Тоон Теллеген

«Две старые старушки»

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ так крепко любили друг друга, что сделались несчастны. Кому это нужно, так они считали.

Любовь… — думали они пренебрежительно. Вот ведь чепуха-то!

Но поделать с собой ничего не могли. Они любили друг друга, при встрече не могли унять сердцебиения и по ночам сжимали друг друга в объятиях со страстью и горечью. И тогда одна говорила: «Ах, как же я все-таки тебя люблю!» А другая отвечала: «И так далее и тому подобное».

Они пили ром и херес, с каждым днем больше и больше. Все оставалось по-прежнему.

Они ели сапожный крем. Где-то они об этом читали. Черный сапожный крем, чайными ложками.

Они рассматривали друг друга под действием сапожного крема и замечали, что превратились в нечто бесформенное, распухшее, пучеглазое. У них выпадали зубы, они сипели и хрипели.

Ничего не помогало.

У них случались припадки.

Но они продолжали любить, и выкрикивали это друг другу с пеной и кровью у рта.

Когда действие сапожного крема кончалось, они сидели каждая в своем углу за ширмой, ненавидя любовь и того, кто ее выдумал, кто бы он ни был.

— Нельзя старикам любить! — кричали они друг другу.

— Нельзя!

Сердца их колотились.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ в четырех стенах, обрюзгшие, взвинченные, замочки сумочек: щелк — раскроют, щелк — закроют, и снова: щелк, щелк…

Одна сказала:

— А иди-ка ты знаешь куда?

— Куда? — спросила другая.

— Да к чертовой бабушке.

Вторая вскочила, швырнула пару стульев, испустила несколько воплей, упала в корчах на пол, поползла.

Немного погодя первая позвала:

— Ты уже там, что ли?

Вторая не отвечала, но застонала, и едкий чадный дым потянулся от нее.

Первая закашлялась, закрылась руками.

Вторая крикнула тогда:

— Я уже там.

Голос ее прозвучал мягко.

Первая старушка не решалась взглянуть на вторую. Послала же она ее прямиком по адресу.

И, покуда она так сидела, вторая старушка начала нашептывать ей на ухо, тихонько, бессвязно, безудержно.

Она рассказывала про чертову бабушку.

Так сидели они вдвоем, в один декабрьский день, около полудня.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ любили друг друга, но позабыли, что нужно при этом делать. Они иссохли, окостенели и довольно явственно похрустывали суставами.

— Можно попробовать поцеловаться по старинке, — предложила как-то вечером одна старушка.

— Отчего же нет, — сказала другая старушка, ошеломленная подобным предложением.

— А если из этого ничего не выйдет, что-нибудь да придумаем, — сказала первая.

С трудом поднялись они со своих стульев и, шаркая, побрели навстречу друг другу. Приблизившись, постояли немного, чтобы перевести дух. Затем они принялись обсуждать, как им держать руки во время поцелуя.

— Положим друг другу на плечи? — спросила одна старушка.

— Да. Или нет, постой. Все же не надо. На талию. Это гораздо лучше.

— А как мы при этом будем стоять — просто так, или станем ласкать друг друга? — спросила первая старушка.

— Ласкать, — сказала другая старушка.

Это было ранним вечером, в августе. Они кутались в вышитые шелковые шали — от сквозняка.

С улицы доносилось чириканье воробьев, аромат роз.

— Ну? — начала одна старушка.

— Погоди-ка, — сказала другая старушка. — С открытыми глазами или с закрытыми?

— С закрытыми, — ответила первая. — Я-то уж, во всяком случае, точно зажмурюсь.

— И я, — сказала другая старушка.

— Вот и хорошо. Ну, давай, что ли… — сказала первая старушка.

Они сдвинули головы, закрыли глаза, положили руки друг другу на талии и поцеловались. «С ума сойти… — думали они. — Значит, можем еще что-то!» Правда, до ласк у них так и не дошло: им нужно было сохранять равновесие.

Они целовались в течение целой минуты, пока у них не заболели губы. Тогда вновь, шажок за шажком, они попятились в разные стороны.

Солнце зашло. Черный дрозд распевал на крыше.

— Попробуем завтра еще разок? — спросила первая старушка осторожно.

— Хорошо, — согласилась другая, — но тогда уж я положу тебе руку на шею — думаю, я тогда вернее буду держаться. Как ты считаешь?

— Давай, — сказала первая старушка. Ее губы все еще обжигало или покалывало — она, вообще говоря, и сама толком не знала, что это было за чувство. Ей вспомнилось, как она стояла однажды на балконе, летним вечером, в темноте, давным-давно, и как та девушка неожиданно поцеловала ее, будто бы обознавшись, — у нее дрожали руки — и что она тогда тоже положила руку ей на шею.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ, в старом доме, в черте города.

Прямо над ними жил высокий старик, который изучал инкунабулы. Волосы у него были седые и вечно в беспорядке.

Старушки частенько судачили о нем и время от времени зазывали его к себе на чашку чаю.

Как-то в полдень они, смущаясь, спросили его, как он посмотрит на то, чтобы провести с ними ночь, между ними двумя. Ничего такого не будет, никаких поползновений, за это они ручались.

Старик залился краской — о таком он мечтал уже давно.

— Нет, — сказал он, — лучше не надо.

И подумал: ну почему я не сказал «да», отчего бы мне сейчас не сказать «да», совершенно чистосердечно?

— Ну тогда, может быть, вы нас поцелуете? Хоть разочек? — спросили старушки.

— Ну что ж, — сказал старик, — против этого ничего не имею.

Он поднялся, отодвинул стул и чмокнул старушек в щеку.

Но они хотели поцелуя в губы.

— В губы! — кричали они, тыча пальцем. — Вот сюда!

Старик опустил глаза, поцеловал их обеих в губы и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты.

— О, — воскликнули старушки, — это было просто восхитительно!

Они слышали, как старик взбирался по ступенькам, как он распахнул дверь своей комнаты, как плюхнулся на кровать.

Молча сидели они друг против друга и спустя недолгое время почувствовали себя неловко.

Когда стемнело, они задернули шторы и написали старику письмо.

Они писали, что, в сущности, они вовсе не такие, что они поддались чувству, что им осталось недолго, да и ему тоже, что жизнь по большей части была отвратительна и пуста, с этим ему придется согласиться, что они его очень, очень уважают и надеются, что он не захворает при воспоминании о прошедшем дне.

«Оно того не стоит, — писали они. — Это было просто маленькое недоразумение».

Они прочли письмо вслух, по очереди. Их щеки пылали. Они обе перечитывали его раз десять, и всякий раз, доставая его, зажмуривались и трясли головой. «Маленькое недоразумение», — повторяли они. Вот именно. Такое малюсенькое недоразуменьице.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и не стали отправлять письма.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Как-то раз одна старушка пришла домой и сказала:

— В моей жизни появился кто-то другой.

— О, — только и могла вымолвить вторая старушка.

Первая поставила на стол продуктовую сумку и рухнула на стул.

— Как это ужасно для тебя, — сказала она.

— Вообще-то… — начала вторая.

— Нет, — прервала первая старушка. — Это в самом деле ужасно. Это означает, что я собираюсь исчезнуть из твоей жизни. Это через пятьдесят-то лет!

Другая старушка — маленькая, серенькая, тощенькая — заглянула в продуктовую сумку и принялась выкладывать на стол покупки: яблоки, молоко, хлеб, сироп, сахар, средство для мытья посуды.

— Ну, до этого, пожалуй, не дойдет, — сказала она.

— Дойдет, и еще как! — крикнула первая с пылающими щеками.

— Кто же этот другой? — спросила вторая старушка.

— Не скажу. Этого я сказать не могу. Может, и хотела бы, да не могу. Нельзя.

— Ну что ж.

— Это тебе хоть понятно?

— Понятно.

— Нет, я думаю, это все-таки кошмар для тебя!

— Да ладно, что уж там. Если речь идет о твоем счастье…

— Счастье?! Я чувствую себя отвратительно. Я тебя бросаю.

Лицо у первой старушки горело, руки тряслись, голос дрожал, тогда как вторая говорила спокойно, медленно. Она, однако, не была уверена, что у нее внутри все нормально. Она принялась накрывать на стол.

За ужином первая старушка сказала:

— Поломала я, выходит, твою жизнь.

— Ну уж, прямо-таки… поломала…

— Да! Поломала! Именно что поломала! — вскричала первая старушка пронзительным голосом. — Лучше уж мне было умереть!

— Да… но если бы ты умерла… — с удивлением начала вторая старушка.

— Замолчи! — закричала первая старушка. — Как ты не понимаешь. Я еще никому в своей жизни зла не сделала. А теперь вот… ты…

Вторая старушка молчала.

Вечером первая старушка уложила вещи и ушла. Она ничего не сказала. Спускаясь по лестнице, она плакала. Ее чемодан грохотал по ступеням.

Вторая старушка безмолвно глядела из окна.

Так исчезла первая старушка из жизни второй.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в большой комнате среди картин, подсвечников, книжных полок, маленьких столиков и салфеток.

И вот как-то раз одна старушка осела на стуле, сползла на пол, побелела, вытянулась и умерла.

Совсем не сразу дошло до сознания второй старушки, что первая умерла. «Так-так, — подумала она, — стало быть, это и есть смерть».

Она не могла перетащить первую старушку. Да и, по правде говоря, подумала она, куда?

Она принялась рыться в ящиках, сама толком не зная, что ищет. Она бродила по комнате и думала: «Нужно что-то делать, нужно что-то делать…» Но что? Она присела к столу.

Через час-другой она подумала: «Сойду я теперь с ума от горя! Это очень даже возможно!» Но представить себе этого она не сумела.

Она начала всхлипывать, закрыла лицо ладонями. Внезапно она со страхом подумала, что никто, в сущности, не знал, до чего милой была первая старушка. «Кому теперь это растолкуешь», — подумала она. Она представила себе, как пытается объяснить это кому-нибудь — какому-нибудь мужчине в кожаной куртке, с толстым ремнем — и как этот мужчина грубо отталкивает ее и говорит: «Ой, да ладно вам. Все мы тут милые люди».

Немного погодя она встала и посмотрела в окно. «Ну и денек!» — подумалось ей.

В комнате было темно. Стоял ноябрь. До нее доносились звуки трамваев, самолетов и чаек. Она принялась барабанить пальцами по стеклу, колотить в стены, стучать ногами в пол.

Ближе к ночи она начала зевать, громко, с завыванием, пока не осипла и не свалилась в изнеможении.

Она лежала на ковре посреди комнаты, рука под голову, колени врозь. Позже, под утро, она уснула.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в маленьком домике на краю города.

За долгие годы они изрядно надоели друг другу. Но вот однажды они отправились путешествовать.

«Все же что-то новенькое», — решили они.

К их большому разочарованию, мир успел измениться. Они увидели, что люди сделались злобны и угрюмы.

Пошел дождь.

В поисках укрытия они забежали на какой-то заброшенный пустырь и забились в уголок у забора. Они держались друг за друга так крепко, что чуть не задохнулись. Колени у них подкосились, и они осели в жирную, чавкающую подзаборную грязь. Подняться на ноги им не удалось, они оцепенели от холода.

Так их и нашли.

Их забрали куда надо и допросили.

— Что вы там делали?

— Ничего особенного.

— Ничего особенного?

— Ничего особенного. Мы обнимались.

— Прямо там, в грязи??? Это вы-то???

— Мы любим друг друга, — прошептали они.

Человек, который их допрашивал, откинулся на стуле.

— Так, — сказал он и потер руки. — Любите, стало быть, друг друга.

— Ну да.

— То есть это вы любовь имеете в виду, так следует понимать?

— Любовь, да, — сказали старушки тихо.

Допрашивавший встал, подошел к шкафу, повернул ключ и распахнул дверцу.

— Ну так вот, — сказал он и вытянул оттуда женщину, которая стояла там, тесно зажатая между каких-то картонных коробок.

Он усадил ее на стул возле своего стола, достал из ящика щетку и принялся обмахивать ею женщину. Женщина улыбалась ему и показывала, где он прежде всего должен чистить: под коленками, у шеи, между лопаток.

— Однако и запылилась же ты, — сказал он мягко.

— Да, — согласилась она.

Он чистил ее с большой нежностью, в то время как она указывала ему на все новые и новые места.

— Вот что такое любовь, — сказал он старушкам, все еще продолжая водить щеткой. — Вот что означает любить. Вы бы и не подумали, а?

И он затолкал женщину обратно в шкаф и снова запер дверцу на ключ.

Старушки пришли в сильнейшее замешательство. Их трясло, они не могли вымолвить ни слова.

Человек вытолкал их из комнаты.

— Убирайтесь! — крикнул он им вслед.

Понурив головы, побрели они домой.

«Стало быть, мы всю жизнь ошибались, — думали они. — Всегда».

Их жизнь превратилась в кошмар. Всякое напоминание о том, что они прежде считали любовью, причиняло боль. Они исхудали и сгорбились.

Во сне над ними потешались вороны, начальники и дети.

Однажды утром они умерли, одна за другой.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили вместе много лет. Они были счастливы — так им казалось — и неразлучны. Они исходили из того, что в их жизни уже ничего не может измениться.

Но однажды утром одна из них сказала:

— Я хочу, чтобы ты ушла, немедленно.

Внезапно она как бы стала выше ростом, стояла разрумянившаяся, торжествующая. В ней появилось нечто величественное: сверкающие глаза, горделивая осанка. Она возвышалась над другой старушкой, как некая матрона.

Вторая старушка втянула голову в плечи. Она походила на мышку, такой маленькой и робкой она сделалась в считанные секунды.

— Хорошо, — сказала она.

Она встала, наткнулась на стол, обогнула стул и распахнула дверь.

Она не решалась оглянуться.

— Счастливо тебе, — сказала она, глядя в пол. И прошептала, неслышно для другой старушки: — Я люблю тебя.

— Давай не мешкай, — сказала первая старушки. — Ступай.

Вторая старушка вышла из комнаты, спустилась по лестнице, вышла на улицу. Она собралась с духом и исчезла. Назад она не вернулась.

В тот же день первая старушка утратила свою горделивость, принялась рвать на себе волосы, бегать повсюду, помещать объявления, расклеивать плакаты: «Разыскивается моя любимая подруга».

Она прожила еще много лет, мрачная, переполненная раскаянием. Что случилось с ней тогда, в тот миг, когда она вдруг сделалась огромной, гордой, торжествующей, — осталось для нее загадкой.

«Тот момент не имел ничего общего с действительностью! — думала она порой с сомнением. — Он относился к другому роду вечности! К смерти!»

Она бросалась на стены, колотила кулаком по столу, хлопала дверьми до тех пор, пока не падала бездыханная.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ дождливым днем сидели на лавочке под деревом. Они долго молчали и глядели на дождь и на низкое серое небо. Потом одна старушка спросила:

— Ты, может, ждешь кого-нибудь?

— Да нет, — сказала вторая старушка. — Или, впрочем, да, вообще-то… вообще-то я всегда кого-то жду. Но это так, в общем смысле.

— Да, — поддержала первая старушка. — И я тоже.

— В самом деле? — спросила вторая старушка.

— Ага.

— Мне всегда казалось странным о таких вещах рассуждать, — вымолвила вторая старушка. Она болтала под лавочкой ногами и разглядывала свои туфли. — Да и вправду сказать, жду-то я жду, да все без толку.

— И я тоже, — сказала первая старушка.

Довольно долго они сидели молча. Время от времени они искоса поглядывали друг на друга.

Люди торопились мимо них, почти бегом, с поднятыми воротниками или под зонтиками.

— А знаешь, — сказала вдруг первая старушка, — может, мы с тобой ждем друг друга?

— Да! — сказала вторая старушка. — Верно! Ты, стало быть, ждешь меня, а я — тебя!

Это были две одинокие старушки. У них была пустая жизнь за плечами и еще несколько лет впереди, и внезапно они заключили друг друга в объятия и пылко поцеловались, прижимаясь стиснутыми губами. Их головы покачивались взад и вперед.

И вдруг они вздрогнули, разжали руки, отпрянули друг от друга. Что им, в сущности, было друг от друга нужно? Во рту у них пересохло, пальцы тряслись. Могли ли они довериться друг другу? Не затевали ли они чего-либо от лености? От жадности? От скаредности? Не стали ли они жертвами какого-нибудь нелепого совпадения?

Это тянулось довольно долго — так что стемнело и они успели замерзнуть — покуда не смогли договориться, вступать ли им друг с другом в любовные отношения (другого выражения они подобрать не сумели) или оставить происшедшее на единственный вечер и единственный поцелуй.

— До чего же нелегкий выбор! — сказала одна старушка.

— Невероятно! — сказала другая.

Кто бы мог подумать, что это решение может оказаться таким трудным.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в тесной темной каморке под крышей. Они очень любили друг друга, но в то же время на душе у них было неспокойно. В сущности, думали они, эта комната достаточно просторна для одной из нас, но никак не для обеих.

Эта мысль становилась все настойчивей, преследовала их день и ночь, и вот как-то утром одна старушка заявила:

— Какая бы там наша любовь ни была, а дальше так продолжаться не может. Кто-то из нас должен уйти.

— Да! — согласилась вторая старушка. — Давай я уйду.

— Нет-нет, — возразила первая старушка. — Я вовсе не это имела в виду. Я сама уйду.

Друг для друга они были готовы на все.

В конце концов первая старушка взяла две палочки и сказала:

— Кто вытянет длинную, тот выиграл и имеет право решать, кому уходить и когда.

Вторая старушка вытянула короткую, и на следующее утро, спозаранку, еще до восхода солнца, в предрассветной тишине, первая старушка забралась в большой мусорный мешок, стоявший на улице у фонарного столба. Вторая крепко завязала мешок.

— Какая ты все же храбрая, — сказала она.

— Храбрая? — переспросила первая старушка сдавленным голосом. — Почему? Я ведь люблю тебя. Это же в порядке вещей?

— Да, — сказала вторая старушка. — Ну, прощай. Я пошла домой.

Через пару часов она увидела из окна, как мешок исчез в мусороуборочной машине.

— «Почему, почему мне никогда ни в чем не везет, — думала она. — Ни в лото, ни в картах, ни в детстве в стеклянные шарики… Никогда мне счастья не было, никогда».

Она долго маялась в то утро. Принималась вытирать пыль, перемывала чистые чашки, штопала старые прихватки, для чего-то кипятила воду.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ вышли из дому — стоял прекрасный день, а они вот уже несколько месяцев не ступали за порог.

В тот же миг они были сбиты с ног.

«Ничего удивительного», — подумала одна старушка.

«Какие же мы все-таки дуры», — подумала другая.

Они лежали на земле, а перед ними стоял малюсенький человечек. Такого крошечного человечка им еще встречать не доводилось.

— Виноват, — сказал он.

— В чем? — удивились они.

— Как это в чем? — в свою очередь удивился человечек. — Да в том, что налетел на вас, вот в чем.

Они не могли поверить, что он сумел сбить с ног их обеих, и так и сказали:

— Ну, для этого, вообще говоря, вы ростом не вышли.

Человечек взглянул на них опечаленно и опустил глаза.

— Ну хорошо, хорошо, — сказали они. — Вы сбили нас с ног, отлично.

Человечек захныкал. Это было невыносимо. Он скулил, как щенок.

— Да ладно же! — закричали старушки. — Вы нас обеих с ног свалили! И теперь — весьма сожалеете! Ладно!

Они кричали изо всех сил и сами уже верили своим словам.

Человечек перестал хныкать, но продолжал вздыхать.

Он уселся на край тротуара, обхватив ладонями голову.

Старушки от боли не могли подняться; к тому же, у них наверняка было что-то сломано.

Наступил вечер, начало подмораживать. Они лежали там, на тротуаре, перед своим домом. Маленький человечек, вздыхая, сидел напротив.

Где-то на часах пробило одиннадцать. Издалека до них доносилась приглушенная музыка.

— Вам не пора ли домой? — спросили они наконец.

Человечек поднял голову и кивнул. Он рассказал, что живет у реки и у него есть небольшая лодка. Но чтобы ее на воду спустить, нет, до этого никогда не доходило. Он бродит по городу изо дня в день, неутомимый, не замечая ничего вокруг. У него нет никакой цели.

(В тот же самый день другой человечек, неподалеку, вдруг проникся верой — хотя совершенно не хотел становиться верующим. «Чушь! — кричал он. — Ни во что не собираюсь верить, ни во что!»

Он размахивал руками и причитал, но это ему не помогло: он уверовал и смотрел из окна с изумлением. «Ну, если ты мне утешения не пошлешь!» — молился он с яростью.

А еще одному человечку, на той же самой улице, в тот же самый день, до смерти захотелось пирога с можжевеловой водкой — и он решил, что счастлив — хотя пребывал в отчаянии и никогда, ни одной секунды счастья ему не перепадало.)

Человечек ушел. Старушки лежали еще некоторое время, пока какой-то прохожий не помог им подняться и войти в дом.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ привыкли друг к другу настолько, что одна частенько ставила свою чашку на вторую, а другая придвигала свой стул к первой и устраивалась читать газету на ее спине.

Они любили друг друга, часто это повторяли, и больше им говорить было особенно не о чем.

Если же они все-таки заговаривали о чем-нибудь, то говорили друг другу не «ты», а «оно»: «Во как оно скособочилось-то» или «Да оно едва на ногах стоит, как только не упадет?!»

Когда же им случалось не удержаться на ногах, они, тряся головами, помогали друг другу подняться.

По утрам они смахивали друг с друга пыль и, опираясь друг на друга локтями, молча пили кофе.

А по ночам одна старушка забиралась под другую, плотно укутывалась в нее, поворачивалась на бок и засыпала.

Когда одна из них в конце концов умерла, вторая выволокла ее на улицу, положила на краешек тротуара и присела сверху, чтобы перевести дух.

— Вы на ком-то сидите, — сказал, проходя мимо, какой-то старичок.

— Да нет, — отвечала старушка. — Ничего подобного.

Немного передохнув, она встала и отправилась домой.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ стыдились того, что сделало с ними время: своей сутулости, морщин, шарканья, трясущихся рук.

Когда им случалось взглянуть друг на друга, они опускали глаза и старались как можно меньше разговаривать.

Они одевались в темноте, никогда больше не заглядывали в зеркало.

Если же ночью, увидав во сне что-нибудь приятное, одна из них обнимала другую, та — если не спала в это время — отодвигалась на край постели, как можно дальше, и лежала там, в мертвом молчании, с ледяными ногами.

Они стыдились знакомых. Они стыдились того, что в обозримом будущем им предстояло сделаться больными развалинами. А более всего они стыдились того, что им предстояло умереть, и стыдились всей сопутствующей этому суеты: заключения о смерти, обряжания, выноса тела, отпевания, всхлипов, погребения. Всех этих посторонних людей рядом с их остывшими телами.

При мысли о том, что им предстоит все это, их пробирала дрожь.

По большей части они молча сидели в своей большой сумеречной комнате и без конца пытались припомнить что-нибудь светлое. Но чувство стыда мешало им. Они вздыхали и покашливали. Порой одна из них начинала тихонько плакать.

Другая не решалась ее утешать. «Я уж и забыла, как это делается, — думала она, — еще натворю чего».

Одна из них находила отвратительным то, что они так стыдятся друг друга, и кроме того, самое чувство отвращения было ей ненавистно в самой себе.

Что касалось другой, то она предпочла бы родиться собакой, из тех, что живут не более десятка лет, или бабочкой. «А еще лучше было бы, — думала она, — если бы люди были совершенно другими существами, когда мне пришлось родиться одной из них».

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ очень любили друг друга. Они осыпали друг друга ласками, целовались и обнимались всякий раз, как только им удавалось улучить момент.

Происходящее вокруг их не занимало, они были заняты только друг другом.

Но счастливы они не были.

Если быть абсолютно честными, думали они, совершенно честными и действительно кристально честными, то мы любим друг друга недостаточно. В сущности, думали они, вполне вероятно, что в глубине души мы совершенно неспособны любить!

Они изо всех сил старались не задумываться над этим и поменьше заглядывать себе в душу. Но им это удавалось все реже и реже.

Ночью, уставясь в темноту неподвижным взглядом и делая вид, что спят, они пытались придумать — желательно поскорее, ведь они были стары и смерть была не за горами, — как сделать так, чтобы любить друг друга сильнее.

Они покупали учебники о любви и выучивали наизусть целые главы. И всякий раз говорили друг другу:

— Ну вот, видишь, — и безнадежно покачивали головами.

Их одолевали усталость и головокружение. И порой, когда все вокруг казалось расплывчатым и неверным, они устремлялись друг к другу в объятия, но, не оценив расстояния, валились на пол, как кули с мукой.

Однажды они упали так сильно, что не смогли подняться.

— Может, хоть теперь мы любим друг друга достаточно, — с трудом произнесла одна старушка. — Ох, хотела бы я верить!

— Я тоже, — всхлипнула другая старушка. — Но ведь это же все равно не так.

Медленно, очень медленно дотянулись они друг до друга и, не в силах сдерживаться, принялись целоваться с еще большей страстью, чем когда-либо. В глазах у них потемнело. Они не могли выговорить ни слова. Но они знали, что этого все равно недостаточно. Хотя это, наверно, было неважно.

Наступил вечер, а они все лежали в отчаянии.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили на чердаке в центре города, две маленькие скрюченные старушки.

Иногда одна из них трясущейся рукой наносила на губы мазочек помады, припудривала щеки и запинающимся голосом произносила, уставясь в пол перед собой:

— Может, поцелуешь меня разок?

Вторая подходила поближе, но не осмеливалась взглянуть на губы в красной помаде и на розовые напудренные щеки и бормотала:

— Ну давай.

И целовала, но по большей части промахивалась и клевала в щеку или даже в ухо.

А временами другая, натянув коротенькую юбчонку и подбоченившись, прикрывала глаза и говорила:

— Если бы ты сейчас могла обнять меня и подумать, только подумать: «Я люблю тебя…»

И первая бормотала:

— Ладно.

И дрожащими пальцами вцеплялась в плечи другой старушки.

По большей части это случалось с ними днем, когда лучи полуденного солнца проникали в оконце на крыше, и на их чердаке становилось тепло.

Они никогда толком не знали, как полагается заканчивать подобный поцелуй, и обычно говорили: «Спасибо тебе» или «Это было очень любезно с твоей стороны», и расходились по разные стороны стола.

И пока они так сидели, наступал вечер, и они не произносили ни слова, лишь тогда в полной мере ощущая, насколько сильно они любят друг друга. «Очень, — думали они. — Очень».

Они могли бы сказать друг другу об этом. Но им казалось, что о таких вещах лучше молчать и смаковать переживаемые ощущения в тишине. Смаковать переживаемые ощущения — вот что они находили самой восхитительной вещью на свете.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в большом старом доме на краю города.

Прямо над ними жил жалкий-прежалкий старичок, помешавшийся от одиночества. У него был толстый затылок и маленькие глазки с красными, вывернутыми наружу веками.

Иногда он стучался в комнату к старушкам, и они вместе пили чай.

В один прекрасный день старичок сказал, напряженно уставившись в свою чашку:

— А знаете, со мной за всю мою жизнь ни разу ничего такого не приключилось.

— Ну да, и с нами тоже, — поддержали старушки, — тоже никогда ничего такого.

— Да нет, — сказал старичок, — я вовсе не это имею в виду.

— Ах вот как, — сказала одна старушка.

Старичок посмотрел в пол, провел руками по волосам и, запинаясь, выговорил:

— Я вот о чем. Я бы очень не прочь разок это самое…

— Это самое? — переспросила удивленно вторая старушка.

— Ну да, — сказал старичок.

— А что «это самое»?

— Ну это… с вами.

— С нами?

— Ну да, очень бы я был не прочь с вами это самое разок, ну, потрогать у вас кое-что, ну, в общем, вы понимаете, о чем я…

— Да, — сказали старушки. — Понятно.

Воцарилось молчание. Атмосфера накалялась.

Затем одна из старушек сказала:

— Нет, мы не хотим, нельзя.

Старик вскочил и крикнул:

— Ну что вы как дети, в самом-то деле! Ну просто как дети, и все тут!

И не успели старушки ничего сказать, как он, хлопнув дверью, выскочил из комнаты.

Старушки остались сидеть подавленные.

— Ну, это же ничего, что я так сказала? — спросила одна.

— Да нет, — сказала другая старушка. — Я вот как раз об этом и думаю.

Был полдень. Комнату заливало солнце.

Через некоторое время старушек начали одолевать сомнения. Они думали о том, как одинок этот старик, о том, что он, возможно, теперь бесконечно огорчен.

— У нас-то с тобой есть мы с тобой, — сказали они. Они подумали о том, что жизнь старика, вероятно, была сущим адом, что в нем бушевали инфернальные страсти, что ни один луч света не проникал в его душу — вполне вероятно.

Часом позже они взобрались по лестнице и постучались в дверь его мансарды.

— Кто там? — спросил он.

— Это мы, — сказали они. — Можно зайти?

— Нельзя.

— Вам можно… это самое.

— Нет, я больше не хочу.

— Ну… за коленку.

— Нет!

— Под юбки — хоть до каких пор…

— Нет! Убирайтесь! Прочь!

Они вернулись к себе.

Было уже за полдень. Солнце зашло, окрасив крыши красным. За окном возились стайки воробьев, слышался шум автомобилей, самолетов.

Они понуро взглянули друг на друга. Он бы мог проделать с нами все, подумали они. Все, что угодно.

Слышно было, как он топает ногами, хлопает дверьми.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в комнатах с красными плюшевыми креслами, тяжелыми гардинами.

Они любили друг друга и за многие годы привыкли думать, что счастливы.

По ночам они осторожно целовались, гладили друг друга по увядшим плечам.

Но вот мало-помалу одна из старушек начала ощущать себя несчастной. Она и сама не знала, когда возникло это чувство и почему. Это было, как если бы она скользила с невысокой горки. Но катилась при этом она одна.

Как-то раз она сказала другой старушке:

— Не надо бы тебе меня больше любить.

Это заявление было такой неожиданностью для второй старушки, что она упала и больно ушибла спину.

— Больше не любить тебя? — сказала она. — Что же мне тогда делать?

— Презирать меня, — сказала первая старушка.

Вторая старушка не смогла ничего на это ответить из-за перехватившего горло тяжелого чувства горечи, прежде ей незнакомого.

Неделю за неделей первая старушка продолжала твердить одно и то же: «Ты не должна больше меня любить» или «Ты в самом деле должна меня презирать». У нее было чувство, что она все быстрее и быстрее летит с горы. Навстречу пропасти.

Вторую старушку это утомило, и она постепенно начала испытывать отвращение к первой старушке, к ее словам, к ее унылым объятиям.

«Она права, — в конце концов с горечью подумала она про себя, — презирать ее надо, и все».

Они решили, что не станут больше прикасаться друг к другу и говорить о любви и страсти.

Они жили еще несколько лет в окружении своей мебели, картинок на стенах и фотографий давно прошедших лет, когда они ездили в Италию, катались на лошадях, были свидетельницами на свадьбах.

Никто не замечал в них никаких перемен.

— До чего же они симпатичные, эти старушки! — говорили соседи.

Пропасть, в которую они, наконец, упали, была мягкой, выстеленной пухом, но пахла отвратительно.

Они умерли, одна вскоре после другой.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Жила-была одинокая старушка; она всю жизнь была одинока.

И вот ей позвонила другая старушка.

— Можно мне к вам зайти? — спросила она.

— Откуда вы меня знаете? — спросила первая старушка.

— Так, слыхала.

— От кого?

— Да уже не помню.

— Ах так.

Некоторое время спустя они вместе пили чай. Был поздний полдень. Смеркалось.

— А занимались вы любовью когда-нибудь? — спросила старушка, что пришла в гости.

— Нет.

— А знаете, как это делается?

— Нет, вообще говоря, не знаю.

Они разделись и забрались в постель, две старые, покрытые морщинами старушки.

Они лежали, укрывшись одеялом, и гладили друг друга.

— А получится ли у нас как надо? — спросила одна.

— Да получилось уж, в лучшем виде, — сказала другая.

— Да, я тоже так думаю.

Немного спустя одна старушка спросила:

— Ну а вообще-то, читали вы что-нибудь про это дело?

— Да нет, ничего такого.

— И я нет.

Они целовались, время от времени хихикали, потом уснули.

Посреди ночи первая старушка проснулась. «Ох, — подумала она, — вообразить только, что некоторые люди никогда ничего подобного не испытывали». Ее мысли все время возвращались к бутерброду с ломтиком выдержанного сыра: ничего вкуснее, по ее мнению, придумать было невозможно.

Вторая старушка заворочалась в постели и пробормотала:

— Здорово все же было, а?

— Ага.

Обе они думали: вот, бывает же такое… а если бы мы были помоложе, это было бы еще лучше? Неужели!

Они поразмышляли о слонах, взрывах и загадочных убийствах и снова уснули.

На следующее утро первая старушка сказала:

— Ну, теперь тебе пора.

— Нет, — сказала вторая.

— То есть как это нет? Это мой дом!

— Ах нет, никуда я не пойду. Я люблю тебя.

— Это совершенно неважно.

— Это очень важно.

— Ничуть!

— А я все-таки не уйду!

Первая старушка схватила вторую за плечи.

— Уходи! — завопила она. — Убирайся! Вон!

— Нет! Ни за что! — сказала другая старушка. — Я больше никогда не уйду. Я люблю тебя. Я буду тебе верна. Ты увидишь!

Борясь и толкаясь, они постепенно приблизились к двери. Там они повалились на буфет. За стеклянными дверцами послышался звон бьющейся вдребезги посуды. Старушки тяжело дышали.

Наконец, обессиленные, они рухнули на пол.

— Кошмар, — сказала одна старушка. — Ужас, ужас.

— Никогда не думала, что способна так сильно кого-нибудь любить, — сказала вторая старушка. — Только представь себе: ведь почти всю жизнь прожила! Бывает же такое!

Первая старушка ничего больше не сказала, чувствуя, как колотится ее сердце, и до того закашлялась, что ей пришлось приподняться и сесть.

Вторая старушка спросила:

— Может, тебе воды?

Первая старушка кивнула.

— Ну, давай воды… — сказала она.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Две старушки жили в маленьком домике. Рассудок их постепенно слабел. И мало-помалу ими начал овладевать страх, что они больше не любят друг друга.

Это были весьма тяжелые мысли, с которыми они тщетно пытались бороться. Они как можно чаще старались говорить друг другу о своей бесконечной любви. Они и кричали об этом, и нашептывали неожиданно на ушко. Трясущимися руками писали они друг другу записки, которые посылали по почте и распечатывали дрожащими пальцами, а по ночам притворялись, что разговаривают во сне, и сквозь сумятицу неразборчивых фраз бормотали: «Я люблю тебя».

Это было чересчур. Они знали, что это было чересчур. Они чувствовали, что их любовь ускользает от них, как скользкая рыбка из их неловких старых рук.

Они крепко прижимались друг к другу, целовались, поглаживали друг друга, покусывали за ушко.

До тех пор, пока силы их не иссякли и они не поняли, что любви больше нет.

Тогда они уселись на лавочке. Вид у них был усталый и бледный. Они обняли друг друга за плечи, понурились, покачали головами и сказали:

— Стало быть, мы больше не любим друг друга.

— Стало быть.

Они долго молчали. Потом одна старушка сказала:

— Но мы-то в этом не виноваты.

— Да нет, конечно, — сказала другая старушка. — Конечно, нет.

— Как это странно, — прошептала первая старушка немного погодя, — что мы больше не любим друг друга.

— Не говори, — прошептала вторая старушка.

Они потрепали друг друга по плечам, утешая, и на них снизошло странное чувство тепла и умиротворения, какого они до тех пор еще никогда не испытывали.

— Я думала, что теперь буду чувствовать себя совсем по-другому, — сказала одна.

— Я тоже, — сказала другая.

Так сидели они часами, в сумерках, ноябрьским вечером, незадолго до смерти.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ так долго жили вместе, во втором этаже, в унылой мрачной округе, что исхудали и иссохли.

Они перестали выходить на улицу. Соседи делали за них покупки, а то и вовсе забывали про них.

Спали они мало, потому что во сне им непременно являлись толстые, лоснящиеся мужчины, которые бормотали вздор и грозили им пальцем. Старушки предпочитали бодрствовать.

Днем они усаживались рядышком на подоконнике, болтали ногами, перебирали свои воспоминания и говорили: «Ах да!» или «Это уж точно».

В молодости они обе были влюблены в одну большую толстую нерешительную женщину, и только потом друг в друга.

В один прекрасный день они сделались такими худыми и легонькими, что ветер подхватил их и смел с подоконника. Он раздул их юбки, и, медленно кружась, старушки опустились на землю.

Они уже так долго не выходили за порог, что с изумлением указывали друг другу на разные диковинки.

— Смотри, смотри!

— А вон там!

Они уселись на тротуаре, подобрали под себя ноги и разгладили юбки.

Какой-то старичок шел по улице и разбрасывал перед собой хлебные крошки. А кто-то другой говорил: «Кыш, кыш!»

Они подтолкнули друг друга локтями, потерли руки и просияли от удовольствия. Старые-престарые старушечки. Осенним днем.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в домике в центре города.

Этажом выше поселился маленький толстый человечек. Он был лыс, от него исходил запах сыра.

Когда ночью старушки укладывались в постель и принимались ласкать друг друга, человечек колотил в пол и кричал:

— А ну тихо!

Когда же они потихоньку целовались, он не унимался: бум! бум! — и раздавался его голос:

— Я все слышу! Прекратите наконец шуметь! Староваты вы уже для таких-то штучек!

Старушки перешептывались: «А что, в самом деле мы уже стары для любви?» Сами они этого не знали.

Всякая ласка, всякий поцелуй были слышны человечку.

И порой даже посреди ночи, когда они уже давно лежали рядом без движения, он кричал:

— Так-то оно лучше!

Они надеялись, что он умрет.

Заниматься любовью днем они не умели, как-то не выучились. Малейший лучик света раздражал их.

Однажды ночью они решили не обращать на него внимания.

Они поцеловались.

Бум-бум.

— Прекратите!

Они не прекратили.

Минуту спустя человечек вломился к ним и возник перед ними в своей желтой пижаме.

— Совсем, что ли, из ума выжили? — закричал он с пылающими щеками.

Старушки перепуганно взглянули на него.

— Я вас предупредил! — сказал он. Его голос сорвался.

После этого старушки уже не занимались любовью и спали как можно дальше друг от друга на разных краях постели.

Человечек при встрече здоровался с ними удовлетворенно.

— Добрый день, сударыни.

— Добрый день, сударь.

Он не умер. Умерли они, одна за другой.

Их похоронили без особой суеты. Дальний племянник одной из старушек в одиночестве следовал за гробами в дождливые дни похорон.

А со старушками случилось вот что.

Как-то раз среди ночи, когда они обеспокоили толстого коротышку-соседа своими ласками, он выломал им дверь, смахнул со стола вазу и плюнул им в лицо.

Они были потрясены и вскочили с постели.

Человечек ушел.

И тогда старушки обменялись быстрым поцелуем, таким сильным и страстным, каким только могли, и целовались, пока он не вернулся в свою комнату и вновь не прижался ухом к полу, чтобы подслушивать за ними.

Это был незабываемый поцелуй, решили они.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ, всю жизнь любившие друг друга страстной любовью, оставались ревнивы до седых волос. Ревность следовала за ними по пятам, терзала их. Когда одна из них выходила из дому, вторая приникала к окну: не заговорил ли кто с той, не улыбнулась ли она кому, не сунул ли ей кто в руку секретную записочку?

Жизнь казалась им тяжелой, почти невыносимой. Мучения и тревоги наконец одолели их, и одна из старушек умерла.

«В этом нет ничего страшного», — частенько говорили они друг другу. Они были неверующие, эти старушки. «После смерти ничего нет», — так они всегда думали. Хотя никогда об этом не говорили, считая подобные разговоры пустословием. Однако, к своему удивлению, первая старушка заметила, что и собственная смерть не разлучила ее со второй старушкой. Тело ее унесли и похоронили. «И все-таки она оставалась там — моя душа, что же, назовем это моей душой, — думала она, — и могла слышать и видеть, и даже читать мысли. Как странно, как странно!» Ей казалось, что ее несправедливо обидели, — выходило, что правда была за верующими, а не за ней!

Но поделать было ничего нельзя. Она следовала за другой старушкой, как привязанная. Ей не удавалось ни улететь, ни раствориться в небытии.

К ее вящему удовлетворению, глаза у второй старушки частенько бывали на мокром месте, особенно в первые несколько недель, и она всхлипывала и взывала:

— Где ты? И почему я только не умерла первой? Ох, как же я тебя любила! Ну почему тебя здесь нет?!

«Поймешь когда-нибудь», — думала первая старушка.

Потом на первую старушку посыпались упреки, которые она находила несправедливыми: «Ты вечно думала только о себе»; «Иногда я тебя просто ненавидела!» И однажды: «Собственно, я даже рада, что тебя больше нет».

Первая старушка приходила в ярость, металась по комнатам. «Что же, это теперь вечность будет продолжаться?» — думала она. Ее трясло, — по крайней мере, ей так казалось. Но пощады не было.

Однажды, в полуденный час, вторая старушка встретила в парке другую маленькую одинокую старушку.

Через некоторое время старушки уже ежедневно навещали друг друга, обнимались и нежно покусывали друг друга за ушко.

Вторая старушка утверждала, что еще никогда не была так счастлива.

«Смерть ужасна, ужасна! — думала первая старушка. — Знал бы кто-нибудь!»

Но она понимала и то, что при жизни никому таких вещей постичь не дано и что верующие, скорее всего, просто верно угадали.

Она замирала рядом со второй старушкой при каждом ее поцелуе, прислушивалась к стонам наслаждения и чувствовала себя опустошенной, заброшенной. И не знала, куда деваться.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка сидела у смертного одра другой старушки.

Вторая старушка велела ей уходить.

В отчаянии стояла первая старушка за дверью. Она сжала руки так, что ногти одной руки вонзились в ладонь другой, закусила губу и вновь вошла в комнату.

— Я хочу посидеть с тобой, — сказала она.

— А я хочу быть одна, — возразила вторая старушка.

— Я буду тихо.

— Нет! Дай ты мне умереть спокойно.

— Я тебя люблю.

— Оставь меня одну! Это слова умирающей, понимаешь ты это или нет? Ступай же!

Она выкрикнула это из последних сил.

Первая старушка вышла из комнаты разбитая, с пульсирующей в висках головной болью. Она прижалась ухом к двери и прислушалась. Вскоре она услышала медленное, размеренное дыхание и легкий храп. Очень осторожно, на четвереньках, она вползла в комнату. Иначе она поступить не могла. Сжавшись в комок, она уселась в ногах кровати.

В комнате было темно.

Вторая старушка неподвижно лежала на постели.

Было тихо.

Немного погодя вторая старушка тяжело вздохнула и медленно проговорила, надолго замолкая между словами:

— Не думай, я все слышала.

После этого она умерла. Непродолжительный хрип — и ее не стало. Долго еще сидела первая старушка на полу. Потом встала и наклонилась к холодному телу второй старушки.

Ее головная боль прошла. Но теперь ужасная мысль пронзила ее мозг. «Бросила меня, — заключила она, — вот оно как. С собой бы она такое проделать не позволила, — с горечью подумалось ей. — Бросишь ее, как же». Она принялась рвать на себе волосы, прядями.

Ей следовало бы вызвать врача, позвонить внучатой племяннице и гробовщику. Но ничего этого она не сделала. Она присела рядом со второй старушкой.

Распахнулось окно. Ледяной ветер ворвался в комнату. «Даст Бог, просквозит меня, — подумала она. — О, хоть бы мне уж насмерть простудиться».

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка сказала:

— Жаль, все-таки, что ничего нельзя оставить на память о покойнике.

— Что ты имеешь в виду? — спросила другая старушка.

— Ну, скажем, руку там, ногу или нос…

— Но волосы же можно сохранить, или ногти?

— Да ну, это что, — сказала первая старушка. — Нет, я имею в виду что-нибудь такое цельное… ну, как бы это объяснить… да нет, все равно не положено.

— А почему не положено? — спросила вторая старушка.

— А по закону. Нельзя покойников на сувениры разбирать.

— Ах вот оно как, — сказала вторая старушка. — Вот не знала.

Тогда первая старушка рассказала, что в детстве у нее была собака и что однажды она замерзла, ночью, в саду. Та ночь выдалась очень холодной, а собаке где-то защемило пасть капканом, и она не могла лаять. Ее нашли на следующее утро, заледеневшую в камень. Отец хотел поднять ее, но уронил, и одно ухо откололось и отлетело в сторону.

— Когда промерзаешь насквозь, и очень быстро, то прямо в фарфор превращаешься, — сказала первая старушка.

— Ого, — сказала вторая.

— И мы это ухо оставили себе.

Старушки любили друг друга и готовы были друг для друга на все. Они чувствовали, что им осталось недолго, и сострадали той из них, которой придется остаться с пустыми руками, как они это называли.

Однажды ночью, в трескучий мороз, вторая старушка выскользнула из дому. Она разделась догола, сложила свои веши в сарае и уселась на перевернутое ведро на садовом столике.

Первая старушка нашла ее на следующее утро.

Горе ее было бесконечно. Она содрогалась от рыданий в своей поношенной меховой куртке. Она хотела погладить вторую старушку, но та с тяжелым стуком свалилась с ведра на стол, а со стола на землю.

И от нее откололось все: пальцы, уши, ноги по щиколотку.

Первая старушка отпрянула, но все же подобрала пару пальцев и сунула в карман.

Несколькими часами позже явился владелец похоронного бюро, краснолицый толстяк.

Его сопровождал молчаливый помощник.

— Холодно, — сказал владелец похоронного бюро. — Вот же ведь холодина!

Мужчины уложили мертвую старушку в гроб и принялись подбирать отбитые члены.

— Еще кое-чего не хватает, — сказал владелец похоронного бюро. — Пары пальцев недостает.

Вместе с помощником они ползали по саду, шарили в кустах и рылись в заледеневших отбросах.

— Ну вот что, — сказал наконец владелец похоронного бюро. — Закатились они куда-то. А может, и хорек утащил. Слыхали, небось, сейчас в этих местах страсть сколько хорьков расплодилось?

— Нет, не слыхала, — сказала старушка.

— Точно, — сказал владелец похоронного бюро. — Бандиты, одним словом бандиты. Просто ублюдки, если позволите употребить выражение. Прямо все подряд тащут. Однако, не пройдете ли в дом. Уж очень подмораживает. Охо-хо.

Старушка спрятала пальцы в пустую банку из-под варенья. С каждым месяцем они все больше сморщивались и желтели. Иногда ей нестерпимо хотелось достать их из банки и прижать к щеке. Но она сдерживалась. И все же ее не оставляло ощущение, что пальцы по-прежнему были неотъемлемой частью другой старушки, а остальное было просто невидимо и неподвижно сидело на каминной полке и глядело на нее.

— Все может быть, — говорила она. — А если это так, то ты меня сейчас слышишь. Здравствуй, лапочка.

Иногда она сожалела, что взяла два пальца и ни одного уха. Она так любила уши второй старушки. Многие годы напролет она нежно покусывала их и нашептывала в них: «Ах, как же я все-таки тебя люблю».

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка придиралась ко второй старушке, предостерегала ее и записывала все ее проступки: «Не смотри с таким убитым видом», «Смени-ка запашок, для разнообразия», «Что ты с таким шумом руки моешь», «Ешь потише, свинячь поменьше», «Неужто тебе нечего надеть, кроме этого зеленого платья?», «Отвечай внятно и, прежде всего, с улыбочкой».

Каждое предупреждение, каждое требование она повторяла по сотне раз. Она вела им учет. Но это не помогало.

И тогда она вытолкнула вторую старушку из окна, с четвертого этажа.

Полиции она это объясняла так:

— Но я же ее предупреждала, и не раз, и не два — сотни раз! — Она размахивала записками, на которых учитывала свои придирки. — Только про одно это зеленое платье, которое на ней было, ну, вы видели, вот это, сто тридцать раз, да нет, какое там, сто сорок раз я ей повторяла, что меня от него тошнит, от этого платья! Но она же не слушала. Она никогда не слушала!

В ярости она топала ногами.

— Я ее любила, — кричала она. — Для меня это ужасней, чем для кого другого. Вы-то ее не знали. — Она оглядывалась вокруг в поисках кого-нибудь, кто был бы способен ее понять. — Что она была для вас? Да ничего. А для меня — все на свете.

Один из полицейских поскреб под подбородком и сказал:

— Придется нам арестовать вас.

— Арестовать? — вскричала первая старушка. — После всего, что мне пришлось пережить?

В камере, куда ее посадили, она трясла решетки, барабанила в дверь, швырнула надзирателю в лицо миску с едой.

— А записывать я начала только через много лет! — кричала она. — Я годы напролет терпела!

В заключение судебного заседания судья предоставил ей слово.

— Я ее предупреждала. Что мне еще оставалось делать? — спросила она.

Судья взглянул в свои бумаги и промолчал.

— Ну что?

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

По ночам они лежали без сна в одной большой кровати, в пронизанной сквозняками мансарде, широко раскрыв глаза, в страхе перед смертью.

Одна была высокая, толстая. Вторая — маленькая и сухонькая — лежала рядом с первой, свернувшись калачиком.

В темноте при любом шорохе они думали: «Вот она». Они крепко прижимались друг к другу, целовались, осыпали друг друга ласками с такой же страстью, как и пятьдесят пять лет назад. Но это не помогало. Ничто не помогало. Смерть кружила поблизости, бродила ночами по их мансарде.

— Интересно, а она не слепая? — спрашивала тихонько одна из них. — Может она нас так запросто увидеть?

— Понятия не имею, — отвечала другая. — Я думаю, она как-нибудь по-другому устроена, не так, как мы. А как именно, не знаю.

С каждым днем они становились все бледнее от недосыпания, щеки их ввалились.

Как-то ночью одна из них не выдержала. Скрипнула половица, и старушка закричала:

— Мы тут!

— Тс-с! — сказала другая.

Внезапно сделалось очень тихо.

— Ты чего кричала? — прошептала вторая старушка.

— Не знаю, — прошептала первая. — Такое было чувство… словно что-то мной овладело.

Долгие часы лежали они и ждали. Но им так и не пришлось умереть в эту ночь.

Так продолжалось месяц за месяцем. Все чаще кричала одна из них по ночам: «Мы здесь!», — все громче становился скрип и треск вокруг них. Иногда они утверждали, что слышали некий глуховатый голос, бормотавший: «Ну, где же они? Где они там попрятались?»

Когда одна из них выходила за покупками, люди говорили:

— Ну чисто привидение.

— Ну, для привидения она тучновата.

— Ну, значит, тучное привидение. Бывают же тучные привидения?

— И то сказать. Привидения бывают довольно тучные. Что правда, то правда.

Вторая не переступала порога. Днем она ползала по полу, искала следы смерти: отпечатки ног, переставленные вещи, запахи. Но никогда ничего не находила.

Вот так, по каплям, будто выдавливаемая чьей-то уверенной рукой, вытекала из старушек жизнь.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в деревне, в маленьком домике, в стороне от проезжих дорог.

Первая старушка неустанно пыталась сделать вторую счастливой.

— Ну, теперь ты счастлива? — то и дело спрашивала она.

Но вторая старушка всегда только качала головой.

— Все никак?

— Нет.

Первая старушка впала в уныние, ссутулилась, кожа ее приняла серый, внушающий тревогу оттенок. «Наверно, я вечно все не так делаю, — думала она. — Может быть, счастье есть нечто ужасное, а я ее на это толкаю…»

Как-то раз вторая старушка заметила, какой у первой скверный вид. После некоторого раздумья она сказала:

— Ты знаешь, что-то мне вдруг так хорошо стало!

И она пустилась в пляс длинными, судорожными прыжками.

После этого они молча сидели друг напротив друга.

— Ну, теперь-то ты счастлива? — тихо спросила первая старушка, когда наступил вечер.

— Да-да, все еще. Смотри-ка, — сказала вторая. И она вскочила с места и заплясала на разъезжающихся ногах, с разметавшимися по лицу волосами. Она налетела на стулья и неловким движением смахнула со стола вазу. И, задыхаясь, с посиневшими губами выкрикнула:

— Ну, видишь?

Вскоре после этого она умерла.

Под ее подушкой первая старушка нашла записку: «По правде сказать, я всегда была счастлива. Все благодаря тебе. И когда я говорила „нет“, я имела в виду „да“. Поверь мне. Прощай, лапочка».

Первая старушка пошла на кухню и достала из ящика хлебный нож. И замахнулась было, чтобы воткнуть его в грудь второй старушки, с левой стороны. «Однако чего я этим добьюсь», — подумала она, царапая ее платье кончиком ножа.

Она покачала головой, поцеловала вторую старушку в губы и положила нож обратно.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Долгие годы, прожитые вместе, они были бурно и страстно счастливы. Никогда ни тени вражды или ненависти не промелькнуло между ними.

Но вот однажды вечером одна из них сказала:

— Не знаю даже, как и начать.

— Да не надо, — сказала вторая старушка. — Я и так знаю.

— Но я… — сказала первая старушка.

— Да-да, — перебила вторая старушка.

И они поведали друг другу, что вот так, внезапно, вдруг разлюбили друг друга. Но, в сущности, добавили они, это произошло уже давно.

А если вдуматься, продолжали они, покачав головами, то так оно всегда и было.

Лучше уж было им никогда друг с другом не встречаться или, вернее, хорошенько подумать наперед.

Сорок лет назад им бы следовало быть рассудительнее. «Сами виноваты», — бормотали они.

Они стучали себя пальцем по лбу.

«Дурехи, — думали они. — Безмозглые, бестолковые дурищи».

Они потеряли сон, махнули на себя рукой, окончательно запутались и умерли.

Две маленькие старенькие старушки.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка сказала как-то вдруг (раньше им не приходилось обсуждать такие вещи):

— Когда я буду лежать при смерти, пусть у моей постели поет небольшой хор, а съесть бы я хотела пудинг с итальянской колбаской. И еще, если можно, хорошо бы гудение шмеля за окном. Трудно будет, конечно, все это устроить. Но уж больно мне хочется. Ладно, там видно будет.

Вторая старушка начала приготовления. Вместе с двумя стариками, жившими этажом выше, она организовала маленький хор. Она набила морозилку пудингом с колбасками. Еще она ловила шмелей и рассовывала их по банкам с медом и листиками салата. Это было самое трудное. Шмели очень скоро умирали.

«Как сохранить шмеля живым? — думала она. — Или, если понадобится живой шмель, где его взять? Как же мне все это обустроить?»

Через пару месяцев первая старушка внезапно упала без сил.

— Скорей! Скорей! — закричала она.

Вторая старушка схватила ее за лодыжки и потащила в спальню. С большим трудом втянула она ее на кровать.

Это было утром. Светило солнце. Ловя воздух ртом, стояла вторая старушка у кровати.

— Пудинг, — прошептала первая старушка.

— Ах, точно!

Вторая старушка убежала и вскоре вернулась с кусочком замороженного пудинга.

Первая старушка была при смерти. Но она лизнула пудинг и улыбнулась.

— Хор, — прошептала она.

Вторая старушка побежала наверх, постучала в дверь к старикам, и не прошло трех минут, как они уже стояли в ногах постели и пели: «Когда корабль гавань покидает», «Гряди, гряди» и другую печальную песню о приветах прощальных и слезах, взор застилающих, слов которой они не знали, а потому негромко тянули мелодию на три голоса. Потом вторая старушка кивнула, и старики на цыпочках выбрались из комнаты.

Она осталась у кровати одна. По ее щекам катились слезы.

Первая старушка постепенно проваливалась в небытие, промежутки между вдохами и выдохами становились все длиннее.

«Что же, что же мне делать? — думала вторая старушка. — Подержать ее за руку? Поцеловать? Ах да, — вдруг вспомнила она. Она подошла к окну, прикрылась тюлевой занавеской и принялась жужжать. — Жжж, жжж, — жужжала она. Солнце припекало ей затылок. — Шмель-то из меня убогонький», — подумала она.

Иногда она переставала жужжать и прислушивалась. Было тихо. Первая старушка умерла.

Вторая старушка присела к столу, отодвинула тарелку и чашку, уронила голову на руки и заплакала.

«Ох, как же худо мне сейчас! — подумала она. — Ну почему я не подержала ее за руку, вместо того чтобы стоять там и жужжать? И я могла бы сказать ей, как я ее любила, или что-нибудь в этом роде. Ведь если это последнее, что слышишь перед смертью, это же прекрасно?..»

Ей казалось, что она поступила дурно и прощенья ей за это не будет.

Так сидела она еще долгие часы, а солнце заливало светом комнату.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ сидели за столом. Был вечер. С улицы до них доносились голоса, лай собак.

Они чувствовали, что этим вечером ими овладеет ярость. Они верили, что их чувства были одушевленными созданиями из некоего другого мира. Любовь, печаль, ярость. Они представляли себе, что ярость была крошечной женщиной с узловатыми пальцами, которая время от времени, этак запросто, заходила к ним.

Они очень любили друг друга. Но когда приходила ярость, они друг друга ненавидели.

Как-то встретят они ее на этот раз?

С пересохшими губами, ссутулившись, они рассматривали свои ногти.

Что будет вытворять ярость своими ногтями? И будет ли она визжать, плевать им в лицо?

Две старушки, в большом старом доме на набережной.

Они пили вино.

Шум на улице становился сильнее.

До них долетал звук сирен, пронзительный свист, у них звенело в ушах.

И тогда явилась ярость. В сущности, она вела себя довольно сдержанно, действовала с достоинством, столы и стулья опрокидывала осторожно, стаканы в стенку швыряла с оглядкой.

Задыхаясь, не в силах выговорить ни слова, старушки в конце концов улеглись на пол с распухшими коленями, переломанными ребрами, исцарапанными щеками.

Они только что видели, как ярость вновь оставила их, оседлав окровавленную метлу, — так это выглядело — и взвилась ввысь через разбитое окно.

Вздохнув, они помогли друг другу подняться, сбрызнули одеколоном носовые платки, отряхнули платья и уселись на подоконнике.

Ярость убралась восвояси, в свой собственный мир. Они это знали и с легким сердцем принесли из кухни новые стаканы, и разлили в них вино.

— Теперь, может, и любовь к нам заглянет, — сказала одна.

— Нет, я думаю, сначала грусть, — сказала другая.

Первая кивнула и разбитыми губами осторожно отпила глоток вина.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в большом доме с высокими потолками. Нижний этаж занимал невысокий толстый рыжеволосый старичок.

Из окна они частенько наблюдали, как он прогуливается. У него была широкая разболтанная походка; временами он просто застывал на месте. Тогда казалось, что он разговаривает сам с собой и приходит в раздражение.

Однажды он постучался к ним и спросил, не могли бы они поговорить.

Он уселся на диван. Старушки налили ему чаю. Он рассказывал о своей жизни, которая не удалась во всех отношениях. Все, все были в этом виноваты: его бабушки и дедушки, родители, братья, сестры, племянники и племянницы, соседи, учителя, начальники и некоторые женщины, которых он знавал недолгое время.

Он расплескивал свой чай и постоянно облизывал губы.

— Лучше бы уж я умер! — воскликнул он внезапно. — И поделом бы мне было!

Он схватил себя за шею и сдавил ее. Глаза у него выпучились, лицо налилось кровью. Он все крепче и крепче сдавливал себе шею.

— Прекратите! — закричали старушки.

Он сполз с дивана.

Они опустились на колени рядом с ним, освободили его руки. Они услышали, как что-то хрустнуло, и раздалось его свистящее дыхание. Немного погодя он поднялся на ноги и отряхнул одежду.

— А я ведь чуть было не умер, — сказал он.

— Вы не должны так поступать, — сказали старушки.

— А вот и должен, — сказал старичок. — А вы не суйте нос не в свое дело.

— Шли бы вы лучше к себе, — сказали старушки.

— Беру вас в свидетели! — закричал старичок.

Старушки принялись осторожно подталкивать его в направлении двери. Одна старушка распахнула дверь. Другая вытолкала его наружу.

— И больше не приходите, — сказали они и захлопнули дверь.

Старичок остался на лестничной площадке.

— Я беру вас в свидетели! — крикнул он. — Хоть и мерзкие, но свидетели!

Слышно было, как он застонал. Они посмотрели сквозь щелочку для писем и в замочную скважину.

— Опять он себя за шею схватил, — прошептала одна старушка.

— Ага, — прошептала другая.

Они увидели, как он упал.

Немного погодя они видели склонившихся над ним людей. Слышались звуки сирены, виднелись ноги людей с носилками. Одна из старушек, растянувшись на полу и скорчившись у прорези для писем, могла разглядеть многозначительное покачивание голов.

— Преставился, — прошептала она.

— Оох, — прошептала другая.

К ним в дверь позвонили.

Стремглав бросились они к кровати и натянули на себя одеяла.

— Есть тут кто дома? — прокричали снаружи. — Эй! Дома есть кто-нибудь?

— Мы спим, — прошептала одна старушка.

— Или же туговаты на ухо, — прошептала другая.

Они услышали, как шаги затихли в отдалении.

Тогда они потянулись друг к другу и поцеловались длинным и страстным поцелуем.

При этом они, однако, не преминули заметить, тихонечко, шепотом, что это, безусловно, ужасно, в высшей степени неуважительно — вот именно в такой момент так целоваться, и поцеловались еще более пылко и страстно.

— Ничего не понимаю в поцелуях, — сказала одна старушка. — И уж не пойму никогда.

Другая старушка думала о паровозах и тяжелых локомотивах, проносящихся взад и вперед сквозь стены домов, по комнатам, через целые семьи и оставляющих за собой большие клубы дыма, прорванные обои и в щепки разбитую мебель.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна больше не могла жить и хотела умереть. Вторая же этого не хотела.

Они говорили об этом.

— Ну, позволь же мне все-таки, — просила одна.

— Нет, — отвечала другая.

— Я так устала, — говорила первая.

— Дело не в этом.

— А в чем же тогда?

— Ну, не в этом.

Разговоры повторялись. Ничего нового им в голову не приходило.

Однажды утром первая старушка попыталась выброситься из окна. С третьего этажа. Вторая старушка едва успела ухватить ее за колени и втащить вовнутрь.

Первая старушка плакала, вторая тяжело дышала.

— Я больше не могу, — сказала первая старушка. — Не могу я больше.

— И ради этого я любила тебя все эти годы? — воскликнула другая. Ее глаза полыхали гневом.

Они не умели внятно объяснить друг другу свои чувства.

— Ну почему ты не понимаешь меня? — говорили они.

Через несколько дней первая старушка вытряхнула на ладонь пузырек таблеток и закинула их себе в рот. Она думала, что второй старушки не было дома.

Но вторая как раз в это время вернулась и увидела, что первая глотает таблетки. Как тигр, кинулась она на первую старушку. В ней всегда было что-то тигриное. Что-то опасное и в то же время нечто бархатное. Первая старушка всегда больше походила на мышь.

Вторая старушка силой раскрыла рот первой и указательным пальцем выковыряла таблетки. После этого она засунула палец еще глубже в горло первой старушки.

Та укусила палец, и ее стошнило.

— Ай! — вскрикнула вторая старушка.

Они сцепились.

— Я хочу умереть! — кричала первая старушка. Откуда-то у нее вдруг появились небывалые силы, она налетела на вторую, принялась колотить ее кулаками в лицо.

У второй текла кровь изо рта.

Тогда она оторвала от себя первую старушку, схватила ее за волосы, швырнула на пол.

— Помогите! — закричала первая. Вторая крепко схватила первую за горло.

Немного спустя они выбились из сил, отпустили друг друга, раскатились в разные стороны и лежали на полу, тяжело дыша.

Соседи кричали:

— Стряслось что-нибудь?

— Все в порядке, — крикнула вторая старушка.

Стало тихо.

С пола им по ногам потянуло холодом. Их пробрала дрожь.

Первая сказала:

— Твоя взяла, останусь я жить.

Вторая хотела что-то ответить, но из ее горла не вырвалось ни звука. Кровь из ее рта стекала на руку первой старушки.

Так они и лежали.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка боготворила другую старушку.

— Теперь в самом деле, по-настоящему, — говорила она.

— Ах, полно тебе ерунду городить, — отвечала другая. — Только потому, что меня так чудно скособочило?

— Да.

— Ба. Ну перестань.

Она корчила рожи, ковырялась в ушах и в носу, высовывала язык, ругалась, издавала неприличные звуки, буянила, надавала второй старушке тумаков, затолкала ее в угол, содрала с нее платье, запихала ее под диван, поплясала на диване, выкинула платье из окна.

Все было напрасно.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в темном этаже, на окраине города. Они были измучены, у них больше не было сил.

— Мы сами себя прожили, — сказала одна старушка.

— Это называется пережили, — сказала другая.

— Нет, прожили, — возразила первая старушка. — Я имею в виду именно то, что сказала.

Они ели, спали и часами сидели у окна. Соседи оставляли покупки для них у дверей.

Однажды утром одна старушка сказала:

— Я заболела. — Она всхлипнула.

— Держись, — сказала вторая старушка нерешительно.

— Держись? — переспросила первая старушка. — Да за что же держаться-то?

— И сама не знаю, — тихо сказала вторая старушка.

— По-моему, — сказала первая старушка, — жизнь, которой мы сейчас живем, это какой-то суррогат. Топтание на месте.

Вторая старушка смотрела в пол и молчала.

— Я иду ко врачу, — сказала первая старушка.

— С чего бы? — спросила вторая.

— Я же сказала, что больна, — ответила первая.

Она надела пальто и вышла.

Немного погодя вторая старушка тоже надела пальто и последовала за первой. У нее было какое-то странное предчувствие.

Они шли медленно, метров за сто друг от друга. День был пасмурный.

Первая старушка вошла в дверь дома, где жил доктор. Вторая осталась на тротуаре.

«Что же делать-то мне?» — думала она.

Она вошла в садик перед домом, пересекла узенькую, посыпанную гравием дорожку, завернула за угол и остановилась под окном с матовыми стеклами. Это было окно приемной. Неподалеку, на гравии, лежал ящик из-под аукционной мебели. Она подставила его под окно, взобралась на него и прислушалась.

Мужской голос рассуждал об утомлении, кашле и хрипах в груди.

Потом доктор произнес что-то, что ей не удалось разобрать.

«Чудоюдорыбакит», — послышалось ей. Не более того. У доктора был низкий, жужжащий голос. «Ни дать ни взять мясная муха», — подумала она.

Немного погодя она услышала, как распахнулась и снова закрылась дверь. Ох, подумала она. Послышался голос первой старушки.

Сначала это были несколько невнятных фраз. Потом до нее дошло:

«Я хочу отделаться от нее. Можете вы что-нибудь в этом смысле сделать?»

Сердце второй старушки забилось так сильно, что она покачнулась на ящике. «Может, послышалось?» — подумала она. Но нет, это было произнесено отчетливо.

Доктор вновь забубнил нечто неразборчивое.

«Чудоюдорыбакит», — послышалось ей опять.

«Остаться с ней, это себе приговор подписать», — продолжала первая старушка.

«Чудоюдорыбакит», — сказал доктор.

Потом вторая старушка услышала хруст шагов по гравию, из-за угла. Она быстро спрыгнула с ящика и спряталась за кустом цветущего рододендрона, под липой.

«Что же мне сказать, если она меня тут увидит? — подумала она. — Что я что-нибудь потеряла? Да с чего бы это вдруг? Или что я заблудилась? Но заблудиться, здесь? Да нет, какая чушь».

Она сидела там, скорчившись, еще какое-то время. Шаги уже давно смолкли.

Тогда она выбралась из-за куста и снова влезла на ящик. Но в приемной уже звучал другой голос.

Вторая старушка вышла из садика и увидела первую. Она припустилась за ней со всех ног, догнала ее и схватила за плечо.

— Я все слышала, — сказала она, ловя ртом воздух.

— Ну и что ты слышала?

— Да то, что ты отделаться хочешь от меня.

— С чего ты взяла?

— Я подслушивала под окном.

— Под окном? — переспросила первая старушка. — Под окном приемной? У доктора? В самом деле?

Она немного помолчала. Потом сказала:

— А знаешь, что это уголовно наказуемо, что тебя за это вообще даже могут посадить в тюрьму?

— Желание от кого-то отделаться — это тоже уголовно наказуемо.

— Это совершенно ненаказуемо. А вот у доктора подслушивать — это да.

После этого они пошли домой, одна впереди другой.

Придя домой, они молчали. Однако время от времени бросали друг на друга разъяренные взгляды.

«Ну, я тебе покажу», — думали они.

Они поужинали и улеглись спать.

У них была всего одна кровать. Узкая железная койка с продавленными пружинами. Они проспали на ней вместе пятьдесят лет.

Они не знали, как им поступить, старались не касаться друг друга. Но когда это им не удалось, они все же обнялись, поцеловались и тихонько покусали друг друга за ушко. «Из-за нищеты нашей я тебя целую», — думала одна старушка. «Можно подумать, такое уж это райское наслаждение», — думала с презрением вторая старушка. Однако они делали вид, что их это совершенно не трогало. Это ведь тоже что-то означало.

У них была темная, захламленная спальня, заросшая паутиной, увешанная пожелтевшими гравюрами, разгороженная темно-красной ширмой. У стены стоял тяжелый буфет с ящиками, набитыми упакованными в пергаментную бумагу серебряными ложками, ножами и вилками. Над ним висела фотография их обеих, сделанная на море пятьдесят три года назад.

Гудели мухи. Это было начало лета. На окраине города.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Однажды к ним в дверь позвонили. У порога стояла огромная краснолицая старуха, всклокоченная, в роговых очках и с длинными ногтями, покрытыми фиолетовым лаком.

— Знаете меня? — спросила она.

— Нет.

— Я на этой же самой улице живу.

— Ах вот как, — сказали старушки.

— Никогда, что ли, не встречали меня?

— Нет.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Я страдаю редкой разновидностью нервного расстройства.

— О.

— Хотите, поподробнее расскажу?

Старушки промолчали.

Толстуха вошла в комнату и уселась за стол. День клонился к вечеру. Она рассказывала о себе, осталась к ужину и не собиралась уходить домой. «Нет-нет, — сказала она, когда старушки намекнули, что пора бы и честь знать. — В этом нет никакой надобности».

Ночью она лежала в постели между ними двумя, тучная, тяжело вздыхая в неспокойном сне.

На следующее утро об уходе уже и не заговаривали. Она заглядывала во все шкафы, выдвигала ящики. Ей приглянулось зеленое платье одной из старушек, хоть оно и было ей тесно. Она его натянула. Свое старое платье она выкинула в мусорное ведро.

Широкими, уверенными шагами расхаживала она по комнатам и вмешивалась во все происходящее. И когда одна старушка хотела сказать что-нибудь другой, толстуха говорила:

— Да, да, знаю я эти дела, все шушукаетесь друг с дружкой, вот как это называется. Темные делишки затеваете!

Она тряслась от злобы, презрительно фыркала и скребла у себя под коленками.

Старушкам не хотелось огорчать ее. Им еще никогда не случалось никого огорчать. К тому же, они в жизни своей не слыхали о таком нервном расстройстве, о котором толстуха без конца им твердила и которое могло иметь столь причудливые последствия. Они перестали разговаривать друг с другом и только изредка обменивались взглядами.

— Да-да! — кричала толстуха, когда это замечала. — Я все вижу! Тайные взгляды, а? Тайные знаки!

Через пару дней она сказала:

— Нет, так дальше дело не пойдет.

Отныне она запретила старушкам находиться в одной комнате. Есть они должны были по очереди. Когда одна ела, другая сидела взаперти в ванной. А ночью они укладывались спать по разным углам: одна в гостиной, другая в спальне, поочередно на большой кровати рядом с толстухой.

Когда им приходилось встречаться в дверях, толстуха стояла начеку, презрительно задрав нос, и покрикивала:

— Ну да! Конечно! Сигнальчики тайные, да?

Они больше не выходили на улицу.

За покупками для них ходили знакомые. Оставшимся членам своих семейств они под толстухину диктовку написали: «С этого дня больше нас не навещайте. Мы совершенно ничего против не имеем».

Время от времени старушки улыбались друг другу.

Когда толстуха это заметила, она заперла одну из них в шкафу, а вторую затолкала под кровать.

— Заговорщицы! — вопила она. — Какие же вы заговорщицы!

Наступила зима.

Иногда старушки урывали возможность обменяться взглядами. И тогда теплое чувство обволакивало их. «Как хорошо, — думали они, — что чувство невидимо».

Так продолжалась жизнь этих трех старушек.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Одна старушка не могла больше переносить вида другой старушки — ее старых ссутуленных плеч, ее морщин, — той самой женщины, которую она так страстно когда-то любила, чью гладкую кожу покрывала поцелуями и ласками, — кончики пальцев вверх по стройной ноге, вдоль бедра, затем по крутому изгибу наверх…

Разговаривая со второй старушкой, она прикрывала глаза рукой. Ей не хотелось ее больше никогда видеть.

Она разгородила стол деревянной планкой и намертво приколотила ее, так что они могли больше не смотреть друг на друга за едой. По ночам, в постели, поцелуи и ласки в темноте — это было еще терпимо, но вот видеть, это было просто ужасно.

Их жизнь сделалась невыносимой.

— Ну что же я могу тут поделать, — сказала вторая старушка.

— Да ну, конечно, ничего, — сказала первая. — Не бери в голову. Ясное дело, ничего ты поделать не можешь. Это все я виновата. Хотела бы я об этом не думать. Да вот мысли все время вокруг этого вертятся.

Однажды утром она вернулась домой с каким-то свертком.

— Я тут нашла кое-что, — заявила она.

В свертке были матерчатые очки на черной прорезиненной ленте.

— В самый раз, — сказала она. — Еще бы стекла черные.

И она достала из сумки баночку черной краски и кисть.

— А еще я вот что купила.

Она закрасила стекла черным и надела очки.

— Ничего не вижу! — вскрикнула она. — Ты где?

— Я здесь, — сказала вторая старушка.

Они кинулись друг другу в объятия.

— Ты сразу здорово помолодела, — сказала первая старушка.

Они обменялись поцелуем.

Первая старушка продолжала носить очки. Вторая водила ее из комнаты в комнату.

— Я их больше никогда не сниму, — сказала первая старушка.

— И не надо, — согласилась вторая.

В ту ночь ей казалось, что ей снова двадцать один, в точности как тогда, когда они впервые поцеловались.

Первая старушка была стара и необузданна в восторгах наслаждения.

Сердца их бешено колотились.

Потом вторая старушка долго лежала, уставясь в потолок, черные очки на груди, в то время как первая старушка покойно и размеренно дышала во сне.

«Как много народу умирает несчастными, — думала она. — Несчетно. Каждый второй. А подумать, так и вообще все. А мы вот нет!»

Она улыбнулась в темноте и кончиком пальца осторожно погладила стекла очков.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ.

Время от времени одна лысая старуха без приглашения наведывалась к ним.

— Случись, что одна из вас умрет, можно мне тогда вместо нее? — как-то раз поинтересовалась она. — Я такая одинокая.

Старушки не знали, что ответить, предложили ей чаю.

И вот однажды одна из старушек умерла. В полдень того же дня заявилась лысая старуха.

— Что, умерла-таки? — посочувствовала она. — Какая жалость…

Она огляделась и сказала:

— А что, может, мы…

— Нет, — отрезала другая старушка.

— Но мы же вроде договорились…

— Ничего мы не договорились.

— Ну как же, как же. Ты просто забыла из-за всех этих треволнений. А ведь худшее еще впереди!

— Тебе нельзя тут оставаться, — сказала вторая старушка.

Лысая старуха кивнула и уселась.

— Я хочу побыть одна! — всхлипнула вторая старушка.

— Ну так я пойду посижу в другой комнате, — согласилась лысая старуха.

Минут через десять она вернулась.

— А теперь можно с тобой побыть? — спросила она.

— Нет.

Еще через десять минут из другой комнаты послышалось:

— А теперь?

Вечером она затащила вторую старушку в спальню.

— Надо бы малость отпраздновать, — сказала она, — я хочу сказать, от печали да радости один шаг, вот такусенький, с миллиметрик.

Она сама едва держалась на ногах и еле сумела повалить вторую старушку на постель.

— Согрей-ка постельку, — приказала она.

Вернувшись из ванной, она притянула к себе вторую старушку и поцеловала ее.

— Я стану тебя утешать, — пообещала она, — о, как я буду утешать тебя.

Она впилась в губы второй старушки и ощутила вкус крови.

— Это, пожалуй, чересчур, — отметила она. — Извини. — И чуть позже: — Ты любишь кусаться? Легонечко так, я имею в виду.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ сидели на диване. Они были утомлены, все косточки у них ломило. Они едва могли разогнуть спины.

Была середина зимы.

Одна старушка сказала:

— В сущности, совершенно ничтожную жизнь мы прожили.

— Да, — согласилась вторая старушка, — тут уж не поспоришь.

Первая старушка глубоко задумалась, потом сказала:

— А что, может, больше нам и ждать нечего?

— Нечего.

— А после смерти?

— После смерти нету ничего. А кто что другое рассказывает, тот сильно ошибается. Уж я-то знаю! — ее голос пресекся.

Она зашмыгала в платочек.

Вскоре после того они умерли в сравнительно умиротворенном состоянии духа.

К их вящему изумлению, после смерти все-таки что-то было: существовал загробный мир, имелся также и Бог, который незамедлительно потребовал их всецелого внимания к себе. Он вечно зяб, был хрупок здоровьем, недоволен своим существованием, то и дело оступался и постоянно все терял. У других мертвых душ он не находил никакого утешения и хотел только этих двух старушек.

— Эй, вы там! — кричал он без конца.

И они, как могли, старались ему помочь.

Но все было без толку. Он хворал все больше, чувствовал себя все несчастнее, падал все чаще и ушибался все сильней и, несмотря на все их заботы, превратился в отвратительного урода. Они не отходили от него. Новопреставленных собратьев они почти совсем и не видели.

«Словно все внезапно обрели вечную жизнь», — думали они с горечью.

Они продолжали заботиться о нем, но небрежно и безрадостно, таскали его за собой повсюду, то и дело где-нибудь забывали.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в большом доме на опушке леса.

Одна старушка была очень плоха и сознавала, что ей осталось уже немного.

«Чего бы мне такого еще хотелось? — размышляла она. — В Венецию напоследок? На велосипеде прокатиться? Сходить по ягоды? Да нет, какое там», — подумала она.

Она вздохнула и посмотрела в окно, на высокие деревья позади дома.

«Танцульки? — продолжала размышлять она. — Обед при свечах? — Она засомневалась. — Впрочем, это можно, — решилась она. — Это еще куда ни шло».

Она позвала другую старушку и объявила:

— Я хочу еще раз устроить обед при свечах.

— Обед? — изумленно переспросила вторая старушка. — Это для кого же?

— Для нас с тобой.

— И когда?

— Да вот прямо сейчас.

— Прямо сейчас?

— Это мое последнее желание, — тихо сказала вторая старушка.

Было позднее лето. Вторая старушка прошла в столовую, распахнула окна, сняла со стульев чехлы, смахнула пыль с большого дубового стола и накрыла его на две персоны.

Первая старушка неверным шагом спустилась с лестницы и присела к столу.

— Ну, чего ты, собственно, хотела бы съесть? — спросила вторая старушка, расставляя бокалы и зажигая свечи.

— Супу, — сказала первая.

— Супу? Нет у нас супа.

— Надо суп. Иначе какой же это обед, — сказала первая. И шепотом добавила:

— Это же мой последний обед.

Вторая старушка пошла на кухню и поставила на плиту кастрюлю с водой. Потом она спустилась в сад, выдернула из грядки пару морковок, через пролом в изгороди пробралась в соседский огород и нарвала там петрушки. Там же она прихватила немного порея и маленький спелый помидор.

Вылезая обратно, она споткнулась, растянулась на животе в грязи, с трудом поднялась и пошла варить суп.

Она внесла суп в гостиную и разлила его по тарелкам.

— Суп, — объявила она.

— Приятного аппетита, — отозвалась первая старушка.

За супом первой старушке захотелось поговорить о любви.

— Только теперь, одной ногой в могиле, и понимаешь, что это такое, любовь, — сказала она.

— Серьезно? — удивилась вторая старушка.

— Вполне, — ответила первая старушка и принялась рассказывать второй старушке, что такое любовь. Она не упустила ни одной детали, ни одного малейшего оттенка.

Выговорившись, она быстро опустошила свою тарелку.

— Отличный был суп, — сказала она.

— Ну, что теперь? — спросила вторая старушка.

— Фазан, — сказала первая старушка.

— Фазан?

— Ну да, фазан.

— Да нет у нас никакого фазана.

— Хочу фазана. Это мой обед.

Вторая старушка вздохнула, встала и вышла из комнаты. «Можно подумать, что я умирать не собираюсь», — подумала она.

Медленно, ловя ртом воздух, она преодолела три лестничных пролета на чердак. Там, в шкафу, у них хранилось ружье.

Она достала его и зарядила. Это было старое ружье, которое уже добрых пятьдесят лет стояло без надобности. Она прицелилась в небольшую картинку на перекладине и выстрелила. На пол брызнули щепки и осколки. Был еще порох в пороховницах.

Немного погодя она выскользнула в лесок позади дома. Она опять поскользнулась, побарахталась в грязи, спряталась в кустах. Стемнело. Она порвала платье, расцарапала лицо и подстрелила фазана.

Она задела ему крыло. Тяжело хлопая крыльями и пронзительно крича, фазан упал в кусты.

Она подошла к нему, наклонилась, положила ружье и свернула ему шею.

Фазан был тощий и старый.

В кухне она его ощипала, разделала и сварила.

Она едва стояла на ногах. Ее трясло, зубы стучали. Покрытое царапинами лицо было пепельно-серым.

«Похоже, я первая концы отдам», — подумала она.

Через некоторое время она внесла в комнату блюдо с дымящимися кусками птицы.

— Фазан, — объявила она.

— К фазану полагается красное вино, — едва слышно произнесла первая старушка. — Красное бургундское.

Вторая старушка поставила блюдо на стол и спустилась в подвал. Там должна была оставаться бутылка вина. Она упала, ударилась коленом. Проведя пальцем по чулку, она почувствовала, что он пропитался кровью.

В старом дряхлом буфете она отыскала бутылку вина.

Вернувшись, она обнаружила первую старушку на полу в углу комнаты.

— Жива? — спросила она.

— Жива, — ответила первая старушка. Она приподнялась на локтях и подползла к окну. Там она и осталась сидеть, на полу.

— Давай-ка тоже садись, — сказала она.

— А как же фазан?

— Ну, тогда начинай.

Вторая старушка откупорила вино, налила себе стаканчик, положила на тарелку кусок фазана и принялась за еду.

— Ты что там делаешь, на полу? — спросила она между двумя глотками.

— Так, размышляю, — ответила первая старушка. И она поведала, что размышляла о вечности и что в конце концов кое-что из этого поняла. — Самое время, — сказала она. И принялась излагать, что она поняла. Это был длинный, путаный рассказ.

Едва договорив, она обмякла, осела на пол. Вторая старушка подошла к ней и попробовала приподнять ее. Но первая старушка притянула ее к себе, на пол, и поцеловала. «Милая», — прошептала она. Казалось, что в ней внезапно пробудилась чудовищная сила. Она тянула и дергала вторую старушку за ее заляпанное грязью, разодранное платье так, что оно в конце концов намоталось той на голову.

— Вот это и есть твои последние силы? — прохрипела вторая старушка.

— Да, похоже на то, — сказала первая. — В любом случае, силища невероятная, не находишь?

— Да уж.

Некоторое время спустя они изнемогли и лежали на полу, тяжело дыша.

Стемнело.

— А что у нас на сладкое? — прошептала первая старушка.

— Груша, — ответила вторая старушка. Ничего лучшего ей в голову не пришло. А в кухне еще оставалась груша.

— Ну, давай грушу, — сказала первая старушка.

Вторая старушка поднялась, одернула платье и пошла на кухню. Когда она вернулась, первая старушка лежала неподвижно. «Ну вот и все», — подумала вторая старушка. Она присела к столу, очистила грушу. Налила себе еще вина.

Она пила вино, ела грушу. «За упокой души твоей ем я эту грушу», — произнесла она. «Что, вообще говоря, это значит? — подумалось ей. — Ну да ладно, в общем-то, я именно это хотела сказать».

Теперь она была точно уверена, что первая старушка умерла. «Ни тени сомнения, — думала она. — Ясно, как божий день». Голова у нее шла кругом.

Наступил вечер. Лунный свет проникал в комнату. Вторая старушка выпила еще пару стаканов вина и откинулась на спинке стула. Она попробовала дотянуться до своего стакана не меняя позы, но ей это не удалось, и она тихонько соскользнула со стула на пол. Она потянула за собой скатерть, и все тарелки, стаканы, супница, бутылка из-под вина, блюдо с недоеденным фазаном, подсвечники со свечами, ножи, вилки, ложки — все посыпалось осколками или раскатилось по полу.

Душно и жирно чадя, погасли свечи.

— Так, — сказала вторая старушка. — Очень хорошо.

Ей представилось, что она пробирается по лесу с ружьем в руке. И всякий раз, когда она палила в воздух, сверху сыпались люди с переломанными руками и ногами, вытаращенными глазами. Но когда они пытались произнести какие-то последние слова, изо рта вылетало лишь кудахтанье. И вторая старушка перешагивала через них, перезаряжала ружье и снова стреляла, прямо вверх, в никуда.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ были плохи, очень плохи, и частенько говорили друг другу:

— Не могу я больше.

— Я тоже.

— Хоть бы уж смерть скорее.

— Не говори.

Они сидели у окна и, вздыхая, глядели на уличную толкотню, на машины, на людей, на горластых чаек.

По соседству с ними жил один старичок с мохнатыми бровями и всклокоченной шевелюрой. Чаще всего он носил зеленые вельветовые брюки и белую рубашку.

Проходя мимо, он непременно заглядывал к ним в окно.

— Живы еще? — кричал он своим раскатистым голосом, если старушки были вне его поля зрения.

— Живы, живы, — кричали они тогда из кухни или из ванной.

Один раз он зашел к ним, и они пили кофе и вспоминали старые добрые времена.

Как-то утром они сидели все вместе. Лил дождь. Старичок рассказывал о том, как в бытность свою боцманом ходил в Индию и Китай.

Старушки молча внимали.

Глаза старичка сверкали, он стучал кулаком по столу и говорил так, что старушкам явственно слышался аромат мускатного ореха, виделись волны Бенгальского залива.

И вдруг глаза его потускнели и он произнес:

— Господи боже мой… что это я вам тут наплел… вечно мы о прошлом… так и умом можно тронуться.

Он разглаживал пальцем цветок на скатерти и понуро покачивал головой.

— Уж лучше помалкивать, — пробормотал он.

За окном жужжала жирная муха, дождь перестал.

Комнату залил солнечный свет.

— А вы никогда не думали, что уж лучше бы умереть скорее? — внезапно спросила одна из старушек.

— Умереть? — переспросил старичок.

— Что до нас, так уж поскорее бы, — сказала другая старушка.

— Ах вот как, — сказал старичок. — Ну, не знаю, не знаю.

— Ничего бы нам так не хотелось, как умереть сию минуту, — сказала первая старушка и посмотрела на вторую.

— Именно, — сказала вторая старушка, глядя на ходики, — не в общем смысле, а именно сию секунду, утром, без двадцати одиннадцать.

Старичок глянул на ходики и промямлил:

— Точно, сия секунда и есть.

Стало тихо.

Старушки вздохнули.

Старичок глубоко задумался, еще раз бросил взгляд на ходики и спросил:

— Вы, вообще, это серьезно? Ну, насчет умереть? Здесь? Сейчас, утром?

— О да, — сказали старушки. — Еще бы.

И первая старушка тихонько добавила:

— Наше единственное желание.

Вторая старушка кивнула.

Старичок еще немного подумал.

— А можете поклясться? — спросил он.

— Клянемся, — сказали старушки и подняли вверх два пальца. — Хотим умереть, сейчас же.

И тогда старичок сунул руку в свой внутренний карман и вытащил пистолет, который хранил уже сорок лет и который был куплен им в одном из притонов Сингапура, и застрелил старушек.

Первая сползла со стула на пол, вторая упала головой на стол, прямо на свою чашку, и кофе брызнул ей в лицо.

Старичок оглядел свой пистолет, дунул в ствол. Ему еще ни разу не пришлось им воспользоваться. Он хранил пистолет на случай опасности: воры, взломщики или, на крайний случай, для себя.

«Что же я натворил? — думал он. — Ах, как все быстро произошло… но они же сами хотели… поклялись… однако я не должен был так сразу… что это я тут расселся, чаи гоняю… сидел бы себе дома… и что бы мне в постели остаться… почему я никогда, никогда не остаюсь в постели…»

Его лоб покрылся испариной, он глубоко вздохнул. «И чего им вздумалось умирать? — думал он, — И так вдруг. Полоумные старухи! Мерзавки!»

Он положил пистолет на стол и откинулся на стуле.

«Ну, и что теперь? — подумал он. — Ну, скажите на милость, что теперь?»

Это был такой маленький толстенький старичок с длинными седыми волосами и мохнатыми бровями.

«Никогда, — думал он, — никогда никого пальцем не тронул. Ни разу в жизни. Хоть кого спроси! Да и где уж мне!»

Солнце припекало уже во всю силу.

Мимо дома проехала машина, груженная красным кирпичом.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили в одном старом доме, на чердаке. Когда-то они вместе ходили в школу, вместе работали медсестрами в одной и той же больнице.

Одна старушка была всегда уверена в себе, часто восклицала: «А мне это до лампочки» или «Меня это не колышет».

Вторая старушка вечно волновалась и всегда во всем сомневалась. Она никогда не могла решить, что ей сегодня надеть, или что ей готовит грядущий день. Разговаривала она мало, а если и раскрывала рот, то только для того, чтобы произнести тихо, почти неразборчиво, самое большее: «Не знаю» или «Это как сказать».

Первая старушка изо всех сил старалась сделать вторую старушку счастливой. Она указывала ей на солнце, на мерцающие звезды, гравюры на стенах, синичек на карнизах окон, на плющ, на придорожные вязы, и снова и снова перечисляла, какие болезни их обеих не одолевали и какие их уже никогда не одолеют.

— Это мы с тобой благополучно проехали, — приговаривала она. — Вон, хотя бы рак, к примеру, — каких только видов не бывает!

Но это не помогало.

Как-то утром, проснувшись, первая старушка обнаружила вторую сидящей у окна. Это было в ноябре, лил дождь, за окнами стояла тьма.

Вторая старушка посмотрела в окно, передернула плечами, тяжко вздохнула и сказала:

— Не могу я больше.

И тогда первая старушка до того рассердилась, что вскочила с постели, схватила вторую за плечи и принялась трясти, приговаривая:

— Успокойся! Успокойся же наконец!

— Не могу, — сказала вторая старушка.

— Ты должна! Тебе необходимо успокоиться! — завопила первая старушка и продолжала трясти вторую, да так долго и сильно, что та обмякла, оглохла и в конце концов выговорила:

— Ну ладно. Я успокоилась.

— И ничего с тобой не случится!

— И ничего со мной не случится.

Первая старушка отпустила вторую и присела на краешек постели.

Второй старушке сделалось дурно, и она осела на пол.

Она слышала шум дождя, струящегося по стеклу, и думала: «Ну, теперь я совсем успокоилась… я же обещала…»

Казалось, в ее голове бушевал шторм, взметая вверх и, как щепки, кружа ее мысли.

«Со мной ничего не случится», — думала она.

Она улыбнулась. Буря в ее голове улеглась, проглянуло бледное солнце.

Первая старушка уже вновь лежала под одеялом, высоко подняв колени, в бешенстве. Она тщетно пыталась снова заснуть.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ вышли на прогулку. Светило солнце. Они любовались на розы в скверике, на чаек в синем безоблачном небе.

Перед ними возник старичок. У него была седая шевелюра и толстый живот. «Чисто пареная груша», — подумала одна старушка.

— Вы что это здесь делаете? — спросил он.

— Так, прогуливаемся, — ответила одна из старушек.

Внезапно лицо старичка налилось кровью и он закричал:

— Домой! Быстро!

— То есть как это? — спросили старушки с изумлением.

— Домой! Что тут непонятного?!

Он погнал старушек к дому, бежал за ними по пятам до самых дверей. Дождавшись, когда они распахнут платяной шкаф, он затолкал их вовнутрь. Он запер дверь на ключ и объявил:

— Не желаю вас больше видеть.

И вышел из комнаты.

Старушки слышали, как хлопнула входная дверь.

Они сидели в темноте среди старых платьев, туфель, шляпных картонок, одеял. Пахло камфарой.

— Не оставит же он нас так сидеть? — спросила одна из старушек.

— Как знать, — сказала другая.

Вечером старик вернулся и пнул ногой дверь шкафа.

— Эй, в шкафу, — крикнул он. — Сидите там и сидите себе.

У него был высокий, пронзительный голос.

— За что? — спросила одна старушка.

— За что? Да просто так! Сидите в шкафу, и все! — крикнул он. И они услышали, как он бормочет: — За что… со смеху помрешь. Со смеху! — Они слушали, прижавшись ухом к двери.

— Когда вы нас снова выпустите? — спросила другая старушка, когда бормотание смолкло.

Но старик уже ушел.

— Думается мне, помрем мы тут, — сказала одна старушка.

— К тому идет, — отозвалась другая.

— О чем ты думаешь?

— Пить хочется.

— Да, ужасно.

Довольно долго они молчали.

— Давай, что ли, поцелуемся, — сказала тогда одна старушка. — Хуже-то не будет.

Они поцеловались. Губы у них пересохли. Они лежали на старом одеяле из конского волоса, на том самом, на котором однажды сидели на берегу канала.

— Там еще лютики были, — сказала одна старушка.

Вторая в темноте кивнула.

Утром старик явился снова и заорал прямо из коридора:

— Эй, в шкафу!

Старушки попробовали снова думать о жизни, но это им плохо удавалось.

— О чем нужно думать, когда думаешь о жизни? — спросила одна старушка.

— Не знаю, — сказала другая.

И тогда они стали думать о лете. О телегах, груженых сеном, думали они, о полях, поросших чертополохом, и о мужчинах, ныряющих в реку с моста, вечером, в августе, когда луна становится красной.

Так умирали они, обнявшись, в течение нескольких дней.

~~~

ДВЕ СТАРУШКИ жили далеко друг от друга и уже много лет не виделись. Но продолжали любить друг друга и писали друг другу о своем чувстве, год за годом.

Когда же они наконец вновь увиделись, то не знали, о чем говорить. Одна старушка покраснела. Вторая принесла ей ветреницы, красные и синие ветреницы. Они поднимали брови, кивали, улыбались, потом пошли в спальню. В полумраке они разделись.

И когда они увидели, насколько состарились, покрылись морщинами, то смутились, улеглись в постель, спиной друг к другу. Они не решались повернуться.

Так они лежали, пока не озябли. Тогда они поднялись и снова оделись.

Они вернулись в гостиную, пили там чай и время от времени улыбались друг другу.

Через час-другой одна старушка сказала:

— Мне, вообще-то, пора.

— Ну что ж, — сказала другая.

В дверях они заключили друг друга в объятия и поцеловались. И внезапно они сорвали с себя свои куртки, платья, чулки, белье, упали на колени на коврик у дверей, легли на пол и целовали друг друга со страстью, ласкали друг друга, постанывая, покуда стыд вновь не взял верх и они не принялись одеваться, повернувшись друг к другу спиной. Одна старушка закрылась в комнате, другая распахнула дверь и вышла вон.

Content

Тоон Теллеген
«Две старые старушки»

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~