Н. Васильев

Америка с чёрного хода

ОТ АВТОРА

Я въехал в Америку не через обращенный к Европе парадный подъезд, где путешественника встречают помпезная статуя Свободы и чванливо лезущие вверх небоскребы Нью-Йорка. Я попал туда через пустынную Аляску и полупустынную Канаду – эти колониальные задворки Америки, показывающие ее с тыла.

Путешествие от Аляски до Нью-Йорка, через захолустные Эдмонтон и Виннипег, через провинциальную Оттаву и претенциозный Монреаль, явилось как бы прологом к моим дальнейшим поездкам по американскому континенту в связи с выполнением тех задач, которые на меня возлагались. Отправными пунктами поездок были Нью-Йорк или Вашингтон, в зависимости от того, в каком из этих двух городов мне приходилось жить в данный момент. Крайней западной точкой моих поездок.была столица Среднего Запада – Чикаго, крайней южной точкой – Ки-Уэст на Мексиканском заливе, на севере границей являлась новая Англия, на востоке – Атлантический океан.

Я ездил поездом, на машине, летал на самолете, наблюдая и изучая не только то, что намеренно выдвигалось на первый план и восхвалялось на все лады, но также и то, что столь же намеренно отодвигалось в тень и заботливо маскировалось. Из всех этих поездок я вынес убеждение: Америка живет еще вчерашним днем человечества. Всюду, где мне пришлось побывать, я наблюдал господство американских империалистических монополий. Оно ощущалось решительно во всех областях экономики, а также и культуры, которая является в Америке лишь специфической разновидностью бизнеса. Вездесущая экспансия монополий стирает различия между отдельными штатами Америки, превращая их в местные рынки сбыта, сырья и рабочей силы для Уолл-стрита.

Во время моего пребывания в Соединенных Штатах – с осени 1944 года по осень 1947 года – в жизни страны произошло много изменений.

Осенью 1944 года в четвертый раз был избран президентом Франклин Рузвельт, а в апреле 1945 года его не стало.

Весною 1945 года Советские Вооруженные Силы, вынесшие на себе главную тяжесть войны, завершили разгром гитлеровской Германии. Летом того же года, не выдержав мощных ударов наступающей Советской Армии, капитулировала милитаристская Япония. Вторая мировая война закончилась полной победой англо-советско-американской коалиции. Но американский народ не вкусил плодов победы над германским фашизмом и японским милитаризмом, ибо после смерти Рузвельта и прихода к власти Трумэна в Соединенных Штатах подняла голову своя собственная реакция, старательно копирующая террористические методы гитлеризма. Правящие круги США повернули к политике борьбы за мировое господство своих монополий, организовали поход против всего прогрессивного внутри страны. Вместе с тем послевоенные годы ознаменовались сплочением прогрессивных сил страны, их решительным отпором начавшемуся наступлению реакции.

Предлагаемые читателю очерки не претендуют на то, чтобы дать широкую картину общественно-политического или экономического развития США в эти годы. Их задача ограничена зарисовками американской действительности, по преимуществу в области быта и культуры.

В третьем издании в текст внесены дополнения, вытекающие из тех перемен, которые произошли в американской действительности с момента выхода в свет второго издания книги.

ПРЫЖОК ВО ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ

1. МОСКВА-АЛЯСКА

Осенью 1944 года я получил предложение срочно выехать в Соединенные Штаты. Не откладывая дела в долгий ящик, я стал готовиться к отъезду.

Прежде всего передо мной возник вопрос о маршруте поездки. Этот вопрос оказался едва ли не самым сложным. Для того чтобы понять, почему это было так, необходимо вспомнить, как сложилась к тому времени обстановка на фронтах  второй мировой войны.

К осени 1944 года положение на фронтах было вполне благоприятным для стран антигитлеровской коалиции. Ошеломляющие удары, нанесенные Советской Армией по немецко-фашистским войскам летом и осенью 1944 года в Белоруссии, Польше, Прибалтике, на финском и румынском фронтах, привели к освобождению Белоруссии, Украины и почти всей Прибалтики. Румыния, Болгария и Финляндия капитулировали одна за другой и перешли на сторону антигитлеровской коалиции. Большая часть Югославии и значительная территория Польши были очищены от гитлеровских орд. Выдающиеся военные успехи советских войск практически означали, что немецко-фашистская армия быстрыми шагами приближается к моменту своей бесславной гибели.

Однако англо-американские вооруженные силы, летом I944 года открывшие, наконец, второй фронт, не столько наступали, сколько топтались на месте. К осени они еще мс наняли всей Франции и Бельгии. В Италии они достигли Рима, но дальше не продвигались.

Поэтому транспортные связи с Соединенными Штатами и Англией устанавливались тогда кружным путем, по отдаленной периферии. Так, например, морское сообщение между Соединенными Штатами и Советским Союзом поддерживалось через Тихий океан. Чтобы попасть этим путем из Москвы в Вашингтон, требовалось очень много времени. Сначала нужно было добраться до Владивостока и ждать там попутного парохода в один из западных портов тихоокеанского побережья США, затем пересечь в условиях японской блокады Тихий океан и, наконец, ехать поездом через всю территорию Канады или США. Такой маршрут требовал нескольких недель, а иногда и месяцев.

Воздушное сообщение с Америкой поддерживалось тогда по двум основным маршрутам.

Один из них, южный, пролегал через Тегеран, Багдад, Каир, Северную Африку, Азорские острова, Нью-Фаундленд. Он требовал нескольких пересадок на территориях, занятых союзниками. Каждая пересадка сопровождалась множеством бюрократических формальностей, что неизбежно вело к бесконечной потере времени.

Второй маршрут, северо-восточный, проходил по советской территории до Берингова пролива, а оттуда на Аляску. С Аляски через Канаду можно было с оказией попасть и в Соединенные Штаты. Этим маршрутом обслуживались, в первую очередь, наши военные потребности, но для поездок по служебным делам им могли пользоваться и гражданские лица.

Я остановил выбор именно на этом, втором, маршруте. Мне повезло: я сразу получил место на самолете, который через два дня должен был отправиться на Аляску.

Утро 26 октября 1944 года. Наш самолет берет старт с площадки Центрального аэропорта.

Внизу плывут улицы и площади Москвы. В этот момент я особенно остро ощущаю тяжесть расставания с любимым городом…

Москва охвачена предчувствием близящегося полного поражения гитлеровских орд. Отсюда, из старинного Кремля, по всей стране растекаются непрерывные импульсы воли и энергии. Они мобилизуют фронт и тыл для решительной победы над врагом, организуют быстрое восстановление освобожденных от оккупантов районов, зовут советских людей к новым трудовым подвигам под славным знаменем грядущих сталинских пятилеток. Здесь живет и трудится великий организатор и вдохновитель исторических побед советских народов, человек, олицетворяющий собою самые радужные надежды всего прогрессивного человечества, Иосиф Виссарионович Сталин.

С затаенной грустью гляжу я на древние стены и башни Кремля, пока они не скрываются за дымкой расстояния. Прощай, Москва! Прощай, родная столица! Как скоро приведется увидеть тебя снова?..

Крылатая машина направляется на Свердловск почти по прямой линии. Мы идем на высоте около трех тысяч метров. Часа через три перелетаем Волгу где-то вблизи Казани, а еще через час – Каму. Полет до Свердловска длится около пяти часов. В Свердловске самолет делает первую остановку, чтобы запастись горючим на предстоящий отрезок пути.

В густеющих сумерках летим над Уральским хребтом. То тут, то там возникают огни городов и заводских поселков, переходящие порой в яркое зарево электрического света. Это живет и трудится доблестный восток нашей необъятной Родины, за время войны превратившийся в мощную кузницу победы. Охватывая мысленным взором обширнейшие территории к северу от всесоюзной столицы, Урал, Сибирь, Заволжье, республики Средней Азии, Дальний Восток, Закавказье – все те гигантские пространства, на которые даже в самые трудные дни Великой Отечественной войны не ступала нога немецко-фашистских захватчиков, наглядно представляешь себе все величие и мощь нашей непобедимой социалистической Родины!..

Пройдя несколько севернее Омска, мы не делаем посадки и в Новосибирске. Согласно метеосводке туманы, появившиеся было над трассой, рассеялись, и есть возможность без остановок лететь до Красноярска.

Чем дальше мы проникаем в глубь Сибири, тем прохладнее становится в самолете. За Новосибирском начинаются уже настоящие морозы.

В Красноярск прилетаем около десяти часов вечера по московскому времени, пробыв в дороге немного меньше двенадцати часов.

Здесь царит лютая зима. Свирепый морозный ветер бросает в нас тучи снега и забирается под теплую одежду.

После короткого отдыха на аэродроме нас снова зовут и самолет.

Мороз как будто стал еще крепче, но снегопад прекратился и ветер несколько утих. До рассвета еще далеко, и в темно-синем небе мерцают звезды.

Мы берем курс на северо-восток, отходя от транссибирской трассы, ведущей на Хабаровск и Владивосток. Невдалеке виднеется широкая река. Она под снегом, но, всмотревшись, можно различить очертания ее берегов. Это Лена. Отсюда недалеко до Байкала, но мы его не увидим, он где-то южнее.

В Якутск прибываем в одиннадцать часов по московскому времени. По местному времени уже семнадцать часов.

Включая все остановки, нам потребовалось немногим более суток, чтобы покрыть расстояние от Москвы до столицы Якутии.

Невольно приходит в голову сравнение с печальной памяти царской Россией. Тогда нужно было месяцами добираться до этого края, затерянного где-то в азиатской глуши и населенного бесправными, забитыми «инородцами». Теперь – это Якутская Автономная Советская Социалистическая Республика, далеко шагнувшая вперед в области культурного и хозяйственного строительства.

В столице Якутии нам предстоит провести ночь. Попав в номер гостиницы, я без проволочек ложусь в кровать, застеленную белоснежным бельем, накрываюсь теплым одеялом и сразу  же засыпаю.

Нас подымают с постели довольно рано.

В Якутске сменяется вся команда самолета, за исключением борт-механика Игнатьева, добродушного и словоохотливого человека, с которым я уже успел подружиться.

На мой вопрос о дальнейшем маршруте Игнатьев отвечает уклончиво:

– Все зависит от того, как сложится метеорологическая обстановка. В этих краях, да еще зимой, погода очень капризна. Я могу сказать сейчас только об отрезке пути на протяжении ближайших пяти-шести летных часов. За это время мы наверняка сумеем добраться до Колымы. А там посмотрим, что делать: снижаться или лететь дальше. Запасов горючего у нас хватит, чтобы добраться и до Берингова пролива. Возможно, сделаем посадку в Уэлькале.

Взглянув на свою дорожную карту, я обнаруживаю, что Уэлькала находится вблизи залива Креста, на Чукотском полуострове. От Уэлькалы, повидимому, не более двух летных часов до крайней восточной точки СССР – мыса Дежнева.

Мы пересекаем Алдан – главный приток Лены, набираем высоту в четыре тысячи метров, для того, чтобы перемахнуть сначала через Верхоянский хребет, а затем – через хребет Черского. Вот еще один хребет – Колымский. Вскоре самолет идет на снижение; мы делаем посадку в Маркове.

Здесь – последняя заправка баков на советской территории. Не мешает «заправиться» и пассажирам. Пока мы закусываем в столовой, пограничники проверяют наши паспорта и выездные визы.

Мы особенно горячо благодарим гостеприимных хозяев и сердечно прощаемся со всеми, с кем только что познакомились, – с обслуживающим персоналом столовой, с работниками аэродрома, с пограничниками. Прощаемся, как с самыми близкими друзьями. Ведь дальше будет чужая земля, чужие люди…

Дальнейшая трасса нашего полета проходит параллельно Полярному кругу, несколько южнее его. Мы пройдем над Анадырским заливом, затем над южной оконечностью Чукотского полуострова и покинем советскую территорию вблизи мыса Чаплина.

Я высчитываю по карте расстояние, отделяющее Москву от Чукотки. Мои подсчеты, разумеется, очень приблизительные, все же дают представление о скорости нашего перелета. Оказывается, что примерно за тридцать летных часов, в продолжение двух с половиной суток, самолет покрыл расстояние в десять тысяч километров. Эта поразительная скорость оказалась возможной благодаря блестящей организации советского воздушного флота, продуманной системе расположения аэропортов на трассе и замечательным качествам летчиков, которые несли службу на тыловых линиях с таким же беззаветным мужеством, с каким их товарищи выполняли боевые задания на фронтах Отечественной войны.

Мои размышления прерывает борт-механик Игнатьев.

– Мы уже почти в Америке, – говорит он. – Летим над Беринговым проливом. Вон там виден Ном.

Впереди действительно можно различить редкие огоньки какого-то селения.

– Взгляните на северное сияние, – продолжает Игнатьев. – Нельзя пропустить такое зрелище.

Я перехожу к противоположному окну кабины и вместе с другими пассажирами наблюдаю картину северного сияния. К нашему сожалению, оно не очень яркое. Но все же мы долго любуемся широкими светящимися полосами, охватившими полнеба и находящимися в непрерывном движении.

– Какое сегодня число? – вдруг спрашивает Игнатьев. Глаза его при этом лукаво поблескивают.

Я смотрю на часы. По московскому времени сейчас шестнадцать часов. Мы летим третьи сутки. Следовательно, сегодня – 28 октября. Но мы летим на восток, навстречу солнцу, и поэтому местное время опережает московское. Разница с московским временем здесь равняется примерно двенадцати часам. Следовательно, по местному времени сейчас раннее утро 29 октября.

Остальные пассажиры приходят к такому же выводу и мы единодушно отвечаем Игнатьеву, что сегодня 29 октября.

Некоторое время Игнатьев молчит, как бы испытывая наше терпение.

– Сегодня все-таки двадцать восьмое, – торжествующе заявляет он наконец. – Вы забыли про международную линию перемены чисел, проходящую в этом районе через Берингов пролив. Мы пересекли ее часа три назад. А так как мы шли при этом в восточном направлении, то потеряли целые сутки по сравнению с временем, которое было в тот момент на Чукотском полуострове. При перелете из Сибири на Аляску всегда теряются сутки. Ведь мы сейчас находимся уже в Западном полушарии.

Теперь все мы припоминаем это обстоятельство, знакомое из географии, но не пришедшее сразу в голову.

Ситуация действительно оригинальная. Лететь с огромной скоростью тридцать шесть часов, экономить каждую минуту при заправках и на отдыхе, залететь, можно сказать, в утро 29 октября и все это лишь для того, чтобы снова очутиться в уже прожитом вчерашнем дне! Только через двадцать четыре часа мы нагоним те сутки, которые, по воле международного календаря, потеряли над Беринговым проливом.

Насладившись нашим удивлением, Игнатьев резюмирует:

– Итак, мы снова должны прожить вчерашний день. Ничего не поделаешь, таковы порядки в Америке. Мы попали на отсталый континент…

Позднее, живя в Америке, я не раз вспоминал эти слова Игнатьева как очень меткую характеристику современной американской действительности.

Сумрачным ранним утром при голубоватом свете прожекторов наш самолет приземляется на аэродроме Фербенкса. Мы – на полуострове Аляска. Открытая русскими мореплавателями Берингом и Чириковым в 1741 году, Аляска некогда именовалась «Русской Америкой».

После выполнения пограничных формальностей я отправляюсь на машине в гостиницу, расположенную километрах в двух от аэродрома. Гостиница более чем скромная. Но в номере есть кровать, и этого достаточно для того, чтобы прилечь на несколько часов, оставшихся до рассвета.

Встав через три-четыре часа, завтракаю в кафетерии при гостинице. В меню, не слишком разнообразном, преобладают очень странные блюда. Я не вижу никакой прелести, например, в омлете с вареньем и прошу принести мне самый обыкновенный омлет, без всяких фокусов. Но, попробовав принесенное мне блюдо, я убеждаюсь, что оно приготовлено не из свежих яиц, а из яичного порошка… Мне вспоминается изумительная уха и рыбники, которыми нас угощали наши пограничники в Маркове. Увы, все это осталось далеко позади, там, где сегодня – сегодня, а не вчерашний день, как в Америке.

После завтрака выясняется, что утром 29 октября я получаю место на американском самолете, отправляющемся в Чикаго через Эдмонтон (в Канаде). Оттуда до Нью-Йорка, места моего назначения, можно добраться любым видом транспорта.

Таким образом, в моем распоряжении оказываются целые сутки. Я отправляюсь в город, но очень скоро убеждаюсь, что в нем нет решительно ничего достойного внимания.

В Фербенксе всего несколько тысяч жителей. Население всей обширной Аляски насчитывало перед войной не больше семидесяти тысяч человек.

Скучные деревянные дома, десяток лавок с кричащими вывесками, рекламные шиты над крышами домов – вот и все, что я увидел в первом американском городе, который мне довелось осмотреть.

Впрочем, мне пришлось увидеть и кое-что еще.

Вернувшись в гостиницу, я нашел у себя в номере сотрудника советской военной миссии в Фербенксе, передавшего мне приглашение на обед к начальнику миссии. Ехать нужно было на тот самый аэродром, куда сегодня ночью снизился наш самолет.

По дороге на аэродром я снова не обнаружил ничего замечательного: невысокие заснеженные холмы, невзрачные низкорослые березки, приземистые деревянные здания – не то бараки, не то склады. Далеко на юге тянулась едва различимая горная гряда. Где-то там гора Мак-Кинли – высшая точка Северной Америки, достигающая высоты в 20 300 футов (больше 6000 метров).

Зато картина, открывшаяся нашему взору на аэродроме, имела совершенно иной характер. Прежде всего меня поразило царившее на нем оживление. На просторном поле стояло множество самолетов. Возле них суетились люди в военных мундирах. На огромной площади аэропорта повсюду тянулись к небу подъемные краны, медленно двигались бульдозеры, торопливо сновали грузовики. Неподалеку виднелись остовы строящихся зданий.

Напряженный темп аэродромной жизни представляла разительный контраст с захолустной тишиной городской жизни. Очевидно, большинство жителей Фербенкса работало именно здесь.

Аэродром основательно расширяется, – заметил мой спутник. – Значение Фербенкса как военно-воздушной базы в ближайшем будущем намного возрастет. Да и по всей Аляске идет строительство аэродромов и посадочных площадок.

Зрелище лихорадочного расширения аэродрома оставило в моей памяти самое сильное впечатление из всего виденного мною за сутки пребывания в Фербенксе. Но подлинно зловещий смысл происходившего там строительства стал ясен мне лишь значительно позже.

2. НА ЗАДВОРКАХ КОНТИНЕНТА

Утром я снова на аэродроме. Мне предстоит продолжать путешествие на американском самолете. Этот самолет – увы! – военно-транспортный. В нем нет и намека на тот комфорт, которым мы пользовались до Фербенкса.

Вдоль стен кабины устроены неудобные металлические скамьи, на полу громоздится какой-то груз.

У входа в кабину стоят два американских летчика. Один из них – долговязый лейтенант – оказывается общительным человеком.

– Ничего не поделаешь, война, – извиняющимся тоном говорит он. – Пассажирских машин у военного ведомства не хватает. Их используют только для нужд командования.

Впоследствии я убедился, что летчик либо заблуждался сам, либо сознательно вводил в заблуждение других. В распоряжении американского военного ведомства было вполне достаточно пассажирских машин, но они использовались для всяческих злоупотреблений. Спекулятивные перевозки остродефицитных товаров в освобожденные страны Европы, контрабандный вывоз оттуда драгоценностей и редких предметов искусства, переброски в Европу и обратно предприимчивых дельцов сделались особым видом бизнеса, приносившим его участникам – американским военнослужащим, по преимуществу из командного состава, огромные барыши.

Порядком замерзнув в ожидании посадки и охотно забравшись в кабину, я, по требованию летчика, надеваю на спину парашют. Это мера предосторожности на время перелета над «Долиной смерти» – огромной впадиной в северных отрогах Скалистых гор. Над ней постоянно циркулируют сильные нисходящие воздушные токи, которые засасывают самолет и прижимают его к горам.

Наш самолет летит над рекой Танана, непрерывно набирая высоту. Чтобы не попасть в воздушные потоки, над «Долиной смерти» нужно итти на высоте не менее четырех тысяч метров.

Я не без опаски гляжу вниз, но под крылом самолета не видно ничего, кроме хаотического нагромождения обрывистых, почти лишенных растительности гор и довольно широкой расщелины между ними, которая тянется на довольно большое расстояние. Повидимому, это и есть «Долина смерти».

Самолет берет курс на юго-восток. Чтобы ориентироваться, я разглядываю карту. На трассе встречаются географические названия, знакомые по произведениям Джека Лондона. Юкон, Клондайк, перевал «Белая лошадь», форт Селкирк – все эти места связаны в памяти с приключениями героев Лондона во времена «золотой лихорадки» конца XIX века. Теперь тут проложена автострада Аляска – Канада, а над нею проходит воздушная трасса.

Возле перевала «Белая лошадь» мы оставляем в стороне главную цепь Скалистых гор и идем на юг вдоль ее восточных склонов. Мы летим уже над Канадой. Самолет снижается. Отроги горной цепи кажутся невысокими, они покрыты лесом. В долинах между ними то и дело поблескивают небольшие зеркала озер.

Ко мне подсаживается один из пассажиров самолета. Это мужчина средних лет, одетый в добротный меховой полушубок. На ногах у него высокие меховые мокасины. Повышая голос из-за шума мотора, он заговаривает со мной. Выясняется, что его зовут Томас Гарти, он канадец, по профессии – дорожный инженер, постоянно живет в Эдмонтоне. Единственным поводом для разговора, как объясняет Гарти, является то, что я из Советского Союза. Он очень рад, что случай столкнул его с русским, и пользуется этим случаем, чтобы высказать свое восхищение победами русской армии.

В те дни незабываемых побед советских войск, прославивших нашу родину и развеявших в буржуазном мире густой туман многолетних антисоветских измышлений, появление за границей русского человека часто давало людям, искренне желавшим победы над фашизмом, повод не только для вежливых комплиментов, но и для более яркого выражения симпатий к нашей стране.

Гарти обнаруживает неплохое знакомство с общим положением на советско-германском фронте. Ясно, что он внимательно следит за событиями и, читая американские и канадские газеты, умеет отделять правду от лжи, на которую и в тот период не скупилась желтая пресса в «союзных» странах.

Разговор ведется об успехах советских войск, затем о военных действиях на Западном фронте. Канадец отпускает весьма нелестные замечания о методах ведения войны союзниками. В его голосе слышатся совершенно искренние нотки досады и раздражения.

– Если бы мы воевали, как вы на своем фронте, – с горечью говорит он, – война давно бы кончилась. А разве мы воюем? Я не говорю о Канаде: наша страна маленькая. Но возьмите, к примеру, английскую или американскую армию. Иногда кажется, что у них главная задача – не спешить с победой. Вы, наверное, слышали, что потери американской армии на фронтах ниже, чем потери от автомобильных катастроф в мирное время. Это факт! Об этом говорит простое сопоставление опубликованных официальных цифр.

Томас Гарти на минуту замолкает, словно что-то обдумывая.

– Конечно, они не спешат, – продолжает он. – Я знаю, что некоторые американские генералы, – да, пожалуй, и наши, канадские, – охотнее воевали бы вместе с Гитлером против вас, чем вместе с вами против Гитлера. Слава богу, далеко не все так думают. Но все же такие люди есть, и они мешают воевать. Для них нынешняя война – лишь подготовка к будущей. Да вот возьмите хотя бы автостраду Аляска – Канада. Видите ее?

Я утвердительно киваю головой. Уже в течение нескольких часов внизу виднеется узкая лента автострады, то идущая прямо, как стрела, то вьющаяся по горным склонам. Особенно отчетливо ее можно различить в лесистой местности, где для нее вырублены широкие просеки.

– Я второй год работаю в дорожном управлении, – продолжает Томас Гарти. – Сейчас занимаюсь достройкой и ремонтом автострады. Так вот должен вам сказать, что автострада готовится не для нынешней войны. Она нужна, конечно, не против немцев и даже не против японцев. Я думаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. Но война с Японией – прекрасный предлог для форсированного строительства! Это секрет, давно ставший известным всем. Автострада – американское, а вовсе не канадское предприятие. Для Канады оно грозит большими осложнениями. Янки, разумеется, не выпустят его из своих рук после войны. Вы представляете, что это означает практически?

Вопрос чисто риторический, ибо Гарти спешит ответить на него сам.

– Это означает, что янки будут фактически контролировать западную часть Канады. Автострада – это путь на Аляску. А вам известно, что такое Аляска?

Гарти определенно нравятся риторические вопросы.

– Может быть, вы читали в каком-нибудь справочнике, что Аляска – это американская территория, где добывают золото и медь, ловят рыбу, разводят оленей, занимаются пушным промыслом? Так вот я вам скажу, что эти справочники отстали от жизни. Весь полуостров уже сейчас превращен в авиационный плацдарм с десятками аэродромов и посадочных площадок. А в ближайшее время Аляска станет универсальной военной базой. Судя по всему, не столько для оборонительных, сколько для наступательных операций. Канаде предназначается роль тыла для этого плацдарма. Но во время войны – не нынешней, а будущей – любой тыл может легко превратиться в арену военных действий…

Гарти умолкает, видимо не договорив того, что хотел бы и мог сказать по поводу происходящего у него на глазах процесса милитаризации Аляски и Канады. Я невольно вспоминаю то, что говорил мне вчера мой спутник в Фербенксе о лихорадочном строительстве аэродромов, развернувшемся на всей территории Аляски. Сопоставив его слова с прозрачными намеками канадского инженера, нельзя не притти к выводу, что и автострада Канада – Аляска, и.милитаризация Аляски представляют собою начальные этапы подготовки к будущей войне, которая, судя по всему, будет направлена против Советского Союза. Недурная иллюстрация понимания «верности союзническим обязательствам» одним из главных западных союзников – Соединенными Штатами. Да и только ли Соединенными Штатами?

За окном постепенно сгущается темнота. Далеко впереди появляется широкое, расплывчатое пятно света. Вскоре оно теряет свою расплывчатость и превращается в тысячи световых точек. Мы приближаемся к городу Эдмонтону.

Я получаю номер в отеле «Макдональд». Номер лишен многих элементарных удобств. В частности, в нем нет ни ванны, ни душа. Администрация отеля, должно быть, не считает гигиену делом первой необходимости. Зато она трогательно заботится о том, чтобы удовлетворить деловые запросы бизнесменов, очевидно являющихся главными клиентами отеля. Объявление на стене гласит, что в номер можно получить пишущую машинку и даже вызвать стенографистку.

Вообще самые разнообразные объявления и надписи в изобилии расклеены по всему номеру. В нескольких местах – над письменным столом, над кроватью, около умывальника – я вижу одно и то же объявление, призывающее клиента, во избежание кражи вещей, соблюдать соответствующие меры предосторожности. Чрезмерное беспокойство, которое администрация отеля проявляет по сему поводу, само по себе достаточно симптоматично.

На письменном столе лежит библия. В отелях Канады и Соединенных Штатов это такой же необходимый элемент обстановки, как стул или пепельница. Рядом с библией, под стеклом, я нахожу объявление о том, что «пиво отпускается в номер только добропорядочным клиентам», притом не более трех бутылок в день, за исключением воскресных и праздничных дней, когда продажа всяких спиртных напитков запрещена. Стало быть, администрация печется, чтобы ее клиенты вели трезвый образ жизни, в особенности в воскресные и праздничные дни. Впрочем, если клиенту все же захочется выпить пива в воскресенье, он без всякого труда сможет осуществить свое желание – разумеется, за особую мзду.

Первым делом я выясняю, когда наш самолет отправится в дальнейший путь. Чиновник Эдмонтонского бюро американского военно-транспортного управления, которого я нахожу лишь после долгих поисков, сообщает, что наш самолет вылетит послезавтра с остановкой в Виннипеге. Это несколько затягивает мою поездку. Но делать нечего – никаких других самолетов на Чикаго ни завтра, ни послезавтра не предвидится.

Приведя себя в порядок и поужинав, выхожу в город.

Отель «Макдональд» стоит на высоком холме над рекой Северный Саскачеван. От него не более пяти минут ходьбы до главной улицы Эдмонтона. По местному времени уже довольно поздно, но улицы еще полны народа. Среди прохожих много канадских солдат, прогуливающихся под ручку со своими «герлс». Нередко встречаются и американские военные, которые держатся очень развязно. Они тоже с «герлс», но не под ручку, а чаще всего в обнимку.

«Деловой центр» Эдмонтона, этого провинциального города с населением в девяносто тысяч жителей, невелик. Кое-где мерцает довольно бледная световая реклама. Повсюду пестрят большие плакаты с обращением: «Покупайте облигации займа победы!» С ними успешно соперничают вездесущие ярко размалеванные рекламные щиты с изображением бутылки и с назойливым призывом: «Пейте Кока-кола». Этот американский напиток сомнительного вкуса и качества выступает за пределами США как некий символ низкопробных благ «американской цивилизации».

В отдаленном от всех фронтов Эдмонтоне война почти не ощущается. Внешне она сказывается, пожалуй, только в том, что на улицах много военных, да еще в том, что почти на каждом доме висят плакаты, призывающие покупать облигации военного займа. Но в то же время значительная часть канадского населения, хотя бы и мысленно, находится вместе с теми, кто сражается с немцами, в том числе и на Советско-германском фронте. Некоторые афиши отчетливо свидетельствуют об этом. В одной из них сообщается о вечере, организуемом ветеранами первой мировой войны в честь XXVII годовщины Октябрьской революции. Вечер целиком посвящается Советскому Союзу и Советской Армии. Другая афиша возвещает о собрании канадцев украинского происхождения. После собрания состоится концерт, в котором будут исполнены песни о Советской Армии.

Видимо, большинство канадцев не считают своими единомышленниками генералов, о которых с таким едким сарказмом говорил мне Томас Гарти.

На следующее утро я осматриваю скудные достопримечательности Эдмонтона – здание судебной палаты, резиденцию губернатора, небольшой университет, здание парламента провинции Альберты, главным городом которой является Эдмонтон.

В просторном вестибюле безлюдного парламента бросаются в глаза образцы мехов и сельскохозяйственной продукции. Они выглядят как экспонаты ярмарки или музея. Привратник, он же неофициальный экскурсовод, объясняет, что эти образцы призваны служить вещественной эмблемой провинции Альберты, одного из основных сельскохозяйственных районов страны. Рядом с экспонатами стоят знамена войсковых частей, участвовавших в первой мировой войне. Зал, в котором происходят заседания парламента, невелик. Привратник показывает нам кресло спикера (председателя), скамьи представителей администрации, места депутатов. Шесть кресел отведено для депутатов оппозиции.

– Оппозиция у нас не слишком велика, – говорит привратник. – Но не подумайте, что в оппозиции находится лишь одна партия. В этих шести креслах сидят представители трех партий.

Провинциальный парламент Альберты – миниатюрная копия «настоящих» парламентов. В нем есть все парламентские атрибуты, вплоть до «оппозиции», какой бы ничтожной она ни была. Ведь именно наличие «оппозиции» является главной ширмой западных демократий. Раз есть «оппозиция», значит «демократия» соблюдена и, стало быть, все в порядке!..

Вечером просматриваю эдмонтонскую газету. Новостей с фронта мало. Газета главным образом посвящена местной жизни. Рядом с патетическим обращением к женщинам – итти на военные заводы или записываться на курсы подготовки сестер милосердия, рядом с призывом какой-то благотворительной организации собирать средства для помощи жертвам войны в европейских странах я обнаруживаю крупный заголовок: «Собаки также нуждаются в витаминах». Вот что напечатано под этим заголовком:

«Мы рекомендуем прекрасное витаминное лакомство, которое наверняка понравится вашей собаке. Витаминовый десерт Клемента, содержащий наряду с другими питательными элементами витамины А, В, С, D, позволит поддерживать вашу собачку в бодром и здоровом состоянии. Ваши питомцы будут просто пожирать витаминовый десерт: – настолько он вкусен».

Мелкий, но исключительно характерный штрих! За дымовой завесой патетических обращений, призывающих всех канадцев участвовать в «военных усилиях» своей страны, тысячи и тысячи корыстных дельцов продолжали делать обычный бизнес как ни в чем не бывало.

Пребывание в Америке на множестве примеров показало мне, что это – одно из самых типических проявлений стиля американской жизни.

Первого ноября утром я приехал в эдмонтонский муниципальный аэропорт, превращенный в большой военный аэродром и обслуживавший не столько канадскую, сколько американскую авиацию. Здесь, как и в Фербенксе, находилось множество американских военных самолетов.

Закончены последние приготовления. Ревут моторы, к самолет отрывается от земли.

Летим на сравнительно небольшой высоте. Под нами расстилается бесконечная равнина, местами как бы взрыхленная невысокими холмами и усеянная многочисленными озерами. На ней, как ниточки, тянутся редкие шоссейные и грунтовые дороги. Когда-то здесь возвышались сплошные лесные массивы. Теперь они в значительной мере вырублены. Но освободившиеся площади не возделаны и наполовину, огромные пространства земли кажутся чуть ли не пустынными.

Чем ближе мы подходим к Реджине, расположенной примерно на полпути между Эдмонтоном и Виннипегом, тем реже встречаются озера. Вблизи Виннипега пейзаж резко меняется. Повсюду, насколько хватает глаз, видны обработанные поля. Часто попадаются селения. Наконец показывается и город, разместившийся между линией Канадско-Тихоокеанской железной дороги и озером Виннипег.

На аэродроме выясняется, что сегодня самолет дальше не полетит. Приходится опять ехать в отель. На этот раз он называется «Форт Гарри». Как и «Макдональд», он расположен возле реки с замысловатым индейским названием – Ассинибойн. «Форт Гарри» стоит на Бродвее. Это действительно Бродвей (по-английски – широкая улица), но, насколько мне известно, он ничуть не напоминает нью-йоркский Бродвей. Это мирная аллея, по которой изредка проезжают неторопливые машины.

Я решаю не дожидаться самолета и через бюро заказов достаю билет на поезд до Оттавы, отходящий в тот же день вечером. От Оттавы до Нью-Йорка совсем недалеко.

До отхода поезда пользуюсь случаем осмотреть Виннипег. Недалеко от отеля расположен виннипегский парламент. Он выглядит несколько солиднее эдмонтонского. Перед его главным входом воздвигнут памятник покойной королеве Виктории. На постаменте выгравированы три буквы V R I – «Victoria regit imperium» («Викторая правит империей»). По обе стороны памятника водружены британский и канадский флаги.

На одной из центральных торговых артерий Виннипега – Портаж-авеню – целый квартал занимает огромное здание. Это универмаг и центральная контора «Компании Гудзонова залива». Хищнические операции этой пресловутой компании в течение XVIII и отчасти XIX века привели к истреблению многих индейских племен. Компания безраздельно владела обширными канадскими территориями, имея свою собственную администрацию, вооруженные силы, крепости, ведя монопольную торговлю с индейцами. Тогда компания торговала главным образом мехами. Центром этой торговли являлся Виннипег. Сейчас, конечно, уже не только меховая торговля характеризует экономику Виннипега и всей провинции Манитобы. В городе развиты мукомольная промышленность и сельскохозяйственное машиностроение. Прилегающие к городу районы изобилуют не столько пушным зверем, сколько пшеницей. Но еще до сих пор в Виннипеге и его окрестностях можно видеть магазины, фабрики и склады компании, остающейся одной из крупнейших монополий в Канаде.

На главных улицах Виннипега, так же как и в Эдмонтоне, расклеены афиши, свидетельствующие о живом интересе к нашей стране. Большая афиша сообщает о том, что на днях в одном из городских кинотеатров начинается фестиваль советских фильмов. Из другой афиши явствует, что 5 ноября в Аудиториуме – крупнейшем лекционном зале города – состоится массовое собрание в честь годовщины Октябрьской революции, организуемое Обществом советско-канадской дружбы.

Я заблаговременно прихожу на вокзал. Вагон уже превращен в два длинных спальных отделения, разделенных узким проходом. В нем нет отдельных купе, и спальные места образуются из скамей, днем служащих для сидения. Второй ярус спальных мест образуется из откидных полок.

Утром происходит длительная и нудная процедура обратного превращения. К счастью, на это время можно пройти в вагон-ресторан.

Поезд проходит мимо Порт-Артура – небольшого порта на Верхнем озере, в нескольких десятках километров от границы Соединенных Штатов. В течение двух-трех часов мы едем вдоль побережья. Перед нами расстилается безбрежная гладь огромного озера.

Затем поезд углубляется в бесконечные леса, хвойные и смешанные. Временами по обе стороны железнодорожного полотна возникают массивные гранитные глыбы. Почва районов, по которым мы проезжаем, не что иное, как сравнительно тонкий слой земли, нанесенный в течение веков на колоссальное гранитное основание, по географической терминологии – «гранитный щит».

Еще одна ночь, и поезд останавливается на оттавском вокзале.

Устроившись в очередном отеле, расположенном возле вокзала, я направляюсь в советское консульство. Небольшой особняк консульства находится на обрывистом берегу реки Ридо. Это первое советское учреждение, с которым я имею дело после вылета из Маркова, если не считать нашей военной миссии в Фербенксе. Меня жадно расспрашивают о Советском Союзе и со своей стороны делятся со мною последними новостями.

Что касается моего дальнейшего маршрута, то мне рекомендуют доехать до Монреаля автобусом, а оттуда – поездом до Нью-Йорка. Я готов немедленно последовать этому совету, но сегодня воскресенье, заняться билетами можно будет только завтра.

Воскресенье в Оттаве – необыкновенно скучный день. Вы не можете в этот день ни заниматься делами, ни развлекаться, ибо все деловые учреждения и увеселительные заведения закрыты. Вы не можете выпить в этот день даже бутылки пива. В воскресенье открыты только церкви и лекционные залы, причем и лекции читаются главным образом на душеспасительные темы. Официальное ханжество доходит в канадской столице до крайних пределов.

– Но вы не отчаивайтесь, – утешают меня в консульстве. – Если вам все же захочется пойти в кино, отправляйтесь в Холл – городишко на другом берегу реки. Трамвай довезет вас туда за десять минут. Там уже провинция Квебек, и Холл живет не по оттавским, а по квебекским законам.

Коротая время, я долго брожу по улицам. Вечер застает меня на «парламентском холме». Он называется так потому, что на нем расположен парламент британского доминиона Канады. Это большое, в готическом стиле здание с высокой башней для часов. По совести говоря, у меня нет никакого желания осматривать столичный парламент, – вряд ли я увижу в нем что-нибудь новое по сравнению с тем, что уже видел в «парламентах» Эдмонтона и Виннипега.

С «парламентского холма» открывается широкий вид на реку Оттаву с ее порогами и стремнинами, на возникающие за рекой огни города Холла.

Я не выдерживаю охватывающей меня скуки, еду в Холл и захожу в первое попавшееся кино. Сеанс уже начался. Идет хроника. На экране демонстрируется казнь Пьетро Карузо, видного итальянского фашиста. Диктор предупреждает публику, что казнь через повешение изображается в хронике во всех деталях. Нервных просят в течение тридцати трех секунд не смотреть на экран. В ответ на это предупреждение в зале раздается иронический смех. Смеются главным образом женщины, полагая, должно быть, что диктор имел в виду именно их.

Начинающийся вслед за хроникой американский «боевик» представляет собой жуткую смесь садизма и совершенно патологической фантазии. Типично голливудская продукция! Героиня «боевика» – кровожадная женщина-оборотень – обладает способностью превращаться в волчицу. В таком виде она живьем пожирает свои жертвы. Публика видит, как женщина-оборотень с садистским смаком терзает по меньшей мере с полдюжины жертв, дико завывающих от страха и боли. Перед такой картиной бледнеют даже подробности казни Пьетро Карузо. Теперь мне становится ясно, почему женщины смеялись в ответ на предупреждение диктора: для людей, воспитанных на голливудских «боевиках», казнь Карузо не более, чем детская игра.

Вкусив от благ американского «киноискусства», я возвращаюсь в отель и перед сном просматриваю местную газету. На первой странице, под заголовком «Побольше снарядов», помещено сообщение о прессконференции у генерала Мак-Нотона. До конца сентября 1944 года Мак-Нотон командовал Первой канадской армией, находившейся на Западном фронте. Высказываясь за увеличение производства снарядов, генерал объясняет возрастающую потребность в боеприпасах тем, что приближающаяся зима коренным образом изменит военную тактику. Мобильная фаза войны, по его мнению, должна закончиться и смениться осадной. Таким образом, генерал полагает, что война, по существу, должна перейти в стадию застоя.

Выводы и аргументы вчерашнего командующего канадской армией в Европе совершенно неожиданны. Советская Армия продолжает успешно наступать в Венгрии, Югославии, Польше, Восточной Пруссии и Северной Финляндии, отвлекая на себя двести двадцать вражеских дивизий, в том числе двести немецко-фашистских. Что-то не видно, чтобы на Советско-германском фронте наступала стадия застоя. Следовательно, Мак-Нотон предполагает, что она наступит на Западном фронте, у союзников. А может быть, не предполагает, а прямо планирует? Не его ли имел в виду мистер Гарти, когда говорил об американских и канадских генералах, которые предпочли бы воевать вместе с Гитлером против Советского Союза, чем с Советским Союзом против Гитлера?

Впоследствии я узнал, что буквально через несколько дней после этой публичной агитации в пользу застоя на фронтах Мак-Нотон был введен в состав канадского правительства в качестве министра национальной обороны. Очевидно, высказанная генералом точка зрения вполне соответствовала стратегическим установкам канадских правящих кругов и их хозяев в Соединенных Штатах и Англии. На другое утро я поднимаюсь рано, но автобус на Монреаль отправляется с большим опозданием. Дорога почти все время идет вдоль реки Оттавы, мимо лугов и полей, одиноких фермерских домов и небольших деревушек. Через несколько часов мы в Монреале.

Монреаль – самый крупный город не только в провинции Квебек, но и во всей Канаде. В Монреале свыше восьмисот тысяч жителей. Именно здесь, а не в официальной столице Оттаве, находится центр коммерческой, финансовой и промышленной жизни страны. Именно через Монреаль осуществляется и влияние американских монополий на экономику и политику Канады. Банки Монреаля, контролирующие крупнейшие предприятия Канады, сами находятся в зависимости от американского финансового капитала, в первую очередь от Моргана и Рокфеллера. За время войны инвестиции американского капитала в канадскую промышленность выросли с 2,1 миллиарда долларов в 1940 году до 5 миллиардов и с тех пор продолжают беспрерывно увеличиваться. Канадская металлургия, машиностроение, бумажная и лесная промышленность, горнорудное дело в той или иной степени находятся под американским экономическим контролем.

Монреаль гораздо оживленнее, чем Виннипег и Оттава, не говоря уже об Эдмонтоне. В городе много больших зданий – этаких доморощенных небоскребов.

На окраине города расположен университет – довольно неуклюжая комбинация из нескольких корпусов сугубо урбанистического стиля.

Провинция Квебек, населенная, по преимуществу, потомками выходцев из Франции, – оплот католической церкви в Канаде. В Монреале много католических соборов. Крупнейший из них – собор Сен-Жозеф. Он сооружен на холме, и к нему ведет широкая каменная лестница в триста ступеней. Как мне рассказал словоохотливый шофер такси, возивший меня по городу, у жителей Монреаля существует обычай, явно отдающий средневековым варварством: если девушке из набожной семьи случится «согрешить», то она должна во искупление своих грехов подняться по этой лестнице на коленях.

У входа в собор висит курьезное объявление: женщинам, носящим вместо платья брюки и приходящим в брюках на богослужение, предлагается на время пребывания в соборе обязательно надевать пальто…

В Монреале есть музей восковых фигур, носящий громкое название «Канадский исторический музей». «История», представленная в музее, оказывается очень своеобразной. Экспонаты музея иллюстрируют почти исключительно эпизоды религиозных преданий. В огромном количестве представлены постные физиономии католических святых и римских пап. В небольшом числе имеются экспонаты, посвященные истории открытия и колонизации Канады, но они также представлены в кривом зеркале религии. В этом «историческом музее» вы можете узнать, что первые французские колонизаторы, прибывшие с Жаком Картье, были вооружены не столько мушкетами, сколько крестами, которыми они благословляли покорных и жаждущих обращения в христианство индейцев.

После краткого тура по городу забираюсь в вагон поезда Монреаль – Нью-Йорк. На этот раз мне посчастливилось достать отдельное купе. Как только я собираюсь улечься, раздается стук в дверь, и тотчас появляется агент канадской таможни. Это значит, что мы находимся возле , границы Соединенных Штатов. Начинается процедура проверки паспортов и таможенный досмотр багажа. Процедура затягивается. Поезд трогается с места только после ее окончания. Но через несколько минут он останавливается снова. Теперь в вагоне появляются уже американские таможенники. Они проводят осмотр и проверку документов еще медленнее. Когда ворчливые представители американских властей наконец покидают купе, я немедленно засыпаю.

Утро следующего дня застает меня уже на полутемной платформе вокзала в Нью-Йорке. Так, «с черного хода» совершается мой въезд на территорию Соединенных Штатов.

На неказистом перроне нью-йоркского вокзала заканчивается мое путешествие из Москвы в Нью-Йорк, начавшееся десять дней тому назад. Позади остались семнадцать-восемнадцать тысяч километров, которые в силу обстоятельств военного времени мне пришлось покрыть по весьма причудливой трассе. На одном конце этой трассы – столица гигантской и могучей страны, самое существование которой является залогом прогресса и светлого будущего человечества. На другом ее конце – тоже столица, – пусть неофициальная, – столица страны, которая тогда еще воевала в составе англо-советско-американской коалиции против фашистских агрессоров, но вскоре по-окончании войны возглавила силы мировой реакции и сама превратилась в агрессора.

В этой стране мне предстояло прожить три года.

В МЕТРОПОЛИИ ДОЛЛАРА

1. МЕТРОПОЛИЯ ДОЛЛАРА

Когда я приехал в Нью-Йорк, многие американцы, с которыми мне пришлось познакомиться, считали своим долгом предупредить меня, что по Нью-Йорку нельзя судить обо всей стране. «Нью-Йорк не Америка», – словно сговорившись, повторяли они. По их словам, Нью-Йорк представлял собой какое-то исключение из общего правила, едва ли не особый случай.

Против этой точки зрения энергично ополчился Феликс Морли, нью-йоркский старожил, с которым я не раз сталкивался за время моего пребывания в Нью-Йорке.

– Наоборот, Нью-Йорк самый американский из всех наших городов, – доказывал он. – Это квинтэссенция Америки. Судите сами. Для Соединенных Штатов характерна высоко развитая индустрия. По объему промышленной продукции Нью-Йорк не имеет конкурентов. Для промышленной страны характерна концентрация населения в городах. Нью-Йорк – самое крайнее выражение этой концентрации. Монополия «биг бизнеса» в экономике нашей страны лучше всего символизируется Уолл-стритом, но где же еще можно представить себе Уолл-стрит, как не в Нью-Йорке!.. С другой стороны, возьмите область политики. Наша политическая жизнь – если иметь в виду двухпартийную систему – сплошная коррупция, а где вы найдете более яркие примеры коррупции, чем в Нью-Йорке? Наконец, разве не из Нью-Йорка диктуются законы для Соединенных Штатов? О, конечно, не прямо, а через Конгресс, куда Уолл-стрит посылает своих доверенных лиц. Я мог бы привести вам сколько угодно фактов, типичных для нашей действительности, но самые типичные из них вы обнаружите именно в Нью-Йорке…

– Я утверждаю, – заключает свои рассуждения Морли, – что Нью-Йорк – это символ «американской цивилизации», как у нас вежливо называют капитализм. А если символ выглядит «патологическим», то лишь потому, что сама «американская цивилизация» давно уже стала «патологической».

Морли, без всякого сомнения, прав. Нью-Йорк – фактическая столица современной плутократической и реакционной Америки, наиболее отчетливое и яркое воплощение глубоко порочного стиля американской жизни.

Чтобы составить себе общее представление о внешнем виде города, я решил посмотреть на Нью-Йорк сверху и для этой цели взобрался на самый высокий небоскреб – «Эмпайр стэйт билдинг», расположенный на Пятой авеню, между 33-й и 34-й улицами.

Если бы я решил подниматься по лестнице, мне пришлось бы преодолеть 1903 ступени. Я, разумеется, предпочел воспользоваться лифтом, который доставил меня к круглой площадке, находящейся на высоте в триста восемьдесят метров. Отсюда можно охватить взором весь Нью-Йорк, расположенный на вытянувшемся в длину острове Манхэттэн и на берегах рек Гудзон и Ист-ривер.

Открывающаяся с большой высоты картина города представляет собой немыслимую мешанину тесно жмущихся друг к другу улиц. Многоэтажные дома кажутся низкими, их крыши – приплюснутыми к земле. С трудом различаются отдельные кварталы. Повернувшись лицом к востоку, я вижу Ист-ривер с перекинутыми через нее пятью мостами, ведущими в жилые и промышленные районы Нью-Йорка: Квинсборо, Лонг-Айлэнд-сити и Бруклин. Если посмотреть на север, перед нами возникнет река Гудзон с висячим мостом, соединяющим Нью-Йорк с его западными пригородами в штате Нью-Джерси. Несколько ближе, в окружении небоскребов, раскинулся на большом пространстве Центральный парк. На переднем плане – большая группа небоскребов, среди которых бросается в глаза «Рокфеллер-сентер» – целый квартал зданий высотою до семидесяти этажей, занятых зрелищными предприятиями и деловыми конторами. С юга на север, через весь Манхэттэн, тянется ломаная линия Бродвея. Наконец в Южной части Манхэттэна, в окрестностях Уолл-стрита, поднимается к небу еще одна группа небоскребов.

Берега южной половины Манхэттэна густо усеяны железобетонными «пирсами»: Нью-Йорк – один из крупнейших портов мира, международный рынок зерна, каучука, сахара, какао, цветных металлов, стали, железа. Через него проходит свыше четверти экспорта и импорта США. Кроме того, нью-йоркский порт ежегодно пропускает около миллиона пассажиров.

Вдоль набережных Гудзона и Ист-ривер виднеются фабрично-заводские корпуса и трубы. Несколько парков с запыленными деревьями кажутся крохотными островками на темно-сером фойе всего этого хаотического нагромождения небоскребов, домов-казарм, бесконечных доков, складов, фабрично-заводских корпусов и мостов.

Когда я разглядываю город, неподалеку останавливается группа туристов во главе с гидом. По внешнему виду туристов и по замечаниям, которыми они обмениваются между собой, нетрудно определить, что это иностранцы. Гид сообщает им данные о небоскребе «Эмпайр стэйт билдинг», рассчитанные на то, чтобы поразить их воображение. Кстати, единицей измерения для этих данных намеренно взяты небольшие меры – фунты, футы и т.д. Это делает приводимые гидом сведения поистине астрономическими: вес здания исчисляется в 607 миллионов фунтов, объем – в 37 миллионов кубических футов, длина телефонных и телеграфных линий – 17 миллионов футов.

– Небоскребы – это шедевр архитектуры и строительной техники, – торжественно провозглашает гид. – Их высота является как бы величественной эмблемой нашей цивилизации, а их прочность и устойчивость символизирует ее незыблемость перед лицом социальных ураганов, свирепствующих во всем остальном мире.

Ошеломляющие цифры и выспренние тирады как будто производят на иностранных туристов некоторое впечатление. Но, кажется, не на всех. Я слышу, как один из них со скептической усмешкой шепчет своему соседу по-французски:

– Наш уважаемый Цицерон забыл упомянуть, что небоскребы все-таки колеблются.

– Разве?

– Верхние этажи «Эмпайр стэйт билдинга» при сильном ветре испытывают колебания до пятнадцати сантиметров. Я не говорю уже о том, устоят ли они при социальных ураганах большой силы…

Однако высказать вслух свои комментарии к словам не в меру расхваставшегося американца француз не решился. Нельзя сказать, чтобы нынешние границы Нью-Йорка были определенными. Первоначально город занимал незначительную территорию в нижней части острова Манхэттэна, растянувшегося на двадцать километров в длину и на три-четыре километра в ширину. Разрастаясь, Нью-Йорк не только занял весь Манхэттэн, но и поглотил близлежащие города и поселки, причем не только те, что находились в штате Нью-Йорк (например, Чельси, Харлем, Бруклин, Бронкс и др.), но и те, что были расположены в других штатах. Сейчас в орбиту Большого Нью-Йорка входят крупные города Нью-Арк (около 500 тысяч жителей) и Джерси-сити (около 400 тысяч жителей) и многие поселки в штатах Нью-Джерси и Коннектикут. Население собственно Нью-Йорка достигло во время войны 7625 тысяч человек, а вместе с пригородами в черте Большого Нью-Йорка – свыше 10 миллионов.

Гигантские размеры города составляют для многих ньюйоркцев предмет непомерной гордости, самовлюбленного хвастовства всем «самым грандиозным», «самым колоссальным». Вам не преминут сообщить, что Бродвей – самая длинная улица в мире (29 километров), что «Эмпайр стэйт билдинг» – самое высокое здание в мире (102 этажа, 380 метров высоты), что с вокзала «Гранд-Сентрал» ежедневно отправляются сотни поездов, что в Нью-Йорке 2800 церквей (хотя всего лишь 855 школ), 16 тысяч полисменов, свыше 300 тысяч собак, что нью-йоркские матери ежегодно рожают не менее 1000 двойней, 10 тройней и по меньшей мере 1 четверню.

Эта статистика, однако, неполна: в рубрику «самого грандиозного» можно было бы добавить гигантское число бедняков, безработных, бездомных, беспризорных, гангстеров, алкоголиков, психически и физически больных и т.д. и т.п. Но эти данные, само собой разумеется, совершенно ни к чему туристской рекламе.

Местные жители любят показывать приезжим фасад Нью-Йорка. Если вы попросите нью-йоркца, чтобы он порекомендовал вам осмотреть наиболее характерные для города кварталы, он прежде всего посоветует пройтись днем по Пятой авеню с ее огромными универсальными магазинами, а вечером – по залитому световой рекламой Бродвею. Это средство обычно действует. Восторженные туристы из Латинской Америки или Западной Европы, заранее готовые восхищаться всем американским, начиная от фальшивой «демократии» и кончая низкосортной парфюмерией, возвращаются на родину совершенно ошеломленные всем увиденным и слышанным. Это значит, что их обработали па славу, сумели показать товар лицом!

Но если вы не пожелаете ограничиться «изучением» Нью-Йорка из окна туристского автобуса или с крыши «Эмпайр стэйт билдинга», то сразу же убедитесь, что парадные достопримечательности вовсе не определяют физиономию этого города. В ближайшем соседстве с монументальными зданиями и вперемежку с ними расположены серые, унылые кварталы, а зачастую и самые настоящие трущобы.

На протяжении многих десятилетий в Нью-Йорке оседало огромное количество эмигрантов из Европы, которых привела сюда тщетная погоня за долларами. Эмигранты заполняли трущобы так называемых «иностранных кварталов». Некоторые национальности представлены в Нью-Йорке таким количеством людей, которое превышает население столиц их собственных стран. Так, например, в Нью-Йорке более миллиона выходцев из Италии и более шестисот тысяч выходцев из Ирландии. Эти цифры оправдывают ходячее утверждение, что в этом городе больше итальянцев, чем в Риме, и больше ирландцев, чем в Дублине.

В нижнем Манхэттэне, неподалеку от Уолл-стрита, ь четырехугольнике, образуемом изгибом Ист-ривер, Бауэри-стрит и 14-й улицей, расположены еврейское гетто, румынский и венгерский кварталы. На Первой авеню, к северу от 11-й улицы, находится итальянский квартал, носящий не слишком-то почтительное прозвище «Малая Италия». В Нью-Йорке имеются также «Малая Франция», «Малая Испания» и т.д. Вдоль Гарлем-ривер лежит Гарлем – негритянский район, в котором ютится подавляющее большинство живущих в Нью-Йорке негров. Но в Гарлеме селятся не только негры. Здесь же вы встретите евреев, итальянцев, ирландцев. В городе есть и другие кварталы, изобилующие многонациональным населением вроде обширного района с центром на 14-й улице, где живет весьма значительная прослойка выходцев из царской России.

Население «иностранных кварталов» ощущает на себе не только социальный, но и национальный гнет, ибо американские расисты не упускают ни одного случая, чтобы показать свое «превосходство» над любыми «инородцами».

Именно в этих кварталах Манхэттэна и в подобных кварталах других районов Нью-Йорка живет подавляющее большинство его населения. Именно они наиболее типичны для гигантского города. Но ни в каком путеводителе вы, разумеется, не найдете указания на то, как разобраться в лабиринтах этих кварталов. Здесь задворки города, царство бедности и горя, здесь зреет недовольство и возмущение, – как же можно показывать сюда дорогу?

Но тот, кто хочет познакомиться не только с фасадом Нью-Йорка, но и с его неприглядной изнанкой, тот, кто хочет увидеть подлинное лицо капиталистической Америки, всегда сумеет найти дорогу и сюда.

– Вы были на Уолл-стрите? – спрашивает меня как-то Феликс Морли.

Еще в первые месяцы своего пребывания в Нью-Йорке я побывал в «даун-тауне» (по-английски – «нижний город»), деловом центре Нью-Йорка, расположенном в южной части Манхэттэна. Здесь сконцентрированы главные рычаги американских монополий: крупнейшие банки, биржи, конторы трестов, крупнооптовые фирмы. Проезжал я и по Уолл-стриту, мимо Фондовой биржи.

Я рассказываю об этом Морли.

– О нет, я имею в виду не это, – говорит он. – Вы должны посетить Фондовую биржу, чтобы увидеть в натуре это капище Маммоны.

Осмотр Фондовой биржи для экскурсантов возможен только по разрешению администрации. Их допускают не в самый зал, где совершаются операции, а на специальные галереи для посетителей.

Задавшись целью побывать на Фондовой бирже, а заодно пообстоятельнее познакомиться и с «даун-тауном», я еду туда вместе с Феликсом Морли по единственной оставшейся в городе надземной дороге, проходящей по Третьей авеню. Этот вид городского транспорта, так же как И трамвай, постепенно сходит в Нью-Йорке на нет.

Мы садимся в поезд надземки где-то в «мид-тауне» – центральной части города. Поезд несется с таким грохотом который непривычному человеку трудно вынести. Мы проносимся мимо стоящего на Парк-авеню отеля «Уолдорф-Летория», мимо вокзала «Гранд-Сентрал» и стремительно мчимся к Бауэри-стриту, откуда уже начинается «нижний город». Вдоль линии надземки непрерывной чередой мелькают уродливые старые дома, лавки старьевщиков и продавцов всевозможного металлического хлама, дешевые харчевни и грязные «салуны» (трактиры).

На коротких остановках я заглядываю в окна домов, чуть ли не вплотную примыкающих к железным конструкциям надземки. В некоторых квартирах нет ничего, кроме расставленных рядами коек. Это ночлежные дома. Иногда койки стоят и на балконах, под открытым небом. В окна видны и сами жители ночлежек. Достаточно посмотреть на них, чтобы понять, какое существование они влачат в этих трущобах.

– Не думайте, – замечает Феликс Морли, – что перед вами абсолютное дно Нью-Йорка. Эти люди все-таки имеют койку и могут спать под крышей. В Нью-Йорке множество несчастных, у которых нет даже пятнадцати-двадцати центов, чтобы уплатить за койку. Им ничего не остается, как ночевать под открытым небом или итти в благотворительные миссии. Там можно бесплатно провести ночь, сидя на жесткой скамейке. На Бауэри находится несколько таких миссий» Это и есть абсолютное дно Нью-Йорка.

– Бауэри и окружающий ее район, – продолжает Морли, – был когда-то Бродвеем «нижнего города». Здесь помещались дешевые мюзик-холлы, дансинги, публичные дома, салуны. Весь район кишел опустившимся сбродом. Убийства были здесь повседневным явлением, так же как и самоубийства. Дансинг Мак-Гурка даже именовался «Домом самоубийц». Но Бродвей подорвал «процветание» Бауэри-стрита, и теперь эта улица известна лишь своими трущобами.

За районом Бауэри, у Бруклинского моста, мы выходим из надземки.

Бруклинский мост высок, и его пролеты заходят далеко на берег, накрывая ближайшие улицы. Под мостом очутилась и небольшая Черри-стрит. К железным устоям моста прикреплена мемориальная доска, из текста которой мы узнаем, что в доме № 1 по Черри-стрит в 1789-1790 годах, когда Нью-Йорк  был временном федеральной столицей, жил первый президент Соединенных Штатов Джордж Вашингтон. Самого дома № 1 в природе не существует – Бруклинский мост смел его, как ненужную ветошь.

Мимо нью-йоркского муниципалитета мы идем к Бродвею. В «нижнем городе» Бродвей еще не является центром всяческих увеселений. Здесь он в такой же мере средоточие «биг бизнеса», как и все другие улицы, окружающие Уолл-стрит. На Бродвее находятся конторы «Стандарт ойл компани», нефтяной монополии Рокфеллера, компании швейных машин Зингера, компании Вулворта и многих других монополистических предприятий.

У подножия бродвейских небоскребов мы садимся в метро и едем до южной оконечности Манхэттэна. Отсюда видны три островка, расположенные в бухте: это «Губернаторский остров», «Эллис-Айлэнд», иначе называемый «Островом слез», так как на нем находится карантин для иммигрантов, и между ними островок Бедлоу, на котором можно различить статую Свободы.

– Американцам не рекомендуется приближаться к ней, – иронически говорит Морли, – это становится опасным занятием. Идея свободы у нас теперь не в почете. Нельзя не признать, что отцы города, которые некогда вынесли статую Свободы за пределы Нью-Йорка, проявили немалую предусмотрительность. Они поместили ее на острове – как бы для того, чтобы предотвратить распространение в городе идей, противоречащих «американизму»…

Время нашего посещения Фондовой биржи приближается. Через запутанный лабиринт улиц и переулков мы направляемся к Уолл-стриту. В южной части Манхэттэна, самой старой части города, улицы идут так же вкривь и вкось, как это было при первых обитателях Нью-Йорка – голландцах, основавших город в 1623 году и назвавших его Новым Амстердамом.

Вблизи Уолл-стрита, на углу Брод-стрит и Эксчейндж-плэйс, Морли показывает мне здание нью-йоркского филиала Казначейства (так называется министерство финансов США).

– Фактически это не филиал, а подлинное Казначейство, – говорит он, – потому что именно здесь федеральные чиновники вкупе и влюбе с воротилами Уолл-стрита, определяют финансовую политику нашей страны. А филиал, выполняющий директивы Уолл-стрита, находится в Вашингтоне.

Брод-стрит выводит нас к самому центру Уолл-стрита, где здание банкирской конторы «Джон Пирпойнт Морган инд компани» соседствует с Фондовой биржей. Здесь (бьется финансовое сердце страны, спазматические толчки которого определяют лихорадочный пульс биржевых котировок, заставляют долларовый поток циркулировать по кровеносной системе банков, бирж и торговых палат США, да и не только США.

Я с любопытством разглядываю эту улицу, чье название стало символом гигантских империалистических монополий, претендующих на мировое господство. Начинаясь от закопченной церкви «Святой Троицы» на Бродвее, Уолл-стрит заканчивается всего через несколько кварталов на набережной Ист-ривер, у причалов пароходных компаний. Улица была узка еще в те времена, когда вдоль нее шла стена, построенная в XVII веке голландцами для защиты от агрессивных янки из Коннектикута. Теперь же, когда на ней выросли два ряда небоскребов, она кажется еще более узкой. Это даже и не улица, а какое-то ущелье, в котором постоянно царит унылый полумрак.

Как только мы входим в вестибюль биржи, нас немедленно останавливает полисмен. Возле него стоят два мрачных субъекта в штатском, несомненно, детективы. Начинается процедура расспросов, телефонных переговоров, длительного ожидания. Наконец нас присоединяют к группе лиц, также получивших разрешение осмотреть биржу.

Служащий, которому поручено быть нашим гидом, ведет нас к лифту, охраняемому детективом. Поднявшись не то на второй, не то на третий этаж, мы сталкиваемся уже с целой группой шпиков. Пара этих зловещих молодчиков неотступно следует за нами, пока мы находимся н здании биржи.

Вслед за нашим гидом мы проходим в зал, где обычно заседает Комитет директоров Фондовой биржи. Нас рассаживают в креслах, полукругом охватывающих стол президента. Оказывается, прежде чем увидеть операционный зал, нам предстоит выслушать лекцию об организации биржи и ее задачах. Гид говорит бегло, заученными фраками, ловко обходя подводные камни. Видно, что подобных лекций он прочитал уже немало.

Мы узнаем, что биржа создана свыше ста лет назад, что в ее функции входит «упорядочение операций по купле-продаже акций», «облегчение связи между разбросанными по всей стране держателями акций», «выявление рыночной стоимости фондовых ценностей» и т.д. Короче говоря, лектор в популярной форме излагает нам устав биржи, прибегая при этом к лексикону официальной пропаганды, искусно прикрывающему спекулятивную, хищническую сущность биржевых махинаций.

Было бы, разумеется, наивно думать, что наш гид способен хотя бы упомянуть о волчьей борьбе различных капиталистических групп за контроль над трестами и концернами, о разбойничьей спекуляции на повышение и понижение, о массовом и систематическом разорении мелких владельцев акций, о грязных сделках, рассчитанных на ограбление других стран, на их закабаление и подчинение долларовому игу.

Не менее наивно было бы задавать штатному пропагандисту биржи вопросы на столь щекотливые для него темы.

Полагая, что теперь мы достаточно осведомлены в биржевых операциях, гид ведет нас на галерею, откуда хорошо виден огромный операционный зал. Он производит впечатление потревоженного муравейника. Почти вся его площадь занята рядами конторок, очень похожих на телефонные будки. В каждой конторке по нескольку телефонных аппаратов. Сидящие и стоящие около них маклеры выпускают из рук телефонную трубку только для того, чтобы снять с телетайпа (буквопечатающего телеграфного аппарата) широкую бумажную ленту – бюллетень с последними котировками. На стене зала непрерывно появляются световые надписи, сообщающие о наиболее важных биржевых новостях. Сделки заключаются тут же, в конторках, лично или по телефону. По залу все время снуют маклеры и служащие биржи.

До галереи доносится невнятный гул сотен голосов. В этот гул врываются пронзительные звонки телефонов, треск телетайпов и другие звуки неизвестного происхождения. Иногда движение в зале внезапно усиливается, превращаясь в общую беготню и суматоху. Тогда кажется, что современные идолопоклонники, потрясая пачками ценных бумаг, совершают свой исступленный танец вокруг жертвенника Маммоны – древнесирийского божества стяжания и сребролюбия.

Невольно вспоминается то, что проповедовал нам в своей лекции гид. В этой обстановке сумасшедшего дома, конечно, нет и не может быть никакого «упорядочения операций» или «облегчения связи между держателями фондовых ценностей». А ведь сюда доносятся лишь отголоски ожесточенных столкновений между империалистическими монополиями, свирепой борьбы магнатов финансового капитала ради уничтожения конкурентов, ради еще большей власти, ради еще большего скопления богатства в своих руках.

– Сегодня на бирже сравнительно спокойно. – Морли приходится кричать мне в самое ухо, чтобы я мог расслышать его слова в этом столпотворении. – Посмотрели бы вы, что здесь делается, когда происходит какая-нибудь крупная спекулятивная операция или начинается биржевая паника. Буйно помешанный выглядит тогда гораздо спокойнее, чем маклер, стремящийся избежать убытка или ищущий случая заработать крупную сумму.

Мы пытаемся выяснить у нашего гида, как реагирует биржа на многочисленные симптомы надвигающегося экономического кризиса. Он отвечает уклончиво, давая нам понять, что деловые круги рассматривают ситуацию, как «чреватую неожиданностями». На протяжении последнего времени в нескольких случаях было зарегистрировано сильное падение курсов биржевых ценностей.

– Ничего вразумительного вы из него не выжмете! – кричит мне в ухо Морли. – Разве он скажет то, что действительно думает о перспективах биржи? А может быть, он и в самом деле не понимает, что биржа – это вулкан, готовый к извержению. Вы знаете, как было дело в двадцать девятом году? Почти все верили в нескончаемое «просперити» вплоть до самой «Черной пятницы», когда все полетело вверх тормашками. Я уверен, что и теперь будет то же самое.

Мы прощаемся с гидом и, под бдительными взглядами детективов, направляемся к выходу. Мы покидаем главное капище Маммоны, но кругом него гнездятся другие капища, гак сказать – частного пользования. На Уолл-стрите вы всюду натыкаетесь на конторы «60 семейств» – самых крупных представителей финансовой олигархии, подлинных хозяев капиталистической  Америки.

Сами хозяева, разумеется, не принимают личного участия в операциях, ежедневно происходящих на бирже. Для этого у них имеются многочисленные маклеры. Но, оставаясь сами за кулисами, они пристально следят за лихорадочной деятельностью биржи и направляют ее из своих контор.

Наиболее могущественной финансовой династией Америки является семья Морганов, владеющая банкирским домом «Джон Пирпойнт Морган энд компани». Старый хищник Морган умер в 1913 году, но наследники с успехом продолжают его разбойничье дело. Дом Морганов владеет полдюжиной монополистических объединений, власть которых распространяется, в свою очередь, на многие десятки, если не сотни, банков, трестов, автомобильных предприятии, электростанций, горнорудных компаний, предприятий связи, железных дорог, пароходных компаний. Девять из десяти крупнейших банков США, перед второй мировой войной сосредоточивших в своих сейфах до трети всех вкладов страны, находятся в прямой или косвенной зависимости от дома Морганов. Среди них такие гиганты, как «Сити Нэшнл банк», «Гаранти трест компани», «Первый национальный банк Чикаго», «Банк Америки» в Сан-Франциско и другие. Влияние дома Морганов ощущается во всем капиталистическом мире.

Неподалеку расположено святилище другой плутократической династии – Рокфеллеров. На Бродвее мы видели претенциозный небоскреб из главного монополистического объединения – «Стандарт Ойл компани». Рокфеллеры владеют подавляющим большинством нефтепромыслов США и многими промыслами за границей (в Венецуэле, Аравии и т.д.). Они контролируют десятки банков и трестов с акционерным капиталом свыше шести миллиардов долларов. С их помощью они получают гигантские прибыли с предприятий нефтяной промышленности, каменноугольных, медных и оловянных копей, железных дорог, электростанций, страховых обществ, радиовещательных компаний, предприятий коммунального обслуживания и т.д. Немногим уступают Рокфеллерам Меллоны, распоряжающиеся банками и корпорациями с акционерным капиталом свыше трех миллиардов долларов. Затем идут Форды, Гарриманы, Дюпоны, Куны, Гугенгеймы, Вандербильты… Эти представители финансовой олигархии фактически владеют всеми банками Америки. Нет надобности перечислять всех магнатов из числа «60 семейств», концентрирующих в своих руках главную часть богатств страны. Достаточно отметить, что, по данным, приводимым американской публицисткой Анной Рочестер, 1% населения Соединенных Штатов владеет 59% всех богатств. На долю 12% приходится 33%, а подавляющее большинство населения – 87% – имеют лишь 8%. Самое слово «богатство» в этом последнем случае теряет всякий смысл.

Таковы пропорции, вернее – диспропорции распределения богатства в Америке, которую И.В. Сталин в своем докладе на XVI съезде ВКП(б) назвал «главной страной капитализма, его цитаделью». Обладая гигантской экономической мощью, монополисты влияют на все стороны полической и духовной жизни Америки. Характеризуя роль «60 семейств» и связанных с ними нескольких сотен других плутократических семейств – «звезд второй величины» и «сателлитов», американский журналист Ландберг пишет: «Эти семейства являются жизненным центром современной промышленной олигархии, господствующей в США и действующей тайно, под прикрытием демократической формы правительства де-юре, за которой скрываются абсолютистское и плутократическое в своей основе правительство де-факто. Это – правительство денег в демократии олигархия Уолл-стрита подчиняет себе политические партии Называет сильное давление на выборах, чтобы послать в Конгресс своих верных слуг, чтобы посадить в Белый Дом человека, способного отстоять их интересы, обеспечить им сверхприбыли.

Уолл-стриту пока удается достигать этой цели. За время второй мировой войны, благодаря правительственным заказам, прибыли американских монополистов, сделавших из бедствие войны выгодный бизнес непомерно возросли поднявшись с 6,4 миллиарда долларов в 1939 году до 24,5 миллиарда долларов в 1945 году.

За четыре года войны прибыли крупнейших корпорации составили 87 миллиардов долларов. В послевоенные годы монополисты продолжали получать огромные сверхприбыли, грабя при помощи инфляции трудящееся население Соединенных Штатов и загоняя в ярмо хищнического «плана Маршалла» народы Западной Европы, Азии и Африки. Сумма сверх-прибылей за 1946-1951 годы составила (после уплаты налогов) свыше 140 миллиардов долларов.

Это они хозяева Америки, в новых, послевоенных условиях взяли откровенно экспансионистский курс с целью установления мирового господства. Это они, стремясь сохранить выгодную конъюнктуру военного времени, спекулятивно используют экономические трудности европейских стран для превращения их в рынки сбыта залежавшихся американских товаров. Это они тормозили течение войны против гитлеровской Германии, оттягивали открытие второго фронта на Западе и сразу же по окончании войны стали кричать о «третьей войне», сколачивая фронт держав, враждебных СССР и странам новой демократии. Это они мобилизуют под эгидой США и поддерживают повсюду реакционные силы всех оттенков, начиная от гитлеровских недобитков и кончая правыми социалистами. Эю они развязали разбойничью агрессию против Кореи, оккупировали китайский остров Тайван (Формозу), поддерживают колониальные войны английских, французских и голландских империалистов против народов Малайи, Вьетнама и Индонезии.

В мрачном ущелье Уолл-стрита обитает отвратительный хищник – монополистическое чудовище, тлетворное дыхание которого отравляет атмосферу в Соединенных Штатах и далеко за их пределами.

2. БЛЕСК И НИЩЕТА БРОДВЕЯ

По своей хотя и широкой, но незавидной известности Бродвей может успешно конкурировать с Уолл-стритом. Все знают, что Бродвей – это центр злачных мест, источник весьма низкопробных развлечений, популярных среди обывателей Нью-Йорка.

Бродвеем, вообще говоря, называется длинная улица, растянувшаяся на десятки километров. Но то, что мы подразумеваем под собственно Бродвеем, имея в виду средоточие разного рода увеселительных заведений, ограничено ее отрезком между 41-й и 58-й улицами.

Именно в этом районе сосредоточено большинство из 1300 нью-йоркских «ночных клубов» (а попросту – кабаков), множество дансингов, ресторанов, кафе, баров. Тут же помещается около восьмидесяти кинематографов и небольших театров. На Бродвее почти каждая дверь ведет в какое-нибудь увеселительное или питейнсе заведение, а чаще всего – в какую-нибудь комбинацию того и другого. Так, например, «ночные клубы» предоставляют своим клиентам не только выпивку, но и «лег-шоу» – специфически кабацкий дивертисмент, на протяжении которого происходит демонстрация полуобнаженных «герлс», сопровождаемая одуряющим завыванием джаза.

Однажды мне довелось видеть «шоу» в «ночном клубе» под названием «Латинский квартал». На эстраде для «шоу» в ожидании дивертисмента танцевали посетители. В ушах звенел выл, трещал наглый шум «хот-джаза», то-есть эксцентрического джаза, издающего особенно громкие резко диссонирующие звуки. К «хог-джазу» и вообще к тому, So происходило на эстраде, как нельзя более подходила гневная характеристика, в свое время данная джазовой музыке Максимом Горьким:

«Нечеловеческий бас ревет английские слова, оглушает какая-то дикая труба, напоминая крики обездоленного верблюда, верещит скверненькая дудочка, раздирающая душу вякает и гнусаво гудит саксофон. Раскачивая жирные бедра шаркают и топают тысячи, десятки тысяч жирных ног Наконец музыка для толстых разрешается оглушительным грохотом, как будто с небес на землю бросили ящик посуды…»

После того как джаз умолк и танцующие разошлись по своим местам, началось «шоу». Программа шла долго и носила разнообразный характер: тут были и вокальные номера, и комические рассказы,  и клоунада, и балет. Впрочем/применять эту привычную для нас терминологию к «шоу» нью-йоркского «ночного клуба» можно лишь весьма условно. «Вокальные» номера исполнялись безголосыми певицами и хриплыми певцами, певшими скабрезные песенки; весь эффект «комических рассказов» был построен на блатном жаргоне или на непристойностях; клоунада была смесью грубой потасовки с новой порцией непристойностей, выраженных словесно или при помощи жестикуляции Наибольший успех у публики имели «балетные» номера то-есть обычное «лег-шоу», не имевшее ни малейшего отношения к хореографическому искусству. Все номера программы апеллировали к самым низменным инстинктам публики, находившейся уже в состоянии изрядного опьянения. Вечером тротуары ярко освещенного Бродвея запружены толпой конторских служащих, телефонисток, продавцов модисток, комиссионеров, провинциальных дельцов, военнослужащих, желторотых юнцов, школьниц, иностранных туристов.

Рядом с Бродвеем, на 42-й улице, расположены дешевые увеселительные предприятия «малых форм». У входа в них стоят некие субъекты, напоминающие балаганных зазывал. Громко и нараспев они выкрикивают:

– Пожалуйте, леди и джентльмены! Смотрите за пять центов самое замечательное «шоу» во всем городе! За пять центов «шоу», стоящее пять долларов!

Неразборчивая публика валом валит на «самое замечательное шоу».

Неподалеку от 42-й улицы расположена залитая светом, шумная площадь. Это Таймс-сквер – центр кинотеатров Бродвея. Здесь демонстрируются фильмы с участием голливудских звезд первой величины. Один за другим сменяются на экранах придурковатый Боб Хоуп, простодушный первый любовник Ван Джонсон, демонстрирующая свое изящество Бетти Грабл, вульгарная львица кабаков и притонов Рита Хайворт, шумливые комики Эббот и Костелло и множество других. Фильм о гангстерах идет вслед за очередной душещипательной картиной с участием малолетней артистки Маргарет О'Брайен, дикая фантасмагория «Возвращение вампира» – за мещанской мелодрамой, религиозно-мистическая картина «Песнь Бернадетты» – за фильмом, внушающим страх перед атомной бомбой. Мистика, психопатология, грубые, примитивные инстинкты, сексуальная развращенность, социальный обман, оправдание милитаризма и империализма – таково основное содержание американских фильмов. Невзыскательная публика поглощает весь этот недоброкачественный ассортимент, вкушая вместе с ним солидные дозы идеологической отравы. Бродвей – один из главных центров распространения растленной голливудской продукции – не плохо выполняет социальный заказ реакционных сил, идеологически обрабатывая американского обывателя.

Таймс-сквер – предмет гордости Нью-Йорка, одна из главных его достопримечательностей. Нью-йоркцы, кажется, ничем так не гордятся, как его иллюминацией. Пышно-рекламное наименование «Великий светлый путь», присвоенное американцами Бродвею, в значительной мере порождено этой иллюминацией. Но человек, не находящийся в плену у американского лжепатриотизма, испытывает при виде Таймс-сквера тягостное чувство. Световая реклама, подмигивающая, пляшущая, прыгающая на этой шумной площади, создает ощущение мучительной пытки неоновым светом. Движущиеся световые афиши кинотеатров, залитые огнями витрины и вывески ресторанов, кафетериев и баров огромные, ярко освещенные пестрые щиты, рекламирующие виски «Четыре розы», пиво Шлица, вездесущий напиток «Пепси-кола» и бог знает что еще; тысячи других огней, неизвестно что рекламирующих, – все это ежесекундно вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает, мечется, перекрещивается между собою, лезет друг на друга, бьет в глаза. За этой световой оргией не трудно почувствовать предприимчивую руку дельцов «биг бизнеса». Здесь они ведут такую же ожесточенную, как и везде, борьбу за потребителя, за сбыт своих товаров. Конкурируя друг с другом, они в то же время объединяют свои усилия в единодушном стремлении овладеть душой своего потребителя, духовно поработить его. В каждой американской рекламе наряду с элементарным обманом покупателя содержится и попытка ослепить его ложным блеском «американского образа жизни».

Световую оргию Таймс-сквера дополняет шумная какофония автомобильных гудков. На тротуарах и на перекрестках улиц течет, топчется на месте и ни на минуту не иссякает плотный поток пешеходов. Пыльные тротуары Бродвея забросаны окурками, огрызками фруктов, ореховой скорлупой, клочками бумаги. Купив на углу газету и просмотрев на ходу заголовки, бродвейский читатель швыряет ее себе под ноги. Сотни поднятых ветром грязных, растоптанных газетных листов вихрем кружатся по площади.

Публика, заполняющая Бродвей, кажется равнодушной и к грязи, и к световым эффектам, и к уличному шуму. Многие жуют резинку, меланхолически шевеля челюстями.

В непосредственном соседстве с Таймс-сквером проходит 44-я улица, по обе стороны которой расположены драматические театры.

Наше представление о театре совершенно неприложимо к американскому «театру». В сущности, единственным постоянным элементом американского «театра» является помещение со сценой и зрительным залом. Что же касается артистов, режиссеров, художников, то все они нередко меняются при каждой новой постановке. В Америке, как правило, нет театров с постоянным репертуаром, так же как нет и постоянных театральных трупп. Тот или иной антрепренер собирает артистов для одной определенной постановки, которая держится на сцене до тех пор, пока публика не утратит к ней интереса. После того, как пьеса перестает привлекать зрителей, ее снимают с репертуара, а новую пьесу в этом же театре, скорее всего, поставит уже совершенно новая труппа, нанятая новым антрепренером. Театр в Америке – не искусство, а бизнес, который находится в руках частных предпринимателей. Единственная их забота состоит, конечно, в получении максимальной прибыли.

На 44-й улице расположены наиболее доходные театры Бродвея. Здесь идут пьесы, которые иногда становятся «боевиками» и держатся на сцене в течение нескольких лет. Но театральный «боевик» в Америке также очень своеобразное понятие. Советский зритель просто не понял бы, каким образом скучнейшая мещанская мелодрама вроде пьесы «Жизнь с отцом» может ставиться на протяжении нескольких лет. Это оказывается возможным только вследствие полной безвкусицы, тщательно прививаемой публике при помощи настойчивой коммерческой рекламы.

Американские театры, конечно, не ограничивают своих задач получением прибыли. Так же, как и кино, они являются поставщиками реакционной идеологии, подчас ловко завуалированной, подчас грубо откровенной. Произведениям серьезных драматургов, говорящих правду об американской действительности, доступ на сцену затруднен. Лишь очень немногие театры ставят пьесы Шекспира, Чехова. Во время войны некоторые театры брались за драматургические произведения советских авторов. В послевоенное время советские пьесы совершенно исчезли со сцены американских театров. Ставить их теперь опасно. За такую смелость при современных нравах в Америке нетрудно попасть в лапы «Комитета по расследованию антиамериканской деятельности».

На этой же улице, в ресторане при отеле «Алгонкин», находится своего рода сборный пункт театральных деятелей, в котором можно встретить актеров и режиссеров, драматургов и рекламных агентов. Управляющим рестораном является некий Франк Кэйз, пишущий по совместительству бульварные романы, так называемые «бестселлеры», то-есть книги, издаваемые наибольшими тиражами.

За 44-й улицей по Бродвею тянется длинная серия «ночных клубов», ресторанов, кино, баров, лавчонок, продающих галантерею и дешевые лакомства, открытых фотоателье, где клиента могут заснять, по его выбору, в ковбойском наряде, в одеянии пастора или в каком-либо эксцентрическом виде.

Вот фотограф снимает какого-то мужчину, который просунул голову в отверстие, проделанное в большом куске картона. На картоне нарисована во весь рост фигура женщины в подвенечном платье. Отверстие проделано как раз в том месте, где у женщины должно быть лицо. Физиономия клиента с сигарой в зубах нелепо контрастирует с аляповато сделанным изображением женщины. Стоящая рядом девушка, вероятно подруга клиента, наблюдая эту странную картину, заливается веселым смехом. Через минуту из-за картона появляется и сам клиент, оказывающийся лейтенантом американской армии…

Прогулка по Бродвею и прилегающим к нему улицам чревата порой и некоторыми неожиданностями. Вот, например, на 49-й улице среди других лавок обращает на себя внимание небольшой книжный магазин. Над ним вывеска с надписью «Гармония». Книжный магазин в районе Бродвея, – на первый взгляд это может показаться довольно необычным. Но стоит поинтересоваться набором книг, продающихся в этом магазине, как все сразу станет совершенно ясно. В витрине выставлен богатый ассортимент руководств и пособий по теософии, астрологии и по всевозможным иным оккультным «наукам».

Советский человек вряд ли в состоянии представить, как далеко шагнуло в Соединенных Штатах развитие этих шарлатанских «наук». В книжном магазине на 49-й улице вниманию покупателей предлагалась «литература» по следующим разделам: биоастрология, биопсихофизическая астрология, космическая астрология, эзотерическая астрология, сексуальная астрология, профессиональная астрология и даже «астрология бизнеса». Этот магазин, видимо, служит не чем иным, как своего рода центром снабжения подобной «литературой» многочисленных мистификаторов, наживающихся на невежестве и суевериях американцев. Он же представлял собою и справочное бюро: рядом с витриной была пристроена доска с именами и адресами нью-йоркских астрологов, медиумов, гипнотизеров и тому подобных шарлатанов. В том, что этот магазин оказался в районе Бродвея, не было ничего странного. Одурачивание простодушных людей под видом предсказания судьбы и при помощи прочих шарлатанских фокусов является одним из методов того «оболванивания» американских обывателей, на котором специализируется Бродвей. Гуляя по окрестностям Бродвея, можно наткнуться на заведения хиромантов, графологов, всевозможных предсказателей судьбы, которые, судя по всему, ие жалуются на отсутствие клиентов. Да и можно ли жаловаться, если известно, что американцы ежегодно расходуют на астрологическую галиматью свыше двухсот миллионов долларов! Это же выгоднейший бизнес для всяких проходимцев! Однако чудовищнее всего, что эти проходимцы проходят специальное обучение в «высших учебных заведениях»: в «Американском колледже астральной науки» (Нью-Йорк), в «Колледже магов» (Сан-Франциско), в «Египетской школе астрологии и оккультных наук» (в Иллинойсе) и в некоторых других.

В Америке продаются не только астрологические пособия и руководства, но и астрологические кремы для лица, ювелирные изделия, галстуки, кресла и диваны. Один магазин даже устроил… выставку астрологических фасонов платья. Дальше, как говорится, ехать некуда!..

Неподалеку от северной границы собственно Бродвея расположен Медисон-сквер-гарден, спортивный зрительный зал, вмещающий двадцать тысяч человек. В нем происходят митинги прогрессивных организаций Нью-Йорка. Поблизости от Медисон-сквер-гарден находится ресторан, открытый бывшим чемпионом США по боксу Джеком Демпси, собирающим здесь последнюю дань со своей потускневшей славы.

Чем ближе к ночи, тем беспокойнее становится на Бродвее. То и дело раздаются громкие выкрики, визгливые женские голоса, свистки. Вот на углу 53-й улицы собралась большая толпа. Дюжие полицейские волокут к машине двух женщин. Оглушительный женский визг не прекращается до тех пор, пока машина не скрывается из виду. На углу остается лишь небольшая группа людей, обсуждающих происшествие. Яркая надпись на угловом здании возвещает, что здесь помещается дансинг «Аркадия».

– Наверное, «такси-герлс» не поладили из-за щедрого клиента, – зевая и потягиваясь, замечает какой-то парень.

В «Аркадии», как и в некоторых других дансингах Бродвея, имеются профессиональные партнерши, так называемые «такси-герлс». «Аркадия» предусмотрительно заботится о том, чтобы клиент не скучал, если он пришел без партнерши.

Забота дансингов о своих клиентах, в сущности, далеко выходит за пределы услуг во время танца. «Такси-герлс» не отказываются «обслуживать» клиента и вне дансинга, Профессия «такси-герлс» – попросту маскировка для проституции, официально не существующей, но фактически процветающей на Бродвее и вообще в Нью-Йорке. «Отцы города», не разрешая официально открытие публичных домов, в то же время допускают их существование под самыми различными марками. В одних случаях это фешенебельные «физиотерапевтические заведения» или какие-нибудь «институты массажа», в других – дешевые гостиницы и дансинги. Но всюду это подлинные рассадники проституции и ее неизбежных спутников – венерических болезней…

«Великий светлый путь»… Какая злая ирония заключена в этом рекламном наименовании! На самом деле Бродвей – один из многочисленных темных тупиков американской культуры. В этом тупике что ни шаг, то зловонная помойная яма, наполненная гниющими отбросами. Никакая игра рекламных огней не скроет его отвратительной изнанки, никакая хитроумная подмалевка не спрячет его червоточины. Отсюда исходит запах, слышный даже издалека: это запах разложения, запах распада «американской цивилизации»…

3. СПАЙК-ДЖОНС-НОВАТОР

Любителю хорошей музыки не легко в Америке: для того, чтобы послушать симфоническую или оперную музыку, надо пробраться через настоящие джунгли джаза. Во всем Нью-Йорке есть только один оперный театр, действительно оправдывающий это название, – «Метрополитен-опера». Не лучше обстоит дело и с симфонической музыкой. В многомиллионном городе насчитывается всего два-три концертных помещения.

В концертном зале «Карнеги-холл» даются разнообразные программы симфонической музыки, составленные главным образом из произведений европейских композиторов. Значительно реже исполняется музыка американских композиторов, например, Джорджа Гершвина или Арона Коуплэнда. В Соединенных Штатах симфоническое музыкальное творчество не в почете.

Что касается оперной музыки, то она в еще меньшем почете. Пожалуй, единственным заметным произведением, созданным в этой области, является опера Гершвина «Порги и Бесс», на сюжет из негритянской жизни, но и она не пользуется  в Америке особой популярностью.

«Метрополитен-опера» ставит произведения только европейских композиторов. Почти все крупные артисты, выступающие на сцене этого театра, – выходцы из Европы. Это еще раз подчеркивает слабость собственно американской музыкальной культуры.

«Метрополитен-опера» и «Карнеги-холл» расположены на окраине Бродвея. Классические и современные оперы, исполняемые в «Метрополитен-опере», и симфонические концерты, даваемые в «Карнеги-холле», выгодно выделяются на темном фоне псевдомузыкального бизнеса, процветающего на Бродвее. Но нельзя не отметить, что ни «Метрополитен-опера», ни «Карнеги-холл» не относятся к числу общедоступных музыкальных учреждений, рассчитанных на массового слушателя, и нимало не способствуют приобщению масс к музыкальной культуре. Это скорее место для встреч узкого круга музыкальных эстетов и в особенности для представителей нью-йоркского «высшего света», заполняющего ложи и первые ряды партера. Эта публика приходит сюда главным образом для того, чтобы блеснуть драгоценностями и нарядами, сшитыми по последней моде, а также для того, чтобы выполнить светский ритуал, требующий знакомства – разумеется, самого поверхностного – со знаменитостями оперных и концертных подмостков.

Однажды мне довелось присутствовать на импровизированном диспуте о музыке. Это было в большой и довольно шумной компании, в которой находилось немало представителей литературных и музыкальных кругов Нью-Йорка. Я разговаривал с начинающим композитором Франком Крокером, но невольно прислушивался к громкому спору, завязавшемуся неподалеку от нас. Один из гостей – высокий молодой человек в роговых очках – заметил, что настоящую музыку, действительно достойную этого названия, можно послушать сейчас только в «Карнеги-холле» и «Метрополитен-опере». Это замечание вызвало весьма резкую реакцию со стороны одутловатого субъекта с дымящейся сигарой в руке.

– Смотря что называть музыкой. Я считаю, что настоящей музыки там и в помине нет, если, конечно, вы не относите к ней безнадежно устаревшую европейскую чепуху, – с грубой развязностью заявил он.

– Кто это? – спросил я у своего собеседника.

– Грегори Джибс, музыкальный обозреватель газеты Херста, – ответил Крокер. – Ему наступили на любимую мозоль.

Молодой человек в роговых очках не собирался сдаваться.

– Если музыка Бетховена и Чайковского, – с ядовитой иронией возразил он, – по-вашему, чепуха, то что же тогда является музыкой? Уж не джаз ли?

– А почему бы и нет?! – запальчиво крикнул Джибс. – Музыка в старом смысле слова для меня пустой звук! Кому нужна слащавая или напыщенная гармоничность симфонии? Что может дать современному американцу ноктюрн Шопена или виртуозное пиликание Яши Хейфеца? К каким чувствам они апеллируют? Какую сторону американской действительности выражают? Все это пусто и бессодержательно.

Херстовский критик постепенно входил в ораторский раж. Он говорил все громче и при этом оживленно жестикулировал. Мой сосед осторожно тронул меня за рукав.

– Не подумайте, что Джибс шутит или иронизирует, – шепнул он. – Боже упаси! Он сейчас развивает ту же тему, что и в своих обзорах. Только пишет он более витиевато и пространно.

Тем временем Джибс продолжал свою тираду:

– Джаз – вот подлинная музыка! Недаром наша публика его любит. Это чисто американское искусство. В нем еще много несовершенного, но оно верно воспроиз водит бурный ритм нашей жизни, ее шумные диссонансы, ее острые углы. В нем чувствуется экспрессия и динамика, свойственные американской цивилизации. И уж если на то пошло, то слушать Чайковского или Бетховена куда приятнее в исполнении джаза, чем симфонического оркестра. Мне, например, нравятся так называемые классики в интерпретации Спайк-Джонса. Правда, он немного грубоват, но зато самобытен и остроумен. Он истинный новатор… В сто интерпретации и классическая музыка кажется не лишенной интереса.

Столь бессмысленного и вместе с тем наглого вздора трудно было ожидать даже от херстовского музыкального обозревателя. Я знал о Спайк-Джонсе только понаслышке, но и этого было достаточно, чтобы оценить беспредельный цинизм Джибса: Спайк-Джонс дирижировал эксцентрическим шумовым ансамблем.

Однако распоясавшийся херстовец еще не высказался до конца.

– Вы, может быть, презираете Спайка, – все более входя в азарт, продолжал он, – но я вам скажу, что его оркестр лучше представляет американскую культуру, чем десяток «Карнеги-холлов». Там музей древностей. Да, да, европейских музыкальных древностей… И гиды в этом музее тоже из европейских эпигонов. Кто там дирижирует? Тосканини, Стоковский, Клемперер. А кто солисты? Крайслер, Хейфец, Сигети, Казадезюс. Заметьте, ни одного американца! Поль Робсон или Мариан Андерсон – не в счет. Я говорю о настоящих, стопроцентных американцах. И это не случайно! Американской душе чужда выродившаяся европейская музыка…

Гнусная черносотенная физиономия наглого херстовца проявилась в этом разговоре во всей ее неприглядности. Отвратительные «идеи», в столь откровенной форме высказанные Джибсом, не были, разумеется, его личным достоянием. Они прежде всего характеризовали боссов этого продажного писаки и их отношение к музыкальной культуре, определяющее ее развитие, вернее – ее упадок, в Соединенных Штатах.

После того как Джибс ушел, мой собеседник с отвращением посмотрел ему вслед и сокрушенно покачал головой.

– Самое ужасное, – с видимым смущением сказал он, – что этот негодяй кое в чем прав. Американские обыватели действительно предпочитают джаз любой симфонической музыке. Большинство американских композиторов пишет для джаза. Я, например, пишу сейчас одну серьезную вещь. Но это пока только для себя. Да и вообще я не знаю, увидит ли она когда-нибудь свет. А чтобы существовать, я сочиняю джазовые мелодии для рекламных объявлений по радио. Иногда мне удается продать кое-что фирме, поставляющей репертуар «ночным клубам». Я понимаю, что это не музыка. Но что я могу поделать?

Путь Крокера, как и многих других американских композиторов, заранее предопределен. Никакие симфонии и квартеты не способны обеспечить им нормальные условия существования. Поэтому они и вынуждены ежедневно поставлять десятки джазовых какофоний и пошлейших «лирических» песенок. Тем, кто не слышал американских модных песенок, невозможно представить себе, насколько они бесцветны и убоги. Композитор Зигмунд Ромберг, считающийся в Америке одним из ярких музыкальных светил, беззастенчиво похвалялся тем, что им написано около пятисот песенок, не говоря о нескольких десятках опереток для Бродвея. Большинство его песенок похожи одна на другую, как две капли воды. То же самое можно сказать и о тексте. О ценности «творений» Зигмунда Ромберга можно судить по таким их выразительным названиям, как, например: «О, девушки-вампиры», «Целуйте взломщиков», «Леди-пиратка», «Счастливые готтентоты», «Прямо из сточной канавы»… Вот уж поистине лирика сточной канавы! Подобного рода «творческие достижения» удостаиваются в Америке высокой общественной оценки: Зигмунд Ромберг получил звание почетного гражданина Канзас-сити и Далласа. Кроме того, он произведен в почетные полковники Национальной гвардии штата Луизиана и избран масоном 32-й степени в масонском святилище в Балтиморе.

В погоне за сенсационным «успехом», обеспечивающим солидные текущие счета в банках, некоторые американские музыканты-исполнители пускаются на самые экстравагантные трюкачества. Так, например, некто Генри Коуэлл, слывущий модным «оригиналом», играет на рояле с помощью кулаков и даже локтей.

Глубокое возмущение вызывает особая категория трюкачей, которые переделывают на джазовый лад великие творения гениальных композиторов. Вы не сразу верите своим ушам, когда слышите по радио, скажем, «Песню индийского гостя» из оперы Римского-Корсакова «Садко» в исполнении «хот-джаза», с характерным синкопированным ритмом, ударно-шумовыми эффектами и пронзительными «криками обездоленного верблюда». Не менее дико звучат, к примеру, прелюды Рахманинова, когда их играют на рояле в манере «буги-вуги», монотонно и оглушительно громко, абсолютно искажая дух и темп исполняемого произведения.

Но всех трюкачей переплюнул некий Линдли Армстронг, форменный гангстер от музыки, носящий кличку, достойную заправского бандита: на эстраде он фигурирует как Спайк-Джонс («Джонс-Костыль»).

Франк Крокер однажды затащил меня на представление (концертом это назвать невозможно) ансамбля, руководимого Спайк-Джонсом. Мы увидели на эстраде нечто вроде металлического верстака, заваленного различным хламом. Здесь были отрезки каких-то трубок, металлические диски, автомобильные клаксоны, дверные звонки, пожарные сигналы и еще какие-то вещи, в назначении которых никто не мог бы разобраться. Около верстака стояли пара костылей, лопата, две цинковых стиральных доски и множество других предметов. Все это напоминало лавку торговца железным ломом или склад утильсырья. Справа от верстака помещалась арфа, за верстаком виднелся рояль. Судя по количеству стульев, в этом диковинном «оркестре» было всего десять «музыкантов». Вместо пюпитра для нот перед каждым стулом громоздилась куча разнообразного утиля, напоминавшего тот, что лежал на верстаке.

Когда ансамбль занял свои места, в центре внимания оказался, конечно, сам Спайк-Джонс, одетый в меховой жакет, под которым виднелась клетчатая рубаха. На голове у него был нелепый шлем. Придав своей физиономии свирепое выражение, он встал за верстак и взмахнул руками. То, что последовало за этим, просто не поддается описанию. Никакая музыкальная терминология не способна даже приблизительно передать то, что мы услышали. После «оркестра», руководимого Спайк-Джонсом, даже «хот-джаз», вероятно, показался бы нам апофеозом гармонии!

Среди прочих номеров была исполнена танцевальная сюита из «Щелкунчика». Кто не знает музыки этого замечательного балета! Услышав имя Чайковского, я был ошеломлен, – мне все-таки еще не верилось, что Спайк-Джонс способен поднять руку на творчество гениального русского композитора. Но я недооценил «способности» Спайк-Джонса. «Смелый новатор», прокладывающий дорогу «американскому искусству», не остановился и перед тем, чтобы дать Чайковского в своей собственной хулиганской «интерпретации».

Сюита была «сыграна» при помощи стиральных досок, полицейских сирен, разбиваемого стекла, верблюжьих колокольцев. В «новаторском оркестре» Спайк-Джонса флейты, кларнеты, скрипки, виолончели и другие симфонические инструменты оказались излишним, явно «устаревшим» инвентарем. Можно ли было услышать скрипку в шуме и грохоте стиральных досок, по которым изо всей силы колотили каким-то тяжелым орудием? Мог ли кларнет конкурировать с леденящим душу завыванием полицейской сирены или вызывающим нервную дрожь скрежетом и звоном бьющегося стекла? А что могло сравниться с воем, писком, кваканьем, мяуканьем, лаем и иными нечленораздельными звуками, какие издавались десятью «музыкантами»? Нет, куда уж там симфоническому оркестру тягаться с истинно американским «новаторским» ансамблем гангстера Спайк-Джонса!..

Подобное надругательство над музыкой выдержать было невозможно. Мы с Крокером покинули зал. На улице я спросил Крокера, как может американская общественность терпеть такое варварское посягательство на духовные ценности, священные для всех культурных людей.

– При чем же тут общественность? – пожал плечами Крокер. – Предприятие Спайк-Джонса – свободная коммерческая инициатива, это тот же бизнес, не хуже любого другого. Никаким общественным ограничениям он не подлежит. Не забывайте, что вы в Америке. Кого здесь интересует посягательство на культурные ценности? Во всяком случае, это не в компетенции властей предержащих, обязанность которых состоит в том, чтобы как можно шире открыть дорогу для частной инициативы. Разрушение же культурных ценностей не только не мешает бизнесу, а даже, быть может, помогает.

Спайк-Джонс – далеко не единственный музыкальный «новатор», подвизающийся в Америке, но его успешная карьера особенно показательна для нынешнего состояния культуры и нравов в Соединенных Штатах.

Он начал с того, что в течение пяти лет выбивал дробь на барабане в оркестре, сопровождавшем радиовыступления певца Бинга Кросби. Это занятие не удовлетворяло его честолюбия, и он решил изобрести что-нибудь оригинальное, что могло бы выдвинуть его на видное место. На этом пути необходимо было преодолеть только одну трудность – полное отсутствие каких бы то ни было музыкальных данных. Спайк-Джонс подобрал себе десяток таких же беспардонных, как и он сам, молодчиков и начал упражняться в «игре» на автомобильном гудке, детских хлопушках, пилах, дверных звонках. Он смастерил некое подобие инструмента, в котором клавишами служила октава револьверов системы «смит и вессон»; он заставил «играть» автомобильный насос и даже автомобильный мотор.

Первые публичные выступления Спайк-Джонса имели успех у жаждущего сенсаций американского обывателя. Это подстегнуло его «изобретательность», и она достигла небывалых «высот». Вскоре в  его оркестре появился «крэшофон» – приспособление для разбивания и перемалывания стекла. Затем Спайк изобрел другой оригинальный инструмент – «латринофон», представляющий собой сиденье от унитаза, на которое натянуты струны. Когда и это показалос емe недостаточным, он заставил своих молодчиков с треском отдирать прилипшие к груди горчичники, а также имитировать отрыжку, на чем, между прочим, было построено исполнение вальса Штрауса «Голубой Дунай». В качестве аккомпанемента к песенке «Крошка Боу-Пип потеряла свой джип» оркестр Спайк-Джонса вдребезги разбивал старую автомашину. При исполнении же очередного боевика «Хочи Корина» в состав оркестра была введена коза. Дирижер крутил ей хвост, и она отчаянно блеяла от боли. Все это выглядело, конечно, очень «эффектно».

Спайк-Джонс пожинал обильную жатву успеха, доллары так и текли в его карманы. «Лучшие» его номера, будь то сюита из «Щелкунчика» или «Майонез Шопена», или вальсы Штрауса, или новые лирические песенки, передавались по радио, записывались на патефонные пластинки и продавались в огромном количестве. Песенка «Коктейль на двоих» пользовалась такой популярностью, что фирма «Виктор» записала ее на обеих сторонах патефонной пластинки и выпустила сто пятьдесят тысяч таких пластинок для автоматических проигрывателей в трактирах и кафетериях. Когда одна сторона пластинки снашивалась до отказа, ее сменяла другая.

«Плодотворная деятельность» Спайк-Джонса заслужила во время войны официальное признание. Ведомство, ведавшее «культурным» обслуживанием армии, организовало ансамблю Спайка гастрольную поездку на европейский театр военных действий. Наибольшим успехом у американских солдат пользовался упомянутый выше «латринофон». Конкурировать с ним могла только злополучная коза.

Совсем иначе отнеслись американские официальные круги к представителям подлинного искусства – советским артистам, посетившим Соединенные Штаты в 1946 году. Министерство юстиции потребовало от народных артистов СССР – Зои Гайдай и Ивана Паторжинского унизительной регистрации в качестве «агентов иностранного государства». Всевозможные придирки американских властей в конце концов вынудили советских артистов покинуть пределы США. Демонстрация советского искусства перед американской общественностью была сорвана. Именно этого и добивались официальные покровители «новаторов» типа Спайк-Джонса. Сравнение советского и американского искусства отрицательно отразилось бы на бизнесе американских гангстеров от музьжи, усилило бы позиции тех передовых слоев американского общества, у которых варварская «деятельность» всяческих Спайк-Джонсов вызывает только отвращение и протест.

Спайк-Джонсы кишмя-кишат во всех областях американского искусства. Но преуспеяние этих современных буржуазных дикарей возможно только до тех пор, пока американское искусство наглухо отгорожено долларовым занавесом от прогрессивного мира и его передового реалистического искусства. Покровители Спайк-Джонсов не без оснований опасаются, что сопоставление трюкаческих выходок гангстеров с искусством жизненной правды, красоты и революционных устремлений покажет всему миру жалкое убожество и реакционность хваленого американского «новаторства».

4. БУДНИ НЬЮ-ЙОРКА

Это был самый обыкновенный нью-йоркский день. В этот день не произошло никаких событий, которые нарушили бы обычное течение нью-йоркской жизни. Мне хочется описать этот самый обыкновенный день, чтобы показать будни большого американского города.

Утром я, как всегда, просматриваю целый ворох газет, писем, извещений, проспектов благотворительных организаций. Сегодня почта принесла листовку «Библейского общества». «Читаете ли вы библию?» – вопрошает заголовок листовки. Под ним дается длинный перечень библейских премудростей, рекомендуемых для душеспасительного чтения и рассчитанных на каждый случай жизни.

Вслед за листовкой на глаза попадается брошюра с интригующим названием: «Вы можете диктовать другим свою волю». На ее обложке изображены несущиеся в эфире крылатые шары. Они, очевидно, символизируют процесс передачи воли на расстоянии. Раскрываю брошюру; Отдаете ли вы себе отчет в том, что ваш успех в жизни и счастье зависит от того, можете ли вы влиять на людей?» Далее доказывается, что каждый человек может обеспечить себе жизненный успех путем воздействия на людей, от которых этот успех зависит. Воздействовать же на них сможет лишь тот, кто купит книгу «Власть над жизнью», изданную в Сан-Хозе… орденом розенкрейцеров.

Вот уж никак не думал, что на американской почве может возродиться этот мистический орден, нелепый пережиток средневекового мракобесия…

Меня нисколько не занимает, почему именно я оказался мишенью пропагандистской деятельности ордена розенкрейцеров, «Библейского общества» и других организаций, заполняющих своими проспектами мой почтовый ящик. Техника всего этого давно известна: дошлый экспедитор берет телефонную книгу и на всякий случай рассылает свои проспекты всем абонентам. При этом он надеется на закон больших чисел: где-нибудь да должно клюнуть.

Принимаюсь за газеты. Сегодня – как вчера, позавчера и вообще ежедневно после окончания войны, – они усердно внушают читателям, что Советский Союз строит козни против «западных демократий», тогда как те, мол, стоят на страже мира и безопасности. «Миролюбие западных демократий» тут же весьма красноречиво иллюстрируется данными об их все усиливающейся подготовке к войне, дебатами в Конгрессе по поводу законопроекта о введении всеобщей воинской повинности в мирное время, заявлениями генералов и политических деятелей о готовности США пустить в ход атомную бомбу, истерическими призывами к немедленному началу военных действий против Советского Союза. В дополнение к «атомным» угрозам публикуется заметка агентства Юнайтед-пресс о том, что американское «Бюро по подготовке химической и бактериологической войны» изготовило новое смертельное оружие – вирус, порождающий детский паралич. Захлебываясь от садистского восторга, корреспондент агентства сообщает, что инфекция будет распространяться по воздуху, а также через пищу и воду.

В разделе внутренних новостей первое место занимают стачки. Они повсюду: в Нью-Йорке и Сан-Франциско. в Детройте и Новом Орлеане, в штатах Пенсильвании и на нефтепромыслах Техаса. Как бы аккомпанементом к ним являются сведения о растущих ценах на продовольствие.

В связи с непомерным ростом цен потребители тоже организуют своего рода стачки, бойкотируя продовольственные магазины. За время войны на территорию Соединенных Штатов не только не ступила нога неприятельского солдата, но не упала ни одна неприятельская бомба. Тем не менее жизнь трудящихся в этой стране становится все тяжелее.

Далее следуют те повседневные сенсации, без которых не может обойтись ни одна уважающая себя американская газета. Сегодня публикуется сообщение из Калифорнии о приближающемся страшном суде. Таинственные «внутренние голоса» возвестили мистеру Чарльзу Лонгу из Пасадены, главе местной секты «Остатки господней церкви», что в ближайшее время в результате гигантского взрыва наступит конец мира. В этом «прозрении» калифорнийского сектанта, очевидно, не малую роль сыграл культивируемый правящими кругами страны атомный психоз. Мистер Лонг призвал всех американцев срочно покаяться в своих прегрешениях. По имеющимся у мистера Лонга сведениям, десяти ангелам поручено загнать всех нераскаявшихся грешников в ад. Это предсказание выжившего из ума «пророка» показалось бы чудовищной дикостью каждому нормальному человеку, но в Соединенных Штатах нашлись тысячи людей, поверившие в то, что конец мира действительно близок. Планетарии, научные учреждения и даже метеорологические станции подверглись бурной осаде со стороны суеверных американцев, стремившихся установить дату страшного суда.

Невежественные люди средневековья ожидали гибели мира в 1000 году, а затем – каждый раз, когда появлялась комета. Современные американские носители мракобесия во что бы то ни стало хотят удержать сознание своих соотечественников на уровне средних веков. При этом уровне сознания определенным кругам, по-видимому, легче делать свой политический бизнес.

Никакая американская газета, разумеется, невозможна без обширной уголовной хроники. Сегодня подробно описывается ограбление с убийством. На 54-й улице гангстер Соломон Беркович ограбил винную лавку некоего Купера, застрелив при этом приказчика Феликса Штернберга. В другой заметке описывается, как полицейский Мариано Абелло задушил больничную сиделку Кэтрин Миллер. Репортер детально рассказывает о том, как преступный «блюститель порядка» старался замести следы своего преступления. Публикуемый в тексте схематический чертеж показывает, как Мариано метался по Нью-Йорку, пытаясь укрыться от преследования.

Гангстеризм – бытовое явление в Нью-Йорке. На улицах города каждый день совершается несколько убийств и множество «холд-ап». «Холд-ап» означает «руки вверх». Нечаянным свидетелем одного из таких «холд-ап» мне случилось быть в этот самый обыкновенный нью-йоркский день, о котором я сейчас рассказываю.

Я находился вблизи публичной библиотеки на Пятой авеню, когда откуда-то со стороны Шестой авеню послышались выстрелы. Перестрелка длилась около минуты. Как только она кончилась, на 42-й улице, между Пятой и Шестой авеню, образовалась огромная толпа. Из дальних рядов я мог разглядеть только полицейских, оцепивших переполненный пассажирами автобус. Больше мне ничего не удалось увидеть, так как полиция энергично оттесняла толпу от места происшествия. Но я тут же узнал, что произошло среди бела дня на многолюдной Шестой авеню. Совершив «холд-ап» в ювелирном магазине и пытаясь скрыться от полицейских, бандит Джо Фернандес вскочил в готовый к отправке автобус. Следом за ним туда же вскочил и полицейский. В переполненном пассажирами автобусе началась перестрелка. Фернандес был убит, а полицейский тяжело ранен. По счастливой случайности. никто из пассажиров не пострадал, но нетрудно представить себе их состояние во время перестрелки.

В тот день я зашел в один из расположенных на 57-й улице магазинов, торгующих произведениями современной американской живописи. На стенах висели десятки полотен, выставленных людьми, претендующими на то, чтобы называться художниками. Но среди этих полотен я почти не видел таких, о которых можно было бы всерьез говорить как о произведениях искусства. Формализм в его самом крайнем выражении разъедает современную американскую живопись. Картины художников-«новаторов», пользующихся в Америке незаслуженной известностью, вроде Даррела Остина, Макса Бекмана, Абнера Дина. представляют собою чудовищную смесь патологической фантазии и технического несовершенства. Уродливые диспропорции в изображении человека и окружающей его природы, порнография, тяга к мистическим сюжетам – такова главные отличительные черты живописи этих «новаторов».

Художественный эксперт пытался убедить меня, что в этом, собственно, и заключена их гениальность.

– Возьмите, например, Даррела Остина, – говорит он с самоуверенностью человека, привыкшего к тому, чтобы с ним соглашались, – это ветеран американского модернизма. Он давно отбросил устаревшие каноны искусства. Его творчество – это восстание против традиционных стандартов. Остин не копирует природу. Он перекраивает ее по-своему, упрощает или усложняет действительность для того, чтобы выразить свою художественную эмоцию.

То, что Остин по-своему перекраивал природу, доводя ее изображение до сумбура, не требовало никаких доказательств, – достаточно было взглянуть на любое из его полотен. Но что касается его «художественных эмоций», то, по совести говоря, я уловил только одну – безудержное стремление к «оригинальности». Художник, повидимому, считал, что таким путем он скорее добьется сенсационной известности. Я напомнил эксперту, что когда картины единомышленников Даррела Остина были выставлены в Айовском университете, местная газета писала: «Подобные полотна могли быть делом рук только умственно неуравновешенных людей».

– Я помню такой случай, – хладнокровно подтвердил эксперт. – Какой-то профан действительно писал эту бессмыслицу. Но не забывайте, что хвалебных статей о вы ставке было гораздо больше.

Его самоуверенность имела под собой известное основание, Мысли по поводу разложения американского искусства не так часто высказываются в Соединенных Штатах, а если и высказываются, то остаются гласом вопиющего в пустыне. Омерзительные Спайк-Джонсы пока еще имеют в изобразительном искусстве не меньший успех, чем на музыкальном поприще.

После посещения магазина я зашел в ресторан с французским названием «Лон-Шан», где встретил Кристофера Ирвина, видного литератора, известного не только своими произведениями на острые социальные темы, но и прогрессивной общественной деятельностью.

Ирвин заказал себе крылышко индейки и убедил меня последовать его примеру.

– Это традиционное американское блюдо, – говорил он. – В «день благодарности», когда принято восхвалять господа бога за то, что он помог первым переселенцам устроиться на американской земле, индейку едят все американцы. Вернее не все, а те, у кого хватает на это денег.

Я рассказал Ирвину о том, что видел в магазине, торгующем картинами, и о своей беседе с художественным экспертом по поводу современной американской живописи. Мои слова вызвали у него улыбку.

– О большинстве американских художников не стоит говорить всерьез, – сказал он. – Многие из них или эстетствующие хлыщи, или просто ремесленники, старающиеся повыгоднее сбыть свой товар. У последних жалкая участь: они работают на невежественного бизнесмена, который, к тому же держит их в черном теле. Художник Абнер Дин, например, пускается во все тяжкие, чтобы прослыть мастером эксцентрических «ню», а живет на доходы от рекламных плакатов, которые он делает для компании по страхованию жизни и для предприятий, производящих патентованные средства от головной боли.

Мне уже и раньше приходилось слышать о том, что в Америке не только художники, но и прочие «деятели искусства» живут главным образом на те заработки, которые предоставляют им многочисленные рекламные агентства.

– Вы знаете о школе американских регионалистов? – продолжал Ирвин. – Лет десять тому назад они пользовались громкой известностью. Худо ли, хорошо ли, но они сделали попытку отойти от подражания французским «левым» пачкунам и встать на путь более или менее реалистического изображения американской действительности. А кончилось все это тем, что их лучшие произведения были куплены рекламными агентствами и использованы для рекламы сигарет и виски. Сами регионалисты давно уже упражняются в эксцентрической мазне, которая сбывается в наше время лучше всего. Только немногие из наших художников отваживаются выступать с реалистической живописью, но им стараются не давать ходу.

Тем временем официант принес индейку, и мой собеседник переменил тему.

– Знаете, почему именно индейка стала нашим национальным блюдом? Потому что индейка – исконно американская птица. Когда вновь созданные Соединенные Штаты подбирали себе государственный герб, то кое-кто даже предлагал поместить на гербе изображение индейки. Но победа осталась тогда за орлом. А я выбрал бы комбинацию индейки и орла. Такой герб точнее выражал бы наиболее характерные черты Соединенных Штатов, по крайней мере в настоящее время. Орел символизировал бы империалистическое хищничество, а жирная индейка – пресыщенность, тупость и чванство господствующих кругов, а заодно и чванливое убожество всей «американской цивилизации».

Ирвин ловко расправился с крылышком индейки, обмакивая куски белого мяса в розетку с вареньем – этой излюбленной американской приправой к мясным блюдам.

– Я часто бываю в «Лонг-Чампс». – Как и все нью-йоркцы, он безбожно исказил французское название ресторана. – Тут вкусно готовят. Кстати, вы читали, что хозяин фирмы Генри Ластиг привлекается к суду за надувательство казны?

Я знал из газет, что Ластиг, мошеннически ведя отчетность, не доплатил государству почти три миллиона долларов налогов.

– Удивительно не то, что он мошенничал, а то, что он попался, – заметил Ирвин. – Честных налогоплательщиков у нас можно найти лишь среди тех, кто живет на заработную плату. А у остальных – «двойная американская бухгалтерия»: одна – для налогового инспектора, другая – для подсчета прибылей.

Выйдя из ресторана, мы направились к Центральному парку. У входа в парк, возле сквера «Пляза», стояла извозчичья пролетка. Странно было видеть ее в этом городе моторизованного уличного транспорта. Она словно была взята напрокат из транспортного музея. Но на козлах сидел настоящий кучер в старомодном цилиндре. За положенную мзду и доброхотные чаевые он готов был прокатить нас по аллеям парка.

– Не хотите ли? – предложил Ирвин.

Я отказался. Услуги нью-йоркских извозчиков меня не привлекали. В этой роли подвизались здесь какие-то «бывшие», титулованные русские бело-эмигранты, щеголявшие знанием многих европейских языков. Они обслуживали главным образом заезжих американских провинциалов, падких на всякие нью-йоркские курьезы.

Мы прошлись по парку и вышли на Пятую авеню. Простившись со мной, Ирвин спустился в метро. Я уже собрался ехать домой, но мое внимание было привлечено объявлением, извещавшим, что сегодня в пять часов вечера, в церкви, расположенной поблизости, состоится проповедь доктора богословия, преподобного Гренвилла Бабсона, на тему «Власть денег». Было уже около пяти часов, и я решил послушать интригующую проповедь.

Сначала мне пришлось вытерпеть вступительную молитву местного пастора и пение духовных гимнов. Только после этого священнодействия на кафедру поднялся гастролирующий проповедник. Он говорил гладко, с ораторским пафосом, у него была преувеличенно отчетливая дикция. Впоследствии я узнал, что он является представителем ораторского искусства в школе богословия при Иэльском университете.

Аудитория, состоявшая из зажиточной и даже богатой публики, сначала слушала проповедника настороженно, не зная, какие суждения он выскажет по столь важному для нее и в то же время столь щекотливому вопросу.

– Нигде нет такого обилия естественных богатств, товаров и золота, как в Соединенных Штатах, – говорил между тем мистер Бабсон. – Наша страна – одна из самых богатых в мире, страна, в которой материальных благ хватило бы с избытком на каждого жителя. И, однако, нужда, нищета, всевозможные лишения, даже голод имеют в нашей стране широкое распространение…

Богатой публике было от чего насторожиться. Я незаметно наблюдал за хорошо одетым, очень полным джентльменом, сидевшим неподалеку от меня. На лице его отразилась тревога, словно он испугался, что этот странный оратор тут же потребует от него денег для голодающих бедняков.

– …Деньги играют в нашей жизни большую роль, – продолжал проповедник, – в наш век мы не можем обойтись без них. А раз это так, то наличие огромного числа мужчин и женщин, не имеющих достаточных денежных средств, чтобы обеспечить свое существование, ставит перед нами труднейшую проблему, накладывает колоссальную ответственность на людей состоятельных…

Ну, конечно, мистер Бабсон явно заглядывает в карман толстого джентльмена. О чем думал церковный совет, приглашая такого проповедника? Лицо толстяка выразило крайнее недовольство.

– …Глупо было бы осуждать людей за то, что они богаты. Если деньги играют большую роль в нынешнем обществе, то каждый имеет право наживать столько, сколько сумеет. Накопление богатств – это побочный результат жизненного успеха, заслуженная награда за достижения человека… – Толстяк с облегчением вздохнул. – …Деньги не моральная категория. Сами по себе они не могут выражать нравственность или безнравственность их владельца. Моральные качества человека определяются лишь тем применением, которое он находит своим деньгам. В этом состоит их сила, в этом их власть…

Нет, церковный совет, пожалуй, не сделал ошибки в выборе проповедника.

– …Мы должны иметь в виду, что власть денег может быть использована для добра и зла. Они могут стать и благословением человека и его проклятием.

Преподобный Бабсон перешел к примерам благодетельного использования денег. Он напомнил о тех пожертвованиях на благотворительные заведения, которые сделали Эндрю Карнеги и Джон Рокфеллер-младший, о завещательном распоряжении Эндрю Меллона, предоставившего свою картинную галерею для публичного обозрения. Он тонко намекнул на то, что денежные сейфы бизнесменов не оскудеют, если малая толика их содержимого будет выделена для помощи неимущим. А вместе с тем какое «паблисити», какую рекламу можно развернуть вокруг каждого такого пожертвования! Эту последнюю мысль проповедник развил всесторонне. Было ясно, что именно в ней и состоял центр тяжести его проповеди.

– …Своими благодеяниями в пользу ближнего мы оградим нашу американскую систему от тлетворных влияний, чуждых подлинному американизму. Мы должны постоянно напоминать как себе, так и другим, что американская система – лучшая в мире! – патетически воскликнул мистер Бабсон. – Ее преимущества были доказаны как во время мира, так и во время войны. Мы должны заставить американцев гордиться своей системой.

Теперь на лице толстяка было написано выражение неподдельного умиления. «Вот это правильно», – как будто говорило оно.

Критические замечания по поводу несовершенства «американской системы», высказанные в начале проповеди, были, разумеется, лишь ораторским приемом. Они понадобились преподобному Бабсону для того, чтобы заставить толстосумов позаботиться не только о своих непосредственных интересах, но и об общих интересах своего класса.

– …В наших делах мы должны руководствоваться принципом христианской морали, – продолжал между тем проповедник, подводя религиозную базу под свой пропагандистский бизнес. – Только в христианстве мы найдем решение неотложных проблем – безработицы, нищеты среди изобилия…

– …Бизнесмены, промышленники, все те, кто заинтересован в установлении на земле царства божьего! – потрясая библией, заключил преподобный Бабсон. – Эта книга расскажет вам все, что необходимо знать о боге. Сделайте ее вашим настольным справочником. Дайте богу шанс принять участие в вашей жизни и в ваших делах, дайте ему шанс помочь вам. Сделайте его активным партнером в вашем бизнесе!..

Аплодисментов в церкви не полагалось, но и без них было ясно, что речь проповедника принята с восторгом. С точки зрения аудитории оратор разрешил проблему «власти денег» вполне удовлетворительно.

Возвращаясь домой, я увидел световую рекламу, мерцавшую над входом в один из кинотеатров. Рекламировался новый боевик «Такова Америка», недавно выпущенный на экраны Нью-Йорка.

Я купил билет и прошел в зал.

В этот самый обыкновенный нью-йоркский день мне везло на проповеди.

Боевик «Такова Америка» также был целиком посвящен оправданию и подкрашиванию «американского образа жизни». Но в данном случае пропаганда была обращена не к власть имущим, как на проповеди преподобного Бабсона, а к простому народу. Зрителю упорно навязывалась мысль, что одной инициативы и настойчивости совершенно достаточно для того, чтобы любой американец мог превратиться в сильного мира сего. Герой боевика, приехавший из Европы без гроша в кармане, стал конструктором новой марки автомобиля, затем владельцем небольшой автомобильной мастерской и, наконец, хозяином крупнейших в стране заводов. Это был новый вариант старой американской басни о том, что в Соединенных Штатах каждый чистильщик сапог может стать миллиардером.

В то же время боевик назойливо внушал зрителю, что если он еще не стал миллиардером, то винить ему в этом некого, кроме самого себя. В этой откровенной пропаганде «американизма» явственно ощущалось влияние мистеров бабсонов, добросовестно выполнявших «социальный заказ» Уолл-стрита.

Когда сеанс кончился, день был уже на исходе. Мне оставалось лишь вернуться домой и набросать заметки о всех тех будничных делах и происшествиях, которые я сегодня наблюдал.

Если многие из них не укладываются в понятие нормального, обычного, естественного, если пульс обыкновенного нью-йоркского дня выдает болезненное состояние американского общества, если отражающаяся в этих делах и происшествиях действительность напоминает подчас бред больного, а их общий фон словно скопирован с очередной фантасмагории какого-нибудь модного живописца-«новатора», то с этим ничего не поделаешь. Таковы будни Нью-Йорка.

5. ДВИГАТЕЛЬ ТОРГОВЛИ

В один из первых дней моего пребывания в Америке я включил свой радиоприемник и настроил его. Комната огласилась разухабистой джазовой музыкой. Затем музыка смолкла, и голос диктора сказал:

– Внимание, леди и джентльмены! Через минуту, пользуясь любезностью нашего патрона, всемирно известной фирмы гигиенических препаратов «Брукс Гардинер энд компани», мы передадим последние известия. Но перед тем прослушайте сообщение о новом замечательном продукте лаборатории «Брукс Гардинер энд компани». Фирма «Брукс Гардинер энд компани», никогда не останавливающаяся на пути к прогрессу, обращает ваше особое внимание на зубную пасту «Бланка». Если вы хотите, чтобы ваши зубы достигли ослепительной белизны, если вы хотите достигнуть полной дезинфекции полости рта от вредных микробов, употребляйте пасту «Бланка»…

Еще с минуту диктор жевал рекламную жвачку, с пафосом расхваливая несравненные качества пасты «Бланка». Затем в голосе его появились официальные нотки:

– А теперь прослушайте последние известия…

После новостей дня была снова передана реклама фирмы «Брукс Гардинер энд компани».

Я не понял, почему, собственно, последние известия были переданы «благодаря любезности» фирмы «Брукс Гардинер энд компани». При чем тут эта фирма и ее любезноcть? Я не понимал этого до тех пор, пока ближе не познакомился с характером и содержанием американского радиовещания.

Не принцип общественной пользы, не стремление удовлетворить культурные запросы слушателя, а корыстные интересы монополистического капитала определяют деятельность американской радиовещательной сети. Да и может ли быть иначе там, где радиостанции находятся в руках монополий и где радиовещание является таким же коммерческим бизнесом, как и все остальное!

Включив свой приемник, американский слушатель сразу же сталкивается со всеми последствиями, неизбежно вытекающими из такой постановки дела. Если ему хочется по-слунГать, скажем, музыку, то он должен приготовиться к тому, что до, во время и после музыкальной программы его будет преследовать реклама сногсшибательных достоинств жевательной резинки, или часов новой марки, или подливки «кетчуп». Каждый номер программы оплачивается тем или иным «патроном», то-есть фирмой, рекламирующей свои товары. Поэтому радиостанция обязана сопровождать этот номер неумеренными восхвалениями товаров соответствующей фирмы.

Все, что передается по радио, – музыка или текущая информация, пение или лекция, религиозная проповедь или спортивная хроника, – все это не более, чем средство для рекламы. То, что «Патетической сонатой» Бетховена рекламируется подливка «кетчуп», а рапсодиями Листа – ночные горшки, в Америке никого не удивляет.

Для американских бизнесменов, не обремененных культурой имеют значение только рыночные и биржевые ценности. Музыка для них – тот же товар. Если ноктюрны Шопена можно с выгодой использовать для рекламы, то и они начинают котироваться на той товарной бирже, в которую превратили радиовещание дельцы пресловутой «американской цивилизации».

Радиовещательный бизнес монополизирован в Америке четырьмя крупными радиовещательными корпорациями, сосредоточившими в своих руках свыше девятисот станции. Подавляющее большинство радиопередач откупается коммерческими предприятиями для беззастенчивой рекламы. Джордж Хилл, президент Американской табачной компании, без всякого стеснения заявил, что 90% откупленного им времени радиовещания уходит на коммерческую рекламу. «Я не имею права тратить деньги акционеров на то, чтобы развлекать слушателей», – добавил он даже с некоторым пафосом.

Программы американского радиовещания составляются с расчетом на определенные категории слушателей. Для каждой из этих категорий радио имеет особый подход, особые приманки, при помощи которых оно стремится завлечь их в искусно расставленную сеть рекламы.

Ранние утренние передачи предназначены для людей, отправляющихся на работу, и состоят из коротких музыкальных, юмористических и информационных номеров. При этом реклама услужливо напоминает вам, что необходимо заказать с утра по телефону или купить по дороге на службу. Во время бритья вы можете послушать оживленную буффонаду «Брекфест-клуба», которую ведет какой-нибудь популярный комик. Когда пошлый остряк отпускает особенно вульгарную шутку, до вас доносятся взрывы безудержного хохота. Не думайте, однако, что кто-то в самом деле оценил юмор «Брекфест-клуба». Это «веселится» тонфильм, на который записан искусно подделанный хохот опытных артистов.

Затем микрофоном на длительное время завладевают так называемые «мыльные оперы». Странное наименование этих передач объясняется тем, что их первоначальными «патронами» были мыловаренные компании.

«Мыльные оперы» предназначены для нескольких категорий слушателей. Утром, когда работающие и учащиеся члены семьи отсутствуют, «мыльные оперы» даются для домашних хозяек. Этой категории слушателей преподносятся по преимуществу любовные трагедии, в которых дело не обходится без серьезных потрясений, но женская добродетель неизменно торжествует. Заблудшие мужья в конце концов отворачиваются от коварных искусительниц и с глубоким раскаянием возвращаются к своим женам, стирающим белье отличным порошком «сноу-уайт» («белоснежный») или употребляющим первоклассное мыло «кашмирский букет». Чтобы у слушательниц не оставалось никаких сомнений в том, что именно возвратило заблудшего к семейному очагу, вкрадчивый и проникновенный голос диктора в заключение произносит: «Почему в этот незабываемый момент так трепещет его сердце? Не потому ли, что от любимого существа исходит столь знакомое ему благоухание мыла «кашмирский букет», содержащего изысканные душистые вещества? Его жена свежа и изящна, как роза, умытая утренней росой. Только мыло «кашмирский букет» способно дать такие ошеломительные результаты».

Надо ли добавлять, что мыло «кашмирский букет» изготовляется фирмой-патроном?

«Мыльные оперы» тянутся бесконечно. Они передаются «с продолжением». Фирма надеется, что домашняя хозяйка, заинтригованная сюжетом «мыльной оперы», будет слушать ее до тех пор, пока регулярно сопровождающая передачу реклама не сделает свое дело.

После полудня радиодрамы предназначаются для школьников, а еще позже – для вернувшихся с работы взрослых членов семьи. Тогда сюжеты «мыльных опер» и рекламируемые товары соответственно меняются. Мальчикам предлагаются главным образом детективные радио-драмы, в которых изо дня в день рассказывается, например, о похождениях кривоглазого бандита Джо Палука или о подвигах юного Терри, совершаемых им в логове бандитов. Для девочек передаются нескончаемые мелодрамы, посвященные любовным переживаниям придурковатой Пенни или безрассудной мотовки Дотти.

Десятки самых низкопробных сюжетов, передаваемые девятью сотнями американских радиостанций, ежедневно развращают подрастающее поколение. Так, наряду со своим назначением одного из наиболее эффективных средств рекламы радиовещание выполняет и отвратительную функцию растления детских умов.

Впрочем, это духовное растление распространяется в Америке не только на молодежь, но и на взрослых. Американское радио весьма энергично «оболванивает» обывателя, прививает ему вульгарные вкусы, превращает его в так называемого «среднего американца», не задумывающегося над теми серьезными вопросами, которые ежедневно перед ним возникают. Такой «средний американец» любит слушать шумный «хот-джаз» или монотонное гудение «буги-вуги». Чтобы найти музыку этого рода, не нужно долго путешествовать по эфиру: она гремит, ревет, рычит почти на каждой волне. Когда музыка умолкает, «средний американец» включает балаганный «радио-комикс», или душераздирающую радиодраму «Убийство в полночь», или завлекательную мистерию «Дама в белом».

Но что бы он ни слушал, цепкая реклама ни на шаг не отпускает его от себя.

Рекламные агентства, колоссально развившиеся за последние два десятилетия, вовлекли в свою орбиту огромное число писателей, композиторов, режиссеров. Деятели искусства и культуры, не гнушающиеся такими заработками, становятся мальчиками на побегушках в разных рекламных агентствах. С течением времени и сами они начинают смотреть на искусство как на некий реквизит радиорекламы.

Писатель Фредрик Уэйксман, много лет проработавший в рекламных агентствах, ярко описал закулисную сторону их деятельности в романе «Торгаши». Герой романа Виктор Норман поступает на работу в агентство, обслуживающее крупную мыловаренную компанию «Бьюти соуп компани». Глава мыловаренной компании Эван Эванс, типичный американский бизнесмен-монополист, поучает его следующим образом:

«– Мистер Норман, ваш бизнес состоит в том, чтобы продавать мыло. Я хочу, чтобы вы никогда этого не забывали. Если вам удастся создать даже самую блестящую радиопередачу, я не дам за нее ни ломаного гроша, если вы не ускорите при ее посредстве продажу мыла…»

Пояснив свою, так сказать, принципиальную установку, Эван Эванс переходит к методам ее осуществления.

« – Помните, что для хорошей рекламы требуются только два элемента – примитивная идея и ее повторение. Я хочу этим сказать, что идею нужно вдалбливать до тех пор, пока публика, чорт бы ее побрал, не одуреет и не станет покупать ваш товар хотя бы потому, что ни на минуту не сможет выкинуть его из головы. Вы до смерти боитесь насиловать вкусы публики, а я утверждаю, что ей это даже нравится…».

Но, несмотря на все ухищрения рекламных агентств, число слушателей американского радио, по общему признанию, систематически уменьшается. Даже самая неразборчивая публика с трудом выносит спертый коммерческий дух американского радиовещания. Недаром один газетный карикатурист изобразил слушание радио как тяжелое наказание: преступника привязывают возле приемника, извергающего потоки коммерческой рекламы.

Американское радиовещание находится якобы под контролем правительства, создавшего для этой цели Федеральный комитет связи. В основу деятельности Федерального комитета положен довольно двусмысленный принцип, двадцать лет назад сформулированный тогдашним президентом США Гербертом Гувером: «Эксплоатация радиовещательной сети может считаться оправданной лишь тогда, когда она направлена на общественное благо». Но попробуйте доказать какому-нибудь американскому бизнесмену, что рекламная радиовакханалия не направлена на общественное благо!

Федеральному комитету были даны полномочия запрещать эксплоатацию радиостанций тем их владельцам, которые будут уличены в нарушении гуверовекого принципа. Однако за все время своего существования Федеральный комитет ни разу не использовал эти свои полномочия, полагая, очевидно, что деятельность всех радиокомпаний неуклонно направлена на общественное благо. По существующему в США убеждению, такая позиция Федерального комитета объясняется очень просто. Дело в том, что каждый час и каждая минута деятельности, вернее, бездеятельности членов этого комитета оплачиваются в порядке приватного гонорара теми же компаниями, которые фактически владеют радиостанциями и используют их в коммерческих целях.

Коммерция в радиовещании идет рука об руку с политикой. Выше уже говорилось, что даже содержание «мыльных опер» является средством для «оболванивания» американского обывателя. Более сильным средством служат подтасованные политические обзоры, лживые последние новости, фальсифицированные политические «диспуты», реакционные «религиозно-моральные» проповеди.

Самым распространенным видом реакционной пропаганды по радио являются краткие обзоры на международные и внутренние темы, передаваемые американскими станциями по нескольку раз в день. В соответствии с послевоенным внешнеполитическим курсом США основное содержание этих обзоров составляют нападки на Советский Союз и страны народной демократии, подготовка общественного мнения к новой войне, возвеличение американских монополий и оправдание их претензий на мировое господство.

Маскируя империалистические планы американских правящих кругов, штатные радиокомментаторы, находящиеся на содержании у монополистических фирм-патронов, сделали Советский Союз объектом самой низкой клеветы. Пользуясь жульническим приемом вора, громче всех кричащего: «Держи вера!», они изо дня в день трубят о вымышленных «кознях» СССР, приписывают Советскому Союзу мифические «акты агрессии» и не останавливаются перед самой грубой подтасовкой фактов, чтобы представить мирную политику СССР как дипломатическую «пропаганду», придавая этому слову некий зловещий смысл. Вместе с тем авантюристический курс на сколачивание агрессивных блоков, взятый американскими поджигателями войны, выдается за доказательство «миролюбия» США и их западноевропейских сателлитов. Разбойничье нападение на Корею представляется, как «полицейское мероприятие» ООН для восстановления порядка в Южной Корее, будто бы подвергшейся агрессии из Северной Кореи. Американцев систематически приучают к мысли о неизбежности третьей мировой войны, им внушают мысль о «всемогуществе» американской военной машины. Учитывая, однако, что рядовые американцы настроены отнюдь не воинственно, наемные пропагандисты Уолл-стрита тщатся представить «третью» войну как «молниеносную» операцию, которую, к тому же, будут проводить по преимуществу армии западноевропейских сателлитов Америки. Тезис о «молниеносной войне», как и всякие антисоветские вымыслы, реакционная американская радиопропаганда заимствует из архива небезызвестного доктора Геббельса.

Ведя яростную антисоветскую агитацию, радиокомментаторы, штатные лекторы и другие верноподданные слуги доллара одновременно занимаются безудержным восхвалением «американского образа жизни», как они называют американский монополистический капитализм. Нападки на Советский Союз, попытки развенчать его послевоенные политические и экономические успехи сопровождаются походом реакции против американских коммунистов, против всех прогрессивных и подлинно демократических элементов страны.

Не следует думать, что бешеная реакционная кампания, развертываемая на длинных, средних и коротких волнах, представляет собою результат чьих-то разрозненных усилий. Эта хорошо организованная кампания координируется двумя цитаделями американского монополистического капитала – Уолл-стритом и «Национальной ассоциацией промышленников». Ими же она и финансируется. Главная пропагандистская машина американских монополий – Комитет по делам печати и пропаганды «Национальной ассоциации промышленников» – тратит на ведение этой кампании огромные суммы, исчисляющиеся десятками и сотнями миллионов долларов. Значительная часть этих средств расходуется на радиовещание.

«Рупор общественного мнения», как желтая пресса именует радиовещание, на глазах у всего мира превратился в инструмент империалистической политики американских монополистов, в орудие подготовки к третьей мировой войне. В этом преступном предприятии значительная роль отведена и правительственной пропаганде по радио для заграницы через пресловутый «Голос Америки» – радиовещание на иностранных языках, организованное государственным департаментом.

Помимо этого, штатные пропагандисты государственного департамента при содействии других звеньев пропагандистской машины – кино, прессы, литературы, информационных агентств, так называемых «миссий культурной связи» и т.д. – выполняют и другую роль. Им поручена трудная задача рекламировать «американский образ жизни». Но из всех гнилых продуктов «американской цивилизации», пользующихся за границей слабым спросом, этот товар оказался самым неходким.

О провале рекламы «американского образа жизни» говорят теперь во всеуслышание в Соединенных Штатах. В 1949 году его публично засвидетельствовал руководитель одной из реакционных организаций ветеранов войны Лайелл Бэггз в докладе, носящем характерное название: «Американизм нуждается в сбыте».

«Важно, чтобы мир знал об Америке и ее целях, – глубокомысленно заявил он и тут же с унынием констатировал: – И весьма странно, что, доведя до совершенства технику рекламы в Соединенных Штатах, мы оказались так слабы в деле саморекламы за рубежом. Реклама обеспечивает спрос и способствует признанию фирмы потребителями. Промышленники хвалятся, что с помощью рекламы они в состоянии сбывать рефрижераторы эскимосам, а мы, идеологи, бесславно провалились со сбытом своей демократии немцам, китайцам и народам Балкан».

Что и говорить, красноречивое признание…

Американские газеты и журналы большую часть своего места отводят коммерческим объявлениям. Рекламодатели особенно охотно дают объявления в журналы. Широкого читателя, мало интересующегося газетой, журналы привлекают прежде всего яркими, многокрасочными иллюстрациями. А широкий читатель, в свою очередь, является лучшей приманкой для рекламодателей. В результате каждый номер любого журнала буквально набит объявлениями. Их помещают всюду, в том числе и прямо посреди текста. Впрочем, бывает и так, что объявления занимают чуть ли не целиком каждую страницу, а очерк или рассказ узкими полосками ютится между ними. Таким образом, читатель не может миновать объявлений и волей-неволей просматривает их.

Вот «практическая философия» рекламного дела, которую мы заимствуем из обращения к бизнесменам-рекламодателям, опубликованного в херстовском еженедельном юмористическом журнале «Пак».

«В 1947 году ваш товар и его реклама должны быть продемонстрированы наибольшему числу покупателей. Конкуренция сейчас становится все острее, покупатели – все разборчивее. Крупнейшие рекламодатели страны считают, что «Пак» – лучшая витрина для их товаров. «Пак» дается в виде приложения к пятнадцати большим воскресным газетам… Рекламируйте ваш товар в «Пак» – самой выгодной из коммерческих витрин».

Реклама в периодической печати рассчитана прежде всего на зрительные впечатления потенциальных покупателей. Отсюда – многочисленные иллюстрации, демонстрирующие как сам товар, так и благодетельные последствия его употребления. Портрет улыбающегося парня сопровождается кратким, но исчерпывающим комментарием: «Девушки отворачивались от Тома. Теперь он красив и изящен. Они зовут его душкой, более того – они жаждут свидания с ним. И за все это он должен благодарить маленькую розовую баночку с молочным помпейским кремом для массажа». Оказывается, путь к красоте и успеху среди женщин гениально прост. Как тут не купить баночку помпейского крема?

Если ваш собственный опыт с кремом не даст обещанных результатов, вы, конечно, вправе привлечь фирму к ответственности за ложную рекламу. Но кто станет заниматься этим бесполезным делом? Средства на контроль за качеством товаров и точностью рекламы почти не ассигнуются, – разумеется, совсем не по забывчивости Конгресса. Было несколько случаев, когда обманутые покупатели возбуждали судебное преследование против фирм, рекламировавших и продававших вредные для здоровья «патентованные» средства или продукты негодного качества. Дело чаще всего кончалось тем, что на фирму налагался смехотворно низкий штраф и ей запрещалось впредь рекламировать этот товар. Но никто, конечно, не запрещал фирме переименовать тот же самый товар и рекламировать его под новой маркой. Этот цинично-торгашеский подход к сбыту недоброкачественной продукции, естественно, порождает большое число заболеваний и смертных случаев. По данным американской печати, в США ежегодно умирает от отравления фальсифицированными или испорченными продуктами около трехсот пятидесяти тысяч человек, главным образом детей. Эти массовые убийства, совершаемые во имя бессовестной наживы, обычно остаются безнаказанными.

Излюбленным средством рекламы является изображение обнаженного женского тела, граничащее с порнографией. Идет ли речь о пиве или мороженом, о чулках или корсетах, об автомобиле или холодильнике, мастера рекламы непременно умудряются изобразить нечто малопристойное, словно без этого пиво или холодильники не будут иметь спроса.

Американская реклама не брезгует ничем. Любые события, особенно если они имеют сенсационный характер, могут найти в ней свое, хотя бы и искаженное, отражение. Когда в конце войны на японские города были сброшены атомные бомбы и в Соединенных Штатах начался атомный психоз, крупнейшая фирма резиновых изделий «Юнайтед Стэйтс раббер компани» тотчас же поместила в газетах и журналах рекламу дамских корсетов, откликнувшуюся на эту злобу дня. Рисунок рекламы изображал полуголую девушку, стоявшую на коленях перед графической моделью атома урана и созерцавшую его в молитвенном экстазе. Не менее выразителен отклик фирмы косметических изделий Танги на вторую мировую войну. Вместе с рекламой губной помады он был помещен в справочнике по Нью-Йорку, изданном женской военизированной организацией «Добровольный вспомогательный женский корпус». Этот отклик заслуживает того, чтобы его процитировать.

«Впервые в истории, – читаем мы в справочнике, – женщины стали заметным фактором в войне. Миллионы из них сражаются и работают бок о бок со своими мужьями…» После такого вступления, воздававшего должное патриотизму американских женщин, руководитель фирмы, некая миссис Констанс Ган, легким росчерком пера раскрывала то глубоко символическое значение, которое имела в военной обстановке губная помада. «Если бы понадобился символ, чтобы выразить этот прекрасный дух независимости, смелости и силы, я избрала бы губную помаду». Реклама пронизывает все стороны американской жизни. Вы видите ее повсюду – в метро, в автобусе, в витринах магазинов, на крышах домов, на щитах вдоль дорог, на пляжах. Подняв голову вверх, вы можете увидеть самолет, вычерчивающий в небе наименование какого-нибудь товара. По вечерам над городом кружит дирижабль, несущий световые рекламные призывы какой-нибудь фирмы. Во время войны, когда в Америке испытывался дефицит в некоторых товарах, соответствующие фирмы все же продолжали их рекламировать, заверяя, что в скором времени они снова появятся на рынке. Это делалось для того, чтобы покупатель не забыл марки товара.

Помимо рекламы, в Америке существуют и другие способы взвинчивания спроса на товары. Главным из этих способов является, пожалуй, производство товаров низкого качества, особенно белья и одежды. Покупатель волей-неволей вынужден то и дело пополнять свой гардероб. Но, кроме этого испытанного способа, с которым хорошо знаком каждый, кто побывал в Америке, торговые фирмы прибегают и к другим способам. В частности, они с неистощимой изобретательностью придумывают и навязывают населению всевозможные поводы, делающие покупку того или иного товара якобы совершенно неотложной. Именно таково происхождение той невероятной шумихи, которая всегда поднимается в Америке вокруг закупок к рождеству, к пасхе, ко «дню благодарности», считающемуся почти национальным праздником. Весною вам напомнят о том, что надо сделать подарки детям по случаю окончания школы или перехода в старший класс. Детям, в свою очередь, напомнят о приближении «дня матери» и «дня отца». Ювелирные магазины трогательно «заботятся» о том, чтобы их состоятельные клиенты не забыли о днях рождения своих родственников и друзей. Они посылают им на квартиры специальные карточки с указанием, какой драгоценный камень следует дарить по случаю дня рождения и когда именно: в январе, например, – гранат, в феврале – аметист, з марте – аквамарин, в апреле – бриллиант и т.д. Ими разработан и «официальный список свадебных годовщин», который не ограничивается общепринятыми «золотыми» и «серебряными» свадьбами, а предусматривает едва ли не ежегодные торжества. По этому графику непременно должны праздноваться и первая годовщина брака – «хлопчатобумажная свадьба», и вторая – «бумажная», и третья – «кожаная», и седьмая – «шерстяная», и двенадцатая – «льняная» и т.д. Само собой разумеется, что для каждой годовщины полагается особый подарок.

Однажды мне понадобилась самая обыкновенная рубашка с пристежным воротничком. Я обошел с десяток магазинов, но все мои поиски ни к чему не привели. Потеряв надежду найти злополучную рубашку, я все-таки зашел наудачу в небольшую галантерейную лавку на Лексингтон-авеню.

– Не ищите такие рубашки, – сказал мне словоохотливый продавец, – все равно не найдете. Сейчас их не изготовляют.

– Почему же?

– Невыгодно, – продавец хитро подмигнул. – К. такой рубашке покупатель обязательно возьмет с полдюжины воротничков, и она прослужит ему с год, а то и больше. Если же он купит стандартную рубашку с пришивным воротничком, то прачечная истреплет его за несколько стирок. А когда он ее выбросит, что ему останется? Пойти и купить новую, не так ли?

– Ну и что же, клюет?

– Клюет-то клюет, но очень мало, – вяло ответил галантерейщик. – Торговля теперь неважная. Экономисты пишут, что растет «сопротивление покупателей». При чем тут сопротивление? – в тоне продавца послышалось раздражение.

– Просто цены поднимаются, и у клиентов не хватает долларов. Приходится увеличивать торговлю в кредит и в рассрочку. А знаете, чем это пахнет? Кризисом. Да, да, кризисом, уверяю Вас…

Продавец говорил торопливо, словно хотел убедить меня, прежде чем я успею возразить. Но я и не думал возражать.

– Так же было у нас и в двадцать девятом, – мрачно продолжал продавец. – «Сопротивление покупателей», рассрочка, усиленная продажа в кредит, а потом – крах… У меня ведь тогда была не эта лавчонка, а магазин на Пятой авеню.

Не знаю, как долго тянулись бы сетования продавца по поводу мрачных перспектив, ожидающих Америку, если бы в лавку не зашел клиент. Я взял какой-то пустяк и вышел, чтобы не отвлекать продавца. Но дело у коммерсанта явно не выгорело, ибо клиент вышел из лавки следом за мной, так ничего и не купив. Очевидно, и он принадлежал к числу тех покупателей, которые «сопротивляются» всевозможным рекламным трюкам и заставляют американских бизнесменов с тревогой наблюдать, как на горизонте все яснее вырисовывается новый «двадцать девятый год»…

6. ЛУРД ПОД СЕНЬЮ НЕБОСКРЕБОВ

Когда в заголовках одной из газет впервые появилось имя Джо Витоло, маленького мальчика из Бронкса, я не придал этому никакого значения. Но Джо Витоло не канул в Лету после первого сообщения, как это обычно случается с героями быстротечных американских сенсаций. На другой день его имя фигурировало уже во многих газетах. Затем появились большие статьи, подкрепленные иллюстрациями, и наконец Джо Витоло проник на первые страницы газет, в том числе и тех, которые почитались серьезными и солидными.

Было ясно, что мальчик Джо стал объектом грандиозного «паблисити», что какие-то неведомые силы стремятся сосредоточить на нем общественное внимание, сделать его видной фигурой.

Вот что газеты писали о Джо Витоло.

Семья итальянского иммигранта Витоло, отца Джо, давно проживала в Бронксе. Глава семьи работал шофером на грузовой машине и на свою скудную заработную плату не мог прокормить большую семью. Жена Витоло вынуждена была прирабатывать, изготовляя на дому искусственные цветы. Но и при этом семья Витоло едва-едва сводила концы с концами.

Девятилетний Джо ходил в школу, а вечерами играл со сверстниками на соседнем пустыре. По воскресеньям, после посещения церкви, ему иногда удавалось пойти в кино. Незадолго до того, как Джо превратился в знаменитость, он видел новый кинобоевик – «Песнь Бернадетты». Этот фильм, насквозь проникнутый идеями католицизма и религиозными суевериями, произвел на мальчика громадное впечатление. Содержание фильма составляла новая версия так называемого лурдского «чуда». Как известно, в свое время вблизи затерянного в Пиренеях французского местечка был открыт «священный источник», якобы обладавший чудодейственной целительной силой. Источник был найден благодаря богородице, которая указала благочестивой крестьянской девушке Бернадетте, где он находится.

Через несколько дней после киносеанса богородица «явилась» потрясенному мистическим фильмом мальчику Джо. Даже авторы католического боевика, среди которых не последнюю роль играли представители Ватикана, вряд ли могли рассчитывать на столь поразительный эффект.

Туманным осенним вечером Джо, как всегда, отправился на свой пустырь. Разложив костер из сухих листьев, он сидел возле него и задумчиво глядел в огонь. В эту-то минуту ему и «явилась» дева Мария. Джо запомнил, что небожительница была в том же самом облачении, в котором он видел ее на экране. Больше он ничего не смог рассказать – его фантазия не шла дальше голливудских стандартов.

В тот момент миф был еще в процессе становления, он еще только переходил – если для такого случая можно воспользоваться гегельянской терминологией – из стадии Ничто в стадию Нечто. Но уже на другой день, после разговора Джо с родителями и патером из местного католического прихода, миф приобрел более отчетливые очертания.

Оказалось, что богородица, как послушный дух на спиритическом сеансе, снова предстала перед мальчиком. На этот раз небожительница была весьма словоохотливой. Она сказала, что если Джо будет каждый вечер приходить на пустырь и усердно молиться, то в конце концов произойдет чудо – на пустыре откроется священный источник. Богородица точно определила, что это случится на семнадцатый день. Прощаясь с мальчиком, она обещала регулярно посещать его во время молитв.

После этого миф о чудесных видениях Джо стал твориться буквально на наших глазах, причем такими темпами которые даже и не снились древним мифотворцам. В процесс современного мифотворчества были включены такие могучие средства, как пресса и радио, телефон и телеграф. Неудивительно поэтому, что уже через несколько дней вся Америка говорила о «чудесном мальчике», или «Джозефе-чудотворце», как его теперь называли.

По совету патера, Джо перестал ходить в школу: у него возникли новые, более возвышенные обязанности. Захудалый домишко в Бронксе, Вилла-авеню, 3194, превратился в место массового паломничества. Заброшенный и грязный пустырь осаждался толпами людей, особенно в вечерние часы, когда Джо выходил молиться. К «чудесному» мальчику приносили больных детей, калек, инвалидов. От него требовали, чтобы он помолился за них или прикоснулся к ним.

В толпе молившихся и жаждавших чудесного исцеления постоянно сновали католические священники и монахи. Все это «предприятие» – для истории с Джо трудно подобрать другое название – с самого начала было монополизировано католической церковью и интенсивнейшим образом сю эксплоатировалось.

Несмотря на сырую ноябрьскую погоду, скопление паломников приняло такие размеры, что для соблюдения порядка (а может быть, и должного благочестия) управлению нью-йоркской полиции пришлось ежедневно выделять наряд в несколько десятков полисменов. Среди паломников были не только нью-йоркские жители. Слава о «Джозефе-чудотворце» распространилась далеко за пределами Нью-Йорка. Вблизи пустыря можно было видеть специально зафрахтованные автобусы с пилигримами из Нью-Джерси, Филадельфии и даже отдаленного Кливленда.

Бедный Джо не был в восторге от внезапно свалившейся на него славы «чудотворца». В газетах проскальзывали намеки на то, что мальчик устал от непомерного бремени, которое возложили на него ловкие эксплоататоры религиозных чувств и суеверий. Сообщалось вскользь, что ему надоели чудеса, паломники, фотографирование «паблисити». Но американская пресса, кроме левых газет, даже и не подумала выступить с разоблачением этой неслыханной мистификации, этого бесстыдного надувательства, совершавшегося в крупнейшем городе Соединенных Штатов.

Чтобы дать некоторое представление о том, что происходило в эти дни в квартире Витоло, приведу краткую, но весьма характерную выдержку из пространного, занимающего целую газетную полосу очерка о Джо. Корреспондент большой нью-йоркской газеты так описывает одну из сценок, ежедневно разыгрывавшихся в квартире, где жил «Джозеф-чудотворец»:

«Джозеф лежал на широкой кровати. Это был рябоватый, с оливковой кожей, маленький, хрупкий мальчик. Он смотрел хмуро и беспокойно. «Чудесный мальчик» выглядел, как любой другой девятилетний мальчуган в плохом настроении.

В комнату вошла монахиня в сопровождении молодой женщины с трехлетним ребенком на руках.

– Являлась ли вчера пречистая дева Мария? – спросила монахиня старшую сестру мальчика Ирэн.

– Да. Она разговаривала с ним. – О чем?

– О многом. Она сказала Джозефу, чтобы репортеры больше не фотографировали его.

Монахиня склонилась над Джозефом.

– Джозеф, прикоснись, пожалуйста, к ребенку. Он калека.

Джозеф насупился и ничего не ответил.

– Прошу тебя, Джозеф. – Глаза молодой матери наполнились слезами. – Прошу тебя, Джозеф, – повторила она, как эхо. – Только разочек.

Присутствовавшие в комнате родные также стали уговаривать Джозефа. Молодая мать протянула своего ребенка к мальчику, попрежнему лежавшему на кровати. Джозеф прислонился к спинке кровати, хмурый и молчаливый. Внезапно он вскочил, равнодушно прикоснулся рукой к ноге ребенка и выбежал в соседнюю комнату. На лице молодой матери появилась счастливая улыбка».

Как видно из этого проникнутого умопомрачительной серьезностью отрывка, чудеса так опротивели бедному Джо, что было не легко заставить его в тысячный раз прикоснуться к чужому искалеченному телу.

Возникновение Лурда со всеми его аксессуарами, да не в XIX веке, а в наши дни, и не в каком-то французском горном захолустье, а в Нью-Йорке, под сенью небоскребов, заинтересовало меня. Я решил хотя бы бегло посмотреть, что это такое.

Невзрачный поезд невзрачного метро с лязгом и грохотом мчит меня из Манхэттэна в Бронкс. Выйдя из метро я нанимаю такси. Когда я называю шоферу Вилла-авеню, он понимающе смотрит на меня и восклицает:

– А, вам к святыне! Вы у меня не первый сегодня. Машина идет по кварталам, населенным нью-йоркской беднотой. По обеим сторонам улиц тянутся деревянные и каменные дома, по преимуществу небольшие, старые, давно не ремонтировавшиеся. То тут, то там встречаются еще не застроенные участки, заросшие сорняками, а иногда заваленные потемневшими от времени бревнами и кирпичами. На улицах или во дворах протянуты веревки для сушки белья – свидетельство того, что обитатели этого района не пользуются хвалеными благами американского механизированного сервиса.

Несмотря на ненастный вечер, на Вилла-авеню вокруг пустыря стоит толпа в несколько сот человек. В толпе снуют полицейские. Мужчины стоят с обнаженными головами, хотя холодный осенний дождь не прекращается ни на минуту.

Я стараюсь продвинуться ближе к объекту всеобщего внимания. Медленно и с большим трудом мне удается занять позицию, с которой виден небольшой, метра в два-три высотой, бугор возле дома Витоло. Бугор окружен изгородью, наспех сколоченной из ящичных досок. Между изгородью и бугром оставлено нечто вроде загона. Там тоже толпятся люди. Это уже не просто богомольцы, а люди, жаждущие исцеления. Среди них видны калеки на костылях и слепые.

На бугре возятся какие-то юноши с лопатами. Оказывается, они копают землю, мокрые комья которой тут же старательно собираются набожными богомольцами в носовые платки или в ладанки. За каждый комок грязи со священного бугра необходимо заплатить одному из юношей, очевидно кассиру этого своеобразного золотого прииска. «Святыня» существует уже двенадцатый день, реклама у нее поистине сногсшибательная. Поэтому импровизированное предприятие торгует довольно бойко. Никакой определенной таксы на отпускаемый «товар», видимо, не установлено. Но ведь и «товар» таков, что при его продаже любое доброхотное даяние, даже самое незначительное, является рентабельным.

Кроме юношей, торгующих грязью, вокруг бугра стоит стража из нескольких подростков, охраняющая «святыню» от возможных хищнических покушений.

Это проявление мелкой «частной инициативы» – лишь нарост на теле более обширного и хорошо организованного предприятия, которое покушается не только на кошельки, но и на души своих клиентов.

Вершины бугра почти не видно. Вся она уставлена статуэтками богородицы, распятиями, завалена букетами цветов. Из земли всюду торчат свечи. Как только дождь прекращается, коленопреклоненные богомольцы зажигают их одну за другой.

«Чудесного мальчика» пока еще нет. Он появится несколько позже, около семи часов вечера, в обычный час моления.

Неподалеку от меня стоят две пожилые женщины. Указывая на группу пилигримов, толпящихся за изгородью, одна из них говорит соседке:

– Посмотри, Бэтти, вон на ту седую даму. Я говорила с ней вчера, она из Буффало. Рядом с ней в передвижном кресле – ее дочка, она уже несколько лет больна детским параличом. Мать перепробовала все средства лечения, но ни одно не помогло. Теперь она привезла дочку сюда, в надежде на помощь Джозефа.

– Ну и что же?

Ей не везет. Вот уже третий раз она приходит сюда – и хоть бы раз Джозеф обратил на нее внимание. Все проходит мимо. Сегодня она сговорилась с папашей Витоло, который обещал помочь ей.

Бэтти сочувственно кивает своей собеседнице. Их разговор прерывается выходом Джо. «Чудесный мальчик» появляется очень странным способом. В доме Витоло неожиданно распахивается окно первого этажа, и на подоконник вскарабкивается Джо. Это не по годам маленький и тщедушный мальчик, без шапки и в слишком широком, видимо с чужого плеча, пиджаке. С минуту он стоит на подоконнике, глядя поверх толпы, затем спрыгивает на землю и попрежнему ни на кого не глядя, шагает прямо к бугру. Мальчишеская выходка «Джозефа-чудотворца» свидетельствует о том, что ему до смерти надоело благолепие, подобающее его новому положению. Но это нисколько не смущает экзальтированных богомольцев. Кто-то возбужденно вскрикивает:

– Вот он! Идет к святыне…

Все напряженно следят за тем, как Джо взбирается на бугор и останавливается перед статуэтками. Стоящий поблизости репортер пытается сфотографировать мальчика, по тот закрывает лицо руками. Я вспоминаю газетное сообщение о том, что богородица недавно запретила мальчику фотографироваться. На репортера шипят и шикают со всех сторон. Он поспешно ретируется.

Из стоящей за изгородью толпы богомольцев несутся возгласы:

– Прикоснись ко мне, Джозеф!

– Дотронься до моего ребенка, Джозеф!

– Помолись за меня, святой человек!

– Да благословит тебя бог, Джозеф!

Не обращая никакого внимания на эти возгласы, Джо становится на колени, молитвенно склоняет голову и пребывает в такой позе примерно полчаса. Все это время публика смотрит на него с необычайным благоговением. Многие молятся вслух или про себя. По окончании молитвы Джо поднимается, выхватывает из земли несколько свечей и бросает их в толпу. Богомольцы бросаются к свечам. При этом происходит свалка, чуть не переходящая в потасовку. Джо с явным интересом наблюдает эту сцену. Желая повторить удовольствие, он выдергивает еще несколько свечей и снова бросает их в толпу. Возникает новая свалка, с трудом прекращаемая полисменами. Я вижу, как здоровенный «коп» – так здесь иронически называют полисменов – сам поднимает свечу и с довольной улыбкой прячет ее во внутренний карман мундира. Другие счастливцы, завладевшие священными реликвиями, прижимают их к груди или набожно целуют.

С детской непосредственностью позабавившись над толпой взрослых фанатиков, Джо быстро возвращается в дом. На этот раз он проходит мимо паломников, стоящих в привилегированном загоне, небрежно касаясь протянутых к нему рук. Дома ему предстоит «исцелить» группу больных, допущенных туда по особой протекции и уж, конечно, за особую мзду…

Публика провожает Джо горящими глазами. Отовсюду несутся приветственные крики. Несмотря на то, что Джо скрылся и уже начинает смеркаться, толпа не трогается с места. Предполагается, что Джо появится еще раз. Тем временем юные коммерсанты возобновляют свою торговлю землей.

Все это выглядит как убийственный гротеск, как злейшая пародия на цивилизацию…

Мне не пришлось присутствовать при развязке этого фарса, которая состоялась через несколько дней.

Срок установленный богородицей для совершения чуда, истек. Наступил день, когда на пустыре должен был открыться чудотворный источник.

Задолго до наступления знаменательного часа тысячи легковых машин и автобусов запрудили шоссейную дорогу № 22 проходившую вблизи «священного» пустыря. Образовалась такая пробка, что полиция прекратила движение. Все близлежащие кварталы тоже были забиты машинами. К вечеру на улицах, примыкавших к пустырю, собралось по меньшей мере тридцать тысяч человек. В толпе находилось множество католических священников и монахов.

В семь часов вечера Джо вышел из дому, сопровождаемый родителями, братьями и сестрами. Семью Витоло окружали полицейские. В припадке религиозного экстаза толпа фанатиков могла нечаянно растерзать маленького «чудотворца» вместе с его присными. Кроме «личной гвардии» Джо, на пустыре было еще около сотни полисменов, с трудом сдерживавших напор толпы.

Джо преклонил колена перед статуей богородицы. Пока он молился, богомольцы, не обращая внимания на дождь и пронизывающий ветер, пели «Ave Maria» и в свою очередь читали молитвы.

Через полчаса Джо прекратил молитву, но недра земли не разверзлись, чтобы источить чудодейственную влагу. Произошел постыдный конфуз. Старший брат на руках унес домой растерявшегося мальчика. Сотни почитателей ринулись вслед за ним. Когда мальчик попытался ответить на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, его сестра 1ереза зло прикрикнула на него:

– Замолчи, Джо!

Затем она громко заявила:

– Дева Мария сказала Джо, что больше не придет, ибо она завершила свой труд. Дева Мария запретила ему отвечать на вопросы…

Между тем толпа не расходилась. Люди стремились протолкаться к дому Витоло. Возникла неимоверная давка, Несколько человек были сбиты с ног и смяты, шесть женщин и двое мужчин потеряли сознание. У нескольких богомольцев начались сердечные припадки. Одна женщина впала в истерику. Патер, успокаивавший ее, сообщил потом, что она «увидела пречистую матерь, которая сказала ей что она матерь божия». Так в момент катастрофического провала одного «чуда» стали пробиваться ростки другого.

Толпа начала расходиться лишь после того, как полиция, опасаясь новых эксцессов, передала через рупоры своих машин короткое сообщение: «Джо Витоло не покажется больше ни сегодня, ни в другие дни. Предлагается всем разойтись по домам». Но сотни людей еще много часов спустя продолжали стоять перед «святыней».

Больше того, несмотря на позорный провал всей этой авантюры и бесследное исчезновение Джо, которого образумившиеся родители поспешили увезти в другой город, паломничество к пустырю прекратилось далеко не сразу. Еще долгое время сотни людей продолжали собираться вокруг злополучного бугра, становились на колени и слезно молили небо о ниспослании чуда…

Скандальный крах затеи с «Джозефом-чудотворцем» принес немало неприятностей тем, кто собирался нажить на этом большой религиозный капитал. Черные вороны католической реакции почувствовали облегчение лишь полгода спустя, когда новая сенсация затмила неумело проведенную затею с чудотворным источником на пустыре.

Для того чтобы рассказать об этой сенсации, нужно начать издалека.

В жаркий летний день 1850 года в селении Сент-Анджело, вблизи итальянского города Лоди, в северной Италии, жена крестьянина Агостино Кабрини родила дочку. Девочку назвали Франческой. Казалось, что в этом событии не было ничего необыкновенного. Однако проницательный наблюдатель уже и тогда заметил бы по меньшей мере два обстоятельства, предвещавшие, что это событие имеет основания стать не вполне обычным. Во-первых, роды произошли на два месяца раньше срока, а во-вторых, в тот момент, когда маленькая Франческа появлялась на свет, над домом Агостино кружилась стайка белых голубей…

И, оказывается, этот проницательный наблюдатель был бы прав. Почти через сто лет выяснилось, что болезненная девочка Франческа Кабрини предназначалась всевышним на роль «святой» и не где-нибудь в захолустной Европе, и без того изобилующей всевозможными «святыми», а в Соединенных Штатах. Правда, Франческа Кабрини, ставшая монахиней и переселившаяся в Америку для совершения религиозных подвигов, при жизни не пользовалась никаким почетом. «Отцы» и «матери» католической церкви нещадно помыкали ею. Но после смерти ее дела внезапно пошли в гору.

Дело в том, что католическая церковь в Соединенных Штатах до последнего времени недопустимо отставала от европейской. В ее активе не было ни одного, даже самого захудалого «святого», ни одного «чуда», если не считать скандального провала с Джо Витоло. Такое положение было нетерпимо. Америке давно следовало внести свой собственный – и не только денежный – вклад в общее дело процветания католической церкви. Надо было во что бы то ни стало найти кандидата в «святые», мало-мальски пригодного для канонизирования. Тут-то и пригодилась незадачливая «мать Кабрини».

По канонам католической церкви, причисление к «лику святых» является делом сугубо официальным. Подобный акт, согласно этим канонам, может состояться только через пятьдесят лет после смерти кандидата в «святые». Но в случае с «матерью Кабрини» все происходило ускоренным темпом. Ватикан, за последнее время столь тесно связавший себя с американской реакцией, разумеется, пошел навстречу своим друзьям с Уолл-стрита и пренебрег некоторыми условностями. В результате католическая иерархия на скорую руку приписала покойной Франческе Кабрини два чуда: заочное исцеление слепоты у ребенка и излечение рака желудка у монахини.

Седьмого июня 1946 года, задолго до истечения необходимого в таких случаях стажа, «ввиду потребности в мощном духовном движении» (так говорилось в официальной мотивировке Ватикана), «мать Кабрини» была торжественно провозглашена «первой американской святой», а ее «мощи», хранившиеся в часовне на Манхэттэне, отныне стали «чудотворными». Так было положено начало новым святцам с фабричной маркой «Made in USA».

Католическая реакция взяла реванш: провалилась святыня в Бронксе, зато есть «святыня» в Манхэттэне.

История с «матерью Кабрини» служит лишь одним из проявлений «плодотворного» сотрудничества Уолл-стрита и Ватикана. Это сотрудничество с каждым днем становится все более тесным. Многие мероприятия Ватикана в Европе и Америке осуществляются за счет американских монополий. Майрон Тэйдор, считающийся личным представителем президента Трумэна в Ватикане, в действительности представляет там прежде всего Уолл-стрит, ибо является председателем финансового комитета моргановской монополии «Стальной трест Соединенных Штатов». В Ватикан часто приезжают и другие представители американских монополий, в том числе такие, как Аверелл Гарриман и Герберт Гувер. Благодаря этому сотрудничеству католическая церковь систематически укрепляет свои позиции в Америке. Ватиканская коллегия кардиналов, расширенная в декабре 1945 года до семидесяти членов, включает сейчас четырех американцев. Двое из них – Спелман и Стрич – снискали скандальную известность своей антисоветской деятельностью и выступлениями в защиту фашизма. Католическая церковь все более ориентируется на Соединенные Штаты, где она получает сильную политическую и финансовую поддержку со стороны правящих кругов. Влияние католической церкви в Америке очень велико. Оно осуществляется самыми различными путями. Назначаемая непосредственно римским папой, иерархия католической церкви состоит в США, помимо кардиналов, примерно из тысячи архиепископов и епископов и свыше тридцати тысяч патеров. Почти одна четверть общего их числа, то-есть 6 300 человек, являются членами зловещего ордена иезуитов. Эта черная армия мракобесов воздействует на население через школы, прессу, радио, различные благотворительные и общественные организации. Американская католическая печать насчитывает сейчас 350 газет и журналов с тиражом в девять миллионов экземпляров. В США имеется 22 католических университета, около 200 мужских колледжей, в которых обучается более 50 тысяч молодых людей, 102 духовные семинарии с семью тысячами учащихся. Кроме того, существуют специальные женские высшие учебные заведения: 39 колледжей, около 700 «академий», в которых учатся свыше 100 тысяч «сестер». Под покровительством католической церкви находится разветвленная сеть начальных школ (около 8 тысяч с 2 миллионами учащихся) и средних учебных заведений (2 тысячи с 300 тысячами учащихся). Кроме того, большое распространение имеют воскресные приходские школы, обслуживающие полтора миллиона учеников. Эти цифры не только показывают многообразие тех путей, которые католическая церковь использует для «обработки» американского населения, но и разоблачает лживость  ходячих утверждений, будто школа в Америке является светской и не зависимой от церкви.

Католическая церковь действует также через всевозможные религиозные ордена и общества, насчитывающие до пяти миллионов членов («Общество святого духа», «Общество воздержания» и т.д.). В Америке есть, наконец, и реакционные политические организации, замаскированные религиозной вывеской. К ним относится, в первую очередь, полуфашистский «Орден рыцарей Колумба» с шестьюстами тысячами членов. Деятельность всех католических организаций направлена против общественного и научного прогресса, против демократического движения трудящихся, в защиту господства эксплоататоров.

В этой своей деятельности католическая церковь, разумеется, далеко не одинока. Пожалуй, ни в одной стране мира нет такого изобилия религиозных сект, верований и культов, как в Соединенных Штатах. Большие города переполнены храмами и молельнями самых распространенных вероисповеданий и церквей: католической, епископальной, пресвитерианской, методической, баптистской и многих других. В провинции же существует и множество других, менее распространенных религиозных культов.

Официальная точка зрения, усиленно пропагандируемая в печати и по радио, лицемерно представляет этот небывалый расцвет всех видов религиозного мракобесия как «развитие высших форм духовной культуры на основе широкой демократии». На самом же деле это не что иное, как злонамеренная эксплоатация духовной отсталости населения. Но смельчаку, отважившемуся выступить с подобной точкой зрения, угрожало бы обвинение в разрушительных тенденциях. У него было бы много шансов сесть на скамью подсудимых в одном из современных «процессов ведьм», организуемых пресловутым «Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности».

7. УКРАДЕННАЯ ЮНОСТЬ

По данным американской официальной статистики, в Соединенных Штатах каждые двадцать секунд совершается какое-нибудь серьезное преступление. Каждые сто секунд происходит кража со взломом, каждые три минуты – похищение автомашины, каждые девять минут – ограбление и каждые сорок четыре минуты – преднамеренное убийство. Сообщения об уголовных делах, которыми газетная хроника ежедневно оглушает читателя, соперничают друг с другом в сенсационности.

На таком фоне убийство Джесса Ричардсона из Бронкса могло бы сойти за вполне заурядное преступление – одно из нескольких десятков, совершаемых каждые сутки, – если бы не тот факт, что Джессу Ричардсону едва исполнилось тринадцать лет и что он был убит своими сверстниками – членами шайки малолетних гангстеров. Эти обстоятельства придавали делу особый колорит. Естественно, что падкая на сенсации печать уделила ему немало внимания. Вместе с тем дело об убийстве Джесса Ричардсона явилось для американских прогрессивных кругов поводом к постановке тревожного вопроса о росте детской преступности в США.

Газета «П. М.» направила в район, где произошло скандальное убийство, трех специальных корреспондентов. Репортеры «П. М.» в течение нескольких дней проводили негласное расследование всех обстоятельств дела. Обследовав лишь небольшую часть Восточного Бронкса, они обнаружили там двадцать три крупные банды, состоявшие из подростков школьного возраста. Каждую банду возглавлял «капитан», имевший неограниченную власть над всеми ее членами. Участники банды платили членские взносы в сумме от двадцати пяти центов до пяти долларов в неделю. Собранные таким образом деньги расходовались на приобретение оружия, одинаковых фуфаек или жакетов и на попойки.

Большинство этих преступных шаек насчитывало по нескольку десятков членов. Но среди них имелись и такие, в которые входило до двухсот человек. Это были уже целые организации, способные на осуществление преступных дел крупного масштаба.

Шайки присваивали себе названия одно громче другого: «Рыцари Джексона», «Султаны», «Ловкачи», «Кобры», «Королевские тигры» и т.д. В Бронксе существовала даже банда под откровенно уголовным наименованием – «Общество убийц».

Характерно, что шайка «Ловкачей», виновная в убийстве Ричардсона, после этого трагического события решила переименоваться. Старое название показалось юным гангстерам недостаточно выразительным, и они сменили его на другое, более соответствующее новой ситуации – «Снайперы». Дело в том, что Джесс Ричардсон был убит выстрелом из мелкокалиберного охотничьего ружья, принадлежавшего одному из «ловкачей». Малолетние бандиты не только не были удручены трагическим исходом драки, но, как это ни чудовищно, гордились им как своего рода подвигом!..

Подростки, состоящие в шайках, все поголовно вооружены. Они постоянн» имеют при себе ножи, резиновые дубинки и даже огнестрельное оружие.

Молодые хулиганы приобретают оружие разным способом, в частности, заказывая его по почте наложенным платежом. Но, пожалуй, поразительнее всего то, что самодельное оружие изготовляется подростками в школьных мастерских на уроках физического труда. Недурной пример школьного воспитания!

То, что у школьников есть оружие, не является секретом ни для школьных учителей, ни для родителей, ни для полиции. Пастор Тэйлор из протестантской церкви в Бронксе утверждал, что у подростков его прихода имеются «буквально сотни» самодельных, но отнюдь не игрушечных, револьверов. По поводу убийства Джесса Ричардсона пастор сказал, что нисколько не был удивлен им и что, наоборот, он поражен, «почему убийств не так много». Комментарии к такому заявлению излишни.

Малолетние гангстеры промышляют главным образом мелкими кражами, а также в доступных им масштабах прибегают к традиционному гангстерскому «холд ап». Между ними часто происходят кровавые столкновения. То они не поделят добычи, то одна из банд совершит операцию на чужой территории, то вспыхнет раздор на национальной почве. Легко себе представить, сколько поводов для раздоров этого рода возникает в Бронксе, Бруклине, Гарлеме и других многонациональных районах Нью-Йорка.

Систематическая борьба с детской преступностью в Америке не ведется. Отношение властей к юным преступникам поражает своим равнодушием. По сообщению «П. М.», некий высокопоставленный полицейский чиновник из Бронкса утверждал, например, что в кровавых драках между бандитскими шайками нет ничего особенного. По его мнению, это самые обыкновенные «ребяческие проказы». Он не видит ничего угрожающего в том, что «ребята пускают в ход ножи, ломы, резиновые дубинки, а теперь даже и револьверы». Это рассуждение поистине поразительно!

Случай в Бронксе представляет собой только один из множества фактов, характеризующих рост детской преступности. Американские газеты и журналы почти ежедневно сообщают о грабежах и убийствах, совершаемых малолетними преступниками. Общий рост преступности, наблюдаемый в США, в значительной мере следует отнести за счет вчерашних «ловкачей», «королевских тигров» и членов «общества убийц». По имеющимся данным в американскую полицию ежегодно приводят до 2-х миллионов подростков до 18 лет за совершенные ими преступления – от грабежа до убийства. Из них около 1 миллиона привлекаются к суду, сотни тысяч детей обоего пола отбывают наказание в тюрьмах. Ряды огромной армии уголовников, таким образом, систематически пополняются подростками, уже успевшими пройти предварительную «подготовку» в уличных бандитских шайках.

Многочисленные малолетние гангстеры, подрастающие в Америке, чужды какой бы то ни было человеческой морали. Все дела они вершат с помощью оружия и грубой физической силы. Во всех поступках они руководствуются волчьим законом джунглей, который господствует в капиталистическом обществе вообще, а в Соединенных Штатах проявляется с особенной силой и жестокостью.

Приведенные выше факты и цифры роста детской преступности служат самым тяжелым обвинением, которое можно предъявить американской системе воспитания молодежи.

Плохая постановка школьного образования в Соединенных Штатах стала буквально притчей во языцех. Расходы на народное образование составляют ничтожную часть национального бюджета – всего полпроцента. Огромная масса американских детей либо вообще не учится, либо учится на протяжении всего лишь четырех – шести лет. Министр юстиции Кларк публично назвал положение в этой области прямо-таки катастрофическим. «В Соединенных Штатах насчитывается несколько миллионов детей, которые не учатся в школе, – заявил Кларк, – более двух миллионов детей посещают совершенно неудовлетворительные школы; три миллиона взрослых никогда не учились в школе, а десять миллионов получили такое недостаточное образование, что они фактически остаются неграмотными». Разумеется, все это относится только к трудящимся, ибо к услугам буржуазии в Америке имеется сколько угодно дорогих частных школ.

Но подобные признания, делаемые главным образом из политических соображений, нисколько не меняют положения вещей. Конгресс и законодательные учреждения штатов неизменно отвергают все предложения увеличить ассигнования на школу. В результате школьные помещения разрушаются, оборудование их приходит в негодность. Зарплата учителей начальной школы едва достигает уровня зарплаты чернорабочего. Неудивительно, что учителя бегут из школы куда глаза глядят. Официальные источники отмечают, что с 1941 года по 1945 год триста пятьдесят тысяч учителей вынуждены были оставить школьную работу, так как она не обеспечивала им самых элементарных условий существования.

Все это совершенно не случайно. Правящие круги намеренно держат школы на таком низком уровне. Американскую молодежь намеренно заводят в тупик.

Итак, многие миллионы американских детей никогда не переступают порога школы. Но и тот ребенок, которому посчастливится попасть в школу, не получит в ней подлинных званий о законах развития природы и общества. Американская школа распространяет фальсифицированные представления о действительности, воспитывающие ребенка в духе преклонения перед «американским образом жизни».

«Бизнесмены и финансисты, – пишет Рекс Давид в книге «Кризис школы», вышедшей в 1947 году, – контролирует школьное преподавание. Ни одна школа в США не решится сказать учащимся правду о классовой борьбе, о борьбе между хозяевами и рабочими. Ни один учитель не осмелится открыть детям, какие темные дела зачастую творятся в их родном городе. Учителя истории и граждановедения, если даже и знают истинное положение вещей, должны учить детей лжи: если они этого не будут делать, их уволят. Составители учебников вынуждены писать ложь, скрывать истину, прославлять войну, выставлять миллиардеров как национальных героев».

Но этого мало. По окончании второй мировой войны школа в США – высшая и средняя – все больше и больше подпадает под влияние военщины, озабоченной подготовкой пушечного мяса к новой войне, а вся система просвещения быстрыми темпами милитаризуется. В руководстве высших учебных заведений решающая роль отводится патентованным поджигателям войны.. Так, например, президентом Колумбийского университета был назначен генерал Эйзенхауэр, подвизавшийся в этой роли до конца 1950 года, когда он возглавил так называемые «вооруженные силы Северо-атлантического союза». Адмирал Нимиц введен в состав правления Калифорнийского университета, генерал-майор Китинг является членом попечительского совета колледжа в Итаке, бывший военный министр Паттерсон – членом попечительского совета колледжа Юнион; в руководстве вузами участвуют контр-адмирал Гресси, адмиралы Холлоуэй, Кук и многие другие представители высшего командного состава армии и флота США. Свои цепкие щупальцы американская военщина протянула и в среднюю школу, стремясь поставить обучение подростков на военную ногу.

Новоиспеченные «воспитатели» молодежи стали говорить о своих воинственных целях с предельной откровенностью. В первой же речи, обращенной к студентам, новый президент Колумбийского университета генерал Эйзенхауэр недвусмысленно заявил: «Вы все для меня – солдаты» Он внушал студентам, что война является главным орудием американской внешней политики, рассчитанной на завоевание Соединенными Штатами мирового господства Доклад, который он совместно с ректором Гарвардского университета Конантом представил «Национальной ассоциации работников просвещения», довольно ясно показывает, какая система воспитания введена в школе реакционной военщиной. «От школ в США, – говорится там – безусловно, потребуется дальнейшее укрепление патриотизма (читай – шовинизма. – Н.В.). Нужда в здоровых молодых людях, которые бы носили военную форму и обслуживали орудия, подскажет школам необходимость усиления и улучшения программы физического и профессионального (читай – строевого и военно-технического. – Н.В.) обучения».

И уже совсем на фашистский манер, стараясь перещеголять бесноватого немецкого ефрейтора, высказывался в сенате о системе обучения молодежи еще один «деятель просвещения» полковник Джон Грей. Для него идеалом американского молодого человека является робот в солдатском мундире. «От него ждут подчинения приказам, независимо от того, правильны ли они или неправильны, глупы или умны, отданы ли в пьяном или в трезвом виде».

Наряду со школой душу и сознание подростка растлевают американское кино, пресса и радио. Легко себе представить, какое действие на психику подростков и юношей оказывают бесчисленные детективные и гангстерские фильмы, книги и радиопередачи, со смакованием всех сцен насилий, убийств и грабежей.

«Мы, американцы, – пишет Макс Лернер в газете «П. М.», – учим наших детей быть безжалостными, высмеиваем их, когда они проявляют чувствительность или человеческие чувства… Вся наша цивилизация пронизана насилием человека над человеком. Это отражено в кинофильмах до такой степени, что мы уже не считаем хорошей картину, в которой нет нескольких смертей. Этим насыщены и наши радиопрограммы… Этим проникнута вся наша культура».

Детективная литература для детей нигде не издается в таком количестве, как в Соединенных Штатах. С дешевыми романами уголовных приключений соперничают двести пятьдесят иллюстрированных журналов, выходящих многомиллионным тиражом и посвященных специально детективным темам, и ежедневные страницы детективного чтива в тысячах газет. Такова та отравленная духовная пища, с помощью которой растлевается сознание американской молодежи.

Печать, кино и радио воспитывают из подростка сначала уличного хулигана, затем мелкого мошенника и наконец заправского бандита. Наиболее пагубное влияние они оказывают на буржуазную и мелкобуржуазную молодежь, а также на деклассированные элементы городских низов. Отвратительные торговцы духовным дурманом пытаются повлиять и на детей трудящихся, заранее отвлечь их от классовой борьбы и тем самым ослабить сопротивление трудящихся грабительской политике Уолл-стрита. Но здесь они пожинают скудную жатву.

Прогрессивно мыслящие круги Соединенных Штатов предвидят возможность превращения хулиганствующих подростков в фашистских штурмовиков американской марки. В передовице, посвященной убийству школьника Джесса Ричардсона, газета «П. М.» писала:

«Если эти банды не будут ликвидированы, они превратятся в школу подготовки преступников, бандитов, наемных убийц, сводников. Но гораздо более серьезно, что они вполне созрели и для использования их американским фашизмом. Для этого они нуждаются только в организации».

Методичность, с которой осуществляется программа духовного растления американской молодежи, невольно заставляет вспомнить о фашистской Германии, где юношество намеренно превращали в стадо диких зверей, прививали ему самые низменные инстинкты, с тем чтобы потом сделать его послушным орудием в руках людоеда Гитлера. В современной Америке немало новых претендентов на мировое господство. Их бредовые планы не отличаются от гитлеровских. Немудрено, что они рассчитывают использовать американскую молодежь в том же направлении, в каком Гитлер использовал германскую…

Та часть американской молодежи, которая остается в стороне от преступной деятельности, на каждом шагу подвергается множеству других опасностей. Немало американских юношей и девушек, в особенности из буржуазных и мелкобуржуазных семей, очень рано начинают искать выхода для своей энергии в таких забавах и развлечениях, которые в конечном счете ведут к алкоголизму и половой распущенности, к полной душевной опустошенности.

Мне довелось прожить некоторое время по соседству с неким мистером Смитом, банковским служащим среднего достатка. У мистера Смита было двое детей школьного возраста – пятнадцатилетний Фредди и четырнадцатилетняя Дженни. Я имел возможность наблюдать, из чего складываются интересы этих подростков.

Вот как, например, дети мистера Смита проводят свой воскресный досуг.

Скоро одиннадцать часов. Приближается время церковной службы. Мистеру Смиту, по совести говоря, не слишком улыбается перспектива два часа проторчать в церкви, лицезреть постные физиономии других прихожан, слушать выспреннюю проповедь пастора, петь духовные гимны и, в довершение ко всему, внести свою лепту на поддержание храма. Это неизбежная, но особенно неприятная часть ритуала. Однако о том, чтобы не пойти в церковь, не может быть и речи. Боже вас упаси от такой зловредной мысли! Ваше отсутствие сразу будет замечено. Вы рискуете прослыть вольнодумцем и даже «красным». По нынешним временам это пахнет потерей места, а следовательно, и заработка.

Фредди решительно отказывается итти в церковь. Он отправляется на утреннюю программу «реслинга» – вольной американской борьбы. Дженни, наоборот, охотно соглашается сопровождать родителей. В церкви она должна встретиться со студентом колледжа Диком, братом ее подруги. Дик очень похож на киноартиста Ван-Джонсона, и Дженни благосклонно принимает его ухаживания. Собираясь на богослужение, Дженни старательно подмалевывается. Несмотря на свои четырнадцать лет, она отлично постигла все премудрости американского «мейк ап» – так называется искусство прихорашиваться, которое полуофициально преподается девочкам-подросткам в школе.

В то время как мистер и миссис Смит, напустив на себя приличествующее случаю елейное выражение, подтягивают нестройному хору прихожан, Дженни сидит в укромном уголке возле Дика. Они втихомолку сговариваются относительно того, как провести «афтернун» – вторую половину дня. Интимный разговор под аккомпанемент церковного хора имеет свою прелесть. Ну, а вечером все будет по-другому! Вечером можно выпить по крепкому коктейлю и вдоволь повеселиться в «ночном клубе».

После богослужения семья мистера Смита возвращается домой. Приближается время «ланча» – второго завтрака. От часа до двух «средний американец» непременно должен проглотить свой «ланч». Исключение составляют, разумеется, те американцы, которые не относятся к числу «средних»: они завтракают не по расписанию, а в зависимости от скудного содержимого их кошельков.

Тем временем Фредди сидит в большом спортивном зале, где происходит «реслинг». Этот наивный подросток еще не знает, что «спорт» в Америке служит одним из видов одурачивания и эксплоатации миллионов «средних американцев». Любые спортивные состязания, в которых выступают профессионалы, – футбол (регби), бокс, «реслинг» и т.д. – давно перестали быть способом выявления наиболее тренированных, сильных и выносливых спортсменов. Эти состязания проводятся пройдохами-предпринимателями, а то и просто гангстерами, систематически подтасовывающими все результаты. Вследствие этого каждое состязание представляет собою фикцию, своего рода спектакль, единственная цель и результат которого состоит в извлечении дохода.

Но Фредди, как и большинство зрителей, полагает, что перед ним развертывается честная спортивная борьба. Он с напряжением следит за тем, что происходит на ринге.

Из всех членовредительских видов американского спорта «реслинг», или «свободная борьба», является, пожалуй, самым опасным. Впрочем, американский футбол, обычно представляющий собой нещадную потасовку между командами, мало в чем уступает «реслингу».

«Свободная борьба» настолько чудовищна, что с трудом поддается описанию. Она сводится к тому, что два борца – обычно профессионала – любыми способами стараются вывести противника из строя. Они имеют право наносить удары куда попало, не только руками, но и ногами. Им разрешено выворачивать друг другу руки, кусаться, таскать противника за волосы по арене, бить его головой об пол, наносить любые увечья.

Фредди жадно наблюдает за схваткой борцов, хрипящих и воющих, совершенно потерявших всякий человеческий облик. Когда ему хочется выразить свой восторг, он издает пронзительный свист. Когда ему хочется выразить неодобрение, он протяжно кричит: «Бу-у…»

Сегодня Фредди «повезло»: в числе прочих номеров фигурирует и самый отвратительный вид драки – женская борьба.

Так происходит воспитание чувств Фредди, его, так сказать, «моральная закалка». Увлеченный шумной рекламой, сопровождающей выступления спортивных чемпионов, юноша и сам мечтает о карьере выдающегося спортсмена. Он предпочитает теннис. Он уже видит себя чемпионом. Откуда ему знать, что славе американских чемпионов нечего завидовать и что на их успехах выигрывают не столько они сами, сколько их антрепренеры?

Размечтавшись по дороге к дому о карьере чемпиона, Фредди едва не сталкивается нос к носу со своим школьным товарищем. Гарри – мальчик иного склада, чем Фредди. Он один из немногих его однокашников, которые не увлекаются «реслингом» и не проводят все свободное нремя на футбольной площадке. Гарри зато охотно читает книги и с интересом следит за общественной жизнью. Фредди презирает его за это, считая, что у Гарри попросту немного вывихнута голова. Вот и сейчас Гарри идет, повидимому, из библиотеки, так как в руках у него книги, В воскресный день с книгами! Только этого нехватало!..

– Слушай, Фредди, я хочу пригласить тебя сегодня вечером на собрание молодежи, – говорит Гарри после обмена приветствиями, – там будет кое-кто из наших.

– Что это еще за собрание? – с подозрением спрашивает Фредди: Гарри уже не первый раз пытается затащить его на какие-то скучные собрания.

Сегодня состоится большой митинг «Американской молодежной организации для борьбы за демократию». Будет выступать конгрессмен Маркантонио. Надо подумать, чем мы, учащаяся молодежь, можем помочь прогрессивному движению.

– Ну, знаешь, Гарри, ты лучше оставь меня в покое. Я ничуть не интересуюсь политикой. Да и какой в этом толк? Мой отец говорит, что политиканы все на один лад и не вам их переделать.

– Мы и не собираемся переделывать всяких проходимцев. Мы хотим отстоять демократию от их покушений, а их самих выбросить за борт.

– Ты говоришь совсем, как «красный». Смотри, Гарри, политика не доведет тебя до добра. Давай бросим этот разговор. Вечером я занят. Я обещал Китти пойти в дансинг. Идем лучше с нами, – по крайней мере будет весело.

Фредди опаздывает к «ланчу». Когда он приходит, семья уже поднимается из-за стола. Дженни тотчас ускользает из дому, чтобы в условленном месте встретиться с Диком.

Они не имеют намерения проехаться за город. Лоно природы не очень их прельщает. В Америке, где частная собственность служит основой всех основ, отдых на лоне природы недоступен для тех, кто не является собственником. Леса и луга представляют собой прежде всего частную собственность. Как правило, они окружены изгородями. А если изгородей и нет, то уж во всяком случае есть предупреждающие надписи: «Частная собственность. Вход воспрещен». За нарушение порядка налагается солидный штраф, о чем Дженни с Диком хорошо знают. Поэтому они предпочитают отправиться в увеселительный парк.

Дженни не слишком требовательна к развлечениям и все, что она видит в парке, приводит ее в восторг. Один аттракцион следует за другим. Дик ведет свою подругу к хиромантке. Дженни с суеверным страхом слушает двусмысленности, которые бормочет старая прорицательница судьбы. Затем они идут в «дом забав». Дженни с наивным восхищением разглядывает очередной аттракцион. Внезапно откуда-то снизу раздается шипение струи сжатого воздуха. Короткая юбка Дженни вздымается кверху. Пока смущенная девочка приводит себя в порядок, вокруг нее довольно гогочут зеваки, для которых и придуман этот чисто американский аттракцион.

Гуляя по парку, Дженни и Дик время от времени обмениваются короткими фразами. К более оживленному разговору они не привыкли. Кроме того, они ни на одну минуту не перестают жевать резинку. Однако, когда разговор заходит об очередном конкурсе красоты в Атлантик-сити, глаза Дженни загораются. Мысленно она уже давно готовится к участию в этом конкурсе и каждый месяц тщательно проверяет, насколько ее фигура удовлетворяет тем стандартам, которые необходимы для «идеальной американской девушки». Дженни вычитала эти стандарты в журнале «Лук» и знает их наизусть. Вот они: рост – 5 футов 3,6 дюйма, бюст – 33,9 дюйма, талия – 26,4 дюйма, бедра – 37,4 дюйма, икры – 13,3 дюйма, вес – 123 фунта. Вот и все, что необходимо для «идеальной американской девушки».

Прогулка в парке служит лишь преддверием к другим развлечениям. Следующим этапом является бар, где Дженни и Дик выпивают по паре коктейлей. Затем они направляются в «ночной клуб». Лишь немногие питейные заведения и шантаны закрывают свои двери перед начинающими гуляками. Большинство из них обслуживает подростков так же охотно, как и взрослых. Если у подростка есть доллары, он имеет право на все те «блага жизни», которыми располагает нью-йоркский кабак.

Дик заказывает «хайболл» – стакан виски с содой. Дженни пьет его маленькими глотками с видом знатока. Затем они танцуют на тесной площадке посреди зала. У Дженни начинается сильное головокружение, и она постоянно сбивается с такта. Это ее забавляет: ведь она отлично умеет танцевать и каждый год выступает со своими подругами в ревю на благотворительных праздниках Ассоциации христианской молодежи». Они надевают тогда костюмы шантанных «герлс», а «христианская молодежь» весело гогочет, глядя на их удалые па и лихие ужимки.

Поздно вечером в толпе танцующих Дженни обнаруживает своего брата Фредди. Он пришел из какого-то дансинга с группой девушек и юношей. Вся компания изрядно пьяна.

В том, что происходит дальше, Дженни уже не отдает себе отчета.

На следующее утро она признается брату, что не может вспомнить, куда повел ее Дик и что потом было. Фредди избегает смотреть ей в глаза и молча пожимает плечами. Он хорошо знает, чем обычно кончаются такие развлечения.

За последние годы в Соединенных Штатах наблюдается огромный рост венерических заболеваний и в особенности среди молодежи. Тревогу по этому поводу бьет доктор Альберт Дейч, известный своими исследованиями в области социальной гигиены. По его данным, опубликованным в журнале «Нэйшн», количество заболеваний сифилисом в группе подростков обоего пола, главным образом девушек в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет, возросло в два раза по сравнению с довоенным уровнем, и без того крайне высоким. К тому же, Дейч учитывает лишь зарегистрированные случаи заболевания.

Ненормальный образ жизни, усваиваемый американцами в самом раннем возрасте, с неизбежностью приводит к тому, что огромное их число страдает впоследствии теми или иными органическими расстройствами. По официальной статистике в США имеется свыше четырех миллионов хронических алкоголиков, не говоря уже о тех, кто стоит на грани алкоголизма. Доктор Томас Паран, опираясь на ту же статистику, писал в «Нью-Йорк геральд трибюн», что восемь миллионов американцев страдают от различных душевных болезней или нервного расстройства на почве алкоголизма. Во время войны пять миллионов молодых американцев не были приняты в армию ввиду умственной или физической непригодности к несению военной службы. А из тех, кто был принят в армию, а затем освобожден по состоянию здоровья, четыреста семьдесят шесть тысяч человек также относятся к числу нервнобольных. Эти убийственные цифры достаточно красноречиво показывают, какое губительное влияние имеет на молодежь пресловутый «американский образ жизни».

В Соединенных Штатах есть силы, противостоящие процессу всесторонней деморализации американской молодежи и объединяющие ее здоровое ядро вокруг лозунгов борьбы за мир, за демократию. Никакие преследования, никакие угрозы реакции не могут остановить движения прогрессивной молодежи, крепнущего с каждым днем. Залогом его прочности служит повсеместно наблюдаемая тяга ранее разрозненных молодежных организаций к объединению в масштабе всей страны. На состоявшейся в июне 1949 года в Чикаго конференции представителей рабочей молодежи от восемнадцати штатов было принято решение о создании Всеамериканской лиги рабочей молодежи. Эта инициатива встретила горячее одобрение у юных пролетариев на фабриках и заводах. В настоящее время местные филиалы лиги существуют во всех индустриальных центрах США и ведут активную борьбу против поджигателей войны, против наступления реакции на демократические права народа.

Боевые настроения молодежи нашли яркое отражение в деятельности членов Лиги рабочей молодежи в связи со Стокгольмским воззванием Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира. Характерным примером ее деятельности является следующий факт. Нью-йоркский филиал лиги прислал на имя находившегося в тюрьме генерального секретаря компартии Юджина Денниса письмо, в котором обещал собрать под этим воззванием пять тысяч подписей. Во втором письме, посланном некоторое время спустя, Деннису сообщалось, что молодежью уже собрано одиннадцать тысяч подписей, и давалось новое обещание – обеспечить в течение ближайших месяцев не менее двухсот пятидесяти тысяч подписей. «Зная тягу молодежи к миру, – говорилось в письме, – мы уверены, что добьемся этой цели». И действительно, поставленная нью-йоркской лигой цель была не только достигнута, но и значительно превзойдена.

Лиги рабочей молодежи являются опорой более широкой молодежной организации – Прогрессивная молодежь Америки. Эта организация также ведет борьбу против поджигателей войны и одновременно добивается отмены потогонной системы, созданной для молодежи на фабриках и заводах.

Следует отметить также тягу американской молодежи к объединению с зарубежной молодежью. Летом 1950 года прогрессивные организации Канады и США провели совместный многотысячный митинг канадской и американской молодежи в пограничном городе Блэйне с целью подписания Стокгольмского воззвания. Другим выражением этой тенденции к объединению является вынесенное в 1949 году национальной организацией студентов решение о присоединении к Международному союзу студентов для совместной борьбы за мир.

В непрестанной борьбе с черной реакцией все более уверенно поднимает голову бесстрашное поколение юных бойцов, готовясь вырвать из рук похитителей украденную у него юность.

8. ЗА КУЛИСАМИ „АМЕРИКАНСКОГО ОБРАЗА ЖИЗНИ

«Используя полностью безграничную энергию и честолюбие нашей страны, мы можем привести мир к величайшей эре мирной жизни и изобилия, какую когда-либо видело человечество. Деловой мир берет на себя обязательство внести свой вклад, – во-первых, путем увеличения возможностей заработка для всех, а во-вторых, путем увеличения всеобщей покупательной способности.

Чтобы увеличить возможность заработка для всех, деловой мир обязуется ввести справедливую и просвещенную систему заработной платы и открыть все возможные пути к выдвижению для рабочих.

Он намерен приступить возможно скорее к пуску новых предприятий и расширению старых, с тем чтобы предоставить больше работы большему числу людей – включая демобилизованных военнослужащих.

Он намерен искать… всевозможных способов еще большего снижения цен на протяжении ближайших лет, с тем чтобы все большее и большее число людей могло наслаждаться благами жизни…»

Эту широковещательную демагогическую программу, сулящую американским трудящимся молочные реки с кисельными берегами, развернул в своем обращении Комитет по делам печати и пропаганды «Национальной ассоциации промышленников». Обращение печаталось в конце второй мировой войны в газетах и журналах, распространялось в виде афиш и листовок. Его официальной целью выставлялось намерение «разъяснить меры, которые должны быть предприняты, чтобы обеспечить американскому народу изобилие в послевоенном мире». Действительная же его задача состояла в том, чтобы, поймав трудящихся на приманку демагогических обещаний, ослабить их волю к борьбу за экономические требования, которые в последние годы воины стали особенно настойчивыми и привели к значительному росту стачечного движения.

Вылинявшее и обветшавшее знамя «просперити» срочно подновлялось для послевоенных нужд. Но оно не могло уже больше никого обмануть. Контраст между радужными обещаниями и мрачной действительностью оказался столь разительным, что его невозможно было замазать при помогай пропагандистских уловок и ухищрении.

Окончание войны принесло американским рабочим не «изобилие благ жизни», а резкое снижение жизненного уровня. Монополистический капитал США организовал подлинный поход на реальную заработную плату, использовав для этого рычаги инфляции и повышения цен. За время, истекшее после отмены контроля над ценами (летом 1946 года) стоимость товаров массового потребления поднялась на 60-80%, причем стоимость основных продовольственных товаров подскочила даже на 80-90%. Вместе с тем заработная плата, как правило, осталась на прежнем уровне, что привело к резкому  снижению покупательной способности трудящихся. Так было выполнено «обязательство» делового мира – «увеличить всеобщую покупательную способность» и «ввести справедливую и просвещенную систему заработной платы». Что же касается предоставления работы «большему числу людей», то тут «достижения» «Национальной ассоциации промышленников» выразились в непрерывном росте безработицы. В начале 1950 года число полностью безработных составляло в Соединенных Штатах около пяти миллионов человек. Кроме того в стране было около двенадцати миллионов полубезработных, то-есть лиц, занятых неполную рабочую неделю. Организованный поход монополий на жизненный уровень американских трудящихся не мог не привести к обострению классовых противоречий, не мог не вызвать отпора со стороны рабочего класса. Все чаще и чаще рабочие прибегают к испытанному орудию борьбы – к стачке, требуя повышения заработной платы, организации системы государственного страхования безработных и т.д. В 1945-1951 годах на каждый год в среднем приходилось свыше 3 млн. бастующих. Эти цифры показывают, что стачечная волна поднимается сейчас значительно выше, чем в предвоенный период (1933-1939 годы), когда ежегодно бастовали в среднем 1,2 миллиона человек.

За время моего пребывания в США мне довелось многократно убеждаться в том, какого поистине грандиозного размаха достигла в Соединенных Штатах техника обмана и лицемерия. Для того чтобы увидеть подлинное лицо Америки, надо решительно отодвинуть в сторону все то, что выдается за действительность мастерами и подмастерьями американской политической рекламы. Беззастенчивая демагогия прожженных лжецов ежедневно заполняет страницы монополизированной прессы, передачи трестированного радиовещания, тысячекратным эхом отражаясь с трибун Конгресса, с церковных амвонов, с ораторских кафедр. Только отбросив всю эту бессовестную ложь, можно понять, что же представляет собой пресловутый «американский образ жизни».

Изнанка Америки – это совсем не то, что ее фасад. В Нью-Йорке рядом с роскошными особняками миллионеров на Парк-авеню расположены отвратительные трущобы, в которых обитают семьи трудящихся. Такие же контрасты богатства и крайней нищеты можно наблюдать и в столичном Вашингтоне, и в промышленном Детройте, и в курортном Майами, и в любом другом городе США. Материальные блага «американской цивилизации» существуют не для всех, а лишь для кучки монополистов и их приказчиков.

Иногда в припадке откровенности такое положение вещей признают и заправилы Уолл-стрита. В своей книге «Неограниченная Америка» бывший председатель Торговой палаты США, а позднее глава Национальной ассоциации кинематографии Эрик Джонстон, сетуя на то, что население маршаллизованных стран без всякого энтузиазма взирает на проявления «американского образа жизни», пишет: «У нас есть недостатки. Они вызывают сомнения у других народов. Заняв место руководителя мира, Америка окажется как бы в огромном аквариуме сквозь стенки которого каждый из ее недостатков будет виден так же ясно, как плавники у акулы… У наших недостатков есть названия, и названия неприглядные: трущобы, дискриминация, неравенство, несправедливое распределение благ, несовершенная система просвещения, преступное расхищение естественных богатств… Трущобы – проклятие нашего общества. Без них не обходится ни один большой город, но они есть не только в больших городах. Трущобы есть в каждом городе и в каждой деревне… И повсюду они порождают болезни тела и духа народа».

Жизнь миллионов трудящихся со всеми ее невзгодами и горестями, конечно, не освещается на страницах буржуазной прессы, которая составляет 99% всех газет и журналов. Только в тех случаях, когда в семье рабочего или мелкого служащего произойдет из ряда вон выходящая трагедия, его жизнь становится достоянием гласности, да и то в кривом зеркале крикливой сенсации.

Самоубийство безработного Сэмюэля Джонсона, бросившегося под автобус возле бюро регистрации безработных, или самоотравление газом целой семьи токаря Эрнста Тайлера, сделавшегося калекой в результате несчастного случая на заводе, – это уже тема для репортерской заметки. То же самое можно сказать о миссис Саар с ее шестью детьми. Домовладелец выбросил их на улицу за то, что они в срок не заплатили за квартиру. Скамейка Бруклинского парка оказалась их единственным убежищем. Семью из семи человек, пытающуюся спрятаться от проливного дождя под одним зонтом, стоит запечатлеть в газете. Ведь ото повод для того, чтобы разыграть комедию фальшивого сочувствия обездоленным, проявить «либерализм», создать впечатление объективности прессы. И фотограф журнала «Лайф» увековечивает на снимке съежившихся от холода, посиневших ребятишек, которые с тоской смотрят в объектив…

Вместе с уже упоминавшимся выше Феликсом Морли мне удалось побывать в жилищах нью-йоркской бедноты. Я наблюдал повседневную жизнь рядового нью-йоркца, столь не похожую на ту, которую вы видите на экране или в театре и которую вам выдают за типичную для «средней» американской семьи. Уют и комфорт экранизированного домашнего очага – ковры, мебель «модерн», холодильники и радиола – не более чем стандартная голливудская декорация, не имеющая ничего общего с реальной обстановкой бруклинской или гарлемекой квартиры, до отказа набитой жильцами.

Нью-йоркские трущобы – «сламс» – это старые пяти-семиэтажные дома, не ремонтирующиеся бог весть с какого времени. Их стены образуют узкие дворы-колодцы. Вследствие того, что дома-казармы тесно жмутся друг к другу, дневной свет почти не попадает в подавляющее большинство комнат. Водопроводная и канализационная сеть в таких домах или полностью отсутствует или совершенно недостаточна, находясь, как правило, в запущенном состоянии. Людям, живущим в этих трущобах, не приходится рассчитывать не только на комфорт, но и на самые элементарные бытовые удобства.

Обитатели «сламс» насчитываются по всей стране многими миллионами. В докладе сенатской комиссии содержится вынужденное признание, что «приблизительно одна из каждых пяти семей городского населения США живет в трущобах, что порождает болезни, детскую и общую преступность». По данным той же комиссии, не менее шести миллионов городских домов необходимо снести, как непригодные для жилья. Но никто, разумеется, и не думает этого делать.

Ужасное антисанитарное состояние «сламс» вовсе не означает, что они представляют собою дешевое жилище. Владельцы «сламс» получают квартирную плату за полуразрушенные постройки, давно уже подлежащие сносу. Будучи невелика в абсолютном выражении, она тем не менее непомерно высока по сравнению с заработной платой квартиранта и совершенно не соответствует тем ничтожным «благам», которые ему предоставляются. Чтобы облегчить себе бремя платежей, съемщики квартир и комнат, в свою очередь, сдают часть помещений угловым или коечным жильцам.

Мы побывали в квартирах, где в каждой комнате теснятся шесть-восемь или даже десять-двенадцать человек. Иногда дело доходит до того, что на одной койке спит целая семья. Удачной считается комбинация из таких комнатных жильцов, которые работают в разных сменах и почти не встречаются друг с другом, – тогда уплотненность комнат несколько разрежается. Но даже и в этом случае, как легко себе представить, жилищные условия совершенно невыносимы. В таких жилищах ни о какой мебели, кроме коек и одного стола на всю комнату, и говорить не приходится. Их внутренний вид напоминает те ночлежки, которые я наблюдал на Бауэри-стрит.

В бруклинских «сламс» я встречал безработных, не имевших работы уже в течение нескольких лет. Одни из них жили подаяниями, другие кое-как пробавлялись случайной работой. Многие находились на последней грани нищеты и голодного истощения. В семье безработного Джеймса Кигана, состоявшей из четырех человек, единственным источником дохода являлся заработок тринадцатилетнего Макса, торговавшего газетами. Часто нам указывали на случаи проституции опустившихся несовершеннолетних обитательниц «сламс» или на темные промыслы подростков мужского пола.

В полутемной комнате мы застали мужчину, сидевшего на койке возле больной женщины. На глаз можно было определить, что в комнате не больше двенадцати квадратных метров. Но Питер Керн и его больная жена живут здесь не одни, они делят эту конуру с другой семьей из трех человек. Я осматриваю комнату. В ней всего одна кровать, занимаемая четой Керн. Значит, остальные жильцы спят на полу. В углу видна груда хлама, которая, по-видимому, служит им постелью. Кроме двух ломаных стульев, нет никакой мебели. Стены комнаты, некогда оштукатуренные, обезображены желтыми потеками. Во многих местах штукатурка осыпалась. Всюду видны следы примитивной борьбы с клопами. Небольшое окно упирается в стену соседнего дома и поэтому почти не дает света. Электрическим освещением жильцы явно не пользуются: с потолка свисает провод, но лампочки на нем нет, – это предмет роскоши, для них совершенно недоступной. Комната в целом производит крайне тягостное впечатление. Но что другое можно ожидать от нью-йоркских «сламс»?

У Питера Керна очень подавленное настроение. Видимо, он сравнительно недавно попал в такие ужасные условия и вся эта обстановка, усугубленная болезнью жены, угнетает его. С полгода назад он был уволен с металлургического завода. Задаем ему вопрос, почему его уволили.

– Почему? – уныло переспрашивает он. – Видите ли, я стар, а заводу нужны молодые, здоровые рабочие. Во время войны я тоже котировался, а теперь вот вышел в тираж.

Питер Керн стал жертвой бесчеловечной практики американских предприятий, предпочитающих иметь дело с людьми не старше тридцати пяти – сорока лет. Остальные рабочие рассматриваются ими как неполноценные. После войны хозяева снова начали безжалостно выбрасывать за ворота пожилых рабочих, силы которых подорваны потогонной системой. На вид Питеру Керну около пятидесяти лет, – значит его песенка спета. Я, однако, решаю уточнить его возраст. Ответ повергает меня в удивление: Керну всего тридцать восемь лет, но никто не даст ему меньше пятидесяти, настолько он измотан тяжелой борьбой за существование.

– Что же вы будете делать дальше?

– Дальше? – снова переспрашивает «старик». – Дальше – на свалку. Вот вместе со старухой…

«Старуха», женщина лет сорока, которой, однако, можно было дать все шестьдесят, хворала уже долгое время. Лечение Кэтрин Керн поглотило все сбережения семьи, так как медицинское обслуживание в Америке, являющееся частным бизнесом, требует больших денег. И вот уже полгода, как на оплату счетов врачей больше нет средств. Кэтрин Керн остается теперь без всякой медицинской помощи.

– Правительство должно помочь нам, оно обязано выдавать пособия безработным! – с внезапно проснувшейся энергией говорит Керн. – Надо заставить его сделать это. Не можем же мы все погибнуть от голода и болезней. Нам нужно хорошее правительство, которое думало бы не только о хозяевах, но и о рабочих.

Керн горячо рассказывает нам о своей тяжелой жизни. Вспышка энергии преображает «старика». Его слова идут из самой глубины души, они выстраданы им, – это результат его повседневных дум о куске хлеба, который не на что купить, о болезнях, которые не на что лечить, о надвигающейся нищей и голодной старости. Отсутствие государственного социального страхования, отсутствие пособий по безработице и крайняя дороговизна жизни делают ужасным положение американца, оставшегося без работы. «Сламс» Нью-Йорка и других городов США буквально кишат людьми, находящимися в положении Питера Керна.

Мы слушаем его со стесненным сердцем. Уж если так невыносимо жить «старикам», не достигшим и сорока лет, то каково же тогда приходится людям преклонного возраста! Впрочем, американские трудящиеся, в особенности из числа низкооплачиваемых рабочих и служащих, не имеющих возможности откладывать сбережения «на черный день», редко доживают до преклонного возраста. Чаще всего их жизнь обрывается значительно раньше.

Дело в том, что, по официальным данным, почти 80 % американских семей не имеют средств на лечение серьезных болезней. Стоимость лечения даже в дешевых больницах, созданных благотворительными обществами, равна пятидесяти – двумстам долларам в неделю, а в частных больницах она фантастически высока. Амбулаторное лечение обычного гриппа обходится в сумму, примерно равную недельному заработку рабочего средней квалификации. Бесплатной же медицинской помощи почти не существует. Только вследствие отсутствия медицинского обслуживания в США ежегодно умирает триста двадцать пять тысяч больных и инвалидов. Приводимые в докладе руководителя Федерального бюро социального обеспечения Оскара Юинга сведения показывают, что более двадцати пяти миллионов человек, то-есть свыше одной шестой части всего населения страны, страдают теми или иными хроническими болезнями. При существующих в США условиях они – кандидаты в преждевременные покойники. Ежегодно в результате болезней или несчастных случаев двести пятьдесят тысяч человек превращаются в инвалидов, непригодных к труду. Их участь – это участь Питера Керна. Цифры доклада Юинга – красноречивое опровержение одного из мифов, сочиненных пропагандистами «американского образа жизни», – мифа о «самой здоровой в мире нации», якобы населяющей Соединенные Штаты.

В Бруклине Морли познакомил меня также с семьей Антонио Фогарти, тридцатилетнего слесаря с судовой верфи. Семья слесаря, состоящая из самого Антонио, его жены Энни и двухлетнего сына Майка, занимала отдельную комнату в густо населенной квартире. В комнате едва можно было повернуться, но на фоне жилищных условии других обитателей «сламс» она казалась чуть ли не шикарной квартирой. Антонио бросил на этот счет шутливое замечание; которое вызвало ворчливую реплику Энни:

– Ты все зубоскалишь. Вот выгонят тебя с работы, так и нам придется пустить в комнату жильца.

На судоверфи намечается очередное сокращение рабочих. По мнению четы Фогарти, Антонио попадет в число сокращенных.

Я оглядываюсь, чтобы представить себе, как устроится семья Фогарти, если в комнату вселится еще один человек. Энни улавливает мой взгляд.

– Я прямо не представляю себе, как мы тогда здесь будем жить, – горестно говорит она и добавляет, с нежностью поглаживая черные кудри безмятежно спящего Майка: – Сомневаюсь, чтобы этот малыш появился на свет божий, если бы я предвидела такую участь.

– Не бойся, – утешает ее Антонио, – как-нибудь выкрутимся, не всегда же так будет.

История семьи Антонио Фогарти – это история миллионов американских семей. С 1935 года Антонио не имел постоянной работы, скитаясь в поисках ее по всей стране. В 1940 году он осел в Нью-Йорке, где получил работу на верфях, расширявшихся в связи с выполнением военных заказов. Сначала он был коечным жильцом в «сламс», а затем, когда женился на Энни, тоже работавшей тогда на верфях, поселился в отдельной квартирке из двух комнат. Антонио показалось, что судьба наконец улыбнулась ему и что теперь пойдет все хорошо. На первых порах Антонио не разобрался в том зловещем парадоксе, каким является капитализм, не понял всей чудовищности того, что пресловутая «американская система» сумела предоставить работу миллионам безработных только во время войны и вследствие войны, когда в армию и во флот было призвано свыше одиннадцати миллионов молодых людей. Он лишь смутно понимал, что было что-то ненормальное в том, что его истосковавшиеся по работе руки нашли себе применение только тогда, когда на полях сражений потоками лилась кровь миллионов людей, когда гибли миллионы мирных жителей – мужчин и женщин, стариков и детей, юношей и девушек. Он гнал от себя мысль, что его благополучие временное и шаткое, он радовался, что у него есть пристанище, что он смог наконец жениться без опасения голодать вдвоем. Тогда-то они с Энни и решили, что им пора иметь ребенка. Но одновременно с появлением ребенка пришел и конец войне. Чета Фогарти встретила его со смешанным чувством облегчения и тяжелых предчувствий. Эти последние вскоре начали сбываться: Энни пришлось бросить работу, так как закрылись ясли, куда она отдавала ребенка. В женской рабочей силе предприятия больше не нуждались. Ясли и детские дома, созданные в военное время, с тем чтобы вовлечь женщин в производство, повсеместно ликвидировались как ненужная роскошь. Затем из-за материальных трудностей семье Фогарти пришлось переехать из отдельной квартиры в одну комнату.

К этому времени Фогарти стал активным членом профсоюза и начал лучше разбираться в обстановке. Он понял, что положение американского рабочего класса не могут улучшить войны, на которых наживаются лишь дельцы с Уолл-стрита. Еще во время войны рабочие судоверфи неоднократно бастовали, борясь за прибавку к зарплате, отстававшей от роста дороговизны. Он был в числе профсоюзных активистов, приводил рабочим цифры миллионных барышей, которые получали главные акционеры верфей, в то время как рабочие едва могли прокормить свои семьи. По окончании войны снова появилась массовая безработица. Сейчас перед каждым рабочим возникла угроза увольнения. На судоверфи сокращение следовало за сокращением, и всякий раз оно выхватывало нескольких человек из профсоюзного актива. Это происходило, разумеется, не случайно: хозяева стремились обезглавить профсоюзную организацию.

– Не думайте, что профсоюзные работники увольняются без разбору, – говорит Фогарти. – У нас есть и такие «активисты», с которыми предприниматели никогда не захотят расстаться. К сожалению, в профсоюз затесались и реакционеры. Они не только верховодят в правлении, но мутят воду и у нас на верфях. Нет сомнения, что они в сговоре с хозяевами. Если бы это было не так, то профсоюз вполне мог бы отстоять свой низовой актив.

Фогарти коснулся больного места в профсоюзном движении США. Во многих профсоюзах, как входящих в состав Американской федерации труда, так и принадлежащих к Конгрессу производственных профсоюзов, велико засилье желтых лидеров. Реакционные профсоюзные бюрократы искусственно ограничивают борьбу рабочих чисто экономическими, узкоцеховыми задачами и нередко вступают с предпринимателями в соглашения, наносящие прямой ущерб интересам рабочего класса. Вкупе и влюбе с капиталистами они стремятся изгнать из профсоюзов и с предприятий коммунистов и вообще всех тех, кто не на словах, а на деле повседневно ведет борьбу за улучшение положения рабочих. И вот теперь очередь как будто дошла и до Антонио Фогарти. Его судьба может сложиться еще хуже, чем у рядовых безработных, – весьма вероятно, что он попал в «черный список», а это значит, что ему везде будут отказывать в работе.

– Но мы еще посмотрим, – твердо заявляет он. – Посмотрим, кто возьмет верх. Теперь не те времена, рабочие не станут покорно подыхать с голоду.

В словах Антонио не слышно унылых ноток Питера Керна, его смутных надежд на помощь от «хорошего» правительства. В том, что говорит Фогарти, звучит не только надежда на лучшее будущее, но и стремление упорно бороться за него, преодолевая сопротивление боссов и их реакционных подпевал из профсоюзов.

Среди трудового люда, населяющего «сламс» и вообще рабочие кварталы, Фогарти не одинок. Таких, как он, становится все больше и больше, они все чаще, все громче и увереннее поднимают свой требовательный голос, зовущий к борьбе и к движению вперед.

Однажды мне понадобилось выехать в Вашингтон. По дороге к вокзалу «Пенсильвания-стэйшн» такси то и дело задерживалось потоком машин. Поэтому, когда я вышел из такси, времени до отхода поезда у меня оставалось буквально в обрез. Впопыхах я бежал с чемоданом в руках по коридорам и лестницам вокзала. Пассажиры сосредоточенно вслушивались в неразборчивую речь диктора, несущуюся из рупоров вокзальных громкоговорителей. Диктор передавал какое-то объявление, но оно меня не интересовало. Я знал время отхода поезда, билет лежал у меня в кармане, и все, что мне было нужно, – это поскорее добраться до вагона.

Перед дверью, ведущей из зала ожидания к выходу на платформу, где стоял вашингтонский экспресс, собралась большая толпа пассажиров. Это меня удивило: по моим расчетам, пассажиры уже должны были бы сидеть в вагонах и, поглядывая на часы, ждать отправления поезда. Повидимому, произошло что-то необыкновенное.

Мои предположения тотчас же подтвердились. К двери подошел вокзальный служащий и кнопками прикрепил на ней кусок картона с надписью: «Движение поездов прекращено до последующего уведомления». Только теперь я понял, что именно об этом говорил и вокзальный диктор.

Ситуация в общем была ясной. Я знал из газет, что уже в течение продолжительного времени на железных дорогах назревал грандиозный конфликт. Сотни тысяч железнодорожников – машинисты и кондукторы – чуть ли не год назад предъявили железнодорожным компаниям требование об увеличении зарплаты на два доллара пятьдесят центов в день, с тем чтобы хоть немного привести ее в соответствие с растущей дороговизной жизни. Переговоры профсоюзов железнодорожников (или братств, как они именуются з Америке) с правлениями отдельных компании не дали положительного результата. Позднее в Чикаго состоялись переговоры, в которых участвовали представители всех компаний и профсоюзов. Эти переговоры также окончились безрезультатно. Опасаясь всеобщей стачки железнодорожников, в дело вмешалось правительство, взяв на себя роль непрошенного «посредника». Под давлением правительственных органов руководители профсоюза пошли на значительное снижение требований и выразили согласие ограничиться прибавкой н один доллар сорок четыре цента. Но компании, опираясь на рекомендации «посреднического бюро», отказались поднять зарплату даже и на эти гроши. Железнодорожникам не оставалось ничего другого, как прибегнуть к стачке.

Ее начала ожидали со дня на день. И вот она стала совершившимся фактом. Вместе с профсоюзами машинистов и кондукторов забастовали и остальные профсоюзы, объединяющие работников других железнодорожных профессий. Они бастовали не только из солидарности с машинистами и кондукторами, но и выдвигали свои собственные требования Стачка железнодорожников стала генеральной. «До последующего уведомления»… Как бы ни возмущалась публика в зале, она хорошо понимала, что означает это выражение. Ждать «последующего уведомления» явно не имело смысла. Пассажиры, едущие по неотложным делам, ринулись в аэропорт и на станции междугородних автобусных линий. Вокзал Начал быстро пустеть.

Я тоже направился к выходу. В коридорах и залах покинутые носильщиками пассажиры в растерянности стояли возле своего багажа. В уголке, на груде чемоданов и пакетов уложенных на тележку, с унылым видом сидели три девушки – очевидно, три подруги, отправляющиеся в совместное турне, которое сорвалось таким неожиданным образом Возле выходов на платформы пригородных линии еще толпилась публика, не успевшая, видимо, примириться с мыслью, что не попадет домой, как всегда, через час-другой.

При выходе из вокзала, в ожидании такси, я разговорился с двумя железнодорожниками. Их должность я не мог определить, но ясно было, что они принадлежат к многотысячной армии низших служащих Пенсильванской железной дороги. Оба охотно отвечали на мои вопросы, видя, что они продиктованы не праздным любопытством, а сочувствием и желанием разобраться в происходящем.

– Ну, конечно, нелегко будет продержаться на пособие из стачечного фонда, – озабоченно говорит один из них. – Жена у меня не работает, а едоков в семье пятеро. Но и на теперешнее жалованье не очень-то проживешь. Считайте сами: я получаю четыре доллара сорок центов в день, в месяц это составляет около ста пятнадцати долларов. Подумайте только – сто пятнадцать долларов. Как же я могу на эти деньги просуществовать? За комнату я плачу двадцать пять долларов, за проезд от дома до вокзала и обратно уходит семь. На питание и все остальное приходится восемьдесят три… Живем впроголодь.

– Надо еще добавить, – вставляет другой железнодорожник, – что мы больше не покупаем одежду, донашиваем только старую. Посмотрели бы вы, в чем ходят мои дети и жена. Не поверите, что мы живем в богатой Америке, примете нас за беженцев с оккупированных немцами территорий, – говорит он с горькой иронией.

Восемьдесят три доллара на еду и одежду для семьи из пяти человек! Не надо долго размышлять, чтобы понять всю трагичность положения семей моих неожиданных собеседников и причины, побудившие их вместе с другими железнодорожниками начать стачку. Ведь если бы их семьи питались мало-мальски нормально, не говоря уже о других расходах, то на одно лишь питание у них уходило бы минимум сто двадцать долларов в месяц, то-есть больше всей нынешней зарплаты.

Но нормальное питание семьи рабочего и служащего в условиях современной Америки – это нечто совершенно недостижимое. «Три четверти наших городских семейств питаются недостаточно, и только одна семья из десяти в состоянии питаться нормально», – таково свидетельство американских экономистов Р. и О. Гослин. Согласно приводимым в отчете сенатской комиссии данным, свыше двадцати миллионов рабочих и служащих, в большинстве – единственные кормильцы семей, получают менее ста пятидесяти долларов в месяц. Рост дороговизны, непрерывно продолжающийся после отмены контроля над ценами, делает эту сумму просто ничтожной. Достаточно сказать, что месячный прожиточный минимум семьи из четырех человек исчислялся до отмены контроля над ценами в сумме около трехсот долларов. Это, однако, был минимум в буквальном смысле слова. При доходе в триста долларов семья могла приобретать – для мужа одно пальто раз в шесть-семь лет и один костюм раз в три года, для жены – пальто раз в четыре года; для питания при гаком доходе в неделю можно было потреблять только один фунт маргарина, четверть фунта бэкона. Сейчас для расхода на те же статьи бюджета требуется уже не триста, а свыше четырехсот долларов в месяц.

– Так дальше продолжаться не может, – резюмирует свои экономические выкладки первый железнодорожник. – Мы живем, как нищие, а если не добьемся прибавки, то скоро и вовсе потеряем человеческое подобие.

– Ну, на этот раз, пожалуй, мы свое получим, – говорит его товарищ. – Нас ведь целая армия, надо только крепко держаться.

Действительно, во всеобщей стачке железнодорожников принимало участие около 1250 тысяч человек – это была целая армия труда. Но именно потому, что стачка подняла такую огромную массу рабочих и служащих, именно потому, что в случае успеха она оказала бы большое влияние на другие отряды американского рабочего класса, против железнодорожников ополчилась вся реакция. В движение был приведен весь аппарат государственной власти. Президент Трумэн издал приказ о временном переходе железных дорог под контроль правительства, чем формально превращал железнодорожников в государственных служащих, а это лишало их права бастовать в защиту своих требований. Вместе с тем военное министерство распорядилось, чтобы армия была готова «помогать всеми возможными способами». Под таким нажимом и под недвусмысленной угрозой репрессий руководство профсоюзов, не считаясь с тем, что массы готовы бороться до успешного конца, согласилось на прибавку в один доллар двадцать восемь центов. Но даже и эта прибавка была частичной победой. Значение стачки состояло в том, что армия железнодорожников почувствовала силу своего организованного массового отпора, который она может противопоставить грабительской политике монополий и который, при правильном руководстве, может дать гораздо больший политический и экономический эффект.

9. ГОЛОС НАРОДНОГО ПЕВЦА

Пятнадцать миллионов негров, проживающих в Соединенных Штатах, зачислены американскими расистами в разряд «неполноценных существ», будто бы неспособных к восприятию современной культуры и техники. На этом «основании» гнусные представители американской «расы господ» – достойные потомки вчерашних рабовладельцев и фактические рабовладельцы сегодня – позволяют себе всячески угнетать многомиллионный негритянский народ. И вопреки всем рогаткам и притеснениям, люди с темной кожей, выдвинувшие из своей среды немало высокоодаренных деятелей науки и культуры, дали в XX веке угнетающей их стране-мачехе наиболее талантливого ее артиста, имя которого известно всему миру. Ни один американский артист никогда не пользовался такой широкой популярностью, как Поль Робсон – замечательный певец и драматический актер, общественный деятель, мужественный борец за дело мира и демократии, любимый оратор народных митингов. Американским «сверхчеловекам» есть от чего прийти в бешенство при одном упоминании его имени!

Выдающийся талант Поля Робсона сумел пробить себе дорогу даже в Соединенных Штатах, где артист обычно становится объектом коммерческой эксплоатации со стороны хищного антрепренера. Через все испытания, выпадающие на долю американского артиста, притом негра, Робсон пронес свое стремление к подлинному большому искусству. Где бы он ни выступал – на сцене оперного театра или на экране кино, у микрофона радиостудии или с концертных подмостков, – Поль Робсон всегда представлял реалистическое направление в искусстве, доступное пониманию широких слоев народа.

Огромное влияние на творческую деятельность негритянского певца оказало пребывание его в СССР в 1934 году, когда перед ним раскрылось во всем своем величии свободное советское искусство. Вместе с тем перед ним открылся совершенно новый мир, не знающий угнетения человека человеком, мир, где все люди равны независимо от Цвета кожи и происхождения, где проповедь расовой ненависти карается, как злейшее преступление.

С тех пор Поль Робсон питает к нашей стране глубокую и искреннюю дружбу и пользуется любым случаем для того, чтобы ее выразить. Если где-нибудь устраивается собрание друзей Советского Союза, Робсон – неизменный и активный его участник.

Мне случилось присутствовать на одном из таких митингов, созванном Национальным советом американо-советской дружбы в Медисон-сквер-гарден.

Медисон-сквер-гарден – обычное место митингов прогрессивных организаций: здесь выступают и с обличением фашистского диктатора Франко и в защиту испанских республиканцев, томящихся в тюрьмах Испании, здесь неоднократно собирались «Прогрессивные граждане Америки», а позднее – члены прогрессивной партии; с трибуны этого зала разоблачают американский фашизм, расовую дискриминацию, экспансионистскую политику монополий. Здесь можно видеть известных американских и зарубежных прогрессивных деятелей.

На этот раз митинг являлся демонстрацией дружбы между американским и советским народами по случаю годовщины Великой Октябрьской революции и годовщины установления дипломатических отношений между США и СССР.

В огромном помещении Медисон-сквер-гарден, вмещающем двадцать тысяч человек, не было ни одного свободного места. Тут собрались рабочие, служащие, интеллигенция, люди всех национальностей, населяющих Нью-Йорк. Они расположились на ярусах, идущих вокруг всего зала, в центре которого, на помосте, стояла трибуна.

Перед микрофоном, под лучами мощных юпитеров, ораторы сменяют друг друга, а интерес слушателей к митингу ни на йоту не ослабевает. Тема, затрагиваемая в речах, им близка и понятна. Ораторы подчеркивают значение Советского Союза для международного мира и безопасности, доказывают гибельность наметившихся в США тенденций к ухудшению отношений с СССР, тенденций, вызванных стремлением заправил Уолл-стрита к установлению мирового господства, осуждают подготовку новой войны, которую лихорадочно проводит реакционная военщина. По реакции публики невозможно сомневаться в ее полном согласии с тем, что говорится с трибуны.

Очень высоко ценят здесь слово правды о Советском Союзе, о достижениях советского народа в деле восстановления разрушенных немецко-фашистскими ордами сел и городов, фабрик и заводов, об успехах в выполнении послевоенной пятилетки. Об этом говорит представитель советского посольства. Его сообщение сопровождается частыми аплодисментами и овациями. Когда он говорит о росте благосостояния советских людей, его слушают затаив дыхание. Очевидно, многие слушатели, если не все, мысленно сравнивают этот факт с непрерывным ухудшением собственного материального положения.

Но вот на трибуну поднимается новый оратор – темнокожий человек огромного роста, с добродушной улыбкой на лице. Его встречают особенно продолжительными аплодисментами. В этой аудитории о людях судят не по цвету их кожи, а по их делам. Поля Робсона все знают как активнейшего политического деятеля, бесстрашного борца за права рабочего класса, за национальное равенство.

Робсон приветливо и с достоинством раскланивается на все стороны, пока не стихает гром аплодисментов, затем подходит к микрофону. Он говорит на ту же тему, что и предыдущие ораторы, но его содержательная речь своеобразна и неповторима. Робсон все время украшает ее песней. И когда раздаются звуки могучего и вместе с тем мягкого баса Робсона, зал в восхищении замирает. Песня напрашивается сама собой, когда Робсон говорит о великом советском народе, о его творческом порыве, о братском содружестве национальностей Советского Союза. Он исполняет любимые песни советского народа, некоторые из них на русском языке. Публика подхватывает популярную мелодию «Песни о Родине». «Широка страна моя родная…» – поют вместе с Робсоном тысячи голосов, и, слушая их, лишний раз убеждаешься в том, что Родина социализма – родная страна не только для советских людей, но и для несчетных миллионов простых людей во всем мире.

Долго не смолкает овация после того, как Робсон кончает свое прочувствованное выступление.

После митинга мне удалось повидаться с Полем Робсоном. Я застаю его в особом помещении Медисон-сквер-гарден, где обычно спортсмены или артисты ждут своего выхода на сцену.

Мы знакомимся, и я говорю Робсону, какой большой вклад он вносит своими выступлениями в дело укрепления дружбы между народами СССР и США. Робсон улыбается своей добродушной улыбкой и говорит:

– Когда мои политические враги хотят бросить мне обвинение, они обзывают меня «красным агитатором», задавшимся целью пропагандировать Советский Союз и его успехи. Они не понимают, какую честь оказывают мне этим. Да, я действительно пропагандист достижений вашей страны, потому что я мечтаю о том счастливом времени, когда и моя страна сможет с гордостью провозгласить о таких же достижениях.

Рсбсон вспоминает о наиболее ярких эпизодах своего пребывания в СССР, а затем резюмирует:

– Нужно ли подчеркивать, что там, в Советском Союзе, я чувствовал себя совсем другим человеком? Когда я прохожу по улицам Нью-Йорка или любого иного американского города, я всюду замечаю обращенные на меня взгляды, полные ненависти или презрения. Некоторые прохожие сторонятся меня, как прокаженного. Кое-кто смотрит с состраданием к несчастному негру, с жалостью, не менее оскорбительной, чем бранное слово… А в Москве я всегда и везде чувствовал себя среди друзей, хотя бы меня и окружали незнакомые люди. И самое главное – хотя я и там оставался негром, я был прежде всего человеком. Просто человеком, как все другие люди. Это незабываемое ощущение трудно представить тому, кто не имеет черной кожи да притом не вынужден жить в такой стране, как Соединенные Штаты.

Одного этого факта, не говоря уже о многих других, которые приводил Робсон, было вполне достаточно, чтобы объяснить, почему он питает такие горячие симпатии к советской стране и не жалеет усилий, чтобы пробудить к ней симпатии у миллионов простых американцев – черных «белых. По характеру своей артистической деятельности Поль Робсон уже давно является народным певцом. Он выступает с общедоступными концертами перед рабочими, перед фермерами. В 1949 году он в течение двух месяцев разъезжал по всей стране, давая бесплатные концерты для тех, кто не имел возможности приобрести билеты. В 1950 году он с той же целью совершил турне по южным штатам. Местные расисты – из ненависти к Робсону, а также из страха перед его влиянием на массовую аудиторию – закрыли для него концертные залы. Но он нашел выход из положения, устраивая свои концерты в церквах.

– В церквах я пою, – рассказывал он о своем турне французскому прогрессивному писателю Клоду Моргану а на улицах, где десятки тысяч негров собираются меня послушать, я выступаю с речами.

Популярность Робсона среди трудящихся США, в особенности негров, очень велика. Он не в состоянии принять все приглашения, которые присылают ему прогрессивные организации. Основа этой популярности в народности его искусства, в его боевой политической устремленности. По его собственным словам, песня является для него политическим оружием. «Я не думаю, – заявляет он, – что артист может стоять вне политики. Что касается меня, то я стою на стороне народа».

Программы его концертов поражают своей продуманностью и содержательностью. Он поет и негритянские народные песни, рассказывающие о страданиях и унижениях черного человека, и боевые песни американского рабочего класса. Он исполняет песни советских композиторов, китайские революционные марши, песни испанских республиканцев, внедряя в сознание своей аудитории идеи международной пролетарской солидарности. В его репертуаре есть и классические произведения. При их помощи он приобщает массы к сокровищнице музыкального искусства, которую американские носители мракобесия хотели бы держать от народа за семью печатями.

Поль Робсон входит в состав руководства прогрессивной партии, возглавляет прогрессивную негритянскую организацию «Совет по африканским делам», участвует в работе Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира. Его голос можно слышать в залах Парижа, Лондона и других европейских городов, когда гам созываются съезды международных демократических организаций. В 1949 году Робсон посетил Москву, где дал несколько концертов, встретивших горячий прием советской аудитории.

Общественная и артистическая деятельность Поля Робсона, сделавшая имя народного певца всемирно известным, вызывает ненависть со стороны правящих классов США. Они ненавидят его за неукротимую энергию, с которой он борется против реакции, разоблачает поджигателей войны, противодействует «оболваниванию» американцев – политическому и культурному.

И реакция решилась на подлый акт, говорящий о том, что она непрочь попробовать фашистские приемы борьбы против сторонников мира и прогресса. Реакция задумала публично линчевать Поля Робсона.

Вооруженная фашистская банда, которой было поручено расправиться с Робсоном, собиралась осуществить свое черное дело во время его выступления на массовом митинге в городе Пикскилле, поблизости от Нью-Йорка. Но участники митинга во главе с видным прогрессивным писателем Говардом Фастом организовали отпор зарвавшимся фашистским молодчикам и не допустили расправы. Попытка реакции заставить навсегда замолчать мощный голос Робсона позорно провалилась.

В бешенстве от своей неудачи американские реакционеры решили взять реванш, поручив государственному департаменту отнять у певца заграничный паспорт и запретить выезд за границу. Вслед за этим министерство юстиции потребовало от владельцев спортзала Медисон-сквер-гарден, чтобы они порвали контракт на аренду зала для проведения митингов с участием Поля Робсона.

Но никакие преследования, никакие ухищрения пигмеев из государственного департамента или министерства юстиции не смогут заглушить голос Поля Робсона. В последнее время он с гневом клеймит интервенцию американских империалистов в Корее, повсюду находя отзывчивую аудиторию. Негры хорошо понимают что происходит в Корее, потому что то же самое происходит с нашим народом в Африке, – говорил он, обращаясь к своим слушателям в Гарлеме прямо с грузовика. – Все дело здесь в золоте, нефти олове и других естественных богатствах, которые народы Кореи, Африки, Вест-Индии и все цветные народы имеют законное право использовать по своему собственному усмотрению. Но те же люди, которые владеют хлопковыми плантациями на юге США, задумали силой захватить богатства корейского народа… Мы, простые люди Америки, отвечаем на это: «Руки прочь от Кореи!»

Негодующий голос Поля Робсона громко звучит в Америке Тысячекратным эхом отдается он и за океаном, в сердцах всех тех, кому дорого дело мира и ненавистны черные дела поджигателей войны.

10. НАРОД В БОРЬБЕ

«Хотя позиции империализма после второй мировой войны во многом оказались подорванными и судьбы прогнившего, отживающего свой век капиталистического режима окончательно предрешены, империализм не собирается добровольно уйти к праотцам, в область истории. Напротив, он старается снова и снова поднять голову, проводит драконовские меры против прогрессивных организаций и демократического движения, стремится сколотить всякие блоки своих союзников из числа реакционных правительств других стран и занят бесшабашной подготовкой новых и еще более преступных актов агрессии во имя осуществления своих стремлений к мировому господству» (В.М. Молотов).

Эта яркая характеристика агрессивных устремлений империализма попадает не в бровь, а в глаз империалистам Соединенных Штатов, главной цитадели мировой реакции.

К внешнеполитическим авантюрам монополисты Уолл-стрита и их прислужники в правительственных учреждениях Вашингтона стали готовиться буквально на другой день по окончании второй мировой войны. Если темпы и размеры этой подготовки на первых порах отставали от планов поджигателей войны, то причиной этого была создавшаяся к тому времени в стране обстановка: усталость масс от войны и экономических лишений; антивоенные настроения, резко проявившиеся не только среди гражданского населения США, но, что особенно важно, среди военнослужащих армии и флота, требовавших немедленного возвращения на родину и срочной демобилизации. Как известно, эти настойчивые требования во многих случаях вылились в настоящие мятежи, грозившие правящим классам серьезными последствиями. Положение осложнялось также крупными конфликтами в промышленности, нараставшими по всей стране.

Американской реакции пришлось поэтому уделить чрезвычайно большое внимание укреплению своего ненадежного тыла. Она делала все для того, чтобы сломить внутреннюю оппозицию агрессивному курсу внешней политики США, отравить ядом милитаристской и шовинистической пропаганды возможно большее число американских обывателей, сделать их своим послушным орудием. В борьбе с силами прогресса, с силами, выступающими против экспансионистской политики, олигархия «60 семейств» не останавливалась ни перед какими средствами. Через Конгресс спешно протаскивались законопроекты, ограничивавшие права профсоюзов и, в частности, препятствовавшие проведению стачек. Белый Дом начал настоящий поход против демократических сил. В марте 1947 года, почти одновременно с опубликованием пресловутой «доктрины Трумэна», вошел в силу приказ президента о проверке «лояльности» государственных служащих. Цель этого приказа состояла в том, чтобы удалить из государственных учреждений всех прогрессивных деятелей. Несколько позже на основе этого приказа министерством юстиции был составлен список «подрывных» организаций, в котором фигурировали коммунистическая партия, Национальный совет американо-советской дружбы, Научно-исследовательская ассоциация в области труда, Объединенный комитет помощи антифашистам-эмигрантам, Конгресс борьбы за гражданские права и десятки других демократических организаций. Один факт принадлежности служащего к этим организациям являлся, в соответствии с приказом Трумэна, вполне достаточным основанием для увольнения.

Но крестовый поход реакции против прогресса натолкнулся на упорное сопротивление американского народа в лице его передовых представителей. Спустя несколько дней после того, как президент Трумэн выступил со своей «доктриной» вмешательства в европейские дела и с требованием поддержки реакционных режимов в Греции и Турции, по всей стране прокатилась широкая волна митингов, на которых резко осуждался новый, открыто агрессивный курс американских правящих кругов. В Нью-Йорке на грандиозном митинге, устроенном организацией «Прогрессивные граждане Америки», присутствовало свыше двадцати тысяч человек. Митинг единодушно принял резолюцию протеста против «доктрины Трумэна». Вместе с этим участники митинга, понимая, что «доктрина Трумэна» и приказ о проверке «лояльности» являются лишь двумя сторонами одной и той же реакционной политики, потребовали также немедленной отмены приказа. Число американцев, желавших принять участие в демонстрации протеста, было так велико, что пришлось одновременно устроить параллельный митинг в другом помещении. Кроме того, много тысяч нью-йоркцев слушали на улице передачу выступлений по радио.

Все более широкие слои американского народа, в первую очередь трудящиеся, начали осознавать, что только путем массового сопротивления антинародной политике правящих кругов можно обуздать темные силы реакции.

В мою бытность в Америке мне нередко приходилось наблюдать в самой различной форме проявления этого народного отпора поползновениям реакционных сил. Я видел демонстрации трудящихся на улицах Нью-Йорка и Вашингтона, видел пикеты матерей и жен военнослужащих, державшие в осаде Белый Дом и Конгресс, присутствовал на массовых митингах, беседовал с представителями различных слоев населения. В этих беседах я слышал голоса протеста – решительные и гневные – против антидемократических мероприятий правительства, против политики развязывания войны, против антисоветского направления дипломатии государственного департамента. Этот протест отражал мысли и чаяния простых людей Америки, безоговорочно выступающих, за политику мира, и показывал, какая пропасть лежит между американским народом и разжигающими военную истерию ставленниками Уолл-стрита.

Об этом красноречиво свидетельствовал, в частности, состоявшийся уже в период проведения «двухпартийной» антисоветской внешней политики митинг в Нью-Йорке, на котором выступили председатель Национального совета американо-советской дружбы доктор Мелиш и настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон. Их призыв к защите мира и дружбе с Советским Союзом был воспринят аудиторией с необычайным энтузиазмом. Приветственные возгласы и аплодисменты наполняли огромный зал.

Мой сосед слева, человек средних лет, оживленно реагирует на все то, что говорится с трибуны. Он внимательно вслушивается в слова ораторов, горячо аплодирует. По виду это, пожалуй, рабочий. Когда начинается сбор пожертвований в фонд Национального совета, он, не задумываясь, лезет в тощий бумажник и вносит свою лепту в кружку сборщика. То же самое охотно делают и остальные присутствующие, хотя ясно, что для большинства из них это серьезная материальная жертва. Время от времени сосед обменивается со мной репликами. Узнав, что имеет дело с советским гражданином, он заводит со мной разговор.

Стараясь не мешать ходу собрания, он расспрашивает меня о жизни в Советском Союзе и, в свою очередь, рассказывает о себе, о своей работе, о вызванной инфляцией дороговизне. Постепенно в разговор втягивается и его товарищ. Их особенно угнетает надвигающийся на страну экономический кризис и – как результат его – страшный призрак безработицы. Касаются они и политической обстановки в США.

– Самое тревожное сейчас это то, что фашистская мразь начинает все более наглеть, – с беспокойством заявляет мой сосед. – Если мы будем молчать, то они сядут нам на шею. Это уже пахнет не трумэновской «проверкой лояльности». Как бы тогда у нас для «нелояльных» не появились концлагери на гитлеровский манер.

Этого мы не допустим, – с решительным видом говорит его товарищ. – Мы не будем сидеть сложа руки. Если каждый из нас сделает свое дело, фашисты не пройдут. Этот боевой клич испанских республиканцев он, должно быть, употребил намеренно. – Надо бить их всюду, где только встретишь. Тогда фашисты нас не одолеют. Рабочих – миллионы… Да и не одни только рабочие ненавидят эту сволочь.

– Беда в том, что не все еще сознают опасность, – замечает сосед. – Не все рабочие действуют заодно.

– Это верно, – соглашается другой. – Надо сделать еще очень много, чтобы добиться единства действий всех рабочих организаций. А когда мы этого добьемся, то и другие охотно к нам присоединятся.

Мои собеседники – несомненно, нью-йоркские рабочие – проявили незаурядное понимание сложившейся ситуации. Рассуждения, подобные тем, которые они высказали, слышались все чаще и чаще, по мере того, как обострялась борьба между силами прогресса и реакции. Это не были пустые слова. Они подкреплялись решимостью бороться с растущей фашистской опасностью.

Как бы иллюстрацией к этому разговору явилась сценка, свидетелем которой я стал в рабочих кварталах Бронкса.

Я ехал в такси. На какой-то небольшой площади такси на минуту застряло перед светофором. Оглянувшись по сторонам, я заметил толпу людей, собравшуюся на площади вокруг открытого грузовика. На нем стояло трое мужчин. Один из них держал речь. Внезапно на грузовик взобрался здоровенный детина в надвинутой на лоб шляпе. Он попытался оттеснить оратора в сторону. Следом за ним полезли еще двое-трое молодчиков. На грузовике началась перебранка и возня, перешедшая в потасовку.

Из толпы понеслись негодующие выкрики. Раздались свистки полицейских. В этот момент такси тронулось.

Заинтересованный происшествием, я прошу шофера повернуть обратно. Когда мы подъезжаем снова к месту митинга, с грузовика весьма бесцеремонным образом стаскивают тех молодчиков, которые только что на него забрались. Здоровенный детина уже без шляпы. Вид у него сильно помятый. Примерно так же выглядят и его компаньоны.

Я высовываюсь из такси и спрашиваю, в чем дело.

– Ничего особенного, – хладнокровно отвечает мне молодой парень в рабочем комбинезоне. – Просто одна из предвыборных потасовок. Хулиганы пытались сорвать летучий митинг рабочей партии.

– Кто они?

– Должно быть, наемные громилы из республиканской партии или фашисты из «Христианского фронта». А может, еще какие-нибудь головорезы. Да им у нас не дают ходу, – заключает он.

Действительно, реакция рабочих на вмешательство фашистских хулиганов была быстрой и энергичной.

Вскоре после митинга с участием Мелиша и Джонсона я встретился с видным прогрессивным писателем. Это дало мне возможность познакомиться с точкой зрения передовой американской интеллигенции на задачи прогрессивного движения.

Мой знакомый был делегатом на конференции демократических организаций, состоявшейся в сентябре 1946 года в Чикаго. Эта конференция заложила основы организации «Прогрессивные граждане Америки».

Мы заговариваем о митинге. Я рассказываю писателю о своих наблюдениях.

– Настроение ваших соседей на митинге вовсе не редкость, – замечает он. – Я не говорю уж о рабочих, они занимают наиболее радикальные позиции. Я говорю об интеллигенции. Конечно, не о продажных писаках Херста и Мак-Кормика и не о чиновниках-бюрократах, а о мыслящих, честных интеллигентах. Среди них теперь немало таких, которые поддерживают рабочих и заявляют вместе с ними: «Мы не будем сидеть сложа руки».

Писатель умолкает на минуту, затем говорит:

– Вы знаете, сейчас в умах интеллигенции происходит очень серьезная переоценка ценностей. Многие из нас всегда были безусловными противниками фашизма, мы ненавидели Гитлера, Муссолини, Франко, мы выступали против них публично, шли в интернациональные бригады на помощь республиканской Испании. Войну против Германии и Японии мы рассматривали как войну демократии против фашизма. Но теперь, когда фашизм Гитлера и Муссолини разгромлен, в самой нашей стране реакция непрочь ввести их методы. Это, однако, происходит за дымовой завесой «демократии», что мешает некоторым интеллигентам разобраться в существе дела. Но все же они постепенно разбираются. Этому немало способствует «Комитет по расследованию антиамериканской деятельности», этому помогают такие махровые реакционеры, как нью-йоркский губернатор Дьюи, начальник федеральной разведки Джон Эдгар Гувер и их присные. Кто лучше этих господ может убедить честного демократа в необходимости отстаивать от них демократию?

Во всех отраслях науки и культуры в Соединенных Штатах есть люди, подымающие свои голоса против посягательств на демократию, а вместе с тем и на самую науку и культуру. Прогрессивное творчество таких представителей молодого поколения писателей, как Говард Фаст или Альберт Мальц, неотделимо от их политической деятельности, за которую они были присуждены к тюремному заключению. Их мужественному примеру следуют передовые драматурги, поэты, композиторы, художники, выражающие в своем творчестве жизненную правду. Группа американских деятелей кино, на которых обрушал свои репрессии «Комитет по расследованию антиамериканской деятельности», бесстрашно отстаивала свои убеждения перед фашистскими главарями комитета.

Настроения прогрессивной интеллигенции ярко проявились на созванной осенью 1947 года конференции по вопросу о гражданских свободах в США. Она была подготовлена организацией «Прогрессивные граждане Америки». В ней участвовало свыше двух тысяч делегатов, по преимуществу деятелей науки и культуры.

Участники конференции горячо призывали к отпору проискам реакции в США. Ораторы в своих выступлениях на многочисленных фактах показали, что в Америке усиливается фашизм, который «предпринимает концентрированные, сознательные и ожесточенные атаки против демократии во всех областях жизни». Профессор Иллинойского университета Дебур привел данные о реакционном законодательстве, в спешном порядке проводимом в ряде штатов. Это законодательство предусматривало создание местных комиссий по расследованию «антиамериканской деятельности» для чистки всех местных учреждений от демократических деятелей. Писатель Мальц заявил, что «Комитет по расследованию антиамериканской деятельности стремится уничтожить в Соединенных Штатах не только последователей Маркса, но и сторонников любой социальной реформы; комитет предлагает вымазать дегтем и вывалять в перьях всякую идею, которая является либеральной и гуманной, и оклеветать всякое художественное произведение, выражающее идею братства людей».

В таком же духе высказывались и другие делегаты. Конференция единогласно приняла резолюцию с требованием ликвидации «Комитета по расследованию антиамериканской деятельности» и отмены приказа Трумэна о «проверке лояльности». Она осудила политику преследования компартии, взяла на себя обязательство бороться за отмену антирабочего закона Тафта-Хартли, выступила против дискриминации во всех ее видах – по признакам расы, вероисповедания, национального происхождения или политических убеждений.

Прогрессивное движение в США не остановилось на создании такой сравнительно узкой общественной организации, как «Прогрессивные граждане Америки».

Наступление реакции, выразившееся в походе на демократические свободы, преследовании прогрессивных организаций, объявлении их «подрывными», ограничении прав профсоюзов, подготовке запрета коммунистической партии, антинародной внешней политике, вызвало к жизни народную коалицию, в которую вошли рабочие, мелкие фермеры, передовая интеллигенция, средние слои города. Демократическую коалицию активно поддерживают американские коммунисты. Выразителем взглядов этой коалиции является основанная в 1948 году прогрессивная партия. Говоря о значении борьбы за ее создание, председатель коммунистической партии США Вильям Фостер подчеркнул, что она является частью «охватившей весь мир борьбы демократических масс, сопротивляющихся засилью монополистов Уолл-стрита, которые в своем стремлении к мировому господству стараются навязать народам третью мировую войну».

Но основной силой, противостоящей реакции в США, является американский рабочий класс во главе со своим авангардом – коммунистической партией.

В годы второй мировой войны компартия США подверглась серьезным политическим испытаниям. Возглавлявший ее тогда оппортунист Эрл Браудер, этот, по выражению Вильяма Фостера, «главный марксист Национальной ассоциации промышленников», пытался ликвидировать компартию. В полном соответствии со своей оппортунистической политикой он добивался мирового господства американских империалистических монополий.

Но партия разгромила браудеризм. Она разоблачила также подлых провокаторов Буденца и Филбрика, с тайными целями засланных в партию американской разведкой – Федеральным бюро расследования. Под руководством председателя партии Вильяма Фостера и генерального секретаря Юджина Денниса она решительно преодолевала как правые, так и «левые» уклоны от генеральной линии и в этой борьбе закалила свои кадры.

Характеризуя деятельность коммунистической партии США за последний период, Юджин Деннис говорил:

«В послевоенный период наша партия все усиливает историческую борьбу в самой цитадели международной реакции против магнатов Уолл-стрита, которые стремятся подражать круппам, тиссенам, шахтам и их прихвостням – гитлерам и геббельсам. За последние пять лет большинство руководителей и членов нашей партии боролись против доктрины Трумэна, против плана Маршалла и Северо-Атлантического военного пакта. Сначала мы, коммунисты, боролись одни. Но теперь все большее число рабочих, передовых людей начинает понимать справедливость наших предостережений и включается в активную борьбу за мир. Многие присоединяются к нам в ходе кампании за запрещение атомной и водородной бомбы, за пакт мира с Советским Союзом, со странами народной демократии и новым Китаем, против возрождения фашизма и милитаризма в Германии и Японии». (Из речи 2 мая 1950 г.)

К этому следует добавить, что летом 1950 года, с самого начала американской интервенции в Корее, компартия активно выступила против осуществления разбойничьих планов Уолл-стрита. «Руки прочь от Кореи! – гласит призыв Национального комитета компартии. – Ни одного человека, ни одного орудия, ни одного самолета для интервенции в Корее!»

Американские правящие круги обрушивают на компартию – в особенности с начала интервенции в Корее – жестокие репрессии, рассчитывая сокрушить ее и лишить влияния на широкие массы трудящихся, а вместе с нею подавить и все другие демократические силы в США.

В тюрьму был брошен генеральный секретарь партии Юджин Деннис. Осуждены по ложному обвинению в «заговоре» против правительства США десять других ее руководителей. Угроза судебной расправы висит над тысячами коммунистов и им сочувствующих. Повсеместно власти преследуют и арестовывают людей только за то, что они участвуют в движении сторонников мира, распространяют листовку: «Руки прочь от Кореи!»

Двадцать третьего сентября 1950 года вступил в силу фашистский закон Маккарэна-Килгора «О внутренней безопасности», который, по существу, ставит компартию и различные прогрессивные организации вне закона. Голосовавший против законопроекта член палаты от американской рабочей партии Вито Маркантонио публично заклеймил реакционеров Конгресса как фашистов, в негодовании воскликнув:

– Такими методами боролись против коммунизма Гитлер и Муссолини!

Эти слова прогрессивного деятеля прозвучали звонкой пощечиной всей американской реакции.

Состязаясь в реакционности с фашиствующими сенаторами, внес в Конгресс ряд законопроектов, направленных против компартии, и президент Трумэн.

Но тщетны попытки американской реакции путем всех этих гнусных репрессий уничтожить коммунизм, остановить сопротивление народных масс империализму. В защиту американской компартии выступают широкие слои населения, видящие в ней передовой отряд деятелей прогресса и демократии, знающие коммунистов как бесстрашных борцов за мир и против войны. Поднимаются на борьбу новые силы в профсоюзах, среди негритянского населения, среди молодежи, интеллигенции, фермеров. Их не останавливают никакие репрессии, они полны решимости обуздать темные силы американской реакции, пытающиеся повернуть историю вспять.

За десять дней до заключения в тюрьму Юджин Деннис говорил:

– Я иду в тюрьму с сознанием того, что история – на нашей стороне, с верой в то, что международный лагерь мира, демократии и социализма, возглавляемый Советским Союзом, непобедим и изо дня в день становится все сильнее и крепче.

В этой непоколебимой уверенности – основа жизненности сил прогресса в Соединенных Штатах.

СТОЛИЦА ПОДЖИГАТЕЛЕЙ ВОЙНЫ

1. „БЕСПОДОБНЫЙ“ ГОРОД

Несмотря на свое столичное положение, Вашингтон издавна слыл чем-то вроде заштатного городка, находящегося з стороне от больших дорог политического и экономического развития страны. Практические янки, за исключением безнадежных политических простаков, отдавали себе отчет в том, что Вашингтон с его Конгрессом, Белым Домом и другими учреждениями, символизирующими американскую «демократию», – это лишь парадная витрина фирмы, во внутренних помещениях которой вершатся дела, далеко не соответствующие ее фальшивой рекламе. Поэтому в американской литературе и публицистике Вашингтон долгое время презрительно третировался как нудное провинциальное захолустье, в котором кучка прожженных политиканов на виду у почтеннейшей публики непрерывно дерется между собою за тепленькие местечки в государственном аппарате или во имя интересов своих принципалов с Уолл-стрита, чикагской зерновой биржи и техасских нефтепромыслов.

Однако эта репутация Вашингтона как города-витрины или города-ширмы в последние годы благодаря стараниям определенных кругов стала претерпевать любопытную эволюцию. Во время войны и в особенности после ее окончания на книжном рынке США в изобилии появились книги, в которых американская столица всячески возвеличивается как «город неувядаемой славы» и «бессмертного величия». «Вот каков Вашингтон!» – с ложным пафосом восклицает в заглавии своей книги реакционный журналист Киплингер. «Вашингтон – бесподобный город», – на столь же высокой ноте вторит ему заголовок книги Веры Блум, дочери реакционнейшего конгрессмена от демократической партии Соломона Блума. Легко представить, сколько дифирамбов столице содержится в книгах с такими восторженно-рекламными названиями. В таком же роде и другая послевоенная книжная продукция о Вашингтоне, равно как и бесчисленные статьи в периодической прессе. Средний по количеству населения город – в Вашингтоне всего около шестисот тысяч жителей – на глазах у пораженных американцев, привыкших говорить о нем, в лучшем случае, с добродушной снисходительностью, ловко превращается в руках литературных жонглеров чуть ли не в центр мироздания. Фантазия наемных писак американского империализма, авансом провозглашающих Вашингтон столицей американизированного земного шара, поистине безудержна.

Я неоднократно приезжал в Вашингтон еще тогда, когда жил в Нью-Йорке. В один из таких приездов я совершил подробный осмотр города в компании вашингтонца Эрика Купера.

Наш маршрут начался от единственного в городе вокзала «Юнион-стэйшн». Через небольшой сквер, разбитый на привокзальной площади, мы поднимаемся на холм, возвышающийся над ближайшими районами столицы. На холме в здании Капитолия помещается Конгресс – высшее законодательное учреждение Соединенных Штатов. Местонахождение Конгресса породило ходячее в политических кругах выражение «на холме», ставшее синонимом слова «Конгресс» и почти вытеснившее его из обихода вашингтонцев.

Мы обходим массивное здание со всех сторон. Над центральным подъездом громоздится тяжеловесный купол, поддерживаемый колоннами в коринфском стиле. Рядом с Конгрессом дома, в которых расположены канцелярии сенаторов и членов палаты представителей, а также библиотека Конгресса и верховный суд США.

Эрик Купер останавливает меня перед фасадом Капитолия и вводит в элементарный курс вашингтонской топографии. Оказывается, мы стоим сейчас в пункте, через который проходят линии, делящие город в административном отношении на четыре части. Эти линии образуют улицы Норс-Кэпитол, Ист-Кэпитол и Саус-Кэпитол. Четвертая линия проходит не по улице, а через длинный и узкий парк, идущий на запад от Капитолия. Когда-то Капитолий, находящийся всего в одном километре от реки Потомак, был топографическим центром города. Но с тех пор Вашингтон так разросся, в особенности на северо-запад, что Капитолий очутился фактически на юго-восточной окраине, прижатой к Потомаку и его притоку – Анакоетии. Существующее административное деление на четыре неравные части явно устарело.

Решив осмотреть прежде всего северо-западную часть города, в котором находится большинство правительственных учреждений, памятников, музеев, мы направляемся по аллеям парка на запад от здания Конгресса. По обе стороны парка расположено несколько музеев и картинных галерей, за ними ряд департаментов (министерств) – юстиции, труда, торговли, сельского хозяйства. В конце парка, на обширной лужайке, высится огромный каменный обелиск. Это монумент Джорджу Вашингтону. Он стоит одиноко, представляя взору зрителя лишь четыре убогих плоских грани, уходящие ввысь: на них вы не увидите ни игры линий, ни гаммы цветов. Создатель этого каменного столба не проявил ни тени творческой фантазии. Зато внутренние стены обелиска выложены камнями, привезенными из разных местностей Америки и из развалин древности – из руин Карфагена, афинского Парфенона, храма Эскулапа. Есть камни с Везувия и даже с… могилы Наполеона на острове св. Елены.

Туристов этот обелиск интересует не потому, что он связан с памятью первого американского президента, а потому, что с его вершины превосходно виден весь город.

Лифт, устроенный внутри, поднимает туристов на высоту в пятьсот пятьдесят футов, откуда, как на ладони, виден не только весь Вашингтон, но и его окрестности. Отсюда можно разглядеть находящиеся по соседству памятники Томасу Джефферсону и Аврааму Линкольну. Они представляют собою архитектурные сооружения в форме античных храмов.

Несколько минут ходьбы от обелиска – и мы попадаем к Белому Дому, резиденции президента. В этом приземистом доме когда-то жил и работал Линкольн, руководивший отсюда борьбой за освобождение негров в войне между северными и южными штатами. В Белом Доме в течение тринадцати лет бессменно обитал Франклин Рузвельт, – единственный в истории США случай столь длительного пребывания одного и того же лица на посту президента. В апреле 1945 года сюда переехал Гарри Трумэн, очутившийся на посту президента случайно, вследствие смерти Рузвельта.

Рядом с Белым Домом стоит старинный четырехэтажный дом, занимающий почти целый квартал. Безвкусный архитектор, видимо страдавший пристрастием к колоннам, окружил ими дом со всех сторон, местами даже и на всех четырех этажах. До последнего времени в этом доме был расположен государственный департамент. Впоследствии он перебрался в бывшее помещение военного департамента, находящееся неподалеку, на 17-й улице. С другой стороны к Белому Дому примыкает здание казначейства (министерство финансов). Его вид представляет собою странную смесь стиля модерн с античными архитектурными мотивами.

Мы присаживаемся отдохнуть в Лафайет-сквере, перед Белым Домом. В сущности, мы уже обошли пешком весь центральный район Вашингтона, видели почти все парки, монументы и правительственные учреждения, занимающие сравнительно небольшую часть города – между Конгрессом и 17-й улицей. Только некоторые из министерств расположены в других районах.

Дальнейший осмотр совершается нами в такси, так как американская столица раскинулась на обширном пространстве. Наш маршрут проходит сначала через самую старую часть Вашингтона – Джорджтаун, затем по Массачузетс-авеню, вдоль которой тянутся кварталы роскошных особняков. Оттуда через живописный Роккрикпарк мы выезжаем на одну из главных городских магистралей – 16-ю улицу. В своей значительной части она занята дипломатическими миссиями, отелями и всевозможными храмами, включая масонские святилища.

Из этой поездки я вынес довольно отчетливое представление о топографии американской столицы. Она несложна. К району правительственных учреждений примыкают кварталы банковских, торговых и зрелищных предприятий, ресторанов и кабачков. Вокруг них широким полукругом тянется густо населенный «черный пояс» – районы, где живут негры. Всю остальную территорию города занимают жилые кварталы белого населения. Эти кварталы застроены по преимуществу маленькими коттеджами или так называемыми «блоками» – длинными двухэтажными домами разделенными на квартиры так, что каждая из них размещается на двух этажах. Небоскребов в Вашингтоне нет, как нет и фабрично-заводских районов. Все это резко отличает его от промышленных городов севера и востока страны и делает его похожим скорее на один из городов аграрного юга. Планировка Вашингтона выдержана в обычном стиле американских городов: подавляющее большинство улиц пересекается под прямыми углами. Исключение составляют лишь широкие проспекты-авеню, которые бороздят город во всевозможных направлениях.

Вашингтон выделяется среди американских городов – больших и малых – прежде всего своим искусственным происхождением. Он не развивался стихийно на основе местной промышленности, торговли или судоходства, а был построен именно для того, чтобы служить столицей Соединенных Штатов. Это обстоятельство главным образом и определяет физиономию города. Вашингтон кишмя-кишит всевозможными административными учреждениями. Последние иронически именуются «алфавитными», так как американцы ограничиваются в обиходе лишь начальными буквами слов, составляющих длинные названия учреждений. В их стенах работают десятки тысяч чиновников. Основную мгссу населения столицы составляют поэтому государственные служащие, работники коммунальных, торговых, зрелищных предприятий и ресторанов, домашняя прислуга. Большинство работников обслуживающих профессий – негры, или, как их иначе именуют, «цветные», составляющие около трети всего населения столицы.

Такой социальный состав населения Вашингтона не случаен. Одна из главных целей «отцов-основателей» (полупочетное, полуироническое звание первых руководителей новой республики после войны с Англией за независимость) состояла в том, чтобы расположить столицу вне крупных населенных центров, где много бедного, недовольного своим положением люда. Эта цель совпадает с намерениями современных потомков «отцов-основателей», стремящихся избавиться от неприятного соседства промышленного пролетариата. Расчет делался на то, что конгрессмены и сенаторы, разнокалиберные политиканы и дельцы смогут вершить здесь свои дела без постоянной оглядки на рабочие окраины. Чиновники, среди которых преобладают мелкобуржуазные элементы, хорошо вышколены и выдрессированы в роли послушных исполнителей хозяйской воли. Процесс дрессировки происходит постоянно, но своей кульминационной точки он достиг тогда, когда по почину президента Трумэна начала проводиться «проверка лояльности» государственных чиновников. Что касается негритянского населения столицы, то здесь, как и повсюду в американской «демократии», негров не принято считать людьми. «Стопроцентные» вашингтонцы англо-саксонского происхождения в лучшем случае рассматривают их как людей «третьего сорта». «Второсортными» они считают иммигрантов из Южной и Восточной Европы.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы и белое, в том числе «стопроцентное», население Вашингтона было в большом фаворе у американских законодателей, – скорее наоборот. Действительная или лицемерная боязнь Конгресса подвергнуться какому бы то ни было «давлению» со стороны местного населения привела к тому, что жители Вашингтона лишены даже тех формально-политических прав, которые имеет любой американский гражданин. Стоит калифорнийцу или пенсильванцу, луизианцу или нью-йоркцу поселиться в столице, как он немедленно лишается этих прав, ничего не приобретая взамен их. Жители Вашингтона, точнее – занимаемого им федерального округа Колумбия, не имеют права участвовать в избрании президента и представителей в Конгресс. Неоднократные попытки прогрессивных деятелей провести в Конгресс законопроект о предоставлении вашингтонцам избирательных прав неизменно проваливались. Вашингтонцы лишены даже привилегии местного самоуправления, которой обладают жители любого американского города. Округом Колумбия управляет особый комиссар, назначаемый президентом и Конгрессом. Характерно, что на протяжении последних лет, вплоть до августа 1947 года, Конгресс не находил для столицы лучшего комиссара, чем сенатор Бильбо – гнусный расист, взяточник и самый махровый из всех реакционеров, заседавших в сенате. Конгресс мог быть уверен, что при таком комиссаре прогрессивным элементам в Вашингтоне не будет оказываться никаких поблажек.

Несмотря на все свои старания, Конгрессу не удается избавиться от встречи лицом к лицу с недовольным населением. В первую очередь я имею в виду делегации всевозможных организаций, которые приезжают в Вашингтон, чтобы предъявить определенные требования, выразить протест против какого-либо мероприятия путем пикетирования правительственных учреждений или путем подачи петиций, деклараций и т.д. Расхаживающие вдоль решетки Белого Дома или у подъезда Конгресса пикетчики с плакатами являются повседневной деталью столичного быта. В фактах этого рода, как в капле воды, отражается растущий гнев широких масс населения, которых безжалостно грабят при помощи инфляции и у которых отнимают элементарные политические и профсоюзные права.

Живя в Вашингтоне, я был частым свидетелем и других форм протеста, рождавшихся тут же, в столице. Как ни изобретательны были «отцы-основатели» в выборе места для столицы, как ни стремятся современные правители быть подальше от «язвы пролетариата», все же пролетариат – хотя и не промышленный – в Вашингтоне существует. У него есть много причин для недовольства. Инфляция, породившая растущую изо дня в день дороговизну, задела Вашингтон больше, чем другие города. Стоимость жизни всегда была здесь очень высока, чего, однако, никак нельзя сказать о зарплате. А после войны диспропорция между стоимостью жизни и уровнем зарплаты еще более увеличилась. И вот стачки возникают одна за другой: бастуют водители автобусов и трамваев, телефонистки, служащие отелей и ресторанов, торговой сети. В любой части города можно видеть пикеты бастующих, несущих плакаты вроде, например, такого: «Ресторан «Гуд Фуд» несправедлив к своим служащим». Подобные плакаты являются не только выражением протеста, но и призывом к публике бойкотировать то или иное предприятие и тем самым способствовать успеху борьбы его служащих или рабочих.

Столичная полиция, как и всюду в США, приходит на помощь власть имущим, изыскивая всяческие поводы для того, чтобы обвинить бастующих в нарушении закона и жестоко расправиться с ними. По части самоуправства вашингтонские полисмены вряд ли уступят первенство полисменам других американских городов. Избиение и другие виды полицейского издевательства над вашингтонцами – это тоже повседневная деталь столичного быта. Масштабы и степень полицейского самоуправства, как правило, замалчиваются прессой, но в отдельных случаях они все же становятся достоянием гласности. Осенью 1947 года «Вашингтон-пост» сообщила, например, о факте зверского избиения двумя полисменами некоего Джулиуса Клегга находившегося затем под арестом в продолжение тридцати четырех часов без предъявления обвинения. Этот и подобный ему возмутительный случай избиения полисменом студента, имевший место почти одновременно, остались совершенно безнаказанными. Подобранные сенатором Бильбо и его достойными преемниками блюстители «порядка» спокойно предаются своим садистским наклонностям во имя сохранения «американских традиций личной свободы и неприкосновенности граждан», как выспренне выражаются в своих речах политиканы. Вместе с тем вашингтонская полиция неохотно занимается борьбой с преступностью, о чем говорит скандальный, увеличивающийся из года в год рост числа убийств, грабежей и краж со взломом. Выбор местоположения столицы, помимо вышеприведенных соображений, явился также результатом политического компромисса между оспаривавшими первенство штатами: Вашингтон был основан в тогдашнем географическом центре Соединенных Штатов.

Климатические условия – а хуже их, кажется, трудно было найти, – при этом во внимание не принимались. Вашингтон расположен в жарком и влажном поясе. «Только три места жарче, чем Филиппинские острова, – заявил однажды губернатор этих тропических островов Вильям Тафт: – Это Цинцинатти, Вашингтон и преисподняя…»

В течение пяти-шести месяцев в году вашингтонцы работают в условиях нестерпимой жары и духоты, не избавляясь от них и ночью. Чиновники, находящиеся на верхних ступенях бюрократической лестницы, имеют в своих кабинетах воздухоохладительные установки. Среди же мелких чиновников, служащих и рабочих, не обладающих таким комфортом, нередки случаи тепловых ударов во время работы. Я не говорю уж о том, что, по свидетельству представителя службы здравоохранения, невыносимая жара снижает эффективность труда рабочих и служащих минимум на одну треть.

Климатические особенности Вашингтона являются причиной хронически возобновляющихся предложений о переносе столицы в какой-нибудь иной пункт Соединенных Штатов. В последнее время появился новый повод для таких разговоров, порожденный горячечной пропагандой о якобы угрожающей США «опасности нападения» со стороны неведомых врагов. В печати появились предложения о переносе столицы в район Скалистых гор, в Денвер или другие местности штатов Среднего Запада. Некоторые алармисты с серьезным видом подсчитывали уже стоимость устройства столицы на новом месте или обсуждали вопрос о будущем использовании нынешних общественных зданий Вашингтона.

Вашингтон является столицей Соединенных Штатов лишь в очень узком смысле слова. Это – административный и законодательный центр страны, но вовсе не ее экономический центр. Еще меньше он имеет основания претендовать на роль культурного или духовного центра. В этом отношении Вашингтон представляет собой нечто весьма убогое. Несколько научных музеев и картинных галерей, созданных главным образом на частные средства, не могут прикрыть его духовной и культурной нищеты. Покойный президент Рузвельт не скрывал своего презрения к ограниченности и пустоте жизни в американской столице. На митинге в местечке Бойз, в штате Айдахо, он открыто заявил, что «Вашингтон является одним из наиболее провинциальных городов на всем земном шаре».

В городе нет ни оперного, ни драматического театра, если не считать любительской труппы при католическом университете. Приезжие оперные труппы ставят здесь изредка оперы только в концертном исполнении, пользуясь для этого «Конститюшн-холл» – конференц-залом реакционного общества «Дочери американской революции». Гастролирующие драматические труппы из других городов ставят спектакли в помещении театра «Нэшнл», не имеющего собственной труппы. Впрочем, будем справедливы и отметим, что в Вашингтоне все же имеется постоянный «театр» с постоянной труппой: это – «Бурлеск», единственной программой которого является демонстрация «актрис», раздевающихся догола под дикое улюлюканье и одобрительный свист зрителей. Вот и весь «вклад» американской столицы в театральную культуру страны.

Единственно развитой отраслью «культуры» в Вашингтоне является бурная светская жизнь. Завсегдатаи светских салонов – сенаторы, конгрессмены, высшая бюрократия, генералитет, приезжие богачи – ежедневно кочуют с одного приема на другой, едва успевая менять наряды в соответствии с требованиями этикета. Один досужий любитель статистики подсчитал, что на каждую книжную лавку в городе приходится семнадцать «салонов красоты» обслуживающих дам «из общества». Из этого видно, что в американской столице книга отступает на задний план перед кисточкой маникюрши. Впрочем, и в тех книжных лавках, которые существуют в Вашингтоне, хорошую книгу, как жемчужное зерно из известной басни, можно обнаружить, только разрыв навозную кучу бульварной литературы.

Этим, собственно, и исчерпывается культурная жизнь американской столицы. Вы не найдете здесь научной общественности, – к ней я, конечно, не отношу ученых специалистов, работающих в лабораториях военного ведомства за семью печатями. Здесь нет и литературных кругов, если под этим не подразумевать многочисленную свору желтых журналистов, ежедневно заполняющих столбцы газет своей бульварной стряпней. Уважающие себя деятели культуры не могут заниматься творческим трудом в обстановке травли, проводимой пресловутым «Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности». Эта травля сделала политическую атмосферу Вашингтона гораздо более невыносимой, чем атмосфера природная. «Ни один вашингтонец не сделал мало-мальски значительного вклада в американское искусство или литературу», – говорится в «Справочнике столичного журналиста». Можно ли более убийственным образом охарактеризовать уровень духовной и культурной жизни американской столицы?

В конце концов, если принять во внимание все, что сказано выше, то нельзя не воскликнуть вместе с Верой Блум: да, Вашингтон действительно «бесподобный» город! Бесподобный по своей культурной отсталости, по своему чванливому высокомерию, наконец по своей антидемократической сущности!

2. ПОД КУПОЛОМ КАПИТОЛИЯ

Когда на Вашингтон спускается вечерний сумрак, жители американской столицы имеют возможность любоваться рекламным световым эффектом: поднявшись высоко над городом, сверкает белизной ярко освещенный прожекторами купол Капитолия, вершину которого венчает огромная статуя в ложноклассическом стиле.

Достойна внимания одна характерная деталь этого зрелища: статуя на куполе, изображающая не то гладиатора, не то древнеримского легионера, почему-то названа «Вооруженной свободой». Впрочем, эта символика кажется неожиданной лишь на первый взгляд. В дни, когда американские империалисты организовали бешеную гонку вооружений, покрыли чуть не весь земной шар сетью своих военных баз, лихорадочно сколачивают агрессивные блоки, развязали открытую агрессию против народов Кореи и Китая и готовятся к новым военным авантюрам, трудно подыскать более выразительный символ для американской «свободы», чем фигура вооруженного с головы до ног легионера.

В массивном здании Капитолия, украшенном этим символом воинствующего империализма, помещается Конгресс Соединенных Штатов. Говоря о Конгрессе, растленная американская пресса поет ему дифирамбы, прибегая при этом к самой отъявленной демагогии, чтобы скрыть истинную его сущность. «Власть, избранная народом, в интересах народа» – таким высокопарным слогом именуют конгресс продажные борзописцы монополий. Но если на этот главный орган лжедемократии в Соединенных Штатах, в этой, по выражению Карла Маркса, «классической стране демократического мошенничества», взглянуть без розовых очков, то сразу бросаются в глаза вся фальшь и лицемерие подобной апологетической характеристики Конгресса.

В действительности, Конгресс – это орган монополий, избранный монополиями и издающий законы в интересах монополий.

Конгресс – это одно из тех мест, которое стремится посетить каждый любознательный человек, попавший в Вашингтон.

И вот мы «на холме». Войдя в здание Капитолия, попадаем в так называемую Ротонду – круглый зал, украшенный исторической живописью и скульптурой. Направо от Ротонды расположена палата представителей, налево – сенат.

Палата представителей – большой зал с частыми рядами кресел, широким полукругом охватывающих трибуну спикера (председателя), и столами секретариата, стоящими перед трибуной. В палате четыреста тридцать пять кресел по числу ее членов. Вокруг всего зала идут галереи для дипломатического корпуса, прессы и публики. Примерно таково же внешнее устройство сената, с той лишь разницей, что в зале сената всего девяносто шесть кресел, включая стоящее на возвышении кресло председателя. Обычно председателем сената является вице-президент Соединенных Штатов, но ввиду того, что со смертью Франклина Рузвельта бывший вице-президент Трумэн автоматически стал обитателем Белого Дома, на председательском месте с апреля 1945 года и до конца 1948 года восседал один из лидеров республиканской партии – Ванденберг, являвшийся одновременно председателем сенатской комиссии по внешней политике.

Пройдем на сенатскую галерею для публики и проследим, как протекает рядовой рабочий день верхней палаты законодательного органа США.

Временный председатель, сенатор Ванденберг, своей заплывшей от жира физиономией напоминающий евнуха, открывает заседание, не дожидаясь кворума. О кворуме здесь вспоминают только при голосовании наиболее важных вопросов. Иногда в зале нет буквально никого, кроме председателя и какого-нибудь не в меру разговорчивого оратора, невнятно бубнящего свою речь.

Заседание открывается молитвой капеллана. Капелланы сената каждый день подготовляют новые молитвы, но все они похожи одна на другую по своему безграничному лицемерию и фарисейству. Я присутствовал однажды на вступительной молитве доктора богословия, достопочтенного Джеймса Монтгомери.

– Не дай нам впасть в заблуждение, – молил он проникновенным голосом, театрально возведя очи и руки к потолку. – Прояви к нам милосердие и в своей неисповедимой мудрости направь наше влияние против эгоизма, к поддержанию нашей республики на устоях свободы и справедливости для всех.

Сенаторы знают, что молитвы докторов богословия произносятся только «для занесения в протокол». Прошедшие через огонь и воду посланцы американского капитала не позволяют себе и тени усмешки, когда они слышат благочестивые заклинания капеллана. Они считают вполне уместными и даже необходимыми высокопарные проповеди о «борьбе» против эгоизма. Сенаторы с полным хладнокровием выслушивают разглагольствования об «устоях свободы и справедливости для всех». Это ведь просто словесные стандарты, которые сами сенаторы ежедневно употребляют и своих речах и документах для обмана широких масс избирателей. Такие явления вполне обычны для Соединенных Штатов, этой, по выражению Маркса, «классической страны демократического мошенничества».

После чтения молитвы начинается парламентская рутина: утверждение протоколов предыдущих заседаний, всевозможные заявления «для занесения в протокол», на которые потом можно будет ссылаться, требования о приобщении к протоколу различных материалов, прения о повестке дня и т.д. и т.п.

Когда какой-нибудь сенатор берет слово, к нему немедленно подходит стенографист, который делает свои записи, стоя рядом с оратором. Это на первый взгляд кажется нелепым. Но в зале постоянно царит шум от непрерывного хождения сенаторов, от их оживленных разговоров между собою, от суетливой беготни пажей-курьеров. В подобных условиях стенографист не записал бы ни слова, если бы продолжал сидеть за столом секретариата.

Председатель не обращает внимания на хаос до тех пор, пока не раздастся чей-нибудь негодующий протест. Тогда он громко стучит молотком по столу, призывая расшумевшихся сенаторов к порядку. На мгновение шум утихает, чтобы через минуту возобновиться с прежней силой.

Наконец все заявления сделаны, повестка дня, после бурных споров, установлена и сенат приступает к обсуждению законопроектов, представленных на его рассмотрение различными комитетами. Законопроекты различны по своему значению и диапазону: тут и такие крупные, как утверждение ассигнований по «плану Маршалла», ратификация внешнеполитических договоров, и мелкие, на юридическом языке именуемые «законодательной вермишелью». Однако эта «вермишель» имеет немаловажное экономическое значение. В обилии законопроектов, представляемых в Конгресс, и кроется причина ожесточенной борьбы вокруг повестки дня.

За спиной отдельных сенаторов, проталкивающих законодательную «вермишель» или крупные законопроекты, стоят те или иные монополистические предприятия. Интересы конкурирующих монополий при этом обычно сталкиваются, и тогда соперники принимают компромиссные решения. Это последнее обстоятельство хорошо раскрыто в сатирической книге Стриблинга «Мегафон».

« – Послушайте, – поучает многоопытный сенатор Бинг своего коллегу Каридиуса, – выбросьте из головы ваши фантазии: общего блага страны не существует. Отдельные штаты нашей страны шлют сюда депутатов, чтобы они урывали, что можно, для своих штатов. Вы вот приехали с севера, я – с юга, Джонсон… приехал с запада. Все мы – естественные враги. Мы с вами уже воевали и даже не так давно Но сейчас мы все трое присланы сюда не для того, чтобы воевать, а чтобы сторговаться друг с другом. Вот для чего существует Конгресс. Это – рынок, где вы обмениваете то, что не нужно для вашей местности, на то, что ей требуется. Вот и все. Откажитесь от всяких дурацких идей, будто вы творите законы для всей страны, – такого животного, как вся страна, не существует».

Эту циничную тираду Бинга следовало бы немного уточнить и под «штатами» подразумевать монополии, господствующие в этих штатах. Для матерых политиканов Конгресса, представляющих интересы монополии, общее благо страны – действительно пустой звук.

Засилье монополий характеризует все проявления политической жизни США. «Двухпартийная система», то-есть существование двух конкурирующих между собою политических партий – демократической и республиканской, является, в сущности, лишь бутафорией, прикрывающей  неограниченное господство крупного капитала во всех сферах политической и общественной деятельности. Многочисленные факты и материалы неопровержимо доказывают, что в стенах Конгресса действуют не представители американского народа, а представители «биг бизнеса» независимо от того принадлежат ли они к демократической или к республиканской партии. Можно без особого труда установить, какие сенаторы представляют финансистов с Уолл-стрита а кто послан чикагскими или калифорнийскими монополистами. Не вызывает никаких сомнений, что сердцу сенатора Тафта, например, ближе всего интересы металлургических магнатов штата Огайо, к числу которых принадлежит и он сам. Деятельность сенатора Конполи сводится к тому, чтобы обеспечить неограниченную экспансию нефтепромышленников. Сенатор Ванденберг был выдвинут детройтскими автомобильными фабрикантами. Сенатор Бильбо, этот апостол расизма, выполнял наказ пославших его крупных землевладельцев штата Миссисипи, вчерашних рабовладельцев и сегодняшних хозяев земельных латифундий на которых миллионы негров и сейчас работают в условиях, мало отличающихся от условий рабского труда. Но если для всех этих сенаторов не существует общего блага страны, то они могут сговориться между собою по крайней мере по поводу «общего блага» правящих классов.

Такое «благо» требует прежде всего подавления всяких попыток трудящихся защитить себя от все возрастающей эксплоатации или добиться возможности реализовать свои политические права. Борьба за такое «благо» связана, конечно, и со стремлением подчинить себе другие страны и добиться мирового политического и экономического господства.

Этому ничуть не мешает то, что в Конгрессе представлены две конкурирующие между собой партии – республиканская и демократическая. Ведь обе они служат монополиям одинаково преданно. Это, по выражению Энгельса, «две больших шайки политических спекулянтов, которые попеременно забирают в свои руки государственную власть и эксплоатируют ее самым грязным образом и для самых грязных целей…» (т. XVI, ч. 2, стр. 93).

Тесные связи республиканской партии с Уолл-стритом не представляют ни для кого секрета. Демократическая партия иногда маскируется в тогу «народной», пытается выдать себя за «партию простого человека». Но длительное пребывание этой партии у власти и почти непрерывное преобладание демократов в Конгрессе в период тридцатых и сороковых годов нашего века развенчали до конца эту демагогическую маскировку. А сравнительно недавно президент Трумэн публично хвастался неоценимыми услугами, которые демократическая партия оказала монополистам, проводя соответствующую законодательную и правительственную политику. На митинге демократической партии в Миссури он заявил:

«В 1933 году деловые круги обратились к демократической партии и умоляли: «Спасите нас», – и мы спасли их. В 1932 году корпорации страны имели задолженность в три миллиарда долларов. На основе программы демократической партии прибыли корпораций к 1946 году выросли до 23,5 миллиарда долларов… Прибыли частных корпораций в настоящее время составляют более 40 миллиардов долларов в год».

Трудно более красноречиво отразить тот факт, что демократическая партия из кожи лезет вон, чтобы перещеголять в своем усердии перед Уолл-стритом республиканскую партию. А п последнее время обе партии открыто проводят в Конгрессе так называемую «двухпартийную политику», то-есть политику сговора, единственной основой которого является общая программа служения Уолл-стриту.

Красноречивый образец реакционной программы «общего блага» правящих классов во внутренней жизни США представил заядлый фашист Херст. Летом 1947 года он напечатал в своих собственных, а также и в не принадлежащих ему газетах так называемую «Неотложную программу для 80-й сессии Конгресса», то есть для Конгресса, избранного в 1946 году и имевшего полномочия до конца 1948 года. Вот некоторые ее пункты: 1) признание частной инициативы как самой практичной в деле создания процветания и стабильности; 2) поощрение накопления собственности; 3) поддержание закона и порядка; 4) прекращение промышленных конфликтов при помощи всемогущего принудительного арбитража. Дальше идут требования похода против коммунизма, прекращения расходования бюджетных средств на общественные нужды, уменьшения подоходного налога на сверхприбыли капиталистов и другие пункты, столь же откровенно защищающие корыстные интересы монополистической верхушки США.

Хотя эта разбойничья программа официально и не была положена в основу законодательной деятельности 80-й и последующих сессий Конгресса, она тем не менее фактически выполнялась. Старательно Конгресс проводил в жизнь директиву Херста о прекращении промышленных конфликтов, то-есть стачек. Для этой цели он принял в 1947 году антирабочий закон Тафта – Хартли, который ограничивает право стачек и поощряет штрейкбрехерство, воспрещает профсоюзам расходовать средства на проведение политических кампаний в связи с выборами президента и членов Конгресса и ставит финансовую отчетность профсоюзов под прямой контроль правительства. Идя по пути фашизации страны, Конгресс принял законопроект Маккаррэна, фактически ставящий компартию и все прогрессивные организации вне закона, а также антиконституционный закон, разрешающий агентам американской охранки – Федерального бюро расследований – производить аресты граждан без предъявления ордера на арест. Конгресс одобрил мероприятия правительства по осуществлению пресловутой «доктрины Трумэна», утвердил ассигнования по реализации «плана Маршалла», имеющего целью подчинение стран Западной Европы политике Уолл-стрита, ратифицировал Северо-атлантический пакт, поощряет раскол Германии, ремилитаризацию Западной Германии и Японии.

Издание законов, которые обеспечивают жесточайшую эксплоатацию трудящихся, укрепляют зверскую систему расовой дискриминации, фашизируют политическую жизнь страны, – вот к чему сводятся основные функции Конгресса в области внутренней политики. Всемерная поддержка бредовой политики мирового господства, политики разжигания третьей мировой войны – к этому сводятся его основные внешнеполитические функции.

Херст, а вместе с ним и другие подлинные законодатели Соединенных Штатов – магнаты с Уолл-стрита и из «Национальной ассоциации промышленников» – могут быть довольны тем, как их ставленники в сенате и палате представителей проводят в жизнь директивы своих боссов. «…Нигде власть капитала, власть кучки миллиардеров над всем обществом не проявляется так грубо, с таким открытым подкупом, как в Америке, – говорил Ленин в 1919 году в лекции «О государстве». – Капитал, раз он существует, господствует над всем обществом, и никакая демократическая республика, никакое избирательное право сущности дела не меняют» (В.И. Ленин, Соч., т. 29,  стр. 449).

Ярким примером единодушного сотрудничества реакционеров из обеих партий Конгресса является гнусная провокационная возня «Комитета по расследованию антиамериканской деятельности». Этот комитет является преемником другого комитета палаты представителей – так называемого «Комитета Дайса». Дайс и его молодчики своими профашистскими выступлениями и преследованиями прогрессивных элементов снискали себе столь дурную славу, что трое из них, включая самого Мартина Дайса, были с треском провалены на выборах в Конгресс осенью 1944 года. Это внесло некоторое замешательство в ряды реакции, но она быстро от него оправилась. В январе 1945 года новый Конгресс, по предложению Джона Рэнкина, решил продолжить работу комитета Дайса, превратив его из временного в постоянный. «Я подхватил знамя борьбы, когда Дайс выпустил его из своих рук», – спустя несколько дней хвастался Рэнкин по радио. С тех пор черное знамя Дайса побывало в руках нескольких конгрессменов, но политика комиссии оставалась неизменной. Из темных недр комиссии вышли законопроекты Мундта и Вуда, направленные против компартии; комиссия систематически травила прогрессивных деятелей Голливуда, добилась, что видный писатель Говард Фаст был приговорен к тюремному заключению, преследовала руководителей «Национального совета американо-советской дружбы» и т.д. Вместе с тем она открыто демонстрировала свои симпатии фашизму в Америке. Летом 1947 года комиссия запретила опубликование пространного документального отчета о фашистских организациях в Америке – «Фашизм в действии»; мотивировав свой отказ тем, что Соединенным Штатам опасность со стороны фашизма якобы не угрожает. Иного отношения к фашистам и невозможно было ожидать от комиссии, возглавляемой тогда Томасом, который сам был в прошлом куклуксклановцем, и Рэнкином, заявившим однажды, что «Ку-клукс-клан» – «стопроцентно американская организация».

«Комитет по расследованию антиамериканской деятельности», или, как его по справедливости именуют, «Антиамериканский комитет», является не только гнездом злейшей реакции, но и очагом худшей коррупции в Конгрессе. Председатель комитета республиканец Томас был разоблачен как мошенник, присваивавший государственные средства, и заключен в тюрьму. Достойный его преемник, член демократической партии Вуд попался во взятках, которые взимал с «клиентов» за представление в Конгресс необходимых для них законопроектов. Фашисты, казнокрады и взяточники – таков политический и моральный облик руководителей комитета, на которых Конгресс возложил задачу блюсти в неприкосновенности чистоту «американизма». Но коррупция, разумеется, не ограничивается рамками «Антиамериканского комитета». Она разъедает, как ржавчина, весь Конгресс.

С едким сарказмом говорил о царящей в Конгрессе коррупции американский писатель Марк Твен. Его перу принадлежит, например, такой горький афоризм: «В нашей стране имеются законодательные органы, для подкупа которых установлена самая высокая в мире такса». Бичующая характеристика конгрессмена дана им в сатирическом описании хамелеона:

«Он (хамелеон) жирный, ленивый и кажется погруженным в созерцание; но становится весьма деловым и ловким, как только вблизи него появляется муха: он сразу высовывает язык, напоминающий чайную ложку, и хватает насекомое. Вид у хамелеона святошеский… Один глаз хамелеон закатывает к небесам, а другим глядит перед собой, и это придает ему поразительное сходство с американским коигрессменом, у которого один глаз всегда смотрит на избирателя, а другой – на взятку».

И, наконец, позволим себе привести еще одну, прямо-таки убийственную характеристику, данную Марк Твеном американским законодателям.

«Нетрудно, пожалуй, доказать с фактами и цифрами в руках, – писал великий сатирик, – что не существует никакой специфической американской породы преступников, за исключением членов Конгресса Соединенных Штатов».

«Двухпартийной реакции в Конгрессе не противостоят представители прогресса. Передовая общественность страны до сих пор была не в состоянии преодолеть нажим и избирательные мошенничества демократической и республиканской партий. Поэтому в Конгрессе прогрессивные силы до последнего времени были представлены лишь конгрессменом Маркантонио, руководителем Американской рабочей партии. Разумеется, этот передовой деятель, несмотря на свою активную борьбу с реакцией, не мог помешать ей творить свое черное дело. Но даже и деятельность этого единственного подлинно народного избранника приводила в ярость всех фашистов и мракобесов. На выборах осенью 1950 года против него объединились все силы реакции, в результате чего он не был переизбран в нынешний состав Конгресса.

Стараясь заслужить благодарность и доверие хозяев, сенаторы и конгрессмены трудятся в поте лица своего, не жалея сил. Чтобы провести нужный боссу законопроект, некоторые из них не останавливаются ни перед чем. В американском Конгрессе больше, пожалуй, чем в законодательном органе любой иной страны, прибегают к крепким бранным словам и к другим «непарламентским» формам аргументации. В этой связи приведу любопытную характеристику Конгресса, вложенную американским писателем первой половины XIX столетия Вашингтоном Ирвингом в уста одного из своих персонажей. Вот в каких нелестных выражениях живописует Конгресс Мустафа Руб-а-дуб Кели-Хан в письме к Асем-Хашиму: «Это – бушующее, исходящее многословием сборище, все решения которого отмечены буйством, раздорами и шумом; члены этого сборища сходятся вместе не для того, чтобы найти мудрые решения в кругу советников, а для того, чтобы вздорить, осыпать друг друга бранью и упиваться своими собственными речами».

Живи Мустафа Руб-а-дуб не в начале XIX века, а в наши дни, он бы мог не только повторить слова, сказанные им об этом малопочтенном учреждении в 1807 году, но и усилить их еще более крепкими выражениями. Вот несколько фактов, говорящих о том, что члены нынешнего Конгресса своим буйным поведением превосходят тех, которых знавал Вашингтон Ирвинг.

Председатель сенатского комитета по народному образованию Джеймс Мэррей тщетно пытался обуздать сенатора Тафта, который хотел во что бы то ни стало нарушить ход заседания. Исчерпав все аргументы, он стал громко кричать Тафту:

– Заткнитесь!

Когда высокомерный сенатор из Огайо и на этот раз не внял требованию председателя, тот кинулся к нему со сжатыми кулаками и заорал:

– Заткнитесь, или я вызову стражу и выброшу вас! Разъяренные сенаторы стояли лицом к лицу, публично понося друг друга и яростно размахивая при этом кулаками. В конце концов Тафту пришлось позорно ретироваться, и он ушел, выкрикивая угрозы по адресу председателя комитета.

Еще более дикие правы американских законодателей были продемонстрированы на заседании одного из комитетов палаты представителей, председатель которого пытался избить секретаря Конгресса борьбы за гражданские права, негритянского общественного деятеля Паттерсона.

К воинственной жестикуляции и к прямо-таки площадной брани особенно часто прибегали сенатор Бильбо и член палаты представителей фашист и расист Джон Рэнкин.

Американские законодатели не только сварливы, но и драчливы. История отметила немало случаев потасовок под куполом Капитолия. В этом смысле особенно отличился все тот же Рэнкин. Выступая на обсуждении вопроса о расовой дискриминации при найме на работу, Рэнкин прибег к обычным для него чудовищным вымыслам и личным выпадам. Это вызвало со стороны представителя Фрэнка Хука негодующий возглас:

– Вы грязный лжец!

Рэнкин не стерпел слова правды и бросился в драку. О течении этого «парламентского спора» рассказал репортер газеты «Нью-Йорк таймс».

«Услышав слово «лжец», – писал он, – мистер Рэнкин кинулся к мистеру Хуку, трясясь от злости. Рэнкин, человек легкого веса, в возрасте шестидесяти девяти лет, схватил одной рукой мистера Хука за горло, а другой колотил его по голове. Мистер Хук, энергичный мужчина крепкого сложения, весящий 195 фунтов, сам не наносил ударов, а довольствовался, как он позднее выразился, лишь тем, что отражал удары мистера Рэнкина».

Эта красочная бытовая сценка, показывающая поистине гангстерские нравы некоторых конгрессменов, не является, однако, пределом. Законодатели штата Оклахома, например, отказались от устарелых методов кулачного боя и перешли для решения споров к огнестрельному оружию. В мае 1947 года в сенате Оклахомы депутат Джим Скотт выпустил две пули в сенатора Тома Англина и серьезно ранил его. Справедливости ради отметим, что и сенатор Англии также не был безоружен. Он всегда носил с собой двадцатипятикалиберный автоматический револьвер, но на этот раз не сумел им воспользоваться, так как Скотт опередил его.

Нельзя пройти и мимо другой «оригинальной» стороны парламентской жизни США, так называемой «сенатской вежливости», часто делающей сенат и Конгресс вообще посмешищем. «Сенатская вежливость» выражается в особом правиле, не позволяющем председателю сената ограничивать время оратора без специального решения большинства сената. Таким образом, оратор, который пожелал бы злоупотребить предоставленным ему словом, имеет для этого самые благоприятные условия. Надо сказать, что открываемые сенатским регламентом возможности для обструкции используются главным образом для того, чтобы воспрепятствовать прохождению какого-либо законопроекта, или для того, чтобы не допустить продления закона, срок действия которого истекает. На сенатском жаргоне эта тактика называется «филибастер», что в современном понимании звучит как «пиратство». Название как нельзя более подходящее!

Обструкционисты приходят на намеченное ими заседание с грудами всевозможных документов, книг, газет и других материалов, зачастую не имеющих ни малейшего отношения к обсуждаемому вопросу. Они читают их час за часом, день за днем. Когда в сенате обсуждался вопрос о продлении полномочий Бюро по регулированию цен, сенатор Ли О'Даниэль принес, например, кипу документов высотой в половину человеческого роста. Стараниями О'Даниэля и его друзей бюро было ликвидировано, в результате чего крупный капитал получил возможность спекулятивного взвинчивания цен и создания безудержной инфляции.

Особенно часто прибегал к «филибастерам» сенатор Бильбо. Однажды, взяв слово, он заявил, что готов, если понадобится, держать речь в течение тридцати дней. «Вашингтон-пост» писала тогда, что избавление от этого «филибастера» могло бы наступить только в том случае, если бы у оратора «прервалось дыхание, или ноги хватил паралич, или охрипла глотка». Но, с сожалением добавляла газета, все это маловероятно. В связи с другим «филибастером» Бильбо, та же газета с наигранным пафосом возмущалась сенатским регламентом, позволяющим человеку, который был избран в сенат менее чем 10% голосов штата Миссисипи, устраивать обструкции законодательному органу всей страны.

Но если даже гнев столичной газеты и других газет был бы искренним, а не показным, то и это ничего не изменило бы. «Филибастер» – не случайное, а закономерное явление. Когда реакции нужно провести непопулярные мероприятия или провалить прогрессивные законопроекты, то, естественно, является необходимость в услугах таких реакционных зубров и махровых черносотенцев, как Бильбо, не брезгающих никакими методами.

В случае затяжного «филибастера» сенаторы, само собой разумеется, не тратят времени попусту. Они занимаются другими делами в самом зале заседаний, выходят в курительную комнату, а то и вовсе уходят из здания сената. Тогда зал представляет картину совершенного запустения: на председательской трибуне восседает председатель, углубившийся в чтение газеты или иллюстрированного журнала, а в пустом зале, возле кипы книг и бумаг, стоит одинокий оратор и, не торопясь, стараясь растянуть время, читает вслух какой-нибудь документ, газету или книгу.

Во время «филибастера» сенатора Вильяма Лангера против предоставления займа Англии произошел курьезный случай. Бесконечная речь сенатора состояла в чтении разнообразных печатных материалов, в том числе и глав евангелия, повествующих о распятии Христа. Вскоре зал опустел. На своем месте остался кроме Лангера только один сенатор. Неожиданно он потребовал слова и предложил немедленно принять давно мариновавшийся сенатом законопроект об упразднении избирательного налога в южных штатах – основного препятствия для участия в голосовании негров и белой бедноты. По нелепому регламенту сената для принятия законопроекта было достаточно голосов присутствовавших двух сенаторов. Прогрессивный законопроект имел все шансы быть принятым единогласно, так как оба сенатора относились к нему положительно. Но как раз в этот момент из курительной комнаты в зал ожидания ворвался встревоженный сенатор Макфарлан, противник законопроекта, и бурно запротестовал против его обсуждения. Попытка использовать «филибастер» в интересах прогрессивного дела была провалена.

Имеются многочисленные проекты улучшения регламента обеих палат Конгресса, открывающие возможность упразднения «филибастера», сокращения числа комитетов (в сенате их насчитывается 33, а в палате представителей даже 47), прекращения практики так называемых «райдеров» («райдерами» – то-есть наездниками – именуются особые постановления, не имеющие никакой связи с рассматриваемым законопроектом, но пристегнутым к нему в результате компромисса основных групп Конгресса для того, чтобы собрать нужное число голосов). Однако все эти проекты остаются лишь благими пожеланиями, не только не принятыми Конгрессом, но даже и не изученными всерьез.

Для полноты картины процитирую интересные сведения, дополнительно характеризующие моральный облик американских законодателей. Этот последний штрих я заимствую у доктора Майкла Миллера, врача государственной психиатрической больницы св. Елизаветы в Вашингтоне. По заявлению Миллера, конгрессмены настолько злоупотребляют спиртными напитками, что многие из них являются ярко выраженными алкоголиками.

«Алкоголизм превратился в серьезный фактор в Конгрессе и производит вреднейший эффект на законодательство, – заявил доктор Миллер, – ибо он является той психологической средой, в которой осуществляется много законодательных мероприятий».

По словам доктора Миллера, алкоголь также делает конгрессменов легкой добычей для специальных агентов монополий, проталкивающих законы через Конгресс, – так называемых «лоббиистов», которые знают, как при помощи алкоголя добиться от конгрессменов требуемых услуг. Алкоголь оказывает «самый опустошающий эффект» на мозговую деятельность законодателей и в числе других последствий порождает «вульгарность, грубость и драчливость, как это выявлено во время «филибаетеров», в дебатах и на заседаниях комитетов».

Надо полагать, что ученый психиатр, вплотную наблюдающий своих пациентов из Конгресса, хорошо знает, с кем имеет дело. Ему и карты в руки.

3. БЕЛЫЙ ДОМ

Двухэтажный белый особняк на Пенсильвания авеню, за железной оградой которого на ровно подстриженной лужайке разбит цветник с небольшим фонтаном посредине, напоминает богатую помещичью усадьбу, каких немало еще сохранилось в Вирджинии и других южных штатах. Но это мимолетное впечатление пропадает, как только вы видите, что особняк находится в окружении массивных зданий, занятых правительственными учреждениями, и что все входы в него находятся под наблюдением хорошо вооруженной охраны.

Это «особняк исполнительной власти», в просторечии именуемый Белым Домом. Он является бессменным местопребыванием президентов США с 1800 года, когда в нем поселился его первый жилец – Джон Адаме. Но Белый Дом – не только жилая резиденция, он является и местом повседневной работы президента. Его канцелярия и рабочие помещения его ближайших сотрудников расположены тут же, в пристройке, прилегающей к западному крылу Белого Дома. Белый Дом является средоточием исполнительной власти страны, поскольку в США президент – не только глава государства, но одновременно глава правительства и верховный главнокомандующий вооруженными силами.

Внешность Белого Дома весьма заурядна. Здание не импонирует ни своей архитектурой, ни своими размерами, которые в этой стране гигантомании выглядят весьма скромными. Только с южной стороны Белый Дом производит известное впечатление. Приподнятый над землей южный портик служил при Франклине Рузвельте местом принесения присяги президентом и вице-президентом. Обычно эта церемония совершается в Конгрессе, но ввиду состояния здоровья Рузвельта ее пришлось перенести в Белый Дом.

Мне удалось наблюдать церемонию принесения присяги, состоявшуюся 20 января 1945 года, спустя два с лишним месяца после избрания Рузвельта.

Несмотря на яростную клеветническую кампанию подавляющего большинства органов прессы, радио и всех других видов пропаганды, несмотря на запугивание избирателей жупелом «тоталитарной диктатуры» и всякими иными ужасами, Рузвельт четвертый раз подряд был избран президентом. Большинство американского народа искренне стремилось к разгрому гитлеровской Германии в боевом содружестве с Советским Союзом. Рузвельт в значительной мере потому и был избран, что отражал эти стремления народа, что имел репутацию государственного деятеля, способного проводить политику укрепления англо-советско-американской коалиции. Американский народ знал, что и во внутренних делах позиция Рузвельта, отличавшаяся от позиции его предшественников, до некоторой степени сдерживала происки реакции; он помнил, что в январе 1944 года в своем послании Конгрессу Рузвельт предупреждал о возможности роста американского фашизма после войны, если не будут приняты меры для его обуздания:

«Если бы история повторилась, – говорил президент, – и мы вернулись бы к так называемым «нормальным условиям» двадцатых годов, тогда, хотя мы и разбили бы врага на полях сражений за океаном, мы подчинились бы духу фашизма внутри страны».

Избрание Рузвельта было поражением республиканского кандидата Томаса Дьюи, ставленника злейшей реакции, прямого наемника Уолл-стрита. Не скрывая своего бешенства, реакционная пресса продолжала и после выборов метать громы и молнии против Рузвельта. Она не гнушалась никакими выдумками, никакими мелкими личными выпадами, вплоть до упреков в богохульстве, которые в устах американских фарисеев звучали как самые страшные обвинения. Реакционный журнал «Тайм», например, сразу же после выборов поместил на эту тему сенсационное сообщение, подхваченное всеми газетами. Во время голосования на своем избирательном участке, вблизи его имения Гайд-парк, Рузвельт будто бы «употребил всуе имя господа бога». Когда испортился рычаг механического приспособления, используемого при голосовании, президент якобы сказал: «Эта проклятая богом машина не действует». Несмотря на то, что лица, сопровождавшие тогда президента, опровергали это сообщение, клеветническая стряпня, раздутая реакционерами, почти две недели не сходила со страниц газет. Была даже организована кампания протестов против «богохульства» президента.

В такой политической атмосфере и проходила церемония принесения присяги. Пасмурным зимним утром, задолго до начала церемонии, в обширном саду Белого Дома, перед южным портиком, собралось большое число зрителей, разделенных на несколько групп. Возле самого портика стояли члены дипломатического корпуса, сенаторы, конгрессмены. Несколько подальше находились не столь знатные гости. Среди них стоял и я вместе с Эриком Купером. Все пространство за оградой сада заполнили люди, не получившие приглашений, но не желавшие пропустить такое интересное зрелище.

Было довольно холодно. Стараясь поднять настроение, стоявшие по соседству журналисты рассказывали анекдоты и обменивались последними сплетнями. Я разговаривал с Эриком Купером об общей обстановке, складывающейся в стране после выборов. Комментарии Купера отличались некоторым пессимизмом.

– Нынешняя церемония, – говорил Купер, – имеет, помимо внешнего формального значения, еще и скрытый символический смысл. На пост вице-президента приходит Гарри Трумэн. Это второстепенный политический деятель, выдвинутый на вашингтонскую авансцену «машиной» миссурийского «босса» демократической партии Тома Пендергаста. Его внешнеполитическое кредо пока еще не очень ясно, но мы все помним, что он сказал на другой день после нападения Гитлера на СССР. Вы, конечно, слышали об этом?

Да, разумеется, я слышал, вернее, читал. Купер имел в виду следующие слова Трумэна, сказанные в 1941 году, когда тот еще был сенатором: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше».

– Печальная символика этой церемонии, – продолжает Купер, – заключается в начавшемся контрнаступлении реакции. Она побита в открытом бою, во время избирательной кампании, но хочет выиграть при помощи обходного маневра. Я уверяю вас, что она попытается сделать политический зигзаг и поставить ставку на нового вице-президента. Ей. нужно во что бы то ни стало установить свой контроль над Белым Домом, а через него и над всей страной.

Для пессимистических прогнозов Эрика Купера уже и тогда имелись некоторые основания. Однако более отчетливо они выявились несколько позднее.

Наконец под тентом южного портика показался Рузвельт в сопровождении вновь избранного вице-президента Гарри Трумэна, капелланов и верховного судьи. У президента был чрезвычайно болезненный вид, но он сохранял полное присутствие духа на протяжении всей церемонии.

После вступительной молитвы капеллана первым принес присягу Гарри Трумэн. Затем верховный судья принял присягу от Рузвельта, напрягавшего голос, чтобы говорить громко. Произнося присягу, он стоял, поддерживаемый двумя сопровождавшими его лицами. После этого он сел перед столом, уставленным микрофонами радиовещательных станций, и слегка дрожащим голосом, в котором слышалось только что пережитое и непосильное для больного человека напряжение, произнес традиционную речь.

Во время пребывания в Белом Доме мне пришлось услышать немало вновь изобретенных анекдотов по поводу церемонии. Некоторые из них касались нового вице-президента. Наиболее анекдотичным, однако, оказался подлинный телефонный разговор Гарри Трумэна с Мартой Трумэн, его престарелой матерью, сразу же после принесения присяги. В ответ на сообщение сына Марта Трумэн сказала: «Гарри, я хочу, чтобы теперь ты вел себя хорошо». Трумэн охотно пообещал выполнить наставление матери: «Ты же знаешь, мама, что я получил у тебя приличное воспитание, – заявил он. – Я всегда буду хорошо вести себя. Этот разговор, появившийся затем на страницах газет, передавался из уст в уста с весьма двусмысленной улыбочкой, относившейся к репутации нового вице-президента.

Двенадцатого апреля 1945 года в небольшом курортном местечке Уорм-Спрингс в штате Джорджия кончилась жизнь президента Рузвельта. В тот же день, не теряя ни минуты, Гарри Трумэн принес присягу в качестве нового президента. Для Белого Дома и для всей страны это означало большие перемены.

Смерть Рузвельта открывала реакции новые перспективы. Правда, принося присягу, Трумэн торжественно обещал проводить политику своего предшественника и заявил, что он намерен сохранить кабинет в прежнем составе. Но это не ввело в заблуждение прожженных политиканов Уолл-стрита. Всем памятно, как усердно новый президент принялся менять министров, назначенных Рузвельтом. Все сторонники политики покойного президента один за другим были изгнаны из кабинета. И уже к началу 1947 года «реконструкция» кабинета была проведена Трумэном столь основательно, что это позволило ему сделать резкий поворот вправо как во внутренней, так и во внешней политике. «Доктрина Трумэна» и «план Маршалла» характеризовали новую фазу американской политики на международной арене. Безудержная экспансия, имевшая целью осуществление планов мирового господства, проводилась путем комбинации «долларовой» и «атомной» дипломатии. Поход на силы прогресса, наступление на права профсоюзов, гонения на компартию ознаменовали новый курс правящих кругов внутри страны. Внесенный при Рузвельте законопроект «о полном обеспечении работой» был выкинут Конгрессом за борт, так как, по его мнению, государство не обязано брать на себя функции биржи труда. В 1946 и 1947 годах были приняты законопроекты Кэйза, Хоббса и Тафта — Хартли, направленные против стачек и профсоюзов. Новый президент одобрял эти законопроекты, иногда выдвигая для виду возражения. В то же время он сам издал приказ «о проверке лояльности», затронувший несколько миллионов государственных служащих. В этом своем приказе президент зашел так далеко, что вызвал возражения даже со стороны лиц, которых трудно заподозрить в прогрессивном образе мыслей. По заявлению члена палаты представителей Кифовера, «такая испанская инквизиция помешает нам пользоваться услугами разумных людей… Вместо этого у нас будет толпа бессмысленных роботов, которые будут знать, что за выражение оригинальных мыслей их могут призвать к ответу в управление по проверке лояльности и выгнать с работы».

Крутой поворот в политике Белого Дома нетрудно понять, если учесть, что в свой кабинет и на руководящие посты в основных министерствах Трумэн назначил представителей монополий или их доверенных лиц. Нельзя сказать, чтобы и кабинет Рузвельта был свободен от них, но теперь имеет место настоящее подчинение государственного аппарата капиталистическим монополиям. Монополии поставили себе на службу весь государственный аппарат США. В подтверждение этого достаточно привести сведения о составе правительства к началу 1948 года. Портфель министра финансов находился в руках Снайдера – крупного банкира из Сен-Луи; своим заместителем он взял крупнейшего банкира Уиггинса, бывшего одно время президентом «Ассоциации американских банкиров»; министерством торговли заправлял Гарриман, мультимиллионер, председатель компании «Браун бразерс знд Гарриман», назначенный позднее специальным советником президента. Заместителем министра торговли был Вильям Фостер, крупнейший нью-йоркский промышленник; помощником министра – Дэвид Брюс, тесно связанный с монополией Дюпонов; министр обороны Форрестол представлял в кабинете одну из крупнейших банковских фирм «Диллон, Рид энд компани», связанную с германским монополистическим капиталом и осуществляющую нефтяную экспансию на Ближнем Востоке; заместителем государственного секретаря являлся Ловетт, компаньон фирмы «Браун бразерс энд Гарриман», помощником государственного секретаря – Солцман, бывший вице-президент нью-йоркской Фондовой биржи. Да и весь состав правительства Трумэна, как видно из приведенных данных, во многом повторял список наиболее видных членов Фондовой биржи.

С тех пор в правительстве США произошли некоторые перетасовки. Государственный департамент, например, ныне вместо генерала Маршалла возглавляет Дин Ачесон, бывший адвокат Моргана. Есть и другие перемены. Но основная и наиболее характерная особенность кабинета Трумэна – то что его члены являются одновременно и руководящими деятелями монополий, – не изменилась за это время ни на йоту.

Вскоре после смерти Рузвельта в Белом Доме появился бывший президент Герберт Гувер, одна из самых реакционных фигур в Соединенных Штатах. Трумэн нашел общий язык с ним, так же как и с другими заправилами республиканской партии. Сенатор Ванденберг и Джон Фостер Даллес, представитель виднейшей адвокатской фирмы Уолл-стрита «Салливэн энд Кромвэль», постоянно назначались Трумэном в состав делегаций на Парижскую мирную конференцию, на сессии Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций. В последнее время Даллес был назначен специальным советником государственного секретаря Ачесона. Таким образом, Трумэн проводил внешнюю политику, именовавшуюся «двухпартийной», в самом тесном контакте с наиболее реакционной группой республиканцев и фактически по ее указке. Поэтому республиканская партия полностью одобряла внешнеполитическую программу Белого Дома. Пресловутую «доктрину Трумэна» сенатор Ванденберг охарактеризовал как «национальную политику величайшей важности».

Помимо официального кабинета министров, в Белом Даме существует узкий «личный кабинет», имеющий большое влияние на деятельность президента и правительства в целом. Главную роль в этом «личном кабинете» Трумэна в указанный период играл упомянутый выше миссурийский банкир Снайдер, давний приятель Трумэна; далее шли: ближайший советник президента финансовый делец Джорж Аллен, бывший директор германо-американского треста Гуго Стиннеса; адъютант Трумэна генерал-майор Гарри Воган; бывший компаньон Трумэна по галантерейной торговле в Сен-Луи бизнесмен Марагон и, наконец, Кларк Клиффорд, адвокат из Сен-Луи, специальный советник, основным занятием которого являлась подготовка текста речей президента. «Личный кабинет» Трумэна называли «миссурийской кликой», так как он состоял по преимуществу из миссурийских дельцов, использовавших старые связи с Трумэном для того, чтобы устроиться на теплых местечках.

Насколько эти местечки оказались теплыми, выяснилось при расследовании Конгрессом в конце 1949 года нашумевшего дела взяточников, использовавших свои связи с правительственными кругами для предоставления промышленникам за взятки крупных государственных заказов. В числе этих лиц наряду с генералами из военного министерства оказались и приближенные президента Трумэна из состава его «личного кабинета» – генерал-майор Воган и Марагрн. В связи с этими скандальными разоблачениями вашингтонская газета «Таймс геральд» писала:

«Пусть не говорят, что Гарри Трумэн не знал о существовании группы посредников, мошенников и взяточников которая оперировала из находящейся в Белом Доме штаб-квартиры. Пусть не говорят, что он не знал, что они использовали не только его имя, но также его канцелярские принадлежности, его машинисток и его телефон для выполнения своих замыслов. Он знал об этом, потому что был знаком с этими людьми с давних времен. Воган является одним из его лучших и старых приятелей. Они работали и картежничали вместе в течение половины жизни. Марагон… также является старым другом Трумэна».

Впоследствии были вскрыты и многие другие факты злоупотреблений, совершавшихся ближайшими сотрудниками и друзьями президента Трумэна.

Нынешний жилец Белого Дома чрезвычайно любит «паблисити», то-есть всякого рода афиширование. Он произносит множество речей. Чуть ли не каждодневно он позирует перед фотографами и кинооператорами, безразлично, в какой обстановке: сегодня опубликованные снимки изображают его во время игры на пианино в вашингтонском пресс-клубе, в то время как кинозвезда Лорин Ьакалл восседает над его головой, взгромоздившись на крышку пианино на следующий день он заснят в момент, когда греческий архиепископ Атенагорас целует его жиденькую шевелюру после вручения ему «Великого священного креста рыцарей святейшего гроба господня» – верноподданнического знака внимания греческих квислингов. Он позирует при вручении орденов и медалей военнослужащим американской армии, во время ораторских упражнении, на прогулке и т.д. и т.п.

Трумэн регулярно устраивает пресс-конференции, несмотря на очевидное неумение противостоять инквизиторской пытливости газетных пройдох, готовых из каждого опрометчивого слова президента раздуть сенсацию. Его частые промахи на пресс-конференциях причиняют немало хлопот членам его кабинета и секретарям, которым приходится потом давать «разъяснения» и «уточнения», сглаживающие какую-нибудь неловкость президента. Когда президент скажет что-нибудь уж слишком невпопад, дело доходит и до опровержений. Доброжелатели, опасающиеся за авторитет правительства, предлагали отменить пресс-конференция президента или по крайней мере ввести практику предварительной подачи письменных вопросов, ответы на которые могли бы быть подготовлены советниками президента или надлежащими ведомствами. Но самолюбивый Трумэн не пошел на это. Реакционный журналист Уолтер Липпман с нескрываемым раздражением писал в связи с этим: «Мистер Трумэн не может сделать этого (то-есть отвечать только на письменные вопросы. – Н.В.), не признаваясь в том, что он не способен вести дела с прессой так, как президент Рузвельт. Но то, что он неспособен, – это факт, и для него было бы меньше неприятностей, если бы он признал его, вместо того чтобы пытаться отрицать». Несмотря на все это, пресс-конференции у президента продолжаются по-старому.

Хотя Трумэн не за страх, а за совесть старался потрафить интересам Уолл-стрита, все же последнему нужен был в Белом Доме такой человек, который отстаивал бы эти интересы с еще большей решительностью. Поэтому во время избирательной кампании 1948 года Уолл-стрит бросил все силы на поддержку кандидата республиканской партии, губернатора штата Нью-Йорк – Дьюи. Ему открыто помогали представители финансовой группы Рокфеллера и «Национальной ассоциации промышленников». Дьюи намерен был взять реванш за поражение, которое нанес ему Рузвельт в 1944 году. Уверенность Дьюи и поддерживающих его кругов основывалась на том, что по сравнению с Рузвельтом Трумэн пользуется незначительной популярностью в народных массах. Заранее торжествуя победу, злейшая реакция во главе с Дьюи откровенно рисовала перспективы своей политики борьбы за мировое господство. Она была готова, если понадобится, вступить на путь прямой агрессии. В своих выступлениях Дьюи не останавливался перед открытыми угрозами развязывания войны.

Это отпугнуло от него большинство американского народа. Чтобы не пустить в Белый Дом оголтелого поджигателя войны, американские избиратели решили голосовать за Трумэна, повсеместно утверждавшего во время предвыборной кампании, что он будет проводить политику Рузвельта. Демократическая партия, опасаясь успеха прогрессивной партии, фактически совершала политический плагиат и выдала ее программу за свою собственную. «Происходившие 2 ноября выборы в Соединенных Штатах Америки дали победу демократической партии и президенту Трумэну. Провал республиканской партии и Дьюи, выступавших на выборах с откровенно реакционной и наиболее агрессивной программой, показывает, что большинство американского народа отвергает эту программу» (В. Молотов).

Но последовавший за выборами период показал, что демократическая партия, как это обычно бывает в США, вовсе не намерена проводить в жизнь свои предвыборные обещания. В Белом Доме ничто не изменилось: «двухпартийная политика» проводится в жизнь с прежней последовательностью и настойчивостью.

4. ПО ТУ СТОРОНУ ПОТОМАКА

В те отдаленные времена, когда для строительства столицы вновь возникшего государства создавался федеральный округ Колумбия, территория для этого округа была выделена двумя штатами, расположенными на реке Потомак: левобережную, основную, часть предоставил Мэриленд; правобережную, меньшую по размерам, – Вирджиния. Фактически Вашингтон строился только на левобережной части федерального округа, а правобережная за ненадобностью была возвращена Вирджинии.

Однако ныне границы округа становятся тесными для разбухающих из года в год столичных учреждений. Некоторые из них начали перекочевывать за Потомак, заселяя когда-то возвращенную Вирджинии часть ее территории. Первыми среди этих учреждений оказались военные ведомства, быстро расширявшиеся по мере роста воинственных настроений у заокеанских империалистов. К концу второй мировой войны для военных ведомств было построено на пустыре вблизи вашингтонского пригорода Арлингтон огромное неуклюжее здание. В погоне за оригинальностью архитектурной формы его сделали пятиугольным: отсюда и его нелепое наименование – Пентагон (пятиугольник).

Когда строительство Пентагона было закончено, некоторые простодушные вашингтонцы издевались над военными: поспели, мол, к шапочному разбору, война на исходе, кому нужна будет эта громадина? Но штабные генералы и адмиралы, наводнившие Пентагон, только загадочно посмеивались и вовсе не думали покидать вновь обретенных удобных кабинетов. Они остались на своих местах и после окончания второй мировой войны. Они знали, что им не угрожает безработица – они нужны тем кругам в Америке, которые считали, что вторая мировая война была лишь прелюдией к новой, третьей мировой войне.

Народы стран, входящих в антифашистскую коалицию, в том числе и американский народ, сражались за то, чтобы раздавить фашистское чудовище, положить конец разбойничьей агрессии германского и японского империализма. Правящие же круги США, олицетворявшие наиболее реакционный империализм, сами вынашивали разбойничьи планы. Они надеялись, что вторая мировая война, с одной стороны, уничтожит опасных конкурентов в лице германских и японских монополий, а с другой – обескровит Советский Союз.

Но подлые чаяния американских империалистов в отношении Советского государства не оправдались. Советский Союз, сыгравший в разгроме гитлеровской Германии и империалистической Японии решающую роль, не только не был обескровлен, но, наоборот, вышел из войны еще более могущественным. Понятно поэтому, какое бешенство вызывает у новоявленных претендентов на мировое господство факт укрепления международных и внутренних позиций советской страны и неуклонно проводимая ею политика мира и всеобщей безопасности – главное препятствие к превращению земного шара в колонию Уолл-стрита. Именно против Советского Союза и других стран миролюбивого демократического лагеря американский империализм готовит агрессивную войну, планы которой вынашиваются в зловещем пятиугольнике по ту сторону Потомака.

Помещения Пентагона, рассчитанные на 40 тысяч кабинетных стратегов, отнюдь не опустели по окончании войны, как ожидали чуждые воинственным замыслам Уолл-стрита простые американцы. Наоборот, в послевоенные годы вояки из Пентагона охвачены такой лихорадочной деятельностью, какой они не знавали и в дни войны, когда основной их «стратегической операцией» была оттяжка, насколько возможно, открытия второго фронта. В поле зрения Пентагона сейчас находится не только американская армия, расположенная в пределах США, но и их вооруженные силы, разбросанные по всему лицу земли, – грабительская интервенционистская армия в Корее, враждебные демократии и прогрессу оккупационные силы в Германии и Японии, гарнизоны многочисленных военных баз на Тихом и Атлантическом океанах, в Европе, Африке и Азии.

В 1947 году американская военная машина, готовившаяся пуститься во всю прыть по пути бесшабашных авантюр, была реорганизована. Из обособленных военных ведомств – военного и военно-морского министерств – было создано объединенное министерство «обороны», которому подчиняются сухопутная армия, военно-морской флот и авиация, Во главе министерства был поставлен Джеймс Форрестол, до того руководивший военно-морским ведомством.

Назначение Форрестола как нельзя лучше подчеркивало тот общеизвестный факт, что Пентагон является не чем иным, как военной канцелярией Уолл-стрита. Кому как не банкиру Форрестолу, бывшему председателю крупнейшей банковской фирмы «Диллон, Рид энд компани», ближе всего были интересы и вожделения монополистов? Кому как не ему можно было безбоязненно доверить проведение политики, которая означала бы, с одной стороны, раздачу монополиям прибыльнейших военных заказов, а с другой – безграничную, распространяющуюся на весь земной шар экспансию американского капитала, поддержанную всей мощью военной машины Пентагона?

Готовность Форрестола удовлетворить эти вожделения заправил Уолл-стрита делала его чрезвычайно популярным среди грязных дельцов, зарабатывающих миллионы и миллиарды долларов на человеческой крови. Его провозгласили одним из самых выдающихся американцев. Вместе с другим «выдающимся» американцем, генералом Маршаллом, возглавившим в том же 1947 году государственный департамент США, Форрестол повел политику «холодной войны» против Советского Союза, всемерно стремясь к тому, чтобы превратить ее со временем из «холодной» в «горячую». Он громче и визгливее других кричал об опасности «красного империализма», разжигая в Америке военный психоз, жертвой которого сделался и сам.

К величайшему конфузу Уолл-стрита оказалось, что «выдающийся» американец Форрестол – просто-напросто психопат, уже давно обнаруживший признаки умственной ненормальности, которая, разумеется, не могла не бросить свою мрачную тень и на все мероприятия Пентагона.

На место Форрестола, бросившегося с 16-го этажа психиатрической лечебницы в Бетезде, президент Трумэн поспешно назначил Луиса Джонсона, который, подобно своему предшественнику, был плоть от плоти и кровь от крови магнатов крупного капитала. До своего назначения Луис Джонсон являлся председателем самолетостроительной компании «Консолидэйгед Валти корпорэйшн». Поэтому нет ничего удивительного в том, что во всей своей деятельности он давал предпочтение интересам авиационной промышленности. Он срочно аннулировал заключенные Форрестолом контракты на постройку 4 гигантских авианосцев водоизмещением по 65 тыс. тонн каждый и добился крупных ассигнований на производство бомбардировщиков Б-36, изготовляемых его предприятиями. Во всем остальном, как это ни странно с точки зрения всякого несвихнувшегося человека, Джонсон ни на йоту не отступил от политики, проводившейся его сумасшедшим предшественником. Более того, он пошел еще дальше: именно при Джонсоне «холодная война» начала переходить в «горячую». Кровавая агрессия США в Корее, проводившаяся генералом Мак-Артуром по указаниям Пентагона и вылившаяся в поражения американской армии, стоила Джонсону карьеры. Правда, он не кончил свои дни в психиатрической лечебнице, как Форрестол, но с поста министра обороны ему пришлось уйти.

На смену Джонсону был призван генерал Маршалл, до этого прославивший себя главным образом дипломатическими провалами в качестве специального уполномоченного президента Трумэна в Китае и в роли государственного секретаря. Этот махровый представитель военной касты не блистал талантами дипломата и государственного деятеля. зато в преданности его интересам «биг бизнеса» сомневаться не приходилось. И все же зарвавшимся дельцам Уолл-стрита показалось, что генерал Маршалл недостаточно рьяно проводит политику мировой экспансии. Солдафона Маршалла осенью 1951 года вытеснил из Пентагона его бывший заместитель бизнесмен Ловетт, компаньон Гарримана по концерну «Браун бразерс энд Гарриман».

Пентагон сверху донизу укомплектован представителями крупного бизнеса и военной касты, тесно связанными между собой деловыми узами и человеконенавистнической идеологией. Там сплошь и рядом не отличишь банкира от генерала и директора фирмы от адмирала. После реорганизации министерства обороны в 1947 году всеми сухопутными вооруженными силами, например, ведал Ройялл, юрисконсульт главных банков Северной Каролины; его заместителем был генерал Дрэйпер – казначей банковской фирмы «Диллон, Рид энд компани»; военной авиацией руководил Саймингтон – промышленник из Сен-Луи; его заместителем был Бэррсуз – глава торговой корпорации «Сире, Робак энд компани», а помощником – Корнелиус Вандербильт Уитни, из монополистической династии» Вамдербильтов.

Пентагон постоянно выделяет из своего состава на командные посты в вооруженных силах и в государственный аппарат наиболее преданных служак капитала. Милитаристская клика вообще играет огромную роль в правительственных органах. Во главе государственного департамента, как уже упоминалось выше, в течение ряда лет стоял генерал Маршалл. Он заменил на этом посту Джеймса Бирнса, крайне реакционного, но неудачливого проводника империалистической политики. В государственном департаменте на всех ступенях должностной лестницы находилось свыше восьмисот военных, включая военных разведчиков. Адмирал Леги, начальник штаба президента, являлся одновременно его главным советником по внешне-политическим вопросам. Политику в отношении оккупированных стран определяли: в Германии – генерал Клей, в Австрии – генерал Кейс, в Японии – генерал Мак-Артур.

Воинственные генералы и адмиралы из Пентагона – это хладнокровные «торговцы смертью», как их окрестили простые американцы. «Стратеги Пентагона, готовя сейчас опустошительную войну против, по меньшей мере, одной трети населения земного шара, тем самым вслед за германскими фашистами служат ярчайшим примером все усугубляющегося морального разложения империализма, – говорит американский прогрессивный публицист Виктор Перло в своей книге «Американский империализм». – Ответственные представители Вашингтона хвастают тем, что их главным оружием будет не только атомная бомба и водородная бомба – если они смогут ее создать, – но и бактерии, отравляющие вещества, новые «нервные» газы, действующие в десять раз сильнее, чем любые известные до сих пор газы».

В январе 1952 года генерал Ван Флит с предельной циничностью заявил, что война в Корее – это подлинное «благословение». «То, что произошло в Корее, – сказал он, – должно было случиться или здесь или где-нибудь еще на земном шаре… В настоящее время наши заводы снова производят все больше и больше оружия». Мнение кровожадного генерала Ван Флита о том, что война это – «благословение» разделяется безоговорочно всеми его коллегами по Пентагону. Да иначе и быть не может: они не зa страх, а за совесть выполняют полученный от Уолл-стрита приказ – во что бы то ни стало обеспечить военные предприятия правительственными заказами, подстегнуть военный бизнес. «…В Соединённых Штатах Америки, в Англии, так же как и во Франции, имеются агрессивные силы, жаждущие новой войны. Им нужна война для получения сверхприбылей, для ограбления других стран. Это – миллиардеры и миллионеры, рассматривающие войну как доходную статью, дающую колоссальные прибыли» (И.В. Сталин, Беседа с корреспондентом «Правды»).

Пентагон теснейшим образом связан с государственным департаментом. Это, если так можно выразиться, правая и левая рука монополий Уолл-стрита, причем, в противовес библейской премудрости, каждая из них всегда отлично знает, что делает другая. Пентагон играет руководящую роль в Проведении внешнеполитической экспансии США, оставляя на долю государственного департамента лишь дипломатическое оформление и прикрытие этой экспансии. «Министерство обороны сейчас полностью контролирует государственный департамент, который является теперь просто дополнением к министерству обороны и служит в качестве гражданского камуфляжа», – метко охарактеризовал взаимоотношения этих двух учреждений прогрессивный журналист Иоганнес Стил.

Еще не отзвучали последние выстрелы на фронтах Европы и Дальнего Востока, а Пентагон совместно с государственным департаментом уже начал осуществлять новую расстановку сил для борьбы за мировую гегемонию США путем создания целой системы военных союзов и блоков.

Первые шаги в этом направлении были сделаны в Западном полушарии. В 1945 году на основе так называемого Чапультепекского акта был сколочен военный блок латиноамериканских стран под главенством США. В следующем году США навязали Канаде ряд мероприятий по «совместной обороне», предусматривающих использование канадской территории американскими вооруженными силами. В результате этого соглашения к канадской армии были прикомандированы военные советники и инструкторы Пентагона, а сама она фактически превращена в филиал американских вооруженных сил. Спустя год в Рио де Жанейро был подписан агрессивный «договор об обороне полушария», развивавший положения Чапультепекского акта 1945 года.

В марте 1948 года Англией, Францией и тремя странами «Бенилюкса» – Бельгией, Нидерландами и Люксембургом – был сколочен «Западный союз», направленный своим острием против Советского Союза. США поддержали этот антисоветский блок, но в то же время, чтобы уменьшить влияние Англии в Западной Европе, предложили создать более широкую империалистическую коалицию – Северо-атлантический блок. В состав этого блока, оформленного в 1949 году, помимо пяти стран Западного союза, вошли Соединенные Штаты, Канада, Италия, Португалия, Дания, Норвегия и Исландия.

«Хотя Северо-Атлантический пакт предусматривает участие в качестве его ядра пяти европейских стран, Канады и США, но для всех ясно, что руководство в этом деле принадлежит правящим кругам Соединенных Штатов Америки, которые находятся в блоке с правящими кругами Великобритании, как наиболее сильной капиталистической державы в Европе», – говорится в заявлении Министерства иностранных дел СССР от 29 января 1949 года.

В этом же заявлении с предельной ясностью характеризуется и значение Северо-атлантического пакта как «главного орудия агрессивной политики правящих кругов США и Великобритании». Конечной целью этой политики является «насильственное установление англо-американского мирового господства». В меморандуме Советского правительства от 31 марта 1949 года подчеркивается, что агрессивный Северо-атлантический пакт «направлен против СССР, чего не скрывают даже официальные представители стран – участников договора в своих публичных выступлениях».

Создание во всех частях земного шара обширной сети американских баз служит одним из средств для осуществления преступных замыслов американского империализма. Американская военщина начала создавать базы задолго до того, как Соединенные Штаты вступили во вторую мировую войну. Еще в сентябре 1940 года она добилась от Англии взамен предоставленных ей 50 устаревших эсминцев права на постройку американских баз в английских владениях на Атлантическом океане – на островах Ньюфаундленд, Лабрадор, Ямайка, Тринидад, на Бермудских и Багамских островах и в Британской Гвиане. В 1941 году американские вооруженные силы появились на принадлежащем Дании острове Гренландия, а затем высадились вв Исландии.

После вступления США в войну строительство баз пошло еще быстрее. По официальным данным, за время войны было в общей сложности построено 434 военно-морских и военно-воздушных баз, опорных пунктов флота, топливных станций и т.д., в том числе 195 – в бассейне Тихого океана и 228 – в бассейне Атлантического океана. Помимо этого, были оборудованы военные базы на территории Англии, Франции и Западной Германии.

Окончание войны не приостановило этого процесса, что лишний раз свидетельствовало о далеко идущих замыслах Пентагона. Американская военщина продолжала укреплять базы, находившиеся в ее руках, и одновременно прибирать к рукам все новые и новые, проникая на территории тех стран, которые, по ее расчетам, должны стать плацдармом для агрессии против СССР и стран народной демократии. Провозглашенная Трумэном в марте 1947 года пресловутая «доктрина» означала не что иное, как подчинение диктату американской военщины Греции и Турции. Интриги Пентагона и государственного департамента в настоящее время направлены на то, чтобы при помощи так называемого «средневосточного командования» превратить Египет, Израиль, Сирию, Ливан и Саудовскую Аравию в форпосты американской армии на Ближнем и Среднем Востоке.

На Дальнем Востоке генералом Маршаллом была сделана попытка подчинить американскому империализму Китай при посредстве насквозь прогнившего гоминдановского режима. В случае успеха этой попытки вояки из Пентагона получили бы в свое распоряжение огромную территорию, простирающуюся вдоль советских дальневосточных границ. Поэтому Пентагон не жалел ни оружия, ни средств; в армию Чан Кайши были посланы американские военные советники и инструкторы; американские гарнизоны расположились в ряде портов Китая, оказывая прямую помощь гоминдановским бандам. Но героический китайский народ расстроил коварные планы империалистов США, разгромив наголову войска гоминдановских наймитов Уолл-стрита.

Потерпев поражение в Китае, Пентагон поставил ставку на использование Японии и Южной Кореи в качестве своих основных плацдармов на Дальнем Востоке. В Японии американские оккупанты во главе с генералом Мак-Артуром, а потом генералом Риджуэем вели политику возрождения японского милитаризма. Под видом «резервного полицейского корпуса» они пытались воссоздать японскую регулярную армию, надеясь использовать ее в своих империалистических целях. В Южной Корее ставка делалась на вооруженные банды предателя корейского народа Ли Сын Мана. В начале июня 1950 года глава американской военной миссии в Корее генерал Робертс заявил: «В Корее американский налогоплательщик имеет армию, которая является надежным сторожевым псом, охраняющим американские капиталы, вложенные в этой стране… Американская военная миссия является живым примером того, как 500 энергичных и закаленных в бою американских солдат и офицеров могут обучить 100-тысячную армию, которая будет воевать за нас».

25 июня 1950 года американские войска вместе с бандами Ли Сын Мана были брошены на север от 38-й параллели. Таким образом, Южная Корея стала местом, откуда американские империалисты начали разбойничью агрессию против Северной Кореи, рассчитывая быстро захватить ее и выйти к границам Советского Союза и Китайской Народной Республики.

Корейский народ и его армия, на помощь которой пришли китайские добровольческие отряды, сорвали эти авантюристические расчеты империалистов США. Отважное сопротивление корейского народа на протяжении двух лет наносит новый сокрушительный удар по и так изрядно подмоченному авторитету Пентагона. Уже вышел в отставку один из главных вдохновителей и проводников агрессии в Корее, обер-палач корейского народа, позорно им битый генерал Мак-Артур. Не более завидная участь ждет и его преемника генерала Риджуэя. Американская авантюра в Корее не может завершиться иначе, как полным провалом. Отвечая на вопрос корреспондента «Правды», чем может кончиться интервенция в Корее, товарищ Сталин сказал: «Если Англия и Соединённые Штаты Америки окончательно отклонят мирные предложения Народного Правительства Китая, то война в Корее может кончиться лишь поражением интервентов» (И.В. Сталин, Беседа с корреспондентом «Правды»).

В результате понесенных поражений американские агрессоры, прикрывающиеся флагом ООН, вынуждены были согласиться на сделанное советским представителем в ООН тов. Маликом предложение начать переговоры о перемирии в Корее. Но вступив в переговоры, они в то же время устраивают одну провокацию за другой и выдвигают заведомо неприемлемые требования и условия с тем, чтобы сорвать мирное урегулирование, так как война в Корее приносит огромные прибыли монополистам Уолл-стрита, позволяет им ускорять гонку вооружений.

В авантюристических планах Пентагона обнаруживаются все новые и новые прорехи. Главные просчеты пентагонских стратегов происходят от того, что они пытаются игнорировать волю широких народных масс во всем мире, не желающих становиться орудием их империалистических замыслов. За более или менее крупный золотой куш нетрудно купить покорность и согласие реакционных правителей отдельных стран, но невозможно заставить народы отказаться от стремления к свободе и независимости. Последовательные провалы Пентагона в Китае и Корее наглядно продемонстрировали эту простую истину.

Американский народ, несмотря на то, что в значительной своей массе он еще находится в плену буржуазной идеологии, – миролюбивый народ. Он с отвращением и ужасом прислушивается к воинственным призывам, несущимся из Белого Дома, Капитолия, Пентагона. «Вопреки потокам лживой пропаганды, распространяемой империалистическими агрессорами и их пособниками, простые люди США всё более проникаются пониманием того, что война, если она будет развязана поджигателями, принесла бы им, простым людям, лишь солдатчину, смерть в далеких от родины заокеанских странах, что она пришла бы и на американский континент, принеся с собой ужасы современных бомбардировок и разрушение того, что было создано трудами многих поколений» (М.А. Суслов, Доклад на совещании Информационного бюро коммунистических партий).

Скандальный провал вербовки волонтеров в армию доказал, что простых американцев не прельщает перспектива стать пушечным мясом ради новых сверхприбылей Уолл-стрита. Для рядового американца не секрет, что в то время как американская армия в Корее в 1951 году понесла потери в 100 тысяч человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести, монополисты получили прибылей на войне в Корее и гонке вооружений в 45 миллиардов долларов. Ввиду ограниченности числа вступающих в армию волонтеров, расширение американских вооруженных сил в последние годы происходит на основе закона военного времени о всеобщей воинской повинности, уже несколько раз продливавшегося в послевоенный период.

Длительное (в течение многих лет) прохождение через Конгресс законопроекта о принудительной воинской повинности в мирное время также является косвенным подтверждением этой истины: ввиду крайней непопулярности законопроекта конгрессмены вынуждены все время трусливо оглядываться на своих избирателей, опасаясь как бы при новых выборах не лишиться тепленьких местечек п Конгрессе. Четырехдневное публичное обсуждение в сенатской комиссии законопроекта о принудительной воинской повинности, проведенное в феврале 1952 года, наглядно показало, что значительные слои американского народа все более активно выступают против милитаристской программы правительства. Представители многих влиятельных организаций, в том числе фермерских, религиозных, женских, молодежных и др., решительно высказываются против законопроекта. «Если даже Конгресс примет программу всеобщего военного обучения (так правящие круги США именуют всеобщую воинскую повинность. – Н.В.) вопреки воле большинства, – заявил представитель консервативной фермерской организации «Нэйшнл грэйндж» Сандерс, – это вызовет такое резкое недовольство, что рано или поздно от нее придется отказаться».

Серьезные неудачи, которые испытывает американская армия в Корее, вызываются в числе других причин также и тем, что простые американцы, одетые в солдатскую форму, не хотят сражаться за чуждые им цели. «…Самые опытные генералы и офицеры могут потерпеть поражение, если солдаты считают навязанную им войну глубоко несправедливой и если они выполняют в силу этого свои обязанности на фронте формально, без веры в правоту своей миссии, без воодушевления» (И. В. Сталин, Беседа с корреспондентом «Правды»). Именно такой, глубоко несправедливой, захватнической, считают войну в Корее многие американские солдаты и солдаты других интервенционистских армий.

Руководитель американской профсоюзной делегации, посетившей летом 1951 года Советский Союз, Леон Страусе, выступая 3 февраля 1952 года на митинге, посвященном девятой годовщине разгрома Советской Армией фашистских войск под Сталинградом, говорил о том, что мнение американского народа о войне в Корее коренным образом отличается от воинственных заявлений генералов-авантюристов, «…Когда американский генерал едет в Корею и призывает вести наступление, названное «операция-убийца», чтобы уничтожить корейский и китайский народы и продолжать войну в Корее, так как он считает ее «благословением», он больше не представляет мнения большинства американского народа, который хочет прекращения огня в Корее, который хочет мира во всем мире».

По сообщению американских газет, в одном только лагере Стоунмен в Калифорнии, где концентрируются войска перед отправлением в Корею, «по меньшей мере 100 солдат ежемесячно умышленно навлекают на себя арест и заключение в гражданские тюрьмы, чтобы избежать отправки на корейский фронт».

Непопулярность военных авантюр Пентагона в американском народе вызывает у американской военщины стремление к тому, чтобы загребать жар чужими руками. Пентагон требует от сателлитов США посылки войск в Корею. Агрессивные замыслы Пентагона в Европе также строятся на том, что пушечное мясо в третьей мировой войне будут поставлять страны – участницы Атлантического блока. В этих же целях в Атлантический блок в последнее время вовлечены Греция и Турция. Американское вооружение посылается также и в Югославию. Предатели югославского народа Тито, Кардель и Ранкович из кожи лезут вон, чтобы угодить своим вашингтонским хозяевам. Фашистская титовская клика готова поставить им пушечное мясо по весьма сходной цене. «Содержание и экипировка одной американской дивизии в Соединенных Штатах стоит 176 миллионов долларов, а за 38 миллионов долларов мы получим 32 югославских дивизии», – заявил в Конгрессе сенатор Лукас при обсуждении вопроса о «помощи» титовской Югославии.

Особенно большие надежды возлагает Пентагон на Западную Германию. В сентябре 1950 года США, Англия и Франция на совещании в Нью-Йорке пришли к соглашению о восстановлении военной промышленности и вооруженных сил Западной Германии. Западногерманские дивизии во главе с гитлеровскими генералами должны стать ядром так называемой «европейской армии».

Но народы Западной Европы, в полной мере испытавшие на себе все ужасы войны, не склонны плясать под американскую дудку. Они стоят за мир, за дружбу с советским народом и народами стран народной демократии.

В первых рядах сторонников мира в этих странах выступает рабочий класс во главе со своим авангардом – коммунистическими партиями.

В сентябре 1948 года Политбюро французской коммунистической партии заявило: «Французский народ не будет – никогда не будет – воевать против Советского Союза». Выражая волю народных масс, такую же позицию заняли и компартии других западноевропейских стран, встречая широкое сочувствие своих народов.

В Западной Германии – этой американской колониальной вотчине – с каждым днем возрастает протест масс против ремилитаризации и попыток превратить немецкую молодежь в ландскнехтов Пентагона. Вместе с тем ширится движение за объединение с Германской Демократической Республикой в единую, демократическую, миролюбивую Германию. О решимости Широких слоев населения Германии добиться этих целей убедительно свидетельствуют 16,7 миллиона подписей, собранных при проведении народного опроса против ремилитаризации и за заключение мирного договора.

Кроме гневного народного протеста против политики развязывания третьей мировой войны, имеется ряд других причин, препятствующих осуществлению планов Пентагона. Неразрешимые противоречия между странами – участницами Атлантического блока, а также противоречия между некоторыми из них, с одной стороны и реваншистской Западной Германией – с другой, уже в течение длительного времени мешают сколачиванию «европейской армии» – ударной силы американских агрессоров в Европе. По расчетам Пентагона, эта армия должна была к концу 1952 года включать 40 сухопутных дивизий, а к концу 1954 года – 60 дивизий. В действительности же, как заявил в январе 1952 года бывший президент США Герберт Гувер, критикуя политику правительства Трумэна, «если не считать американских и английских дивизий, трудно найти 10 боеспособных дивизий в нынешней западноевропейской армии».

Более 30 лет назад В.И. Ленин отмечал, что Англия и Америка идут по пути германского империализма. Они «…так же дико, безумно зарвались, как Германия в свое время, – говорил В.И. Ленин, – и поэтому они так же быстро, а, может быть, и еще быстрее, приближаются к тому концу, который так успешно проделал германский империализм. Сначала он невероятно раздулся на три четверти Европы, разжирел, а потом он тут же лопнул, оставляя страшнейшее злоконие. И к этому концу мчится теперь английский и американский империализм» (В.И. Ленин, Соч., т. 28, стр. 138).

Таков неизбежный удел тех, кто, забывая поучительные уроки истории, пытается остановить ее стремительный бег вперед, к прогрессу.

5. ЛОББИ

Начиная с пяти часов вечера, вашингтонские «сливки общества» посвящают свое время светской жизни. Достаточно развернуть местную газету, чтобы обнаружить в ней множество сообщений о вечерах и приемах – всех этих файс-о-клоках, званых обедах, коктейль-парти, состоявшихся накануне или предстоящих в ближайшие дни. Внешние поводы для них самые разнообразные: встреча друзей, прием в честь знатного гостя, вечера для встречи только что приехавших в Вашингтон и, наоборот, для проводов тех, кто расстается со столицей, празднества по случаю первого выхода в свет дочери, по случаю обручения, свадьбы и т.д. Нет, кажется, такого семейного события, ради которого не устраивалось бы какое-нибудь сборище. Исключение составляет, пожалуй, лишь кончина члена семьи, отмечаемая в узком семейном кругу, да еще разводы. В этом последнем случае зато шумит пресса, выбалтывая нею подноготную разводов и делая из них очередные сенсации.

Десятки приемов устраиваются дипломатическими миссиями в дни официальных праздников и годовщин, а также и по другим поводам. На широких дипломатических приемах число приглашенных бывает очень велико: на них присутствует «весь Вашингтон». Не приведи бог, если по тем или иным причинам приемы назначаются одновременно и двух, а то и трех местах. Завсегдатаям приходится тогда разрываться на части, чтобы успеть побывать и тут и там.

Из газетных сообщений, изобилующих фотоснимками участников и самыми различными подробностями банкета, вплоть до характера меню и списка наиболее видных гостей или по крайней мере тех из них, которые платят газетным репортерам за «паблисити», вы узнаете, как интенсивна светская жизнь в Вашингтоне. «Если даже день страшного суда будет объявлен заранее, я уверена, что в Вашингтоне в этот день будет происходить какой-нибудь прием и всякий приглашенный на него будет иметь очень серьезный резон для того, чтобы быть там», – не без иронии замечает Вера Блум в своей книге «Вашингтон – бесподобный город».

Однажды я получил приглашение на прием в одно из латино-американских посольств, которых здесь насчитывается свыше двух десятков. Посольство праздновало «день независимости». По традиции «день независимости» отмечают посольства всех латино-американских республик, нимало не смущаясь тем ироническим смыслом, который эта годовщина приобрела в связи с их подневольным положением под пятой американских монополий.

Прежде всего мне бросилась в глаза сутолока, царившая во всех помещениях посольства. Роль хозяев была в этих условиях весьма несложной. Они весь вечер стояли у входа в парадный зал, приветствуя гостей. В первой половине приема они пожимали руки входящим гостям, а во второй половине – уходящим. Их лексикон в течение всего этого времени был ограничен несколькими общепринятыми фразами, вроде: «Здравствуйте!», «Как вы поживаете?», «Как я рад вас видеть!», «Как любезно с вашей стороны, что вы пришли!» и т.д. Эту роль с одинаковым успехом могли бы выполнить и заводные манекены. Впрочем, хозяева отчасти и напоминали их своими механическими любезными жестами и стандартно приветливыми улыбками.

Столы, уставленные закусками, и буфетные стоики, отпускавшие коктейли и «хайболлы», осаждались плотной толпой. Лавируя между группами гостей, я обошел все парадные комнаты посольства, декорированные с изрядным налетом южно-американской экзотики.

В одной комнате мое внимание привлекла расположившаяся в укромном уголке группа из трех мужчин. Седовласый джентльмен весьма почтенного возраста, отхлебывая «хайболл», вслушивался в то, что с жаром говорил ему один из собеседников. Лицо седовласого джентльмена показалось мне знакомым. Я как будто видел его в сенате.

– Заняты созерцанием столичной жанровой сценки? раздался возле меня голос. Это был Эрик Купер. Смотрите, как лобби судостроительных компаний обрабатывает уважаемого сенатора?

Купер таким образом подтвердил мою догадку о том, что джентльмен с «хайболлом» в руке – известный сенатор из одного южного штата. Купер знал также и его собеседников.

– Это лоббиисты, – сказал он. – Пожилой толстяк – представитель крупной судостроительной фирмы, а широкоплечий верзила – глава «Национальной ассоциации судостроительных компаний», официального лобби судостроителей.

Я уже знал, что такое «лобби» и «лоббиисты». В том районе, где расположены министерства и административные учреждения, возле отелей, а по вечерам возле «ночных клубов», вы постоянно встречаете хорошо упитанных, мордастых субъектов, в надвинутых на лоб широкополых шляпах, в расстегнутых пиджаках, с золотыми самопишущими перьями в жилетных карманах, с дымящимися сигарами в зубах. Весь их вид выражает, с одной стороны, чванливость, самодовольство и самоуверенность, а с другой стороны, деловитую озабоченность. Этой озабоченности они не теряют даже в ресторане во время еды. Большинство из них, если не все, используют свое пребывание в ресторане или «ночном клубе» для того, чтобы продолжить деловые разговоры, начатые в конторах и учреждениях, а может быть, и для того, чтобы поговорить с людьми, с которыми они считают неудобным встретиться в иной обстановке. Эти субъекты – не столичные чиновники и не заезжие туристы; это и не местные бизнесмены. Это представители особой категории дельцов, довольно распространенной в американской столице: ловцы душ, так называемые лоббиисты. Они охотятся за конгрессменами, сенаторами, высшей и средней административной бюрократией, то-есть за всеми теми, кто имеет какое-либо влияние на введение и отмену законов, на их претворение в жизнь, кто имеет касательство к обложению налогами, кто располагает ценной информацией, которую можно употребить с пользой для бизнеса.

Лоббиисты представляют в Вашингтоне «биг бизнес», подлинных хозяев страны, они служат для связи Уолл-стрита с Конгрессом, Белым Домом, с административными учреждениями. Это совершенно необходимое звено в фальшивой до конца «американской демократии», основанной па том, что действительная власть в стране, власть монополий, олицетворяемая Уолл-стритом и «Национальной ассоциацией промышленников», формально оторвана от официальной власти, находящейся в Вашингтоне. Лоббиисты и есть те офицеры связи «биг бизнеса», обязанности которых состоят в том, чтобы приводить законодательную и исполнительную практику официальной власти в соответствие с интересами фактической власти.

– Старик хитер; – продолжает Купер. – Надо думать, что он не влипнет так глупо, как Мэй.

Журналист намекал на скандальную историю с подкупом конгрессмена Мэя, бывшего председателя комитета по военным делам палаты представителей. Приняв от фирмы «Братья Гарсон», изготовлявшей боеприпасы, взятку в пятьдесят три тысячи долларов, Мэй обеспечил фирме получение выгодных военных заказов. Это было самое обыкновенное дело, один из многих случаев коррупции, происходящих в Вашингтоне, но на этот раз Мэй попался. Ему просто не повезло. Обострившееся партийное соперничество в Конгрессе привело к опубликованию сенсационных разоблачительных материалов, на основании которых Мэй был предан суду и приговорен к тюремному заключению.

Я прошу Купера показать мне других лоббиистов и связанных с ними лиц. Купер, знающий всех и вся, охотно соглашается. Его информация, подобно бегающему лучу электрического фонарика, освещает лоббиистов одного за другим, и тогда толпа гостей перестает представляться мне только пестрым сборищем расфранченных мужчин и женщин. Беседующие оказываются, как правило, не случайно встретившимися знакомыми, а людьми, специально искавшими и нашедшими друг друга. Мы видим и таких гостей, которые еще бродят из комнаты в комнату. Судя по озабоченному выражению их лиц, они ищут кого-то, кто им очень нужен. В другом месте возле группы беседующих нетерпеливо вертится какой-нибудь гость, дожидаясь своей очереди, чтобы перехватить человека, находящегося в центре внимания группы, увести его в дальний угол и тут же вполголоса приступить к важному разговору.

Бесчисленные приемы не столько являются данью светскому этикету, сколько создают обстановку для встреч, заранее подготовленных, с заранее обдуманной практической или политической целью. В сутолоке коктейль-парти или в неторопливой послеобеденной беседе, когда дамы, согласно правилам этикета, удаляются в другую комнату вершатся большие дела, заключаются негласные сделки, ставятся и принимаются условия.

Приемы – настоящие охотничьи угодья для лоббиистов всех видов и оттенков. Они сами – их главные организаторы. Здесь удобнейшая почва для свидания с людьми, которых почему-либо невозможно видеть в служебной обстановке. Здесь можно закинуть словечко самому министру, вице-президенту, а иногда даже и самому президенту. Здесь можно встретиться с иностранными дипломатами, которые, помимо официальной деятельности, не чуждаются и частной коммерции или, во всяком случае, частных махинаций, в том числе и нечистоплотных. С ними, следовательно, также можно сговариваться о делишках, касающихся их стран. Взаимная заинтересованность гонит на вечера членов Конгресса, государственных чиновников, лоббиистов, бизнесменов, дипломатов. Светская жизнь в Вашингтоне – подсобное предприятие лобби. Вот почему она и приняла столь гипертрофированные размеры.

Я покидаю посольство вместе с Эриком Купером. Нас провожают все те же приторно-любезные улыбки хозяев. На их лицах я вижу печать утомления. Незавидная это все-таки роль – простоять несколько часов подряд у входа, здороваясь и прощаясь, в то время как гости устраивают свои делишки! Впрочем, на других приемах сегодняшний амфитрион сам будет гостем и вознаградит себя с лихвой.

По дороге к дому Купер рассказывает о том, как недавно выпутался из затруднений маститый сенатор, не упустивший случая вкусить от щедрот лоббиистов. Подобно многим другим, сенатор оказался замешан в грязных делах, творившихся во время войны вокруг военных заказов. Он – разумеется, не бескорыстно – действовал в интересах металлургического концерна «Ири бэйсин компани». Однако сенатор был не так опрометчив, чтобы прямо принять взятку. Американская техника коррупции выработала тысячи способов, как давать и брать взятки, чтобы не скомпрометировать дающего и берущего и не подвергнуть их опасности попасть на скамью подсудимых. Сенатор воспользовался одним из этих способов и вышел сухим из воды.

– Когда оказалось, что его сын устроился на высокооплачиваемую должность в часовой фирме «Эльджин», являвшейся филиалом «Ири бэйсин компани», – рассказывает Купер, – сенатор отделался заявлением, что он не знал о принадлежности «Эльджин» концерну. Когда вы яснилось, что именно из его канцелярии лоббиистам «Ири бэйсин компани» доставлялась важнейшая информация о том, где и как доставать дефицитные материалы и лицензии на них, сенатор снова прикинулся этаким провинциальным простаком. Он, видите ли, не подозревал, что эта информация передавалась его секретаршей через мужа, связанного с лобби указанного концерна. Выходило так, что фирма «Эльджин» предоставила дорогооплачиваемую синекуру сыну сенатора то ли по собственной доброте, то ли из-за прекрасных глаз молодого человека. В общем сенатору удалось изобразить все эти факты как случайное совпадение. Во всяком случае, – добавляет Купер, – не пойман – не вор.

Не пойман – не вор, – на этом подлом правиле зиждется безнаказанность большинства грязных дел, совершаемых лоббиистами при посредстве законодателей или ведомственных чиновников. Точнее, если мошенник даже и пойман, то он может все же считаться честным человеком до тех пор, пока компрометирующий материал не попадет в руки его политических противников. Тогда начинаются разоблачения, единственная цель которых состоит в том, чтобы из политиканских соображений запятнать чужую партию. Что касается «своей» партии, то провинившийся конгрессмен или сенатор всегда может быть уверен, что сама она не предпримет ничего для привлечения его к ответственности. Зачем ей выносить сор из избы?

Лобби дословно значит – прихожая, вестибюль. Именно в подсобных помещениях Конгресса первых созывов, в его кулуарах, начали свою практику ходатаи тогдашнего «бизнеса». В прихожей, в курительной комнате, в коридорах они ловили нужного им человека и разливались перед ним сладкозвучной сиреной, доказывая необходимость проведения одного закона или отмены другого. Отсюда и пошло название – лоббиисты. С тех пор техника лоббиистов далеко шагнула вперед. Ныне слово «лобби» – синоним широкого круга хорошо организованных контор, бюро и агентств с большим штатом юрисконсультов, технических специалистов, экономистов и пропагандистов. Их главным, если не единственным, занятием является воздействие на государственные учреждения в интересах своей фирмы, своей отрасли промышленности, монополии.

В 1935 году сенат принял законопроект о регистрации лоббиистов. По содержавшемуся в законе определению лоббиистом является «всякий, кто за плату или за любое иное вознаграждение предпринимает попытки повлиять на законодательную деятельность Конгресса или воспрепятствовать ей, или повлиять на какое-либо государственное учреждение или агентство, или на государственное должностное лицо, или на государственного служащего в целях заключения, изменения или прекращения какого-либо контракта с правительством Соединенных Штатов, или его учреждением, агентством и должностным лицом, или повлиять на них с целью извлечения прибыли или получения преимуществ для частной корпорации или для частного лица». Но инициатива сената встретила сопротивление палаты представителей, и только в 1946 году Конгресс, с некоторыми изменениями, принял этот законопроект, ставший теперь законом.

Определение лоббииста, данное в законе, очень широко. Если бы его должным образом применяли, то оно распространилось бы на значительную часть вашингтонского населения. Регистрация могла бы в этом случае наглядно показать, какое огромное число жадных пиявок присосалось со всех сторон к американскому государственному аппарату. Однако эта регистрация проводится формально. Она не накладывает на лобби каких-нибудь ограничений или обязательств. Лобби обязан давать сведения лишь о своем штате служащих, о размерах их жалованья, о сумме расходов. Закон вовсе не требует, чтобы эти расходы были конкретизированы. Ведь для лобби это означало бы невозможность дальнейшего существования. В самом деле, можно ли в официальном отчете сообщать, например, о том, сколько долларов было израсходовано в виде взяток и подарков? Как можно было бы сохранить хотя бы видимость «демократии», «общенациональных интересов» и «беспристрастности законодательства», если бы был опубликован список лиц, на подкуп которых эти средства были истрачены? Это был бы публичный скандал грандиозных размеров. Конгресс, конечно, не склонен таким путем осложнять свою деятельность.

Что касается ограничений, то закон вовсе не имел в виду вводить их. По официальной версии, они были бы «антиконституционны». Деятельность лобби основана ведь на расширительном толковании той статьи американской конституции, которая гласит: «Конгресс не будет издавать законов… ограничивающих… право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об исправлении злоупотреблений».

Злая ирония американской действительности заключается в том, что статья конституции, говорящая о праве народа бороться со злоупотреблениями, используется для поощрения самых гнусных злоупотреблений, от которых страдает, в первую очередь, именно народ. Закон о регистрации является, таким образом, лишь лицемерной данью общественному мнению, время от времени восстающему против наиболее грубых и откровенных форм коррупции. Для «беспристрастности» американского законодательства характерно, что оно требует регистрации в качестве лобби не только агентуры монополий, но и… представительств профсоюзов. «Основанием» для этого является то, что они добиваются, например, отмены антипрофсоюзных законов.

В Вашингтоне зарегистрировано свыше тысячи контор лоббиистов. Вашингтонские ходатаи крупных монополистических объединений получают за свою деятельность колоссальные оклады. Представитель «Национальной ассоциации электротехнических компаний» Пэрсэл Смит получает в год шестьдесят пять тысяч долларов; Стефен Уолтер, действующий в том же лобби, – 50 тысяч долларов; (Ассоциация американских железных дорог» платит Картеру Форту сорок тысяч; «Ассоциация сахарных заводов» не уступает ей, выплачивая своему ходатаю Роберту Шилдсу также 40 тысяч; «Совет американских пищевых предприятий» оценивает услуги своего представителя Клифтона Вудрума в тридцать шесть тысяч. Монополии не бросают своих средств на ветер. Крупные суммы, затрачиваемые ими на содержание лоббиистов, на подкуп нужных лиц и на другие расходы, окупаются сторицей. Разве не приносит, например, бешеные дивиденды отмена закона о регулировании цен, благодаря чему стоимость товаров начала стремительно подниматься вверх? Разве не стоило любых затрат введение закона Тафта – Хартли, ограничивающего право рабочих бастовать?

На первый взгляд может показаться, что при наличии в Конгрессе, правительстве и во всех учреждениях прямых или косвенных ставленников «биг бизнеса», в лоббиистах нет никакой необходимости. Достаточно телефонного звонка с Уолл-стрита в Конгресс – и заказ босса будет выполнен. Но это только на первый взгляд. В действительности же дело намного сложнее. Здесь надо иметь в виду, что ставленники «биг бизнеса» посылаются в Вашингтон для занятия высоких постов не только по закулисному сговору правящих кругов, но чаще всего в результате ожесточенной конкурентной борьбы между отдельными монополиями, между различными отраслями промышленности, транспорта, торговли. Таким образом, у кормила законодательства и управления находятся в первую очередь подручные групп, победивших в этой борьбе. Это обстоятельство оставляет большой простор для дальнейшей борьбы конкурентов за то, чтобы склонить на свою сторону – хотя бы в ограниченном круге вопросов – высокопоставленное лицо, попавшее на данный пост при поддержке соперничающих сил. Но бывает выгодно бороться даже и за расположение человека, оставшегося верным своему боссу и нисколько не пренебрегающего его интересами. Южный сенатор, представляющий, скажем, интересы хлопковых плантаторов, не повредит им, если поддержит законопроект о повышении импортных пошлин на электрическое оборудование, о котором ходатайствует лобби электропромышленности. Точно так же конгрессмен из Детройта, обязанный своей карьерой автопромышленникам, не нанесет ущерба бизнесу своих патронов, если он проголосует за снижение налога на земельную собственность, о чем хлопочут, например, земельные собственники южных штатов. Тут возникает почва для всевозможных компромиссов, взаимных услуг, бесконечных перетасовок голосов в Конгрессе и для запутанных комбинаций в административных учреждениях. Это вместе с тем благодарная почва для самой отвратительной коррупции. Тут-то и нужны пронырливые лоббиисты, постоянно плетущие паутину грязных интриг и подкупов, торгующие голосами и честью американских законодателей, подписями и совестью представителей государственного аппарата.

Коррупция осуществляется многими способами, начиная от таких грубых, когда обе «высокие договаривающиеся стороны» действуют напрямик, заранее уславливаясь о сумме взятки, и кончая такими гонкими, которые не сразу распознает даже сам берущий взятку. Об одном из таких способов рассказывает в «Таймс-Уикли» журналист Кэйри Лонгмайр.

«Лоббиисты, – пишет он, – ставят своей задачей войти в интимное знакомство с членами комитетов Конгресса и другими ответственными лицами, имеющими отношение к законодательству или к регулированию той отрасли промышленности, которую представляет лоббиист. Если конгрессмен Икс любит, скажем, играть в гольф по ставке в десять долларов, то лоббиист устроит так, что законодатель сможет играть, когда ему только вздумается, причем почти всегда конгрессмену Иксу удастся остаться в выигрыше. Спустя полгода ему было бы трудно не заглянуть в законопроект, который хотел бы провести один из его партнеров по игре в гольф. Законопроект от начала до конца уже подготовлен юрисконсультами лоббииста. Единственно, что остается сделать конгрессмену, – это вручить проект закона клерку палаты представителей. Игра в гольф может, таким образом, принести большие проценты».

Типичным примером внесения в Конгресс заранее подготовленного лоббиистами законопроекта является процедура принятия антирабочего закона Тафта – Хартли. Проект этого драконовского закона был составлен юристами «Национальной ассоциации промышленников» Теодором Айзерманом, Джерри Морганом и другими, а затем в готовом виде передан конгрессмену Хартли, который от своего имени внес его в палату представителей. Лишь с небольшими отклонениями от первоначального текста закон и был принят палатой представителей, а также сенатом, куда он был внесен сенатором Тафтом. На «организацию общественного мнения» и на другие нужды в связи с законопроектом Тафта – Хартли монополиями было израсходовано около 100 миллионов долларов. Несомненно, что из них получил свои тридцать иудиных сребренников и конгрессмен Хартли, использовавший свое «право законодательной инициативы», и другие конгрессмены, оказавшие ему в этом содействие.

Ловцы высокопоставленных душ оперируют не только денежной приманкой. Они тщательно изучают обычаи, склонности, слабости и пороки намеченных ими людей. Склонность к алкоголизму используется ими особенно часто. Лиц, выказывающих особое пристрастие к прекрасному полу, они знакомят с соблазнительными и притом покладистыми красотками. Лоббиисты авиапромышленника Говарда Хьюза устраивали, например, для чиновников, ведавших заключением контрактов на военные поставки, пышные банкеты, на которые приглашали платных голливудских и нью-йоркских «герлс». Дебоши, которые происходили во время этих банкетов, выглядели сверхскандально даже в Соединенных Штатах, где скандалы являются привычным делом.

Некоторые члены Конгресса, желающие быть переизбранными на тот же пост, но не вполне уверенные в результате предвыборных махинаций, с озабоченностью следят за настроением влиятельных лиц в своем избирательном округе. Иногда на этих конгрессменов оказывается давление, чтобы повернуть их позицию в желательном направлении. На жаргоне лоббиистов это называется «поддать жару». 3 адрес конгрессмена могут поступать тысячи телеграмм с просьбами или протестами, но все они могут исходить от лоббииста. Как показали расследования, в некоторых случаях лица, чьи фамилии стояли на телеграммах, даже не подозревали, что от их имени посылаются протесты. Такие телеграммы подписываются фамилиями, взятыми из местного телефонного справочника.

В качестве лоббиистов обычно выступают темные дельцы, хорошо знающие интересы той монополии, которую они представляют. Вместе с тем, они должны тонко разбираться в хитросплетениях столичной жизни и деятельности верховных органов государственной власти. Поэтому в качестве лоббиистов нередко фигурируют бывшие конгрессмены и сенаторы, бывшие чиновники. Особенно полезными оказываются при этом бывшие конгрессмены и сенаторы: они не только дотошно знают законодательный бизнес, но и имеют прочные связи с Конгрессом, которые очень облегчают им дело. Неписанный обычай Конгресса также идет им навстречу: бывшие конгрессмены вхожи в залы заседаний и служебные помещения Конгресса, где они не только имеют тесный контакт с конгрессменами, но и получают очень ценную для лоббиистов информацию. Имели место случаи, когда беззастенчивые лоббиисты из бывших законодателей ухитрялись обделывать свои делишки прямо в зале заседаний.

Деятельность лобби распространяется не только на внутренние, но и на внешние дела. Примером такого лобби является «Комитет содействия проведению плана Маршалла». Это лобби добивалось быстрейшего одобрения Конгрессом «плана Маршалла», а в дальнейшем – проведения его в жизнь. Во главе этого комитета стоял бывший военный министр Генри Стимсон, исполнительным директором комитета являлся другой бывший военный министр – Роберт Паттерсон. В число членов исполнительного совета входили председатель крупнейшего банка «Чейз нэшнл» Уинтроп Олдрич, известный разведчик Аллен Даллес, братец пресловутого Джона Фостера Даллеса, и другие лица, столь же близко стоящие к крупнейшим монополиям США. Основная задача «Комитета содействия проведению плана Маршалла» заключалась, как это было заявлено Олдричем на собрании «Американской ассоциации банкиров», в «поощрении непосредственных капиталовложений со стороны американских фирм в заводы и промышленное оборудование Западной Европы». Захват американским капиталом экономических позиций в Западной Европе был бы облегчен и ускорен при помощи капитулянтской политики «маршаллизованных» правительств. «Нужно надеяться, – заявил Олдрич, – что страны Западной Европы ликвидируют по возможности в кратчайший срок правительственный экономический контроль».

Ныне, в связи с окончанием срока действия «плана Маршалла», этот лобби, очевидно, подвергается той или иной реорганизации. Но экспансионистская деятельность американских монополий от этого не изменится ни на йоту.

Американский лобби протягивает свои цепкие щупальцы и в «маршаллизованную» Западную Европу.

6. ПРОКЛЯТЫЙ СТАРИК ДЖИМ КРОУ

Летом я часто проводил выходные дни на даче у своих друзей, вблизи Аннаполиса, километрах в пятидесяти от Вашингтона.

Дача, носившая претенциозное название «Кристальный источник», была раньше усадьбой какого-то зажиточного фермера. Теперь в ней нашли летний приют две семьи советских граждан, работавших в Вашингтоне. Полная тишина и идиллический сельский пейзаж делали ферму прекрасным местом отдыха после недельной работы в душном, пыльном и насквозь пропахшем бензином Вашингтоне.

Но настоящий летний отдых невозможен без купанья. Этого удовольствия жители фермы, к сожалению, лишены, ибо «кристальный источник», давший ей название, – это только колодец, из которого вода подается в дом по трубам. Впрочем, выход, кажется, все-таки есть. Надо добраться до одного из многочисленных пляжей, разбросанных поблизости, на Чизапикском заливе. Вдоль всех дорог от Вашингтона к Аннаполису тянутся крикливые рекламные щиты, настойчиво напоминающие вам о существований этих пляжей.

Однажды, когда жара становится невыносимой, мы решаем отправиться на поиски пляжа. Мои гостеприимные хозяева – Петр Семенович и Марья Федоровна – сами еще новички в этой местности, но общими усилиями мы надеемся найти какое-нибудь место, подходящее для купанья.

Выезжаем из фермы в машине, до отказа наполненной изнывающими от жары дачниками. Выбравшись на шоссе, сразу же натыкаемся на несколько рекламных щитов, самыми заманчивыми красками расписывающих прибрежные места. Здесь и «Золотистый песок», и «Изумрудная бухта», и «Солнечный пляж». Наудачу останавливаем свой выбор на «Солнечном пляже», расположенном всего в нескольких километрах от фермы.

Подъехав к воротам огороженного забором «Солнечного пляжа», останавливаем машину возле небольшой деревянной будки, которая, видимо, служит кассой. Из окошечка выглядывает кассирша, молодая негритянка в светлом ситцевом платье. Она смотрит на нас растерянным и, кажется, даже испуганным взглядом.

Я выхожу из машины и направляюсь к кассе. Кассирша теряется еще больше.

– Сколько с нас за билеты? Нас шестеро взрослых и трое детей.

– Я, право, не знаю, сэр, – смущенно отвечает девушка.

Этот ответ в устах кассирши звучит более, чем странно.

– Нас шестеро взрослых и трсе детей, – повторяю я на тот случай, если она недослышала, и протягиваю деньги.

– Право, не знаю, что вам сказать, сэр, – бормочет девушка, отстраняясь от денег. – Простите, это так неожиданно…

– Что неожиданно?

– То, что вы хотите попасть на наш пляж, сэр.

В полном недоумении я оглядываюсь на своих спутников, но и они удивлены не меньше моего.

В это время по двору проходит негр в некоем подобии униформы. По-видимому, это служитель пляжа.

– Фред! – внезапно кричит негру странная кассирша. – Фред, эти люди хотят пройти на наш пляж!

Слова девушки явно ошеломляют Фреда. Наше желание попасть на пляж, видимо, представляется и ему чем-то совершенно необычным, чуть ли не потрясающим.

– Наш пляж для цветных, сэр, – почтительно и в то же время с опаской поясняет он. – Сюда белые люди никогда не ходят.

Я уже и без того догадывался, что мы попали на пляж, отведенный исключительно для «цветных».

Угнетение, которому негры подвергаются со стороны людей с психологией рабовладельцев, глубоко возмущает каждого советского человека и вызывает в нем горячее сочувствие к людям, виноватым лишь в том, что кожа у них темного цвета.

Именно эти чувства, видимо, обуревают сейчас моих спутников, ибо один из них высовывается в окно машины и взволнованно говорит служителю:

– Мы советские граждане. Для нас нет разницы между «цветными» и «белыми». Дайте нам билеты.

Слова «советские граждане» производят на кассиршу и служителя благоприятное впечатление. Ясно, что они слышали о советских людях и об их непримиримом отношении к расистской идеологии. Но Фред продолжает стоять на своем.

– Это все равно невозможно, – горячо возражает он моему спутнику. – Подумайте, сэр, – дело ведь не только в вас. Вы искупаетесь и уедете, а что потом будет с нами? Вы, наверное, слышали о Джиме Кроу?.

Да, мы, конечно, слышали о Джиме Кроу. Это собирательное имя носят американские расисты, известные своими садистскими издевательствами над негритянским населением. Опасения Фреда – далеко не пустая фантазия, это, увы, зловещая реальность.

Чтобы не навлечь неприятностей на служителей или на клиентов «Солнечного пляжа», мы отказываемся от нашего намерения выкупаться. А ехать после такого разговора на другой пляж, к «белым», нам уже не хочется.

В следующее воскресенье, когда я снова приезжаю на ферму «Кристальный источник», случай опять сталкивает нас с Джимом Кроу.

Пользуясь выходным днем, Наташа, домашняя работница моих друзей, вместе с работавшей у соседей молодой жизнерадостной негритянкой Кэт уходят прогуляться в Аннаполис. Наташа дружит с Кэт и называет ее Катей.

Некоторый запас английских слов и выразительная жестикуляция позволяют Наташе довольно сносно объясняться с негритянкой.

Остальные дачники проводят время, как кому заблагорассудится. Мы с Петром Семеновичем, устроившись в тени густолиственных дубов, играем в шахматы.

Эту дачную идиллию внезапно нарушает раздающийся в доме телефонный звонок. Марья Федоровна берет трубку и после короткого разговора встревоженным голосом подзывает Петра Семеновича. Тот неохотно отрывается от шахматной доски. Игра начинает складываться в его пользу. Он боится, что, отвлекшись, упустит инициативу.

Но игра так и остается незаконченной. Взяв трубку, Петр Семенович отвечает по-английски. Он говорит громко, возбужденно, и до меня доносятся обрывки фраз:

– Что? в Полицейском участке? На каком основании? Сейчас приеду. Скажите адрес.

Он поспешно выходит из дома, надевая на ходу пиджак.

– Я сейчас же еду в город, – расстроенно говорит он. – Наташа и Кэт каким-то образом угодили в полицейский участок. Надо их оттуда выручать. Ума не приложу: что они могли натворить? Да нет, – он с досадой машет рукой, как бы возражая самому себе, – это просто какое-то недоразумение.

– Я поеду с вами.

Обеспокоенные женщины провожают нас к машине.

Через несколько минут мы уже мчимся в Аннаполис.

В городе без труда разыскиваем полицейский участок – приземистый дом из красного кирпича. В дежурной комнате, в компании двух полицейских, сидит удрученная Наташа. Завидев нас, она вскакивает и облегченно вздыхает:

– Наконец-то! Как хорошо, что вы приехали! Уж я просто не знала, что со мной будет.

– В чем дело, Наташа? Как вы попали сюда – спрашивает Петр Семенович.

– Да я и сама толком не пойму. Они мне что-то говорили, – так разве я по-английски разберусь?

– А где же Кэт?

Наташа кивает головой в сторону соседней комнаты.

– Кэт там, – говорит она и добавляет шепотом, словно опасаясь, что полицейские подслушают: – Ее избили.

Что за навождение!

Из соседней комнаты появляется полицейский офицер.

Он вежливо, хотя и довольно недружелюбно, осведомляется у Петра Семеновича, действительно ли у него служит Наташа, действительно ли мы советские граждане, действительно ли мы живем на ферме «Кристальный источник». Кроме того, он задает добрый десяток других вопросов, которые не имеют никакого отношения к делу. Наконец он снисходит до того, чтобы объяснить нам, почему были задержаны Наташа и Кэт. Из его объяснений и главным образом из рассказов девушек мы составляем себе представление о том, что произошло.

Девушки спокойно прогуливались по городу до тех пор, пока им не пришла в голову злосчастная мысль отправиться в кино. Кэт, игравшая роль гида, привела Наташу на окраину города, в скромный кинотеатр, посещаемый неграми. Какой-то бдительный сторонник сегрегации, до крайности пораженный тем, что белокурая Наташа входит в «цветное» кино, немедленно сообщил об этом сенсационном происшествии ближайшему постовому полисмену. Наташа и Кэт уже сели на свои места, как вдруг в зале появился полисмен. Он приказал им следовать за собой. Девушкам ничего не оставалось, как подчиниться. Бедная Наташа не догадывалась, что виной всему была именно она. Ей в голову не приходило, что, зайдя в «цветной» кинотеатр, она, с точки зрения местных расистов, совершила прямо-таки неслыханный по своему легкомыслию поступок. С этой точки зрения, дикой для нас, но вполне обычной для Америки, подобный поступок мог допустить только человек, окончательно свихнувшийся или находящийся в нетрезвом виде.

Именно последнее предположение и высказывает полицейский офицер. Трудно сказать, верит ли он в это сам или просто хочет хоть как-нибудь оправдать задержание советской гражданки. Так или иначе, он упорно настаивает на этой версии, несмотря на наши негодующие протесты и на горькие слезы обиженной Наташи.

– Как бы там ни было, – с угрозой говорит он, – я не советую вам повторять этот опыт! В следующий раз я не поручусь за последствия.

В конце концов он соглашается отпустить с нами обеих «преступниц». В комнату вводят заплаканную Кэт. Под глазом у нее синяк. Все это время ее держали в особом помещении для «цестных». В полицейском участке сегрегация соблюдается так же неукоснительно, как и всюду.

По дороге домой Наташа на все корки честит американские обычаи и порядки. Особенно достается при этом полицейскому офицеру, позволившему себе оскорбительные замечания на ее счет, а по отношению к Кэт допустившему площадную брань и даже рукоприкладство. Мы вполне разделяем ее возмущение, но рекомендуем ей впредь вести себя осмотрительнее. В такой отсталой стране, как Соединенные Штаты, самые невинные на наш взгляд поступки могут повлечь за собою неприятные последствия. Об этом совершенно недвусмысленно предупредил нас полицейский офицер.

За время моего пребывания в Америке я убедился, что в ее жизни «джим-кроуизм» представляет собой повседневное явление. Люди, поверхностно знающие жизнь в Соединенных Штатах, иногда полагают, что расовая дискриминация существует лишь в бывших рабовладельческих штатах юга. На самом деле «джим-кроуизм» распространен в той или иной форме и степени буквально во всех штатах, будь то южные, северные, восточные или западные. Негры повсеместно подвергаются притеснениям. Часто самое их существование зависит от произвола современных рабовладельцев. Неграм предоставляется, как правило, лишь неквалифицированная и низкооплачиваемая работа. Перепись 1940 года наглядно это продемонстрировала. Оказалось, что только 5% негров мужчин занимались интеллектуальным трудом или были служащими и только 4% имели работу, требующую известной квалификации. Еще хуже положение негритянского сельского населения, которое находится в полукрепостной зависимости от землевладельцев.

Мне случилось однажды наблюдать, как пульмановский вагон в курьерском поезде Нью-Йорк – Вашингтон подвергся форменному бойкоту из-за того, что в нем оказался черный пассажир. При появлении негра почти все «стопроцентные американцы» поднялись и ушли в соседние вагоны. Позже выяснилось, что негр был прославленным чемпионом США по боксу. Наверно, многие из высокомерных пассажиров снисходительно аплодировали его успехам на ринге. Это было вполне «о'кей», так как там чемпион выступал в роли участника представления, за которое зритель платил доллары и центы. Но как же можно путешествовать с негром на равных условиях? Этак, пожалуй, можно посадить рядом с собою даже негра – проводника вагона, обмахивающего щеткой вашу шляпу и пальто и раболепно принимающего чаевые.

Так мы и ехали в полупустом вагоне до Филадельфии, где чемпион по боксу вышел из вагона. Для психологии тех немногих пассажиров, которые не покинули вагона, характерно следующее замечание моего случайного соседа по креслу, который, видимо, считал себя либерально мыслящим человеком:

– Как видите, я не разделяю точки зрения джентльменов, покинувших свои места. Это довольно бестактно с их стороны. Но согласитесь все же, что у нас на севере отношение к неграм гораздо терпимее, чем на юге. Ведь там этого негра, осмелься он только появиться в пульмановском вагоне, в лучшем случае выгнали бы пинками. Ну, а в худшем… вы сами знаете, что с ним случилось бы…

Позднее, будучи в Джорджии, я ближе познакомился с расистской практикой на юге. Но и сейчас мне было ясно, что мой сосед, считавший «терпимостью» акт самой гнусной дискриминации, не очень-то далеко ушел от откровенных ку-клукс-клановцев, для которых линчевание негров является вполне обычным занятием.

Впрочем, мой спутник не мог не знать, что самая грубая форма насилия над неграми в виде варварских «судов Линча» имеет место не только в южных штатах. Прогресс «американской цивилизации» в последние десятилетия привел к тому, что в этом отношении разница между севером и югом быстро стирается. Более того, именно в северных и среднезападных штатах грубое насилие над неграми приняло поистине колоссальные масштабы. Во время второй мировой войны в городах этих штатов – в Детройте, Филадельфии и других – произошли массовые негритянские погромы, разросшиеся до такой степени, что власти штатов вынуждены были даже вызвать войска для наведения порядка.

После войны положение не только не изменилось к лучшему, но скорее ухудшилось. Не проходит и месяца, чтобы в газетах не появились сообщения о новых случаях линчевания или о других видах насилия над неграми. Эта широкая волна насилий свидетельствует о том, что в Америке проводится сейчас настоящая кампания застращивания «цветных», организуемая при попустительстве властей. В разных штатах вновь оживляются ку-клукс-клановские фашистские организации. Одна из их основных целей состоит в том, чтобы держать в твердой узде негритянское население и путем жестокого террора пресекать его стремление к эмансипации.

Погромные настроения, господствующие сейчас у расистов, говорят не об уверенности в незыблемости их власти, а скорее о беспокойстве за нее. Для этого у них имеются некоторые основания. За время войны в американскую армию были призваны сотни тысяч негров. Их обучали военному делу, из них создавались целые воинские части и соединения. В 5-ю американскую армию, воевавшую на итальянском фронте, входила 92-я дивизия, почти целиком состоявшая из негров. Ее офицерский состав на две трети был укомплектован неграми. На других фронтах имелись также негритянские воинские части. В авиации были эскадрильи, летный состав которых состоял исключительно из негров. Таким образом, потребности войны вынудили американское командование обучить негров владению оружием.

Но это еще не все. Какие бы скрытые цели ни преследовала реакционная американская военщина во второй мировой войне, в официальной пропаганде эта война характеризовалась как направленная против фашистского варварства, за демократию, за свободу, за освобождение угнетенных Гитлером народов. Целый арсенал пышных, хотя и фальшивых, «демократических» лозунгов и понятий пускался в ход для того, чтобы убедить американского солдата в необходимости жертвовать своей жизнью.

Эта пропаганда особенно близко к сердцу принималась солдатами-неграми. Они мечтали о том, что окончание войны, ведущейся во имя столь высоких целей, будет означать ликвидацию и в Америке той самой рабовладельческой идеологии, которая в лице германского фашизма подлежала уничтожению в Европе. В окопах негритянские солдаты говорили:

– Когда мы вернемся домой, мы будем требовать и для нас той свободы, о которой нам здесь прожужжали уши. Мы хотим навсегда похоронить проклятого старика Джима Кроу, мы хотим равноправия для всех.

Но мечты негритянских солдат и остального негритянского населения не имели ни малейших шансов на осуществление. Американские правящие классы, разумеется, ничего не собирались и не собираются предпринять для отмены расовой дискриминации. А возникающее на этой почве недовольство среди негров они надеются подавить старыми, испытанными средствами. Вот почему «проклятый старик Джим Кроу» снова развивает такую бешеную активность. Именно на него возлагается задача – вытравить из памяти негров все те демагогические заявления о равенстве людей, «независимо от цвета кожи и расы», которые были сделаны американской пропагандой во время войны. Джим Кроу должен также заставить вчерашнего черного солдата отказаться от еретической мысли – прибегнуть для защиты своих прав, жизни и человеческого достоинства к силе оружия, владению которым его обучали в течение четырех лет войны.

Вашингтон не представляет собою исключения из общего правила. «Джим-кроуизм» здесь такое же повседневное явление, как и всюду. Правда, в Вашингтоне сравнительно редки случаи линчевания. Зато практика сегрегации расцветает и здесь пышным цветом.

«Черный пояс» Вашингтона – это, по существу, целый обособленный город. Тут у негров есть свои собственные главные улицы – Флорида-авеню и Ю-стрит; здесь расположены негритянские рестораны, бары, дансинги, кинотеатры. Но больше всего в «черном поясе» трущоб. Условия жизни в них еще более отвратительны, чем в негритянских гетто всех других городов Америки.

Мне пришлось видеть, как живут негры в Нью-Йорке, Балтиморе, Филадельфии, Майами, но нигде не было такой поразительной нищеты, скученности и грязи, как в Вашингтоне. Американский журналист Киплингер в своей книге пишет, что негритянское население столицы в огромном большинстве подвержено туберкулезным заболеваниям, а по смертности от туберкулеза превосходит все другие города США.

Пока в Вашингтоне еще не изданы официальные постановления, запрещающие неграм селиться за пределами «черного пояса», посещать рестораны или кино в других частях города. Но тем не менее я ни разу не встретил ни одного негра в кинотеатрах главной улицы делового центра Эф-стрит или в других кинотеатрах, расположенных вне пределов «черного пояса». Я спросил одного знакомого американца, почему, несмотря на отсутствие запрета, негры не ходят в «белые» кино и рестораны.

– Нет ничего проще, – ответил он. – Теоретически дело обстоит так, что любой негр может притти в наше кино. Но ни один негр, конечно, не согласится вытерпеть то обращение, которому он при этом подвергнется. Кассирша, продавая ему билет, окинет его презрительным или брезгливым взглядом. Билетерша сделает вид, что не замечает его, и не покажет ему места. Когда же он, спотыкаясь в темноте, найдет себе место сам, то все его соседи немедленно поднимутся и уйдут, бормоча ругательства. А может случиться и что-нибудь похуже. Этой нехитрой тактики совершенно достаточно, чтобы неграм не вздумалось ходить в одно кино с белыми.

Тактика, описанная моим знакомым, в последнее время заменяется более активной формой «джим-кроуизма» в вашингтонских театрах и кино. Чтобы избавить «белую» публику от соседства негров, они попросту объявляют, что отныне «цветные» зрители в театр допускаться не будут. Именно так поступила администрация театра «Нэшнл». Эта расистская выходка вызвала отпор со стороны негритянского населения Вашингтона. В течение нескольких дней театр подвергался пикетированию. У входа в театр расхаживали негры, держа в руках плакаты с надписями: «Этот театр несправедлив в отношении негров», «Бойкотируйте театр, пропагандирующий расовую ненависть», – и так далее. Но посещающая театр столичная публика осталась к этому совершенно равнодушной.

Примеру театра «Нэшнл» следуют и другие зрелищные предприятия Вашингтона. Дальше всех в этом отношении пошла администрация концертного зала «Конститюшн-холл», принадлежащего архиреакционному женскому обществу «Дочери американской революции». Общество запретило неграм не только вход в зал, но и выступления на эстраде. Осуществляя этот запрет, администрация отказалась заключить контракт с видной негритянской пианисткой Хэйзел Скотт, незадолго до того с большим успехом выступавшей в Нью-Йорке. А позднее «дочери американской революции» внесли в свой устав статью, узаконившую эти действия администрации.

Оголтелое расистское изуверство встречает отпор со стороны передовой общественности США. Инициаторами этого отпора являются главным образом компартия и организация прогрессивной интеллигенции. Однако пока что он еще не принял характера широкого общественного движения.

Некоторые из форм этого отпора носят далеко не действенный характер. Мне довелось однажды присутствовать на так называемом «междурасовом вечере», который был устроен в Вашингтоне. По замыслу его устроителей, – как я узнал впоследствии, это был благотворительный комитет квакеров, – вечер предполагалось провести под знаком культурной смычки между представителями всех живущих в США рас и национальностей. Но «культурная смычка», как видно, была ими понята весьма странно.

Вечер проводился в помещении дансинга при одном из кинотеатров «черного пояса». В плохо освещенном зале играло два джаз-оркестра, один из которых был негритянский, а другой именовался в программе «междурасовым», так как среди составляющих его музыкантов – преимущественно негров и мулатов – было несколько белых и индейцев. Оба оркестра производили оглушительный шум, наигрывая танцевальные мелодии. Под эту музыку в зале танцевали пары, то лихо отплясывая стремительные па «джиттербага», то медленно двигаясь в томном ритме блюза. Среди танцующих, главным образом негров, я видел и нескольких белых, но это были почти исключительно мужчины, – женщины игнорировали «междурасовый вечер». К танцам в общем зале и к нескольким концертным номерам, исполненным джаз-оркестрами, и свелась вся «культурная смычка».

Встречаются и формы одиночного протеста против расистского изуверства вроде известной попытки демобилизованного солдата Эдварда Быковского публично изобличить сенатора Бильбо. Этот расист преследовал не только «цветных», но и всех тех американцев, которые не относились к числу «стопроцентных».

Во время войны Быковский служил на госпитальном судне, участвовал в нескольких кампаниях, был тяжело ранен в ногу, за что получил орден «Пурпурного Сердца». По выходе из госпиталя Быковский остался инвалидом. Единственный источник его дохода составляла ничтожная ежемесячная пенсия в шестьдесят девять долларов.

Еще находясь на излечении, Быковский услышал об очередной расистской выходке Бильбо, разославшего американским гражданам итальянского происхождения письма с обращением «Даго», что является оскорбительной кличкой, даваемой итальянцам американскими шовинистами. С аналогичными шовинистическими обращениями Бильбо посылал письма и американцам славянского происхождения, навлекшим на себя гнев сенатора критикой его человеконенавистнической теории и практики.

Возмущенный гнусным поведением отъявленного расиста, Быковский, едва выйдя из госпиталя в Нью-Йорке, отправился в Вашингтон, чтобы «поставить Бильбо к позорному столбу за его дела».

– Я поклялся, – говорил он корреспондентам, – не пожалеть сил для борьбы с Бильбо, ибо я понял, что он разрушает все то, за что мы сражались.

Быковский появился у входа в Конгресс, опираясь на палку и неся на груди плакат, на котором был изображен орден «Пурпурного Сердца» и медали, полученные им за различные кампании. Под изображением крупными буквами было написано:

«Скажи мне, сенатор Бильбо, неужели все это было напрасно? Я сражался за демократию».

Однако попытка Быковского пикетировать сенатора у ступеней Конгресса была быстро пресечена полицейской охраной. Тогда Быковский начал пикетировать Бильбо у входа в его квартиру, но тот искусно уклонялся от неприятной встречи.

Никакого влияния на деятельность Бильбо крестовый поход наивного ветерана, конечно, не возымел. Но он получил благоприятный резонанс в прогрессивных общественных кругах и вызвал волну сочувственных откликов со всех концов США.

Если передовая общественность США все же ведет известную борьбу против дискриминации, то было бы совершенно напрасно ждать каких-то шагов в этом направлении со стороны нынешних правительственных органов. После смерти президента Рузвельта расисты свили себе прочное гнездо в Вашингтоне. Они ликвидировали или фактически свели на нет начинания Рузвельта, направленные против дискриминации.

В известном смысле именно столица, а не юг Америки является теперь оплотом расистской идеологии. Ведь именно в Конгрессе Соединенных Штатов расисты изощряются в отвратительных проповедях человеконенавистничества. Ведь именно Конгресс упорно противится проведению законов, которые уничтожили бы расовую дискриминацию во всех областях жизни, устранили бы политическое неравенство национальностей, благодаря которому пятнадцать миллионов негров, составляющих свыше 10% всего населения США, были представлены в Конгрессе последних составов всего лишь одним Адамом Пауэллом. Наконец, именно Конгресс повинен в том, что горькой насмешкой и издевательством над неграми звучит статья конституции, принятая в 1870 году, после войны за освобождение негров: «Право граждан Соединенных Штатов на участие в выборах не будет отрицаться или ограничиваться Соединенными Штатами или отдельными штатами под предлогом расы, цвета кожи или прежнего рабского состояния».

7. В ДЖУНГЛЯХ АМЕРИКАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Летом в Вашингтоне атмосфера так насыщена теплой влагой, что сравнение ее с атмосферой парной бани вовсе не является преувеличением.

Особенно невыносим Вашингтон в июле. По воскресеньям, как уже знает читатель, я обычно спасался у моих гостеприимных друзей на ферме «Кристальный источник». Но однажды Петр Семенович пригласил меня для разнообразия провести ближайшее воскресенье в горах Блуридж, в штате Вирджиния. Там значительно прохладнее, чем в Вашингтоне. Поездка туда на машине занимает не более двух часов.

И вот в субботу, под вечер, наша маленькая компания выезжает из города на пятиместном «крайслере» моего приятеля. За рулем Петр Семенович, я – рядом с ним, а женская половина компании – на заднем сиденье.

Переехав по высокому мосту через Потомак, являющийся южной границей Вашингтона, мы попадаем в его предместье Арлингтон, находящееся уже в штате Вирджиния. Наш «крайслер» наконец выбирается из сплошного потока машин. Петр Семенович поддает газу, и вскоре мы набираем скорость, явно превышающую установленный лимит. Но это его не смущает.

В сумерках мы подымаемся на Блуридж, первую гряду обширной горной системы Аппалачи. Именно Аппалачи являются причиной крайней влажности вашингтонского климата. Они препятствуют ветрам, несущим влагу с Атлантического океана, уносить ее дальше внутрь страны и таким образом превращают прибрежные местности в некое подобие парового котла.

Петр Семенович уверенно крутит баранку руля на прихотливых зигзагах, которые делает дорога. На перевале, возле придорожного ресторанчика, останавливаемся на несколько минут, чтобы окинуть взором расстилающийся перед нами ландшафт. Наверху еще можно различить очертания покрытых густой растительностью мягких горных склонов, а внизу, в узких долинах, уже сгущается мрак. Кое-где на склонах виднеются домишки под красными крышами. В них начинают зажигаться огни.

Мы ночуем в маленькой гостинице по ту сторону горной гряды. Конечно же, здесь дышится куда легче, чем в Вашингтоне. Ночью не приходится прибегать к помощи электрического вентилятора, порождающего насморки и простуды. Мы спим спокойно и наутро встаем бодрые и освеженные.

Программа времяпровождения, предложенная нам Петром Семеновичем, исчерпывается уже в первой половине дня. Не спеша мы осматриваем крохотный городишко Лорэй, живущий, кажется, только за счет туристов, расположенную вблизи него подземную галерею пещер с причудливыми сталактитами и сталагмитами и какую-то колокольню с «поющими» колоколами, которые, однако, в момент нашего посещения безмолвствуют.

Вторую половину дня Петр Семенович рекомендует посвятить поездке по окрестностям. Его инициатива одобряется единогласно. Маршрут выбирает он сам.

В долине реки Шенандоа, между второй и третьей грядой Аппалачей, мы наталкиваемся на «змеиную ферму» миссис Кирби, что и определяет все последующие впечатления этого дня.

«Змеиная ферма» представляет собой своего рода миниатюрный музей, коллекционирующий всевозможных змей и за небольшую плату демонстрирующий их проезжим туристам.

Пожилая дородная хозяйка фермы миссис Кирби показывает нам своих питомцев, свернувшихся клубками в ящиках из металлической сетки. Мы видим тут разнообразные породы ядовитых и неядовитых змей. Окружающая местность изобилует ими. Особенное внимание привлекают гремучие змеи и красноголовые медянки. Американская медянка, иначе – мокассиновая змея – очень ядовита.

Чтобы оживить довольно скучный осмотр, хозяйка просовывает сквозь сетку тонкую палочку и поддразнивает змей. Некоторые из них относятся к этому довольно равнодушно и ограничиваются лишь тем, что высовывают длинный, раздвоенный на конце язык. Самыми раздражительными оказываются гремучие змеи. Когда их тревожат палкой, они приводят в движение трещотки из роговых колец, находящиеся у них на конце хвоста. Треск продолжается и после того, как мы отходим от ящиков.

Кроме змей, на ферме есть и некоторые другие диковинки, вроде чучела теленка о двух головах, но они кажутся лишними в этом царстве пресмыкающихся.

Впрочем, «змеиная ферма» не только музей, но в то же время и торговое заведение. Мы узнаем, что любой из экспонатов фермы может быть куплен по сходной цене.

Я высказываю дородной хозяйке предположение, что ее покупатели – это какие-нибудь научные учреждения или зоопарки.

– О нет, – отвечает она с оттенком пренебрежения. – С ними большого бизнеса не сделаешь.

– Так кто же их у вас покупает? – спрашиваю я, – Местные жители, – отвечает хозяйка.

– Зачем?

Мои вопросы кажутся хозяйке наивными.

– Вы, я вижу, приезжие да, к тому же, вероятно, иностранцы, – говорит она с явной снисходительностью. – Я сразу должна была бы догадаться об этом по вашему выговору.

Миссис Кирби старается как можно популярнее объяснить нам, в чем дело. Нельзя сказать, чтобы она делала это очень вразумительно. Ее речь свидетельствует о низком уровне культуры и о том, что почтенная хозяйка находится во власти самых невероятных суеверий и предрассудков.

Вот к чему вкратце сводится ее повествование.

В горных районах штата Вирджиния широко распространен культ «святой веры». По утверждению миссис Кирби, это единственная «подлинная христианская религия», которую нечего и сравнивать с «выхолощенными» религиями больших городов! Приверженцев культа «святой веры» можно узнать по различным «знамениям»: они могут говорить на новых, дотоле не известных им, языках; безнаказанно брать в руки ядовитых змей, безбоязненно пить смертоносную отраву и так далее. Для проверки искренности своей веры члены секты и в самом деле употребляют смертельные яды и подставляют себя под укусы ядовитых змей. Кто не выдерживает испытания и умирает, тот неверующий. Тому, кто после этого остается в живых, открыта прямая дорога к спасению; еще при жизни ему присваивается звание «святого», а после смерти обеспечивается место в царствии небесном.

От сбивчивого рассказа миссис Кирби веет мрачным средневековьем. Забыв на время о своем бизнесе, она говорит с жаром фанатика, ни минуты не сомневающегося в истинности своих убеждений. Бесспорно, она и сама принадлежит к этой секте. Внимание, с которым мы ее слушаем воодушевляет миссис Кирби. Она чувствует себя чем-то вроде миссионера, обращающего язычников в свою веру.

– Да что я вам тут рассказываю! – вдруг восклицает она – Ведь вы своими глазами могли бы убедиться в том, как господь бог возвеличивает своих избранников. Как раз сегодня они собираются на молитвенное собрание в графстве Уайз. Вы еще можете успеть к началу, если поторопитесь Вход свободный для всех желающих.

Поблагодарив миссис Кирби, мы отправляемся в графство Уайз.

Наш путь лежит на юго-запад, к расположенному в горной долине городку Стоункрик.

Когда мы через полтора-два часа приезжаем туда, собрание уже в полном разгаре. Оно происходит на просторной лужайке, в тенистой роще, вблизи каких-то деревянных строений. Обочины грунтовой дороги, ведущей сюда от шоссе, заполнены машинами устаревших марок, которые еще нередко встречаются в сельских местностях и провинциальных городах. Толпа, собравшаяся на лужайке, очень многочисленная. Тут не меньше тысячи человек. Мы ставим машину в сторонке и занимаем места в задних рядах широкого кольца, образованного толпой вокруг лужайки. На нас никто не обращает внимания.

Все присутствующие стоят. Они сосредоточенно смотрят на огражденную веревкой небольшую площадку в центре лужайки. На площадке находится группа мужчин и женщин. Одеты они не по-воскресному: женщины в затрапезных платьях, почти все мужчины без пиджаков, с расстегнутыми воротниками рубашек. Для воскресного богослужения это не вполне обычно. Идя в церковь, американцы всегда надевают самое лучшее платье. Однако здесь необычно не только это, но и все остальное. Как выясняется позже, люди, стоящие в центре лужайки, как раз и есть «святые», местные члены секты, созвавшей это собрание для привлечения новых адептов.

Один из «святых» – повидимому, пастор секты (или, может быть, лучше сказать: жрец, шаман?) – заканчивает проповедь. Мы едва успеваем поймать несколько последних фраз, призывающих слушателей отрешиться от заблуждений, отбросить прочь ложные религии и вступить на путь истинной веры. Пастор обещает продемонстрировать, каким могуществом обладает эта истинная вера. Ясно, что это лишь вступительное слово к последующей церемонии. Закончив проповедь, пастор, без всякого перехода, с внезапной зловещей интонацией провозглашает:

– А теперь прошу всех тех, кто еще не проникся божественной верой, оставаться за канатами.

Оказывается, то, что здесь будет происходить, опасно для жизни непосвященных.

По сигналу пастора раздается не слишком стройная музыка гитар и тамбурина. В такт музыке верующие громко хлопают в ладоши и напевают мелодию без слов. Мелодия звучит все громче и громче, а темп ее убыстряется. Под эту необычайную музыку несколько человек из группы «святых» начинают дикую пляску, – удивительно напоминающую модный танец «джиттербаг». Эта пляска состоит из резких, почти конвульсивных движений и временами переходит в какое-то исступленное кружение на месте. Она сопровождается хриплыми, нечленораздельными выкриками. Не тот ли это «новый язык», о котором упоминала миссис Кирби?

На лужайке царит атмосфера непрерывно возрастающего возбуждения. Когда ритм танца становится бешеным, а выкрики совершенно исступленными, танцующие подбегают к плетеным корзинкам, выхватывают оттуда змей и, держа их за туловища, продолжают свой танец. По преобладающей медно-бурой окраске одних и по роговым наростам других можно безошибочно заключить, что в руках у сектантов экземпляры наиболее опасных пород – медянки и гремучие змеи. Это, однако, не смущает сектантов, к этому времени уже почти потерявших человеческое подобие. Они, как жонглеры, манипулируют ядовитыми гадинами, подносят к лицу, целуют их, обвивают вокруг своей головы – и все это попрежнему сопровождается выкриками, неистовой музыкой гитар и тамбуринов, диким завыванием «святых». Этот жуткий шабаш по своему дикому изуверству, может быть, превосходит пресловутые ритуальные пляски дервишей в Турции или даже самоистязания фанатичных мусульман во время праздника «шахсей-вахсей» в Иране.

Я наблюдаю за возбужденными лицами зрителей, одни смотрят с таким напряженным вниманием, будто сами вот-вот пустятся в такой же истерический пляс. А некоторые, как мне кажется, с нетерпением ждут, чтобы именно сейчас, на глазах у них, змея укусила бы кого-нибудь. Что это: стремление зараженной скептицизмом души путем такого жестокого эксперимента проверить, не являются ли все эти «святые» самыми обычными шарлатанами, или извращенная страсть к новым и необычайным переживаниям? Я переглядываюсь с моими спутниками и вижу, что это зрелище вызывает у них такое же отвращение, как у меня. Мы без слов понимаем друг друга и молча пробираемся к машине.

За время пребывания в Соединенных Штатах каждый из нас познакомился с очень многими фактами, достаточно хорошо показывающими истинный характер пресловутого «американского образа жизни». Но, пожалуй, все мы впервые столкнулись с такими проявлениями чисто средневекового варварства. Впрочем, тут надо вспоминать даже не средневековье, а те бесконечно далекие времена, когда наши предки жили в пещерах и дремучих лесах, поклоняясь стихиям и животным. Подобные нравы сохранились разве лишь в джунглях Африки, Борнео и Новой Гвинеи, где еще живут отсталые народы, стоящие на первобытных ступенях развития. Но разве мы находимся сейчас в джунглях Борнео, а не в штате Вирджиния, который дал Америке Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона? Разве мы только что были среди папуасов Новой Гвинеи, а не среди американцев, живущих всего в трех часах езды от Вашингтона – столицы страны, претендующей на звание самой цивилизованной и самой передовой державы мира? И тем не менее чем отличаются «святые» штата Вирджиния от шаманов Новой Гвинеи или Борнео?

Фантастическая сцена, которую мы наблюдали в графстве Уайз, могла бы показаться нелепым ночным кошмаром, если бы она не представляла собой одного из уродливых, но – увы! – вполне реальных проявлении все того же «американского образа жизни».

По приезде в Вашингтон я навожу справки и выясняю, что радения изуверской секты не являются «достопримечательностью» одного графства Уайз, а имеют довольно широкое распространение. Секта «святой веры» располагает многочисленными последователями в южных штатах и в особенности в горных районах штатов Вирджиния, Джорджия, Кентукки и Теннесси, где, впрочем, существуют и другие, не менее изуверские секты.

Просматривая сообщения прессы о ритуальных сборищах секты «святой веры», я нахожу сведения о многих смертельных случаях, имевших место во время радений. На одном из таких радений в Вирджинии змея укусила в руку беременную жену главы секты Керка. Фанатичная женщина отказалась от медицинской помощи, надеясь на целительную силу своей веры. Но, несмотря на ее усердные молитвы, к которым присоединились Керк и вся его паства, дело кончилось трагически. Преждевременно родившийся ребенок умер через двадцать минут после своего появления на свет, а через шесть часов умерла и сама мать.

В штате Теннесси, вблизи Лафолетта, на глазах у нескольких сотен своих единоверцев через полчаса после змеиного укуса умер Джонни Хенсли. Это была уже седьмая жертва культа в местной общине. Повинуясь дикарской логике своей веры, фанатики-сектанты совершили над змеей, укусившей Хенсли, обряд христианского крещения, дали ей имя умершего и стали относиться к ней с особым поклонением. Повидимому, в силу этой же дикарской логики за змеей установилась слава некоего «перста божия», помогающего проверять искренность веры сектантов.

Дикарская психология современных шаманов проявилась и в другом трагическом случае, происшедшем поблизости от города Чаттануга, столицы штата Теннесси. Местный «змеиный» пастор Люис Форд, по профессии шофер, перед началом зловещего религиозного обряда со змеями заявил корреспонденту одной чаттанугской газеты: «Возможно, что змея меня укусит и что я от этого умру. Но если это случится, то это будет лишь означать намерение господа бога доказать неверующим, что наши змеи действительно ядовитые». Затем Форд вынул из корзины трех медянок. Находившаяся в корзине четвертая змея вонзилась зубами в его палец. Форд даже не попытался сбросить ее. Он поднял руку и держал ее в таком положении до тех пор, пока змея сама не разжала челюсти. Через час после укуса он скончался. На торжественных похоронах Форда, по требованию его жены, был совершен обычный «змеиный» ритуал. Змея, укусившая несчастного, была положена ему на грудь и похоронена вместе с ним.

Скандальная нелепость самоубийств, публично совершаемых и публично прославляемых сектантами, в конце концов вынудила местные власти прибегнуть к официальному запрету ритуальных радений. Запрет был введен сначала в штате Кентукки и Теннесси, а затем и в остальных штатах. Фактически же он почти не проводился в жизнь. Были случаи, когда полиция врывалась на сборище сектантов и, в пылу административного усердия, убивала нескольких змей. Но какое практическое значение имела такая мера в местностях, буквально кишащих ядовитыми змеями и изобилующих торговыми предприятиями вроде «змеиной фермы» миссис Кирби?

Продолжая знакомиться с материалами подобного рода, я наткнулся в одной вашингтонской газете на весьма любопытную статью. Корреспондент газеты рассказывал об интервью, которое он получил не более не менее, как от… ведьмы. Заметьте: не от хиромантки или спиритического медиума, которых в Вашингтоне и в любом другом американском городе насчитывается несметное количество. Нет, интервью было взято именно у ведьмы. Даже для видавшей виды газеты это было незаурядное событие. В статье приводились сведения о чарах и заклинаниях, о зельях и снадобьях, которыми ведьма пользуется для того, чтобы лечить болезни или, наоборот, для того, чтобы напустить на кого-нибудь хворь. Далее автор сообщал о том, что среди местного населения ведьма пользуется прочно установившейся популярностью. Обо всей этой черной и белой магии говорилось в совершенно серьезном тоне, без тени иронии.

После моего личного знакомства с сектой «святой веры» и с множеством данных, характеризующих крайнюю отсталость духовной жизни в Соединенных Штатах, существование ведьмы в наши дни или, как любят выражаться в Америке, в «атомном веке», да еще всего-навсего в пятидесяти милях от «атомной столицы», уже не показалось мне удивительным.

Любопытно, что ведьма, давшая интервью, живет в хижине на склоне горной цепи Блуридж, недалеко от городка, где мы провели то памятное воскресенье. Мы тогда, оказывается, проезжали мимо местности, где она обитает. Как мы могли подозревать, что ведьмы еще существуют в Америке, если из истории нам было известно, что все они были сожжены или иным образом истреблены еще в XVII веке? Ведь ни одна страна в мире не приобрела такой печальной славы своими «процессами ведьм», как британские колонии в Америке накануне своего превращения в Соединенные Штаты.

В крупных городах Соединенных Штатов «просвещенные» деятели религии из кожи лезут вон, чтобы замаскировать многочисленные проявления наиболее грубых и вопиющих форм религиозного суеверия. Благодаря их ханжеским стараниям городские церкви приобретают более или менее благопристойный, модернизированный или, если можно так выразиться, «обтекаемый» вид. Что же касается американской провинции, которую более чем любую иную можно назвать «глухой», то тут уж шила в мешке никак не утаишь…

Беспросветно глухая провинция начинается в Соединенных Штатах с предместий столицы. Секта «святой веры» – только одна из многих десятков, если не сотен, подобных сект. Примитивное шаманство, фанатический разгул страстей и диких инстинктов, не замаскированных внешним лоском и елейным благочестием, как это делается в городских церквях, – таков один из духовных аспектов «американского образа жизни».

Правящие классы Соединенных Штатов вполне равнодушно, если даже не благосклонно, взирают на непрерывный роет изуверских сект и культов. Лишь изредка правительство и власти штатов принимают половинчатые меры против эксцессов, допускаемых участниками этих культов. О более эффективных мерах борьбы с невежеством, порождающим религиозные суеверия, например о распространении среди широких слоев народа знаний и культуры, они нимало не заботятся. Это и понятно. Бороться с суеверием, распространяя среди народа знания, – дело опасное. Знания могут рассеять религиозно мистический дурман, окутывающий сознание людей. Сегодня это подорвет примитивные суеверия фанатических сект, завтра ослабит влияние «обтекаемых» церквей и вероисповеданий. Кто знает, к чему это приведет послезавтра? Не станут же правящие классы Соединенных Штатов своими руками подрывать одну из основ, на которых зиждется их господство над трудящимися.

ПО ДОРОГАМ АМЕРИКИ

1. НЬЮ-ЙОРК - ВАШИНГТОН

Музей на Гудзоне

Однажды мне пришлось совершить путешествие от Нью-Йорка до Вашингтона по весьма своеобразному маршруту. Он представлял собою зигзагообразную линию, узловыми пунктами которой являлись Буффало – Филадельфия – Атлантик-сити. Эта линия проходила через пять центрально-атлантических штатов: Нью-Йорк, Пенсильвания, Нью-Джерси, Делавар, Мэриленд.

Ранним воскресным утром нашему зигзагообразному пробегу был дан старт. Водитель вывел семиместный «кадиллак» на автостраду, ведущую через Бронкс за пределы Нью-Йорка. Мы выехали так рано, что город еще только просыпался. Утренняя тишина и пустынность улиц казались неестественными в перенаселенном, вечно забитом тысячами машин городе.

Миновав окраины Бронкса, «кадиллак» покатил прямо на север по шоссе, тянувшемся вдоль Гудзона. Дорога шла через графство Вестчестер, мимо загородных имений нью-йоркских богачей. Роскошные поместья раскинулись по обоим берегам живописной реки и уходили далеко в стороны. Одно за другим проехали мы небольшие пригородные местечки, одинокие усадьбы фермеров. Изредка попадались и поселки, дымящие заводскими трубами, но они быстро терялись среди лесов, полей и парков. Типично сельская местность начинала, по мере удаления от Нью-Йорка, обрастать отлогими холмами. Постепенно они становились все выше и выше, поднимаясь над рекою и как бы сжимая ее своими плечами. Тем не менее полноводный Гудзон все так же спокойно катил свои воды к океану. Когда дорога подходила близко к берегу, мы могли различить пароходы и буксиры, сновавшие вверх и вниз по течению.

От Доббз-Ферри река расширилась до нескольких километров, напоминая собою вытянутое в длину озеро. Суживаться снова она начала возле Пикскилла. Когда мы проезжали через этот полусонный городишко, едва насчитывавший двадцать тысяч жителей, его название нам ничего не говорило. Но с 1949 года Пикскилл зошел в историю прогрессивного движения США как место, где был дан энергичный отпор фашистским погромщикам, пытавшимся разогнать митинг с участием Поля Робсона.

Наша первая остановка намечена в Гайд-парке – имении покойного президента Франклина Рузвельта, ставшем после его смерти государственным историческим музеем.

Ровно в десять часов, к открытию музея, наш «кадиллак» остановился у ворот Гайд-парка. Оставив машину на стоянке, отправляемся к главному зданию. Это большой двухэтажный дом, покрытый темной штукатуркой, с балюстрадой перед, небольшим портиком из четырех колонн. Стены во многих местах густо обросли каким-то вьющимся растением. Это придает дому уютный гид. Дом расположен на поосторной лужайке над крутым спуском к реке.

Вместе с другими посетителями мы образуем группу, которую тотчас берет под свое покровительство служитель музея. Он рассказывает нам, что в этом доме Рузвельт родился и вырос. Здесь же покойный президент прожил и большую часть жизни, не переставая наезжать в Гайд-парк даже тогда, когда дела требовали его присутствия в другом месте. С 1921 года, когда он заболел детским параличом, он стал особенно частым гостем в Гайд-парке. Не поддаваясь тяжелой болезни, мешавшей ему работать и стеснявшей его передвижения, Рузвельт не покидал политической арены. В 1928 году он был избран губернатором штата Нью-Йорк, а с 1933 года бессменно находился на посту президента США вплоть до своей смерти. Он похоронен тут же, на территории имения.

Гид ведет нас по внутренним покоям, объясняя назначение каждой комнаты. Вся обстановка н утварь дома оставлены в том виде, в каком они были при жизни Рузвельта.

Из усадьбы мы проходим в библиотеку, в помещениях которой под наблюдением архивных работников хранятся книги и бумаги Рузвельта, исторические документы и акты, обязанные ему своим происхождением, документы конференций, в которых он участвовал.

Из библиотеки направляемся к могиле Рузвельта.

Место для могилы было выбрано самим президентом. Она находится посреди лужайки, окруженной высокой живой изгородью из подстриженного кустарника. Традиционного могильного холмика нет, и о местонахождении могилы можно узнать только по грядке цветов. Рядом на низком мраморном постаменте стоит скромный надгробный монумент – полированный кусок белого мрамора всего восемь футов в длину, четыре в ширину и три в высоту. Крайняя простота и скромность монумента предусмотрены самим Рузвельтом.

Открывая в ознаменование первой годовщины со дня смерти Рузвельта музей, посвященный его памяти, преемник президента Гарри Трумэн произнес выспреннюю речь, в которой дал торжественное обещание итти по стопам своего предшественника.

– Прогрессивные и гуманные принципы его политики олицетворяли великую надежду, которую президент Рузвельт принес американскому народу в час ужасного кризиса… Они были признанием той основной истины, что наше правительство существует не для привилегированного меньшинства, а для благосостояния всего народа… Пусть всемогущий бог дарует нам мудрость продолжать дело Франклина Делано Рузвельта…

Так говорил Трумэн. Но то ли всемогущий бог не даровал ему просимой мудрости, то ли эта речь была лишь очередным предвыборным посулом. Так или иначе, Трумэн своего слова не сдержал и по пути Рузвельта не пошел.

Мы покидаем Гайд-парк, невольно сопоставляя слова и дела человека, родившегося в этой уютной усадьбе, со словами и делами того, кто сменил его в Белом Доме.

От Гайд-парка недалеко до Олбэни, административного центра штата Нью-Йорк. Никто из нас гам ни разу не был, но никто и не изъявил желания туда попасть. Как город, Олбэни не представляет ничего интересного. Он примечателен разве лишь тем, что является резиденцией ставленника злейшей реакции губернатора Томаса Дьюи с его кликой из республиканской партии.

Переправившись по мосту на другую сторону реки Гудзон, мы берем направление на запад. В справочнике я обнаруживаю, что мост носит имя Рип-Ван-Винкля. Как гласит народное предание, беллетризованное затем писателем Вашингтоном Ирвингом, голландец Рип-Ван-Винкль жил некогда в деревушке, приютившейся у подножия Катскильских гор. Охотясь в горах, он однажды наткнулся на людей, носивших одежду старомодного покроя. Вожак странных людей напоил Рип-Ван-Винкля таким крепким вином, что он проспал целых двадцать лет и, вернувшись в свою деревню, не нашел там уже ни родных, ни знакомых. Только потом он узнал, что загадочные люди, встреченные им в горах, были членами экипажа судна «Полумесяц», на котором первый исследователь этих краев Генри Гудзон, английский мореплаватель, находившийся на службе голландской Ост-индской компании, совершил свое путешествие по реке, впоследствии названной его именем. По преданию, милостивое небо даровало Генри Гудзону и его команде возможность раз в двадцать лет снова появляться в тех местах, которые они когда-то открыли и исследовали.

– Интересно, продолжает ли он до сих пор свои вылазки из потустороннего мира в нашу земную юдоль? – спрашивает один из моих спутников.

– А вот мы сами сейчас это проверим, – в тон ему отвечает другой. – Мы поедем по двадцать восьмой дороге, а она ведет как раз через Катскильские горы, где имеет привычку разгуливать Гудзон…

Горы начинались от самой реки. Через несколько минут мы въехали на территорию государственного Катскильского заповедника, учрежденного для того, чтобы сохранить в неприкосновенности природную красоту Катскильских гор, их флору и фауну. Эта предосторожность бы»а вполне уместной, если принять во внимание, что Нью-Йорк является наиболее густо населенным из всех штатов и что хищническое хозяйничанье частного капитала, связанное с вырубкой леса и уничтожением животного мира, быстро меняет его ландшафт.

Катскильские горы не высоки, самая большая из их вершин не превышает тысячи пятисот метров. Густой лес, подымающийся вверх по склонам, придает им очень живописный вид. Местами склоны переходят в крутые обрывы, и тогда кажется, что скалы вот-вот обрушатся на дорогу.

Дорога через горы оказалась далеко не первоклассной. Плохой покров, требующий серьезного ремонта, и частые повороты замедляли наше движение. За пределами заповедника рельеф местности принял более спокойный характер, но дорога попрежнему оставляла желать лучшего. От Гайд-парка мы ехали по маршруту, который не считался магистральным и потому не поддерживался в хорошем состоянии. На его трассе не лежало ни одного крупного города. Кругом были только фермерские усадьбы и небольшие местечки, живущие за счет окрестного сельского хозяйства. В одном из них, носившем экзотическое название Дели, мы сделали остановку.

Возле крохотной харчевни, в которой мы завтракали, стояли две допотопные легковые машины, настолько изношенные, что, кажется, уже ничто не могло заставить их передвигаться. Однако, судя по всему, они еще продолжали вести трудовое существование. Их хозяев мы нашли в харчевне. Это были пожилые фермеры. Они сидели за соседним столиком и молча уничтожали свой «ланч».

Я решил поговорить с фермерами. Это оказалось не так-то просто. На приветствие «хелло» они ответили каким-то нечленораздельным звуком, а на дальнейшие попытки реагировали неопределенными репликами и взглядами, которые как бы говорили: «Что вам, праздным горожанам, от нас нужно? Оставили бы вы нас в покое».

Однако я знал, чем их можно расшевелить. Посетовав на дороговизну жизни в Нью-Йорке, я как бы мимоходом выразил предположение, что пригородные фермерские хозяйства при такой благоприятной конъюнктуре должны жить припеваючи. При этом мне пришлось покривить душой, так как я знал, что в действительности дело обстояло совсем иначе: бешеный рост цен на продовольственные товары явился результатом спекулятивной деятельности крупных монополий, выгодной, разумеется, только им самим. Непосредственные производители продуктов питания – американские фермеры – не получали от вздутых цен никакой выгоды, так как они большей частью уже давно не были самостоятельными хозяевами и в полной мере зависели от своих кредиторов – агентов монополий. Но мой тактический ход оказался верным.

– Вы, я вижу, шутник, – хриплым голосом сказал один из фермеров.

Я с трудом разбирал непривычную для моего слуха речь жителя сельской местности. Мой собеседник решительно игнорировал законы английской грамматики.

– Ты слышишь, Джад? Они говорят о высоких ценах на наши продукты в Нью-Йорке… Хотел бы я продавать свое зерно и овощи по таким ценам. Но ведь продаем-то мы все это не в Нью-Йорке, а здесь, в Дели, в Стамфорде, в Кольерсвилле, а больше всего у себя на ферме. Известно ли вам это, господа горожане?

Мы промолчали.

– И я, и Джад, и наши соседи – все мы продаем свои товары здесь. За ними к самому амбару приезжает грузовик от «Юниверсал агрикалчарал ассосиэйшн». Они очень предупредительны, эти господа, они обо всем заранее подумают. Нам ни о чем не надо беспокоиться. Но цены… О, они совсем не те, что в Нью-Йорке, мистер! А вот за городские товары мы платим не меньше вашего. Вы видели наши «лимузины»? – фермер кивнул в сторону окна. – Когда-то я мог купить подержанную, но еще сносную машину. А теперь для того, чтобы приобрести вместо этой развалины мало-мальски приличный подержанный автомобиль, я должен остаться без единого цента, да еще залезть в долги. Моя ферма приносит в год всего четыреста пятьдесят долларов дохода, да из них я еще должен уплатить налоги. Значит, на все расходы у меня остается доллар в день. Где уж там говорить о машинах! Скоро вообще ничего покупать не будем…

Теперь мои собеседники наперебой рассказывают о махинациях местной агентуры монополий, о тяготах сельской жизни, о непрерывно ухудшающемся экономическом положении фермеров.

Монополистические организации по скупке сельскохозяйственных продуктов положительно не дают фермеру дышать. Они отрезают ему все пути для самостоятельного выхода на рынки, скупая товары на месте, иногда даже на корню. Продукт его труда на пути от фермы до городского потребителя проходит через руки многих жадных дельцов. В каждой из этих рук непременно остается какая-то часть цены, уплачиваемой городским потребителем. Деньги, вырученные за продажу своих продуктов по низким ценам фермеру приходится тратить на сельскохозяйственные машины, удобрения, предметы обихода, которые он по вздутым ценам покупает у тех же грабительских монополий. При таких условиях у фермера систематически не хватает средств от урожая до урожая, и он вынужден обращаться за кредитом к тем же компаниям или банкам. Те и другие взимают за ссуды буквально ростовщический процент.. Иногда он доходит до 30-40%. Из этой долговой кабалы фермер, как правило, уже не может выкарабкаться.

Именно в таком катастрофическом положении находится здесь один из наших собеседников, именуемый Джадом. Его ферма, давно заложенная и перезаложенная, в ближайшее время, повидимому, будет продана с молотка, так как Джад не в состоянии вносить даже проценты по закладной. Тогда хозяином фермы скорее всего станет «Юниверсал агрикалчарал ассосиэйшн», которая продаст ее или станет сдавать в аренду. Если «мэнэджер» (управляющий) местного филиала ассоциации окажется снисходительным, то, может быть, он сдаст ферму в аренду самому Джаду.

Джад и его друг вспоминают, что в свое время существовали организации фермеров, препятствовавшие продаже с молотка фермерских имений за долги. Видимо, они глубоко сожалеют о том, что эти организации прекратили свое существование, и мечтают о создании новых.

– А не тяжело вам будет выступать в – роли арендатора собственной фермы? – спрашиваю я.

– Конечно, тяжело, – хмуро отвечает Джад. – Но, откровенно говоря, мое положение тогда вряд ли намного будет отличаться от нынешнего. Моя семья и сейчас тоже живет впроголодь.

– Ну, а если ферму вам не сдадут?

– Тогда наймусь рабочим на чужую ферму или пойду в город.

По невеселому тону Джада можно понять, что эту перспективу он считает наиболее вероятной.

– У вас большая семья?

– Жена и двое детей…

Дальше я уже не расспрашиваю. Остальное ясно. Таких, как Джад, в Америке множество. Вчерашний фермер-собственник, а ныне батрак, кочующий с места на место в поисках работы, – это фигура, вполне типичная для американского сельского хозяйства.

Я пожимаю руки Джаду и его товарищу, после чего наш «кадиллак» снова трогается в путь.

За Дели двадцать восьмая дорога перешла в двадцать третью, затем в восьмидесятую, затем в тринадцатую, но все они были одинаково посредственны.

Только тогда, когда мы выбрались на федеральную двадцатую дорогу, ведущую от Олбэни в Буффало, «кадиллак» смог снова развить большую скорость. Но это оказалось очень рискованным предприятием, ибо впереди, позади нас, а также навстречу нам мчалось огромное количество автомобилей. Многие водители нарушали правила движения и допускали обгон без необходимых сигналов. В сплошном потоке машин я различал немало таких, которые по своему внешнему виду и техническому состоянию, как две капли воды, были похожи на «лимузины» Джада и его товарища. Мало-мальски требовательная инспекция не разрешила бы эксплоатацию этих развалин, представляющих прямую опасность для жизни пассажиров. Но в Америке с этим мало считаются. Американская статистика автотранспорта выглядит столь внушительной, между прочим, именно потому, что она относит к числу действующих автомашин любое отжившее свой век старье, лишь бы оно имело регистрационный номер.

Особенную опасность представляли громадные автобусы дальнего следования и многотонные грузовики-фургоны. Оба вида транспорта конкурировали с железными дорогами. Для того чтобы эта конкуренция была успешной, шоферы машин не останавливались перед систематическим нарушением правил движения. Стоило бешено мчавшейся громадине хотя бы краешком задеть наш «кадиллак», как от него осталась бы только груда железного лома. Имея в виду это обстоятельство, мы решили вести себя вполне благонравно и снизили скорость до нормы. Каждый раз, как на горизонте появлялся автобус или «ван» (грузовик-фургон), мы старались держаться как можно ближе к обочине дороги.

Между тем день начал склоняться к вечеру. Мы стали подумывать об остановке на ночь. Наш водитель изрядно устал, несмотря на то, что время от времени его сменял один из пассажиров. Да и пассажиры утомились. Поэтому было решено заночевать в ближайшем городе, которым оказалась Женева, расположенная на северном конце длинного и узкого озера Сенека. Оттуда до Ниагары, ближайшей цели нашего путешествия, по моим расчетам, оставалось около двухсот пятидесяти километров. Утром мы могли преодолеть их за три-четыре часа.

К Женеве мы подъехали уже в полной темноте. Выбравшись из мрака на освещенные улицы города, мы без особого труда разыскали небольшой отель. Однако найти в нем место оказалось гораздо труднее. В конце концов нам дали комнату, в которой мы и устроились на ночлег.

У Ниагарского водопада

Раннее утро застало нас снова в пути. Мы взяли курс прямо на запад. Позавтракали мы недалеко от Женевы, в местечке Батавия. В закусочной нам предложили «хот догс» – одно из популярных американских блюд. В переводе на русский «хот догс» означает «горячие собаки», из чего вовсе не следует, что это собачье мясо. «Хот догс» – самые обыкновенные сосиски, слегка поджаренные и положенные на кусок белого хлеба. Только страстью к чудачествам можно объяснить, что это обыкновенное блюдо носит столь эксцентрическое наименование.

Итак, мы обедали в Дели, ночевали в Женеве, завтракаем в Батавии. Кроме того, мы проезжали Берлин и Ватерлоо. Где-то неподалеку находится Рим и Пальмира, Итака и Генуя, Лион и Сиракузы, Неаполь, Манчестер, Мексико, Сидней, Каир. Муниципальные советы в провинциальных местностях оказались лишенными всякого воображения. Чтобы как-нибудь назвать свои селения, они попросту пользовались картой мира. Те названия, которые не вызывают у нас географических ассоциаций, унаследованы по преимуществу от индейцев.

Накануне мы ехали по сплошной сельской местности, в которой редкие фабрично-заводские здания резко контрастировали с окружавшим их пейзажем. Но теперь, по мере приближения к Буффало, ландшафт начал постепенно меняться и принимать индустриальный характер. Так же он выглядел и в окрестностях Ниагары, куда мы свернула, немного не доехав до Буффало.

К Ниагаре, или, точнее, в город Найагара фоллс (Ниагарские водопады), мы приехали около одиннадцати часов утра. Устроившись в гостинице, – здесь они были на каждом шагу, так как Найагара фоллс представляет собой крупный туристский центр, – мы тотчас же отправились к знаменитому водопаду.

Ниагарский водопад – чудесное зрелище! С бешеной скоростью мчит река Ниагара свои пенные воды от озера Эри к обрывистым порогам и яростно, со страшным шумом низвергает их на громоздящиеся внизу скалы. Там потоки воды клубятся и клокочут, как в гигантском котле, и затем стремительно несутся вниз, к озеру Онтарио. Мириады брызг дробятся на мельчайшие частицы и молочно-белым облаком поднимаются на десятки метров над порогами. Солнце преломляется в летающей повсюду водяной пыли. Сверкающая многоцветная арка радуги постоянно висит над водопадом. Мы долго любуемся дикой красотой стихии.

Кем-то, кажется Фенимором Купером, описан случай благополучного спуска с водной кручи Ниагары в индейской пироге. Трудно поверить тому, чтобы это могло случиться в действительности. Но история водопада знает реальные попытки благополучного спуска в специально оборудованных для этой цели закрытых бочках.

Мы наблюдаем вечно кипящие водные лавины и с американского берега реки, и с моста, соединяющего США с Канадой, и с Козьего острова, находящегося у самого водопада. Козий остров, превращенный в парк, делит Ниагарский водопад на две неравные части – американскую и канадскую. Последняя в два раза больше американской. Подавляющая масса воды проходит через нее. Из трех с лишним миллионов галлонов воды, сбрасываемых рекою каждую секунду, на долю американского водопада приходится меньше десяти процентов.

Чтобы увидеть водопад со всех сторон, мы подбираемся к нему еще и снизу. Для этого садимся на пароходик «Дева тумана», который делает рейсы к самому подножью водопада. Пароходик совсем ветхий, ибо служит более полувека, но реклама заверяет, что до сих пор с ним не произошло еще ни одного несчастного случая.

Как только мы входим на борт «Девы тумана», нам выдают резиновые плащи с капюшонами. Это для защиты от брызг. Пыхтя и покачиваясь на волнах, «Дева тумана» направляется к водопаду. Белая громада постепенно приближается, вырастая в обрывистую стену высотою в пятьдесят пять метров. Пароходик, который выглядит по сравнению с нею жалким пигмеем, продолжает отважно двигаться вперед. Когда до ближайшего выступа клокочущей водной стены остается несколько десятков метров, «Дева тумана» поворачивается и начинает двигаться параллельно водопаду, сначала на американской стороне, а затем на канадской. Здесь водопад имеет подковообразную форму и называется поэтому «Подковой».

– Не наступила бы эта лошадка своей подковой на нашу «Деву», – с комическим ужасом говорит стоящая рядом с нами женщина. – Раздавит она ее, как скорлупку, да и нас заодно.

Но пароходик все время держится на почтительном расстоянии от водопада, и единственно, что нам угрожает, это водяная пыль, клубящаяся в воздухе. Несмотря на плащи с капюшонами, мы промокаем до нитки.

Двигаясь вдоль «Подковы», «Дева тумана» приближается к высокому канадскому берегу. Отсюда, словно из глубокого ущелья, мы смотрим на расположенную там гидроэлектростанцию и городок, который называется так же, как американский, – Найагара фоллс.

Колоссальная энергия воды, образующаяся благодаря большой разнице в уровне озер Эри и Онтарио (восемнадцать метров), используется в сравнительно небольшой степени. Воротилы из действующей на американской стороне электроэнергетической монополии «Найагара фоллс пауэр компани», подкупив администрацию и членов законодательных органов, сумели еще в конце прошлого века добиться исключительного права эксплоатации реки Ниагары. Вместе с другими трестами эта компания тормозит развитие гидростанций на водной системе реки св. Лаврентия, которые могли бы конкурировать с нею. Прикрываясь своим монопольным правом, компания производит сейчас энергию мощностью лишь около пятисот тысяч лошадиных сил. Благодаря грабительским тарифам на отпускаемую энергию компания тем не менее обеспечивает себе обильные дивиденды.

После осмотра водопада мы бродим по улицам Найагара фоллс. Этот промышленный город, насчитывающий около восьмидесяти тысяч жителей, является, в сущности, пригородом Буффало. В Найагара фоллс преобладают отрасли промышленности, в большом количестве потребляющие электроэнергию: электротехническая и электрометаллургическая.

Но не менее важной отраслью его промышленности является и туризм. Сюда ежегодно приезжает множество туристов, в том числе иностранных. К их услугам в городе имеются многочисленные отели, пансионы, длинные ряды магазинов, продающих сувениры, и, разумеется, всевозможные кабаки, существующие в Америке всюду, где водятся обеспеченные и праздные люди.

Вряд ли будет преувеличением сказать, что Ниагарский водопад, одно из замечательных природных явлений, более популярен за границей, чем в США. Я встречал американцев, много путешествовавших по Соединенным Штатам, но не только не видевших его, но даже и не слышавших о нем. Объясняется это, наряду с их невежеством по отношению к собственной стране, также и тем, что туристские фирмы, рекламирующие красоты Ниагары, не выдерживают конкуренции соперников, отвлекающих потоки туристов в другие штаты. Красоты природы в США – такой же товар, как и все остальное, и также подчинены господствующим здесь волчьим законам конкуренции.

В гостях у ирокезов

Кроме водопада, в Найагара фоллс осматривать нечего. В нем нет заслуживающих внимания исторических памятников или культурных учреждений. К последним я не отношу, конечно, католический Ниагарский университет, готовящий кадры сеятелей мракобесия. Но в ближайших окрестностях города имеется индейская резервация, о существовании которой мы узнаем из дорожного справочника.

Всем нам известна трагическая судьба индейских племен, некогда населявших всю нынешнюю территорию Соединенных Штатов и почти целиком истребленных американскими колонизаторами. Во второй половине XIX века остатки индейских племен были насильно загнаны в так называемые резервации. Нам представился случай побывать в одной из таких резерваций, и мы, естественно, решили им воспользоваться.

На стоянке автомашин я спрашиваю рабочего, как проехать к резервации. Работники бензозаправочных колонок и гаражей обычно весьма осведомленные люди, и вы всегда можете получить у них любую справку, относящуюся к автотранспорту и к интересующему вас ближайшему маршруту. Но на этот раз дело обстоит иначе.

– Индейская резервация? – в раздумье переспрашивает рабочий. – Возле Найагара фоллс? Никогда не слыхал о такой.

Я обращаюсь с тем же вопросом к служащему, примостившемуся в крохотной конторке гаража.

– Что? Резервация? Какая резервация?

По тону служащего и по недоумению, написанному у него на лице, я вижу, что дальнейшие расспросы бесполезны. Повидимому, он просто не понимает, о чем идет речь. Слово «резервейшн», кажется, известно ему только в значении «предварительный заказ». Ясно, что поселок индейцев не входит в число зрелищ и атракционов, показом которых живет город, и, следовательно, не принадлежит к тем полезным справочным сведениям, которые могут понадобиться туристам.

У меня мелькает мысль: может быть, резервация ликвидирована? Может быть, дорожный справочник устарел? Я быстро перелистываю его. Нет, справочник только что издан, и в нем ясно сказано, что в окрестностях Найагара фоллс расположена индейская резервация. Значит, надо искать дорогу. Но как?

Мы решаем ехать наугад по улицам города и по пути наводить справки. Однако пешеходы также не сообщают ничего определенного. Некоторые проблески надежды появляются лишь после разговора с постовым полисменом.

– Резервация, резервация… – некоторое время бормочет он, что-то мучительно вспоминая. Затем вдруг оживляется: – Да, да, знаю. Как же… За кладбищем, миль пять от города.

– По какой дороге?

– Этого не могу сказать. Мой пост только в городе. Итак, резервация где-то за кладбищем. Не слишком точное указание! Мы еще довольно долго крутимся вокруг Найагара фоллс, пока наконец не обнаруживаем на дороге за кладбищем придорожный столбик С надписью: «Индейская резервация». Едем по этой дороге, но не видим ничего, кроме весьма убогих фермерских домиков, возле которых прямо на земле валяются сельскохозяйственные орудия. За время нашего путешествия мы впервые сталкиваемся с картиной такого запустения.

Проехав изрядное расстояние и не обнаружив никаких признаков резервации, мы поворачиваем обратно, полагая, что сбились с пути. Вот и знакомая надпись. Снова едем по единственной дороге и снова проезжаем мимо тех же фермерских домиков. Куда же, однако, девалась резервация?

Догнав какого-то прохожего, спрашиваем его, как нам проехать в резервацию.

– Так это же и есть резервация, – отвечает прохожий. – Вы находитесь на ее территории.

Мы не можем скрыть своего удивления. Резервация представлялась нам совсем не такой. Какой именно мы ожидали ее увидеть, никто из нас с уверенностью не сказал бы, но уж во всяком случае мы не думали, что это будет поселение из домов фермерского типа.

Видя удивление, должно быть отчетливо написанное на наших лицах, прохожий не слишком доброжелательно спрашивает, откуда и зачем мы едем. Узнав, что мы советские граждане, прохожий в свою очередь смотрит на нас с удивлением и продолжает разговор уже совсем другим тоном. Я объясняю, что нам хочется познакомиться с жизнью резервации и что нами руководит при этом вовсе не праздное любопытство.

– Охотно вам верю, – говорит прохожий. – Мне известно кое-что о Советском Союзе. Я знаю, что у вас нет резерваций для национальных меньшинств.

Нам везет: прохожий оказывается индейцем из этой резервация и радушно предлагает себя в качестве нашего проводника. Мы с благодарностью принимаем его предложение, и он садится к нам в машину.

Ниагарская резервация насчитывает несколько сот жителей. Они принадлежат к племенам, входившим некогда в «Союз пяти племен», члены которого носили общее наименование ирокезов. Но здесь представлены только жалкие остатки ранее многочисленных племен могауков, онеидов, онондагов, кайюгов и сенеков.

– Вы, возможно, читали, – замечает индеец, – о том, что «Союз пяти племен» был могучим союзом вольных индейцев. Тогда наши предки населяли не только территорию нынешнего штата Нью-Йорк, но и провинцию Онтарио в Канаде. Все тогда принадлежало нам: поля, леса, реки, озера. У нас были обширнейшие охотничьи угодья. А теперь, как видите, мы живем, вроде как в концлагере.

Жизнь в резервациях действительно до известной степени напоминает заключение в концлагере. Правда, американские концлагери для индейцев не всегда обнесены оградой или колючей проволокой (хотя бывает и так), но существо дела от этого не меняется; индейцы могут покинуть пределы резервации только с разрешения правительственного комиссара. Они чрезвычайно стеснены законами и правилами, изданными специально для них и регламентирующими каждый их шаг. Долгое время индейцы не считались гражданами США. «Демократические» американские колонизаторы не хотели признать право гражданства за людьми, земли которых они отнимали, а их самих безжалостно истребляли. Только с 1887 года индейцы получили доступ в число граждан США. Впрочем, это относится только к тем из них, которые брали в индивидуальное пользование наделы, выделенные из племенного земельного фонда.

– Злая ирония этого акта состоит в том, что одновременно с правом называться гражданином США индеец получил и право продавать свой участок, – с горечью констатирует проводник. – А это практически привело к тому, что индивидуальные наделы один за другим стали переходить за бесценок в руки белых фермеров и земельных спекулянтов.

То, о чем нам рассказывает наш собеседник, является, собственно говоря, уже последней стадией обезземеливания индейцев. Первая стадия, самая грабительская, была осуществлена еще в XIX веке, когда учреждались резервации – сначала в порядке заключения кабальных «договоров», а впоследствии по административным предписаниям. С 1786 года по 1871 год правительство США заключило шестьсот пятьдесят три «договора» с девяносто семью индейскими племенами. Индейцы «добровольно уступали» американцам свои обширные земельные, лесные и водные угодья, а взамен им были «дарованы» резервации, охватывающие лишь ничтожные клочки земли. Но в 1871 году был принят закон, по которому «ни одна индейская нация или племя в пределах США не может рассматриваться как независимая нация или племя, или сила, с которой США вступают в договорные отношения». Начиная с этого времени фиговые листки «договоров» были брошены в корзину с мусором и разграбление земель индейцев пошло ускоренными темпами. Территория резерваций сократилась с 630 тысяч квадратных километров в 1888 году до 100 тысяч квадратных километров в настоящее время. Подавляющая часть этой территории – бесплодные земли, непригодные к возделыванию.

Вдумчивость суждений, хорошее знание истории своего народа и свободная английская речь выдают в нашем проводнике интеллигентного человека. Мы не торопимся задавать ему вопросы о его профессии и образовании. Все разъясняется само собой, когда, по его приглашению, мы входим в занимаемую им бревенчатую избу.

В избе две комнатки. Одна из них завалена травами и кореньями, лежащими на полу, на столе, на полках. Их раскладывает старая женщина, которую индеец представляет нам как свою мать. Судя по всему, эти травы и коренья имеют какое-то отношение к профессии хозяина дома. Предупреждая наш вопрос, он объясняет:

– Видите ли, я лекарь. Мой отец и дед также были лекарями. Это у нас родовая профессия. Мать помогает мне: она приготовляет лекарства из растений. Но у меня есть и специальное образование, я его получил в университете.

И он объясняет нам еще одну сторону колонизаторской политики, которую американские правящие круги проводят по отношению к индейцам. Правительство Соединенных Штатов добивается полного растворения индейцев среди остальных «второсортных американцев», которых так много в Америке. Таким путем оно хочет избавиться от этого живого укора своей колонизаторской политике, вытравить самую память о ней. Стремясь поработить и обезличить индейцев в духовном и культурном отношении, комиссары резерваций посылают группы индейских детей в американские учебные заведения, где из них стараются воспитать пропагандистов чуждой индейцам культуры. Именно такова судьба нашего знакомого. По окончании средней школы он решил учиться дальше, но, получив диплом врача, не остался в городе, а вернулся в резервацию.

– В городе никто не стал бы лечиться у врача-индейца. Хотя было время, когда индейская медицина была в большом почете, а «индейский доктор» был единственным представителем лекарской профессии среди белых поселенцев.

Сейчас он практикует на индейский манер, хотя и понимает преимущество современной медицины перед индейской. Но для того, чтобы практиковать на современный лад, нужны большие затраты.

– Я не смог достать средства даже для крохотной амбулатории, – говорит он сокрушенно. – Муниципалитет Найагара фоллс отмахивается от нас, так как резервация находится под федеральным, а не местным контролем. Частного кредита ни от кого не получишь. Нам нечего дать в обеспечение кредита. Да вы и сами в этом сейчас убедитесь.

Мы идем по резервации, с разрешения хозяев заходя в некоторые избы. В сущности, это даже не избы, а жалкие хижины. Вот, например, жилище пожилого индейца. В комнате нет почти никакой мебели и кухонной утвари. Повсюду отчаянная грязь. Кроме родителей, в хижине четверо ребятишек, – четыре болезненных полуголых существа, выставляющих напоказ свои худенькие тельца.

Глава семьи раньше был фермером, но не выдержал конкуренции своих американских коллег и разорился. Теперь он рабочий одного из заводов в Найагара фоллс. На свою зарплату он не может удовлетворить даже минимальных потребностей семьи, которая вынуждена вести полуголодное существование.

Вот семья другого индейца, еще продолжающего заниматься земледелием. Ее материальное положение ничуть не лучше. Такую же картину бедствия, болезней и нищеты мы видим повсюду. Почти на всех домах лежит отпечаток крайнего запустения. Хозяйственная утварь валяется неприбранной. Отощавший скот стоит, как правило, не в хлеву, а на привязи у изгородей.

Нетрудно понять, почему индейские хозяйства пришли в такой катастрофический упадок. Навязывая индейцам новые для них хозяйственные формы, то-есть переводя их на оседлый образ жизни, государство не оказывало им никакой помощи. Не оперившиеся еще фермеры-индейцы сразу же сталкивались со свирепой конкуренцией и попадали в лапы к агентуре торговых монополий. В результате их хозяйства разорялись и погибали. Можно не сомневаться, что именно это и входило в расчеты американских колонизаторов.

Не многим лучше выглядит изба вождя одного из находящихся в резервации племен: и тут нищета глядит из каждого угла. Мы застаем престарелого вождя за трапезой, судя по всему – чрезвычайно скромной Он прекращает ее, как только врач говорит ему несколько слов по-индейски. Вождь приветливо жмет нам руки. В отличие от врача и других жителей резерваций, одетых по-городскому, вождь племени носит национальный костюм местной работы, но без живописного головного убора из перьев. Он не знает английского языка, и мы беседуем с ним с помощью проводника. Разговор, естественно, вращается вокруг незавидного положения индейцев в резервации, к тому же ухудшающегося из года в год. Болезни, причиною которых являются хронические недоедание и грязь, – настоящий бич индейцев. За время войны многие разъехались по разным городам в поисках работы и куска хлеба. Они уже больше не вернутся сюда.

Мы прощаемся с вождем и выходим. Провожая нас, он говорит что-то нашему спутнику.

– Вождь просит передать вам, переводит тот, – что он все же верит в лучшее будущее нашего народа. А если оно невозможно, то он будет молить бога, чтобы он ниспослал нам мужество и силу Сидящего Быка.

Сидящий Бык был видным индейским вождем. Смерть в борьбе за свободу он предпочел жизни в рабстве. На предложение заключить договор о резервации он с гордостью ответил:

Бог сотворил меня индейцем, но не индейцем из резервации.

Слова вождя показывают, что, несмотря ни на что, дух национальной независимости живет в этом порабощенном народе, как живет в нем и стремление к борьбе за свободу.

Во всей резервации мы видим только один дом, действительно оправдывающий это название. В четырех комнатах каменного строения стоят столы, кровати и другая мебель. Есть даже радио. Здесь все напоминает обстановку американской семьи средней зажиточности. В отсутствие хозяина дома его жена, пышная матрона, одетая как горожанка, водит нас по комнатам, с гордостью показывая радиоаппарат, фотографии мужа и сыновей. Ничто не напоминает нищету, которую мы только  что наблюдали во всем поселке.

Когда мы покидаем этот одинокий островок «просперити», окруженный нищетой и горем, врач объясняет нам, что его счастливый обладатель – представитель фирмы «Стандарт ойл», продающий здесь керосин. Заодно он торгует и другими товарами. Наконец, он же является агентом земельных компаний по скупке индейской недвижимости и получает за это изрядный процент комиссионных. В лице этого торговца американский капитал имеет внутри резервации надежного слугу. Неудивительно, что за верную службу он получает от боссов подачки, дающие ему возможность существовать безбедно.

Напоследок мы заглядываем в летнее становище индейцев. Оно состоит из нескольких полуразрушенных вигвамов. Ими уже никто не пользуется. Рядом, за деревянным частоколом, находится кумирня, в которой стоят каменные и глиняные идолы.

Перед отъездом мы снова заходим в дом нашего любезного проводника и разговариваем по поводу всего того, что нам пришлось видеть.

Врач, естественно, говорит больше всего на тему, которая его особенно волнует – о состоянии здравоохранения, притом не только в данной резервации, но и в остальных резервациях по всей территории США. Оспа, корь, грипп, туберкулез, занесенные в Америку европейцами, опустошают индейские поселения. Смертность среди индейцев, в особенности среди детей, потрясающая. В штате Монтана у сиуксов 10% новорожденных умирает в первый же день, а у племени навахо – даже каждый пятый ребенок. Свыше половины детей этого племени умирает, не достигнув пятилетнего возраста. Да и как может быть иначе, когда на четыреста тысяч индейцев приходится всего лишь восемьдесят пять врачей, то-есть в среднем один врач на четыре тысячи семьсот человек.

Излив свою душу, врач достает откуда-то газетную вырезку и протягивает ее нам.

– Прочтите эту курьезную заметку, – говорит он.

Вырезка представляет собою передовицу «Нью-Йорк гералд трибюн».

В ней содержатся рассуждения о том, каков должен быть моральный и гражданский облик президента Соединенных Штатов. В поисках образцовой фигуры президента незадачливым газетным теоретикам пришлось обратиться к… индейцам. Автор статьи приводит слова Джона Кольера, комиссара по делам индейцев, который заявил, что «нет никаких препятствий к тому, чтобы индеец мог стать президентом Соединенных Штатов». С лицемерным сожалением отмечая нереальность этой перспективы, комиссар в то же время подчеркивает, что только индеец имеет те высокие моральные качества, которые необходимы для человека, достойного занять пост президента. Президент из индейцев «обладал бы неподкупной честностью, и на его слово можно было бы положиться. Его мужество не вызывало бы сомнений. Он выделялся бы глубоким чувством собственного достоинства и уважением к лучшим традициям».

Вот, оказывается, по каким качествам президента тоскует «Нью-Йорк гералд трибюн». Пикантность положения заключается, однако, в том, что в 1944 году, как и на последних президентских выборах 1948 года, газета поддерживала кандидатуру Дьюи, которому никак нельзя приписать гражданские добродетели индейца, но который зато обладает всеми отвратительными свойствами реакционного американского политикана.

Мы уже прощаемся, как вдруг хозяин порывистым движением снимает с полки какую-то книгу и начинает ее лихорадочно перелистывать. Наконец он находит нужное место.

– Вот послушайте, – говорит он тоном, в котором звучит негодование, – запомните хорошенько эту цитату: «Резервации заботливо охраняются от вторжения неразборчивых в средствах белых. Законами предусматривается интеллектуальное и физическое развитие индейцев и их приобщение к цивилизованным методам существования, вместо того чтобы зависеть от охотничьего промысла или от поддержки государства, которая, однако, не исключается, когда индеец нуждается в ней…» Вот вам официальная точка зрения на положение в резервациях. Вы можете сравнить ее с тем, что видели ваши глаза и слышали ваши уши. Вы можете судить о том, сколько в ней правды и сколько лжи.

Когда мы, простившись, с врачом, выезжаем за пределы резервации, в ушах у нас еще продолжает звучать процитированная им фраза: «…Законами предусматривается интеллектуальное и физическое развитие индейцев и их приобщение к цивилизованным методам существования…»

Сколько же в этой фразе правды? Да ни одного слова! Зато циничная ложь – от начала и до конца!

В квакерском штате

На следующее утро мы тронулись в дальнейший путь.

Ближайшим его этапом был Буффало. Миновав прокопченную и дымную окраину, сплошь состоящую из фабрик и заводов, мы въезжаем в «даун-таун» – деловой центр. Как и во всяком американском городе, претендующем на звание крупного, здесь имеется группа небоскребов. В полной гармонии с общим видом города они тоже кажутся насквозь прокопченными.

Буффало вырос как торговый посредник между восточными и среднезападными штатами. Сначала он был крупнейшим узловым пунктом для продовольственных и сырьевых товаров Среднего Запада, идущих по озерам в восточные промышленные штаты, и для промышленных изделий, движущихся в обратном направлении. Затем среднезападные штаты сами стали индустриальными, но Буффало, как транзитный пункт, расположенный на стыке водных и железнодорожных путей, не потерял своего значения. Однако, оставаясь важным транзитным портом, Буффало и сам стал серьезным промышленным центром. Эти три основные черты – промышленная деятельность, торговля и портово-транспортный бизнес – накладывают свой отпечаток на всю жизнь города.

Несмотря на крики американской печати о послевоенном «процветании», Буффало отнюдь не производит впечатления «процветающего» города. Его рабочие окраины представляют собой ужасные трущобы, нисколько не уступающие нью-йоркским «сламс». У ворот предприятий висят лаконичные, но красноречивые объявления: «Рабочих не требуется». На одной из городских улиц в длинной очереди возле бюро регистрации толпятся безработные. Там же с унылым видом, без всякого дела и без малейшей надежды получить работу, слоняются те, которым удалось зарегистрироваться. Миллионам американских рабочих мирное время принесло безработицу, нищету и лишения. Буффало является наглядным тому доказательством, а таких доказательств в Соединенных Штатах бесчисленное множество. Побывав на окраинах и в порту, проехав по основным магистралям города, мы отправились дальше. Теперь наш маршрут лежал на юго-восток. Впрочем, таково было лишь его общее направление. Мы нередко отклонялись от него в ту или другую сторону.

От Буффало ваша машина некоторое время шла вдоль побережья озера Эри. День хмурился, и от этого волны озера приняли свинцовый оттенок. Водные просторы, открывавшиеся глазу, были необозримы. Казалось, что мы находимся на берегу моря. Километрах в двадцати от Буффало мы отъехали от озера и взяли курс на Гамбург, а затем на Саламанку. Это местечко с испанским названием было последним на территории штата Нью-Йорк. За ним начиналась Пенсильвания.

Каждый американский штат, помимо своего официального наименования, обычно имеет прозвище. Патриотически настроенные нью-йоркцы, например, хвастливо называют свой штат «Эмпайр» («Империя»). В устах других американцев это же слово звучит весьма иронически. Пенсильвания имеет прозвище «Квакерский штат». Английская колония Пенсильвания некогда была основана религиозной сектой квакеров во главе с Вильямом Пенном. Для большинства американцев это прозвище звучит насмешливо, но местными религиозными ханжами оно рассматривается как почетное. Очевидно, поэтому нефтяные фирмы рекламируют пенсильванский бензин как «Бензин из квакерского штата».

Когда-то Пенсильвания считалась страной густых лесов. В отношении ее западной части эта характеристика верна и сейчас. В этом мы убеждаемся сами, как только въезжаем в пределы Пенсильвании. Склоны Аллегенских гор покрыты девственными лесами. Сосна, хемлок (американская порода хвойных), дуб образуют нескончаемый темный фон по обеим сторонам нашего пути. Там, где дорога спускается в долины, колоннады деревьев вплотную подходят к дороге, бросая на нее широкую тень. Местами через лес пробиваются живописные горные речки. Тогда шоссе обычно идет по берегу, следуя извивам речного русла.

В этом горном районе нам редко встречались селения, редко попадались встречные или попутные машины. Кое-где вдоль шоссе мы видели нефтяные вышки и цистерны, напоминавшие нам о том, что Пенсильвания является одним из старейших нефтяных районов Америки. Возле вышек стояли насосные установки, автоматически качавшие нефть из недр. Но эти одинокие вышки никак не вязались с обычным представлением о нефтепромыслах. Ни персонала, обслуживающего вышки и насосы, ни рабочих поселков мы за время путешествия по пенсильванским горам так, и не видели. Основные нефтепромыслы были где-то в стороне от нашей трассы.

Перевалив через горный кряж Аллегени, мы очутились: в узкой долине Западной Сасквеганны, где снова стали попадаться селения. Сначала это были совсем ничтожные по размерам поселки, затем более значительные, и, наконец наш «кадиллак» въехал в Вильямспорт, который был действительно портом, хотя и для речных, мелкосидящих судов. Здесь мы решили сделать короткую передышку перед оставшейся половиной пути до Филадельфии.

От Вильямспорта до Гаррисбурга дорога шла долиной Сасквеганны, с обеих сторон окаймленной обрывистыми горами. Дорога жалась к их подножью на правом берегу реки. Широкая Сасквеганна во многих местах очень порожиста, и путешествие по ней, очевидно, является довольно сложным делом. Не доезжая до Гаррисбурга, мы попали в ливень. Потоки воды заливали стекла машины. Шофер ничего не видел, машина еле тащилась, и в результате мы потеряли много времени. Пришлось отказаться от заезда в Гаррисбург – столицу штата Пенсильвания – и ехать прямо к Геттисбургу.

Нас привлекает не сам Геттисбург, городок, насчитывающий всего шесть-семь тысяч жителей, а исторический музей, вернее – заповедник, расположенный южнее Геттисбурга. Здесь летом 1863 года было нанесено крупное поражение армии южан, под командованием генерала Ли вторгшейся в Пенсильванию. Здесь же президент Линкольн обнародовал свое знаменитое воззвание об отмене рабовладения. В память об историческом сражении, предопределившем результат войны между Севером и Югом в пользу северян, и был учрежден этот заповедник. Он раскинулся на огромной площади, на которой происходили бои. На ней находятся монументы, мемориальные доски с надписями, повествующими о ходе сражения, музейные экспонаты в виде образцов тогдашних пушек, ядер, ружей и другого вооружения. Музей позволяет довольно наглядно воспроизвести панораму сражения и весь его ход.

Однако в музее был, по нашему мнению, один очень существенный пробел. Ни мемориальные доски, ни экспонаты музея не помогали понять, как же могло случиться, что упразднение рабства и введение равноправия между белыми и неграми остались, в конце концов, только на бумаге. Впрочем, даже касаясь военных событий, музей тщательно избегал политических выводов и ограничивался лишь военно-технической стороной дела.

После Геттисбурга наш «кадиллак» берет курс на Филадельфию – конечный этап дневного пробега. Увлекшись изучением диспозиции северян и южан, мы и не заметили как подкрались сумерки. Остаток пути нам пришлось проделать в темноте.

Весь следующий день мы посвятили знакомству с «городом братской любви», как ханжески именуют филадельфийцы свой город.

Мы, конечно, не обнаружили в Филадельфии ничего от «братской любви», за исключением часто встречавшихся квакерских молелен или «собраний друзей», где до сих пор еще ведутся благочестивые разговоры о любви к ближнему. Но в каком американском городе не ведутся подобные же разговоры с церковного амвона или за банкетными столами во время заседаний филантропических обществ? Это не мешает Америке оставаться тем, чем она всегда была, – раем для богатых, адом для бедных, страной, где господствует не братская любовь, а звериная мораль – «человек человеку – волк». Ведь не во имя же любви к ближнему филадельфийские расисты устроили во время войны массовый негритянский погром!..

Филадельфия – не только третий по величине город Америки, но и один из старейших ее городов, хотя ему не исполнилось еще и трехсот лет. В первые годы существования молодого государства, с 1775 до 1800 года, Филадельфия даже являлась временной столицей (кроме 1790 года, когда столица, по соображениям безопасности, находилась в Нью-Йорке). В районах, прилегающих к реке Делавар, сохранилось много любопытных памятников этой не столь уж давней старины.

В скромном здании Карпентер-холла, возле набережной Делавара, впервые заседал так называемый Континентальный конгресс – учредительный орган штатов, восставших против Англии и провозгласивших Декларацию прав. Находящийся рядом Индепенденс-холл явился местом последующих заседаний конгресса. Здесь была принята 4 июля 1776 года Декларация независимости, здесь же был разработан проект ныне действующей конституции США.

В Индепенденс-холле, наряду с другими историческими экспонатами, красуется и «колокол свободы». По звону этого колокола народ сходился на собрание, чтобы услышать текст Декларации независимости. Через весь «колокол свободы» проходит широкая трещина – нечаянный символ больших трещин в американских «демократических свободах». Американская действительность на каждом шагу демонстрирует эти трещины. В самой Филадельфаи, в непосредственном соседстве с «колоколом свободы», банды фашистских молодчиков разгоняли митинги прогрессивных организаций, созванных под лозунгом борьбы за мир, за демократию.

В Филадельфии очень чтут память Вениамина Франклина, ученого, писателя и государственного деятеля времен войны за независимость. Большая часть его жизни прошла здесь. Поэтому в городе насчитывается четыре монумента Франклину. Один из них, воздвигнутый перед университетским зданием, изображает юношу в платье простолюдина с дорожным посохом в одной руке и с котомкой в другой. Скульптор Маккензи удачно запечатлел момент приезда молодого Франклина в Филадельфию.

Но нас интересуют не только исторические памятники. Мы выходим из машины и шагаем по Брод-стриту – местному Уолл-стриту. Брод-стрит, как и полагается финансовому центру, состоит из небоскребов, впрочем значительно уступающих нью-йоркским. В них помещаются банковские учреждения. В непосредственной близости от Брод-стрита, на Уолнат-стрите, находится и Фондовая биржа, деятельность которой далеко выходит за пределы штата Пенсильвания. От финансового центра незримые нити протягиваются к большому зданию, занимающему целый квартал между 16-й и 17-й улицами. Это государственный монетный двор, чеканящий серебряную монету не только для Соединенных Штатов, но и для многих стран Центральной и Южной Америки. Здесь, следовательно, куются серебряные цепи финансовой зависимости латино-американских республик от американского монополистического капитала.

Мы отправляемся на фабрично-заводские окраины Филадельфии, являющейся одним из важнейших индустриальных центров страны. Мы видим, как у ворот завода радиоаппаратов фирмы «Филко» расхаживают взад и вперед многочисленные пикетчики с плакатами в руках. Рабочие этого завода, а также и некоторых других предприятий, объявили забастовку. Молчаливо, с выражением суровой, решимости на лицах, пикетчики мерно шагают мимо охраняющих ворота дородных полисменов, которые застыли, как сторожевые псы, ждущие приказа броситься на свою добычу. Это лишь отдельные эпизоды той ожесточенной классовой борьбы, которая повседневно происходит в «городе братской любви».

С наступлением темноты мы возвращаемся в гостиницу, в которой уже провели одну ночь. В главном холле гостиницы большое оживление. Он заполнен дамами, по преимуществу пожилого возраста, что-то возбужденно обсуждающими.

– Кто эти дамы? – спрашиваю я у портье.

– Дочери, – лаконично отвечает он. Видимо, я ослышался.

– Дочери? – переспрашиваю я. Портье удивлен моей непонятливостью.

– «Дочери американской революции», – поясняет он с вежливой снисходительностью. – Они наняли у нас конференц-зал для съезда.

Будь я немного более наблюдательным, я, пожалуй, мог бы и сам догадаться, каких «дочерей» имел в виду портье. Их чванливый вид, их холеные телеса, их дорогие, претенциозные наряды, их выставленные напоказ драгоценности – все это должно было подсказать, что передо мной те самые «сливки нации», которые заполняют ряды архиреакционной женской организации «Дочери американской революции». Я вспоминаю картину художника Гранта Вуда, сумевшего хорошо изобразить высокомерие, тупость и холодную жестокость «дочерей революции». Эта картина, явившаяся острым политическим обличением, вызвала в свое время бурю протестов со стороны реакционных элементов всех мастей. Реакционное общество «Сыновья американской революции», возмущенное тем, что его единомышленницы были преданы публичному поруганию, даже потребовали, чтобы картина не выставлялась для обозрения. Среди «дочерей», толпившихся в холле, было немало таких, которые как будто сошли с полотна Гранта Вуда.

О чем мечтал Джи Ай…

Наутро мы возобновляем путешествие. Нам нужно пересечь реку Делавар, отделяющую штат Пенсильвания от штата Нью-Джерси. Наш «кадиллак» въезжает на красивый висячий мост. Он настолько широк, что по нему могут одновременно проехать шесть машин, при этом оставив место для двухколейной электрической железной дороги и пешеходного тротуара. Но за проезд по нему с каждой машины взимается плата.

С моста открывается панорама реки, широкой и глубоководной. Несмотря на то, что от океана до Филадельфии полтораста километров, океанские суда доходят до города. Это превращает Филадельфию в океанский порт, второй по грузообороту в США. У обоих берегов Делавара протянулись ряды пирсов с пришвартованными к ним судами. Набережные загромождены подъездными путями, складами, лебедками. Порт живет интенсивной жизнью. Американские спекулянты, спеша использовать выгодную рыночную конъюнктуру в послевоенной Европе, лихорадочно отправляют отсюда товары, не имеющие шансов на сбыт в самой Америке.

По ту сторону моста мы сразу же попадаем в Кэмден, благодаря своей близости к Филадельфии превратившийся в ее пригород. Мы задерживаемся здесь на короткое время, чтобы взглянуть на дом, где провел последние двадцать лет своей жизни Уолт Уитмэн. Именно отсюда уединившийся на склоне лет своих крупнейший американский поэт послал горячее приветствие народам России и выразил, в связи с предполагавшимся изданием его книги на русском языке, надежду войти с ними в духовный контакт. 20 декабря 1881 года он писал русскому переводчику его произведений следующие, проникнутые энтузиазмом, строки:

«Так как заветнейшая мечта моя заключается в том, чтобы поэты и поэмы стали интернациональны и объединяли все страны на земле плотнее и крепче, чем все договоры и дипломаты, так как подспудная идея моей книжки – задушевное содружество людей (сначала отдельных людей, а потом, в итоге, всех народов земли), мне надлежит ликовать, что меня услышат, что со мной войдут в эмоциональный контакт великие народы России.

Этим народам я здесь и теперь (обращаясь в вашем лице к России и русским и предоставляя вам право, если вы найдете удобным, напечатать в вашей книге в качестве предисловия мое письмо) – этим народам я шлю сердечный привет с наших берегов от имени Америки».

Осмотрев домик поэта, мы отправляемся в дальнейший путь, полагая, что до Атлантик-сити больше никаких остановок делать не придется.

Но всего через несколько кварталов, на одной из улиц Кэмдена, наше внимание привлекает весьма странное зрелище. В палисаднике, разбитом перед массивным каменным зданием, мы видим походную солдатскую палатку, украшенную двумя американскими национальными флагами. Звезды и полосы на флагах вздрагивают от налетающего утреннего ветра. У входа в палатку сидит мужчина средних лет в военной форме, но без нашивок. Повидимому, это демобилизованный, или, как принято говорить в Америке, ветеран. Судя по внешнему виду, это скорее всего сержант.

В Соединенных Штатах немало клубов и обществ, цель которых состоит в совершении всевозможных чудачеств. Поэтому пребывание на улицах города ветерана в походной палатке, на первый взгляд, не представляет собой ничего особенного. Но сосредоточенный и сумрачный вид человека, сидящего у палатки, свидетельствует о том, что перед нами отнюдь не оригинал, решивший поразить друзей и прохожих своей эксцентричностью.

Мы подходим поближе к палисаднику. К палатке с обеих сторон прислонены два плаката одинакового содержания. На обоих надписи: «Ветеран второй мировой войны. Женат, имею одного ребенка. Не имею ни жилья, ни работы». И дальше под чертой: «Мне отказано в ссуде, предусмотренной Хартией прав солдата».

Эти надписи достаточно ясно характеризуют то незавидное положение, в котором оказался хмурый ветеран. Его походная палатка, очевидно, выполняет одновременно два назначения: во-первых, служит пристанищем, а во-вторых, является способом протеста.

Прохожие останавливаются перед палаткой, читают надписи и идут дальше. Впрочем, большинство из них просто проходят мимо. Они, видимо, уже привыкли к ветерану. Он для них уже не новость, а привычная деталь городского пейзажа.

Каким резким контрастом выглядит эта безрадостная картина по сравнению с той заботой и вниманием, которыми окружены демобилизованные воины в Советском Союзе!

Мне хочется заговорить с незадачливым солдатом.

Я приближаюсь к палатке и на всякий случай вежливо осведомляюсь у ветерана, не сочтет ли он назойливым с моей стороны, если я задам ему несколько вопросов:

– О, пожалуйста, – отвечает он, – сколько хотите. Я не очень занят.

Я прошу объяснить, что побуждает его жить в таких необычных условиях.

– Я бы не назвал их необычными, – говорит ветеран. – За время войны я гораздо чаще спал под тентом, чем под крышей. Но, – добавляет он, и в голосе его появляются нотки горечи, – тогда наши палатки находились вблизи линии фронта, а не под окнами муниципалитета.

Оказывается, ветеран разбил свою палатку перед зданием кэмденского муниципалитета.

– Я хочу намозолить глаза этим господам из муниципального совета. Может быть, тогда они возьмутся как следует за дело и помогут мне. Да не только мне: таких, как я, много. А если они ничего не сделают, я их выведу на чистую воду. Пусть все знают им цену.

На фронтоне муниципалитета висит огромный плакат, на котором четкими буквами выведено: «Добро пожаловать домой! Спасибо за хорошую работу». Такие приветственные плакаты вывешивались всюду в период демобилизации американской армии. Расположив свою палатку прямо под этим казенным приветствием, ветеран сумел придать ему убийственно-иронический смысл.

В ответ на мои вопросы демобилизованный рассказывает свою несложную историю, полную мытарств, безнадежных поисков работы и дешевого жилья, безрезультатных хождений в надежде получить ссуду на жилищное строительство.

– На фронте нам говорили, что после войны мы забудем про нужду и безработицу, которую испытывали перед войной… Но все это были пустые слова. Никому до нас нет дела – ни правительству, ни властям штата. Это скандал, говорю я вам, настоящий скандал. – После минутного раздумья он говорит с подавленным вздохом: – Да, совсем не о том мечтал Джи Ай…

Это добродушное прозвище солдата существует в Америке с давних пор. Точный смысл выражения «Джи Ай» давно стерся, но прозвище тем не менее широко распространено.

О чем же мечтал Джи Ай? Это, разумеется, ни для кого не секрет. Джи Ай мечтал о том, что будут выполнены все широковещательные обещания, которые давались ему перед отправкой на фронт и перед боями. Эти обещания были достаточно щедрыми. Ему сулили обеспеченную жизнь после войны, всяческие материальные блага, работу, образование. Особенно щедрыми, хотя и весьма туманными, были обещания политического характера. Но после войны когда настало время уплаты, вексель оказался фальшивым.

Особенно остро дело обстояло с работой для демобилизованных. Среди многих миллионов безработных и полубезработных значительную часть составили бывшие военнослужащие.

– Если побегать побольше, работу, возможно, и найдешь, – говорит ветеран. – Но что это за работа для человека, имеющего квалификацию? Мне предложили вчера место в ресторане – мыть посуду по вечерам, от семи до десяти часов, когда бывает наплыв гостей. А что я получу за это? Гроши, которых не хватит даже, чтобы прокормить семью, не говоря уже о квартирной плате и других расходах…

Он спохватывается:

– Впрочем, на квартире у меня чистая экономия: семья у родных, а сам я, как видите, за квартиру не плачу.

Мы беседуем еще некоторое время. Затем я прощаюсь с ветераном и желаю ему успеха в поисках работы и квартиры.

В пути мы ведем разговор о положении, в котором очутились демобилизованные американские солдаты. Мы припоминаем газетные страницы с предложениями квалифицированного труда. Некоторые газеты выделяли специальные столбцы для демобилизованных военнослужащих, искавших работу. Среди объявлений, заполнявших эти столбцы, часто можно было найти, например, такие:

«Высококвалифицированный машинист и инструментальщик с семилетним опытом экспериментальной и производственной работы ищет подходящее место».

«Линотипист желает получить временную или постоянную работу».

«Электротехник, специалист по испытанию электротехнического оборудования и радиоаппаратуры, ищет место по специальности».

Это их, квалифицированных специалистов, вернувшихся из армии, мы встречали среди безработных в Нью-Йорке, видели на улицах Буффало. Вместе со своими семьями они живут в таких стесненных условиях, что им приходится ютиться в старых фургонах, в хибарках, наскоро сколоченных из досок и кусков жести.

Бедственное положение вчерашних солдат, боровшихся против германской и японской агрессии, выглядит резким контрастом на фоне бешеного обогащения капиталистических монополий.

Не больше внимания уделяется и заботам об инвалидах войны. Скудная пенсия обрекает их на голодное существование. В таком же положении находятся семьи военнослужащих, погибших на фронте. Они целиком предоставлены самим себе. Любой домовладелец, в погоне за более доходными квартирантами, может вышвырнуть их на улицу.

Атлантик-сити

Покинув Кэмден, мы часа через два достигли Атлантического океана и по мосту въехали на прибрежный остров Эбсикон, служивший некогда пристанищем для пиратов. Эти рыцари легкой наживы занимались тем, что ложной сигнализацией завлекали на мель проходившие мимо корабли и грабили их. Теперь здесь находится фешенебельный курорт. Современные пираты, загримированные под респектабельных бизнесменов, в алчности нисколько не уступают своим предкам. Им только пришлось видоизменить методы грабежа в соответствии с новой обстановкой. Когда мы, попав в гостиницу, узнали стоимость номера, питания и других услуг, нам стало ясно, что после нескольких дней пребывания здесь наши кошельки опустеют.

Атлантик-сити называют городом отелей. Это морской курорт, привлекающий к себе туристов удобными песчаными пляжами и всяческими злачными местами. При семидесяти тысячах постоянных жителей в городе имеется полторы тысячи гостиниц и пансионов, тысячи ресторанов, баров, закусочных. Подавляющее большинство жителей заняты исключительно обслуживанием туристов. То обстоятельство, что все предприятия города рассчитаны на приезжих, показывает хотя бы зал «Конвеншн-холл», в котором сорок пять тысяч мест для сиденья. Он один может вместить в себя чуть не все население Атлантик-сити. На земляном полу «Конвеншн-холла» происходят футбольные игры и другие состязания, требующие больших спортивных площадок. В этом же здании устраиваются наиболее многолюдные съезды и конгрессы. Надо полагать, что делегатов многочисленных организаций привлекают в Атлантик-сити не только размеры «Конвеншн-холла», но и обилие курортных развлечений. С явным расчетом на приезжих строились здесь церкви: их насчитывается свыше шестидесяти.

Впервые я побывал в Атлантик-сити в 1945 году. Война наложила свой отпечаток и на этот фешенебельный курорт. Он хотя и не прекратил своей деятельности, но изрядно затих. Приезжей публики было мало, во многих отелях расположились военные госпитали и санатории. Жесткий лимит бензина, установленный для машин частного пользования, также способствовал тому, что приток публики значительно сократился.

Совсем не то было теперь. Отели, рестораны, кабаки, всевозможные увеселительные заведения снова гостеприимно распахнули свои двери перед богатыми посетителями, карманы которых распухли от прибылей военного времени. Да и мирное время приносило солидные дивиденды, – война оставила везде столько горя и нужды, что предприимчивый бизнесмен всегда мог сбыть любую заваль в страны Европы и Азии, отхватив жирный куш. Во время войны Атлантик-сити – этот город буржуазных прожигателей жизни – превратился в некое подобие, лазарета. Сейчас он в равной мере вкушал от военного и послевоенного пирога, спеша использовать благоприятную для курортов конъюнктуру.

В первый же день по приезде в Атлантик-сити случай столкнул нас с другим демобилизованным солдатом, живо напоминавшим нам кэмденского ветерана.

Пляжи Атлантик-сити кишат купающимися и загорающими. В ресторанах нельзя найти ни одного свободного столика. По деревянному тротуару, тянущемуся вдоль побережья на несколько километров, все время прогуливается, демонстрируя свои курортные туалеты, нарядная публика. Взад и вперед снуют передвижные кресла-коляски на одну и две персоны. В них, держа над головой пестрые зонты, восседают разодетые тучные господа, не желающие растрачивать свою драгоценную энергию на ходьбу. За креслами, вяло подталкивая их вперед, идут бедно одетые молодые люди. Некоторые из этих современных рикш одеты в военную форму, хотя и без нашивок. Это, очевидно, такие же ветераны, как и наш недавний кэмденский собеседник.

Улучив момент, когда молодой рикша, высадив пассажиров, останавливается в ожидании новых, я завязываю с ним разговор.

Да, рикша Джек Холл в течение четырех лет действительно был солдатом. В 1945 году после тяжелого ранения под Аахеном его направили в один из лазаретов Атлантик-сити. Через год, по окончании госпитального лечения, он был демобилизован. Выйдя из лазарета, Джек Холл остался в Атлантик-сити. Он полагал, что без труда найдет здесь работу. Но это оказалось не таким простым делом.

Я слышу столь типичный для Америки рассказ о дороговизне жизни и о безуспешных поисках работы. Подобно другим демобилизованным, он тоже помещал объявления в газетах. Они выглядели примерно так: «Способный и здоровый молодой человек, без квалификации, двадцати трех лет, не женат, ищет любой работы, готов на тяжелый труд». Но его предложения никого не заинтересовали. Истратив деньги, выданные ему при увольнении из армии, он вынужден был взяться за ремесло рикши, ибо ничего другого ему не оставалось.

– Я не боялся тяжелого труда, а занимаюсь легким, – с грустной улыбкой говорит Холл. – Легким, но противным, – продолжает он после краткой паузы. – Вожу на себе вонючих толстяков и кормлюсь чаевыми. Но мне до смерти надоело все это. Уехал бы отсюда куда глаза глядят…

– Что же вас удерживает в Атлантик-сити?

– Невеста здесь у меня. Работала сестрой в госпитале, где я лежал, а теперь телефонистка в отеле. Да и куда ехать? Всюду не лучше, чем здесь.

Я спрашиваю, как он, объясняет, что никто в Америке по-настоящему не заботится об устройстве демобилизованных.

– Как я объясняю? Причина та же самая, из-за которой нас вообще не хотели отпускать из армии. И не отпустили бы, да ребята начали бунтовать, особенно те, что долгое время находились на фронтах. Ну, а теперь нас хотят заставить вернуться в армию, но только добровольно. Понимаете, добровольно?

Он подчеркивает это слово.

Джек Холл неплохо разобрался в истинных причинах своих злоключений. Обязательная воинская повинность настолько непопулярна среди населения США, что до самого последнего времени, вопреки всем усилиям реакционной военщины, ее не удавалось ввести. Вследствие этого армия США в мирное время пополняется лишь за счет волонтеров, приток которых, несмотря на предоставляемые им большие льготы, недостаточен. Поэтому для американских империалистов и возникает необходимость поставить демобилизованную молодежь в такие тяжелые условия, которые вынуждали бы ее «добровольно» возвращаться в армию.

– Но пусть туда идет кто хочет, только не я, – заключает Джек Холл. – С меня хватит одного ранения, головы я терять не хочу. Война с Германией и Японией кончилась, нам больше не с кем воевать.

Настроение Джека Холла весьма показательно для большинства американского населения, чуждого тех милитаристских авантюр, на которые толкают страну реакционные правящие круги. Вчерашний американский солдат, а сегодня рядовой рабочий, фермер, служащий, с недоверием слушал подстрекательства поджигателей новой войны, выдумывавших все новые и новые предлоги для милитаризации страны.

Наше пребывание в Атлантик-сити совпало с одним из многочисленных съездов, постоянно происходящих в этом курортном городе. Но местные газеты уделяли съезду очень мало внимания. Зато непомерно много места отводилось информации о конкурсе женской красоты, который продолжался несколько дней и в это время подходил к концу.

Конкурсы красоты происходят в Америке ежегодно чуть ли не в каждом городе и в каждом штате, являясь одним из наиболее сенсационных «культурных» предприятий, эксплоатирующих обывательские вкусы. На конкурсы допускаются только девушки. Победительница в состязании красавиц штата получает право участвовать во всеамериканском конкурсе. Избраннице всеамериканского конкурса присваивается титул «мисс Америка», который она носит до следующего конкурса. Право на устройство ежегодных всеамериканских конкурсов в результате длительной борьбы получил Атлантик-сити. Теперь они используются в качестве главного курортного аттракциона.

Вокруг этой пошлейшей затеи всегда поднимается страшная шумиха, разгораются страсти, устраиваются темные делишки. Состав жюри подтасовывается, члены его подкупаются. Участницы конкурса превращаются в объекты азартных пари, на них ставят, как на скаковых лошадей. Словом, конкурс красоты мало чем отличается от самой обычной спортивной аферы. Выигрывают от этой затеи не столько девушки, получающие звание «мисс Америка», сколько разные проходимцы и уж во всяком случае предприниматели курорта.

Именно такой конкурс и подходил сейчас к концу в Атлантик-сити. Красавицы подвергались детальному осмотру и обследованию жюри: их взвешивали, измеряли рост, талию, бюст, разглядывали зубы, определяли цвет кожи, длину и оттенок волос. А по вечерам претендентки, уже «обследованные» жрецами красоты, выставлялись напоказ в одном из театров города. Публика считала такое «шоу» экстраординарным.

Подробную информацию о финальном акте конкурса дали все городские газеты. Он состоялся в крупнейшем театральном зале Атлантик-сити. Исход конкурса был решен заранее, оставалось лишь провести публичное коронование новой «мисс Америки». Победительницей на этот раз оказалась нью-йоркская студентка Бесс Майерсон. Тридцать девять соперниц вынуждены были уступить ей пальму первенства. Вот «основные данные» студентки, позволившие ей получить титул «мисс Америка»; возраст – 21 год, вес – 136 фунтов, рост – 5 футов 10 дюймов, глаза карие. «Мисс Америка» предыдущего года возложила на голову Бесс Майерсон диадему, накинула ей на плечи мантию и вручила бутафорский скипетр.

Перед коронованием девушки, сначала по одной, а затем все вместе, демонстрировались публике, которая при этом так вопила и свистела, будто находилась в бурлеске или на «лег-шоу» в кафешантане.

Да оно, в сущности, так и было. Все эти конкурсы служат для публики не чем иным, как слегка замаскированной формой бурлеска. Разница состоит, пожалуй, только в том, что на конкурсе красоты перед зрителем выступают не профессиональные «герлс», а любительницы.

На следующий день мы узнаем из газеты «Нью-Йорк гералд трибюн», что, завидуя сомнительному успеху девушек, замужние женщины провели вблизи Нью-Йорка свой собственный конкурс, в котором было 136 участниц.

Звание «миссис Америка» было присуждено Пегги Эйн из Джорджии, которая, очевидно, отлично усвоила искусство покачивать бедрами на глазах у десяти тысяч любителей клубнички. Кстати сказать, у этой не слишком почтенной миссис имелся уже известный предварительный опыт. Всего за несколько дней до того она фигурировала и качестве «мисс Джорджии» на конкурсе девушек в Атлантик-сити, но была со скандалом удалена, когда выяснилось, что у нее есть муж. Вполне возможно, что именно скандал и Атлантик-сити и вызванное им громкое «паблисити» помогли миссис Пэйн стать победительницей в Нью-Йорке.

Последний этап

Мы провели в Атлантик-сити два дня. Вдоволь накупавшись в волнах прибоя и не раз пройдясь по «Стальной пристани», на полкилометра уходящей в океан, мы почувствовали, что пребывание в этом городе праздных и самодовольных гуляк нам изрядно надоело.

Пора было трогаться дальше.

Дальше – это значило: на Вашингтон. Кратчайший путь туда лежал через Вилмингтон и Балтимору. В Вилмингтоне мы решили отклониться от намеченной трассы и ехать дальше по восточному берегу Чизапикского залива. Теперь постоянным фоном нашего путешествия стал сельский пейзаж штата Мэриленд.

Коротая время, я разглядывал пачку иллюстрированных открыток, купленных в Атлантик-сити. Одна из них привлекла мое внимание. Это была так называемая «открытка для корреспонденции занятых людей».

Господствующие классы США тратят много усилий для того, чтобы подчинить мышление американского обывателя стандартным образцам. Если бы это было возможно, его вообще отучили бы думать, так как иметь дело с автоматами, с точки зрения профита, куда выгоднее, а политически куда спокойнее.

Американцы очень любят переписываться. Они делают это по любому поводу. Почему же в таком случае не пойти им навстречу и не сэкономить часть времени, уходящего у них на переписку? Допустим, вы захотели послать поздравление своему другу, отцу, матери, сыну. К вашим услугам имеются готовые, лубочного типа, открытки по случаю дня рождения, свадьбы, окончания школы и т.д. Предположим, вам необходимо выразить соболезнование по поводу смерти или какого-нибудь несчастного случая. Для вас уже подготовлен текст, напечатанный курсивом в траурной рамке и выдержанный в достаточно строгом стиле. Наконец, вам понадобилось послать приветствие по случаю Нового года или религиозного праздника. Вы можете воспользоваться открытками и письмами, специально подготовленными для рождества христова, для пасхи, для Нового года…

Соответствующие любому случаю, радостные или горестные чувства выражены в стандартных фразах. Апробированный многими миллионами потребителей, этот стандарт стал неотъемлемой частью американского быта. В результате «экономии мышления», достигаемой таким образом, потребителям стандартных открыток и в голову не приходит, что чувства, которые они при этом выражают, не имеют решительно никакой цены.

Если вы считаете себя человеком, склонным к общественной деятельности, вы и тут можете особенно не утруждаться. По почте вам пришлют подготовленный какой-нибудь организацией текст письма на имя президента Соединенных Штатов, министра, сенатора, конгрессмена. Таким образом, вы сможете выразить свой протест против одного мероприятия или, наоборот, горячо поддержать другое. Все ваши общественные эмоции заранее предусмотрены и продуманы. Выбирайте то, что вам больше подходит, – и дело в шляпе. Вам надо лишь подписать письмо, наклеить марку и бросить конверт в почтовый ящик. При этом вы вправе считать себя «общественным деятелем», активно участвующим в жизни своей страны. В просвещенной Америке это считается одной из форм «демократического общественного мнения».

Одним из таких стандартов, до крайности опошляющих мышление американского обывателя, являлась и «открытка для корреспонденции занятых людей». Под фотографией пляжа Атлантик-сити, снятого на фоне прибрежных отелей, дана основа текста для многих писем, которые можно скомбинировать путем простого подчеркивания тех или иных слов. Вот как выглядит этот курьезный текст в переводе на русский язык:

Открытка для корреспонденции занятых людей

Мой дорогой (ая, ие)

В дороге

Здесь полно

Пожалуйста, пришли мне

лучшая половина

чувствовал (а) себя прекрасно

интрижек

деньжат

мальчик

чувствовал (а) себя ужасно

красивых девушек

соболезнование

девочка

мучила зубная боль

шикарных парней

пижаму

детки

плохо спал (а)

идиотов миллионеров

пару строк

Я приехал (а)

Этот курорт

Но

Надеюсь увидеть тебя (вас)

без гроша

просто замечателен

я думаю о тебе (вас)

вскоре

во-время

совершенно отвратителен

я слишком утомлен

на следующей неделе

усталый (ая) и и измученный (ая)

очень оживленный

мне не хватает темперамента

остаюсь любящий (ая) тебя (вас) твой (твоя) ваш (ваша)

Нужные слова и выражения подчеркните

Издатели открытки, повидимому, полагали, что ими предусмотрены решительно все переживания, чувства и потребности, которые могут возникнуть у «занятого человека» в Атлантик-сити.

Во второй половине дня мы перебрались на пароме через Чизапикский залив и очутились в Аннаполисе, столице штата Мэриленд. Положение столицы штата не наложило существенного отпечатка на облик этого маленького городка. Среди других небольших городов Мэриленда Аннаполис выделяется только тем, что в нем находится военно-морская академия, в которой дрессируются офицеры, готовые прокладывать морские и океанские пути для экспансии американского доллара.

Через час наш «кадиллак» въезжает на мост через реку Анакостия, протекающую по южной окраине Вашингтона. С моста хорошо видны оба берега реки: на одном из них расположены судостроительные верфи военно-морского флота, по другому тянется сквер.

– Пятнадцать лет назад, – говорит один из моих спутников, – на месте этого сквера была городская свалка, с которой связан один из весьма драматических эпизодов в истории США. В тридцать втором году, когда президентом был Гувер, свыше двадцати тысяч голодающих ветеранов первой мировой войны приехали в Вашингтон вместе с семьями, для того чтобы просить у Конгресса выдачи пособия, обещанного им во время призыва на военную службу. Вашингтонские власти разместили их на территории свалки. Ветераны жили тут в землянках и хибарках, сколоченных из всевозможного хлама. Но никакого пособия они, разумеется, так и не добились. С молчаливого согласия Конгресса президент Гувер вызвал войска, которые штыками и слезоточивыми бомбами разогнали безоружных ветеранов, женщин и детей. И знаете, кто командовал тогда этой блестящей военной операцией? Генерал Макартур.

Я невольно вспоминаю безработного ветерана, разбившего палатку перед муниципалитетом Камдена, и молодого рикшу из Атлантик-сити. В таком же положении очутились после возвращения с фронта миллионы других ветеранов. Не назревает ли сейчас опять что-то вроде голодного похода ветеранов? Где на этот раз будет размещен лагерь голодных, отчаявшихся людей? В сквере, хранящем память о кровавой операции генерала Макартура? Или на какой-нибудь новой свалке, еще более отвратительной и грязной? А может быть, на этот раз ветеранов встретят в штыки еще на подступах к американской столице? Вызовут ли для этого генерала Макартура или найдется другой палач, ни в чем не уступающий своему предшественнику? Или, чтобы избежать похода ветеранов, их погонят на новую бойню во имя прибылей Уолл-стрита?

С такими мыслями мы оставляем Анакостию и въезжаем на территорию «черного пояса» Вашингтона, где население и сейчас живет в таких условиях, которые живо напоминают злополучную городскую свалку 1932 года. Так на пороге американской столицы нас встречают, тесно переплетаясь между собой, вчерашний и сегодняшний день Соединенных Штатов.

2. НА БЕРЕГАХ ЭРИ И МИЧИГАНА

В вотчине автомобильных королей

Из Вашингтона мы выехали по 240-й дороге, которая ведет на Фредерик, ближайший к Вашингтону город штата Мэриленд.

Дорога шла по однообразной равнине. Кукурузные поля, небогатые фермерские усадьбы, реклама столичных отелей, пива, автомобильных шин, фредерикских леденцов – таковы были вехи нашего ничем не примечательного пути до Фредерика. Особенную оскомину набила нам реклама леденцов. «Покупайте леденцы Барбары Фриччи», – кричали надписи, все время мелькавшие на высоких щитах. Не довольствуясь щитами, дошлая миссис Фриччи допекала нас и другими способами рекламы. Вдоль дороги тянулись маленькие металлические диски, находившиеся в нескольких метрах друг от друга. На каждом из этих дисков была изображена одна буква, но при быстрой езде сами собой составлялись слова и целые фразы. Так Барбара Фриччи держала в своих цепких руках и тех автомобилистов, которые ехали на большой скорости. Как мы ни старались отвлечься от рекламы леденцов, она все равно назойливо лезла в глаза.

Напоминание о леденцах преследовало нас некоторое время и за Фредериком, сменившись затем не менее надоедливой рекламой других товаров.

Постепенно мы проникаем в предгорья Аппалачского хребта. Местность становится холмистой, и шоссе теряет свою прямолинейность. Вскоре мы въезжаем в пределы штата Пенсильвания с его живописным гористым рельефом.

Наш шофер не первый раз ведет машину по этим местам. Он советует нам ехать дальше не по федеральной дороге, а по автостраде Гаррисбург – Питтебург, так называемой «Пенсильвания торнпайк». «Торвпайк» – это застава, где взимается подорожный сбор. Автострада называется так потому, что на нее можно попасть, только внеся плату на одной из специальных застав.

Меня удивляет, что этот старинный обычай, столь распространенный в феодальную эпоху, до сих пор существует в Америке.

– Автострада – частное предприятие, – объясняет шофер. – Вполне естественно, что за пользование ею вы должны платить владельцам. Если вы спешите, то всегда уплатите положенный сбор и сэкономите на этом время.

Водитель платит деньги и въезжает на автостраду. На ее четырех широких колеях скорость допускается гораздо выше обычной. Фактически она зависит только от мощности мотора и состояния нервов водителя. Наша машина тоже набирает скорость гораздо большую, чем обычно. Несмотря на это, нас то и дело обгоняют другие машины, несущиеся с бешеной скоростью. Наш водитель тоже не прочь посостязаться с ними, но мы его удерживаем.

«Пенсильвания торнпайк» проложена через главный хребет Аппалачей, но идет почти по прямой линии. Она не кружится по склонам гор, как только что оставленное нами федеральное шоссе, а прорезает их тоннелями. Именно эта прямизна пути и позволяет машинам развивать бешеную скорость, манящую сердце каждого автомобилиста. На эксплоатации дороги предприниматели наживают немалые деньги. Государственная власть косвенным образом содействует частному капиталу, не прокладывая на этом участке улучшенных дорог, которыми автомобилисты могли бы пользоваться бесплатно.

Мы покидаем автостраду невдалеке от Питтсбурга. Уже при въезде в город нельзя не ощутить, что это крупнейший металлургический центр Соединенных Штатов. На его окраинах и почти в самом центре города – заводы, вырабатывающие железо, сталь, чугун. В непосредственной близости от Питтсбурга находятся крупнейшие металлургические заводы Карнеги. Кажется, что все в этом городе посвящено только производству черного металла.

Большая часть города так дымна и грязна, что кажется совершенно не приспособленной для жизни. Неудивительно, что виднейший американский журналист, ныне покойный Линкольн Стеффенс, в своей корреспонденции из Питтсбурга уподобил его аду. «Он выглядел буквально, как ад», – писал он в статье, озаглавленной: «Питтебург – ад с открытым отверстием». Но в восточной части города тянутся целые кварталы коттеджей и вилл, окруженных густыми парками. Тут живут богачи. Сотни тысяч питтсбургских рабочих гнут спину и прозябают для того, чтобы новые и новые сотни миллионов долларов поступали на текущий счет Карнеги и других промышленных магнатов.

Мы задерживаемся в Питтсбурге на несколько часов. На улицах города часто слышится славянская речь. Выходцы из славянских стран составляют, пожалуй, основную массу рабочих Питтсбурга. В центре города несколько высших учебных заведений. Почти все они построены и содержатся на частные средства, но отнюдь не из благотворительных целей. Институт, финансируемый Карнеги, или университет, основанный Дюкеном, попросту готовят инженеров для принадлежащих этим монополистам многочисленных предприятий.

Я заглянул в местные газеты. Стачечная волна, перекатывающаяся по Соединенным Штатам из конца в конец, оказывается, задела и Питтебург. Уже в течение двух недель город по ночам погружен во тьму, ибо бастуют 3500 рабочих и служащих электростанций «Дюкен лайт компани». Поводом для стачки послужил отказ администрации удовлетворить требования рабочих об увеличении зарплаты, улучшении условий труда, предоставлении оплачиваемых отпусков. Газеты, стоявшие, конечно, на страже интересов Дюкена, поносили стачечников за чрезмерность я даже «фантастичность» их требований. Вместе с тем они радовались, что автономный союз электриков, проводивший стачку, заколебался. На его позиции сказалось не только давление предпринимателей, но отчасти и отрицательное влияние реакционной Американской федерации труда, которая не поддерживала боевые настроения электриков. Это был один из примеров того, как распыленность профсоюзного движения, реакционность и продажность его лидеров мешают борьбе американских рабочих за свои насущные интересы и тем самым играют наруку предпринимателям.

Во второй половине дня мы тронулись на Кливленд, где нам предстояло заночевать. Ливерпуль, Лиссабон, Равенна – таковы были промежуточные этапы нашего пути. Но чтобы проехать через них, нам не пришлось заезжать ни в Англию, ни в Португалию, ни в Италию. Дорога до Кливленда отняла у нас всего два часа.

Внешне Кливленд напоминал Буффало и отчасти Питтсбург, объединяя в себе черты крупного портового и промышленного города. Кливленд служил перевалочным пунктом для огромного количества железной руды, потреблявшейся Питтсбургом и другими металлургическими центрами штатов Пенсильвания и Огайо. В то же время он и сам в большом количестве производил сталь, железо и чугун, занимался нефтеперегонкой, судостроением и машиностроением. Это самый большой город штата Огайо. Его население уже перевалило за миллион.

Из Кливленда мы направились в Детройт.

Еще накануне мимо нас с ревом проносились грузовики-платформы, на которых стояли новенькие, сверкающие свежим лаком легковые автомобили. Теперь их встречалось еще больше. На каждом грузовике было по четыре машины. Первое в своей жизни путешествие сии совершали в качестве пассажиров. Автомобильные фабриканты спешно перебрасывали продукцию своих заводов, боясь упустить выгодную коммерческую конъюнктуру: во время войны, когда автомобильные заводы переключились на военное производство, спрос на легковые машины почти не удовлетворялся. В послевоенное время это сулило жирные барыши автомобильным фирмам и их «дилерам», низовым агентам по сбыту.

Расстояние между Кливлендом и Детройтом мы одолели менее чем за три часа. Шофер остановил машину возле отеля «Бук-Кадиллак», на вывеске которого был нарисован герб с короной, уточками и какими-то другими геральдическими выкрутасами. Как я узнал впоследствии, это был герб семьи Кадиллак, которой когда-то принадлежал отель. У подъезда я распрощался со своими спутниками, которые, не задерживаясь в Детройте, направились в Чикаго.

Еще в Вашингтоне я получил приглашение на торжественное заседание общества «Рашн рилиф» («Русская помощь»), которое должно было состояться в Детройте на следующий день после моего приезда.

Активист местного филиала общества, доктор Яблонский, которому я позвонил по телефону, любезно предложил показать мне город.

Часом позже я спустился в холл «Бук-Кадиллака». Меня сразу же кто-то окликнул и приветствовал по-русски, хотя и с явным иностранным акцентом. Это доктор Яблонский хотел показать, что он еще помнит язык, который хорошо знал до своей эмиграции из русской Польши. Но разговор по-русски стоил ему больших усилий, и мы скоро перешли на английский.

По своему внешнему виду Детройт, пожалуй, один из самых бесцветных городов США. Я имею в виду крупные города. В деловой части Детройта есть, конечно, неизбежные небоскребы, но очень мало таких зданий, которые представляли бы хоть какой-нибудь интерес с архитектурной точки зрения.

– Наши муниципальные отцы, – говорит доктор, живущий в Детройте больше десяти лет, – были слишком поглощены неблаговидными занятиями, чтобы уделять время внешнему виду и благоустройству города. Крупнейшие скандалы были и при демократах и при республиканцах. Все они брали взятки оптом и в розницу.

Детройт является центром самого черствого бизнеса, самой ожесточенной погони за прибылью. Характер города сказывается И на его общем виде. Растянувшийся вдоль Детройт-ривер город состоит по преимуществу из зданий, служащих для коммерческих или других деловых целей. Они расположены вперемешку с заводскими строениями, складами, гаражами. Преобладающий тип домов делового центра – однообразные железобетонные коробки, фронтоны которых покрыты вывесками фирм, контор и магазинов, а боковые стены – колоссальными рекламными надписями. Реклама забралась и на крыши зданий, днем и ночью твердя все об одном и том же: о производстве автомобилей, их продаже, покупке, ремонте, покраске, промывке, заправке и т.д. и т.п. Именно благодаря автомобильному бизнесу Детройт и вырос с такой быстротой. Куда в городе ни посмотришь, всюду одни и те же надписи: «Дженерал моторе», «Кадиллак», «Додж», «Форд», «Крайслер», «Шевроле», «Понтиак», «Паккард»…

На улицах грязно. Резкий ветер поднимает вихри черной, смешанной с сажей, пыли. Улицы заполнены машинами, по тротуарам торопливо снуют пешеходы. Не менее оживленны и водные коммуникации города – Детройт-ривер и Ривер-руж. По ним во всех направлениях курсируют пароходы, буксиры с баржами, катеры. Детройт-ривер, собственно, не «ривер» (река), а пролив между озерами Сен-Клэр и Эри.

Жилые районы Детройта, – я говорю не о кварталах фешенебельных особняков, вынесенных на берега озера Сен-Клэр, а о районах, населенных трудовым людом, – расположены в непосредственной близости от заводов и фабрик, рядом со окладами, между железнодорожными линиями. В этих безрадостных районах, не способных предоставить людям самых элементарных условий жизни, находит себе прибежище подавляющее большинство полуторамиллионного населения Детройта. Редкий город Америки так переуплотнен, как Детройт. Среди его многоплеменного населения сравнительно мало «стопроцентных американцев». Оно состоит главным образом из «неполноценных», то-есть иммигрантов из Европы, в первую очередь поляков.

Но тут, как и везде в Америке, хуже всего живется париям из париев – неграм. Составляя примерно одну десятую часть всего городского населения, они вынуждены ютиться в кварталах, занимающих только два процента его жилой площади. Трудно описать скученность, грязь и нищету, в которых приходится прозябать неграм. Когда мы проезжаем через негритянский район, доктор замечает:

– На предприятиях Форда, в близлежащем городке Дирборне, работают свыше четырнадцати тысяч негров, но им не разрешают селиться там. Все они живут в Детройте и ежедневно тратят массу времени, чтобы добраться до места работы и обратно. Муниципалитет Дирборяа вынес решение, гласящее, что «жители Дирборна не желают и ни при каких обстоятельствах не допустят» поселения там «цветных». Но дело, конечно, не столько в жителях, сколько в самом муниципалитете, в котором засели ставленники Форда. Впрочем, – добавляет он иронически, – для сотни «цветных» все-таки сделано исключение из этого правила: это – кухарки, лакеи и другая домашняя прислуга, живущая в нескольких богатых домах.

Доктор и сам относится к числу «неполноценных». Он с горечью повествует об унизительности положения, в которое американские расисты ставят подобных ему выходцев из Европы.

– Но не думайте, – говорит он, – что всем «чистокровным», «чистопородным» американцам живется намного лучше. Если они не более, чем простые рабочие у конвейера, то они те же парии.

Яблонский рассказывает об условиях труда и жизни рабочих автомобильной промышленности. Их реальная заработная плата из-за инфляции непрерывно снижается. Они трудятся в атмосфере постоянной слежки со стороны надсмотрщиков и шпиков. На шпионаж – для выявления «красных» и просто недовольных своим положением рабочих тратится куда больше средств, чем на охрану труда. Одна только фирма «Дженерал моторе компани» ежегодно тратит на заводскую полицию и шпиков около двух миллионов долларов. Кстати, слежка за рабочими не ограничивается пределами цехов, она продолжается и в рабочих кварталах.

Я спрашиваю, есть ли сейчас в Детройте безработные.

– О, множество! – восклицает доктор. – После окончания войны безработица не прекращается, и нет никакой надежды, что она когда-нибудь прекратится. Но никто, кроме самих безработных, этим не обеспокоен. Ни федеральные власти, ни муниципалитет палец о палец не ударяют, чтобы помочь безработным. А фабрикантам это просто выгодно. Когда Форда спросили, что может промышленность сделать для оказания помощи безработным ветеранам, он заявил: «Дело не в том, что может сделать промышленность для ветеранов, а в том, что ветераны могут сделать для промышленности».

Вот как ставит вопрос о демобилизованных молодой Генри Форд, возглавляющий сейчас «Форд моторс компани».

Через своих подставных лиц Форд и другие автомобильные короли фактически захватили господство в Детройте и во всем штате Мичиган. Верных защитников своих интересов они имеют и в Конгрессе. Но власть автомобильных магнатов далеко не всесильна. Им противостоят организованные детройтские пролетарии. Один лишь профсоюз автомобильных рабочих, входящий в Конгресс производственных профсоюзов (КПП), насчитывает около миллиона членов. Не все лидеры этого профсоюза проводят последовательную политику защиты интересов рабочего класса. Некоторые кз них, вроде Рейтера, предательски капитулируют перед монополиями. Но все же под напором рядовых членов союза они идут на массовые стачки, вынуждающие автомобильные фирмы соглашаться на частичные уступки.

Реакция прибегает к всевозможным маневрам для того, чтобы ослабить профсоюзы и внести смятение в ряды трудящихся. Чаще всего пускается в ход излюбленный здесь метод разжигания национальных противоречий: коренных американских рабочих натравливают на иммигрантов славянской и других национальностей. Пролетариев польской национальности стараются вырвать из-под влияния профсоюзов, воздействуя на них через католическую церковь и реакционные польские организации. Культивируется бесшабашный антисемитизм. Всех белых, рабочих сталкивают, в свою очередь, с неграми, создавая таким путем благоприятные условия для негритянских погромов, самый жестокий из которых имел место в 1943 году.

Но все же у реакции нет уверенности, что она может справиться с рабочими, ограничиваясь методом: «разделяй и властвуй». На случай, если этот метод даст осечку, реакция собирает ударные фашистские отряды, готовые прибегнуть к прямому террору не только против руководителей стачечного движения, но и вообще против всех прогрессивно настроенных людей. Вотчина автомобильных королей является признанным общеамериканским центром фашистских организаций. Здесь действуют Ку-клукс-клан, «Черный легион», последователи пресловутого радиопопа Кофлина, «Христианские националисты», партия «Америка прежде всего», возглавляемая Джералдом Смитом. Штаб-квартира этого фашистского главаря находится в Детройте, Весь этот фашистский сброд не имеет, однако, под собой опоры в массах, и его отчаянные усилия не в состоянии удержать детройтский пролетариат от борьбы.

Я попал в Детройт как раз в то время, когда на автомобильных предприятиях проводилась генеральная стачка. Это была уже далеко не первая стачка в послевоенный период. Осенью 1945 года рабочие заводов концерна «Дженерал моторс» бастовали в течение четырех месяцев.

1946 год был также ознаменован неоднократными крупными забастовками рабочих автомобильной промышленности. Они продолжали возникать и в последующие годы, ибо и без того тяжелое экономическое положение рабочих непрерывно ухудшалось.

Отправляясь в Детройт, я рассчитывал попасть на автомобильные заводы и увидеть в действии пресловутые фордовские конвейеры. Я хотел также ознакомиться с тем, как к практически проводится послевоенная реконверсия автомобильной промышленности. Теперь эти намерения нельзя было осуществить из-за стачки. Впрочем, и сама стачка являлась одной из фаз «реконверсии», которая превратилась в ожесточенную борьбу рабочих против новых покушений на их силы и здоровье, предпринимаемых фабрикантами.

Но, в конце концов, бездействующий завод тоже заслуживает внимания. На следующее утро мы отправляемся в Дирборн.

У ворот завода дежурит большой отряд полицейских и заводской охраны. Но мы показываем разрешение, и нас пропускают. Огромный завод пуст. Только в некоторых цехах мы видим отдельных рабочих: стачечный комитет позволяет обслуживать те агрегаты, остановка которых могла бы затруднить пуск завода в том случае, если будет достигнуто соглашение между рабочими и предпринимателями. Продолжает работу в полном составе конструкторское бюро и административно-технический персонал, не входящий в профсоюз.

Нас больше всего интересует главный сборочный конвейер. Инженер, сотрудник конструкторского бюро, объясняет нам все детали процесса сборки, показывает узловые пункты главного конвейера, где встречаются и сливаются в один целостный механизм части машин, собранные на других конвейерах. Инженер подчеркивает, что чуть ли не половина работы над различными частями автомобиля выполняется на мелких предприятиях, разбросанных по всей стране. В Детройте эта работа лишь завершается. Попутно он демонстрирует нам машины, застывшие на конвейере в разных стадиях готовности.

В самом конце конвейера стоит машина, сборка которой почти закончена. Чтобы спустить ее с конвейера, требовалась какая-то последняя незначительная операция, но эта операция так и не была совершена. Новенькая машина уже долго стоит без движения и будет стоять так до тех пор, пока рабочие снова не займут свои места.

Если на мгновение отвлечься от ситуации, то можно подумать, что конвейер остановлен на обеденный перерыв. Но он замер уже более недели тому назад, и рабочие, вероятно, еще не скоро станут к нему.

Инженер рассказывает нам о нынешнем состоянии производства и о его перспективах. Щекотливых вопросов, касающихся стачки, мы не задаем, но стачка косвенно дает о себе знать во всем, что мы видим и слышим. Рассказывая о новых моделях машин, которые завод подготовил к выпуску, о намеченном расширении производства и т.д., инженер неизменно начинает словами: «Когда закончится стачка…» Кстати сказать, впоследствии я узнал, что стачка закончилась частичной победой рабочих.

Инженер говорит негромко, но его слова отчетливо раздаются в мертвой тишине пустого здания. Все то, что мы здесь видим, с необыкновенной наглядностью раскрывает основное противоречие капиталистического строя: с одной стороны – стремление капитала к безудержной рационализации производства за счет увеличения эксплоатации рабочего, с другой стороны – стремление рабочего отстоять свои интересы, сберечь свои силы и здоровье, задержать процесс ухудшения своего существования. Мертвый конвейер фордовского завода выглядит как неопровержимое доказательство вопиющего противоречия между частнокапиталистической собственностью на средства производства и общественным характером производства.

Из Дирборна мы отправились в имение Форда «Грин-филд-виллэдж», где находится музей Эдисона. Кроме музея, демонстрирующего изобретения Эдисона и обстановку, в которой он жил и работал, на обширной территории «Гринфилд-виллэдж» находится и другой большой музей, посвященный главным образом истории промышленной, транспортной и сельскохозяйственной техники. Наиболее полно представлена в нем история автомобильной техники.

Детройтская интермедия

Торжественное заседание общества «Рашн рифил» должно было состояться в бальном зале «Бук-Кадиллака». По американскому обычаю, это был митинг-банкет. Участники банкета разместились за столиками в зале и на хорах, идущих вокруг зала. За одним из столов устроился и я вместе с группой местных друзей Советского Союза. Почетные гости и руководители митинга расположились лицом к публике за большим столом, стоявшим на возвышении в конце зала. В центре, рядом с председателем, находился советский представитель. Так как все ораторы сидели за этим столом, то он служил одновременно и трибуной. Посреди него были поставлены микрофон и маленький пюпитр.

Одним из моих соседей по столу является доктор Яблонский. С другими – словаком и украинцем, эмигрировавшим еще из царской России, – я знакомлюсь уже после того, как митинг открывается. Это деятели Американского всеславянского конгресса – общественной организации, объединившей вокруг себя прогрессивно мыслящих людей славянских национальностей.

– У нас за столом свой собственный Всеславянский конгресс, – вполголоса шутит украинец.

Мои соседи в той или иной степени владеют русским языком, и наша беседа идет то по-русски, то по-английски.

Заседание общества «Рашн рилиф» в Детройте должно было подвести итоги той кампании помощи Советскому Союзу, которая проводилась во время войны. Общество «Рашн рилиф» представляло собой массовую организацию, Взносы, собираемые им по всей стране, делались его членами не от избытка средств: простые люди Америки вносили посильную им лепту в знак искренней солидарности с героической борьбой советского народа. Члены общества понимали, что жертвы, принесенные во имя победы советскими людьми, несоизмеримы с тем, что сделал для победы американский народ. Поэтому они готовы были продолжить деятельность общества и после войны.

Однако в послевоенные годы деятельность «Рашн рилиф» стала мозолить глаза правительственным органам. Они предложили обществу свернуться. Торжественное заседание в Детройте, таким образом, как бы подводило итог деятельности одного из крупнейших филиалов этой организации.

В числе первых ораторов выступил мистер Кроу, председатель детройтского Экономического клуба, объединявшего местных бизнесменов.

– Он из тех, что примазались к нашему обществу во время войны, – шепотом сообщил мне доктор Яблонский. – Такие, как он, не столько содействовали сбору средств, сколько тормозили его или старались превратить его в выгодный бизнес.

Мистер Кроу явно представлял ту часть «конъюнктурных» членов «Рашн рилиф», которые от души приветствовали акцию правительства и торопились ее осуществить. Он кое-как выжал из себя несколько двусмысленных фраз по адресу Советского Союза. Было ясно, что если бы дело происходило не на торжественном банкете с участием советских представителей, мистер Кроу не стал бы заниматься дипломатией и выступил бы с открытыми антисоветскими выпадами. Но и замаскированные выпады, допущенные мистером Кроу, прозвучали резким диссонансом с выступлениями подавляющего большинства ораторов. О настроении же аудитории можно было судить хотя бы по тому, что она встречала бурными аплодисментами каждое упоминание о великой роли Советского Союза в борьбе с гитлеровским варварством.

После выступления Кроу все мои соседи по столу и даже кое-кто из сидевших за другими столами сочли необходимым в той или иной форме выразить свое возмущение его речью. Но у мистера Кроу нашлись достойные единомышленники и подражатели. В отличие от него они не были стеснены рамками этикета. В разгар выступления мэра Детройта Джеффриса с хоров внезапно раздались громкие выкрики, и в зал полетел ворох каких-то листков. В наступившей на минуту суматохе я не сразу разобрал, в чем дело. Я видел лишь, как участники митинга окружили на хорах двух скандаливших субъектов и, несмотря на яростное сопротивление, выволокли их из зала.

– Что они кричали? – спросил я Яблонского.

– Они кричали председателю, что, сидя за одним столом с советским представителем, он изменяет «американизму».

Порядок в зале быстро восстановился. У дверей во избежание новых хулиганских выходок был поставлен контроль, и митинг продолжался. Председатель извинился перед гостями за инцидент. В конце заседания произнес свою речь советский представитель. Ему, как почетному гостю, слово было предоставлено последнему. Аудитория выслушала его речь с большим вниманием и неоднократно прерывала ее аплодисментами и приветственными возгласами. Указывая на дружеский прием аудитории, советский представитель подчеркнул:

– Я говорю «дружеский прием», несмотря на некоторые бестактности, имевшие здесь место, ибо я уверен, что они не показательны для ваших чувств и настроений.

Публика с энтузиазмом встретила это исполненное уверенности и достоинства заявление. Ее овации были ответом не только фашистским молодчикам, но и реакционному джентльмену из Экономического клуба.

После митинга ко мне в номер пришли гости. Это были мои соседи по столу – украинец и словак – в сопровождении доктора Яблонского. Они рассказали, что выкинутые из зала хулиганы оказались молодчиками из фашистской партии Джералда Смита. Им изрядно намяли бока за стенами отеля. Яблонский протянул мне одну из сброшенных ими листовок. Она была отпечатана на ротаторе. Из текста листовки, содержащего злобные выпады против Советского Союза и прогрессивных организаций США, видно было, что она была подготовлена специально к митингу «Рашн рилиф». В конце листовки стояли подписи главарей трех фашистских организаций: «Христианские националисты», «Антикоммунистический комитет западного полушария» и «Америка прежде всего».

– Все эти организации, несмотря на свои широковещательные названия, не что иное, как кучка наемных агентов Форда и других автомобильных монополистов, – говорит словак. – Это все знают. Какую бы социальную и политическую демагогию они не разводили, им никогда не заманить к себе рабочих. Даже самым отсталым из них ясно, что туда идет только жалкий сброд или настоящие гангстеры.

Мои гости приводят факты неудачных вылазок фашистов на предприятиях Детройта. Рабочие выставляют специальные пикеты для охраны митингов и демонстраций, успешно вылавливают фашистских провокаторов на предприятиях. Серьезную работу по разоблачению фашистских организаций проводит Американский всеславянский конгресс, имеющий среди трудящихся Детройта очень большое влияние. Последнее вполне понятно, если учесть, что значительная часть населения города состоит из лиц славянского происхождения.

– В последнее время, – замечает украинец, – автомобильные короли, встревоженные ростом влияния Конгресса начали против него всевозможные гонения. Президент Трумэн зачислил нашу организацию в число «подрывных», а это значит, что теперь нам будут чинить препятствия на каждом шагу. Наши руководители – Кржицкий и Пиринский – подвергаются постоянным нападкам и угрозам. Правительство готовится выслать их из пределов Америки и давно бы осуществило свою угрозу, если бы не опасалось этим поднять бурю протестов. Но рабочих славянского происхождения не отпугнешь страшными словами и клеветническими ярлыками; они знают, что действительно подрывной организацией является не Всеславянский конгресс, а тот Конгресс, который заседает в Вашингтоне.

Провожая меня на следующий день в Чикаго, доктор Яблонский показал мне детройтские газеты, в которых были опубликованы заметки о вчерашнем митинге. Одна из этих заметок носила название «Плохие манеры». В тексте же заметки говорилось следующее: «В нашей стране нет законов, предписывающих народу, как ему думать. Закон охраняет право меньшинства иметь свое собственное мнение и публично высказывать его. Закон, однако, не требует, чтобы при высказывании этого мнения соблюдалась элементарная вежливость, приличествующая такому торжественному собранию, как вчерашнее. Большинство детройтцев огорчено инцидентом… Это не тот из плодов нашей цивилизации, которым мы могли бы гордиться, но в нем все же отразился американский характер, следовательно, все в порядке».

Итак, хозяева газеты не причисляют себя к тем детройтцам, которые огорчены инцидентом. В сущности, они даже сочувствуют фашистским хулиганам, деликатно называя их «меньшинством» и оставляя за ними право «иметь свое собственное мнение».

– Так оно в действительности и есть, – подтверждает мой вывод Яблонский. – Они, безусловно, сочувствуют фашистам, но до поры до времени предпочитают, чтобы те выступали не в обличье Джералда Смита, а в обличье респектабельного мистера Кроу.

Чикагская петля

Междугородное автобусное сообщение в Соединенных Штатах – очень развитой вид пассажирского транспорта. Автобусы совершают рейсы по расписанию, и многие американцы пользуются ими охотнее, чем железными дорогами, тем более, что стоимость проезда в автобусах дешевле, а в скорости они почти не уступают курьерским поездам.

Я взял место в одном из таких автобусов. Мне посчастливилось сесть у окна, и я всю дорогу наблюдал степной пейзаж приозерных районов так называемого Среднего Запада. Когда-то здесь расстилались бескрайние прерии, являвшиеся богатыми охотничьими угодьями для индейских племен. Стада буйволов и табуны мустангов топтали здесь высокую степную траву. Теперь – это край фермерских хозяйств, повидимому зажиточных, если судить по добротным усадьбам и высоким, выкрашенным в красный цвет амбарам. Я делюсь соображениями на этот счет со своим соседом.

– Не доверяйтесь внешнему виду, он обманчив, – говорит тот. – Большинство этих ферм давно заложено и перезаложено, а некоторые из них, может быть, уже перешли в собственность банков. У меня аптека в Элкхарте, я хорошо знаю эти места.

Слова аптекаря напоминают мне встречу с двумя фермерами в местечке Дели, вблизи Катскильского заповедника. Значит, и здесь, в основных зерновых районах США, фермеры также находятся в очень тяжелом положении. Аптекарь оказывается хорошо осведомленным человеком и приводит интересные данные о сельском хозяйстве не только Среднего Запада, но и всей страны в целом. Так, например, я узнаю от него, что за пятилетие – с 1940 по 1945 годы общее количество ферм в США сократилось больше чем на двести тысяч.

– Эта статистика отстает от жизни, – продолжает аптекарь. – Я думаю, что после войны процесс разорения фермерских хозяйств идет ускоренным темпом и сейчас их количество, может быть, надо уменьшить еще на сотню тысяч. Я ежедневно ощущаю это на своей торговле. Фермеры – мои главные клиенты, а в нашей округе их становится все меньше и меньше. Правда, у нас есть и процветающие хозяйства. Вот, например, ферма мистера Гелмута расширилась за последние годы на сотни гектаров – конечно, за счет разорившихся соседей. Теперь у мистера Гелмута не менее тридцати тракторов, сотни сельскохозяйственных машин, тысячи голов скота, собственные маслобойки и мельницы. Такой «фермер» не разорится! Он сам разоряет своих соседей по сговору с банками.

В Элкхарте – небольшом степном городке – автобус делает минутную остановку. Словоохотливый аптекарь выходит.

– Приезжайте к нам, – говорит он, кивая мне на прощанье. – Вам будет интересно взглянуть на фермерскую усадьбу не из окна автобуса, а изнутри…

Автобус снова трогается в путь. Он идет очень быстро, во всяком случае его скорость превышает среднюю скорость легковой машины. Я сужу об этом по большому количеству машин, которые он обгоняет. Дорога от Детройта до Чикаго занимает у меня всего около шести часов.

Поблизости от озера Мичиган показываются первые форпосты чикагского промышленного района. Уже в городках Саус-Бенд и Мичиган-сити в штате Индиана появляются корпуса фабрично-заводских зданий. Гори, расположенный в предместьях Чикаго, представляет собой крупный индустриальный центр. Он тянется вдоль озера на большой площади, которая почти сплошь занята заводами, подъездными путями, складами. Повсюду высятся дымящие заводские трубы и тянут свои длинные шеи колоссальные подъемные краны. Окраины Гэри сливаются с окраинами Чикаго. Я и не заметил бы, как мы въехали в Чикаго, если бы не объявление, гласившее, что мы уже в штате Иллинойс. Граница между штатами Индиана и Иллинойс проходит по окраинам Гэри и Чикаго.

Устроившись в гостинице и приведя себя в порядок, я звоню по телефону моему чикагскому знакомому Джорджу КроФту, преподавателю литературы в местном университете. Крофт, с которым мне приходилось встречаться в Вашингтоне, обещает приехать в гостиницу. В ожидании его я рассматриваю план города, изданный чикагским автоклубом.

Прежде всего мне бросается в глаза объявление для туристов, въезжающих в Чикаго на автомобилях.

Вот оно:

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Не оставляйте вещей в машине. Гаражи не отвечают по закону за исчезновение или кражу вещей из вашей машины. Если служители отеля или гаража будут уверять вас, что оставлять в машине багаж, одежду, фотокамеры и другие вещи вполне безопасно, пренебрегайте подобными заверениями.

Что и говорить, полезное предостережение! Но Чикаго снискал себе громкую мировую известность отнюдь не мелкими кражами, а крупными бандитскими операциями, которые осуществляются вооруженными гангстерами. В военное время волна бандитизма в Чикаго несколько схлынула: часть уголовников попала в армию, успешно применяя свои грабительские таланты в тылах фронтов и на оккупированных территориях. Но в последнее время Чикаго восстановил свою довоенную репутацию метрополии гангстеров. После войны в городе имели место кровавые преступления. К их числу относится похищение шестилетней девочки. Бандиты потребовали выкупа в двадцать тысяч долларов, а когда их расчеты не оправдались, самым зверским образом убили ребенка.

Мои размышления о чикагских гангстерах прерывает вошедший Крофт. Мы продолжаем разговор на ту же тему. Крофт считает, что своей репутацией города гангстеров Чикаго обязан не только Аль-Капоне и Диллинджеру, как это принято думать.

– Подлинными родоначальниками гангстеризма в Чикаго были газетные магнаты Мак-Кормик и Херст, – говорит Крофт. – Их сейчас больше знают как разбойников пера, но они являются самыми форменными бандитами и с точки зрения уголовного права. Бандитское прошлое этих господ предано забвению, хотя время от времени и делаются попытки воздать им по заслугам.

Крофт приводит примеры таких попыток. Гарольд Икес, бывший при президенте Рузвельте министром внутренних дел, уроженец Чикаго, в своей книге «Американская палата лордов» приподнял завесу над преступным прошлым двух газетных магнатов США, являющихся в то же время видными фашистскими главарями.

– В начале нынешнего столетия они, пожалуй, первыми Организовали гангстерские шайки, которые физически уничтожали агентуру «противника», то-есть конкурирующей газеты. «На перекрестках, где лучше всего распространяются газеты, – пишет Икес, – стояла машина «Чикаго трибюн» (газета Мак-Кормика – Н.В.), поджидая продавцов херстовского «Экзаминера». Как только последние показывались, они попадали под обстрел… Херстовские молодчики отстреливались под защитой фургона для перевозки газет. Не успевшие укрыться гибли под пулями.

Вместе с ними гибли и пешеходы. Эта красочная чикагская сценка относится к 1910 году.

Крофт приводит и другие факты, характеризующие уголовную деятельность полковника Мак-Кормика и Херста. Они совершили многие убийства. Мак-Кормик убивал – конечно, не собственными руками – не только агентов конкурировавших с ним газет, но и лиц, разоблачавших его темные дела. Так, например, в 1893 году одним из продавцов «Чикаго трибюн» был убит председатель чикагского муниципалитета Гаррисон. Любопытно, что «на вооружении» у этой «американской газеты для американцев» (так именует Мак-Кормик свою бульварную газету), помимо холодного и легкого огнестрельного оружия, были даже пулеметы. Нередко они пускались в ход.

Подручные Мак-Кормика по редакции «Чикаго трибюн», достойные соратники своего шефа, являлись по совместительству содержателями публичных и игорных домов, а в годы «сухого закона» занимались «бутлегерством» – контрабандной торговлей спиртными напитками.

– Деятельность чикагских представителей «свободной прессы» всегда была, как видите, широкой и разнообразной, – саркастически замечает Крофт. – Впрочем, и сейчас нравы чикагской прессы – да и не только чикагской – не изменились к лучшему.

На другое утро мы с Крофтом отправляемся в поездку по городу. Машина медленно идет по широкой автостраде, проложенной вдоль озера. Прибрежная часть Чикаго красива: здесь расположены парки, музеи, яхтклубы, пляжи.

На Мичиган-авеню – главной артерии Чикаго – высятся небоскребы. Рядом находится деловой центр Чикаго – крупнейший в стране филиал нью-йоркского Уолл-стрита. Его называют «Луп», что в переводе означает «петля». Линия составляющих его небоскребов имеет сходство с затянутой петлей. В этом названии содержится глубокий символический смысл: «Луп» – действительно петля, накинутая хищными чикагскими монополистами на шею простого человека.

Улицы «Лупа» кажутся узкими расщелинами. Над ними проходит надземная железная дорога, занимающая все пространство улицы между первыми тремя этажами. Это типичный американский «даун-таун». Банки, конторы трестов, универмаги расположены на Стэйт-стрит и Лассаль-стрит. Здесь чикагская Фондовая биржа, Америкэн нэшнл бэнк, Сити нэшнл бэнк и другие крупнейшие банки. Рядом – на Рандольф-стрит – кино, кафе-шантаны, кабаки; поближе к центру – дорогие, подальше – низкопробные. На каждом шагу аптеки и лавчонки, торгующие галантереей, дешевыми сувенирами и порнографическими открытками. В южной части «Лупа» находится Торговая палата самая большая в мире биржа, спекулирующая зерном. Здешние в пятьсот футов высотой увенчано тридцатифутовой статуей греческой богини Деметры, покровительницы земледелия. Символ выбран заведомо фальшивый – ведь хорошо известно, что в монополистической Америке зерновые биржи не покровительствуют, а препятствуют земледелию, подрывая его экономические основы, разоряя и грабя фермеров. Куда более уместно было бы поставить на здание биржи статую Гермеса, считавшегося у древних греков покровителем торговцев и грабителей. Эти профессии как нельзя лучше объединяются в деятельности современных американских бизнесменов. Кстати, статуя Гермеса неплохо отражала бы и гангстерскую репутацию Чикаго.

От Торговой палаты мы направляемся на улицу Де-Ковен, вошедшую в историю Чикаго в связи с грандиозным пожаром 1871 года. В городе было тогда семьдесят семь тысяч жителей. Пожар оставил без крова семьдесят тысяч и причинил убытки на сотни миллионов долларов. На улице Де-Ковен в хлеву миссис О'Лири и возник пожар, причиной которого, согласно местной легенде, было то, что корова опрокинула на солому зажженный фонарь. Теперь на месте хлева стоит небольшой жилой дом, и лишь едва заметная мемориальная доска напоминает о катастрофе 1871 года.

Хотя от этого района всего несколько минут ходьбы до Мичиган-авеню, здесь на каждом шагу попадаются «сламс». На углу улицы Де-Ковен кое-как держатся полуразрушенные, но еще обитаемые дома и хижины. Они сколочены из разнокалиберных досок и листов ржавого кровельного железа. На заброшенном пустыре в пыли и мусоре играют оборванные ребятишки. Все это очень похоже на временное поселение погорельцев 1871 года. Но перед нами один из «обыкновенных» рабочих кварталов. «Сламс» занимают в Чикаго – этом втором по величине городе Соединенных Штатов – площадь около пятнадцати квадратных миль.

Обитатели трущоб живут в такой ужасающей бедности, что часто не имеют возможности покупать самые необходимые продукты питания и вынуждены раздобывать себе «пищу» на городских свалках. Местная газета «Чикаго сан энд таймс», выражая таким людям лицемерное сочувствие, писала: «В нашем Чикаго старожилы насчитывают семь городских достопримечательностей, включая в число этих «достопримечательностей» мясные бойни, гангстеров и трущобы, протянувшиеся на много миль. Однако каждый раз оставляют без внимания городские свалки и «комиссию по помойным ямам», которая установила, что многие жители города питаются отбросами».

В тот же день, присоединившись к экскурсионной группе, мы осматриваем скотобойни Чикаго. Здесь властвуют мясные короли Америки – Свифт, Армур и другие. Наша группа попадает на мясокомбинат фирмы Свифта. Чудовищная эксплоатация рабочих и немыслимая грязь в свое время сделали чикагские мясоконсервные предприятия печально известными во всем мире. С тех пор в них стало несколько чище, но и сейчас они еще совершенно не удовлетворяют элементарным требованиям, которые должны быть предъявлены к предприятиям, изготовляющим продукты питания.

Что же касается эксплоатации рабочих, то она стала еще более чудовищной. В тех цехах, где выполняется наиболее тяжелая и грязная работа, мы видим почти исключительно негров. В большинстве своем они не являются членами профсоюзов и, следовательно, не имеют возможности организованно бороться за улучшение условий своего труда. Характерно, что администрация мясокомбината запрещает экскурсантам что бы то ни было фотографировать и тем более разговаривать с рабочими. Весь процесс производства, начиная от убоя скота и кончая упаковкой мясопродуктов, демонстрируется только со специальных галерей, проходящих через особые, так сказать «образцово-показательные», цехи предприятия.

Со скотобоен мы возвращаемся через «Чайна-таун», состоящий из кварталов с узкими улочками. Здесь живут китайцы. Нам рассказывают, что в этих кварталах до сих пор процветает торговля опиумом. Завсегдатаями курилен являются не только представители преступного мира, но и просто опустившиеся люди, вынужденные ютиться в «сламс» и искать в опиуме утехи от жизненных невзгод.

Затем мы проезжаем по Максуэлл-стриту, на котором находится рынок типа «толкучки». Тут идет торговля всевозможной рухлядью и с рук и с лотков. Самые крупные торговые «предприятия» Максуэлл-стрита помещаются в тесных лавчонках. В них едва можно повернуться. У входа обычно стоит хозяин, назойливо зазывающий покупателей. Рынок напоминает восточный базар. Мостовая Максуэлл-стрита настолько загромождена лотками, ящиками и корзинами, что, когда наша машина встречается с другой, нам приходится долго и искусно маневрировать. Рынок Максуэлл-стрита – это универмаг бедноты, которая не в состоянии ходить в пышные многоэтажные магазины чикагского торгового монополиста Маршалла Филда.

Когда мы проезжаем по Уобаш-авеню, шофер резко тормозит машину, так как улица внезапно заполняется сотнями людей, выходящих из подъезда большого здания. По фронтону здания идет надпись: «Колизеум». Это спортивный зал, сдающийся в наем для проведения массовых собраний. Сейчас там, повидимому, кончился один из профсоюзных митингов и рабочие расходились по домам под бдительным надзором полицейских.

Участники митинга несли плакаты, на которых были обозначены требования:

«Мы требуем прибавки в 20%, чтобы парализовать рост дороговизны!»

«Охраняйте демократические свободы!» «Свобода от нужды!» «За достаточную зарплату!»

«Дайте нам свободу слова и право выражать наши протесты!»

«Требуем пособий по безработице!»

Экономические лозунги преобладали, но немало было и политических. Американские рабочие, несмотря на сдерживающее влияние некоторых профсоюзных лидеров, начинали связывать свою экономическую борьбу с политическими требованиями.

Судя по надписям на плакатах, участники митинга принадлежали главным образом к «Объединенному профсоюзу рабочих сельскохозяйственного машиностроения и металлопромышленности». Впоследствии я узнал из газет, что это был митинг семи тысяч членов профсоюзов, примыкающих к КПП. Рабочие приняли резолюцию, требующую повышения заработной платы, борьбы с безработицей и защиты демократических свобод.

Проходя после обеда по Мичиган-авеню, мы останавливаемся возле витрины какого-то большого отеля. В нем выставлено множество газет различного вида и формата. На некоторых из них – даты прошлого века. Однако заголовок везде один и тот же – «Чикаго трибюн». Оказывается, Мак-Кормик отмечает столетний юбилей своего лживого бульварного издания. Внезапно из подъезда отеля с шумом выбегает толпа подростков и юношей. Их быстро сажают в автобусы и куда-то увозят.

Корф разъясняет, что это продавцы «Чикаго трибюн», которых Мак-Кормик собрал со всего штата Иллинойс и на время юбилея разместил в своем огромном отеле на Мичиган-авеню. Один из таких молодчиков Мак-Кормика по заданию своего босса и убил когда-то председателя чикагского муниципалитета Гаррисона.

Газетчики Мак-Кормика – не просто наемная рабочая сила, это, в сущности, корпорация, связанная определенными правилами и, помимо продажи газеты, занятая выполнением специальных заданий своего шефа. Роберт Мак-Кормик ныне уже не только газетный магнат. Владея или фактически управляя многими предприятиями США и Канады (радиостанциями, бумагоделательными фабриками, электростанциями, судоходными компаниями и т.д.), Мак-Кормик употребляет все свое влияние на поддержку фашистских организаций. Щедрыми взносами он помогает фашистскому обществу ветеранов мировой войны «Американское действие», партии Джералда Смита «Америка прежде всего», «Национальной партии» и т.д. В свете политических симпатий «полковника» надо рассматривать и корпорацию его «молодчиков». Это его личная гвардия, являющаяся в то же время вспомогательным отрядом и резервом местных фашистских организаций.

Апартаменты Джорджа Крофта

Вечером Крофт предлагает мне пройтись по паркам. В парке Гранта мы любуемся величественным Букингемским фонтаном. Струя воды выбрасывается из него на высоту в девяносто футов. Это очень красивое зрелище. Затем по Мичиган-авеню направляемся в Линкольн-парк. Но едва мы переходим по мосту через Чикаго-ривер, как Крофт останавливается перед небоскребом, построенным в форме башни.

– Здесь помещается издательство газеты «Чикаго-трибюн» и газетный синдикат Мак-Кормика, – говорит он.

Опять Мак-Кормик! Кажется, невозможно ходить по Чикаго, не натыкаясь каждую минуту на его владения. Судя по всему, чикагская «петля» в значительной степени свита его трестами и синдикатами.

– Заметьте, что небоскреб стоит на участке, предназначенном для строительства городской школы, – продолжает Крофт. – Мак-Кормик мошеннически отхватил его по баснословно низкой цене и прикарманил таким образом несколько миллионов долларов. Но это не самая крупная из его мошеннических операций. Позднее он присваивал гораздо более крупные суммы. Так, например, он всячески уклонялся от уплаты налогов. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году казначейство предъявило ему иск на сумму около тридцати миллионов долларов. Однако Мак-Кормик при помощи своих ставленников в суде сумел устроить дело так, что иск остался без всяких последствий.

Мы идем по тротуару вдоль широкой автострады, по которой непрерывным потоком мчатся тысячи машин. От невообразимого шума мы спасаемся лишь под зелеными сводами аллей Линкольн-парка. Парк тянется по берегу озера узкой полосой протяжением в несколько километров. Мы находим здесь памятники Вениамину Франклину, Аврааму Линкольну, Гёте, Шекспиру, Бетховену. Парк и набережная имеют благоустроенный вид. Приозерная часть города вообще резко контрастирует с рабочими кварталами Чикаго.

Я говорю Крофту об этом контрасте.

– Лет десять – пятнадцать назад он был не так заметен, – отвечает Крофт. – Как это ни парадоксально на первый взгляд, благоустройству Чикаго помог экономический кризис. Да, да, именно вследствие кризиса и безработицы фасад Чикаго так украсился. Но в то же время другие районы Чикаго стали еще ужаснее, если это вообще возможно.

Крофт рассказывает о временах кризиса, когда тысячи людей остались безработными. Пытаясь создать видимость помощи этим людям, власти организовали общественные работы. Разумеется, это вовсе не являлось выходом из положения. Люди работали за скудную порцию супа и кусок хлеба. Этого было достаточно для того, чтобы не умереть с голода им самим, но это отнюдь не спасало от голодной смерти их жен и детей.

– Это был, по существу, принудительный труд, и притом какой выгодный! Никогда еще фирмы-подрядчики, поставщики и муниципальные заправилы не имели столь дешевого, почти дарового труда. Вы представляете себе, как они нагрели руки на этом деле? Для них безработица оказалась настоящим золотым дном. А в это время жители «сламс» тысячами умирали от голода, туберкулеза и других болезней. Вот это у нас и называлось «общественными работами».

Так дело обстояло не только в Чикаго. Сеть благоустроенных шоссейных дорог, покрывающая Америку, в значительной степени создана руками миллионов безработных, отдававших свой труд за жалкий дневной рацион и содержавшихся подчас, как арестанты в концлагере. Деньги же, ассигнованные для общественных работ, были бессовестно расхищены мошенниками-предпринимателями и подкупленными чиновниками.

Живописуя теневые стороны столицы Среднего Запада, Крофт, однако, подчеркивает, что не следует представлять себе Чикаго только как гнездо монополистов, гангстеров и фашистов. Чикаго разделен на два лагеря – прогрессивный и реакционный. Они ведут между собою ожесточенную борьбу. В Чикаго немало прогрессивных сил, имеющих за собой значительный опыт борьбы с силами реакции. Своей упорной борьбой за восьмичасовой рабочий день чикагский пролетариат вписал славные страницы в историю международного рабочего движения. В 1886 году здесь вспыхнуло широкое стачечное движение, вылившееся в уличные бои с полицией и федеральными войсками, присланными президентом Кливлендом. Чикаго – город демократических традиций. Здесь были выдвинуты кандидатами на президентский пост Авраам Линкольн и Франклин Рузвельт. В Чикаго имеется большая прослойка прогрессивной интеллигенции, находящейся в контакте с рабочими организациями. В конце декабря 1946 года здесь состоялся учредительный съезд организации «Прогрессивные граждане Америки», которая заложила основы прогрессивной партии, а позднее стала ее ядром. Чикаго – излюбленное место для съездов и конференций прогрессивных организаций.

– Все это – не случайно, – говорит Крофт. – Дело в том, что, собираясь здесь, прогрессивные элементы чувствуют себя в атмосфере дружественной поддержки широких слоев населения, которая парализует происки фашистов и других реакционеров. Здесь у фашистских проходимцев меньше всего шансов найти опору в населении.

Уже давно стемнело. Вдалеке возвышались здания отелей, словно изрешеченные огнями. По автостраде бесконечной чередой мелькали, сверкая фарами, машины. На водной глади озера отражались лучи маяка.

– Что вы намерены делать сегодня вечером ? – спрашивает Крофт.

Я отвечаю, что совершенно свободен.

– Знаете, что… – с некоторым смущением говорит Крофт, – поедемте ко мне. У меня не ахти какие апартаменты, но за дружеский прием я ручаюсь.

До сих пор мне еще не удалось заглянуть внутрь какого-нибудь частного чикагского дома. Поэтому приглашение Крофта приходится как нельзя более кстати, и я сразу соглашаюсь.

Мы берем такси.

– Я живу вблизи университета и хожу на работу пешком, – говорит Крофт. – Это позволяет мне экономить на транспорте.

Вскоре такси въезжает в тихую, обсаженную деревьями улицу и останавливается возле небольшого двухэтажного дома. Он выглядит как особняк, в котором мог бы жить человек с солидными доходами, скажем, крупный биржевой маклер или предприниматель средней руки. Если же дом сдается под квартиры, то в нем вряд ли насчитывается больше двух-трех квартир. Так или иначе, это не подходящее место для скромного преподавателя университета. Как может позволить себе роскошь жить в таком особняке человек, вынужденный ради экономии ходить в университет пешком?..

Крофт минует парадную дверь дома и через палисадник ведет меня во двор. Пройдя мимо следующего подъезда, он останавливается перед ступеньками, ведущими в подвальное помещение.

– Осторожнее, – предупреждает он, – тут немного темновато.

Только теперь я вспоминаю, что Крофт приглашал меня со смущенной улыбкой и произнес при этом шутливую фразу о своих «апартаментах»…

Вслед за хозяином я спускаюсь в подвал, вхожу в темную прихожую, спускаюсь еще на несколько ступенек и наконец через темный коридор попадаю в жилище Крофта.

– Ну, вот мы и в гостиной, – говорит он с той же иронией, с какой говорил о своих «апартаментах». – Мэри, принимай гостей.

Нас встречает приветливо улыбающаяся молодая женщина. В отличие от мужа она, видимо, не испытывает никакой неловкости от того, что ей приходится принимать гостя в такой обстановке.

Я оглядываюсь. Небольшая комната с плохо оштукатуренными стенами и с крохотным оконцем под самым потолком служит «гостиной» и одновременно рабочим кабинетом. Она обставлена самым скудным образом, но зато одна стена почти сплошь занята книжными полками. Наряду с научными изданиями я вижу немало политических. Значительное место занимают произведения Маркса, Ленина, Сталина. Много художественной литературы, в том числе и переведенные на английский язык книги советских писателей.

– Вы не боитесь, что вас сочтут за «красного»? – спрашиваю я, указывая на полку с политической литературой.

– Бояться мне, пожалуй, уже поздно, репутация у меня и без того подмоченная, – с усмешкой отвечает Крофт. – При нынешнем положении вещей я не сумею долго продержаться на кафедре. У нас в университете есть подражатели мистера Рэнкина или, во всяком случае, люди, не желающие портить своей карьеры общением с «красными». Но я не стану из-за этого менять своих убеждений.

Крофт говорит так, словно вопрос о его увольнении уже предрешен.

– Конечно, мне будет жаль оставить любимое дело, – продолжает он. – Среди моих слушателей есть отзывчивые души. Из них можно было бы сделать порядочных людей, которые не станут поступаться своей совестью. Если придется расстаться с ними, будет очень досадно. Но материально, как вы сами видите, я вряд ли проиграю. – Он обводит взглядом комнату. – Мой нынешний «комфорт» я сумею себе обеспечить на любой работе.

Пока миссис Крофт разливает чай, хозяин рассказывает мне поразительные вещи. Будучи человеком с высшим образованием, преподавателем литературы в университете он получает в месяц всего лишь сто пятьдесят долларов, то-есть немногим больше, чем чернорабочий. Если бы Крофт не прирабатывал, давая частные уроки богатым недорослям, и если бы его жена не служила продавщицей в аптеке, они вынуждены были бы влачить буквально полуголодное существование. А о такой роскоши, как покупка книг, они и мечтать бы не могли. Но и сейчас им приходится снимать подвальное помещение, кое-как приспособленное под жилье. Их «квартира» выделена из котельной. Сама котельная находится рядом, за дощатой перегородкой. Ее соседство явственно ощущается в «гостиной», по потолку и стенам которой проходят трубы водяного отопления.

– Не подумайте, что я нахожусь в каком-то исключительном положении, – замечает Крофт. – Многие работники высшей школы живут еще хуже. Я уж не говорю о тех, кто остался без работы, а таких сейчас немало. Они берутся за все, лишь бы не умереть с голоду.

– А кто живет наверху? – спрашиваю я.

– В одной квартире живет хозяин дома. Это крупный собственник. У него в Чикаго множество домов, и он сдает их в аренду. А в другой – это роскошная квартира из восьми комнат – помещается вице-директор одного банка. Я даю уроки его сыну, готовящемуся к приемным испытаниям в колледж.

Наш разговор затягивается до позднего вечера. Я не только расспрашиваю моих гостеприимных хозяев, но и отвечаю на их многочисленные вопросы о Советском Союзе, о нашей системе высшего образования, об условиях жизни научных работников и педагогов, о театре, литературе… Любознательности супругов Крофт, кажется, нет предела. Жизнь в подвале нисколько не подавила жизненной энергии, которой полны эти люди. Они смотрят вперед, вопреки рогаткам, расставленным фашистами из «Комитета по расследованию антиамериканской деятельности».

Провожая меня, миссис Крофт показывает и свою спальню – такую маленькую комнатку, что в ней едва умещается кровать. Раньше это был чулан для разного хлама, дверь из которого вела в котельную.

– Это неплохо, – шутит миссис Крофт. – Здесь мы не рискуем замерзнуть зимой. Но не думайте, что тепло достается нам даром. Устанавливая квартирную плату, хозяин сделал особую накидку на близость к паровому котлу. Как-никак, а – это тоже «сервис».

Под знаком «летающих дисков»

Из Чикаго я выехал в компании моих прежних попутчиков, возвращавшихся теперь в Вашингтон.

На этот раз у нас был новый маршрут, пролегавший через штаты Индиана, Огайо, Западная Вирджиния и Вирджиния. В первый день мы не рассчитывали проехать большое расстояние, так как тронулись в путь довольно поздно. Остановку на ночлег было решено сделать в Индианополисе, примерно в трехстах шестидесяти километрах от Чикаго.

Мы приехали туда без всяких приключений и расположились в одной из гостиниц.

По дороге в ресторан на нас налетели газетчики, торговавшие экстренным вечерним выпуском местной газеты – Читайте новые сообщения о летающих дисках! – истошным голосом вопили они. – Сенсационные разоблачения! Русские ведут воздушную разведку над нашей территорией. Газеты покупались нарасхват. Мы тоже купили пару экземпляров и, в ожидании ужина, просматривали их. За последнюю неделю, почти все время находясь в пути, я читал газеты довольно бегло и потому имел лишь смутное представление об очередной сенсации, волновавшей умы американцев. Вечерняя газета дала мне возможность ближе познакомиться с сенсационной историей «летающих дисков». В самом начале июля газеты сообщили, что на Среднем Западе было замечено странное явление: по небу проносились какие-то летающие тела, имевшие форму дисков или блюдцев. Единственный очевидец этого явления утверждал, что «блюдца» неслись с огромной скоростью, намного превышавшей скорость самолета, быстро меняли направление полета и мгновенно исчезали из виду. Ничего определенного о природе этого загадочного явления он сказать не мог.

В следующие дни происшествие приняло сенсационный характер. «Летающие блюдца» или «летающие диски» были замечены уже десятками и сотнями «очевидцев». Территория, над которой «летающие диски» совершали свои молниеносные полеты, все расширялась. Сначала это были, по преимуществу, западные и средне-западные штаты. Затем между тихоокеанским и атлантическим побережьем США не осталось, кажется, ни одного штата, в котором не было бы свидетелей этого поразительного явления.

Газеты наперебой передавали сообщения из разных городов, одно сенсационнее другого. В редакциях газет и на радиостанциях круглые сутки раздавались телефонные звонки – это все новые очевидцы сообщали о случаях появления «летающих дисков». По сообщению некоего Эрвина Ротмана из Милвоки, «летающий диск» на его глазах менял золотую окраску на серебряную и обратно. Некая супружеская пара из Фрипорта, в штате Иллинойс, определила, что по своим габаритам «диск» приближается к размерам самолета. Очевидец из Аризоны утверждал, что ему удалось заметить, как таинственные летающие аппараты поднимались с земли. Пилоты пассажирских самолетов также сообщали о том, что видели «диски» собственными глазами. После такой информации, казалось, уже невозможно было сомневаться в реальности этого загадочного явления.

Надо знать легковерие так называемого «среднего американца», чтобы понять, какое впечатление произвел в стране весь этот ажиотаж по поводу «летающих дисков». Никакие другие известия – будь то важнейшие сообщения о внутренних или международных делах – не ожидались с таким нетерпением, как новости о «дисках».

Вот и сейчас, когда мы сидим в ресторане, нас окружают люди, целиком погрузившиеся в чтение сенсационных известий. Отрывки фраз, доносящихся из-за соседних столов, показывают, что там идет оживленное обсуждение загадочной проблемы. Но среди наших соседей, очевидно, есть и скептики. По крайней мере к их числу принадлежит пожилой американец с проседью в волосах, сидящий за соседним столом. Он пожимает плечами и решительно возражает своему собеседнику.

– Я не верю в это, – говорит он. – И вы ничем не докажете, что «летающие диски» действительно летают.

– А очевидцы?

– Какие там очевидцы! Я сам наблюдал этих очевидцев. Стоит в палисадничке какой-нибудь почтенный джентльмен или престарелая леди и всматривается в небо, прикрыв глаза рукою. А в это время нещадно палит солнце. Когда от напряжения и яркого солнечного света у них начинают плыть круги перед глазами, они спешат к телефону и сообщают в редакцию какой-нибудь газеты о том, что над их палисадничком пролетели «диски». Вот вам и очевидцы.

– А может, русские действительно занимаются воздушной разведкой? В последнее время они как-то странно ведут себя.

– Чепуха! Плод неумной фантазии какого-то ретивого газетчика.

Версия о «русской воздушной разведке» занимает в вечернем выпуске местной газеты самое видное место. Как и многие другие антисоветские утки, она изобретена в редакции принадлежащего Херсту телеграфного агентства «Интернэшнл ньюс сервис». С полным знанием своего провокационного дела агентство (возвещает миру, что «летающие блюдца» не что иное, как ракетные самолеты новейшей конструкции, изобретенные русскими и направляемые в США для разведки и устрашения американцев.

В газете приведены также и «научные теории», отнюдь не разъясняющие, а только затемняющие происходящее. Среди них была одна совершенно смехотворная «теория», излагаемая, однако, с полной серьезностью. Это «научная гипотеза» некоего мистера Фарнсворта, президента чикагского «Общества ракетных двигателей Соединенных Штатов». Почтенный президент, не моргнув глазом, заявляет: «Я нисколько не был бы удивлен, если бы оказалось, что «летающие диски» не что иное, как электронные лучи дальнего действия, направляемые с Марса».

Наутро, просмотрев местные и чикагские газеты, я убедился, что херстовская утка уже возымела свое действие. Реакционные политиканы поспешили сделать из «открытия» Херста далеко идущие выводы. В интервью, данном представителям печати, они говорили о том, что в ближайшее время потребуют от правительства усиления воздушной обороны американского континента. Практические мероприятия властей пошли еще дальше, не только не способствуя успокоению (встревоженного «среднего американца», но, наоборот, всячески запугивая его. Вместо ясного опровержения заведомо лживых газетных выдумок, правительство и местная администрация напустили на себя серьезно-озабоченный вид и стали «изучать» вопрос. «Изучение» было поручено военным властям, которые сразу придали ему соответствующий размах. Одиннадцать военных самолетов – «мустангов» и три бомбардировщика типа «А-26» бороздили небо над штатом Орегон, десятки самолетов кружились над штатами Иллинойс и Аризона. Скоростные истребители и ракетные самолеты стояли в боевой готовности на аэродромах, ожидая приказа подняться в воздух для преследования «летающих дисков». В Южной Дакоте самолет национальной гвардии получил приказ вылететь в погоню за одним из «дисков». Нечего и говорить, что никакого «диска» он не обнаружил.

Но самым поразительным было, пожалуй, сообщение из городка Лоди, в Калифорнии.

Что же там произошло?

В ночь на седьмое июля, перед самым рассветом, жители поселка Акампо, вблизи Лоди, услышали неясный гул и рокот, доносящиеся как будто из-за облаков. Может быть, это были просто-напросто раскаты летнего грома или шумел мотор позднего пассажирского самолета… Но такая мысль не пришла в голову никому из запуганных жителей Акампо. Зато в мозгу миссис Смит, жены учителя гимнастики местной школы, возникло дикое предположение будто город подвергся налетам «летающих дисков». Бдительная администрация сразу же выключила электрическое освещение, и город погрузился в полный мрак. В поселке Акампо было проведено полное затемнение, как если бы злополучный поселок оказался в зоне опасных военных действий… Это была уже настоящая паника.

В психозе, связанном с «летающими дисками», примечательнее всего два обстоятельства. Во-первых, этот психоз показывает, с какой легкостью сбитые с толку «средние американцы» позволяют дурачить себя самыми фантастическими бреднями. Во-вторых, он свидетельствует о том, , с какой готовностью реакционные круги Соединенных Штатов подхватывают любые бредни и эксплоатируют их в своих гнусных целях. Можно не сомневаться, что одна из целей шумихи, поднятой вокруг «летающих дисков», состояла в том, чтобы отвлечь трудящихся от ширящейся по всей стране борьбы за свои права и интересы.

Выезжая из Индианополиса, мы захватили в дорогу дневные выпуски газет. Они по-прежнему были переполнены сенсационными сообщениями о «летающих дисках». Оказалось, впрочем, что находятся люди, не только сеющие панику или поддающиеся ей, но и готовые посмеяться над доверчивыми простаками. А может быть, это были не шутники, а провокаторы. Так или иначе, в Сен-Луи, в штате Миссури, железнодорожный машинист Хартли подобрал на земле несколько «летающих дисков». Это были картонные круги одиннадцати дюймов в диаметре. Они запускались в воздух с крыши какого-то дома при помощи незатейливого приспособления. В городе Графтоне, в штате Висконсин, «летающий диск» с шумом обрушился на крышу местной церкви. Поднявшаяся в связи с этим тревога улеглась лишь после того, как диск был найден и осторожно поднят каким-то смельчаком. При ближайшем рассмотрении он оказался заржавевшим зубчатым диском электропилы.

«Средние американцы» – явление не природное, а социальное. Они не родятся сами – их создают по принципу массового производства при помощи особого духовного конвейера. Сначала – это школа, где подлинные знания осуждаются, как «вредные», или отвергаются, как ненужные, а вместо них ученику подсовываются лишь жалкие эрзацы знания. В воскресной школе при местной церкви ребенок проходит через руки пастора или патера, который внушает ему всяческие суеверия. Дальнейшая духовная обработка американца совершается на протяжении всей его жизни посредством кино, радио, печати, церкви. Демагоги-политиканы дают ему что угодно, кроме правды и истинных знаний, кроме умения понимать общественную жизнь и правильно в ней ориентироваться. Все звенья духовного конвейера ведут к полной дезориентации американского обывателя, к превращению его в «среднего американца». Неудивительно поэтому, что нелепая история с «летающими блюдцами» охватила столь значительные круги «средних американцев».

Забегая немного вперед, отмечу, что никаких официальных разъяснений или опровержений в связи с этой нелепой историей так и не появилось. Сенсация прекратилась сама собой. Ей дали тихо угаснуть «естественной» смертью. Тем самым были сохранены все те тревоги и страхи, которые она породила у легковерных людей. Все это еще могло пригодиться в дальнейшем. Известно, что нервозность «среднего американца», если поддерживать ее в хроническом состоянии, делает его более восприимчивым к новым сенсациям, которые неизменно используются политическими и иными проходимцами.

По дороге из Индианополиса мы еще долго возвращались к «летающим дискам». История этой сенсации казалась нам глубоко символической и очень ярко выражающей духовную сущность «американского образа жизни».

Следующим этапом нашего путешествия оказался город Цинциннати. По величине – это второй после Кливленда город штата Огайо, центр крупного бизнеса, столица династии Тафтов, члены которой всегда играли важную роль в политике и экономике США. Мультимиллионеры Тафты занимали места в Белом Доме, в сенате, подвизались на губернаторских постах. Они никогда не были склонмы доверять управление страной подставным лицам, как это делают другие монополисты США, а всегда стремились управлять сами.

Не имея возможности задерживаться в Цинциннати, мы ограничились лишь тем, что пересекли город с запада на восток да заглянули в парк, расположенный на обрывистом холме над рекой Огайо.

Река Огайо некогда служила границей между южными рабовладельческими штатами и северными, в которых рабовладение не допускалось. Когда беглые негры переправлялись через реку, бывшие владельцы не могли открыто посягнуть на их свободу. Сейчас, когда прошло почти столетие после победоносной войны «за освобождение негров», им больше некуда и незачем бежать; они всюду бесправны и всюду подвергаются дискриминации.

В горах Западной Вирджинии

Цинциннати явился последним большим городом на трассе нашего возвращения в Вашингтон. Лежавшие дальше Чилликот, Афины и Мариетта в штате Огайо, Паркерсбург и Кларксбург в Западной Вирджинии представляли собой небольшие провинциальные местечки. Заночевали мы в Кларксбурге, в преддверии горных районов Западной Вирджинии. Через город протекает река Мононгахела, крупная транспортная артерия для местной горной промышленности.

Утром заходим в первый попавшийся кафетерий и, сидя за стойкой на неудобных высоких табуретах, наспех завтракаем. Обслуживает нас молодая официантка. Она с любопытством прислушивается к разговору, который мы ведем, разумеется, по-русски.

– Скажите, пожалуйста: откуда вы? – неожиданно спрашивает она.

Я отвечаю, что мы из Вашингтона. Может быть, мне следовало бы сказать, что мы иностранцы, живущие в Вашингтоне. Но я считал, что официантка и сама поняла это по языку, на котором мы говорили. Однако я ошибся.

– Скажите, – снова спрашивает девушка, – а у вас в Вашингтоне все говорят так же, как и вы?

Мы едва верим своим ушам. Оказывается, простодушная девушка вполне допускает, что жители Вашингтона говорят на другом языке, нежели обитатели Кларксбурга. От Кларксбурга до Вашингтона всего несколько часов езды в автобусе или по железной дороге, но для нашей собеседницы это совсем другой, неведомый мир.

Забавный разговор с девушкой вызвал интерес к нашим особам со стороны некоторых посетителей кафетерия.

Как только мы вышли на улицу, вслед за нами поднялись с мест двое пожилых, очень скромно одетых людей. По виду они напоминали рабочих, а если учесть, что мы находились поблизости от главного каменноугольного бассейна США, в районе, изобилующем горняцкими поселками, то нетрудно было догадаться, что оба посетителя были горняками.

Когда мы садились в машину, рабочие подошли к нам. Один из них вежливо поздоровался, другой молча кивнул головой.

– Простите, господа, – нерешительно заговорил первый. – Мы нечаянно услышали, что вы направляетесь в Вашингтон, и решили обратиться с просьбой. Не найдется ли в вашей машине место хотя бы для одного из нас? Нам надо срочно попасть в Вашингтон.

Мы переглянулись между собой и согласились. Машина была просторная, и места в ней хватило для обоих неожиданных попутчиков. Они от души поблагодарили нас. Ни в каких сборах они не нуждались, так как путешествовали налегке. Поэтому мы сразу же тронулись в дальнейший путь.

По дороге завязался разговор. Один из наших спутников – Гарри Джонсон – оказался очень общительным человеком. Другой – Феликс Войцеховский, судя по фамилии, поляк – лишь изредка вставлял то или другое замечание. По-английски он говорил с заметным акцентом.

Выехав накануне из одного горняцкого поселка, они уже второй день на попутных машинах пробирались к Вашингтону.

– Сегодня нам повезло. С вами доедем прямо до Вашингтона. А вчера за весь день мы проехали всего с полсотни миль, да и то в два приема.

Цель их путешествия – встреча с руководителями профсоюза горняков, а если удастся, то и с самим председателем союза Джоном Льюисом. Они не являются профсоюзными работниками – у тех хватает денег на билет в автобус или на место в пульмановском вагоне. Они, так сказать, неофициальные ходоки от низовых рабочих и едут тайком от местного уполномоченного профсоюза горняков.

– Мы потеряли в него веру, – говорит Гарри Джонсон. – Что-то уж очень покладист он к компании. Рабочие требуют от него решительных действий, а он все уговаривает нас. Только и слышишь: «Подождите, пока все выяснится. Потерпите, пока придет указание от союза. Сейчас не время предъявлять требования к компании!» А когда же будет время, хотел бы я знать? – с возмущением восклицает Джонсон. – Когда мы все там с голоду подохнем?

– Хотим проверить в правлении, правильно ли он поступает, и узнать, как союз относится к нашим требованиям, – добавляет Войцеховский. – Нас послали товарищи. А если и правление заодно с нашим уполномоченным, то придется действовать нам самим.

Проблемы, которые стоят перед горняками не только в Западной Вирджинии, но и в других районах страны, остры и неотложны. В связи с окончанием срока действия коллективного договора шахтовладельцы заявили, что они возобновят договор с горняками лишь в том случае, если те согласятся на понижение заработной платы. Кроме того, они хотят отменить пункт коллективного договора о пенсионно-страховом фонде, из которого горняки получали пособия в случае болезни или увечия, а также пенсии по достижении предельного возраста. И Джонсон и Войцеховский единодушно заявляют, что для горняков и их семей этот пункт коллективного договора – единственная гарантия от голодной смерти при потере трудоспособности из-за болезни или несчастного случая. Они приводят мне множество фактов, показывающих, насколько безвыходно положение семьи, глава которой погиб или превратился в инвалида. Вчуже страшно было слушать их гневное и вместе с тем печальное повествование.

В Америке – при почти полном отсутствии техники безопасности – понятие несчастного случая имеет совсем не то значение, что у нас. Там это уже не «случай», не исключительное происшествие, а повседневное, почти нормальное явление. Достаточно сказать, что с 1930 по 1945 год в результате аварий и катастроф в шахтах было убито или искалечено свыше миллиона человек. Государственного страхования для пострадавших или их иждивенцев не существует. Вот почему горняки – один из самых боевых отрядов американского рабочего класса – всегда выставляли в качестве основного требования создание пенсионно-страхового фонда за счет предпринимателей. После упорных боев они добились его создания в 1946 году. А теперь компания подняла руку на это завоевание рабочих.

– Ребята никак не возьмут в толк – почему надо ждать хотя бы один день после того, как компания ясно заявила о своих намерениях? – с возмущением продолжает Джонсон. – Нам остается лишь одно – бастовать. Другого выхода у нас нет. Это наше твердое решение.

Наши спутники из Западной Вирджинии сошли на одной из улиц американской столицы. Они долго жали нам на прощанье руки и еще раз горячо благодарили. Мы искренне пожелали им успеха в их делах.

Подводя позднее итоги нашему путешествию, мы отмечали, что оно дало нам как бы серию наглядных иллюстраций к переживаемому страной моменту. Характерной чертой ситуации в стране был повсеместный рост активности трудящихся в борьбе за насущные интересы против наступающей реакции. Стачка электриков в Питтсбурге, всеобщая стачка рабочих автомобильных предприятий в Детройте, митинг и демонстрация рабочих в Чикаго, нарастающая стачка горняков в Западной Вирджинии – таковы были факты, свидетелями которых мы явились во время нашего путешествия.

Уже по одним этим фактам нетрудно представить себе, какова была ситуация в масштабе всей страны.

Не знаю, удалось ли Джонсону и Войцеховскому повидаться с Джоном Льюисом или другими руководителями профсоюза, с опаской и недовольством встречающими проявление боевых настроений у горняцких масс. Но несомненно одно: какой бы прием они ни нашли в столице, это не могло отбить у них и у сотен тысяч их товарищей решимости отстаивать свои права от покушений со стороны шахтовладельцев.

Об этом убедительно говорят факты последнего периода. По окончании войны не проходило ни одного года, чтобы горняки не вели стачечной борьбы в той или иной части страны. Шесть забастовок за этот период были всеобщими. Последняя по времени всеобщая забастовка происходила весной 1950 года и продолжалась в течение месяца. Горнякам пришлось вынести при этом немало лишений, но они стойко продолжали борьбу и в конце концов победили. Когда из-за нехватки угля экономика Соединенных Штатов стала испытывать сильнейшие затруднения, предприниматели вынуждены были пойти на уступки. Горняки добились заключения коллективных договоров, предусматривавших увеличение зарплаты и повышение отчислений предпринимателей в пенсионмо-страховой фонд. Решимость к борьбе, глубокая солидарность горняцких масс, организованность действий – таковы были главные факторы, обеспечившие горнякам победу.

3. ПО ФЛОРИДЕ

В Майами

Вашингтонский экспресс медленно приближается к небольшому, захудалого вида вокзалу. Впечатление от грязных подъездных путей, от убогого вокзального помещения никак не гармонирует с крикливой рекламой, которая превозносит до небес все, что относится к Флориде вообще и в частности к Майами – одному из самых модных американских курортов.

Нас встречает местный старожил, мистер Сэмюэль, с которым мне довелось познакомиться в Нью-Йорке на одном из торжественных заседаний Национального совета американо-советской дружбы. Он работает в местном филиале этого общества. По нашим нью-йоркским встречам мне известно, что мистер Сэмюэль высоко ценит богатство природных условий Майами, но весьма критически относится к стилю жизни этого города.

– Вокзал – это что! – говорит он. – Я вам покажу здесь и другие «красоты», о которых вы никогда не узнаете из рекламы. Майами – действительно земной рай, но не для всех…

Выходим на просторную вокзальную площадь. Недалеко от нее в деловой части города много высоких зданий. Над всеми остальными небоскребами возвышается здание в несколько ярусов, как бы поставленных один на другой. По словам нашего спутника, этот небоскреб, насчитывающий двадцать восемь этажей, является одной из достопримечательностей Майами. Прежде всего это самое высокое здание во всех штатах южнее американской столицы. Кроме того этот небоскреб – уникум. В его нижних и средних этажах размещаются муниципалитет и суд, а самые верхние этажи отведены… под тюрьму. Небоскреб-тюрьма – таково новейшее достижение американской строительной и административной техники.

– Строители этой тюрьмы, – замечает мистер Сэмюэль, – приняли все меры предосторожности для того чтобы бежать из нее было невозможно. Однако некоторые заключенные все-таки убегают. Особенно те, которые владеют особым видом отмычки, при помощи которой открываются не только тюремные запоры, но и сердца тюремщиков. Вы, надеюсь, понимаете меня?

Всякому, кто слышал о продажности американских чиновников, понятно, что при помощи хорошей взятки состоятельный мошенник может без особого груда бежать из тюрьмы, расположенной даже на двадцать восьмом этаже небоскреба.

Мы едем мимо деловой части Майами, занятой универмагами, банками, конторами и другими деловыми предприятиями и учреждениями. Высокие и массивные здания создают впечатление тесноты и скученности, хотя улицы здесь довольно широки, как и вообще во всех недавно построенных американских городах. Затем картина меняется. Мы попадаем в кварталы вилл и коттеджей, обнесенных белыми каменными стенами или металлическими решетками, над которыми покачиваются густые кроны пальм. Пальмы высятся и на тротуарах вдоль улиц, превращая их в тенистые аллеи. Нетрудно догадаться, что за люди живут за белыми оградами под сенью королевских пальм.

Здесь и на островах Бискэйнской бухты возле Майами-Бич, – говорит наш спутник, – расположены виллы самых крупных богачей Америки. Каждый промышленный или банковский магнат, состояние которого перевалило за десяток миллионов долларов, считает необходимым иметь зимнюю резиденцию в одном из флоридских курортов, и прежде всего в Майами или Майами-Бич. Но если вы еще не сколотили себе десятка миллионов, то у вас не хватит пороху на подобные виллы, ибо цены на недвижимость здесь фантастически высоки. В этом случае вы можете пользоваться лишь отелями, на что в сезон тоже надо ухлопать уйму денег…

Кстати сказать, хотя дело происходит в середине января, я тем не менее изнываю от жары. В субтропической Флориде, омываемой теплыми водами Гольфстрема, «зима» – понятие очень относительное. Средняя температура в это время года составляет около 20°С. В силу благоприятных климатических условий Майами является прекрасным зимним курортом, куда в разгар сезона съезжаются десятки тысяч человек. Ввиду того, что жизнь в Майами чрезвычайно дорога, это почти исключительно бизнесмены с туго набитыми карманами. Многочисленные отели, пляжи, спорт-клубы, игорные дома, шантаны, дансинги предоставляют им полный ассортимент всех известных американцам удовольствий.

Миновав кварталы вилл и коттеджей, мы въезжаем на дамбу, проложенную через Бискэйнскую бухту. По дамбе проходит так называемая Венецианская дорога, ведущая в Майами-Бич. Это – курортный городок, своего рода отпрыск Майами. Он расположен на длинной косе, протянувшейся на много километров параллельно побережью Майами. По дороге мы пересекаем ряд геометрически правильных островков, входящих в группу «Венецианских островов». Они носят итальянские названия: Сан-Марино, Сан-Марко, Лидо, Риво-Альто. Островки покрыты пышной растительностью, среди которой преобладают различные породы пальм.

– Можно сказать, что вы видите перед собой чудо современной строительной и земельно-мелиоративной техники, – говорит мистер Сэмюэль. – Все эти островки и многие другие сделаны искусственно при помощи гидравлических насосов, перекачивавших грунт со дна бухты на песчаные отмели. Затем сюда привозили плодородную почву, на которой высаживали десятки тысяч пальм и других экзотических растений. Так возникли эти острова, застроенные сейчас красивыми виллами.

На мгновение он задумывается.

– Но можно посмотреть на дело и с другой точки зрения. Ведь эти островки возникли не только на насыпном грунте, но и на костях погибших здесь поколений рабочих. Собственно говоря, каждая вилла является безыменным надгробным памятником тем, чьими руками она построена.

Мистер Сэмюэль вкратце рассказывает нам историю Майами и Майами-Бич. Строительство курорта сопровождалось стихийными бедствиями и катастрофами экономического характера. Рабочие кварталы города были дотла выжжены пожарами. Ураганы не раз сносили сотни зданий, построенных на скорую руку во время спекулятивного бума двадцатых годов. Эпидемия желтой лихорадки, с необычайной силой свирепствовавшая в этих заболоченных местах, неоднократно подвергала Майами длительному карантину. Только в последнее время малярия перестает быть бичом Флориды. А сколько бедняков погибло здесь в результате экономического кризиса первой половины тридцатых годов! Никто не вел статистики этого рода, но старожилы Майами знают, какой ценой оплачена роскошь особняков и отелей модного курортного города.

Последний из насыпных островов остается позади, и начинается территория города Майами-Бич. Он занимает длинную полосу земли шириной в среднем не более двух километров. Это – настоящий заповедник богачей: разностильные виллы и коттеджи уступают здесь место лишь отелям, ресторанам, увеселительным заведениям. Вы не увидите в этом городе домов, в которых мог бы жить рабочий люд или многочисленный персонал, обслуживающий туристов и обитателей вилл. Шоферы, официанты, лакей, парикмахеры, музыканты и т.д. нужны здесь лишь как временная рабочая сила, как неизбежная принадлежность увеселительных мест. Да и как трудящийся человек мог бы оплатить здесь квартиру или хотя бы комнату, если стоимость даже самого скромного дома достигает в Майами-Бич сотен тысяч или миллионов долларов? Поэтому те, кто обслуживает богачей, приезжают сюда из отдаленных пригородов.

Особенно много отелей на Коллинз-авеню, протянувшейся через весь Майами-Бич на несколько километров. Комната для нас заказана в наиболее скромном из них. Однако когда мы узнаем стоимость номера, мы едва верим своим ушам.

– Не удивляйтесь, – утешает нас мистер Сэмюэль. – Цена для Майами более чем умеренная. Здесь все дорого: и жилье, и питание, не говоря уже о развлечениях. К сожалению, дороговизна задевает карманы не только туристов, но и местных жителей. Чем больше процветает Майами-курорт, тем дороже жизнь в Майами-городе.

Мысленно подведя счет своим денежным ресурсам, я решаю, что задерживаться в Майами нельзя больше, чем на два-три дня, особенно если учесть, что мы хотим посетить еще некоторые другие пункты Флориды.

Устроившись в номере, мы отправляемся в город. Мистер Сэмюэль показывает нам места, которых мы не видели по дороге от вокзала в отель: внутренние каналы Майами-Бич, обрамленные неизменными пальмовыми рощами; океанские пляжи вдоль Коллинз-авеню; парки и стадионы Майами.

Возвращаемся под вечер по бульвару, проложенному по другой дамбе. Этот бульвар местные тузы из муниципалитета окрестили именем генерала Макартура.

Мистер Сэмюэль заезжает на некоторые из насыпных островов, расположенных вдоль бульвара. Это острова Гибискус, Пальмовый и Звездный. Он останавливается перед некоторыми виллами и называет имена их владельцев: фабрикант автоцистерн Вебб Джей; владелец кубинской компании табачных и сахарных плантаций Хорхе Санчес; бывший мэр Майами-Бич Джон Леви, видимо не забывший побеспокоиться о собственном благосостоянии, и многие другие финансовые или промышленные тузы.

Мистер Сэмюэль протягивает мне рекламный путеводитель-справочник по Майами. Справочник раскрыт на странице, перечисляющей местную знать.

Не найдете ли вы здесь знакомых имен? – спрашивает он.

Я заглядываю в список. Кое-кого из числящихся в нем лиц я знал понаслышке и раньше; роль других в политике или экономике США охарактеризована в справочнике. Лишь одно имя стоит в нем как-то особняком, без указания бизнеса: Альфонс Капоне. Это, должно быть, столь известная персона, что ее имя не нуждается ни в каких пояснениях.

– Аль-Капоне?

Наш спутник утвердительно кивает головой.

– Вы не ошиблись. Мы находимся сейчас перед его виллой.

Пресловутый чикагский гангстер и содержатель публичных домов Аль-Капоне в течение многих лет безнаказанно совершал самые отвратительные преступления, заботливо опекаемый подкупленной им администрацией Чикаго во главе с мэром. В конце концов он был арестован и присужден к тюремному заключению. Для американского «правосудия» чрезвычайно характерно то, что его осудили не за бандитизм и другие уголовные преступления, а за… уклонение от уплаты подоходного налога с его многочисленных «предприятий». В последние годы Аль-Капоне не появлялся на страницах газет, и о нем позабыли, но, оказывается, не повсюду. Отбыв наказание и выйдя из тюрьмы, он доживал теперь свой век в «благоприобретенной» роскошной вилле, как один из выдающихся, хотя и сошедших со сцены, бизнесменов. Таковы злые гримасы американской действительности, где не официальные законы «великой заокеанской демократии», а доллар и только доллар – пусть даже приобретенный самыми гнусными способами – играет решающую роль в определении порока и добродетели.

Следующее утро оказывается таким теплым, что мы отправляемся на пляж и купаемся.

Мистер Сэмюэль является точно в назначенное время. Вчера мы видели фасад нашего курорта, – говорит он, – а сегодня я покажу вам его с тыла…

«Тыл» Майами расположен в его западной части, удаленной от океанского побережья. Здесь не видно ни пальм, ни какой бы то ни было другой растительности. Ряды унылых деревянных строений, в большинстве своем полуразрушенных и кое-как залатанных досками и жестью, лепятся друг к другу по обеим сторонам улиц. От окна к окну протянуты веревки, на которых сушится белье. Под окнами, прямо на пыльной неасфальтированной мостовой, играют полуголые ребятишки. По их темной или кофейного цвета коже можно заключить, что мы в негритянском квартале. Но рядом, в не менее жалких кварталах, живут так называемые «белые бедняки». Из населения этих «тыловых» кварталов и вербуется обслуживающий персонал для барских вилл, фешенебельных отелей и ресторанов.

– Даже государственные комиссии, – замечает наш спутник, – обследовавшие условия жизни в этих гетто и совсем не склонные к разоблачениям, вынуждены были констатировать, что эти кварталы – «абсолютное дно жилищных условий». Тем не менее один прохвост, по имени Теодор Пратт, писал недавно в газетной статье, что лица обитателей хижин Майами часто выглядят более счастливыми, чем лица обитателей дворцов.

Чтобы оценить всю меру подлости Теодора Пратта, достаточно было взглянуть на нищенскую обстановку, в которой жили негры и «белые бедняки». Только служилая интеллигенция Майами – эти «пролетарии в белых воротничках» – живут в более или менее сносных условиях. Им, конечно, чуточку больше перепадает от щедрот мультимиллионеров, но и они едва сводят концы с концами.

Жалкий быт трудящихся Майами выглядит особенно разительным контрастом на фоне праздного быта пресытившихся земными благами хозяев Америки. Этот контраст между трудрм и капиталом особенно отчетливо ощущается в Майами, где представители капиталистических верхов современной Америки живут в непосредственном соседстве с людьми социальных низов.

Следующим этапом нашего знакомства с «тылом» Майами было посещение деревни индейцев-семинолов, которая находится на острове Муса, образуемом двумя рукавами реки Майами. Эта деревня давно превратилась в один из аттракционов города, а охотничий промысел населяющих ее индейцев выродился в охоту за туристами.

За рекламно оформленным входом в деревню мы сразу наталкиваемся на ряды индейских шалашей. Каждый шалаш представляет собою небольшой деревянный помост, над которым устроена соломенная крыша. Это самые дешевые жилища в Майами. На помосте валяются цыновки, полуистлевшие одеяла, примитивная домашняя утварь. Возле шалашей каменные очаги, у которых суетятся женщины, одетые в пестрые лохмотья. Вокруг туристов снуют ребятишки у на ломаном английском языке клянчат подаяния. Они грязны, оборваны, их глаза гноятся, вероятно от трахомы.

Демонстрация индейского быта поставлена на прочную коммерческую ногу. За вход – плата по определенному тарифу, за осмотр различных аттракционов – «колодца желаний», питомника крокодилов – плата в соответствии со щедростью клиента. Когда я сфотографировал старую индианку, стоявшую у очага, она безмолвно протянула руку за монетой.

В деревне мы посмотрели представление для туристов – «борьбу» индейца с крокодилом. Зрелище оказалось довольно скучным. В загон, где помещались крокодилы, спустился мускулистый индеец. Он с трудом выгнал из угла старого ожиревшего крокодила и начал с ним «бороться». Крокодил, видимо, давно был приучен ко всяким цирковым трюкам. Собственно говоря, никакой борьбы не происходило. Индеец напрасно старался заставить крокодила сделать хоть какое-нибудь движение. Скучающий крокодил позволял дюжему индейцу поворачивать себя, как тому было угодно.

Когда мы выходим из индейской деревни, мистер Сэмюэль поясняет:

– Живущие здесь индейские семьи имеют довольно приличный доход от туристов и от продажи кустарных изделий – сувениров. Но не подумайте, что благодаря этому они могли бы сейчас переменить свой образ жизни и сделать его более цивилизованным. Ни в коем случае. Этот доход они получают главным образом от того, что выступают в качестве живых музейных экспонатов. Американцы любят сравнивать состояние старожилов этого континента с той цивилизацией, которую они сюда принесли. Если индейцы Майами откажутся от своих шалашей, от грязи и трахомы, они тотчас перестанут быть музейными экспонатами. А тогда прости-прощай и доходы от туристов. Вот почему они так старательно сохраняют примитивную обстановку, которая для них является уже бутафорией. Это уродливое явление – одно из последствий нашей цивилизации, самой уродливой во всем мире…

Мистер Сэмюэль, несомненно, прав: отказавшись от участи экзотических экспонатов, семинолы сейчас же превратились бы в самых обыкновенных безработных.

Да, «тыл» Майами совсем не похож на его великолепный фасад.

Путь в Тампу

Из Майами наш путь лежит на Тампу – город, расположенный на западном берегу полуострова Флорида. Туда можно попасть и по железной дороге, но мы выбираем автобус. Нас привлекает то, что шофер автобуса, учитывая запросы туристов, делает остановки в нескольких интересных пунктах.

Мы трогаемся ранним утром, пересекаем Майами с востока на запад и наконец минуем окраину. Теперь вдоль дороги встречаются лишь редкие фермерские участки. Вскоре и они пропадают из поля зрения. Автобус мчится по совершенно пустынной местности. Становится очевидным, что человек отвоевал здесь у природы пока еще только узкую каемку земли на» океанском побережье.

Мы на «Тамайами-трэйл», на четырехсоткилометровом тракте, связывающем Тампу с Майами. Это вполне современное, хотя и не первоклассное шоссе. Его строительство тянулось чрезвычайно долго. Началось оно в 1916 году, но только через одиннадцать лет тракт был открыт, да и то не на всем своем протяжении. Его надо было прокладывать через гиблые заболоченные места, а фирмы, взявшие контракт на строительство, меньше всего заботились о том, чтобы создать мало-мальски нормальную обстановку для работы. Строительные партии должны были вести борьбу не только с коварной зыбкой почвой, требовавшей все новых и новых масс твердого грунта, но и с живыми врагами в виде ядовитых змей и алигаторов, которыми кишат прилегающие к дороге болота, и с самым страшным из врагов – малярийным москитом. Лихорадка опустошала ряды дорожных рабочих, во множестве сводя их в могилу. Неудивительно, что остальные рабочие, не выдерживая ужасных условий труда, за который они, к тому же, получали гроши, при первой возможности разбегались. В результате один контракт проваливался за другим. Хищнические методы строительства привели к тому, что «Тамайами-трэйл» считается по стоимости самым дорогим шоссе в Соединенных Штатах.

По обе стороны от тракта вплоть до горизонта тянутся массивы болот, поросших травами и мелким кустарником. Местами над бесконечной болотной равниной огромными кочками поднимаются небольшие группы деревьев, сгрудившихся на клочке твердой почвы. Эти гигантские заболоченные пространства, занимающие добрую половину Флориды, именуются «Эверглэйдс».

По просьбе пассажиров шофер останавливает автобус посреди этих безотрадных болот. Тотчас же отовсюду поднимаются в воздух разноголосые птичьи стаи.

Шофер берет на себя роль гида и дает объяснения. По его словам, в этих болотах, помимо несметного числа птиц, до сих пор обитают крокодилы, ядовитые змеи и всякая иная нечисть. Среди пресмыкающихся много крупных гремучих змей. Часто они выползают погреться на дорогу. Тогда шоферы упражняются в., особом виде спорта, который состоит в том, чтобы, не замедляя хода, раздавить колесами вредную бестию, размерами достигающую девяти футов.

Слушая словоохотливого шофера, я вспоминаю о том, что тысячи квадратных километров «Эверглейдс» давно запроектировано превратить в государственный заповедник или, как говорят в США, в национальный парк. Фауна и флора, типичная для не тронутых человеком районов Флориды, исключительно интересна с научной точки зрения. Однако проект, выдвигаемый передовыми учеными США, встречает ожесточенное сопротивление со стороны властей штата, действующих, разумеется, по указке местных дельцов. Последние не видят для себя прямой выгоды в этом проекте и смотрят на «Эверглэйдс» как на возможный источник будущих спекулятивных барышей. Это один из весьма ярких примеров того, как в Америке наука, если она не приносит прямой пользы бизнесу, неизбежно приходит в столкновение с ним и, как правило, терпит поражение.

Шофер мельком называет в числе пернатых, водящихся в этих краях, журавля, розового фламинго и свирепого хищника – лысого орла, который отнимает добычу у поймавших ее мелких хищников. Какой-то пассажир, стоящий рядом со мной, бормочет себе под нос:

– Не потому ли мы и избрали себе национальной эмблемой эту птицу?

Следующую остановку мы делаем у крохотного поселения индейцев-семинолов, расположившегося возле тракта. Быт этой деревни еще примитивнее того, что мы видели в Майами: ее жители, видимо, не извлекают из туристов особенной выгоды. Здесь повторяется та же картина попрошайничества, что и в Майами.

Мистер Вилкинс, пассажир, бросивший саркастическое замечание по поводу национальной эмблемы США, оказывается преподавателем университета в Тампе. Его взгляды, пожалуй, слишком радикальны для занимаемой им должности. Он хорошо знает историю колонизации южных штатов. Я обнаруживаю это, когда задаю ему несколько вопросов по поводу того, как складывались во Флориде отношения между индейцами и американскими властями.

– О, это достаточно грязная и кровавая история, – отвечает мистер Вилкинс. – Но, с другой стороны, где же в Америке колонизация не была грязной и кровавой?

Он рассказывает, что семинолы не являются уроженцами Флориды. Они – потомки криков, индейских племен штата Джорджия, большая часть которых в середине XVIII века бежала в южные леса и болота от притеснений американских колонизаторов. Тогда полуостров находился еще под владычеством испанцев, не проявлявших к нему особого интереса. Поэтому до поры до времени семинолы чувствовали себя там вольготно. Однако в начале XIX века Флорида перешла в руки янки. Это сразу привело к жестокой борьбе, в которой семинолы упорно сопротивлялись и, справедливо не доверяя американским властям, долго отклоняли все их мирные предложения.

– Миролюбие американских военных властей было лишь уловкой, – рассказывает мистер Вилкинс. – В тысяча восемьсот тридцать восьмом году вождь семинолов Оссола вместе с другими вождями прибыл наконец с белым флагом в форт Мэрион. Американцы вероломно захватили их в плен и заточили в каземат, где Оссола и умер в возрасте тридцати четырех лет. После этого семинолы отказались продолжать переговоры о мире. Юридически они до сих пор находятся «в состоянии войны» с Соединенными Штатами.

Это, конечно, любопытный казус для специалистов по международному праву. Но практическое его значение ясно определяется тем, что во всем штате Флорида сейчас насчитывается менее тысячи семинолов, включая сюда и тех индейцев, которые промышляют охотой за туристами. Это все, что осталось от некогда многочисленного племени, насчитывавшего несколько десятков тысяч человек. В последней четверти XIX века в Оклахоме была создана общеиндейская резервация, и семинолы получили приказ покинуть болотные дебри Флориды с тем, чтобы поселиться в жаркой и безводной пустыне. Многие из них отказались от такой перспективы. Однако правительству США все-таки удалось добиться переселения двенадцати тысяч индейцев. Оно было так «организовано», что в пути и во время пребывания в лагерях погибло свыше четырех тысяч человек. Остальным же правительство предоставило возможность медленно вымирать в непривычных для них условиях Оклахомы.

– Если вам, – добавляет в заключение мистер Вилкинс, – интересно знать, что думают об американцах индейцы, вспомните их самую ходкую поговорку: «Никто так не лжет, как американец». Не очень лестно, не правда ли?

Когда мы миновали индейский поселок, вдоль дороги стали появляться заросли леса, а болота понемногу начали отступать вглубь. Но деревья стояли иссохшие, без единого листочка. Это были только скелеты деревьев, задушенных цепко обвивавшими их паразитами – лианами.

К полудню автобус въезжает в первый городок на западном берегу полуострова, немного в стороне от «Тамайами-трэйл». Городок называется Эверглэйдс. Это аккуратное, утопающее в пальмовых рощах местечко по сравнению с Майами выглядит весьма скромным. В свое время оно начало бурно развиваться, но конкуренция Майами и других больших курортных центров подавляет Эверглэйдс почти с такой же силой, как паразиты-лианы душат болотный лес.

– Это досадно, – бросает педагог. – В Эверглэйдсе климат не хуже, чем, скажем, в Майами, так как он расположен на берегу теплого Мексиканского залива. К тому же, он мог бы быть более дешевым курортом, ибо здесь не надо возводить искусственных островков. Здесь и без того целый архипелаг. Посмотрите сами!

От набережной, где мы стоим, рукой подать до густо покрытых зеленой растительностью островков. Их благоустройство обошлось бы, вероятно, в сравнительно небольшую сумму. Островков здесь такое множество, что они носят общее название «Десять тысяч островов». Без проводника в их запутанном лабиринте легко заблудиться. Но именно дешевизна нового курорта и заставляет курортных заправил с восточного берега тормозить развитие Эверглэйдса. Спекулянты боятся, что туристы, в погоне за экономией, направятся в эти скромные, но привлекательные края.

Автобус снова выезжает на «Тамайами-трэйл». Тракт идет теперь в общем на север, параллельно побережью, сообразуясь с его очертаниями. Вправо от дороги некоторое время еще тянутся болота, но затем они отходят в глубь полуострова и сменяются лугами и лесами. Все чаще начинают попадаться фермы и небольшие поселки, в которых торгуют фруктами, фруктовыми соками и кустарными изделиями из фарфора и раковин. По мере продвижения на север местность становится все более населенной, а за городом Форт-Майерс, перебравшись по мосту через реку с индейским названием Калусахаччи, автобус почти непрерывно дает предупреждающие гудки.

Наконец мы добираемся до Сарасоты, столицы некоронованного короля цирка, покойного Джона Ринглинга. Здесь находится главная штаб-квартира цирковых предприятий фирмы Ринглинг и музей изящных искусств, построенный ее основателем на свои колоссальные доходы.

В Сарасоте мы покидаем автобус, так как предполагаем здесь заночевать. На следующий день другим автобусом мы отправимся в Тампу.

На уличном перекрестке, возле которого стоит отель, наше внимание привлекает дорожный указатель. Ото не обычный указатель, который можно увидеть на каждой американской дороге и с помощью которого можно узнать расстояние до ближайшего населенного пункта, dro особый указатель, информирующий о расположении Сарасоты если не во всей вселенной, то по крайней мере на земном шаре. Направленные в разные стороны стрелки указывают расстояние до многих городов Флориды и вообще Соединенных Штатов, а затем и до некоторых иностранных городов. Верхом «оригинальности» являются две стрелки, на которых обозначено:

До Северного полюса – 4333,4 мили До Южного полюса – 8096,1 мили Я так и не понял, что это: потуги остряков из муниципалитета или результат неумеренного патриотического пыла сарасотцев? Во всяком случае дело тут вряд ли обошлось без цирковой штаб-квартиры с ее штатом профессиональных остряков.

В отличие от большинства других городов Флориды Сарасота сравнительно старинный город. Он был основан еще при испанцах, и в нем до сих пор преобладает испанское население. В небольшой Сарасоте имеются красивые пальмовые парки, на газонах которых высажены цветы яркой окраски. Вдоль залива тянутся благоустроенные пляжи. В городе немало и других привлекательных мест, которыми щедрая южная природа наделила эти края. Но мы сделали здесь остановку не ради красот природы.

Нас интересует музей изящных искусств, раньше представлявший частную коллекцию Джона Ринглинга, а после его смерти перешедший в распоряжение властей штата. На первый взгляд дар Ринглинга штату является весьма великодушным, ибо музей и собранные в нем сокровища оцениваются во много миллионов долларов. Но великодушие и бескорыстие тут ни при чем. Подобные «щедрые жертвования» являются не чем иным, как одним из способов уклониться от обложения прогрессивно-подоходным налогом Современные крезы «жертвуют» на какую-нибудь благотворительную цель небольшую часть доходов, чтобы оставшаяся часть была отнесена к другому разряду обложения и оплачивалась по менее высокой ставке. При этом они оставляют за собой право пожизненного пользования благами, приобретенными на «пожертвованную» сумму. Если бы соответствующие суммы не были завещаны штату или государству, они все равно должны были бы поступить в казну в виде налогов.

Музей Ринглинга, построенный в стиле Ренессанса, содержит одну из самых крупных, после парижского Лувра, коллекций работ старинных мастеров живописи фламандской, голландской, итальянской, испанской и французской школ, начиная с XIII века. Большие полотна Рубенса, Рембрандта, Тициана, Ван-Дейка, Греко и Мурильо помещаются в анфиладе комнат, специально оборудованных для музея. В просторном внутреннем дворе, образованном помещениями картинной галереи, расположены скульптурные группы – оригиналы или репродукции широко известных шедевров античной скульптуры. Здесь же выставлены чудесные произведения декоративного искусства, вроде привезенного из Рима знаменитого «Фонтана черепах», мраморных ваз и чаш, висячих бронзовых фонарей. Из итальянских палаццо сюда доставлены прекрасные колоннады и многие другие замечательные предметы искусства.

Любуясь этими великолепными экспонатами, импортированными за доллары из Европы, нельзя не вспомнить худосочные произведения американского искусства XIX и XX веков, находящиеся в музеях Вашингтона и Нью-Йорка, и плоское трюкачество современных формалистов. С другой стороны, нельзя не подумать и о том, как пресловутые «60 семейств», удовлетворяя свое тщеславие, грабят сокровищницы западноевропейского искусства. Ведь этот прекрасный музей, прежде чем стать доступным для публики, двадцать пять лет находился в единоличном пользовании супругов Ринглингов. Да и теперь все эти шедевры великих мастеров может видеть лишь горсточка богатых американцев.

На следующее утро мы продолжаем путь в Тампу. По дороге нам попадаются плантации цитрусовых, на яркой зелени, которых выделяются крупные желтые и оранжевые плоды. Цитрусовые – главная отрасль сельского хозяйства Флориды. Многие плантации усеяны гниющими апельсинами и грейпфрутами. В этом сезоне урожай цитрусовых слишком хорош. В Америке это считается бедствием, ибо цены падают и нет никакого расчета нести расходы по уборке, упаковке и перевозке плодов – пусть лучше гниют на месте.

Наряду с крупными плантациями встречаются и небольшие фермерские участки. Невзрачные домишки мелких фермеров красноречиво говорят о том, что их немощные хозяйства не приносят большого дохода в этом краю плодородия и изобилия.

Тампа – третий по величине город Флориды – насчитывает свыше ста тысяч жителей. Это промышленный город со значительным испанским населением. В Тампе есть университет, который в последнее время приобрел печальную известность благодаря людоедской речи своего ректора профессора Нэнса, позавидовавшего геростратовским лаврам других поджигателей войны.

– Я считаю, – заявил он, – что мы должны провести тотальную подготовку, основываясь на законе джунглей. Каждый должен научиться искусству убивать. Я не думаю, что война должна ограничиться действиями армий, военно-морского флота и военно-воздушных сил или должны быть какие-либо ограничения в отношении методов или оружия уничтожения. Я одобрил бы бактериологическую войну, применение газов, атомных и водородных бомб и межконтинентальных ракет. Я не стал бы просить о милосердном отношении к больницам, церквам, учебным заведениям или каким-либо группам населения…

Осмотр города, к сожалению, ограничен кратким временем, оставшиеся у нас до отхода поезда. Нам не удается проехать в соседний, лежащий по ту сторону бухты, город Санкт-Петербург, основанный выходцами из царской России. Мы успеваем, однако, проехать через центр 1 ампы и через ее испанский пригород Иборсити с узкими грязными улицами.

Время истекает. Мы спешим на вокзал. На его главном входе красуется крупная надпись: «Только для белых». Закон о сегрегации неуклонно проводится и во Флориде.

Поезд трогается, и мы бросаем последний взгляд на Тампу. Через несколько часов мы покидаем территорию Флориды. Позади остается огромный полуостров с его богатой и благодатной природой, которая, казалось бы, открывает перед человеком такие блестящие возможности.

Но в мире, в котором господствуют волчьи законы капиталистической конкуренции, эти возможности остаются эа семью печатями.

4. В АТЛАНТЕ

В необычный для солнечной Джорджии хмурый июньский день 1947 года в Уорм-Спрингсе состоялось открытие дома-музея памяти Франклина Рузвельта. «Маленький Белый дом», – так назывался коттедж, в котором страдавший детским параличом Рузвельт останавливался почти ежегодно, проходя курс гидротерапии на курорте Уорм-Спрингс. Здесь же он и скончался в апреле 1945 года.

Только после двухлетних усилий, в удушливой политической атмосфере, создавшейся в стране после смерти Рузвельта, друзьям и сторонникам покойного президента удалось добиться превращения «Маленького Белого дома» в дом-музей.

На открытие были приглашены члены правительства, Конгресса, дипломатического корпуса, представители печати. Но имя Рузвельта крайне непопулярно среди реакционных сил, уверенно задающих тон в стране после прихода к власти Трумэна. Поэтому торжество открытия было отмечено блистательным отсутствием представителей правящих кругов, если не считать нескольких сенаторов и конгрессменов. Трумэн чванливо отказался приехать в Уорм-Спрингс и тем самым почтить память своего великого предшественника. Незадолго до этого он провозгласил свою пресловутую «доктрину», идущую вразрез с политикой Рузвельта. Теперь он, видимо, боялся, как бы паломничество к памятнику покойного президента не создало ложного представления о его позиции. Печать тоже была представлена довольно бедно. И уж, разумеется, воздержались от поездки дипломатические представители большинства западноевропейских и латино-американских стран, неизменно покорные воле своего патрона из Белого Дома. А те немногие из них, которые все-таки приехали, чувствовали себя явно не в своей тарелке и мучительно страдали от сознания неосторожности совершенного ими шага.

Вечером в Атланте, столице штата Джорджия, для всех присутствовавших на открытии состоялся прием у губернатора штата Эллиса Арнолла. Арнолл – довольно видная фигура в Соединенных Штатах. Прогрессивные круги время от времени упоминают его как сторонника демократии, хотя сам он и держится в стороне от них. За Арноллом действительно числятся такие прогрессивные мероприятия, как роспуск Ку-клукс-клана и фашистской организации молодежи «Колумбийцы». Это произошло в 1945-1946 годах, во время его первого губернаторства. В 1945 году он провел также отмену избирательного налога, отпугивающего многих малоимущих избирателей – как негров, так и белых. В Джорджии на выборах в Конгресс принимало участие не более 15-20% всех лиц, обладавших избирательным нравом. Пассивность негров, составляющих до 40% всего населения штата, объяснялась, кроме того, террором Ку-клукс-клана и других фашистских организаций. Но избирательный абсентеизм «белых бедняков» (на президентских выборах 1944 года, например, в штате голосовало всего 328 тысяч человек, тогда как число одних только белых избирателей составляло 1 320 тысяч) объяснялся в значительной мере именно избирательным налогом.

Страшная духота и разноголосый шум переполненного приемного зала, где гости осаждали столы с кушаньями и буфетные стойки с виски и коктейлями, вынудили меня выйти на балкон. За мной последовал один из гостей губернатора, представитель местной адвокатуры, с которым я только что познакомился.

Юрист рассказывает мне о скандале, разразившемся недавно из-за должности губернатора. На выборах 1946 года реакции удалось одержать победу над либеральным кандидатом – Арноллом и провести в губернаторы своего верного слугу Юджина Толмэджа, прожженного политикана, покровителя ку-клукс-клановцев. Эллис Арнолл получил лишь пост вице-губернатора. Но Юджин Толмэдж умер вскоре же после вступления в должность, и Эллис Арнолл стал его законным преемником. Всполошившаяся реакция пустилась во все тяжкие, чтобы устранить человека, от которого можно было ждать новых неприятностей. В нарушение всех законов и правил, при поддержке послушного законодательного собрания штата, в губернаторы был выдвинут сын Толмэджа. Достойный сынок своего реакционного папаши явился в резиденцию губернатора и с помощью группы фашистских громил силой захватил служебные помещения. Но Арнолл, несмотря на противодействие законодательного собрания, не подчинился беззаконию и продолжал выполнять функции губернатора бок о бок с лжегубернатором Толмэджем. В конце концов, после нескольких недель двоевластия он выиграл тяжбу: верховный суд штата не решился санкционировать назначение молодого Толмэджа. Рассказывая обо всем этом, юрист, придерживающийся прогрессивных взглядов, дает волю своему возмущению.

– Самым позорным во всей этой истории, – заканчивает он, – было то, что злостное нарушение закона происходило при благосклонном невмешательстве федерального правительства в Вашингтоне. Оно и пальцем о палец не ударило, чтобы положить предел неслыханному беззаконию.

Мой собеседник рассказывает о росте Атланты, население которой достигло уже трехсот тысяч человек.

Столица Джорджии страдает теми же социальными недугами, что и все крупные города Соединенных Штатов. Двадцать процентов всей территории города занимают трущобные кварталы, в которых живет около половины всего населения, главным образом негры. На этот район падает почти семьдесят процентов всех туберкулезных больных, имеющихся в городе.

Я касаюсь газетных сообщений о том, что профсоюзные организаторы проводят кампанию за объединение в профсоюзы южных рабочих.

– Да, у нас тоже есть такие организаторы, – замечает юрист, – но у них много препятствий. Я уж не говорю о рогатках со стороны предпринимателей, запрещающих организаторам посещать заводы и фабрики. Сыщики федерального бюро расследования также придумывают всякие придирки, чтобы мешать их работе. Но больше всего им препятствует Ку-клукс-клан.

– Разве он не распущен?

– Конечно, распущен.

Видя мое недоумение, он спешит добавить:

– Официально он распущен. Но беда в том, что за роспуском не последовало действенных мер, которые пресекли бы деятельность фашистов.

Ку-клукс-клан и другие фашистские организации уже неоднократно привлекались к ответственности, но, как правило, по второстепенным мотивам, которые не влекли за собою серьезных последствий. В числе главных пунктов обвинения, например, выдвигались неплатежи налогов или нарушение какой-нибудь юридической формальности. Ку-клукс-клану в Джорджии также было предъявлено обвинение в неуплате недоимок по налогу в сумме 685 тысяч долларов.

В приказе Арнолла о расследовании террористическая деятельность Ку-клукс-клана была охарактеризована как «возбуждение, подстрекательство, поощрение и осуществление предрассудков, ненависти и нетерпимости». Следствие по поводу этой деятельности было спущено на тормозах. Суд привлек к ответственности лишь нескольких участников банды, а ее «Великий дракон» (областной предводитель Клана) Сэмюэль Грин в это время преспокойно гулял на свободе. Также на свободе оставались и руководители распущенной группы фашистской молодежи «Колумбийцы» Гомер Лумис и Эмори Бэрк. Суды иногда распускали зарвавшиеся фашистские группы, но формальные приговоры фактически не затрагивали организационной основы этих групп, и поэтому через некоторое время группы снова возрождались.

Неудивительно, что при таких обстоятельствах клановцы продолжают хвастливо повторять свой бандитский боевой клич: «Ку-клукс-клан борется с 1866 года и будет бороться до тех пор, пока существует белый человек». В последнее время мишенью террористов являются, наряду с неграми, организаторы профсоюзов и прогрессивные политические деятели. Капиталисты, как огня, боятся массового вступления негритянских рабочих в профсоюзы и в общественно-политические организации. В особенности они боятся объединения белых и черных пролетариев. Чтобы приостановить этот процесс, они пользуются своими штурмовыми фашистскими отрядами.

– Клан сейчас действует нелегально, – поясняет юрист, – но действует он тем не менее весьма активно. То и дело узнаешь, что где-нибудь пылают огненные кресты – символы готовящейся мести со стороны террористов. Так ку-клукс-клановцы запугивают местных жителей. А затем по ночам люди в белых балахонах совершают свои бандитские налеты. Только за последнее время было несколько случаев линчевания, избиения и порки кожаными бичами негров и членов профсоюзного комитета. Порка была настолько зверская, что один негр умер. Следствие об этих возмутительных фактах ведется, но пока безрезультатно.

Мы возвращаемся в зал, предварительно сговорившись встретиться на следующий день. Юрист обещает показать мне некоторые документы, относящиеся к разбойничьей деятельности Клана.

Первую половину следующего дня я посвящаю осмотру Атланты. В числе ее немногих «достопримечательностей» негритянский университет – наиболее яркое выражение расистской практики сегрегации.

К вечеру я заезжаю к юристу. Он знакомит меня с многочисленными фактами террора Ку-клукс-клана в Джорджии. Одно за другим он снимает с полок десятки досье, набитых газетными вырезками, протоколами свидетельских показаний, актами медицинской экспертизы, фотографиями людей, искалеченных или убитых клановцами. Все эти материалы с достаточной полнотой характеризуют деяния самой гнусной фашистской банды в США, которой является Ку-клукс-клан.

– А вот стандартный бланк заявления о приеме в Клан, – говорит юрист. – Еще в прошлом году они рассылались по почте по всем адресам, содержавшимся в справочниках. Впрочем, не по всем, – поправляется он. – Негры, евреи и другие «инородцы, разумеется, не принимались в расчет.

– Как же они поступали с негритянскими фамилиями? – спрашиваю я. – Ведь у негров обычные англосаксонские имена и фамилии.

– Но ведь ни один «порядочный» справочник не поместит фамилий негров в одном списке с белыми, А если и поместит, то непременно с пометкой «цветной».

Я разглядываю отпечатанный типографским способом бланк «форма К-115», в верхних углах которого изображены конные клановцы в балахонах и капюшонах. Текст заявления гласит:

Заявление о приеме в гражданство

Невидимой Империи

Рыцарей Ку-клукс-клана

Его Величеству Имперскому Чародею, Императору Невидимой Империи Рыцарей Ку-клукс-клана.

Я, нижеподписавшийся, местный уроженец, действительный и лойяльный гражданин США, будучи белым человеком мужского пола, умеренных привычек, находясь в здравом уме, веруя в догматы христианской религии, в сохранение превосходства белого человека и в принципы стопроцентного американизма, почтительнейше прошу о приеме меня в число Рыцарей Ку-клукс-клана…

Заявление представляет собой странную смесь юмористически звучащих фраз с фашистско-изуверскими заклинаниями. Но если это и юмор, то из того жанра, который именуется юмором висельника. За ним скрываются мрачные человеконенавистнические цели, формулируемые в «программном документе» Ку-клукс-клана. Вот некоторые из этих целей:

«Америка прежде всего. Превосходство белого человека. Расовая сегрегация. Расовая чистота. Американское руководство в американских рабочих союзах. Сближение американского капитала и американских рабочих. Оппозиция к коммунизму. Америка для американцев. Недопущение в страну иммигрантов, за исключением чистокровных белых. Закон и порядок» и т.д.

Трудно придумать более махрово-черносотенную и расистскую программу!

В разгар нашей беседы в комнату входит черный служитель с вечерней газетой. Он осторожно кладет ее прямо на раскрытую папку, в которой юрист ищет что-то для меня. Жест негра выглядит как тактичное приглашение немедленно заглянуть в газету. Юрист быстро просматривает заголовки на первых страницах и с выразительным взглядом протягивает мне газету. Жирные заголовки возвещают, что минувшей ночью в графстве Мэрион подвергся линчеванию негр-шофер, который якобы осмелился вызывающе вести себя с белым шофером, налетевшим на его машину. Мстителями за «поруганную честь» белого шофера, без всякого сомнения, были местные клановцы.

– Вот вам и новый факт! – взволнованно восклицает юрист. – Этому, видимо, конца не будет.

Я спрашиваю собеседника, что, по его мнению, предпримут власти в связи с новым случаем линчевания.

– Разумеется, будет проведено расследование. Скорее всего оно окажется безрезультатным. Но если суд и состоится, могу держать пари, что присяжные оправдают убийц.

Юрист рассказывает мне о том, что виновников линчевания негров уже много раз безнаказанно отпускали на свободу.

– Вы знаете, – говорит он далее, – у каждого американского штата есть свой девиз. Девиз Джорджии: «Мудрость, справедливость, умеренность». Так вот у нас никогда не пользуются двумя первыми принципами девиза. Зато здесь просто-напросто злоупотребляют умеренностью, во всяком случае в отношении Ку-клукс-клана и фашистов вообще.

Мой собеседник слишком мягко судит о расистской практике местных властей, находящихся на содержании у реакции. Дело здесь, конечно, не в умеренности, а в прямом покровительстве фашистам.

– Я не хотел бы, – говорит юрист, чтобы все эти факты создали у вас превратное представление. Несмотря на продолжающийся террор, в Джорджии, как и вообще во всей стране, начинает веять свежим ветерком. Роспуск Ку-клукс-клана, пусть даже незавершенный, свидетельствует о наших возможностях. Прогрессивные силы у нас, правда, не так велики и организованны, как в северных штатах, но и мы идем в том же направлении. Особенно растет активность негритянского населения.

Он приводит данные об участии негров в избирательной кампании 1946 года. В этом году регистрация негров-избирателей была рекордной. Только в окрестностях Атланты зарегистрировалось около тридцати тысяч негров. А ведь там особенно сильны банды Ку-клукс-клана!

Этот факт, безусловно, свидетельствует о пробуждении политического сознания негров и об их стремлении, вопреки фашистскому террору, принять участие в политической жизни страны.

– Клановцы потому и бесятся, что видят непрерывно растущую опасность. Основная задача прогрессивных деятелей на юге сейчас состоит в том, чтобы добиться полного единства действий всех противников реакции – белых и негров. Тогда никакие клановцы нам не будут страшны…

Слова моего собеседника, явно сочувствующего силам прогресса, дышат не только энергией, но и уверенностью в победе.

– Атланту называют цитаделью Ку-клукс-клана, – говорит он мне на прощанье. – Может быть, сейчас так оно и есть. Но эта цитадель осаждена со всех сторон, и она будет наша, непременно будет наша.

Он крепко жмет мне руку, а когда машина трогается, долго машет вслед.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мое пребывание в Америке подходит к концу.

Я уже в нью-йоркском муниципальном аэропорту, который носит имя бывшего мэра Нью-Йорка – Ла-Гардиа. Выполнены последние формальности: таможенный досмотр, пограничный контроль, взвешивание багажа.

Наконец мы садимся в большую четырехмоторную машину, окрашенную в стальной цвет. Пассажиры очень рады, что это не «Констеллейшн». После нескольких воздушных катастроф, сопровождавшихся огромным количеством человеческих жертв, самолеты типа «Констеллейшн» были надолго сняты с эксплоатации.

Сразу же после взлета мы оказываемся над водой: аэропорт находится на окраине Квинса, на берегу Ист-ривер. Развернувшись, самолет берет курс на юго-запад и проходит над восточными районами Нью-Йорка. Я различаю приземистые здания, построенные в форме громадных бараков. Это Флашинг-Медоу – местопребывание Организации Объединенных Наций. Здесь происходят сессии Генеральной Ассамблеи. Затем самолет проходит над хаотическим нагромождением кварталов Квинса и Бруклина. Справа от нас Манхэгтэн. Мы пролетаем мимо его южной оконечности, и несколько минут внизу маячат небоскребы Уолл-стрита. Рядом с Островом слез возвышается статуя Свободы.

Это – последние признаки «американской цивилизации», которые видит путник, покидающий американский континент. На человека, имевшего возможность познакомиться с ней вплотную, они не производят впечатления: ему хорошо известно, что старомодный символ американской демократии» – статуя Свободы – ни в какой степени не отражает действительного содержания политической жизни в Соединенных Штатах. Это не более, чем театральный реквизит, предназначенный для того, чтобы произвести нехитрый сценический эффект и тем самым прикрыть подлинную сущность так называемого «американского образа жизни».

Покидая пределы Америки и мысленно подводя итоги всему виденному и слышанному, я невольно вспоминаю слова Владимира Маяковского:

Ты балда, Колумб, –

скажу по чести.

Что касается меня,

то я бы лично,

я б Америку закрыл,

слегка почистил,

а потом опять открыл –

вторично.

Несколько часов мы летим над Атлантическим океаном. Кругом расстилаются безбрежные водные просторы. Только по истечении четырех часов пути впереди возникает маленькое темное пятнышко, которое постепенно разрастается и наконец превращается в архипелаг, своими очертаниями напоминающий рваную калошу. Мы приближаемся к Бермудским островам. Здесь в течение столетий находился один из форпостов Британской империи на подступах к побережью Соединенных Штатов. Теперь роль этих островов коренным образом изменилась: на них расположены воздушные и военно-морские базы США, служащие американским форпостом на подступах к Европе.

– Вам приходилось бывать здесь раньше? – спрашивает меня сосед, французский журналист, возвращающийся на родину после двухгодичной работы в США. У него есть, видимо, какие-то счеты с американскими властями, так как он время от времени отпускает по их адресу весьма саркастические замечания.

– Нет, на этом британском острове я впервые.

– Ну, британским-то, положим, его назвать уже нельзя. – Почему?

– Да ведь здесь хозяйничают сейчас американцы.

– Но, кажется, только на правах аренды?

– На правах аренды! – восклицает француз. – Эта аренда должна длиться девяносто девять лет – с тысяча девятьсот сорокового года до две тысячи тридцать девятого года. Кроме того, не забывайте, что арендатором являются американцы с их нынешней политикой, а в роли арендодателя выступают заискивающие перед ними англичане. В этих условиях право аренды фактически превращается в право собственности…

Француз, разумеется, совершенно прав.

Тем временем самолет идет на посадку. На аэродроме сразу же выясняется, что в механизме обнаружены какие-то неисправности и что на устранение их потребуется несколько часов.

Французский журналист предлагает мне съездить в Гамильтон, столицу этой некогда английской, а ныне англо-американской колонии. Гамильтон расположен на соседнем острове, куда можно попасть автобусом. Островки архипелага примыкают друг к другу и соединены мостами или дамбами, проложенными через коралловые отмели.

Я принимаю предложение француза, и мы едем в Гамильтон, предварительно взяв пропуска в американской комендатуре. Аэродром находится на территории острова св. Давида, арендованной американцами. Всю полноту власти осуществляет здесь американская военная полиция.

По пути в Гамильтон француз, уже не раз бывавший здесь, через окно автобуса показывает мне местные достопримечательности: Кристальный грот, утопающее в зелени здание Аквариума, бермудские кедры, какие-то экзотические цветущие деревья, пышные пальмы. Мы проезжаем мимо дома, в котором некогда проживал ирландский поэт Томас Мур, служивший в Бермудах чиновником британского адмиралтейства. Сейчас этот дом превращен в придорожную таверну, беззастенчиво эксплоатирующую имя поэта.

Движение на Бермудских островах весьма скромное. Почти все легковые машины, попадавшиеся нам навстречу, принадлежали американским военным властям. Американские офицеры разъезжали также в колясках и шарабанах, запряженных лошадьми и осликами.

Еще больше американцев было в Гамильтоне. Они заполняли отели, рестораны, кабачки, разгуливали по улицам в обществе смуглых туземных женщин, толкались в лавках, торгующих аляповатыми сувенирами. Казалось, что столица Бермудских островов оккупирована американцами. Да, в сущности, так оно и было.

Я купил в киоске путеводитель для туристов. Наряду с неизбежной коммерческой рекламой в нем содержался специальный раздел, озаглавленный: «Бермуды – вчера, сегодня и завтра». Приведу краткие выдержки из этого любопытного раздела.

«Бермуды, как всегда, прекрасны; небо лазурно, по ночам над нами сверкают яркие звезды; наши воды излучают фосфорический блеск, а пляжи покрыты розовым и желтым коралловым песком; цветы здесь цветут в изобилии в любое время года, и бермудские кедры всегда с нами…»

Поэтическое описание сменяется унылой исторической справкой:

«Свыше трехсот лет, с 1609 года, Британия была неоспоримой владычицей этой небольшой группы островов. Но после того, как мы 332 года считали Бермуды своей собственностью, нам пришлось приветствовать на ее берегах друзей и соседей из великой республики, Соединенных Штатов Америки. В течение девяноста девяти лет они будут совладельцами наших островов».

Далее излагалась история строительства американских баз на Бермудских островах. Несмотря на вежливые реверансы в сторону «совладельцев», тон этого изложения был более чем кислым. Уступка стратегических позиций «друзьям и соседям из великой республики» давалась британским колонизаторам нелегко. Ведь в те времена, когда Британия была «властительницей морей», они привыкли безраздельно господствовать в тысяче колоний, подобных Бермудам. Теперь им приходилось делить свою добычу с другими хищниками, наглыми и ненасытными, да еще подыскивать при этом льстивые слова, чтобы не раздражать придирчивую американскую цензуру…

В конце раздела приводились письма военных цензоров, давших согласие на издание путеводителя. Одно из них гласило: «Рукопись, которую вы нам направили, при сем возвращается. По нашему мнению, ее содержание безвредно и может быть опубликовано. Майор Джеймс А. Пауэрс». Да, действительно американцы чувствовали себя здесь как дома!

К вечеру наш самолет приведен наконец в порядок перед дальним перелетом: от Бермудских островов до Азорских ему предстоит итти около одиннадцати часов без посадки. После того как в механизме была обнаружена неисправность, пассажиры садились в самолет не без опаски. Но к счастью, все опасения оказались напрасными, и мы благополучно долетели до Азорских островов.

Рано утром самолет приземлился на острове Санта-Мария. Это – один из группы принадлежащих Португалии Азорских островов. На аэродроме множество американских военных. Можно подумать, что мы находимся в аэропорту какого-нибудь американского города с многочисленным гарнизоном. Азорские острова так же, как и Бермуды, ныне превращены в американские военно-воздушные базы. Они составляют звено в «первой линии обороны США»… на расстоянии четырех тысяч километров от американских берегов.

У входа в зал ожидания я вижу надпись: Санта-Мария 8000 жителей До Нью-Йорка – 2845 миль.

Санта-Мария – гористый островок вулканического происхождения. Его равнинная часть целиком занята американскими аэродромами и другими сооружениями военного характера. Коренным жителям острова оставлены только скалистые склоны, на которых они возделывают крохотные клочки земли, едва обеспечивающие им полуголодное существование. Неудивительно поэтому, что на аэродроме то и дело встречаются рабочие из местных жителей: нужда заставляет их итти в услужение к обосновавшимся на их земле чужестранцам.

Сидя в зале ожидания, я невольно слышу разговор, происходящий у меня за спиной.

– Что это тебе вздумалось возвращаться в армию после трех лет службы во время войны? – спрашивает голос, который кажется мне знакомым.

– А чем служба в армии хуже любой иной работы? – отвечает другой голос. – Когда я был цеховым надсмотрщиком у Форда, я никогда не зарабатывал столько, сколько сейчас. А дело у меня почти такое же: присматриваю за тем, чтобы здешние макаки не ленились на работе. Их у нас много. Аэродромы-то ведь все расширяются. Скажу откровенно: мне здесь живется совсем не плохо. Я теперь в офицерском звании – старший лейтенант авиационной службы.

– Ты бы мог устроиться дома, а не в этой дыре.

– Но в заморских базах платят больше, чем дома, – упорно возражает старший лейтенант.

Это, видимо, один из тех деклассированных проходимцев, которых в США за приличную сумму можно нанять для любого, даже «мокрого» дела.

– Уверяю тебя, что у нас многие ребята сами выбрали эту дыру. А для развлечений мы летаем в Париж, по увольнительной. У вас там можно шикарно покутить не хуже, чем в сорок пятом. Да и здесь мы не скучаем, не бойся. Пойди посмотри, каких красоток мы подобрали в официантки для офицерского клуба.

– Слушай, Картер, а ты не думаешь, что ваше благополучие скоро кончится?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, что авиабазу, например, могут прикрыть за ненадобностью или что португальцы могут потребовать острова обратно. Война давно кончилась, и Америке незачем больше тратить средства для содержания такого количества баз.

Старший лейтенант громко хохочет. В его смехе слышится оттенок презрения к собеседнику.

– Да ты что, с луны свалился? – спрашивает он наконец. – Поговори-ка ты с нашим командиром, он тебе как дважды два четыре докажет, что настоящая война еще впереди. О нет! Уходить отсюда наше начальство не собирается. А что касается португальцев, то с ними проще всего! Им заткнули рот: кому долларами, а кому и другими способами.

И офицер опять хохочет, довольный своей шуткой.

Я оборачиваюсь. Голос одного из собеседников недаром показался мне знакомым – это был французский журналист, мой сосед по самолету. Он, разумеется, лишь притворялся наивным, чтобы вызвать на откровенный разговор недалекого американского солдафона, с которым, повидимому, был знаком раньше.

Старший лейтенант уходит, а француз присоединяется ко мне. Он сразу же подтверждает мою догадку.

– Я познакомился с этой грязной скотиной в Париже в сорок пятом году, – говорит он. – Мне приходилось сталкиваться с ним по работе. Посмотрели бы вы тогда на таких молодчиков и на их начальников. Официально они выступали в роли освободителей, а держали себя не лучше, чем оккупанты. Правда, такие, как Картер, не слишком чванились своей «освободительной» миссией. Это их попросту мало интересовало. Картер только делал свой бизнес: служил в интендантстве и напропалую спекулировал – продавал, покупал, обменивал. Все шло в ход – и частное имущество и казенное. Но, кажется, он не очень-то разбогател на этом грязном деле. Видно, начальство перехватило у него львиную долю добычи.

Закурив папиросу, француз продолжает:

– А теперь, как вы слышали, он снова в армии, на этот раз добровольно. Ручаюсь, что он рассчитывает поживиться за счет какой-нибудь страны во время новой войны. Что другое привлекает в армию таких «добровольцев»?

Журналист заговаривает о «третьей войне».

– Я немало наслушался о ней в Америке и знаю, против кого ее хотят вести, против кого направлены все эти базы на Бермудах, на Азорах, в Исландии и т.д. Их готовят против вашей страны, а воевать американские генералы хотят, по преимуществу, чужими руками, в том числе и руками французов. Я не коммунист и вообще не принадлежу ни к какой партии. Я просто француз, который любит свою родину. Но я заодно с коммунистами, когда они выступают против того, чтобы Франция была использована в качестве плацдарма для чужой войны, а французские солдаты – в качестве пушечного мяса для американских монополистов.

– А ваша позиция не мешает вам работать в Америке?

– Еще как! Именно поэтому меня и отзывают в Париж. Кто-то из американского посольства сделал насчет меня прозрачный намек на Кэ д'Орсэ, ну, а там, конечно, с полуслова поняли, что им следует делать. К сожалению, наше правительство все более прислушивается к внушениям из Вашингтона.

В тоне журналиста слышится нескрываемая горечь.

Хриплый голос, несущийся из репродуктора, зовет нас к самолету. Нам предстоит сделать последний перелет над океаном. Следующая наша остановка – Париж.

Через несколько минут самолет отрывается от взлетной дорожки и снова поднимается над океанскими просторами.

– Мы покинули последний клочок американизованной территории, – говорит француз. – Теперь я, кажется, могу сказать, что разделался с Америкой и с американскими властями, которые порядком намозолили мне глаза. Хотя, впрочем, где гарантия, что это так? Где гарантия, что в самом недалеком будущем какой-нибудь Картер во фраке дипломата или в генеральском мундире не будет распоряжаться в Париже так же, как на Бермудах и Азорах?

Несколько дней спустя большая серебристая птица, на крыльях которой виднелись советские опознавательные знаки, плавно опустилась на посадочную дорожку просторного Внуковского аэропорта. Я снова ступил на родную советскую землю. Выехав три года тому назад в Западное полушарие по северо-восточному маршруту, я возвратился теперь к исходной точке с запада, совершив тем самым полное кругосветное путешествие.

Далеко позади остался американский континент с его незавидным стилем и образом жизни; где-то в океане затерялись острова и островки, на которых лихорадочно закреплялись вооруженные с головы до ног ландскнехты Уолл-стрита, культуртрегеры американской «цивилизации». Позади осталась и Западная Европа, задыхающаяся в железных тисках американской «помощи».

Я снова на священной советской земле, неприкосновенной для каких бы то ни было посягательств. Я снова среди родных советских людей. Я снова на своей великой социалистической родине, где в обстановке небывалого энтузиазма, невиданными темпами совершаются гигантские созидательные работы, ведущие всю страну к новому еще большему экономическому и культурному расцвету.

Уже в течение двух лет по окончании войны советский народ, руководимый партией большевиков, великим Сталиным успешно залечивает раны, нанесенные нашей стране нападением гитлеровской Германии. Советские люди самоотверженно выполняют исторические указания мудрого вождя, данные им в своей речи на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы 9 февраля 1946 г. Товарищ Сталин говорил:

«Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощный подъем народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем».

Здесь – могучий и непобедимый Советский Союз, великое социалистическое государство, светлая надежда всего трудящегося человечества.

Я опять в Москве, в привычном круговороте той кипучей жизни, которой живет вся наша страна.

Но часто ход международных событий заставляет меня вместе с миллионами людей настороженно оглядываться на ту заокеанскую страну, где зловещей угрозой человечеству высятся небоскребы Уолл-стрита.

А в скором времени по возвращении мне пришлось вспомнить о своей поездке через Бермуды.

Поводом для этого послужило газетное сообщение о том, что независимый депутат английской палаты общин Плэтт-Миллс сделал запрос правительству о положении на Бермудских островах. Он спросил: известно ли английскому правительству о решении верховного суда США, согласно которому районы американских баз на Бермудских островах, предоставленные Англией в аренду Соединенным Штатам, являются отныне американскими владениями?

Государственный министр Макнейл не стал отрицать, что такое решение верховного суда США английскому правительству известно, но от каких-либо комментариев воздержался.

– Сейчас выясняется значение этого решения, – в замешательстве добавил он.

– Но американский суд прямо заявил, что Бермуды – это американская территория. Что же тут выяснять? – настаивал неугомонный Плэтт-Миллс.

От дальнейшей дискуссии на эту неприятную тему Макнейл предпочел уклониться. Не мог же английский государственный министр прямо признать, что американское господство над Бермудскими островами, фактически существовавшее уже с 1940 года, вступило в стадию открытого юридического закрепления.

В другой раз я вспомнил свой трансокеанский перелет, когда узнал, что любому американцу предоставлено право въезжать во Францию без всякого контроля со стороны французских властей. Я отчетливо представил себе возмущение моего спутника, французского журналиста, в свое время бесцеремонно выставленного из Америки. Действительность недвусмысленным образом подтверждала самые худшие его опасения. Любой американец мог теперь свободно въехать во Францию, тогда как поездки французов в Америку попрежнему подлежали строжайшему контролю американских властей. Но ведь это была лишь одна из тех многочисленных уступок, которые приходится делать французским правящим кругам под все усиливающимся давлением Соединенных Штатов. Эти уступки наносят существенный ущерб государственному суверенитету Франции и ее национальным интересам.

То же самое можно сказать не только об Англии и Франции, но и обо всех странах Западной Европы, участвующих в Западном блоке и Северо-Атлантическом пакте. Им непрерывно приходится совершать политические и экономические уступки Америке, ибо они попали в фарватер агрессивной американской дипломатии.

С момента окончания второй мировой войны правящие круги США сделали резкий поворот от рузвельтовской политики сотрудничества в разрешении международных вопросов к откровенной империалистической политике установления мирового господства. В 1950 году от подготовки агрессии они перешли к прямой агрессии, напав на Корею и оккупировав принадлежащий Китаю остров Тайван (Формоза).

Но агрессия против Кореи и Китая – только первый шаг на пути к осуществлению бредового плана американских империалистов. Декретами президента Трумэна вся экономика США спешно милитаризируется, промышленное производство переводится на военные рельсы. В стране введено чрезвычайное положение.

Военные действия американских войск в Корее, как признал в речи 9 сентября 1950 года президент Трумэн, «являются частью более широкого плана борьбы», во имя которого и проводятся все эти мероприятия.

Ни провалы агрессивной внешней политики США в Корее и Китае, где полностью обанкротились – в военном и. политическом отношении – американские марионетки Чан Кайши и Ли Сын Ман, ни поражения, нанесенные американской армии отважными войсками Корейской Народно-Демократической Республики и китайскими добровольцами, не образумили зарвавшихся авантюристов. Они отклонили поддержанное Советским Союзом предложение индийского премьер-министра Неру о мирном урегулировании корейского вопроса, они яростно восстают против всех усилий Советского Союза разрешить этот вопрос в Совете Безопасности и на Генеральной Ассамблее ООН. В подобных попытках они видят угрозу своим планам безудержного расширения агрессии.

В свете всех этих фактов чистейшим лицемерием являются принятая Конгрессом летом 1951 года резолюция, со державшая заверения о стремлении Соединенных Штатов к улучшению отношений с Советским Союзом. Грубая фальшь этой резолюции, сопровождавшейся не менее фальшивыми заверениями президента Трумэна, была разоблачена хотя бы тем, что почти одновременно с нею Конгресс принял закон об установлении эмбарго на торговлю с Советским Союзом и странами народной демократии, а правительство США расторгнуло советско-американский торговый договор от 4 августа 1937 года. А еще несколько месяцев спустя, в октябре 1951 года, Конгресс США окончательно разоблачил себя, приняв пресловутый «Закон о взаимном обеспечении безопасности». В одном из пунктов этого закона открыто предусматривается ассигнование 100 миллионов долларов на организацию диверсионных актов, саботажа и подрывной деятельности в Советском Союзе и странах народной демократии. Физиономия поджигателей войны, напяливших на себя тогу законодателей, выявилась в этом акте во всей своей отвратительной наготе.

Кровавым планам поджигателей войны противостоит мирная политика Советского Союза и других миролюбивых стран, стоящих на страже мира. Она встречает поддержку самых широких народных масс. В Совет Безопасности поступают десятки тысяч посланий со всех концов земного шара с требованиями прекратить американскую агрессию в Корее. Эти требования выдвинуты не только правительствами миролюбивых стран или деятелями общественных организаций. Их поддерживают сотни миллионов трудящихся – членов Всемирной федерации профсоюзов, Bcемирной федерации демократической молодежи, Международной демократической федерации женщин и множества других прогрессивных организаций во всех странах мира.

Мировая прогрессивная общественность исходит в своей борьбе за мир из мудрых указаний товарища Сталина:

«Мир будет сохранён и упрочен, если народы возьмут дело сохранения мира в свои руки и будут отстаивать его до конца, – говорит товарищ Сталин. – Война может стать неизбежной, если поджигателям войны удастся опутать ложью народные массы, обмануть их и вовлечь их в новую мировую войну.

Поэтому широкая кампания за сохранение мира, как средство разоблачения преступных махинаций поджигателей войны, имеет теперь первостепенное значение» (И.В. Сталин, Беседа с корреспондентом «Правды»).

Поджигателям войны противостоят и простые люди в Соединенных Штатах Америки. Чем яростнее милитаристы размахивают факелом третьей мировой войны, тем больше ширится там народное движение в пользу мира.

Многочисленные факты говорят о росте антивоенных и антиимпериалистических настроений среди населения Соединенных Штатов.

Кабальный «план Маршалла» и агрессивный Североатлантический пакт были разоблачены американской компартией перед всем народом. Империалистическая экспансия США резко критикуется американскими прогрессивными организациями. Она подверглась осуждению на общеамериканских съездах таких крупных организаций, как Профсоюз рабочих сельскохозяйственного машиностроения и Союз грузчиков Западного побережья. Руководители шестнадцати профсоюзных организаций штатов Западная Вирджиния и Огайо призвали рабочих к проведению массовой кампании протеста против Северо-атлантического пакта. Инициатива этих деятелей была поддержана сотнями профессиональных организаций во всех штатах.

В октябре 1949 года в Чикаго была созвана Всеамериканская профсоюзная конференция в защиту мира, в которой участвовало 1245 делегатов низовых профсоюзных организаций. Конференция была созвана, вопреки рогаткам, которые ставили на ее пути реакционные лидеры Американской федерации труда и Конгресса производственных профсоюзов. Она прошла под лозунгами: «Обуздаем поджигателей войны!», «Требуем уничтожения атомных бомб!», «Рабочие Америки, объединяйтесь в борьбе за мир во всем мире и за демократическую Америку!»

Широкий отклик в Соединенных Штатах нашли мероприятия Всемирного конгресса сторонников мира. Стокгольмское воззвание о запрещении атомной бомбы было с огромной радостью встречено простыми американцами, живущими в душной атмосфере военной истерии. Они знают, что правящие круги США только ждут удобного момента для того, чтобы начать сбрасывать атомные бомбы. Об этом заявил весной 1950 года в Покателло президент Трумэн.

Американская реакция пыталась всячески оклеветать движение сторонников мира, угрозами и репрессиями обуздать тех, кто активно противодействует войне. «Комитет цо расследованию антиамериканской деятельности» объявил что участники этого движения будут привлечены к ответственности. Он предложил Информационному центру сторонников мира в США зарегистрироваться – как «иностранному агентству», угрожая его руководителям в случае неподчинения тюремным заключением на срок до пяти лет и штрафом до десяти тысяч долларов. Но никакими репрессиями не остановить мощного движения сторонников мира. К началу 1951 года под воззванием подписались около трех миллионов американцев, в том числе виднейшие деятели науки, литературы и искусства.

В мае 1950 года в Чикаго состоялась широкая конференция в защиту мира. Среди делегатов были профессор Корнельского университета Филипп Моррисон, профессор Детройтского университета Кэтрин Чемберлен, доктор Мелиш, руководители Американского всеславянского конгресса Кржицкий и Пиринский и многие другие научные и общественные деятели. Свыше семисот делегатов от научных, женских, молодёжных, профсоюзные и религиозных организаций выступили против агрессивной политики «холодной войны» и «тотальной дипломатии», за запрещение атомного оружия. В своем обращении к американскому народу конференция заявила:

«Мы призываем всех американцев подняться на борьбу в защиту мира и не отступать перед трудностями этой борьбы. Все группы населения, партии, организации, общества должны сделать защиту мира своей первостепенной задачей. Мы призываем американских матерей и отцов посвятить свою жизнь этой благородной цели с тем, чтобы наши дети нашли в будущем мир. Мы призываем к всеобщему миру, движение в защиту которого должно стать духом нашего времени».

Еще более широкий размах антивоенные настроения приняли с началом интервенции в Корее. К голосу американской компартии, возглавляющей борьбу с разбойничьей интервенцией, присоединились голоса других прогрессивных организаций. Национальный комитет Всеамериканской профсоюзной конференции в защиту мира обратился к генеральному секретарю Организации Объединенных Нации Трюгве Ли с требованием прекратить военные действия в Корее и предотвратить использование американским правительством атомного оружия. Местные органы Всеамериканской профсоюзной конференции организующей демонстрации и митинги протеста трудящихся против этой грабительской войны. Национальный комитет прогрессивной партии в своем заявлении осудил американскую агрессивную политику против Кореи и Китая и призвал ООН принять меры к мирному урегулированию корейского вопроса. Все местные организации прогрессивной партии одобрили это заявление Национального комитета. Немедленного прекращения интервенции потребовал также Совет по африканским делам, объединяющий более ста негритянских профсоюзов, общественных и религиозных организаций.

В конце июня 1951 года в Чикаго собрался Народный конгресс в защиту мира. Участники Конгресса – 5 тысяч делегатов из всех 48 штатов – представляли все слои трудящихся и в первую очередь рабочий класс. Низовые профсоюзные организации послали на Конгресс 2 тысячи делегатов, фермеры – около 600 человек. Кроме того, среди участников были многочисленные представители передовой интеллигенции – писатели, ученые, артисты, студенты и т.д.

Все участники Народного конгресса единодушно осудили политику гонки вооружений и военных авантюр, проводимых правительством США.

Ныне простые люди Америки вместе со всем прогрессивным человечеством клеймят позором американских империалистов, применивших в Корее бактериологическое оружие.

День ото дня усиливается борьба сил прогресса и сил реакции, непримиримая борьба двух Америк. Идеалом одной из них является пресловутый «американский образ жизни», который дарует свои блага лишь кучке монополистов и их прислужников, а трудящихся обрекает на безработицу и нищету. В сегодняшней Америке, живущей по закону джунглей, хваленые «демократические свободы» сводятся к тому, что хищники Уолл-стрита имеют возможность свободно порабощать и неограниченно эксплоатировать миллионы американцев. Не довольствуясь этим, они стремятся поработить все человечество.

Другая Америка – это Америка трудящихся, Америка всех тех, кто стоит за прогресс и демократию, кто борется против войны, кто стремится к облегчению своего тяжелого существования, кто добивается права на труд, на отдых, на обеспеченную старость. Таких людей в Америке становится все больше и больше, их голос звучит все уверенней и громче. Будущее Америки принадлежит им.

Content

Н. Васильев
Америка с чёрного хода

ОТ АВТОРА

ПРЫЖОК ВО ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ

1. МОСКВА-АЛЯСКА

2. НА ЗАДВОРКАХ КОНТИНЕНТА

В МЕТРОПОЛИИ ДОЛЛАРА

1. МЕТРОПОЛИЯ ДОЛЛАРА

2. БЛЕСК И НИЩЕТА БРОДВЕЯ

3. СПАЙК-ДЖОНС-НОВАТОР

4. БУДНИ НЬЮ-ЙОРКА

5. ДВИГАТЕЛЬ ТОРГОВЛИ

6. ЛУРД ПОД СЕНЬЮ НЕБОСКРЕБОВ

7. УКРАДЕННАЯ ЮНОСТЬ

8. ЗА КУЛИСАМИ „АМЕРИКАНСКОГО ОБРАЗА ЖИЗНИ

9. ГОЛОС НАРОДНОГО ПЕВЦА

10. НАРОД В БОРЬБЕ

СТОЛИЦА ПОДЖИГАТЕЛЕЙ ВОЙНЫ

1. „БЕСПОДОБНЫЙ“ ГОРОД

2. ПОД КУПОЛОМ КАПИТОЛИЯ

3. БЕЛЫЙ ДОМ

4. ПО ТУ СТОРОНУ ПОТОМАКА

5. ЛОББИ

6. ПРОКЛЯТЫЙ СТАРИК ДЖИМ КРОУ

7. В ДЖУНГЛЯХ АМЕРИКАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

ПО ДОРОГАМ АМЕРИКИ

1. НЬЮ-ЙОРК - ВАШИНГТОН

Музей на Гудзоне

У Ниагарского водопада

В гостях у ирокезов

В квакерском штате

О чем мечтал Джи Ай…

Атлантик-сити

Последний этап

2. НА БЕРЕГАХ ЭРИ И МИЧИГАНА

В вотчине автомобильных королей

Детройтская интермедия

Чикагская петля

Апартаменты Джорджа Крофта

Под знаком «летающих дисков»

В горах Западной Вирджинии

3. ПО ФЛОРИДЕ

В Майами

Путь в Тампу

4. В АТЛАНТЕ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА