, я не видел ее родной земли. Моя бабушка родила ребенка хозяину. Девочку. Та тоже родила ребенка своему хозяину. Меня признали неублюдком, то есть незаконным сыном, но уже человеком. Я принял веру в Дарующего. Это позорно, но необходимо. Нас таких много. Мы искали здесь то, что у нас отняли. Я преуспел. Теперь я служу Вики, другие тоже служат. Это верхние штаны. Перед здесь. Завязывать так.

– Столько тряпок! Я в них чувствую себя куклой. Но двигаться удобно.

– Хорошая одежда. Бгама подбирал, – гордо кивнул странный человек. – Это куртка. Рубаху ты сам надел, хорошо. Пока ходи босой, удобно. Позже выдам чулки и башмаки. Иди за мной, в библиотеку. Буду показывать план дворца. Госпожа строга, сказала выжить. Трудное дело.

– Бгама, а за нее стоит умирать? – прищурился Ичивари, которого несуетливое усердие слуги забавляло.

Бгама удивленно оглянулся, явно сомневаясь в разумности гостя, убрал руку с ручки двери. Серьезно кивнул, чуть помолчал, морща лоб и без малейшего дружелюбия рассматривая махига.

– Можно и умирать, так. Тори считает ее бакха – живой. Тори не ошибается. – Бгама строго погрозил махигу пальцем. – Обидишь Тори, я вернусь из тени после смерти и сожру твои кишки.

Отвернулся и пошел по коридору, больше не оглядываясь. Махиг зашагал следом, озираясь по сторонам, рассматривая картины, щупая стены и ткани штор, облицовку дверей. Библиотека оказалась огромна, число и разнообразие книг, тонкость рисунков и красота оформления текста поразили Ичивари. Он успел повынимать с нижних полок до сотни томов в добротных переплетах самого разного вида и размера, пока Бгама хлопотал, распоряжаясь по поводу завтрака и устраивая на большом столе важное: план, рисунки, бумагу, чернильницу… Махиг ел, продолжая листать книги и ругая себя без слов: как он одичал и опустился! Грязными руками трогает переплеты. Но отказаться от любопытства невозможно: когда еще он увидит великую ценность, хоть отдаленно подобную содержимому шкафов в этой комнате? Воистину Вики очень богатая женщина.

Бгама не торопил гостя. То ли понимал его состояние, то ли осознавал, что весь остаток дня, до сумерек, уйдет на пояснения, и позволял ненадолго оттянуть неизбежное.

Глава 11

Путь «Типпичери»

«Порой я думаю, что мавиви перестали приходить к нам не просто так. Разве дар общения с духами – для боя и мести? Разве суть его – в непрерывных прошениях о помощи? Разве духи – лучшая наша часть, то безвременное, что сокрыто в недрах нашего «я» и являются дыханием самого мира, – разве могут духи без отвращения взирать на деяния наши, на горы трупов, обугленных пламенем ариха, на кровь, стекающую в реки и несущую безумие даже рассудительному асхи?

Вступив в войну, мы желали выжить и спасти мир. Пройдя через войну, мы желали уже отомстить и уничтожить чужаков. Иная цель. Иное состояние души. И новая, грубая и решительная, убежденность в том, что дар высших – не связь и не взаимодействие, но их односторонняя обязанность в отношении нас – детей, возлюбленных, имеющих право на всепрощение со стороны родителей своих.

Они обладали долготерпением. Они плакали черными мертвыми слезами, но все же давали нам то, о чем мы просили. Но однажды они сочли, что нельзя и нам вечно оставаться детьми. И отпустили нас в большой мир, лишив помощи. Чтобы мы осознали не только их долг, но и свои обязательства. Чтобы мы увидели себя не крикливыми младенцами, но родителями и подателями жизни для зеленого мира – леса, степи, гор…

Они не отказались от нас окончательно, полагаю, благодаря последнему поступку вождя Ичивы. Он брал больше иных и убивал успешнее прочих. Но, оставшись без поддержки высших, он все же выиграл свой последний бой, самый сложный. Он научил нас прощать и поставил право на жизнь выше возможности отомстить и убить… Может статься и даже наверняка, он уже был поглощен тенью безумия ариха. Я помню его взгляд, наполненный яростью рыжего огня. Я помню, как бездумно и жадно он брал силу своей мавиви, не оставив ей ничего, совсем ничего. Но умер он человеком. Поэтому я позволил дать его имя внуку. В надежде вернуть лучшее, что было в крови и душе деда, исправить его ошибки…»

(Из дневников Магура, вождя вождей)

Само собой, не удалось изготовить корпус корабля за пять дней, как сгоряча пообещал Гимба, в первый раз коснувшись ариха и без труда обратив в пепел отрезок ствола изрядной длины. Сагийари убедил магиора пробовать свои силы на бесполезной для постройки части ствола, самой тонкой, близ верхушки. И потому пробудившийся арих не причинил вреда скрытому в толще древесины кораблю, еще не явленному на свет.

Считать корпус уже готовым и требующим лишь удаления излишков, его окружающих, предложил Магур. Он некоторое время наблюдал, как Гимба рычит, хмурится и толкает вперед свой тяжелый, каменно-твердый кулак. Как вспыхивает едва различимое пламя и беззвучно рассыпается теплым пеплом. Слишком быстро, грубо и неточно. Пожилой вождь безмятежно сел и начал рисовать корабль. Потом позвал Сагийари и предложил вылепить фигурку хотя бы из глины, поскольку вырезать из дерева – долго. Лепили все вместе, приглашая профессоров и фермеров, охотников и мастеров по дереву. Обсуждали, кто что помнит о каравеллах и кто готов предложить новое. Любому телу, тем более большому, нужен скелет – это тоже придумал Магур. Так получится усилить выжженную огромную лодку и удерживать ее форму долго, надежно, без трещин и искажений. Сагийари сказал, что надо одеть корабль в кору. Есть годная, не гниющая и легкая. И чем ее закрепить, он тоже уже знает. Фермеры посоветовались и точно указали, где ставить мачты, две – больше не получится. Ушли сразу, чтобы собрать по всей столице ткань и сделать парус. Один-то еще цел со времен последней войны, захвачен на корабле людей моря, не сожженном дотла. По его образцу, рассмотрев крепление и шитье, следует теперь спешно делать новые, много.

Во второй раз выжигали тоже пробную лодку, из относительно тонкого ствола, вдвоем, слушая друг друга и Шеулу. Корпус получился кривобокий и неровный, ошибки учли, договорились, как оставлять запас и где он должен быть побольше, а где поменьше.

Смотреть на изготовление настоящего корпуса пришла вся столица, даже самые дряхлые старики добрались: вождь выделил коней и отменил все иные работы. Принесли на носилках Утери и Гуха. Бывший ранвари очнулся и начал уверенно узнавать людей как раз в утро большой работы. Говорить еще не мог, только хрипел горлом и моргал, вполне успешно общаясь таким нехитрым способом. По крайней мере, Лаура понимала его до последнего невысказанного слова. Гух бредил, лежал совсем серый, обескровленный и похудевший до невесомости, но оставить его в городе не захотели. Как можно не присутствовать на берегу в столь важный день? Глаза не увидят, так душа разберет… Тем более что рядом с больным сидел Томас: жалостливо вздыхал и гладил руку названого внука, чутко вслушиваясь, не попросит ли пить. И запоминал все важное, чтобы позже пересказать. Жена вождя тоже пришла, ее привел Джанори. Долго убеждал, отведя в сторону, даже ругал: было слышно, как он укоряет в излишней робости. Наконец женщина кивнула, позволила провести себя и усадить рядом с Шеулой.

– Она станет петь, – уверенно сообщил Джанори. – Это важно. Она сама не понимает, как много ей дано и как важно очистить душу и настроить перед работой. В храмах Дарующего не зря поют. Ищут короткий путь к духам. Объединяют силы для прошения. Юити, сперва то, что каждое утро поешь асари, ведь корабль родственен ветру и именно ветер его повлечет в путь. Затем то, что ты записала относительно ариха: огонь создаст этот корпус и сделает его надежным, красивым и правильным по форме. Наконец – хоть несколько слов для амат, чтобы наш корабль добрался до удобного берега и избегал скал. А для асхи ты споешь, когда корпус коснется воды.

Джанори говорил так уверенно, спокойно и буднично, словно строить корабли махиги умеют давно и все прочее, помимо песен, уж всяко удастся им без ошибок. Шеула вслушивалась и улыбалась. Гимба виновато косился на пустое место там, где недавно он испепелил часть ствола. Магур стоял у комля секвойи, прикрыв глаза, просто слушал море, ветер… и голос дочери, впервые за много лет решившейся спеть при всех, в полную силу… Даргуш тоже слушал и смотрел на жену с нежностью и теплотой, с какой-то неожиданной для взрослого и жесткого мужчины кроткой лаской, совсем необычной во взгляде вождя.

Работали в несколько приемов. Первым делом сняли излишек древесины сверху, обозначив край бортов и создав ровную площадку. Туда, почти что на место будущей палубы, поднялись Магур, Гимба, Сагийари и еще два профессора. Обозначили, много раз уточнив и проверив замеры, среднюю ось корабля, его борта, всю форму корпуса, как он виден сверху. Затем ранва убрали излишки древесины с боков, создавая самое грубое подобие внешних обводов корпуса. Начали выбирать углубление и внутри, снова и снова замеряя и уточняя, обращая дерево в пепел тонкими пластами.

К закату корабль уже был виден весь. Черный, чуть шершавый на ощупь, еще не отшлифованный. Обожженный бережно и без ошибок: стукни в любом месте по корпусу, отзовется здоровый гулкий звук, станет ясно, что дерево цельное, а слой черноты – не толще ногтевой пластины… И снова вымеряли и проверяли, внимательно поглядывая на котлы, в которых готовилась смола для обработки днища, на густую темную массу, наносимую на пласты коры. Готовый корпус сразу решили одеть, защитить – незачем ему оставаться голым и впитывать влагу неровно и случайно. Скелет создавали заодно с корпусом, всю ночь выглаживая руками «ребра».

К рассвету сдался и признал усталость даже могучий Гимба. Спрыгнул с высокого борта, ворча и порыкивая, зевая и вздыхая, добрел до мягкой перины из стружки и опилок, рухнул – и задышал тихо, ровно, улыбаясь во сне. Мавиви села рядом, тоже не способная уже двигаться от утомления, ощущающая себя озером, чье дно обнажила засуха… Нет силы, нет жизни, нет ничего, только спекшаяся корка сплошной усталости. Остается прикрыть глаза и провалиться в сон, надеясь, что глубинные ключи сильны и озеро наполнится снова, быстро. Дело-то важное и полезное, не для войны и беды творимое – для спасения и жизни. Уже сквозь туман полузабытья Шеула подумала о том, что рядом с Гимбой ей спокойно. Стоит ли от себя скрывать, что бешеный огонь в глазах Ичивари тогда, при первой встрече, на какое-то краткое мгновение показался хоть приятным, но невозможным. Она давно не общалась с людьми и считала себя невзрослой. Но сын вождя дал понять, что Шеула ошибалась: она уже выросла, ею можно восхищаться. Бешено, жадно, даже грубо… То, что сделал Ичивари, – это мавиви знала с самого начала, – было не его виной, а скорее его бедой и знаком безумия. Велика заслуга сына вождя, одолевшего в себе тьму ревущего пламени и обуздавшего разум – самого норовистого коня, тем более непокорного в пожаре гнева, в кольце ловушки знака наставника… Понять можно все. И простить тоже. Так, как прощают дорогим и даже родным людям. Но вернуть покой и доверие, на миг связавшие, соединившие души до того, как Ичивари подошел вплотную и грубо рванул за руку, причиняя боль и пугая… Мавиви судорожно вздохнула, погладила широкое запястье Гимбы и оставила ладонь на его руке. Ичивари смотрел на нее, и было жарко. А вот Гимба словно специально прячет взгляд, наполняя его то небом, то лесом… С ним рядом спокойно, но души никак не удается связать и создать большое тепло. Потому что магиор не допускает этого. И кажется, что недавно она, Шеула, была взрослой, а теперь опять стала ребенком. Обидно.

Утром обида окрепла. Гимба разбудил мавиви, усадил на одеяло, бросил под спину две подушки и подбил опилки. Принес миску с кашей и начал кормить с ложечки. Силы рядом с огромным воином из рода хакка возвращались быстро, он делился ими, он улыбался и уже не помнил вчерашней усталости. Удивительный человек, рожденный степью, где арих бывает редко, асхи гостит недолго, зато поет свои самые долгие и сложные песни асари, вплетая душу в голос ветра больших степей. И слушает его сама твердь земная, подставляя дуновению мягкий мех травы…

– Пока ты не пришел в лес, – тихо сказала Шеула, отбирая миску и ложку у заботливого магиора, – я еще верила бабушке и не принимала слов деда.

– О чем же они спорили?

– Дед Рёйм твердил: «Духи не враждуют между собой, а перетекают из одной формы в иную, и все они – лишь лики единого». Но бабушка иногда соглашалась, а иногда кричала: «Ты пень горелый»! – Мавиви показала, как кричала бабушка, и рассмеялась, слушая эхо, откликнувшееся родным и давно не звучащим в мире живых голосом… – Слышишь? Точно так шумела и она. Потому что амат и асари слишком разные. Движение и покой. Перемены и незыблемость. Легкость летящего пуха и тяжесть извечной скалы… Но в тебе они слиты. Это удивительно.

– А ты внимательно смотрела? – нахмурился Гимба, отбирая пустую миску и усаживаясь рядом, чтобы глядеть в небо через кроны врастающих в синь секвой.

– Внимательно. Это ты на меня не глядишь. Словно я тоньше хвойной иглы. Сквозь меня можно увидеть небо, да?

– У тебя глаза синее неба, – улыбнулся Гимба. – Кушай как следует, хорошо? Ты и впрямь совсем худенькая. Пойду я, мы налаживаем основу под мачту. И не все гладко, ум у нас есть, а опыта нет… По бортам два усилителя уже положили. Теперь еще смотрим, где что неладно. Плыть-то нам то ли три месяца, то ли и полгода. Никто не знает точно. А как я могу позволить своей мавиви взойти на ненадежный корабль? Какой я тогда ранва? Ох, как мне долго еще расти до деда Магура! Вот уж великий он, да… И с дедом Ичи повезло, и не только с ним.

Гимба вздохнул, поднялся и, не оглядываясь, зашагал к кораблю, за ночь покрытому слоем коры и смолой, нарядному. Шеула вскочила, чтобы побежать следом и получше расспросить, и поникла. Поди догони и останови эту гору! Шагает широко, одно его движение – три ее шага, пожалуй… А что ему сказать? Ведь нечего, он во всем прав: надо работать и не отвлекать других от их занятий. На глаза попался дед: сидит поодаль, разговаривает с вождем. Мавиви вздохнула, еще разок глянула в спину Гимбе – и пошла к Магуру. Тот заметил издали, душой почувствовал, оглянулся, в глазах засветилась улыбка. Хлопнул по сосновому стволу рядом с собой:

– Садись. Гимба утром проснулся, пришел, заворчал, как дальний гром. Мой сон прогнал вмиг, хотя такой был красивый сон: словно Чара мы спасли и уже возвращались домой. Твой новый ранва деловит, да… Велел найти полезное и сделать вот что…

Магур раскрыл ладонь, показал плетеную цветную нитку с подвесками – деревянными бусинами, золотыми солнышками, каменными рыбками, а также парой рыжих перьев. Погладил одно, второе перышко:

– Чар в волосах носил. Искать его станем, как нить натянуть без памяти? Это память. Солнышка в моем внуке много, рыбку он запекал, тебя угощал. Перья ты ему подарила новые, белые, вместо этих, вот я и взял с них верхушки. Красивое ожерелье?

– Очень. Спасибо, дед. Получается у нас корабль?

Магур кивнул и коротко рассказал: Сагийари всю ночь не спал, потому что с вечера палуба не получалась, пришлось придумать, как поставить дополнительные опоры, как усилить их, как не попортить корпус. Как настелить доски, которые пока что на этом берегу едва умеют делать – ровные, более-менее одинаковой толщины, оставляя зазор от палубы до борта, чтобы влага не вспучила доски. Сейчас щели заливают упругой смолой южного дерева, в столице имелся небольшой запас, едва хватило… А все хозяйки уже разошлись по домам, перебирают припасы и думают вместе: что не испортится за три месяца? Что надо брать в путь, сколько и в какие емкости укладывать?

– Послезавтра будет у нас корабль, мачты уже готовы. – Магур указал на склон. – Паруса шьются, прилаживать все толком и разбираться станем на ходу, вот как мы спешим. Два дня поучимся возле берега – и в путь. Надеюсь, до этого я смогу убедить сына не поддаваться безумию и не покидать сушу. Он вождь и обязан нести это бремя.

Даргуш, сидящий рядом с отцом, нехотя кивнул, не оборачиваясь и продолжая глядеть в море, темное еще, у берега накрытое тенью леса, а вдали, за западе, и вовсе ночное…

– Ты лучше всех справишься с кораблем и не совершишь ошибок, – нехотя выдавил вождь. – Отец, неужели я останусь один? Ты забираешь мавиви, наше недавнее и нежданное счастье. Ты приглашаешь в путь и Джанори, нашего единственного маави, силы и дара которого мы пока и не понимаем сполна… Моя душа, как разбитый орех, лишается своей сути. Без вас берег опустеет.

– Вождь, – мавиви осторожно погладила руку Даргуша, – не все единые души покинут берег. Есть ведь и Лаура. Я лечила ее мужа. Мне хорошо видно: он не должен был жить так долго, он совсем сгорел… Только его не отпустили. Многие пробуют не отпускать, когда их близкие в беде. Я даже думаю, так и погибла та мавиви, которую берег вождь Ичива. Теперь я почти уверена… И Лаура бы ушла, но теперь у нас есть Джанори. Тот, кто умеет держать висари для людей.

– Пока я ничего не понял, но я слушаю и ушами и сердцем. – Вождь обернулся, даже попробовал улыбнуться непослушными губами.

– Лауре нужен новый ранва, – уверенно сказала мавиви. – Утери будет выздоравливать быстро, сила тела вернется… и вернется куда скорее, чем вырастет сила души. Он снова захочет греться у огня. Лауре очень нужен ранва, умеющий к тому же разговаривать с людьми и видеть их души. Я думаю, не зря она теперь в доме вождя. Ее следует оберегать.

– Гораздо легче оставаться, когда есть важное дело, – иным, уверенным голосом сказал вождь. Согрел ладонь у правой души и тронул кисть руки мавиви: – Спасибо. Ты дала мне смысл жизни на время ожидания. Но я все же надеюсь, вы не задержитесь там и вернетесь еще до холодов… Шеула, ведь асхи просит у меня всех, кто сейчас составляет мою семью… Магур – твой ранва. Ичи там, это ясно. Но моя Юити, с которой я не спорю, потому что так и не научился говорить громко с женщиной, имя которой означает «шепот травы»… Она сказала, что не отпустит тебя одну. Нельзя девочке твоего возраста плыть на корабле без старшей рядом, и это правда. Опять же в припасах никто не разбирается так, как она. И Джанори сказал, что ты быстро устанешь уговаривать ветер. Зато слушать Юити он прилетит сам…

Вождь резко поднялся с бревна и пошел прочь по вытоптанной за минувшие дни узкой тропке. Шеула испуганно прижалась к плечу названого деда, глядя в темное море на западе. И окончательно, бесповоротно осознала: скоро плыть. Туда, в мир страшных людей, едва не погубивших бабушку, похитивших Чара и наверняка готовящих иные беды и ловушки… В мир, где, возможно, нет висари и сами духи молчат… Может быть, уже завтра или послезавтра привычный край зеленого берега пропадет из виду. Думать об этом тяжело. Как оставить то, что есть часть твоей души? Как оглохнуть и ослепнуть, не ощущая висари? Как оставить позади все важное? Кому доверить осень, время, ткущее сытость следующего года? Лауру надо учить, кто этим займется? Шеула жалобно глянула на деда. Магур тоже смотрел в море. Спокойно, выжидательно. Он ни в чем не сомневался. Идти надо и вернуться – тоже надо…

На сборы ушло не два дня, а все пять. Отправленные Сагийари люди успели привезти из дальнего поселка старика-фермера, в детстве плававшего на каравелле в команде. Отобранные Магуром смуглые и бледные махиги – теперь уже все называли себя одинаково – успели выучить названия незнакомой оснастки и попробовать управляться с парусами корабля, который был много больше и сложнее любой рыбачьей лодки. Гимба умудрился без ссоры разделить своих родичей из племени хакка на две группы: тех, кто плывет на запад, и тех, кто остается в лесу махигов, помогать вождю Даргушу. Гух очнулся и утвердился на пути к выздоровлению…

Утром шестого дня от постройки корпуса корабль был готов, хотя никто еще не верил до конца, что все получилось и эта странная лодка-переросток способна уйти в дальний путь. Мавиви стояла на корме, привыкая к дышащей, подвижной палубе под ногами, и смотрела на берег, ровный и пологий, заполненный людьми. На вождя, которому опять стоило всех сил это его спокойствие, столь важное для махигов… Даргуш снова, как тогда утром, коснулся груди над правой душой и поднял раскрытую ладонь, делясь теплом с уходящими. Юити всхлипнула и обняла Шеулу. Мавиви поняла, что и она видит берег нечетко именно из-за слез: нет смысла себя обманывать – текут, не слушаются уговоров… Магур повторил жест сына и первым отвернулся от берега.

– Выбирайте якорь, ставьте паруса, – с некоторым сомнением подал он непривычную для махигов команду. – Рулевой, держи на закат…

Старший сын рода дубов, гордый тем, что его взяли в плавание, кивнул и чуть поправил огромное, почти в свой рост, колесо. Руль прилаживали долго, но все равно он получился туговат, не хватило ни времени, ни опыта, чтобы все исправить. Поэтому рулевых выбрали по силе: троих, в том числе Гимбу.

Бледный старик, некогда плававший на настоящей каравелле, засвистел в дудочку, вырезанную по его просьбе, – гнусавую и звучную.

– Шевелитесь, рыбий корм! – задорно прикрикнул он, стараясь выпрямиться и не горбиться. – Уж вы у меня побегаете, уж вы поймете, кто есть боцман и кто есть вы, тухлые селедки! Крепи ровнее, вяжи не так, а вот так, ведь я показывал! Вот слезешь оттуда, всю шею тебе палкой обомну, так и знай! Обомну, ум и войдет, вы ж деревья, вам вбивать надо мысли, как гвозди, да… Ты и ты, что встали? Там ваше место, на реях!

Люди забегали и засуетились, еще плохо понимая и свои места, и свою работу. Шеула уткнулась лицом в плечо Юити.

– Неужели мы доберемся? – одними губами шепнула она.

– Конечно, – так же тихо ответила мама Ичивари. – Нас много, и мы вместе. Это гораздо проще, чем ночью слушать волков и ждать беды. Пошли, надо проверить запасы и решить все по поводу питания. Боцман сказал: кормить три раза в день. Мы должны его слушаться. Все же палку ему сам вождь вырезал.

– Даже дед Магур будет слушаться?

– Наверное, – с сомнением отозвалась дочка старого вождя, косясь на отца. – Скоро выясним. Пока что ты считай бочки и проверяй, не текут ли те, в которых вода. А я спою для ветра. Мне Джанори велел.

Широкий косой парус главной мачты с шелестом развернулся, расправляя последний ярус сборок. Голос Юити заскользил над водой, и ветер явился, бережно гладя полотнище и подталкивая корабль. Возле острого носа зашумела вода, все громче и увереннее. Второй парус, на более короткой мачте, раскрылся. И третий, малый. И четвертый, который бледные именуют слепым и ставят на длинном бушприте, перед носом корабля. Берег стал удаляться, кутаясь в серый туман. Секвойи-старейшины стояли великанами и чуть шевелили верхними ветвями, играя с первыми лучами рассвета, перебирая их, как струны, создавая в тумане зримую музыку расставания…

Ветер окреп, погнал ровную невысокую волну, натянул паруса сильнее и увереннее. Полоска зеленого мира за кормой делалась все тоньше и тоньше, пока не исчезла совсем в сиянии рассвета. Но никто уже не оглядывался. Потому что смотреть на восток следует позже, возвращаясь. Всем вместе и конечно же с Ичивари…

О нем Шеула думала довольно часто. Глядя на Юити, трогая ожерелье, всматриваясь в закат и касаясь сознанием великого асхи, который владеет всем водным миром, принадлежащим ему, и помогает не потерять слабый след прошедшего здесь корабля бледных. Ведь очень важно понимать: быстрее ли двигалась каравелла? Куда в точности? И не трогала ли рука Ичивари поверхность вод? Не касалось ли слуха асхи его прошение, переданное через подарок – маленькое перо…

Было тяжело тянуться вперед – до боли, до ноющего и рвущего надвое чувства утраты себя. Но постепенно новое дело стало получаться все лучше. Когда, к огорчению Гимбы, закончилось в трюме копченое мясо и осталось только высушенное, жесткое и волокнистое, когда месяц распух, затем похудел и снова распух – мавиви уже знала точно, где именно режет поверхность вод каравелла. Она намного опережала секвойевый кораблик. Каравелла бледных обратила свой запас времени от начала движения в расстояние, и теперь хитроумный враг готовился праздновать победу, пусть и слишком заранее. Каравелла была тяжелая, перегруженная пушками, до отказа забитая людьми, болеющими в тесноте. Даже большой парус не помогал ей двигаться быстрее «Типпичери», узкого и легкого, названного в честь ручья, чтобы и имя роднило его с асхи…

Беду Ичивари мавиви ощутила всей кожей. И его отчаяние, и его просьбу о помощи. Такую далекую, что дотянуться и ответить было невыносимо трудно. Но сын вождя и сам старался изо всех сил, так что у него получилось то, что было жизненно важно. Зато Шеула прекратила расходовать себя на наблюдение за дальним и занялась более важным. Она уговаривала воды и обращалась с просьбами к ветру. Пленнику плохо, все разговоры о высоком звании посла оказались ложью… Надо спешить и выручать.

Когда каравелла толкнула крутым боком причал, когда замерла у берега, накрепко привязанная к суше канатами, «Типпичери» был еще далеко от страны бледных. Но ветер дул ровно, и курс был проложен очень точно. Гимба, научившийся лучше Магура уговаривать ветер, не покидал палубу и хмуро щурился слипающимися от усталости глазами. Но обещал: еще двенадцать дней – и берег покажется впереди. Еще одиннадцать, десять… восемь дней…

Глава 12

Тайна Тори

«Старость дается нам, чтобы мы осознали цену утраченного… Все эти великие войны и сокрушительные удары судьбы – какими важными они казались недавно. Когда зубы были острее, глаза – зорче, а ноги – быстрее. В молодости все мы зверье, обычное дикое зверье. Нам требуется добыть самый сладкий кусок и загрызть соперника. Грешен, сам таков был. Но старость меняет. Не всех, нет. И неодинаково конечно же. Одни выживают из ума, иные теряют память или, того хуже, остатки порядочности и практичности. Но часто многие, я в их числе, проходят через переосмысление.

Безопасность и покой ценны не менее победы и должны являться следствием ее, но увы… Молодых много, время движется, они все лезут и лезут, ломая кости и стачивая зубы. А победитель стоит на вершине и не гордость растет в его душе, но страх. Вдруг узнают, что его клыки уже давно сгнили? Вдруг поймут, что ослабли лапы…

Так кого же избрать новым вожаком для зверья? Того, кто умеет вести и достоин победы? Или всего лишь посредственность, не опасную тебе лично, безразличную тебе и ничтожную. Кусок мяса, который не жаль бросить бешеным диким тварям, оберегая более ценное. Покой, например.

Дарио есть ничтожное гнилое мясо. Томизо – вожак и зверь. А я старый, я пока что стою на вершине и сомневаюсь… Выбрать второго, но пожертвовать первым и менее ценным? Или загрызть первого и оставить второму неравный бой с прочими? Занятный выбор. И простые ценности… такие смешные, стариковские.

Сильно разварившийся рис на завтрак. Без яда.

Теплое место в тени южного виноградника. Без заговоров за спиной.

И никаких дальних походов. Избави Дарующий, я слишком стар для поиска прозелитов на том берегу, я не переношу качку и солонину».

(Из личных шифрованных записей ментора Лозио)

Ночная прогулка через парк герцогского дворца показалась Ичивари скучной. Бледные думали как-то иначе, они и беды друг другу подстраивали по-своему, и ждали удара не из тьмы за окном, нет. На их берегу куда опаснее – улыбка и кубок с водой, протянутый приятелем. Так сказала Вики, а не верить ей нельзя, она-то в здешних обычаях разбирается… Ичивари шагал по влажной траве, почти не заботясь о том, останется ли видимый охотнику след. Здесь нет охотников в том понимании, какое привычно ему. Здесь собаки и лучшие сторожа сгрудились возле телег с продовольствием для его светлости. Проверяют каждый лист зелени, каждый клок ткани, каждую бутыль с напитком. Зарезать труднее, чем отравить. По дороге от дома Вики до дворца герцога старый мудрый Бгама смог обосновать это. Оказывается, его худоба и серый оттенок кожи – последствия отравления. А одна из обязанностей странного человека – пробовать пищу госпожи прежде, чем она отведает любое блюдо.

– Хуан и травил, – уверенно кивал пожилой управляющий, гладя кончиками пальцев узкий, похожий на иглу, нож. – Три года назад приехал к хозяйке и сказал: хочу, озолочу… Откажешь – раздавлю. Она была молодая еще, глупая. Приказала его выставить. Осмеяла. Через пять дней я уже был на пути в тень, да… Но я боролся и уцелел. Вики ругалась, сильно. Я пробовал пищу без приказа. Плохо обманывать хозяйку.

Бгама сердито покачал головой и смолк. Убрал нож в складки одежды, посидел немного, глядя в щель между занавесями кареты. И начал снова повторять, как следует двигаться к дворцу, где окна библиотеки и как их открыть, указал приметы нужного зала и уточнил, что надо попасть оттуда по стене на второй этаж, в галерею. Быстро попасть. Потому что если Ичивари доберется туда, когда Бгаму уже проведут в покои Хуана, сам он пути не найдет. И не оставит слуге надежды выжить. Ичивари кивал, слушал и удивлялся этому спокойному отношению к смерти, достойному равно и уважения и порицания. Удивлялся подчинению приказам Вики – более полному, чем рабское, осознанному и все же безоглядному. И еще тому, что нелепые окорока и бутыли охраняют и проверяют, а библиотека стоит с открытыми окнами! Огромная, если не обманывает и не приукрашивает Бгама. Из пяти залов! Воистину сокровище…

Миновав без труда парк, Ичивари проник в окно и замер, понимая: это ловушка для махига, расставленная невольно и без умысла. Но все же такая надежная… Книги! Четыре метра – высота полок, самое малое четыре! И книги от низа до верха, ровными рядами. А еще головокружительно тонкий и восхитительный запах старой пыли, воска свечей и сухой кожи переплетов. Запах знаний, как казалось сыну вождя. Требовались все силы души, чтобы не поддаться плотно втиснутому в полки колдовству и не погладить хотя бы самый красивый корешок переплета, здороваясь с книгами и расходуя драгоценное время. Но Ичивари преодолел себя, заставил ноги переступать быстро и ровно мимо полок, вдоль ряда высоких окон. Заставил ноющую шею не допускать поворота головы и не открывать для глаз соблазна самого вида таинственно темных рядов полок… Вторая зала, еще больше. Стол, карты. Много карт! Огромных! Хоть веки опускай и двигайся на ощупь, ведь полжизни не жаль отдать за один взгляд на сокровища… Только платить придется Бгаме. Сын вождя резко отрезвел от этой мысли. Вспомнил Гуха и уже без оглядки, спокойно покинул зал и занялся своим главным делом. Открыл окно во внутренний двор. Прошел вдоль стены до приметной статуи: белая женщина с крыльями играет на дудочке, так Бгама и говорил. За спиной крылатой, почти такой же красивой, как Вики, находилась нужная стена, увитая незнакомым плющом. По нему следовало взобраться вверх, без шума и быстро, пока стража двора отвернулась и отошла в сторону, рассматривая карету с гербом и-Сэвр, мелькнувшую на дорожке поодаль и скрывшуюся за углом.

Ичивари как раз успел ступить на пол, оглядеться и шагнуть в густую тень, скорчиться за щитом железного доспеха, пустого, выставленного здесь ради украшения…

– Проводите, – едва слышно донеслось издали единственное слово.

Эхо шагов запрыгало, зашаркало, зазвенело по бесконечным коридорам и переходам. Потом, будто преследуя звук, появились и стражи. Двое, рослые, смуглые, в одинаковой одежде. Быстро прошли мимо, загрохотали по лестнице. Вернулись, твердо держа под руки Бгаму, толкая его вперед быстро и достаточно грубо. Ичивари, уже убедившийся, что людей в ночном дворце куда меньше, чем шума от их присутствия, покинул свою засаду и заскользил следом. Рослые повернули направо, потом налево и снова направо. Сыну вождя стало немного жаль герцога: сколько времени и сил надо истратить, чтобы выучить тропу через залы? Ну хотя бы для начала – от спальни до библиотеки. Так ведь он и пищу принимает в особом помещении, и с людьми разговаривает в ином, отдельном… Нелепая жизнь. Неудобная.

Рослые стражи передали Бгаму другим, в иной одежде, более удобной для ночного времени: темной и неброской, без звонких пряжек и бряцающих по сапогам ножен с цепочками и кистями. Сами удалились, и пришлось ждать, пока отойдут далеко, прежде чем последовать за новыми провожатыми слуги. Те успели скрыться в дверях, Ичивари едва расслышал звук их шагов, готовый раствориться, сгинуть и спрятать след.

За дверью, перегораживая вытянутыми ногами проход, сидел беспечный охранник. Успел увидеть шагнувшего в проем, опознать в нем чужака и даже начать открывать рот, пока ладонь махига двигалась к горлу и безжалостно вминала хрящи в позвоночник, в спинку кресла, давя крик. Тело пришлось спрятать под диваном, тратя бесценное время. И только затем, прихватив саблю убитого, Ичивари смог двигаться дальше. Туда, где указательной стрелкой упирался в дверь узкий луч света. А за дверью негромко разговаривали, лязгая чем-то железным.

– Письмо принес, падаль недобитая, – презрительно усмехался низкий властный голос. – От еще живой Вики. Эта ядовитая арпа со страху утратила остатки рассудка и сама дала нам знать, где ее следует искать… Иди. Собери людей. Хозяин не должен ничего заметить, понимаешь? Свою же недоработку исправляем, хлафски глупую… Так что на сей раз возьми побольше людей.

Ичивари встал у двери, проверив дважды и убедившись: створка открывается сюда и его прячет, все точно. Створка качнулась, выпуская свет на свободу и давая разглядеть помещение. Снова закрылась, словно веко опустилось, оставив лишь щель в один луч… Покинувший зал помянул хлафа и незнакомое новое слово – какого-то лядского абыра. Ичивари на всякий случай запомнил, даже кивнул, отделяясь от стены, скользя все быстрее за уходящим к дальней двери, догоняя и бережно, мягкой ладонью обнимая его горло. Поморщился. До чего же люди в общем-то беззащитны и слабы… Так логично и просто принять это и держаться вместе. Но не справляются, сами жить не умеют – и его втравили в свои игры, вынуждают мять хрупкий кадык, ощущать разрыв нити жизни и прятать очередное тело под диван. А там уже нет места! Покачав головой и понадеявшись, что сюда больше никто не явится, чтобы умереть прежде срока, махиг обернулся к двери, снова уделяя все внимание происходящему за ней.

– Так, уже неплохо, – почти ласково бормотал тот же приятный голос. – Теперь можно приступать… Должен ведь я понять, как эта хитрющая бледа выжила. И ты мне расскажешь. Не сразу, но я никуда не спешу… Удобно, у тебя есть язык. А вот глаза тебе не нужны, мразь ты нерхская. Совсем не нужны.

Ичивари рванулся к двери, достиг в один прыжок и распахнул ее, ввалился в комнату, щурясь от яркого света. Увидел пристегнутого ремнями к креслу Бгаму и склонившегося над ним человека, в профиль. Несомненно, это был сам Хуан-мясник – рослый, сильный, еще молодой, но уже изрядно отяжелевший от сытой жизни и неумения отказывать себе в удовольствиях. В руке мясник держал узкий нож – кажется, тот самый, что прежде прятал в складках одежды Бгама. Мужчина успел осознать угрозу, обернуться и подставить сталь под удар, успел извернуться, пробуя дотянуться до своей сабли, брошенной на дальний диван. Махиг подсек его в движении под колени, растягивая на полу и прикалывая к ковру своим охотничьим ножом. Длинный клинок срезал жилы и мясо до кости на вытянутой руке, уже обхватившей рукоять сабли… Еще одно движение, подминающее врага, позволило разместить колено на его спине, выдавливая воздух из легких, выбивая из них зачатки крика…

– Бгама? – тихо позвал Ичивари, ударом кулака проверяя прочность затылка тагоррийца.

Позвонки чуть хрустнули, но выдержали… Значит, еще жив, но некоторое время сам об этом не будет знать.

– Я Бгама, и я даже вижу тебя двумя глазами, на что не надеялся. – Старый слуга рассмеялся, и его веселье было настоящим, живым и жутковатым. – Я не сказал Вики. В прошлый раз он мне обещал вырезать глаза. Это плохо. По моей вере – совсем плохо уходить в тень слепым… Но ты успел. Это хорошо, совсем хорошо…

Ичивари быстро срезал ремни, помог слуге встать, придержал за плечи, усадил на диван. Тот строго свел брови: дело не закончено, – и с сожалением покосился на Хуана, такого беззащитного и непригодного для осуществления мести, поскольку приказ Вики требует иного.

– Иди, жди у двери. Я скоро. Я все сделаю хорошо, – сказал слуга, снова гладя свой нож. – Должны знать, что здесь был я. Именно я, но не ты.

Махиг вздрогнул, неприязненно посмотрел на слугу. На этого изуродованного мертвым миром человека – улыбающегося, спокойного и строгого. На существо, нелепо сочетающее дикость черного берега, худшие традиции мстительного мира людей моря – и умение оставаться верным себе и тем немногим, кто признан годными для доверия. На Бгаму, склонившегося над безвольным телом… Чужая жизнь чужого берега вновь показалась Ичивари бесконечно мерзкой, а собственное пребывание в ней – затянувшимся посещением зловонного города. Махиг быстро вышел и прикрыл дверь. Услышал сдавленный стон, рычание, новый стон – и едва различимые шаги Бгамы. Слуга прикрыл дверь, протер нож, руки, бросил запятнанную тряпку в угол и захромал к двери.

– Он будет долго жить, хорошо, – важно сообщил Бгама. – Глухой, немой, слепой. Неподвижный. Может быть, его пожалеют и зарежут. Может быть, станут кормить с ложки. Хорошо. То хорошо и другое тоже.

Ичивари передернул плечами, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Совладав с собой, вышел в широкую галерею. Внимательно выслушал указания: туда подбросить одни бумаги, которые он же и принес, а вон туда – другие, и немного пошуметь в обеих комнатах, чтобы за дверью проснулись хозяева и вышли глянуть, чтобы нашли подброшенное сразу и сами… Исполнив и это дело, махиг вскинул на плечо легкое тело Бгамы и заспешил по коридорам обратно. К знакомому окну, во двор, в библиотеку, парк… Все дальше и дальше от гнилого места, выглядящего красивым лишь на первый взгляд, обманывающего глаза и душу. Бгаму махиг поставил в траву уже за оградой герцогского дворца. Выпрямился, потянулся, встряхнулся, сбрасывая мерзость этой ночи и груз содеянного, недавно понятного и важного, теперь – вызывающего отвращение и желание долго и усердно мыться.

Но пока не время. Надо шагать за Бгамой, бормочущим об удаче и своей мести, о приметах и ленивом, нерасторопном конюхе. Который, кстати, ждал в точности там, где было велено, с двумя заседланными запасными скакунами.

До особняка Вики удалось добраться еще затемно. Ичивари поблагодарил слуг, заранее приготовивших в спальне бочку с водой. Вымылся, удовлетворяя даже не потребность тела, но исполняя указание души. Ощущение грязи и неправильности ослабело, но не угасло. Темный арих снова шевелился, и ему было приятно произошедшее, Ичивари знал это – и не мог ничего изменить. Потому что не находил в себе покоя. Немного подумал, сомневаясь и виня себя за мысли, пришедшие на ум и куда больше похожие на безумие. Арих гудел пожаром и горячил кровь, угрожая вспыхнуть сплошной стеной пламени. Махиг еще постоял, рассеянно глядя по сторонам и понимая: спать он не сможет, сопротивляться задуманному тоже нет сил, он по-прежнему всего лишь пленник хозяйки дома… Он вышел в коридор, отыскал первого попавшегося слугу и попросил показать, где теперь хозяйка.

Вики тихо устало дремала, и была она неподвижная, расслабленная, совсем белая, как та, во внутреннем дворе дворца – каменная женщина с крыльями. Угольная подводка не уродовала светлых бровей, темная жирная краска не портила цвета и вкуса губ. Женщина проснулась, некоторое время лежала молча и неподвижно, потом погладила пальцами лицо махига, уделяя внимание складке на лбу и не мешая его рукам упрямо и даже зло сбивать все ниже лишнюю ткань одеял.

– Он все же вырезал Хуану глаза. – В голосе Вики отчетливо обозначилась дрожь. – Прости… тебе тяжело у нас. Но так мы привыкли решать наши дела. Бгама не злодей, просто он другой. Он никогда не жил дома, на берегу Таари, и ему кажется, что этим он предал свой край, а следовательно, надо соблюдать страшные и дикие ритуалы яростно и неукоснительно… – Вики грустно усмехнулась. – А ведь он верит в Дарующего. Себе не признается, но я знаю, вижу. Иногда закрывается в комнате и воет, и руки себе режет, казня за месть, исполненную по воле иных богов, и умоляя о прощении здешних, требующих милосердия к врагам.

– Ты сама не опасаешься Бгамы?

– Если я предам Тори, он придет ко мне даже из тени и сожрет кишки, – тихонько рассмеялась Вики. – Нет… Он единственный, кому я верю. Не люблю, но ценю. Не могу считать другом, но уважаю. Не в силах понять, но и не осуждаю, хотя мне делается до тошноты противно от его выходок… Разве ты пришел о нем спросить? Знаешь, обычно на кровати отдыхают не на одеяле, а под ним. Но если ты и отдыхать не желаешь, ты весь каменный и ночь не отпускает тебя… Тогда прекрати мять одеяло, просто забрось вон в тот угол или еще куда подальше. Ты непостижимый человек, Чар. Я постоянно тебе должна. Обычно подобное положение дел вызывает у меня отторжение и даже неприязнь. Но ты – необычный.

– Ты похожа на каменную женщину с крыльями, – поделился открытием Ичивари, гладя теплую молочно-белую кожу. – Но ты красивее. У тебя волосы плакучей ивы, и пахнут они закатом священной долины духов. Почему не с тебя делали ту, каменную?

– Потому что ей лет пятьсот, – хихикнула Вики, польщенная сравнением. Задумчиво провела рукой по волосам махига, тронула маленький мешочек на длинной нитке, хранящий полинявшее перышко, подарок мавиви. – Чар, когда тебя заберут и куда придет корабль?

– Мне так чувствуется, через восемь дней, может – через девять… Корабль придет туда же, куда приплыла каравелла ордена. В точности. Но я, оказавшись у большой воды, смогу указать им иное место для подхода.

– Значит, через пять дней мы поедем к морю. Тут недалеко. Порт удобный, совсем тихий… Осень бредет с севера, в проливе уже установились обычные для этого сезона сильные туманы, ваши подойдут и никто не заметит. И ты покинешь Тагорру, чтобы никогда о ней не вспоминать… Это даже грустно.

– Я увезу тебя, Тори, Лауру и даже, наверное, Бгаму, – нахмурился махиг. – Вам здесь плохо.

Вики как-то невесело, напоказ, рассмеялась, прижалась всем телом и шепнула в ухо:

– Даже тебе здесь не плохо, а сейчас станет совсем хорошо.

Светлые волосы пахли незнакомыми пряными травами, кожа была теплая, упругая. Сердце билось там, где сосредоточена левая душа, и махиг ощущал себя вполне надежно отгороженным от грязи минувшей ночи. Тот огонь, который он разжигал для Вики, не имел в себе тьмы и был чист…

Проснулся Ичивари после недолгой дремоты отдохнувшим и душевно здоровым. Вики уже ушла, зато слуги принесли вещи, новые, но тоже удобные. Махиг оделся, презрительно скривился, рассматривая башмаки, и задвинул их под кресло. Улыбнулся высокому солнышку, вышел в коридор и побрел по дому, заглядывая в комнаты и разыскивая знакомых. Слуги сказали, что Вики уехала по делам, за ней прибыла карета с гербом самого герцога. А сын хозяина здешних мест и вовсе примчался сам, верхом, кричал во дворе. Потом запрыгнул в карету и уехал вместе с Вики…

Лаура сидела у окна в той же комнате, куда в первую ночь ее принес Ичивари. Раскладывала на столике золотые монеты, гладила их и улыбалась. Снова убирала в красивый мешочек на ленте, подвешенный у пояса, и опять раскладывала. Оглянулась на махига, подмигнула ему:

– Жрачка тут хлафски вкусная! Еще бы, эта баба – самая дорогая бледа на всю Тагорру, слышь? Король, и тот ей платил, ны… Надо было стребовать сорок золотых. Но нам и так хватит, Костес. Гляди: все настоящие, я не тупая, я проверила дважды. Купим домик. Я буду белошвейка, вот житуха! Абыр сдохнет от злости. Или лопнет.

Подвинув кресло, Ичивари сел к окну и глянул вниз, на парк и двор. Еще ночью он понял, что деревья все высажены в особом порядке, для красоты. Теперь смог сверху рассмотреть толком и понять, чего добивались слуги своим усердием. Красиво… Нелепый мир. В нем так много интересного и умного, а души нет и света божьего, о котором проповедуют все гратио, тоже нет. Махиг отвернулся от окна, внимательно поглядел на Лауру: отмытую до золотисто-смуглого цвета кожи, с уложенными в прическу волосами, в новеньком платье, веселую, улыбчивую. Искорки в глазах вон так и прыгают… И нет даже самого слабого отзвука на попытку коснуться души.

– Лаура, ты кричала ночью тогда, в лесу. Звала меня и делала нечто еще. Давала мне силу и право асхи… Как же объяснить-то?

– Нет! – Девочка вскочила, смахнув монеты на пол, и замотала головой. Из глаз брызнули слезы, лицо исказилось. – Нет! Я обычная, нет силы, ничего нет! Я не арпа! Просто совпало. Иногда совпадает. Я пугаюсь грозы и кричу, а потом злые люди говорят: сначала я кричала, потом пошел дождь. Они врут! И ты врешь, даже ты, да как ты можешь! После всего, что было… Я за тобой из дома ушла! У бледы живу и третий день не хожу в храм. Слуг ее мерзких, бесхвостых хлафов, терплю…

Гнев иссяк, Лаура сердито вытерла слезы, упала на колени и стала собирать свои монетки, пересчитывая их и снова пробуя на зуб. Дверь приоткрылась, в щель боком протиснулась Тори с большим подносом, полным еды. Прошла через комнату, поставила поднос на стол и улыбнулась. Лаура презрительно хмыкнула, поглядела на пищу и нехотя кивнула – годится. Ичивари решил не продолжать расспросы: и так ясно, что толковой мавиви из маленькой жительницы Тагорры не получится. Разве будут духи через силу лезть в душу? Оберегать пытаются, но ощущают отказ и приходят все реже… Тори еще немного постояла, улыбка на ее лице погасла. Девочка отвернулась и пошла к дверям.

– Тори, а где кукла Лауры? – спросил Ичивари, быстро пересекая комнату и открывая дверь перед безголосой служанкой. – Наверное, потерялась…

– Эта черная хлафка присвоила ее себе, – чавкая и хихикая, буркнула Лаура. – Пусть, ты мне еще сделаешь такую. А какого нерха? Получше сделаешь, ны… Эту мы продадим. Монет двадцать серебром можно попросить. Ахныреть, как здорово!

– Я еще не закончил ее, – негромко сказал Ичивари, задушивая гнев и усердно делая голос ровным.

Тори юркнула в щель и пошла по коридору. Махиг тоже покинул комнату и заспешил следом. Здешнего деления людей на говорящих и лишенных речи он не понимал, но видел: для Лауры оно существует. Свое отношение к Тори нелепая арпа полагает естественным и даже хорошим. Но Тори плачет, и ему, Ичивари, это понятно. Ему стыдно за свою знакомую, невесть зачем приведенную в дом и метко названную Вики обузой… Тори сбежала по лестнице, прошла боковым коридором и открыла дверь комнаты. «Видимо, своей» – так решил Ичивари, останавливаясь на пороге и рассматривая примечательное жилище. Вазы, много цветов и просто веток. Некоторые живые, зеленые, иные сухие, сложной формы. Все вместе они расставлены так причудливо, что создают не тесноту, а уютность… Тори открыла сундук, уже не пряча слезы, стерла их тыльной стороной ладошки. Добыла куклу и протянула Ичивари. Стала быстро что-то показывать жестами. Сперва махиг не понял, но затем вгляделся и разобрал: Лаура уже один раз продала куклу…

– Двадцать монет серебром? – негромко уточнил Ичивари, устраиваясь на полу и рассматривая куклу.

Маленькая рабыня кивнула и снова начала показывать знаками, всхлипывая и растирая слезы. Сделалось ясно, что, помимо денег, ловкая арпа выпросила и просто забрала без спроса зеркальце, мешочек, платок на шею и еще невесть сколько мелочей.

– Ты на нее сердишься?

Тори замотала головой, оглядела свои заросли, разводя руками и что-то разыскивая. Наконец уверенно указала на сухую ветку. Изломанную, поникшую, но все же интересную. Махиг вгляделся и согласился: чем-то похожа на сложную и больную душу Лауры. Человек ведь она неплохой, но строит из себя невесть что. Натерпелась… Привыкла, да и люди вокруг такие – только дурное подсказывают, норовят окончательно доломать согнувшуюся душу.

– Клей бы добыть, – вздохнул Ичивари. – Надо нам доделать куклу.

Девочка снова заулыбалась, в глазах разгорелся огонек приязни. Показала – сиди, жди. И убежала. Махиг избавил куклу от тканей, в которые ее бережно завернула новая хозяйка. Достал нож, приладился и начал доделывать лицо, вытачивать и подправлять пальчики на ручках и ножках, выглаживать плечи. Когда вернулась Тори, он почти закончил. Виновато осмотрел горку мелких стружек. Пока Тори убиралась, срезал прядь своих волос и сделал кукле ресницы и прическу. Получилось неплохо, даже захотелось собой гордиться.

– Плохо быть младшим в семье, – вздохнул Ичивари, передавая готовую игрушку. – Я ведь хоть и зовусь дома старшим сыном, но это такой обычай… У меня две сестры и обе старше меня, я никогда не оберегал их, зато они меня нянчили, как живую куклу. Ух я и злился!

Тори почти беззвучно засмеялась, трогая лицо куклы и продолжая ее рассматривать, гладить волосы и касаться иголок ресниц. Потом взялась укутывать снова в ткань. Серьезно, деловито…

– Вот и пришлось мне делать кукол чужим сестрам, – продолжил жаловаться Ичивари. – Еще я умею вырезать лошадок, белок и сильных бизонов. Медведя однажды сделал, даже деду он глянулся.

Кукла улеглась на свое место в сундуке, Тори закрыла крышку и задумчиво глянула на Ичивари. Снова осмотрела ветки и зелень в комнате. Покачала головой – не то, не годится. Вцепилась в руку и потащила за собой. Через весь дом, во двор, потом в парк. Стала водить от дерева к дереву, жестом указывая на срезанные сухие сучья и вопросительно глядя: годятся? Махиг не понимал, чего от него ждут, но старательно рассматривал завалы веток и даже куски боковых высохших стволиков. Были они причудливые, извернутые, с древесиной, свитой в сложный узор, с множеством сучков и изгибов. Красота хитро пряталась под мертвой растрепанной корой, под наростами гнилых грибов и мха. За парком никто не приглядывал очень давно, и теперь, видимо, люди Вики только начали приводить его в должный вид. Ичивари брел все дальше по густой, полусухой траве, неопрятной, сбитой в колтуны зарослей… Иногда сажал Тори на руку и переносил через особенно мощные завалы и промоины, ставшие болотцами. Думал о Вики, которая теперь, днем, пропадает во дворце и ей там трудно одной врать, вырывать нечто ценное и бороться за право выжить. Чтобы Тори никто не обижал, чтобы Бгаме не угрожали вырезать глаза… Чтобы проныра Лаура сидела и мирно считала свои монетки.

Кусок ствола сперва не привлек внимания. Ичивари споткнулся об него, больно ушиб палец и выдрал полувросший в землю предательски скользкий обломок древесины, чтобы забросить подальше. Но не забросил. Осмотрел, продолжая думать о Вики и странным образом находя этот кусок годным для размышлений и даже полезным. Похожим на Вики, если убрать лишнее. Ведь воистину глупо делать фигуры людей из камня! Он холодный, поди исхитрись и посели в него хоть малую искру души…

Тори запрыгала рядом, повизгивая и мыча от радости, дернула за руку, предлагая сесть. Огляделась по сторонам, побежала к большому стволу, сухому, давно сваленному. Потащила за собой, усадила. Ощупала добычу – влажный кривоватый излом, невесть почему на миг показавшийся похожим на Вики.

– Глупый я, – виновато улыбнулся Ичивари. – Иногда невесть что вижу…

Тори закивала. Поймала прядь волос, потянула и вынудила нагнуться. Медленно и как-то очень старательно провела ладошкой по голове Ичивари от макушки до лба. И села на поваленный ствол, подперев кулаками подбородок, улыбаясь во весь рот и ожидая непонятно чего.

И оно возникло. Сперва нахлынуло головокружение, мучительное и настойчивое. Затем явилась и стала ярче теплота в груди, в обеих душах. Виски молоточками отметило беспричинное сердцебиение. И еще нахлынуло, словно в колодец затянуло, сужение поля зрения, мучительное, неприятное и навязчивое, вынуждающее видеть только кусок древесины в руках. Зато всматриваться в него и замечать все мелочи, отчетливо и непривычно. Ощущать глубину древесины, до каждого малого изгиба, до последнего волоконца… Махиг пожал плечами, больше не пытаясь сопротивляться наваждению. Он достал нож, ощущая, как уходит головокружение и остается только немыслимо приятная легкость. Подпрыгни он теперь – и повис бы в воздухе. Потому что весь он – как перышко, солнце его пронизывает, ветер его гладит, мир ему улыбается… И Вики улыбается. Просто он неправильно смотрел, коряга прячет лицо не там, где ему казалось, а чуть ниже и сбоку. Вики нагнула голову и глядит лукаво, и волосы у нее длинные, распущенные, волнистые. А вся одежда сбилась к ногам, что вполне правильно. Зачем такой красивой женщине прятать свою красоту? Живет она невесть как, вся вот точно – в коре и гнили, мир этого берега таков, он людям не дает раскрыться… Всех гнет. Как Лауру. Только не все гнутся.

Ичивари отдышался и огляделся. Наваждение сгинуло, тело снова имело обычный вес, да еще и с избытком: на плечи давила усталость. Глаза болели, он усердно щурился. Так ведь ночь опустилась… Махиг охнул, потер лоб и снова огляделся. Тори сидела на прежнем месте, темная и едва различимая в ночи, только в глазах вспыхивали острые яркие звездочки… далеко, отсюда почти не слышно, кричал Бгама. Хрипло надрывался, испуганно. И Вики ругалась.

– Нас потеряли, – догадался Ичивари. – Тори, что ты со мной сделала? Это было удивительно… Но больше не надо так, ведь Вики переживает, ты ей не оставила письмо.

Девочка всплеснула руками, смешно обхватила голову, всерьез переживая и оглядываясь в сторону дома. Приняла и прижала к груди деревянную фигуру. Ичивари убрал нож, подхватил на руки Тори и заспешил на голоса. Искали с факелами и лампами, все слуги до единого… Шли цепочкой. Сама Вики гарцевала на коне и, видно по всему, крепко злилась. Подскакала, пребольно огрела хлыстом по плечу, со всего размаха, до кровавой полосы. Вскрикнула зло и протяжно, привстала на стременах – и повторно опустила хлыст, с оттягом. Бросила, вроде бы чуть успокоившись:

– Хлаф дикий! Я уже невесть что себе придумала… Еще раз Тори украдешь, пристрелю, понял? Скотина лядская, кого я в дом тащу, где мои-то мозги? Что теперь делать?

Прокричав эти слова, Вики подхватила из рук девочку, закрутила злого коня и пустила вскачь. Оправдываться и объяснять, что не воровал, что сама девочка все и затеяла, было некогда и некому… Бгама с факелом возник из сумерек, на лице блики света пляшут, делая выражение диким, а глаза – налитыми кровью. Слуга улыбнулся, поглядев вслед хозяйке:

– Не обижайся, не надо. Детей у нее нет. Тори чужая, а вот – сам видишь. Не чужая. Идем. Все хорошо. Только ты молчи, понял? Иначе…

– Кишки съешь, – буркнул Ичивари, не в силах злиться.

На душе было так тепло и светло, словно ничего дурного не произошло за последние дни. И право съесть кишки во имя покоя Тори уже не казалось блажью. Сам берег тагоррийцев выглядел местом нелепым, гнилым, но колдовски интересным. А еще Ичивари не сомневался, что доберется до своей комнаты и застанет там Вики, но уже совсем в другом настроении. Поэтому арих не чадил злобой, но грел души ровно и ярко. Можно будет зажечь все светильники и смотреть на женщину с кожей горного снега, чтобы утром поправить неточности в работе. И гладить тело, и снова греться в общем огне…

Утро началось на редкость гнусно. Визгливый вопль Лауры перечеркнул хороший сон и сам растворился в сухом и страшном треске близкой молнии. Арпа стояла на пороге спальни и кричала, выгибаясь вперед, заходясь и хрипя. Вцепившись бледными пальцами в косяк двери, она царапала ткань занавеси, медленно опускаясь на колени и не переставая визжать и выть…

– Бле-эда! Бледа лядская! Гнилая грязная тварь, продажная. Моль сакрийская, падаль вонючая…

Вскочив, Ичивари в два прыжка добрался до дверей, не разбираясь и не задумываясь, повторил действие Вики в ту первую ночь – влепил арпе звонкую пощечину. Отодрал ее ослабевшие руки от косяка, с силой встряхнул Лауру за тощие плечи, закутал в одеяло, поданное Вики, и отнес на кровать, зажимая рот и уже не удивляясь тому, что девчонка впилась в руку зубами и прокусила кожу, но не унялась.

– Поглупела я, – устало выдохнула Вики, присаживаясь на край кровати и разыскивая в смятых складках ткани свою одежду. – О тебе и Тори невесть что подумала, а про нашу арпу и забыла… сунула ей в зубы двадцать монет, как будто таким можно заткнуть пасть золотом.

Полузадохнувшаяся и прижатая накрепко Лаура перестала выгибаться и выть, затихла, с прежней злостью щуря глаза. Ичивари убрал руку, замотал укус протянутым Вики платком.

– Закончила орать? – сухо уточнила Вики. – Говори толком. И прежде, пока ты еще в уме, учти наперед: еще одно грязное слово – и я просто перережу тебе горло. Ты в моем доме, не забывайся.

– Это мой мужчина, – тихо и зло, скаля зубы и с присвистом выговаривая слова, зашипела Лаура. – Мой! Отдай.

– Может, сперва стоит спросить меня? – озверел Ичивари, повторно влепив арпе пощечину.

– Бледа кого угодно захапает, – визгливо и жалобно заверила Лаура. – Старая арпа! Небось присушила, зелье дала. Да ты глянь на нее! Она без краски противнее моли! Пошли отсюда, Костес. Слышишь? Немедленно.

Ичивари некоторое время сидел молча, пытаясь понять, насколько опасным для окружающих может быть нынешнее состояние арпы. За окнами ревел ветер, дождь хлестал по стеклам, бессильный помочь нелепой мавиви, безумной, давно утратившей способность поддерживать висари, зато успешно его нарушающей… Махиг прикрыл веки и запел то, что слышал от матери, самостоятельно придуманное Юити от первого до последнего слова и созвучия, но, безусловно, угодное асхи. Слова были родные, язык зеленого берега вплетался в музыку особенно легко и удачно. Ветер унялся, затем и дождь поутих, выдохся. Висари медленно и трудно, но выправилось до прежнего состояния. Дурного, не все же годного для жизни и неопасного.

– Извинись перед Вики.

– За что? Я назвала ее так, как следует, – зло ответила Лаура, отчетливо выводя каждое слово. – Она к себе водит всех, кто готов платить. Она…

– Чар, не трудись, ты ничего не понимаешь, – грустно улыбнулась Вики. – Девочка в тебя влюблена, ей больно, и тут не нужны извинения. Я сама виновата, как-то не сообразила, что при табернах взрослеют слишком рано… Ты был к ней добр. Никто прежде так не поступал. Она сочла, что ты забрал ее для себя. Понимаешь? И вдруг она входит и видит тут меня. С ее точки зрения, это была измена, Чар. Сейчас твоя очередь извиняться. Я пойду, пожалуй…

Вики встала и направилась к двери. От порога оглянулась и усмехнулась. Вид встрепанного и несчастного махига был ей забавен. На плече широкая, только-только прекратившая кровоточить рана от плети. На спине вторая. Рука замотана платком. Его не поделили, а он, теленок, еще и виноватым оказался… Все это Ичивари прочел во взгляде спокойных серых глаз. Пожал плечами и тяжело вздохнул. Есть ведь еще и Шеула. Что скажет она, обнаружив сына вождя в столь неожиданном окружении?

Лаура выбралась из одеяла, вскочила, пробежала до двери и закрыла ее на задвижку. Показала язык, захихикала и вернулась. Дернула Ичивари за руку, села на пол у его ног:

– Ничего, погулял малость, со всеми бывает, ны… Она хоть как, нескучная? Вообще правильно, надо пользоваться. И золота попроси, да побольше. Мы сегодня же уйдем. Вот увидишь, я лучше. Я молодая, работящая, мне, кроме тебя, никто не нужен. – Лаура жалобно заглянула в глаза. – Костес, понимаешь? Я здоровая, деток тебе нарожаю. А эта бледа больная. Слухи ходят всякие. Вроде первый муж ее бил и дитя еще до рождения уморил, вот она и тронулась умом. На всех вешается, а других деток нет… И не будет, потому она хлафу душу продала. За золото.

– Ты охотно взяла ее золото.

Лаура вскинулась, сжала мешочек в руке, почти готовая его выбросить… Резко рассмеялась и прижала к груди:

– Сама дала, так можно. Я не выпрашивала. Одну монетку в храм отнесу, прочие тем и отмоются. Я умная, ны? Собирайся, мы уходим.

Ичивари с некоторой жалостью поглядел на арпу. Подумал, что Вики сейчас тоже плохо и на душе у нее темно, тягостно… Трудно держать голову прямо, когда за спиной даже столь жалкие тварюшки шепчутся и плетут удавки из слухов и домыслов. А сами твои же денежки в ладошках греют, как угольки. И свою же душу тем углем выжигают дотла…

– Лаура, мы останемся в этом доме еще на пять дней. С Вики был разговор о тебе. Она обещала похлопотать, я слова не знаю, но понял значение. Пристроит тебя в обитель, на воспитание. Через три года ты выйдешь оттуда с хорошими бумагами, и определят тебя в знатную семью, компаньонкой.

– Побожись, – почти испуганно шепнула Лаура, в глазах вспыхнуло пламя. – Ны… Это хорошее дело, Костес. Это такие деньжищи… Погоди. А ты? А эта… эта Вики?

– Я сказал все, что считал нужным. И запомни: нельзя распоряжаться чужой жизнью, не поговорив с человеком. Ты присвоила меня, как вещь. Это дурно.

Лаура долго молчала, замерев и испуганно моргая. Покачала головой, дернула за руку.

– Костес, я все же немного арпа, – едва слышно шепнула она. – Ты мой, я это сразу поняла. Ты отзываешься. Ты про дождь знаешь. Даже сам, без меня, тоже малость справляешься. Чего тут думать-то? Но ладно, даю пять дней. Или ты со мной, или… Или я всех их прокляну. Страшно. На смерть, понял? Ты думай, ны-ы…

Лаура оскалилась в недоброй усмешке, погрозила махигу зажатым в ладошке кошелем с золотом и ушла, звонко щелкнув задвижкой, а затем во всю силу хлопнув дверью. Ичивари поежился, потер след от плети и глянул на руку. «Хорошо, что в доме не много женщин», – пришла в голову дикая мысль. Живи Вики во дворце, рослого молодца Костеса, пожалуй, порвали бы на куски, пытаясь разделить… Потому что на этом берегу все кому-то принадлежит и все имеет цену. И не верит в это только одно существо – Тори.

Едва махиг успел одеться, Тори явилась, пыхтя и с трудом удерживая в руках довольно тяжелую фигуру, несколько незнакомых стальных инструментов в корзинке и ведерко с остро пахнущей жижей. Кисть. Ичивари принюхался, довольно быстро сообразил, что это лак. Дома делают другой, но в целом есть явное сходство. Инструменты оказались особыми ножами, годными для очень тонкой и точной работы. Они позволили вырезать безошибочно контур век, зрачки, линию губ. Выделить в деревянном узоре пряди волос… Удалить резкие, как шрамы, кромки грубых крупных застругов. Выгладить деревянную кожу до глянца. На работу ушел весь день, сама Тори тоже трудилась, и получалось у нее ловко, пожалуй, лучше даже, чем у махига. Зато именно он высушил фигуру, попросив асхи о малой помощи. Это позволило нанести слой лака, затем сразу второй. Вики наблюдала за работой от дверей, зябко кутаясь в шерстяную ткань, наброшенную на плечи.

– Закончили? – спросила она. – Тогда идем, пора ужинать. Может быть, мы немного попривыкнем друг к другу, сев за общий стол. Осталось продержаться четыре дня.

– Мы трудные гости, – вздохнул Ичивари.

– Я обязана вам жизнью… Но ты прав. Слишком все запуталось. Кроме того, вы опасны. Никто не должен знать кое о чем. Ты уже знаешь, но пока тебе хватает ума молчать. Некоторые, получив ценные сведения, не промолчат…

Вики отвернулась и пошла прочь по коридору. Тори поникла, сжалась, жалобно глянула на махига своими огромными, на пол-лица, черными глазищами, которые все – сплошная ночь, полная звезд даже среди дня… Ичивари улыбнулся, погладил тощее плечико.

– Все будет хорошо, – одними губами шепнул он. – Я вас увезу. У нас дома большущий лес, полно узорных коряг – и никаких особенно ужасных злодеев, тайных. Понимаешь, у нас нет городов, люди все на виду… Ну и дед, он мудрый, он, когда надо, поправляет души. Еще я тебя познакомлю с мамой, ты погладишь ее по голове… Хотя нет, она и так поет, словно духи ей отдали все, что возможно, и еще чуть-чуть. Добавить невозможно. Я тебя познакомлю с Шеулой. И с Гимбой. Он умеет всех защищать, и там ты никогда не будешь плакать. А завтра мы с тобой засядем в библиотеке. Хорошее место, тихое. Глядишь, и пролетят незаметно оставшиеся дни. И ничего дурного не приключится.

Ичивари говорил и сам почти верил в свои слова. Хотя спину сосновой хвоинкой колол холодок дурного предчувствия. Этот мир не умеет просто отпускать. Он как болото. Осторожно и мягко обволакивает, погружает постепенно и незаметно. А рванешься – уже, оказывается, и нет надежды выбраться.

За тех, кто плывет тебя спасать, вот за них, еще не ступивших на берег, очень страшно. Не надо им покидать палубу. Этот берег метит добычу, расставляет ловушки и рвет душу сомнениями… Кто ему Вики? Просто так, для случайной знакомой, из мокрого гниловатого полена подобную фигуру человека не вынуть, даже если Тори десять раз по голове погладит. И кто он для Вики? Обязательство или привязанность? Хотелось бы большего. Он, нелепый и наивный, сперва не осознал, что большее получить очень сложно. Что сам он похож на Лауру, готовую кричать и выть, требуя исполнения прихоти. Только в чужую душу с криками не прорваться…

Вечером Лаура явилась в библиотеку, важно взяла за руку, отвела в спальню, вышла… и подперла дверь снаружи чем-то тяжелым и надежным. Захихикала, радуясь своей находчивости и ловкости. Махиг разозлился, но промолчал. Выждал почти час, совсем собрался открыть окно и через парк пройти туда, куда намеревался попасть. Но тут скрипнула рама самой большой картины, оказавшаяся дверью.

– Она заснула, – шепотом сообщила Вики и рассмеялась: – Чар, мы все сошли с ума! Я в своем доме прячусь от какой-то полоумной табернской девки. И никак не решу: то мне ее жаль, каналью, то просто до слез хочется не мешать Бгаме, наплевав на приличия… Он знает столько ядов!

– Ты не сможешь, – усмехнулся Ичивари. Подняв Вики на руки, отнес через комнату и усадил в кресло. – Вики, ты уедешь отсюда со мной? Не надо, не отвечай теперь. Еще есть три дня. Вики, у нас нет дворцов и довольно мало даже самых простых вещей. Мы обычно едим два раза в день, потому что пищи пока не хватает, чтобы и сейчас вдоволь, и на зиму с запасом… Но мы не травим никого ядами, и последнее убийство случилось, если не считать истории с бледными, пять лет назад. У нас просторно, понимаешь? Людей мало, и они друг другу радуются…

Женщина невесело усмехнулась, погладила плечо махига и снова то ли кашлянула, то ли подавилась смехом:

– Кем я буду там? Я читала записи ордена. У вас бледные, как вы зовете нас, – рабы.

– Неправда. Точно так же живут и на тех же правах. Было всякое, но уже травой поросло. Мы стали деревьями одного леса.

– Тебя ждут там, – жалобно добавила Вики, огорченная разрушением веской и удобной причины завершить разговор.

– Ты будешь моей женой.

Вики поникла, судорожно вздохнула и отмахнулась рукой от сказанного, будто слова – туман и их можно прогнать движением ладони.

– Не порть то, что есть сегодня, разговорами о том, чего не будет никогда. Я… Нет, хватит. Я бы не пришла, если бы не эта история с Тори, она редко допускает незнакомых людей в свой мир. Ты ей приглянулся… Не знала, что из дерева можно создать подобное. Очень красивая работа. Неожиданно, изящно, даже прекрасно. Я снова тебе должна, потому что прошу никогда и ни одним словом не упоминать о Тори, ее умении и самой этой статуэтке. Если узнает орден…

Вики вздрогнула, замолчала и подалась вперед. Ичивари поймал ее на руки, хмурясь и ощущая себя обманутым. Ему вроде бы предлагают всё. И в то же время это ничего не значит и ни к чему не обязывает. Словно он прост в своих потребностях, как какой-то там Шагари! Словно ему не может быть нужно больше. Гораздо больше. Имеет он право хотя бы знать: держит он в руках тело или обнимает душу? Первое прекрасно и вызывает восторг. Но лишь второе дает настоящее тепло, долгое и ровное, как охотничий костер, а не как искра над ним. То, большее, есть у отца и матери. Было у Рёйма и Шеулы. И не сложилось у него самого с обеими бледными, пожелавшими приласкать сына вождя и похвалиться завидным уловом перед подругами. Не сложилось и с мавиви, синие глаза которой больше не вспоминаются с прежней душевной болью. И, увы, может порваться новая важная нить связи душ, показавшаяся главной и прочной.

Утром Лаура прибежала до рассвета, загрохотала запорами, метнулась через комнату к окну, проверила задвижки, довольно хмыкнула, перенятым у Вики тоном знатной доньи пожелала доброго утра и удалилась. Ичивари проводил взглядом арпу, смутно подозревая, что яды иногда не так уж и бесполезны. Торопливо позавтракав, он ушел в библиотеку, где складывал в отдельную стопку ценные книги, надеясь выпросить их у Вики в подарок. За день стопа выросла под самый потолок и распухла до ширины трех рядов… Махиг все перебирал переплеты, гладил и вздыхал. Ушел к себе, намеренно не замечая явившейся запирать дверь арпы. Некоторые книги были совсем необычными и нуждались в подробном обсуждении. Всю ночь, зевая и хмурясь, но почти не отвлекаясь, махиг выяснял у Вики, что такое театр. Она знала наизусть немало монологов на тагоррийском и сакрийском. Она бывала в лучших театрах, и это оказалось интересно и совсем ново. Пьесы, безусловно, следовало взять на зеленый берег. Правда, хотелось большего, та же Вики знала самого талантливого – так она и сказала, а подобные слова из ее уст редкость – автора всего берега бледных. Вот бы с ним поговорить! Он бывал у Вики несколько раз, Тори слушала его и – Вики нехотя призналась – гладила по голове… А через год у нищего и никому не нужного безродного человека появился высочайший покровитель, и теперь в его распоряжении настоящий театр, именуемый королевским…

Проснувшись, Ичивари налег плечом на дверь, снося подпорку и ломая задвижку. Вырвался на свободу и зашагал в библиотеку, укладывать в избранное пьесы. От дела его отвлек Бгама, хмурый и серьезный. Поманил рукой, не раскрывая рта. Проводил в просторную залу первого этажа. Вики торопливо бросала бумаги в кожаный саквояж, ругалась, не выбирая слов и не обращая внимания на притихшую, замершую на диване Тори.

– Эта арпа свалила, – рычала Вики, швыряя из стола все новые бумаги и не глядя, как их подбирает и укладывает Бгама. – Каналья! Подстилка лысого абыра! Бгама, коней седлают?

– Да, госпожа.

– Забирай Тори и ходу. Понял? Сейчас бери и ходу. Если эта нерхская дура сунулась к людям ордена…

Вики зло хлопнула створкой шкафчика. Села, нахмурилась. Жестом подозвала слугу и стала быстро писать, не забывая бормотать ругательства и поглядывать на Бгаму. Тори жалобно мычала, мотала головой и цеплялась за ручку кресла, не желая уходить. Потом поглядела в окно и затихла. Бгама тоже глянул и замер.

– Чернорукавники, хозяйка, – тихо сказал он. – Арпа сразу пошла в орден, вы правы. И вчера вы зря не позволили мне сделать важное.

Женщина закончила писать, промокнула бумагу и свернула в трубку. Отдала рослому темнокожему слуге, явившемуся на зов от дверей. Жестом подозвала Тори:

– Сделай все, что можешь. Он должен добраться до герцога и передать письмо. Это вопрос нашего выживания, и не только. Мне все равно, вдохновение ты им даешь или еще что-то, но это должно помочь. Или я вернусь из тени и съем твои кишки, поняла?

Тори неуверенно улыбнулась шутке, сказанной жестким тоном и без улыбки. Темнокожий слуга встал на колени и нагнул голову, Тори зажмурилась, старательно провела ладонью по его волосам, затем еще раз. Покачнулась от слабости и отошла к Бгаме. Слуга принял письмо, встал и ушел. Вики тяжело вздохнула, постучала ногтями по столу:

– Значит, свалила она еще в ночь… Нерхски плохо. Чар, иди сюда, объясню, что делать. Надо срочно вытаскивать Тори.

Ичивари пересек зал и склонился через плечо Вики над столом. Она рисовала линии, быстро обозначая парк и деревья, поясняла и вздыхала, но голос оставался ровным. За спиной стоял Бгама и тоже смотрел, потом подался вперед, положил руку на плечо… И в глазах стало темно. Очнулся Ичивари в кресле. Сознание работало безупречно, тело не слушалось точно так, как однажды на корабле. Вики сидела в соседнем кресле, по-прежнему спокойная и серьезная, за ее плечом стоял Бгама. Тори в комнате не было.

– Слушай внимательно, это важно. Чернорукавники служат ментору, отрекшись от мира. Когда ментор или один из пременторов объявляет кого-то еретиком, они окружают дом и, если их не впускают добром и не выдают того, кто назван нелюдем, то вырезают всех. Потом дом сжигают. Тебя объявили еретиком. Если я дам тебе сбежать, они зарежут всех. То есть меня, баронессу и доверенное лицо герцога Этэри, может статься, не тронут, но вот прочих…

Вики чуть помолчала, прикрыв глаза и стараясь восстановить покой. Было странно сидеть, ощущать полное бессилие и не испытывать отвращения к обманувшим людям. Еще более неожиданным было растущее сомнение в подлости их поведения. Ичивари постарался опустить веки, моргнуть, показывая свое внимание. Бгама улыбнулся, кивнул:

– Тори надо спасать, ты хорошо думаешь, да. У нее нет речи, но есть язык. Ее будут из-за этого убивать медленно. Ты сильный, лучше ты терпи. Я бы сам терпел, но я не нужен никому, плохо. Не могу помочь.

– Ты беглый страж герцога, твое имя Костес, ты мой любовник, и с головой у тебя нелады, – ровным тоном сообщила Вики. – Только так и никак иначе. Даже если войдет твой отец, начнет петь утреннюю молитву Дарующему и потребует покаяния… Понял? Я постараюсь сдать тебя герцогу, это гораздо лучше… Этэри старый хлаф, но не кретин. Он не захочет войны. Ментор же, наоборот, готов пойти до конца и сжечь побережье вашими руками и вашим оружием. Сейчас главное – дождаться Этэри. Скоро ты уже сможешь говорить. Надеюсь, это нам не навредит.

Двери распахнули двое темнокожих слуг, склоняясь до самого пола. Вики встала, тоже поклонилась и замерла, не поднимая головы. От галереи широким шагом, не кланяясь, вошел молодой худощавый мужчина в бордовой мантии с широкой черной каймой и такой же черной накидкой. Жадным взглядом впился в Ичивари, по лицу пробежала тень улыбки. Мужчина сел к столу, огляделся, жестом предложил Вики подойти ближе и указал место, куда следовало переместить кресло:

– Сядь, чадо. Ибо привело меня сюда дело великой важности, воистину. Дитя с душою чистой, как горный родник, явилось в храм Дарующего с покаянием и вестью… Ересь выявлена, большая ересь. И помощи я жду от тебя, и вижу в тебе усердие немалое. Обезврежен злодей?

– Радетель, – ласковым, тихим голосом выдохнула Вики, безупречно демонстрируя благоговение. – Великая честь для нас принимать в скромном доме столь почетного гостя. Увы, ваши слова смущают меня и вынуждают к покаянию в грехе… Прементор Дарио, могу ли я быть с вами откровенна…

– Покаяние есть путь к просветлению и прощению, чадо, – порадовался прементор, хищно и даже победно щурясь. – С кем еще и быть искренней, как не со служителем Дарующего, чашу благ его держащим.

– Грех мой, – скорбно вздохнула Вики, пряча лицо в ладонях, – есть слабость тела моего… Сей юноша младше меня на восемь лет, он красив и наивен, я сочла возможным спрятать его от гнева господина здешних земель и, повинуясь наущениям тьмы, совершить блудное дело…

Вики повела плечом, виновато поправила платье и вздохнула, глядя в пол и скорбно опустив уголки губ. Прементор забеспокоился, на высоком гладком лбу прорезалась морщинка. Кожа чуть побледнела, глаза сузились. Сказанное мало походило на ожидания.

– Тяжкий грех, – сухо и без выражения буркнул прементор. – Чадо, но не впадаешь ли ты в еще больший грех, ложно именуя сего еретика и покрывая истинное его происхождение – а именно зверский лик коварного служителя хлафа?

Вики охнула, всплеснула руками и с неподдельным страхом глянула на прементора, совершая жест очищения светом и второй, призвания благодати. Губы задрожали, женщина порылась в складках платья и добыла платок, промокнула слезинку, сбежавшую по щеке. Полезла снова в складки платья, добыла флакон с солью и поднесла к носу. Помолчала, вдыхая и морщась. Со стуком поставила флакон на стол.

– Такие слова нельзя произносить, не имея основания. – Голос стал строгим и спокойным. – У вас они имеются, радетель? Я не табернская девка, чтобы задирать юбку, не вызнав точно, кого приютила на ночь. Это Костес Дальри, сын краснодеревщика, выкупленный его светлостью три года назад для бессрочной службы. Или краснодеревщик и есть нечистый, или вы только что упомянули столь мерзостное слово, намекая на недостойное поведение моего покровителя?

– Чадо, каяться тебе надобно, но не обвинять служителей Дарующего. – Выдержка почти изменила прементору, губа дернулась, но затем лицо сделалось снова непроницаемо безразличным. – Сей еретик по происхождению не тагорриец. И не мое дело доказывать… Я пришел забрать то, что принадлежит храму.

– Он принадлежит герцогу, за него уплачено пять монет золотом, цена немалая. Люди не самые бедные покупают лошадей и платят дешевле, даже вместе с повозкой, – прежним ровным тоном сообщила Вики. – Как вассал герцога я обязана передать его имущество хозяину… – Женщина чуть усмехнулась. – Пусть и несколько подержанным, грешна. Вам придется доказывать свое право. Это земля рода и-Вальса де Брава, но никак не ордена. И я протеже светлейшего Этэри, а не сообщница еретика. Давайте попросим подать нам легкий завтрак и мирно обсудим разногласия, как подобает людям нашего круга. Помнится, до отречения вы носили имя и-Фойен, знавала я вашего батюшку, милейший человек, весьма вежливый и расположенный к их светлости. Кажется, даже вассал кузена Этэри…

Вики задумчиво шевельнула бровью, чуть улыбнулась и кивнула слуге, разрешая внести уже готовый поднос с едой и напитками, затем второй, третий. Прементор, увидев подносы, покривился, как от кислого, но виноградную гроздь выбрал и от питья не отказался. Вкушал он по мере сил быстро, но откровенно поспешной трапезу сделать не мог, не желая умалять собственную значимость. Хмуро покосился на Ичивари, снова истратил немало времени на изучение содержимого трех блюд и второй перемены, поданной по указанию Вики.

– Еретик не лишен речи?

Вики покачала головой.

– Что же он молчит? Или не знает правил приветствия особы прементора?

Ичивари зашептал непослушными губами, едва ворочая тяжелым языком. Он знал правила, спасибо оптио Алонзо. И молитвы знал, в этот час полагалось читать «Утреннее око света». Кажется, даже Вики не ожидала столь высокой осведомленности своего пленника о законах и обрядах ордена, прементор же огорчился неподдельно и глубоко. Но не сдался:

– Что есть чаша света?

– Душа божественная, полнотой совершенства наделенная, – отозвался Ичивари.

– Что есть чаша тьмы?

– Средоточие пороков и заблуждений, лишающих нас счастья обрести царствие его, отрава для души, подносимая грешникам искусителем, – вздохнул махиг.

– Он слишком хорошо знает канон… для краснодеревщика, – поморщился прементор.

– Позволю себе отметить, ваша благость, на вас трудно угодить, – с долей ехидства вздохнула Вики, снова потупившись и скорбно опустив уголки губ.

Дарио едва заметно шевельнул рукой, давая знак своим слугам, ожидающим без звука и движения в темной галерее. После длительной паузы зашелестели шаги, двое служителей в черном провели в зал Лауру – бледную, с огромными испуганными глазами и совершенно серыми губами, явно искусанными в кровь ею же самой…

– Чадо, повтори то, что на исповеди ты сообщила гратио в порыве молитвенного откровения, – негромко приказал прементор, покосился на Вики и нехотя добавил: – Если желаешь говорить, ибо тайна исповеди нерушима.

– Эта белобрысая каналья – бледа, – громко и внятно сказала Лаура, тыча пальцем в хозяйку дома. – Я заперла дверь покоев, так она на кочерге через дымоход пролетела. Липнет к моему Костесу, падаль сакрийская.

Вики поморщилась и повела плечом, ее глаза чуть прищурились и потемнели от гнева. Прементор заволновался, услышав повторно то же имя «еретика». Попытался снова подать знак, но Лаура уже кричала в голос:

– Куклу мою забрали, двадцать серебряных монет пообещали и не отдали… И золота еще двадцать, и пусть подавятся, потому что он мой, я его заберу отсюда, из этого хлафского логова!

– Это и есть ваше доказательство? – заинтересовалась Вики, с нескрываемым презрением рассматривая Лауру, продолжающую кричать и выть.

Ичивари тоже смотрел на арпу и ощутил приступ страха. Он не желал бездомной девчонке зла, и так натерпелась. Но если сейчас ударит молния и начнется невесть что за окнами… Тогда уже не он будет объявлен еретиком, и арпу, увы, опять станут забивать камнями. Но погода не портилась, а Лаура устала кричать и замолчала, с сомнением рассматривая нечто на ладони. Черное, маленькое, круглое, выкатившееся из глаза и жгущее руку… Ичивари задышал тише и спокойнее. Вот и все. И нет больше арпы. Зато есть понимание того, что как ни назови высшее, оно всегда одно. Дарующий или духи, чаша или висари – а Слеза выкатилась точно так же, отмечая совершённое предательство и отказ высшего вверять силу этой душе, оскверненной содеянным.

– Чадо, тебя отведут в карету и отвезут домой, – тихо и огорченно бросил прементор.

– Она не умна и не добра, – поморщилась Вики, роясь в саквояже, – но Костес просил за нее и был убедителен. Вот бумаги. Для этой девочки я хлопотала о месте в обители Чаши Благодатной. Передаю вам, радетель. Может быть, вы сочтете уместным ускорить решение вопроса… Я буду признательна.

Вики резко щелкнула пальцами, Бгама сгинул и снова явился, уже с небольшой шкатулкой в руках. Прементор жестом предложил разместить шкатулку у своего локтя и приказал слугам увести Лауру. Глянул на бумаги, вчитался. Уточнил, предполагаются ли иные пожертвования. Благосклонно принял чашечку с горячим питьем, уделил время выбору сладкого. Поторговался по поводу пожертвований, предлагая совершить их немедленно, но, не встретив понимания, нехотя подписал бумаги и отдал слуге. Покосился на Ичивари. Как понял по его взгляду махиг, за прошедшее время Дарио решил для себя многое и теперь следовал по избранному и, как он полагал, безошибочному пути к победе…

– И все же вернемся к еретику. Здесь мои люди, сила на моей стороне, но ваше право тоже неоспоримо при отсутствии дополнительных условий. Сложный случай… Правда тоже на моей стороне, будем смотреть на вещи без шор. Я забираю его. С герцогом мы позже оговорим плату за возможную ошибку. Пять золотых получил папаша-краснодеревщик, так ли я разобрал?

Дарио открыл крышку шкатулки, нагреб из нее горсть и, глядя насмешливо, звучно щелкнул по столу монетами, выкладывая их в ряд. Покосился на Вики, полагая возражения исчерпанными.

– И еще столько же, неустойка, – ровным голосом указала женщина. Проследила за движениями прементора и стала добавлять новые слова, нарезая их короткими отдельными фразами: – И моя доля… раз мы совершаем сделку, ваша благость, платите. Теперь пишите расписку. Мол, беру властью и правом, число и подпись, все по полной форме. Иначе я сама напишу. Ментору. Это не ваше личное золото и не мой личный слуга. А еретик ли он… Так герцог вряд ли станет выяснять.

Снова надолго повисла тишина. Прементор колебался, глядя за окно и пытаясь понять, как полагал Ичивари, что безопаснее для его шкуры: убить Вики или же оставить в живых, поскольку создание столь явного повода для вражды с ее покровителем выглядит неразумным.

Звук приближающихся полным ходом верховых обрадовал всех, обещая хоть как-то разрешить удушающую тишину. Ичивари сразу понял по виду вошедшего: не из ордена. Сух, стар, но в силе, быстр в движениях, золотом и каменьями, брызжущими светом, отделано решительно все, что подлежит отделке, от шитья на куртке и до шпор. Герб на коротком плаще знакомый, точно такой был во дворце, куда ночью пробирался Бгама… Гость небрежно кивнул прементору, прошел через залу, поудобнее перехватив хлыст, и опустил его на больное плечо Ичивари со всего размаху.

– Каналья… – весело выдохнул Этэри Костес и-Вальса де Брава. – Красив, умен, мнит себя знатью. Вики, мою девочку, соблазнил. Вы полагаете его еретиком, радетель? Будем искоренять постами и тяжким трудом… Забрать и в колодки!

– Но, ваша светлость… – ужаснулся Дарио натиску герцога.

– А, другой раз благословишь, – хмыкнул тот. – Ты моей малышке грехи отпустил? Небось она каялась… Вон как у этого нерадивого стража глаза-то блестят. Грешна, а ты не чинись, ты прощай…

Герцог хитро подмигнул, вцепился в руку Вики, дернул ее вверх, поднимая из кресла, приобнял за талию и второй рукой потрепал по щеке. Нахмурился, слушая звук прибывающей кареты. Ичивари, уже подхваченный под руки людьми герцога, предположил, глядя в пол и не имея сил поднять голову, что сюда скоро прибудет и сам король в одной карете с ментором. Просто больше уже вроде некому вмешиваться…

– Сие будет неопровержимо, – сладко запел прементор, с первого взгляда опознав за окном нечто полезное для себя. – Ибо святой человек не ошибается, претерпел он от еретика тяжкую рану, но молитвы и благодать сберегли его для великого дела…

Зашаркала обувь, скрипнул под тяжестью пол. Слуги герцога по его жесту усадили махига обратно в кресло и придержали голову, давая возможность видеть происходящее.

Оптио Алонзо – его Ичивари узнал сразу – внесли на шикарных носилках, покрытых багряной тканью. Достойный служитель дышал с трудом и был красен, как ткань обивки. Мелкие водянистые глазки блестели азартным весельем. Лито Алонзо иногда икал и часто поглаживал серебряную флягу, пристегнутую у пояса. Оглядев присутствующих и не снизойдя до точного подсчета, оптио благословил всех скопом и прикрыл утомленные веки.

– Мы ждем вашего слова, – сухо напомнил прементор главное. – Вы были посланы на берег еретиков, и только вы знаете в лицо их подлого лазутчика.

– Каюсь, воистину… – заулыбался оптио, снова погладив флягу. – Только надо говорить «их подлое еретическое высочество», как-то так, он же вроде принц там… Или тут? Или где?

Один из служителей в черном подошел к Ичивари и резко повернул его голову, давая оптио возможность совершить опознание. Алонзо хитро подмигнул, икнул снова. Мелко закивал, сопя носом и косясь на герцога:

– Он мне так и сказал: «Дыши животом», вот каналья… Я привык, и мне нравится. Животом.

– Сие есть тот самый мерзостный еретик… – начал Дарио.

– Мы желаем знать всю правду, – резко добавил герцог, глядя на оптио и поглаживая перстень на среднем пальце, украшенный огромным багряным камнем. – На моих землях не должно быть еретиков, вера подданных семьи де Брава крепка, и я оберегаю их души так же бережно, как и служители ордена. Караю отступников и вознаграждаю верных. Это мерзостный еретик? Молви, святой человек.

– Нет, этот попротивнее. – Оптио хихикнул, поморщился от боли, свойски кивнул герцогу и снова погладил флягу. – Гораздо противнее. Ни один махиг не сравнится в греховном усердии с блудливым шамхарским скотом. Сие отродье рогатого нерха – скот. Но я его прощаю, ибо милость Дарующего простерта над всеми. И всякий скот должен жрать из своего корыта. Тогда будет сыт и цел.

Оптио глянул в глаза Ичивари вполне трезво, но это длилось лишь миг и вряд ли было замечено кем-либо еще в зале. Алонзо уже снова забормотал о фляге, милости и покаянии. Упомянул Гуха, но это короткое слово тоже не принесло понимания никому, кроме тех, кто знал покойного ученика и почти внука профессора Маттио Виччи… По жесту ошарашенного Дарио носилки со «святым» покинули зал.

– У вас найдутся еще какие-то способы украсить наш день балаганными шутками? – ледяным тоном уточнил герцог, падая в кресло.

– Полагаю…

– Хуан! – негромко позвал Этэри.

В дверях возник мужчина с приятным, но незапоминающимся лицом, очень молодой, рослый и плечистый. Прементор слегка вздрогнул, оборачиваясь и глядя на незнакомого человека со знакомым и опасным именем.

– Это мой новый Хуан, – ласково сообщил герцог. – А это прементор Дарио, малыш. Присмотрись. Таких людей надо знать в лицо. Он почти готов взойти на ступень ожидания… Наверняка у него немало дел. Мы его не задержим, ведь так? Мы его даже проводим с почетом до границ земель ордена, на дорогах-то стало опасно. Еретики толпами бродят… Хуан!

Шагнувший за порог вернулся и снова склонился, подметая пол краем шляпы. Герцог задумчиво глянул в окно, в потолок, на Вики…

– Верни святого. Он мне понравился. В нем есть искренность… немного нетрезвая, но душевная.

Прементор поднялся, поклонился, осенил благословляющим жестом Вики и герцога, демонстративно проследовал мимо Ичивари, не замечая ни его, ни слуг. Он едва успел проскользнуть в дверь, уже снова со скрипом пропускающую носилки.

– Ты всерьез святой? Веруешь или так, просто пьешь? – строго уточнил герцог.

– Верую, – тихо и без прежней икоты молвил оптио. – Нельзя без того жить… Не дышится.

– Так я, пожалуй, отпишу тебе земельки у пещер. – Этэри прищурился. – Немного, два поля хмелевых, малое поселение, пивоваренку и домишко в три комнаты. Устал я от склок за пещеры. Но учти, святой. Трактиры извести, пьяных, кроме тебя, на пятьдесят миль к святым местам не подпускать под угрозой отлучения. Половину дохода от богоугодного дела сдавать в мою казну, неукоснительно и без изъятий. И ко мне прибывать, едва позову. Земелька земелькой, а вассальный долг и у храма имеется, коль я так сказал. Ты не чернорукавник?

Оптио качнул головой. Герцог довольно прищурился, хмыкнул:

– Тогда дом свой заведи, а то через полгода сам тебе бабу подберу. У меня карлица презабавная, молоденькая… ну иди, дыши… животом. Ишь, впрямь святой, стыд еще не потерял. Вики, твои заложили карету или им надо намекать?

Бгама едва заметно кивнул, но герцог разобрал кивок и поднялся на ноги, с интересом рассматривая Ичивари, которого, снова подхватив под бессильные руки, быстро водворили в карету и пристегнули ремнями в уголке, как куклу. Следом забрался и расположился на подушках герцог, юркнула и быстро села к окну Вики. Дверца закрылась, кони пошли мелкой мягкой рысью.

– А теперь мы без спешки разберемся, кто кого предал, – тихо и зло выговорил Этэри. – Вики, я не прементор, мне на исповеди врать негоже. Говори коротко и внятно.

– Я вам ничего не должна, – сухо и достаточно спокойно сообщила Вики. – Этот кретин не знает, но я больше не имею перед вами даже вассального долга. Мне дорого обошлось право выжить в нынешнее лето, и вы не уплатили ни медяка. Вы меня предали и бросили. Я нашла бумаги и вернула вам доверие сына, а вы меня сдали этому…

– Без обвинений, – поморщился Этэри. – Знаю, что бросил. Все мы грешны. Но не безнадежны. А что муж малолетний… так тебе ли привыкать? Что восемь, что восемьдесят, то и другое называется свобода от обязательств. Рассчитаемся. Кого ты мне подсовываешь? Он и впрямь так похож на сбежавшего недоумка, что я сомневаюсь, и поэтому зол. – Герцог чуть помолчал. – Виктория, я пока что не трогаю твою черную куклу, хотя догадываюсь, что она не проста. Ограничься одной игрушкой. Не жадничай. Если ты промолчишь, тот занятный пьяница уж всяко проболтается… Я вполне успокоился по поводу примерки короны и теперь снова, гм… в уме.

Вики покосилась на Ичивари, виновато пожала плечами. Махигу стало жаль ее. Сколько можно требовать от женщины каждодневно точить нож, наносить краску на лицо и безнадежно воевать одной против целого мира?

– Я сын вождя людей, живущих по ту сторону моря, полное имя мое Ичивари Чар из рода секвойи, я внук того самого вождя Магура, который лишил адмирала де Ламбру корабля и наверняка заодно – жизни, – сказал он, радуясь тому, что слова выговариваются внятно, а собственное лицо уже не кажется чужим. – И я хотел бы вернуться домой. Без войны и без больших разрушений. А еще лучше – с договором о мире и признанием нас людьми и не колонией. Оружия у меня нет. И, даже если таковое существует где-то, оно для войны в вашем понимании не годно. Применимо огненное оружие только для обороны нашего берега. Если нет в душе вимти, пламя ариха не сожжет кораблей, ибо нет правды, а духи не отзываются на ложь. Как и ваш Дарующий не исполняет желаний всех и каждого, но ведет учет святым.

Герцог заинтересованно повел бровью и снова глянул на хозяйку кареты. Вики кивнула, негромко и быстро заговорила, рассказывая то, что ей в разное время говорил Чар. Махиг сидел и слушал, удивляясь тому, как полно цепкая память Вики хранит его слова и как ловко соединяет обрывки сведений в здравые предположения. Герцог хмурился и даже дважды ругался: когда узнал, что дата прибытия корабля была сообщена ментором заранее ложно, и когда услышал о договоре ордена с сакрами.

– Полагаю, у них есть оружие, у тех, кто плывет следом за Чаром, – закончила рассказ Вики. – Оно опасно даже для вас. И лучше бы людям леса вернуться тихо и незаметно в свой лес.

– Свой? Там земли семейки де Льес, – хихикнул герцог и заговорщицки подмигнул. – Они именуют себя герцогами новотагоррийскими, вот забава! Свалить их почти так же интересно, как оттяпать кус у сакров… А король наш беден, он потратился на южные походы и мог бы взять у меня в долг, утратив надежду на заморское золото… Одна беда. У нас есть флот. А зачем ему брать в долг, если сейчас не надо строить корабли? Мои верфи пустуют, заказов нет. Я просто обязан дать ему в долг и загрузить людей работой. Разве можно говорить мне, что войны не будет? И разве допустимо расстраивать меня угрозой утраты верфей и побережья? Вики, ищи другой путь. Я поссорился с прементором, и я желаю получить выгоду с этой ссоры.

Этэри отвернулся к окну и больше не произнес за всю дорогу ни слова. Вики сидела бледная и мрачная, ей совершенно не понравился весь разговор. Карета простучала по плитам двора. Рослые слуги в знакомых нарядных одеждах подхватили Ичивари под руки и поволокли в подвал, где стены оказались серыми и холодными, мебели и окон не было вовсе, зато имелись внушительного вида решетки.

Он смог отдохнуть. Вспомнили о нем лишь вечером, так решил для себя в отношении прошедшего времени махиг, оценивая срок по внутреннему ощущению удаления ариха.

По коридору застучали башмачки Вики. Она виновато замерла у решетки, глядя на махига почти жалобно и очень виновато.

– Герцог умен, – без малейшей радости сказала женщина. – Он так и сказал: «Отдав дикаря ментору, я буду иметь выгоду и уже вижу какую… Не отдав, я получу головную боль». Еще он сказал, что пока ты останешься здесь. Если ментор сильно погорит, пытаясь использовать твоих родичей, он станет сговорчивее, а цена поднимется выше. Прости, Чар. Я на иное рассчитывала.

– Ты воевала хорошо, и ты смогла спасти все, что посильно было спасти в тот момент, – улыбнулся махиг. – Не надо вмешиваться теперь, Вики. Оставь дело Магуру. Дед мудр, и он разберется.

– Нельзя разобраться в том, что еще не запуталось даже, – горько усмехнулась Вики. – Я ошиблась, Чар, я все просчитала криво и неверно. Герцог хочет войны.

– Вы все слишком боитесь одних перемен и не замечаете иных, – нахмурился Ичивари. – У вас есть дома, золото, скот, одежда. Вы опасаетесь пожаров и страшитесь мора. Вики, война была неизбежна уже тогда, когда вы ступили на наш берег. Рано или поздно арих насытится и придется строить новое висари. Нельзя пытаться сберечь мир от перемен. Изменчивость – закон жизни.

– Но ты-то…

– Это не так важно. Вики, береги то, что нуждается в защите. Меня спасать не следует, для этого есть Магур. Наверное, тебе пора уехать. Подальше.

– Хороший совет. – Голос герцога ничуть не удивил Ичивари, но женщина вздрогнула. – Вики, ты становишься глупа. Надо же, мне не пришло в голову, что ты постарела и оголодала. Молоденький дикарь тебе всерьез нравится, в дело вмешалась бабская слабость… Так просто. И так нелепо. Уезжай, сейчас начинается королевская игра. Не твой уровень, тебя сомнут и не заметят.

– Вы опять углядели корону на голове малыша Диего, – сухо и зло усмехнулась Вики.

– Иди. И помни, не надо тебе лезть в это дело. – Этэри подошел ближе. – Пока что ментор ломает зубы, потом король попробует прочность своих… А я просто подожду. До поры мальчика будут сытно кормить и вежливо допрашивать.

– Во второй раз я не подброшу вам бумаги без оплаты, – тихо шепнула Вики, отворачиваясь от решетки.

И пошла прочь, стараясь шагать ровно и держать голову высоко. Ичивари глядел вслед и понимал, что, может быть, видит Вики в последний раз. Потому что ей не место в игре под названием «война»… На душе было темно и тяжело.

Глава 13

Много, много дыма…

«Первый же отпечаток башмака бледных на зеленом берегу навсегда изменил его жизнь. Новое оказалось трудным, страшным, чудовищным и все же неизбежным. Духи могли отсрочить появление чужаков. Но отменить – нет… Мир однажды родился, перестав быть пустотой и неопределенностью. Был сделан первый выбор, с ним возникло и первое противоречие. Явленное отделилось от неявленного. Затем выстроился мост – ствол мира, древо единых душ. Преодолено начальное возмущение, но родилось противоречие. Лики духов выявились, усилилось колебание висари. И снова трудом и болью, ошибками и опытом найден был способ жизни в усложнившемся мире. Каждый шаг содержит противоречие, каждый – утрата равновесия. Но без этого невозможно продвинуться вперед. Расширить мир, познать его и обрести истинное висари, всякий раз более ценное и полное, чем прежние. Чтобы затем отказаться и от него. Путь бесконечен. Идущий же должен обладать неутомимостью, готовностью искать и бесстрашием перед ликом неведомого».

(Из сделанных во время плавания записей Магура, вождя вождей)

Капитаном его назвали сразу, еще на берегу зеленого мира. Вождь вождей, уступивший место на совете названому сыну, покинул общинный дом и расправил плечи, обрел свободу… Теперь он смиренно склонил голову и снова принял ярмо власти. Бремя права и долга решать за всех. Карать, награждать, выискивать червоточины усталости в душах, стряхивать с ветвей общего настроения тяжелый груз сомнений… Это отнимало много времени и сил, но все же записи Магур вел старательно, ежедневно. Дорога на запад рождала в душе слишком много новых мыслей и звучаний. Она казалась не случайной, и даже в похищении внука, жестком и коварном шаге бледных, виделась воля духов. Нельзя отворачиваться от того, что пугает своей огромностью и чуждостью. Нельзя отказываться видеть перемены. Нельзя отгонять мысли о них. И даже страхов своих нельзя сторониться. Страхи – они сродни стае, которая сильна зимой и против слабого. Побежишь – порвут, погубят. Но если встанешь крепко и взглянешь им в глаза, неподвижные, звериные глаза прошлого…

Магур только к исходу плавания решился признать то, что подспудно понял давно. Война выиграна случайно. То, что бледным не хватило людей и пушек в первый их большой поход, – это дар духов и великое чудо… Потому что люди зеленого мира слишком виноваты перед своим миром. Они погрязли в обрядах, повторяемых из года в год. Пищи хватало, и большего не искали. Шкур хватало, и одевались в шкуры. Бронза топоров неуверенно и медленно грызла стволы – но довольствовались ею. «Махиги, макерги, магиоры – все совершили грех» – так сказал Магур, обсуждая свои мысли с Джанори. И маави, первый маави народа леса, согласился. Убить свою душу – страшно. Но отказаться расти – еще ужаснее. Люди зеленого мира попытались цепляться за прошлое и не пошли вперед. Они полагали себя исполненными мужества – и не искали перемен, не совершали ошибок и, значит, не исправляли их… Бледные почему-то все делали иначе, они не боялись перемен. Вот только они забыли, куда вел изначальный путь. Утратили связь с неявленным, с тем, что есть сердцевина души каждого человека, суть его и смысл жизни. Бледные шли и шли, слепые и ведомые поводырем – тем, кто дал им веру, назвав так слабый светильник в своей руке. И сперва невольно, а затем вполне осознанно бледные сделали эту самую руку – держащей величайшую власть мира. Власть над людскими душами.

Бледные пришли в зеленый мир и победили потому, что они – шли! Бледные были отброшены и утратили свою победу, потому что были слепы и шли не туда… Висари прошлого оказалось исчерпано. Ошибки обеих сторон разрушили его полностью. Что теперь делать бледным? Это их выбор и их решение. Что делать людям зеленого мира? Вот выбор и решение, в значительной мере зависящие от старого вождя вождей, отдавшего власть, но не утратившего ее, ибо уважение велико и слух каждого махига открыт для мыслей и слов Магура…

– Я тебя переупрямил, старый упрямец, – рассмеялся Джанори, довольный собой.

Он сидел на самом носу корабля, у бушприта, и глядел в темное небо. Где-то впереди, очень близко, прятался берег бледных. Завтра он собирался явиться, прорисовавшись у края мира. Джанори сидел спиной к берегу. Во-первых, он не испытывал трепета при мысли о встрече с родиной: его дом – на другом берегу и приятнее глядеть туда, на восход. Во-вторых, чудо паруса, подобного крылу, до сих пор вселяло в душу детскую радость. Джанори сидел, улыбался и глядел на самый большой парус главной мачты. С одной рукой по реям не побегаешь, если нет Гимбы, способного втащить наверх что угодно и кого угодно… Джанори видел море с высоты реев и еще не избыл полноты восторга от увиденного.

– Переупрямил, – без сожаления кивнул Магур. – Я ушел из поселка. Сказал: мы утрачиваем себя, отказываясь от традиций. Я был неправ. Не оттенок кожи делает нас махигами. Не умение выследить зверя и прочесть след на сухой земле, хотя такие навыки важны. Только живая душа и любовь к лесу первичны. Моя дочь создает новые песни для духов, потому что мы позабыли старые. Ты уговорил ее не скрывать этого и не шептать то, что надо петь в полный голос. Ты прав. Песни могут меняться. Уважение должно жить. И связь с миром.

– Нам сегодня не удастся поспорить, – чуть огорчился Джанори. – Жаль. Я люблю спорить с тобой. Но слова вождя вождей в это утро звучат верно и точно. Люди Дарующего шли и идут не туда. Мы замерли и никуда не шли, что еще хуже. Теперь мы выходим в путь. Это опасный и важный момент. Мы делаем шаг, выбираем направление, задаем темп перехода, и мы должны не ошибиться и не сойти с тропы развития.

– Поэтому мы должны сперва шагнуть в мир бледных, – усмехнулся Магур. – Они оставили след у нас. Теперь наша очередь отпечатать след стопы на мокром песке их берега. И разобраться, что важно и ценно в сокровищнице этого народа, а что есть всего лишь речной песок, перелитый в иную форму.

– Деньги?

– И деньги тоже…

– Завтра поспорим о них? – понадеялся Джанори.

– Мы слишком мало знаем для настоящего шумного спора. Пока что – мало.

Магур заинтересованно прищурился, глядя в темный туман впереди. Он желал увидеть берег тагоррийцев и осознанно, без суеты и лишних криков разделить привнесенное бледными на то, что годно его народу, и то, что негодно.

Скрипнула дверь единственной на корабле большой каюты. Строили корабль в спешке, и на палубе наспех соорудили лишь это укрытие от непогоды: низкое, маленькое и целиком принадлежащее женщинам, Шеуле и Юити. Сейчас на пороге стояла мавиви. Куталась в теплый платок из шерсти, хотя обычно она не мерзла, и дрожащей рукой слепо шарила по горизонту, постепенно смещая внимание от курса к северу. Магур коротко свистнул. Старый боцман поднял голову от палубы, проследил направление по руке мавиви, задул в дудку и закричал, по привычке обзывая всех разносортной рыбой.

– Перо коснулось воды! – отчетливо и громко сказала Шеула. Открыла глаза, охнула, споткнулась и едва не упала.

Но в проеме двери мгновенно, что вроде и немыслимо при его росте и весе, вырос из мрака Гимба. Поддержал под руку, вопросительно и с надеждой глянул на мавиви.

– Там!

– Всех наверх! – заревел Гимба, перекрывая сиплое гудение дудки. Азартно затопал ногами, превращая в гулкий барабан весь корпус «Типпичери». – Чар нашелся! Рулевой, два локтя к северу!

Мерить поворот штурвала румбами, по образцу флота бледных, пробовали, но получалось как-то криво и неудобно. И поэтому чаще пользовались способом, придуманным Гимбой. Он разметил колесо, используя свою руку. И теперь мог рычать с полным основанием то, что рычал: его понимали. Люди забегали, полезли на мачты слаженно и быстро, наученные тремя с лишним месяцами плавания. Мавиви вцепилась в руку Юити, подошедшей и обнявшей за плечи, и зашептала, уговаривая асари. Мать Ичивари запела. Ветер резко ударил в раскрывающийся парус, креня кораблик и толкая вперед. То, что берег совсем рядом, знали давно. Вчера решили, что сперва надо подойти в безлюдном месте. Встать на якорь. Кто-то из молодых махигов сплавает к берегу, осмотрится. Потом все вместе обдумают увиденное и без спешки выберут наилучший способ показать корабль любопытным и недобрым взглядам… Но крик мавиви все решенное отменил. Вынудил корабль отклониться от курса и огибать острый мыс, уходить к северу и скользить вдоль высоких скал, тень которых делалась все ближе и заметнее по левому борту. Магур не стал подниматься и вносить свою лепту в общую суету. Шеула подошла, замерла рядом, снова прикрыв глаза.

– Глубина достаточная, все безопасно, – шептала мавиви, время от времени поправляя курс.

За ее спиной теперь возвышался Гимба, повторяющий все слова в точности, но куда громче. Великан был спокоен, хотя изредка и он проявлял некоторое нетерпение, поглаживая свой большой, похожий длиной на саблю, боевой нож. Время тянулось. Казалось, кораблик не двигается, а далекий знак, поданный Чаром, – перо в прибрежной волне – так и остается далеким. Ночь прячет скалы и сам берег, она наверняка в сговоре с бледными, и все здесь не к добру. Наконец мавиви резко выбросила руку вперед:

– Можно еще прижаться. Пол-локтя к югу на руле. Совсем рядом, там! Вот там!

В указанной точке хлопнул выстрел из пистоля. Шеула охнула, Гимба зарычал в полную силу, одним движением бросил за борт невесомую лодку из древесной коры. Прихватив весло, перевалился сам и рухнул в воду, подняв рассерженный рой брызг. Воин из рода хакка единым махом вынырнул, извернулся, забрался в лодку – и помчался к берегу. Магур жестом приказал боцману командовать: убрать паруса и приложить все усилия для скорейшей остановки корабля. Теперь стреляли непрерывно. Шеула сжималась при каждом хлопке и плотнее куталась в платок. Наконец выстрелы прекратились, мавиви выдохнула сквозь зубы, понимая, что это всего лишь короткий перерыв, – пистоли требуют перезарядки…

– Не надо позволять себе беспокойство, – строго сказал Джанори, подтягивая Шеулу к себе и усаживая под самым бортом. – Когда ему потребуется сила, просто дай. Спокойно и внимательно. Это важно. Он может запросить много, я тоже буду стараться. Но Чара там нет, вот уж в чем я не сомневаюсь… Это ловушка, и важно понять: для нас ли ее расставили? Банвас, возьми вторую лодку, большую. Спусти на воду и посади четверых на весла, как полагается. Я ощущаю там, на берегу, много отчаяния и боли. Даже смерть. Мы почти опоздали… Значит, ловушка не для нас? Занятно и неожиданно.

– Боцман! Пусть принесут саквояж Рёйма, нашей мавиви он пригодится, – велел Магур. Вздохнул и добавил: – Будут раненые.

Гимба вдали снова взревел, и его бас прокатился над водой, усиленный особым состоянием влажного воздуха, впитывающего звук и охотно помогающего брать силу. Почему-то здоровяк мог звать любого из духов, хотя прежде все ранвы прикрепляли себя к одному, самое большее к двум…

Сейчас Гимба предпочел поддержку ариха. Синеватый вал огня загудел и покатился все дальше, освещая берег, подминая все иные звуки. Хотя грохот боя был велик и сдавался под натиском ариха не сразу. Рвались запасы пороха, выбрасывая снопы огня и клубы дыма. В единое мгновение рисовались на фоне ночи рыжим и алым кусты и деревья – и рассыпались искристым пеплом. Гулко лопались скалы, камни глянцевели горячей коркой… Взбесившиеся бесхвостые кони с опаленными гривами неслись вскачь, волоча пытающихся их удержать людей. Слепые, в единый миг лишенные кожи тагоррийцы без голоса мычали и катались по песку, а потом затихали. Гимба, огромный и страшный, черный в меховом ореоле многоцветного огня, все рычал и метался по берегу, и издали казалось, что он исполняет танец войны…

– Что он творит? – поразилась мавиви, отдавая силу и не ощущая явной убыли. – Джанори, он, кажется, крепко зол. Он их уничтожает, не выбирая и не щадя… Когда он зол, он и без меня неплохо управляется с арихом.

– Этот ранва без твоего дозволения не возьмет ни капли силы, – уточнил маави. – Он удивительный… И он уже закончил стращать тагоррийцев. Тихо-то как…

Более крупная из двух лодок заскользила к берегу. Встретилась на полпути с Гимбой. Он уже греб обратно, работая веслом в полную силу. Без особых церемоний передал наверх, как мешок, тело еще живого человека, одним ударом лопасти развернул лодку и снова понесся к берегу. Мавиви не следила, она уже сидела на коленях и слушала слабые толчки умирающего сердца. Не глядя, вела пальцем по ряду знакомых и прежде никогда не требовавшихся для настоящего дела инструментов, поблескивающих в креплениях старого дедова саквояжа… Рёйм учил ее всему, что знал сам. И «Кодекс врачевания» заставил вызубрить наизусть, а затем понять до последней малой тайны, упрятанной меж слов. Тогда казалось – напрасно, кому это важно в мирном диком лесу? Но пригодилось. Две пули прошли навылет, легкое хрипело, пена покрывала грудь и живот слепо глядящего в ночное небо человека. Тощего, серого, пожилого и ничуть не похожего внешностью на тагоррийца. И не было даже малого подобия висари в его душе, не было света и радости, не к чему было прилепиться и начать восстановление дома для души – тела. Но мавиви упрямо боролась, постепенно замечая улучшения, радуясь помощи Джанори и пользе дедовых уроков. Вот уже раненый смог дышать ровнее, сердце застучало редко, но уверенно. Кровь не уходила больше толчками через разрыв на боку, бережно стянутый особой нитью, точно так, как учил дед.

– Принимайте, – рявкнул Гимба, взбираясь по веревке и подавая вверх, в протянутые руки, совсем легкое тело женщины. – Сейчас еще поищу, все проверю – и уходим. Плохое место. Чую, совсем плохое. Мертвых тоже надо забрать. Разворот, что замерли? Магур, да скажи им!

Большая лодка выгрузила на палубу три трупа и четверых живых. Двое были ранены тяжело, еще двое – куда легче, они сели у борта и сами занялись перевязкой, жестами отказавшись от помощи и дружно указывая на бледную, не приходящую в сознание женщину. Кланялись и явно просили помочь именно ей. Шеула закончила шептать над первым человеком, на палубу перед ней положили женщину. Скоро та задышала ровно, забытье сменилось сном.

Гимба выбрался на палубу, придерживая на сгибе руки ребенка, уселся у борта, не обращая внимания на суету вокруг и не вспоминая о брошенной внизу, на воде, лодке. Старательно вытер слезы со щек девочки, уже неведомым способом усвоившей, что этот большой человек ей не враг: она жалась к его плечу, жалобно постанывая.

– Что ж ты все молчишь-то? – нахмурился Гимба. – Покажи язык! Есть… А это что? Давай вместе разберемся. Додумалась тоже в воде по шею сидеть, вся как есть замерзла. Эй, тащите мое одеяло!

Он забрал у девочки зажатый в кулачке чехол на нитке, бережно развязал, осмотрел мокрое, крошечное, слипшееся и непонятное нечто. Кивнул:

– Перо. Шеула, глянь. Мне думается, вещь Чара.

Девочка часто и глубоко закивала, мокрые волосы при этом разбрасывали брызги во все стороны, делались легче и уже пробовали свернуться в кудряшки. Шеула подошла, тронула грязный мокрый комочек. Потом коснулась шеи девочки, удивляясь неправильности и невнятному нарушению висари тела, в остальном вполне здорового.

– Да, то самое перо. Кажется, у Чара здесь есть друзья.

Юити беззвучно и осторожно прошла на корму, стараясь никому не мешать. Забралась на плоскую крышу каюты, села, прикрыла глаза и запела для асари, уговаривая ветер перемениться и помочь кораблю поскорее отойти от опасного берега. Девочка вздрогнула, не отпуская руку Гимбы, потянулась, пытаясь рассмотреть поющую. Темный, даже почти черный контур на фоне серого предутреннего неба… Волосы вьются, подхваченные новым ветром, пряди, выбившиеся из кос, падают на лицо.

– М-ма-м-ма?

Голос у девочки оказался слабый, хриплый, совсем простое и очень важное слово она едва смогла выговорить, сразу закашлялась и испуганно прикрыла ладошкой рот. Прижалась к плечу Гимбы, спасаясь от неведомой беды.

– Кто ж тебя так запугал-то? – возмутился магиор. Встал в рост и пошел на корму, перешагивая раненых. – Зови кого хочешь и как хочешь. Разве можно запретить такое? Садись вот, рядышком с мамой. Мы все так повадились ее звать. Юити добрая, кормит нас с добавкой и спасает от боцмана. Вот уж строгий-то кто, да… Всех ругает селедками и в дудку свистит.

Гимба поднял девочку на вытянутых руках и устроил на крыше каюты, рядом с Юити, переместившейся к краю и подхватившей одеяло из рук боцмана. Скоро малышка сидела, укутанная с головы до пят, согретая и обеспеченная остатками ужина – вареной рыбой.

– Как хорошо! Чар всегда хотел, чтобы была у него младшая сестра, – негромко радовалась Юити, гладя одеяло на спине малышки. – Теперь так и случилось. Повезло мне, такая смелая и славная дочка…

Девочка сидела, ела вареную рыбу и свободной рукой щупала волосы Юити, а ногой норовила толкнуть Гимбу, стоящего у каюты, чтобы знать, что он по-прежнему рядом. Говорить девочка едва могла, хотя язык тагоррийцев знала в совершенстве. Шипела, свистела, мычала и всхлипывала, когда совсем не удавалось объяснить важное слово. Иногда бросала рыбу и начинала показывать обеими руками то, что не получалось произнести. Смущенно озиралась, прикрывала рот… И снова Юити приходилось уговаривать:

– Все хорошо, нет беды, никто не обидит.

К рассвету удалось выяснить, что девочку зовут Тори. Те, кто был с ней, двигались от заката. Спешили, было у них важное дело. Кто-то злой их обманул, еще кто-то погнался, и стало совсем плохо. Было ясно, что понимает девочка все вполне внятно, но выговорить вслух не может, и от этого ей самой горько и неприятно. Часто повторяемое слово «вики» осталось непонятным, хотя для малышки оно было, кажется, самым главным в истории.

– Так только о людях переживают, – задумался Джанори, вслушиваясь в шепот. – Гимба, отнеси ее и покажи всех, кого мы взяли на борт. Кто-то из них и есть Вики.

Все раненые спали: об этом позаботились лечившие их Шеула и Джанори. Девочка глядела на людей с такой же темной, как у нее самой, кожей, качала головой и хмурилась, на ресницах копились тяжелые крупные слезинки. Светловолосую и светлокожую женщину Гимба показал последней, подумав, что она из иного народа и вряд ли родная малышке.

– Вики! – вполне внятно и звонко выговорила та, змейкой вывернулась из одеяла и упала на колени рядом со спящей, погладила ее по щеке. – Вики…

Женщина застонала, медленно, с трудом разлепила веки. Джанори и Шеула недоуменно переглянулись: до самого следующего вечера раненая не должна была просыпаться… Мавиви помянула горелый пень, сердито дернула себя за волосы и заторопилась в трюм: проверять травы и искать хоть что-то годное для снятия большой боли. Юити спустилась с крыши каюты, подошла, обняла малышку, снова испуганно зажимающую рот. Она уже догадалась, как плохо Вики и насколько было вредно ее будить.

– Идем. Ты сама устала не меньше прочих, надо отдыхать. С мамой не спорят, у нас так, привыкай. Это каюта. Хорошая, большая. Тут ложись и отдыхай.

Юити все шептала и шептала, тихо, ласково и напевно. Магур невольно вслушивался, ведь в самом голосе дочери было то мирное и светлое начало, которого так не хватало теперь, после выстрелов и рева ариха, на запятнанной кровью палубе…

Капитан присел рядом с женщиной по имени Вики. Дождался, пока Шеула принесет питье и по ложечке сцедит раненой, судорожно и до скрипа сжимающей зубы.

– Нельзя спать… – упрямо едва слышно всхлипнула Вики.

– Не сон, только покой и удаление от боли, – пообещала Шеула. – Еще ложечку. И отдохни. Так, хорошо. Я подержу руку, и мы вместе будем дышать. Сначала станет хуже, но потом совсем наоборот, я знаю, меня бабушка учила. Все травы знаю. Терпи.

Вики молчала, всхлипывая и морщась от боли и слабости. Постепенно складки на лбу расправились, дыхание выровнялось. Женщина открыла глаза и попыталась рассмотреть склонившихся над ней. Шеулу, огромного Гимбу, заслоняющего половину неба. Магура. Последнему женщина попыталась улыбнуться, выделив среди прочих:

– Он похож на вас. Вы Магур? Тот самый дед… Не зря мы сюда спешили, уже хорошо.

– Гимба прав, Чар успел найти друзей на этом берегу, – порадовался за внука капитан. – Достойных людей с живыми душами.

– Я виновата. – Вики закусила губу, пытаясь перебороть боль. – Я предала его. Он у герцога и…

– Кто предает, уплывает на своем корабле, здоровым и довольным, – перебил Магур. – Не надо наносить себе новые раны, их и без того достаточно. Что важно сказать немедленно?

– Чара трудно будет отнять у герцога. Я знаю только один способ вернуть его живым и здоровым, то есть быстро, очень быстро… – Вики жалобно глянула на Магура. – Надо идти на юг, вдоль берега. До Баркетты, нашей столицы. Точнее, до Рамины, главного военного порта. Там корабли. Пятьдесят больших военных или около того… Кто владеет флотом, тот и диктует условия. Кто может сжечь флот, тот уже почти король. Чар сказал правильно. Вам надо не просить, а требовать. Вы должны добиться признания вашего берега страной, признания вас людьми…

Шеула сердито покачала головой и накрыла ладонью лицо женщины, теряющей сознание и упрямо бормочущей важное…

– Завтра расскажет, так я решила. Ичи жив, вот главное. Гимба! Я пошла следить за ветром. Гимба, дай руку. Я совсем запуталась, кто кому выделяет силу. Но сейчас могу только брать, отдавать мне больше нечего. Женщина совсем больная, висари разрушено тяжело, давно и намеренно. Пришлось трудно лечить, много отдавать…

Гимба приволок одеяло, закутал мавиви, сунул ей в руки последние остатки ужина – рыбий хвост и кусок лепешки, наверняка припасенный для себя, неизменно голодного… Джанори пристроился было рядом с капитаном и собрался затеять обсуждение, но тот качнул головой:

– Боцман! Всем, кроме малой вахты, дать отдых. Уходим в море на пятьдесят километров, только потом поворот на юг, и без спешки, самый малый ход, паруса убавлять каждый час. Я вижу: люди поддались ариху, вспыхнули, а зря. Его время прошло. Надо сперва отдыхать, а затем спокойно и без спешки думать. Чар – мужчина. Продержится лишний день, он уже дождался нас, это было труднее… Брать королей за горло не спешат под всеми парусами и с ветром в голове. Я вождь, и я приказываю спать, копить силы и ум. Все, слово сказано.

Боцман поклонился, задумчиво осмотрел палубу, занятую ранеными. Глянул на притихших махигов, готовых, раз приказал сам Магур, спать даже стоя… Обычно на палубе «Типпичери» отдыхали поочередно, разделившись на три смены для сна, распределив места. В трюм никто лезть не желал, на свежем воздухе всяко приятнее… Но приказы вождя не обсуждают, особенно если он добавляет «слово сказано».

Джанори забился под самый борт и немедленно заснул, исполняя указание капитана. Сам Магур лег возле Вики, отвернувшись и укутавшись в одеяло, сочтя, что ей так будет спокойнее. Все же чужой корабль, кругом инородцы и все, куда ни глянь, – мужчины, как еще на этом берегу к подобному относится закон и обычай? Боцман закончил рассматривать палубу и зашаркал к борту. Капитан слышал его бормотание уже сквозь дрему:

– Значит, ложитесь тут, поплотнее, селедки вы тощие, как в бочку на засол пихают, так и вы, в рядок, и всем выдохнуть… Ты, ты и ты, вы все. На крышу каюты. Ее Гимба строил, не обвалите, так-то! Ты, ты и вы – в трюм, припасы разгребите, их немного, в общем – разберетесь… ты и ты…

Капитан заснул спокойно, без прежней тяжести на душе, без давящего и мучительно-неотступного сомнения. Ведь могли добраться до берега, но опоздать… Месть никому не принесет ни покоя, ни надежды. Обошлось: Чар жив. И он, старый вождь, приложит все усилия, чтобы выручить внука из ловушки злого мира бледных. Живым. Время еще есть. И даже больше: есть Вики. Друг. Она знает, кого тут следует брать за горло и каким образом.

Дурные сны не донимали, а пробуждение получилось приятным, легким и интересным. С закрытыми глазами Магур довольно долго слушал, как лопочет, уродуя слова, малышка Тори. А потом каждый раз Гимба принимается гудеть тихо, басовито, нежно – поправляет и уточняет.

– Мохле. Клугом.

– Море. Р-р-р! Кр-ругом.

– Клрухом.

– Тебя Юити учила петь, а не шипеть! Кру-го-ом. Мо-оре-е.

– Ги-имба-а, – совсем правильно пропела Тори, захихикала и захлопала в ладоши.

– Сиди ровно! Соображать надо, куда залезла. Вон видишь: боцман. Ты упадешь, веревка тебя спасет. А меня-то он бам – палкой по шее.

– По ш-ше? По ше-э?

Магур тихонько засмеялся, открыл глаза – и охнул. Далеко-далеко, на самом верхнем рее главной мачты, мелькали, то и дело пропадая за частой сетью снастей, светлые пятки. То, что у почти черной девочки ладошки розовые, еще вчера показалось занятным. Капитан глянул и подумал: «Словно ей солнышко на руки светит». Не перепутать ни с кем. И пятки – тоже. И толстые столбы ног магиора трудно не узнать.

– Тори! Разобьешься…

Капитан сел, привычно сложил одеяло, улыбнулся пытающейся приподняться на локтях женщине, совсем белой по цвету кожи, да еще и обесцвеченной большой болью. Магур помог Вики, подпихнул одеяло под голову, успокаивая:

– Девочка не разобьется. Гимба внимательный и осторожный. Он таскал наверх Джанори, обвязав двумя веревками! Так что нет причин для волнения, пусть себе сидят и разговаривают. Без Гимбы на палубе посвободнее…

Женщина задумчиво поглядела вверх, щурясь и сомневаясь, но спорить не стала. Юити выскользнула из каюты, села рядом, поставила на палубу миску с кашей. Магур принялся помогать дочери устраивать раненую повыше и поудобнее, для завтрака. Заодно он присматривался к женщине. Действительно, совсем белая, даже ресницы у нее – пушистые, густые, но тень от них лучше видна, чем сами волоски. И брови светлые, и кожа. Глаза серые, а когда глядит в небо – голубые. Необычно. Румянец на коже проступает все отчетливее, розовый и яркий. Это хорошо: видно сразу, что человек идет на поправку. Руки интересные. Тонкие, с длинными пальцами. Вполне понятно с первого взгляда, что эти руки не перебирали батар и не свежевали оленя, не скручивали нить из кудели и не держали колотушки для стирки белья. На среднем пальце мозоль: перо натерло, что уже неплохо и намекает на ученость. И совсем нет шрамов. У всякого жителя зеленого мира их немало. Ветка царапнет, зверь на охоте достанет… Первые появляются еще в детстве. Помнится, упрямец Чар всем пытался доказать, что он самый бесстрашный, норовил быстрее иных добежать до столба боли, чтобы ножи кидали обязательно в него. Впрочем, давно известно: игры, причиняющие боль, бледные этого берега считают дикими и недопустимыми. Почему? Не испытав боли, как пожалеешь младшего? Не бросив нож в человека в игре, целя мимо, как решишься использовать оружие против врага? Как поймешь, где настоящий запрет, если тебя ограничивают фальшивым, чужим и непонятным?

– Доброе утро, Вики, – сказал Магур, заметив, что завтрак подходит к концу, и отложив размышления до того момента, когда появится свободное время и рядом сядет Джанори: высмеивать и возражать. – Скажи, почему у вас говорят «доброе»? Разве бывает злое утро?

– Мы так желаем удачи на весь день, – отозвалась женщина, проглотив последнюю порцию каши. – Мы полагаем, как начнешь день, так он и покатится к вечеру, под горку… Почему здесь все на «ты»? Я лежала и слушала. Странно. Ни одной ошибки в речи, чистый северотагоррийский диалект. Но тагоррийцы старших зовут на «вы». И знатных – на «вы».

– Знатных у нас нет. Старшие… – Магур хитро подмигнул. – Не хотим мы показывать, что уже не молоды. Не прижилось. Мы пробовали, путались все время. За ножи стали хвататься самые горячие, из вежливости выросла одна грубость. И мы решили не усложнять. Вкусная каша?

– Вкусная, – осторожно согласилась Вики.

– Вот это и называется ложная вежливость, – рассмеялся Магур. – Тут и есть наше с вами различие. Юити не обидится, что тебе не понравилась каша. Ей самой не нравится. Только другой еды нет. Если бы я спросил Гимбу… – Капитан закинул голову и крикнул: – Голодный! Каша вкусная?

– Еще есть? – понадеялся магиор, выглядывая из-за рея. – Правда есть? Много? Я слезу. Только вопрос смешной. Она сытная, но это сколько надо в меня впихнуть, чтоб я о вкусе задумался? Тори, лезь мне на шею. За волосы держись, вот так. Мы проверим, есть ли каша.

– Длинный ответ, – задумалась Вики. – У нас так не говорят с капитанами. Тем более с такими, которые еще и вожди. Магур, я ночью полагала, что уже не увижу рассвет. Меня ранили в плечо, это я помню очень отчетливо. Было много крови. После такого не живут. Потом меня Бгама закрыл, но чернорукавники уже были рядом, я помню и второй толчок, в лопатку. После стало темно и холодно…

Вики с недоумением рассмотрела свою одежду, смутилась, поджала босые голые ноги и охнула, когда колено появилось целиком: не ожидала, что ткань с боков не прошита. Запасное платье Юити, как понял вождь, не вполне отвечало здешним обычаям и правилам жизни. Хотя оно добротное, из плотной ткани лучшей работы, довольно длинное – до колена, с удобными разрезами по бокам, со шнуровкой, с узором бусин на груди и цветным шитьем.

– Хлаф… – Щеки Вики сделались совсем красными. – Без корсета и всего прочего я чувствую себя голой… Глупо.

Магур нащупал одеяло, расправил и бросил на ноги гостье. Вики вздохнула чуть спокойнее. Шеула выглянула из каюты, убедилась, что больная уже закончила завтрак. Подхватила саквояж, подошла и села рядом. Гордо глянула на деда. Магур улыбнулся. Вчера он назвал внучку «врач», так она до сих пор радуется. Два раза спросила:

– Гордился бы мною дедушка Рёйм?

Того и гляди, спросит в третий… Уже роется в саквояже. Там самые сильные лекарства и целый набор малопонятных инструментов. Даже Вики заинтересовалась.

– Хороший набор, – похвалила она со знанием дела. – Я улаживала дела одного врача из Сакриды. Так его набор был победнее, хотя стоил сорок золотых. Орден не одобряет вмешательства ножа и пилы, полагая, что болезнь и исцеление есть воля и решение Дарующего. Сакры прежде считали иначе, но в последние лет двадцать ментор сильно расширил свое влияние на севере. Книги жгут… – Вики нагнулась, рассматривая тонкие ножи и зажимы с длинными ручками. – Клеймо северной гильдии. Эту и эту штуки мне нарисовали, но я не смогла добыть, названий не помню… Заказала на западе, у них с врачеванием теперь получше, хотя прежде учились здесь. До сих пор заказ везут, но это уже не моя головная боль.

Шеула прижала пальцы к запястью больной, посидела, шевеля губами и считая пульс. Долго глядела в глаза, оттягивала веко и изучала внутреннюю его сторону. Просила открыть рот и смотрела язык. Щупала уши, жилку на шее. Мяла живот и хмурилась, уточняя, где и как болит. Наконец удовлетворенно кивнула.

– Она упругая, – непонятно пояснила мавиви, глянула на деда. – Рёйм придумал такое деление. Есть упругие и есть хрупкие. Хрупких трудно лечить. Они ноют, себя жалеют и не верят в хорошее. Рассыпаются. Вики упругая, ее висари со временем станет вполне надежным. Конечно, не надо носить ту страшную вещь на веревках. Это для пыток придумано? Ребра зажимать и мешать дыханию?

– Для красоты, – возмущенно фыркнула Вики. – Корсет. Чтобы талия тонкая была, здесь. А грудь вся вверх, сюда. Для толкового корсета делается вырез на платье, глубокий. Называется «хлафово оконце», потому что все мужики туда пялятся и ничуть не думают при этом о Дарующем.

– Носить карзету запрещаю, – важно сообщила Шеула. Закрыла саквояж и встала. – Строго запрещаю. Понятно? Легкие у тебя слабые. За пять лет умрешь с этим своим оконцем. Тут был избыток жидкости, тут было темное пятно, так я ощущаю. Выправить один раз могу, второй раз – нет. Это твое тело и твое висари.

Мавиви подхватила саквояж и пошла по палубе, всматриваясь в лица раненых и решая, кого пора будить, а кому дать еще немного отдыха. Вики задумчиво пожала плечами, обернулась к Магуру. Села удобнее и стала рассказывать. Начала она, здраво оценив, насколько мало осведомлены махиги о законах жизни это мира, с главных и явных всякому тагоррийцу правил. Поведала о делении на сословия, распределении денег и подарков, о роли войны в обогащении одних и ущемлении других, то есть о переделе влияния и дохода. После Вики осторожно и старательно изложила причины шаткого положения короля. Она внушала: в Тагорре действует закон прямого вассалитета, когда присягнувшие герцогу не отвечают перед его повелителем королем… А вот в Сакриде – наоборот. И там в результате флот в последнее время стал сильнее, а казна – богаче. К тому же у флота сакров один хозяин, а капитаны тагоррийцев служат своим сюзеренам и не всегда полагают приказы короля обязательными для исполнения.

– Запутанно у вас закон устроен, – нахмурился Магур.

– Король является вассалом вседержителя, но ментор – его вассал, как и герцог, – без спешки повторила Вики. – Это непростые двойственные и тройственные отношения взаимного влияния. Этэри, если он сомнет орден, получит земли центральной Тагорры. Станет так силен, что сможет объявить себя королем и сломать тут все под себя, что ничуть не угодно югу. И вседержителю. Но сам Этэри прижат к границе с Сакридой, и война для него – угроза потерять часть земель. Он слишком много брал у своих вассалов в последнее время, и долина реки вполне может попросить сакров простереть над спорными землями руку северного короля.

– Пока не понимаю нашего места в вашей нелепой жизни.

– Два флота стоят в бухтах, наш и сакридский. Якобы оба готовятся к большому походу на ваш берег. Но орден желает собрать урожай душ здесь, а сакры хотят оттяпать кусок наших колоний на Таари. Лучшие верфи, и это тоже важно, находятся на землях Этэри, а корабельный лес… – Вики помолчала, сердито тряхнула головой. – Не то говорю. Все дело в равновесии, которого нерхски не хватает, как бы ни пели об ином люди ментора. Если сгорит флот, Этэри станет королем, но разразится большая и страшная война с Сакридой. И без флота мы потеряем колонии на юге. Если сгорит флот сакров, снова будет война и мы пойдем на север, понесем стержень веры туда, где иначе творят знак света. Пока оба флота целы, нет войны. Примерно так. Юг без войны набирает силу, там прямые родичи короля. И дела Этэри становятся плохи.

– А еще проще?

– Герцог не станет прямо выступать против своего сюзерена. Ему не хватит сил воевать и с королем, и с сакрами. Наше дело – заставить короля потребовать у Этэри выдать Ичивари, поскольку герцог – его вассал. При угрозе флоту вседержитель будет на стороне короля. То есть пока флот горит, но не сильно, мы можем требовать. Но если погибнет более пяти-семи кораблей разных вассалов короля, равновесие сил нарушится. Должно быть больше дыма, чем огня. Примерно так… Очень страшно, но не очень дорого для казны.

Вики виновато пожала плечами. Собственные военные планы казались ей по-женски невнятными и еще менее – исполнимыми в жизни. Как горстке дикарей напугать целую страну, не сжигая флот? Как можно решиться и безоглядно сунуться в военный порт на этой ничтожной скорлупке? Женщина попыталась пересчитать моряков странного корабля, не похожего ни на какой иной, виденный ею. Слишком он маленький, без единой пушки, узкий, остроносый… Люди на палубе плохо одеты. Кое у кого есть довольно длинные штаны – ниже колен, у прочих совсем неприлично короткие, а то и рабские повязки на бедрах вместо иной одежды. Рубах нет. Пистолей нет. Даже ножей не видно на поясах, как и самих поясов с оружием… Волосы у большинства длинные, свободно распущенные и возле лица для удобства сплетенные в косички – две или больше, лишь бы в глаза не лезли. Дикость и вдобавок – голод. Вики сгорбилась, глядя на огромного Гимбу, спрыгнувшего с основания мачты и мягко, сосредоточенно крадущегося к миске с добавкой. Выставила пищу добросердечная смуглая женщина, когда здоровяк еще сидел наверху, на мачте, и ушла в каюту – так здесь зовут убогий сарай на корме. Сама женщина еще не старая, красивая, но тоже тощая…

– Тагоррийцы мало похожи вблизи на то, что мы себе придумали издали, – улыбнулся Магур, наблюдая сомнения Вики. – Мы тоже не те, кем ты нас видишь. Нам не нравится ваша цивилизация. Это наш осознанный выбор. Как объяснить? Погляди: проглотить добавку, не угостив Тори, даже вечно голодному Бизону в голову не придет. Он не вассал, не сюзерен и понятия не имеет о том, что войны можно вести ради выгоды. Против слабых.

Последние слова вождь произнес очень тихо. Гимба их не мог разобрать, да и не пробовал. Он принюхался к каше, широко улыбнулся, ссадил Тори на палубу и вручил ей миску:

– Есть хочешь?

– Сытха… я. Сы-ыта.

– А я – нет, – скорбно вздохнул магиор и уничтожил кашу немедленно. Подмигнул малышке. – Я не сыт! Буду грызть мачту! Ар-р-р…

Тори рассмеялась, упала на спину и стала лупить пятками по палубе, удивляя свою покровительницу столь детским и нелепым, никогда прежде не свойственным ей поведением. И широкой уверенной улыбкой. И способностью разговаривать… Вики повела плечами. Может, неплохо быть дикой. Но для себя она не видела места на этом корабле. Увы…

– У вас есть оружие, воины, пушки? Сколько людей в команде? Сколько еще у вас кораблей?

– Корабль один. Людей двадцать семь, считая Юити и Шеулу. Еще твоих четверо выжило, сверх того, ты сама и Тори. Но учти: она назвала Юити мамой и она с нами. Это решено.

– Сама хотела вас просить и даже уговаривать, чтобы забрали ее, – грустно кивнула Вики. – Она необычная. Здесь ей не выжить. Я люблю ее, но я этого не умею… Я не теплая. Один кораблик… Как же вы будете побеждать флот короля, дикие люди чужого берега?

– Нарисуй порт, – попросил Магур, жестом предложив боцману принести бумагу и перо. – Я подумаю. Джанори! Иди к нам. Мы собираемся воевать со всем берегом тагоррийцев. Много дыма и мало огня. Тебе должно понравиться…

Еще один нелепый человек в обносках, однорукий, выбрался из-за сарая. Подошел, сел рядом, вежливо поздоровавшись. Вики поджала губы, уговаривая себя не спешить с выводами. Если бы она ехала в карете и этот вот Джанори просил подаяние, получил бы обязательно. Так жалок… Сивые волосы, шрамы на исхудавшем теле. Да еще и проникновенно-грустные собачьи глаза с опущенными уголками век. Стоило ли отречься от всего и обречь на верную гибель слуг, почти наверняка умереть самой и поставить под удар Тори, чтобы оказаться здесь?

– Люблю сложных людей, – безмятежно улыбнулся Джанори. – Они убеждают меня в том, что вера в Дарующего и две чаши не безнадежна. Вики, ты точнейший, ничуть не испорченный механизм с крепким стержнем души и парой чаш. На одну ты усердно и осознанно укладываешь выгоду. Но всегда перевешивает вторая, содержащая куда более важное и менее понятное… Ты неизбежно попадаешь в неприятности и думаешь: «Как, опять? Своими руками? И я снова не поумнела, наученная прошлым опытом?»

Женщина вздрогнула и заинтересованно покосилась на сивого заспанного человека, сочтенного нищим и недостойным внимания. Кивнула.

– Золото на весах души легче пушинки, – улыбнулся Джанори в ответ. – Вот ваши короли и копят его много, полные комнаты, чтобы хоть пухом этим, а все же загрузить чашу и убить свою совесть. Вики, я хорошо вижу твои весы. Не старайся. Ты в уничтожении своей души не так успешна, как короли. Смирись с этим…

– Он что, святой? – с опаской уточнила Вики у капитана, такого же полуголого и тощего, как все прочие.

– Вполне возможно, – не стал спорить Магур, забавляясь недоумением на недавно еще надменном лице. – Поздравляю тебя, мало кто устраивает Джанори с первого взгляда. Тебя он не нашел нужным выправлять даже чтением проповеди. Значит, ты вполне ровное дерево. Вот меня он двадцать лет с лишком все правит, правит… Но я крив.

– И что?

– Нам обоим интересно, – охотно пояснил Джанори, подсаживаясь ближе. – Всегда. Значит, дыма много, огня мало… Простая задача. Гимба!

Магиор вырос перед вождем словно из палубы – возник в единый миг. Джанори показал на него рукой и кивнул. Магур повел плечами и тоже кивнул. Вики огорчилась: она ничего не понимала.

– Он будет нашим… – Джанори нахмурился, вспоминая слово. – Да, точно: послом. И да поможет Дарующий флоту. Когда станет совсем худо, Вики, ты спасешь короля и родину. Должна ведь и ты получить удовольствие от происходящего, совместив пребывание здесь по велению души с пользой. Ты красива и умна. Ты укротишь чудовище. Это будет твоя игра, а мы, дикари, только обеспечим дым. Много дыма. Столько, сколько надо. Без ограничений. Кроме тебя, в удушающем и опасном дыму никто и никого уже не сможет рассмотреть и тем более понять…

Шеула, слушавшая речи Джанори, не прерывая осмотра раненых, засмеялась. Гимба хмыкнул и тоже зарокотал… Капитан Магур глянул на берег, прячущийся за пуховой горой тумана, обернулся к боцману и подал знак. Пора ставить все паруса. Зная, что именно следует делать и каким образом, уже нельзя терять драгоценное время.

До ночи кораблик скользил, без устали резал волны. Справа все ближе и отчетливее проступал берег Тагорры, плодородный, пологий, зеленый. Слева порой удавалось заметить самые высокие зубцы скал Золотого острова, иногда еще именуемого возвышенно и сложно – Сиянием Света Дарующего На Земле. Там – только знать голубых кровей. Восхитительные дворцы, безупречные парки, многочисленные безъязыкие рабы. И никакой черни…

– Как утверждают при дворе, – пояснила Вики, не желая даже глядеть в сторону острова, – на берег избранных не ступала нога грязного вонючего простолюдина. Никогда.

Тори тоже в сторону острова не глядела, но плотнее прижималась к руке Гимбы.

– Чаш-шка, – жалобно выговорила она наконец, не в силах молчать. – У-упала-а.

– Ей было четыре с половиной года, – пояснила Вики, хмурясь и глядя на низкий закат, виновный в том, что приходится часто моргать… – Ее привезли, как игрушку. Ее и попугая. Есть такие птицы на берегу Таари, яркие и забавные. Тори уронила чашку. Хозяйка приказала запороть ее насмерть. А я полезла не в свое дело… Ваш Джанори прав, я не умнею. Тори с тех пор, если берет поднос с чашками, плачет. – Вики покосилась на девочку и совершенно поникла. – Глупо все, глупо…

Тори всхлипнула и уткнулась в руку магиора. Гимба виновато повел плечами, прижал малышку крепче и глянул на вождя: что делать с такой бедой? Но тут из каюты вышла Юити, вынесла три большие чашки, глиняные, толстостенные. Села рядом с Тори.

– Обычно мы бьем чашки по праздникам, только так, – сказала она. – Когда танцуем и всем весело. Они сами под руку попадаются… Но я слышала, бледные их бьют на счастье.

– Да, обычай простолюдинов юга, – кивнула Вики.

– Кто хочет бить чашки? – громко спросила Юити. – У меня пополнение в семье, нам очень надо накрошить побольше счастья для моей дочки.

– Мош-жно бить? – удивилась Тори.

– Две-три нужно, – уточнила Юити. – Больше – можно. Только не все. Есть и пить станет неудобно. Но если ты разобьешь все, не страшно. Гимба вырежет новые из дерева. Или Магур. Даже я справлюсь, так что бей. Только сильно, с размаху бросай, чтобы в мелкие брызги разлетелась.

Юити выставила на палубу все три чашки, еще раз кивнула, показала жестом, как следует бросать, и ушла в каюту. Тори долго рассматривала чашки, гладила пальцем и неуверенно толкала, заставляя качаться, сразу ловила и озиралась… Наконец крепко зажмурилась, подняла одну и разжала руку. Чашка упала, застучала боком по доскам – целая… Тори озадаченно почесала затылок. Снова взяла чашку, встала, подняла руку выше и бросила. Мелких брызг не получилось – два осколка всего-то. Шеула хмыкнула, взяла вторую чашку, тоже встала, серьезно осмотрела палубу и с размаху бросила чашку. Осколки брызнули во все стороны… Вики, снова сердясь на себя, – Магур это видел отчетливо – протянула руку, выбрала один из крупных осколков и тоже превратила его в мелкое крошево. Тори недоуменно смотрела на происходящее, терла затылок и пробовала улыбаться…

Ночевать Вики ушла в женскую каюту, сама дохромала, охая и опираясь на плечо Магура. Улеглась на единственную, довольно широкую кровать, не пытаясь играть в равенство и спать на полу. Магур принес воды, пожелал спокойной ночи, как заведено у тагоррийцев. И пообещал, что утро застанет корабль уже близ входа в порт. Юити хлопотала на палубе, распределяя порции ужина. Тори помогала, хитро щурясь и поглядывая на четвертую разбитую тарелку. Шеула шепталась с ветром – действие было исключительно непонятным для Вики, но, по общему мнению, важным… Капитан сел на край кровати и глянул на утомленное, снова утратившее румянец лицо раненой.

– Ты очень много для нас сделала. Чудом выжила… Тебе дорог Чар?

– Я не поблагодарила никого за свое здоровье, потому что еще не верю, что после таких ран я жива и это все – настоящее, – виновато усмехнулась Вики. – Я понимаю… Вы прекрасно видите, как нелепы мои доводы и сколь ложны мотивы поступков, указанные при всех. Мне казалось, дело сладится много проще. Приеду на берег, расскажу, что и как. И уеду. Перо у меня, Чар говорил, что оно позволяет вызвать вас… Но герцог меня предал во второй раз, вернув себе хорошее отношение прементора. Сообщил этому начинающему радетелю Дарио, что я слишком много знаю о пленнике и могу навести на его след. Нас гнали, как дичь…

– Предательство на нашем берегу – тягчайший грех.

– Я сама виновата, – отмахнулась Вики. – Лезу, куда не велено. Этэри рассчитался со мной за увечье прежнего Хуана, причиненное этому мяснику моим Бгамой. Герцог сказал: «Право карать слуг принадлежит лишь хозяину…» А, неважно, зачем вам разбирать мои дела? Я не знаю, дорог ли мне Чар. Ничего я не понимаю. Если вы желаете выведать, было ли у нас что-то…

– Излияние сокровенного выслушивает Джанори, – безмятежно улыбнулся Магур. – Чар мой внук, и я не хочу узнавать важное иначе, как с его слов. Но мне бы понять: в какой форме я способен выразить благодарность, полезную тебе? Без твоих советов мы могли все сделать неправильно и даже не нашли бы Чара… Нас постарались бы использовать, причем страшно и подло. Что я могу для тебя сделать? Ведь я – вождь, у которого нет ничего, что ценно вам. Я способен предложить место в нашей столице. Так ведь ты не готова плыть на восток, я вижу…

– Просто спасите Чара.

– Все же он дорог тебе, – задумался Магур. – Больно рвать душу надвое… Я поговорю с Джанори. Может быть, он тебе поможет.

– Может быть, – без малейшей надежды снова усмехнулась Вики. – Вождь, простите мое сомнение… Но какой же посол может получиться из Гимбы, этого огромного ребенка? Вы его даже не сможете достойно одеть.

– Утром увидишь, – подмигнул Магур. – Доброй ночи.

Утром Вики проснулась поздно. Магур уже отдал все распоряжения по поводу входа в порт. На палубе соорудили навес из запасного паруса: незачем тагоррийцам видеть все и всех на корабле. Свободное пространство осталось только на носу.

Магур устроился у края тканевого полога и заинтересованно понаблюдал в подзорную трубу, как суетятся на своих огромных кораблях бледные, ничего не понимая, но на всякий случай распахивая орудийные порты и зажигая фитили. Тори не поднимала головы: она изо всех сил драла перья из крыльев подстреленной недавно чайки, последней неощипанной. Лучшие перья, длинные и красивые, девочка укладывала в корзинку, прочие спихивала в кучу на одеяле. Оттуда перья брали по мере надобности черные слуги Вики и вставляли, вплетали, крепили на громоздком и неудобном украшении, своеобразной накидке с воротником из пуха и пера, подвесками из нитяных кистей, острых крашеных древесных щепок и узорных резных амулетов… Бгама, очнувшийся ночью и уже способный сидеть вполне уверенно, растирал в ступке краску и усердно рисовал узоры на лице и теле Гимбы. Воин хакка наблюдал за своим преображением с немалым интересом.

– Это что?

– Не знаю точно, – улыбнулся Бгама. – Похоже на хвост абыра. Как-то так на Таари обозначали древнего змея… кажется. Хорошо получилось. Ровно, ярко, и плечо расширяет.

– Да? Вроде не узкие плечи-то.

– Так страшнее. Ты дикий посол дикого берега, – охотно пояснил Джанори, устраиваясь рядом и пачкая пальцы в красной краске. – Давай на груди бизона нарисую.

– Хорошо, – одобрил Бгама. – Бизон зверь?

– Зверь, – согласился Гимба. – И мое имя. Я Осторожный Бизон.

– Плохо, – нахмурился тот же советчик. – Надо злее имя. Ты дикий, да. Ты совсем дикий. Рычи. Сопи. Гляди на них так, будто сейчас будешь кишки вырывать и жрать. Бешеный Бизон. Так – хорошо.

– А перья мне зачем, если я бизон? – покосился Гимба на угрожающе массивное сооружение.

– Ты бешеный, они не спросят, – утешил Бгама. – Без перьев просто дикий. С перьями – совсем страшный. Рычи громче.

– Ар-р, убью! – рявкнул Гимба.

– Хорошо, – расплылся в улыбке Бгама. – Посол. Великий день. Бледным будут рычать в лицо, и они не посмеют ответить! Счастье… Видеть такое – счастье!

Над палубой одного из самых громоздких и богато украшенных кораблей закурился дымок. Хлопнул выстрел, ядро звучно плюхнулось в воду метрах в сорока от носа «Типпичери». Не угрожая жизни – пока лишь пугая.

– Ар-р, убью! – рявкнул Гимба, на сей раз всерьез.

Звук покатился в прохладном влажном воздухе, туман дрогнул, пошел мелкой слоистой рябью. Шеула хихикнула, раскрывая ладони и отдавая силу. Джанори тоже поднял растопыренную ладонь, измазанную в краске. Тори бросила тушку птицы, подбежала и старательно погладила Гимбу по голове.

Магиор прошел к краю полога и сердито ткнул пальцем в корабль, выплюнувший в воду ядро. Ветвистая молния ударила из серого, только-только начавшего собираться в облако ночного тумана, из той его части, что успела подняться достаточно высоко. С жутким, сухим и деловитым хрустом молния проткнула корабль. Гулко загрохотал повторный гром… На корабле закричали, свистки боцманских дудок слились в сплошную панику, выгоняя на палубы моряков, всех до единого… Загорелись новые фитили, дыма стало больше.

Гимба накинул ворот из перьев, вышел на нос корабля, показывая себя во всей красе. Широким жестом, без спешки, указал на второй корабль. Это было видно во все подзорные трубы, нацеленные теперь на «Типпичери». А вот молнию, приколовшую корабль к морю, наблюдали и без труб… И гром, волной прокатившийся в тумане, зримый и страшный вдвойне. Все замерло на долгое, томительно-бесконечное мгновение осмысления ужаса чужого всемогущества. Затем кто-то из капитанов – или боцманов? – первым отдал приказ. И орудийные порты стали закрываться… На роскошном корабле кричали, подавали знаки. Вверх, на мачту, поползла лента с пестрыми знаками.

– Тонут, – хмыкнул Гимба. – Дыра у них – во, голову можно просунуть… и плечи.

– Не знал, что ранвы так управляются с молниями, – восхитился Банвас. – Я бы не смог. Хотя я не ранва, я просто состою при маави.

– Попроси Тори погладить тебя по голове, – посоветовал Гимба. – Она нами гордится, от этого мы делаемся еще лучше. О, лодку выслали. Полотенцем размахивают… Может, завтрак готовят?

О белом флаге – знаке переговоров и временного мира – магиор прекрасно знал. Но упомянуть еще разок о еде ему казалось уместным и правильным. Юити сразу поняла, сбегала в каюту и принесла лепешку. Магур кивнул боцману. На воду спустили маленькую лодку из древесной коры. Вождь скромно устроился на корме, гребцом. Гимба встал в рост, сложив руки на груди. И самое нелепое из возможных посольств двинулось в путь, сокращая расстояние от своей утлой лодочки до большой и красивой, с десятком гребцов – встречающей лодки…

– Кричи отсюда, – посоветовал Магур, глядя вниз и почти не разлепляя губ. Подумав, он растрепал волосы, занавешивая лицо. И добавил новое указание для Гимбы: – Громко кричи и требуй. Угрожай и не забывай уродовать слова.

– Я и так выгляжу дурнее северного глухаря, – вздохнул Гимба, мрачнея и представляя себя со стороны.

– Ты воплощенное суеверие, – согласился Магур. – Этот берег со всей своей цивилизацией куда более склонен к суевериям, чем мы, дикари. К тому же бледные трусливы, и даже их бог требует от них страха и покорности. Так что гордись. Тебя скоро назовут и абыром, и хлафом, и всеми иными именами здешней нечисти. Поскольку ты страшен, то и завтраком тебя обязательно накормят… Не забудь: есть следует только руками, обязательно чавкать и рычать. Слова помнишь?

Гимба зарычал, одновременно кивая. Туман снова дрогнул и поплыл рваными клочьями. По воде прокатилась мелкая рябь. Звук сделался ниже, гребцы на лодке тагоррийцев побросали весла и зажали уши. Бледный – не по названию, а действительно всем лицом, до серо-землистого оттенка – человек, стоящий на корме лодки, украдкой шевельнул рукой, ограждая себя знаком света. Он с неподдельным ужасом глядел на чудовище, явившееся невесть откуда и очень, очень страшное…

– Ар-р-р! Я есть вождь Бешеный Бизон! – ревел Гимба во всю силу легких. – Крови хотеть! Ваша украсть мой друг. Ваша войны хотеть? Я здесь. Убивать! Корабли убивать! Ар-р!

Из-за близкого уже борта большой лодки резко вскочили четыре человека с многоствольными пистолями. Магур такие видел впервые и нашел чудовищно неудобными: тяжелые, как в руках удержать без подпорки? И как целиться? Хотя давно известно: пистоли хороши только для выстрела в упор, не зря вооруженные люди так долго прятались. Сейчас они достаточно надежно прицелились в красного бизона на груди Гимбы и жмут на курки… Вождь улыбнулся ариху, выпуская скрытую в порохе силу огня на волю всю, сразу. И мысленно понадеялся, что у Юити хватит ума не позволить маленькой Тори смотреть на то, что не для детей предназначается. Нет ничего героического и величественного в войне. Вся она – грязь и мерзость, демонстрирующая неспособность договориться иными, более достойными путями.

Подло прятавшиеся за бортом люди всего лишь исполняли приказ. Но одна несправедливость порождает другую. Отдавший приказ знатный трус – цел. А исполнителей буквально разметало в клочья при взрыве пистолей и рожков с порохом… Гимба взревел громче, указал пальцем на бледного, стоящего на корме лодки, – и несправедливость частично возместилась, когда синевато-ослепительный толстый столб молнии врос в воду совсем рядом, кроша лодку в щепы и поднимая дыбом волосы, искрящиеся и переливающиеся острыми бликами. Перья на вороте Гимбы теперь сухо потрескивали, а щетина коротких волос лоснилась мягким сиянием…

– Надо поговорить с Джанори, – негромко напомнил себе Магур, в несколько ударов весла огибая плавающие на воде щепы большой лодки. – Тори дает нам слишком много. Точнее, мы используем силу иначе…

– Нет усталости, ничуть, – буркнул Гимба. – Вождь, еще один корабль прямо теперь топим?

– Нам Вики разрешила испортить всего пять кораблей, два ты уже прилично потрепал, – прикинул Магур. – Порычи и сожги паруса у того, первого. Хотя… Новый белый флаг. Просто порычи.

Гимба кивнул и взревел, разгоняя остатки тумана и повторяя громогласно, на всю бухту, как он хочет убивать корабли и как его разозлили, украв друга… Лодочка, ничтожная мошка, облетающая спины бизонов-кораблей, заскользила к причалу. Там суетились вовсю. Точнее, паниковали, уже не скрывая панику. Кто-то тащил цветы, кто-то гнал портовую пьянь кнутом и внушительным словом. Строились люди в форме, пытаясь разброд в мыслях замаскировать ровным расположением тел в парадных линейках… Черные слуги волокли ковры, прибывали и отбывали конные, лодки подходили и торопливо мчались прочь. А с тонущего корабля, уже оставшегося позади, тяжело и шумно падали в воду пушки, ядра, ящики, бочки: капитан явно пытался уменьшить осадку и накренить корабль на целый борт, чтобы пробоина оказалась не в воде. Соседний большой корабль при помощи лодок уже подвели вплотную к пострадавшему, пытаясь использовать и его для поддержания плавучести…

– Убивать корабли! – снова рявкнул Гимба.

Лодочка резко вильнула, еще раз удивив встречающих, уже продливших ее курс до берега и расстилающих ковры… Магур постарался прибавить ход, добраться до избранного причала раньше, чем бледные смогут и там всех разогнать.

– Продовольствие нам не повредит, – негромко сообщил он. – Гимба, они должны сразу понять, что ты не просишь. Только требуешь. И что они для тебя не больше люди, чем ты для них.

Магиор хмыкнул, заинтересованно рассматривая большой загон со скотом у самого берега. Лодка коснулась причала, как щепка – крутого корабельного борта. Гимба в два движения взлетел по скользким мокрым причальным бревнам, взревев в очередной раз. Магур закрепил лодку и тоже полез, заодно с интересом рассматривая, как увязаны бревна, оценивая крепления, их долговечность и удобство. Когда вождь ступил на настил, Гимба уже сломал верхнюю жердь ограды, ввалился в загон и прямым ударом кулака в лоб завалил самого крупного быка…

Рядом с Магуром загарцевал конь, его седок спешился ловким прыжком, неотрывно глядя на чудовище, рывком ломающее шею быку, взваливающее тушу на спину и волокущее добычу из загона.

– Абыр, как есть абыр, – пробормотал с дрожью в голосе прибывший, отступая на шаг и пытаясь успокоить коня.

– Моя делай большой костер, годный еда! – глядя сверху вниз на тагоррийца, сообщил Гимба. Хлопнул рукой по голове быка. – Моя – великий охотник. Буду сытый, буду говорить. Где друг вождя? Твоя знать, твоя искать и приводить. Быстро!

Гимба поглядел в небо, прищурился, ткнул пальцем вверх. Со значением свел брови:

– Тогда буду ждать друга. Потом буду убивать корабли. – Воин из племени хакка на миг задумался и, припомнив приличествующие дикарю слова, добавил: – У-учи, я сказал!

Свалив тушу быка на каменную набережную, Гимба достал нож, примерился к яремной вене, вскрыл ее, зарычал и нагнулся, хлебая теплую кровь. Напился, вытер рот, более благодушно глянул на серо-зеленого тагоррийца, окаменевшего от зрелища, на воинов с пистолями и верховых в богатой одежде, наконец-то добравшихся досюда от прежнего места встречи.

– Моя есть вождь Бешеный Бизон. Там дом, тут чужое место. Бледные друг отбирать, обман делать, так! Мир нарушать. Моя думать. Моя звать мавивов. – Гимба нахмурился, глядя на свои сильные руки, по локти залитые кровью быка. Помедлив, он показал тагоррийцам обе ладони с растопыренными пальцами, встряхнул раз и опустил одну руку: – Столько мавивов. Или ваша отдавай друга. Или мы кормить арих. Бизон делать пепел оттуда и туда, везде. Везде!

– Не надо делать пепел, – негромко предложил подъехавший последним человек. Пожилой, одетый богаче прочих и упрямо использующий язык сакров.

– Моя не понимай, – буркнул Гимба. Он добыл нож и принялся свежевать быка. – Моя посол. Там, на воде, война. Тут, на берегу, мир. Пока солнце не там, мир. Тут. – Убедившись, что бледные перестали понимать хоть что-то, Гимба важно добавил: – Ваша думай.

– Славные доны, все много хуже, чем мы предполагали, – на том же языке негромко добавил пожилой властный человек. – Двадцать пять колдунов, я верно рассмотрел его жесты?

– Да, ваша милость, – с дрожью в голосе согласился прибывший первым.

– Говорите на северном наречии, дикарям оно, как я понимаю, неведомо, – предложил названный «милостью». – И отошлите весть в столицу. Этого нам не замять… Что «Гран дальфас»?

– Пока на плаву. Но пробоина велика, по одному из промеров, более трех футов. Края обуглены. Металл близ места удара оплавлен, ваша милость. На всех палубах. Два ядра стали лужами чугуна. Один…

– Оставьте детали для отчета. Он начинает злиться. О свет, неужто сей мерзостный абыр намерен жарить быка прямо здесь?

Гимба, старательно хмурясь, выломал из разрушенной ограды загона несколько жердей, руками их раскрошил, уложил на камнях и порычал, воздевая руки к небу, как было заранее условлено. Вики сказала: «Колдовство должно быть с непонятными словами и завыванием, так всем проще убояться и поверить». Мясо при поддержке ариха жарилось быстро, Гимба не ел – жрал, наслаждаясь сытостью и старательно чавкая. Магур сопел, глядел на пиршество и неподвижно ждал своей очереди. Так понятнее тагоррийцам. Слабый ест вторым… Вождь подхватил брошенную кость, сел и начал обгладывать с нее остатки мяса, внимательно рассматривая тагоррийцев из-под волос, беспорядочно падающих на глаза. Он счел, что пока среди собравшихся нет по-настоящему важных людей. Здесь толпились и вздыхали только моряки и капитаны. Последние хоть и знатны, и королю, надо думать, вассалы, но для настоящих переговоров не годны. Магур подал знак Гимбе, тот сыто похлопал себя по животу, вытер руки об весьма незначительных размеров кусок шкуры, свисающий с пояса и заменяющий собою всю иную одежду, помимо ворота из перьев. Выпрямившись во весь свой рост, магиор навис над ближним тагоррийцем и в упор уставился на него, мысленно назначенного главным:

– Моя ждать Ичивари Чар. Твоя его найти? Моя выбрать корабль. Солнце там, пепел там! Я сказал.

Гимба ткнул пальцем в небо, затем в огромный, ярко-бордовый с золотой отделкой трехмачтовый парусник. Он был нов и прекрасно вооружен, с двумя рядами пушечных портов. Он стоял на значительной глубине, поодаль от берега. В рядах тагоррийцев прошло шевеление, словно порыв ветра качнул людей. Погасли презрительные усмешки, лица как-то сразу осунулись и посерьезнели.

– «Слава юга», – сдавленным шепотом выговорил кто-то в задних рядах. – Несет стяг его светлости Идалия Марки и-Сальс де Карра.

– Слава юга! – рявкнул Гимба, ударив себя кулаком в грудь. – Моя убивать корабли, так! Больше корабли – больше слава!

– Помоги нам Дарующий, – выдохнули люди слитное, общее отчаяние.

Сидевший до сих пор в седле пожилой тагорриец спешился, помял в руках хлыст, отдал слуге и коснулся пальцами края шляпы, не снимая ее.

– Вождь, – в первый раз обратился он к магиору прямо, на языке Тагорры, старательно выговаривая каждое слово. – Мы не понимаем ваших требованиий. Мы не знаем, что это такое – иваричар. Мир тебе, вождь. Ищи в иных портах, здесь нет твоего друга. И здесь нет ничего, что называется иваричар.

Гимба беспечно отмахнулся, присел и похлопал быка по шее. Встал и расхохотался, погрозив пальцем тагоррийцу:

– Моя умный. Мне надо Ичивари Чар. И-чи-ва-ри! Моя сидеть тут и ждать. Твоя искать. Твоя звать большого вождя, имя – король. Твоя звать большого колдуна, имя – ментор. Моя ждать. Один корабль жечь за день. Моя считать до десяти без ошибка! Бизон умный, да! Этот раз, этот два, этот три, – начал показывать Гимба под стоны моряков. Обернулся к туше быка, несколькими ударами ножа выкроил лучшее мясо, с хрустом ломая кости. – Завтра буду спрашивать снова. Сегодня сыт. Завтра быка ведите больше, такого. Зерно несите, лепешки, вкусная вода. Моя тут жить, моего друга ждать. Один корабль – один день. Я сказал.

Гимба огляделся, щурясь и выбирая добычу, достойную внимания столь славного вождя. Снял с одного из тагоррийцев шляпу, у другого отобрал плащ. Еще один плащ бросил Магуру. Ткнул пальцем в большую лодку, потребовал, чтобы его отвезли домой с почетом и все время дули в дудки… Шалеющие от выходок дикаря тагоррийцы не возразили, почти бегом следуя за магиором и уговаривая его дать время и толком рассказать, что же это такое – «и-чи-ва-ри-чар»… Пожилой тагорриец остался на набережной, смотреть, как старый слуга – Магур – разделывает тушу и бережно заворачивает мясо в плащ. Тагорриец жестом подозвал раба. Отдал распоряжение. Дождался, пока тот вернется, сгибаясь под тяжестью разнообразных тканей, сопровождаемый еще двумя рабами, несущими пищу и украшения.

– Это все тебе, слышишь? – возвысил голос знатный и неглупый тагорриец. – Смотри. Хорошая ткань, вкусная еда. Славный старый воин должен быть сыт и уважаем. Подарок. Лодку тоже дам, и еще ткани, и такие яркие камешки. И зеркальце.

Магур исправно заохал, улыбаясь во весь рот, кланяясь, кивая, щупая ткани и несмело перебирая побрякушки. Тагорриец следил, улыбался, победно щурился. Скоро он уже накинул на голую смуглую спину роскошный плащ, сняв со своего плеча, и повел Магура, бережно подталкивая, к креслам, выставленным поодаль, где расстелили ковры и устроили даже полог от солнца.

– Ты старик, жизнь знаешь, – медовым голосом вещал тагорриец. – Научи меня, мудрый. Не понимаю слов вашего вождя, он грозен, но слишком уж молод…

Капитан «Типпичери» уселся в кресло, положил мясо рядом, у ног. Важно поправил плащ, погладил вышивку, приосанился. И, почти не пытаясь уродовать слова, рассказал подробно о похищении Чара, гневе великого вождя Бешеного Бизона, о плане похода на запад. Не забыл упомянуть и о многочисленных мавивах на борту «Типпичери». То, что тагоррийцы неправильно произносят название обладателей единой души, пояснила Вики. И посоветовала ничего не менять. Если за пятьдесят лет менторы и их оптио не поняли, как устроено «оружие», зачем упрощать им задачу теперь? Подкупивший «слугу» тряпками и бусами пожилой тагорриец хмурился и все больше мрачнел, не находя в новых знаниях ничего обнадеживающего для себя и своих людей.

– Но мы ничего не знаем о вашем пропавшем Ичивари, – честно сказал он.

– Я мудр… Но слаб и стар, – горько усмехнулся Магур. – Мое место у весла, так… Малая добыча, голод, шкура в общем доме у холодной стены. Мы знаем: Ичивари здесь. След есть. Туда ведет, к острию копья земли.

– Мыса? Тогда вам надо плыть в порт ордена, – сразу оживился тагорриец. – Старик, надо там спрашивать.

– Бешеный Бизон не зря зовется бешеным. Якорь брошен. Мы здесь. Решено.

– Но дайте нам хотя бы день! Король далеко, – расстроился тагорриец. – Понимаешь? Не успеть нам позвать своего вождя, никак не успеть. Что я могу дать вашему… Бизону, чтобы он не сжег корабль?

– Он хочет быть послом, так сказал, – хитро прищурился Магур, снова щупая ткань. – Но нет! Хочет быть королем. Скажи: дам договор мира. Пиши договор, без обмана. Ткани еще дай, много. Таких бус, таких. День будет. Больше – нет.

Тагорриец хищно усмехнулся, склонив голову и пряча радость в тени полей шляпы, нагнувшись в поклоне вежливости. Приказал принести еще ткани и бус, погрузить в лодку и проводить старика с почестями, ведь он мудр. Возвысив голос, тагорриец распорядился снарядить и направить к кораблю гостей еще одну лодку – с едой и водой.

Поднявшись на борт «Типпичери», Магур жестом приказал сгрузить пищу отдельно. Отдал Юити мясо, завернутое в плащ. Прошел под полог и сел, презрительно стряхнув плащ. Покосился на Гимбу, серьезного и строгого, помогающего бывшим рабам обмыть и красиво одеть погибших, которых, по обычаю Таари, следовало хоронить в эту ночь и желательно – предав огню…

– Думали ли тагоррийцы, что дарят одежду и украшения безъязыким таари для последнего пути в тень, – вздохнул Джанори, присаживаясь рядом. Он нашел взглядом Вики, подозвал и предложил ей место. – Рассказывай, Магур.

Вождь подробно изложил наблюдения. Бледные напуганы силой и колдовством Гимбы, но на их лицах легко читается уверенность в дикости Бизона, а значит, в его безмерной и наивной простоте. Капитаны не желают сообщать о беде королю и тем более ментору. Во взглядах провожающих теплилась надежда, что худшее удастся отсрочить до утра, то есть как-то решить дело в ночь, под покровом тьмы. Вики кивала, уточняла слова и выспрашивала приметы людей, старого тагоррийца уверенно назвала бароном Льесом, вассалом герцога де Карра, человеком неглупым, богатым и влиятельным.

– Он честен, как хлаф, и прям, как петля-удавка, – усмехнулась Вики. – Полагаю, еда отравлена. И вода тоже. Мы должны заснуть и не проснуться.

– Утром Бешеный Бизон будет в ярости, – безмятежно улыбнулся Джанори. – И сожжет дотла именно «Славу юга». Посмотрим, как это изменит тон дона Льеса. Придаст ли ему расторопности.

– Может, и дотла, – усомнилась Вики. – Я еще подумаю.

– Всем отдыхать, кто не в деле, – строго приказал Магур. – Гимба! Лодки готовы?

– Все три кожаные собраны, – отозвался магиор. – Ты уверен, что понадобятся?

– У нас нет времени, у них нет понимания, как основательны и опасно мы злы, – повел бровью Магур. – Утром все изменится. И да, я уверен, что ночь даст нам возможность похоронить мертвых таари так, как не всякого короля хоронят.

Когда ночь опустилась на море, слова вождя сбылись. Первым опасную бухту попытался покинуть небольшой корабль, ведомый парой лодок с гребцами. Капитан распорядился поставить лишь один малый парус темного цвета. Корабль прошел совсем рядом с «Типпичери», его моряки пытались всмотреться и вслушаться, дабы убедиться, что ужасный враг отравлен и мертв… Или хотя бы временно утратил свою силу. Суденышко из секвойи оставалось темным, ни единый луч света не нарушал его сна, ни один человек не был виден на реях или палубе. Тагоррийцы повеселели, поверили в свою удачу и подали фонарем знак на берег, мол, все благополучно, готовимся покинуть бухту. Радость оказалась недолгой. У скал, ограждающих бухту от ярости шторма, дрейфовала крошечная лодка. Ее сперва и не заметили, но знакомый страшный бас рявкнул на всю бухту:

– Долой с корабля! Я, Бешеный Бизон, не прощаю лжи! Я жгу корабли!

После короткой позорной паники судно опустело: моряки бросались прямо с палубы в воду, норовя перевернуть уже занятые людьми лодки… и спешили к берегу, не оглядываясь. Поэтому и не видели, как таари взошли на борт, уложили погибших под мачтой, обеспечив их оружием и запасом пищи, выделив каждому подушку из дорогих тканей, сложив у ног, как добычу, побрякушки тагоррийцев, подаренные Магуру. Выжившие черные люди поклонились погибшим в бою воинам и покинули корабль с недопустимыми для похорон безумными улыбками, одинаковыми у всех живых. Потому что раб, получивший свободу даже после смерти, – снова человек… И понять, как это важно, способны до конца только они, живые и тоже свободные.

Гимба дождался, пока лодка таари отошла от темного борта, и выпустил ариха. Пламя погребального костра взвилось высоко, оно сияло чистое, серебряно-синее, торжественное и красивое. Таари смотрели на огонь неотрывно, выводя безъязыкими ртами неслышные слова прощания.

С берега тоже смотрели. И на факел невероятного, невиданного цвета, и на второй, обыкновенный, рыже-багряный, почти одновременно вспыхнувший южнее и дальше от берега. Там, где пытался незаметно пройти малыми глубинами еще один корабль.

Утром Гимба не явился на берег, хотя его ждали. К полудню тагоррийцы сами поплыли к замершему без движения и по-прежнему тихому «Типпичери». Они шли на большой многовесельной лодке, застланной коврами. Спешили к ужасному вождю дикарей с новыми подарками, наспех написанным фальшивым договором о мире, пронизанные неподдельным страхом. На борту лодки имелся весьма знатный дон, прибывший из столицы ночью, чтобы убедиться в том, правдивы ли панические доклады капитанов флота.

Бешеный Бизон с двумя почти столь же огромными воинами сопровождения вышел из-под полога, скрывающего палубу. Не глядя на тагоррийцев, обернулся к выбранному вчера кораблю.

– Кто отравил хлеб, тот объявил войну, – хрипловатым басом прорычал Гимба. – Кто не держит слово, тот не имеет лица.

Толстый палец нацелился на верхушку мачты, и древесина стала распадаться белыми мухами летучего пепла, страшно и беззвучно танцующими в теплой воздушной струе. Люди в лодке застонали, глядя, как исчезают реи, паруса, сами мачты… Как смуглая рука движется вниз, стирая из сияющего солнечного дня едва ли не лучший корабль страны, ее гордость, символ могущества… Пепел дрейфовал все ниже, постепенно засыпая палубу, от мачт уже ничего не осталось. Гимба усмехнулся и соизволил глянуть на замерших, безмолвно страдающих тагоррийцев.

– Я взял добычу еще до того, как вошел в ваш порт, – сказал он, больше не уродуя слова. – Белую женщину, совсем белую. Вы хотели ее убить, но я был сильнее, быстрее. Я воин, вы – жалкие трусы. Теперь она моя. Красивая. Умеет быть полезной. Сказала: «Война не вернет друга». Еще сказала: «Пусть сюда взойдет граф и-Дьер». Буду еще раз говорить. Тогда решу, жить ли женщине. Еще решу, жить ли кораблям.

Гимба сел на палубе, держа спину прямо и уже не глядя в сторону лодки. Граф, ошарашенный несоответствием вида и речи дикаря своим ожиданиям, потрясенный сценой уничтожения мачт, молча вскарабкался по веревочной лестнице и сел напротив Гимбы, прямо на палубу, без возражений и без попыток подстелить плащ или попросить стул.

– Мы умеем распознавать яды, мы не ели ваш хлеб, – усмехнувшись, сказал магиор. – Но если женщина солгала, если речи бесполезны, умрет она и умрет весь флот. Потом умрут верфи, следом – весь берег. Много мавивов. Много злости. Много огня. Но женщина сказала: «Граф умеет слушать». Еще раз повторю тебе. Нам нужен Ичивари Чар, сын вождя махигов и мой друг. Вы украли его.

– Я не могу говорить от лица короля, вождь, – осторожно сообщил граф. – Я не понимаю пока, что здесь происходит.

– Вот что происходит. Пока только здесь.

Гимба усмехнулся и показал на лишенный мачт корабль. Граф вздохнул и кивнул.

– Иди туда. – Гимба ткнул пальцем на полог. – Я великий воин. Если женщина убедила меня, она может пока жить. Я верю, будет польза. Говори с ней. Один язык, один закон. Один страх. Вы все умрете, если снова будет обман. Умру ли я? Неважно. Я воин, и я рад умереть в бою. Теперь я сказал все.

Глава 14

Победы, которые страшнее поражений

«Все, что имеют тагоррийцы, делает их несчастными. Деньги создают повод для воровства. Власть есть великий соблазн, и рука об руку с ней идут предательство и подлость. Слава дает не уважение, но лишь указывает место в иерархии зависти… Почему все лучшее после пребывания в людской среде превращается в свою противоположность? Неужели природа человека порочна, как убеждены сами тагоррийцы? Но ведь я по природе, по крови – тагорриец. И я не подобен им, я сосуд, наполненный иным содержимым. Я сознательный и избравший себе родину махиг.

Значит, человек не безнадежен? Ведь не один я сделал выбор… Но кто же тогда отвечает за всю грязь и мерзость, заполняющую сосуды душ на берегу тагоррийцев? Те, кто владеет деньгами, властью и славой. Да, конечно, удобно и приятно думать так всем прочим. Но выбор, за редким исключением, остается за сосудом. Этим наши души выгодно отличаются от бутылей и мисок… И как же тоскливо мне наблюдать с борта «Типпичери» вырождение веры, коей отдал я немало размышлений и надежд… Две чаши и стержень, тьма и свет… Прекрасные идеи при правильном изложении. И всего лишь оправдание права развести в своей душе грязь. Увы, я ныне отрицаю культ Дарующего в том виде, в каком застал здесь.

Нет света и тьмы, есть жизнь во всей ее полноте. И есть ответственность человека, безгрешного изначально, за выбор пути. Есть еще и помощь высшего. Того, кто дарует нам зрение, чтобы не свернули с тропы; разум, чтобы, свернув, мы могли остановиться и признать ошибку; и прощение, чтобы мы могли снова выйти на тропу, искупив содеянное…»

(Из личных записей Джанори, маави народа махигов)

Четыре дня в подвалах герцога прошли однообразно и до утомления тоскливо. Утром приходил писарь и садился у раскладного столика. Разворачивал лист, начинал задавать вопросы и записывать ответы. Ичивари отвечал нехотя, не вставая с соломенной подстилки. Иногда не отвечал, задумавшись и слепо глядя в серую стену… Он почти верил в слова Лауры, глупенькой и недоброй арпы, надсадно, в голос, доказывавшей без доказательств: «Вики заколдовала тебя, сын вождя! Еще как заколдовала, с первой ночи и на всю жизнь!» Белая женщина с кожей цвета горного снега и волосами, шепчущими о священной долине Поникших Ив, ушла, гордо вскинув голову и чуть слышно постукивая каблучками по камням. Она сияла и светилась. Увы, она унесла с собою все тепло правой души… На камнях теперь, в болезненном ознобе опустошенности, лежать зябко и неуютно. Душа болит и мерзнет, покрытая инеем страха. Страха за Вики, которая делает вид, что сильна и самостоятельна, но нуждается в защите, а защитника-то и нет. За Тори, милую, тихую, умеющую так славно улыбаться… и беззащитную вдвойне. Даже за Бгаму, способного закрыть хозяйку от выстрела. Но разве этим ее спасешь?

Герцог явился на пятый день в тот час, который Ичивари определил как послеполуденный. Старый Этэри кряхтя опустился в кресло, принесенное для него слугами. Поставил ноги на расшитую золотом подушку. Отхлебнул жидкость из бокала, поставленного на столик возле руки. Завершив приготовления к беседе, герцог соизволил взглянуть на неподвижно лежащего пленника.

– Ведешь себя, как волк в клетке, тоскуешь, – с долей презрения отметил Этэри. – Твои ответы не содержат пользы. Ты понимаешь, что это плохо, а значит, я тебя накажу?

Ичивари помолчал, пытаясь решить: стоит ли заговаривать с тем, кого он совсем, просто окончательно, не уважает? Губы упрямо сходились в плотную линию, не стремясь создать звук… Но есть еще и Вики. Хочется о ней узнать…

– Ты мне неинтересен. Души в тебе нет, правой точно нет, да и левая ссохлась. Противно. Но я хочу узнать: Вики уехала?

– Вики! – Герцог зло стукнул себя кулаком по колену. – Мальчик, ты велик ростом и силен, но по лицу и прочему я вижу, ты еще совсем ребенок. Мне жаль тебя. Попался в ловушку… Она имеет опыт, да. И еще в ней есть что-то неуловимое. Ее сложно забыть, если не знать наверняка: Виктория – всего лишь продажная и доступная женщина, к тому же теперь она – не самая молодая бледа при дворе, не самая успешная, не самая богатая. Ею пользовался мой двоюродный брат. Года три назад вроде бы. Я тоже отведал из этого сосуда греха, тогда она была еще девчонкой и стоила внимания. Позже мы сравнили впечатления…

– Мужчина, предавший доверившуюся ему женщину, словами и делом унижает и оскорбляет только себя.

– У вас что, закон собачьей стаи? – спросил герцог с долей интереса и заметным раздражением. – Сучка решает, к кому встать хвостом? А прочие глотают слюни…

Ичивари прикрыл глаза, старательно унимая гнев. Трудно не понять: его намеренно злят, чтобы вывести из равновесия и разговорить столь очевидным и подлым способом. Впрочем, в гневе люди часто делают то, о чем позже жалеют. И злит герцог ловко. Гадко, грязно, но ловко. Надо тихо дышать, не раздувая пожар ариха и убеждая себя: нет смысла отзываться, переходить на крик и объяснять то, что хотел бы выведать герцог. В чем-то он прав, на зеленом берегу выбирает женщина. Потому что она рожает детей. А кто же, будучи в уме, захочет однажды встретить своего сына, презирающего родного отца? И кто захочет своей подлостью разрушить висари еще не рожденного ребенка? Закон леса не принимает насилия в таком деле. Поэтому даже во времена неравенства и униженности бледных выбирали именно женщины. Он спрыгнул с коня и пошел к Шеуле, едва помня себя. Но если бы она сделала знак отрицания, этим бы все и ограничилось… Хотя от злости сын вождя мог истоптать батар или сломать сарай. Но не более того! В противном случае вмешался бы вождь. Всякий знает, кара за нарушение закона леса неизбежна.

– На вашем берегу никогда не получается легко решить простой вопрос, – тихо и задумчиво выговорил Ичивари. – Вы его сперва запутываете, а затем сами же попадаете в расставленные ловушки. Ты мог прийти, спросить то, что тебе важно. Но прислал писаря, которому даже не дал настоящих вопросов, потому что ты ему не веришь. Ты прочел пустые ответы, я не мог высказать иных, потому что они равны вопросам. Ты явился сюда и снова тратишь время… Вики уехала?

– Не знаю, – сухо ответил герцог. – Я сдал ее прементору. Написал третьего дня бумагу. Мол, едет на восток, к берегу, нарушив мой приказ, с ней, возможно, еретик. Скоро я узнаю, пережила ли Вики вчерашнюю ночь. Если да, я, пожалуй, куплю эту потрепанную бледу у Дарио. Вот тогда-то, полагаю, ты станешь разговорчив.

Ичивари сел, сосредоточенно поглядел на Этэри, впервые жалея о том, что решетка крепка и нельзя просто смять ничтожеству горло. Живут же такие! И другим не дают жить. И помогают здешним, таким, как Лаура, сделать неверный выбор. Удобный. Безопасный… Заставляющий плакать даже богов.

– Гнилой ты. Обязан ей жизнью, наверное. И готов убить.

– Я обязан? Что за глупость… Вассалы обязаны отдать всех себя за сюзерена.

– И многие соблюдают обязанность? Сюзерен им ничего в ответ не должен?

– Ты занятный дикарь.

– Зато ты неинтересен мне, я уже это говорил и повторяю. У тебя есть ко мне хоть один настоящий вопрос? Вопрос, дающий тебе, старик, повод сидеть тут и говорить все сказанные тобой глупости и мерзости. Хотя бы повод!

– Огненное оружие. Где оно и как мне его получить?

Ичивари потер лоб, недоуменно пожал плечами и рассмеялся. С любопытством взглянул на герцога, такого хитрого, опытного, по-своему неглупого и чудовищно нелепого. Теперь готового выпрыгнуть из кресла от злости. Почему?

– Как же пояснить? Вот возьмем хоть золото. Допустим, я у тебя спрошу: «Где лежит золото? Много, больше всего и в одном месте…» Ты мне честно скажешь: «В кладовой короля». Или: «В твоем подвале». Есть в ответе смысл?

– Нет. Но я задал другой вопрос.

– Тебя не устроит ответ! Настоящий. Но изволь, я дам его. Оружие находится в душе моей. Во многих иных душах. Когда мы раскрываемся, когда осознаем не умом, но сердцем и высшим сознанием, что защищаем висари и нарушаем его краткосрочно во имя длительного восстановления, духи к нам добры и оказывают помощь. Сила ариха велика. Но нельзя ее использовать, чтобы убивать одних и забирать их золото, землю, рабов. Нельзя уродовать висари для себя, без пользы для духов. В такой войне висари не восстанавливается, а расшатывается. Мое оружие для тебя не существует. Потому что для моего оружия не существует твоя война, в ней нет… стержня.

Герцог довольно долго молчал, сосредоточенно запоминая и повторяя в уме услышанное, выискивая пользу для себя, определяя, велика ли доля искренности собеседника и как много в его словах лжи и недосказанности. Лицо старика при этом становилось все мрачнее и жестче. Ичивари следил за переменами и понимал: время спокойной скуки в замкнутой клетке подходит к концу. И новый день окажется куда тяжелее прежних.

– Стержень может дать вера, – осторожно понадеялся Этэри. – Знаком ли ты со Скрижалями?

– Я даже почти разобрался, зачем вам нужны деньги, – презрительно поморщился и кивнул Ичивари. – У нас подобного нет… И ответ будет так же малопонятен. Вики мне объясняла, кто такие посредники: это те, кто знает и мастеров, добывающих золото, и хозяев надежных подвалов.

– Примерно так.

– Ваша вера сама по себе – посредник между неявленным и явленным. Если грубо и условно перевести на ваш язык – между богом и людьми. Посредничество снижает возможность прямого общения с высшим. Мало вам веры, зажатой в тиски Скрижалей, так имеется второй посредник. Храм, орден и так далее… Направляющий веру так, как кажется полезным и правильным. При двух посредниках уже нет прямого общения. Даже зародившись, оно обычно не расцветает, оно гибнет.

– Ты рассуждаешь об оружии таким образом, который подразумевает осознанность и понимание, глубокое, – задумался герцог. – Я вынужден прибегнуть к иным способам дознания, чтобы устранить… посредничество. Боль делает людей куда честнее, отучает их умничать и выказывать неуместную заносчивость. Надеюсь, ты понимаешь мое положение. Пытка лишь вынужденная мера. Мне не хотелось бы окончательно и необратимо тебя уродовать.

– Тебе страшно потерять оружие моей души, – улыбнулся Ичивари, снова устраиваясь на соломе. – Тебе страшно остаться наедине с разгневанным королем, и ты не знаешь, чьим посредником станет ментор. Мне тебя не жаль. Глупо причинять боль, зная, что ответ получен. Но таков ваш путь… Вы привыкли воевать и брать силой, иного уже и не видите. Пытка так пытка. Мне даже будет полезно. Я вернусь домой очень уважаемым сыном вождя, поскольку я скажу: «Я стоял у столба боли на земле бледных».

– Ты никуда отсюда не выберешься, – свистящим шепотом, бледнея и подаваясь вперед, пообещал Этэри. – Ни теперь, ни позже.

– Ты просто не знаешь Магура, ни разу не видел Гимбу в гневе и не слышал ветер, шумящий над головой Шеулы. Иди, не мешай отдыхать. Пока что у меня еще есть время, и я намерен отоспаться впрок.

В дальнем конце коридора возникли, звуча все громче, торопливые шаги. Герцог, собравшийся что-то сказать, смолчал, дожидаясь новостей и явно полагая, что будут они ценными. Ичивари тоже ждал, заставив себя никак не проявлять невыдержанность. От мысли, что Вики уже, возможно, нет в живых, делалось больно. Так больно, как никогда прежде от удара ножа или движения челюстей волка, искрошившего кость. Не зря Джанори утверждал, что душа страдает куда тяжелее, чем тело. Просто тело громче кричит о своей боли.

В человеке, который склонился перед креслом герцога и теперь усердно целовал его башмаки, Ичивари сразу узнал нового Хуана – почти что своего одногодка, азартного и злого мальчишку, который в единый миг унаследовал и имя, и грязное дело убитого Бгамой предшественника.

– Дурные вести? – догадался Этэри. – Говори, этот уже вряд ли с кем поделится…

– Ваша светлость, я передал послание и затем проследил за прементором. Я пошел по следу чернорукавников. Они догнали баронессу в таберне, где она собралась заночевать. Десять таари остались и задержали людей ордена. Я не могу объяснить, почему рабы ей служат, как никому более. Я следовал в некотором отдалении и наблюдал. Оставшихся с ней рабов и саму Вики вынудили уходить по тропе к морю. Точнее, как я позже предположил, они сами избрали нелепейший путь, ведущий в ловушку. На пустой берег, откуда не выбраться. Где нет лодок и кони ломают ноги. Повторно их догнали уже глухой ночью, было весьма темно. Я слышал выстрелы, много выстрелов. Затем возникло нечто иное, чудовищное, словно чаша тьмы опрокинулась и миру был явлен последний, черный день суда. Голос… Не знаю, ваша светлость, что это было, горло людское не способно исторгнуть столь чудовищный звук. У меня волосы встали дыбом. В холодном поту я бросился вперед, на холм, хотя конь мой взбесился и…

– Это не баллада, я не влюбленная девица, – поморщился Этэри. – Точнее и без красот. Взбесился, тьма, голос… Что за нелепица?

– С вершины холма в подзорную трубу я видел синее пламя на воде. Опаленные взбесившиеся кони мчались прочь. По берегу или по воде, не могу точно сказать, металось нечто черное, окруженное ореолом огня, огромное.

– Хлаф, – не выдержав, все же подсказал Ичивари, в деталях представивший себе и берег, и разъяренного Гимбу. – Широченный, как три воина. И ростом на голову выше этого вот Хуана.

Герцог зарычал от злости, покосился на слугу и смолк. Во взгляде Хуана, обычно уверенного в себе и надменного, за глаза именуемого Этери «любимым молодым волком», плескалось отчаяние. И был там страх. Огромный, как всякий страх перед неведомым и неодолимым. Старый герцог насторожился, всмотрелся и приметил: на шее Хуана, на новенькой цепочке, висит крупный знак чаши. На запястье – браслет знакомого вида, с камешком из святых пещер. Губы серые, сухие, блеск глаз лихорадочно-безумный.

– Это был хлаф, – с дрожью в голосе подтвердил слуга. – Нет! Сам… сам абыр. Точно такой, ваша светлость. Шириной в трех человек и ростом выше всякого. Он метался быстрее пламени. Беззвучно ступал, не оставил ни единого следа. Но пламя его…

Хуан порылся в мешочке при поясе и со стуком вытряхнул на столик возле бокала несколько самых обычных на первый взгляд камешков с берега моря. Скругленных прибоем, гладких. Этэри сперва отмахнулся, но затем склонился, заинтересованно перебирая добычу.

– Глянец, – удивился он. – Их будто покрыли лаком.

– И на скалах тот же глянец, – выдохнул Хуан. – Но я собрал все силы, хозяин. Я не впал в панику, нет. С именем Дарующего на устах и молитвой…

– И чашей света! – вырвалось у Ичивари. Он сдавленно фыркнул, зажал рот рукой, сел и повел плечами.

Оскалившись от злости и прекрасно понимая, что в его мужестве усомнились, Хуан продолжил:

– Я смело пошел навстречу тьме. Я первым добрался до берега, я говорил с единственным выжившим чернорукавником, пока он еще оставался в сознании. Вики была ранена из пистоля в грудь или плечо, тяжело, смертельно. Бгама, это исчадие мрака, убит. Чернорукавник сам все видел. Больше ничего узнать не удалось, пришли люди Дарио, и берег теперь закрыт, там черно от их мантий. Скалы кропят светоносной водой: не иначе и они ощутили присутствие смертного мрака. Я оплатил разговорчивость мелкого служки: тела рабов баронессы и ее самой пропали, когда развеялся дым. Следы тоже пропали, абыр всех уволок. Больше ничего не знаю…

Хуан сник и развел руками. Ичивари успокоенно лег и прикрыл глаза. Ранена – это пустяки. Рядом Шеула. Вытащит. Теперь уже нет сомнений в удачном завершении ночи. Герцог зябко поежился, с сомнением глянул на своего пленника, которому полагалось бы бояться обещанных пыток, а он лежит и блаженно улыбается, щурясь и думая невесть о чем, но явно о важном и хорошем. Зато сам Этэри зажат и насторожен. Происходящее слишком непонятно. Как извлечь пользу из столь неожиданного развития событий? Как хотя бы уточнить суть этих событий?

– Хуан, отдохни с дороги, – нехотя распорядился Этэри. – Мне следует все обдумать. Затем ты займешься пленником. Я составлю вопросы. Никаких помощников, сказанное не должно покинуть эти стены.

Старик ушел, тяжело шаркая и, кажется, ощущая себя действительно сдавшимся возрасту, разбитым и утомленным. Ичивари усмехнулся. Не иначе Вики была права: увидел корону на голове сына, а теперь сладкие грезы вянут и сохнут, как сорванные лесные цветы…

От мысли, что Вики вне опасности, по телу медленно, постепенно растекалось живое тепло. Сердце билось ровнее и увереннее. Шеула вылечит, Джанори утешит, Магур ободрит, а Гимба… Рядом с Осторожным Бизоном никому из хороших людей, достойных защиты, не ведом страх. Скоро выручат и самого Ичивари, пойманного в ловушку. Станет возможно глядеть на восток с палубы корабля и плыть домой, предвкушая появление тонкой, как волос, черты родного леса у горизонта. Вики будет рядом. Не отдаст он свою любимую женщину злому берегу тагоррийцев. Никому не уступит. Потому что без нее душа пустеет, и в этой пустоте, как в дымоходе, начинает подвывать голодным волком темный арих…

Как говорил дед? Каждый старается найти себе не просто жену, но гораздо больше, если желает счастья. Он строит висари для души семьи, соединяющейся из двух частей. Поэтому сложно бывает со стороны понять, что порой объединяет людей, ничуть не схожих и даже вечно ругающихся. А они шумят, бурлят – и не расстаются… С Вики он стал бы иным. В ней достаточно мягкой рассудительности и умения сохранять выдержку, достойную жены вождя. И тепло ее души особенное, неявное. Он сперва и не осознал это тепло. Только теперь понимает, когда остался один и замерз на камнях.

Мысли текли медленно, ровно и тихо, как капли осеннего дождика, не способного постучаться в окно и только рисующего на стеклах узор непогоды. Мысли утекали в озеро сна…

Утром пришел Хуан. Время Ичивари определил легко и сразу, снова уверенный в лучшем, отоспавшийся, согревшийся, чувствующий кожей далекий свет солнца – главного лика ариха. Слуга герцога был бледен, на его шее появились еще две цепочки с оберегами, вряд ли сохранившими спокойствие сна от явления призрака Гимбы.

– Дурные сны и трудная ночь? – догадался Ичивари.

– Кто бы насмехался. Тебя ждет трудный день. Вырежу глаза, этого все дикари боятся. И…

– Я понимаю, у тебя приказ хозяина, – подмигнул Ичивари, даже не стараясь изобразить страх на лице и не пряча свою неуместную веселость. – Но ты учти: я хорошо знаком с тем абыром, что был на берегу. Он мне ребро чуть не сломал весной, да… Имя его Гимба. Через три дня за мной приедут и отвезут к нему. Если без глаз, – сын вождя вздохнул и покачал головой, – тебе будет худо. Он не уплывет на восток, пока не съест твои кишки, Хуан.

– Ложь!

– Я не умею лгать, пока что не освоил эту науку бледных. Просто поясняю из сострадания, что может с тобой приключиться через три дня. Еще скажу: ночью на берегу ты слышал, как он рычал: «А-р-р, убью!» – низко и звучно взревел Ичивари. Проследил за тем, как зеленеет Хуан, и пожал плечами: – Видишь, я знаю его. Пойдем выполнять приказ герцога.

На лице Хуана отразилось настоящее смятение. В абыра он верил, видимо, весьма глубоко. Ужас перед чудищем был сильнее даже страха перед Этэри – живым обыкновенным человеком, не более того… От хозяина можно уйти, предложив свои услуги другому. Но как спастись от абыра? Он ведь и в посмертии не даст покоя. Ичивари следил за сменой оттенков страха на лице Хуана и снова удивлялся тому, как сильно тагоррийцы подвержены суевериям и как мало в некоторых душах настоящей гордости и подлинного мужества. Как избежать появления таких вот Хуанов и их хозяев на родном берегу? Ведь наверняка и здесь прежде, очень давно, жили мавиви. Те, благодаря кому всякий махиг уверен, что он родствен высшим духам! Он – воплощение всесильных и отсвет их могущества… А дай махигу в руки деньги, преврати вождя в герцога или короля, выстрой города и отодвинь лес – и что станет с душой? Не назовут ли тогда и на востоке одаренных и беззащитных мавиви всего лишь арпами?

– Тошно мне у вас, – пожаловался Ичивари.

– Если я исполню приказ герцога, меня сожрет абыр, – ужаснулся Хуан, с сомнением рассматривая ключ и не делая попыток отпереть замок. – Не исполню – так его светлость тоже не напрасно именуется старым хлафом.

– Ты не усердствуй через край, – посоветовал Ичивари. – Но несколько красивых шрамов мне даже на пользу пойдут.

– Тебя действительно заберут? И тогда абыр уйдет?

– Слово сына вождя, он уйдет.

– Тут его светлость изволили написать: «Обязательное испытание каленым железом», – предупредил Хуан, не находя в предстоящей работе никакой радости. – Их светлость верят, что мавивы огня не боятся. Они желают выяснить, не обман ли все то, что ты сказал ему про огненное оружие.

Пришли стражи, надели оковы, застегнули и повели по коридору, крепко удерживая за руки, вынуждая гнуть шею вниз и не глядеть по сторонам. Хотелось есть и пить, было немного, но все же жаль себя, от бормотания перепуганного Хуана делалось еще противнее. Вид комнаты, куда его привели, снова возвращал к воспоминаниям о рассказе мавиви, бабушку которой пытали оптио… Вики избежала подобной участи. Это теперь казалось главным. Хуан указал место, сам проверил затяжку ремней на руках и выпроводил стражу. Уложил на стол бумагу с вопросами, помялся, взвешивая свои страхи. Отошел к стене, звякая железом самой разной формы и одинаково мерзкого назначения. Сухо, ровным мертвым голосом, задал первый вопрос:

– Сколько на зеленом берегу мавивов и велика ли их сила?

Он подвинул ближе жаровню, засуетился, раздувая угли и бледнея тем сильнее, чем ближе подступало то неотвратимое, что угрожало приходом абыра, – пытка…

Гонец из столицы прибыл на исходе третьего дня. Ичивари сильно пожалел, что не мог слышать того, что было сказано герцогу. Ведь безмерно интересно, что же могло так изменить поведение этого хитрого и хладнокровного старика в одно мгновение! Явился лично, одетый в темное и без украшений, лишь знак чаши, скромный и небольшой, поблескивал на короткой шейной цепочке. Следом за герцогом шагал рослый и довольно молодой мужчина в мантии прементора, вид и цвет которой сын вождя запомнил после встречи с иным носителем высокого звания – Дарио. Этот прементор, по мнению Ичивари, выглядел гораздо интереснее. Лицо непроницаемое, глаза спокойные и внимательные, тон разговора ровный, речь выверенная и простая, без надменности, угрозы или льстивого желания угождать. И даже без злорадства, хотя очевидно: герцог, этот зарвавшийся властолюбец, проиграл и теперь находится в весьма невыгодном положении.

Прементор жестом предложил слугам Этэри высвободить пленника из захватов пыточного кресла. Осмотрел свежие ожоги и шрамы, не проявляя ни показной жалости, ни столь же фальшивого возмущения.

– Верхом ехать, вероятно, сможет, – то ли уточнил, то ли подтвердил прибывший. – Ваша светлость, неужели вы держите дешевых мастеров, которые в краткий срок столь изрядно портят материал? Перевязать, выдать одежду. Но сперва главное…

Служитель Дарующего отстегнул от пояса золотую трубку, снял крышку и вытряхнул в ладонь бумагу. Развернул, пробежал глазами, кивнул:

– Оставляя подробности в стороне… Чадо, три вопроса задам. Следует достоверно установить, тебя ли требовалось мне найти, случайности нам некстати. Начнем. Имя, полное и внятно, род и принадлежность к народу.

– Ичивари, второе имя Чар, из рода секвойи по линии отца, кедр по линии матери. Житель зеленого берега, махиг.

– Соответствует, – удовлетворенно кивнул прементор. Покосился на пленника, которому наспех перетягивали тряпицей свежие раны на руке. – Вождь ваш объявил имя земли. Самагир вы теперь зоветесь, как страна, это записано в договоре о мире… Второй вопрос: имя деда твоего, а также имя священного коня и масть его. – Прементор покосился на махига. – От себя хочу добавить, чадо. Сообщи, не сочти за труд, что может быть священного в лошади?

– Деда моего, наверняка приплывшего сюда, зовут Магур, второго моего деда, погибшего в давнюю нашу с вами войну, – Ичива. Коня, приносящего сейчас удачу и счастье людям леса, именуем мы Шагари. Цвет шкуры его необычайно красив, он подобен темной коре ореха, на которую падает яркий свет, белый и праздничный. Пятна правильные, некрупные, правая передняя нога белая, и копыто белое… – Ичивари чуть улыбнулся. – Хотя скажу и тайное, ладно уж… Я сам высветлял копыто. Натирал особым составом время от времени. Копыто у Шагари темное. Священного и чудотворного в коне нет ровно ничего, кроме нашей к нему любви. Он славный, такой красивый конь и для праздников важен, и для уверенности в себе он тоже полезен… Если он идет с правой белой ноги, рядом шагать куда легче и веселее.

– Название места, где находится столица махигов. Хотя, в общем, все и так понятно…

– Долина ручья Типпичери.

Прементор снова кивнул, глянул в последний раз в бумагу, свернул ее. Покосился на Хуана, замершего в углу и затравленно наблюдающего крушение величия своего хозяина:

– Помоги ему одеться. Мы спешим. Зачем ногти рвал? Это право и дело нашего ордена, и совершается означенная казнь в отношении судейских людишек, на золото падких, но еще не запятнавших себя так, чтобы с них кожу резать для обивки кресла нового судьи и укрепления совести его… Явишься в обитель Серой Совы, чадо. Покаяние тебе требуется. Длительное, с умерщвлением плоти и исповедями, с жизнью тихой и благочестивой. Пять лет покаяния. Иди.

Хуан метнулся по коридору и сгинул, вполне довольный тем, что может покинуть страшное место и не ощущать спиной взгляд пристальных темных глаз прементора. Служитель Дарующего помолчал, обернулся к герцогу и добыл из той же трубки вторую бумагу.

– Говорят, ваш слуга пытался сделать некоего прементора мучеником, радея о его душе, исключительно о душе, – все так же ровно сообщил прементор. – Но слухи неугодны Дарующему, ибо они есть тьма, только истина – свет…

– Сегодня твой праздник, – сухо и зло усмехнулся Этэри. – Твой и твоих хозяев.

– Довожу до вашего сведения, что я взошел на ступень ожидания и следует ниже склонять голову и привыкать именовать на «вы», это позже пригодится, если Дарующий в доброте своей отмеряет вам долгую старость, – не меняя тона, продолжил прементор. – Радетель желал передать вам свой перстень… Полагаю, вы знаете, что сие означало бы. Но король наш благочестив и добр к своим вассалам.

– То есть две бумаги имеешь, – усмехнулся герцог, и в глазах его загорелся огонек интереса. – Во что мне обойдется примирение с прементором Томизо? Хоть и нет на мне вины, но есть у вас ложная обида.

Прибывший снова не повел бровью, даже не подумав тратить хоть каплю сил на раздражение и перечисление обид. Бросил бумагу на пол, покосился на нее. Добыл из поясного кармашка перстень и уронил его с раскрытой ладони. Качнул головой, предлагая Ичивари покинуть комнату.

– Воистину люди порой неблагодарны, – довольно громко сообщил он махигу, не оборачиваясь более к герцогу. – Виктория и-Сэвр выхлопотала для старого мерзавца бумагу. И если он не вернет сей благочестивой женщине имение, светом клянусь, я сам вскрою перстень ментора над его гнилозубым ртом.

Герцог замер. Кажется, он даже задохнулся, не в силах принять и понять сказанное. Ичивари тоже едва не споткнулся. Прементор поддержал его под локоть и уже не отпустил, толкая вперед и направляя в путанице коридоров. Ни один ход не имел окон, зато обладал множеством разнообразных дверей и ответвлений.

Заседланные кони, рослые, длинноногие, сияюще-серебряные, без единого пятнышка мрака, гарцевали во дворе. Сын вождя ненадолго ослеп под распахнутым небом. Слуги помогли Ичивари, поддержав стремя. Прементор был уже в седле и разбирал поводья. Охрана – снова чернорукавники, это махиг понял сразу – сомкнулась со всех сторон плотно, в два ряда. Цокот подков наполнил каменную чашу стен до самых крыш и выплеснулся из нее в парк… Галоп у коней оказался резвый на редкость, Ичивари понравились и ход, и мягкость движения, и непривычное седло, и возможность опираться на стремена.

– Куда меня везут?

– Порт Рамину изволили избрать для посещения твои соплеменники, – без промедления отозвался прементор, едущий рядом, стремя в стремя. – При следующей смене коней в обители я прикажу изыскать средство, утоляющее боль. Ногти – это мучительно.

– Какая забота, – усмехнулся Ичивари.

– Избавить берег от еретиков следует по возможности быстро, – все тем же ровным тоном уточнил Томизо. – В этом согласны и едины все. Мне не хотелось бы везти полутруп в карете и затягивать доставку… Могу еще сказать: я вполне доволен тем, что проделал с тобой Хуан. Хотя и не повторю этого при иных людях.

– Как приятно для разнообразия встретить честного человека, – улыбнулся Ичивари. – Ты искренне меня ненавидишь и не скрываешь этого.

– Ненависть – удел слабых. Я желал бы очистить от вас мир, – сухо и более резко ответил прементор. – Но время еще не пришло. Празднуйте победу, дикари любят плясать и радоваться без причины. Орден подождет. Пятьдесят лет, сто… Вы дозреете. Мы дадим вам все необходимое. Ешьте досыта, жирейте и плодитесь. Стройте города и растите хлеб. Нам нужны тучные земли, но никак не пустыни. Мы придем и соберем урожай. Не я, но иные. Ибо закон мира един. И не вам его переиначивать.

– Как жаль, что я не сидел в твоих подвалах, такая важная и полезная беседа не состоялась, – расстроился Ичивари.

– Было бы куда больнее, – прищурился Томизо, пряча за прищуром усмешку или даже улыбку… – Не знаю, чем ты умудрился извести Хуана, но раны на вид страшны. Особенно для людей, ничего не смыслящих в пытке. Однако же настоящего большого вреда нет. Даже ногти отрастут к весне… Обитель Сов в моем ведении, чадо. Был ли ты искренен с наказанным? Или я зря потрачу время, освежая его память?

– Все сказанное мною Хуану – правда. Но не вся существенная и ценная правда была сообщена ему. Почему Вики хлопотала за герцога? Это нелепо…

Прементор повел бровью и улыбнулся, растянув губы в ровную линию, не сулящую ничего радостного и приятного его светлости Этэри. Ичивари даже чуть поежился. И счел, что этот человек куда страшнее многих иных. Совсем холодный и окончательно уверенный в своей правоте, в неограниченности применения самых сильных средств.

– Бумагу получил я. Баронесса к ней не имеет ровно никакого отношения. Но я желал бы, чтобы ей было сообщено о моих действиях точно и без домыслов. Я обязан ей жизнью, поскольку месяц назад получил письмо… и содержащееся в тексте предупреждение пришлось весьма кстати. Не менее того я обязан баронессе своевременной смертью мясника Хуана. Косвенно ей же я должен сказать спасибо и за то, что достиг ступени ожидания, ведь Дарио в истории с тобой показал себя безмерно жалким существом… А я преуспел в ведении переговоров и выдворении вас с этого берега.

Кони, почти не сбавляя хода, ворвались в раскрытую пасть ворот, промчались по парку, устало захрипели, достигнув плит малого двора. Там уже ждала смена. Томизо кликнул слуг, распорядился о важном и позволил себе небольшую задержку, дожидаясь доставки напитка, утоляющего боль. Сам затянул новый пояс поверх рубахи махига, сам показал, как пристегивается и отстегивается удобная фляга. Снова потребовал ехать, и опять галопом.

– Почему ты уверен, что вы будете успешны на нашем берегу? – задумался Ичивари, вслушиваясь в боль тела и ощущая перемены к лучшему.

– Сплоченность голодных и нищих сильна и страшна, их помыслы наивны и чужды сытым, – снова неприятно улыбнулся Томизо. – Пушки против отчаявшихся, не имеющих уже ничего и лишенных даже страха, не всегда хороши… Сытость куда действеннее. Я уверен, уже у тебя, сына нынешнего вождя, в старости будут слуги. У твоих детей – тем более. Тогда и придет время искать прозелитов на вашем берегу. Ордену нашему больше пяти веков. Мы подождем.

– Хорошая тактика, – похвалил Ичивари. – Нашему лесу душ столько же несчетных веков, сколько самому миру. Но я скажу тебе, наиболее умному и интересному из встреченных мной врагов рода махигов: «Приходите». Если наши души не выдержат соблазнов темного ариха и станут мертвыми, пусть хоть Дарующий позаботится о горелых пнях… Ему не привыкать к гнилоте и пеплу.

Прементор коротко рассмеялся, кивнул, улыбнулся куда живее. И сменил тему. Он теперь показывал дальние замки, называл поселки и объяснял, как построена дорога и что составляет основу дохода городов, зачем нужны гильдии мастеровых и как они складывались. Он говорил охотно и много, уставал и ненадолго замолкал, давая себе отдых. Снова говорил, пользуясь очередной сменой лошадей. Но не позволял делать ни единой длительной остановки, даже ночью вынудил всех остаться в седлах, переведя коней на быструю рысь.

– Что за спешка? – зевнул Ичивари утром, едва не падая из седла и ощущая себя разбитым дорогой, словно она была новой пыткой.

– Ваш вождь весьма упрям, – поморщился Томизо. – Если мы не доставим тебя к ночи, он сожжет еще один корабль. Этот абыр во плоти всякий раз угрожает утратившей мачты «Славе юга», флагману и гордости моего покровителя, друга семьи… и главного на юге жертвователя во благо ордена. Не знаю, каких усилий стоит Виктории утихомиривать злодея, но я распоряжусь петь во здравие баронессы по всем храмам, если корабль уцелеет. И, став ментором, даже исполню ее пожелание, восстановлю в правах врачей… если абыр спалит «Альбатроса».

– Это корабль герцога Этэри?

– Короля, – ласково улыбнулся прементор. – Чадо, не пробуй понять своим диким и невинным рассудком наших игр.

Ичивари пожал плечами и не стал продолжать расспросы. Скачка утомляла все сильнее. Когда дорога вывела на холм и впереди блеснуло море, махиг обрадовался всей душой. Там – восток. Дом. Свобода… Кони, тоже считающие непрерывный бег и удары хлыстов пыткой, наддали на спуске, почуяв скорый отдых. Тень холма накрыла весь отряд, сразу погрузив его в сиреневый, прохладный предосенний вечер. Ичивари прищурил утомленные глаза. Набережная. Уже виден Гимба в нелепейшем наряде из перьев, в дикой и пестрой раскраске. И дед рядом, и Вики…

На последних шагах утомленный конь споткнулся, и сын вождя почти упал из седла, шипя от боли в ранах, потревоженных резким движением. Вики охнула, всплеснула руками, побледнела. Гимба исправно взревел, как подобает дикарю. Нахмурился, сведя брови в сплошную темную черту:

– Ичи! Они нарушили условия, ты едва жив! Они…

– Вождь, но ведь жив, – ласково гладя Гимбу по руке, утешила его Вики. – Вы и так наказали этот берег, вы сожгли самый большой корабль, и сила ваша неоспорима. Вы добились подписания договора.

– Да, я велик, я мудр, – скромно кивнул Гимба. Поправил на плечах неудобное сооружение из перьев, весьма похожее на ярмо. – Я отбываю домой. Сила мавивов доказана. Ар-р, как славно жечь корабли! Я сказал.

Широко и хищно оскалившись, Гимба расхохотался, хлопнул баронессу по спине, едва не сбив с ног и толкнув вперед. Ичивари пришлось ловить и поддерживать Вики, сердито глядя, как друг из славного племени хакка лупит себя кулаком в грудь, потрясает большим ножом, рычит – и наконец-то отворачивается от мира тагоррийцев и спускается в лодку. Магур, не делая попыток подойти и обнять внука, ушел следом. Прементор за спиной вздохнул, уже не пытаясь скрыть облегчения…

– Баронесса, клянусь чашей его, я буду просить вседержителя признать вас беспорочной и содержащей один лишь свет в душе своей… Они уходят? Все точно? Хотя, увы, сгорел…

– «Альбатрос», – скорбно кивнула Вики, глядя вниз и вздыхая. – Я ничего не могла поделать, радетель. Я всего лишь слабая женщина, какая тут беспорочность. Дайте мне еще немного времени. Надо убедить вождя покинуть бухту немедленно. Он желает ночевать и завтра праздновать победу… вы понимаете – быки, пляски у костра и взывание к их еретическому идолу.

– Это недопустимо, – холодно и решительно сказал прементор.

Вики кивнула, подцепила Ичивари под локоть и повела к краю причала. Чернорукавники сопровождения уже спешились и встали широким полукругом, никого не допуская близко. Ичивари улыбнулся, погладил светлую кожу руки. В запасном платье мамы Юити любимая женщина выглядела бесподобно, она казалась такой домашней и родной.

– Живая. Я так рад. Вики, ты все же вмешалась и спасла всех нас. Ты будешь по праву наилучшей женой для сына вождя, никто не посмеет даже усомниться. Вики…

– Я остаюсь, – без выражения процедила женщина, морщась, а затем отстраняясь и делая шаг назад. – Глупый малыш Чар, такой большой и такой смешной! Мне было занятно с тобой. Я вернула имение, я обрела новых союзников и упрочила свою репутацию. Я получила все, о чем и мечтать не смела! Даже отомстила герцогу… Ты был самым выгодным и самым опасным из моих предприятий, о украденный сын вождя. Но, как говорится, в любой игре следует вовремя остановиться и снять банк… Я это умею. Иди. Там твой корабль и твоя жизнь.

– Но я люблю тебя, – непослушными губами выговорил Ичивари, ощущая, что худшие пытки берега тагоррийцев ничуть не позади… – Вики, я знаю, это было больше, чем просто игра. Ты и я… мы очень разные деревья, у нас разные корни, но мы срослись стволами. Накрепко. Навсегда.

Женщина резко рассмеялась, сделала еще один шаг назад. Покачала головой:

– Я не буду ходить в нелепом постыдном платье до колена. Я не буду чистить глиняные горшки этими вот руками, они не для грязи, они белые. Я не готова бегать по лесу босиком, жить впроголодь и мерзнуть зимой. Я не желаю слышать, как воют волки. Иди, там твоя жизнь. Здесь моя. Мы мило развлеклись – и довольно. Ты мальчик, я взрослая женщина. Мы расстаемся, и это правильно. Только так и может все закончиться. Плывите домой, дикие люди дикого леса. За пять дней я намыла больше золота, чем за три предшествующих года! Зачем ты мне нужен теперь?

Вики снова расхохоталась, громче и суше, смех стал похож на кашель. Она резко повернулась и пошла прочь от берега, к прементору. Встала с ним рядом, на миг склонив голову для благословения. И снова указала рукой в ночь на востоке, что означало «иди»… Один из чернорукавников набросил на плечи Вики широкий плащ, складками ниспадающий до земли. Та благодарно кивнула и укуталась в одеяние, скрывающее платье Юити.

Ичивари кивнул. Еще немного постоял, глядя себе под ноги. Пришлось разматывать повязку на руке, сдирать ее, прилипшую к ранам на пальцах, чтобы отпустило это тупое и жуткое онемение. Боль – она иногда во благо. Помогает очнуться и не стоять столбом, чувствуя себя сгоревшим, как несчастный корабль, познавший всю силу ариха. Ичивари ссутулился, больше не пряча усталость. Отвернулся, зашагал к берегу и почти упал на руки Гимбе. Тот подхватил друга, усадил на широкую лавку большой лодки, закрытой от борта до борта дорогими коврами.

– Чар! – взревел Гимба, сминая ребра и выдавливая из груди весь воздух. – Чар, ну ты подрос! Гляди, плечи чуть раздались, хорошо… Откормим, полечим, и будешь лучше прежнего. Ух и гнилой у них берег! Ар-р, домой я хочу, домой!

Лодка летела, моряки-тагоррийцы старались вовсю, чтобы поскорее избавить бухту от кошмара присутствия Бешеного Бизона.

Сын вождя сидел, с изумлением рассматривал растущий впереди борт корабля – невиданного, ладного и легкого. На палубе, обнявшись, стояли Шеула, Тори и мама. Сын вождя неуверенно улыбнулся онемевшими губами и понял: хотя душа лопнула и кровоточит, но он это все же переживет. Мама здесь. И дед. И – вон он, тоже подошел к борту – Джанори…

– Домой, – сказал Ичивари, едва слыша свой голос. – Домой.

«Типпичери» оделся в паруса, серо-розовые, вечерние, нарядные. Вполне достойные большого и важного события – спасения сына вождя и начала пути к зеленому миру. Очень скоро бухта осталась позади, море расправило гладь вод, отодвигая складки берега все дальше и дальше назад. Ичивари, впрочем, не оборачивался. Рядом сидела Шеула, старательно обрабатывала раны, ругалась на злодеев-тагоррийцев и даже всхлипывала, сочувствуя. И Тори свернулась на коленях, сначала слушала и поддакивала, а потом заснула. Мама гладила по волосам, волны качали корпус кораблика… Было посильно жить и терпеть боль. Руки белые – не для грязи… Ичивари прикрыл глаза и постарался не думать. Совсем не думать ни о чем, а слушать маму, Шеулу и асхи, великого и переменчивого, глубинного и тайного, подвижного и не покидающего чашу дна текучего покоя… Серого, как глаза Вики. Пришлось тряхнуть головой и искать новый способ отвлечься.

– Накопление избытка запасов пищи и иных благ ведет к возникновению торговли, она неизбежно создает мерило ценности, удобное для передачи… Если не золото, то бумаги, это ничего не меняет, – тихо говорил Джанори. – Мы будем торговать, Магур. Появится мерило ценности. Оно было у нас до войны, я читал записи. Особым образом обработанные пластины раковин. Деньги. Они не лишили нас души.

– Не умели мы торговать, мы занимались примитивным меновым процессом, – отмахнулся дед. – Настоящая торговля состоит в ином. Опять же мастеровые, люди, не занятые выращиванием хлеба или охотой, – их не было. Теперь они есть. И я полагаю, есть разница, золото будет или бумага. Не желаю я видеть изуродованного русла реки. Бумага может отражать закон данного слова, золото есть неверие слову, оно самоценно и бездушно куда более… Джанори, эта война будет труднее всех прежних. У нас нет зримого врага.

– Но мы все же его знаем, и знаем куда лучше, чем до плавания «Типпичери». У нас выросло уже два поколения оружейников, гончаров, есть строители и стеклодувы. Будут врачи, Шеула обещала передать в университет записи Рёйма. Ты прав, мы меняемся. И надо понимать как и задавать направление движения.

– Значит, надо заниматься не деньгами, а их распределением и ролью этого мерила в жизни, – вздохнул дед. – У тагоррийцев деньги есть вершина ряда ценностей. Они решают все, орден владеет землями и рабами, без денег даже ему не сохранить власть над душами. Этот занятный лжец Томизо вручил Гимбе красиво переплетенные Скрижали. Я прочел уже немало… Там на каждой странице упоминаются деньги, и место их указывается неявно, но вполне определенно. То самое, высшее.

– Я тоже читал, – оживился Джанори. – Книга вторичная, поверь зрению маави, я душой чувствую. Знаешь… Из нее многое удалили. Я буду смотреть еще и еще, пока не пойму в точности, что утрачено.

– Мир утрачен, – буркнул Магур. – Там нет мира, совсем. Словно люди в пустоте висят. Вот бог, вот люди, вот их право плодиться и заселять все вокруг. Заложенное в сознание право теснить зеленый мир и вытаптывать его. И убивать свою душу.

– Есть запрет на убийство, прямой, – отметил Джанори. – Но нет запрета на предательство. Есть признание живой души, но есть и право владеть рабами, перечеркивающее первое заверение. Наконец, сами люди для бога не дети, а все же рабы, если смотреть по существу… будем читать дальше.

Ичивари снова прикрыл глаза. Боль тела ушла, растворилась. Боль души немного ослабла, точнее, сделалась тупой, загнанной вглубь. Шеула провела пальцем по лбу, старательно расправляя морщинку.

– Ты справился, Чар. Я тобой горжусь, – сказала мавиви, расправляя вторую морщинку, у губ. – Нет больше темного ариха в душе. Тебе больно, плохо, но черноты и злобы нет.

– Вы так быстро добрались!

– Да… мы тоже справились, – улыбнулась мавиви. Помолчала и совсем тихо спросила: – Чар, у Гимбы есть семья? Он так странно себя ведет… иногда. Ему тоже плохо.

– У Гимбы два сына. Его просто поймали и не оставили выбора, – хихикнул Ичивари, оживляясь. – Гимба не умеет воевать с женщинами, и это знают все в большой степи. Его надо оберегать и защищать, Шеула. Сидящий Бизон, его дед, был должником рода белых мхов. Этот род прислал воинов на подмогу, когда стало совсем трудно. Давно, в первую войну. Пришедшие славно сражались, но всех их похоронили у берега… Гимбу приперли к скалам ловкие девушки из рода мха и сказали: «Десять коней, дом в селении, ребенок и право считаться родней». Он рвется на части, пытается прокормить всех и угодить всем, защитить всех и вытереть нос каждому сопливому малолетке. Он устал. Весной я совершил великий подвиг: выдал одну из девушек замуж за воина с юга. Люди племени хакка за это меня и ценят.

– Ты настоящий сын вождя! – восхитилась мавиви.

– Вернусь домой, пойду снова в степь. Найду мужа для второй хитрой девицы… И тогда забирай себе Гимбу, будет целиком твой.

Ичивари даже из-под закрытых век увидел, не глазами, иным зрением, как Шеула краснеет и моргает, смущаясь и прикусывая губу. Стало смешно, даже чуть полегчало на душе. Думал ли он, что так ловко справится и устроит судьбу друга?

– Так заметно? – сокрушенно вздохнула мавиви.

– Ты светишься, – шире улыбнулся Ичивари. – Я уверен, твоя бабушка так вспыхивала, глядя на Рёйма. Синева в глазах делается… бездонная. И на всю бездонность хватает тепла.

– Я думала, ты будешь зол, – призналась мавиви.

– Еще на нашем берегу при похищении меня ударили дубинкой по голове, вот тогда злость и сдохла, – рассмеялся сын вождя. – Я много всего передумал за это время, сильно повзрослел и стал куда больше похож на Магура, так мне кажется. Еще я надеюсь, что папа не найдет серьезных причин для огорчения, выслушав историю моей жизни в мире тагоррийцев… Шеула, ты все решила в первый день нашего знакомства. Назвав Магура дедом, ты выбрала и мне место в душе, сочтя братом. Ведь так?

– Да… я и не подумала. Но все так, ты прав.

– Я это умом не сразу принял, но где-то глубже осознание пришло и появилась злость. Тогда я желал иного. Но потом смирился и понял, что во всем виноват сам. Ранва становится истинным ранвой, только найдя ту, кого он готов защищать. Я тебя нашел и я же тебя предал.

– Ты не виноват…

– Но я уже не стану никогда твоим ранвой. Это не вопрос вины, но выбор тропы жизни. Я не могу снова вернуться к развилке. А Гимба выбрал сразу. Как я злился на его умение не ошибаться… Как я желал вернуться и все решить еще раз, чтобы быть невиноватым, мудрым, благородным и самым-самым великим. Но потом и это прошло. Я твой брат, Шеула. И я рад, что у меня теперь три сестры.

– Четыре. Тори тоже в семью пролезла.

– Хорошо…

Ичивари лег, больше не желая бороться с усталостью. Подтянул к себе поплотнее Тори, завернув в одеяло до самой макушки, и заснул. Он видел лес, кроны секвой, узором проступающие в темном небе нарождающегося утра… Дома любые раны можно залечить. Мир живой, мир добрый и он поможет.

Эпилог

Полтора года спустя

Утром стало понятно, что на сей раз последняя, самая глубокая из трех ран успешно закрылась. Нет кровотечения, нет озноба, донимавшего несколько дней кряду. Не гудит в голове кровь тяжелой, шумной и назойливой болью. Можно лежать, слушать лес и чувствовать себя здоровым.

– Не медведь попался, а настоящий абыр, – вслух пожаловался Ичивари, ощупывая шов, целый, не разошедшийся, как в прошлый раз. Уже подсохла корка, все удачно. – Не трогал его, мимо шел, берлогу обошел. И чего ему не спалось? Сам виноват.

Сын вождя потянулся, сел, звучно, со щелчком зубов, зевнул. Покосился на шкуру, растянутую для просушки в углу логова. Если вставить желтые стекляшки в глазницы, будет здорово смотреться. Но и так впечатляет. Хочется прыгать, бить себя в грудь и рычать от осознания своей силы и удали. Все же большого северного медведя, бурого, живущего за перевалом, вдали от леса секвой, в одиночку, с ножом и палкой брал только вождь Ичива. Ну или Сидящий Бизон, еще до войны, когда он был здоров и звался иначе…

– Магур бы просто не полез хрустеть ветками у логова, – виновато пожал плечами Ичивари. – Ум наследовать труднее, чем силу. Ум надо растить, а сила – она сама вон, прет… И жратвы просит. Хлафски много жратвы. И почаще. И пожирнее.

День только-только обозначил за полуприкрытым пологом одеяла-двери ловчую сеть ветвей сплошной лесной кроны. Густо-чернильное облако ночи запуталось и никак не желало кочевать на запад, уступая рассвету. Здесь, на севере, за перевалом, за большим лесом на склонах гор – день в холодный сезон слаб. Ночь его задавливает, подминает, душит. Солнышко неуверенно выглядывает из-за гор, с южного края неба. Не решается выбраться высоко и снова бежит на юг, в тепло. Ночи черны, как вода в проруби. Дни же синие и лиловые, ледяные… Всюду по склонам щетинится пустой лес, вовсе дикий. Ручьев много, вода есть, вроде и жить можно. Но нет места для полей: то болотина, то каменный лоб. Справа, дохлым медведем в снежной шкуре замерзшего леса, горбится горный кряж. Не столь высок он, как дома, в долине Типпичери, но к морю жмет, превращая все прибрежье в неудобное место, годное лишь для охоты.

– И хорошо, дикий мир нельзя везде трогать, пусть себе от нас отдыхает, – пробормотал Ичивари.

Он отбросил одеяло, стащил рубаху, шипя и жалуясь на боль в закрывшихся, но продолжающих ныть ранах. Три когтя да по ребрам… До сих пор памятно, как хрустели кости. Магур увидит шрамы – не похвалит или, того хуже, прикажет идти к малышне и заново учиться уворачиваться, вдобавок насмешливо обзовет увальнем. Опасливо хмурясь, Ичивари поднялся и побрел к ручью: плескаться, смывать корки крови и рычать от удовольствия. Вода звонко бежит, зачерпнешь – в ладони остается жесткое крошево мелких льдинок. Втирать их в кожу – одно удовольствие. Сперва холод ощущаешь, а затем жар поднимается изнутри, радость в нем, даже ликование. Чистое, звонкое, как синева полуденного неба в прищуре меж туч… Потому что опять здоров. Потому что зима кончилась, заломало ее солнышко, как медведя. И сушит шкуру косматого сугробистого снега. Проплешины уже видны. И сам снег – тяжелый, мокрый, утративший скрипучую синь, даруемую настоящим морозом. Еще через несколько дней покров холода, серый на изломах, сделается слаб, обрастет узором кружева… Ичивари выпрямился, снова потянулся, повел плечами, коротко, почти нехотя, глянул на дальний берег ручья. Лепить фигуры из снега можно лишь весной, когда сугробы еще высоки, но уже пропитаны влагой. Хорошо получилось. Белая, стройная и смотрит – чтоб ей, арпе, покоя не знать! – не в сторону логова, а на запад… Где живут в теплых домах и котлы отдают мыть слугам.

Тряхнув головой и отогнав бесполезные сожаления, сын вождя вгляделся в поток, перепрыгнул на дальний камень, склонился. Довольно хмыкнул, одним движением уцепив крупную рыбину под жабры. Прихватил лежащую рядом гниловатую болотную елочку и поволок к себе в логово, устроенное в снегу с помощью палок, мелких ветвей и лапника. Завтрак не вполне сытный, зато и бегать в поисках не пришлось…

Обрывая ход простых мыслей, вдали хрустнула ветка. Ичивари замер, раздул ноздри, вслушиваясь и причуиваясь всей душой, полно и уверенно сливающейся с миром северного леса, привыкшей к нему, сроднившейся с ним. Постояв еще немного, сын вождя хмыкнул и пошел дальше, не глядя по сторонам.

– Не успел рыбку уловить, едоки явились, – буркнул он, в душе радуясь исчерпанию одиночества, но упрямо ворча и хмурясь.

– Чар! – заверещала на весь лес Тори, пугая птиц и заставляя присесть на лапах лисицу, мелькнувшую на северном склоне и спешащую по своим делам. – Й-а-а! Попался! Выследила!

И захрустела ветками, ссыпаясь с пригорка напролом, прямо на крышу логова, ловко и удачно набранную из веток и прикрытую снегом. Разворошила ветки, проломила потолок, юркнула в щель и села у едва живого огня. Синий от холода арих шипел рассерженно, вздрагивал всеми лепестками, полузадушенный обвалившимся снегом. Ичивари добрел до откинутого полога-одеяла, согнулся и пролез в логово. Бросил рыбину, лязгнул ножом, принимаясь чистить и потрошить добычу и поглядывая на малышку Тори. За год вытянулась, тощая стала – взглянуть страшно. Змеюка, а не человек! Осенью, помнится, мама Юити ее по четыре раза в день кормила, еще и на ночь лепешку или батар оставляла на тарелке прямо в комнате… А толку? Еще на ширину двух пальцев удлинилась, волос сделалось совсем уж непомерно много, с такими и одеяло не требуется, если распустить. Вьются, еле-еле увязываются в пук на затылке, причем пук – побольше головы.

– Чар! – Тори обняла, повисла на шее, дергая за волосы. – Ничего себе ты вырос в ширину! Гимбе понравится.

– Ты что делаешь за перевалом одна? Это вряд ли Гимбе понравится.

– Я не одна! Мы тебя разыскиваем все! – Восклицания так и сыпались из Тори, одно звонче и веселее другого. – Магур, малышня, Гух, Шакерга! Дед сказал: «Пусть Чар с нами идет домой. Хватит ему зарастать дикостью».

– Да уж, деда в лесу не выследить, – расстроился Ичивари, глядя, как шагает к логову Магур, подкравшийся невидимкой. – Не слышал я его… А домой и сам собираюсь.

– Ты вылечился? – с сомнением уточнила Тори, заглядывая в глаза и снова дергая за волосы. – Хоть ты – вылечился?

– Надумал, – усмехнулся Ичивари. – Так точнее.

Магур сел рядом, неодобрительно осмотрел швы на порванном медвежьими когтями боку, покосился на шкуру, на тюк с иной добычей в дальнем углу вполне вместительного логова.

– Если бы он вылечился, не лепил бы из снега то, от чего лечился, – грустно вздохнул старый вождь. – Тори, ты сама в нем разбудила умение творить. Вот он и творит… невесть что. Чар, ты совсем похож на Ичиву. Еще года три, и я стану думать, глядя на тебя, что время сломалось, что все перепуталось в мире и я вижу именно его, снова живого и молодого.

– Как мама? Отец?

– Отец – вождь, мир у нас, уже хорошо. А мама что? Мама плачет, – покачал головой Магур. – Ты за год с лишним сколько раз в столице хоть заночевал? Хорошо уже то, что говорить не разучился. Зато вон – медведя выживаешь из берлоги. Чем тебе бурый не угодил?

– Он сам первый полез, – чувствуя себя глупым ребенком, огрызнулся Ичивари и рассмеялся. – Я хочу домой, дед. Я надумал.

– Если ты надумал в точности то, что я подозреваю, пора тебя во второй раз по голове дубинкой бить и воровать, – помрачнел Магур. – У магиоров девки бойкие, они кого угодно украдут и в угол загонят… А наши оплошали. Волосы поправляли, глазки строили, я обеих твоих подружек нашел и навестил, Юити велела: мол, вдруг она уже бабушка… Зря надеялась. Это я тебе говорю, чтобы снова не сбежал на охоту, как осенью.

Ичивари промолчал, собирая вещи. Тори погрела ладошки над углями, захихикала, гладя разделанную дедом рыбину. Запахло жареным, вкусным. Сын вождя хмыкнул, принимая жирный кусок рыбы. Толкнул малышку Тори плечом и сообщил, что она со временем станет кому-то бесценной женой. В один миг готовит – великое дело! В ответ пришлось выслушать, что сам он никому не нужный мужчина: в один миг поедает все приготовленное и остается голодным…

– Ну и ладно, не нужен, и даже хорошо, не надо гостей звать, чтобы я не сбежал снова, – пробормотал Ичивари, натянул рубаху, кинул на плечи одеяло с дыркой для головы. Взвалил тюк с добычей.

День за днем теперь идти к горам, к Кедровому перевалу, вверх. Туда, где и летом дышит зима, нагоняя мороз и раззадоривая ледяной ветер. Зато потом – вниз, с каждым шагом погружаясь в тепло, примечая скоротечную весну, переходя из нее в уже окрепшее южное лето, живущее в тени великих секвой. Дышать туманами, гладить стволы, заросшие зеленью мха. Потом снова увидеть море, синее, теплое. Как глаза мавиви, наверняка в очередной раз пропадающей в степи и навещающей лес лишь изредка…

Столица издали удивила Ичивари, от опушки, с первого взгляда. Всего-то и не был тут одну зиму, а сколько перемен! Три новых больших дома. Забор университета снесен и заменен на низкую красивую оградку из камня, с великолепными воротами в виде двух башенок, совсем как у тагоррийцев в их замках, только поменьше высотой и без створок. И башенки в точности такие: с острыми зубчиками, с флажками на шпилях. На обеих – смешные маленькие крыши из листовой меди… Гух, опробуя новые идеи профессора Томаса Виччи и руду из недавно обнаруженных залежей в горах, смог сделать довольно тонкий лист. Пока все зримые результаты – как раз и есть эти маленькие красивые крыши для столбов ворот. Сам Гух все и пояснил, раздуваясь от гордости. Еще бы! Самородную медь искать – это же огромный и почти бесполезный труд, то ли дело руда… Ичивари усмехнулся, одобрительно хлопнул тощего приятеля по плечу. Отметил, что тоже не зря человек прожил год, окреп и под ладонью не приседает.

А от дома уже бежала мама. Неугомонная малышня из бранд-пажей нового набора свистела с каланчи и лупила в бронзовый диск, вывешенный для оповещения о пожарах и новостях: охотники вернулись из большого зимнего похода и сын вождя с ними… Ичивари пошел навстречу маме, обнял, стал торопливо рассказывать, как у него все хорошо и даже замечательно, мешая ей задавать вопросы. И зная, что все равно вопросы будут заданы. И самому ему предстоит изложить свои мысли. Глупые, опасные, но упрямо не покидающие голову… Да как сказать такое? Как выговорить вслух, что тебе чудится плохое, что душа не на месте и что покоя ей нет. Все равно ему не позволят во второй раз сунуться на запад. Что отрезано, того назад не приставишь. Так сказал осенью Джанори, тоскливо погладив пустой рукав.

Три дня Ичивари старался удержать на языке свою глупую мысль, не позволяя ей быть высказанной вслух. Разве можно расстраивать маму, едва явившись домой? Тем более что время неспокойное, явились от берега охотники, сказали: недавно у южных скал они видели с холма парус, большой. Он вполне отчетливо мелькнул вдали. Нет, корабля не заметили, хотя смотрели долго. Может, море так странно играло, но было очень похоже на парус. Конечно, только безумец подойдет к берегу возле южных скал! Но это была тревожная и неожиданная новость. И Шеула в степи, не спросить, не уточнить… Тори же не вполне мавиви, она умеет раскрывать дар чужих душ, но с духами сама шепчется редко и невнятно. Лаура могла бы многое рассмотреть, но она еще в зиму ушла с мужем за горы, на восток. Их пригласили макерги, желающие обеспечить эту мавиви годным ранвой. Народ гор давно ждет посещения своих земель хоть одной из мавиви и даже немного обижен: у махигов живет вон как много ближней родни духов, магиоры к себе переманили Шеулу, а им, людям гор, не везет…

После заката Ичивари вышел на крыльцо и сел, глядя в небо и собираясь с мыслями. Надо ведь уже все сказать. Он имеет право, раз все решил. Это окончательное решение, и он уверен, что так должен поступить. Дверь без скрипа качнулась, свет на миг выкрасил крыльцо в рыжий оттенок заката – и угас. Тори села рядом, нырнула под руку и потерлась носом о рубаху:

– Чар, давай сначала я расскажу секрет. Я имею право.

– Младшие имеют право на самые важные секреты, – не стал спорить Ичивари, навивая на палец кудряшки названой сестры и удивляясь их плотности и ровности. – Говори свой секрет.

– Там корабль, у берега. – Улыбка Тори блеснула и спряталась. – Я давно знаю. Пять дней. Нет, семь! Но я думала, он еще далеко. И когда пришли охотники с юга, я не стала их слушать. И даже дед не догадался, почему я вот такими глазами глядела и не понимала ничего про парус!

– Какой корабль? – По спине пробежал озноб. – Неужели опять… Тори, так что же ты молчала?

– Пушек на нем нет, я шепталась с духами и знаю точно, – удивилась Тори, рассматривая брата, вскочившего на ноги и торопливо спрыгнувшего с крыльца. – Чар! Ты не беспокойся так… Арих сонный, весна, море, но все равно он отметил бы порох… Я решила, что это с берега Таари пришли, вот… Может, меня все там разыскивают, а не только Бгама. Я же числюсь там, кажется, родней богов… Чар…

– Где корабль? – резко уточнил Ичивари.

Тори виновато вздохнула и показала пальцем в темноту. Сын вождя прищурился, пытаясь провести линию до берега… Вроде бы устье ручья Типпичери. Лучшая бухта берега. Та самая, где тагоррийцы ждали оптио Алонзо, спрятав корабль за островком поодаль.

– Тори, разбуди вождя и деда Магура, все расскажи. Потом, если не велят иного, во весь дух лети к бранд-пажам и лупи в бронзовый диск. Корабль у берега, а в столице ни одной мавиви! Ты понимаешь? Бегом!

Сам Ичивари тоже побежал. Он мчался все быстрее и увереннее. К берегу, напрямик, лесом – должен же кто-то разведать, что за напасть в очередной раз грозит зеленому миру! И могли ведь догадаться! Нельзя верить ни единому слову тагоррийцев! Если уж они сказали, что не явятся еще сто лет, то наверняка обмануть хотели и через год наведаться… А что пороха нет, так у них и без пороха немало гадостей в запасе. Может, снова украсть кого решили? Надо мчаться, не жалея ног, пока бледные не разбрелись по лесу, пока не выслали своих людей в глубь мира, пока еще свежи следы и есть надежда никого не упустить, как тридцать лет назад упустили Алонзо. Он ловко спрятался, переждал и влился в жизнь берега, назвавшись чужим именем, невесть где припрятав тело настоящего Маттио Виччи и явившись под его видом в поселок… До сих пор не удается извести причиненные беды. Людей с холодной кровью и мертвыми душами нашли всех, собрали в одно место и охраняют, ограничив для них право перемещения одной долинкой в горах, не выпуская наверх, на свет солнечный, и вынуждая добывать руду, содержащую медь… ту самую медь, из которой сделаны маленькие игрушечные крыши башенок-ворот.

Через каменную дорогу Ичивари перемахнул одним прыжком и снова нырнул в тень леса, двигаясь чуть тише и восстанавливая дыхание. Рассвет еще нескоро высветлит берег, полночь едва миновала, а на берегу – вон, уже видно – арих пляшет! Огромный огонь, яркий. Может, корабль пришел не один? И теперь подает знак прочим, тем, у которых и порох имеется, и пушки уже заряжены, едко дымят фитилями… У ствола последнего великана леса Ичивари замер, настороженно рассматривая близкий берег, озаренный пожаром.

Вся команда корабля – соплеменники Тори, в этом малышка не ошиблась. Темнокожие молча и быстро переносят ящики, складывают их на берегу и снова принимают из лодок, и снова складывают, и даже вылавливают в мелкой воде. Прочие люди нелепые и уж точно не воины. Сидят, стоят, разговаривают громко и даже смеются. Рассматривают берег и секвойи, охают, машут руками… Беспечность, немыслимая и возможная только для жителей города. Ичивари мысленно так их всех и обозвал – «горожане». Даже успел на них разозлиться. Горит, оказывается, сам корабль. И никто не пытается погасить пламя, убивающее красивый деревянный корпус. Надо думать, капитан этого корабля тоже горожанин. Глупее глупого поступил: выгнал корабль на отмель и тот теперь жалко лежит на боку, накренившись и свесив неубранные паруса, нижние вспыхнули – и берег высветился еще ярче. Ичивари вздрогнул, рассмотрев за толпой горожан нечто очень важное и совершенно невозможное. Настолько невозможное, что махиг, забыв об осторожности, вышел из-за дерева и направился прямиком к берегу.

– Господа! Глядите, местный житель, – громко крикнул один из горожан на сложном для понимания полузнакомом диалекте сакрийского наречия. – Мы спасены! Если нас не съедят, то нас накормят… Я решительно не готов ночевать вне жилища, решительно!

– Вы еще расскажите ему о гражданских правах – и на этом берегу у вас будет столь же уютное жилище в подвале, как и на том, – булькнул смехом второй голос, на том же языке. – Дон Луиджи! Здесь вроде знают язык тагоррийцев. Идите и объясните этому великану, что мы тут делаем.

– Я не знаю, что вы тут делаете, – зло рявкнул новый голос, весьма бодрый, с южной торопливостью произношения. – Но я вас убью прежде дикарей. Берите ящик и тащите, хватит пялиться на деревья, оправдывая свою лень. Обычные сосны, только повыше.

Ичивари молча отодвинул с пути одного из горожан, протиснулся мимо второго – оба явно готовили речь для приветствия и теперь стояли молча и недоуменно, да и прочие попритихли. Сын вождя добрался до берега, отнял факел и загасил его в море.

– Словно тут мало огня! – упрекнул он. – Зачем? Красивый корабль…

– Кретин! Подлец! За пять дней ты разрушил всю мою жизнь… Всю! Я пыталась ее хоть как-то наладить, без Бгамы и Тори, но я еще не знала, как это окончательно страшно – связываться с дикарями. Я не могу жить здесь, понимаешь ты это?

– Вики… – осторожно позвал Ичивари, улыбаясь все шире и глядя на горящий корабль с новым интересом.

– Ты умудрился добиться того, что я не могу жить и там! Никак не могу! – Женщина всхлипнула и сердито вытерла слезы, не оборачиваясь и продолжая глядеть на пожар. – Каналья! Хлафово отродье! Ты меня извел… Я дошла до того, что спалила к лядскому абыру корабль, потому что мне некуда больше плыть, но и здесь делать нечего. Ну!

– Он красиво горит…

Вики наконец-то обернулась, прикусив губу и глядя на махига снизу вверх, с мрачной сосредоточенностью. Ичивари продолжал улыбаться и думал: в первый раз он видит, как плачет эта женщина. Оказывается, это для нее совсем новое занятие – плакать, вон как неловко всхлипывает. Значит, все же признала непосильность войны в одиночку против всех…

– Вики, как же это ты надумала все исправить быстрее меня? Ты похорошела. Ты…

– Чар, не надо! – Женщина отмахнулась, побрела к берегу, по колено в воде, подбирая тяжелые мокрые юбки. Села на ящик и устало ссутулилась, сердито высморкалась в кусок ткани. – Похорошела… Все хлафски плохо. Что я буду делать здесь? Я даже яд с собой взяла. Если не смогу уж никак.

– А эту толпу горожан тоже травить будешь? – поинтересовался Ичивари, падая на колени в песок, нагибаясь, снизу вверх заглядывая в лицо Вики и не переставая улыбаться. – Как я соскучился, это невыносимо. Ты могучая белая арпа и украла у меня душу. Я без яда отравлен.

– Чар, – сухо и серьезно сказала Вики, удалив слезы, – дело обстоит вот как. Когда я поняла, что выхода нет, я продала все, поговорила с Далиго, карликом герцога, он богат, и он кое-что может, но уже сам готов отравиться, потому что умный человек не способен всю жизнь драться с псами за кость и лизать ноги хозяину… Еще много с кем поговорила. Луиджи еретик, он сказал, что мир круглый. Не знаю, почему эта глупость так впечатлила нового ментора, но гореть вместо корабля Лу не захотел. Амьен надумал сделать атлас человеческого тела, но в Сакриде это считают грехом, достойным четвертования. Лука устал жить впроголодь и всем доказывать, что умеет не только рисовать, но и создавать мосты, а также изобретать интересное и нужное… Мэнни арпа, и тут ты все сам понимаешь. И так далее. Нам всем некуда плыть.

– А ты вроде была беспорочная и светоносная, – с улыбкой припомнил Ичивари. – Я надеялся, тебя никто не тронет…

– Беспорочные, малыш, не рожают детей от дикарей-еретиков, – совсем погасшим голосом, едва слышно выговорила Вики. Добыла из выреза платья новый платок, сердито удалила следы слезливости и высморкалась. Чуть спокойнее и еще грустнее усмехнулась. – Ты, пожалуй, давно женился на этой своей Шеуле? Хорошая девушка… Мне и в голову не могло прийти, что она меня так серьезно и основательно вылечила. Я, кретинка, полгода не решалась сообразить, почему полнею. Потом я еще три месяца надеялась, что ребенок будет похож на тагоррийца. Ты ведь похож! Я уже купила корабль, я уже начала свозить на склад книги, добываемые Далиго. Собирала людей, но еще на что-то надеялась… Очень страшно остаться без прошлого в чужом мире, где я никому не нужна и ничего не умею. Но я хотела, чтобы ребенок жил… Я, хлаф меня подери, не умнею и не учусь на ошибках, так и сказал ваш сивогривый святой. Чар… Хлаф, как же мне нерхски плохо! Чар, твоя Шеула примет еще одного ребенка в семью?

– Шеула уже полгода как жена Гимбы, – кое-как выговорил Ичивари, продолжая глядеть на Вики и не решаясь поверить в сказанное ею. Наконец он улыбнулся и осторожно тронул руку, погладил белые пальцы. – Вики, ты ведь правда пропала… Я теперь не обязан тебя спрашивать о согласии. Просто закину на плечо и унесу домой. Немедленно выброси яд. У нас хоть мальчик или девочка?

– Арпа у нас, та еще арпа, – почти плача, признала Вики, жестом подзывая сидящую поодаль темнокожую полную женщину с плетеной корзиной на коленях. – Стоит ей заплакать, поднимается ветер… зато мы быстро доплыли. Ей явно хотелось попасть домой.

Ичивари осторожно добыл из корзины плотно закутанного в пеленки младенца. С очень светлой кожей и черными, как угольки, глазищами на пол-лица… Девочка улыбнулась, показав два зуба. Запищала, лупя обеими ручками нерадивого отца, пропустившего столько важных событий. Ичивари рассмеялся, сел на сундук рядом с Вики и обнял ее свободной рукой:

– Ничего, привыкнешь. Я не буду далеко уходить на охоту и, пожалуй, начну сам мыть котелки. Я даже знаю, чем ты станешь заниматься. Кто-то ведь должен понимать, что творится в нашем диком университете. Ты приволокла толпу новых профессоров. И целую гору книг. Вики, ты обеспечила себя работой на весь остаток жизни, очень долгой жизни! Будешь у них вождем.

Вики засмеялась, вытирая новые слезы и не зная, как относиться к нелепым идеям своего уже неизбежного мужа. Вздохнула, погладила пальцем свежий шрам на смуглом боку.

– Медведя встретил, – признался Ичивари и заторопился оправдаться: – Я не виноват! Зима, а он вот не спал… Сделаю коврик у кровати, чтобы ты не мерзла. Хотя знаешь, те, у кого душа живая, быстро на нашем берегу пускают корни и становятся толковыми деревьями. Не мерзнут, и спина у них распрямляется, и духов они слышат.

Между стволами вдали замелькали огоньки светильников. «Значит, Тори всех убедила, что надо спасать прибывших, и никак иначе», – подумал Ичивари. Осмотрел заново толпу нелепых горожан. И прищурился с новым интересом. Пожалуй, ментор Томизо отдал бы все, лишь бы именно эти еретики никогда не достигли зеленого мира. В их головах слишком много нового и опасного для устоев той, оставшейся на западе жизни. И невозможно предсказать, что они натворят на этом берегу, как изменят его, если не сдерживать перемены, а лишь поправлять их. Тем более нельзя строить домыслы наспех и без Джанори, который еще ничего не знает…

Из-за нагромождения сундуков выглянул карлик, подошел, поклонился и серьезно посмотрел на Ичивари, протянул ему сшивку листков бумаги:

– Это список книг. Все было пронумеровано и уложено в полнейшем порядке, хранилось в наилучшем виде, проветривалось и осматривалось. Я управлял в трюме безупречным архивом, пока ваша дикарка не начала кричать, метаться по палубе и губить добротный корабль, принадлежащий мне по крайней мере на треть… Скажите, у человека с моим ростом есть надежда стать библиотекарем на этом берегу? Или снова надо шить колпак и гоняться за костью, чтобы прокормиться?

– Придется нарастить высоту лестницы для подъема на полки на две… нет, на три ступеньки, – предположил Ичивари. – Магур будет рад. Он устал разрываться между устройством походов, разговорами со стариками и переписыванием книг в архивный лист. Пока оставь у себя список. Целее будет.

Карлик важно кивнул и, вполне довольный разговором, убрал бумагу в кожаный футляр.

Ичивари улыбнулся еще шире, ощущая, что день начинается просто замечательно. Университет пополнился, и даже есть, куда всех расселить: люди поймут и уступят новым соседям три недавно достроенных дома. А сам он, сын вождя, хитер и удачлив превыше прочих. Заполучил в жены самую красивую женщину двух берегов. И даже получил повод надеяться, что все же станет настоящим ранвой. Не для жены, так для дочери…

Глоссарий

Абава – племя в составе народа махигов, живет в предгорьях севера.

Абыр – величайшее зло, антипод Дарующего, норовит расшатать стержень равновесия.

Арангури – племя в составе народа махигов, живет на юге их земель у моря.

Арпа – приспешница абыра, продавшая ему душу в обмен на особые зловредные таланты.

Асхи, асари, арих, амат – первоосновы, входящие в состав висари мира. Соответствуют четырем природным стихиям: влаге, воздуху, пламени и тверди.

Ашриг – темный лик ариха, то есть пламени.

Висари – в некоторых упрощенных трактовках – равновесие, но вернее того – допустимое соотношение природных сил.

Гратио – один из низших чинов в церкви Дарующего. Служат в небольших храмах, читают верующим Скрижали и проповедуют.

Дарующий – одно из основных, канонических именований Бога в веровании восточной цивилизации.

Мавиви – человек, обладающий «единой душой», то есть особым даром, подкрепленным духовным развитием и пониманием зеленого мира.

Магиоры – народность южного предела зеленого мира, степного и пустынного.

Макерги – народность гор и восточных лиственных лесов зеленого мира.

Махиги – объединение племен, по сути, народность леса, одна из трех больших групп племен, живущих в зеленом мире.

Машриг – тот, чья душа искажена и исказила ариха, разбудив в нем безумие пламени.

Ментор – один из высших иерархов церкви, наделенный широкими полномочиями. Ментор Тагорры имеет в пределах своей территории полную духовную власть, а равно и немалую мирскую: в его ведении монастыри, закрытые обители чернорукавников, судебная власть по многим вопросам, прямо или косвенно связанным с верой. Подчиняется ментор напрямую вседержителю, первому иерарху церкви Дарующего. При обращении к имени добавляются «сэнна», «ваша благость» или «радетель благодати»; верховный ментор имеет титул «держатель чаши бытия».

Нерх – не самое приличное слово жителей восточного берега, смысл которого так и остался туманным для жителей зеленого мира.

Оптио – довольно высокий чин в иерархии церкви Дарующего; выше гратио. Обладает самыми разнообразными полномочиями: это и доверенные люди ментора, и дознаватели по делам веры, и распорядители финансов церкви, и просто помощники ментора, его приближенные. При обращении к имени добавляется «лито», что значит «светоносный».

Плачущая – один из самых почитаемых духов, покровительница людей. Согласно легендам, благоволит юным, помогая им избирать тропу жизни. Горько переживает, когда люди совершают фатальные ошибки.

Прементор – чин на ступень ниже ментора. В ведении пременторов (их может быть до трех одновременно) – либо некий круг вопросов, либо некая территория в пределах владений ментора. Прементора избирают при участии действующего ментора. В дальнейшем он может взойти на ступень ожидания и стать следующим ментором.

Ранва – воин, который охраняет мавиви и имеет дар полноты восприятия.

Ранвари – тот, кто в будущем может стать ранвой.

Савайи – человек, обладающий особым даром – петь или говорить для духов. В зависимости от первоосновы, коей адресуются песни и слова, выделяются самаат (поющие славу асхи), савайсари (поющие славу асари), савайархи (славящие ариха) и савайасхи (славящие амат). К сожалению, почти все савайи погибли еще до третьего похода бледных.

Хакка – племя в составе магиоров, обитавшее до первой войны близ западного берега, на границе с лесостепью. Традиционно отличаются миролюбием.

Хлаф – мифическое существо с рогами и хвостом, приспешник абыра.

Чапиччави – племя в составе народа магиоров, живет на крайнем юге зеленого мира.

Чернорукавник – член закрытой монашеской общины. В его обязанности входит поиск и искоренение ереси, выявление арп и их уничтожение (после процедуры дознания), поддержание устоев веры и обеспечение безопасности ее столпов (ментора, пременторов и прочих).

Примечания

1

Возможно, кто-то подумает: «Километры для дикарей – это слишком нелепо, автор!» Может быть. Однако происхождение этого слова в нашем случае весьма специфично и будет позже подробно объяснено. – Примеч. авт.

Content

Оксана Демченко
Воин огня

Глава 1 Всадник на пегом коне

Глава 2 Право на побег

Глава 3 Деревья одного леса душ

Глава 4 Разговор с духами

Глава 5 Выстрел в ночи

Глава 6 Время необдуманных решений

Глава 7 Новый учитель Ичивари

Глава 8 Дружба в понимании бледных

Глава 9 Неведомый берег

Глава 10 Благодарность мира бледных

Глава 11 Путь «Типпичери»

Глава 12 Тайна Тори

Глава 13 Много, много дыма…

Глава 14 Победы, которые страшнее поражений

Эпилог Полтора года спустя

Глоссарий

Примечания