Елена Никольская

Змей подколодный

Егор Никольский

Соучастникам нашего детства

..А что, если взрослых вообще нет? Вдруг само понятие "взрослые" — обман?

Что, если их деньги — это только игральные фишки, их деловые сделки — не больше,

чем выменивание бейсбольных карточек, их войны — игры с игрушечным оружием в парке?

Что, если внутри своих костюмов и выходных платьев они всё ещё сопливые малыши? Чёрт!

Этого же не может быть, правда? Это было бы так страшно, что даже подумать и то жутко.

Стивен Кинг. "Сердца в Атлантиде".

..И теперь я сердит на него за то, что он не удостаивает меня своим доверием,

за то, что он стал взрослым, а я чувствую себя перед ним мальчишкой в драных джинсах,

способным лишь на одно — вляпаться в дерьмо, откуда его надо вызволять.

Нет, эти взрослые начинают всерьёз меня раздражать.

Тонино Бенаквиста. "Укусы рассвета".

Пролог (Ольга)

Степь да степь кругом

(в которой попадаются всякие интересные вещи, а услуги ямщиков непомерно дороги)

Через месяц весточка приходит: устроилась! И ещё как устроилась,

шиш вам всем! В настоящей магической конторе, у мага второй степени,

да не девочкой на побегушках…

М. и С. Дяченко. "Магам можно всё".

В степи шёл дождь.

Рваные тёмные тучи бежали по небу бесконечною чередой.

Некто, с утра торчавший здесь под видом чертополоха, сначала дождю обрадовался. Дождь согнал к корням обнаглевшего паука, вымыл листья, напоил пунцовые шарики-цветы. Но к вечеру тучи сгустились. Изрядно похолодало; мнимый чертополох уныло отряхивался и мечтал о солнышке.

Солнце по-прежнему сидело за тучами, а вот дождь всё-таки кончился. Одинокая капля упала на высунувшегося паука, тот шарахнулся — и чудом не погиб под возникшим из ниоткуда домом.

Дом не имел ни крыльца, ни окон, да и не дом это был вовсе. Плоская крыша, оклеенные обоями наружные стены — комната, аккуратно вырезанная из городской квартиры. Чертополох мог гордиться: колдовство, долгое и нудное, удалось на славу.

Дверь комнаты распахнулась настежь — и сразу захлопнулась, а в комнате раздался невнятный возглас. Петли скрипнули снова, и в образовавшуюся щель просунулась мокрая и растрёпанная голова.

— О-о… — выдохнула голова, озираясь. — О-о… Мама? Мам!.. Это я сплю, что ли?..

Из щели показалась босая нога, осторожно потрогала пальцами куст и отдёрнулась.

— Колючки… — пробормотала голова. — Кажется, не сплю…

"Не спишь, — подумал чертополох. — Даже не надейся!"

— Спокойно, — твёрдо сказала голова. — Это просто глюки. О-о…

Дверь закрылась, и некоторое время в степи не происходило ничего любопытного.

Только дождь опять закапал. Словно барабанные палочки застучали по крыше: блюм-блямс, блюм-блямс…

***

Галлюцинация пронзительно пахла полынью.

По небу галлюцинации неслись тяжёлые чёрные тучи, а у двери ванной рос колючий куст. Да много чего росло — степь же.

Взяться галлюцинации было совершенно неоткуда.

Лёжа в прохладной воде, расслабиться, конечно, легко — тем более в жуткую августовскую жару. А уж если листать при этом любовный романчик, представляя себя невестой великолепного графа… Дочиталась, значит.

Но никакой граф за дверью не стоял.

Высунувшись наружу седьмой или восьмой раз, Ольга, наконец, поняла, что ситуация уже не изменится. По крайней мере, в лучшую сторону. Обещанных на ужин пирожков точно не дождаться, да и степь вполне может смениться на пустыню. Или на тундру. Так что торчать в ванной дальше попросту опасно. А вот на дороге в неизвестность реально встретить того же графа. На самом деле он наверняка окажется врачом из психушки, но и это лучше тундры.

Ничего необходимого для путешествия в ванной не наблюдалось. Даже расчёски. Даже халатика. Зато имелись тапочки: пушистенькие, без задников. А в тазике, под кучкой постельного белья, обнаружились отцовские спортивные штаны и футболка — пятьдесят второй размер. "Чтобы я ещё, дура, разделась в комнате, я вечно, вечно буду шмотки в ванной держать", — мрачно думала Ольга, натягивая футболку.

Штаны спадали. Соорудив пояс из полотенца, она оглядела себя в зеркало и скорчила отражению рожицу. Чертовски хороша. Граф обомлеет с первого взгляда…

Стараясь думать только о графе, Ольга запихнула в наволочку мыльницу, шампунь, зубную пасту и щётку. На полке валялась отвёртка. Не нож, но всё-таки. Зажав отвёртку в кулаке, она толкнула дверь и вышла.

Граф по-прежнему отсутствовал.

Смеркалось. Капал мелкий дождик — несомненно летний, но очень противный.

— Спасибо! — сказала Ольга дождику. — Вообще-то я уже помылась!

Плотно закрыв дверь, она прижалась к ней лбом и всхлипнула.

А потом, орудуя тюбиком пасты вместо мела, вывела крупными печатными буквами:

МЕНЯ НЕТ ДОМА

Задрав нос к тучам, она шагнула навстречу неизвестности — но не тут-то было. В ногу вцепились, Ольга рванулась, поскользнулась на мокрой траве и шлёпнулась.

— Ма-а-ама-а-а!!!

Ничего.

Никого.

Куст!

Отцепив от штанины пару колючих шариков, она пнула куст тапочком. Чертополох затрясся и подобрал листья. Как живой…

Кроме живых кустов в степи, разумеется, водились змеи, кусачие суслики и тарантулы. Трава стелилась под ветром. В жёлтых цветочках неподалёку громко шуршало. Ольга вскочила и огляделась.

Степь да степь кругом. Никакой дороги, вымощенной жёлтым кирпичом. Никакой тропинки. На линии горизонта трава сливалась с красным закатным небом. По небу плыли рваные тучи, под тучами стоял странного вида домик: кубик без окон. Из-под двери выбивался мертвенно-белый свет.

Ольга повернулась к ванной спиной, стиснула отвёртку и пошла прочь, а когда наконец обернулась, ванная уже исчезла. Всё.

Очень-очень быстро на степь опускалась ночь. Из-за туч злобно скалилась луна — щербатая и зелёная. Дождь не унимался, и путешественницу, промокшую насквозь, трясло от холода. Хорошо, что не зима, утешалась она, шагая всё медленней и медленней. Тапочки обросли грязью и скользили, но идти босиком было совсем уж невозможно.

А граф запаздывал.

Впрочем, про графа она забыла и вспомнила, заметив впереди невысокую, словно игрушечную башенку. Ольга воспрянула духом, но, подойдя поближе, остановилась, охваченная ужасными подозрениями.

Башенка казалась нежилой. Зачем ставить башенку посреди степи? Часовня! Часовня на заброшенном кладбище — а вон и холмик насыпан…

Луна, в очередной раз выбравшись из-за тучи, щедро осветила и башенку, и холмик, и чахлое деревце на нём. Под деревцем шевелилась неясная тень. Ольга вытянула шею, вглядываясь, но тут тень оторвалась от холмика и метнулась к ней.

Оглушительный визг разнёсся по степи, заглушив шум крыльев. Прыжок назад не удался: тапочки разъехались в разные стороны. Ольга опять плюхнулась, раскинув ноги, но тень не напала. Зависла перед жертвой в воздухе, неторопливо опустилась и сложила за спиной крылья.

Мертвец из холма.

Ольга выставила вперёд отвёртку и потеряла голос.

— Я безоружен, — мягко произнёс мертвец. В его руке ярко вспыхнула свечка, а дождь разом кончился.

— Ага, — сипло сказала Ольга.

Мертвец протянул вторую руку с раскрытой ладонью — видимо, демонстрируя безоружность.

— Вы мёртвый, да? — пискнула Ольга, подбирая ноги.

— А что, похоже? — удивился мертвец и поднёс свечку к своему лицу.

Лицо выглядело живым. Ни струпьев, ни белеющих костей. И никаких сгнивших лохмотьев — нормальные шмотки… Нет. Не мертвец.

— Поверьте, милая барышня, я ничуть не мертвее вас, — сказал незнакомец, всё так же кротко, негромко, успокоительно. — Летел вот над степью, без особых дел… Решил передохнуть… И вдруг — вы!

Просто дяденька с крылышками. Волшебник. Тогда должна быть мантия, а мантии нет. Вампир?! О-о…

— Совсем юная, очаровательная барышня… — продолжал незнакомец. — Одна… ночью, в столь безлюдном месте…

— Я здесь тоже летела, — показывая вверх, пояснила Ольга. — Потом решила пройтись… Передохнуть.

— В самом деле?

Они медленно передвигались — с каждым шагом незнакомца Ольга отъезжала от него на заду. Он, наконец, остановился.

— Захотелось вот взглянуть на башенку, — сообщила Ольга. — Любопытная архитектура… А вы в летучую мышь превращаетесь, да?

— Но крыльев у барышни нет… — задумчиво сказал незнакомец. — И она очень меня боится. Я тебя не съем, ребёнок. Хотя не прочь бы перекусить.

— Я вот превращаюсь! — торопливо сказала Ольга. — Меня однажды уже ели, понимаете? Так что вы чем-нибудь другим лучше перекусите. У меня уже кровь, сами понимаете, не… Не подходит.

Незнакомец вскинул брови и расхохотался. Клыков у него тоже не имелось.

— Я всего лишь хочу разделить с вами ужин, сударыня! Не отказывайте!

— У меня ничего с собой нет!

— Ветерок[1]! Соглашайтесь. Клянусь, я не вампир! Не людоед, не сонник…

— А кто?

Незнакомец отошёл в сторонку и присел на корточки, поставив свечку в траву.

— Я маг, — сказал он, и свечка превратилась в большой костёр. — Это тебя не пугает?

— Ничего я не боюсь! — заявила Ольга и завозилась, нашаривая упавшую тапочку. — Но на фею Виллину вы тоже не похожи… — сказала она, поднимаясь.

— Надеюсь! — откликнулся маг.

Около костра развернулся ковёр, а на ковре появились кофейник, ваза с фруктами и несколько горшочков. Запахло вкусным. Ольга подошла поближе, принюхиваясь, но маг встал — и оказался к ней едва не вплотную. Ольга поспешно отступила.

— Ках ме[2]! — вздохнул маг. — До чего невоспитанный ребёнок!

И вдруг схватил её, прижал к себе, а Ольга заверещала, вырываясь. Но маг держал крепко — и ничего больше не делал. Просто держал.

— Так вот, — сказал он, когда пленница выдохлась. — Если бы я хотел тебя съесть, я уже сделал бы это. Верно?

Да уж наверняка! Ольга шмыгнула носом и расслабилась. В его объятиях было неожиданно уютно: тепло, мягкая ворсистая куртка под щекой… Но маг разжал руки, и она отстранилась — почти с сожалением. Холодно же…

А потом они ужинали — или завтракали? Апельсины, и красные яблоки, и виноград, а в горшочках — запечённое мясо. Кофе в кофейнике варился сам собою, маг разливал его по крохотным чашечкам. Ольга выпила несчётное количество этих чашечек, хотя спать вовсе не хотелось. Хотелось разговаривать. Согревшаяся и обрадованная обществом, Ольга прикидывала открывшиеся возможности, объясняла, как счастлива внезапным приключением и как надоел ей дом родной. Врала, конечно, хотя дом действительно наскучил. Но не до такой же степени!

Она абсолютно не представляла, что будет делать дальше. Пару раз её сотрапезнику удалось вклиниться в монолог, но воспользоваться предложенным гостеприимством Ольга сильно опасалась. Впрочем, маг вёл себя достойно. Клыков не отращивал, намёков не производил, слушал внимательно. Да и появление его вполне укладывалось в рамки фэнтезийных сюжетов. Но, стало быть, мог появиться и граф из любовного романа. Или прекрасный принц со свитой (все на горячих вороных лошадях). Принц, который упадёт на колено и предложит руку, сердце и королевство. Да! А там уж мы посмотрим…

— А королевства здесь есть? — спросила она вслух.

Маг ворошил палкой угли прогоревшего костра. Он сильно походил на актёра Ричарда Гира — симпатичный, но слишком старый. Лет тридцать, а может, и все сорок. К тому же, перечитав к своим пятнадцати годам гору интересных книжек, Ольга уяснила, что связываться с магами не стоит ни в коем случае. Тёмные личности, даже если описаны белыми и пушистыми. Неизвестно, чего ждать. Но и одной оставаться — тоже, знаете ли….

— Может, и есть, — сказала тёмная личность и ухмыльнулась. — Принцы точно встречаются… Но для начала стоит дойти до города. За башенкой начинается тропа. Единственно, что заросла она порядком…

— А далеко этот город?

— Не слишком. Но вдруг тебе и вправду встретится вампир? Места здесь безлюдные и поднадзорные…

— А вы меня не выручите разве?

— Возможно, — сказал маг и ухмыльнулся снова. — Но тогда тебе придётся отправиться со мной. В одно элитное учебное заведение. Специально для потерявшихся детишек…

Ольга, давно успевшая сообразить, что школа откладывается на неопределённый срок, передёрнулась.

— Вот и договорились, — кивнул маг. — Что ж, пора расставаться, милая барышня. Куртку оставь пока себе.

— А вы меня разве не проводите? Послушайте, я…

Но слушать было уже некому.

Крылатая тень растворилась в тучах. Остатки ужина, ковёр, костёр сгинули вместе с ней, и милая барышня осталась в степи одна-одинёшенька. Барышня смотрела в небо, щурилась, сдерживая слёзы, а потом плотнее закуталась в огромную куртку и поплелась к башенке.

За башенкой действительно нашлась тропа — хорошо различимая и широкая.

Ночь и не думала кончаться. В ночи торчала среди туч луна. Под луной метались тени: словно волки бежали по степи, то взмывая вверх, то ныряя в траву. Снова закапал дождик, и волосы, подсохшие у костра, быстро намокли. Одинокая путешественница высоко поднимала замёрзшие ноги, теряла тапочки и незаметно для себя поскуливала.

Когда силы кончились, а слёзы потекли, она заметила впереди кучку разноцветных огоньков. Граф! Конечно! На карете, внутри которой тепло, сухо и полно подушек. И огромная кружка горячего кофе!..

Но вместо кареты в траве стояла на боку коробка, огромная, в человеческий рост, бортики увешаны мелкими светильничками. Яркая, плоская коробка, затянутая фольгой, словно снятая с полки магазина игрушек. Светильники приглашающе мигали.

За овальным окошком в середине коробки висело шикарное платье в кружевах и оборках. Над кружевами крепились к розовому атласу изящные туфельки на высоченных каблуках. Прекрасный подарок для прогулки в степи! И дарителя угадывать не приходилось.

— Идиот! — с чувством сказала путешественница и пнула подарочек ногой.

Коробка даже не покачнулась, зато порвалась фольга — и пропала, явив взору содержимое коробки целиком.

Чувство юмора дяденьки-волшебника оставляло желать лучшего, но предусмотрел он всё. Рюкзак (прощай, наволочка!) — вместительный, с серебряными пряжками на лямках. Чёрные плотные джинсы. Довольно стильный свитерок с высоким воротом. Кожаная кепка. Тёплые носки и высокие кроссовки. Сорвав с атласа кроссовки, Ольга застонала от счастья и зашвырнула проклятые тапки далеко в траву.

Переодевшись и обувшись, она собрала под кепку волосы и запихнула в рюкзак опостылевший узелок. Подумав, сунула туда и штаны с футболкой. Тем временем платье из коробки исчезло, а на его месте возникло большое зеркало. Ольга надела рюкзак на плечи, взялась за лямки и радостно показала зеркалу язык.

Отражение подмигнуло в ответ, и между ними медленно спланировала в траву бумажка — большая и белая.

Конверт.

И Ольгино имя на нём, и внутри — свёрнутый листок, обычный, тетрадный, в клеточку. Письмо.

Она сдёрнула кепку, прикрывая листок от дождя, и присела на корточки у яркого огонька.

"Моя дорогая, моя…"

Мелкие, угловатые буквы, длинные хвостики, сильный наклон… Почерк старшеклассника, хорошего ученика, привыкшего писать много и часто. Незнакомый почерк. И чернила, настоящие чернила, пахнущие почему-то горелым. И множество восклицательных знаков, и куча извинений, и подпись аж из двух строк, а ниже — вензель, летучий, сложный, выведенный одной линией. Постскриптум, словно насмешка: пожелание удачи.

С козырька кепки на листок упала капля, и запах чернил усилился. Жжёная умбра, в какой-то книжке маги писали жжёной умброй — и ничем другим… Но умбра — это краска, а строчки пахнут горелым деревом, и писал их мальчишка. Ольгин ровесник… "Может, я всё-таки сплю, — подумала она с тоской, — может, всё это — неправда? Хотя бы до коробки и письма — ну, пожалуйста… Я отыщу в траве раскисшие тапки и пойду себе дальше, пожалуйста!"

Но капля на листке расплывалась в кляксу, а ветер рванул листок из рук. Ольга скомкала конверт, сунула письмо в карман джинсов и, обогнув коробку, пошла по тропинке дальше. Идти в кроссовках было не в пример легче, только значения это уже не имело.

Занятая горькими думами, она не удивилась вывернувшейся из туч синей полоске света. И остановилась, лишь когда рядом со свистом приземлилась широкая открытая машина без колёс и крыльев. В машине сидело четверо, и все четверо деловито из неё полезли. Не графы — однозначно. Тощие, длинные дядьки в шляпах и плащах до пяток.

— Пограничный надзор, — глухо сказал один из них, подойдя к Ольге, и та, сразу вспомнив, что места здесь "поднадзорные", пожалела о забытой возле башенки отвёртке. — Документы, сударыня.

— У меня нет документов, — чётко ответила Ольга. — Но вы можете спросить обо мне… — и запнулась, сообразив, что не знает ни имени, ни звания мага, предложившего ей помощь.

— Документы, сударыня, — неслаженным хором потребовали остальные, окружая Ольгу.

— Но если нет?

— Если нет, — сообщил первый, — то будет затруднительно известить близких о вашей безвременной смерти.

— Чего? — пискнула Ольга, всматриваясь в его лицо. Расплывчатое, длинное, а впалые глаза тускло горели красным.

— Вы находитесь в серой зоне Волгограда, — пояснил красноглазый. — В неположенном месте.

Волгоград?! Ольга даже обрадовалась: всё-таки глюки! Приехали врачи из психушки, а она их видит вампирами!

Тут её крепко взяли сзади за локти и вывернули руки. Красноглазый выразительно причмокнул, показав при этом загнутый клык, и Ольгины нервы сдали. Она забилась, не обращая внимания на боль, и, зажмурившись, завизжала — в третий раз за сумасшедшую ночь.

Внезапно её дёрнули вверх, а по ногам дунуло. Нос впечатался во что-то мягкое, и Ольга замолкла, пытаясь это мягкое укусить.

— Эй! — сказал знакомый голос. — Спокойнее, ребёнок.

Ольга открыла глаза, мотнула головой, освобождаясь от ладони на затылке, и посмотрела вверх. Сердце, болтающееся где-то в желудке, облегчённо полезло на место: прямо над Ольгой маячило лицо давешнего мага.

— И как тебе вампиры? — спросил маг.

— Мы летим, что ли?

— Летим, — подтвердил маг, подхватывая её под коленки. — Так удобнее?

— Угу… А куда летим? Куда вы говорили? В школу эту?

— Мы же условились, — напомнил маг. — Но могу вернуть тебя обратно.

— Нет-нет! Послушайте, а вы не о гимназии говорили? Мне срочно нужно попасть к директору гимназии… классической, что ли… А директор — господин Айзенштайн. Вы его знаете?

— Господин Айзенштайн — это я. Скажи мне, ребёнок, с кем ещё ты повстречалась нынешней ночью?

— Ни с кем, — ответила Ольга совершенную правду. — Вы примете меня в гимназию? Я хочу у вас учиться.

— Какие перемены! — отозвался маг, но на его тон Ольга внимания не обратила, крутила головой, пытаясь осмотреться.

Бесполезно! Кромешная темень кругом — только за плечом мага подмигивала, кутаясь в тучку, зелёная луна.

— Скажите, а что это — серая зона Волгограда? Здесь же другой мир?

— Другой, — сказал маг. — Не вертись.

— Извините.

— Отчего же тебе вдруг понадобилось в гимназию? — спросил маг, и Ольга поняла, что о письме он не знает. Письмо подбросили. Оно было лишним. Его вообще не могло быть. Вампиры — лучше.

— Я хочу научиться бороться с вампирами, — ответила она. — Я их ненавижу!

— Научишься, — заверил маг. — Попробуй-ка ты поспать, ребёнок. У тебя ещё полчаса…

Уставшая до смерти, Ольга послушно надвинула кепку на глаза и уснула почти сразу. А проснулась, когда маг встал на ноги и опустил свою ношу.

Снова были сумерки — светало, наверное. Они стояли у массивных дверей, и на одной створке висела табличка. Ольга мельком углядела на табличке слово "гимназия", повернула голову на статую у входа, на широкую аллею, на сад, подступивший к зданию. Ничего сказочного… Она сняла куртку и протянула владельцу:

— Спасибо!

Имелось в виду сразу всё: одежда, спасение из вампирских лап, само знакомство, оказавшееся до невероятного уместным… Но спаситель среагировал странно.

— Реверанс! — холодно ответил господин Айзенштайн, директор гимназии. В точности, как старая герцогиня из недочитанного романа.

— Что-что?

— Реверанс, — повторил директор. — Выражая просьбу или благодарность, а также приветствуя или прощаясь, вы должны сделать реверанс. Впрочем, мадам Окстри вам всё объяснит. Идёмте, сударыня.

И граф опоздал безнадёжно.

Часть первая

Тень на плетень

Глава 1 (Андрей)

Доброе утро, сударь!

(а помимо приветствия перед читателем предстаёт гимназия, увиденная не совсем трезвым, но вполне профессиональным журналистским взором)

За окном занимался день. Прокурор сидел на кровати в подтяжках,

тянул из бутылки портвейн и прикидывал последовательность дальнейших действий.

Б. Акунин. "Пелагия и красный петух".

В блокнот: 23 сентября, четверг, утро

"…на скамейке. И понимаю ведь, что не сплю!

Спал я дома, думаю, далеко отсюда, и сон мне снился уж точно другой.

Смириться с реальностью ещё сложнее, если глянуть вниз. Там стоит спортивная сумка, вроде бы знакомая. На ногах — кроссовки, которые я выкинул ещё в школе, точно помню. На левой ладони длинный свежий порез. А должен быть шрам. Я заработал его в драке, в девятом классе. Мне тридцать пять лет, и это совершенно точно…

Но сидеть здесь дальше и оглядывать себя смысла нет. Кованые ворота напротив скамейки распахнуты настежь — видимо, мне туда.

Спасательную экспедицию прошу считать открытой — во имя и во славу! Хотелось бы только знать, когда и какой валютой буду оплачены расходы…"

Сон Андрею снился такой: они с Лёшкой Гараниным сидели за столом друг против друга и пили пиво.

Андрей, домой явившийся среди ночи и на полном фургоне, пьяным ощущал себя и во сне. Лепшему другу, которого не видел лет двадцать, слова не давал, стучал кружкой по столешнице, допытывался, где лепший друг эти двадцать лет пребывал и почему знать о себе не давал, змей подколодный и шайтан поганый.

Лёшка сидел с ногами в кресле, попыток перебить не делал, улыбался смутно и виноватым не выглядел, а когда Андрей выдохся, повёл речи странные, но с детства знакомые и привычные. Объяснившись для начала в верной дружбе, рассказал, что вины его в долгой разлуке нет. Вляпался в историю — невероятную и неприятную, которую излагать сейчас не время и не место. И выходило из речей, что помочь змею, как всегда, один Андрей и способен. Делать это надо срочно, а если Андрей спасать его не может или не хочет, то пусть так и скажет! Да и пришёл-то он к Андрею больше от отчаяния, ни на грош не надеясь, что детская дружба выдержала испытание годами.

Андрей, оскорблённый в лучших своих чувствах, стукнул кулаком по столу и заорал, что готов для поганого змея, любимого и незабытого, глаз себе вырвать и ногу отпилить. "А помнишь, ты был капитан моих гвардейцев?" — сказал Лёшка, выслушав яростную тираду. "Помню, — согласился Андрей, — а что, колдунов потрошить будем? И где они, гады?" — "Они в гимназии, — сказал Лёшка, — а если ты согласен, то вот, держи: это письмо директору, с рекомендацией. Тебя примут в гимназию, и мы там всем покажем! Обещаешь? А то мне бежать надо, звонок уже, слышишь?" — "Да подожди, — сказал Андрей, принимая конверт, — какая гимназия?.." Но звонок действительно был, настойчивый, громкий — телефонный. И Андрей проснулся.

Был он раздет, и был он в постели, стоял почему-то на четвереньках, проваливаясь локтями в горячую, как батарея, подушку. В левый висок долбилась знакомая похмельная боль. Двигаясь медленно и осторожно, он сел, и его немедленно затошнило. Пиво. Пиво на вино — оно… Нет, это ж я во сне пиво пил…

Телефон не умолкал. Звонила, понятно, любимая; Андрей отлично помнил, что от всей души хлопнул дверью её квартиры, но причина скандала потерялась напрочь.

— Да! — рявкнул он в трубку, добравшись, наконец, до коридора.

Короткие гудки.

Андрей аккуратно положил трубку и, потирая висок, побрёл на кухню. Откопал в шкафчике коробку с лекарствами, налил чаю, холодного и несладкого, с чаем отправился в комнату и там, присев на стол, впихнул в себя таблетки — две аспирина, две аллохола.

Такой сон обломала, стерва, такой сон… Если б наяву повидать лепшего друга! Двадцать лет!.. А ведь клялся, змей, перед отъездом. Клялся писать, приехать — совсем скоро, на осенних каникулах, ну, на Новый год уж обязательно. И ни адреса, ни звонка; давным-давно Андрей поставил крест, повесил замок и выкинул ключ. Но детство есть детство: святое. Он тогда дня не мог без Лёшки прожить, мчался по первому зову, обмирал от его стихов, от его сказок и пытался потихоньку сказки эти записывать. И странные Лёшкины игры, и странные ритуалы, и мелкие, но настоящие чудеса… И всегда Лёшка был король, а Андрей был капитан королевских гвардейцев, и телохранитель, и нянька — по обстоятельствам.

"Гимназия, — думал он, шаря по столу в поисках сигарет. — Кондуит и Швамбрания. Это ж надо, я и нынче по первому зову — глаз там вырвать или от колдунов спасти… как скажешь, ваше величество, чтоб тебе, змеюку, не спалось сегодня…"

Сигареты под руку не попадались, и Андрей включил светильник.

На столе было много чего. Содержимое карманов, к примеру: ключи, бумажник, редакционное удостоверение, горсть мелочи… Зачем выкладывал, не понять. Или в руках всё нёс?.. И в ларёк заворачивал, к гадалке не ходи. Нераспечатанная пачка "Бонда", три бутылки "Балтики", одна початая, а две-то пустые!

Тут он увидел любимые свои пивные кружки — обе в пене — и, уверенный, что домой шёл один, удивился снова. А потом увидел конверт.

Конверт был большой, белый — точь-в-точь приснившийся. Написано на нём было всего два слова — наискось, незнакомым, небрежным почерком с кучей завитушек:

"Господину Айзенштайну"

"Выпить, — подумал Андрей, рассматривая конверт. — Или это я пьян ещё?" Он глотнул из початой бутылки и принялся открывать сигареты. "Белочка" у меня, вот что — делириум тременс[3]… Да я же сплю!" — понял он, вытаскивая из пачки фольгу, и обрадовался. Сунул в рот сигарету, взял конверт в руки. Шайтан задери, если б этот сон был явью!..

Тошнота стала вдруг нестерпимой. "Точно пиво", — подумал Андрей, поворачиваясь, чтобы бежать в туалет. Но, повернувшись, он начал падать — как падают в кошмаре, в тёмное, бездонное, вязкое.

Испугаться не успел, потому что падение было недолгим. Он приземлился почти сразу, на что-то жёсткое, отшиб копчик и зажмурился от яркого солнечного света. А когда открыл глаза и огляделся, понял, что одет и сидит на скамейке.

Широкая деревянная скамейка, а в десятке шагов перед ней — огромные сосны. Настоящий лес.

Только лес этот стоял за оградой, по обе стороны распахнутых настежь ворот. Высокая кованая решётка, домики старинных фонарей на стойках, парапет выложен мелким цветным камнем. Сбоку от ворот табличка:

"Классическая гимназия N1"

А на коленках лежал всё тот же конверт. Потянувшись за ним, Андрей увидел на ладони едва запёкшийся порез.

Зато его больше не тошнило. Андрей прислонился затылком к спинке скамейки и поднёс конверт к глазам. Надпись на конверте пребывала без изменений. Посидев ещё сколько-то времени, он встал, подхватил стоявшую в ногах сумку и направился к воротам.

От ворот внутрь ограды вела широкая аллея, вымощенная розоватым песчаником. По левому бордюру аллеи шёл навстречу Андрею отрок лет шестнадцати, в белой рубашке, галстуке и костюме-тройке. Длинный, непривычного покроя пиджак был расстёгнут: мальчишка, расставив локти, держал большие пальцы рук в жилетных карманах. На Андрея он смотрел с заметным удивлением, а поравнявшись с ним, спрыгнул с бордюра.

— Мальчик, ты здесь учишься? — спросил Андрей и немедленно удостоился поклона — безупречно исполненного, без тени иронии.

— Доброе утро, сударь. Вы совершенно правы, я действительно имею честь быть гимназистом.

— Доброе утро. Не подскажешь, где мне директора найти?

— Кабинет директора находится в учебном корпусе. Это прямо по аллее, прошу вас. — Мальчишка окинул Андрея быстрым взглядом и поклонился снова (уже не так старательно). — Полагаю, вы не сумеете заблудиться. Я был бы рад проводить вас, но, видите ли, у меня разрешение на прогулку в городе, всего на час. Вы меня извините, сударь?

Андрей развёл руками, и отрок, прижавши к сердцу ладонь, поклонился ему в третий раз.

— Белкой буду, сударь! Вы так любезны!

Некоторое время Андрей смотрел мальчишке вслед, раздумывая о белках и "белочках", а потом пошёл по аллее к видневшемуся вдалеке высокому зданию.

2

Подобные ландшафтные дизайны (бесспорно стоившие немереных денег) Андрею доводилось видеть только в журналах и фильмах, так что шёл он, рот раскрывши и спотыкаясь на ступеньках. Ступенек было довольно много, разных форм и размеров: сад оказался многоуровневым. Подпорные стенки террас были сложены из камня — нарочито необработанного. Около стенок стояли каменные же вазоны с цветами, а вот шпалеры, увитые сплошь незнакомыми растениями, были деревянные — и какой работы!..

Стриженые газоны и строгий геометрический узор дорожек (светлый камень мощения, тёмный — бордюров). Деревья и кустарники, всё больше южных пород. Живые изгороди террас — тис и самшит. Крупными цветными пятнами — клумбы. Фонтаны со статуями. Вдоль дорожек качались скамейки, подвешенные к мраморным аркам. Выгнутые спинки и широкие подлокотники делали их похожими на кресла — вдвоём не уместиться, а вот одному, с книжечкой…

И невероятная чистота царила в саду, и невероятная тишина стояла: словно не учебное заведение было здесь, а особняк английского лорда.

Точь такие же ассоциации вызвало шестиэтажное здание, к которому привела аллея. Резной фронтон, фасад облицован под европейский старый замок, высоченные створки дверей, мраморные ступени. На площадке перед зданием пребывал памятник: каменный мужик в цилиндре опирался на трость и держал в другой руке чернильницу, задумчиво на неё взирая. Постамент был окружён четырьмя низкими столбиками, между столбиками провисали массивные цепи. Уже поднявшись к дверям, Андрей мужика вспомнил: великий датский сказочник стоял на постаменте, и, бесспорно, в чернильнице его сидел Оле Лукойе. Ганс Христиан Андерсен у порога гимназии — но, кажется, уместнее был бы Менделеев, скажем[4]… Или это библиотека, а не учебный корпус?..

Здание казалось безлюдным (и сад тоже, странный мальчик у ворот был единственным, кто встретился Андрею). Андрей закрыл за собой дверь, прошёл метров пять, утопая кроссовками в багровом ковре, и остановился, оглядываясь в полном недоумении. Какая там библиотека! Какая гимназия, господа! Да в таком декоре кино снимать — историческое, викторианской эпохи. Вне сомнений, сейчас выплывет вышколенный дворецкий, дабы вежливо разъяснить ошибку. "Или горничная, — подумал Андрей, услышав женский голос. — А лучше — хозяйка дома, молодая баронесса… вдова… Или нет, сирота, молодая и богатая…"

По лестнице, расположенной в глубине вестибюля, спускались двое — на сей раз взрослые, одетые вполне подобающе владельцам особняка и жителям девятнадцатого века. Леди и лорд. И детали их одежды повергли Андрея в окончательный ступор.

Лорд был в светлом костюме — того же покроя, что у давешнего парнишки. Цепочка часов. В булавке галстука блестели два камешка. Чуть позади лорда плыла в воздухе трость с крупным набалдашником, служившим подставкой для увесистой стопки книг. Платье леди — до ковра длиною; кружева, камея, из сложной причёски выпущено на висках по локону. Леди держала перчатку — одну, в тон платью. Перчатка эта, далеко протянув тонкие зелёные пальцы, перелистывала верхнюю книгу поддерживаемой тростью стопки. Хозяева перчатки и трости были настолько увлечены разговором, что заметили Андрея, подойдя почти вплотную, а заметив, разговор прервали, явно чего-то ожидая. Андрей ожиданий не оправдывал: стоял столбом, уставившись на перчатку.

— Доброе утро, — сказала, наконец, леди и тряхнула рукой. Пальцы перчатки обвисли и втянулись, а книга, которую они листали, мягко закрылась. — Что с вами, милый юноша?

— Что за вид у вас, сударь? — одновременно с её словами спросил лорд неприятным, брюзгливым тоном.

— Новенький, очевидно, — сказала ему леди.

— О, разумеется! Бес знает что Айзенштайн себе позволяет! Семестр идёт четвёртую неделю. Немыслимо, Кора! Мне же с ним возиться теперь. Пятнадцать лекций, вообразите себе. Пропустить по моим предметам пятнадцать лекций!

— Айзенштайн? — среагировал Андрей. — Директор гимназии? Так это учебный корпус?

Преподаватели — ясно, преподаватели! — переглянулись.

— Сударь, — сказала леди, — боюсь, у вас возникнут проблемы с поведением. Должна вам заметить…

— Кора, я вас умоляю! Айзенштайн ему всё расскажет. Подымайтесь на второй этаж, сударь, налево.

Лорд направился к дверям (книжки поплыли следом). Леди положила Андрею на плечо руку — ту, что без перчатки.

— Могу ли я узнать ваше имя?

— Андрей.

— Рада знакомству. — Она слегка наклонила голову. — Мадам Окстри, преподаватель лингвистики. А этот злой дяденька — Фёдор Аркадьевич Демуров, наш математик. Вас, мой мальчик, когда-нибудь учили приветствовать старших?

— Извините, я… ваша перчатка… Извините.

Она рассмеялась и подтолкнула Андрея к лестнице, стильная такая женщина, глаз не оторвать. "Но какой я тебе, к шайтану, мальчик, родная?!" — подумал он и вдруг понял.

Кроссовки, выкинутые в десятом классе.

Порезанная ладонь.

Огромное зеркало в ажурной серебряной раме благосклонно подтвердило его догадки, и Андрей смотрел в зеркало, наверное, очень долго. Сумка, кроссовки, ещё не ставший шрамом порез — всё так, и, боги мои, пусть оно так и останется!

На него — тридцатипятилетнего — смотрел из зеркала Андрюша Карцев годов пятнадцати от роду, с собственными передними зубами, стриженый "под ёжик" (но с длинной чёлкой), в ярко-красной футболке с самолично сделанной надписью "I am Black Driver".

— … твою мать, — сказал Андрей, пытаясь пощупать зеркало. — Ох, ни … себе, господи! — сказал он, отворачиваясь от зеркала и ощупывая себя. — Ни … себе!

Он полез по карманам джинсов, выронил письмо, подобрал его, достал из кармана брелок-пистолетик (одноклассницы дарили, на 23 февраля), уронил сумку, упал рядом на коленки и принялся в сумке копаться. Сумка была набита его подростковыми шмотками.

— Твою дивизию… — шептал он, медленно поднимаясь по лестнице. — Уж не магию ли тут преподают?! Что там я пропустил — пятнадцать лекций по математике? Да я тридцать выучу, твою ж дивизию, да я… Значит, Лёха тут, всё вот так просто, мы вместе окончим гимназию…

Тут он вспомнил ещё кое-что и на ходу полез в карманчик сумки. В карманчике действительно лежала затаренная мятая пачка настоящего болгарского "Интера", с восемью сигаретами и одним длинным бычком, и коробок спичек имелся. Андрей закурил прямо на лестнице. Радужные перспективы вились вокруг него стаями бабочек, да что там — разноцветных колибри.

Окутанный перспективами и клубами дыма, он вышел на площадку второго этажа и сразу же наткнулся на ещё одного преподавателя — совсем молодого парня, и с одеждой у него было всё в порядке (для девятнадцатого века), но явно не школяр. Андрей опомнился и начал тушить бычок об спичечный коробок. Бычок тлел, преподаватель молча стоял рядом, и Андрей сказал ему:

— Извините, здесь, наверное, не курят, я просто не подумал…

— Доброе утро, сударь.

— Здравствуйте.

— Вы, вероятно, новичок?

— Да, пожалуй. Я… собственно, я уже знаком с мадам Окстри и… и математиком.

— То есть? Вы уже приняты, сударь?

— Нет. У меня письмо к господину Айзенштайну. Рекомендация.

— Идёмте, — сказал преподаватель.

Обширные коридоры второго этажа были устланы таким же, как в вестибюле, невообразимым ковром. Огромные, закруглённые сверху окна, с низкими, удобными для сидения подоконниками; напротив окон — двери с табличками. В одну из дверей Андреев сопровождающий побарабанил пальцами, и оттуда откликнулись:

— Да, Олег?

— Господин директор. К вам мальчик, — сказал преподаватель, приоткрыв дверь. — Абитуриент, насколько я понял.

— Просите.

Преподаватель пропустил Андрея в кабинет и зашёл сам. Навстречу им поднялся из-за стола мужчина: вылитый принц Флоризель на приёме у английской королевы, но это уже не удивляло.

— Доброе утро, сударь, — сказал он, вежливо поклонившись. — Чем могу служить?

— Доброе утро, — сказал Андрей, пытаясь поклониться тоже. — Я хотел бы поступить в гимназию. Вот моя рекомендация.

— Присаживайтесь, — сказал директор, взяв у него конверт. — Олег Витальевич, останьтесь, прошу вас.

Олег Витальевич указал Андрею на кресло у директорского стола и опустился сам на роскошный диван. Впрочем, ничего нероскошного в кабинете не наблюдалось. Была тут ещё пара кресел, горка с множеством статуэток, над столом — портрет в резном багете (на портрете оказался опять же Андерсен). В углу кабинета камин, в камине неразожжённые поленья. На каминной полке трубка и табакерка. Пахло вишнёвым табаком — очень хорошим табаком.

Директор изучал извлечённый из конверта листок внимательно и долго, изредка на Андрея посматривая, и Андрей внезапно сообразил, что письмо следовало бы прочесть сначала самому. Кто знает, что там написано! Любовью к розыгрышам — от невинных до отвратительных — Лёшка страдал с детского садика. И Андрей страдал многократно из-за этой его любви.

— Мы принимаем в гимназию в августе, — сказал, наконец, директор. — Что заставило вас так запоздать, сударь?

Андрей помолчал, прикидывая. Выдумывать что-либо казалось ему неуместным — теперь, прочитав письмо, директор знал больше самого Андрея.

— Я получил рекомендацию только вчера, — сказал Андрей. — Точнее, сегодня ночью. Я даже не знаю профиля гимназии. Мне просто… посоветовали.

Господин Айзенштайн откровенно его разглядывал и слегка улыбался.

— Это прекрасно, — сказал он. — Мне вот тоже советуют вас принять. Что же касается профиля… После окончания гимназии — это займёт у вас четыре года — вы получите возможность поступить в высшее учебное заведение… по профилю магии. Вы желаете иметь такую профессию?

— Был бы счастлив, — сказал Андрей. Белка-белочка моя, делириум мой тременс — сиречь белая горячка. Сумасшедший дом — вот отныне мой профиль. Профессия — пациент…

Директор покачал головой, угадав его мысли.

— Усомнились в адекватности происходящего, мой друг? Пустые опасения! Вы не страдаете душевной болезнью, а мы с Олегом Витальевичем отнюдь не персонажи вашего предутреннего сна. Есть многое на свете…

"Что и не снилось нашим мудрецам, — мысленно закончил Андрей. — Без базара, друг Гамлет…"

— Видите ли, господин директор, я должен сказать вам, что мне неизвестен человек, написавший рекомендацию. Я не хотел бы… оказаться в сомнительном положении…

— Простите, я перебью вас… — Директор заглянул в письмо. — Андрей. Вам нет необходимости знать своего рекомендателя. Достаточно того, что он вас знает.

— Меня?

— Разумеется. Полагаю, вы уже поняли, что у нас обучаются дети, имеющие способности к магии. Практически никто из ваших будущих соучеников не подозревал ни о своих способностях, ни о существовании гимназии. Так что оставьте сомнения, сударь. Итак… — Он опять заглянул в письмо. — Андрей Евгеньевич Карцев, пятнадцати лет… Поздравляю. С этой минуты вы гимназист первого курса. Должен сразу предупредить вас…

"Рекомендатель, который знает меня, но не знает моего возраста?.. Нет, господин директор, об этом я промолчу… пожалуй, я промолчу, я согласен, пусть мне пятнадцать, мать твою ж дивизию, я согласен!.."

— Простите, — сказал Андрей, вникнув, наконец, в директорские речи, — что значит, не учат магии? Вы ведь сказали…

— Сударь, вам трудно сейчас контролировать эмоции, но постарайтесь выслушать меня внимательно. Мы НЕ преподаём магию. Обучение магии предполагает основательную базу знаний. Вы получите её в гимназии, и мы гарантируем ваше поступление в высшее учебное заведение, окончив которое, вы станете магом.

— Гарантируете?

— Безусловно. Боюсь, вас весьма удивит методика обучения, но поверьте, она себя оправдывает. В гимназии не ставят собственно оценок. Скажем так — или "два", или "пять". Двойка влечёт за собой наказание. Если же наказание не возымело должного действия — вас ждёт исключение.

— Да, — сказал Андрей. — Пожалуй, это гарантия.

— Вы рассуждаете совершенно по-взрослому, мой друг, — сказал директор. — Смею надеяться, проблем с учёбой у вас не будет. Что ж… В группу Демурова, я полагаю. Олег?

Молчавший всё это время преподаватель усмехнулся.

— Вашим словом, господин Айзенштайн. Тем более знакомство они уже сделали.

— Каким образом, помилуйте?

— Я встретился внизу с господином Демуровым и мадам Окстри, — объяснил Андрей.

— С Демуровым? В таком виде? Стало быть, вы уже попали в кондуит, сударь?

Точно — и в Швамбранию, видимо, тоже…

— Пожалуй, мы поступим так, — продолжая улыбаться, сказал директор. — Демуров сегодня сможет заняться вами не ранее вечера… У вас, Олег, "окно" сейчас, если не ошибаюсь? Олег Витальевич Стрепетов — ваш преподаватель химии, прошу любить и жаловать, — проводит вас в интернат и покажет комнату. И, Олег, прежде всего, переоденьте юношу.

— Обязательно, господин Айзенштайн.

— И последнее. Я настоятельно прошу вас, Андрей, запомнить: правила поведения, принятые в гимназии, незыблемы. Позволю себе повториться: многое покажется вам странным — даже неприемлемым, но придётся привыкать. Стимул велик, не так ли?

— Я понимаю, господин директор.

— Прекрасно. Первое правило. Поклон. Прошу вас.

Андрей поклонился.

— Безобразно, — сказал директор. — Олег, нижайшая просьба: поработайте над этим.

— Господин директор…

— Поклон.

— Извините, — пробормотал Андрей, кланяясь. — Я хотел спросить насчёт оплаты и проживания. То есть…

— Полный пансион, сударь. Не извольте беспокоиться.

— Благодарю вас.

— Поклон.

"Шея, однако, скоро сломается", — подумал Андрей, выходя из кабинета.

3

Интернат находился довольно далеко от учебного корпуса и выглядел достаточно современно — если не считать полукруглых окон. Пять этажей. Полное отсутствие балконов. По стенам из серого выпуклого камня вился между окнами виноград с гроздьями синих длинных ягод.

Весь первый этаж занимало клубное помещение, и в нём стоял полумрак: окна были наполовину задёрнуты тяжёлыми тёмными шторами. Между окнами — напольные часы в человеческий рост. Множество мебели: диваны, кресла, столы всех размеров и форм, шкафы и шкафчики с сотнями книг и безделушек. Камины по углам холла. Люстры из подвесок и шариков на высоком потолке, а кроме люстр повсюду висели и стояли самые разнообразные светильники. И натёртый до зеркальности паркет. Пионерская комната для дворян.

Они поднялись на третий этаж (лестница была, разумеется, мраморная, покрытая ковром). Прямо перед лестницей стоял стол, и на столе, среди обилия письменных приборов, Андрей углядел пепельницу. Кресло около стола, книжные полки на стене. Пост! Дежурный вахтёр (или препод) сидит здесь ночью, блюдя сон питомцев…

Блюсти сон, впрочем, отнюдь не составляло труда, потому что комнаты, расположенные по обе стороны широкого коридора, дверей не имели. Олег Витальевич остановился у одного из дверных проёмов, вырезанных в виде арки, и жестом пригласил Андрея войти.

— А почему… — начал Андрей, и преподаватель вопрос его предупредил:

— Отсутствие двери? Так у нас принято, сударь. Не беспокойтесь, в интернате не шумно. Мешать вам никто не станет.

В комнату вёл крошечный коридорчик. Справа — хвала богам, всё же за дверью! — туалет и ванная. Торцом ко входу стояла вдоль стены тахта, кроме неё из коридора ничего не было видно. Комната (большая, квадратов восемнадцать) заворачивала вправо. Судя по всему, — приятная неожиданность! — она была рассчитана на одного человека.

Деревянные панели. Окно почти во всю стену. Книжный стеллаж до потолка, перед ним письменный стол, огромный, шикарный, с кучей ящиков, с подставкой для ног. Мягкий стул с подлокотниками, кресло у окна. Встроенный стенной шкаф был забит одеждой и обувью. Ковёр на полу, ковёр над тахтой. Студенческий рай. Только что без компьютера (правда, над столом, сбоку, Андрей заметил выступающую панель с кнопками — клавиатура? но где монитор?..). И для богатых студентов — непомерно богатых, если прикинуть стоимость интерьера. Андрей вспомнил свою квартиру: куда скромнее — а ведь гордился!.. Да, господа, не иначе я в раю…

— А вы не голодны, сударь? Завтракали сегодня? Переодевайтесь, и я отведу вас в столовую, — сказал преподаватель, доставая из шкафа тёмно-серый костюм, точь-в-точь как на встреченном Андреем мальчишке.

— Благодарю, я пока не хочу есть, — сказал Андрей. — Скажите, это же форма? Я видел мальчика в похожем костюме.

— Форма. В вашей одежде в гимназии… Позвольте! Вы видели кого-то из гимназистов? Где же?

— Около ворот, он мне показал, куда идти, — сказал Андрей, мысленно проклиная свой язык. Ясно было, что он кого-то сдал, — ведь шли занятия, и парень, несомненно, прогуливал, а не разрешение имел!..

— Светленький такой юноша? — спросил, нахмурившись, преподаватель.

— Н-не обратил внимания.

— Бельский, конечно, — вздохнул Олег Витальевич. — Прогулы наказываются крайне строго, сударь! Не забывайте об этом. Теперь ваш первый урок. Прошу запомнить: любое обращение к кому-либо в гимназии принято сопровождать поклоном. Это выглядит так…

Урок продолжался минут пятнадцать. Удовлетворившись Андреевыми успехами, преподаватель поинтересовался, не имеет ли свежеиспечённый гимназист навыков обращения с галстуком, и, получив заверения, что имеет, озабоченно взглянул на часы.

— Превосходно, сударь. Теперь я вынужден вас покинуть. Осваивайтесь. Я зайду ещё к вам после пары.

Андрей переоделся (да! если ЭТО — форма, что же в праздники? фрак?), обнаружил в жилетном кармане часы на цепочке и полез в шкаф в поисках фрака. Фрак присутствовал, но примерять его Андрей не стал. Завязывая перед зеркалом в ванной галстук, он попытался вспомнить, часто ли ему требовалось бриться в пятнадцатилетнем возрасте — раз в неделю, два? То есть, брился-то он, пылая гордостью, каждое утро, но гордость бесследно канула, а необходимость ежедневного бритья давным-давно раздражала.

Всё, для бритья и мытья необходимое, в ванной имелось — даже сверх того. Андрей тщательно проверил самое главное — задвижку на двери, посчитал полотенца (шесть штук!), оглядел разнообразные флакончики, опробовал краны, воспользовался белоснежным унитазом и отправился исследовать наличествующую в комнате духовную пищу.

Панель над столом более всего напоминала компьютерную клавиатуру. Буквы и цифры присутствовали в полном объёме, но ни единой функциональной клавиши типа "F10" или "Enter". Зато под буквами — кнопки: "PLAY", "PAUSE", "STOP", перемотка… Магнитофон? Но куда кассету?.. Андрей оглядел комнату в поисках колонок, но ничего похожего не увидел. А вот на столе лежал пульт управления (уменьшенный аналог клавиатуры) и наушники почти обычного вида — только без шнура. Андрей надел их и нажал кнопку "PLAY". Ничего не произошло. Он снял наушники — потом разберусь! — и продолжил осмотр.

На стеллаже пустовала лишь одна полка, на уровне столешницы, видимо, предназначавшаяся для учебников. На остальных же с духовной пищей всё было в полном порядке. Классика. Сплошная классика, и русская, и зарубежная. Разрозненные, но прекрасных переплётов тома Толстого, Достоевского, Шекспира, Голсуорси, Фолкнера (значит, век у нас таки двадцатый, не раньше) — но ни следа, кажется, фантастики и детективов. Хотя нет, вот и Булгаков. И Гофман. И Стругацкие. Потом Андрей обнаружил несколько томов Стивена Кинга и всерьёз задумался, по какому принципу библиотечку собирали. Он снял с полки "Мешок с костями", посидел минут пять в кресле, но читать не смог. Не сиделось.

Он осмотрел дверной проём на предмет петель (петель, само собой, не было) и вышел из комнаты.

В соседних арках ничего интересного не наблюдалось. Узкий коридорчик, тахта… И никого. Народ, разумеется, сидит на уроках. Все при жилетах и галстуках, а девчонки в кринолинах. Или турнюрах. И в чепчиках…

Присев на подоконник в конце коридора, Андрей увидел фонтан. В фонтане трубил в рог мраморный мальчик в хитоне, из рога лилась вода. За фонтаном — ступени на высокую террасу с клумбами, а ещё дальше была, кажется, спортивная площадка, огромная, настоящий стадион, и опять же пустая. Андрей встал и направился к противоположному окну.

Окно выходило прямо на ограду. У ограды высились всё те же сосны, но здесь они оказались не такими огромными: прекрасный обзор.

За пределами гимназии был город, и в городе этом девятнадцатый век отсутствовал напрочь.

Тротуар; аллейка с вязами; потом проезжая часть. По ней шли машины, и некоторое время Андрей с удивлением наблюдал мелькающие "Жигулёнки" и "Москвичи". Проехал автобус: двойной жёлтый "Икарус", явно рейсовый. На другой стороне дороги — такая же аллейка, а за ней, вдоль тротуара, киношные рекламные щиты.

Киношные афиши в железной оправе… Справа от афиш кустики, а после кустиков — серая пятиэтажка-хрущёвка, а на первом этаже её… да, столовая. Столовая, и кулинария, и пирожковая, в которой они пили молочные коктейли, смотавшись со школы…

Он распахнул окно и, высунувшись по пояс, завертел головой.

Кассы "Аэрофлота".

Свечка гостиницы "Ахтуба".

Тридцать восьмой квартал.

Библиотека за придорожными тополями.

Фарс какой-то. Не может этого быть.

Факт. Имеющий место быть.

Другой мир, с гимназией, фраками и магией, находился в Волжском. В городе его детства — причём именно детства: когда он приезжал сюда лет семь назад, первый этаж серенькой пятиэтажки занимала уже не кулинария — фирменный бутик, он ещё долго плевался, проходя мимо…

По тротуару за оградой шли люди — без фраков и длинных юбок, привычно для глаза одетые.

— Осматриваетесь? — спросил подошедший сзади Олег Витальевич. — Вас не узнать. Справились с галстуком?

— Скажите, пожалуйста, как называется этот город? Как он называется?

— Волжский, — ответил преподаватель, поправляя Андрею непривычно высокий воротник рубашки. — По имени реки.

— Не может быть, — сказал Андрей.

— Отчего же, сударь? Идёмте-ка в столовую. Полагаю, она удивит вас в значительно большей степени.

"Это вряд ли, — подумал Андрей, шагая за Олегом Витальевичем. — Вряд ли меня ещё что-нибудь удивит, господа, уверяю вас, ничего более…"

Все происшествия случались с ним стабильно в утреннее время: до полудня. Будучи совой от рождения, Андрей принимал их безропотно и заторможено. Реакция наступала к ночи; благодаря такой особенности организма Андрей всю жизнь страдал кошмарами — полнометражными и красочными. В ту, первую, ночь в гимназии он ждал кошмаров с Лёшкиным участием. Но Лёшка ему не приснился. Ждал он и того, что проснётся дома, — но и этого не произошло. Вымотанный впечатлениями сумасшедшего дня, Андрей спал как убитый и очнулся оттого, что его трясли за плечо. Открыв глаза, он увидел своего куратора, дежурившего ночью на третьем этаже интерната мальчиков.

— Будильника не слышим, сударь? — снисходительно сказал Демуров. — Завтрак проспите.

Глава 2 (Ольга)

О корсетах, пиратах и пользе общения

(а также о несказанных неудобствах приличных манер, странностях гимназийского быта и долгожданных, но мало приятных встречах)

…в этом доме никому нельзя было вставать ночью, чтобы поесть, поболтать или прогуляться! …

Я должен был есть и умываться в одно и то же время, а здороваясь, держать хвост под углом в 45 градусов.

О, разве можно говорить об этом без слёз?!

Туве Янссон. "Мемуары папы Муми-тролля".

1

Каблучки по ступенькам — цок-цок. На лестнице ковёр, а всё равно слышно. Платье по ковру — шур-шур. Одна нижняя юбка, две верхних. Ольга в очередной раз наступила на подол и приподняла его, тихонечко чертыхнувшись. Скоро это войдёт в привычку, и хотелось верить, что возможно привыкнуть и к корсету. По поводу корсета просто слов не было. Благодаря ему — да и всей гимназийской форме! — Ольга узнала, что такое счастье. Раздеться вечером у себя в комнате, свернуться клубком в кресле: необъятное счастье! Всю жизнь физкультуру ненавидевшая, здесь Ольга занималась ею охотно, после второй пары бегом бежала переодеваться в свободный и лёгкий спортивный костюм и со спортплощадки уходила едва не последней. Да, осанка и походка девчонок со старших курсов вызывали тихую зависть, но такой ценой? Белка моя, как говорят в гимназии!.. Увольте!

Впрочем, она лгала себе — потому что один взгляд в зеркало тяжкие муки вознаграждал сторицей. А зеркал в гимназии было множество, и все они отражали безупречную красавицу с невероятной фигурой и обалденной причёской. Старомодной причёской, да. И платья из былых времён, но мы ведь не дома, и понятия о моде здесь иные. А когда она научится выглядеть и держаться так же, как мадам Окстри… о, тогда!..

Мадам Окстри разговоры о причёсках и манерах вела с великою охотой. Да и все здешние учителя за внешностью и поведением питомцев следили со вниманием родителей, озабоченных первым выходом в свет любимого чада. К глубокому Ольгиному сожалению, не менее пристрастно они относились и к учёбе.

Ольга всегда училась хорошо — но неровно, и ей, привыкшей уроки делать за час, а то и вовсе не утомляться, было крайне трудно смириться с полным отсутствием халявы. Зная, какого рода наказания приняты в гимназии, домашние задания она готовила очень тщательно и теперь, к концу сентября, выть была готова. Тем более что последняя пара заканчивалась в шестом часу вечера — каждый день, кроме субботы, в субботу занятия были только до обеда. Времени на дела личного характера практически не оставалось. Прожив здесь месяц с лишним, Ольга ещё ни с кем не подружилась. Да и обстановка к тесному общению не располагала — никаких командных игр на физкультуре, отдельная комната у каждого ученика, мало того — парты в классах, столы в читалке, даже парковые скамейки были рассчитаны на одного человека. Вероятно, чтобы не отвлекать от учёбы; других причин Ольга не находила.

Задумавшись, она выпустила из пальцев юбку, снова наступила на подол и на этот раз упала бы, но тут её поддержали за локоть.

— Осторожнее, сударыня! — сказал ей господин Айзенштайн.

— Спасибо, — сказала Ольга и, спохватившись, добавила: — Благодарю, господин директор! — и попыталась должным образом присесть. На ступеньках это было ужасно неудобно, а директор, отступив на шаг, наблюдал за её мучениями и улыбнулся, когда реверанс, наконец, вышел.

— Добрый день, господин директор, — сказала Ольга.

Директор поклонился в ответ и продолжил беседу:

— Витали в облаках, сударыня? Или что-то заботит?

— Нет, я… У меня всё хорошо.

— Рад за вас. Преподаватели вами довольны, и это тоже прекрасно.

Ольга молчала, совсем не понимая, что ему, собственно, нужно. Директор говорил с ней первый раз с той ночи, при встречах просто кивал и проходил мимо. Словно это не он сидел рядом у костра, обсуждал её планы на будущее, нёс по ночному небу… Было немножко обидно и жутко хотелось спросить про вампиров, Волгоград и прочее, но Ольга догадывалась, что она не единственная, кого господин Айзенштайн в гимназию привёл. Была у неё и ещё одна догадка, превосходно связывавшая воедино встреченных в степи вампиров и директорские предсказания по поводу поднадзорных мест.

Господин Айзенштайн поглядел по сторонам, словно желая удостовериться, что никто их не видит, дёрнул Ольгу за выпущенный из сложной причёски локон и зашагал вниз степенной директорской походкой. Ольга пожала плечами и продолжила подниматься в библиотеку, придерживая треклятый подол.

Библиотека примыкала к учебному корпусу и высотой была почти с него — только этажей не шесть, а два. На каждом стояло множество столов, оборудованных всем необходимым для занятий. Стеллажи с книгами располагались на нескольких уровнях вдоль трёх стен, четвёртая стена — полностью стеклянная. Балкончики и лесенки, целая куча лесенок: гиподинамия посетителям библиотеки не грозила, посетители отыскивали нужную литературу абсолютно самостоятельно. Полное отсутствие библиотекарей и системы выдачи книг радовало душу и особой проблемы не составляло. Быстро разобравшись в каталогах и карточках, Ольга находила книги без труда. Если не считать беготни по лестницам.

Отыскав на втором этаже (уровень четвёртый, раздел "Литературоведение", стеллаж второй, лестниц — восемь, ступенек — пятьдесят шесть) "Теорию стихосложения", Ольга облокотилась на перила балкончика, рассеянно глядя вниз и сожалея, что нельзя хотя бы в библиотеку ходить в трико и кроссовках.

Внизу, за столиками, сидело человек пятнадцать, обложенные учебниками с головы до ног. Торчат в читалке, дабы не тащить всю кипу в общагу: однозначно старшекурсники.

Стояла полная тишина. Только страницы шелестели. Бродивший около стеллажей мальчишка тишину не нарушал, ступая бесшумно, по-кошачьи. Он явно что-то искал и искать не умел, что было странно — даже первокурсники, в библиотеку начавшие ходить ещё в августе, вдоль стеллажей давно не бродили. Ольга нагнулась, всматриваясь в мальчишку, а он тем временем сел за ближайший столик и потянул к себе ящик с карточками. Да, Ольга ни разу его не встречала — ни на стадионе, ни в коридорах учебного корпуса, ни в саду, ни в столовке… нигде. Неужели он? Ольга вспомнила письмо: "И похож на пирата — ты сразу его узнаешь!" — и, прищурившись, мысленно пририсовала мальчишке красную бандану и серьгу в ухе. Точно он. Наконец-то!

Приподняв юбки выше приличных пределов, Ольга быстро спустилась вниз и, подойдя к полкам, около которых пират уселся, сделала вид, что усиленно ищет книгу. Пират внимания на неё не обращал, рылся в карточках. На лице его было большими буквами написано вселенское презрение к окружающей действительности, и, когда Ольга остановилась рядом и поздоровалась (с реверансом! как положено!), он поднял на неё глаза, но выражения лица не изменил — презирал со страшной силой.

— Вам, вероятно, нужна помощь? — спросила Ольга.

— Нет, благодарю вас, — сказал мальчишка и уткнулся в карточки.

— Простите, — сказала Ольга. — Вы не могли бы уделить мне минуту вашего внимания?

— Что вы хотели? — пробормотал он, и тогда Ольга тихо спросила:

— Слушай, ты же Андрей?

Он посмотрел с удивлением, и она добавила:

— Андрей Карцев.

— Предположим, — сказал пират. — И что?

— Мне нужно с тобой поговорить. Сможешь подойти к фонтану с дельфином? Это в сторону моей общаги, там ещё такие… арки, с плющом. Найдёшь?

— Милая барышня! — сказал мальчишка с великолепно исполненным утомлением. — В чём дело?

— Поговорить надо, — повторила она. — Глухой, что ли?

— О чём?

— Об Алексее Гаранине, — сказала Ольга, и лицо мальчишки изменилось так, что она невольно отступила от стола.

— Когда придти? Ты сейчас можешь? — спросил он.

— Тише! — шикнула Ольга и глянула на свои часики. До третьей пары оставалось полчаса, а она ещё не ела. — Вечером. Часов в семь. Понял?

— Да, — сказал он. — Понял. Где дельфин.

2

В столовой было полно народу; народ питался в основном молча, уткнувшись в учебники.

Ольга уселась за столик, открыла меню и быстро нащёлкала на пульте номера блюд. Меню походило на содержание очень толстой кулинарной книги, а сервировка соответствовала внешнему виду вкушающих, тщательно обученных обращению со столовыми приборами. Еда появилась на столе сама собой и незамедлительно. Ольга, уже привыкшая к этому, скатерть-самобранку поминать не стала, а стала быстро есть, запивая сосиски ананасовым соком.

Когда дело дошло до пирожных, она увидела за столиком напротив Андрея Карцева. Андрей Карцев был обставлен супницами, горшочками и салатницами. Ольга понимающе ухмыльнулась — первые дни в гимназии она точно так же запихивала в себя всякую экзотическую еду. Но и после дегустации всех мыслимых и немыслимых блюд столовского ассортимента сердце Ольги по-прежнему принадлежало сосискам: что ни говорите, сосиски — это святое…

Оценив намётанным глазом пиратский выбор, она перевела взгляд на потребителя. Карцев пил маленькими глоточками что-то явно горячее и поверх чашки пристально Ольгу рассматривал, а поймав её взгляд, глаза опустил и чашку поставил. Хотелось думать, что он любовался неземной Ольгиной красотой и восторгался изящным поеданием сосисок, но думать так было чертовски глупо. Обвинив себя в глупости, Ольга, тем не менее, пирожные отодвинула, покрутила в пальцах десертную серебряную ложечку и встала, на Карцева больше не глядя. Настоящие леди едят меньше птичек.

Звонок застал её уже в кабинете словесности, и Ольга попыталась сосредоточиться — до сих пор ей удавалось запоминать всё в классе и хотя бы по литературе уроков не готовить.

Дизайн кабинета соответствовал предмету: книжные шкафы до потолка, десяток портретов — Шекспир, Гёте, Достоевский, неизбежный Лев Толстой и ещё несколько несомненно великих, но Ольге неизвестных. Литературу она не то чтобы не любила — скорее, терпеть не могла свою русичку, тощую выдру, не переваривающую Ольгину букву "д" с хвостиком кверху. В гимназии же учителем был мужчина. Звали его мистер Хендридж, и, единственный, пожалуй, из преподавателей, выглядел он настоящим сказочным магом. К галстуку и сюртуку прилагались седая борода, и седые кудри, и нос крючком. Ольге всё время казалось, что костюм его — видимость, а на самом деле (если отвернуться, а потом быстро-быстро посмотреть) на мистере Хендридже — хламида до полу, усыпанная каббалистическими знаками, и остроконечная шляпа с широкими полями. И волшебная палочка… При этом словесник магией на уроках не пользовался — единственный из учителей. Но лекции его завораживали безо всяких чудес.

Проходили они сейчас Пушкина, и Ольга, стихов особо не читавшая, из уст Хендриджа слушала их, рот раскрывши. А уж если вспомнить, что дедушка — англичанин… Ну, раз "мистер", верно? Впрочем, к большинству учителей полагалось обращаться то "сэр", то "фрау", и все они, невзирая на иностранные фамилии, по-русски говорили, будто профессора филологии — причём в девятнадцатом веке.

Сегодня Хендридж стихи не декламировал, рассуждал о теории, о размерах и канонах. Ольга, возбуждённая встречей в библиотеке, записывать — записывала, но вникнуть не могла и, наконец, попытки бросила, уповая на взятый учебник.

— И в элементах, правила повтора которых не канонизированы, — метры, рифмы… — вещал словесник, а Ольга напряжённо думала, что, собственно, она скажет похожему на пирата Карцеву, вертела ручку, рассеянно рассматривала одноклассниц.

Одноклассниц было всего-то пять, и они Ольге, в общем, нравились. Не тормоза, не крутые, скорее, по школьной шкале, нейтралы. И сплошные заучки, но не по призванию — Ольга сама стала теперь заучка, куда деваться! Но с интеллектом у них полный порядок. Вряд ли станут часами обсуждать, кто кому чего сказал и как посмотрел. Хорошие, кажется, девчонки, но Ольга всегда дружила больше с мальчишками, а мальчишки здесь учились отдельно. Предстоящее общение с Карцевым, правда, тоже не радовало. Пират показался ей высокомерным занудой, при другом раскладе Ольга бы с ним никаких дел не имела никогда и ни за что.

— Уяснили, девочки? — ласково спросил мистер Хендридж. — А теперь попробуем отыскать пример пятистопного ямба. Я вижу, госпожа Заворская чрезвычайно задумчива сегодня, не иначе ямбы ей давно знакомы. Прошу вас, Ольга Сергеевна.

Ольга встала, судорожно соображая: пятистопный ямб… ага, у Пушкина всплошную ямбы…

— Я к вам пишу — чего же боле…

Словесник слушал внимательно и дал ей закончить строфу.

— А теперь посчитаем стопы, сударыня. Загибаем пальчики — мысленно, мысленно! — "я к вам", "пишу", "чего", "же боле"…

— Четыре, — сказала Ольга. — Это четырёхстопный.

— Именно. А пятистопный… вот, послушайте, прекрасные строки! "Роняет лес багряный свой убор, сребрит мороз увянувшее поле"… Кто-нибудь продолжит? Стихи известные… — Мистер Хендридж замолк, вопрошающе оглядывая класс, и, обманувшись в ожиданиях, тяжко вздохнул: — О, эти средние школы!.. Я уж не говорю о косноязычии, которым страдает большинство первокурсников! Ваша речь должна быть безукоризненной, даже если разговор идёт о фасоне платья. А покамест… покамест и словарный запас-то у вас отнюдь не велик… Но мы постараемся, верно, девочки? Словесности у нас всего две пары в неделю, времени на подготовку предостаточно… Дабы поиски вам облегчить, возьмём синий десятитомник, и к следующему занятию, помимо теории, — наизусть…

И он принялся диктовать названия и страницы.

Записывая седьмое стихотворение, Ольга помянула "эти средние школы" с тоскливою ностальгией. "Да уж, придётся постараться, — мрачно думала она, разглядывая неслабый список в тетрадке. — Спасибо, хоть искусство декламации в расписании отсутствует. Хотя у третьего, кажется, курса риторика есть… С ума я сойду, если всё это вызубрю, сил моих больше нет. В фантастике хорошо — час под аппаратом, и готово, китайский выучил… А ещё маги!"

В то, что она сама станет магом, Ольге не верилось. Ну не верилось — и всё. Слишком круто. Да, конечно, если это правда, стоит потратить четыре года (и сколько там ещё потом?) на беспрерывную учёбу и стоит терпеть странные (чересчур! слов нет!) здешние порядки. Вот любопытно, кто и зачем эти порядки устанавливал? Со стороны сплошное умиление — прилично одетые отличники, воспитанные в лучших аристократических традициях… А манеры! Разрыдаться от восторга можно! Ежели не брать во внимание неуклюжих первокурсников, так просто пансион для благородных девиц, совмещённый с кадетским корпусом! Но магия-то причём?!

Магии в гимназии было полным-полно — но исключительно бытовой. Ольга не сомневалась, что еда в столовке не только появляется сама собой, но и готовится так же, и тарелки моются не кухонными рабочими. Пропотевшие на физкультуре футболки на следующий день висели в раздевалке сверкая и благоухая. Подобным же образом были устроены шкафы в общежитии: сунул грязное — достал чистое и выглаженное. Чернила в ручках не кончались никогда, а если ручка терялась, в ящике письменного стола тут же оказывалась новая. Ненавистный корсет затягивался самостоятельно — и ослабить его не удавалось. И ни разу Ольга не встретила в гимназии ни уборщицу, ни садовника — но впечатление было, что чистоту наводят просто ежеминутно!

О занятиях и говорить не стоило — первую неделю первокурсники, напрочь обалдевшие, смотрели на преподавателей, глаз не спуская и рты раскрывши. На уроках лингвистики между пальцами мадам Окстри бегали разноцветные корни и суффиксы. У математика над столом висели в воздухе уравнения, а найденные значения иксов и игреков обменивались церемонными рукопожатиями. А физика! Физика, которую Ольга ненавидела раньше всей душой! Вот первый закон Ньютона, к примеру, описывающий воображаемую ситуацию, — полный маразм! Инерциальные системы отсчёта, координатные оси, проведённые через центр Солнца… Но здесь-то системы отсчёта присутствовали вполне реально! "Изолированным телом в состоянии покоя" была космическая станция: прямо перед доской и во всех фантастических подробностях. Дошкольник поймёт!

На истории по учительскому столу маршировали полки крошечных, но совершенно живых солдат, на биологии миниатюрный и жутко зубастый динозавр с готовностью распахивал шкуру, демонстрируя тошнотворную дыхательную систему… Нет, пожаловаться на скучные уроки просто совести не хватало. Питание было вообще выше всех похвал, форма нареканий тоже почти не вызывала, но Ольге, в гимназии оказавшейся не ради учёбы и магии, всё чудился некий подвох. И несказанно раздражало отсутствие дверей в комнате, хотя её куратор, Олег Витальевич (совсем молодой! классный! классный! зайка такая!), и нёс по этому поводу какую-то неубедительную чушь.

Мерещилось ей что-то. Она сама себе не могла объяснить внятно — что именно, и утешалась тем, что это пылают внутри воспоминания о четырёх вампирах. Воспоминания были уже не первой свежести, но всё-таки… иногда… особенно ночью, если глянуть в окошко на пустой сад, задавшись вопросом, отчего категорически запрещено после девяти вечера по саду гулять… Никого, кроме себя, она о таких вещах не спрашивала. Преподаватели, в массе своей с чувством юмора и довольно милые, но к гимназистам обращающиеся исключительно на "вы", от ответов на подобные вопросы любезно уклонялись — даже её куратор, даже мадам Окстри, которая, между прочим, почти соответствовала в Ольгиных понятиях женскому идеалу. Ольга с удовольствием поговорила бы с директором, но директор явно об этом не мечтал.

И рамки фэнтезийных канонов оказались весьма расплывчаты. Ни принца тебе, ни борьбы с нечистью — одна зубрёжка не по делу. Ольга ещё не решила для себя — останется ли здесь, исполнив свою миссию. Посмотрим, когда исполним… если исполним… если успешно…

3

На назначенное свидание она не спешила. После ужина переоделась в сиреневое с кружевной отделкой платье, повертелась перед зеркалом с волшебным журналом — не из-за свидания, просто так! Журнал был потрясающий: касаешься выбранной фотографии — и у тебя точно такая причёска, очень удобно.

Оторвавшись, наконец, от зеркала, Ольга надела наушники и без особой надежды набрала на клавиатуре название одного из альбомов группы "Тату". Дохлый номер: ни звука. "Эминем", значит, можно, "Би-2" — всегда пожалуйста, "металл" — любой, сколько угодно, а русскую попсу — хоть умри, не услышишь! Не то чтобы она попсой увлекалась, но иногда, успокоить нервы… Ольга сдёрнула наушники и швырнула их через всю комнату на тахту.

Нервы были ни к чёрту — голые, босые и до звона натянутые. Она сама не знала, отчего дёргается, но вот дёргалась — причём до такой степени, что всю дорогу до любимого фонтана придумывала причину для беседы с незнакомым мальчиком. Отмазку. Положим, мы знакомы (бред! откуда бы?), или вот! Мы будем заниматься вместе! Только надо спросить, в чём он лучше всего соображает. Тоже бред вообще-то…

Никто, конечно, не запрещал ей разговаривать с мальчиками. Но Ольга, озабоченная стоящей перед нею проблемой, наблюдала за жизнью гимназии очень внимательно и давно заметила, что дружить здесь вроде бы как не принято. Может, из-за недостатка времени, но тем не менее. Да и разделение на мужские и женские классы что-нибудь значило — ведь разницы в учебной программе, судя по расписанию, никакой не было. А уж парочек вовсе не замечалось, даже среди старших. Впрочем, старшие гимназисты таковыми являлись скорее по курсу, чем по годам. Попадался среди них и народ лет двадцати, и Ольгины ровесники, да и в своей группе она не была ни самой маленькой, ни самой взрослой.

И в конце-то концов! Не выгонят же её из гимназии за беседу с мальчишкой! Не переписку же заводить, пользуясь тайным дуплом!

Карцев, тоже с книжечкой, сидел на бортике фонтана и стрелял глазами по парковым дорожкам. Ждал её, дёргался, а увидев, немедля законспирировался, уткнувшись в учебник. Выглядел он, следовало признать, безупречно — не чета большинству первокурсников! Ольга уселась на бортик почти рядом с ним и открыла "Стихосложение".

За последующие пятнадцать минут выяснилось, что Ольгиного имени Андрей Карцев не слышал никогда. Ничего он об Ольге не знал, а от вопросов воздержался, с заметным, правда, трудом. Лёшку (он называл его так) Карцев в гимназии не видел.

— Странно! — сказал он, захлопывая учебник. — Я был уверен, что он здесь учится. Но раз и ты его не видела — я правильно понял? — значит, его в гимназии нет.

— Ну да, — сказала Ольга, соображая, стоит ли объяснить ему, что столкнись она с Алексеем Гараниным нос к носу — всё равно бы его не узнала. Как и он её. — Но, может быть, он тоже на первом курсе и ещё не… не приехал. Открой книгу.

— Да ладно! Мы что, ограбление банка обсуждаем? — отмахнулся пират.

— Я, знаешь, тут порядки не устанавливала! — сказала Ольга. — Лучше не рисоваться.

— Почему?

Ольга, не найдясь с ответом, поглядела на него с ярко выраженным превосходством:

— Потому! Белке понятно!

— Как-как?..

— Вот так!

Карцев окинул её внимательным взглядом и положил учебник рядом с собой. Ольга покосилась: учебник был по химии, в начале его торчали закладки — много закладок, штук десять, наверное. "А ведь он три недели пропустил, — мстительно подумала Ольга. — Тяжко ему, однако!"

— Хотел бы я знать, в чём ему нужна помощь, — сказал пират. — Главное, насколько срочно.

— Что ты думаешь делать?

— Пока ждать. И в город стоит сходить. Я так понял, в воскресенье отпускают.

— Зачем в город?

— Есть одно место, где он мог мне оставить записку.

Как же, как же, в большом дубовом дупле…

— Вы договаривались?

— Да если бы, — с досадой сказал Карцев. — Просто наш старый тайник. Если он цел… здесь цел, то есть… Всё-таки это тоже Волжский, я и подумал…

— Почему — Волжский? — удивилась Ольга.

— То есть, как — почему? Откуда же мне знать?

И они уставились друг на друга в полном недоумении.

— Ты хочешь сказать, что мы в Волжском? — спросила Ольга.

— По крайней мере, похоже на то. Ты разве в городе не была?

— Оно мне надо? — растерянно сказала Ольга, и мальчишка хмыкнул.

— И за ограду не глядела? — спросил он.

— Нет, — сказала Ольга, чувствуя себя круглой идиоткой. — А ты уверен?

— Я уверен, — сказал он. — Подожди, значит, ты тоже из Волжского? Что-то я тебя не помню совсем…

— Давай об этом не будем, — сказала Ольга. — Покажи мне лучше, где ты тут Волжский увидел.

— Ну, пойдём, — сказал Карцев, вставая. — Пройдёмся. Да хоть до ворот, что ли.

И они отправились к воротам — прямиком по центральной аллее и плечом к плечу, потому что ошеломлённой Ольге на конспирацию стало плевать. Шагов за тридцать до ограды Карцев утащил её с аллеи вбок, и, пробравшись меж сосен, они встали у парапета. Ольга первый раз смотрела на город — так по всему периметру сосны! света ж белого не видно! — и смотрела долго. Очень долго, а когда до неё дошло, Андрей Карцев здорово от этого пострадал, потому что Ольга вцепилась в его запястье всеми пятью ногтями.

За оградой гимназии был — проспект Ленина, а ворота находились на месте ломбарда, и справа оказался центральный универмаг, а слева, за вязами, — остановка сто четырнадцатого…

— А где ларьки? — спросила Ольга, обретя, наконец, дар речи.

— Ларьки? — переспросил Андрей.

— Которые около универмага… и напротив целая куча, на остановке…

— Это же не совсем Волжский. Или ты считаешь, что мы дома?

Ольга помотала головой. Вампиры, они же говорили про Волгоград!..

— Гимназия занимает весь тридцать девятый квартал, — сказал Карцев. — Единственно, универмаг на месте, ограда проходит прямо за двором. И набережной нет. За обрывом — одни дачи, а ближе к стадиону жилые кварталы. А реки нет. То есть, Ахтубы. Я так думаю, что и плотина отсутствует…

— С ума сойти, — сказала Ольга.

Серая зона Волгограда, вот оно что…

— Отпусти меня, пожалуйста, — сказал Карцев, и Ольга разжала пальцы.

— Ой, извини.

Нет, хватит на сегодня. Перебор.

— Ладно, пошли отсюда. Ещё уроки надо делать… — Тут Ольгу осенило, и она предложила: — Ты знаешь что? Ты утром подойди где-то полвосьмого к школе, раньше всех чтобы, вдруг ты его увидишь. Вдруг он сегодня приехал!

— Попробую.

— Значит, завтра после уроков там же, у фонтана.

— Оль, — сказал Карцев. — Но если он не появится, давай в воскресенье в город сходим. Тебя отпустят?

— Должны, — сказала Ольга. — Только я не Оля. Я Ольга. Никак иначе, понял?

— Белкой буду, — сказал Карцев, и лицо у него было абсолютно серьёзное.

Волжский! Вампиры! Цирк!.. Вот и клоун объявился — никакой не пират. Ладно, посмотрим, что там у них в дупле…

Глава 3 (Андрей)

Страсти по кондуиту

(каковые совершенно не волнуют матёрых волков и очаровательных барышень, но помогают обрести друзей и осознать себя вольною пташкой)

— Ты ударил меня, сын греха!

— Да на себя посмотри, дитя порока!

А. Белянин "Багдадский вор"

Блокнот: 27 сентября, понедельник, ближе к полуночи

"…пациент палаты N 6, скирдык-кумар?.. кумар-скирдык?

Фэнтезийный стандарт, господа, расхожий, как семейные трусы: одинокий герой попадает из мира сего в мир иной, дабы спасти (добыть, провернуть, увековечить). Скорбен разумом и богат воображением, каковое всю жизнь мне кровь пило. И таки нажралось вусмерть, счастливого ему бодуна… Явись я сюда одиноким героем — ясен пень, шизофрения! Но все местные ребёнки — мои земляки. Братья, то бишь, россияне. И попали они в гимназию ради учёбы — не спасать и не искать.

Но, думается, мысль о шизофрении не одного меня посещает. Аргумент: очаровательная замена старого доброго мата оборотом "белка моя" в интерпретациях. Ассоциации, согласитесь, недвусмысленные, — белкой буду! Но мне нравится.

Ежели б знать, кому молиться, с коленок бы не вставал, лба не жалел. Весь паркет раздолбал бы: боги! Боги мои! Оставьте меня здесь и сейчас! Щенячий восторг — язык высунувши и хвостиком виляя.

Быт у них здесь душевно налажен, чего там говорить! Сроду я в таких условиях не жил — в курятниках я, оказывается, жил! В бомжатниках! В гадюшниках, твою дивизию!.. Единственно, жуткое количество домашних заданий благоговения не вызывает, но бесплатный сыр известно где обретается. А сыр таки да! Ноги мыть и воду пить производителям этого сыра! Несростно, говорите? А не пошли бы вы, господа! Гарантированное впоследствии обучение магии плюс мои пятнадцать лет… Виляю, короче, так, что хвост отваливается.

Поднакопил я и претензий — есть, есть, где споткнуться, но стимул велик, тут я с господином директором согласен.

Господин Айзенштайн — фамилию-то узнаёте, господа? Директор гимназии похож на артиста Юрия Соломина, как ёжик на зебру, но вот остальные здешние причиндалы — антураж, одежда, меблировка, стиль поведения, речь — это да, это прямо из "Летучей мыши". А также из Диккенса, Голсуорси и Льва Толстого. Славная опереттка! По счастью, я способен завязать галстук, не терплю вульгарщины и обожаю английские анекдоты.

Скирдык-кумар, одним словом. Для исследователей творчества великого мага и журналиста А. Е. Карцева поясняю: кирдыкнуло так, что аж кумарит.

Лёха, змеюк ты хренов, какая ж помощь тебе тут потребна?! Ежели по геометрии подтянуть!..

Если серьёзно: я не заметил тут ни униженных, ни оскорблённых. Отнюдь. Первокурсники — о да! Унижены прививанием хороших манер и оскорблены учебною программой. И насторожены, а я тем паче, но это нормально. Все прочие обитатели гимназии выглядят вполне и вполне. Я (одинокий герой) вроде бы должен спасать — но от чего? А главное, где объект спасения? Мне уж начало мниться, что змеюк мой незабвенный — с него станется — просто повод придумал, дабы быть точно уверенным, что я соглашусь. Взглянуть бы на придурка, который НЕ согласится здесь учиться — такую карьеру имея впереди!

Вариант Ольги — что Лёха появится здесь со дня на день — мне весьма по душе: точно в дырочку! Но вряд ли стоит на это рассчитывать.

Кстати, об Ольге. Девушке именно пятнадцать лет — ни в коем разе не больше! А сколько, собственно, Лёшке? Тоже пятнадцать или всё же тридцать пять?..

Ладно. Гадай, не гадай — я ещё недели здесь не прожил. Алгебру вот учить надо, уж полночь бьёт… Дежурный преподаватель, насколько я понял, клал с высокой колокольни, когда питомцы улягутся в кроватки (а вот из комнаты выходить после десяти вечера нельзя), но спать-то надо. Смерти ж подобно — четыре дня словно последняя ночь перед сдачей сопромата! Где б ещё пригодилось мне высшее техническое образование, за последний десяток лет изрядно повыветрившееся и в журналистской деятельности невостребованное — но!

И ещё одно "но" — касаемо цены сыра, который "таки да". Столь бешеные скидки порождают законный вопрос: с чего бы?

Английский анекдот по поводу:

"Джентльмен заблудился в лесу. Темно, страшно — начал кричать. Из кустов вылезает медведь:

— Отчего вы так кричите, сэр?

— Я хочу быть услышанным, сэр.

— Вы добились своего, сэр. Но принесёт ли это вам радость?.."

Кайф, однако, я ловлю несказанный: быть школьником! Засыпать с единственной в голове заботой — о невыученной алгебре!..

И безупречный носик Лёхиной пассии. А к носику — полный комплект подростковых загибов. (И никаких прыщей, как и у прочих детишек, — ни единого прыща во всей гимназии!..) Ай, хороша нимфетка!.. Хотел бы я поиметь объяснение — кто она есть такая. И шейка эдакая… но принесёт ли мне это радость?.."

1

Алгебра была последней в расписании, и Андрей, так её и не выучивший, сосредоточиться на лекции не мог. Ребята кругом прилежно строчили, он же писать бросил минут через десять после начала пары. Не то чтобы не понимал, о чём речь, — алгебра всегда давалась ему легко. Просто устал. Шёл вторник, шестой день его пребывания в гимназии, пятый — беспрерывной учёбы. Задавали неимоверно много, а ведь он должен был догнать свой курс и постигал науки все выходные напролёт. Его даже временно освободили от физкультуры — вместо неё он занимался с преподавателями физикой и химией. Демуров предлагал ему свои услуги тоже, но Андрей отказался, рассудив, что математику вытянет сам. Легко; а вот с физикой у него всегда были трудности.

Впрочем, здесь эти трудности уменьшались на глазах — благодаря преподавательнице. Да и все местные учителя отличались исключительным умением объяснять доступно — цены им не было, это Андрей понял сразу. И наглядность немалую роль играла. Одно дело — формулы на доске, и совсем другое — когда они перед глазами в воздухе, вроде мультиков. Так, давно и прочно забытое понятие валентности Олег Витальевич разложил ему буквально в две минуты, а в школе, помнится…

Но Андрей устал. Да и встал сегодня рано — в семь утра уже торчал у входа в учебный корпус. Мимо него прошло человек, наверное, сто гимназистов, но Лёшки среди них не было. Ольга явилась одной из последних, перед самым звонком, проходя мимо, подняла брови. Андрей отрицательно качнул головой в ответ, и Ольга, задрав носик, проследовала в двери.

После второй пары он заглянул на спортплощадку. Гимназисты находились там полным составом: физкультура проходила у всех групп одновременно. Здесь он увидел Ольгу снова: она висела на перекладине турника, не умея подтянуться, а стоявший рядом Олег Витальевич, куратор её группы, что-то ей втолковывал, а потом продемонстрировал "вис с переворотом" на том же турнике.

Минуты две Андрей удивлялся этой сценке, а потом сообразил, что физкультуру ведут здесь, очевидно, не тренеры, а сами преподы. По очереди, вероятно, так же, как по очереди они дежурили по ночам на этажах общежитий. Судя по химику, это им труда не составляло — впрочем, если представить на турнике того же Хендриджа…

Поболтавшись на спортплощадке, Андрей отправился к фрау Бэрр, усвоил (вспомнил, вообще-то!) за остававшийся до обеда час все три закона Ньютона. Потом поел, отсидел лингвистику, вникая уже мало — больше любовался пластикой очаровательной мадам Окстри, а к алгебре расклеился совсем.

В группе его было семь человек, и они отнюдь не выглядели замученными, что, конечно, вселяло надежды. Семеро пацанов, и если все они уже адаптировались к учебным нагрузкам, то к форме гимназийской… Всего двое-трое — в их числе сам Андрей — носили галстуки и высокие воротнички, словно в них и родились. А вот парнишка, сидевший на первой парте у дверей, огромные затруднения с одеждой испытывал. Было ему лет пятнадцать, и неуклюж он был до смешного — всё хватался за галстук, всё одёргивал сюртук. Видно было, что смертельно хлопца достал местный прикид и что дома он ходил исключительно в джинсах и слушал панков. В левом ухе у хлопца было шесть дырок, а ручку он держал, когда не писал, как сигарету, и Андрей прикидывал, не спросить ли у него, где здесь курево берут. И где, собственно, курят, потому что не могло же быть так, что не курят вообще! Сам он нынче ночью, свесившись в открытое окно, высадил последний бычок и смыл улику в унитаз, так что проблема курения сильно его напрягала. Одна надежда была — на воскресенье, на визит в город, но где денег взять?..

Парень с дырками в ухе — Максим, вроде бы, — казался подходящим объектом для переговоров, но Андрей всё не мог выбрать момента, чтобы подойти к нему. Заняты были братья его гимназисты — он, кажется, никого ещё не встречал здесь без книжки, даже в столовой все были с книжками и носами в книжки были уткнуты. Единственно, мальчишка со странной фамилией Делик стрелял поверх учебника глазами. Он был явно очень общителен — улыбчивый такой товарищ, с круглой мордочкой и пятью крупными веснушками (по две на щеках, одна на носу). Из тех, кто последнюю конфетку отдаст и по непосредственности своей влипает в неприятности на каждом шагу. Но Никита Делик вряд ли курил, вот в чём горе.

Так, раздумывая о курении и сокурсниках, Андрей сидел почти до конца пары. Водил ручкой по тетрадному листу, рисовал загогулинки, посматривал в окно. За окном, почти упираясь ветками в стекло, рос огромный вяз. Местами с него свисали паутинки, листики покачивались под ветерком… Ветер будто разговаривал с вязом, вяз отвечал ему, рассказывал, наверное, о признаках возрастания функции, подслушанных через окно… Да, именно, ведь если мы возьмём два любых числа из интервала, причём первое будет меньше второго, то по формуле Лагранжа отыщется, вне сомнений, число "с", принадлежащее интервалу (х1; х2), такое, что…

— Попрошу вас, господин Карцев, повторить мои слова. Карцев?

Андрей вскочил. Демуров стоял рядом с его столом, синяя стрелочка оси абсцисс была тут же и указывала Андрею в грудь.

— Если мы возьмём два любых числа из интервала… — сказал Андрей и продолжил уже увереннее: — При этом первое будет меньше второго, то по формуле Лагранжа отыщется и число "с", принадлежащее…

— Похвально. А формулу Лагранжа не припомните?

— Если функция…

— Да-да, — поощрительно закивал Демуров. — Функция?..

— Если она дифференцируема… то в интервале… на интервале…

Демуров подождал немного и ласково спросил:

— А вы, сударь, готовились к сегодняшнему уроку? Вот в тетради вашей я вижу некие… м-м… иероглифы… Вывести уравнение касательной вы в состоянии?

— Конечно, господин учитель, — бодро сказал Андрей.

— Прервёмся, господа, — объявил математик. — Немного повторения нам не повредит. Идите к доске, Карцев.

"Мы не помним формулу Лагранжа", — сказали за окном листья вяза. "Позорно! — сообщил им ветер. — Чем же вы занимаетесь, находясь у окна кабинета математики?"

— Я не готов отвечать, Фёдор Аркадьевич.

В классе было тихо-тихо. Все смотрели на Андрея, и от взглядов этих, больше удивлённых, чем сочувственных, Андрей начал, кажется, краснеть. Демуров отошёл к своему столу и небрежным жестом подозвал висящий в воздухе график.

— Мало того, Карцев, что в классе присутствуете только что телесно, вы ещё и к уроку не готовы. Плохое начало, сударь! Выйдите вон и ожидайте меня у кафедры математики. Я займусь вами сразу после окончания лекции. Что так замерли, господа? Ещё у кого-нибудь подобные проблемы? Маслов? Делик? В чём дело, Карцев? Покиньте кабинет, будьте любезны. Идите к доске, Делик. Послушаем ваше мнение о формуле Лагранжа.

— Я готовился, господин учитель, — сказал Никита.

Андрей собрал, наконец, кейс и вышел из кабинета. Дойдя до дверей кафедры, он присел на корточки, привалившись к стене, и закрыл глаза. Вот и случай выяснить, отчего все так боятся Демурова, я не успел заметить ничего жуткого… Въедлив, но не зануден, на уроках кладбищенская тишина, но ведь ни к кому не придирается, в отличие от того же историка. Историку даже съехавший с линии "нос — пупок" галстук — как камень в ботинке, ему бы в военном училище преподавать…

Тут к нему подошёл Никита Делик и — вот чудо! — присел рядом.

— Тоже выставил? — спросил Андрей.

— Нет, отчего же, я ответил. Звонок уже был, вы разве не слышали?

— Задумался.

— Я хотел сказать, Андрей… вы ведь здесь недавно… Вы с Демуровым не спорьте, лишняя чума на голову, всё равно накажет.

— Да я и не собирался, — сказал Андрей. — Никита… давайте на "ты".

— Давайте, — легко согласился Никита. — У тебя проблемы с алгеброй?

— Просто времени вчера не было.

— То есть? — изумился Никита. Нет, всё-таки странный здесь народец, словно нарочно отличников собирали в эту гимназию!

— Я занят был, — сказал Андрей, с удовольствием наблюдая за выражением его лица. — Занят другими делами.

— Да? — сказал Никита. — А я учил, учил… Не понимаю я эти графики.

— Хочешь, помогу? — предложил Андрей, донельзя обрадованный контактом.

— Демуров идёт, — тихо сказал Никита. — Сочувствую тебе.

И пошёл к лестнице, отвесив по дороге математику положенный поклон. Андрей вскочил и поклонился тоже.

— Прошу, сударь, — сказал математик, открывая кафедру.

Андрей зашёл следом за ним и встал у дверей.

— Так что же помешало вам заняться алгеброй, Карцев?

— Я не успел. С физикой трудно, господин учитель, пока разобрался…

— Лёг под утро… — предположил математик. — Лгать у нас не принято, сударь. Получите двойное наказание. Пройдите сюда и подождите меня минутку.

Ждать пришлось в маленькой комнате при кафедре. Наверное, преподаватели баловались здесь чайком: низкий столик, пара кресел… Часть комнаты была отделена ширмой, словно в медицинском кабинете. "Может, и мне тут чашечку нальют, — подумал Андрей. — Вкупе с долгой воспитательной беседой — педагогический финт такой… помнится, в институте был у нас препод с подобными манерами…"

Но Демуров ожиданий не оправдал. Зайдя в комнату, он снял сюртук, аккуратно уместил его на спинке кресла и кивнул на ширму.

За ширмой были узкая кушетка и небольшой стол. На столе лежала внушительных размеров книга в роскошном кожаном переплёте. С книгой соседствовала ваза тёмного стекла, исполненная в форме пирамиды. Из вазы торчали длинные голые прутья — ни листьев, ни цветов, и Андрей мельком удивился столь странному фитодизайну. Математик полистал книгу, что-то в неё записал и, вытащив из вазы прут, указал им на кушетку:

— Располагайтесь.

— В смысле? — спросил Андрей.

Демуров вздохнул.

— Сударь, давайте не будем отнимать друг у друга время.

— А что надо сделать?

— Я наказать вас собираюсь, вы не забыли? Раздевайтесь.

Тут до Андрея, наконец, дошло.

— Фёдор Аркадьевич, но это… но вы же… но это же невозможно, вот так!

— Вы меня уговаривать надумали, Карцев? Себе только хуже делаете. В кондуит я вас уже записал, в субботу вы будете наказаны ещё раз — вам мало?

"Кондуит, где-то я читал про кондуит…"

— Я не знал, что вы собираетесь… что такое наказание.

— Разве директор не поставил вас в известность?

— Нет. Не поставил, а разве?..

— Я намерен вас выпороть, сударь, других способов наказания у нас нет. Альтернатива — исключение из гимназии.

— Господин учитель! Я выучу всё, такого больше не повторится, честное слово!

Математик улыбнулся — как удав мартышке.

— Надеюсь, сударь! А теперь раздевайтесь. Ниже пояса.

"Лучше бы он мне морду набил. А в бурсе дореволюционной, кажется, тоже розгами пороли… гардемаринов тоже… а в Англии…"

— Андрей, — сказал Демуров. — Вы уверили меня, что сумеете освоить пройденное самостоятельно.

— Да, — согласился Андрей, продолжая мучительно вспоминать, чем пороли английских школьников.

— Я имел возможность убедиться, что вы правы, и сейчас продолжаю с вами беседовать, исключительно снисходя к вашей… м-м… неопытности, скажем. Не стоит усугублять ситуацию. Судя по вашему отношению к учёбе, это не последнее наказание. Придётся привыкать, сударь.

"Пятнадцать! мне пятнадцать лет!" — подумал Андрей, ставя на пол кейс и направляясь к кушетке. "Мне пятнадцать!" — повторил он себе ещё раз, и его начало трясти.

— А можно не раздеваться?

— Увы, нельзя.

"Обратиться к директору, — решил Андрей. — Прямо сейчас. Или морду ему начистить, к чёртовой матери! Бурса, мля!.."

— Вы можете уйти, Андрей, — сказал Демуров. — Я вас задерживать не стану.

— Я только спросить хотел…

— Что же, сударь?

Андрей облизнул губы и выговорил:

— А никто не зайдёт?

Математик возвёл глаза к потолку.

— Давайте так, Карцев. Ещё секунда промедления с вашей стороны — и порка обеспечена вам ежедневно в течение недели. Хотите?

И Андрей сдался.

Ему таки удалось остаться в рамках приличий и мужского достоинства: не разрыдаться, не сопротивляться и поклониться на выходе. Поклонился Андрей с чувством и чувство это продолжал испытывать, выползая из учебного корпуса. Но его ждала награда небес за пережитые муки: около ступеней, рассеянно разглядывая мраморного Андерсена, прогуливался Никита Делик. Завидев Андрея, Никита разулыбался, но тут же улыбку сменил выражением сострадания.

— Ты живой?

— Местами, — не слишком уверенно сказал Андрей. Он пребывал в довольно странном состоянии души. Порка неожиданно сделала то, что не удалось совершить пяти дням интенсивной учёбы: низвела его сознание на вполне подростковый уровень. Как-то он вдруг перестал ощущать себя взрослым. Взрослым был Демуров, уж это к гадалке не ходи…

Андрей потряс головой в надежде придти в себя, и Никита тихонько спросил:

— Больно, да? Рука у него тяжёлая. Хуже всех, говорят.

"А ведь меня ещё и в субботу будут пороть", — подумал Андрей и, глядя в сочувственные глаза Никиты, чуть не пустил слезу.

— Ты крутой, — печально продолжал Никита. — Я первый раз ревел… Но, в общем, привыкнуть можно. Раза с третьего уже ничего.

— Утешил ты меня, — саркастически сказал Андрей, шумно высморкался в белоснежный платок и быстро огляделся, потому что поступок сей отнюдь не соответствовал хорошим манерам.

— В столовую идёшь? — спросил Никита.

— Не выйдет в столовую, — сказал Андрей. Есть хотелось ужасно — ему всегда хотелось есть после нервных стрессов — но сидеть-то мы вряд ли сможем!..

— Пойдём, — сказал сообразительный Никита. — Там высокие столы же есть. Можно стоя поужинать.

Столовая находилась в том же здании, только вход в неё был сбоку. Они выбрали стол у окошка, нащёлкали заказы и некоторое время ели молча. Андрей смотрел по сторонам: действительно, ещё человек десять питались, стоя за высокими столиками. Среди них оказался, кстати, тот парнишка, которого он встретил здесь первым, у ворот гимназии. Бельский, кажется. Никита, проследив за взглядом Андрея, вполголоса сказал:

— Это Витька Бельский, со второго курса. Он всё время стоя ест.

— Двоечник?

— Прогульщик.

Андрей окинул Бельского уважительным взглядом. Нет уж, прогуливать мы не станем. Я, знаете ли, привык кушать комфортно, благодарю…

— Слушай, а его тут из-за фамилии не дразнят? Ну — все эти ваши "белкой буду" да "белка забери"?

— Кого — Бельского?! — с искренним изумлением спросил Никита.

Тут на пороге столовой появился Демуров. Сидевшие гимназисты повскакивали, Демуров показал жестом "садитесь" и прошёл мимо Андрея — почти вплотную. Андрей еле сдержался, чтобы не шарахнуться от него, и мрачно подумал, а потом сказал вслух:

— Пойду-ка я алгебру учить, — и быстро-быстро принялся допивать кофе.

— Андрей, — сказал Никита. — Ты говорил, что можно вместе. Давай позанимаемся?

— Давай, — немедленно согласился Андрей. — А к Демурову ты не подходил? Он же проводит дополнительные.

— Он-то проводит, — вздохнул Никита. — Вот если сам не смогу, тогда…

— Куда пойдём? — спросил Андрей. — Ко мне, к тебе?

— Лучше в клубе.

"Всё верно, — подумал Андрей, — мы не настолько хорошо знакомы, чтобы ходить друг к другу в гости. Быстро же их натаскали!.."

— Давай в клубе, — сказал Андрей, прикидывая реакцию преподавателей на то, что он будет стоять на коленках на стуле. Или ногу под себя подложив.

— Да в клубе хоть по-турецки можно сидеть. На уроках грустно, — сказал Никита. — К утру-то всё проходит, а среди дня лучше не попадать.

"Интересно, — думал Андрей, устраиваясь на коленках в кресле общежитского холла, — девчонок тут так же наказывают? Спросить, что ли, Никиту? Нет, спрошу-ка я сначала у Ольги… Ольга!"

Андрей вскочил, и Никита, листавший учебник, вскинул на него удивлённые глаза.

— Извини, я забыл! Я через полчаса подойду. Извини.

— Дела?

— Да. Ты не уходи, ладно? Я быстро.

2

К фонтану с дельфином он почти бежал, но никого там не было. Андрей повернулся было идти обратно, но тут увидел Ольгу. Она сидела на скамеечке метрах в пятнадцати от Андрея, углублённая в книжку, слегка покачивалась, отталкиваясь каблуком, накручивала на палец прядку волос у виска. Барышня в парке, только что гувернантки рядом нет. Он представил её в футболке — на физкультуре — нет, в маечке! И в лосинах в обтяжку вместо трико. Да!..

— Я опоздал, — сказал он, подойдя к скамейке. Барышня подняла голову и смотрела на него, словно первый раз видела. Андрей поклонился ей и добавил покаянно: — Извини.

— Можно я без реверанса обойдусь? — спросила Ольга.

— Серьёзно, извини. Я… меня, в общем… — Он вздохнул, но говорить было надо — никакой другой уважительной причины просто не существовало. — Наказали меня после уроков.

— Целых полтора часа наказывали?

— Нет, конечно. У меня потом всё из головы вылетело. Прости, пожалуйста.

Совершенно он не хотел, чтобы барышня обиделась. И, наверное, вид у него был соответствующий, потому что Ольга хмыкнула и сказала:

— Да ладно. Я тут пока латынь зубрила. Тебя первый раз, что ли?

— Первый, — сказал Андрей.

— Ну, я ещё не попадала, — сообщила Ольга без тени сочувствия. — И как?

— Погано, — сказал Андрей.

— Я вижу, ты мне ничего хорошего не скажешь?

— Не скажу. Нет его в гимназии. Если болеет…

— Здесь никто не болеет. Значит, в воскресенье в город пойдём?

— Если отпустят. Теперь даже не знаю.

— Ясно, — сказала Ольга и уткнулась в учебник.

Андрей стоял рядом, абсолютно не представляя, что говорить и говорить ли вообще. Или уходить? В жизни никогда он подобных затруднений в разговорах с женщинами не испытывал. А с этой малолеткой терялся. "Словно мне пятнадцать и она мне безумно нравится", — подумал Андрей и сам себе усмехнулся. Была, была в таком предположении доля истины.

— Оль…

— Ольга, — сказала девчонка, не отрываясь от книжки. — Я тебе уже говорила.

— Извини. Я хотел спросить — а ты как сюда попала?

— А ты — как?

Андрей присел на корточки рядом со скамейкой. Юбки открывали щиколотки — и не более: перехваченные узкими ремешками туфель тонкие щиколотки. Не пялиться оказалось тяжко, но он отвёл глаза и коротко рассказал, опустив, разумеется, некоторые детали.

— Тебе легче, — сказала Ольга, дослушав. — Я вот в ванной была. А потом дверь открываю — а там степь.

— В смысле?

— В прямом! Вместо квартиры — степь да степь кругом.

— И что?

— Ничего. Вышла и пошла. В ванной, что ли, было сидеть?

— Однако, — сказал Андрей. — А потом?

— А потом нашла… коробку, короче. Там была одежда и письмо.

— От Лёшки?

— Да. А потом появился господин директор. То есть, сначала он появился, а потом уже коробка. А потом опять он, потому что сначала я не согласилась. Я думала, это он мне шмотки подогнал.

— Ничего не понял, — сказал Андрей. — Он что, весь день за тобой бегал?

— Ночь. И не бегал. Он меня спас от вампиров.

— От кого?!

Ольга вздохнула и принялась излагать свою степную одиссею целиком.

— Интересные дела, — сказал Андрей, выяснив про вампиров. — Такое впечатление, что тебя просто напугали. Чтобы согласилась в гимназию поступить.

— Реально, — кивнула Ольга. — Но я бы так и так утром с ним пошла. Даже если бы письма не было. Куда деваться-то? Ясно же, что не дома, и ни денег нет, вообще ничего! Ещё знаешь, что странно? Я ведь переоделась, а директор даже не удивился, что я в других шмотках. Типа не заметил. Может, шмотки вправду он, а письмо подбросили…

— А что было в письме?

— Ничего особенного, — сказала Ольга и отвернулась. — Помочь надо и всё в этом роде. Ещё про тебя — что ты тоже будешь здесь, и я могу на тебя рассчитывать.

"А ведь врёт барышня, — подумал Андрей. — Что-то было — и весьма особенное… Но, возможно, сугубо личное, шайтан его знает…"

— Ты можешь на меня рассчитывать, — сказал он, продолжая гадать, от чего она так напряглась. — Только я и сам не знаю, что делать.

— Да! — сказала Ольга и оживилась, уставилась на него в упор. — Эти вампиры мне сказали, что я иду по серой зоне Волгограда.

— Вот так вот?

— Прикинь? А теперь ещё и Волжский. Что-то тут не так, — сказала она жалобно, и Андрей немедленно ощутил мужской позыв обнять за плечи и заверить, что всё под контролем, но не решился.

— В Волжский мы сходим, — сказал он.

— Ладно, мне пора. Уроков полно. Нету, знаешь, желания, чтобы меня… фу!

Она встала, закрыла учебник и неторопливо присела перед Андреем в реверансе:

— До свидания, сударь!

Так это было неожиданно, что Андрей поклонился ей снова. Ольга выпрямилась и показала ему язык. И отправилась по дорожке к своей общаге. А он, всё ещё пребывая на корточках, следил за покачивающимися юбками и продолжал испытывать мужской позыв — но несколько уже иной… совершенно определённого рода…

3

Весь остаток недели Андрей видел Ольгу мельком, да и не стремился, в общем. Некогда ему было, если честно. За алгеброй он сидел до поздней ночи, и отвечал блестяще, и на уроках глаз с Демурова не спускал, и Никиту сумел натаскать вполне прилично. Эти математические страсти едва не привели его к новому наказанию — на сей раз по химии. Дело было уже в пятницу. Выслушав весьма слабый ответ, Олег Витальевич, задумчиво на бледного ученика взирая, сказал:

— Видел я вашу фамилию в кондуите, сударь. Вы, верно, математикой увлечены теперь?

Андрей молчал, написав на лице раскаяние — причём искреннее: перепугался он до желудочных колик. И — пополам со страхом — красной тряпкой перед глазами: "Ведь он моложе меня! лет на десять моложе!.."

— Завтра у нас суббота… — сказал химик, насладившись его видом. — Подойдите после обеда ко мне на кафедру, и попробуем ещё раз. Если ваш ответ меня устроит, будем считать, что инцидент исчерпан.

— Благодарю вас, господин учитель! — сказал Андрей: машинально уже! Заученно! Докатился, белка моя!..

— Исключительно потому, Карцев, что это ваша первая неделя в гимназии. Больше послаблений не будет, учтите.

— Да, господин учитель!

Выучив тем вечером химию, Андрей улёгся в постель с томом Пушкина, но попытки перечитать "Евгения Онегина" оказались тщетными. Он надел наушники, поставил себе "Квинов" и, сунув под подушку пульт, уставился в потолок, заложив за голову руки. На потолке были тени. Тени складывались в лицо Демурова — вот так и вот так… впрочем, пушкинские строчки вели себя аналогично. Суббота, завтра уже суббота, господа! И количество записей в кондуите переходит в качество розог… Горького, что ли, почитать? Или Диккенса, где там у него парня всё время били — в "Давиде Копперфильде", кажется… Чего я страдаю, спрашивается? Не убьют же меня!

Но уснуть страдальцу удалось нескоро, и приснился ему всё тот же Демуров. Математик стоял посредине циркового манежа, вооружённый длинным хлыстом и одетый под ковбоя, а сам Андрей скакал вокруг него на лошади и должен был вольтижировать, но не умел. Демуров терял терпение, начинал хлыстом пощёлкивать, Андрей косил на него глазами и обливался холодным потом. Прелестный сон; жертва его проснулась с головною болью, а на часах оказалось — без десяти восемь.

На ступеньках учебного корпуса его окликнули по имени. Обернувшись, Андрей (запыхавшийся, едва умытый и однозначно человек пропащий) увидел мадам Окстри.

— Куда вы так спешите, сударь? Да ещё и без галстука?

— Я проспал, мадам! — сказал Андрей, хватаясь за шею. — Доброе утро.

— Раннее, mon ami[5]! У вас дополнительные перед классами? — поинтересовалась мадам Окстри. Она была свежа, прекрасна и безупречно одета.

— Нет, я на географию… — сказал Андрей и, опомнившись окончательно, поклонился.

— Мой мальчик! — сказала мадам, улыбаясь. — В субботу классы начинаются в девять тридцать. Бегите домой и не забудьте надеть галстук.

— Да, мадам! Благодарю.

Проводив взглядом свою случайную спасительницу, Андрей достал из кейса первый попавшийся учебник и, последними словами себя ругая, раскрыл его, держа на уровне отсутствующей части туалета.

"Интересно, отчего ей-то не спится, — думал он, сворачивая с умным видом в затенённую аллейку. — Счастье, что не Демурову приспичило в это время! Как же это я галстук забыл? Эх, водки бы сейчас, грамм этак двести!.."

Тут он увидел у входа в столовую ещё человек пять преподавателей. Стоял там с неизменною тросточкой сэр Шелтон, историк, смертельно похожий телом на высохшее дерево, а лицом и голосом — на артиста Василия Ливанова. Стоял благообразный Хендридж, опираясь локтем на парящий в воздухе огромный том. Была с ними преподавательница физики фрау Бэрр, пожилая, полная дама — настоящая классная дама с ледяным взором, хоть на вид и казалась милой бабушкой. И куратор его присутствовал в сей компании — без следов ковбойских одеяний, ясное дело. Да и все они были одеты, словно на светский раут. И все веселы и свежи, аки птички весенние. И все, даже бабуля Бэрр, курили, вот что самое гнусное!

Андрей завернул за необъятный дубовый ствол, потом за следующий и так, короткими перебежками, добрался до интерната.

Химию он сдал ещё перед обедом и, получив в награду благосклонный кивок, решился на вопрос:

— Олег Витальевич, можно у вас узнать? Я хотел спросить про запись в кондуите. Это же сегодня меня накажут?

— Сегодня.

— А скажите… а когда?

— Это уж Фёдору Аркадьевичу решать. Но обычно вечером.

— Он разве сам?..

— Так он же ваш куратор, верно?

Закрыв за собою дверь кафедры, Андрей присел на подоконник и задумался. Мрачные сырые подвалы, прочно засевшие в его воображении (экзекуторами в подвалах мнились бородатые мужики в дворницких фартуках), канули в небытие, но легче Андрею не стало. Напротив.

Сам себе был он смешон в таком состоянии, но поделать ничего не мог. А ведь добрую сотню раз за последние тридцать лет дрался. И бит бывал нещадно, раз даже в больницу попал, после попытки утихомирить алкашей на своей лестничной площадке. Соседка попросила; алкашей оказалось штук восемь, и вспоминать эту историю Андрей не любил. Однако сейчас он с собою тогдашним поменялся бы не глядя.

"Но я ведь взрослый мужик! Или я уже не взрослый мужик? Не хватает ещё разрыдаться сегодня перед Демуровым для полноты картины! Но в хоккей играют настоящие мужчины, не так ли?"

Андрей встал с подоконника и зашагал на кафедру математики.

Демуров был там, и был он там, хвала богам, один. Андрей мысленно выдохнул и в ответ на вопросительный взгляд выпалил:

— Господин учитель! А нельзя сейчас?

Куратор сидел за столом, вертел в длинных математических пальцах стило и внимательно Андрея разглядывал.

— Что именно, Карцев?

…Подошёл барашек к лесу, позвал серого волка…

— Меня наказать, — сказал Андрей.

Демуров положил стило и подпёр рукой подбородок. На среднем пальце у него был перстень — массивный, на всю фалангу, со странным камнем — наполовину красным, наполовину чёрным.

— Не терпится, сударь?

Андрей растерялся.

— Господин учитель… я…

…Нате, кричит барашек, жрите меня, волки позорные!..

— Извелись, Андрей Евгеньевич? — ласково предположил Демуров.

— Да вроде того, — пробормотал Андрей.

— "Я очень переживаю, господин учитель" звучало бы куда как лучше.

— Я очень переживаю, господин учитель, — повторил за ним Андрей.

— А отчего, скажите, такие страсти?

— Ну… Просто, если бы вы могли теперь…

…А волк зевает, да сытое брюхо поглаживает…

Демуров пристроил под подбородок вторую руку и всё так же задушевно спросил:

— Вы, Карцев, свободны сейчас, полагаю?

— Да, господин учитель!

Но надежде суждено было умереть бестрепетно и быстро.

— А вот я крайне занят. И буду чрезвычайно признателен, если вы согласитесь отложить наказание до вечера. Окажете мне такую любезность?

…И говорит ему серый: ты что, баран, рамсы попутал?..

— Фёдор Аркадьевич!..

— Довольно, Андрей. Я зайду к вам около девяти вечера. Да, кстати, что там у вас с химией?

Наябедничал таки милейший Олег Витальевич.

— Я уже ответил, господин учитель.

— Вот и прекрасно, — кивнул Демуров. — Можете идти.

В этот момент Андрей вспомнил о своих завтрашних планах и осторожно сказал:

— Простите, Фёдор Аркадьевич. Можно один вопрос? Пожалуйста.

— Слушаю вас.

— А если я наказан, в город нельзя?

— Город хотите посмотреть? — сказал Демуров, наклоняясь над разложенными на столе бумагами и на Андрея больше не глядя. — Можно, отчего же… Завтра, разумеется. А теперь ступайте, Карцев, не мешайте мне. Вечером поговорим.

— Господин учитель…

Демуров поднял голову и с интересом спросил:

— А вы, сударь, не мазохист, часом?

— Нет, — заверил его Андрей, пятясь к дверям. — Извините, господин учитель!

В своей комнате он стащил с шеи галстук и — сюртука не снявши — упал ничком на тахту.

"А ведь ни единой проблемы, кроме вечерней порки, у меня нет, — подумал он внезапно. — А ещё несколько дней назад был кретин редактор, и беспрерывные скандалы с любимой, и отключенный сотовый… а ещё раковина на кухне потекла!.. И пьянки эти бестолковые, и недописанная статья во славу хлебозавода… Мы, журналисты с высшим техническим образованием, умеем жить комфортно…"

Эйфория охватила его, похожая на ту, что он испытал, увидев себя в зеркале сопливым подростком. Он смутно помнил, что подростком был безумно несчастлив, шайтан знает, отчего, просто по определению — принципиально несчастлив. И безумно занят был. И безумно свободен.

"Только Лёха, — подумал он, — но завтра я залезу в наш тайник, это жирный шанс, а там посмотрим. Эх, сигаретку бы ещё, сигаретка бы пришлась кстати!.. Так, пять минут лежу, потом делаю физику, потом иду на хореографию. Бальные танцы субботним вечером в качестве обязательного предмета, why not[6]**! Это я умею…"

Но через пять минут он уже спал — здоровым сном пятнадцатилетнего юнца, глубоким и сладким.

Глава 4 (Андрей)

С чего начинается родина

(даже если вы не слишком уверены, что она — историческая)

— О! Я понимаю! — сказал стрелок, изобразив на лице Джека Морта

виноватую улыбку. — Прошу прощения. Я, наверное, просто не сориентировался.

Мир так сдвинулся… изменился… с тех пор, когда у меня было своё оружие.

Стивен Кинг. "Извлечение троих"

Блокнот: 2 октября, суббота, час ночи

"..вечерней экзекуции. Никаких мрачных подвалов — вежливо всё, культурно, на моей тахте… Бурса, мля. Теперь-то я допёр, отчего братья мои гимназисты столь обходительны и милы в обращении — этаким образом манеры прививаются на раз-два-три! Весьма доходчиво! Господа преподаватели не утруждают себя разборками и вызовами на педсовет. Любое — самое мизерное! — нарушение принятых правил наказывается однозначно и без обсуждений. Не поклонился при встрече — порка. Взлохмачен или плохо выбрит с утра — порка. Учёба — ладно! Это бы ещё куда ни шло! Но за небрежно повязанный галстук?.. Многое и от препода зависит — там, где Олег Витальевич делает замечание, историк сразу строчит в кондуит. Впрочем, если б меня пороли в нежном возрасте, глядишь, толк бы какой вышел… Не мама — кухонным полотенцем по шее за двойку, а такой вот Демуров. Н-да.

Так мы о чём, собственно. Пока я, изрядно потрёпанный и побеждённый напрочь, натягивал штаны нынче вечером, господин куратор невозмутимо листал мои тетрадки, а наскучив сим, велел мне причесаться и, оглядев результат, приступил к пояснениям грядущей увольнительной в город.

Прежде всего мне был выдан бумажник с деньгами на карманные расходы (коричневой кожи, штуки полторы такой стоит — не по нашим гонорарам!). Я уточнил — и охренел: бумажник оказался практически бездонный. Десятку достал — десятка появилась. Траты дозволяется производить любые — хоть золото скупай, единственный запрет — на курево и спиртное (ага, ждите! пива мне! ПИВА!!!). От вопроса, нельзя ли скопить на собственный транспорт, я воздержался. С трудом.

В целях личной безопасности я получил плоскую вещицу, сильно смахивающую на сотовый телефон, но без экрана и с единственной кнопкой, кою следует нажимать в случае неприятностей. И телефон (передатчик?), и бумажник работают исключительно в пределах города. Из пределов вышел — аут. Нищ, беззащитен, а в случае выживания и возврата подвергнут жестоким карам. По поводу выживания — лихо, однако! Что ж это у нас тут за городом — медведи? вампиры?!

По городу можно гулять сколь угодно — до темноты, а по отбытии и прибытии следует отметиться у куратора. Уж когда ты будешь уроки делать, весь день прошлявшись, никого, по всей видимости, не волнует. Твои проблемы. Не успеваешь — сиди дома. И ведь сидят, наверное! Я бы и сам посидел, физику помучил, но у меня в городе нужда.

Такая вот, короче, трогательная забота о воспитанниках. А если учесть, что Ф. А. инструктаж проводил, удобно расположившись в кресле, а я переминался перед ним с ноги на ногу… Не имел уже возможности присесть. Чего там бородатые мужики в тёмных подвалах! С Ф. А. они и рядом не стояли! Изысканная речь и золотые запонки в сочетании с розгой — это, я вам скажу, эффект! это вам не дворницкий фартук!.. Волки позорные. Шайтан их нюхал.

Закончив со мной все дела, Демуров откланялся, заметив, что время позднее, а его ещё ожидают трое моих одноклассников.

Что любопытно, ни у кого я не заметил особых душевных терзаний по поводу порки. Да и мои притупились. Странные вещи творятся со мной — да был ли я взрослым?.. Такая вот беда, без бутылки никуда… Не то чтоб я напрягался по этому поводу — эмоций и без того через край, а таки странно.

Деньги в бумажнике я разглядывал с лёгкою ностальгией. Лежал на брюхе, перебирая советские трёшки и червонцы — общей суммой рублей на пятьдесят. Какие ж тут цены, интересно?.. Первое — это курить куплю. Второе — ЭТО ПИВО! А лучше водки. В закуренной забегаловке с музычкой, и вот сверху — пивком… глядишь, мозги на место встанут… За кайф выжрать без помех пузырь водки я на всё готов — пусть хоть неделю подряд потом лупят, белки с ним.

Такими вот категориями теперь мыслим.

Чуть не забыл! В город можно — даже рекомендуется — ходить в своей одежде. Если есть. Или в городе можно прикупить. Никита Делик, к примеру, в данную реальность прибыл в шлёпках и шортах. В ларёк за хлебом вышел — хлоп-с! — пожалуйте в гимназию!

Ох-ха, а что ж было на Ольге? В ванной-то? Халатик? или только полотенце? Х-ха…"

1

"Можно, я с тобой пойду, — сказал Никита, — вместе же веселее, правда?" Андрей, собственно, ничего не имел против, но вот Ольга, вышедшая десятью минутами раньше и ждавшая его на остановке 114-го, скривила мордочку. "Добрый день, — сказал ей Никита, — а вы куда-то едете, да? Хотите с нами погулять?" Ольга закатила глаза, но возразить было нечего, а злиться на Никиту оказалось просто невозможно — так он сиял веснушками, весь переполненный воскресною свободой и отсутствием галстука. Пошли втроём — сначала пересекли дорогу в неположенном месте, через кусты пробрались на тротуар и остановились у киношных афиш.

— Куда идём? — весело спросил Никита, и Ольга не выдержала.

— Слушайте, сударь! В гимназии вы, право, едва со мной здоровались!

— Ага! — сказал Никита. — Вы же там прямо королева в этом платье. А теперь как-то проще.

— Проще? — высоким голосом спросила Ольга, одёргивая свитерок из коробочки Барби. — Вы так считаете?

— Давайте на "ты", господа, — вмешался Андрей. — И налево.

Ольга молча повернулась и зашагала в указанную сторону, и Андрей, подмигнув растерявшемуся Никите, поспешил за ней. Впрочем, Никита терялся недолго, минуты через две заговорил снова и болтал уже без остановки, видно, отрывался за месяц гимназийского дефицита общения. Наконец, он заметил, что сокурсники стоят столбиками, взирая на дом метрах в ста от тротуара.

— Контора всю жизнь была, — сказал Андрей.

— Пошли поближе, — сказала Ольга.

Трёхэтажное здание, которое оба помнили помещением какой-то конторы, трансформировалось в жёлтенький, облупленной штукатурки жилой дом — в два этажа, с магазином внизу. На магазине было написано: "Рыба". Рыбой и пахло. С торца дома оказался вход в полуподвальную забегаловку — и запах шёл тоже соответственный. Андрей тоскливо потянул носом: кружечка светлого, холодного… лучше "Балтики N 7", но можно и "Ахтубы", если таковое имеется…

Ольга дёрнула его за рукав, и он опомнился.

— За дом смотри, — сказала Ольга.

— Вы чего, люди? — вопросил удивлённый Никита. — Вы чего там увидели?

"Что показалось вам столь заслуживающим внимания?" — машинально перевёл Андрей на язык преподов, но отвечать не стал — ни на гимназийском, ни на обычном.

Сквер — почти парк — обязан был находиться за конторой. За сквером — с проспекта не видно — кинотеатр "Родина", а рядом — завод "ЭВТ"… Но перебирать в памяти план родного города смысла не имело: здесь даже сквер отсутствовал. Стояли за жёлтеньким домом гаражи длинными рядами. Росли, где хотели, редкие деревья, а между деревьями петляли раздолбанные машинами асфальтовые дорожки. Гаражи сменялись постройками странного вида — то ли овощехранилища, то ли заброшенные склады. На месте кинотеатра город заканчивался обрывом, неглубоким, но заметным. Травка; метров этак триста травки, а потом, в ложбине (сроду в Волжском ни ложбин, ни обрывов на этом месте не было), явно завод за невысокой сплошной оградой. Но совсем незнакомый. Перед заводом рельсы. По рельсам шёл поезд — паровоз и четыре товарных вагона.

— "ЭВТ", что ли? — сказала Ольга. — Давай спустимся?

— В другой раз, — решил Андрей. — Сегодня в тридцать четвёртый квартал сходим. Если он на месте… Мне там посмотреть надо… я же тебе говорил. Пошли по проспекту.

Никита, болтать давно забывший, вопросов больше не вставлял. Догнал их, одновременно направившихся к тротуару вдоль дороги, и молча внимал обрывистым фразам.

— Смотри, библиотека там же. Тут хлебный киоск, правда, был.

— Ольга, "Детский Мир"!

— "Русич". Тут же "Русич". Был "Детский мир", но давно, мне мама говорила…

— Есть! Есть тридцать четвёртый!

— Ты в тридцать четвёртом квартале жил, да?

— Да, а ты?

— Я в тринадцатом микрорайоне. Сходим потом, ладно?

— Обязательно.

— Господа! — воззвал сзади Никита. — А нельзя ли помедленнее?

— Ой, — сказала Ольга.

— Извини, — сказал Андрей.

— Вы здесь как дома, — сказал Никита.

— Ужасно похоже на мой родной город, — объяснил Андрей.

— А на мой непохоже! — отрубила Ольга.

Никита помолчал, улыбнулся и предложил:

— Пойдёмте?

Разбираться в его эмоциях Андрею было недосуг. "Потом поговорю, — решил он, озираясь, — обойдётся. Распустили языки!.. А куда деваться, шок такой! Я-то думал, одна гимназия здесь новая, я думал, это Волжский! Вариться мне, индюку, в супе…"

Но всё-таки это был Волжский — вот здесь, на перекрёстке проспекта Ленина и улицы Космонавтов, это был именно он — Волжский из Андреева детства.

У "Детского мира" ещё не убрали лотки школьного базара. На автобусной остановке стояла трогательная голубая лавочка, а за красной железной оградкой перемежались тополя и яблони (зелёные плодики росли на них — сморщенные и гадкие, но созреть никогда не успевали). Пятиэтажка на углу, деревья под окнами, всё тот же фиолетовый плющ на балконе третьего этажа… Тридцать четвёртый квартал, детство… "Но, пожалуй, пойду я туда один", — решил Андрей, сворачивая на остановку, к переходу через проспект.

— Мы куда? — спросила Ольга.

— Там продовольственный, — показал Андрей. — Очень хочется курить.

— Да! — с чувством сказала Ольга.

— А пива? Не против?

— Лучше вино, — сказала Ольга с воодушевлением. — Так бы кстати!

— А я не курю, — печально сообщил Никита. — Только не продадут же.

— Посмотрим, — сказал Андрей.

У магазина он оставил народ у ограды тротуара и зашёл, доставая на ходу из кармана джинсов бумажник. И через пару минут вышел — изрядно сконфуженный.

— Облом, — констатировала Ольга. — Слушай, стрельни у кого-нибудь. Я полтора месяца не курила!

"Значит, бросила", — подумал Андрей, но промолчал, конечно.

— Погоди-ка, — сказал Никита. — Дай я попробую.

— Тебе тем более не дадут, — сказала Ольга.

— А что надо взять? — спросил Никита.

— Блок "Лучафера", — сказал Андрей мечтательно. — Один, больше не пронесём. Классные сигареты, сто лет их не курил, а тут стоят, и болгарских навалом! Но "Лучафер" лучше.

— А "Винстона" нет? — спросила Ольга.

— Нет. И пару вина. Там "Эрети" стоит — вроде настоящее… Или водки, может? Ольга?

— "Эрети", — твёрдо сказала Ольга. — Терпеть не могу водку.

"Ну и ладно, — подумал Андрей. — С водки сразу развезёт — это ж я сколько не пил!" Десять дней, посчитал он и удивился — всего-то?!

Никита тем временем подошёл к отиравшемуся у магазинного крыльца мужичку. Мужичок, запущенный и похмельный, прижимал к груди авоську с пустыми бутылками и был грустен — видно, не принимали сегодня тару. Утренний завсегдатай — профессионал; у гимназистов, успевших от родной сторонки отвыкнуть, его вид немедленно вызвал брезгливую ностальгию.

— Дяденька, — сказал ему Никита. — Хотите похмелиться?

— Уйди, пацан, — сумрачно сказал дяденька.

— Да я серьёзно. Купите нам, пожалуйста, вина и сигарет, а сдача ваша.

Мужик оживился и стал Никиту разглядывать.

— Ну, давай! чего там тебе?

— Мне надо блок сигарет… "Лучафер" и две бутылки "Эрети". И спички. Вот… — Никита полез в бумажник и оглянулся на Андрея.

— Двадцатку ему дай, — сказал Андрей, сожалея, что не догадался сам, — так сколько лет без подобных проблем! Забыл!..

Мужик стал оценивающе разглядывать Андрея, и Андрей сделал каменное лицо. Мальчик он был рослый: смыться с деньгами мужику не светило.

— Давай, — буркнул мужик Никите, взял деньги и скрылся в магазине. Андрей, засунув пальцы за ремень, подошёл к крыльцу.

Похмельный вышел минут через пять — весь деловой, с пакетом, прижатым к груди совместно с авоськой, — и указал глазами за угол дома. Вручив за углом Андрею пакет, просительно сказал:

— А сигареткой не угостите, ребятки?

Ольга молча полезла в карман и протянула мужику бумажную трёшку.

— Вот спасибо, девушка! — обрадовался мужик. — Ежели чего — я утром всегда тут! — И смылся.

— Упьётся он сегодня, — задумчиво сказал Андрей. — Это ж у него бутылки на четыре теперь…

— Тебе жалко? — фыркнула Ольга. — Пошли курить.

— Куда?

— Идёмте в парк, — сказала Ольга. — Там лавочек немерено и кусты кругом. А где… то есть, ты же хотел…

— Это потом, — сказал Андрей. — Значит, в парк?

— На автобусе, ладно?

— Да тут пятнадцать минут пешком! Оглядимся заодно.

Да, идти следовало пешком — и не иначе! Что там гимназия! Что магия!.. Андрей млел, и таял, и находился однозначно в раю: Волжский, мой Волжский! Кинотеатр "Спутник" в старом обличье! Автоматы с газировкой на углу "Хлебного"! Ресторанчик при гостинице, а не "Иль Фаро", от которого Андрея с души воротило. Притулившийся к оградке лоток с пирожками… Словно и не прошло двадцати лет!

Ольга, пребывающая в некотором недоумении по поводу окружающей действительности, снова дёрнула его за рукав:

— Глянь! Это ещё что за фигня?

Андрей повернул голову и с изумлением уставился на указанную "фигню". "Фигня" красовалась между "Хлебным" и горкомом — на дороге, ведущей с площади на набережную, ко Дворцу пионеров. Собственно, дороги-то и не было — 37-й квартал и рынок разделял широкий тротуар, а посередине тротуара улыбался с высокого постамента каменный мальчик огромных размеров. В школьной форме — старой форме, годов пятидесятых, — в фуражке и с портфелем. И знакомый — где-то Андрей эту статую видел, но где?.. Улыбка у мальчика была нехорошая, обещающая такая улыбка, и вообще странный был мальчик. А вот напротив, в сквере посреди площади, стоял, как встарь, памятник Свердлову, и со Свердловым всё было в порядке, даже фотограф со стендом рядом с памятником был, кажется, тот же, что двадцать лет назад.

— Параллельный мир, — подумал он вслух, и Ольга сразу же кивнула:

— Да! Или изнанка нашего — ты Перумова читал?

— А ты Асприна читала?

— Читала! Но у него не параллельный — просто другие, а у Перумова…

— "Не время для драконов", да? — перебил Никита. — А вы Фрая читали?

Так, прикидывая прочитанное "фэнтези" к предоставленной им реальности, они прошли мимо "Букиниста", мимо магазинчика игрушек "Буратино", в настоящем Волжском давно прикрытого, миновали Главпочтамт и оказались у Дворца культуры гидростроителей.

— Скука смертная, а не параллельный мир, — подытожила Ольга. — Тоже мне — маги… Могли бы где-нибудь в Голландии обосноваться! Там есть такой город — Антверпен…

— Лучше в Венеции, — предложил Никита. — Сейчас бы плыли на гондоле, прикинь?

— Нет, — сказала Ольга. — Я хочу в Антверпен.

— А я в Норвегию, — сказал Андрей. — Но наш парк тоже ничего, правда, Ольга?

2

Парк, хвала богам, оказался на месте: прямёхонько за Дворцом культуры. Весь целиком — с фонтанами, каруселями и покоцанными гипсовыми рабочими вкупе с колхозницами, спортсменами и девочкой с петухом. Билеты на карусели продавали в знакомых зелёных будочках. Функционировал общественный туалет, за которым Андрей в старших классах многократно пил перед танцами водку. Работало колесо обозрения — тоже вполне недурное пристанище для вкушающих спиртное школьников. И уютная лавочка, притулившаяся к стене тира, никуда не делась, стояла себе в окружении смородиновых зарослей — самое удобное место для распития! На ней и расположились. Пили прямо из бутылки, по кругу, про стаканчики никто не подумал, и после нескольких глотков стали совсем друзьями: земляки! Волжане! Дома-то!.. "За родные пенаты! Нет, Никита, за наши пенаты надо!"

— На "Орбиту" хочу! — заявила Ольга на половине второй бутылки.

— Куда?..

— Карусель такая. Здесь нет, я смотрела! И "Сюрприза" нет…

— "Цепочки" должны быть, — сказал Андрей.

— Это такие? — Ольга показала. — Будем мы на них! как Шварценеггер в детском садике!..

— Да нет! — сказал Андрей. — Взрослые!

"Цепочки", давным-давно изгнанные из парка (не то по старости лет, не то разбился на них кто), обнаружились на положенном месте — во всём своём скрипучем ностальгическом великолепии.

Деревянный высоченный помост, обшарпанные, до царапинки знакомые сиденья… Даже тётенька-контролёрша, казалось, была та же самая, что когда-то не пускала их маленьких, а потом, класса с восьмого, предупреждала строго-настрого: "Не толкаться! Не закручиваться! Окурки не бросать!" Какое там!

Не карусель это была — полёт, настоящий! Ветер в лицо, ноги в пустоте, мелькающие деревья… А если закрутиться перед началом полёта и закрыть глаза, вот тогда — до обмирания, до ужаса, в одного!.. Все карманные деньги они с Лёшкой здесь просаживали. Пролётывали…

Андрей пропустил Никиту с Ольгой вперёд и смотрел снизу, как Ольга пристёгивается, как отталкивается от помоста кроссовкой… "Качели, серое небо, дождь! Качели тебе обойдутся в грош! Качели — по правде, под ними — ложь!" Лёшкины строчки, здесь сочинённые, он упоённо выкрикивал их, болтая в небе ногами, а дождя не было… Но Лёшка всегда видел то, чего не было, и дождь действительно начался, когда они слезли с "цепочек"…

Воспоминание оказалось настолько чётким, что Андрей оглянулся. Но нет, Лёшки не было здесь, конечно, а контролёрша спросила недовольно, идёт ли мальчик, и мальчик — мальчик! — пошёл.

Повесив на крючок подлокотника страховку из железных звеньев, Андрей, толкнувшись, подъехал к Никите и взялся за спинку его сиденья.

— Не толкаться, ребята! Высажу! — заорала бдительная тётка, включая карусель.

"Цепочки" скрипнули и поехали — медленно, так медленно! Первый круг — ногами по помосту, второй — доставая до досок только носками ботинок, и выше, выше, и быстрее… ещё быстрее! И, наконец, за помостом, съехав вбок и вцепившись! Высоко!..

— Класс! — крикнула Ольга, и Андрей изо всех сил толкнул Никиту. Никита, полетевший вперёд, ахнул, засмеялся и, вытянув ноги, ударил по спинке Ольгиного сиденья. Андрей привычно — не забыл же! ведь не забыл! — поджал под себя ноги и резко распрямил, его сиденье рванулось к Никитиному — поймал! толкнул!

Он достал из кармана сигарету, прикурил и, расслабившись, закрыл глаза. Долгими были эти пять минут на цепочках, он помнил: два круга — вечность… "Качели тебя унесут в полёт"…

Они допили вино на колесе обозрения — традиционно, на самом верху. Андрей пил первый; отдав Никите бутылку, он стал разглядывать с высоты город.

Лучше бы ему было не делать этого: ностальгический кайф пропал почти сразу. Пропал бесследно, и тягучее, странное предчувствие охватило Андрея.

Колесо было раза в два выше, чем помнилось, он не заметил этого снизу. Многое было видно с него — уж точно больше, чем хотелось бы. Знакомые очертания города мешались с небывалыми. "Мир сдвинулся", вспомнил он "Тёмную башню" Кинга, иначе и не скажешь, мир сдвинулся… Не было острова Зелёного с дачами; не было турбазы на берегу — да и берега не было! Двухэтажные дома с флюгерами спускались по пологому обрыву. Волга, лишённая вытекающей из неё городской речки, и шлюзового канала, и гидроэлектростанции. Узкий мост. Крохотная пристань вместо порта.

Не было вокзала — степь… В степи стоял завод, а на его территории — параллелепипед узкого и высокого здания. На вершине висели, казалось, в воздухе огромные часы.

И никогда здесь не строились новые микрорайоны, — город заканчивался, обрывался напрочь бульваром Профсоюзов, а дальше — та же бесконечная степь. Вместо химкомбината — длинная, узкая полоса поднимающихся в горку домов. Вот старые квартала почти не претерпели изменений — единственно, во дворе за "Букинистом" торчала круглая башня с куполом — водонапорная, что ли? Та, что стояла всю жизнь неподалёку от вокзала, здесь отсутствовала… Но где же я, люди?! Где это мы?..

Андрей сломал так и не прикуренную сигарету и глянул на Ольгу — нет, она не разглядывала город, она хихикала над чем-то на пару с Никитой. И казалась счастливой — а он опять был в полёте, болтался между землёй и небом, между Волжским и… Волжским.

— Куда теперь? — весело спросил Никита, когда они слезли с колеса. Никиту немножко шатало — и Ольгу тоже, и впервые Андрей задался вопросом, что скажут по поводу их состояния в гимназии? Гимназию он тоже с колеса видел, гимназия никуда не пропала, нет…

— Домой, — сказал Андрей. — Пора домой.

И — как в "Мэри Поппинс", когда исчезла смешинка! — гимназисты вернулись на грешную землю с ошалелыми лицами.

— Да, — сказал Никита. — Действительно! А времени сколько?

— На уроки хватит, — вздохнула Ольга.

— Ещё полчаса гуляем! — решительно сказал Андрей. — Поесть надо, братцы! Вы представляете, чем от нас несёт?

— В "Зодиак"! Там всё острое дают! запах перебьётся! — сказала Ольга и тут же скисла: — Тьфу! нету же его здесь…

— В гастрономе напротив Дворца кафешка всю жизнь была. С молочными коктейлями… — вспомнил Андрей.

— Славный закусон! — саркастически сказала Ольга. — Да ладно! Нюхать нас, что ли, будут!

— Унюхают, — сообщил Никита. — Бельский вообще не заедает, всё равно, говорит, спалят.

— Герой! — сказал Андрей. — Он ещё и пьёт?

Никита только улыбнулся.

— Я не герой, — сказал Андрей. — К шайтану под хвост! Пошли в кафе. Бутерброды-то там дают. И "Дирол" купим.

— Ага! — сказал Никита. — Жвачек тут в помине нет. Вообще никаких, представляешь?

— Подсолнечное масло — по глотку, — предложила Ольга. — И ёлочку пожевать помогает.

— О боги, — сказал Андрей.

3

После кафе Андрей, сославшись на "дела", посадил более-менее протрезвевших собутыльников на автобус (Ольга явно обиделась, Никита покивал) и, помахав вслед, зашагал знакомыми дворами в тридцать четвёртый.

Предчувствие, посетившее его в парке, усиливалось, достигнув апогея на входе в родной квартал. Хотя вся статья была предчувствию сгинуть: родной квартал не изменился ни на йоту. Ни в чём. Нигде. Только стал непомерно огромным — как в детстве.

Но в детстве всё кажется огромным! В последний свой приезд домой Андрей испытал некоторое разочарование, выяснив истинные размеры исторической родины. Может, и целая страна, но вроде Греции, скажем: маленькая. И, так же, как в Греции, осталась в квартале память о мифах. Детство ж, твою дивизию! А уж Андреево детство было самым настоящим мифом — из-за Лёшкиных сказок.

В мире гимназии тридцать четвёртый квартал выглядел странно. Странно настолько, что наслаждаться воспоминаниями Андрей не смог. Он намеревался сразу идти к тайнику — но не сделал этого. И двигался медленно, зигзагами, шаря по сторонам глазами. Если б ещё ноздри раздуть, в точности стал бы похож на взявшую след сыскную овчарку.

Лабиринты асфальтовых дорожек: морских путей, космических трасс и таёжных троп. Каменистая горная долина за пятым домом — обиталище троллей. У гостиницы — ещё не затонувшая Атлантида, в кружке деревьев около детского садика — лесное царство Робина Гуда. И Бета Ориона в садике, они спасались там от инопланетян. Вон в той беседке из бластеров отстреливались, Андрей, помнится, был тогда ранен…

Несколько шагов вперёд и сворачиваем за угол, в джунгли пятнадцатилетнего капитана… Но если вам, сэр, левее, прошу вас, возьмите трубку Шерлока! Старая Англия без трубки немыслима, вы не забыли?.. Андрей покорно закурил, но нырнул вправо, в кусты. В Петроград, где стоял когда-то гиперболоид, ещё не башней на острове, а капитан Янсен…

И на выручку великому Виннету скакали бравые мушкетёры. "По моему веленью, по моему хотенью!" — говорил Лёшка, сплетая воедино сюжеты и ничтоже сумняшеся меняя каноны. Излюбленное его заклинание! А заклинаний было много, и некоторые действовали — на самом деле.

Они играли в книжных героев редко. Когда Лёшка уставал от миров, не описанных ни в одной книге, — собственных. Шервудский лес появлялся по "хотенью и веленью", а в мирах личных они с Андреем жили годами.

Эти миры были всегда.

Смутные и чётких очертаний. Устоявшиеся и меняющиеся с каждым визитом создателя. Разные. Создателем был Лёшка: творцом, режиссёром. Андрей был жителем, но даже тогда он понимал, что без его присутствия многие из миров умирали бы, не успев толком родиться. А больше в Лёшкином театре никто не играл. Лёшка и не искал — ему хватало одного соучастника. Единственного, но исключительно хорошего, потому что Андрей умел жить в его фантазиях. Умел, может быть, лучше, чем сам создатель.

То ещё детство… Даже сейчас, находясь неведомо где безо всяких фантазий, Андрей забыл обо всём на свете, внимательно осматривая мифические места. А ведь сколько лет пытался забыть об этих местах! Не вышло, ничего не вышло…

Пятиэтажки-хрущёвки, белые, розовые, жёлтые, будто в лесу стояли. Самое зелёное в городе место, ни одного пустыря! Детские площадки повсюду, уютные дворы, беседки, узкие тротуары… Милый, но самый обычный городской квартальчик, выстроенный в шестидесятые годы. Семь лет назад Андрей был здесь последний раз — и пожалел о визите. Ностальгия, сантименты, сопли-вздохи — куда ни шло! Но тоска по Лёшке становилась в родном квартале почти невыносимой.

Семь лет назад — и в другой реальности. Копия отличалась от оригинала только одним, но этого было вполне довольно! Не память о детских мифах, не ностальгия — квартал мифами дышал, переполнен был ими. Андрей чувствовал это, почти как четверть века назад, ведь видел он тогда Бейкер-стрит за углом своего дома! Не сомневался, играя, в её существовании здесь и сейчас!

И ничего внешне. Пятиэтажки-дворики-кусты, но всё это — знакомое и обычное! — казалось иллюзией. Покровом, под которым действительно жили тролли. Впрочем, он нисколько не хотел, чтобы покровы спали. Ни в коем разе! это уж точно крыша съедет!..

И через пару часов, сидя в собственном дворе, Андрей пытался привести себя в чувство, припоминая вещи, ровно никакого значения не имевшие. К примеру, вот эта горка действительно была голубая? Не зелёная разве? А на лавочке вырезана надпись: "Дрюха + Ленка", но никакую Ленку он не помнил вовсе…

За распахнутой кухонной форточкой его старой квартиры колыхались ветерком занавески: белые в красных горошках. Со тщанием их разглядывая, Андрей поймал себя на прелюбопытнейшей мысли: не он ли живёт там? Маленький и счастливый?..

На окна Лёшкиной квартиры он и смотреть не стал. Ни к чему это всё! В конце концов! Ещё уроки надо учить! Сдуваем ноздри и прячем лупу — достаточно, господа! Хватит!

Встав с лавочки, Андрей прямиком направился к школе. Пролез в знакомую дырку в заборе, миновал грядки с завядшей клубникой, провёл пальцами по родимой стене и завернул за угол школьного здания. Там, под окнами кабинета биологии, был их тайник: в кирпичном боку лестницы, ведущей к вечно запертым дверям пожарного выхода.

Поломанные перила, выщербленные ступеньки. Кирпич (шестой справа, третий снизу ряд) выдвинулся легко, а за ним лежала скатанная в трубочку бумажка. Но, возможно, старая? Из древних времён?.. Некоторое время Андрей сидел на корточках, заглядывая в дырку и не решаясь бумажку взять. Он сильно подозревал, что на верный путь его записка не приведёт — разве что головной боли добавит. Но нельзя же сидеть здесь вечно, тем более что за этой бумажкой сюда и явился… И он потянулся, и вытащил трубочку, и развернул, а прочитав, даже застонал от подтвердившихся опасений.

Записка гласила:

"Дождитесь меня"

Почерк был Лёшкин, и в эту минуту Андрей был готов змея проклятого на части порвать. Алексей Николаевич Гаранин в своём репертуаре! Дождаться! А мы что тут делаем, не подскажете? Записку он, значит, мог положить, а написать толком он, значит, не мог, козлина… вот козлина…

Андрей сплюнул и выругался вслух. И в тот же момент ощутил толчок горячего воздуха в коленки. Отпрянул, чуть не упав (он всё ещё сидел на корточках), и снова заглянул в тайник. Тайник просто взор радовал: в нём лежала ещё одна бумажка, свёрнутая на сей раз квадратиком, и Андрей немедленно бумажку схватил.

Незнакомый почерк. Кажется, взрослый. Скорее всего, мужской.

"Любезный Андрей Евгеньевич!

Ваши намерения крайне неразумны и вряд ли принесут желанные плоды. Не чините себе осложнений и воспользуйтесь добрым советом, в коем Вы и Ваша наперсница безусловно нуждаетесь: вам обоим следует незамедлительно оставить пределы гимназии и города.

Сделайте одолжение, не вводите во грех".

Как мило с вашей стороны, господин хороший. Право, весьма благодарен.

Междуглавие (Лёшка)

Ритуал с шариком

Я буду король,

а ты будешь мой гвардеец.

Ты будешь моя охрана,

мой пистолет и нож.

Меня похитит колдун,

с которым королева стелется.

И я разлюблю королеву,

когда ты меня спасёшь.

Алексей Гаранин

Двор заканчивался кустами смородины: по мнению взрослых, непролазными напрочь. Взрослые, они вообще многого не знают.

— Только копать надо руками, — говорил Лёшка, вырывая траву под кустом. — Одной… левой. Ты копай… Вот, я уже всё почистил, вот тут копай, а я буду светить.

— Чего светить? Ещё светло.

— Надо в землю светить, когда копаешь. Мой фонарик особенный, надо им светить, только я его буду держать. И зарывать я буду.

Андрей тоже хотел держать особенный фонарик, но помалкивал. Лёшка вполне мог психануть и уйти домой, а Андрей хотел зарыть "секретик", и выкопать его в полнолуние, и посмотреть, действительно ли его шарик превратится в три шарика. Может, и в четыре, уверял Лёшка. В три или четыре разноцветных шарика: зелёный, сиреневый и розовый. Конечно, лучше красный, чем розовый, но об этом говорить тоже не стоило.

— Почему левой копать?

— Не знаю. Левой, и всё… Ну всё, Андрейчик, копай, я включаю.

Земля была мягкая, но ямку глубиной в две ладошки Андрей копал минут пятнадцать. Он всё делал неправильно. Землю надо было выкидывать строго налево от ямки, загребать против часовой стрелки, потом Лёшка углядел, что Андрей не поджимает большой палец, а так нельзя!

— Вот я ни разу фонариком не шевельнул, а ты вообще не понимаешь, надо же всё правильно же!

Дно ямки они выстелили фольгой от конфет — сиреневой, зелёной и розовой. В стенки Лёшка повтыкал тридцать две спички — тремя кругами, головками внутрь. Втыкание спичек освещал Андрей, и фонарик у него дёргался, но Лёшка не злился, только приговаривал:

— Я и знал, что ты его не удержишь… Всё, давай шарик. Давай фонарик подержу.

Андрей достал из кармана свой шарик — весь ажурный, весь переливающийся, прямо сердце замирало смотреть на него. В шарике была сквозная дырка, чтобы носить его на шее; шарик был — талисман, и никогда Андрей не верил маме, утверждавшей, что это большая бусинка.

— Клади, — сказал Лёшка.

— Ладно, давай вдвоём.

— Давай тогда вот так, — сказал Лёшка, — давай вместе зажмём — ты правой, я левой, — и отпустим над ямкой.

На ритуалы Лёшка был мастер — куда там Тому Сойеру! Его бы воля, он бы всё на свете "заритуалил", да он и заритуалил, где мог, он по ступенькам-то спускался не иначе как с левой ноги начиная.

Шарик скользнул в ямку. Андрей вставил над верхним кругом спичек кусок синего бутылочного стекла, тщательно протёртый об футболку. Лёшка накидал сверху земли, и уже вдвоём они вкопали сверху травинки, а для приметности оставили рядом большой камень. Выбравшись из смородины, Лёшка неожиданно сказал:

— В корону вставим, ладно? А тебе в ножны.

— Куда?

— В пятницу будем играть в королевство. Я, чур, король.

Чур не чур, а кто придумал — тот и король…

— Тогда я генерал.

— Нет. Ты будешь капитан гвардейцев. Гвардии короля. И колдун этот кретинский ещё…

— Так капитан или колдун?

— Капитан. Встречаться они будут в подземном ходе, — сказал Лёшка и на вопросы больше не отвечал. Такое с ним было часто — молчал едва ли не днями, пока не придумывал всё целиком, но уж тогда!.. Правда, в тот день Андрей получил кусочек новой сказки — уже поздним вечером Лёшка прибежал к нему домой, сунул листок и ускакал вниз, на свой второй этаж.

"Я буду король,

а ты будешь мой гвардеец…"

Вечером следующего дня, в точно исчисленное будущим королём время, вдоволь насмотревшись на толстую круглую луну (для Андрея она и вчера была круглая), они отправились разрывать "секретик". Они никуда не спешили, находясь во дворе с полным правом: на лавочке под тополем курили на сон грядущий их отцы. Они тщательно всё проверили — камень, траву, они тщательно очистили стёклышко, в четыре руки, и, четырьмя руками на землю опершись, они заглянули в ямку, а потому заподозрить Лёшку Андрей не мог. Разное бывало с ним, но за тот случай Андрей головой мог ручаться — фонарика у Лёшки не было, и перепугался он не меньше Андрея.

Не пришлось ни сталкиваться лбами, ни смотреть по очереди — лишившись покрова, "секретик" вспыхнул ярким электрическим светом.

Источником света был Андреев шарик. Лежал на фольге, по-прежнему один, и горел, словно синяя лампочка. Синим было всё: и сам шарик, и разноцветная прежде фольга, и торчащие спички. Наверное, из-за стёклышка, а вот свет…

Не сговариваясь, они закидали стёклышко землёй и травой, положили сверху всё тот же камень и выкатились из кустов — король и капитан его гвардии, забывши о чинах и ритуалах, со всех ног, к папам на лавочку.

Казус с шариком был не первым чудом в жизни Андрея, да и не последним — вокруг Лёшки постоянно происходили разные мелкие чудеса. Лёшкины чудеса — а это было чужим, и они не говорили о нём никогда, ни разу, ни в тот, девятый, год их жизни, ни позже. Чужое чудо — и потому страшное. Впрочем, испытанный ужас, беспричинный, бессмысленный — детский — забылся быстро, оставив Андрею только обиду и рефлекторную ненависть к стерильному синему свету больниц.

Но камень над "секретиком" так и лежал нетронутым — год, два, десять… всю жизнь.

Глава 5 (Ольга)

Коллекция господина директора

(после обсуждения которой становится ясно, что причёска рыцаря ни в коей мере не влияет на блеск его доспехов)

Барышня, милая, ваши сомнения -

лишь составляющая уравнения…

Павел Кашин

1

Бежал заяц по дорожке, у него устали ножки… Девочка устала, так устала! Провались они пропадом, эти миры и причины её в них пребывания. Сил у девочки не было больше, и голова побаливала, потому что выпила девочка больше всех, одна из двух бутылок точно ей целиком досталась. И от Никитиной болтовни голова болела тоже. Правда, ступив на территорию гимназии, Никита замолчал, в глазах его затолпились формулы и графики; собутыльники расстались, едва кивнув друг другу.

На аллейке, ведущей к общежитию, Ольга имела несчастье столкнуться с историком — столкнуться вплотную, неожиданно. Потому присела она неуклюже и поздоровалась невнятно, смертельно испугавшись, что историк учует криминальный запашок. Историк взирал на неё через свой дурацкий лорнет, словно жучка разглядывал, а жучок балансировал в реверансе, что выглядело исключительно глупо — в штанах-то!

Историк был памятлив — спросит теперь, непременно спросит и придерётся непременно, и надо бы вызубрить, но отношения Александра Македонского с персами интересовали её в данный момент меньше всего. Прижав кулаки к вискам, Ольга тупо смотрела в учебник, не понимая ни единого слова. Невозможно было думать о персах, зная, что Андрей Карцев вынимает сейчас из тайника записку. Или не вынимает. Или нет тайника.

Она изменила сегодня мнение об Андрее Карцеве. Во-первых, Карцев действительно был похож на пирата, а книжки про пиратов Ольга обожала. Ещё он был похож на испанца, а Ольге всегда нравились мальчишки смуглые и высокие. Во-вторых, он был совсем не зануда — скорей уж наоборот. И с ним оказалось интересно, а говорил он мало, но по делу, и абсолютно к ней не приставал. Если бы не это выражение лица — словно в двух шагах от него воняло чем-то гнусным! — Ольга могла бы сказать, что Андрей Карцев ей вполне симпатичен. Конечно, он командовал сегодня — что делать и куда идти, но, надо отдать должное, ничуть не навязчиво. Вот напоследок он поступил просто по-хамски, но можно было расценить его поступок иначе — например, он не хотел брать с собой Никиту, и обижать его не хотел, и поэтому… Ей-то, собственно, что? Подумать больше не о чем? У нас тут царь Дарий…

Ольга перевернула так и не прочитанную страницу и уставилась на картинку с бюстом Македонского. Так, а если, скажем, тайник не найдётся? Что тогда? Нет, будем надеяться на лучшее: тайник на месте, в нём записка с точными координатами. Или с планом действий. Вопрос, она когда об этом узнает? Пойти у ворот поторчать, подождать пирата? Но он мог вернуться уже… Что же она с ним не договорилась, идиотка!..

По странице скакали персы — на горячих вороных лошадях. Персы были пираты, укравшие из тайника сундук с важными документами, а среди документов обреталась та самая записка, и Ольга тщательно прицелилась, не обращая внимания на то, что тетива больно режет пальцы. Один из персов, последний в кавалькаде, оглянулся и в ужасе выхватил саблю, но Ольга уже отпустила тетиву. Стрела полетела почему-то вверх и вбок — мимо!

"Акела промахнулся! — сказал бюст Македонского, высовываясь из учебника. — А не надо было локти на стол ставить, Заворская! Неприлично и неудобно! Я уж не говорю о том, что вы не сочли нужным сообщить о своём возвращении из города!"

— Спите, сударыня? — вопросили сзади. Ольга вскинулась и обернулась. И вскочила.

— Нет, Олег Витальевич, я историю учу…

— Достойный метод, — согласился куратор. — Вы почему не зашли ко мне?

— Ой!.. Я… я забыла…

Олег Витальевич стоял посреди комнаты, внимательно Ольгу рассматривая. Ольга шагнула к нему (из-за запаха не переживая — вернувшись к себе, она извела полтюбика зубной пасты).

— Господин учитель, я, правда, забыла… Я больше не буду. Я в парке была, на каруселях, задержалась, а уроков так много…

— Весьма советую на историю обратить особое внимание, — сказал куратор. — Сэр Шелтон записал вас в кондуит.

— Что? — пролепетала Ольга. — За что?!

— За употребление спиртных напитков, — сказал Олег Витальевич. — Браво, Заворская. Не ожидал от вас.

— Да откуда он взял?!.. То есть, я хотела сказать… что сэр Шелтон…

— Ошибся? — помог куратор. — Браво дважды, сударыня. Мечтаете о второй записи, вероятно? До сегодняшнего дня ваше поведение было безупречным. С кем вы ходили в город?

— Одна, — мрачно сказала Ольга.

— Вы уверены?

— Да.

— Хорошо, — кротко сказал Олег Витальевич. — Оставим разговор. Не буду отвлекать вас от занятий. Подумайте до завтра. А в обед подойдёте ко мне на кафедру. Спокойной ночи.

Присев в реверансе (в штанах опять же!), адресованном уже спине дорогого куратора, Ольга выпрямляться не стала, бухнулась на пол, обхватив коленки, и попыталась прикинуть размер неприятности. Выходило неслабо, а понятно пока было одно — наказания необходимо избежать. Сдавать собутыльников нет смысла — её это не спасёт, да и не умела она сдавать, извините! Положим, историю можно выучить, а вот отовраться от пьянки не выйдет. И что делать? Что делать-то теперь? Пробежался заяц по дорожке!..

Впрочем, паниковать заранее Ольга не любила, придерживаясь известного принципа "я подумаю об этом завтра". Тем более что была почти уверена: куратора своего уговорить сумеет. Олег Витальевич был милый — настолько милый, что будь он помоложе… ну, не учителем, а школьником… По возрасту-то дорогой куратор не слишком далеко от гимназистов ушёл — лет ему было немногим за двадцать, по Ольгиным соображениям. В обычной школе переводил бы старшеклассницам английский на переменках и ниже четвёрок ничего бы не ставил. Ну а тут держал, ясное дело, марку.

По всему по этому и на следующий день Ольга мандражировать не стала. Да и другие проблемы имелись — поважнее предстоящего объяснения с куратором.

Утром она проспала — из-за ночного бдения в древних веках. Немножко проспала, но Андрея в столовке уже не было. И в вестибюле не было. Изучив расписание его группы, Ольга отправилась на второй этаж, к кабинету математики. До звонка оставалось пять минут; но, к счастью, у неё была латынь на том же этаже. На лестнице она догнала Никиту Делика и, ответив на его поклон, спросила:

— Тебя не засекли?

— Нет! — сказал Никита и сделал попытку перекреститься.

— А меня да! — сообщила Ольга и, увидев его расширившиеся глаза, утешила: — Не переживай! Не сдам! Карцева не видел?

— Нет ещё, — сказал Никита, и Ольга побежала (ну, почти побежала) дальше.

Пират был там: сидел на подоконнике, устроив на кейсе подбородок. Ольга изобразила подобие реверанса и, глядя на его лицо, скисла:

— Нету, да?

— Есть, — сказал Андрей. — Я тебя подожду после физкультуры. До столовой дойдём, поговорим.

Всю первую пару Ольга изводилась догадками. Лучшей из догадок была мысль о том, что в полученной записке содержится точная дата прибытия в гимназию — завтра! Нет, сегодня! Она представила себе, как это будет, как они встретятся у маленького фонтана и как изумится Карцев, узнав, что… Пол-урока представляла, даже заработала замечание — беглое, незначительное, но оно напомнило Ольге, что следующий урок — история.

На истории её не спросили. Сэр Шелтон (сэр! подумаешь! пень высохший с длинным носом!) увлёкся собственным показом сражения Македонского с Дарием, да и весь класс увлёк. Ольга, боевики никогда не любившая, тоже глядела на учительский стол не отрываясь. Прикольно ведь! Не мультик, скорей уж кино! Вот только дрались все эти персы чертовски натурально, невзирая на гномские размеры, но и замирали послушно, когда историк принимался объяснять расположение войск.

Ободрённая успешно миновавшей историей, Ольга отправилась на кафедру химии, не дожидаясь обеда. Медленно, спокойно, проговаривая про себя заготовленную речь и примеряя соответствующее выражение лица.

Речь удалась вполне, но зайка Олег Витальевич ожиданий не оправдал. Раскаяние он признал уместным и хорошо поданным, а вот душевно исполненную историю о знакомстве с гадкими девочками и первой в жизни дегустации сухого вина (история была ещё год назад успешно опробована на маме) не оценил.

— Весьма трогательно, сударыня. Правды я, вероятно, не услышу?

— Честное слово, господин учитель… — завела было Ольга, а Олег Витальевич поморщился, но тут на кафедру впорхнула мадам Окстри, вопрошая с порога:

— Олег, вы вернулись! Не томите, умоляю!

— Добрый день, мадам!

— Guten Tag[7], Оленька! Подвергаетесь воспитанию?

— Допросу, мадам! — сообщил химик. — Сочинительствуем, перебираем версии…

— И что же случилось?

— Отметила первый выход в город. Вино и мальчики — ведь с мальчиками, Заворская? Но хотелось бы знать, с кем именно.

— Оля! Mon dieu[8]! Взгляните-ка на меня! — Мадам приподняла Ольгин подбородок. — Да не лютуйте, душа моя! Девочка раскаивается! Верно, Оленька? Не выдавать же ей мальчишек!

Она отошла от Ольги и села в кресло, приняв задумчивую позу.

— Но как это грустно, Олег! Девочка, гимназистка!.. первый курс!..

— Да уж, — сказал Олег Витальевич.

Тут в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, просунули голову:

— Можно, Олег Витальевич?

— Что вам, Делик?

Никита вдвинулся весь и сказал — покаянно, но решительно:

— Это я виноват. Это я был с Ольгой, Олег Витальевич. Добрый день, мадам!

"Вот спасибо, — мрачно подумала Ольга. — Рыцарь бедный!.. Теперь точно абзац".

— Так что ж вы ко мне пришли? — спросил химик. — Заступаться?

— Ага, — вздохнул Никита.

— Принято, — сказал Олег Витальевич. — Теперь потрудитесь поставить в известность своего куратора.

Никита поклонился и направился к дверям — вполоборота, явно собираясь сказать что-то ещё.

— Идите, идите, Делик! — откровенно уже веселясь, сказал Олег Витальевич. — И передайте Фёдору Аркадьевичу мои восторги по поводу вашего благородства!

— Обязательно, господин учитель, — уныло сказал Никита. — Но это правда я виноват, потому что…

— Ступайте, Никита. Я приму к сведению.

"Сдать, что ли, Карцева, — подумала Ольга, провожая Никиту взглядом. — Страдать — так всем! Вот дурак-то! Надо было хоть договориться!"

— Мадам! Я нашёл то, что вы просили, — сказал тем временем Олег Витальевич и полез в шкафчик. Из шкафчика он достал крошечную резную шкатулку и с поклоном поднёс к креслу. Мадам Окстри, приняв шкатулку, рассыпалась в благодарностях.

— И именно?..

— До седьмого потока, уверяю вас!

— Олег!.. — Мадам послала ему воздушный поцелуй и уже с порога добавила: — Но вы, надеюсь, будете великодушны с девочкой?

— Разумеется, мадам! — заверил её химик, и мадам упорхнула — свободная и счастливая! А мы тут…

— Я больше не буду, Олег Витальевич, — детским голоском сказала Ольга. — Так получилось, мне самой неприятно, честное слово…

— Не сомневаюсь, Ольга Сергеевна, в ваших сиюминутных чувствах. Отправляйтесь теперь на физкультуру — кстати, я ведь просил вас придти в обед? — а за этим — к себе в комнату. И не затрудняйтесь переодеванием.

И Ольга, наслышанная, что девчонок в гимназии подвергают порке в спортивных костюмах, замерла.

— Звонок уже был, — сказал куратор. — Скажете, что я вас задержал.

— Но, Олег Витальевич…

— А вы что думали? — спросил милый зайка без следа улыбки. — Бегом на физкультуру!

Ольга постояла ещё секунду и вылетела с кафедры, еле удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

В раздевалку. Футболку задом наперёд. Заметила. Переодела. Подтянулась на турнике — целых два раза, от злости, наверное. Отбегала. На "мостике" постояла. Диск метнула — очень далеко! В раздевалку — и с наслаждением влезаем в платье: "А вот фигу тебе, зайка моя, не дождёшься! Я сейчас в столовую — обеда меня не лишали, нет? Мне просто необходим запас калорий! Нервный стресс, врубаетесь?!"

Напрочь забыв о тайнике, она пролетела в столовую мимо удивлённого Карцева и обедала долго и тщательно, почти до начала пары. Изящно ковырялась в тарелке, резала сосиски на мелкие кусочки, мстительно думая, что дорогой куратор сидит у неё в комнате в бесплодных ожиданиях — голодный! А будет знать, с кем связываться! Она уже всё для себя решила — о нет, не в истерике! Холодно и твёрдо! Плевать она хотела! Гуляйте к белкам, господин учитель! Ясно?!

Олег Витальевич (явно усвоивший, с кем связался) поймал её перед кабинетом физики: вежливо взял под локоток и, заглянув в кабинет, спросил преподавательницу:

— Прошу прощения, позволите мне Заворскую забрать? На полчаса, полагаю. Насколько мне известно, с вашим предметом у неё нет сложностей?

— Не жалуюсь! — ответствовала фрау Бэрр. — Но нельзя ли после классов, Олег Витальевич? Неужто так срочно?

Ольгин куратор прижал к груди ладонь — слов, мол, нет, сколь срочно! — и фрау величественно ему кивнула.

Отойдя от кабинета, химик выпустил Ольгин локоть и пошёл вперёд. Ольга постояла, глядя ему в спину, и зашагала следом. Не устраивать же скандал посреди коридора! Куда это мы — в общагу? Ну, в общаге посмотрим! Главное — его убедить, и надо твёрдо и холодно… А если не выйдет — всё тогда, значит… значит, отбегался зайчик…

В Ольгиной комнате куратор, наконец, обернулся к преступнице и — почти что сквозь зубы — спросил:

— Что вы себе позволяете, сударыня?

— Господин учитель, — чётко сказала Ольга. — Накажите меня по-другому.

— Подскажите, как?

— Я не знаю, — так же чётко ответила Ольга. — Есть же другие методы.

— Кажется мне, сударыня, что вас подводит память.

— Нет, я помню, — терпеливо сказала Ольга, отодвигаясь от него.

"Я ведь с ним не справлюсь, — подумала она в панике. — Исцарапаю в кровь, пусть только попробует!"

— Я помню, Олег Витальевич. Альтернатива наказанию — исключение из гимназии. Но такое наказание… я не буду.

Куратор смотрел на неё — непонятно смотрел и физическую силу применять явно не собирался.

— Вы предпочитаете исключение?

— А если да?

Пауза; выдержав её, куратор поклонился Ольге:

— Ваше право, сударыня. Уговаривать вас я не стану.

— И не надо!

Ольга кинулась к шкафу и принялась судорожно хватать шмотки — штаны, свитер, кроссовки — и со всем этим побежала в ванную. "Да провалитесь вы — и ваши уроки! И ваши дурацкие платья! И я — ну и пусть! Всё!" Переодевшись и зашвырнув платье в ванну, она вышла в комнату, уселась на тахту и заревела.

Её вынудили подняться, снова взяв за локоть, и, не выпуская, повели — из комнаты, из общежития, в учебный корпус, на второй этаж. Она шла, не вырываясь и стиснув зубы, только всхлипывала иногда тихонечко и вытирала щёки, но кажется, никто на пути им не попался. Благонравные гимназисты сидели на уроках, а ей больше не придётся сидеть на ваших дурацких — дурацких! дурацких! — уроках.

Путь закончился у кабинета директора. Олег Витальевич завёл Ольгу в кабинет и, нажав на плечо, усадил на диван.

— Господин Айзенштайн — взгляните… Истерика.

— Что случилось, Олег?

— Записана в кондуит. Предпочитает исключение.

— Первый раз?

Как в тумане всё это было, но когда за её куратором закрылась дверь, туман начал рассеиваться. В пальцах у Ольги очутился платок, она вытерла глаза и высморкалась — и увидела директора. Директор сидел на корточках около шкафчика с округлым брюхом. Шкафчик был сложный, многоуровневый, со множеством полок за распахнутыми стеклянными дверцами. На полках стояли статуэтки — не меньше тысячи статуэток. Белых таких, наверное, гипсовых, или мраморных, или фарфоровых просто…

— Подойди сюда, ребёнок, — сказал директор, не оборачиваясь.

— Зачем? — спросила Ольга и закашлялась, как тогда, в степи, у башенки, где впервые директора увидела. Целую вечность назад.

— Хочу тебе показать кое-что, — сказал директор, повернул голову и улыбнулся ей. — Хватит реветь. Иди сюда, не бойся.

Ольга шмыгнула носом и нерешительно встала.

— У меня здесь целая коллекция, посмотри… Да подойди же.

Она подошла, опустилась рядом — сначала тоже на корточки, потом просто села на пол, а директор обнял её за плечи и указал на полочку чуть выше и левее уровня её глаз.

— Здесь у меня море, видишь? Угадала? это Греция…

Море было Эгейское — синее-синее.

2

На берегу моря был белый песок.

На песке стояли храмы в окружении белых колонн. Стеклянные храмы, и без дверей, а за стеклом танцевали боги — по одному на храм. Они двигались красиво — но механически, заученно, и скоро ты начала думать, что они не совсем боги. Потому что какой же бог начинает танцевать, только ты на него взглянешь?

Стекло было полупрозрачным, матовым: ничего не разглядеть толком. Силуэты — но точёные, похожие на статуэтки. Обнажённые статуэтки. Ведь Афродита выходила из пены моря — ведь она выходила из Эгейского моря? — нагой. Но разве она выходила из пены, чтобы танцевать за стеклом?

Ты сидела на песке, водила пальцем по колонне и старалась не смотреть на храм. Ты знала, что внутри — тоже стекло. Оно проходило сквозь богиню, оно причиняло танцующей не боль, а страх — не поддающийся контролю и уговорам. Но богини не танцуют в храмах, в стеклянных храмах… в стеклянных кубиках, клетках… Это слишком страшно — танцевать в стекле.

Ты старалась не смотреть на храм, но получалось плохо. И та, в стекле, танцевала под твоим взглядом, потому что кроме тебя на храм смотрели сверху — и сбоку, отовсюду! — настоящие боги. Боги, заполнившие стеклом кубики на белом песке.

Песок, похожий на стекло: крошечные прозрачные камешки. Пересыпая их из ладони в ладонь, ты словно вертела песочные часы. Ведь песок был насыпан в стеклянную колбу, но ты не знала об этом, пока не стемнело.

Пропали храмы, колонны слились, стали рамкой часов, и там, за часами, явились ещё одно море и ещё одно небо. Песок, насыпанный в колбу, обернулся стеклом, колба — кубиком, храмом, а из пены моря вышел на берег бог. Бог был в длиннополом пиджаке и смеялся.

Бог стоял на берегу, за стеклом, а стекло проходило сквозь тебя, не причиняя боли, и ты закричала от страха. Тогда бог нагнулся, набрал в горсть белого песка и бросил его в стекло.

Колонны упали, увлекая за собой стеклянные храмы, вместе с храмами покатились прочь с берега, и там, в шкафу, встали прямо, а дверки шкафа закрылись, но этого Ольга уже не увидела.

3

Она застала себя умывающейся в собственной ванной.

Щипало глаза и текло из носа, значит, плакала и нужно умыться, а до ванной добрела в полусне, как лунатик. А снился, наверное, жуткий кошмар!

В полном недоумении Ольга обнаружила, что одета в трико и голубую футболку и стоит босиком, а вокруг живописно раскиданы шмотки. Платье полностью скрывало дно ванны, на краю обретались джинсы. На унитазе валялся свитер. На свитере стояла кроссовка. Вторая кроссовка лежала у двери, а посреди жуткого бардака пребывали туфли, содранные с ног без предварительного расстёгивания: один из ремешков был вырван напрочь — с мясом. Она вынесла всё это в комнату и убрала в шкаф, пытаясь вспомнить причину столь странных переодеваний.

Ничего.

Только море.

Море и белый песок.

Ольга выглянула в окно в поисках моря. Но в окне имели быть знакомые виды: мелкие цветы в клумбах, фонтан-ёжик на площадке у входа в общагу. В фонтане лежали разноцветные камешки — никакой не песок. Под окном стоял Олег Витальевич, разговаривая с третьекурсницей Викой. Вика кивала, глаз с него не сводя, а химик вдруг глянул вверх — прямо на Ольгу. И кошмар вернулся: с размаху плюхнулся на тахту и радостно стал подпрыгивать, тыча пальцем в скомканный плед. "Было, было", — сказала тахта. "Ой, было, — подтвердил кошмар, — помнишь, да?! Кондуит! Исключение! А потом! Ты крутую истерику закатила — реально!"

— Я была у директора, — сказала им Ольга. — Кабинет директора… море… Шкаф и море… Директор опять меня от чего-то спас…

"Да это всё фигня! Чего там спас! А вот тут! — вопил кошмар. — Куратор тебя забрал после моря! И тут! Безо всякого сопротивления!.."

"Было, было", — сказала тахта.

Третьекурсница Вика за окном присела в реверансе, Олег Витальевич завернул за фонтан, на дорожку, ведущую к преподавательскому коттеджу.

Море и белый песок.

Ольга влезла в первое попавшееся платье и выбежала из комнаты — в коридор, на лестницу, вниз, вон отсюда, она почти летела по аллеям, не разбирая дороги, словно кто-то дорогу ей указывал — и указывал правильно.

Высокая терраса, густой лесок на ней. Шесть ступенек узкой лесенки. Колючий кустарник. Еле заметный проход на полянку, а на полянке курили, сидя на корточках, мальчишки — человек пять, и среди них был Андрей Карцев.

Он вскочил сразу, кинулся навстречу, потащил в кусты и там, в кустах, где уже никто их не видел, заглянул, наклонившись, в лицо и спросил в страшном волнении:

— Ты что?! Эй!..

Тут Ольга заревела, и он немедленно её обнял, прижал к себе и принялся гладить по спине, не прекращая спрашивать:

— Эй! Да ты что? Что случилось?! Ольга! Оль, да перестань…

Продолжалось всё это минут, наверное, пять: Карцев бормотал что-то невнятное и утешительное, а она ревела, уткнувшись ему в пиджак. Но пять минут прошли, и Ольга опомнилась. Отстранилась, опустилась на коленки, расправив по траве юбки.

— Дай сигарету.

Он уселся рядом и подкурил ей сигарету.

— Что случилось-то?

— Фигня, — сказала Ольга, вытирая глаза, и Карцев дал ей платок. — Фигня, вообще-то. Не обращай внимания.

— Ольга, — сказал он. — Что случилось?

— Меня выпороли, — сказала она и всхлипнула. — Но дело не в этом.

— Ясно, — сказал Карцев. — А в чём?

— Меня историк вчера засёк, ну, запах унюхал. Тебя не засекли?

— Нет.

— А Делик твой дебил полный, сам признался, я ему утром сказала, а он пришёл меня выгораживать. Всё испортил! Но дело не в этом.

Она положила сигарету в траву, высморкалась и искоса глянула на пирата. Пират сидел, наклонившись к ней, на лице у него были написаны тревога и сочувствие — вполне уместные. И ни следа брезгливости, надо же!

— Чего ты уставился, — сказала она. — Слушай, мы где вообще? Не увидят тут?

— Не должны. Хлопцы всегда здесь курят.

— Ага. Ну вот, и я устроила куратору истерику, сказала, чтобы меня исключали, потому что я не хочу… не буду. Ну, ясно.

— Ясно, — сказал пират, и она снова на него посмотрела — нет, он не смеялся.

— Тогда он меня повёл к директору. Ну, Олег Витальевич.

— Я понял.

— Ты очень умный. А у директора… там я не знаю, что было, но потом он меня забрал оттуда, и… и я не сопротивлялась больше. Не знаю, почему!

— У директора в кабинете ты была?

— Да, но меня… у директора меня никто не трогал.

— А что там произошло?

— Говорю тебе — не знаю! Не помню… Море было…

— Море?..

— Да. Нет, подожди… там у него шкаф… шкаф такой, — Ольга показала, — в нём фигурки стоят, ну, статуэтки всякие…

— Есть такой, — сказал Андрей. — Я видел. И что?

— Я смотрела в этот шкаф, а потом было море… нет, подожди… Ну да, море. И песок. И там стояли такие колонны… нет, я не помню!

— Постарайся вспомнить.

Казалось, она сообщала ему чертовски важные вещи — так внимательно он смотрел, нахмуренный и жутко серьёзный. Ольга закрыла глаза, но это ничему не помогло — вертелось вот что-то… но что?..

— Стекло… — сказала она, наконец. — Я была в стекле… или не я… Не за стеклом, а в стекле.

— А статуэтки эти что?

— Да ничего… Просто я смотрела в шкаф, а потом стало море. И стекло. Меня загипнотизировали просто, наверное.

— Да это понятно, — сказал Карцев и, подобрав веточку, принялся тщательно очищать её от коры. — Это как раз понятно… В стекле, говоришь?

— Не знаю… — сказала Ольга. — Да… что-то вроде… Но не со мной… Я это просто видела… или… Нет, не помню я.

— А ты Гофмана не читала? — спросил Андрей, расщепляя ногтем очищенный прутик. — "Золотой горшок"?

— Нет. А что?

— Да сидел он там в стекле… тоже студент, кстати… Литературная реминисценция называется.

— Это мы ещё не проходили, — сказала Ольга и, выдернув прутик у него из пальцев, начала его разламывать — на мелкие, крошечные кусочки.

Карцев, внимательно наблюдавший за процессом разламывания, отобрал у неё, наконец, остатки веточки и зашвырнул через плечо.

— Перестань. Я без задней мысли его взял, — сказал он, отряхивая ладони.

— Ладно! — отмахнулась Ольга. — Может, и к лучшему.

Андрей поднял бровь и прищурил глаз — вылитый пират!

— Что — к лучшему? Розги?

— Не умру же я от этого, — сказала Ольга. — Как к зубному сходить, — небрежно сказала она, с ужасом припоминая процесс порки. — Подумаешь!

— Лучше бы я к зубному ходил, — сумрачно сообщил Карцев.

— Ты сам говорил — первый раз только страшно.

— Это Никита говорил.

— Никита тоже получит, — с некоторым удовольствием сказала Ольга и тут же ощутила муки совести. — Сам дурак! Понесло его признаваться… Я бы не сдала, а мне он не помог всё равно.

— Это ведь я виноват, — сказал пират. — Нечестно выходит, тебе не кажется?

Рыцари вокруг прямо кишат, подумала Ольга и высказалась вслух:

— Благородство на грани дебилизма. Моей драгоценной жизни точно с вами ничего не грозит. Могу быть абсолютно спокойна.

— Конечно, можешь, — сказал Карцев. — Это я серьёзно.

Некоторое время они молчали, а потом Ольга сказала — потому что сказать это всё равно было нужно, верно?

— Слушай… Ты извини, что я так тебя напрягла… То есть, понимаешь…

— Всегда пожалуйста, — сказал он. — Это я тоже серьёзно. Тебе же сказали, что ты можешь на меня рассчитывать.

— Да! — вспомнила, наконец, Ольга. — Так что ты там нашёл?

Пират полез в нагрудный карман и протянул ей Лёшкину записку.

Записка была свёрнута трубочкой. Ольга разгладила её на коленке, а прочитав, отпустила, и записка свернулась снова, упала на подол платья. Не будет встречи у фонтана. Ей опять захотелось плакать, и она задрала голову и сглотнула. Нечестно! Всё нечестно!..

— Чудный прикол! — хрипло сказала она, смахивая бумажную трубочку на траву.

— Подожди злиться, — сказал Карцев, подбирая записку. — Там ещё одно письмецо имелось. Вот.

— Кто это мог написать? — спросила она, прочитав второй листок.

Андрей только руками развёл.

— Наперсница! Какая же я тебе наперсница?! Придурки!

— Лет сто назад наперсницей называли младшую подругу, опекаемую, — пояснил он и быстро добавил: — Раз я мужчина, я ведь должен тебя опекать.

— Спасибо! — саркастически сказала Ольга. — Я без тебя просто пропаду!

Тут она сообразила, что рыдала пирату в жилетку — получаса не прошло! — и немедля сменила тему:

— Неужели неясно, что никуда мы не уйдём! Я, во всяком случае!

— Нам угрожают. Ты это понимаешь? — сказал Карцев. — Я вообще-то не хотел тебе вторую бумажку показывать.

— Думал, испугаюсь?

— Ни в коем разе, — сказал пират. — Напротив… И это жаль. При других обстоятельствах я предпочёл бы, чтобы ты последовала совету.

— Ещё чего!

— Ольга… ведь это уже не шутки. Если бы было куда уйти или я бы мог тебе компанию составить… Но я не могу, я должен… ч-чёрт!..

— Ты очень умный, — снова сказала Ольга. — Ужасно умный. Он должен!.. Я тоже никуда не уйду, пока не найду Лёшку. Потому что…

— Почему?

— Потому что если я его не найду, будет ещё хуже. Доступно?

— Нет, — сказал Андрей.

— Вот и замечательно. Пошли отсюда. Я, по ходу, две пары пропустила сегодня. Учиться надо.

— Не знаешь, где тут ёлки растут? Кроме как у ограды, туда топать далеко, — спросил её этот умный, и Ольга удивилась.

— Зачем тебе?

— Пожевать. Мне к Демурову сейчас надо, — сказал Карцев, поднимаясь.

— Что ж ты курил тогда?

— Я к нему не собирался, пока с тобой не поговорил. Теперь пойду признаваться.

— Ясно, — сказала Ольга. — Давай. Оба вы двинутые с Деликом.

— Наверное, — согласился Карцев. — Опять же, привыкать надо.

— А ты что, собрался здесь все четыре года торчать?

— Посмотрим, — сказал пират, и лицо его приняло знакомое выражение неописуемой брезгливости.

Отряхивая платье, Ольга смотрела пирату в спину, пока он пробирался сквозь кусты. Стрижка у него непривычная — но стильная… А спина прямая, как у Киану Ривза, — и безо всякого корсета… Признаваться! Ну не дурак? Но всё равно — почему-то приятно, что он вот так… Хоть что-то приятное сегодня должно быть?! Или соврал? Не пойдёт?..

Бежит заяц по дорожке, шкурку свою драгоценную спасая, и смертельно устал, кролик несчастный, напуганный… Ещё и требуют бежать назад! А ему, между прочим, терять нечего — угрожайте, сколько влезет!

"А ведь я могла быть тут одна, — подумала Ольга. — Я и была одна. Но всё равно — дурак. Ведь дурак же?"

________________________

* Хороший день (нем.).

** Боже мой (фр.).

Глава 6 (Андрей)

Шантаж в готическом стиле

(на который ведутся те, кто не читал философских трактатов, но очень, очень любит употребить коньячок после жестокой битвы)

Если в стенах видишь руки -

не пугайся. Это глюки.

Народная мудрость

Блокнот: 18 октября, понедельник, ранний вечер

"…мячик — это ежели останется минут пятнадцать до конца физкультуры. Командных игр здесь нет, и другого времени на мячик нет тоже. Право слово, жаль детишек. Ежедневные полтора часа физкультуры для сидячего образа жизни бесспорно полезны, но вот насчёт мячик погонять, громко вопя и кучу малу устраивая после забитого гола, — хвостов вам тачку, судари мои!

Народец местный загружен по горло, но отнюдь не глуп — с высоким IQ, скажем так. Ох, не верю я, что нет у них свободного времени! Сам зубрю немерено, но в футбол бы вечерком сыграл со всей душой. Да не с кем.

Любопытно мне также полное отсутствие какого-либо коллектива и общественной жизни. Объединение в группы устроено исключительно ради удобства преподов и в силу нужд учебного процесса. За три недели, проведённых в гимназии, я успел проникнуться твёрдой уверенностью, что дружить здесь не то чтобы даже не принято — некогда. Так что я смело могу назвать Никиту Делика своим лучшим другом. По меркам гимназии наши отношения все мыслимые пределы перешли: мы разговариваем друг с другом общим счётом не менее получаса в день. Плюс к тому раз уже восемь занимались вместе алгеброй (в холле общежития, но всё-таки!), неоднократно резались в шахматы (там же), а однажды я заходил к нему в комнату (!) с просьбою объяснить задачу по физике. О совместной прогулке по городу я уж не говорю!.. Хотя вот совместные прогулки по городу имеют в гимназии место — в воскресенье, часа на два… Но когда я предложил Никите пойти вечерком на стадион, у него аж веснушки от изумления засветились. Только что руками на меня не замахал друг мой Никита: "Что ты, Андрей! Уроков тьма!" Базара нет…

А кстати, отроки здешние отнюдь не ангельского склада. Прогулять там или нахамить — легко! Но прогулять пару, не целый день, ибо себе дороже! А нахамить изысканно — таки сказывается светское воспитание! Особливо розгами-то вбиваемое!.

Ко всему к этому существует тут второкурсник Витька Бельский — тот ещё экземпляр! Витька прогуливает почти ежедневно. Витька шляется после девяти вечера по территории гимназии (и жив ещё; полагаю, байки о ночных чудищах — не более чем гимназийский фольклор, возросший на почве непонятного запрета). Но вот каким образом этот экстремал в сад попадает? Через окно? Этаж-то у него четвёртый…

Витька способен отправиться в город без разрешения и среди недели. Витька позволяет себе не кланяться при встрече с преподавателем, на которого почему-либо обижен. Витька много чего себе позволяет, кондуит пестрит его фамилией, и почти всегда Витька ест стоя, потому что порот бывает не раз и не два за день. Высокий болевой порог, что ли, у парня? Интересно, что ни в напарнике, ни в зрителях Витька не нуждается и подвиги свои совершает почти исключительно в одного. Да и проблем с учёбой у него не бывает, невзирая на прогулы. Слышал я краем уха разговор преподов по его поводу. Бабуля Бэрр жаловалась Хендриджу — куратору Бельского — на очередную Витькину гадость, сокрушаясь, что никак не выловит его на халатном отношении к физике, а словесник гудел в ответ, что нужно быть к мальчику снисходительными, ибо его таланты обещают великого мага, а поведение исправится на последнем курсе. Возможно! Кушающий стоя четверокурсник — явление редкое…

Впрочем, Витька, судари мои, — это исключение! Подавляющему большинству (автор сих строк безоговорочно в их числе) как-то, знаете, не улыбается порция розог из-за ночного похода в сад. Да провались он! Чего я там не видал, к белкам на хрен, в этом саду?"

1

А в саду было солнышко — не то чтобы жара, но, повесив сюртук на ветку, Андрей чувствовал себя вполне комфортно. Вообще, погода стояла странная для октября месяца в городе Волжском — ни дождиков, ни хмари, так, нежаркое лето. Если судить по основной массе произраставших в гимназийском саду представителей флоры, климат здесь был в точности черноморский — Сочи там, Геленджик… Мечта, одним словом. И темнеет стабильно в девять вечера, эдакий вот нонсенс…

"Между гранами — в строме хлоропластов — размещаются ферменты, участвующие в восстановлении СО2 до глюкозы за счёт…" — прочитал Андрей, отложив блокнот, и перевернулся вместе с учебником на бок. Лежал он на травке в излучине дорожки, скрытый от глаз с одной стороны подпорной стенкой террасы, с других — высоким кустарником и огромными камнями. Кажется, такие местечки называют "рокарий" — не суть важно! Главное, можно было, будучи на воздухе, снять сюртук и ботинки, учиться лёжа и даже курить — уже в трёх шагах от излучины дым был не виден, оценил Андрею друг Никита. И вот он валялся среди жёлтых цветочков, лениво просматривал параграф и особой уединённости не ощущал — неподалёку от его укрытия уже около получаса качался на скамеечке Витька Бельский, сопровождая своё занятие громким художественным свистом.

Свист становился всё обрывистей, и, выглянув из кустиков, Андрей обнаружил, что Витька чрезвычайно увлечён превращением скамеечки в подобие аттракциона. Витька на скамеечке уже стоял, держась за цепи, приседал — молча — а взлетая вверх, выводил громкую руладу. Свист стихал, когда скамейка отлетала назад, и всё начиналось снова. Аттракцион работал вовсю, угрожая перевернуться вокруг каменной арки. Под аркой лежал комком серый Витькин сюртук, видимо, упавший со скамеечки, а Витька прибавил к свисту восторженное гиканье. За ремнём у него торчала книга, рубашка выбилась сзади из штанов, волосы растрепались, и Андрей засмотрелся, забыв про биологию. Зрелище было для гимназии необычное и необычностью этой захватывающее — завидно, мля!

— Бельский!

Андрей раздвинул веточки и увидел на дорожке фрау Бэрр. Она приближалась со стороны учебного корпуса — совсем уже рядом была, но Витька её не слышал. Наверное.

Фрау Бэрр остановилась прямо напротив аттракциона, и ветерок, подымаемый летавшей скамеечкой, ударил ей в подол платья. Бабуля отступила назад и вбок и попыталась привлечь к себе внимание жестом:

— Бельский!!

Ноль реакции; а нечего кайф обламывать!.. Из-за пояса у Витьки вывалилась книга и, совершив красивую дугу, обрушилась фрау на макушку — безупречный прицел! Фрау резво отпрыгнула, а Андрей в кустиках со стоном зажал рот и уронил на учебник голову.

— Бельский!!! Немедленно прекратите!! — заорала бабуля во весь голос. Тут Витька, наконец, соизволил откликнуться:

— Прекрасный вечер, фрау Бэрр! Как поживаете?

Он присел, выпрямился и, взмыв уже выше арки, оглушительно свистнул.

— Сию секунду остановитесь!

— А? — недослышал Витька, улетая назад.

— Прекратите качаться!

— А что такое? — спросил Витька, приседая.

— Что вы творите?! Бросьте, говорю вам!

— А! — понял Витька и уселся на спинку скамейки, отпустив цепи.

— Упадёте! — взвизгнула бабуля. — С ума сошёл!

Она щёлкнула пальцами, указывая на Витьку. Скамейка замерла в воздухе и медленно вернулась в нормальное положение. Витька еле удержался от падения.

— Так и шею можно сломать! — пожаловался он, сползая на сидение.

— Извольте одеться! — приказала фрау Бэрр.

— Да жарко! Я и так весь мокрый, — сказал Витька. — Ой! А где мой латинский?

— Ваша книга упала мне на голову! — заявила фрау.

— Да что вы?! — ужаснулся Витька. — Не ушиблись?

— Виктор, — сказала бабуля ледяным тоном. — Вы понимаете, что всему есть предел?

— Несомненно, фрау, — согласился Витька, заправляя рубашку. — А как вы считаете, долго ещё надо было раскачивать, чтобы перевернуться? Ну, типа мёртвой петли? Я думаю, ещё раза бы четыре качнуть! — с сожалением сказал он. — Вот всегда всё испортят.

— Я немедля иду к вашему куратору. Моё терпение исчерпано, Бельский! Вы всякий стыд потеряли! Оденьтесь, я вам говорю!

— Да он мятый всё равно, — сказал Витька, глянув на сюртук. — Это он со спинки свалился.

— Вы понимаете, что вас ждёт?

— Да ничего такого особенного. — Витька пожал плечами. — Я сегодня раза два… — Он задумался. — Нет, три, кажется… Да! химик ещё! Три раза меня записали.

— Не "химик", а господин Стрепетов! Моя запись в кондуите обеспечит вам ежедневное наказание в течение недели! Трижды в день! Помимо остальных записей! Вкупе с остальными!

— Так помимо или вкупе? — уточнил Витька. — Вы точно не ушиблись, фрау Бэрр? Я страшно сожалею!

Витькин сюртук резко подскочил с места и, по-прежнему комком, бросился в сторону владельца. Владелец еле успел уклониться, схватив его обеими руками.

— Благодарю вас! — сказал Витька.

— К вашим услугам, — отрезала бабуля. — Будьте любезны подойти в кабинет директора через полчаса.

— К директору? Не к куратору?

— К директору.

— Хорошо, фрау Бэрр, вероятно, вы можете рассчитывать на моё присутствие.

— Уж постарайтесь, — язвительно сказала фрау и ступила на дорожку. Витька умостил сюртук на спинке скамейки и спросил ей вслед:

— Фрау Бэрр! А могу я эти полчаса ещё покататься?

— Можете, Виктор! — величественно сказала бабуля, не обернувшись.

— Премного вам благодарен! — поклонился ей в спину Витька, а потом щёлкнул пальцами, в точности подражая фрау. Учебник латинского медленно пополз по траве в его сторону, добрался до ног и замер.

— Вот это да, — прошептал Андрей.

Витька взял учебник, встал и закинул на плечо сюртук. Конец шоу. Не в силах унять любопытство, Андрей поднялся и окликнул его:

— Сударь! На секунду можно вас?

— Нехорошо подслушивать, — сказал Витька, подходя к рокарию.

— Я не нарочно, — сказал Андрей, вылезая из кустиков. — У меня тут своего рода убежище. Но удовольствие я получил несказанное, вы уж меня извините! Великолепно было! Класс!

Великолепный Витька раскланялся, помахав воображаемой шляпой.

— Я тоже не нарочно, — сказал он и достал из кармана сюртука сигареты. — Не желаете? — Он протянул Андрею пачку. Пачка была родная и любимая — "Лучафэр".

— Благодарю покорно! — сказал Андрей. — Ведь увидят!

— Вполне, — согласился Витька и закурил. — Вам оно, пожалуй, и ни к чему. А мне, знаете, совершенно до белки.

И Андрей не выдержал — спросил:

— Слушай, неужели не напрягает — каждый день-то?

— Не-а, — сказал Витька. — Я к этому делу философски подхожу. Как вижу розгу — начинаю о вечном размышлять. Трактат такой есть — "О тщете сущего". Его ещё Ондатр весьма ценил, если помните.

— Смутно, — признался Андрей, спешно перебирая в уме древних философов. Или он не древний?.. И, устыдившись своей необразованности, перевёл разговор на другую тему: — С учебником у тебя тоже здорово выходит. Телекинез, да?

— Он самый, — рассеянно сказал Витька, глядя в сторону учебного корпуса. — Ты не умеешь разве?

— Не пробовал, — сказал Андрей.

— Так попробуй… Вон где класс, смотри! Красота!

— Что? — спросил Андрей и сразу увидел сам: из распахнутых настежь окон шестого этажа — изо всех сразу — вылетали кольца дыма. Колец было много, самых разных цветов и размеров, — феерическое зрелище!

— Пожар, что ли?

— Я вас умоляю! — сказал Витька. — Какой пожар? Развлекается кто-то. Не видел, что ли? Ночью обычно — ночью ещё и светятся. Вообще-то из общаги плохо видно.

— А что это?

— Откуда я знаю? — хмыкнул Витька. — Нам туда ходу нет.

Андрей прикинул — действительно! занятий на шестом этаже никогда не велось.

— А что там?

— Там заперто всегда, — сказал Витька с сожалением. — Никак не доберусь. Решётка частая и замок на заклинании. Ладно, пошёл я.

— Подожди! Как ты это делаешь — ну, с учебником?

— Да это просто, сударь. Сосредотачиваешься, и всё.

Витька выбросил окурок, обменялся с собеседником вежливыми поклонами и зашагал прочь — напрямик к интернату, игнорируя дорожку. Андрей некоторое время задумчиво смотрел ему вслед, а потом, нырнувши в своё убежище, принялся гипнотизировать взглядом стоявшие у стеночки ботинки. Ботинки, разумеется, не реагировали. Или тут потребен философский взгляд на мир? Трактат, понимаешь, о тщете сущего… Тут он вдруг вспомнил — и трактат, и Ондатра! Ондатра, которому Муми-тролль со Сниффом подкладывали в постель щётки!.. Философ древности, мля! Позорище! Это ж какой кайф он, тупица, Бельскому задарил!..

Отсмеявшись над собою, тупицей, Андрей растянулся на травке с сигареткой и стал выпускать дым колечками. Колечки получались недурные — крупные, ровные, но не чета тем, что плыли по небу над территорией гимназии. И вряд ли дым из окошек был сигаретным… хотя, смотря кто курит!.. Ежели господа преподаватели, чему удивляться! А вот запертый шестой этаж учебного корпуса очень даже мог интерес представлять — и немалый…

Андрей сел и дотянулся до ботинок. Приведя себя в приличный вид, он покинул кустики и посмотрел на небо. Небо было уже чистым, а окна — закрытыми. Что ж это за секреты у нас на шестом этаже?

В размышлениях о секретах он бродил по саду ещё довольно долго и, с удивлением обнаружив себя около любимого Ольгиного фонтана, огляделся по сторонам — вот уже три дня он с Ольгой толком не видался: всё мельком, в коридорах да на стадионе… в трудах всё, в учёбах… Но никого у фонтана не было. Да и смеркалось уже, и Андрей заторопился, памятуя о недоученной биологии.

Параграф он добил с трудом: мысли о шестом этаже оказались навязчивыми. Проклятое воображение работало на всю катушку, и выключить его возможным не представлялось. Подстёгнутый Витькиным "замком на заклинании", Андрей рисовал себе разнообразные картинки — одна другой краше.

Прежде всего — решётка, а за решёткой дверь — вся исчерченная колдовскими знаками. Замок, ясное дело, в форме демонской пасти, а скважина — в одном из зубов, не зная — не отыщешь. А уж за дверью!.. Сундуки с драгоценностями отметаем однозначно, на хрена они кому тут нужны, а вот гремящие цепями призраки и прикованные цепями же скелеты… нерадивых учеников, вне сомнений… В полумраке — тусклые свечи в ржавых канделябрах. Толстые магические книги в переплётах из человечьей кожи, всякие там зелья на пыльных полках и прочая атрибутика. На потолке летучие мыши, а за отдельною дверкой — бессильно воющий в пределах пентаграммы демон…

От бьющегося в конвульсиях демона воображение услужливо вернуло Андрея к скелетам, а рядом со скелетами посадило злобного колдуна, только и ждущего новой жертвы, дабы вместе с косточками, нет — до косточек!.. Точно! Заперт там людоед, а господа маги таскают ему неугодных первокурсников — куда вот, скажем, деваются те, кого из гимназии исключают?

Фредди Меркьюри в наушниках запел "A kind of magic" — точно в тему, и Андрей с треском захлопнул учебник, осенённый внезапной и ужасной мыслью.

Что, если во всех этих жутиках имеется рациональное зерно? Что, если Лёха таки в гимназии? Заперт, скажем, на шестом этаже учебного корпуса?

"Колдунов будем мочить? И где они, суки?" — "Они в гимназии".

Да уж, чего-чего, а колдунов в гимназии хватает! Правда, ничего в них особо уж сучьего не наблюдается — но откуда мне знать?..

Демоны и скелеты преследовали его до самого утра — в том числе, во сне. Это был первый сон с участием Лёшки, который Андрею довелось увидеть в гимназии, и не то слово, что кошмарный. Лепший друг во сне пребывал в тюремной камере, прикованный к стене невероятных размеров цепями. Камера освещалась четырьмя свечками, а канделябрами свечкам служили висевшие по углам черепа. Лепший друг вёл себя неадекватно: то бился, завывая жалостно, то, сбросивши цепи, повисал в воздухе и корчил рожи. И ни в каком из этих положений общаться с Андреем не желал, что было самым противным. Андрей просыпался, переворачивал подушку, даже курил в окошко — но сон возвращался снова и снова.

В конце концов, он плюнул и встал — почти за час до будильника — и, сидя в горячей ванне, твёрдо положил себе до шестого этажа добраться и замок на заклинании открыть, чего бы это ни стоило. А там будем посмотреть…

Но уж Ольге мы это излагать не станем. Барышня и так весьма неуравновешенна, ни к чему ей наши кошмары, благодарим покорно. Тут самому бы не свихнуться!..

2

В одном Бельский точно ошибся — или соврал? — ни запоров, ни решёток на шестом этаже не было. Андрей поднялся по лестнице никем не замеченный и не остановленный; лестница привела его к коридору.

В коридоре стоял полумрак.

Задрапированные шёлком стены шуршали от малейшего прикосновения. Зато ковёр под ногами был кстати — шаги получались беззвучными. Словно кошка кралась за добычей… мягкие подушечки лапок, убранные в них когти… туда-сюда…

Ужасы отсутствовали напрочь — ни скелетов тебе, ни призраков мрачных, но всё же Андрей шёл медленно, осторожничая — поелику возможно! — и оборачиваясь на каждый померещившийся шорох. Но никаких шорохов на самом деле не было — пустым, пустынным оказался шестой этаж учебного корпуса, некому было сказать виновато, что обсчитался, мол, ступеньками и этажами, случайно, мол, здесь, ошибка вышла, право слово… Андрей представления не имел, разрешено ли гимназистам бродить в данном месте; так что средь бела дня и наяву встреча с преподавателем могла оказаться пострашнее злобного демона.

Коридор был непривычно узким — и без дверей. Под высоким потолком, спрятанные в драпировках и тусклые оттого, мерцали крохотные светильнички. Складки тканей перемежались картинами. Картины были почти от пола и почти доверху; всё вроде бы бытовые сценки из жизни лордов, всё комнаты с тщательно прописанными предметами меблировки. К каждой из картин Андрей прикоснулся — уверяясь в их рисованности, нереальности; а всё ж таки неуютно было проходить мимо: кто знает! Маги, мать их фак!..

Коридор был длинным и в конце изогнулся плавною дугой. Сворачивая на дугу, Андрей притормозил, прикидывая план здания: нет, никаких подобных заворотов! Не заблудиться бы нам, судари мои… Но дальше всё стало гораздо любопытнее, и об опасениях своих он благополучно забыл.

Окно на всю стену, а за окном — ничего: небо. Ни следа высоченных деревьев гимназийского парка. Этаж получался этак пятнадцатый — уж не шестой ни в коем случае! В небольшом — не бальном, не лекционном — зале блестел натёртый паркет. Ни мебели, ни штор. По четырём углам — четыре огромных вазы: мейсенский фарфор, пастушки с овечками. Лепнина на потолке. Синяя с белым мозаика стен: абстрактный, без намёка на какую-либо геометрию рисунок. В стене напротив входа — створка деревянной, паркетного узора, двери.

Андрей обернулся в тёмный коридор, качнулся было назад, от всей души сожалея, что лестница на шестой этаж не оказалась забранной массивной железной решёткой — с замком! с амбарным! Но мы уже здесь, куда деваться. И, ступая бережно — как босиком по стеклу, чтобы, боги упаси, не скрипнуть паркетиной, — он пошёл к двери, изо всех сил представляя себя кошкою на охоте. Замочная скважина была узка, ни черта не увидеть, но ухо-то приложить — вполне. И он приложил ухо, продолжая остро сожалеть о замке и решётке.

— Прошу вас, — сразу же сказал за дверью знакомый голос, и Андрей отпрянул, едва не поскользнувшись. Ничего; это он не мне! Но приложиться снова было слабо, а через минуту выяснилось, что и незачем. Всё было слышно и так: великолепно слышно! И он стал слушать.

— Прозит, май дарлинг!..

— …в эдаком готическом, знаете, стиле…

— …но с моей, стороны, право, показалось бы несколько…

— …и стал метать. Не поверите, господа!..

— …а предложено было, мадам, без росписей, без обязательств!..

— …и вот беру я в горсть — ба! в горсти-то — зола!..

— …прозит! Огоньку, шерри?..

— …чистейшая среда. Думалось, и серебром-то — не помеха…

— …прошу, сударь!..

За дверью имело быть застолье. Пили весело — шумно — давно; Звенели по благородному металлу ножи и вилки из него же, звенел хрусталь, звенел смех; а смеялись и пили знакомые всё лица — десятки раз на уроках слышанные голоса. Господа преподаватели гимназии — едва ли не полным составом — предавались веселию и праздности за створкою двери на шестом этаже. А время было — три часа пополудни, пятница, и остолбеневший перед дверью Андрей поклясться мог бы, что господа преподаватели на занятиях — вкладывают драгоценные крупицы знаний в головы своих подопечных. Кроме, разве что, Хендриджа, отпустившего Андрееву группу с половины пары, да директора гимназии, ведением классов себя особо не утруждавшего.

Он слушал, не вслушиваясь в слова, выделяя голоса, убеждаясь — да! Демуров. Фрау Бэрр. Шелтон. Великолепная Кора. И господин Айзенштайн здесь, и латинист Крессир…

— Ах, вот и десерт явился! — промурлыкал за дверью женский голос и с плотоядным восторгом продолжил: — Господа, нежданный десерт!

— Уместно! Уместно! Вот ножичек там, не затруднитесь…

— Десерт, вы считаете? Обратим ли взоры, коллеги?..

— Да пригласите же! Весьма аппетитно, право.

И шаги — к двери! Шайтан раздери, к двери! Не я ли тут нежданным десертом?! Вот тебе и людоеды, мля!..

Кошмары позапрошлой ночи ожили в один миг. Мелко пятясь, Андрей добрался до выхода, нырнул в спасительный полумрак и кинулся бежать, топая и громко дыша.

Грохоча через три ступеньки каблуками, он допрыгал до конца лестницы, свернул налево, влетел в туалет и там, в кабинке, прижавшись лбом к холодному кафелю, кое-как отдышался.

Минут через десять только, покинув кабинку и умывшись холодной водой, он сумел привести эмоции в приличный вид и криво усмехнулся бледному отражению в зеркале над умывальником. Ужасом гонимый. Твою мать.

Шли уроки, и в корпусе было безлюдно и тихо, но по дороге со второго этажа на первый Андрей встретил директора и, раскланявшись, предупредил его вопрос сообщением об отмене полупары литературы.

— Что-то вы бледны, сударь, — заметил ему господин Айзенштайн (веселясь и празднуя четырьмя пролётами выше; несомненно!..). — Поздно легли, полагаю?

— Да, господин директор, — согласился Андрей.

— Сходите-ка в столовую. Двойной кофе будет вам весьма кстати.

— Благодарю, господин директор!

Кофе и вправду оказал влияние благотворное. Покурить бы ещё! Но до звонка на последнюю пару оставалось пять минут.

Последней парой была латынь. Корпя над падежами местоимений, Андрей с подозрением поглядывал на господина учителя. Господин учитель казался трезв, темою урока, как и всегда, увлечён до чрезмерной жестикуляции и на Андрея ответных взглядов не кидал.

На шестом этаже, в праздности и веселии. А вот сумейте вы так, судари мои! Слабо?..

3

К концу пары благодаря обыденному виду латиниста уровень адреналина в крови вошёл в норму. Но следовало должным образом отдохнуть и расслабиться, а стало быть, доставить себе максимальное количество удовольствий — все, в распоряжении Андрея имеющиеся! Не так уж мало, между прочим, в нашей гимназии можно отыскать удовольствий.

Решение своё Андрей начал претворять в жизнь сразу же после латыни: ни секунды не медля, зашагал в столовую и, дождавшись у входа Ольгу, не терпящим возражений тоном назначил свидание — в шесть пятнадцать у дельфина. Ошеломлённая непривычной бесцеремонностью Ольга вопросила, не случилось ли чего, и получила чёткий и подробный отрицательный ответ. "А в чём же дело?" — вопросила Ольга. "Соскучился!" — сообщил он (чистую правду!) и отправился кушать.

Кушал он долго и со вкусом: фаршированную черносливом утку кушал, черепаший суп, салатики всякие разные, а на десерт — клубничный пирог с мороженым, запивал это всё многими соками и каппуччино. Нигде раньше не пивал он такого каппуччино! Какое ж вино могли б в этом заведении подавать!..

Сотрапезником его был Никита, и сделать самостоятельный выбор блюд Андрей Никите не позволил. Лично набрал ему заказ и со страстью за Никитиною едой наблюдал, называя при этом тихим голосом сорта вин, кои предпочтительно было бы употребить с каждою переменой.

Закончивши ужин, Андрей назначил свидание и Никите: в восемь, в клубе, сто лет уже мы в шахматы не играли, и слабых возражений об уроках и о том, что ещё как играли буквально на днях, слушать не пожелал.

Заинтригованная Ольга к фонтану прискакала минута в минуту и принялась допрашивать. Барышня, по обыкновению, была исключительно хороша, а уж насколько к лицу оказалось ей голубое кружево!.. Андрей поколебался, потом плюнул и тряхнул стариной — в конце концов! этак и квалификацию утерять можно!

По счастью, опасения его не оправдались. Барышня была изумлена, очарована и по самые ушки втянута в омут романтического обольщения, совершенно не соображая, куда её, невинную, влекут. Барышня представления не имела, скольких женщин — о, самых разных! — её собеседник соблазнил за те пятнадцать лет, которые барышня на свете прожила. Андрей блистал. И, блистая, и, тихо радуясь, что такие его умения не исчезли вкупе со вставными зубами и профессиональным гастритом, он сам себе, наконец, признался, что невыносимо — смертельно! — барышню хочет. Хотя бы поцеловать — для начала!.. К концу свидания он не обольщал уже — на автопилоте работал, борясь со всё усиливающимся желанием и с недоумением себя вопрошая: влеку я тут или сам влекусь?..

Ольга же сияла глазами, задирала от искусных комплиментов безупречный носик и влюблялась всё больше и больше, так что в конце концов гадкий соблазнитель начал бояться, что она сама его поцелует. Аккуратно свернув свидание и проводив барышню (до полпути, дабы не вызывать ненужных разговоров), Андрей пришёл в интернат, мучаясь уже не столько воздержанием, сколько раскаянием. Впрочем, особых причин каяться, говоря честно, не было — и без его усилий девчушка пребывала на грани большой любви, давным-давно он это заметил, а сегодня что ж… да, ускорил события… Вопрос — надо ли оно? Ясно ж, что не надо. Но когда нельзя, а очень хочется…

Проигрывая Никите партию за партией, быстро и беспросветно, Андрей убеждал себя, что нельзя. Совсем нельзя! Потому что не остановиться ему, старому кобелю, на страстных поцелуях в вечерних аллеях, ох, не остановиться… А девчонке всего пятнадцать!.. Хотя кто их знает, нынешних девчонок… Но даже если так — мыслимо ли! Презервативы тут продают, к примеру?..

Никита, в очередной раз партнёра разгромивши, возмутился его рассеянностью и играть далее отказался — да и время близилось к десяти. Они распрощались на площадке третьего этажа. Поклонившись сидевшему на посту господину Крессиру, Андрей с удивлением понял, что сегодняшние приключения кажутся ему давними и глупыми. Да и в самом деле, маги есть маги! Происходит у них там наверху нечто — и хай им! Напридумывал себе хрени всякой… А если и не хрени, то уж сегодня, по крайней мере, думать об этом не стоит — вечер портить! Хватит гнусного дня, шайтан его делал!

Он быстренько выучил географию, а всё прочее отложил на завтра, благо завтра была суббота: всего-то две пары. Оставалась, правда, лингвистика, но тему он недурно усвоил на уроке, так что подарим себе свободный вечерок.

Поторчав у стеллажа, он выбрал "Трёх мушкетёров" и, сбегав на пост, пожаловался на внезапный приступ голода. Латинист, посочувствовав растущему организму, добыл из воздуха подносик с горячим чаем и пирожными. Андрей предпочёл бы бутерброды, но — в дарёном сыре дырки не считают. Он отнёс подносик в комнату и, поужинав вторично под приятное и знакомое до мелочей чтиво, отправился в ванную. В ванной, завершив омовение, извечным и простым способом избавился, наконец, от чрезмерного возбуждения и обнаружил, что хочет спать — вот просто спать! И чтобы сны — про Ольгу! В подробностях, пожалуйста!

Сожалея, что нельзя заказывать сны подобно блюдам в столовой, он улёгся и заснул сразу — и спал, наверное, часа три. Но снов не запомнил, потому что разбужен был внезапно и пренеприятнейшим способом.

— Простите великодушно, любезнейший, но вынужден извлечь вас из объятий Морфея! — сказал над самым ухом густой и низкий голос, и в лицо Андрею плеснули ледяной водой. Андрей подскочил на постели, принялся отплёвываться и вытирать глаза, а покончив с этим, раскрыл было рот — но, уставившись в темноту, ни слова вымолвить не смог.

В темноту.

А в темноте — кромешной, беспросветной — маячили два белых мультяшных глаза, этакие огромадные овальчики с мерцающими зрачками. Под глазами обретались столь же мультяшные губы, а у самой постели висела в воздухе белая, жутких размеров рука. Рука держала посудину, сильно смахивающую на детский ночной горшок.

Мультяшное — да, но отнюдь не комичное! Андрей съехал задом в угол тахты и натянул до ушей одеяло.

— Пугайтесь, пугайтесь, милый мой! — сказали на это губы. — Как можно сильнее пугайтесь! С тем я и явился! Что ж вы, любезнейший, писаных слов не разумеете? Сказано вам было — вон из города! А вы?

Рука отшвырнула посудину (посудина немедля растворилась в воздухе) и погрозила Андрею длинным пухлым пальцем.

— Нехорошо! А? Довели до греха?

— М-м-а-а… — сказал Андрей и потряс головой в надежде, что видение исчезнет.

— А я вам, милейший, не снюсь, — язвительно сообщили губы. — Следовать нужно было советам! Теперь-то что ж! Это вам будет последнее предупреждение. Да не подумайте, что я вот так вот пальчиком погрожу и исчезну себе. А вы бы утречком проснулись да и списали всё на кошмарный сон, а? Любезнейший? Я вам пометочку оставлю, чтобы не усомнились! Отделаетесь нынче малой кровью. Но уж в следующий раз — не обессудьте!

Глаза в темноте сладко прижмурились.

— И приступим, пожалуй! Не возражаете, драгоценный мой?

С тихим хлопком мультяшки взорвались — а на их месте образовался монстр, сделавший бы честь любому фильму ужасов.

— Нажалуешься преподам — тут же твоего дружка сожру, — тихо и отчётливо сказал монстр. — Понял, сука?

Монстр сверкнул красным глазом, клацнул зубами и молнией кинулся к Андрею, и Андрей заорал, выставив перед собою руки. Чешуйчатая лапа, схватив сразу за оба запястья, заломила их за голову, и резкая боль в щеке заставила заорать ещё громче. Сразу же в комнате вспыхнул свет — и монстр исчез как не был.

На пороге стоял господин Крессир и с недоумением на Андрея взирал.

— Что здесь происходит?! Карцев! Что с вами?!

Андрей схватился за щёку — боль была, и была кровь, много крови! Он уставился на руку, растопырив пальцы, а латинист уже был рядом и смотрел туда же, а потом надавил Андрею на плечо:

— Ложитесь немедленно! Вы что, порезались? — Крессир вгляделся в его лицо. — Хар ме[9]!..

Он присел на тахту, держа над щекой Андрея ладонь. Боль стала стихать, и Андрей прикрыл глаза. Сердце билось часто-часто, и безумно хотелось в преподавателя вцепиться, как в маму, руками и ногами.

Тем временем в комнату ещё кто-то вошёл и сразу заговорил — брюзгливо и возмущённо:

— Надеюсь, мне позволено будет хотя бы теперь узнать, по каким причинам меня срывают среди ночи, не утруждаясь объяснениями! Полагаю, моё присутствие… Хар!.. Что здесь творится?!

— Не имею понятия, — ответил Крессир. — Рану пришлось закрыть, но просто глазам не верю!..

— Позвольте мне, — сказал Демуров.

Тепло, идущее от ладони, сменило нечто мокрое и холодное, и Андрей открыл глаза. Демуров, продолжая вытирать ему кровь, негромко спросил:

— Вы говорить в состоянии, сударь?

— Ага, — сказал Андрей и попытался подняться. Никогда он ещё не был настолько рад своего куратора видеть.

— Да лежите! Что случилось?

— Я спал, — сказал Андрей. — Я не знаю.

— Вы кричали, — сказал латинист. Он стоял посреди комнаты и словно бы принюхивался. Вид у латиниста был мрачный.

— Во сне, наверное, — сказал Андрей и снова попытался встать. — А что там у меня?

— У вас там укус, — сообщил Демуров. — Будет лучше, если вы расскажете.

— Я не знаю, — повторил Андрей. — Фёдор Аркадьевич, да уже не болит, я сам умоюсь.

— Андрей, — сказал Демуров и выпрямился. — Я вас слушаю.

Андрей сел, и Демуров протянул ему платок. Платок был с монограммой, мокрый, холодный и абсолютно чистый. Вытирая пальцы и наблюдая, как впитывается кровь — мгновенно и не оставляя следов, Андрей сказал:

— Здесь был монстр. Я испугался и закричал.

Преподаватели быстро переглянулись, и Демуров запрокинул Андрею голову. Щёку тут же защипало, а Демуров выговорил сквозь зубы короткое и невнятное — выругался, что ли…

— Монстр, говорите? — задумчиво переспросил Крессир и прошёлся по комнате — медленным, крадущимся шагом. — Монстр, значит…

— Как он выглядел? — спросил Демуров.

— Да я не рассмотрел толком.

— Андрей. Вы не могли бы подробнее?

— Да, конечно, — сказал Андрей. — Можно, я только умоюсь?

— Умойтесь, — вздохнул Демуров и отошёл от тахты.

Андрей поднялся, и в глазах немедленно потемнело. Он качнулся, и преподаватели сразу же подхватили его с двух сторон и усадили на постель.

— Ещё болит где-нибудь? Карцев! — И Демуров принялся его ощупывать.

— Нет… я просто…

— Шок, — сказал Крессир. — Коньяку ему нужно.

И перед носом у Андрея возник фужер, наполовину налитый коричневой жидкостью, — грамм сто пятьдесят, к гадалке не ходи! Любовь к преподавателям взвилась на заоблачные высоты; Андрей немедленно фужер принял и вылакал в три глотка, забыв поморщиться. Коньяк подействовал сразу, и, отдав ёмкость, Андрей попросил:

— Я всё-таки в ванную, можно?

"В туалет!" — взмолился он мысленно, но его, видно, поняли: Демуров, поддерживая за локоть, довёл пострадавшего до двери, велел не закрываться и у двери же дорогого ученика дождался.

Его уложили в постель, сунули большую чашку и потребовали объяснений. Глотая горячий кофе (кофе был щедро сдобрен коньяком), Андрей объяснился — не упоминая о словесных угрозах и предшественнике монстра. Оставив на этом Андрея в покое, преподаватели обшарили комнату — что уж искали, не понять, но искали странно: больше нюхали да руками поводили в разных местах. Наконец, Демуров замер в метре от стола и кивнул:

— Здесь.

Андрей глянул — но ничего нового не обнаружил; вот только на столе лежала незнакомая коробочка, небольшая такая, ярко раскрашенная. Он сдержал эмоции, но Демуров уже и сам коробочку увидел, даже повертел в руках и, хмыкнувши, положил на место. Не озаботила его коробочка, вот и ладно. Больше всего Андрей, придя в себя, боялся, что маги допрут, чего монстру, собственно, было нужно. Конечно, искушение во всём признаться имелось — огромное! — но угрозе он поверил сразу и, подобно всякой жертве шантажа, стойко молчал. Шантажист оказался крут — воспроизвести состоявшуюся беседу маги явно не сумели.

Андрея допросили опять — на сей раз о кошмарах вообще: бывают ли, сколь часто, какие именно, не случалось ли чего-то подобного. Потом Крессир ушёл, присоветовав на прощанье не есть более на ночь пирожных (ведь сам же и накормил!), а Демуров, присевши к Андрею на постель, сказал следующее:

— Надо полагать, сударь, сие происшествие есть ваша личная заслуга. Видите ли, в вашем возрасте у необученных магов начинает проявлять себя потенция…

— Потенция?..

— Магическая, Андрей! И у всех весьма по-разному. Я имею в виду необычные способности — знаете, кто-то силою взгляда передвигает предметы, кто-то видит сквозь стены… А у вас, видимо, вот такой казус — материализация кошмаров. Но ничего страшного, я вам поставил блок… защиту, то бишь. Больше подобного не повторится, можете быть спокойны.

— Мне поставили?

— На комнату. Больше-то вы нигде ночью не бываете, к счастью.

"Врёт, — отчётливо понял Андрей. — Защиту поставил, а про способности врёт. По крайней мере, в данном конкретном случае. Утешает. Ну и ладно, лишь бы блок его работал. А там пусть что хочет думает, мне-то что, лишь бы правду не узнали…"

— Я разрешаю вам завтра не присутствовать в классах, — сказал Демуров и поднялся.

— Спасибо! — искренне сказал Андрей, донельзя обрадовавшись возможности выспаться.

— Единственно, шрам у вас пока останется. Буквально на несколько дней.

— Да пускай.

— Рады украшению? — усмехнулся куратор.

Он прошёлся по комнате, включил торшер у кресла и погасил верхний свет.

— Вот что, сударь. Я, пожалуй, посижу с вами до утра. Пока защита устоится…

— Да, пожалуйста, — благодарно сказал Андрей. Оставаться в одиночестве ему не улыбалось.

— Спите теперь, — сказал Демуров, уселся в кресло и взял валявшихся на подоконнике "Трёх мушкетёров".

— Спокойной ночи! — сказал Андрей и — под двойной-то защитой! — вырубился почти мгновенно.

Коробочку на столе он рассмотрел только следующим вечером. Коробочка была детской игрушкой, паззлом — из двухсот фрагментов, гласила надпись. На коробочке красовался американский Винни-Пух, и коробочку эту Андрей не покупал и никогда раньше не видел. Не иначе подарок ночного визитёра — но ночь прошла, а защита устоялась, и он высыпал на стол содержимое коробочки, готовый в любой момент отскочить.

Это действительно был паззл — ни больше, ни меньше. Подавив желание засунуть картонки в коробку, а коробку выбросить за ограду гимназии (ещё лучше — сжечь на хрен!), Андрей принялся паззл собирать. Собирал долго и машинально, раздумывая, рассказывать ли Ольге о своём приключении. "Однозначно — нет, — решил он, наконец. — Но что, если явятся и к ней? У меня блок, а у Ольги? Впрочем, главный враг всё ж таки я. Наверное…"

Обратив, наконец, внимание на получавшуюся картинку, Андрей присвистнул и паззл разломал немедленно: с картинки, наполовину уже собранной, смотрели на него не Винни-Пух и не Пятачок, а всё те же жуткие мультяшные глазки в окружении почему-то крошечных разнообразных змеек. Провались вы!..

Коробочку со всем содержимым он немедля сжёг, спрятавшись в непроглядных зарослях за интернатом. И пепел растоптал; а жёг, сидя на корточках и внимательно следя, чтобы сгорело дотла. Гадость горела ужасно медленно — он успел выкурить четыре сигареты, не озаботившись последствиями, и пропитался дымом (от костерка и табачным) с головы до ног. Вернувшись же в интернат, был уличён в курении дежурившим нынче Демуровым и сразу наказан.

После пережитого кошмара порка показалась Андрею комариным укусом. Вот вам, любезнейший, и зримая польза от ночного визита, не так ли, драгоценный мой?..

Утром в воскресенье коробочка с паззлом снова красовалась на столе — целая и невредимая.

Глава 7 (Ольга)

Белые и пушистые

(но даже им не рекомендуется думать о любви, не подумавши о последствиях)

Знаешь, Ольга, если б я был танцором,

я станцевал бы для тебя менуэт.

"Чиж и К' о"

1

Октябрь есть недоразумение, морок, календарная описка — потому что на самом деле в мире происходит май. Из-за погоды, конечно, несказанно весенней, из-за яркого солнца и тёплого ветра. И ещё, самую малость, из-за того, что этот пират, этот высокомерный испанский дон, этот умник с брезгливой складкой у рта в меня влюбился — насмерть, голову потерял, никаких сомнений — НИ-КА-КИХ!

Но чувства Андрея Карцева, разумеется, не влияют на Ольгино настроение — никоим образом! Просто с самой пятницы (после свидания в саду — но это не более чем совпадение) октябрь обернулся маем, а в обувь будто пружинки вставили — Ольге кажется, что она и не ходит вовсе, а едет на велосипеде с горки. Надев же кроссовки и выйдя из ворот гимназии, она теряет вес окончательно. Хочется раскинуть руки и кружиться, и Ольга уверена, что если побежит, то ноги оторвутся от земли. И, наверное, бежать стоит к влюблённому пирату, а он подхватит её, закружит и потом, не отпуская, поцелует. Это обязательно сегодня случится — никаких сомнений!

Она целовалась всего раз в жизни — прошлой весной, по великой любви. Только при ближайшем рассмотрении объект любви оказался дурацким, и никаких восторгов от поцелуев (врут, по ходу, в романах!) Ольга не испытала. Всё оказалось совсем не так, как она себе придумала, — неинтересно! Но Андрей Карцев должен уметь целоваться, в этом Ольга уверена. И его она не придумывала — по горло других проблем! Одни уроки чего стоят! Так что с её стороны это вовсе не любовь — нет, просто погода! Совершенно весенняя.

Пират нравится Ольге, давно уже нравится — и не только внешне. Он ни капли не похож на знакомых мальчишек, а кроме того, когда он находится рядом, ужасы, висящие над Ольгой с августа, заметно тускнеют. Может, из-за тех слов в письме, но факт остаётся фактом: присутствие Андрея действует на неё как транквилизатор. Расслабляет и успокаивает, словно он непобедимый сказочный рыцарь. Её собственный рыцарь. Телохранитель. Но ведь не больше?

Раздумывая о любви и пирате, Ольга выходит к фонтанам около тринадцатиэтажек. Фонтаны вполне узнаваемы, а к фонтанам прилагается в полном объёме старая добрая площадь Ленина. Со Дворцом "Октябрь", в котором она в пятом классе занималась танцами, с трибуной, с гостиницей "Ахтуба", здесь недостроенной — около гостиницы торчит жирафом подъёмный кран, а в окнах нет стёкол. Над площадью высится сам Ленин, указывая на агентство "Аэрофлота". Насмотревшись на площадь, Ольга сворачивает во дворик ближней тринадцатиэтажки, чтобы удостоверить очевидное: на другой стороне улицы обретается решётка гимназийской ограды. За решёткой лесом стоят сосны.

Реалии родного города, вызывающие у Карцева рептильные восторги, Ольгу напрягают, не то чтобы сильно, но всё-таки. Она предпочла бы Париж — а лучше Голландию. Да что угодно — даже чёрные пески иной планеты были бы гораздо уместнее! Но сегодня действительность прекрасна в любом облике. Лучше всего это объясняется грамматически: полное и безусловное отсутствие категорий прошлого и будущего времён. Время же настоящее напрочь лишено страхов и неприятностей и полным-полно разнообразных кайфов, в том числе, связанных с исторической родиной. Магазины, к примеру, — мелочь, но отыщи ты её в пустынях на Альфе Скорпиона!

Прямо перед носом у Ольги — вывеска ювелирного магазина "Кристалл". Ольга немедленно дарит себе кайф момента и внутри магазина, прилипнув к одной из витрин, замирает, как кошка перед клеткой с хомячками.

В витрине, среди обилия и разнообразия, искрятся на чёрном бархате крошечные золотые кораблики. Цена их, из-за размера и отсутствия камешков, не так уж велика, но откуда такие деньги?! У Ольги есть золотые серьги, подаренные на пятнадцатилетие (мама не разрешала носить их на улице, а она всё равно носила). Они лежат дома, в другом мире, в несуществующем сегодня прошлом, и ни в какое сравнение с корабликами не идут. Кайф момента грозит обратиться своею противоположностью, но тут до Ольги доходит, что покупка серёжек возможна — и не только этих, и не только серёжек! Она хватается за карман, испугавшись, что забыла кошелёк и придётся возвращаться в гимназию. Ничего трудного, но на лавочке у книжного её ждёт Карцев.

Кошелёк на месте. Вытащив его, Ольга мило улыбается в ответ на оценивающий взгляд продавщицы. Выглядит она не то слово, что платежеспособно, — ещё бы! Выяснив, что прогулки по городу доставляют как минимум удовольствие позабыть на несколько часов об уроках, Ольга немедленно озаботилась одеждой и, приглядевшись к аборигенам, произвела покупки. Всё на ней, во-первых, модное, а во-вторых, дорогое — девочка из весьма обеспеченной семьи. Есть-таки в гимназийском статусе некоторые преимущества!

Кошелёк неиссякаем, но больше полтинника за раз не выдаёт: чтобы набрать необходимую сумму, в кошелёк приходится лазить трижды. Такие Ольгины действия вызывают у кассира явное недоумение, и Ольга, беря ни к чему не нужную сдачу, еле удерживается, чтобы не показать кассиру язык. Кораблики переходят в Ольгину собственность. Сунув футлярчик в карман куртки, она смотрит на часы и почти бежит к "Прометею".

Пират сидит на лавочке, по сторонам не смотрит, сосредоточенно разглядывает маленькую яркую коробку и Ольгиных шагов не слышит. Ольга, подкравшись сзади, закрывает ему ладонями глаза. Пират мгновенно хватает её за руки, но сразу расслабляется и заинтересованно спрашивает:

— Это прекрасная принцесса в хрустальных башмачках?

— Угадал! — говорит Ольга и, обогнув лавочку, усаживается рядом. — Что это у тебя?

— Не знаю, тут лежала, — говорит Андрей. — Дитё какое-нибудь забыло, наверное. Куда пойдём?

— В тринадцатый, мы же договорились, — напоминает Ольга. — Слушай!.. Ты сможешь мне серёжки вставить?

— Смогу, — говорит пират. — Давай.

Она раскрывает и протягивает ему футлярчик:

— Скажи, классные?

— Классные, — соглашается Андрей. — Протереть бы чем-нибудь. Духов нет с собой?

— Да сойдёт, они же золотые!

— Смотри, уши заболят, — говорит пират, снимая с кораблика застёжку.

— Не заболят. Ты аккуратней, я уже сколько без серёг хожу. Может, дырки заросли.

— Это вряд ли, — говорит Андрей. Пальцы у него тёплые, а действует он умело и быстро — словно ему привычно подобными вещами заниматься. Откуда бы такие навыки, мельком думает Ольга, подставляя второе ухо.

— Тебе замечательно идёт, — сообщает Андрей, закончив. — И серёжки оригинальные. Где взяла-то?

— Купила! Где же ещё? — говорит Ольга и замечает, наконец, шрам на его правой щеке: у самого подбородка, изогнутый, свежий рубец. — Что это у тебя?

Пират хватается за щёку и кривится.

— Да!.. Побрился неудачно. Пошли?

— Пошли, — говорит Ольга, но продолжает рассматривать его лицо, удивлённая не столько шрамом, сколько реакцией. — Сильно порезался, да?

— Зажило уже, видишь, — говорит пират и встаёт.

— Что-то быстро зажило!

— Латинист залечил. Кровь сильно текла, я попросил.

— Шрам останется теперь?

— Да нет, сойдёт скоро, — говорит пират с таким видом, словно его расспрашивают о чём-то постыдном. Ольге становится не по себе — настолько, что выяснять вопрос дальше ей уже не хочется. Чтобы отвлечься, она тянется к яркой коробочке, но Андрей останавливает её:

— Не трогай!

— Ты чего? — удивляется Ольга.

— Да она липкая вся. Измажешься.

— Что-то ты врёшь сегодня всё время, — говорит Ольга и берёт коробочку. — Сам-то не испачкался, нет?

Коробочка при ближайшем рассмотрении оказывается детской игрушкой: паззл с Винни-Пухом. Симпатичная картинка, нисколько не подозрительная, но пират мягко забирает у неё игрушку и, положив её на лавочку, садится перед Ольгой на корточки и трогает пальцем кораблик в ухе.

— Тебе очень хорошо с серёжками. Давай ещё одни купим — с висюльками. А почему ты раньше не носила, у тебя же проколоты?

— Хватит мне зубы заговаривать! — Ольга отстраняется и, посмотрев пирату в глаза, понимает, что тема коробочки тоже обсуждению не подлежит — если она не хочет испортить себе воскресенье.

— Пойдём, а? — просительно говорит пират. — А то сейчас поругаемся. Чего нам ругаться? Я эту коробочку купил и желание загадал. Обратно будем идти — посмотрим, если её заберёт кто-нибудь, значит, у меня желание сбудется.

— А-а, — говорит Ольга.

— Честно. И про серёжки честно, — говорит Андрей и улыбается. Улыбка у него просто неотразимая — а на щеках ямочки.

— А в сумке у тебя тоже секреты? — спрашивает Ольга, и Андрей немедленно состраивает значительную гримасу:

— Сюрпризы!

И, запрокидывая голову, смеётся, а Ольга думает, что именно так он будет смеяться, когда закружит её. И неприятные секреты сами собою вылетают из головы. Май, знаете… воскресенье!..

***

Историческая родина в лице города Волжского узнаваема и знакома — до тринадцатого микрорайона, а вот сам тринадцатый оказывается чертовски странен. Ольгина девятиэтажка, стоящая на проспекте, напрочь лишена магазина; дома в микрорайоне стоят только по периметру, а внутри — поросший травою пустырь с редкими деревцами. Разглядывая всё это, Ольга забывает про обещанные сюрпризы и игнорирует озабоченные вопросы.

— Как-то здесь… не так, — говорит она, наконец.

— Везде не так, — утешает пират. — Один Ленин был, есть и будет…

— Да нет. Тревожно как-то. Не чувствуешь?

— Это просто потому, что ты тут жила, — говорит Андрей. — Мне тоже в тридцать четвёртом странно было. А потом, дома выше — не заметила? Прилично выше — метров на десять.

— Действительно, — удивляется Ольга. — Слушай, давай на крышу залезем.

— Давай! Самое то место для сюрприза!

В подъезде, том самом, где прожила пятнадцать лет, Ольга с подозрением смотрит на лифт и заявляет:

— Пешком пошли.

— Почему?

— Потому что! — говорит она, и Андрей молча подчиняется. И ладно, перебьётся без объяснений, у неё тоже секретов полно…

Впрочем, она и не смогла бы ничего объяснить — ничегошеньки! Её не трогают чистые, неисписанные стены, и дверь собственной квартиры на шестом этаже, обитая кожей, а не знакомым пластиком, тоже не вызывает особых эмоций. А вот в лифт заходить нельзя, знать бы ещё, почему… Подъезд неузнаваем, но дело не в этом! Ольге кажется, что за ними наблюдают, не сводя глаз: сквозь стены из квартир, и из щели лифта особенно.

Они беспрепятственно выбираются на крышу — ни решётки с замком, ни запоров на люке, и на крыше всё становится почему-то нормально. Тот же майский октябрь, и безоблачное небо, и широкий парапет, и куча разнокалиберных досок у парапета. Карцев сразу же начинает оглядываться в поисках сидений — Ольга давно знает, что он терпеть не может стоять.

— Давай свой сюрприз! — требует она.

— Сейчас-сейчас, — говорит Карцев и обращается к доскам. Он быстро строит из них подобие стола и скамейки и, усевшись, принимается распаковывать сумку. Ольга начинает хихикать, всё громче и громче, глядя на появляющиеся из сумки предметы. Предметы эти ничего таинственного в себе не несут: ядовито-зелёная пачка "Лучафера", спички, бумажные салфетки, полуторалитровая банка, почти до краёв налитая пенистой тёмно-рыжей жидкостью, две стеклянные кружки и объёмистый свёрток. Упаковочная серая бумага вся в жирных пятнах.

— Да чего ты смеёшься! — оскорбляется, наконец, пират. — Могу я пива попить или нет?! Смотри, какого я леща добыл!

— Какого? — сквозь смех спрашивает Ольга.

— Копчёного! Любишь?

— Обожаю!

— Тут главное — с пивом! — оживляется пират. — Нет, серьёзно, сил уже нет терпеть, в святом отказывают! А таких лещей я уже лет пять не видал, а тут… — Он внезапно замолкает и усмехается. — Н-да. Ты пиво-то пьёшь?

— Пью, — великодушно говорит Ольга и мысленно вздыхает, сообразив, что поцелуи откладываются: с таким-то запахом! А сам дурак. — Только ведь засекут.

— Пивом-то мы не напьёмся, верно? В кафешку зайдём потом. И вот я ещё купил. — Андрей добывает из сумки тюбик зубной пасты и гордо говорит: — "Поморин". Ничего гаже не знаю!

— А где ты кружки взял?

— Где-где… — говорит пират. — Спёр, понятно. Кружки — это тоже святое.

Некоторое время они молча вкушают святое, и Ольга исподтишка наблюдает за интересными выражениями пиратской физиономии: истовое наслаждение сменяется напряжёнными раздумьями и после очередного глотка возвращается вновь. Принимая у пирата кусочки, из которых тщательно выбраны косточки, Ольга жуёт обалденно вкусную рыбу и злорадствует, понимая, что он тоже сообразил насчёт поцелуев. А ведь точно собирался! Вот будет другой раз шампанское с конфетами покупать! На свидании пиво пьют одни уроды! Но что с дурачка взять, милостиво решает она, мал ещё!..

— Тебе же пятнадцать, да? А когда у тебя день рождения? — спрашивает Ольга.

— Шестнадцатого мая. Я Телец, — сообщает пират и поднимает кружку: — За Тельцов! Это самые лучшие мужики, между прочим!

— Я так и знала! — победно говорит Ольга. — Ты малявка! Я тебя на три месяца старше!

Кружка пирата дёргается и выплёскивает пиво, а пират начинает судорожно кашлять, и Ольга стучит кулаком ему между лопаток. Откашлявшись, пират жалуется:

— Такие вещи под руку говоришь! — и, поставив кружку на доски, вдруг начинает ржать, складываясь пополам и хлопая себя по коленкам. Ну не дурак? Какое уж тут шампанское, право слово!..

Пережидать, пока он отсмеётся, приходится долго — Ольга успевает вытереть пальцы, отойти к торцу крыши и всмотреться в степь за посёлком Рабочим. И когда она подходит к парапету, происходит одновременно несколько событий: взрёвывает бравурная, смутно знакомая музыка, Андрей резко замолкает, срывается с досок и в два прыжка оказывается рядом, а Ольга с визгом отскакивает назад, едва не сбивая пирата с ног. Он удерживает равновесие, хватает Ольгу в охапку и разворачивает к себе. Говорить они начинают одновременно и громко:

— Ты что! Ты куда пропала?!

— Там море! Море!

— Какое, на х… море! Я тебя не видел! Ты из воздуха прямо выпрыгнула! — кричит Андрей, а Ольга, пытаясь вывернуться, показывает в сторону Рабочего:

— Вон там! Сам смотри!

— Да стой спокойно! Твою мать, меня это всё достало! Куда я должен смотреть?! — и возмущённо орёт, непонятно к кому обращаясь: — Да выключите музыку, вашу мать! Козлы!!..

Ольга показывает снова и смотрит сама, но ничего интересного уже не видит: деревянные дома Рабочего, несколько пятиэтажек, за посёлком — степь, сплошная степь.

— Отпусти меня! — говорит она пирату, но пират прижимает её ещё крепче и принимается объяснять, что она отошла и пропала — исчезла, вашу дивизию, напрочь!..

— Да никуда я не исчезала, не ори! Я подошла вон туда, а оттуда всё изменилось — ни Рабочего, ничего! Море!

— Море? — переспрашивает он и, опомнившись наконец, отпускает Ольгу. — Не отходи, пожалуйста.

Они осторожно идут к парапету, и после очередного шага Андрей замирает.

— Вот, видишь! — говорит Ольга.

Музыка — вне сомнений, это гимн Советского Союза — становится ещё громче. Явившийся взорам пейзаж, в общем-то, вполне обычный, выглядит здесь совершенным бредом: горы и море. Дом обретается на песчаном берегу, а на песке лежат и бродят люди, стоят грибы и шезлонги.

— Ты это видела? У директора?.. — спрашивает Андрей.

— Нет, — говорит Ольга и протяжно вздыхает. — Нет, не это…

— Это Чёрное море, — спокойно говорит пират. — Кабардинка, была там?

— Я в Евпатории только была, — говорит Ольга, и ей становится чуточку легче. Андрей легонько подталкивает её:

— Отойди-ка. Увидишь ты меня?

Ольга отрицательно качает головой, но отступает и сразу же возвращается.

— Кошмар! — говорит она. — Не видно тебя, ногу по колено, и всё… Ф-фу-у!..

— Не пропасть бы совсем, — озабоченно говорит Андрей, и они отходят, пятясь. Пейзаж сразу же меняется: перед Андреем и Ольгой возникает продолжение крыши, скошенное и полупрозрачное. На этом продолжении, не замечая их, возятся с подобием планера двое мальчишек. Андрей свистит и хлопает Ольгу по плечу:

— Ты посмотри! Однако, дела!..

— Что? Кто это?

— Не узнаёшь? Это же мы с Лёхой!

Ольга вглядывается в мальчишек: да, один из них Андрей — года на три помладше, но это он, а второй, значит… Пират тянет её назад, но она упирается, не сводя глаз со второго мальчишки.

— Пошли, пошли, — говорит Андрей. — Это же не на самом деле. Ну его к шайтану, пошли…

Они опять отступают, но вторая крыша пропадает только через несколько шагов, почти сразу появляется вновь и тут же сменяется пляжем.

— Сужается, — говорит пират.

— Что?

— Сужается! Не накрыло бы нас. Из Кабардинки до гимназии не дозвонимся!

И они бегут к люку (Андрей прихватывает по дороге сумку), спрыгивают, игнорируя лесенку, в подъезд. Гимн с шипением обрывается, будто выключили проигрыватель, не подымая иголки.

Подъезд всё тот же — как и двор.

— Всё! — говорит Ольга. — Пошли отсюда! Я же говорила — странно здесь!

— Пиво жалко, — вздыхает пират. — Там ещё полбанки было…

Ольга внимательно осматривается. Но призраков и пляжей вокруг нет, и это даже обидно — она бы с удовольствием посмотрела на ту крышу ещё немножко. К счастью, она успела увидеть достаточно, камень с плеч — вот такой! Теперь она хоть знает, как выглядит объект её поисков!..

— Вы там маленькие ещё были, да? — спрашивает Ольга.

— Да, — говорит пират и мрачнеет лицом. Да ведь он ревнует! — осеняет Ольгу, и ей становится ужасно смешно. Она берёт пирата за руку и просительно говорит:

— Курить хочу. А мы же сигареты там оставили!..

— У меня ещё есть, — говорит Андрей.

— И не ори на меня больше никогда! — говорит Ольга. — Офигел!..

— Я испугался, что ты исчезла, — говорит пират, а Ольга, вспомнив, как он прижимал её к себе, искренне сожалеет, что не в состоянии была получить от этого удовольствие. Создать, что ли, нарочно экстремальную ситуацию? Или он всё же решится обнять её просто так, причём сегодня, а не через месяц?.. А что, если он вовсе и не умеет целоваться?..

— Пойдём посмотрим, забрали мою коробочку или нет, — говорит пират.

Руки её он больше не выпускает. Этот способ прогулки, совершенно детский и долженствующий вызывать воспоминания определённого рода (мерзкое раннее утро, по которому тебя волочат в детский сад), быстро приводит Ольгу в утреннее состояние души. Состояние блаженной, весенней и вечной сиюминутности, а происшествие на крыше кажется забавным приключением — не более. Она не противится этому — напротив, твердит про себя заклинание: "Пусть сегодня мне будет хорошо!" Всё хорошо! А если что, пират (рыцарь и телохранитель) рядом.

Коробочка, оставленная пиратом, лежит на месте, и он, чуть сильнее сжимая Ольгины пальцы, говорит сквозь зубы:

— З-зараза какая!..

2

Андрей расстроен; чувствуя это, Ольга тормошит его, заглядывает в глаза и всячески старается развеселить. Он тоже старается (сплетение пальцев весьма помогает обоим), и скоро им удаётся сосредоточиться исключительно друг на друге.

Мир продолжает быть прекрасным, а прогулка по улице Энгельса не несёт в себе неожиданностей и неприятностей — по крайней мере, для Ольги. Сегодня, неспешно шествуя мимо знакомых домов, ничуть не трудно представить себе, что находишься дома. Дома: ничего не случалось, ничего не было — ни похода по степи в отцовских штанах, ни вампиров, ни ночных полётов. Нет гимназии — это сон. Не слишком приятный, пока снился, но теперь, когда кончился, даже милый, почему нет. Волшебный, бестолковый, чуточку кошмарный — стоило, право, посмотреть! Главное же — что сон кончился напрочь, а значит, не существует и проклятого письма. На свете — май, рядом идёт влюблённый мальчик, они обсуждают не дурацкий боевик, а книгу "Альтист Данилов" и вычитанное там понятие "дзисай". Невероятное явление — умный мальчишка! Эксклюзив, на самом-то деле!

Около трамвайного распутья Андрей покупает ей мороженое и, пока Ольга разворачивает обёртку, неожиданно замолкает и отходит от ларёчка. Ольга скусывает верхний слой шоколада и, прожевав, открывает рот для вопроса. Но молчит тоже — вопросы неуместны.

Смертельно жаль, но деваться некуда — сон и не думал кончаться. Нет привычного лесочка перед химкомплексом, нет и химкомплекса — за площадью продолжается город. Не Волжский ни в коем случае: ничего подобного в Волжском нет. Жёлтые домики со шпилями карабкаются на довольно крутую гору, а на вершине горы сменяются белокирпичными многоэтажками. Слева, на месте овощной базы, — обрывчик, дальше — знакомый уже завод. Мимо завода идёт товарный поезд.

Ольга адресует небу полный упрёка взгляд и дёргает пирата за рукав:

— Давай туда не пойдём. Может, это тоже мираж.

— Смотри, — говорит Андрей и тянет Ольгу вперёд. Она выкидывает в урну недоеденное мороженое и читает указанную вывеску: "Игрушки, фокусы и развлечения".

Под вывеской — зелёное крылечко; в витрине магазинчика выставлен товар — куклы, мячики, звери и яркие коробочки.

— А вдруг это "нужные вещи"? — говорит Ольга, с опаской разглядывая крылечко. — Помнишь, у Кинга! Такое же крыльцо!

— Кураторам покажем, — говорит Андрей. — Полная гимназия колдунов — разберутся, если что.

Магазин крошечный, без прилавка. В единственном свободном от полок углу стоит на столике касса. За кассой сидит парнишка немногим старше Ольги. На парнишке надеты чёрная в звёздах хламида и остроконечный колпак, изрисованный знаками Зодиака.

— Добро пожаловать, — говорит он. — Всё качественно и недорого. Есть говорящие куклы. Конструкторов куча. Покупать чего-нибудь будете или так, поглядеть?

— А паззлы есть? — спрашивает Андрей.

— Полно, — с зевком отвечает продавец, указывая на полки.

Андрей начинает перебирать коробки. Ольга бродит вдоль пушистых зверей и почти сразу находит большого рыжего тигрёнка. У тигрёнка зелёные глаза, хитрая морда и толстый хвост с кисточкой — мечта! И пошли все к белкам, я его куплю!

— Он ещё мяучит, — говорит продавец, снисходительно наблюдая за Ольгой. — На живот нажми.

Под мяуканье тигра Андрей выбирает паззл и идёт к кассе.

— Скажите, пожалуйста, а там действительно то, что нарисовано?

— Наверное, — озадачивается продавец. — Я ж не собирал…

— Ладно, давайте. И тигра, Ольга? А какие у вас фокусы?

— Фокусы только для гимназистов, — говорит продавец и зевает, а гимназисты одновременно кивают.

— Мы из гимназии, — говорит Андрей.

— Тогда справки давайте, что там учитесь.

— Слушай, — говорит Андрей. — Справок при себе нету. А что за фокусы-то? Вот прямо для гимназистов?

— Без справок не могу, — говорит продавец. — Так берёте что-нибудь?

— Берём. А в следующее воскресенье будут?

— Фокусы-то? Будут, — говорит продавец и пробивает чек. — Восемь рублей тридцать четыре копейки.

Андрей молча вытаскивает бумажник и расплачивается.

— Маразм какой-то, — говорит он уже на крылечке. — Ладно, через неделю со справками попробуем. Дают, интересно, справки-то? Сумасшедший дом, шайтан его делал!..

— Зато тигр классный, — говорит Ольга, утыкаясь носом в рыжую шёрстку. — А зачем тебе паззл опять? Покажи. О, с Винни-Пухом. По всему городу раскладывать будешь?

— Ага, — говорит пират. — Территорию метить. Любопытный магазинчик.

— Наверное, — соглашается Ольга. — Тут вообще любопытное местечко, тебе не кажется? Одна гимназия чего стоит!

— Что ты злишься? — спрашивает Андрей. — Принимай за должное. Помнишь Алису в Стране Чудес? Она вот радовалась… Разве плохо — в сказку попасть?

— Ой, не надо только про Алису! В каждом фэнтези бедную девчонку поминают. Тошнит уже. А Лёшенька твой просто Белый Кролик тогда. Завёл и смылся!

— Наш, — уточняет Андрей. — Наш Лёшенька. Змеюк подколодный.

Не то слово, что змеюк, думает Ольга. Сказала бы я тебе!.. Но тема "Лёшеньки" чертовски скользкая — не стоит на ней задерживаться!

— Сказка! — говорит она. — Ничего себе! Где это ты читал, чтобы в сказках физику изучали?!

— Да везде! Хоть в "Гарри Поттере".

— Не было у них физики! Они вот именно что магию учили! — говорит Ольга. — И вообще… Вот с козлом этим поболтать бы! Ну, который записку написал. Ничего он, по ходу, не сделает! Месяц почти прошёл, а с нами всё в порядке. По-моему, это кто-то из преподов, скажи?

— Вполне, — соглашается пират, запихивая паззл в сумку. — Тигра давай.

— Нет, я его сама понесу… Что-то сегодня сплошные приключения с утра.

— И покупки, — говорит Андрей, а Ольга подозрительно на него смотрит: или не стоило покупать игрушку? Решит теперь, что она ещё малявка… Но пират тычет тигру в пузо и вслед за ним душераздирающе мяукает. — Тоже такого хочу!

— Я первая увидела! — говорит Ольга, устраивая тигра подмышкой.

— Чем бы нам ещё заняться? — спрашивает пират. — Экстремальным? Может, пива добыть?

— Не надо, — говорит Ольга. Меньше всего ей хочется приключений алкогольных: розги трёхнедельной давности оказались действенной кодировкой. — Пойдём лучше за старый рынок. К той башне, помнишь, мы хотели посмотреть. Может, там тоже что-нибудь продают интересненькое. Без справок…

3

Они возвращаются к площади Ленина и, проходя мимо гимназии (по другую, правда, сторону проспекта), корчат рожи в сторону вековых сосен. Вид гимназии вызывает мысли об уроках и обеде. На часах — три пополудни, впереди ещё целый день, но есть хочется ужасно. Перед тридцать четвёртым кварталом они переходят дорогу, минуют знакомый продовольственный, аптеку и почту и набирают в хлебном булочек. Булочки свежи и аппетитны, но лещ был лучше, замечает Андрей, а Ольга замечает на остановке Никиту Делика и сворачивает к рынку. Чудесное видение не покидает её: бег в объятия пирата и последующий поцелуй — так что кузнец нам не нужен!

Но сворачивать поздно — Никита уже увидел их и, радостно жестикулируя, присоединяется к компании. Все трое с трудом удерживаются от рефлекторных поклонов и реверансов. Ольгину руку Андрей не отпускает, и ясно, что другу он отнюдь не рад. Никита косится на сплетённые пальцы сокурсников и, поинтересовавшись целью прогулки ("Какая башня? Это где такая?"), спешно прощается: душою, мол, с вами, да алгебра!..

Башня при ближайшем рассмотрении оказывается не то чтобы башней — просто круглое здание красного кирпича. На четвёртом этаже, под самым куполом, сплошной балкон с оградкой из давно не крашеных прутьев. Окна без стёкол, но с пузырями решёток. Высоченный цоколь. По всему периметру — заросли сорняков. Метрах в семи от башни — кусты смородины, в кустах лавочка, и Ольга залезает на неё, вытягивается на цыпочках, пытаясь заглянуть в окна.

Вопреки явной заброшенности вид у башни уютный и вполне уместный. Словно всю свою кирпичную жизнь в этом квартале обреталась, возмущается Андрей. А ты думал, на курьих ножках пришла недавно, язвит Ольга и, не слезая с лавочки, начинает гадать о прошлом странного строения, склоняясь к мысли о жилом доме. Андрей без энтузиазма протестует: не иначе контора была, надо просто зайти и глянуть, там и покурить можно. Некие посторонние думы бродят в голове у пирата, лицо у него серьёзное, даже грустное. Наконец, он перестаёт спорить — просто смотрит на Ольгу и молчит.

— Ты чего? — напрягается Ольга.

— Вы, Ольга Сергеевна, меня извините, пожалуйста, — говорит Андрей, — но я больше терпеть не могу. Всё, — говорит он. — Кофе убежал.

Андрей снимает Ольгу с лавочки и держит на весу, и она от неожиданности упирается ему в плечи. Тигр выскальзывает из подмышки — Ольга еле успевает схватить его — а пират прижимает её к себе вместе с тигром и целует. Ольга выпускает тигра и обнимает пирата за шею. Мир вокруг начинает кружиться, издавая странные звуки: придавленный с двух сторон тигр выражает негодование отчаянным мявканьем. Бесполезно; его новая хозяйка занята очень важным, очень приятным делом: пират умеет целоваться — да! Ещё как!..

Андрей прерывает поцелуй, усаживает Ольгу на лавочку, — будь благословен этот город за лавочки и кустики! — и они целуются снова, долго и увлечённо. Наконец, он отстраняется и утыкается головой в кулаки.

Ольга поправляет волосы, поправляет воротник курточки и говорит:

— Дай сигарету.

Пират поднимает голову, лезет в карман и виновато улыбается, протягивая ей пачку:

— Пиво это… ничего?

Ольга, с трудом сообразив, что он имеет в виду, мотает головой:

— Ничего… я ведь тоже пила…

— Я не буду больше пиво пить, — говорит Андрей.

— Да, — соглашается Ольга.

Андрей касается пальцем кораблика в её ухе и с сожалением говорит:

— Знаешь, я хотел тебе сам серёжки купить. Можно?

— Купи лучше цепочку, — говорит Ольга. Спичек у неё нет, и она крутит сигарету в пальцах, а пират берёт её руку и заглядывает в глаза.

— Ты безумно красивая, — говорит он.

Он говорит что-то ещё, но Ольга больше его не слушает, потрясённо оценивая свои эмоции. Эмоции невероятны — кто бы мог подумать! Но всё это из-за того, что он классно целуется, ведь не могла же она целый месяц не замечать, что влюблена! С ума сойти…

— Пойдём в башню, — говорит она пирату. — Пойдём?

Ей нужно время, чтобы разобраться с эмоциями, и Андрей, прерванный на полуслове, кажется, понимает. Они встают и целуются, и какое, наверное, счастье, что Белый Кролик Лёша Гаранин этого не видит. Что бы он сказал, интересно, такое увидев, думает Ольга, освобождаясь от совсем ошалевшего пирата.

— Всё же это не жилой дом, — говорит пират, кивая на башню.

Башня ждёт их, приветственно распахнув двери. Левая створка висит на единственной петле. Весь первый этаж занимает одна комната — пустая, полутёмная, окна в ней под самым потолком. У дверей — широкая деревянная лестница с обломанными перилами. Андрей прыгает на ступеньках, проверяя на прочность, поднимается выше и опять прыгает. Ольга проходит вглубь комнаты и оттуда говорит:

— Вот сюда надо ходить курить! Тут точно кроме нас никого не бывает! Пылища одна и пауки, наверное. — Она задирает голову в поисках пауков, но ничего не видно. Пожалуй, дверь стоило оставить открытой. — А ты зачем дверь закрыл?

— Я не закрывал, — говорит Андрей и быстро спускается с лестницы. — Захлопнулась, наверное.

Он безуспешно толкает дверь, потом, примерившись, бьёт в неё плечом, а подошедшая Ольга тянет его за рукав:

— Подожди! Смотри…

Все петли целы — а дверь абсолютно другая. Железные, в мелкий рубчик, створки — серьёзная, надёжная дверь. И ни намёка на замок. Андрей от души пинает дверь ногой:

— С-суки!..

— Думаешь, это он?

— Кто?

— Который записку написал. Он, да?

— Не знаю. Да вряд ли, — говорит пират. — Давай поднимемся. Через окно вылезем, если что.

Через пару часов становится ясно, что выйти из башни невозможно. Вероятно, имеется пожарная лестница, только ни одного выхода на крышу или чердак они не обнаруживают. Пробираться же туда с балкона попросту опасно — балкон кренится вниз и способен, кажется, обвалиться от неосторожного шага.

Спор выигрывает Ольга: когда-то в башне жили. Не злые колдуны и не колдуны вообще — просто люди. В длинных коридорах — полуразваленные тумбочки, ящики и коробки, корпус от древней стиральной машинки, ржавая велосипедная рама. Валяется тут и там старая обувь. В комнатах — остатки мебели, на рваных обоях следы от картин, местами кучки хлама — от тряпок до детских игрушек. Последствия массового переезда, не более. Никаких катаклизмов — собирались вдумчиво, неторопливо, ничего нужного не забывши. А вот причину переезда определить сложно — башня не производит впечатления дома, предназначенного на слом. Правда, нет воды в кранах, бездействуют выключатели и газовые плиты, но когда Андрей дёргает в туалете ржавую цепочку, в унитаз с шумом обрушивается вода. И на том спасибо.

Устав, наконец, от осмотра, Андрей и Ольга выбирают большую светлую комнату на третьем этаже. В комнате нет ничего, кроме обеденного стола необъятных размеров с прекрасно сохранившейся полированной столешницей. Стол лежит на боку; Андрей обламывает две оставшиеся ножки, кладёт столешницу у стены и накрывает ветхим шерстяным одеялом, предварительно одеяло тщательно вытряхнув.

— Как на плоту! — говорит Ольга, усаживаясь.

— Давай, наверное, помощь вызывать, — говорит Андрей. — Семь часов уже, а в девять стемнеет. В темноте мне тут сидеть совершенно не улыбается.

— Есть хочется, — жалуется Ольга. — И пить.

— Ещё полбутылки воды осталось, — говорит Андрей и лезет в сумку. — И три булочки. Ведь хотел же пирожков…

Тут он замолкает, уставившись в сумку, и Ольга с надеждой спрашивает:

— Ещё что-нибудь нашёл?

— Да нет, — говорит Андрей и, достав пакет с булками и лимонад, закрывает сумку и отставляет к стене. — Держи.

— Потом, — говорит Ольга. — А ты точно все краны проверил?

— Точно.

— Без воды неделю, кажется, можно жить. Интересно, тут привидения есть?

— Нет, — твёрдо говорит Андрей. — Привидений вообще не бывает. Домовой если. Такой, мохнатенький. Он нам и воды добудет.

— Белый и пушистый, — говорит Ольга и всхлипывает.

— Ну! — говорит Андрей и быстро усаживается рядом. — Перестань!

— Такой был день хороший! — говорит Ольга сквозь слёзы. — Такой был день!.. Сволочи!..

— Всё будет нормально, — говорит Андрей и обнимает её. — Слышишь? Я что-нибудь придумаю. Сейчас, вот булочку съешь, и пойдём на второй этаж. Я там железку одну приметил, попробую ещё раз решётку разогнуть… Не реви, пожалуйста.

— Только ты в гимназию не звони до темноты, — просит Ольга. — Ладно? Лучше я тут буду сидеть!

В девять часов (примерные гимназисты давно пишут конспекты и зубрят параграфы) они нажимают кнопку на передатчике Ольги — её куратор кажется как-то более безопасным.

"Серая зона. Вы находитесь за территорией города. Серая зона", — бесстрастно сообщает механический голос, и Андрей с размаху швыряет передатчик в стену. Уже совсем темно, и потому Ольга не видит его лица. Оно и к лучшему.

Глава 8 (Андрей)

Пушистые в темноте

(а темнота является злачным местом, но если в рукаве пара джокеров, то школа от вас никуда не денется)

Но они-то настоящие герои, а я… А я стоял как идиот.

… Больше всего на свете мне хотелось драпануть во все лопатки

и забыть об этом на всю оставшуюся жизнь.

Р. Желязны. "Знак единорога"

Блокнот: 24 октября, воскресенье, утро

"…треклятый паззл. Я сунул его в шкаф и накрыл грязными носками — мелочь, а приятно. Отвлечься бы! Как говаривал не помню кто: "Водки нет, так хоть про баб обскажите!"

Тоже, доложу вам, тема неблагодарная. То есть, что касаемо гимназии. Некогда — раз, негде — два, так ведь и некого! Местные барышни не иначе с Бестужевских курсов вышли — поди поимей такую!.. Конечно, и образец для подражания у них достойный. Мадам Окстри мила со всеми несказанно, но ясно сразу: "Тебе, козлу, со мной, прекраснейшей, наяву не светит!"

Преподы как минимум половину малиновых кустов детишкам портят: кого ни возьми — на пьедестал вполне годится. Английские лорды, мать их фак!.. Даже дедуля Хендридж сто очков вперёд даст любому кадету. А барышни вынуждены конкурировать со своим же идеалом — но ведь гиблое это дело! Не знаю, как обходятся местные лорды, а вот кадеты!.. В их виртуальных порнушках прекраснейшая наша присутствует несомненно. И еженощно. Во всём, понимаешь, великолепии… Натурально же (вот век пива не видать!) мадам Кору имеет исключительно господин Демуров. Вряд ли в качестве жены — но в койке точно.

Ох, погано мне! Ох, извёлся я! Здоровая потенция в здоровом юношеском теле, многократно помноженная на тот ещё опыт, — ох, до чего ж это погано! Впору шлюху в городе снять, благо денег немерено… Или брому, что ли, попить? Вот любопытно — шлюхи тут есть? А то ведь и свихнуться недолго. Обсуждали мы на днях с другом Никитою способ порки девочек в гимназии, так чуть не кончил, шайтан мне свидетель. Когда утешал ревущую соратницу, не до сексуальных фантазий было, а вот в приватном мужском разговоре… В общем, с эрекцией у меня всё прекрасно. Поубавить бы!..

Кстати: милейшую подробность о переодевании провинившейся барышни в спортивный костюм я узнал от Ольги, а вот Никита мой выяснил это дело сам — не знаю, право, каким образом! Весьма наблюдательный парень.

А я — старый кобель.

Гумберт и Лолита, твою дивизию…

Провалиться б змею моему лепшему вместе со своими девицами! Не было печали! За каким оно мне надо и что я делать с этим буду? Романтический петтинг в кустиках вроде уж и не по годам.

Трахну, к чёртовой матери! Сил моих нет. Довела сопливка. Знай она себе цену — легко могла бы потягаться с холёною нашей лингвисткой. Лет эдак через десять. Изюмчик в барышне — тот самый, из-за которого мужики будут драться, аки псы на случке. Ежели хлопцы того изюма и не видят пока (хотя Никита, ох, этот Никита!..), то я, кобель оголодавший, весь слюною истёк.

Да и помимо внешности, чего греха таить… Трахнуть — да! А ещё — защитить, и уберечь, и утешить, и мамонта забить во имя, и чтоб из моей пещеры носа не казала… Полный писец, короче. Влюбился я, что ли, на старости лет? Скирдык-кумар, Андрюха! Беда…

В шкафу — паззл. На морде лица — укус. Видно, белая кобыла таки прискакала ко мне с приветом на последней попойке! И други-журналюги сдали меня, болезного, крепким дядям в халатах…

Вот узнать бы, что моей барышне до Лёхи? И ему до неё? Сестёр у него не было. А здорово, если б она ему сестрой приходилась — сводной, к примеру. Хоть один камень с плеч долой. Но к чему бы ей это скрывать, господа хорошие?!

Нервы всё, нервишки. Пожалиться-то некому! Нет, зайду я сегодня в аптеку, век пива не видать, зайду…"

1

Взывать о помощи к жителям квартала было абсолютно бессмысленно. Андрей покричал поочерёдно во все стороны света и даже кидал из окон разные предметы: никакого эффекта. Квартал словно вымер — ни прохожих, ни бабушек на лавочках, ни вожделенных милицейских патрулей. Тишь да гладь, божья благодать… Будь он здесь один — тихо скулил бы со страху в уголочке, ожидая неизбежных ужасов. Но возможности страдать и бояться, по счастью, не имелось. Невместно. И романтический петтинг оказался крайне мучителен — чего там монстры!.. Даже о содержимом сумки он благодаря петтингу подзабыл — а в сумке объявился поганый паззл, не лежалось гаду на лавочке…

К полуночи в окрестных домах погасили свет, и темнота в башне стала кромешной. Самое то при других обстоятельствах, но не на грязном же одеяле! Хотя он бы и тут согласился — да где угодно!.. Но приходилось утешать — и он утешал, и веселил, и кормил булочками, а когда булочки кончились и следовало забить мамонта и разжечь костёр, ощутил себя последней свиньёй и принялся утешать ещё интенсивнее.

А потом увлёкся — и про мамонтов забыл, потому что требовалось контролировать сложившуюся ситуацию. Контролировать себя — свои руки, чтобы не лезли, куда не следует, а значит, никуда чтобы не лезли… Он застонал — мысленно, но тут Ольга отодвинулась от него и напряжённо сказала:

— Вот что. Нечестно, чтобы ты не знал.

— Что? — спросил Андрей и замер. — Ты про Лёшку?

— Да нет. Просто я уже целовалась. Не с ним! Но я целовалась. Но с тобой всё по-другому. Потому что… по-другому.

"Твою ж дивизию, — подумал Андрей. — Может, и мне признаться? во всех половых связях? Как раз время убьём… Мама дорогая, что ж тебе не двадцать хотя бы, солнце моё!.."

— Я тоже целовался, — сказал он. — Но это всё было совсем не то, — сказал он и возблагодарил богов за темноту.

— Да, — сказала Ольга. — В общем, кажется, я тоже тебя люблю.

— Тогда выходи за меня замуж, — сказал Андрей и — старый холостяк! — безмерно себе удивился: что я несу?! Какой замуж?!

— Тебе нужно хорошо об этом подумать, — сказала Ольга. — Я хочу десять детей.

— Лихо! — сказал Андрей. — А зачем столько?

— Смотри! — с удовольствием сказала Ольга и, взяв его руку, загнула на ней палец. — Один ребёнок моет посуду. — Она загнула второй палец. — Один готовит. Один убирает в квартире, это я особенно ненавижу. Один…

Но Андрей уже смеялся, откинувшись на стену.

— Я согласен! — простонал он сквозь смех. — Твою ж дивизию, я согласен! Если хотя бы трое будут зарабатывать деньги — блеск! Решено!

— А у тебя есть кто-нибудь? Ну, братья-сёстры? — спросила Ольга.

— Ни души. Я единственный.

— Ты поэтому так за Лёшку переживаешь? Вы как братья были, да?

— Да, наверное, — сказал Андрей. — Пожалуй что братья. С ним вечно что-нибудь случалось, так что я привык переживать.

— И спасать тоже привык, — сказала Ольга. — Всё ясно.

— Почему спасать. Всяко бывало, — сказал Андрей. — Мы, знаешь, больше миры спасали! Лёха здорово выдумывал, книжек не надо! Да ты сама, наверное, знаешь…

— Я миров не спасала, — сказала Ольга. — И не собираюсь.

— Что так? Святое дело…

— Вот ещё! Достали эти миры! Дай сигарету.

Андрей прикурил ей сигарету и на ощупь сосчитал остатки: пять штук! До утра не хватит. А утром?..

— Меня бы кто спас! — сказала Ольга со злостью.

До чего ж мы загадочные! Вот что она имеет в виду? Теперешнее положение — или?..

— Отсюда? — спросил он. — Шайтан меня понёс в эту башню!

— Отсюда… — сказала Ольга. — Ага… Это он меня, между прочим, понёс, твой шайтан. Я вот всё думаю: вдруг и наш Кролик Белый в такой башне сидит. Раз уж с ним всё время что-нибудь случалось.

— Какой кролик? — удивился Андрей. — Ах да!.. Змей он подколодный, а не кролик…

— Нет, серьёзно. Может ведь такое быть?

— Ольга, — сказал Андрей. — Позволь, я всё же тебя спрошу? У вас с ним было что-то? Я ведь должен это знать. Теперь.

— Нет, — сразу сказала Ольга. — Ничего у нас с ним такого не было. Вообще, можно сказать, ничего не было. Чтоб меня пороли каждый день, если я вру.

— Почему же ты тогда…

— Вот об этом я не хочу говорить. Потом когда-нибудь.

— Да, конечно, — сказал Андрей.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Это правда неважно! Никакого отношения ни к чему не имеет!

— Ну хорошо! Хорошо!.. Ну всё, извини!

Тут она неожиданно закрыла ему ладошкой рот — сильно прижала, и, замолчав, он услышал скрип.

Скрипели, прогибаясь, старые половицы. Шаги в коридоре. Точно — шаги. По-хозяйски уверенные, неторопливые. Всё, писец.

— Кто здесь? — окликнул Андрей.

Ноль реакции. В животе тяжело заворочалась холодная и склизкая медуза. В угол, сказала медуза, быстро беги в угол, закрывайся сумкой и ори во всю мочь. Авось кто услышит.

Андрей передвинулся, загораживая собой Ольгу, и встал на коленки, пялясь в темноту.

— Эй!

Ничего; шаги, совсем близко. Зажёгся фонарик. Андрей закрыл ладонью лицо, но луч уже ушёл от него, ни на миг не задержавшись, пробежал по боковой стене, и в движущемся по драным обоям круге света показалась тень — большая, сгорбленная, с круглой головой.

— Кхе, — сказала тень, и шаги стали удаляться.

— Домовой, — шёпотом сказала Ольга.

— Ага, — согласился Андрей. По шее щекотно ползли капли пота. Ольга дотронулась до его спины, и он опустился рядом, обнял её.

— Испугалась?

— Не-а, — шёпотом сказала Ольга. — Вот ещё.

— Крутая, — сказал Андрей.

Медуза в животе теплела и съёживалась. "Домовой, — подумал он, — вот славно-то!.. Надо было водички попросить…"

Ольга прижалась к нему и задышала в плечо, уткнувшись носом.

Некоторое время он слушал, как она дышит, а потом начал целовать — неторопливо и тщательно: щёки, нос, лоб, ушки, губы (едва коснувшись) и снова щёки, ушки, нос… холодный такой, словно морковка у снеговика… Ольга ерошила ему волосы и пыталась целовать тоже, но он уклонялся и продолжал своё занятие, методично и строго соблюдая последовательность: щёки… нос… ушки… Под рукой вдруг оказалась её грудь — упругий шарик под свитерком, а Ольга продолжала ерошить ему волосы. Или ей не в новинку, может, для неё это естественное продолжение поцелуев?.. Но не похоже на то, а жаль!.. Тут под рукой оказалась вторая грудь, и какое счастье, что она без корсета… и без лифчика… Он нащупал край её свитера, коснулся кожи. И никто не мешал, никто не останавливал, а контролировать себя он уже не мог. Это тело, поясняли ему остатки разума, просто юное тело, кобель, подростковые эмоции, идиот, не здесь же!

Андрей вытащил руку и отодвинулся, тяжело дыша. Кобель. Идиот. О боги, мать твою!..

— Извини, — сказал он.

— За что?

— Я за тебя отвечаю, — сказал он. Ничего глупее, кажется, сказать было нельзя.

— И что?

— И вот что творю. Очень хочу тебя, — сказал он и прикусил язык. Идиот!..

— А ты всё умеешь, да? — спросила Ольга.

— Умею, — вздохнул Андрей.

— Научишь?

Опаньки.

— Не провоцируй меня, — попросил он. — Могу ведь и не сдержаться.

— Тогда давай спать, — сказала Ольга.

Она заснула быстро, укрывшись его джинсовой курткой, — головой у него на коленках и в обнимку с тигром. Рассеянно поглаживая её волосы, Андрей некоторое время прикидывал — святая невинность? Или действительно провокация? А потом, так ничего и не сообразив, уснул тоже.

Башня же, позволив им спать, принялась, как и следует всякому зачарованному дому, готовиться к представлению. Готовилась она обстоятельно и неспешно, будучи твёрдо уверенной, что никуда пленникам не деться. Под мирное сопение главных участников грядущего шоу хлам из комнат и коридоров убрался, а декорации были добыты и расставлены. Приевшиеся, банальные даже декорации, но башня, само собой, книжек не читала и фильмов не смотрела, а тот, кто доставил ей новые жертвы, образованием башни озаботиться не потрудился.

За окна была вывешена полная луна кровавого цвета. Сквозь стены туда-сюда просачивались разнообразные призраки, отмахиваясь от летучих мышей и пробуя — тихонько пока — такие и такие варианты завываний. Потолки покрылись плесенью, и плесень плюхалась вниз комками зелёной слизи. Полы местами проросли заточенными железными кольями. Двери стали капканами, остов стиральной машинки обратился чаном с кипящим вонючим зельем. Углы затянула паутина, и в огромных, с кулак, паучьих яйцах прорезались красные глазки. Словом, всё стало как положено. Даже цепи — тяжеленные и ржавые — повисли в комнате под крышей, а ещё в комнате были сложены холмиком человеческие кости. Костёр из них получался великолепный — а цвет! а парфюм!.. Что ни говорите, нет лучших дров, чем хорошо выдержанные кости, — но кроме черепов, с черепами-то у нас другие затеи…

Башня прекрасно понимала, что комната с костром и цепями — главная! основная! — сегодня не пригодится, потому что пленников ей выдали на чётко определённых условиях. Но традиции есть традиции. Не пожрать, так уж хоть развлечься по полной программе.

Башня знать не знала, что всю малину ей обломал гимназист Никита Делик, так и не дождавшийся вечером обещанных совместных занятий алгеброй.

Он сидел в холле интерната до последнего. В половине десятого он наблюдал озабоченный разговор Демурова и Стрепетова. Он даже заглянул к Андрею в комнату, сопровождаемый внимательным взглядом сидевшего на посту сэра Шелтона. Никакой ошибки: Андрей из города не вернулся. Рассудив, что ничем помочь не сумеет всё равно, и уповая на выданные передатчики, Никита честно пытался делать уроки и ближе к полуночи улёгся спать, но заснуть, разумеется, не смог.

Проворочавшись около часа, он встал, оделся и отправился на пост спрашивать, появился ли, наконец, Карцев. Историк, о пропаже, безусловно, осведомлённый, немедля вызвал Демурова; Никита рассказал о встрече у рынка и сообщил о намеченном визите в некую башню. Выслушав сие сообщение, Демуров переменился в лице и почти бегом кинулся вниз, а Никита, перепуганный его реакцией, вернувшись к себе, уселся на подоконник и на подоконнике провёл остаток ночи, не сводя глаз со входа в интернат. Так и уснул, привалившись к стеклу, а снился ему всё тот же вход и куривший у входа Андрей Карцев — живой и здоровый, а значит, всё в порядке и можно ложиться спать.

Но башня, конечно, была не в курсе. Не повезло!..

2

Андрей проснулся как от толчка и услышал сразу все предназначенные для его ушей звуки — отдалённые стоны, звяканье цепей и скрежет железных зубьев. Дверь была распахнута настежь, в проёме мерцали красные огоньки. За окном висела и скалилась багровая луна; завывал ветер.

Из-за этой — довольно громкой уже — какофонии он не услышал подъезжающую машину, но башня услышала. Вздрогнув от неожиданности, она быстро приняла прежнюю видимость и от греха заткнулась, оценивая незваных визитёров. Андрей, не успевший ещё испугаться, только рот раскрыл от таких внезапных перемен и с раскрытым ртом смотрел на луну, стремительно пожелтевшую до цыплячьего цвета.

Тут внизу хлопнули дверцы машины: шаги; голоса. Андрей осторожно поднялся, подложив Ольге под голову сумку, и двинулся к окну, стараясь не скрипеть половицами.

Приехавших было двое, яркая луна освещала их достаточно, чтобы узнать, и от облегчения у Андрея даже ноги подкосились. Он навалился животом на подоконник и вполголоса сказал:

— Доброй ночи, господа!

— Счастлив видеть вас в полном здравии, сударь, — сказал Олег Витальевич. — И крайне вашему здравию изумлён. Развейте, умоляю, мои страхи — Заворская с вами?

— Со мной, — сказал Андрей. — Спит.

— Благодарю вас, — сказал Олег Витальевич. — Просто слов нет, насколько я вам благодарен. За это известие.

— Позвольте полюбопытствовать, Карцев, — сказал Демуров, — вы за правило себе взяли покоя мне не давать по ночам?

— Боитесь, в традицию войдёт? — спросил Андрей. Ему было весело и замечательно. Совершенно понятно, что ничего плохого уже не случится. И кондуит обеспечен вне сомнений — так дайте схамить от души! В конце-то концов!..

— Боюсь, подобная традиция будет иметь весьма неприятные для вас последствия, — пообещал Демуров.

— А как вы нас нашли? Я так понял, телефончик не сработал!

— Благодарите Делика, — сказал химик. — Не припомни он ваших планов…

— Пришлось бы спасательную экспедицию готовить? — посочувствовал Андрей. — Не иначе в иные миры! А мы рядышком! В городе!

— В городе, вы считаете? — хмыкнул Олег Витальевич. — Это, сударь, мы в городе! А вот вы…

— Я бы вам посоветовал, Карцев, в следующий раз выбирать для прогулок иных компаньонов, — сказал Демуров. — Да хоть Бельского, что ли. Не подобает девушек по таким местам водить. А вот с Бельским, мнится мне, вы прекрасную пару составите!

— Да вроде не злачные места-то, господин учитель! — сказал Андрей. — Мы ведь так, покурить зашли! То есть, я — покурить. Но я теперь брошу, вот честное пионерское! Хоть какое-то вам облегчение! Да и мне попроще. Вот вы вчера у меня сигареты отобрали, а их поди купи! А брошу — и вам голову не морочить, и мне хорошо.

— А из каких соображений вы мне хамите, сударь? — спросил Демуров. Чрезвычайно он был импозантен в лунном свете — да и весь разговор Андрею казался светскою беседой у подъезда ночного казино. Именно, причём, казино — потому что оба препода имели выражения лиц, более уместные для проигравшихся в пух и прах джентльменов. Ну, если и не в пух, то любимую лошадь точно на кон ставили за неимением наличных…

— Давайте уже нас спасём, Фёдор Аркадьевич, а? — сказал Андрей примирительно. — А там хоть и трава не расти, можете меня трижды в день пороть до конца учёбы.

— Непременно воспользуюсь вашим предложением, — ядовито сказал Демуров. — Нынче же ночью и начну — ежели, конечно, удастся вас в гимназию доставить.

— А какие затруднения? — удивился Андрей. Эйфория цвела и колосилась, и прикусить язык он был не в состоянии. — Неужто вам слабо дверь взломать? Тоже мне — маги!

— Это у него нервное, — сказал Олег Витальевич со смешком. — Страшно было, сударь? Фёдор Аркадьевич вам превосходное средство от нервов пропишет! Будите Заворскую. Попробуем извлечь вас отсюда. Но уж, простите великодушно, не через двери.

Сзади заворочалась Ольга и тихо окликнула:

— Андрей? Ты с кем?..

— Уже проснулась! — радостно сообщил преподавателям Андрей. — А что делать-то будем? Вы нам пилку для решётки принесли?! Это наши кураторы, солнышко! Говорят, через окно нас вытаскивать будут, прикинь?! Господа маги тоже не в состоянии эту долбаную башню отпереть!

Господа маги под окном единодушно заскрипели зубами, а Ольга, вскочивши, кинулась к окну.

— Олег Витальевич! Вот здорово!

— А уж я вам как рад, Ольга Сергеевна! — раскланялся химик. — Надеюсь, вас сие приключение ума не лишило? От окошка теперь отойдите, а то заденет невзначай. К вам, сударь, тоже относится!

— Чем заденет? — полюбопытствовал Андрей. — Колдовать будете? А нельзя посмотреть?

— Делайте, что вам сказано, Карцев, и уймите своё словоблудие! — взорвался, наконец, Демуров. — Нет, вы полюбуйтесь, каков поганец! Быстро на середину комнаты — и обоим сесть на пол!

— А что происходит-то? — начал было Андрей, но Ольга потянула его от окна, и он нехотя повиновался.

— Крыша поехала, что ли?! — шёпотом спросила она.

Андрей плюхнулся на пол и, усадив её к себе на коленки, крепко стиснул:

— Последний поцелуй можно? Перед казнью?

— Кошмар! Ты чего им нёс?! Да пусти! Вот двинутый!..

— Ты представляешь, — сказал Андрей, утыкаясь ей в волосы, — Демуров предложил мне с Бельским гулять отныне! Чего-то мне такая замена не по кайфу! Как-то вот меня Бельский не привлекает! Если ориентацию сменить!.. Господа маги мне с этим не помогут, как считаешь? Когда от нервов вылечат?

— Дурак, — сказала Ольга, и он согласно закивал и принялся целовать её и щекотать, и она, наконец, засмеялась. Да гори оно всё, думал Андрей, целы и живы! Все монстры могут откусить — с нашими-то кураторами! Не кураторы — ангелы-хранители, понимаешь! Тут он представил Демурова в белой тоге и с арфой, и заржал в голос, но сразу заткнулся, потому что за окном взметнулся язык огня, а решётка исчезла.

Ольга удержала его, и, вцепившись друг в друга, они молча смотрели на творившийся фейерверк. Фейерверк продолжался минут пять — бесшумный и разнообразный, а потом в секунду пропал, и они услышали голос Демурова:

— Господа гимназисты!

За окном ничегошеньки не изменилось — кроме разве что внешнего вида ангелов-хранителей. Демуров, без сюртука, стоял, сунув руки в карманы брюк, около незабвенных кустов смородины. Олег Витальевич, со взъерошенными и мокрыми почему-то волосами, приставлял к окну деревянную лестницу самого обычного, дачного такого вида.

— Вы первой, сударыня! — сказал химик, задрав голову. — С пятой ступеньки прыгайте.

Андрей, немедленно проникшись, подсадил Ольгу на подоконник.

— А донизу нельзя спуститься? — опасливо спросила Ольга, глянув вниз.

— Я вас поймаю, — сказал Олег Витальевич. — Оля, быстрее!

Ольга нащупала ногой ступеньку и, слезая, стала считать вслух:

— Раз… два… три… четыре… прыгать?

Олег Витальевич кивнул и отпустил лестницу. Ольга прыгнула прямо ему в руки, но химик даже не качнулся. Поставил её на землю и подтолкнул к Демурову, но Ольга вывернулась, замахала Андрею:

— Тигр!

Андрей бросился к сумке, сунул в неё куртку, попытался запихнуть тигра, но тигр не помещался. В возне с тигром его осенило: паззл оставить! Он полез за коробкой, но сообразить в потёмках, какая из двух, не сумел и выкинул обе. Каждую не поленился пнуть и, довольный, вернулся к окну, держа тигра подмышкой (а ремень сумки перекинув через голову).

— Ках ме!.. Бросайте сюда! — сказал Олег Витальевич. — Что вы телитесь там, Андрей! Ах, ты!..

Он отскочил в сторону, а мимо его ног пробежал от башни тёмный всклокоченный смерчик — прямиком к Демурову, и Демуров, не меняя позы, вытащил руку из кармана. На пальце у него сверкнул красным перстень, кинул в смерчик огненную змейку: обвитый ею, смерчик взвился высоко вверх и рассыпался снопом искр.

— У-у! — сказала башня, и луна мгновенно налилась кровью, а за спиной сидевшего на подоконнике Андрея послышался явственный треск. Он глянул за спину и некоторое время ошалело следил, как столешница отрывается от пола, скидывает с себя одеяло и распахивает пасть — вместо зубов кривые янычарские клинки.

— Амц! — сказала пасть, и Андрей, опомнившись, внял призывам снизу: повернулся задом к луне и начал спускаться.

— Прыгайте, Карцев! Да прыгайте, говорю!!

Андрей добрался до седьмой ступеньки (он тоже считал их — но молча), и тут его шарахнуло — будто током, откинуло от лестницы, и он, перелетев через Олега Витальевича, грохнулся наземь, сильно стукнувшись затылком. Так сильно, что явившееся в вышине лицо Ольгиного куратора двоилось и расплывалось перед глазами.

— Идиот! — с чувством сообщил ему химик, помогая подняться. — Я же вам сказал!.. Идти можете?

— Могу, — сказал Андрей, ощупывая голову.

Он подобрал выроненного при падении тигра и завертел гудевшей головой в поисках Ольги. Но оглядеться ему не дали, едва не пинками загнали на заднее сидение ворчавшей за кустами машины, где он сразу же увидел искомое. Ольга была рядышком, смотрела на него отчаянными глазами, но вцепиться в любимого не решилась, забрала у него тигра и вцепилась в тигра. Машина рванула с места — неимоверно быстро, словно удирая от погони. Андрей крутнулся посмотреть — вдруг правда погоня? Но в затылок тут же воткнулся тупой гвоздь. Он сел прямо, а машина остановилась.

Всё тот же квартал вокруг; в лобовое стекло видна была и башня. Башня имела прежний уютный вид. Луна присутствовала тоже — обыкновенная, зелёная. Глядя на милый городской пейзажик, Андрей вспомнил: "Это, сударь, мы в городе! А вот вы…" Однако…

Сидевший за рулём Олег Витальевич откинулся на подголовник, а Демуров, открывши бардачок, извлёк оттуда фляжку, сделал несколько изрядных глотков и протянул фляжку коллеге. Наблюдая, с каким кайфом пьёт химик, — ведь явно спиртное! — Андрей не сдержался:

— А можно мне?

Олег Витальевич молча протянул ему заветное, а Демуров сей возвышенный поступок озвучил:

— Только не увлекайтесь.

— Да нет, я глоточек, — сказал Андрей и приложился. Во фляжке оказался коньяк (входит в традицию!), и от фляжки Андрей оторвался с трудом и сожалением.

— Выпейте и вы, — сказал Олег Витальевич Ольге, и Ольга отрицательно замотала головой. — Выпейте, говорю! Глоток хотя бы.

Ольга послушно отпила, старательно поморщилась и вернула фляжку. "Уже и тигру бы дали, — подумал Андрей. — Или мне его долю — до донышка бы добрать и вырубиться…"

— Фёдор Аркадьевич, — сказал он. — А что случилось вообще? Мы просто посмотреть зашли… А дверь закрылась.

— Вам, сударь, удалось попасть в весьма неприятное место, — сказал Демуров. — Это уметь надо, право слово…

— Там луна была красная, — сказала Ольга. — Мы не здесь были, да?

— Да уж наверно! — сказал Андрей. — А вот где, интересно?

— Сожалею, любезные мои, но удовлетворять пустое любопытство я не намерен, — отрезал Демуров. — Поберегите носы.

— Куда как любопытнее, что любезные наши живы и здоровы, — заметил Олег Витальевич.

— Не иначе фарт им выпал! — язвительно предположил Демуров. — А фарт известно, Олег, кому падает!.. Вам раньше не доводилось джокера из себя изображать? Неблагодарное дело, сознайтесь!

"Дуракам — счастье, это точно, — казнился Андрей, глядя на веселящихся магов. — С коньяку их, что ли, развезло? Или таки несладко в роли джокеров пришлось?.."

Прикончивши фляжку, господа преподаватели несколько помрачнели, и Олег Витальевич сказал:

— Но странно, однако!..

— Ночь на середине. — Демуров пожал плечами. — Вот помолчал бы Делик до утра — не пришлось бы нам и трудиться, пожалуй.

— А что бы было? — спросил Андрей, ощущая, как внутри проснулась и зашевелилась толстая холодная медуза. Гвоздь в башке, медуза в брюхе — а славный денёк выдался!.. — Съели бы, что ли?

— В общих чертах, — утешил Демуров.

— А что же она посреди города? Башня эта? — спросила Ольга. — Это сколько туда народу заходит!

— Туда!.. Ках шенцсмей[10]! — сказал Олег Витальевич, и маги засмеялись снова.

— А манок-то стоял тривиальнейший, — сказал Демуров. — Изящная работа.

— Полагаете, адресный? — спросил Олег Витальевич.

— Уверен, — сказал Демуров. — Фазан-то налицо. Едемте, Олег. Успеем переговорить.

— Спасибо, что вы нас вытащили, — сказала Ольга.

— Не стоит, сударыня, — откликнулся Олег Витальевич. — Впредь будьте осторожнее с заброшенными строениями, только и всего…

"Да шагу больше в город не ступлю, — поклялся себе Андрей, — а вдвоём тем паче!"

Невыполнимая, ясно, клятва, но помечтать-то, что же…

3

Машину (тёмно-синий "Лексус", ничего фантастического) оставили за оградой; входили в неприметную калиточку напротив стадиона. От калиточки вела на территорию узкая аллейка, так что продираться сквозь сосны не пришлось. У стадиона разделились на пары: Олег Витальевич пошёл с Ольгой, Демуров — с Андреем, причём обоих подопечных вели за ручку, тут уж ассоциации с детским садиком и невыспавшейся, опаздывающей мамой были абсолютно уместны. Андрей несколько раз оборачивался на барышню: барышня шла быстро, по сторонам не глядя и задрав, по обыкновению, нос. На затылке у неё прыгал растрепавшийся за ночь хвост, перетянутый резинкой, из-под курточки свисал хвост тигриный, рыжий в полосочку. На конце хвоста у тигра был кокетливый голубой бантик.

Когда Ольга из поля зрения пропала, Андрей принялся разглядывать сад, в надежде на что-нибудь эдакое. В присутствии Демурова (ангела-хранителя) бояться было нечего, а ведь любопытно — что ж у нас в саду? Отчего запрет на ночные прогулки? Сад казался вполне обычным, но ангел-хранитель тянул Андрея за собой и даже пару раз обругал за медлительность — не то торопился, не то и впрямь имелось в округе опасное и таинственное. Идти подобным образом было ужасно неудобно — то ли дело с Ольгой! — и надоевшая за день сумка колола бок. Колола чем-то твёрдым и маленьким — а ведь паззлом, дошло, наконец, до Андрея. Но удивляться он уже не мог. Привык.

В холле общежития Демуров отпустил воспитанника и обрушился в первое подвернувшееся кресло. За креслом неярко загорелся светильник, на столике, приглушённо звякнув, возникла пепельница. Демуров вытянул ноги и достал сигареты.

— Устал я от вас, Андрей Евгеньевич, — сказал он. — Есть хотите?

— Хочу, — немедленно согласился Андрей.

— Что-нибудь конкретное?

— Всё равно.

— Прекрасно… Присаживайтесь.

Андрей уселся и взял со столика образовавшуюся чашку. В чашке был не чай — трава какая-то, и он невольно поморщился.

— Пейте, пейте, — велел Демуров.

Голова перестала болеть с первых глотков, и Андрей принялся жевать наколдованные бутерброды. В руке у Демурова тем временем появился высокий стакан, и господин маг осушил его до половины. Запахло спиртом. "Умаялся, однако, мужик", — подумал Андрей, завистливо принюхиваясь. Может, напьётся и с пьяных глаз простит? А может, наоборот. Готовый ко всему в треклятой башне, в гимназии Андрей расслабился — совсем не хотелось завершать разнообразное воскресенье розгами. А поделом бы, пожалуй!.. Ещё уроки, вспомнил он и спросил:

— А сколько времени, Фёдор Аркадьевич?

— Четвёртый час, — ответил Демуров. — Тяжёлый день у вас завтра, сударь, верно?

— Я не успел ничего выучить, — осторожно сказал Андрей.

— Разумеется. Я могу, впрочем, освободить вас от занятий, но, боюсь, смысла в этом особого нет.

Четыре раза, значит, в кондуит попаду, прикинул Андрей. Если только Стрепетов сжалится… Терзания эти, видно, отразились у него на лице, и Демуров усмехнулся.

— Что у вас завтра, кроме моего предмета?

— Латынь, химия и физика.

— Олег Витальевич вряд ли вас спросит, а с остальными я, вероятно, сумею договориться. Справитесь с долгами за завтрашний вечер, надеюсь?

— Да! Спасибо, господин учитель.

— Ветерок. Голова в порядке?

— Да, благодарю вас.

— Тогда побеседуем, — сказал Демуров и отставил стакан. — Вы сами-то ничего не хотите мне сказать?

— О чём?

— Андрей. Меня мало интересуют секреты моих подопечных — до тех пор, пока не несут им опасность. Вы в полном праве наживать неприятности, не спорю. Но извлекать вас из них — назовём это так — моя прямая обязанность. Лучше бы вам поставить меня в известность.

— У меня нет неприятностей, — сказал Андрей.

— Я вас умоляю, сударь!.. Сформулируем иначе: во что вы ввязались? Так доступнее? Вы, надеюсь, понимаете, что в следующий раз я могу и не успеть?

"Хороший вопрос, — подумал Андрей. — Риторический…"

Ангел-хранитель покуривал, рассеянно взирая на дымок, и не торопил его с ответом. Смертельно хотелось всё ангелу-хранителю рассказать, переложить на широкие магические плечи корзинку с камнями и, облегчённо вздохнув, предаться учёбе в ожидании блестящего будущего.

Он вспомнил: "Нажалуешься преподам — тут же твоего дружка сожру, понял?"

И особенно пикантно выйдет, ежели сидит перед Андреем сейчас не ангел-хранитель, а совсем даже наоборот. Колдуны-то — в гимназии… Вполне можно предположить, что записки, монстры и иже с ними — работа именно Демурова. Башня вряд ли, в башню они зашли, считай, случайно — действительно ведь, покурить! Но зачем бы Демурову их из башни вытаскивать? Милое дело — всех зайцев убить за раз… Из-за Олега Витальевича, дабы подозрений не вызвать? Вполне… Но одной пакостью, пожалуй, стоит его озадачить, тут криминал какой — никакого тут криминала….

— Фёдор Аркадьевич…

— Да, сударь. Я полон внимания.

— Я не могу рассказать вам о своих… неприятностях. Хотел бы, но не могу. Но вот… В общем, вот.

Андрей полез в сумку за паззлом. Паззл, точно, был тот самый, великодушно подаренный на добрую память, в изрядно уже помятой коробочке. Достал, сука! Вот пусть господин маг взглянет. Им, магам, виднее.

— Я вам тогда ночью немного не договорил.

— Я догадываюсь.

— Вы, наверное, знаете, что мои кошмары были всё-таки ни при чём.

Демуров кивнул. Он, стало быть, будет молчать, а я, стало быть, должен выкладывать, — великолепно!..

— Эта коробочка появилась той ночью. После монстра. В ней паззл, но он не соответствует картинке. Тоже монстр какой-то получается, мне не по себе стало… Я пытался её сжечь, собственно, и сжёг, но она утром опять на столе оказалась. Я и в городе её оставлял, и в башне тоже выкинул. Но она всё время появляется. Ничего такого, наверное, но… Вы не посмотрите?

Демуров повертел коробочку, высыпал содержимое и легонько постучал по столику пальцами. Паззл мгновенно сложился: змейки и глазки.

— Андрей Карцев, — сказал Демуров, и Андрей отвесил челюсть: на картинке появился его собственный портрет.

— Ух ты!..

— Ричи Блэкмор, — сказал Демуров, и паззл изменился снова, нарисовавши на себе великого гитариста.

— А можно мне? Надо имя назвать, да? Фредди Меркьюри! Ух ты! Стивен Кинг!

— Это всего лишь игрушка, сударь, — сказал Демуров и снова стукнул по столику. Паззл, обратившись кучкой картонок, втянулся в коробку. — Необычная для вас, но не более чем. Правда, изображение было установлено, но ничего опасного нет. Что ж вы сразу не сказали? Я подумал, кто-то из гимназистов вам сей фокус презентовал.

— Фокус? — переспросил восхищённый Андрей. — Это в магазине фокусов такие продают, да?

— Добрались уже до магазина?

— Да-а… Только там справку требуют, что я в гимназии учусь…

— Справку возьмите у директора, — сказал Демуров. — И я хотел бы иметь возможность осматривать приобретённые вами игрушки. В силу сложившихся обстоятельств.

— Хорошо, — сказал Андрей.

— А сей предмет я у вас заберу, если позволите.

"Хоть испепели, — подумал Андрей. — Всё равно такой куплю. Однако игрушка-то не простая, зачем бы ему тогда?.."

— Конечно, — сказал он. — Я и хотел от неё избавиться. Спасибо!

— Да не за что, — сказал Демуров. — Более моя помощь ни в чём вам не требуется?

— Нет, — вздохнул Андрей.

— Уверены?

— Уверен.

— Очень жаль, — сказал Демуров. — Что ж, полагаю, мы ещё вернёмся к этому разговору. А теперь расстанемся, сударь. Утро скоро.

Он поднялся, и Андрей, встав тоже, спросил, не поверив счастью:

— А вы ко мне разве не подниметесь? То есть…

— Не сегодня, — сказал Демуров. — Я непременно запишу вас в кондуит. В минувшем приключении вы, разумеется, не виноваты, но за ваше хамство, сударь, уж будьте любезны отвечать.

— Господин учитель, извините меня, а? — сказал Андрей. — Я, конечно, вёл себя… Я очень вам благодарен.

— Я ваш куратор, Андрей. Вы можете обращаться ко мне с любой проблемой.

— Я понял, — сказал Андрей. — Спасибо, Фёдор Аркадьевич.

Демуров отмахнулся и пошёл к выходу, и Андрей, прищурившись, мысленно нарисовал нимб вокруг его головы. Нимб вышел ничего себе — очень даже приличный…

Поднявшись на свой этаж, он поклонился сэру Шелтону, сильно надеясь, что историк в курсе и репрессиями заниматься не станет.

— Нагулялись, сударь? — поинтересовался историк.

— Я, господин учитель, не нарочно! Я уроки сейчас буду делать, — покаянно сообщил Андрей, стараясь быть милым. — Вы не позволите мне к Делику заглянуть на минутку? — отважно спросил он, совершенно не рассчитывая на согласие. — Я боюсь, что он не спит из-за меня, потому что… Пожалуйста!

— Загляните, — разрешил сэр Шелтон после недолгих раздумий. Что за ночь — все добры безмерно!..

Впрочем, сил удивляться у Андрея уже не было — да ни на что уже не было никаких сил, но он действительно опасался, что Никита не спит. Не каждый день ведь друзья с прогулки не возвращаются!

Никита спал — скорчившись на подоконнике, и в который раз за эту ночь Андрей ощутил себя жуткой свиньёй. Он потряс Никиту за плечо:

— Э-эй!..

Никита открыл глаза и заулыбался:

— Целы?!

— Ещё бы! Ложись давай.

— Ага… Андрей, я вас сдал, ты понимаешь…

— С ума сдурел — извиняться? — весело сказал Андрей. — Если б не ты!..

Ах, долгой, долгой выдалась ночь! И сладко провожать её дремотным и благодушным взглядом — на рассвете, раскинувшись в кресле, выучив химию и алгебру, дабы сделать приятное тем, кто вынудил ночь завершиться вот так — покоем, комфортом… Сигаретку бы ещё да в школу не ходить… эх!..

Глава 9 (Ольга)

Что позволено тиграм

(а если и не позволено, так им на это глубоко наплевать)

— Что это вы с моей коровой делаете? Я её не для того брал, чтобы вы её за хвост тянули. Нашли развлечение! — Ты свою корову на цепь посади, — говорит дядя Фёдор. Кот упирается: — Это же не собака, чтобы на цепи сидеть. Коровы, они просто так гуляют. — Так это нормальные коровы! — кричит Шарик. — А твоя корова психическая!

Э. Успенский. "Дядя Фёдор, пёс и кот"

1

— Союз cum в значении "так как", "потому что" присоединяет предложения причины и называется cum causale. При cum causale ставится…

"Дорогой Белый Кролик! Как твои дела? Надеюсь, что ты здоров, а что жив — знаю точно, потому что со мной всё в порядке…"

— …ставится coniunctivus. Времена — по consecutio temporium: Quae cum ita sint (essent) — "раз это так, то"…

"Спасибо тебе огромное за предоставленного телохранителя! Я, конечно, не Уитни Хьюстон, но телохранитель ничуть не хуже Кевина Костнера, даже немного похож. И он в меня влюблён. Надеюсь, тебе, Белому Кролику, это по душе, а если и нет, то извини, всё равно уже поздно".

— "Themistocles, quod non satis tutum se Athenis videbat, Corcyram demigravit".

"Мы тебя обязательно найдём, ты не сомневайся, даже если ты сидишь в какой-нибудь башне. Нас из башни спасли вчера крутые волшебники — а тебя, наверное, такие же туда и засадили. Мог бы и сказать, кто именно!"

— "Corcyram demigravit"…

"Может быть, тебе будет интересно узнать, что я абсолютно счастлива благодаря твоему другу Андрюшке…"

— Фемистокл переселился на Коркиру, так как не чувствовал себя в достаточной безопасности в Афинах

"Это Фемистокл зря… — подумала Ольга. — В Афинах никто бы не мешал целоваться, верно? А где тут, собственно, "cum"? Нет, зря я на латынь пошла, ведь разрешили же первые две пары пропустить!.."

— Госпожа Заворская, я сильно подозреваю, что ваши эпистолярные экзерсисы не имеют к теме урока ни малейшего отношения. Если уж вы явились в класс, будьте любезны не отвлекаться!

— Извините, господин учитель!

"…Андрюшке, он, как положено пирату, похитил моё сердце…"

"Фу, какой штамп!.. Прямо для любовного романа, но я не собираюсь писать эту фразу в сочинении и сдавать мистеру Хендриджу. Но себе-то, самой себе можно сказать именно так! Ещё тигру можно — непременно вечером скажу тигру…"

— Следующее замечание я изложу письменно, сударыня.

— Да, господин учитель!

"Не пойду на историю — в кои-то веки прогулять можно! Лучше справку для магазина возьму и посижу в библиотеке…"

Постучать в кабинет директора оказалось слабо. Ольга вздыхала, переминалась с ноги на ногу у двери, поминая предыдущий визит, и уже решилась было отложить получение справки до пятницы. Или до субботы даже. Или нет! Попросить Олега Витальевича — пусть возьмёт! Но тут дверь открылась, и Ольга увидела директора: директор стоял прямо перед ней, и в руке у него дымилась большая чашка.

— Минут десять уже мою дверь изучаете, сударыня, — сказал директор и отхлебнул из чашки.

Ольга быстро присела в реверансе:

— Доброе утро, господин директор!

— Неплохое, — согласился директор. — Но не полагается ли вам в это замечательное утро присутствовать в классах? Звонок давно был.

— У меня сейчас история, но Олег Витальевич разрешил мне пропустить.

— Послал ко мне?

— Нет-нет! Я вообще-то в библиотеку иду! Мне там по химии надо доучить… Мне… я хотела взять справку. Если вас не затруднит! Но я могу зайти позже!

— Прошу вас, — сказал директор и посторонился.

Ольга прошла мимо него в кабинет, остановилась на середине и скосила глаза на шкафчик со статуэтками. Шкафчик был на месте — ничуть не подозрительный.

— Присаживайтесь, сударыня, — сказал директор, закрывая дверь. — Кофе будете? — осведомился он, подталкивая Ольгу к креслу около стола. — Вы какой предпочитаете?

— Благодарю, не надо!

— Чашечку, — сказал директор, устраиваясь напротив неё. — Со сливками и орехом, верно? Или крепкий? Ночь у вас, вижу, была долгая. Вот сигаретку, не обессудьте, предложить не могу!

— Я не курю!

— Конечно, сударыня! А я, если позволите, трубочку… Мне давно хотелось побеседовать с вами! Но время! Время — столь философская категория!.. Смею ли рассчитывать, что вы не держите на меня обиды, мадемуазель?

— За что, господин директор?

— Как же! Печальная история с вашим наказанием!.. Прошу вас, попробуйте, — не чересчур сладко?

Ольга взяла чашку (синюю, с золотым ободком) и осторожно глотнула. Кофе был вкусный — даже лучше, чем в столовке. Иметь бы ещё гарантию, что господин маг не подмешал туда каких-нибудь галлюциногенов!..

— Просто кофе, — сказал директор, наблюдая за её терзаниями. — Я вас так напугал, сударыня? Поверьте, поступить иначе я тогда не мог. Лишиться столь талантливой гимназистки! нет, душа моя, это было бы куда как печальнее!

— Я понимаю, — сказала Ольга.

— А кофе мы уже пили вместе, помните? Право, не стоит меня подозревать.

— Извините, господин директор.

Ольга отпила ещё глоточек и завозилась в кресле, устраиваясь поудобнее. Сама ведь хотела с ним поговорить — так лови момент!

— Должен признаться, вам удалось меня удивить. Вы продемонстрировали весьма неординарное восприятие моего… гм… моей коллекции, — сказал директор, указывая трубкой на шкафчик. — Стеклянные храмы!.. Ну-ну, мадемуазель! Я не собираюсь вас гипнотизировать! Мысли вслух, не более. Давайте-ка о деле. Вы ведь пришли по делу?

— Да! Да, господин директор! Мне нужна справка, что я учусь в гимназии.

— Зачем же?

— Я зашла в один магазин, и вот там…

— Ах, продажа фокусов! — воскликнул директор. — Милейшее заведение, уверяю вас. Множество любопытных вещиц! В излишке даже…

Он положил трубку в пепельницу и полез в стол.

— Господин директор…

— Да, сударыня?

— Скажите, а если бы меня исключили? Я бы тогда домой вернулась?

— Вне сомнений, — уверил директор. — Не по степям же бродить в столь юном возрасте!

— А скажите… А многих исключали?

— Отнюдь, — сказал директор и принялся заполнять добытый бланк, макая перо в чернильницу. Перо было самое настоящее — гусиное, наверное! Ольга даже засмотрелась. — Но инциденты бывали, конечно… К чему такие вопросы, дитя моё? Вам вряд ли грозит исключение. Ведь в действительности вы не хотели покидать гимназию? Вам нравится здесь?

— Очень, господин директор. А в этом году никого не исключали? Или в прошлом?

— Вас интересует кто-то конкретный, сударыня?

— Ну… да, пожалуй. Я думала, что встречу здесь одного знакомого.

— Его имя?

— Алексей Гаранин, — сказала Ольга. Как в пропасть прыгнула.

Что, если перед ней сидит враг — ведь кто-то из преподов и есть враг, почему не директор? "Не чините себе осложнений и воспользуйтесь добрым советом… незамедлительно покинуть пределы гимназии и города… не вводите во грех…" — вспомнила Ольга. Но ведь это директор притащил её в гимназию — а значит, нет оснований его подозревать, верно? И уж он-то точно знает, кто тут учился, а кто нет.

Холодный ветер резанул лицо и убрался в сторонку, а в пропасти обнаружилась страховочная сетка, упруго выгнулась навстречу и выкинула обратно — директор и бровью не повёл.

— Такой господин в гимназии не учился, — сказал он после недолгих раздумий. — Сожалею, но нет. Тоскуете по дому, вероятно?

Невинное это предположение поставило Ольгу в тупик. Говоря откровенно, о доме она и думать не думала — до того ли!.. Но на проявленную заботу следовало реагировать, и она изобразила на лице ожидаемые собеседником чувства.

— Немножко. А каникул здесь не бывает?

— Обязательно даже бывают. Зимние и летние вакации, но, увы, вам придётся провести их в гимназии.

— Я понимаю, господин директор.

— Не печальтесь, мадемуазель! Вакации есть вакации — полагаю, вы не соскучитесь. Вас ждут новогодние балы — и не только в гимназии.

"Надеюсь, не утренники во Дворце Пионеров, — подумала Ольга. — Чертовски было бы круто!.."

— Да и магазин фокусов доставит вам немало удовольствий, — со вздохом сказал директор. — Вот ваша справка.

Ольга взяла плотный бумажный квадратик. Ничего особенного — "действительно является… классической гимназии…", печать самая обыкновенная, круглая…

— Благодарю, господин директор, — сказала она, вставая и делая реверанс.

Господин Айзенштайн поднялся тоже и, обогнув стол, легонько щёлкнул Ольгу по носу.

— Секундочку, мадемуазель. Вы уверены, что не хотели бы взглянуть на мою коллекцию ещё раз? без скорбных, разумеется, последствий?

— Я подумаю, — сказала Ольга, отступая.

— Опять напугал? — весело спросил директор. — Станешь теперь изводиться — не зашлёт ли меня злой директор в жуткие места? Я пошутил, ребёнок. Ветерок!..

— Я и не боюсь, — сказала Ольга. — Я, правда, подумаю, — пообещала она почти искренне.

— Вот и славно. Я действительно мог бы показать тебе кое-что интересное. В качестве компенсации. Ты ведь ожидала от гимназии совсем иного, верно? Тайны, подземелья, договора, подписанные кровью!.. Сильно разочарована?

— Совсем нет, господин директор, — сказала Ольга. Знал бы он!..

А он и знал — посерьёзнел вдруг и указал Ольге на кресло.

— И в самом деле! Я осведомлён о твоём приключении — но вкратце. Не расскажешь подробнее?

Как тут было отказать? Ольга присела снова и изложила ночную сагу, стараясь — по мере сил — не преувеличивать. Тем не менее, башня в её интерпретации событий вышла оплотом тёмных сил во мраке Хаоса, кураторы — великими воинами при лазерных мечах, а Андрей Карцев — хранителем драгоценного сокровища в обличье Ольги Заворской. Мы, мол, и сами не лыком шиты, можете выкусить вместе с вашими коллекциями!

Директор не подкачал: слушал, глаз с Ольги не сводя, в нужных местах восторгался и даже рукоплескал. И трубка, забытая в хрустальной пепельнице, давно погасла. Наконец, Ольга выдохлась и скромно призналась:

— Ну, это я немножко ещё придумала.

Смертельно хотелось директора потрясти — указав заодно, что глупенькие гимназисты, выловленные полуголыми в степях, фантазией отнюдь не обижены. В отличие от крутых магов в больших чинах, только на убогий гипноз и способных. Да!..

— Браво, ребёнок! — сказал директор. — Чувствую, твоему куратору нелегко с тобой придётся. Будем надеяться, столь бурное воображение учёбе не повредит. И, вижу, ты таки встретила своего принца? Тоже занятиям не на пользу…

— Что вы, господин директор! Какие принцы в школе! Просто мы гуляли вместе.

— Верю, — сказал директор. — Но всё же развлечения подобного рода отнимают массу времени! Пожалуй, я помогу тебе немного сэкономить — в благодарность за отменный рассказ.

И в ту же секунду Ольга оказалась за столиком в библиотеке. На столике громоздились книги, а прямо перед носом лежал учебник химии, открытый на нужном параграфе. В учебник была вставлена закладочкой свежевыданная справка. Ольга вздохнула, облокотилась на стол и уставилась в учебник.

"Если у одного атома имеется неподелённая пара d-электронов, а у другого вакантна p-орбиталь, то возможно образование так называемой дативной связи…"

Строчки задрожали, расплылись и обернулись синей чашкой с недопитым кофе.

— Чуть не забыл, мадемуазель! — сказал господин Айзенштайн. — А впрочем, ни к чему это всё.

Он махнул рукой и принялся выколачивать трубку.

— Прошу прощения!

"…связи, обусловленной переносом d-электронов…" Душевное вам спасибо, господин директор, за такую романтику!..

Невыносимо долгим был этот день; часы же, проведенные в пиратском убежище среди камней и кустов, напротив, показались чересчур коротки. В девять вечера Ольга усадила на коленки тигра, и они принялись за уроки: почти до полуночи учили вчерашние, потом, до половины третьего, сегодняшние. Тигр слушал честно, не отлынивал, а вот Ольга над геометрией стала клевать носом, что было донельзя погано. Она плюнула, завела будильник на шесть — может, утром смогу! — и улеглась, обнявшись с рыжим. "Так и не придумала ему имя, — вспомнила она, засыпая. — Утром… придумаю утром…"

Но тигр сам представился Ольге — через полчаса после того, как она уснула.

2

Она сидела на тахте по-турецки, накрыв одеялом ноги, а тигр сидел на подушке, обвернув вокруг себя хвост, и они беседовали. Тигр на вид ничуть не изменился: рыжий, полосатый и пушистый. Только совершенно живой. Ольга и всегда знала, что игрушки на самом деле живые, но даже во сне пообщаться с ними не удавалось. Сны у Ольги были сюжетные, богатые событиями, — не до разговоров! А вот сегодня просто шла беседа, неспешная и подробная. Наверное, потому, что приключений хватало наяву. И теперь Ольга обсуждала с тигром все перипетии минувшего выходного.

Тигр был свидетель и соучастник, единственный, с кем можно было правдиво поделиться накопившимися эмоциями. Звали его Флюком Тиргушмисом (можно просто Флюк, сказал тигр), и если бы Ольга не спала — очень бы удивилась. До сих пор все свои игрушки она называла сама, и они против этого никогда не возражали. Мелочь, конечно, и Ольга — во сне — восприняла это как должное.

Тигр соглашался со всеми её выкладками. Тигр всё понимал, и тигру тоже понравился похожий на испанца мальчишка, в руках которого он побывал долгой вчерашней ночью. У мальчишки был приятный запах (что для тигров немаловажно), и мальчишка не дёргал за усы и не таскал за хвост (что было чертовски удивительно). Кроме того, мальчишка — да, точно, Андрюшка! — Андрюшка исключительно хорошо относился к Ольге, а Ольгу тигр выбрал с первого взгляда, разве она не знает, что игрушки сами выбирают себе хозяев? По всему по этому тигр обрадовался, когда Ольга призналась, что любит этого самого Андрюшку.

Но всё-таки тигр плавно закруглил беседу о великой любви и поинтересовался, не скучает ли его новая хозяйка по дому? Второй вопрос за день; но тигру Ольга честно призналась, что если и скучает, то не особенно. Свинство, конечно, но скучать ей некогда. "Даже по игрушкам?" — удивился тигр. Ольга пригорюнилась, и тигр немедленно узнал, что ни единого зверя у Ольги дома не осталось.

Кукол Ольга не слишком любила, а вот звери были ей друзьями: большая компания, испытанная во многих делах. Командовал компанией серый мишка с лысинкой на животе, у мишки двигались лапки, а звали его Алёник (глупое имя, но на момент мишкиного появления Ольге было всего четыре года). Но прошлым летом, когда Ольга каникулярила у бабушки, мама отдала все её игрушки детскому саду. Слёз было — море, призналась Ольга тигру, только никто этих слёз не видел. Большая девочка, куда деваться!

— Ничего себе! — возмутился Флюк. — Тогда и правильно, что ты домой не рвёшься! Слушай, а хочешь повидать своих зверей?

— Ещё бы! — сказала Ольга. — А можно?

Тигр презрительно фыркнул:

— Мряф! Я и не то умею! — и полез под тахту. Под тахтой он провёл минут пять, а выбравшись, радостно заявил:

— Нам повезло! Они вовсе не в садике! Они теперь живут за семь морей, в лесочке. Поехали?

— Поехали! — обрадовалась Ольга. — А на чём?

— А вот на кресле, — сказал Флюк. — Сейчас, подожди…

Он спрыгнул на пол и начал осматривать кресло, а заодно разорвал немножко обивку, поточив об спинку кресла когти.

— Вполне подойдёт! — сказал он, наконец, и потёр лапки. — Залезай!

Ольга подумала мельком, что надо бы одеться, но тигр торопил её, и она забралась в кресло как была, в одной футболке и трусиках. А тигр распахнул настежь оконные створки и устроился у неё на коленках.

— Заклинашку знаешь?

— Не-ет…

— Ладно, сейчас… — Флюк подумал и нараспев затараторил:

Лети, лети за моря,

Кресла лёгкая моя!

Ты помчись как лепесток,

Через запад на восток,

Через север, через юг!

Только ты не делай круг,

Отыщи нам поскорей

Потерявшихся зверей!

Семь морей и десять гор,

Я хозяйка, а не вор!

Кресло зашевелилось, оторвалось от пола и замерло на уровне подоконника.

— Не летит, — шёпотом сказала Ольга.

— Мряф! — фыркнул Флюк. — Ты тоже скажи! Это же ты хозяйка! Давай скорей!

— Лети, лети за моря! — быстро сказала Ольга, и кресло, подскочив, стукнулось ножкой об оконную раму. — Семь морей и десять гор, я хозяйка, а не вор!

— Мутабор! — завопил тигр. — Мряф! Поехали!!!

Кресло вылетело в окно и, быстро набирая высоту, пронеслось над гимназийским садом с ужасающей скоростью. Ольга, вцепившаяся в подлокотники, только и успела заметить внизу несколько огоньков — но не оконных.

— Что это там горит?

— В саду у вас? — спросил тигр. — Пролетели уже! Другой раз посмотрим, — пообещал он. — Тебе не холодно?

— Нет, — сказала Ольга. — Только темно ужасно!

И сразу наступил день: сон (или тигр?) оказался очень покладистый.

Летели высоко — и будто бы над географической картой. На карте были леса, синие ленточки рек, степи — никаких тебе гор и морей! Совсем скоро кресло стало снижаться и приземлилось около маленькой речки. На берегу был невысокий, заросший ковылём холм, а в холме была дверка. Из дверки выбежал серый мишка с лысинкой на животе — Алёник!

— Ольга! Это наша Ольга! — закричал мишка, а Ольга спрыгнула с кресла и подхватила его на руки. Мишка оказался почему-то ужасно тяжёлым, она еле подняла его.

Общий восторг границ не знал! Она сидела на пригорке (который, кажется, ещё недавно был холмом; неважно!) в окружении своих зверей и гладила всех разом, а Флюк вертелся рядом, и его она гладила тоже, благодарная донельзя. Две собачки, Тотошка и Антошка, заяц Брям Василькин, утёнок Тим, и ослик Иквин, и слон Томпопрес, и все остальные — компания была в полном сборе. Только ковыль на пригорке оказался ужасно колючим, словно железными шипами усеянный. Но Ольга не обращала внимания ни на расцарапанные ноги, ни на то, что звери были ужасно большими — по пояс ей. И на каждом звере была перевязь для оружия, и на перевязях — шпаги, ножи и милицейские дубинки, а Флюк обещал привезти им луки, потому что без луков Ольгиным зверям жилось несладко.

— Нам бы в холм зайти! — тревожился ослик. — Пойдёмте в холм! Ведь набегут сейчас!

— Атака! Шпаги вон! — закричал Флюк. — К бою готовьсь!

— Прикройте Ольгу! — закричал мишка Алёник.

И тут на пригорок полезли со всех сторон странные человечки. В проволочных руках у человечков были луки, а на головах у них были жёлтые шлемы, и в каждом шлеме — круглые дырки для глаз. Один из человечков натянул лук и завизжал:

— Вот она! вот попалась! Замри!! — Он повернулся к остальным и скомандовал: — Ловите!! Стреляйте!!!

В его шлеме было не две дырки, а четыре; увидев это, Ольга человечков узнала: "Мои пуговицы! Жёлтые пуговицы! Этот, главный, — с маминого плаща!.." Главная пуговица выстрелила, и Флюк, прыгнув навстречу стреле, поймал лапками, повис в воздухе, а пуговица схватила его за хвост. Тигр взвыл — и на пригорке всё смешалось в кучу, орущую и дерущуюся. Только несколько зверей окружило Ольгу, отбивая дубинками и кинжалами сыплющиеся в неё стрелы. А Ольга не могла шевельнуться, словно это она была игрушкой — единственной игрушкой из всей компании.

Алёник сцепился врукопашную с четырёхдырочной пуговицей, вырывал у неё лук, а пуговица верещала:

— Убью! Пусти! Вот она, вот она! Предательница! Теперь всех вас убьём! Пусти, ублюдок плюшевый, а-а-а!!!

Звери подхватили неподвижную Ольгу, потащили её вниз с пригорка, усадили в кресло и кинулись назад, а Флюк остался, прыгнул к Ольге и начал её трясти:

— Говори заклинашку! Говори быстро! Им долго не продержаться! Это же всё из-за тебя, бежим скорее! Заклинашку, мряф! Семь морей!..

— Я хозяйка… — прошептала Ольга, и кресло под ними качнулось. — Десять гор, я хозяйка, а не вор!..

Кресло взмыло вверх, и тигр, вскарабкавшись на спинку, мазнул по Ольгиному лицу хвостом:

— Отомри!

Ольга немедленно перегнулась через подлокотник, но пригорок был уже далеко внизу, и рассмотреть, что делалось в копошащейся на нём разноцветной куче, не удавалось. Тогда она заплакала, а Флюк, слезши к ней на коленки, обнял Ольгу за шею и ворчливо сказал:

— Вот ещё! Не бойся, они победят! Они каждый раз побеждают. Чего там — с дурацкими пуговицами справиться!

— Это боевые пуговицы! — сказала Ольга, всхлипывая. — Я ими играла, как в шахматы. Поле чертила… А жёлтую команду… — И она заревела ещё сильнее. — Я её потеряла! Во дворе! Они поэтому, да? Я же не нарочно! Я маленькая совсем была!..

— Перестань! — сказал Флюк, вытирая ей слёзы. — Хватит уже! Я привезу им луки, и ведь есть другие команды! Красная и сиреневая, да? Так с сиреневой и вовсе никому не справиться, не пропадут твои звери, не куксись! Я ж не знал, что там ещё пуговицы твои!

— Там тогда много кого должно быть, — всхлипнула Ольга. — Ещё ракушки из Евпатории… Шахматы я тоже теряла… И планетоход поломанный… Кошмар какой-то!

Тут тигр вдруг схватился лапками за усы и ойкнул:

— У тебя в плече стрела!

Плечо, действительно, саднило — не слишком сильно, и, покосившись, Ольга увидела торчавшую из футболки тонкую и короткую палку с оперением. И весь рукав в крови.

— Так мне и надо! — горько сказала Ольга.

— Ой, Ольга! Вот, мряф, попутешествовали мы!.. Я не хотел! Я же не знал! Не сердись на меня только!

— Я не сержусь, — всхлипнула Ольга и обняла рыжего авантюриста. — И вообще, это же сон. Просто зверей жалко…

— Зверей твоих никто не победит, не бойся! А меня ты теперь выкинешь, да?

— Ты что! — испугалась Ольга и перестала реветь. — Никогда! А ты не уйдёшь?

— Ни за что! — поклялся Флюк. — Мы ещё полетаем! Повезёшь со мной луки?

— Спрашиваешь!

— Тогда поехали лечиться! Мы уже почти дома! Мряф! А ну, направо и вперёд! — скомандовал тигр.

— Куда лечиться? — насторожилась Ольга и наконец-то посмотрела по сторонам.

Они и вправду были уже в гимназии — кресло, не сбавляя скорости, мчалось прямо на коттедж преподавателей.

— Флюк! Останови! Ты что делаешь! Мама!!!

Поздно: кресло, и попытки затормозить не сделав, с грохотом и звоном внеслось в одно из окон второго этажа (Ольга едва успела прикрыть руками лицо) и плюхнулось на пол. Сверху посыпалось дождём разбитое вдребезги стекло, а Ольга вылетела вместе с тигром из кресла и покатилась по полу.

И проснулась.

Наверное — потому что, проснувшись, обнаружила себя в незнакомой комнате, на усеянном стеклом ковре, перед огромной кроватью с ворохом подушек. С кровати соскочила мадам Окстри и, не обращая внимания на осколки, кинулась перед остолбеневшей Ольгой на колени.

Мадам была, кажется, совершенно голая и спешно заворачивалась в какую-то прозрачную тряпку. А за спиной мадам рывком сел на постели мужчина — тоже безо всякой одежды, и в мужчине Ольга с ужасом узнала Демурова.

— Доброе утро, — сказала Ольга и, вцепившись в неподвижного тигра, зажмурилась в отчаянной надежде, что сон продолжается.

— Твою мать! — рявкнул Демуров.

— Оля! Ках ме! У неё стрела в плече! — вскрикнула мадам.

Фигушки вам, а не сон. Ой, мама, что же теперь будет!..

3

Суета была страшная: суета и толкотня. Создавали суету и толкотню преподаватели: ни в коем случае не Ольга. Сбитая с толку, она никак не могла сообразить — спит или не спит. Вот если б и Флюк бегал вокруг неё, тогда ясно: сон, но Флюк не шевелился, молчал и выглядел самой обыкновенной игрушкой. Демуров бесцеремонно отшвырнул его в сторону, и Флюк лежал теперь на кровати, свесив голову, смотрел в никуда зелёными стекляшками глаз, а Ольга мысленно звала его, уговаривала и отчитывала: ясно было, что кресло в квартиру мадам направил именно Флюк. Может, и не конкретно к мадам целил, но к преподавателям точно, раз лечиться… Значит, сон, потому что кресло пребывало тут же. Как и разбитое окно. Как и стрела в Ольгином плече. Как и сама Ольга.

Лечить её стали не сразу. Мадам первые минуты способна была только хлопать длиннющими ресницами и бессвязно ужасаться. Математик же, ругаясь сквозь зубы, одевался, забыв даже приказать Ольге отвернуться. Она на него и не смотрела, потому что мадам тормошила её, ощупывала, спрашивала что-то — безуспешно, Ольга находилась в полном ступоре.

Одевшись, наконец, Демуров мадам отодвинул, перенёс Ольгу на постель, выдернул стрелу — абсолютно безболезненно — и принялся вытряхивать Ольгу из футболки. Сопротивления он и не заметил — куда там! Ну и ладно! Врачей не стесняются — во сне тем более, а она ведь спит, верно?

Считать себя спящей оказалось удобно: без разницы, что там со мной делают! Ничего особенного, впрочем, не делали: только смазали плечо и царапины на ногах чем-то холодным, с резким запахом полыни. Мадам, сменивши прозрачную тряпку шикарным халатом, сидела на пуфике в изголовье кровати и нервно курила, наблюдая за процессом лечения. Закончив процесс, Демуров накрыл Ольгу одеялом, отобрал у мадам сигаретку и приступил к допросу.

Сон? В подробностях, сударыня. Ольга честно изложила подробности, начав с полёта на кресле и ни словом не обмолвившись о тигре. Если бы тигра (в очередной раз отброшенного и сиротливо лежавшего теперь среди останков оконного стекла) здесь не было, она бы рассказала всё, но тигр был, и Ольга боялась его подставить. Поэтому рассказ вышел косноязычен и мало похож на правду; но ведь она излагает сон, а сон может быть сколь угодно невероятным и плохо запомненным.

Но Демуров так не считал, и мадам Окстри, судя по скептическому выражению лица, тоже.

— Лжёте, Ольга Сергеевна. Весьма с вашей стороны неумно! Попробуйте ещё раз — кстати, вы одна путешествовали?

Задав сей вопрос, Демуров ощутимо напрягся — и Ольга тоже, а мадам вдруг поднялась с пуфика и присела на корточки перед валявшимся на ковре тигром.

— Молчите? И кто же вам компанию составлял? С ним, надеюсь, всё в порядке?

— Думаю, да, — сказала Ольга и покосилась на мадам. Мадам взяла тигра и принялась расправлять ему усы. Догадалась, не иначе!..

— Уже хорошо. Карцев, полагаю?

— Нет, — удивилась Ольга.

Демуров посмотрел на неё пристально — и расслабился.

— А кто же? — спросил он совершенно другим тоном. — Не вынуждайте меня выяснять этот вопрос неприятными для вас методами.

— Тигр, — сказала Ольга шёпотом.

— Кто?..

— Игрушка, — сказала мадам. — Ках цирсшенсмей[11], Фарид, как же мы сразу не поняли! Взгляните!

Ольга зажмурилась, изо всех сил прося у тигра прощения. Минута; другая — долгие, кошмарные минуты, а потом Флюк негодующе мяукнул, а мадам рассмеялась.

— На полную мощность! И регулятор мёртвый, — сказал Демуров. — Чего и ждать!.. Где вы это взяли, Заворская?

— В магазине, — пискнула Ольга. — Где фокусы…

Пауза. Ольга приоткрыла один глаз и обнаружила на лице математика блаженную улыбку.

— Не-мыслимо! — сказал Демуров. — Не верю ушам своим! Уж теперь мы приневолим старого беса закрыться. Я сколько лет!.. Великолепно, Кора! Более безупречного повода и представить трудно!

— Разделяю вашу радость, — сказала мадам. — Но умерьте эмоции. Не может этого быть. Магазин фокусов, Оленька? Скажите, вы справку в нём предъявляли?

— Нет… я её только вчера взяла. Я его просто купила, с полки, без справок.

— Час от часу не легче, — с удовольствием сказал Демуров.

— Полагаете, Вольдемар впал в маразм? — спросила мадам. — Кодировки нет. Работа ручная. От Вольдемаровой игрушки шерстинки бы не осталось! Пари, Фарид? Десять против одного.

Демуров внимательно посмотрел на тигра, сунул его мадам и тяжело вздохнул.

— А любопытные первокурсники у нас в этом году! — весело сказала мадам. — Вы не находите? Горленко, Терентьев, Карцев ваш, и Олегу, вижу, досталось! Прелестно!

— Я вот ваши восторги не в состоянии разделить, мадам, — сухо сказал Демуров. — Это вам развлечение, у вас кураторства нет.

— Ханжа, — сказала мадам. — Сноб, ханжа и зануда.

— Ведьма, — отпарировал Демуров и, глянув на Ольгу, кашлянул. — Вот что, Кора, оденьте вы барышню и отведите в интернат. Олегу я сам скажу. Позвольте-ка…

Он снова взял тигра, и Ольга не выдержала:

— Вы его заберёте, да?! Ой, пожалуйста, не надо!..

— Вы, сударыня, вознамерились каждую ночь стёкла бить в гимназии? — поинтересовался Демуров. — Увольте уж! И так с вами проблем несчитано!

— Да перестаньте! — вмешалась мадам. — Регулятор починить — минутное дело! Не волнуйтесь, Оленька, никто вашего тигрёнка не заберёт.

— Кора!

— Я поставлю на минимум! Вам что, Фарид, жалко, в самом-то деле? Пусть девочка летает на здоровье! Будет просто сон, без эксцессов, или вы мне не доверяете?

— Вам-то?.. Нет уж, дорогая, я лучше сам поставлю. Держите, Заворская, вашего тигра! Только не засыпайте с ним, умоляю! Я вечером к вам зайду, отрегулирую… Чем бы ещё я мог заняться сегодня! Решительно ничего смешного, мадам!

Они вышли из комнаты, продолжая переругиваться, а Ольга, прижав к себе Флюка, села на кровати и уткнула нос в рыжую шёрстку. Так он волшебный! Так он на самом деле разговаривать может! Вот это да!..

Но уже в общаге мадам Окстри объяснила ей, что тигр — всего лишь игрушка, да, магическая, но никоим образом не живая. Вроде видеомагнитофона — только для снов. Прибежавший вскорости Олег Витальевич слова мадам подтвердил, но ни мадам, ни куратору Ольга не очень поверила. Да, конечно, им, магам, виднее, но они-то с Флюком не общались, на кресле не летали и заклинашек не твердили! А ведь про беседы и заклинашки она никому не говорила — и не собирается! Вреда ей тигр никакого не причинил, и что путешествие их было только сном, Ольга уже не думала. Последние сомнения отпали, когда в комнате появилось кресло — возникло себе на обычном месте, вот только никто из магов не потрудился убрать с него отметины Флюковых когтей. Ничего себе — сон! Особенно концовка!

Концовку сна она тщательно перебрала в памяти, отмокая в ванне, когда преподаватели, наконец, оставили её в покое. Время оказалось — половина седьмого утра! А пропустить первые две пары Олег Витальевич ей на этот раз не предложил.

Концовка была крутая! Вспоминая голых и напрочь обалдевших преподов, Ольга смеялась так, что чуть водой в ванне не захлебнулась. Правда, разговор у них был не слишком смешной — и чертовски жаль, что мало понятный! Но она хорошо его запомнила, надо будет пересказать Андрюшке — сегодня же. И выяснить в магазине, почему ей продали волшебную игрушку. По ошибке? Правда, мадам утверждала, что продали обычную, а потом подменили, но это, конечно, полная чушь! Кто подменил? Где? Когда? Если в башне…

"Нет, я тут доучусь, — думала Ольга, собираясь на занятия. — Интересно же! Потом, вот отрегулируют мне тигра — и прощай путешествия? А луки кто моим зверям привезёт? Пусть это хоть сто раз сон, но луки-то мы обещали!.. А была бы я магом, фиг бы мне чего отрегулировали! И почему, интересно, Демуров назвал мадам ведьмой? Просто так — или она действительно?.. Нет, нет, я отсюда ни шагу. Если заниматься как следует — так и проблем никаких, а потом, Андрюшка! Без него я точно никуда…"

Тигр, чмокнутый в нос и усаженный в кресло, смотрел печально, и Ольга помахала ему с порога:

— До вечера, рыжий! Мы ещё полетаем!

***

Флюк же, оставшись один, потянулся, встряхнул по очереди всеми четырьмя лапками и принялся тщательно вылизываться. "Милая какая девочка, — думал он, намывая уши, — а сны до чего любопытные! Считай, и не пришлось самому придумывать. А магам-то я носы натянул! Знай наших!"

Флюк, впрочем, бравировал. Он прекрасно понимал, что обмануть Ольгиных преподавателей ему удалось только благодаря безупречно наложенному заклятию — и честь наложения принадлежала отнюдь не самому Флюку. Больше того — Флюка предупредили, что заклятию не продержаться и трёх суток. Так что если кто-нибудь из магов вздумает осмотреть игрушку после обещанной регулировки…

Правду сказать, маги были те ещё! Особенно старший; старший удивлял Флюка несказанно: боевой маг запредельного уровня, преподающий математику!.. Да и ведьма была не из последних, славная ведьма, такой добрую дюжину демонов-сонников порубать — что кофейку выкушать…

Но рыжим пушистым тиграм — равно как и тем, кто обитает под их полосатой шкуркой, — до этого дела быть не должно. Поэтому Флюк спрятал свою браваду подальше. С наступлением сумерек его ждала зверски неприятная процедура, и к ней следовало определённым образом подготовиться. А они с Ольгой порядком устали нынче ночью! "Не уснула бы бедная девочка на уроках, — подумал Флюк, сладко зевая. — Ну ничего, хозяюшка, мы ещё полетаем, ох, как мы с тобой полетаем, моя хорошая!.."

Глава 10 (Андрей)

Работа на нашей территории

(и во время работы выясняется, что ночные посиделки — дело опасное, но весьма благодарное)

Тихо в лесу.

Только не спит барсук.

Шубку свою он повесил на сук,

Вот и не спит барсук…

Куплет из бессмертной песни

Блокнот: 26 октября, вторник, вечер

"…потайных помещений учебного корпуса. Это мне доложил местный Шерлок Холмс Никита, скрупулёзно промеривший расстояния и вычертивший подробный план здания — и не лень же парню было! Впрочем, удивляться я давно утомился, как Привалов в "Понедельнике". Единственно, преподы наши ставят меня в тупик.

Их тут десятка два, причём в большинстве — мужики! Семейной пары — ни одной! И все в гимназии живут — не на восемнадцати, уж конечно, квадратных метрах, но могли бы и особняки себе позволить. Или там дворцы хрустальные. Причём в любом мире и за любые деньги — быть мне белкой! Хотя квартирки у них и тут недурственные! Убей, не пойму, отчего преподавательское жилище — громадный домина о трёх крылах и двух этажах — скромно называется коттеджем. Чтоб я так жил!..

Об учительской деятельности и говорить смешно. Заняться им больше нечем, что ли? И ведь у каждого на роже написано совершенное довольство собой и окружающим миром.

Ну, положим, любят они свою работу. Бывает. Или так ещё можно прикинуть: отбывают наказание. Ссылку, типа. По приговору Могучей Верховной Канцелярии, за какие-нибудь там грехи. Принудительные работы и условное заключение — о! И рады, что легко отделались. А недурная версия, между прочим!

Но это всё мыслишки блокнотные, заполночные. А вот когда вижу я великолепную Кору, вдалбливающую в гимназистские головы палатализации и склонения… Или взять того же Демурова: пять дней в неделю по четыре пары, да дополнительные занятия, да кураторство, да дежурства — вот оно ему надо?! Сдаётся мне, имеют наши преподы с гимназии нечто помимо любимой работы и высокой зарплаты! И нечто это должно быть весомо, ох как весомо!..

Скирдык, Андрей Евгеньевич! Экий вы, право, пессимист! Что вам, собственно, известно о магах — хрен чего да хрен от того хрена. А хрен добыт в несчётных "фэнтези" — достовернейшая, твою дивизию, информация!..

Кстати, если пользовать именно эту информацию, так много чего надумать можно. Особливо за полночь да в одного…

Ольга говорила мне, что иногда испытывает странное чувство — словно, как барышня выразилась, "смотрит не туда". Словно всё вокруг — не более чем искусный обман зрения. Качественно наведённые глюки. Мадам Окстри на самом деле — древняя старушонка с клюкою и вислым носом, а химик наш, красавец голливудский, — горбатый карлик с волосатыми ушами. Еда в столовке — лягушечья икра и крысы, тушеные в собственном соку, постельное бельё тончайшего хлопка — рваные, грязные тряпки, а невинные гимназисты откармливаются для последующего поедания.

Тоже мысль дельная — но вряд ли имеющая право на существование. Хотя бы из тех соображений, что откармливаемым овцам образование ни к чему не пригодится. Ежели в качестве специфической приправы!.. Но, честно говоря, и мне подобное мерещится — порою, редко, вдруг, боковым зрением… Некие, знаете ли, тени…

Тени горбатых карликов, и грязных лохмотьев, и тухлых крыс. От подозрительности это у нас с барышней, не иначе! Уж Никита мой давно бы заметил подобную фальшь. Наверное.

Мне стоит больших трудов взращивать на местной почве гнусные подозрения. Гниют на корню. Славный мирок — странный, но славный. Грешен я — хорошо мне здесь. И не только в силу нежданно вернувшегося отрочества. Виляю хвостиком перед миской с сахарными косточками.

А косточки-то подогнал мне Алексей Николаевич Гаранин. Выяснить бы ещё, каким образом? Где он рекомендацию-то для меня добыл? И неужто, имея подобные знакомства, не сумел отыскать себе защитников?..

Шайтан его знает! В любом случае, недавние происшествия вынуждают признать, что друг мой лепший доигрался. Влез, змеюк, по уши в какое-то дерьмо — или сам кому-то душевно нагадил. Не впервой ему это, но на сей раз, похоже, куча великовата и вонь нестерпима.

Беспомощность бесит, вот что! Маги там крутые или карлики горбатые — мне бы легче в чистом, мля, поле, да с мечом в руке. Как, мля, положено! Одиноким, мля, героем во тьме среди вампиров кровожадных!

И возлежит в могиле сей

спаситель нашего народа…

Только орёте вы, Андрей Евгеньевич, при виде крутых и кровожадных очень уж громко. Видать, от боевого азарта (ярости неодолимой и храбрости безрассудной). Да и меча под рукой не нашлось, эх, незадача!..

А должен ведь меч-то быть какой-никакой. По законам, понимаешь, жанра. Принцесса вот уже имеется…"

1

Фёдору Аркадьевичу Демурову в ночь со вторника на среду удалось, наконец, выспаться: и среди ночи, и под утро вверенные под его опеку гимназисты решали свои проблемы сами. Как, впрочем, и невверенные. Так что спал он прекрасно. А зря.

Происшествия последних дней пробудили в Андрее отнюдь не страх — жажду деятельности. Вы, мол, вот так, волки позорные? А мы вот так!

Знать бы ещё — как… Он по-прежнему надеялся накопать что-нибудь в городе — но на копания в городе имелось только и единственно воскресенье, а в воскресенье никуда было не деться от Ольги. Можно было бы податься в город после уроков — переодеться в сосенках да перелезть через ограду, вот тебе ещё часа три. Одна беда — эти три часа являлись единственным свободным временем в сутках. В понедельник, к примеру, Андрей провёл их в излюбленном своём рокарии с барышней, занимаясь вещами столь же приятными, сколь и мучительными, и в интернат пришёл в девять вечера, будучи абсолютно не в состоянии учиться. Что было из рук вон плохо — учебные долги ко вторнику выросли вдвое, обещая копиться далее в угрожающей прогрессии.

Следовало признать, что любовь, при всех неоспоримых достоинствах, случилась крайне не вовремя. Чертовски просто не вовремя, как сказала бы Ольга. На всё про всё оставалась только ночь — и Андрей был намерен её использовать по полной программе. До двенадцати — уроки, а после двенадцати можно и в город. Да и на территории гимназии осмотреться не мешает.

О вылазке в сад он давно уже подумывал. В конце концов, Бельский за прогулки в неурочное время платился только собственной задницей, стало быть, и Андрея в саду никто не покусает. О монстре он старался не вспоминать. Если что — заорать можно, авось случится рядом тот же Бельский, подмогу вызовет…

Утром вторника Андрей осмотрел виноградную лозу на стенах интерната. Лоза была крепка и толста, каменная кладка имела массу выступов и впадин — словно на заказ. Слезть — не проблема, да и назад влезть реально, куда ж деваться.

В предвкушении ночи он был весьма невнимателен в классах. Словесник ограничился по этому поводу мягким внушением: начитанный Андрей ходил у него в любимчиках. На биологии повезло, а вот на химии фарт кончился: Олег Витальевич, воздев брови и разведя руками, произвёл запись в кондуит. Демурову же вздумалось учинить контрольную по алгебре — и третье задание ввергло Андрея в пучину печали. "Семи смертям-то не бывать, — думал он, погружаясь в пучину, — вот вкупе с химией в субботу и получу…"

В печали он положил себе завершить вечернее свидание сколь можно быстрее — да ведь и барышне учиться надо! Не тут-то было — едва не час свидания занял пространный Ольгин рассказ о путешествии с тигром. Тот ещё рассказ! Услышав, с каким шиком барышня обломала предутренний сон мадам Окстри (и только ли сон? и сон ли?!), Андрей просто взвыл от восторга. Но вот в разумность тигра не поверил ни на грош, здраво рассудив (не вслух, понятно), что барышня принимает желаемое за возможное. Не видать бы иначе барышне игрушки, как ушей своих!

Разуверять Ольгу он и не подумал. Ежели звезда наша ночами будет занята полётами, днём — уроками, а вечером — любовью, на прочие проблемы у неё ни сил, ни времени не останется. Летай, золотце, раз починят регулятор — или что там надо чинить. А мужское дело — работать.

И около полуночи Андрей начал работать: выключил свет, разобрал постель и напихал под одеяло кучу шмоток, создавая иллюзию себя спящего. Оценив иллюзию, он сунул в правый носок позаимствованный в столовой ножик (глупость, конечно, но всё-таки!), а в левый — сигареты со спичками и полез в окно.

Лезть оказалось отнюдь не легко, но он справился, благодаря богов за своё юношеское тело и ежедневные занятия физкультурой. Мешали, правда, кеды. Спускаться следовало в носках, но когда он это сообразил, разуваться было, разумеется, поздно. Бешено колотилось сердце — вот поди узнай, может, преподы обход делают среди ночи! Слезть в руки тому же историку — кошмар!..

Наконец, Андрей спрыгнул — получилось громко, и он присел, оглядываясь. Ничего; только ветерок шуршал листьями да фонтан журчал. Окна в интернате горели — не все, конечно, но больше половины. Учатся люди, а мы вот на это времени не имеем, мы смело в бой идём… Пригибаясь, он перебежал к фонтану, огляделся снова и юркнул за живую изгородь. Изгородь была высокой, и он закурил, выпрямился и ещё раз обдумал план действий.

Плана, собственно, никакого не имелось. Ну, осмотреться. Дойти до коттеджа преподавателей. Да просто по саду пошнырять — глядишь, чего и накопается… Всё не сидеть, сложа руки!

Конечно, страшновато было, но он держался, шёл спокойно, всматривался внимательно: в саду оказалось не так уж темно — луна-то почти полная. Вот только зелёный её свет мешал расслабиться — отдавал чем-то этаким… кладбищенским… Андрей старательно ругал себя и уговаривал, но гимназийские байки о деревьях-оборотнях и прочих удовольствиях из головы не выходили. Фольклор, хвостов вам тачку!..

Присутствовал и страх иного рода — заблудиться. Не слишком ещё хорошо знавший сад, Андрей быстро запутался в аллейках и террасах, запутался почти безнадёжно и, поднявшись на очередные пять ступенек, остановился, пытаясь сориентироваться. Ага, если вон там у нас большой фонтан, что между учебным корпусом и девчоночьим интернатом…

Вдруг он услышал голоса — совсем почти рядом. Терраса сплошь поросла деревьями, лунный свет обходил террасу стороной, но из лесочка в глаза ударил луч фонарика. Андрей прижался спиной к дереву и замер.

— Хлоп-с, — сказал обладатель фонарика. — Гуляете, сударь?

— Гуляю, — сказал Андрей, сразу и с облегчением узнавший голос, и отлепился от ствола. — Выключи ты этот свет ментовский!

— Уж и ментовский, — сказал Бельский, опуская фонарик лампочкой в землю. — Хочешь водки?

— Хочу! — сказал Андрей, не раздумывая ни секунды. Это ж я месяц! месяц я водки не пил! Сейчас мы все стрессы разом снимем!.. — А кто там с тобой?

— Всё свои. Не очкуй, — сказал Бельский. От него сильно несло спиртным. — Вот не знаю, хвост твой тоже звать или воздержаться?

— Какой хвост? — удивился Андрей, а Витька фыркнул и шагнул Андрею за спину.

— Шпионим, сударь? — спросил он, поднимая фонарик.

Кустики внизу террасы затрещали, и из них вылез, закрываясь от света рукой, Никита Делик.

— Привет, — очень смущённо сказал Никита. — Я не шпионю. Я наоборот…

— Ну, господа, это ваши разборки, — сказал Витька и растворился в лесочке, а Андрей обрёл, наконец, дар речи и спросил:

— Ты чего тут?.. Ты за мной, что ли, шёл?

— Да я, видишь… — замялся Никита. — Я увидел случайно, как ты вылезаешь. Дай, думаю, тоже прогуляюсь. А одному чего-то страшно…

Вдруг Андрей догадался и спросил, удерживая улыбку:

— Охранял меня, что ли?

— Андрей! Я же знаю, что ты… вот ты же в воскресенье… Я и подумал, мало ли что…

— Откуда же ты узнал, что я в сад собираюсь?

— Да ты утром виноград осматривал… А сейчас я на окошке сидел, смотрю, ты вылезаешь…

— Я тебя и не слышал совсем!

— Да, — сказал Никита. — Я умею тихо. А вот ты как слон шёл.

— Ладно, — сказал Андрей, сильно "слоном" задетый. — Потом поговорим. Пошли, раз приглашают. Тоже мне — телохранитель…

— Ты не обижайся, — сказал Никита, — я просто мешать не хотел! Подумал, если что, хоть позову кого-нибудь.

— Тут, смотрю, есть кого позвать, — сказал Андрей. — Много там народу, интересно? Вот дела…

Народу оказалось всего ничего: Витька, третьекурсник Колька Кларренберг по прозвищу Клаус и первачок из параллельной группы Санька Горленко. С Витькой всё было ясно. Клауса Андрей знал только что в лицо, но одно мог сказать точно: парень всегда кушал стоя. Цвет общества, короче. Элита подполья. Вот Санька, правда, никоим образом в сию элиту не вписывался: некурящий мальчик и тихий, и годов от силы тринадцати, так что встретить его ночью, в компании Бельского, Андрею было удивительно.

Сидели на крошечной полянке; посреди полянки выкопана была неглубокая ямка, а в ямке горел костерок. Водку пили из кофейных чашечек, явно уворованных в гимназийской столовой, и водки было море — бутылок восемь родной и незабвенной "Пшеничной". К водке прилагалось пиво — пол-ящика, не меньше. Вот с закуской дело обстояло гораздо хуже — на расстеленной по травке футболке кучей лежали сосиски, килограмма этак три, но кроме сосисок — ничего, даже ни кусочка хлеба. Присмотревшись, Андрей заметил рядом с сосисками пульт и потянулся было, но Клаус, заметив его движение, махнул рукой:

— Ай, дохлый номер, сударь. Стоит из столовки вынести — одну колбасу, зараза, штампует! А в том году морепродукты выдавал, прикинь! Видеть теперь креветок не могу!

— Да и белка с ним, — искренне сказал Андрей. С первой же дозы он ощутил себя совершенно счастливым — чего там закуска!.. Алкоголик я, подумал он, жмурясь на чашечку, как это славно, однако!..

Алкогольничали, в основном, втроём — Андрей, Витька и Клаус. Никита отхлёбывал по чуть-чуть, дабы компанию составить, Санька же держал чашечку в ладошках и не пил вовсе. И молчал — отсутствовал напрочь.

Витьку с Клаусом, прилично уже пьяных, Андрей догнал быстро-быстро. И разговор поддерживал с удовольствием, разговор шёл правильный и привычный. Обсуждались былые пьянки: кто, когда и как. С пьянок же плавно съехали на баб и постановили, что бабы в гимназии чересчур много из себя строят, хотя крошки те ещё. Поспорили также, кто из крошек всех милее, всех румяней и белее. Первый приз, единодушно цокая языками, вручили непревзойдённой лингвистке, но и блондиночку Вику стороною не обошли, и четверокурсницу Алёну, и многих, многих других. Было на кого в гимназии глаз положить.

Со стороны их пьяный базар выглядел беседою шизофреников. Даже лишённые контроля и лихо матерящиеся, гимназисты отрешиться от воспитания не могли, обращались друг к другу то на "вы", то на "ты", а опьянев окончательно, не иначе как "сударь" — по стойкой и неодолимой привычке.

Но и будучи на фургоне Андрей замечал многое. Видел он, как Никита, пользуясь тем, что внимания на него почти не обращают и наливают не глядя, потихоньку удобрял ценным продуктом травку. Видел, что Клаус посматривает на Саньку, а Бельский — на луну, безмятежно висящую над полянкой. С луной ничего любопытного не происходило, а вот Санька, выронив чашку, свёл один к одному пальцы и начал бормотать что-то невразумительное.

— Минуту молчания, господа! — сказал Клаус, кивая на Саньку. — У парня заработало!

Андрей резонно возмутился, но Витька выставил перед носом палец и замотал головой:

— Ша! Вот птички прилетят, и продолжим.

— Какие, в … птички? — удивился Андрей, но тут около ямки с костерком шумно приземлилась крошечная, с кулак, сова, за ней ещё и ещё одна. Андрей дёрнулся, но Витька ткнул его локтем в бок:

— Тш-ш…

Совы прибывали: добрый десяток пушистых комочков расселся вокруг ямки, кося на гимназистов жёлтым глазом, а Санька развёл пальцы, выставил ладошки перед собой и нараспев спросил:

— Совушки-совы, крылышками помашете?

Совы закурлыкали в ответ неслаженным хором.

— Ветерку прибавите? Я вам крошек накрошу, мышек наловлю, горячего налью.

Совы выстроились друг за другом — клювик в хвостик — и вразвалочку побрели вокруг костра, помахивая, действительно, крыльями. И Андрей ощутил струйку тёплого воздуха с явственным деревенским запахом: коровы, молоко, сено… Струйка норовила попасть в рот, и во рту от неё оставался привкус зубной пасты.

— Совушки, пушистые пёрышки, круглые головушки… — приговаривал Санька, наклонившись вперёд и сосредоточенно глядя на идущих гуськом сов. Очень знакомо это было Андрею — и поза его, и взгляд… только лицо другое, но… но, может быть…

— Лёха? — тихо окликнул он. Никакой реакции; но в висках застучало, и он не сводил с Саньки глаз: нет, нет, конечно, но может быть, но вдруг…

Санька тем временем поманил сов к себе, и совы окружили его, задрали головы, словно ожидая чего-то. Санька не стал ожидания обманывать, вытащил откуда-то из-под ног трёхлитровую банку, вылил в неё полбутылки водки и потряс банку. Совы смотрели. Санька достал из банки мышку — кажется, дохлую — и, держа её двумя пальцами за верёвочку хвоста, протянул ближайшей сове. Сова аккуратно взяла угощение и взмыла вверх, а Санька продолжил раздачу. Приправленных водкой мышек хватило на всех (где добыл только!); совы разлетелись в разные стороны, и Санька, поставив банку, улыбнулся примолкшим зрителям:

— Всё. Я пойду.

— Спасибо, Сань, — сказал Бельский. — Проводить?

— Не, — сказал Санька и встал.

Клаус собрал чашки и принялся наливать, но водка больше Андрея не занимала.

— Подожди! — попросил он, вскакивая тоже, и Витька потянул его за штанину вниз:

— Оставьте, сударь. Беспонт…

Андрей сел, а Санька повернулся и ушёл с полянки.

— Прозит, господа! — объявил Клаус и дыхнул себе в ладонь. — Ай, класс!

— Чего — класс? — спросил Андрей.

— Не воняет больше, — пояснил Клаус. — И не будет. А ты думал, мы чего его сюда тащили?

— Вот не выходит у меня так! — с завистью сказал Бельский. — Белка моя, три года ещё маяться!.. Ведь должна заклинашка быть простенькая! А Горленко — смотри как! Реальный самопал!.. Поди ты, попробуй, как он…

— Крутая фишка, — подтвердил Клаус.

— Тут у многих свои фишки, — сказал Никита ошеломлённому Андрею. — Я вот ходить могу незаметно, даже днём меня не увидишь.

— Да ладно! — хмыкнул Витька. — Я тебя сразу почуял.

— Ты!.. — сказал Никита. — Подучусь, и ты не почуешь!

— Да, парни! — сказал Андрей с чувством. Надежда его угасла — действительно, тут же все со способностями!.. — Я тут в натуре орешки грызу!

— Хочешь, пузыри научу пускать? — предложил Клаус. — Гляди!

Он дунул, вытянув губы трубочкой, и полянка заполнилась мыльными пузырями, большими и радужными.

— Да …! Достали вы, сударь, своими пузырями! — раздражённо сказал Витька, отмахиваясь. — Убери!

— Больше ничего не умею, — торжественно сказал Клаус. — Но знаете, господа, экий кайф! на уроке вот так! Переполох жуткий! Но тут, конечно, не прошло. Сразу вычислили, белкины дети. Маги!..

— Прозит, — сказал Витька, и все выпили. — Козлы, а не маги. Могли б и тут учить!

— Вот спасибо! — сказал Клаус. — И так зубрёжки по горло! Нет уж, я потерплю. Серьёзного один хрен не потянем. А с пузырями я и сам тренируюсь…

Луна мигнула, когда Андрей дожёвывал сосиску, и он чуть не подавился. Луна мигнула опять, а по ногам пробежал ветерок — отнюдь не тёплый и не деревенский.

— Вау, — сказал Бельский. — Пора мне, однако.

— …! не успел! — сказал Клаус, глядя в небо. Небо светлело на глазах. — Блукать теперь!..

— Рассвет уже разве? — удивился Андрей

— Рассвет вам… — сказал Витька. — Какой тебе рассвет ночью! О! гоблины вышли! — сказал он, показывая пальцем в деревья. — Чего, Клаус, уступим? Я вроде сыт…

— Может, сами съедим? — спросил Клаус. — Мы по-хорошему, а гоблины раздерут да напугают.

— А чего нас бояться, — сказал Витька и вскочил, и Клаус вскочил тоже, и они ломанулись с полянки в разные стороны — так быстро, что Андрей слова вымолвить не успел. Пламя в костре заметалось, а в не рассеявшейся ещё среди деревьев тьме родился вой — жуткий вой голодного оборотня. "Монстр, — сообразил Андрей, — никакой это был не Бельский, это монстры по мою душу! ах, мать твою!.."

— А-ха, — сладко сказали монстры, и Андрей, рывком поднявшись, загородил собой Никиту. — Ха-а!.. — взвыли в деревьях, и выполз из деревьев огромный мутно-красный шар, а Никита за спиной вдруг засмеялся и закашлялся. Нервы сдали, тоскливо подумал Андрей, шайтан его за мной вынес!..

— Беги отсюда! быстро!! — цыкнул он, не оглядываясь.

— Андрей!

— Беги, я сказал!

— Андрей, да это ребята прикалываются! Ты что, не видишь? Это же Клаусов пузырь!

Шар тут же лопнул, а в деревьях заржали. Андрей без сил опустился на травку и схватился за бутылку. "Щас в рожу дам, — подумал он, глотая прямо из горлышка и глядя на хихикающего Никиту. — Знал бы ты, дурень! Ах, поганцы!.."

— Не прикольно! — сказал он Никите, отрываясь от бутылки. — Достали…

В этот момент стало совсем светло, и Андрей позавидовал поганцам: умеют же!

— Ух ты, — сказал Никита. — А сад-то где?..

— В …, — срифмовал Андрей и откусил от сосиски. — Достали!

— Это уже не они, — сказал Никита. — Смотри! А я, дурак, не верил!

2

Ночь напялила личину дня, и день из неё вышел хмурый. Понизу частокола стоял редкий туман, хватаясь белыми пальцами за доски; на частоколе сидели вороны, взъерошенные и недовольные отвратной погодой. Андрей поднял камешек и бросил в ворон. Попасть не старался, но всё же попал — ворона снялась с места, и вслед за ней медленно разлетелись остальные. Андрей вздохнул и принялся носить к костру полусгнившие брёвна с обваленного колодезного сруба. Брёвна были огромные, скользкие и склизкие; футболка, и без того сырая, быстро превратилась в грязную тряпку.

Брёвна шипели и не пытались даже гореть, белый дым сливался с туманом. Андрей сел было навстречу дыму, чтобы согреться, но дым оказался едок, с резким запахом гнили, глаза от него щипало. Андрей облокотился на частокол, пыхая мокрой сигаретой и сумрачно разглядывая странное место, которым обернулась территория гимназии.

Роскошный сад канул; террасы и клумбы сменила каменистая земля. В землю вкопаны были частоколы: настоящий лабиринт непонятного назначения, древний и разломанный, стоял в пределах гимназийской ограды. Сама ограда была деревянной, а подпирали ограду редкие, чахлые сосны. Кирпичная коробка с квадратными проёмами окон была, вне сомнений, учебным корпусом, и точно так же выглядели интернаты. На крышах торчали по углам статуи каких-то фантастических зверей — не то грифонов, не то драконов. Статуи соединялись высокими парапетами, в парапетах зияли бойницы. Здание о трёх крыльях, в котором находились квартиры преподов, отсутствовало напрочь, но место для себя придерживало — место было обозначено по периметру фонарными столбами.

За учебным корпусом висело тусклое солнце — неприятно большое, полупрозрачное, с зеленоватым ободком. А под странным светилом разрывала белёсое небо чёрная полоса. Полоса дрожала и шевелилась, словно оттуда неуклюже выбиралась тьма, тяжело ступая, таща за собой канистры, полные вязкой болотной жижи, а набраны канистры были в ямах междумирья, на дне которых…

Андрей сплюнул и отвернулся. Морок ведь, не иначе!

— Жарится? — спросил он, усаживаясь на корточки около Никиты и наливая себе водки. Никита грел в дыму сосиску, насадив её на ветку.

— Воняет, — сказал Никита, понюхав сосиску, и бросил ветку в костёр. — Хватит тебе уже пить. Утро скоро.

— Думаешь? — спросил Андрей и проглотил водку. Водка встала у горла, он залил её пивом. Смертельно хотелось упиться до полной потери ориентации — чтобы стало всё славно и весело. И с песней, перелезая через заборчики, вернуться в интернат, а в интернате сдаться на милость дежурного препода и отрубиться на диванчике в холле. Ежели, то есть, всё это в натуре имеется — преподы, диванчики… Умом-то он понимал, что данная обстановка — просто глюк для непослушных гимназистов, и самые отвязные из таковых по глюку бродят с душой и удовольствием. "Не быть мне отвязным, — с тоской подумал он и налил полную чашечку. — А если не глюк? А если навсегда теперь — вот тут? И ведь предупреждали дурака!.."

— Да не грузись ты, — сказал Никита. — Вот светать начнёт, ну, на самом деле, и всё это наверняка исчезнет. Витька тут каждую ночь гуляет, и ничего.

— То Витька, — со значением сказал Андрей. — А то я. И ты вот из-за меня попадёшь! Но, может, я с ними договорюсь, и не тронут тебя… причём тут ты… Это я им тут мешаю! А вот хвостов вам тачку, суки! — сказал он, адресуясь к небу.

— Кому ты мешаешь?

— Потому что суки в гимназии, — невразумительно ответил Андрей и, обрушившись на задницу, привалился спиной к частоколу. — А вот пусть придут и с нами выпьют! Ты не против?

— Я не против, — сказал Никита, внимательно Андрея оглядывая. Прикидывал, видно, сумеет ли дотащить тело до общаги. Не дрожи, родной, ещё никому господина Карцева волочь не приходилось, он всегда ножками, в любом виде…

Вид, правда, был ещё тот. "Не сказался бы "ёршик", — подумал Андрей, придвигая к себе бутылку и чашечку. — Да и шайтан с ним. Водка без пива — деньги на ветер…"

— Дай пиво, — сказал он Никите. Тут его осенила мысль, и он её озвучил: — Слушай! А ты от меня бы отошёл! Вон, за заборчик! Чего ты будешь пропадать!

— Андрей! — сказал Никита со вздохом. — Да никого тут нету! Не пропадём мы.

— А ты, Никитос, знаешь, что бывает со свидетелями? — спросил Андрей, прищурившись. — Тут барышню бы отмазать!.. Барышня теперь от меня никуда, ты в курсе?

— Я в курсе, — сказал Никита.

— Ни хрена ты, сударь мой, не в курсе, — сказал Андрей. — Я ведь алкоголик! — вспомнил он вдруг и в несколько глотков прикончил бутылку с пивом. — А бабы алкашей не любят! Но мы же ей не скажем?

— Не скажем, — согласился Никита.

Никита был классный парень, настоящий, мля, мужик, а что молод, так тут какая беда — никакой беды! Никита вполне оценил заморочки Андрея со взаимной, но несвоевременной любовью, и что-то ещё он оценил тоже, не то леденящие подробности Великой Битвы В Башне, не то ужасные подозрения по поводу гнусных гимназийских колдунов… Всех, мля, до единого, колдуны, забывшие прикидываться учителями, крались к костру на цыпочках, вооружённые до зубов. Во главе колдунов крался директор, сверкая жёлтым клыком и красным глазом.

Сгубило Андрея не иначе как пиво. Здоровый юношеский организм опьянению не помешал — возможно, за отсутствием у него, юношеского, опыта чрезмерных возлияний. Долго и мучительно вспоминал Андрей впоследствии, что же именно говорил он другу Никите в ту ночь. Легко могло статься, что рассказал всю правду, столь же вероятным было предположение, что врал напропалую. Никто не знает! Расспрашивать же Никиту Андрей не решился — стыдно было. Взрослому-то мужику так перед пацаном опозориться!..

Разговоры выпали из памяти напрочь, но безобразное своё поведение он помнил превосходно. Поведение ни в коей степени взрослому мужику не соответствовало — а вот упившемуся тинэйджеру в самый раз. Провозгласив в какой-то момент беседы сакраментальное "а не прогуляться ли нам!", Андрей немедленно воплотил предложение в действительность. На ногах он держался отлично. Через частоколы скакал лучше кенгуру, трезвый Никита едва за ним успевал. При этом Андрей был довольно разумен — от некоторых вещей Никите удалось его отговорить. Как-то: визита в коттедж преподавателей, спуска в многочисленные старые колодцы и выхода с территории гимназии путём выламывания досок в заборе.

Правда, следовало признать, что ночная вылазка, хоть и выглядела иначе, чем предполагалось, даром не прошла. Боги, спокон веков благоволившие детям и пьяницам, сподобились вылазку оправдать.

Наткнувшись на полуразваленный сарайчик за интернатом девчонок, Андрей счёл необходимым сарайчик посетить. Никита заглянул в приоткрытую дверку первым и, дурного не усмотрев, махнул рукой.

На первый взгляд ничего любопытного внутри действительно не обнаружилось: сваленные кучей в углу мешки да верстак с инструментами, давно не пользованными и местами проржавевшими. В мешках оказалось подгнившее зерно, из зерна с писком выпрыгнули две-три мышки. Сельский, словом, сарайчик с соответствующим содержимым. Но боги указали Андрею на стоявший под верстаком сундучок непрезентабельного вида, и Андрей, сундучком озаботившись, сбил с него висячий замок. Лучше не трогай, сразу сказал маячивший рядом Никита, но не трогать было просто невозможно. В силу законов жанра.

В сундучке лежал здоровенный нож — обоюдоострый, настоящий кинжал, без ножен, не ржавый ни в коем случае, с коротким, хорошо заточенным лезвием и рукояткой из разноцветных стёклышек. Отнюдь не выглядящий сказочным оружием — скорей уж, самоделкой, любовно изготовленной на "зоне". Андрей оторвал от мешка полоску и, замотав лезвие, сунул нож за пояс, никаких возражений не слушая. Выправив из штанов футболку, чтобы находку не было видно, он испытал внезапно чувство исполненного долга и, наотрез отказавшись вернуть обретённое оружие на родину, отправиться домой согласился сразу же и по дороге на колодцы уже не реагировал.

Привычные пейзажи вернулись, когда они были метрах в двухстах от интерната, — вернулись, как и пропали, мгновенно и в полном объёме. Только луна поблёкла и уменьшилась: в мире гимназии начинался рассвет.

"Пора спать!" — объявил Андрей, и Никита с восторгом одобрил его решение. Но тут же выяснилось, что спать Андрей будет вот здесь, под кустиком, и только под кустиком, причём немедленно. Обнаружив, что решение непоколебимо, Никита принялся ругаться матом — впервые за всё время их знакомства, но и это не помогло. Тогда Никита предложил принести подушку и одеяло. Против этого Андрей возражать не стал, уселся на землю и согласился подождать — не более пяти минут, конечно.

Вместо подушки Никита, замученный и злобный, принёс ему кейс, туфли и костюм, преаккуратнейшим образом упакованный в узел из простыни. Совместными усилиями тело удалось переодеть. Завязав Андрею галстук, Никита снова усадил его под кустик и попросил по возможности не ложиться, дабы окончательно не помять одежду: "Тебе же на уроки идти, ты понимаешь или нет?!" Андрей понимал, но уроки никакого значения не имели — о чём тут волноваться? Они теперь с оружием и первому же козлу, который будет недоволен, этим оружием в морду, в морду…

Изложив своё отношение к урокам, Андрей лёг и уснул, а когда проснулся, опять увидел Никиту. Никита стоял перед ним уже в форме, но всё такой же злобный. Было совсем светло. "Ты как?" — спросил Никита, и Андрей уверил его, что замечательно. Чистая правда: спал он минут сорок и протрезветь не успел ни на капельку. Он пописал в кустик, после чего Никита попытался привести его костюм в пристойный вид и претерпел жестокую неудачу.

— Пошли в столовку, — сказал он с отчаянием в голосе. — Хоть кофе выпьешь. Главное, перегара никакого, спасибо Горленко!..

— Это же хорошо, — сказал Андрей и пошёл в столовку.

Было около семи утра, но оставшийся до занятий час пролетел быстро — в хлопотах и заботах. Есть Андрей не смог, а после кофе взбунтовался желудок. В туалете учебного корпуса Андрей стошнился, умылся и попытался уснуть, прислонившись к стеночке. Никита спать ему не дал, заставил сунуть голову под кран, но и облитие холодной водой не помогло. За две минуты до звонка они отправились на геометрию. Никита нёс оба кейса и пребывал в ужасе, Андрей же, мокрый, но тщательно причёсанный, был бодр и весел. Про кинжал он не забыл, кинжал был заткнут за ремень брюк, под рубашкой, и Андрей всё время трогал его, преисполненный надежд на некую битву: монстры, суки позорные, могли явиться в любую минуту.

При виде Демурова в голове несколько прояснилось. Вспомнилась вчерашняя контрольная, и вспомнилось, что геометрию он вроде бы не учил — да, точно не учил, оставил на утро! Андрей полез в учебник, уронил ручку, полез за ручкой, а достав, вдруг увидел, что на столе у него — учебник по биологии, и принялся разыскивать в кейсе нужную книжку. Исправив положение, он успокоился и тут только заметил, что Демуров стоит рядом и недоумённо на него взирает.

— Поздно легли, сударь?

— Да, господин учитель, — согласился Андрей.

Демуров присмотрелся к нему внимательнее.

— А извольте-ка встать, Андрей Евгеньевич.

Андрей встал, шатнулся и ухватился за стол. Стол поехал вбок, и ручка, сволочь такая, скатилась на пол. Андрей скосился вниз: ручек показалось ему уже две, и поднимать их явно не стоило. "Упаду", — подумал он, разглядывая ручки.

— Однако, — сказал Демуров. — Вы что, сударь, в одежде спали?

В голосе его Андрею послышалась тревога за здоровье драгоценного ученика. Андрей немедленно растрогался и решил куратора утешить.

— Да вы не волнуйтесь, Фёдор Аркадьевич, — снисходительно сказал он. — Со мной всё в порядке. Я просто выпил немного.

Кто-то в классе, не сдержавшись, тихонько свистнул. Андрей повернулся посмотреть, кто, но зацепился за стул и, потеряв равновесие, свалился на Демурова, и Демуров от неожиданности не устоял тоже.

И то сказать — не коврами выстлана преподавательская стезя. Терниста она, в натуре, и камениста, да и вообще не сахар, чего там.

3

Он умирал — и вокруг, провожая, скорбя, отдавая последнюю дань (или долги, может быть?), танцевало оружие. Оружие, с которым он никогда не имел дела. Которое ни разу в жизни не довелось держать в руках: мечи, кинжалы и копья. Он хотел сказать танцующим клинкам, чтобы они не утруждали себя, что они его с кем-то спутали, ему, умирающему в их круге, клинки не должны ничего. Выходило нечестно, и эта нечестность казалась ему хуже смерти, и он рванулся из последних сил. И проснулся.

Перед закрытыми веками мелькали цветные пятна. Андрей приоткрыл глаза, шевельнулся и схватился за горло. Стошнит. Сейчас. Он перевернулся на живот, сполз с кровати и некоторое время стоял на коленках, уткнувшись щекой в плед. Плед был мягкий, пушистый. "Не мой, — подумал он, — так я ещё и не дома!.." Он с усилием поднял голову и попытался встать.

Похмелье присутствовало в полном объёме — с дрожанием членов, молотками в висках, хладным потом и прочими симптомами медленной, но неотвратимой смерти. Отсюда и сон, но странный, однако, сон… Ничего, сейчас в туалет, потом таблеточку — а лучше бы, если осталось что-нибудь выпить, но это уж вряд ли. Раз такое состояние, значит, ничего не осталось. Как это там говорил внутренний голос ковбою Джону? Нет, не вспомнить. Но ковбой Джон больше ни капли спиртного, никогда, только чай существует теперь для ковбоя Джона…

Некоторое время Андрей разглядывал обстановку, а когда разглядел, в голове осталась одна, единственная и жуткая в обречении своём мысль: нету! Ни водки, ни таблеток! ни чая даже!..

Гимназия.

Ковбой Джон застонал и поплёлся к озеру — в совмещённый, хвала богам, санузел.

Очищение внутренностей помогло мало. Он залез под холодный душ и просидел под ним, сколько смог, занимаясь воспоминаниями. Воспоминания выходили печальные: ночь, правда, урывками, а вот шоу на геометрии представало Андрею чётко и в подробностях. Он выбрался из ванны, не вытираясь, побрёл в комнату и натянул на себя трусы и футболку. Сколько же времени, интересно? Не утро ли опять? Не следует ли бежать на уроки? Что ж он не дома!.. Явился бы в редакцию к обеду, пивком бы по дороге отпился… ковбой, т-твою дивизию…

Да, шоу было достойное. И следует ожидать выдачи призов: в классе Демуров разборок устраивать не стал, отправил пьянь подзаборную в интернат, снабдив проводником в лице горемычного Никиты. В интернате пьянь повалилась на тахту, не раздеваясь, и продрыхла… Сколько он продрых-то?

Будильник обнаружился почему-то под тахтой. Пять вечера. Ну, это ещё по-божески. Через полтора часа свидание, есть время оклематься. В столовку надо идти. Горячий чай, пять кружек. Если полезет, конечно.

Тут он вспомнил, что Никита, уходя с полянки, прикрывал тряпкой остатки пиршества. Это ж там водка должна быть!!.. Вот куда надо идти — и быстро, пока дорогой куратор не припёрся выяснять отношения. Сначала ковбоям похмелиться потребно…

Явив миру чудеса мужества, силы воли и пространственной ориентации, Андрей нашёл нужную террасу в десять минут и пал на колени перед полупустой бутылкой. И больше ни капли, ковбой, двести грамм для здоровья и никогда больше ни при каких обстоятельствах…

На свидание он, разумеется, опоздал. Барышня уже была в рокарии, сидела, пригорюнившись, на камушке и, едва ответив на извинения и поцелуй, протянула Андрею тетрадку:

— Реши мне задачку по геометрии! Вообще не соображаю!

— По геометрии? — вздохнул Андрей, принимая тетрадку. — Сегодняшнюю? Тема там жуткая! Я тоже не особо… Давай, я дома сделаю, а ты утром перепишешь.

— Хитрый какой! Ты мне объясни. Демуров спросил, кто не врубился, а я подумала, что сама разберусь, только ни фига я не разберусь. А он злой сегодня как крокодил. Да ещё после вчерашнего! Вообще подходить к нему боюсь… А почему от тебя водкой несёт, сударь?

— Да вот… — неопределённо сказал Андрей и полез обниматься. — Давай хоть пять минут без уроков посидим! Я соскучился… Как там твой тигр?

— Тигр? — задумчиво переспросила Ольга. — Тигр хорошо…

— Что снилось?

— Да ничего. Я легла в четыре. День пропустишь — и хвостов уже куча! Но теперь зато всё! — похвасталась Ольга.

— Везёт тебе, — сказал Андрей, расстёгивая пуговку на её платье. Жёсткий кружевной воротничок мешал ужасно. — У меня ещё и конь не валялся.

— А ты пей побольше, — посоветовала Ольга. — Вместо ужина принимали, что ли? Суицидники.

"Да, дорогая, это точно — вместо ужина… А уж если совсем честно, так мне бы бегом домой, в коечку, амант из меня нынче никудышный… А может, и кудышный, — подумал он, добравшись, наконец, до её шейки и ощущая в брюках нарастающее неудобство. — Может, и ничего…"

— Андрюшка, — сказала Ольга прямо ему в ухо. Он муркнул и притянул барышню ещё ближе. — Андрюшка!

— А?

— А если про нас узнают, что будет?

— Чего узнают?

— Что мы встречаемся. Директор мне сказал, что это помешает учиться.

— Вот когда помешает… Ты же говоришь, что долги выучила… Или проблемы есть какие-то? м-м?.. Подожди. Директор-то откуда?..

— Да нет, он просто предположил. Ему же сказали про воскресенье, что мы вдвоём были. А я ещё в степи ему говорила, что найду принца.

— Куплю себе белого коня, — сказал Андрей. — И шпагу.

— Купи корабль, — сказала Ольга. — Ты же не принц. Ты пират.

— Почему — пират?

— Похож потому что. Надо ещё бандану, такую, красную…

— Куплю бандану, — согласился Андрей. — Совершу вот киднэппинг… Запру тебя в каюте… Представляешь, ночь, звёзды над палубой…

— Пьяные матросы кругом…

— Нет уж. Рома ни капли, здоровый образ жизни, свежий морской воздух… изучение навигации и всё такое. На борту должна быть дисциплина.

— Как в гимназии, — договорила за него Ольга. — По субботам визит Демурова — для экзекуции провинившихся членов экипажа.

— Да шайтан его нюхал! Там ещё не хватает! Сам справлюсь… Пару раз по доске прогоню — закаются мои матросики баловать.

— Злой, — сказала Ольга.

— Отвратительный, — согласился Андрей. — И с женщинами требователен и темпераментен. Тысяча поцелуев в день — не меньше.

Ольга чмокнула его в нос:

— Вот тебе сегодняшняя тысяча, капитан. Пошли по домам.

— Чего это?! — запротестовал Андрей, но она уже встала, подобрала тетрадку и потрясла ей:

— Учиться надо! спать хочу лечь пораньше. А ты иди хвосты свои подбирай!

— Так это ты злая, — сказал Андрей. — Ладно. Я в воскресенье тебя украду. Перекину через плечо — и адью, красавица!

Он проводил барышню до фонтана, стараясь держаться прямо и идти ровно. "Спасибо, хоть выспаться удалось, — думал он по дороге. — Теперь можно и до утра над уроками сидеть, и я это сегодня сделаю, сдохну, но сделаю. Поем вот только… Чем руки распускать, заперли бы в комнате до воскресенья! Зубрил бы как зайка!" Но домашние аресты в гимназии не практиковались. А жаль. Андрей в который раз позавидовал Бельскому, который учился без проблем, невзирая на загулы и запои.

Вернувшись в интернат, он тщательно почистил зубы и устроился на тахте с учебником геометрии, а почитав минут пять, уложил на раскрытую книжку голову.

Клинки скрестились, сталь лязгнула, и один из танцующих кинжалов взвился вверх, обходя по спирали огромный двуручник…

Андрей вскинулся и помотал головой. Чертовщина какая-то!

— Вы меня точно с кем-то путаете, господа, — сказал он вполголоса. — Я вам что, Чэн-В-Перчатке? Из меня даже Сэмэн-Засунь-Ей-Под-Ребро вряд ли выйдет, мы больше на кулачках горазды. А вы мне — мечи, кинжалы…

Кинжалы!.. Он бросился к столу и добыл из-под тетрадей в ящике возможную причину странных видений.

Ночная находка никоим образом не походила на Единорога из романа Олди. И детской игрушкой не была тоже: заточена лихо. К рукоятке приделан петлёй шнурок. Финкач, самоделка, но кто ж его, уродца, в сундучок-то запрятал?..

Андрей примерил нож к руке и с тихим "ха!" сделал выпад в сторону воображаемого Демурова. "Я буду иметь честь драться с вами!" — холодно сказал он. Из рукоятки вырвалась струя пламени, и неудавшийся дуэлянт, выронив оружие, в ужасе отпрыгнул назад. Но, упав на ковёр, нож снова стал ножом — не более. Померещилось, что ли?.. Андрей подобрал нож, осторожно взмахнул и на этот раз удержал, стиснув зубы и пальцы.

Щелчок; в секунду выросла, закрывая ладонь, круглая гарда, вспыхнул, вытянувшись метра на полтора, клинок… Не клинок! Луч! Луч мерцающего зелёного света.

Лазерный меч.

"Вызовите мне неотложку, господа, если не затруднит. Как вы сказали? Мой папа — инженер Гарин? Что вы, что вы! Не хотел бы показаться нескромным, но фамилия родителя нашего — Кеноби. Оби Ван Кеноби, да-с…"

Междуглавие (Лёшка)

Со щитом или на щите

Декабрь сопровождаем хмурой свитой

ненужных дней и снегом бессюжетным,

тоской моих ночей неотогретых.

Мои капризы кутаются в свитер.

И лёд кругом.

И я отныне — призрак.

И дышат льдом

Теперь мои капризы.

Алексей Гаранин

Санками служила позаимствованная из дома круглая крышка от стиральной машинки. Крышка была новая, блестящая и скользкая до невозможности: закон трения игнорировала полностью.

Катались дотемна. И после катались тоже — когда уже и взрослые с горки ушли. Горка стала миром, и мир был бел и чёрен, возвышен и прекрасен: Норвегия, а может, и ледяные пустыни далёкой звезды. Ориентацию в пространстве отложили на потом, но крышку переименовали сразу, крышка получила в мире статус щита. Щит был найден в расщелине горы, истинное предназначение его скрывалось под снегом и мраком (Лёшка решил, что пока они сущность щита не разгадали).

Катались по очереди, оставшийся прыгал и кричал или бежал вниз, а чаще — ехал на заду. Тогда щит тащили наверх вдвоём.

Было ужасно жарко, поэтому они разделись до рубашек. Рубашки у обоих были яркие — синяя у Лёшки, красная у Андрея. Как флажки. Флажки метались по горке, скакали, орали — и нажили таки себе нехорошее. А не катайся на боевых щитах!..

— Ой, — сказал вдруг Лёшка, хватаясь за шею, — ой, я косточку потерял, ой, Дрейчик!..

— Какую косточку, — сказал Андрей, прыгая, — катись давай!

— Косточку, — закричал Лёшка, — талисман!

Андрей сразу же вспомнил свой хрустальный шарик (закопанный и многократно оплаканный) и прыгать перестал.

— Абрикосовая косточка, — сказал Лёшка, — в неё проволочка продета, и был шнурок, она была на шнурке, а шнурок, наверное, порвался…

Забыв одеться, они излазили на четвереньках всю горку. Лёшка простужено шмыгал носом и что-то шептал, а потеряв надежду, уселся у подножия мира и заревел. Андрей утешал, потом начал мёрзнуть и сбегал за куртками. Одевшись, Лёшка реветь перестал и замолчал — мёртво. Андрей излазил горку ещё раз и ещё раз, а выбравшись наверх, уткнулся в ботинки Лёшкиного отца.

Уволакивая наследников из ледяных пустынь, разъярённые родители вытрясли из Андрея вполне уместную ложь о потере ключей от квартиры. Из Лёшки не вытрясли ничего: Лёшка продолжал молчать, пребывая душою в снегах и мраках.

Дома Андрей был засунут в горячую ванну и налит до ушей чаем с малиной; Андрею удалось избежать простуды. Лёшка, тоже пропаренный и пролеченный впрок, заболел надолго. Болезнь назвали гриппом, но Андрей был уверен, что никакого гриппа у Лёшки нет.

Несколько раз он ходил искать косточку — после школы, пока было светло. Он нашёл на укатанном снегу невероятное количество разного бестолкового мусора: пуговицы, ключи, бумажки, кусочек браслета от часов и даже женскую серёжку — не золотую, сказала мама.

Начались каникулы, скучные и сумрачные. На школьном утреннике Андрею дали роль волка, и роль ему нравилась. Он научился рычать — учительница истории, режиссировавшая постановку, ругалась, потому что рычал он и вне оговоренных сценарием моментов. И костюм оказался замечательный — если сильно тряхнуть головой, зубы щёлкали по самому настоящему.

Но теперь — вот уже третью неделю — он рычал некачественно, а от репетиций отлынивал. Не в радость больше было ему обращаться волком. Ничего без Лёшки не было в радость, а к Лёшке его не пускали.

Лёшкина мама позвала его сама — на следующий день после скучной школьной ёлки. "Не спит, не ест, — перечисляла она Андрею и его родителям, — температура не спадает, да и отчего ей спадать, если таблетки не пьёт ни в какую! Ты ему скажи, Андрейка, может, тебя послушает!.."

"Таблетки! — угрюмо думал Андрей, спускаясь на второй этаж. — Нужны ему ваши таблетки, как привидению сандалики…"

Лёшка лежал под тремя одеялами, бледный и равнодушный. Будто потерял в снегу не абрикосовую косточку, а меч короля Артура. Или Кольцо Всевластья, как сравнил Андрей значительно позже: в одиннадцать лет он ещё не читал про хоббитов.

— Я, наверное, умру, — сказал Лёшка.

— Вот ещё! — возразил Андрей и уселся на пол перед диваном. Коленки просто затряслись — никогда Лёшка слов на ветер не бросал.

— Ты не пугайся, — сказал Лёшка, глядя в потолок. — Я так умру… внутри только. Буду просто всегда лежать, и всё.

— Я искал, — сказал Андрей. — Я всё там излазил.

— Ты неправильно искал, — сказал Лёшка. — Ты ведь днём ходил? А надо в то же время. Надо покататься так же, долго, вечером. Чёрный Шевалье тебя тогда вспомнит.

— Ладно, — сказал Андрей. — Я попробую вечером. Там же фонарей мало, плохо видно.

— Не надо ничего видеть, — сказал Лёшка. — Она сама найдётся, вот посмотришь. Только ты сегодня, ладно? Сделаешь?

— Сделаю, — сказал Андрей. — А этот чёрный, он кто?

— Дрейчик, мне очень надо сегодня, — сказал Лёшка. — А то будет поздно.

— Я сделаю, — сказал Андрей.

Кататься оказалось скучно, но он катался — как заведённый, ни с кем не разговаривая. Народ разошёлся быстро — жутко холодно было в тот день, но Андрей, поднявшийся на горку уже раз двадцать, весь взмок и снял куртку. Он не орал и не прыгал — просто съезжал вниз и, подхватив крышку, бежал обратно. "Никуда не пойду отсюда, — обречённо думал он, — буду всегда кататься, всю жизнь буду тут…"

Совсем скоро он понял, что так оно и есть. Никто не придёт искать его, но и он ничего не найдёт, и поэтому время остановилось, здесь, на горке, в ледяной пустыне. Снег не растает, зима не кончится. Утро не наступит, и не погаснут фонари, а Шевалье его не вспомнил, и придётся всегда скатываться на щите, и бежать вверх со щитом, который стал ужасно тяжёлым… И вот так будет теперь всегда, и ничего другого никогда не будет, а в двух кварталах от горки лежит под одеялами Лёшка. Всегда, всю жизнь бледный и грустный Лёшка будет лежать на своём диване, заколдованный Лёшка, заколдованный навсегда…

Андрей заплакал и пнул крышку ногой. Она понеслась вниз, бесшумно и быстро, серебряный щит по белым снегам заколдованного мира, и Андрей побежал за ней, а на половине спуска упал и покатился кубарем — в снежную, серебряную, заколдованную вечность.

Он попал носом в острый бортик крышки, подтянул ноги и встал на четвереньки, воткнувшись локтем в тот же бортик. Щит отъехал в сторону, и Андрей увидел талисман.

Талисман был покрыт вязью извилин и оплетён тонкой золотою цепью. И чёрное сухожилие дракона крепилось к цепи, порванное, съёженное. Андрей завороженно смотрел на талисман, нисколько не сомневаясь, что это волшебная вещь. Руна бога Одина — не меньше… Но когда он осмелился, наконец, прикоснуться, руна превратилась в абрикосовую косточку, прицепленную проволочкой к шнурку. Да — в косточку; но он-то знал.

Присев за углом своего дома, он проводил взглядом вышедших на поиски родителей и успокоился окончательно: время пошло!

Открыл ему Лёшкин отец; в темноте коридора он здорово смахивал на чёрта из какого-то телевизионного спектакля — бородкой, что ли. Андрей с тоской смотрел на бородку и молчал, и дядя Коля молчал тоже, а потом осторожно спросил:

— Ты чего?

— Мне надо к Лёшке, — с тоской сказал Андрей. Было понятно, что его не пустят — мокрого, с разбитым носом, в десять вечера… — Мне, дядя Коля, очень надо…

Лёшкин папа посторонился и сунул Андрею платок:

— Нос хоть вытри. Подрался, что ли?

— Ага, — согласился Андрей.

— Его разыскивать пошли, а он вот он, смотрите! — сказала Лёшкина мама. — Андрей, ты что же?..

— Мама!!! — заорал из комнаты Лёшка.

— Ну, пусти его, — сказал дядя Коля. — Пусть зайдёт. А я Женьку догоню, скажу…

Андрей молча стащил ботинки и в мокрых напрочь носках пошлёпал в Лёшкину комнату.

Лёшка, точно, лежал всё так же, но глаза у него блестели.

— Давай, — сказал он. Андрей разжал кулак над высвобожденной из одеял ладонью, и Лёшка схватил косточку, а другой рукой вцепился в Андрея.

— Я ещё дня два полежу, — сказал Лёшка. — Таблетки буду пить, чтобы не догадались. Дрейчик? Ты не обиделся?

— Дурак, что ли? — искренне сказал Андрей, и Лёшка улыбнулся во весь рот, но на всякий случай Андрей уточнил: — Ты теперь не умрёшь?

— Нипочём!

— Тогда я пошёл домой, — сказал Андрей. — А то меня убьют.

— Зато ты меня спас, — сказал Лёшка. — Я уже совсем почти заколдовался.

Андрей кивнул. Он знал.

— Завтра придёшь? — спросил Лёшка.

— А пустят?

— Я тебе завтра расскажу, — сказал Лёшка. — Там с этой косточкой такое было!..

Андрей не запомнил сказки про косточку (руну, руну, талисман, и жилу дракона, отданную добровольно, и цепь, выкованную горными гномами), но в Чёрного Шевалье они играли до самой весны. У Шевалье был железный замок, а в подручных у него ходили крысы. Хозяин серебряного щита, владыка ледяных пустынь, он оказался не таким уж хорошим. Злой колдун, на самом-то деле. Обычная история.

Снег сошёл в середине марта, оставив игру незаконченной, но Андрей почти не жалел об этом. Железный замок лежал в руинах, и они спасли одну глупую фею от страшной участи стать обычной девчонкой — всё прочее было уже не столь важно. Вот о каторжниках, которых ссылали на пограничные базы Галактики, стоило сокрушаться. Про каторжников Лёшка писал повесть — и бросил на пятой главе, а здорово было! Как они там сражались с захватчиками, а захватчики летали на топливе, которое производилось из жителей Галактики, такие были там дела… Не ценил Лёха своих талантов, а ведь Андрей специально для продолжения про каторжников ручку ему отдал, германскую, гелиевую, шикарную донельзя.

Ужасно было обидно.

Глава 11 (Ольга)

Гобелен для Зорро

(а занявшись рукоделием, вы получаете жирный шанс поменять свои моральные принципы)

Атаман разбойников поправил повязку на глазу. Оба его глаза

были в полном порядке, но к человеку в форме люди, как правило,

относятся более уважительно.

Терри Пратчетт. "Дамы и господа"

1

Прожив чуть не месяц в сравнительном покое и стабильности, герои наши ожидали, конечно, перемен и происшествий — но ведь не столь интенсивных! События понеслись вскачь с места в карьер, пену роняя и удила закусивши, — словно бы перцу им под хвост сыпанули. Предварить же себя приметами и намёками события не потрудились: ничто не обещало столь бешеной скачки! Разве гороскопы — но если и были гороскопы составлены, героев наших с ними не ознакомили. Впрочем, посетовать на эдакую несправедливость никому и в голову не пришло. За недостатком времени; а ведь озаботься Андрей Карцев причинами возникновения перца под событийным хвостом, вполне возможно, что… Но ни о чём подобном в те дни он не задумался ни разу.

Тем более в среду вечером. Замученный похмельем, Андрей ничего подозрительного в поведении возлюбленной не заметил, а ставши обладателем фантастического оружия, и вовсе про Ольгу забыл. Способен оказался только глупо хихикать, прикидывая степень своего родства со знаменитым джедаем. Да и правду сказать, господа, кто на его месте вёл бы себя иначе?

Так что сгубивший пирата зелёный змий оказался Ольге на руку — звезда наша и в самом деле была смертельно занята. Весь вечер, не покладая рук и не снимая наушников, она готовила уроки и к полуночи справилась даже с геометрией. Флюк трудился тоже: суетился вокруг, подавал карандаши, перелистывал страницы в учебниках, подсказывал, заглядывая в словарик, латинские слова — мешал, словом, страшно, но Ольга терпела, памятуя о предстоящем ночном полёте.

Да, магнитофоном для снов Флюка назвать было трудно. Живой он был — дальше некуда, и произведённая регулировка ничуть не улучшила его характер, скорей уж подпортила! Обведя лохов-магов вокруг кисточки хвоста, тигр возгордился собою несказанно и хозяйкины планы на ночь принял поначалу в штыки, оскорблённый утерей пальмы первенства. "Никуда не пойду, — упирался он, — пока не скажешь зачем! Ничего себе, мряф! Ещё меня авантюристом обзывала!.."

Пришлось объясняться, хотя Ольге совершенно не улыбалось вмешивать кого бы то ни было — даже и Флюка! — в грядущее приключение, навязанное ей чертовски грубо и бесцеремонно.

А было так: придя прошлым вечером со свидания, Ольга обнаружила на столе записку. Судя по почерку, автором записки являлся тот самый козёл, предложивший им с Андреем свалить из города. Правда, обращаясь к пирату, он был полюбезнее, а вот с Ольгой обошёлся без изворотливых пассажей. Записка содержала краткое повеление явиться следующей ночью на переговоры — одной и без оружия. Стрелку, то есть, набил. "Ладно, козёл, будет тебе стрелка, — решила Ольга, — я и сама не прочь с тобой, уродом тряпочным, пообщаться. Но тигра придётся взять — уж извините! Из общаги-то ночью выход один — через окошко. Не отпрашиваться же мне у куратора, в самом деле?!"

Покончив с уроками, Ольга в точности повторила действия пирата: потушила свет и смастерила на постели накрытую с головой спящую себя. Вышло недурно. Ольга распахнула окно, а тигр залез в кресло и мрачно сказал:

— Заклинашку сама придумывай.

— Флюк, а на стуле нельзя? Он всё-таки меньше, спрятать легче. Мне же только спуститься, дальше я сама пойду, а то вдруг заметят!

— Ты что! — завёлся Флюк. — А мало ли что у вас тут в саду! Не разрешают же вам, сама же говорила!

— Ну, Флюк! Если с тобой заметят, тогда что? Все по саду ходят, ничего со мной не случится! А какую надо заклинашку?

— В тему, — буркнул Флюк, обнюхивая стул. — И в рифму.

— Дурацкие подлокотники, — пожаловалась Ольга, усаживаясь. — Верхом бы удобнее. Жалко, метлы нет!..

— А ты сидеть на ней пробовала? — ехидно спросил Флюк.

— Седло можно приспособить, — мечтательно сказала Ольга и прикрыла глаза, рисуя себе полёт над ночным городом. Грива волос за плечами…

— Заклинашку давай, — напомнил Флюк, забираясь к ней на коленки.

— Ты только поаккуратней! — попросила Ольга. — Слышишь? Вниз — и всё! Э-э… стульчик, стульчик! Не робей! Вниз неси нас поскорей! О! Словно Сивка, словно Бурка, словно Вещая Каурка! Ой!..

Стул плавно вылетел в окошко и осторожно приземлился у самой стеночки общаги.

— Молодец! — шёпотом похвалила Ольга.

— Я-то? — хмыкнул Флюк. — Бестолковая ты, мряф!.. Пошли.

— Может, ты не пойдёшь? Я стул вот в кусты затащу, а ты на нём поспишь пока.

— Щаз! — окрысился Флюк. — Хитрая какая! А охранять тебя кто будет? Прошлый раз вот чего бы без меня делала?! Научишься колдовать как следует, тогда и будешь одна гулять!

Спрятав стул (с оглядками и всевозможными предосторожностями), они почти бегом добрались до гимназийской ограды. Флюк вскарабкался наверх, уселся у домика с фонарём и принялся командовать и советовать, хотя замысловатое переплетение прутьев решётки труда для перелаза не составляло.

Усадив тигра на плечо, Ольга обогнула универмаг, пересекла проезжую часть (чтобы не рисоваться под окнами мальчишечьей общаги) и пошла по проспекту. Можно было бы и срезать дорогу, отправившись дворами, но времени оставалось ещё целых полчаса (неизвестно до чего!), а ночь была тиха и прекрасна.

В кайф оказалось вот так идти — по безлюдному ночному городу, свободной и в кроссовках! Стоит, пожалуй, иногда выбираться — можно даже с Андрюшкой… Луна, тишина, пират роз на клумбе надерёт… В руках букет, у плеча возлюбленный мужчина — кайф!..

Но сегодня розы остались нетронутыми, а на плече сидел тигр и, помехою мечтам, распевал вполголоса песню. Ольга прислушалась: песня была та ещё! Боевая была песня.

— За четвёртой полночью озверею полностью… звёзды вылезут на небо, изо рта клыки!.. Я хвост распушу, мряф-мряф! Злобно землю укушу, мряф-мряф! И накинусь на врага, как голодная блоха!.. Ау-у!! — подвывал Флюк, и Ольга дёрнула его за кисточку на хвосте.

— Что это ты за кошмарики поёшь?

— Готовлюсь, — сказал Флюк. — На такой мутабор идём! Мряф, из стали коготки, убегайте, дураки!.. Может, драться придётся! Вот повяжут сейчас — и привет, мряф! Сама в западню лезешь!

— Флюк, только ты не лезь никуда! Если что, я вот кнопку нажму! — Ольга показала тигру гимназийский мобильник (мобильник висел на шнурке у неё на шее).

— Выпорют, — сказал тигр.

— Зато не съедят.

— А может, это твой куратор и есть!

— Да нет, — убеждённо сказала Ольга. Олег Витальевич в этой роли ей не представлялся. Особенно после башни. Демуров ещё куда ни шло… — Нет, это не он! Да может, и вовсе не препод…

— Таинственная история! — с удовольствием сказал Флюк. — Люблю!

В беседе они дошли до "Спутника" и свернули ко Дворцу пионеров. Минуя статую школьника, Ольга покосилась на постамент: статуя ей не нравилась. Было в ней что-то на редкость неприятное — вот только что?.. Каменный школьник на косой взгляд, по счастью, не среагировал, стоял себе и противно улыбался: "Иди, дура, иди!"

Конечно, дура; Ольга прекрасно это понимала, но что прикажете делать? По крайней мере, хоть что-то она узнает! Хоть что ему нужно! Сумму выкупа, к примеру…

Около Дворца тигр спрыгнул на землю и бесшумно нырнул в кусты. Так, по отдельности, они добрались до крутого спуска на дачи, до Пионерской горки. Той самой, где много лет назад (и в другом мире) Лёшка Гаранин потерял зимой свой талисман.

Выйдя на горку, Ольга остановилась и, скрестив на груди руки, зажала в правой мобильник. От решётки ограды отделилась тёмная фигура и шагнула ей навстречу. Предполагаемый враг очевидно рассчитывал напугать с первого взгляда и, заметив, что Ольга замерла и челюсть отвесила, громыхнул громовым смешком.

Вид врага действительно способен был повергнуть в ужас кого угодно — кроме, разумеется, юной гимназистки, рождённой в конце двадцатого века и поимевшей удовольствие прогуляться в ночи по окрестным степям.

Враг был высок. Враг был внушителен. Чертовски эффектно смотрелись на нём плащ до пяток и маска до губ. Враг был — вылитый Зорро.

— Класс, — искренне сказала Ольга, ожидавшая вампиров и гоблинов.

— Не впечатляет? — спросил враг.

— Мне больше Киану Ривз нравится, — сказала Ольга. — В фильме "Матрица", вы, наверное, не видели… Но Бандерас тоже ничего. Только к вашему прикиду маска другая нужна.

— Вы, сударыня, однако, наглая девица, — сказал враг.

— Вы мне тоже не нравитесь. Говорите, чего хотели, а то мне вставать рано.

— Груба и распущена, — задумчиво продолжил враг. — И вот же всегда я полагал, что хвалёные гимназийские манеры из-под палки только и великолепны. Что, милая барышня, учителя ваши совсем мышей не ловят? Или с вами случай особый? Извольте-ка реверанс!

Ольга взялась пальчиками за полы куртки и чуть-чуть согнула в коленках ноги.

— Так сойдёт? В гимназии не насмотрелись, что ли?

— Я? В гимназии? — переспросил враг и рассмеялся — нормальным человеческим смехом.

— А можно подумать, вы не там работаете! Маску вон натянули, чтобы я не узнала!

— И не думал даже! — возразил враг. — Недооцениваете, дорогуша!

Он развёл руками, и Ольга увидела перед собой Олега Витальевича. Куратор, сказавши "Оп!", превратился во фрау Бэрр и сдвинул на затылок шляпку.

— Дошло? — спросила бабуля. — Или ещё кого изобразить?

— Карлсона, — сказала Ольга. — Всю жизнь мечтала вживую увидеть.

— В театре я тоже не тружусь, — сказал враг, возвращая себе обличье Зорро. Рядом с ним появилось кресло, и враг уселся, закинув ногу на ногу. Полы плаща разошлись; под плащом у врага оказались джинсы и массивные ботинки-берцы.

— Всё ясно, вы из цирка, — сказала Ольга. — Почём билетики, дяденька?

— В партер-то дорого, — сказал враг. — А вы, душенька, именно в партере обретаетесь. И уходить не желаете. Стало быть, оплачивать надо. Вашему товарищу я уже пытался втолковать, где бесплатный сыр водится…

— Андрею? — перебила его Ольга. — Когда это?

— Ах, вы не в курсе? И отметинку мою не видали? — Враг коснулся маски. — Или юноша сказал, что побрился неловко?

— Так это вы?..

— Так это я, — покивал враг. — Хотел было голову откусить дурачку, да передумал. Ведь у меня есть сладкий кусочек для двоих славненьких гимназистиков! Может, пользу какую извлеку, как вам кажется, барышня? У нас товар, у вас купец.

Сладкий кусочек! Ах ты сука позорная!..

— Где он?!

— Товар-то? Да цело сокровище ваше, — уверил враг. — Тоже, знаете, вёл себя отвратительно. Но любовь слепа, сударыня, верно? Смотрю я, как напарник ваш о дружке печётся, и просто рыдаю от умиления. Кто бы мог подумать!.. Или денег задолжал, признайтесь?

— Задолжал, — сказала Ольга. — Немерено должен. И Андрею, и мне.

— Оу, — сказал враг. — А вас, барышня, не учили, что лгать стыдно? Я, видите ли, недурно осведомлён, что именно должен вам Лёша Гаранин.

Враг поднялся с кресла и подошёл к Ольге. Ольга стиснула мобильник ещё крепче, но не отступила.

— Ведь это ваш обоже бескорыстно в дерьмо лезет, — сказал враг. — Во имя, так сказать, вечной дружбы. А вот у вас-то, драгоценная моя, тут интерес другой. Вы, полагаю, за собственную шкурку опасаетесь.

Враг протянул руку (рука была в огромной перчатке) и приподнял Ольгин подбородок. Ольга дёрнулась, но враг схватил её за плечо.

— Шкурный, стало быть, интерес, — сказал враг. — А раз уж мы выяснили суть вашего интереса, приступим к основной части беседы. Не возражаете?

Ольга попыталась вывернуться, но враг толкнул её в кресло и, нагнувшись, взялся за подлокотники.

— Сидеть! — прикрикнул он. Маска оказалась совсем близко, в прорезях блеснули глаза, и Ольга, наконец, испугалась, вжалась в спинку и — гори оно всё! — зашарила пальцем по мобильнику в поисках кнопки. Враг тут же выхватил у неё мобильник, сорвал со шнурка и бросил себе за спину.

— Отдайте!

— Попозже. Учителям твоим шеи свернуть я всегда успею.

— Что вы от меня хотите?!

— Неверный вопрос. У меня уже всё есть. Это ты чего-то хочешь, рыбка моя. И наживку скушать, и с крючка соскочить. Что, понравилось в гимназии? Кормят сладко, лупят редко?

— Понравилось! Вам-то что?!

— Поздравляю тебя. Значит, будем оплачивать. Будем или нет? Ах, ты!..

Грязно выругавшись, враг подскочил, чуть не опрокинув кресло, и прыгнул к обрыву. У обрыва мелькнула рыжая молния, но враг оказался быстрее и поймал молнию за шкирку.

— Соглядатай? — спросил он, потрясая трофеем. — Телохранитель?

Флюк, извернувшись, вцепился зубами и когтями в державшую его руку, и Ольга сорвалась ему на помощь, но врезалась носом в подставленную перчатку — в железку какую-то! — и упала мимо кресла. Из носа немедленно потекла кровь, Ольга зажала нос и запрокинула лицо. Враг, не обращая на неё внимания, перехватил Флюка за хвост и поднёс к маске.

— И что это у нас тут? Ах, вон какая штучка… А ну, цыть! Хвост оторвать или сам угомонишься? Чуть ногу не прокусил!

— Отпустите его! — попросила Ольга. — Флюк, перестань!

Враг кинул ей тигра, и Ольга крепко прижала к себе неудавшегося защитника. Флюк вырываться не стал, но вздыбил шерсть и рычал тихонько, корча врагу рожи. Враг развернул кресло и уселся так, что Ольга оказалась у него между ботинками.

— Короче так, радость моя. Хочешь сберечь шкурку — придётся на меня поработать. Согласна?

— Обманет! — завопил Флюк. — Съест! Где наш Лёха, говори, урод! Сожрал уже?!

— Заткни его, — потребовал враг.

— Не сожрал, Флюк, — сказала Ольга. — Если бы сожрал, я бы… я бы знала. Говорите, что я должна делать.

— Ты вышивать умеешь? — спросил враг. — Крестиком?

2

Перелёт был быстр и неприятен: повиснув вниз головой у врага на плече, Ольга зажимала кровоточащий нос и тихо ревела, будучи твёрдо уверенной, что в гимназию ей уже не вернуться. Не менее отвратительным вышло и приземление: сброшенная безо всяких церемоний, Ольга шлёпнулась в мокрое, холодное и мягкое. Снег!..

Снег был повсюду. В пустынной бесконечности за спиной, в жидкой рощице сбоку, на обрыве (а они снова были на обрыве), на спуске вниз, к огромному озеру, на высоких холмах, озеро окружавших. И был белый день. Мороз и солнце, день чудесный… Ольга вытерла снегом нос, встала и сунула подмышки замёрзшие руки. Враг обнаружился в нескольких шагах — стоял к ней спиной, взирал на озеро. Можно было врага толкнуть вниз — не то чтобы это чему помогло, а так, для морального удовлетворения. Но подойдя ближе, Ольга и думать об удовлетворении забыла.

Представший взору пейзаж вполне мог свести с ума художников-сюрреалистов. Озеро схвачено льдом, а лёд — весь — расчерчен на квадратики, словно приготовлен для какой-то странной игры. Внизу, под обрывом, лежали на берегу плоские камни, а на камнях — охапки ярких разноцветных тряпок.

Налюбовавшись пейзажем, враг схватил Ольгу за руку и поволок по скользкому склону; несколько раз она теряла равновесие, но враг упасть не дал — правда, чуть руку из плеча не выдернул.

Тряпки при ближайшем рассмотрении оказались верёвками — толстыми и короткими, всех цветов, аж в глазах зарябило. Ольга ущипнула себя за ногу и зашипела от боли. Не сон. Ужасно жалко, но нет. "Спасибо, Алексей Николаевич, дорогой мой Белый Кролик, за такую обалденную сказочку, — думала Ольга, дыша в сложенные ладони и слушая пояснения свихнувшегося мага. — Ведь и не расскажешь никому — ведь не поверит же никто!.."

Враг, сдёрнув с ближнего камня несколько жёлтых верёвок и ступив на лёд, обучал Ольгу азам предстоящей ей работы. Работа была нетрудная. Квадратики на льду имели по углам дырочки, и в дырочки следовало просовывать концы верёвок, чтобы верёвки легли крестиком. "Вот так вышивка, — ошеломлённо думала Ольга, кивая в знак полного понимания. — Завязывать подо льдом не надо, нет?" Вопросов она, разумеется, вслух не задавала, опасаясь подать психу лишнюю идейку. Мог ведь и иглу притащить, грех жаловаться…

Квадратики были довольно мелкие — где-то метр на метр. Дабы не ошибиться в цвете верёвок, были на квадратиках выцарапаны в середине наименования цветов: сиреневый там, зелёный и так далее. В конечном итоге — ежели смотреть с высоты птичьего полёта — и впрямь получится вышивка. Этакий ледяной гобеленчик… "Вот только вышивать я тут буду месяца два, не меньше, — прикинула Ольга, — а вообще-то вряд ли, замёрзну насмерть нынче же к вечеру…"

Скоро выяснилось, что враг позаботился и об этом. На одном из камней обнаружились отороченные мехом белые валенки и красный пуховик с капюшоном. В кармане пуховика были варежки — пуховые, мягонькие, сразу согревшие руки.

Закончив инструктаж, враг присел на камушек, вытянул ноги и добыл из кармана пачку папирос.

— Дайте закурить, — попросила его Ольга. Враг дал, и она устроилась на соседнем камне, подложив под себя валенки и кутаясь в необъятный пуховик. Папироса была мятая, чуть не наполовину высыпанная. Тоже — волшебник…

— Вы хоть еды мне принесите, — сказала она.

— Не проголодаешься за пару часов, — сказал враг.

— Я за пару часов не успею всё сделать, — кротко сказала Ольга. — Если вы поможете хоть немножко…

Обалденное было бы зрелище — вдвоём засовывать верёвочки в дырки… Очень колоритно бы вышло: враг, пыхающий "беломориной", и она, в валенках и пуховике ниже колена. Зорро и гномик в трудах на благо цивилизации.

— Работать будешь по воскресеньям, — сказал враг. — Скажем, с десяти до двух. Подойдёт?

— Да, конечно, — согласилась Ольга. — А жить я где буду? Тут, на бережку?

— Я вас умоляю!.. — сказал враг. — В воскресенье придёшь… М-м… Придёшь в эту высотку, что первая от проспекта, около гимназии вашей.

— В тринадцатиэтажку, что ли?

— Да, в неё. Зайдёшь в лифт, нажмёшь шестой этаж. Ровно в десять утра. Поняла?

— Поняла.

— Умница, — сказал враг и выбросил бычок. — Теперь обговорим остальные твои обязанности.

— У меня ещё почерк хороший, — сказала Ольга. — Ничего переписать не надо? Или полы помыть?

— Полы? — задумчиво спросил враг. — Да нет. Полы не надо. А вот в гимназии ты мне пригодишься. Понимаешь, тошнит меня от твоих учителей. Хочу я их соусом полить для аппетита. И есть у меня, зайка, один недурной рецепт. С твоей помощью, пожалуй, дело у нас пойдёт.

И он изложил рецепт — коротко и чётко.

— Да вы что? — Ольга вскочила с камушка. — Вы что?! Не буду я ничего такого делать!

— Барышня, а барышня, — сказал враг. — А позвольте полюбопытствовать: к напарнику вашему вы тоже шкурный интерес имеете? Его безопасность мы вроде ещё не обсуждали.

— Это же шантаж!

— Разумеется, шантаж, — согласился враг. — А ты как хотела?

— Да вы просто…

— Радость моя, — сказал враг. — Тут спорить не о чем. Чего ты так взвилась-то? Я ж не прошу тебя динамит по учительским квартирам разложить.

— Лучше бы динамит, — мрачно сказала Ольга.

— Думаешь?

— Я ничего не думаю. Отправьте меня домой, пожалуйста.

— Домой куда? — поинтересовался враг. — К маме? Да без проблем.

— В гимназию! — закричала Ольга. — К маме мне не надо! Псих дурацкий!..

— Пока ещё нет. Дурацким психом, барышня, я становлюсь, когда к гимназийским магам просачивается касающаяся меня информация. Крушу всё подряд, самому страшно делается. Веришь?

— Да, — сказала Ольга, отступая от нависшей над ней маски. Зорро, как бы не так! Если только в другой роли. Есть у Бандераса такая классная роль — в фильме "Интервью с вампиром"…

— Славно. Это вселяет надежду, что Лёша Гаранин останется жив. Я, знаешь ли, успел к нему привязаться.

— Я поняла.

— И не огорчайся так, зайка, — посоветовал враг. — Вырастешь и отомстишь. Делов-то…

Тут бы ей и заплакать опять, но она не заплакала. А с неба повалил снег, покрывая белой шубкой верёвки. Прослушав инструкции и получив ингредиенты, Ольга подставила под снег ладонь.

— Позвольте мне поговорить… с Алексеем, — сказала она. — Пожалуйста. Я вас очень прошу…

И стало темно; а в руки прыгнуло тёплое и пушистое.

— Ольга! — завопил Флюк. — Ольга!!..

Снег на ладони растаял; Флюк спрашивал что-то, мурлыкал, тыкался мордочкой в растрёпанные волосы, а она смотрела на оставшееся от рандеву кресло, на ночь, на Дворец пионеров и молчала. В зелёном свете луны Дворец был — словно сказочный замок, и сказочный тигр вылизывал шершавым языком нос и щёки… Ольга осторожно опустила тигра и, примерившись, толкнула кресло. Кресло покатилось вниз легко и шумно, и Ольга швырнула вслед креслу камнем.

— Ты чего? — спросил Флюк. — Ольга! Он чего с тобой сделал?..

— Ничего, — сказала Ольга. — Знаешь, Флюк, я, наверное, буду ведьмой. Злой такой, знаешь. Настоящей.

— У тебя не получится, — сказал Флюк и потёрся об Ольгины ноги. — Ты у меня хорошая.

— Получится, Флюк, — сказала Ольга. — Вот посмотришь.

3

Домой! Домой — в волшебное убежище, к добрым волшебникам, строгим, но добрым, — как в голову только пришло, что они способны на мерзости!

Всю дорогу до гимназии она почти бежала, а добежав, быстро перелезла через ограду и уселась на парапет ограды, прижавшись к решётке лбом.

Сквозь холодные прутья решётки тянулись сосны, мягкими, совсем не колючими ветками ласкали щёки, бормоча что-то утешительное. За соснами было оно — волшебное убежище. Дом и приют. Неприступная крепость, семью рвами окружённая, тринадцатью драконами охраняемая, сотней защитных полей огороженная. Рвы, поля и драконы безотказно пропускали драгоценную обитательницу крепости, сокровище неоценимое, талантливую воспитанницу и любимое дитя — гимназистку Ольгу Заворскую. Хозяева убежища стояли на страже её интересов, готовые в любой момент защитить, накормить и спать уложить. Доверяли, короче, Ольге Заворской, как самим себе, лохи несчастные.

По всему по этому драгоценной воспитаннице следовало бежать отсюда сломя голову и рюкзачка не собравши. В пустоши бежать, в степи, где уж конечно никто теперь её, новоявленную террористку, не обидит — напротив! Примут за свою, угостят тухлыми жабками и соответствующим напитком. Кровь сухая, концентрированная, двадцатипроцентная, разводить на полтора литра.

А ежели не бежать — так постучать в окошко на первом этаже учительского коттеджа, разбудить Олега Витальевича и всё ему рассказать. И, разумеется, господа маги сумеют справиться с одним-единственным психопатом, подрядившим Ольгу Заворскую на работу. Им, господам магам, это — раз плюнуть. А Ольга Заворская будет с чувством исполненного долга рукоплескать победителям. То есть, если психопат не успеет быстренько прирезать Белого Кролика Лёшеньку, залог её драгоценной шкурки… А он успеет, дело нехитрое. И тогда рукоплескать придётся Андрею Карцеву — в гордом одиночестве. Хотя вряд ли и он доживёт до дня победы. И как всё это славно! Так славно!..

Террористка шмыгнула носом и оторвалась от решётки.

— Хочешь, я за стулом сбегаю? — спросил Флюк. Он сидел рядышком, положив морду ей на коленки. — Я мигом!

Ольга помотала головой и полезла через ограду, всерьёз мечтая об оборотнях и привидениях.

Не повезло. Гимназийский сад и не думал являть ей страшные чудеса и перевоплощения. Тишина, уют и покой царили в саду; ласково шелестели деревья, а над деревьями торчала четырёхскатная крыша учебного корпуса. С крыши поднимался в звёздное небо дымок — не иначе кто-то из преподов, разведя в камине огонь, читал большую толстую книгу, ни сном ни духом не ведая о грядущих неприятностях…

"Я привыкла, — с ужасом думала Ольга, медленно бредя по саду, — я уже привыкла!.."

"Кормят сладко, лупят редко"? Да — именно! и что?! Недовольства, претензии и горести по поводу гимназийского быта предстали вдруг в совершенно ином свете — глупыми и ничтожными. Даже приятно было из-за них страдать — в уюте, в наушниках и с чистой совестью. Кошмарные, ясно, мысли, оскорбительные даже! Но куда кошмарнее оказалось воображать последствия предстоящего террористического акта. Ведь если узнают — наказанием не обойтись, выкинут сразу и объясниться не дадут, и правильно!..

Флюк лежал воротничком на плечах, сочувственно сопел, и Ольга была ему очень благодарна за присутствие и сочувствие. Но Флюк был маленький — младший, а хотелось уткнуться носом в широкое плечо — просто так, ничего не рассказывая… Но не в мамино. Нет.

Она остановилась в аллейке напротив мальчишечьей общаги и отсчитала окна на третьем этаже. Четвёртое справа, распахнуто настежь. В окне горел свет. Хорошо ему — зубрит себе…

— Флюк, — сказала она. — А ты можешь к Андрею в окно залезть?

— Да я могу, — сказал тигр. — Но он же перепугается, мряф!

— Я ему рассказывала про тебя. Не хочу я домой идти. Всё равно не усну.

— Ладно, — сказал Флюк. Он был непривычно мил и безотказен. — Приведу.

Устроившись под деревом, Ольга смотрела на окошко не отрывая глаз, но Флюка так и не увидела. Минут через пятнадцать свет потух. В окошке показался пират, ухватившись за виноградную лозу, слез с подоконника и довольно ловко добрался до земли.

— Идёт твоя радость, — сказал Флюк, спрыгнув с дерева. — Он тебе и не поверил вовсе. Испуга-ался меня — жуть!

Тут перед Ольгой возник пират — босой и взъерошенный.

— Ну, вы даёте! — сказал пират. — Так он что, настоящий?!

— Хочешь, укушу?! — оскорблённо спросил Флюк.

— Предупреждать надо! Если б я заорал от неожиданности?

— Так ты и заорал, — заметил Флюк.

— Я предупреждала, — сказала Ольга. Ей стало чуточку повеселее — пират имел чертовски обалделый вид.

— Вот дела! — сказал он, устраиваясь рядом. — Напугают среди ночи… Ольга? Ты что? Что-нибудь…

— Я крайне корректно к тебе подошёл! Мряф!

— Уж корректно! — Андрей покачал головой.

— Ольга, можно я его укушу? — спросил Флюк.

— Не надо, — сказала Ольга и, обхватив пирата за шею, изо всех сил к нему прижалась. Пират немедленно её обнял и спросил снова:

— Что случилось?

— Ничего. Соскучилась.

— А-а, — сказал Андрей.

— Она всю ночь страдала, — подтвердил Флюк. — Только про тебя и говорила. Свет, мол, белый не мил без моего Андрюшеньки, хоть бы глазком на любимого глянуть. Ну, думаю, надо идти, а она тогда и говорит…

— Слушай, рыжая ты бестия! Может, пойдёшь теперь погуляешь? — спросил пират.

— Я тигр! — сказал Флюк. — Сам ты бестия! Чего моя Ольга в тебе нашла, ума не приложу.

— Я тебя, между прочим, из башни спасал, — напомнил Андрей.

— Спасал он! Да удержать не смог! Я все лапы себе отшиб, когда ты навернулся!

— Флюк! — сказала Ольга. — Ну пожалуйста!

— Хорошо! Ладно! Погуляю, на шухере постою! А вы целуйтесь себе, голубочки! — Флюк, задравши хвост, пошёл к изгороди и, не оборачиваясь, добавил: — А ещё раз обзовёт — укушу!

— Подслушивать будет, — сказал пират, проводив взглядом рыжего негодника.

— Будет, — сказала Ольга.

— А совет он дельный дал, да?.. Боюсь только, барышня не целоваться ко мне пришла.

— Не называй меня так, — попросила Ольга.

— Звезда моя. А у звезды моей всё в порядке?

— Ты прямо как психоаналитик! "Не снился ли вам жёлтый банан на блюде красных манго?" Снился, доктор!

— Мне снилась ты, — сказал Андрей. — Что мы… — И он замолчал.

— Ты же не спал. У тебя свет горел, я потому Флюка и послала.

— Ага, горел… Ваш покорный слуга постигал науки и позорно приснул, носом в физику… И тут эта морда!.. А ты сразу ко мне или гуляла? Тут вообще-то не стоит гулять. Я вот прошлой ночью… — И он опять замолчал.

— Что — прошлой ночью?

— Да мы с Никитой бродили тут… Пейзаж был такой… странный…

— Знаешь, — сказала Ольга, — а я бы здесь осталась… На все четыре года.

— Значит, останемся.

— А получится?

— Если только не умрём от своей латыни… Знаешь такую песню? "На французской стороне, на чужой планете предстоит учиться мне в университете"[12]… Ольга?

— Я засыпаю, — пожаловалась она. — Совсем ведь спать не хотела!

— Тогда пошли потихонечку? Я тебя провожу. Вот выспаться бы и всю ночь погулять, да?

— Ага… Андрюш… А если бы… А вот если меня исключат?

— Да за что?

— Ну за что-нибудь. Ты тогда…

— Я тогда тоже уйду. Как же я без тебя? Мы же договорились — десять детей…

До девчоночьей общаги они добирались почти час, и за этот час Ольга успела смириться с неизбежным и убедить себя, что ничего страшного в замысле врага на самом деле нет. Так, злая, но безобидная шутка. Не динамит же, в самом-то деле!..

Ужасы таяли, словно мороженое на жаре, рядом с Андреем Карцевым, и никто не помешал Ольге наслаждаться обществом своего личного рыцаря. Не возникали на небесах странные светила, не выли в кустах монстры, не попадался на пути Витька Бельский с фонариком, и даже Флюк великодушно оставил хозяйку наедине с пиратом — они нашли тигра мирно спящим на запрятанном в кустах стуле.

Но один свидетель Ольгиных приключений всё же имелся. Ему мало что удалось услышать — подходить очень уж близко он не осмелился и потому остался незамеченным для всех участников событий. Свидетель этот, собственно, взял на себя обязанности телохранителя — и никак не ожидал, что они окажутся столь неподъёмны. Не передать словами, что ему пришлось пережить, когда здоровый дядька (похожий на Зорро в исполнении Антонио Бандераса и потому особых тревог поначалу не вызвавший) унёс Ольгу в небо, перекинув через плечо как мешок сахара!

Но зато свидетель всё видел, а это не так уж мало, ведь верно?

Глава 12 (Никита)

Детектив в действии

(и результаты расследования показывают, что старые враги являются коллегами, за музыку надо платить печеньем, а желтуха никоим образом не влияет на качество крови)

— Гнать всех твоих слуг взашей… — проворчал Эрг. — Ингвар, право же!

ну зачем тебе всё это нужно? Мальчишка попал не к месту, ну и бог с ним,

давай прогоним его, и пусть, ну что он тебе? других проблем мало?

С. Жарковский. "Сказка PRO"

1

Никита Делик выбрал себе профессию ещё в раннем детстве.

С детством ему повезло — иначе, чем Андрею, но Никита считал, что повезло очень. Хронический бронхит, не позволив посещать садик, вынудил сидеть дома, дожидаясь прихода родителей с работы. Живущих поблизости бабушек не имелось, а двоюродные братья-сёстры и прочие родственники одиночеству мешали редко. Дабы обезопасить оставляемое без присмотра дитя, мама выключала из сети все электроприборы, а из телевизора даже вытаскивала предохранитель. В компенсацию за телевизор Никиту заваливали игрушками и конструкторами. Но игрушки и конструкторы информации о внешнем мире не давали; пришлось осваивать азбуку. В четырёхлетнем возрасте Никита читал уже бегло и быстро благодаря не столько высокому интеллекту, сколько скуке долгих часов в запертой на три замка квартире.

К восьми годам он перечитал огромное количество детской литературы и перешёл на взрослые книжки. Книжек в доме было много — необозримые горы папиной космической фантастики, мамины романы (не любовные — мама была выпускницей филфака) и практически все выпущенные в семидесятых годах собрания сочинений классиков (дедово наследство). К фантастике Никита отнёсся с пренебрежением, Кортасар и Сэлинджер его заворожили, но остались за гранью понимания, а первым из классиков попался Конан Дойль. Это был знак судьбы, определивший профессиональные склонности крохотного поклонника Шерлока Холмса раз и навсегда.

Никита Делик собирался стать сыщиком: не адвокатом, не следователем — именно сыщиком, причём частным. Увлекали его не кровавые убийства и не романтика профессии, а сам процесс расследования; он тщательно изучал все добытые пособия по криминалистике — и учебные, и художественные. Классическим детективом (с ненужными на Никитин взгляд отклонениями) воспринял "Братьев Карамазовых" Достоевского, рукоплескал комиссару Мэгре и Эрасту Фандорину. Не были обойдены вниманием Чейз и Макбейн, Маринина и Кивинов, да и все детективщики без исключений — кого ни назови.

Но только открыв для себя жанр магического детектива, Никита понял, для чего он создан. Магия поднимала возможности и сыщика, и преступника на необозримые высоты; Никите явилась Мечта — великая и безнадёжная.

На исходе восьмого класса ему дали почитать Макса Фрая. Фрай поверг будущего сыщика в бешеный восторг и невыразимую тоску. Два месяца летних каникул Никита самозабвенно играл сам с собою в Тайный Сыск.

Август застал его в образе сэра Кофы: закутавшись в воображаемый плащ-невидимку, Никита преследовал по дороге в хлебный ларёк подозрительного типа. Тип помахивал тросточкой и одет был как депутат — это в жару-то! Великий Магистр Ордена Жёлтой Совы, не меньше, и замышлял, конечно, дурное. Катаклизмы, долженствующие разрушить город, к примеру. Выдумывая катаклизмы, Никита увлёкся так, что некоторое время шёл за типом, не замечая отсутствия домов вокруг и асфальта под шлёпками. Сам сыщик, впрочем, тоже не был замечен — не то чтобы из-за выдающихся способностей (хотя способности как раз имели место), а просто в голову не пришло.

И преследователь, и преследуемый опомнились одновременно. Тип встал столбом и обернулся аккурат, когда сыщик, остановившись тоже и позабыв о конспирации, с великим удивлением обозревал окрестности, почёсывая исколотые высокой травой голые ноги. В окрестностях обнаружился лес, а на тропинке стоял, склонивши набок голову и опёршись на тросточку… ну, может, и не магистр…

— А вы из какого Ордена? — восхищённо спросил Никита. Сэр Шелтон, отродясь в подобных организациях не состоявший, испытал не меньшее восхищение увязавшимся за ним веснушчатым чудом. Никак не выказав восторги внешне, он сделал чуду поистине роскошный подарок — доставил его в гимназию.

Выяснив, что ни о каких Орденах (а тем более о поступлении на работу в Тайный Сыск) и речи не идёт, Никита, отдадим должное, не был сильно разочарован. В силу развернувшихся перспектив Мечта его могла теперь реализоваться в действительности. Правда, несколькими годами позже… Но и Шерлок Холмс стал великим детективом не в пелёнках! Так что Никита Делик был счастливым человеком — настолько счастливым, что, в отличие от многих сокурсников, к гимназии не имел ни малейших претензий. Напротив! Благодарность его не имела границ; а подружившись с Андреем Карцевым, Никита получил возможность проверить свои розыскные таланты в деле, и это было более чем великолепно! Поначалу.

При ближайшем рассмотрении дело оказалось опасным и явно не по плечу: несмотря на свои четырнадцать лет, Никита вполне реально оценивал ситуацию. Но идти на попятную он не собирался.

Он просто не мог остаться в стороне — ни с профессиональной, ни с личной точки зрения. Проблемы Андрея Карцева несомненно пахли криминалом. Это раз, как говорил Эраст Фандорин. И Андрей Карцев был Никите другом — очень хорошим другом! Это было — два.

А третьим (стыдно признаться, но, наверное, самым главным) было то, что нашему сыщику наконец-то подвернулось настоящее расследование.

Дело именовалось "Операцией "Чёрный Дракон", не почему-нибудь, а так, из красоты звучания, и сведений о деле Никита собрал достаточно — выше крыши, можно сказать. Неладное он почуял, узнав, что Андрей и Ольга земляки: небывалое для гимназии совпадение. Да и вели они оба себя более чем странно, особенно Андрей, который первые дни не на чудеса реагировал, раскрывши рот, а со тщанием разглядывал братьев-гимназистов — словно кого-то искал. А за красивым личиком и немереным гонором Ольги пряталось напряжение — сильнейшее и постоянное! Явно напугана — но чем? Чего можно бояться здесь, в окружении магов?..

Конечно, странного народа в гимназии хватало — о, сколько угодно! Но странности гимназистов были, так сказать, интровертивные, внутренние, ни с чем не связанные, вполне подобающие будущим магам. И, к сожалению, ни в коем случае не криминальные.

Никита был недурным психологом, соображал очень быстро, наблюдательность имел фантастическую, а чутьё — так просто собачье.

Историю с монстром он знал — не всю, конечно, но процентов на восемьдесят. Воспользовавшись тем, что преподаватели полностью сосредоточились на Карцеве, подслушивал в коридоре, был такой грех. Потом случилась башня — и тут уж грехом стало бы не озаботиться происходящим.

Работа телохранителем, хоть и не входила в планы, принесла нежданную удачу: отделив в рассказе пьяного Андрея конфеты от фантиков, Никита перевернул, наконец, лежащие кверху рубашками карты. Пасьянс сошёлся: можно и даже нужно было теперь браться за расследование. Но клиенты вели себя крайне неосторожно, а возможности нанять им охрану не имелось. И ладно — убьём двух зайцев сразу.

Заинтересовавшись после Андреевых откровений игрушечным тигрёнком, на следующую же ночь Никита засел под Ольгиным окном. Чуть не уснул, но при виде вылетающего из окна стула сон пропал бесследно. Как и Карцев, Никита во Флюкову разумность не поверил. Оказалось — правда, и правда эта Никиту слегка утешила: всё-таки не в одного девчонка разгуливает. Хоть и слабая защита, а лучше, чем ничего. Да и потом, если это рыжее невероятие способно на мебели летать, может, от него и другой толк есть?

Но на странном свидании тигр показал себя не с лучшей стороны — защищал-то рьяно, только без пользы. И в полёт его не взяли. Целый час (показавшийся сутками) тигр и Никита в ужасе рвали на себе шерсть и волосы — тигр непосредственно на месте происшествия, Никита — в кустах за оградой. Далеко за оградой и нещадно самого себя оскорбляя — раз за то, что не в силах был помочь (так не ожидал ведь даже! но всё равно), а два за то, что ни черта не слышал. Но нельзя, никак нельзя было подойти ближе, не зная, кто скрывается под зорровским прикидом!

Ольга вернулась одна — и сыщик подкрался ближе. Правда, тигра он опасался тоже — зверюшка-то волшебная! — но тигр вроде бы сыщика не заметил. Впрочем, можно было и не стараться — подробностями Ольга с тигром не поделилась. Когда Флюк привёл Андрея, Никита плюнул и отправился спать, не сомневаясь ни капли, что и Андрею девчонка ничего не расскажет. Не той породы была девчонка — кремень! Поискать таких!..

Он не был в Ольгу влюблён — точнее, был, но давно, ещё в августе и очень недолго. За август он успел влюбиться раз пять, наверное, а в сентябре стало не до того — слишком тяжёлой оказалась учёба. Просто кошмар! Но привыкнуть можно, и Никита привык. Теперь, конечно, массу времени отнимало расследование, но если отказаться от любви было совершенно нетрудно, то вот от расследования — никак.

Четверг, пятницу и субботу пришлось посвятить урокам. Он полагал, что и клиенты его вынуждены будут заняться тем же — и сном, сколько же можно?!

Воскресным утром выяснилось, что слежка за клиентами весьма затруднительна. Клиенты отправились гулять по отдельности, все планы детектива порушив напрочь. Никита, подумавши, пошёл за Ольгой. Очень ему не понравилось её ночное свидание, а ещё меньше — Ольгина реакция на свидание. И вот куда её теперь несёт? Ведь не по магазинам же!

Едва выбравшись за ворота, Никита понял, что не он один такой умный: народа, интересующегося целью прогулки госпожи Заворской, набралось довольно.

На парапете ограды, справа от ворот, сидел Андрей, закрывшись книжкой большого формата. Узнать его было легче лёгкого, но Ольга по сторонам не смотрела, шла быстро и целенаправленно — вдоль универмага. Андрей, выждав минуту, направился за ней, продолжая держать перед лицом книжку. Тоже ещё — шпион-недоучка! Никита вздохнул и зашагал следом — по всем правилам. К слову, Витька Бельский, обнаруживший его в кустах недавнею ночью, сильно ошибался: при желании Никита умел быть абсолютно невидим, а вот скрываться от Бельского нужным не посчитал.

Буквально через несколько метров Никита почуял третьего шпиона — и третий этот недоучкой не был ни в коем случае. Никто, кроме Никиты, его не замечал — даже прохожие. "Браво, — подумал Никита, — я сам бы лучше не сумел, но мне от прохожих прятаться и ни к чему…"

Третий шпион был, конечно, вынужден прятаться от всех подряд. И то сказать — что за паника поднялась бы, заметь горожане такую фигуру! Не каждый день бродят по улицам рыжие игрушечные тигры!

Флюк обогнал Андрея и пристроился рядом с Ольгой, отставая не более чем на шаг. В таком порядке вся честная компания добралась до тринадцатиэтажки на площади. Ольга зашла в подъезд, Флюк метнулся за ней, Андрей уселся на лавочку неподалёку. Никита же устроился за подъездною дверью, а услышав шум лифта, осторожно в подъезд заглянул.

Ольга шагнула внутрь лифта; в последнюю секунду в кабину запрыгнул тигр. "Ух, и достанется ему сейчас, — весело подумал Никита, — уж теперь она его заметит! В гости, что ли направилась? И к кому же?"

Но лифт, сдвинув двери, стоял на месте. Мимо Никиты прошла в подъезд тётка с тяжёлой сумкой, грохнув сумку на пол, нажала кнопку, и лифт раскрылся. Пустой! Ни-фи-га себе!.. Вот это лохотрон!..

Присев на бортик песочницы, лоханувшийся сыщик безжалостно казнил себя великого, порождая в глубинах сознания заниженную самооценку и комплексы неполноценности. Полез, дурачок! Как это там — с гнилыми арбузами в торговый ряд? Да, именно — с гнилыми! Куда дурачку против крутых магов?! Только на роль свидетеля и годится…

Сыщик знал, конечно, что роль свидетеля — далеко не последняя в подобных делах. Бывает, что и главная. Без них, свидетелей, некоторые преступления и по сию пору оставались бы нераскрытыми, что так, то так. Но разве в свидетели он готовил себя последние шесть лет? Кроме того, свидетелям тоже бывает несладко, тут Андрей абсолютно прав… И вообще, самое умное, что бестолковый сыщик может сделать, так это пойти и сдать своих клиентов кому положено. Преподам, то бишь. Умным, образованным (обученным!) магам, которые глупым мелким сыщикам, не чета.

Мысль эта и раньше его посещала — вот только в паре с нею немедленно являлась и другая: утверждение Андрея, что суки, похитившие его друга, и есть преподы из гимназии.

Не приходилось сомневаться, что гимназия защищена и охраняема не хуже государственной казны. Стало быть, ни один посторонний маг не смог бы устроить визит монстра в комнату гимназиста. Свои — другое дело! Имелись у сыщика и соображения по этому поводу. Не вызывали подозрений только Демуров и Стрепетов, вытащившие Никитиных клиентов из башни. С другой стороны, может, им делиться добычей неохота — друг с другом или с той же башней. Да-а… Не дорос дурачок до магического детектива…

В бурных самоистязаниях Никита едва не упустил оставшегося клиента. Андрей, не усмотрев, видно, смысла в дальнейшем сидении на лавочке, поднялся и отправился прочь. Никита, естественно, зашагал следом. Свидетель так свидетель. Всё лучше, чем без присмотра оставлять.

Клиент привёл сыщика в магазин фокусов.

2

Милейшим местечком был этот магазинчик — для счастливчиков, обучавшихся в первой классической гимназии. Прочих-то граждан не пускали далее крохотного торгового зала с куклами и мячиками, а вот гимназистам куда как повезло! Увидев справку, подтверждающую гимназический статус, продавец в изрисованной звёздами хламиде открывал двери настоящего магазина. За двумя створками, скрытыми зелёною шторкой, творился истинный праздник — сравнить-то его не с чем! Ежели с Рождеством…

Правда, без ёлки, но мишуры, свечек и блестяшек хватало. А среди мишуры во множестве домиков, странного вида полочек и кусочков джунглей жили игрушки — все волшебные. Конечно, никого подобного Флюку здесь не было, но и без этого глаза разбегались. Особенно у не избалованных чудесами первокурсников. Богат, ох богат был ассортимент магазина, хоть и годился больше для малышей и девчонок. Но, даже пресытившись покупками, гимназисты визитов в магазин не прекращали — ходили ради настроения. Эйфория охватывала здесь несказанная — словно попал в детство из зачитанных сказок, над которыми когда-то пускал слюнки от зависти.

Расслабиться, отвлечься от уроков и строгостей… Да и, к примеру, пополнить коллекцию роботов-трансформеров, управляемых мыслью, — отчего ж нет? Лично у Никиты их было семь штук, и останавливаться на достигнутом он не собирался. А ещё в начале сентября приобрёл и более взрослую игрушку — приборчик для виртуальных игр, состоящий из специальных очков, крохотных наушников и джойстика. Всякие "Dendy" и "Sony Playstation" отдыхали по сравнению с этим девайсом. Никита ничуть не сомневался, что такие у каждого гимназиста в руках побывали — только недолго. Сам он игрушку выкинул через три дня, с огромнейшим сожалением, но без колебаний. Выбор встал недвусмысленный: или уроки, или виртуалка. К урокам прилагалась головокружительная карьера вкупе со светлым будущим, а вот к виртуалке — розги и неминуемое исключение из гимназии. К белкам, к белкам!..

Но продавали в магазинчике не только милые игрушки. Можно было приобрести и другие интересные штучки, товарной кодировки не имеющие. Типа заклинашки против порки. Заклинашка была, понятно, одноразовая, но при наличии у потребителя артистических талантов срабатывала безупречно. И нашествие комаров за завтраком в столовой безусловно имело корни в магазине фокусов. Наказан за нашествие был третьекурсник Колька Кларренберг, а вот выявить фактического виновника комариного беспредела возможным не представлялось — поди докажи!

Хозяин магазина торговал левым товаром лично и плату брал отнюдь не деньгами. Никита ни разу ещё его услугами не пользовался и представление о ценах имел самое смутное, но сам хозяин ему очень нравился. Здоровенный дядька, страшно похожий на генерала Бубуту Боха от Макса Фрая, но только на вид. С гимназистами хозяин держался на дружеской ноге и, судя по предлагаемым нелицензионным товарам, чрезвычайно бедолагам сочувствовал. Сочувствие и понимание было замученным отличникам приятно, а предложение разнообразных приколов и мелких пакостей имело спрос — ещё какой!

Впрочем, Никита сильно сомневался, что Андрею Карцеву занадобились средства для отмщения злому куратору. Но если даже так — сыщикам положено быть в курсе.

Побродив среди игрушек и набрав полный пакет всякой завлекательной мелочёвки, Андрей принялся расспрашивать о наличии шапок-невидимок и лазерных мечей. Продавец Петька, руководящий его покупками, развёл руками и кликнул хозяина. Хозяин немедленно явился и увёл покупателя на приватную беседу. Вот и прекрасно! Исхитрившийся и с Петькой поздороваться, и клиенту на глаза не попасться, Никита покинул салон, обежал магазин, быстро определил нужное окно (полузадёрнутое зелёным бархатом) и занял позицию, позволявшую качественное подслушивание и подглядывание.

Ничего нет на свете занимательнее простой, рутинной детективной работы. Но и сложна она, любимая! Так вот постоишь на узком, в один кирпич, карнизике — десять раз подумаешь, правильно ли выбрал профессию! Благо, хоть выходило окно в заросший и безлюдный дворик и заметить детектива с улицы было практически невозможно. Так что детектив позволил себе отринуть конспирацию и озаботиться исключительно времяпровождением клиента и его визави.

Поначалу-то Никита слушал вполуха и развлекал себя привычною игрой, мысленно преображая трёхэтажный домик в высоченную гору, карнизик — в скальный уступ, а окошко — в пещеру, в коей скрывалась от правосудия шайка демонов-людоедов. Но совсем скоро пещеры и демоны были отставлены: беседа за окном выходила прелюбопытнейшая. Только вот вмешаться в неё было нельзя. А хотелось! Ох как хотелось!..

От антуража комнаты в глазах рябило. Не то склад игрушек и декораций, не то кабинет алхимика — всего понемножку. Гостя усадили за покрытый уютной клетчатой скатертью стол, аккурат под огромадным чучелом крылатой и хвостатой зверюги, выставили кучу вазочек со сладостями, налили чаю и предложили сигаретку, уверив, что гимназийские учителя никоим образом об этом не узнают. Гость, помявшись, закурил и, воодушевившись, видно, любезным приёмом, попытался выяснить вопрос, немало занимавший и Никиту: о Флюке.

Выслушав историю тигра (укороченную: упоминать Флюкову одушевлённость Андрей не стал), хозяин заверил гостя в полной своей непричастности к данной истории. Ни в коем случае подобная игрушка не могла быть приобретена в его магазине!

— Вот так вот, без справки?! Ках ме, мальчик, здесь что-то другое! — отрицал хозяин. — Разумеется, я продаю кое-что, не упомянутое в лицензии. На то она и торговля! Но я делаю это лично — и уж, конечно, не стал бы губить репутацию, всучивая поломанные вещи.

— Но, сударь, ведь мы действительно его здесь купили! В прошлое воскресенье.

— Тебя, дружок, как зовут?

— Андрей.

— А меня Владимир Васильевич. Ещё лучше — дядя Вова. Давай, Андрюша, без этого вашего "сударь", идёт? А насчёт игрушки… С вашим братом и не то случается. Ты сам подумай — неужто девочкин куратор не явился бы в тот же день мне разгон устраивать? Не волнуйся, разберутся. На то они и поставлены, кураторы ваши.

Тут гость закурил вторую сигаретку и принялся выкачивать из хозяина информацию: на что же именно кураторы поставлены и что, собственно, случается с братом-гимназистом. Велось выкачивание аккуратно и со знанием дела (Никита оценил), но большой журналистский опыт (о котором Никита, ясное дело, понятия не имел) Андрею не помог. Не на того нарвался. Визави его был добродушен и многословен, но делиться информацией не желал. За короткое время и бывший журналист, удобно расположившийся в кресле, и балансировавший на карнизе под окном сыщик узнали много чего интересного — но исключительно о нелицензионном ассортименте товаров.

Прожжённый торгаш был хозяин магазина! Ничего ему не стоило всучить домашней хозяйке продырявленное сито и плотнику ржавые гвозди. А уж собственный сомнительный товар затравленному воспитанием кадету — и того легче! Кадет, однако, хоть и слушал внимательно, но энтузиазма не проявлял.

— Это здорово, — сказал он, наконец. — Но у меня, Владимир Васильич, немножко другие проблемы. У меня ситуация сложилась… не совсем обычная. Честно говоря, я хотел у вас узнать: вы не могли бы обучить меня нескольким защитным заклинаниям? Настоящим?

— Против розог? — спросил хозяин. — Есть такое. Учти, со скидкой. Никогда мне гимназийские методы воспитания не нравились. Завели, понимаешь, иезуитские порядки!

— Нет-нет! Розги-то — ладно… Мне нужно что-то серьёзное. Против всякой… ну, нечисти, что ли. Монстры там, и в этом роде. Такая ситуация.

— Н-да, — крякнул хозяин, ни капли не удивившись. — Видишь ли, парень… С такими проблемами тебе бы лучше обратиться к преподавателям.

— Да я бы с удовольствием. Но у меня есть все основания думать, что кто-то из преподавателей как раз и… В общем, Владимир Васильич, выходит так, что обратиться мне не к кому. Кроме вас.

— Польщён, конечно, доверием… Но насколько мне известно, не может быть у тебя таких оснований. Видишь ли, ваши кураторы просто обязаны… Н-да. Ты уверен?

— Да, — сказал Андрей.

— В принципе… — сказал хозяин. — Есть кое-что… Но сам понимаешь, это тебе дорого встанет.

— Я заплачу, конечно.

— Такие вещи, Андрюша, не деньгами оплачиваются. Ингредиенты, туда-сюда. Риск опять же. Тем более если ты говоришь… Да, парень… Видно, ты здорово влип!

— Похоже, что так. Я заплачу. Чем скажете. И, разумеется, никто не узнает, что вы мне помогли.

— Узнать-то узнают — чего тут! Ладно. Обучать тебя я не возьмусь, а вот есть у меня одна штучка… Погоди-ка.

Хозяин указал пухлым пальцем на пустующий угол комнаты и бормотнул непонятное. Угол задрожал, расплылся и обратился недрами распахнутого шкафа.

Следующие пять минут хозяин рылся в шкафу, а Андрей задумчиво следил за его действиями, кроша в пальцах булочку. Видно было, что чувствует он себя преотвратно. "Ещё бы, — подумал Никита, — вот ежели прикинуть, что явился аккурат в логово врага… Штучка! Кот в мешке! А что, если эта штучка сработает в точности наоборот? О, Великие Тёмные Магистры! Блин вам!.."

— Держи! — сказал хозяин, возвращаясь к столу. В ладони у него была малюсенькая коробочка. Андрей принял коробочку и открыл. Никита прищурился: нет, не разглядеть!

— И как этим пользоваться?

— Просто сожмёшь в кулаке. Ты из коробки-то вынь и положи в карман. Не потеряешь?

— Нет, что вы… А оно точно сработает?

— Один раз, — сказал хозяин. — Уж извини.

— И что же будет?

— Приболеет твой монстр. Сильно, но ненадолго. Убежать успеешь.

— Хорошо… А ещё у вас такие есть?

— Пока нет. Попробую добыть что-нибудь посерьёзней, но даже не знаю…

— Что я вам должен?

— Двадцать кубиков крови, — сказал хозяин и, глядя на опешившего Андрея, ухмыльнулся. — И чего испугался? Анализы никогда не сдавал?

— Я желтухой болел, — сказал Андрей. — Ничего?

— Ветерок.

Уважающий себя детектив как должен в таком случае поступать? Однозначно! Выхватываем из подмышечной кобуры пистолет и вламываемся в комнату! Всем стоять! Полиция! Руки за голову, лицом к стене! Вы арестованы, сэр! И в наручники его, гада… Но пистолета, ясное дело, не было. А хоть бы и был?

Прилипнув к окну, Никита с ужасом следил за процедурой забора крови. Ничего такого, в общем-то, обычный шприц, подумаешь… Вот почему из шеи? Что за вампирские замашки?! Это, наверное, есть разница же, венозная там кровь, артериальная… Может, кнопочку нажать и вызвать, к белкам, Демурова? Или ничего такого? Или тут все кровью расплачиваются? А наверняка ведь…

Он отвернулся от окошка, не в силах смотреть дальше и нащупывая в кармане передатчик. Машинально, конечно. Преподов ещё только тут и не хватает. Полгимназии ведь подставлю…

В комнате разговаривали: бубнил что-то хозяин, а Андрей смеялся — очень неуверенно, но смеялся. Никита вытащил руку из кармана. Но славно бы — с пистолетом, одним прыжком… Он повернул голову и замер, заметив вдруг метрах в двадцати от себя до боли знакомую фигуру. Уверившись, что зрение его не обманывает, Никита вжался в стену, позабыв о своих способностях.

Вот это да! Помяни лихо… Чего это он тут делает?!

Андрей прощался с хозяином, благодарил, выходил из комнаты. Минуты через две Никита увидел его на улице — Андрей медленно шёл прочь от магазина, потирая шею и по сторонам не глядя. Типа, на воле уже. Демуров тоже смотрел ему вслед, а когда Андрей отошёл на приличное расстояние, двинулся к магазину — со стороны двора.

"Уж он-то меня точно заметит, — подумал Никита. — А жалко — ведь, не иначе к хозяину направляется! Вот кого бы подслушать теперь!"

Мелкими шажками сыщик передвинулся в сторонку, ясно сознавая, что все старания абсолютно бесполезны. Ещё максимум секунд десять — и придётся спрыгивать с карниза и здороваться. "Не хочу! Ой как не хочу! НЕ ХОЧУ!!!"

Приходится только гадать — сама ли стена раздвинулась за Никитиной спиной, или сработало отчаянное желание. А может, было что-то совсем иное — но факт остаётся фактом: стена пропала, и Никита, чудом удержавшись, чтобы не заорать, провалился назад и вниз.

Сев с размаху на жёсткий пол, сыщик завертел головой, отыскивая проход, через который провалился. Ничего! Никаких тебе проёмов и дыр. "Прошёл Тёмным Путём, — сказал он себе, поднимаясь на ноги. — Я крутой! Ага, крутой… И где это я, крутой, оказался, позвольте узнать?"

Чуланчик. Сквозь щели между досками — аккурат где должна быть кирпичная кладка — пробивалось солнце, освещая пятнами полки и жёрдочки. В лучах, словно пузырьки в стакане лимонада, кружились пылинки. Пол усеян пёрышками и помётом — курятник, что ли?.. Заглянув в щель, Никита обнаружил всё тот же дворик на задах магазина. Дела, однако! Дом-то кирпичный!.. Повернувшись, сыщик упёрся взглядом в плотно прикрытую дверь, а в боковой стене углядел между насестами дырку от вывалившегося сучка и приник к дырке любопытствующим глазом.

Удача по-прежнему шла у сыщика на поводке: глазу предстала всё та же комната! Вазочки на столе, чучело над столом…

Хвост чучела почти касался шляпы Никитиного куратора.

3

Демуров снял шляпу, повесил на хвост и отступил на шаг. Теперь он стоял прямо напротив хозяина.

— Чему обязан, коллега? — спросил хозяин. Радости по поводу встречи он явно не испытывал: выглядел, как памятник участковому милиционеру около лавочки с дворовыми алкашами. — С официальной проверкой или претензии народились?

— С дружеским визитом, — сказал Демуров. — Как поживаете?

— Благодарю, великолепно. Надеюсь, и ваше здоровье не доставляет недоброжелателям удовольствий. Кофейку не откажетесь?

— Откажусь, — сказал Демуров. — Но весьма польщён предложением. Подозреваю, вы не преминули бы одарить меня диареей.

— Что вы! И в мыслях не возникло!

— Торговля процветает?

— Карманы по колено отвисли! Подопечные ваши, надо полагать, добропорядочны и милы? Затруднений в воспитании не испытываете?

— Не дети, а голуби! Право, и посетовать не на что!

— Безмерно рад вашему благополучию.

— Взаимно, — поклонился Демуров. — Позволите присесть?

— Отчего же нет! Ежели считаете, что мы достаточно расшаркались, присядем, пожалуй.

Маги уселись друг против друга. Хозяин откинулся на спинку кресла, Демуров облокотился на стол.

— Володя, — сказал он. — От тебя сейчас мальчик вышел. Я тебя очень прошу, скажи, что ты ему продал?

— А шкаф тебе не развернуть? — поинтересовался хозяин. — С чистосердечным признанием?

— У мальчика трудности, — сказал Демуров. — Полагаю, он тебе изъяснился.

— Решать-то их ты обязан. А парень чего-то ко мне прибежал, вот странное дело! Что, забавник наш опять за своё взялся?

— Не знаю, — неохотно сказал Демуров. — Поди ты его отследи…

— Ках ме! Ты мне-то кружева не плети, Фарид.

— Не станем заводить старые споры, — сказал Демуров. — Я пришёл к тебе с просьбой. Недостаточно?

— Недостаточно, — сказал хозяин. — Кофеёк-то будешь?

Тут Демуров добыл из внутреннего кармана бутылочку тёмного стекла.

— Твоя диарея, мой гельминтоз, — сказал он, водружая бутылочку в центр клетчатой скатерти.

— Да ты и впрямь с дружеским визитом! — хохотнул хозяин. — Коалиции хочешь, коллега?

— Коллегами мы были слишком давно, Володя. Много листьев сменилось.

На столе возникли стопки и блюдце с маслинами.

— Где берёшь? — спросил Демуров, закидывая маслину в рот.

— В Требхане. Поставщики всё те же… Вам не возят, что ли? — спросил хозяин, рассматривая на свет содержимое стопки. — Ух ты, редкость-то какая! Не жалко?

— Считай за взятку, — сказал Демуров. — В Требхане, говоришь? Закажем… А вот сей изыск тебе не добыть, извини уж!

— Что, Фарид, — за детишек?

— Да пошёл ты, Володя…

Маги дружно выпили и поставили стопки. Из стопок выполз синий, пахучий дымок, Никита потянул носом и поморщился. Что ж это за мерзость они глотают?

— Пульку я ему продал, — сказал хозяин, наливая по второй. — Свою, красненькую. Можешь пока спать спокойно.

— У тебя с головой-то как? Не беспокоит? — спросил Демуров.

— А чтоб закаялся к парню соваться, — сказал хозяин. — Не боись, она на полпальца заряжена.

— И дорого взял?

— Нормально. Глюкозки попьёт, а ты вот проследишь. Прозит. Ух-х! Хороша, мерзавка!.. Стало быть, наблюдать будешь, а, Фарид? Блок, поди, поставил на спальное место и утешился? Может, и пульку мою у него изымешь, чего там? Кураторы, ках вас забери!..

— В устах дезертира звучит крайне трогательно, — сказал Демуров.

— Воскресную школу вот думаю основать, — мечтательно сказал хозяин. — С диссидентским уклоном. Гимназисты ко мне потянутся…

— Всей душой за, — согласился Демуров. — Чудный будет повод прикрыть твою лавочку!

— А то, — сказал хозяин и потянулся за бутылочкой. — Да, Фарид, не выйдет у нас коалиции.

Пыли в чуланчике было немерено. Никита потёр переносицу, чтобы не расчихаться, и задел локтем жёрдочку. Беззвучно — но магам этого движения вполне хватило.

— Буду весьма обязан, — сказал Демуров, оглядываясь, — если ты согласишься…

Он замолк и прищурился на стенку, а хозяин привстал и выставил вверх палец.

— Мыши, — ехидно сообщил Демуров. — У тебя тут мыши, Володя.

— С человечьим духом, — сказал хозяин. — Ах, сопляки!..

— Вон там, — кивнул Демуров. — Открой-ка.

Искать Тёмный Путь не было ни малейшей возможности. Поэтому сыщик просто повернулся и кинулся бежать, от души надеясь, что замеченная им дверь не заперта.

Дверь открылась, и он оказался в коротком коридорчике, перед зеркалом, обрамлённым гирляндой мигающих цветных фонариков. Рядом — в зеркале, что ли? — хихикали тонкие девчоночьи голоса.

— Сюда, сюда! — сказали голоса, и Никиту принялись подпихивать, схватили за рубашку, за штаны, втаскивая в зеркало. Он не стал сопротивляться, только закрыл глаза. Зеркало было мягким — словно втолкнули в шкаф, набитый одеждой.

— Будешь должен! — хором сказали сзади и чувствительно ущипнули пониже спины. — Печенек принеси!

— Ладно! — пообещал он и тут же вывалился из мягкого на белый свет.

Белый свет оказался площадью перед городским парком. Прямо перед Никитой стояла целая толпа, занятая неким зрелищем. Внутри толпы играла скрипка — медленную, сложную музыку. Протиснувшись между двумя мужиками, Никита согласился с тем, что зрелище действительно представляло немалый интерес. По крайней мере, для самого Никиты.

На асфальте, скрестив по-турецки ноги, сидел Санька Горленко. В руках скрипка, сбоку картонная коробка из-под обуви. В коробке лежали куски батона, семечки и крошки, а рядом с коробкой, не обращая внимания на людей, бродили воробьи и голуби. Санька опустил смычок и улыбнулся Никите:

— Что-то случилось? Я почуял, что ты в моей голубятне.

— Это твоя голубятня? — спросил Никита. Голова просто кругом шла. — Там же магазин. Я вообще-то в магазине был.

— Ага, — сказал Санька. — Там хорошее место, а хозяин не против.

Он заиграл снова. Классику какую-то, но играл здорово. Никита присел на корточки и позвал:

— Сань!

— А? — откликнулся Санька, не прерывая игры.

— А как ты меня вытащил-то?

— Это не я, — сказал Санька. — Это птицы.

— Это они разговаривали?

— Ага, — сказал Санька.

"Придётся мне контору открывать, — подумал Никита. — Тайный сыск, в натуре. В одного нипочём не потяну! Что-то много всякого непонятного с нами, гимназистами, происходит…"

Народ вокруг, видно, к Саньке и Санькиным прибамбасам уже привык: вовсю кидал в коробку птичий корм. Никита поднялся и пошёл в гастроном за печеньем. Дела делами, но долги в первую очередь. Спросить бы ещё, какое они больше любят — сдобное, песочное? Или, может, с начинкой?

Глава 13 (Андрей)

Хэллоуин

(в чулках которого обнаруживаются выпускники, скандалы и нежданные каникулы, похмелье обращается амнезией, а кипарисы игнорируют осень)

Она оглянулась на окно, в котором сияла луна, и сказала:

— А вот чего я не понимаю… Что же, это всё полночь да полночь, а ведь давно уже должно быть утро?

— Праздничную полночь приятно немного и задержать, — ответил Воланд.

М. Булгаков. "Мастер и Маргарита"

Блокнот: 31 октября, воскресенье, вечер

"…насовали сахару. Не иначе незримые работники плиты и чайника в курсе моей кровопотери!

Впрочем, никакого дискомфорта в здоровье я не ощущаю. Отроку двадцать кубиков пролить — как два пальца об асфальт! Зато адреналинчику вплеснул душевно — раз в процессе оплаты, а два — всучивая приобретённое средство защиты Ольге. Нет у меня поводов плохо думать о дяде Вове — ведь вся гимназия его левый товарец пользует, но таки неуютно! "Штучка", твою ж дивизию!.. А куды бечь? У меня ж и на комнате блок (надеюсь!), и клиночек вон недурной. А у барышни что имеется в смысле защиты — полосатый тигрила с мерзким характерцем?..

О тигриле. Говоря откровенно, и лазерный меч, и "штучка", оплаченная интересным денежным эквивалентом, занимают меня куда меньше, чем Флюк. Откуда он, такой завлекательный, взялся, и действительно ли его чувства к хозяйке столь нежны, сколь она утверждает? А ежели он ей глотку перегрызёт ночью? И преподы куда смотрят, интересно? Или они в курсе, и по их мнению он никакой опасности не представляет? Ни хрена себе, однако! Не знаю, что там Демуров регулировал, не заметил я никаких ограничений. Прижать бы рыжего к стенке да побалакать по-мужски…

Тяжко мне, судари, ощущать себя мужем и героем — даже и одиноким. Ибо немерено в округе мужей куда как круче. Потенция-то имеется, это да! Уж потенция — ага… Сколько я выдержу ещё, вопрос? О морали речи уж не идёт — какая уж тут мораль! Негде просто. Не в кустах же девственности лишать, в самом-то деле. А может, и в кустах. Why not, прости меня господи… В крайнем случае, женюсь. Ниже ремня и на это давно согласен.

Устал я что-то. Неделька та ещё выдалась! Но зато водки попил. И получил за сей факт неслабо — и похмельным вечерком, и в субботу! Поди ты, ощути себя мужчиной, штаны подбирая и носом шмыгая! Адаптировался я, сдаётся, целиком и полностью — едва не лучше, чем натуральные ребёнки.

Ребёнки… Никогда я с малолетками дела не имел, и своих боги не послали, но дети ж есть дети — сопляки зелёные, жизни не видали, закройся, писюк, да молоко утри!.. Ан нет. Чешу в затылке и кайфую — право слово, с барышней моей поговорить куда интереснее, чем с большинством знакомых мне взрослых и жизнью умудрённых баб. То же и к хлопцам относится — шайтан задери! Да я сто лет бесед таких не вёл, как с тем же Никитосом!

Нет, народец, конечно, в гимназии неординарный, эксклюзивный народец, но всё равно ж — сопляки! Словом, спеси взрослой ох как поубавилось во мне, прожжённом журналисте…

Но вот малой-то какой-нибудь давно встал бы перед окошком, да и призвал к себе Силу джедаевскую…

Нет охоты и пробовать.

Ни к чему мне нет охоты. Аморфен я, расслаблен, ни на что несмотря, в кайфе я, судари мои, в нирване. Кумар-скирдык!.. Кумар, кумар… Век бы сидел вот так, и нирванил, и кумарил, и в ус бы не дул…

Друг мой лепший, змей подколодный, предводитель команчей и эльфов, гроза крутых колдунов, ау! А ведь ты тут должен быть — как рыбка в воде. Как волчонок на Совете Стаи. Самое место тебе тут, кролик ты мой белый…

РЕКОМЕНДАЦИЯ.

Рекомендатель ваш, Андрей Евгеньевич, маг, написавший письмо господину директору, вот кого следует вам искать неотложно! Обратиться к директору?

Не прёт. Ох, не прёт мне обращаться к кому бы то ни было из преподавателей… Хреново быть жертвой шантажа. Обложен я флажками, и никакого выхода тут нету, хоть сдохни.

Но ведь там должна быть подпись? На рекомендации-то? Вооружиться мечом и вскрыть ночью директорский кабинет? А ежели нету — подписи?

Да и чего б я с неё поимел, с той подписи?

Словечко бы хоть прислал дельное, дикобраза тебе в задницу, змеюку незабвенному…"

1

Вечера в гимназии отличались удручающим однообразием: Андрей полагал, что братья-гимназисты, вынужденные коротать время в компании книжек и наушников, испытывали смертельную скуку и тоску зелёную. То есть, когда и если успевали сделать уроки до десяти вечера.

Сам он не соскучился ещё ни разу. Раз-два и обчёлся было у него дома таких вечеров — чтобы звук у магнитофона убавлен до шёпота, чтобы статья добита… И один! один как перст, ни пьянки, ни случки! Телефон выключен, брюхо круглится — да не пельменями опостылевшими, а тушёной картошечкой… Плюс излюбленный Маркес на сон грядущий.

А уж ежели вместо раздолбанного кассетника высококачественные наушники, ежели в брюхе и не картошечка даже, а свежайшего приготовления деликатесы, да спина не ноет! Лепота! И всё тот же Маркес: "Полковнику никто не пишет".

Словом, волшебное это было время — гимназийские вечера. Дискомфорт вносило разве отсутствие двери в комнату, но к этому безобразию он почти привык. Тем более что никто не посягал на право собственности и одиночества. Изредка — по великой нужде! — заходил Никита, от силы на пять минут и постучавши предварительно в стеночку. Имели место также визиты куратора — чаще малоприятные, но опять же с предварительным стуком. Монстра Андрей во внимание не брал, рассчитывая, что сей горестный случай — печальное исключение из правил.

Так что последнее октябрьское воскресенье наш герой завершал полулёжа в уютнейшем кресле, с закинутыми на подоконник ногами: читал "Полковника" и кайфовал по полной программе. В голове переваривалась латынь, в животе — форшмак с креветками. В наушниках тихонько бормотал Макаревич, один из первых концертов "Машины". Чуть-чуть (но только чуть-чуть!) напрягали оставленные на утро примеры по алгебре. В количестве восьми штук — дюжину он всё же решил. Два дня без математики, как же утерпеть и не задать на понедельник побольше? Волки, короче…

Странные огоньки в саду Андрей заметил не сразу, а заметив, решил пренебречь: дело житейское! Мы тут всяко повидали! Но совсем скоро за окном стало очень светло, и игнорировать иллюминацию дальше он не сумел. С тяжким вздохом покосился, удивился, повернул голову и замер, выронив из рук книжку.

Светлячки!

Один раз в жизни довелось ему увидеть такое — в городке на побережье Чёрного моря. Будто все звёзды разом посыпались с ночного неба, усеяли воздух, опутали кусты и деревья мигающими новогодними гирляндами. Феерическое зрелище! Вернувшись из Гудауты, Андрей попытался изложить впечатления — и устно, и на бумаге пытался — но куда там! Это был тот самый случай, про который "ни словом сказать, ни пером описать".

В гимназийском саду творился тот же светлячковый звездопад — только не жёлто-зелёный, а разноцветный. Андрей развернул кресло и опёрся на подоконник локтями. Век бы смотрел!..

Он и смотрел; только в поле зрения совершенно некстати вдруг попали некие посторонние предметы. Предметы неторопливо спускались сверху — прямо ему под нос. Андрей сдвинулся сам, потом попытался было отодвинуть помеху, но, уже почти коснувшись, опомнился и вскочил, чуть не опрокинув кресло.

Ноги. Он поднял глаза и попятился. Над ногами обнаружились фрачные фалды, тросточка, повязанный бантом галстук и, наконец, голова в сидящем чуть набекрень цилиндре. Перламутровой масти трость искрилась отражениями светлячков. Весь в белом — от туфлей до цилиндра — пришелец остановился на уровне подоконника, потоптался в воздухе, сверху вниз глядя на Андрея, и, снявши цилиндр, раскланялся. Рожа у него была ехидная и совсем молодая. Ну, понятно! Одно из двух — или белая горячка (в конце-то концов!), или умер… Это ж ангел! И сияние имеется. Крылышки, небось, за спиной сложил, сволочь… Или смерть пришла — а косу в тросточке упрятала…

— Вы кто? — спросил Андрей, судорожно вспоминая, в какой из ящиков сунул хитрый меч. — Вы зачем?..

— Моё почтение, — сказал ангел и подмигнул. — Науки постигаем?

Ящиков в столе было пять — пока найдёшь, сожрёт с потрохами! Андрей отступил ещё, прикидывая, что будет быстрее: заорать или побежать самому?..

— Друг мой! Нижайшая просьба: соблюдите тишину! — попросил ангел и шагнул на подоконник. — Тихо-тихо! Кто дежурит, подскажете?

— А?..

— На посту, говорю, кто сидит?

— Сэр Шелтон…

— Повезло! — удовлетворённо сказал ангел. — Премного вам благодарен! А кто вас научил эдак любопытно в лице меняться? Хотя, понимаю! Неофит? Первачок?

— А вы кто?

— А я выпускник, — улыбнулся ангел и уселся на окошке, положив рядом цилиндр и трость. — Здесь вот и обретался, в вашей, представьте, комнате. Меня Боб зовут. Боб Чернецкий. — Он поклонился опять, знакомым гимназийским поклоном. — По паспорту Борис. Только где тот паспорт!..

— Андрей, — представился Андрей, несколько успокоившись. — Так вы тут учились?

— Точно, — сказал ангел и, откинувшись назад, позвал: — Стас!

— Аюшки! — отозвались из соседнего окна.

— Престо! — скомандовал ангел и обратился к Андрею: — Покидаю вас, сударь! С праздничком!

— Каким?

— Хэллоуин начался, бестолочь! — пояснил ангел, спрыгивая с подоконника и нахлобучивая цилиндр. — Держи подарочек! Счастливо доучиться! — Он сунул Андрею свёрточек и моментом оказался у выхода из комнаты. Крыльев у него таки не было.

Андрей метнулся следом, затормозив на пороге, осторожно выглянул в коридор и увидел ещё человек семь незнакомцев в белом. Они выбегали из комнат и устремлялись прямиком к посту, а сэр Шелтон выбирался из кресла, громко ругаясь.

— ХЭЛЛОУИН!!! — завопил, приближаясь к нему, Андреев ангел. — Все святые с нами! Доброй ночи, господин учитель! Как я счастлив, что вы дежурите! Взяли, господа!

— Черр-нецкий!!! Бесы с вами, а не святые! Хар вашу!.. Григорьев! Даже в голову не берите, негодяи! Всем отойти от меня! Не сметь! Я кому сказал, Чернецкий!

Тем временем выпускники, окруживши кресло, с молодецкими возгласами подняли историка и подкинули к потолку.

— С праздником, сэр! — заорали они хором, принимая историка на руки и подкидывая снова. — Ур-ра!!! ХЭЛ-ЛО-У-ИН!!!

— Мало я вас порол, Чернецкий! — объявил сэр Шелтон, взлетая. — Прекратить безобразие! Сию секунду опустите меня! Господа, я ко всем обращаюсь!

— Ни за что, господин учитель! Хэл-ло-у-ин! УР-РРА-А!!! — орали выпускники, продолжая своё чёрное дело. Правду сказать, господин учитель принимал безобразие весьма покорно, если не с удовольствием, а через минуту уже смеялся, не прекращая, впрочем, отчаянных требований.

Из дверных проёмов по всему коридору торчали гимназистские головы. Головы в полнейшем изумлении хлопали ресницами: никто из гимназистов, кажется, и улыбки на лице историка ни разу не видал!

Вдоволь накидавшись, выпускники на вытянутых руках потащили дорогого учителя к лестнице. Беспредел, судя по крикам и смеху, имел место на всех этажах интерната. Стоя среди сбежавшихся к посту гимназистов, Андрей увидел, как сносят яростно отбивающегося Демурова, и немедленно испытал чувство жестокой и необоримой зависти к выпускникам — кайф! Кайф-то какой! Самого Демурова!..

Спустившись вслед за нежданными гостями, обитатели интерната столпились на ведущей в холл лестнице, восторженно взирая на веселящихся предшественников. Предшественников явилось много, и они устроили в холле немыслимое, невообразимое для гимназии шоу. Над пёстрыми платьями и белыми фраками летали цветы, светлячки, воздушные шарики и четверо дежурных преподов. По завершении полётов преподы попали в руки девушек. Девушки, прекративши визг и рукоплескания, занялись исконно женским делом: поцелуями и объятиями. На Демурове повисло сразу штук шесть воздушных созданий — Андрей просто млел, наблюдая. Кто бы мог подумать?!

Насладившись, наконец, встречей, выпускники вынесли преподавателей на улицу. Светлячки и шарики потянулись следом.

— Двери!.. Господа, барьер кто-нибудь поставьте! — донёсся из сада голос историка. — Борис, поставьте барьер, будьте так любезны!

Створки сошлись, отрезая гимназистов от праздника. Было совершенно ясно, что пытаться открыть их не имеет никакого смысла. Народ кинулся к окнам. Как и следовало ожидать, выпускники отправились к учительскому коттеджу. Шествие разбилось на четыре группы, с преподавателем в центре каждой. Перед сэром Шелтоном, отчаянно жестикулируя, прыгал спиной вперёд Боб Чернецкий. Демуров шёл в обнимку с двумя девицами. Посильное участие в шоу принимал и сад: шумел листвой и гнал светлячков за толпой.

Сомнений в том, что посты в общежитии брошены всерьёз и надолго, не возникало. В подтверждение этой мысли Колька-Клаус, навалившийся рядом с Андреем на подоконник, сообщил:

— До утра гулять будут! А нам, сударь, теперь и в окна вылезти не светит. Барьер изволили поставить, белкины дети!

— А чего это они? — спросил Андрей. — День выпускника, что ли?

— Вроде того. Традиция тут такая, на Хэллоуин. "Среди святых воспоминаний я с детских лет здесь возрастал"[13]… Эх, когда-нибудь и я Шелтона покидаю! "Вновь нежным отроком, то пылким, то ленивым"! Прикинь, круто! — Клаус оторвался от окна и завертел головой. — Ты Бельского не видишь? Витька! Андрусь, пьёшь? У нас есть.

— Чего есть? — рассеянно спросил Андрей.

— Того! А, вот он! Виктуар! Выноси святых!

— Вынесли уже! — сказал Бельский. — Н-ну-с, в холле сядем? Один бес, до утра никто не явится!

Андрей сообразил, наконец, и деловито предложил:

— Так надо тогда Саньку, господа.

— Да к чему такие изыски, — сказал Бельский. — Преподы с утра сами тёпленькие будут. In vino veritas! А вон он, Санька. Нынче под классику употреблять придётся.

— Подо что? — не понял Андрей, и Витька указал ему в угол холла. Там на диванчике сидел Горленко, устраивая под подбородком скрипку. Судя по выражению лица, он пребывал в своём обычном состоянии: отсутствовал в мире напрочь.

— А мы люди интеллигентные, нам положено… — печально сказал Клаус. — Спасибо, на рояле никто не лабает!..

Хэллоуин вышел славный. Правда, к пиву Андрей и прикасаться не стал — большое спасибо, мы вот водочки!..

Первый раз за полтора месяца он созерцал гимназистов коллективом — не то чтобы, правда, таким уж дружным. Пьянка в холле интерната сильно смахивала на банкет после презентации — столь же шумная, бестолковая и разрозненная. Четверокурсники посидели не более получаса — но Андрей знал, что у них впереди ужас зимней сессии и кошмар выпускных экзаменов. Не до водки, ясное дело! Хотя, раз-то в году… Да и прочие кадеты, отдав должное празднику, разошлись довольно быстро. Осталась, как водится, элита: истинные ценители спиртного — человек десять. Помимо элиты и в полном от неё отрыве в холле зависло музыкальное сопровождение: Санька со скрипкой. "Слабаки! — снисходительно думал Андрей о покинувших праздник. Сам он пребывал в третьей — самый цимус! — стадии опьянения, позорно опасаясь шагнуть на четвёртую. — Это вам не Рио-де-Жанейро, да-с!.."

Бельский, состояние которого выдавали только растрепавшиеся волосы, рассказывал, делая для убедительности страшные глаза:

— Вот белкой буду, господа! Я в прошлом году-то и в мыслях не имел, что они вот так вот! Являются! Болтаюсь на пленэре, прикиньте…

"Эт-то мысль! — подумал Андрей. — В следующем году вылезу до полуночи! Погляжу поближе на преподавательскую гулянку!.."

— И чтобы я!.. Вот так!.. Вокруг бабули?! Да я ей такое устрою после выпуска! — клялся Витька. — А эти, прикиньте, руки ей целуют, "я помню чудное мгновенье и ваши дивные духи", все дела! Фрау — то, фрау — сё, тьфу!.. А попало мне потом как! Да чтобы я…

— Может, она тогда была вся пушистая, — предположили за столом. — Вино обращается в уксус… и в климакс! Или не помнят уж… чудные мгновенья…

— Да забудешь такое! Такую!.. — оскорблённо сказал Бельский. — Не-ет, господа, вот я закончу…

— Мы-слить! Мыслить, сударь, будешь и-на-че! — философски уверял Клаус. — Мадмуазели сегодня Демурова лобызали, видал? Это ж его позапрошлый выпуск! Вот ты Карцева спроси — будет он Демурова… того… лобзаться? Андрусь?! Будешь? А вот лет через пять он уже по-другому оценит! Да, сударь? Андрюха, скажи!

Андрей кивал и грустил: "Андрюха, Андрусь, Андрюшка — хоть бы кто догадался! Люди, я же теперь маленький! Я, значит, Андрейчик! Я — Дрейчик… Один Лёшка меня так звал — и мама… Хоть бы Ольга сообразила!.. А не податься ли мне к Ольге?! Ну да, ну да, господа, барьер, я что-то не подумавши, брэк, господа, и полотенце на ринг! "Вы не смотрите, что он всё кивает — он понимает, всё понимает"[14]… Точно-точно, Серёга, без девушек скучно! Точно, до белки нам эти бабы, шайтан их нюхал! Морока одна!"

Одна морока…

..Хэллоуин, господа! Хэллоуин в гимназии только начинался! Хэллоуин намеревался на сей раз длиться долго — но этой, первой праздничной ночью ни школяры, ни преподаватели представления не имели о таких его намерениях.

Гимназия наивно отводила празднику ровно сутки.

2

Первое ноябрьское утро было свежо и ошеломительно прекрасно.

Изрядную долю прелести утру придавало отсутствие похмельных страданий. Свёрток, врученный Андрею ночным ангелом, оказался при ближайшем рассмотрении шерстяным чулком в широкую цветную полоску, вроде тех, что положено вывешивать на камин в канун Рождества. "А у нас тут, стало быть, Дед Мороз и в Хэллоуин расхаживает", — думал Андрей, запуская в чулок руку.

Дед Мороз в лице Боба Чернецкого оказался на высоте. Внутри чулка обнаружился флакончик зелёного стекла — объёмом с чекушку водки. С пробки флакончика свисал ярлычок с размашистой надписью:

"От похмелья.

Один маленький глоток!"

Плюнув на осторожность, Андрей совершил глоток. Результат вышел потрясающий — а главное, моментальный!

Так что Андрей вполне способен был оценить утро. По дороге к учебному корпусу он размахивал кейсом, нарочно задевая шагавшего рядом Никиту, тихонько насвистывал, дышал полной грудью и ощущал себя девятиклассником, беззаботным и лёгким. Страшно хотелось прогулять школу: не абы как, а шляясь по парку и шурша листвою под ногами.

Правда, облик чинно идущих братьев-гимназистов навевал ассоциации не совсем школьные: сюртуки, воротнички… Царскосельский лицей! Пушкинская осень и лицей! "Вновь отроком ленивым"… или нежным, что ли?.. Ежели, конечно, в том лицее имелись вечнозелёные деревья.

Осень в гимназийском саду присутствовала редкими пятнами, но роскошна была действительно по-царски — особенно вяз под окнами учебного корпуса. Весь в золоте, красною дымкой подёрнутый, вяз непрестанно охорашивался, подставляя ветки услужливому ветерку. Под вязом увлечённо общалась парочка преподов: демонический математик и великолепная лингвистка. Демуров, прислонившись к необъятному стволу, снимал с округлого плечика рыжую веточку. Мадам, отобравши веточку, пристраивала её в петлицу сюртука, Демуров ловил тонкие пальчики, смеялся… Идиллия, словом — Андрей аж загляделся. Любопытствующий его взгляд идиллию разрушил: мадам заметила гимназистов и помахала им веточкой.

— Доброе утро, мадам! Доброе утро, господин учитель!

— Прелестное утро, мальчики! В такое утро хочется гулять и петь! Лучше бы в берёзовой роще… Кипарисы осени не понимают! — Мадам указала на непонятливые зелёные кипарисы поодаль, уронила перчатку, и гимназисты, бросившись поднимать, столкнулись лбами.

— Danke! — улыбнулась мадам, принимая перчатку. — Как очаровательна юность! — сказала она Демурову. — "Забот насущных не имея, она торопится"… Нет! "Не ведая забот насущных, всегда торопится она"…

— На алгебру, — подсказал Демуров.

— О, несомненно! — согласилась мадам и кинула в него перчатку. — Никогда не взрослейте, мальчики!

Андрей поклонился, пряча улыбку. "Юный друг, всегда будь юным, ты взрослеть не торопись!" Черепаха Тортилла, конец цитаты.

— Мы не станем, мадам, — пообещал Никита.

Идиллические настроения в столовой были представлены господином словесником. Господин словесник изволили кушать кофе, с грустью взирая на сочащиеся маслом булочки — словно бы и не булочки это были вовсе, а букет увядших роз, отвергнутый любимой девушкой. Похмелье у них, что ли? У магов-то?!

Андрей разложил на столе тетрадки и принялся списывать у Никиты алгебру, попутно раздумывая над интересным вопросом магического похмелья. Или это их встреча с бывшими воспитанниками в такое состояние ввергла? И насколько элегичен будет в отсутствие мадам Демуров? Сдаётся, его никакими сантиментами не проберёшь…

Подозрения эти оправдались ровно наполовину.

Ни нежные воспоминания, ни похмелье (буде таковое имелось) не помешали математику проверить домашнее задание. С томностью во взгляде и хрипотцою в голосе он изъяснил невыспавшимся подопечным, что празднование даже и Хэллоуина отнюдь не должно служить помехой образованию. Закончив тираду, Демуров пригляделся к гимназистам, выискивая жертву. Немалая толика внимания досталась Андрею, но Андрей глаз не отводил, ручек не ронял и невинно хлопал ресницами: мол, вот он я, берите, ешьте, но предупреждаю — зубрил всю ночь!

Вызвали Макса. Макс, благосклонно принятый ночью в золотую элиту алкоголиков, чувствовал себя нехорошо — видно, в чулок с утра не лазил. Урок он, впрочем, знал, только вот говорил с великим трудом — парня явно подташнивало. Слушая беднягу, Демуров стоял к нему почти вплотную, подёргивал ноздрёй: принюхивался. Макс бледнел, готовился к худшему и заметно заикался. Демуров, наконец, отошёл к окну и распахнул его настежь.

— Прекрасная погода сегодня, господа! А вот в классе весьма душно! Вам душно, сударь?

Макс нервно облизнулся и кивнул.

— Присаживайтесь. Никому не дует? Превосходно. Тема сегодняшнего занятия — основные геометрические тождества…

Чудо! Великое чудо! Не иначе все монстры в саду издохли!..

Чудеса продолжались и на физике: фрау Бэрр опросом пренебрегла вовсе, а о величинах, характеризующих колебательное движение, рассказывала таким тоном, словно любовный роман вслух читала. На переменке Андрей собственными глазами увидел, как бабуля милостиво улыбнулась в ответ на не слишком почтительный поклон Витьки Бельского. Хороший праздник — Хэллоуин!

Ближе к вечеру преподаватели впали в полную рассеянность и добродушие. Последняя пара завершилась на полчаса раньше; никто из преподов и носа в столовую не показал. "Какие воспоминания, — снисходительно вразумил изумлённых первокурсников Колька-Клаус, — пьянкус грандиозус у них сегодня! День всех святых, однако! Возрадуемся, господа, — наставительно вещал Клаус, собирая в пакеты закуску, — восхвалим святых и великого Бахуса и приобщимся к вере его — вкупе с учителями нашими, ибо их… ибо они!.."

Андрей был не в курсе, имелись ли приверженцы Бахуса в Царскосельском лицее, но вот в незабвенные школьные времена окунулся с душою и удовольствием: не то дискотека, не то летняя практика в колхозе… Спиртное, припасённое старшекурсниками на праздник, минувшей ночью закончилось, а посему в город были посланы гонцы. В число гонцов, людей искушённых и опытных, Андрей не вошёл, но удостоился чести ожидать в соснах у ограды. "Где брать-то будете?" — интересовался он, принимая у гонцов гимназийские шмотки. "Всё схвачено, — ответствовал Клаус, натягивая свитер, — была бы капуста…" Да! Уж чего-чего, а денег у гимназистов хватало!

Оставив Макса около аккуратно сложенных костюмов, Андрей побежал в свой рокарий, а оттуда — к фонтану с дельфином. Никого не застав и у фонтана, он в недоумении отправился к девчоночьему интернату.

Ольга встретилась ему на полпути. Вид у неё был виноватый. Быстро скумекав, что извинений и оправданий от него не ждут, Андрей поменял тактику: перейдя из обороны в наступление, он последовательно разыграл удивление, обиду и готовность по-мужски смириться со сложившимися обстоятельствами. Только объясните, какими, он полчаса прождал, между прочим! Барышня отвела глаза и залепетала что-то невразумительное. Принявши облик невостребованной добродетели, Андрей стал вникать, а когда вник, забыл о роли напрочь. "Что, пить будете?!" — потрясённо спросил он. Тут барышня одарила его странным взглядом, после которого представления Андрея о Бестужевских курсах претерпели кардинальные изменения.

Отличницы! Юные пионерки! Аристократки, твою дивизию! Манеры! Воспитание!.. Ничего подобного он говорить, конечно, не стал, распрощался быстренько и поскакал в сосны — едва не вприпрыжку.

Около девяти часов вечера мужской интернат удостоил визитом директор гимназии. Утвердившись посреди холла, директор окинул воспитанников отеческим взглядом и толкнул речь — недолгую, но весомую. В речи он выразил надежду, что и лишённые нынешней ночью надзора господа гимназисты неукоснительно будут соблюдать правила поведения, безукоризненно подготовятся к завтрашним занятиям и не позволят себе ничего неподобающего. Получив многочисленные заверения, господин Айзенштайн оглядел аудиторию ещё раз и величественно удалился — нетвёрдым, но королевским шагом.

Сразу же после его ухода вокруг интерната возник барьер, отрезав гимназистов от окружающего мира. Ну и ладно!

Праздник удался на славу — даже круче вчерашнего. Народ расслабился. Курили сначала в открытые окна, а когда перевалило за полночь — прямо за столами, плюнув на всё. На всю общагу гремел кассетник, приобретённый противником классической музыки Клаусом. Подборка кассет Андрея удивила: "Наутилус Помпилиус", "Агата Кристи", "Кино", "Пикник", "Ария"… Не менее удивительно было то, что никто против корифеев российского рока не возражал. Вот тебе и тинэйджеры! Любопытно было, что именно слушают девушки — может, всё-таки попсу? Жаль, не проверить…

Судя по состоянию директора и нескончаемому фейерверку за окнами, веселились и преподаватели. Фейерверк имел источником учебный корпус: точнее, танцзал (а не шестой этаж, отметил для себя Андрей). Только вот светлячки отсутствовали — светлячки, видно, были делом рук выпускников. Но огненные цветы, драконы и прочие изыски, мечущиеся над садом, смотрелись вполне недурно.

Особо пить Андрей не стал: хранил состояние души. Состояние было лёгкое, приподнятое, ничем не омрачённое. Одна возможность нагло дымить в холле чего стоила! "Ещё бы в сад попасть, — прикидывал Андрей, стоя у окошка. — Дошёл бы до девчонок, барышню бы на прогулку вытащил…"

Через голову перелетела петарда и взорвалась над фонтаном — красиво и громко. Андрей запустил вслед петарде бычок и вытянул руку. Рука наткнулась на невидимую преграду, холодную и упругую на ощупь.

— На волю рвётесь, сударь?

Повернув голову, он увидел Бельского: Витька, обхватив коленки, сидел в углу подоконника.

— Неплохо бы на волю, — сказал Андрей.

— Шумно здесь, — пожаловался Витька. — Надоело.

— А ты можешь выйти?

— Есть тут одна дырочка… — сказал Витька и соскочил с подоконника. — Если ты подержишь, я открою. Одному тяжко.

— Давай! — с энтузиазмом согласился Андрей.

Они отошли в дальний угол холла, остановились у хрупкого шкафика с коллекцией ракушек, и Витька, отодвинув шкафик от стены, скользнул за него.

— Здесь? — спросил Андрей.

— Ага… моменто… Ага!

Витькина ладонь провалилась в стену, и он схватился второй рукой — словно за дверной косяк.

— Лезь сюда, — сказал он Андрею. — Держи вот тут и тяни на себя.

— Что держать-то?

— Не видишь? Прикрой глаза.

Андрей послушался и действительно увидел сквозь ресницы: решётка. Тонкие прутья, словно пеленой подёрнутые, заметно дрожали. За решёткой — сад. Однако…

— Дошло? За прут берись, — велел Витька.

Андрей схватился за железную поперечину. Решётка скрипнула и начала поворачиваться. Витька налёг на решётку и повернулся к Андрею:

— Иди за мной, а то останешься. Она как турникет.

Андрей шагнул к нему, не выпуская прут, зацепился сюртуком, дёрнулся — и вывалился вслед за Витькой в сад. Решётка мгновенно захлопнулась и пропала. Кирпич стены, лоза по кирпичу. Он потрогал виноградные листья, а Витька засмеялся.

— А говорил, не умеешь ничего!

— Я и не умею, — растерянно сказал Андрей.

— Воля ваша! Обратно легко открыть. Место только запомни. Вот, смотри. — Витька провёл пальцем по неприметной царапине. Палец наполовину ушёл в стенку. — Найдёшь?

— Найду, — сказал Андрей, с восхищением на Витьку глядя. — Спасибо.

— Служу Отечеству, — сказал Витька, коснувшись несуществующего козырька. — Гуляйте, сударь.

Он отступил на шаг и скрылся в темноте. Андрей покрутил головой, преисполненный зависти, и неспешно зашагал к девчоночьему интернату, не прячась и не осторожничая: в натуре! Чего нас, магов, бояться!..

Шагов за сто от цели музыкальное его любопытство было удовлетворено целиком и полностью: у девушек вовсю распевал Александр Васильев: группа "Сплин". Не Кинчев, конечно, но всё-таки. Вот "Квинов" его любимых, увы, никто в гимназии не предпочитал — ежели преподы!.. Что играет у преподов, он не выяснил, учебный корпус обойдя далеко стороной.

Окна холла были нараспашку: курили и барышни. Шум, звон, гомон и грохот — всё как у людей. И чего он сюда припёрся, вот вопрос! Турникетов тут нипочём не отыскать! Через окошко переговариваться? Детский сад, право слово… "Девочки, а девочки, а позовите мне Олю Заворскую!" — "Ольга, Ольга, тебя тут кавалер спрашивает, симпати-ичный!" Тьфу ты!..

Он покурил, переминаясь с ноги на ногу и вытягивая шею, чтобы заглянуть в шум и гомон, и собрался идти назад, но тут у ног мелькнула тень, потёршись мимоходом о штанину. Андрей подскочил от неожиданности и обрадовался:

— Флюк!

— Мряф, — сказал тигр, усаживаясь рядышком. — Гуляешь?

Андрей плюхнулся на траву и потянулся было тигра погладить, но не решился.

— Ты как вылез-то? Барьер же.

— Пфе! — презрительно сказал Флюк. — Барьер! Мне их барьер — раз плюнуть! Это вы, козявки!.. Кх-мряф, да…

— Да! — победно сказал Андрей. — Нам, козявкам, тоже не проблема! А Ольга где?

— Ольга? — задумчиво спросил тигр. — А тебе зачем? Где… вон, водку пьёт с девицами. А такие все девицы вроде! Не подойди!.. Скажи?

— Говорю, — согласился Андрей. — Так она там, в общаге, да? Жалко. Ночь такая хорошая! Ладно, пойду я тогда. Или, может, позовёшь?

— Не, — сказал Флюк. — Как же я тебе? Меня увидят, мряф!

— Жалко, — повторил Андрей и поднялся.

— Завтра нацелуетесь, — пообещал Флюк.

— Завтра труднее, — вздохнул Андрей. — Ну, пока! Или прогуляешься со мной?

— Не, не, другой раз, — отказался Флюк. — Спать пойду. Мне ещё с пьяной хозяйкой, знаешь, беседовать! Не. Но, если хочешь, можешь за ухом мне почесать — я ей передам…

Андрей честно почесал в указанном месте и, махнувши рукой на осторожность, отправился к учебному корпусу. "Вот если и преподы наших рокеров слушают, то я точно дурак", — думал он по дороге. Не то чтобы русский рок ему не нравился, но если есть на свете "Rolling Stones" и "Nazareth", так какого ж беса?!..

Флюк некоторое время шёл за ним, а убедившись, что общение с Ольгой не входит в дальнейшие Андреевы планы, вернулся назад, к засевшей в кустах хозяйке.

— Ушёл? — спросила Ольга.

— Ушёл, — подтвердил Флюк.

— Вот тебе и барьеры… — вздохнула Ольга, с тоской глядя в сторону мальчишечьей общаги.

— Любовь, — философски заметил Флюк.

— Ночь такая хорошая, — вздохнула Ольга.

— Мне уже сказали, — заметил Флюк.

Хозяйка, иронии не отследив, копалась в кармане джинсов, вытаскивая оттуда некие странные предметы.

— Ты не виновата, — напомнил Флюк. Он был страшно озабочен подавленным состоянием барышни.

— Да, — сказала Ольга.

— А зато развлечётесь! — сказал Флюк, стараясь быть убедительным.

И, под грохот музыки и свет фейерверков, они начали готовить продолжение Хэллоуина.

3

Утро второго ноября напоминало вчерашнее, как две капли воды: не менее было свежо и прекрасно.

Элегия и грусть посетили сегодня и гимназистов. Гимназисты ясно сознавали, что праздник завершён, и брели на занятия всё тем же чинным, но замедленным шагом. Единственно, героя нашего пессимизм не затронул: Андрей чувствовал себя по-прежнему невесомым и пятнадцатилетним, и состояние это ему очень нравилось. А вот Никита по дороге вздыхал, отставал и ныл: "Каникулы… осенние… десять дней… хоть недельку бы…"

— Ты пил вчера, что ли? — спросил, наконец, Андрей. — В чём причина грусти?

— Я не пил. Просто у нормальных людей каникулы. Десять дней!..

— Зимние будут, — утешил Андрей.

— Это ещё когда! Два месяца ещё…

— Смотри, — сказал Андрей. — У них тут что, утреннее свидание?..

Они подходили к вязу. Вяз переливался золотом, золото подёрнуто было красною пеленою. Под вязом беседовали Демуров и мадам Окстри. Великолепнейшая была одета во вчерашнее платье, чего за ней сроду не водилось. Платье было цвета опавших листьев. Гимназисты уставились на преподов во все глаза, мадам повернула к ним голову и ласково улыбнулась.

— Доброе утро, мадам! Доброе утро, господин учитель!

— Прелестное утро, мальчики! Не до учёбы, верно? Гулять по берёзовым рощам, петь… Кипарисы осенью — non comme il faut[15], согласитесь!

Мадам указала на кипарисы, и Андрей шагнул к ней, дабы поднять уроненную перчатку, но на сей раз перчатка владелицу не покинула. Вторично обменявшись поклонами, расстались: преподаватели продолжили идиллическую беседу под кроною роскошествующего вяза, ученики направились в столовую.

В столовой, за угловым столиком, медитировал над булочками мистер Хендридж. "Серьёзная, однако, штука — магическое похмелье", — подумал Андрей, доставая тетрадку по алгебре. Алгебра, правда, была сегодня последней, но её следовало ещё и выучить — вчера-то не до уроков было!

— Дай списать, — сказал он Никите вполголоса.

— Нету, — сказал Никита.

— Да ладно тебе!

— Правда нету. Давай в обед сделаем. Чего-то я вчера… Да вчера никто ничего не делал, по-моему.

— Кондуита не хватит, — вздохнул Андрей. — Всю гимназию-то записать!..

Магический бодун и впрямь был нешуточен: увидев у кабинета словесности Андрееву группу, Хендридж задрал брови и, откашлявшись в бороду, осведомился:

— Господа? Я совершенно уверен, что сегодняшним утром моё время принадлежит четвёртому курсу!

Первокурсники захлопали глазами и вразнобой затвердили, что господин учитель… э-э… мг-м… вероятно, ошибается?.. У нас первой парой литература, господин учитель! Хендридж внимал; на лице у него было явственно написано сомнение в душевном здоровье толпившихся вокруг подростков. То же выражение пребывало и на ученических лицах, хотя сомневаться в адекватности преподавателя было явным нонсенсом!

Скопления учеников с преподавателем в центре наблюдались по всему этажу — и очевидно, что по всему корпусу. Назревал скандал — невозможный и непонятный. За пару минут до звонка в коридоре появился директор, и при виде директора народ утих. Директор был в курсе проблемы и на стороне преподавателей. С ядовитою иронией он объявил, что расписания занятий никто не менял, и поинтересовался, уверены ли господа гимназисты, что не позволили себе ночью неподобающего? После этого вопроса господа гимназисты покорно разошлись по классам, следуя чётким указаниям пришедших в себя преподов. Вид у преподов был гневный.

Звонок застал в коридоре только группу Андрея: растерявшиеся первокурсники не имели ни малейшего представления, куда им податься. Сомнения разрешил куратор, скандал пропустивший. Прошагав мрачною тучей по коридору, он навис над примолкшими воспитанниками и вопросил:

— Что происходит, господа?

Нет ответа.

— Господа!

Собрав остатки мужества, Андрей кинулся в омут:

— Мы не знаем, какой у нас урок, господин учитель.

— Я не ослышался, Карцев?

— Господин учитель…

Демуров глянул на часы, висевшие в простенке, и заявил:

— Оставим разбирательство! На урок — немедля.

— У нас должна быть литература, господин учитель, а мистер…

— Я с удовольствием разрешу вашу проблему! — загремел Демуров. — Сегодня — с полуночи — первое ноября! Понедельник! Ваш первый предмет — алгебра! Будут вопросы, господа? Сны дурные видели? Марш в кабинет!

"Крыша поехала, — думал Андрей, усаживаясь в кабинете математики. — Но у всей гимназии? У всех до единого?.."

— Раскрыли тетради на домашнем задании! — скомандовал Демуров и пошёл по рядам. Первым на его пути был Никита. Демуров заглянул в тетрадку и хмыкнул: — Похвальное рвение, Делик! Решили изучить грядущую тему самостоятельно? А что с минувшей?

Никита взирал на него с ужасом. Демуров, игнорируя его эмоции, перелистнул тетрадь и, явно удовлетворившись, перешёл к следующему столу. К этому моменту сидевший сзади Никиты Андрей успел сориентироваться в происходящем и перевернул страницы назад, мысленно почёсывая в затылке. Куратор посмотрел на вчерашние, второпях списанные примеры и не преминул заметить:

— Помарки, Карцев! Куда торопились? — но отошёл.

Класс спешно зашуршал тетрадками: ежели у дорогого учителя с головой не в порядке, пожалуйста! Вот вам то, что вы вчера проверяли! Никаких проблем, Фёдор Аркадьевич!

Закончив проверку, Демуров оглядел воспитанников. Воспитанники не прятали честных глаз и пребывали в тихом восторге: уроки на сегодня из семи человек сделали от силы двое.

Демуров вызвал Макса и задал вопрос из прошлой темы, тот же самый, что и вчера. Макс начал тихо, закончил уверенно; Демуров стоял с ним рядом и принюхивался. Элегия, имевшая место вчера, сегодня приказала долго жить: раздраконенный странным утренним происшествием, Демуров не стал открывать окно, а принялся злобствовать:

— Ну-с? Что за амбре, сударь, я ощущаю уже в двух шагах от вас?

Макс, воспрявший было духом, побледнел и напрягся.

— Праздновали вчера? Не слышу ответа! Кто ещё праздновал, господа? Вам не кажется, что в классе весьма душно? Не будем отнимать друг у друга время: пусть встанут те, кто вчера употреблял алкоголь.

Исчерпав запас молний, Демуров, дабы времени не терять, с кондуитом заморачиваться не стал (тут гимназистам, как выяснилось впоследствии, крайне повезло!) и объявил новую тему.

Темой были основные геометрические тождества.

Десятиминутная переменка миновала в молчании; первокурсники опасливо пошли на второй предмет по расписанию понедельника: физику. Никакой ошибки — фрау Бэрр их явление не удивило. Повторяя вчерашнее, фрау пренебрегла опросом. Всю пару народ изучал по второму кругу величины, характеризующие колебательное движение.

В молчании прошла физкультура, в недоумении — обед. Ближе к вечеру преподаватели подзабыли утренний скандал и впали в рассеянность. Последняя пара завершилась на полчаса раньше. На ужине преподаватели отсутствовали, зато гимназисты имелись полным составом — все до единого, благо размеры столовой это позволяли. Столовая гудела. Колька-Клаус размахивал руками, требуя внимания, и, наконец, влез на стол. Клауса приветствовали сдержанными аплодисментами.

— Господа! По поводу сегодняшнего дня! У кого есть соображения?

Соображения имелись у всех, и Клаус снова замахал руками:

— Позвольте мне! Господа! И дамы! Сдаётся мне, мы имеем во плоти праздник непослушания! Книжка такая есть — детская! Преподы наши, сдаётся мне, вчера круто перебрали! У них и сегодня — Хэллоуин! Что делать будем, граждане?

— И дражайшие старушки! — крикнули из партера.

— Я вас умоляю! У меня, присяжного заседателя, предложение: не делаем ничего! Молчим! Кто за? Единогласно! На сём завершаю!..

— Сударь! — окликнул Клауса Витька Бельский. — Вы, как присяжный заседатель, не изъясните ли согражданам — нам по какому расписанию завтра определяться?

— По вторничному! — мгновенно ответил Клаус. — Кайф-то какой, уважаемые!

— А я бы по средовому предпочёл, — сказал Андрей Никите. — Завтра-то они оклемаются!

— От чего им оклёмываться, по-твоему? — спросила Ольга, сидевшая с ними за столиком.

— Это у них похмелье так проявляется, полагаю, — важно сказал Андрей. Он и в самом деле так думал — а что ещё прикажете предположить? Отравление коньячком? Эпидемию шизофрении?

— Ничего себе похмелье, — сказала Ольга.

— Маги! — со значением сказал Андрей. — Нам откуда знать, какие у них симптомы. Верно, Никитос?

— Денька бы хоть два им ещё такого похмелья, — мечтательно сказал Никита.

— Лучше неделю, — сказала Ольга. — Вот мне кажется, это не меньше чем на неделю.

— Не кассандри, — сказал Андрей. — Нам же хуже потом будет — программу догонять!

— Что такое "кассандрить"? — спросил Никита.

***

Третье утро ноября (среда вроде как) выдалось свежим. Было оно прекрасным и ошеломительным было тоже. Гимназисты, нервные и напряжённые, взирали на утро с подозрением.

Андрей и Никита шли обычной дорогой и уже издали стали всматриваться в трепещущий на ветерке вяз. Вяз блистал золотом и багрянцем. Под вязом делили рыжую веточку Демуров и мадам Окстри, третий день кряду надевшая платье осенней расцветки. Заметив гимназистов, мадам указала им на прелесть утра и высказала желание петь и бродить по берёзовым рощам. Никита согласился с ней полностью, Андрей же, не удержавшись, обратил внимание мадам на моветон игнорировавших осень кипарисов.

В столовой сидел словесник: пил кофе и грустно рассматривал булочки. Андрей, поколебавшись, подошёл к нему:

— Господин учитель…

— Да, друг мой? — откликнулся мистер Хендридж.

— Скажите пожалуйста, а… а Хэллоуин сколько дней продолжается?

— Хэллоуин, сударь, празднуется в ночь с тридцать первого октября на первое ноября, — ответил словесник, выныривая из нирваны. — С рассвета же и до сегодняшней полуночи — то бишь, до нуля часов второго ноября — продолжается День всех святых, кануном коего и является Хэллоуин.

— Клаус, а Клаус! — на всю столовую позвал Витька Бельский. — Ты зачем же сограждан обманул? С праздником, дамы и господа! С понедельничком!

Народ восторженно безмолвствовал.

Первой парой по расписанию понедельника у Андреевой группы была, как известно, алгебра. Проверка домашнего задания и опрос миновали без эксцессов. Вызванный к доске Макс ответил блестяще и скромно принял скупую похвалу. Макс благоухал дорогою туалетной водой, был бодр и радостен, чего никак нельзя было сказать о Демурове: у математика под глазами обозначились явственные мешочки. А это вам не шутка — третью ночь подряд бухать!..

Новой темой урока были всем уже хорошо знакомые основные геометрические тождества.

Название творящемуся в гимназии дал Витька Бельский. Название не было ни новым, ни оригинальным, зато безупречно отражало суть дела.

— Андрусь полагает, что это у них похмелье, — сказал Клаус, разливая вечером водку по чашечкам. Дело было в холле интерната; полчаса назад холл посетил директор с речью, известной гимназистам до последней фигуры.

— Да вряд ли уже похмелье, — откликнулся Андрей.

— День сурка, — сказал Бельский.

— Чего?..

— Фильм такой есть, с Биллом Мюрреем. Там в городок все пути перекрыло, зима, метель. И вот у них один день всё крутился, какое-то января, что ли. День сурка они праздновали. Мюррей там журналиста играет, он один и жил нормально, а у остальных был этот День сурка беспрерывно. Классный фильм, господа! Не видели? Вот и у наших преподов, похоже, — День сурка. Это им выпускники пакость устроили, точно вам говорю! Вот я закончу… — сказал Витька и мечтательно прижмурился.

— И что теперь будет? — спросил Никита.

— Ты же хотел осенние каникулы, — сказал Андрей. — Заполучи…

— Прозит, господа! — сказал Клаус. — За каникулы!

Глава 14 (Ольга)

Закон зебры

(блюстителями которого служат южные ветры, обалденные шляпки и чужие долги)

Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!

К. Чуковский. "Бармалей"

1

Ранним утром четвёртого дня безумного Хэллоуина госпожа Ольга Заворская, террористка (не по призванию) и будущая ведьма (всем назло), тайно покинула пределы гимназии, будучи не в силах более вкушать высыпанную собственными руками манну небесную.

Все прочие воспитанники сего учебного заведения манну эту уплетали с чистою душою и сладострастным причмокиваньем. "День сурка", посетивший только и исключительно преподавателей, школярам мнился полосатым рождественским чулком для подарков. В чулке лежали КАНИКУЛЫ — совершенно, правда, неизвестной протяжённости. А ведь один-единственный вечер, свободный от горы домашних заданий, стоил в гимназии целого лета на Багамах!

И вот, казалось бы, любой индивидуум, замученный беспросветной сверхурочной работой, заполучив отпуск, первым делом заляжет отсыпаться — в силу потребностей организма. В гимназии тем более! Кофе здесь всегда лился рекою — чёрный и со сливками, с сахаром и без, тройной и густейший… Благо, вопросы здоровья подопечных были предусмотрительно решены раз и навсегда ещё в те незапамятные времена, когда хозяин магазина фокусов преподавал химию, а не приторговывал сомнительными заклинашками. Но и кофе помогал мало — мечта выспаться обуревала гимназистов денно и нощно.

Ясное дело, благие намерения редко кто воплощает в действительность. Окрылённый внезапной свободой, народ пустился во все тяжкие — какой уж там сон! Зимой отоспимся! На законных, так сказать, вакациях.

Выражение "пуститься во все тяжкие" каждый понимал, разумеется, по-своему. В силу личных потребностей. Имелись экземпляры, залёгшие с книжечкой в койку. Были и завзятые гулёны — эти после занятий тихо и быстро покидали родные пенаты через забор. Отдельные личности во главе с неутомимым Клаусом продолжали следовать примеру впавших в запой дорогих учителей. Учителя, правда, о своём запое не подозревали, чего никак нельзя было сказать о воспитанниках.

Словом, мир был суматошен, странен и несказанно прекрасен для всех обитателей гимназии — за единственным исключением. Виновница творившегося беспредела оказалась не в состоянии поймать каникулярный кайф.

Нет, положительные моменты, безусловно, присутствовали.

Приятно было выслушивать гипотезы гимназистов. Особенно непререкаемых (ха-ха!) авторитетов: Бельского, Кларренберга или Алёну Астахову с четвёртого курса. Внимать и кивать, будучи выше всех и вся, в одночасье утратив (правда, только для себя) статус малявки, жизни не знающей. А уж преподы просто душу радовали! Тоже ещё — маги! Вот и выставляйте себя дураками законченными — за все обиды! За проблемы! За зубрёжку! За розги! И вообще!

Ах, если б они знали! Вся гимназия была бы у её королевских ног! О-о! Браво! Браво! Бис! Цветы! Рукоплескания! "Как же вы, сударыня, сумели всё так безупречно устроить?!" И в воздух чепчики летят. Полный аншлаг. Пальцы веером.

И сопли пузырями. Дело-то было нехитрое: разбросать по периметру ограды бисер из выданных врагом коробочек. Гадкая ведьма потратила на это часа два. Можно было управиться и быстрее, если б не оглядывалась в страхе по сторонам. Да, преподы пили, а гимназисты сидели взаперти, но вышел же Андрей из общаги! Значит, кто угодно может выйти, верно? Гуляю, никого не трогаю: вечерний променад. Между делом вот мусор из кармашков выкидываю, скопилось, знаете, — шелуха там от семечек, бумажечки, бусики…

Конечно, способствовал мнимому величию Флюк. Флюк старался, но — к великому, невыразимому сожалению! — Ольга прекрасно понимала, что пальцы расставлять ей никак не с руки, извините за бездарный каламбур.

И уж совсем муторно было думать о подоплёке милой шуточки. Адские муки совести испытывала гадкая ведьма, глядя на своих преподавателей и великолепно сознавая, что инициатор их склероза затеял всё это отнюдь не ради отдыха гимназистов. Вот выкинуть два десятка магов из обычного течения жизни и, пока они водкой наливаются, устроить им без помех какую-нибудь действительно крупную пакость — это да!

Время-то он выбрал с большим умом: ясно, что празднующие преподы окружающим миром интересоваться не станут. А уж сделать так, чтобы окружающий мир до них достучаться не мог — дело техники.

Ольга очень надеялась, что её участие в происходящем беспределе не выплывет на свет божий никак и никогда. Вылет из гимназии посредством пинка под зад её ни в коем случае не устраивал.

И без пинка тоже.

Четвёртой праздничной ночью, ворочаясь с боку на бок на сбитых простынях под недовольное ворчание тигра, она, наконец, придумала способ достучаться до преподов. Способ был ужасный и при других обстоятельствах неприемлемый, но ничего умнее (читай — безопаснее!) в голову не приходило.

Кондуит.

Расслабленные встречей с выпускниками и предвкушением вечернего пития, преподаватели все эти дни были белыми и пушистыми: на мелкие нарушения гимназийского этикета смотрели сквозь пальцы, оставляя разборки и наказания на завтра, а возвращаясь утром всё в тот же понедельник, провинности забывали напрочь. Сообразив, что открыть преподам глаза может только запись в кондуите, гимназисты, оберегая нежданные каникулы, стали вести себя безупречно — даже Бельский.

Но добиться этой записи никакого труда, само собой, не составляло. К примеру, свалить с утра в город и на уроки носа не показать. Прогул в гимназии приравнивался к побегу из тюрьмы, с точки зрения преподавателей, и к попытке суицида — с точки зрения гимназистов. Кто-нибудь да запишет: историк уж точно! И стало быть, завтра, просматривая мерзкую книгу, Олег Витальевич увидит запись, сделанную в понедельник. Большего и не требуется!

"Тебя же выпорют, — сказал Флюк, когда она изложила ему план действий. — С ума сошла!"

Ведьма и сама не была в восторге от задуманного. Но — если по-честному — розги она заслужила. Было за что. На этот раз Олегу Витальевичу не придётся таскать её к директору на предмет гипноза. А потом, может, и без розог обойдётся — до того ли будет, когда выяснится истинное положение вещей!..

Дождавшись шести утра и удостоверившись, что мистер Хендридж покинул дежурный пост на её этаже, Ольга оделась по-городскому, тихо и осторожно спустилась в холл, вышла из общаги и, перекурив в сосенках, перелезла через ограду со стороны площади Ленина. Флюк остался дома, согласившись, что целый день прикидываться игрушкой, неподвижно вися подмышкой у хозяйки, — удовольствие маленькое.

Утро показалось ей отвратительным — как и три предыдущих. Дул противный, холодный ветер. Под ногами шуршали опавшие листья — совсем мало, а всё равно… Была, словом, осень, вполне соответствующая настроению: и гнусно, и печально.

Да ещё и родимый город, быстро показавший фигу надежде на приятное сиюминутное настроение и удовольствие от свободы и прогулки. Вот если б вокруг — замки со шпилями, или камнем выложенная мостовая, а по ней катят кареты! Или уж пейзажик какой ни на есть… Лучше всего подошли бы горы: снежное величие вершин, окаменевшие тролли по бокам тропы и небо эдакое — в сиреневых сполохах северного сияния…

"В парк поеду, — думала Ольга, разглядывая оклеенный объявлениями фонарный столб на остановке. — Сяду там под кустик и буду думать, что я в Хоббитании, — там тебе и горы, и тролли… Жалко, тут маршруток нету — торчи на остановке и лезь в набитый автобус! Дурацкий город! Одни объявления чего стоят! Вы полюбуйтесь только!.."

"Услуги мага

Высококвалифицированный специалист

решит любые проблемы

Патент N 174854-СТ

Дорого

Трамвай N 4, посёлок Зелёный,

переулок Шиварики, дом 8"

"Достали эти маги, провались они пропадом со всеми своими прибамбасами! Ненавижу! Высококвалифицированный специалист на посёлке Зелёном — тьфу! В Антверпене надо селиться, господа, и народ к вам потянется…"

Она прочитала объявление ещё раз — и ещё раз, и ещё раз. Расстегнула куртку: отвратный осенний ветер сменился вдруг сухим и горячим.

Подкативший автобус шёл как раз до парка, по четырнадцатому маршруту, и был полупустой, но Ольга его попросту не заметила. Оторвав от столба ярко-жёлтый листочек, она поднесла бумажку почти вплотную к глазам. Виньетка над текстом задрожала, расплываясь неведомыми символами, рукописные крупные буквы слились друг с другом.

"Специалист… любые проблемы… дорого… Услуги мага…"

Замки со шпилями, и кареты, и сиреневые сполохи над каменными чудищами — всё это и многое, многое другое замелькало перед глазами ошеломлённой ведьмы. С неба посыпалась не манна никакая — пирожные невероятных размеров. Пирожные были облиты шоколадом и усыпаны орехами. Начинкой пирожным служила отборная клубника, взращенная руками богов, источавшая неземные ароматы. Знойный ветер, насвистывая, гнал пирожные к приглянувшейся ему ведьме. Сильно опасаясь, что не в силах будет проглотить столько, ведьма всё же подставила под пирожные руки: "Справлюсь как-нибудь. Что не съем — то понадкусываю. Ясно?!"

2

Ведьма ликовала.

Ведьма захлёбывалась пряным утренним ветром; то был ветер свободы — знойный африканский сирокко, пришедший на смену влажному и склизкому дыханию тьмы.

Ведьма горстями гребла надежды. Надежды виделись ей лентами серпантина, ведьма кидала их в воздух, и они сыпались на плечи, обратившись по воле сирокко дождём конфетти.

Ведьма был уверена, что чёрные дни миновали — по закону зебры. Чёрная полоса, потом белая, потом… Но это потом. На данный момент ведьма находилась на белой территории — совершенно точно!

Это значило, что враг мёртв. Болен, в отъезде, увлечён иными глюками — собирательством жемчугов на дне марсианских каналов или маскировкой горы Килиманджаро под новогоднюю ёлку. Неважно!

Ветер сирокко обещал перемены — да! Ведьма была согласна на любые.

Захлёбываясь ветром и путаясь в серпантине, ведьма неслась на всех парусах — дворами, потом между гаражей, и складов, и редких деревьев, потом спрыгнула с обрывчика, обретавшегося на законном месте кинотеатра "Родина", и побежала по траве к заводу, вдоль ограды которого шли рельсы.

Остановил её тревожный перезвон колокольчиков в кармане куртки. Чертыхаясь и не выпуская из пальцев объявление, она достала гимназийский мобильник, и мобильник, прекратив звенеть, сухо сообщил ей:

"Серая зона. Вы находитесь за территорией города. Серая зона".

Ведьма огляделась, пожала плечами и сунула говорилку в карман. Мобильник ещё трижды повторил предупреждение и заткнулся. Вот и славно. Нашёл серую зону!..

Ведьма отметала дурные эмоции напрочь. Сирокко подталкивал её в спину, нашёптывал в уши сладкое, и ничего другого она слышать не хотела.

Тем более что у стеклянной проходной завода стояли в ожидании люди, и к ним приближался трамвай — со стороны кольца на улице Энгельса.

"А раньше был поезд", — мелькнуло в голове. Мелькнуло и пропало — а неизбежные вопросы, к примеру, откуда ей знать так точно, где останавливается четвёртый трамвай, и вовсе ведьму не посетили.

К остановке она подбежала вовремя — трамвай только-только затормозил. Два вагончика, в каждом — три входа, без дверей, поручень и пара ступенек, кожаные мягкие сиденья и народу — почти никого.

По этому маршруту вообще мало кто ездил. Слишком уж долгий. Ветер сирокко отлично знал особенности маршрута, а потому спокойно отправился по своим делам. Теперь торопиться ему было совершенно некуда — до самого вечера!

Ведьма отсутствия ветра даже не заметила. Бросив в прорезь трамвайной кассы копейки, ведьма оторвала билетик и посчитала цифры. Семнадцать — и семнадцать! Счастливый! Она сунула билетик в рот и принялась жевать, загадывая желание. Желание имелось одно — единственное! — и так близко к его осуществлению ведьма ещё не была. "Любые проблемы — за деньги! Да денег у меня полно — сколько скажете! — думала она. — Так-то, сударь наш враг! Не ты один такой крутой в округе! Пока ты будешь с моими преподами счёты сводить, высококвалифицированный маг схватит Белого Кролика за ушки и вытащит из любой норы — башни, темницы… И первое, что я ему скажу, ох, что я ему скажу, моему пушистому…"

Трамвай тем временем объехал степью старые кварталы, свернул к въезду в город и покатил вниз — к Зелёновскому мосту. Моста, правда, никакого здесь не было, как и самого острова Зелёного, как и городской речки Ахтубы. С бывшей набережной по пологому склону спускались дома.

Двухэтажные дома с флюгерами, круглые крошечные площади — город внизу на Волжский не походил ни капельки, чем ведьме очень приглянулся. Южный такой городок, смутные воспоминания детской поездки на море… Высунувшись в окошко, ведьма кайфовала по полной программе: главное, никакой тебе гимназии и никакой осени! Да за одно это стоило прогулять! Правда, мобильник в кармашке периодически выдавал короткий перезвон — скорее всего, от трамвайной тряски. Словами не изъяснялся, и ладно.

Остановка оказалась одна на весь Зелёный — зато шикарная: трамвай важно въехал под стеклянный купол и объявил конечную. Так это же вокзал! Не остановка, а целая станция метро, только что эскалатора нет! Зато зал ожидания, и огромные схемы на стенах, да буфет, да книжный лоток… На соседней платформе стоял пассажирский поезд — ну, точно, вокзал!

"Пойдём, пойдём скорее!" — дохнул в шею вернувшийся ветер сирокко.

Ступеньки вывели ведьму на выложенную голубоватой плиткой площадь. Площадь окружали дома. Три широких проулка и ни следа проезжей части. Посреди площади торчал одинокий кипарис великанских размеров — словно памятник! На лавочке под кипарисом сидела малышка лет четырёх, и завязывала большой зелёный бант на тощей косичке. Кроме малышки — ни души. Тишина, будто ночью.

— Привет, — сказала ведьма, подходя к девчонке.

— С сюзыми не лязговаливаю, — заявила малышка.

— С чужими! — сообразила ведьма.

— Да, — важно кивнула малышка.

— А переулок Шиварики знаешь где?

— Тама, — показала пальцем малышка. — А тебе засем?

— Ты же с чужими не разговариваешь, — сказала ведьма, всматриваясь в указанный проулок.

— Я знаю, ты сляпу идёсь покупать.

— Чего покупать? А, шляпу! Тут шляпы продают? — рассеянно спросила ведьма.

— Да. Тама тётя злая. Она кольдует и сляпы плодаёт.

— Колдует? Слушай, а где эти шляпы? Там написано что-нибудь?

— Тама, — повторил ребёнок, опять показывая пальцем. — В Сиваликах. Тама сляпы и клолики в окосках. И тётя.

— Спасибо!

Ведьма быстро зашагала в указанном направлении.

Малышка же, глядя ей в спину, расправила бант, влезла на лавочку с ногами и хихикнула. Потом поднесла к глазам кулачки и принялась рассматривать Ольгу, словно в бинокль. Насмотревшись, она спрыгнула с лавочки, сказала "Оп!" и исчезла. Только зелёный, хитро завязанный бант остался висеть в воздухе. Ветер сирокко осторожно потрогал его, фыркнул, словно уколовшись, и понёсся за ведьмой, уже подходившей к дому с табличкой "8".

Дом имел два огромных витринных окна по обе стороны крылечка, а в окнах действительно висели шляпы. Широкополые ковбойские, и цилиндры, и клетчатые кепи, и самые разные женские — с цветами, и птичками, и перьями. А вот кроликов никаких в витринах не оказалось.

"Шляпный салон

госпожи Элис"

Дверь в шляпный салон была распахнута настежь.

Ведьма достала из кармана объявление, прикинула, не приложить ли к нему гимназийскую справку, и переступила порог.

Вывеска не обманула ни на капельку: не слишком просторное помещение сплошь завешано, заложено и завалено головными уборами. Не обиталище мага ни в коем случае — черепа, свечи, колбы и прочий полумрак отсутствовали напрочь. По крайней мере, спросить-то можно! У дядюшки Вольдемара тоже заклинашки на виду не валяются…

— Здравствуйте! — громко сказала ведьма.

Никого.

Подождём.

Шляпы посмотрим.

Было на что посмотреть и помимо шляп — даже глазам, привыкшим к гимназийской роскоши. А уж женским глазам и подавно. Магазин антиквариата: креслица, шкатулочки, статуэточки и неисчислимое множество прочих вещиц невероятного изящества. Никакого труда не составляло мгновенно забыть о цели визита и пробродить тут до самого вечера, приглядываясь, притрагиваясь, прицениваясь… примеряя… Вот эту, с синими перьями, обязательно! И вон ту, с вуалеткой! А там, над комодом, с закрученными полями, цвета сосны в сумерках…

Ветер сирокко, проследив за взглядом ведьмы, уронил ей в руки вожделенный предмет и подтолкнул к зеркалу — огромному овальному зеркалу с двумя створками. Шляпа сама собою очутилась на голове, лаская атласною подкладкой волосы. "Ах-х, — простонал ветер, обмирая от восторга, — ах-х, небо, как хороша! Королева!.. Вот чуточку на бровь надвинуть — о да! Ах-х…"

— Левее, мадемуазель! Два миллиметра буквально! Да, несомненно! Безупречный выбор! Берите не раздумывая!

— Н-нет… Я просто примерила… — смутилась ведьма, не в силах оторваться от зеркала. Но где-то там, в зеркале, за красавицей в божественной шляпке… Нет, за божественной красавицей в божественной шляпке, даже нет…

— Божественно, — подтвердила невысказанное отражающаяся за спиной красавицы девчонка.

Чуть, может быть, постарше Ольги — или даже ровесница, девчонка сидела на полу в углу комнаты, скрутив в немыслимой позе ноги в высоких ботинках. Стрижка ёжиком, смуглое лицо, низкий голос, штаны в обтяжку и тёмная, бесформенная блуза — маленькая разбойница, чертовски неуместное видение посреди безделушек и шляпок. Продавщица, что ли?..

Девчонка вскочила и одним движением очутилась около Ольги.

— Клянусь, вы не уйдёте отсюда без этой покупки! — сказала она, бесцеремонно разворачивая Ольгу к себе и поправляя на ней шляпу. — Можно подумать, это индивидуальный заказ! Если хотите, я дам вам эскизы подходящих платьев. Впрочем… — Она сняла с Ольги шляпу и отступила. — Поверните-ка голову… Ваше лицо, мадемуазель! — объявила она. — Практически любая шляпа — полагаю, даже мужской цилиндр! — будет выглядеть на вас произведением искусства! Ках ме!.. Милая барышня, не нужна ли вам работа?

— Работа? Нет, благодарю. Я… я ещё учусь.

— Очень жаль, — сказала девчонка. — Это я про работу. Такой типаж попадается раз в столетие! А возню с личинами я терпеть не могу. Подумайте! Я положу вам недурное жалованье. Мой салон пользуется огромной известностью. Карьера модели вас никогда не привлекала?

— Я подумаю, — сказала Ольга, внимательно и невежливо девчонку рассматривая. — Простите за вторжение, — сказала она, протягивая листок. — Я сюда по объявлению.

Девчонка — ну и девчонка! ей бы кобуру на пояс! — не глядя кинула объявление на столик и указала клиентке на кресло.

— Слушаю вас. Ассортимент моего салона предусматривает практически все желания. Свадьба? Маскарад? Путешествие? Повседневность? Или просто хотите обновить гардероб?

Она присела на столик и наклонилась к Ольге — глаза в глаза.

Вот глаза её выдавали. Ровесница, как бы не так! Женщина — и не моложе тридцати!

— Мадам… — начала Ольга и, запнувшись, повторила, уже спрашивая: — Мадам?..

— Госпожа Элис.

Хозяйка!

— Благодарю вас. Меня зовут Ольга. Госпожа Элис, адрес вашего салона — переулок Шиварики, дом восемь, правильно?

— Правильно.

— Ну вот. Я с удовольствием куплю у вас эту шляпку, но…

— Поверьте, мадемуазель, это не лучший образчик моего товара! Позвольте, я покажу вам…

— Госпожа Элис, я к вам по объявлению. Шляпы — это потом, если можно.

Тут госпожа Элис крутнула зелёное чудо на пальце и небрежно отбросила в сторону. Шляпка, совершив в воздухе пируэт, наделась на прежнюю подставочку у комода.

— И что же, по-вашему, написано в моём объявлении?

— Что вы решаете любые проблемы.

— Вот как…

Госпожа Элис взяла жёлтый листочек и протянула его Ольге.

Виньетка.

Крупные, рукописные буквы.

"Шляпный салон

госпожи Элис

Вы не ошиблись в выборе!

Дорого

Трамвай N 4, поселок Зелёный,

переулок Шиварики, дом 8"

Ах, ветер сирокко, пряный обманщик!..

— Извините, мадам. Здесь было написано… То есть, я прочитала здесь…

Ольга замолчала, пытаясь взять себя в руки.

— Я, вероятно, ошиблась, мадам. Госпожа Элис. Я купила бы ту зелёную шляпку. — Она улыбнулась, сколь могла светски, и продолжила: — И вы сказали, что можете предложить мне эскизы платьев…

— Конечно, мадемуазель. — Хозяйка шляпного салона достала из воздуха длинную толстенную сигару и прикурила щелчком пальцев. — Журналы я вам дам с собой — в качестве презента. За шляпку я желаю получить двести рублей — по городскому курсу. Стоимость иных услуг мы обговорим отдельно. Итак, мадемуазель, какие проблемы?

Невидимое конфетти зашуршало в волосах, посыпалось на плечи. Ольга мысленно выдохнула и улыбнулась ещё раз — не менее светски.

— Так вы…

— Практикующий маг, да. Патент действителен, но надеюсь, вы понимаете необходимость полной конфиденциальности.

— Я куплю эту шляпку.

— Вот и умница, — кивнула стриженая специалистка, высококвалифицированный маг с патентом. Вот только не салон бы ей держать и не магией заниматься — киллершу играть в сериале! Самое то!..

— Только мне тоже нужна конфиденциальность.

— Разумеется, мадемуазель. Излагайте ваше дело. И извините мне небольшой розыгрыш.

— Ветерок, — великодушно сказала ведьма, пытаясь отмести сомнения.

— Сигару хотите?

— Не откажусь, — храбро сказала ведьма. Сигар она сроду не курила. Круто.

— И кофе, — сказала госпожа Элис. — Но не желаете ли сменить обстановку? Могу обратиться крючконосой старушкой. Очаг разожжём, то, сё…

— Не стоит. У вас так уютно!

Кофе с причиндалами явился, как у магов и водится, из ничего: пузатые чашки, сахарница со щипчиками, квадратная бутылочка с тёмною жидкостью — не иначе коньяк! Дым сигары был вкусный — сладкий! — но затянуться крутая ведьма не решалась. Раскашляешься — позора не оберёшься… Да и быка за рога пора брать!

— Мне нужно найти одного человека, — сказала она, бухнув в кофе изрядную дозу из бутылочки. Кофе зашипел, Ольга отпрянула, а патентованная магиня отвела от клиентки взор и дрогнула губами.

— Имя, — сказала она. — Фотография — или любая его вещь.

— Фотографии у меня нет. Есть письмо. Вы понимаете, его похитили, и теперь меня шантажируют. А в милицию идти бессмысленно, потому что это сделал ваш коллега. То есть, маг. Думаю, он не совсем нормален…

— Что же он требует — выкуп?

— Да ничего он не требует, — сказала Ольга и сама удивилась. — Ничего… Только чтобы я для него кое-что сделала, если не хочу уходить отсюда.

— А есть куда уходить?

"Прямо детектив, — подумала Ольга. — Нужно, наверное, всё рассказать… Но совсем не хочется. Да и письмо показывать нежелательно. Мало ли что… Совершенно дурацкое положение! Нет, придётся рассказывать — чем короче, тем лучше…"

— В общем да… — сказала она, ощущая себя крайне косноязычной. — Я… не местная. Я просто здесь учусь, но как раз потому, что тот, кого я ищу, попросил меня о помощи. Я должна была с ним встретиться, но его нет, и я абсолютно не в курсе, что он такого этому магу сделал. Но, наверное, это важно, потому что…

Ольга подняла на госпожу Элис озабоченный взор и осеклась. Госпожа по-прежнему сидела на столике, опираясь локтем на согнутую в колене ногу, вот только сомнений в её компетентности более не имелось.

Ведьма — настоящая, без дураков — смотрела на свою клиентку сквозь клубы сизого сигарного дыма, смотрела очень пристально и очень недобро.

— Вот что, милая барышня. Уж не в гимназии ли ты учишься?

— Да… в гимназии.

— Угу. То-то я смотрю… И человечек этот твой из гимназии пропал, верно?

— Да… То есть, нет. Наш директор мне сказал, что он и не учился в ней. Не успел, наверное… Наверное, его сразу… Госпожа Элис?..

— Очень жаль, дорогая, но с гимназистами я дел не имею.

— Но почему?!

— Объясню. — Госпожа Элис пожала плечами и поправила на поясе несуществующую кобуру. — Объясню — чтобы больше ноги твоей здесь не было. Для того чтобы решать ваши проблемы, у вас имеются преподаватели — и, смею тебя заверить, они вполне на это способны. Более чем. Я им дорогу переходить не собираюсь. Мне мой патент дорог. Ясно, милая? А уж связываться с идиотом, который гимназийским магам пытается нос натянуть… Увольте, барышня! Если только… — Она усмехнулась и замолчала.

— Я не могу обратиться к преподавателям! Меня этим и шантажируют, я вам сейчас всё объясню!

— Извини, дорогая. Рада бы тебе помочь, но нет. Вот шляпку продам с удовольствием.

— Тётя! — сказали у дверей, и госпожа Элис обернулась, а Ольга получила маленькую передышку, чтобы сдержать слёзы и придумать ещё какие-то слова, единственно верные, которым нельзя будет отказать… Не разреветься, это главное, не разреветься!..

У порога переминалась с ноги на ногу давешняя кроха с зелёным бантиком.

— Что тебе? — спросила госпожа Элис.

— Мама послала. Денезку дала. Хосю панамку.

— Ках ме!..

Госпожа Элис встала, шагнула навстречу крохе и вдруг расхохоталась — коротко и неприятно.

— Какие гости!

— Панамку, — твёрдо повторила малышка.

— Пойдём, деточка. Посмотрим твою панамку. Подожди, дорогая, я быстро, — сказала она Ольге и увела зелёный бантик в дверку за зеркалом.

"Чертовски кстати, — подумала Ольга и всхлипнула — один раз. Только один. — Дома будем рыдать. В широкое мужское плечо. Или в пушистую шёрстку — как получится…"

Обманщик сирокко, который не мог пока обернуться рыжим тигром, взъерошил ей волосы и беззвучно вздохнул.

Он сделал своё дело, приведя маленькую ведьму в обитель ведьмы большой. Горсти надежд, серпантин, конфетти и раздутые паруса рассыпались в прах, и тьма немедленно заняла освободившееся место. Тьма относилась к закону зебры уважительно — до последней его буквы, и сирокко не винил себя в этом.

Но девочку было жалко.

3

Кто-кто в теремочке живёт?

Кто-кто в зазеркальном живёт?

Ведьма живёт, стра-ашная, си-ильная, зло-обная — жуть! Настоящая.

Ветер сирокко уверился в этом, одним глазком только в дверку заглянув. Во-первых, еле успел смыться, потому что дверку тут же захлопнули, во-вторых, и так знал, чего там…

Комната, в которую госпожа Элис провела кроху с бантиком, от шляпного салона отличалась существенно. Как нельзя более подходила ко внешности своей хозяйки.

Безделушек в комнате не было. Были книги, много книг, старых, истрёпанных, зачитанных. Были подсвечники, массивные, тяжёлые, вовсе не похожие на своих собратьев из салона. Был череп — один, человеческий. Сроду никому госпожа не признавалась, чей он и откуда, но у каждого, кто видел их рядом — череп и госпожу, неизменно возникали одинаковые подозрения. Госпожа отнюдь не отличалась сентиментальностью, но к черепу относилась уж слишком нежно — никогда не забывала поменять на свежий торчащий из глазницы цветочек. И любовно поправляла без всякой на то нужды стилет, торчащий из другой глазницы. И не сдерживала иной раз вздох наслаждения, берясь за оплетённую кожей рукоятку…

Стилет сиял полировкой граней — как и прочее холодное оружие, находящееся в комнате. Очень много оружия, ничуть не меньше, чем шляп в салоне; оружие было повсюду — развешано, разложено и вставлено в специальные гнёзда.

Кроме книг и оружия имелся в комнате диван — огромное лежбище, покрытое неведомой шкурой. Кроха с зелёным бантиком немедленно двинулась к дивану, сбрасывая по дороге личину ребёнка, словно тапочки, и с наслаждением на диван плюхнулась, потягиваясь, как обожравшийся сливок, разомлевший кошак.

— Ты за этим пришёл? — осведомилась госпожа Элис. Личины она не меняла (нынешняя была дана госпоже от рождения), но в точности стала ей соответствовать: девчонка как есть. А и на каждый хитрый замочек ключик имеется, это всем известно.

В данном случае ключик, скажем прямо, был ещё тот. Ведьма — она ведь тоже женщина.

— За тобой должок, Лизанька, — промурлыкал мужчина на диване и бросил в госпожу зелёный, хитро завязанный бант. Госпожа увернулась (правильно сделала) и метнула в гостя подвернувшийся под руку нож. Нож, зависнув над диваном, покачался в воздухе и нехотя вернулся на бархатную подушечку.

— Всё удивляюсь я, отчего ты, душа моя, оружием не торгуешь?

— Клиентуру растеряю, мой господин. Одни мужики ходить будут. Ни интриг тебе, ни сюжетов — сам знаешь.

— Такой вот дуализм, — посочувствовал гость.

— Кто бы говорил.

— Так я к тебе именно по этому поводу. Прямиком за клиенточкой… Очаровательная барышня, верно?

— Хороша. Только если мой господин слушал, то слышал.

— Что же я слышал?

— Я отказала. Ках ме! Неужто ты решил?..

— Ну что ты, Лизанька. Конечно, мне и в голову не пришло, что ты рискнёшь патентом и моим доверием. А ведь без моего доверия патент тебе и уголочком не светил, дорогая… Подойди сюда.

Хозяйка и шевельнуться не подумала.

— Ты о долге помянул.

— Да, голубка моя, должок… Как вижу тебя, дела из головы вылетают напрочь, такая беда… Вот только не надо ножей больше, Лизанька! За этим я приду другой раз: встану белым оленем среди поля и позволю тебе наслаждаться, сколь душа запросит.

— Чушь говоришь, мой господин.

— Да что ты заладила, право: господин, господин! — словно бы всерьёз оскорбился гость. — Или мы не друзья с тобой, Лизанька!

— Как прикажешь называть? — спросила хозяйка, тоже вроде бы совершенно серьёзно.

— Никак не надо, милая. У моей клиентуры оч-чень чуткие ушки.

Хозяйка не сдержала смешка.

— И зря смеёшься, Лизанька, — сказал гость. — Вон там у тебя барышня сидит… Чего она хочет, кстати?

— Найти кого-то, — неохотно сказала хозяйка. — Я толком и слушать не стала, всё одно не возьмусь.

— А должок оплатить — возьмёшься?

Тут хозяйка опустилась рядом с гостем на коленки, тронула пальцем его щёку и прошептала едва слышно:

— Я сделаю всё, что ты захочешь… Убью, соблазню… М-м, что же там дальше?..

Гость поморщился, но руку хозяйки не отвёл, напротив — прижал к своему лицу и посмотрел на хозяйку искоса.

— Цитируем к месту и не к месту?

— Отчего же — не к месту? — невинно спросила хозяйка. — Очень даже к месту, сдаётся мне.

— Оставим, — сказал гость и встал с дивана. — Мне, собственно, что нужно, Лизанька… Ты не хотела бы немного отдохнуть?

Вопрос, возникший на лице хозяйки, вызвал у него улыбку — добрую, сочувственную, приведшую госпожу Элис в ещё большее недоумение.

— Да, отдохнуть, любовь моя… Подальше от всех… Скажем, в Старых Соснах… В моём холостяцком прибежище, безрадостном, но обширном… Ты могла бы разложить там свои алебарды…

— Ты… ты действительно хочешь, чтобы я…

Гость мягко положил ладонь ей на губы, не давая вырваться ненужным словам.

— Нет, нет, дорогая… Может быть, в другой раз… А пока я просто прошу тебя привести в порядок мой дом в Старых Соснах. Скажем, приготовить всё к предстоящему визиту нас обоих — вместе. На зимние каникулы, скажем… Вышивки, подушечки… алебарды опять же… Женский, словом, уют. Ты хотела бы провести со мной зимние каникулы, любимая?

— Безумно, — сухо сказала хозяйка. — Насчёт отдыха — это приказ?

— Не хотелось бы так прямо… Пожелание, Лизанька, не больше того. В счёт старого долга, ты же понимаешь. Может быть, я неверно выразился? Сожалею…

— Вы, господин мой, мерзавцем были, мерзавцем и сдохнете — если это вообще когда-нибудь случится.

— Права! Как всегда, права! А что делать, голубка? Таких вот и любят, верно? Ну-ну, я пошутил! Я сегодня не слишком в форме, ты уж прости.

— Ты хочешь занять моё место?

— Именно.

— И чтобы никто об этом не знал?

— Угадала, душа моя.

— Но какого беса я должна тащиться в Сосны! — взорвалась хозяйка. — Я найду, чем мне заняться, и без твоего дома, тем более что… Тем более что… К тебе я не поеду.

— Поедешь, Лизанька. Дабы избежать эксцессов. Ты у меня женщина импульсивная, резких манер… Ни к чему это всё. И поедешь ты прямо сейчас. Сию секунду.

— Но…

— Без промедлений, — сказал гость, убравши улыбку.

— Тебе нужна эта девочка! — сказала хозяйка.

— Оч-чень нужна. Только избавь меня от сцен ревности.

— Каахцирсшней[16]!.. — сказала хозяйка. — Я, знаешь ли, о бизнесе своём пекусь.

— Полагаешь, не справлюсь?

— Уж позволь усомниться!

— И снова права, — вздохнул гость. — Уж так, Лизанька, кесарю — кесарево…

Хозяйка закатила глаза.

— Утренним клиентам откажи, будь добр, — сказала она. Гость с готовностью поклонился. — Да ведь завтра приедет Кельмейер!.. Ках побери тебя и твои забавы!

— Я разберусь и с Кельмейером, — смиренно пообещал гость.

— Да, — сказала хозяйка после недолгой паузы. — Извини.

— Стало быть, договорились, любовь моя? Я сообщу тебе, когда закончу.

— Ты мне выбора не оставляешь. — Хозяйка пожала плечами и отвернулась.

— А насчёт зимних каникул ты подумай, — сказал гость. — Я соскучился.

— Я тронута до слёз, мой господин.

— Элис, — сказал гость, и замочек хозяйки явственно щёлкнул. — Я действительно соскучился, моя госпожа. Я навещу тебя. Не знаю… Возможно, и на днях… Но обещать не могу. Я отчаянно занят сейчас. И не забывайся, умоляю. Ведьме оно как-то и не к лицу.

— Обошёлся бы и ты без цитат, — попросила хозяйка. — Я только с тобой амнезией страдаю.

— Польщён тем, — вполголоса ответил гость. — Вправду польщён, Лизанька.

Не дождавшись ответа, он надел на себя личину хозяйки и покинул комнату всё через ту же дверцу за зеркалом.

Маленькая ведьма, ожидавшая хозяйку в шляпном салоне, подмены, само собой, не заметила.

Ветер сирокко заметил — но протеже своей об этом не сообщил. Увольте — так подставляться! Пардон-с! Жалость жалостью, но наша хата с краю, своя шкура ближе к телу, не стоит благодарности, оревуар, дорогие мои, бай-бай! Дел, знаете ли, ещё по горло…

Враг маленькой ведьмы, заломивши бровь госпожи Элис, проводил сирокко насмешливым взглядом и приступил к работе с клиенткой.

— Загрустили, мадемуазель? — спросил он, бросая Ольге зелёную шляпку. — Напрасно! Наш разговор ещё не закончен.

Ольга, поймав шляпку на лету, крутнула её на пальце (вышло недурно) и откинула в сторону — на подставочку не попала, но ведь и не на пол!

— Хотите сделать мне скидку? — спросила она, задравши нос. — Уверяю вас, я не стеснена в средствах!

"Вот так вот! Браво, — подумал враг. — Хвалю!"

— Что вы, мадемуазель! — сказал он. — Мы ведь уже обговорили цену. Я имела в виду ваши проблемы. Мне не хотелось бы отпускать вас просто так. За вашими плечами тянется нехороший шлейф. Беда — и совсем не шуточная.

— Вы прямо как цыганка, — сказала Ольга. — Ждёт меня дорога в казённый дом, к злобному пиковому королю.

— Это само собой, — хмыкнул враг. — Об этом и гадать не приходится. За прогул тебя накажут, барышня, мало не покажется. В вашей гимназии такие беды что ни день.

— Ветерок, — гордо сказала Ольга.

— Возможно, я сумею помочь — но несколько иным способом… Я посмотрела между делом — потенциал у тебя недурной. Возьмусь, пожалуй. Тем более ты так громко думаешь об этом, дорогая.

— Вы о чём?

— Ты думаешь, что ты теперь ведьма. Так это нетрудно устроить.

— Я вас не понимаю, госпожа. Что устроить?

— Ках ме! — нетерпеливо сказал враг. — Я берусь учить тебя. Раз уж ты не стеснена в средствах. Но, разумеется, без контракта. Согласна?

— Я не знаю, — сказала Ольга. — А можно, да? Меня за это не выгонят? Понимаете, мне никак нельзя, чтобы меня исключили.

— Из вашего сумасшедшего дома исключают только за неуспеваемость.

— А что за контракт?

— Обуза на веки вечные, — отмахнулся враг. — Себе дороже, барышня. Вот несколько уроков с почасовой оплатой — дело невинное. Ни прав, ни обязанностей. Что скажешь?

Пирожные с клубничной начинкой свалились на голову — вкупе с каретами, замками и серпантином. Удар был настолько весомый, что зашумело в ушах. Мобильник не замедлил ответить бешеным колокольным перезвоном, и госпожа Элис, поморщившись, протянула к Ольгиной куртке раскрытую ладонь. Колокольчики угомонились, а Ольга кивнула:

— Думаю, это подойдёт.

"Ах, пряный сирокко, не зря я дышала зноем твоим… Вот это ни фига себе! ВОТ ЭТО ДА!!!"

— Что, дорогая, недурная халява тебе обломилась? — подмигнул ей враг. — Рано радуешься. Заниматься будем раза три в неделю — сумеешь?

— Да, конечно! Только, если вы не против, по вечерам. Так можно?

— Да хоть по ночам, мадемуазель. Было бы оплачено.

— По ночам мне бы очень подошло, но я не смогу, наверное, сюда добраться. Трамвай…

— Глупости, — отрезал враг. — От гимназии до стадиона — двадцать минут ходьбы, а там уж до меня рукой подать. Я тебе клубочек дам, с ним не заблудишься. А теперь беги домой. Придёшь в ночь на воскресенье. И кошелёк не забудь.

— Конечно! Благодарю вас.

Вручив новоиспечённой ученице вожделенную шляпку и туго смотанный клубочек пушистых сиреневых ниток, временный хозяин шляпного салона запер за ней дверь, скинул личину и, прихватив со столика квадратную бутылку, подошёл к окну.

За окном смеркалось. Будущая ведьма шествовала по переулочку, закинув за плечо картонку со шляпой и победно задрав нос. На сумеречное небо она поглядывала с большим недоумением. Вполне законным недоумением — по её подсчётам время было от силы обеденное. Поездку на трамвае номер четыре за территорией города ведьма, само собой, не учитывала.

Враг ещё пару минут любовался ведьмиными сомнениями, маленькими глоточками прихлёбывая из бутылки — Лизанькин коньяк был вне всякой конкуренции! Налюбовавшись, он отставил бутылку, сплёл перед лицом пальцы и сделал резкий жест, словно отталкивая от себя тюлевую занавеску.

Жест, разумеется, сработал безотказно.

Глава 15 (Андрей)

Барышня и джедай

(семейная трагедия, перед чтением которой не помешает запастись стаканом жареных семечек)

— У вас тут не заседание клуба любителей Кэрролла случайно?

Имейте в виду: Алиса из меня фиговая. Маленькие девочки обычно

сообразительнее и храбрее, чем взрослые дядьки…

Макс Фрай. "Энциклопедия мифов"

Блокнот: 4 ноября, четверг, четыре утра

"…пьян-с. А имею право. Девочка моя! Губы твои — лепестки лотоса! Нет. Чашечка лотоса, в которую входит ровно две унции розового масла. "Бхагавадгита", что ли. Нет! Это в пупок две унции. Точно! Груди твои… А, это из Стругацких! Бёдра твои! И так далее. Агасфер Лукич там вспоминает. Барышня моя! Я бы эти лотосы… И пупок тоже. А шейка! Лебединая шейка.

А теперь! Радио "Джедай-Плюс" — представляет! Ария Джедая из оперы "Барышня-лебедь" в исполнении Андрюса Ван Кеноби! Слушаем и ПОДПЕВАЕМ!!!

И в шуме кры-ы-ыльев,

теряя пе-е-ерья,

я лебедя позна-а-ал!!..

Да.

Штуки три бы девочки сейчас. Пять. И чтобы менялись лотосами! Эдак — неожиданно.

Как это славно, что нету тут моей девочки. А то бы к утру по-любому девочек бы не было, бёдра там или куда. ХХА!!! А другу любимому — хвостов тачку, а не девочку. Спасти — спасу. А девочку — не-ет, сладкую мою барышню!

И не таких спасали. Кстати! А где тут мой новый паззл! А! Ну, давай — Алексей Гаранин! Лёха — даже не думай!! У меня, чтоб ты знал, лазерник имеется! А помнишь — как мы их?! — бластерами?! На Бете Ориона! Которые зелёные такие были… Или не зелёные, что ли… Короче! У меня меч — голова с плеч! Платок на лету — пополам!!! Понял, сударь мой?! А ну — кто тут на новенького? Уноси готовенького! Спокойно, Лёха! Мы, джедаи, ещё кирдыкнем. Теряя перья, да-а…

Чер-тов-ски пьян.

Девочка моя! Сладкий мой сахар! Лебедь мой. Из пещеры — ни ногой!

Баиньки, Андрей Евгеньич баиньки хочет.

Паззл.

Не вот эта моя игрушечка от дяди Вовы, а вообще. Всё это — паззл, а я собираю картинку. А на картинке — суки злобные враги. Зелёные такие — с Ориона.

Точно — они!

Совсем Андрюшенька свихнулся. Чердак у Андрюшеньки нараспашку.

Эт-то я пьян.

Баиньки, джедаи, баиньки-баю, Люки мы — полные Скайуокеры, м-мать нашу дивизию…"

1

Посторонние люди появлялись на территории гимназии исключительно редко — и, как правило, по делам неотложным.

У посетителя, шагавшего по розовому песчанику центральной аллеи утром четвёртого ноября, повод для визита имелся, судя по его виду, весьма серьёзный. Шёл он так быстро, что полы длинного плаща за ним успевали еле-еле, вертел головою по сторонам, словно пытаясь усмотреть новое и подозрительное в знакомом ландшафте, корчил разнообразные гримасы и шептал себе под нос неразборчивое, перемежая сей шёпот отчётливыми ругательствами. По мере приближения к учебному корпусу посетитель убедился, что ничего подозрительного вокруг не наблюдается, и на лице его явственно отразились два преобладающих чувства: полное недоумение и с трудом сдерживаемая ярость.

Около мраморного Андерсена посетитель таки обрёл ожидаемые им странности: из дверей корпуса выбежал мальчишка, двумя прыжками одолел ступени и неминуемо сбил бы посетителя с ног, обладай тот менее быстрой реакцией. С проклятием отскочив в сторону, посетитель повернулся к нахалу — немыслимое! невозможное для гимназиста поведение! — да так и остался стоять с открытым ртом. Мальчишка и не подумал рассыпаться в извинениях. Плевать он хотел на посетителя — а скорей всего и вовсе бедолагу не заметил. Мальчишка полетел по аллее, словно удирая от стаи голодных шакалов, вот только погони никакой не было. Тишь да гладь. До глубины души поражённый, посетитель окончательно уверился, что дело нечисто. Ох, нечисто! Ох, мутна вода в здешнем колодце! Ох, темна во облацех!..

С совершенно уже неприличной поспешностью посетитель взбежал на второй этаж, запнулся о собственную ногу на повороте широченной лестницы, прохромал, шипя от боли, по коридору и без стука ворвался в директорский кабинет, готовый к самому худшему.

Картина, представшая посетителю, была вполне обыденная: ни пожара тебе, ни погрома, ни окровавленных тел. Уютно горел огонёк в камине, играла тихая музыка, на столе источали ароматы чашка с кофе и блюдо со сладостями. Директор, подпирая рукою голову, кушал халву и читал толстую книгу.

В нервическом своём состоянии посетителю впору было визжать, плеваться и топать, узрев столь безупречную идиллию. Подскочив на одной ноге к столу, посетитель опёрся на него кулаками и пару минут изрыгал из себя нехорошие слова, поминая маму, папу и прочих родственников директора до пятнадцатого колена.

— Доброго утречка, — сказал господин Айзенштайн, дождавшись окончания тирады.

Посетитель обрушился на диван и вытянул пострадавшую конечность.

— Гнездовья штурмовал? — осведомился директор.

— Р-распустили! — рявкнул посетитель, тут же вспомнив нахального мальчишку. — Манерные ваши! Бегут с уроков, как макаки! Хар-р!..

— Светленький такой, м-м?

— Брюнет! Брюнет! Каланча вот такенная! Розги у вас кончились, а? Ты скажи, я тебе воз — два! три! — нынче же!

— Розги есть, — мирно сказал директор. — Не шуми так, занятия идут.

— Что — здесь — происходит? — спросил посетитель.

Господин Айзенштайн оглядел кабинет и пожал плечами.

— Да вроде бы и ничего… Ежели не считать неурочных визитов.

— Звоню во вторник, — сказал посетитель сквозь зубы, — отвечать никто не изволит. Звоню вечером — та же история. Звоню Фариду — тишина! Звоню Хендриджу! Звоню Коре! Пытаюсь связаться официальным каналом! И не я один, заметь! Нет гимназии! Я звоню в среду! Никого! Хааршмейц-шрасс[17]! — я звоню Вольдемару! Вольдемар скребёт в затылке — за сто миль слышно! — и сообщает задумчиво, что с детишками давеча вечером чаи гонял. С прогульщиками вашими! — гаркнул посетитель. — Сшибают с ног средь бела дня!!

— Не кричи же ты, умоляю! — попросил директор, глядя на посетителя с нарастающим удивлением. — Что-то не разумею я твоих претензий — да праздничным утром, да пылу сколько! Нехорошо, господин попечитель, право слово, нехорошо.

— Ах, у вас тут праздники! — восхитился посетитель. — Не разъяснишь, какие?

— Хэллоуин с самой полуночи, — с готовностью сообщил директор. — Выпускники вот на рассвете только распрощались. Коньячку налить? Тебе не помешает.

— Хэллоуин?.. — переспросил посетитель. — Шутить изволите, господин директор? Как дракон языком гимназию слизнул — съехали! вымерли! — а господин директор, стало быть, шутки шутит. Выпускники!..

— Хороши! — мечтательно подхватил директор. — Ах, хороши поганцы! Госпоже Гориной впору патент давать! А Муратов!..

— Муратов… — сказал посетитель, присматриваясь к директору. — Муратов под утро с моими инструкциями отбыл… М-да… Уехал, словом, по делам нашим скорбным. Никак он вас ночью посетить не мог — да и чего бы ради! На Хэллоуин отгуляли — и будет…

Тут он вдруг замолчал и прищурился.

— Во-он оно как… — пробормотал он. — Во-он оно что… Однако! — сказал он в изумлении. — Это, стало быть, вас с праздничком эдак поздравили! Простенько эдак… Душевно!..

И посетитель расхохотался — гулко, счастливо, хлопая себя по коленкам.

— А детишки-то ваши каковы! — простонал он, утирая слёзы. — Хар шенцсмей!.. Четвёртый день гуляют, ты подумай! Кто ж это вас так славно!.. Ах-ха-ха-ха!..

***

Детишкам, кстати сказать, жилось этим утром не так уж и сладко. Наизусть уже запомненные лекции ничего, кроме смертной скуки, не вызывали. Особенно у представителей алкогольной элиты: четыре ночи в обнимку с зелёным змием — поди не усни на уроке!

Андрей Карцев, давным-давно утративший студенческое умение спать с открытыми глазами, готов был спички в веки вставлять. Алгебру он с грехом пополам выдержал — лицезрение Демурова вообще было неплохим возбуждающим средством. А на второй паре сломался. Щипал себя за ляжки, беззвучно пел песни, но носом клевал, чего делать было ни в коем случае нельзя: фрау Бэрр от Демурова отличалась разве что наличием юбок. В нынешнем сентиментальном настроении она напоминала, по утверждению Бельского, пригревшуюся на солнышке гюрзу.

Только сей выпуклый образ и удерживал Андрея на границе между сном и явью. Поэтому при виде влетевшего в приоткрытое окно бумажного самолётика он ущипнул себя так сильно, что чуть не вскрикнул. Самолётик и не подумал исчезнуть. Зависнув над подоконником, покачал крылышками и, обогнув повернувшегося к нему Никиту, бойко спикировал на Андрееву тетрадку.

Фрау замолчала на середине фразы и воззрилась на возмутителя спокойствия.

— Что это у вас, сударь?

— Я нечаянно! — повинился Андрей, вскочивши и накрывая самолётик ладонью.

— Нечаянно — что?

Бабуля фыркнула и подозрительно посмотрела на окно.

— Сядьте, Карцев. И уберите это немедля!

Андрей плюхнулся на стул и сунул самолётик в карман, но до конца пары всё же не утерпел: очень осторожно, чувствуя себя заклинателем змей и сокрушаясь своей в этом тонком деле неопытностью, развернул самолётик на коленке.

Листок был искалякан кривыми печатными буквами. Оно и понятно — легко ли держать карандаш в мохнатой когтистой лапке!

"Ольга ВЛИПЛА

беги быстро к Спутнику

ЗАПИСКУ СЪЕШЬ

Флюк"

Андрей сглотнул и перечитал записку ещё раз, в слабой надежде, что всё-таки спит.

— Фрау Бэрр! Позвольте мне выйти!

Гюрза вытянула шею и сдвинула на кончик носа очки.

— Не вижу повода, сударь, — недоумённо сказала она.

— Я… я, кажется, что-то не то съел за завтраком.

Потрясённая столь откровенным враньём, гюрза раскрыла пасть, намереваясь безжалостно ужалить наглого цыплёнка. Но цыплёнок заслуженной кары дожидаться не стал: искательно гюрзе улыбнулся и спешно покинул класс, сопровождаемый еле слышным писком напрочь шокированных собратьев.

Даже вещи свои бросил на произвол судьбы. Роль судьбы сыграл на переменке Никита Делик: собирая Андреев кейс, он углядел на полу бумажный комок и, присев на корточки, комком озаботился.

Дальнейшие события развивались следующим образом.

Проклятия незнакомого мужика в длинном плаще настигли адресата на лестнице в интернате. Споткнулся, грохнулся, приложился глазом к ребру ступеньки, свёз до крови локоть и сюртук порвал. Пришлось потратить драгоценные секунды на первую помощь самому себе. Сдёрнув с шеи галстук, Андрей замотал пострадавшую конечность прямо поверх сюртука, добыл из стола кинжал и приложил к заплывшему глазу холодное лезвие.

Искалеченный, но вооружённый, он покинул гимназию, перелезши через забор у остановки сто четырнадцатого маршрута, и смерчем бушующим понёсся к указанному в записке месту.

Около получаса спустя гимназийскую ограду преодолел великий сыщик, в городской одежде и в кроссовках. Всё ещё не дождавшийся автобуса народ на остановке с ленивым любопытством отнаблюдал, как заполошенный мальчишка понёсся в том же направлении, что и первый, — и с не меньшей скоростью.

Госпожа Заворская по праву могла гордиться: её поступок возымел должные последствия. Даже с лишком: в кондуите появилось целых три записи. Ведьма, куда деваться…

Рыжего игрушечного тигра, разлёгшегося на стойке ограды у фонарного домика, не видел никто: вероятно, потому, что в отличие от мальчишек тигр никуда не торопился. Проводив взглядом сыщика, он перескочил на ближайшую сосну, отломал недлинную ветку и, вцепившись в неё передними лапками, словно в велосипедный руль, плавно взмыл в воздух.

Полёт этот тоже не имел зрителей, о чём Флюк в глубине души весьма сожалел, самодовольно полагая, что режиссёры сказочных фильмов заплатили бы за эдакий кадр недурственную сумму.

Отменное зрелище! Что там сирокко — даже и пряный…

Правда, в обличье тигра он долетел только до городского стадиона, но ветку запрятал в кустах для дальнейшего использования. Ветка была очень удобная.

2

Андрей пересёк границу реальности, приближаясь к площади Свердлова: аккурат напротив гостиницы.

Переход был демонстративен до пошлости. Ливень! Взвывшая с неба музыка! Ночь откуда ни возьмись! Прохожие канули! Все дела. Слепой бы переход заметил, и глухой заметил бы тоже — но Андрей не заметил.

Сон разума порождает чудовищ, а разум нашего героя находился даже и не в спячке — в коме! Флюкова записка предоставила воображению полный карт-бланш, и воображение трудилось в поте лица, не позволяя отвлекаться на всякие посторонние мелочи. Благодаря его стараниям собственную голову Андрей ощущал как голову Страшилы — иголки и булавки, продравшись сквозь солому и ткань, торчали во все стороны и вибрировали от напряжения — правда, далеко не мозгового. Чего-чего, а чудовища Андрею всегда удавались на славу.

Среагировал он только на затрезвонивший в кармане гимназийский передатчик. Попытка вытащить передатчик на бегу не удалась, и Андрей остановился.

"Серая зона. Вы находитесь за территорией города. Серая зона".

Андрей в недоумении огляделся. Полная чушь: Волжский был Волжским. Ну, дождь. Ну, ночь… Т-твою же мать!..

Озвучивал ночь Глеб Самойлов. Сидел на небе, откидывал со лба волосы, глядел с усмешкою на мокрого и одинокого героя:

"Я крашу губы гуталином, я обожаю чёрный цвет… И мой герой, он соткан весь…"[18]

Андрей вышел на площадь, огляделся снова и присвистнул.

"Напудрив ноздри кокаином, я выхожу на променад…"

Променад был тот ещё — безо всякого кокаина. Посрамленное воображение развело руками: "Это тебе, хозяин, не монстров чешуекрылых сочинять! Тут, сам видишь, специалисты работают! Профессионалы!"

"Будем опиум курить-рить-рить", — подсказал с неба Самойлов.

Профессионал и специалист, поработавший над окружившей Андрея действительностью, не иначе и впрямь душевно накурился: действительность, не изменившись ни на грош внешне, выглядела, тем не менее, картиной Босха, с которой временно отлучились персонажи.

Клонившиеся к площади дома мерцали, словно издыхающие неоновые трубки. Мерцали голубеньким пузыри в огромной луже у автобусной остановки. Бюст Свердлова смаргивал дождь, тяжело ворочая подсвеченными веками.

Каменный школьник, стоявший между горкомом и хлебным магазином, был и вовсе нехорош: ухмылялся Андрею, аки демон алчный и сатир похотливый. Не шевелился, правда, — статуй как статуй. И на том спасибо. Изгадили, понимаешь, родной город идолами погаными…

Спрятавшись за огромным развесистым вязом, Андрей всматривался в окрестности, ожидая крупных неприятностей — с минуты на минуту.

Этого варианта родного города он не видел никогда.

Этот вариант родного города он видел сотни раз — причём именно с данного места.

Дежавю.

Промокла голова соломенная. Страшиле что — голову снял, солому просушил, булавки протёр и опять мудрый. А тут сушиться некогда, тут барышень спасать надо. Многие знания — многие печали…

Сюртук застегнуть доверху, воротник поднять, дабы камуфлировать белую рубашку, руку на меч, Вот и получился герой. Во тьме и при оружии, как положено. И музыкальное сопровождение выбрано со вкусом и к месту — если б ещё отключить режим реверса!..

"У этой сказки нет конца, ты не изменишь ничего…"

Что-то важное, очень важное ускользало, не давалось в руки, крутило хвостом перед самым носом. Но поймать мысль за хвост Андрей не успел — постамент поганого идола вспыхнул пронзительным синим светом.

Детский, давно забытый ужас заставил вскинуть к глазам ладонь, рванул за плечи, оттаскивая от вяза: "Бежать! бежать! Шарик! мой шарик! Синий свет! Это мне! Это для меня!.."

Он присел на корточки и зажал свободной рукой рот. От резкого движения рукав сюртука съехал вместе с повязкой и рубашкой, присохшей к раненому локтю. Зашипев от боли, Андрей опомнился — словно в морду сам себе дал! — и отвёл от статуи глаза.

Сделал он это чрезвычайно вовремя.

Идол плевать хотел на Андрея лично: кто подойдёт, того и цапнем.

Жертва, разумеется, ждать себя не заставила, появилась, как миленькая, на дорожке, ведущей к статуе от Дворца пионеров. Завидев жертву, Андреево воображение немедленно возгордилось собой — хоть здесь угадало! Браво, браво!

"Давай вечером умрём весело, поиграем в декаданс…"

"Чтоб тебе пусто было, — в отчаяньи подумал Андрей, адресуясь к воображению, и нашарил в кармане передатчик. — Хватит, наигрались!"

Законы жанра блюлись свято: к поганому идолу приближалась любимая девушка одинокого героя. Синий свет её не пугал — топала прямиком к постаменту, прикрывшись от дождя здоровенной картонной коробкой.

— Ольга! Стой! Не ходи туда! — заорал одинокий герой.

Ольга повернула голову, ступила в лужу и с громким "Блин!" затрясла ногой. Из кармана у неё вывалилось что-то круглое, замерло на мгновение в воздухе и, совершив красивую дугу, упало на постамент. Ольга кинулась следом, и Андрей метнулся тоже — наперерез, огромными скачками, явно и безнадёжно не успевая.

"Убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего!" — насмешливо комментировал Самойлов.

Беда! Беда! Тщательно подготовленная, продуманная до последней детали!.. Но тут ход событий был нарушен самым грубым образом — и отнюдь не гимназийскими магами.

— Полиция! Всем стоять! — истошно завопили с неба. — Оружие наземь! Руки за голову! СТРЕЛЯТЬ БУДУ!!!

Устроитель действия (профессионал и специалист), невидимою тенью сидевший в кресле около хлебного магазина, раздражённо сплюнул и забарабанил пальцами по подлокотнику.

— П-паршивец, — сказал он вполголоса. — Ну, я тебе покажу самодеятельность.

В небе, держась лапками за толстую ветку, руля хвостом и упоённо совершая виражи, летел маленький тигр — рыжий, взъерошенный, плюющий на законы жанра и земного притяжения.

— Флюк! — крикнула Ольга — и остановилась.

Андрей, добежав наконец, сгрёб её в охапку и потащил прочь от статуи. Любимая яростно выдиралась.

— Держи-держи! Я иду уже! — одобрил тигр и метнулся вниз, отшвырнув ветку. Ветка упала в лужу и окатила всех присутствующих грязной водой.

Всё смешалось в доме Облонских. Хаос! Беспредел! Кто так работает, скажите на милость? Кто так работает?!

***

Происходящему на игровом поле (как называл созданную им действительность враг наших героев), разумеется, имелся посторонний свидетель. Правда, на сей раз ему пришлось вести слежку в ужасных условиях. Более всего это было похоже на дурно работающий телевизор, изображение на экране которого то появлялось, то пропадало.

Никита Делик вломился в игровое поле там же, где Андрей, только получасом позже, и заметил переход сразу. Наблюдательность, впрочем, ничем ему не помогла — поле, возмущённое столь наглым и грубым вторжением, немедленно выплюнуло великого сыщика в реальность — ещё и в ночь! В час ночи! Свинство, да и только!

Будучи выплюнутым вторично и ощущая себя живым футбольным мячиком, сыщик нехорошо выругался и продолжил попытки. Упорства ему хватало — и не только упорства: отдадим должное, сыщик имел всё необходимое, дабы с полем справиться. Кроме опыта и знаний. А далеко ли уедешь на одних талантах!

Так что он был вынужден довольствоваться тем, что получалось, а получалось следующее: полминуты в городе — секунд десять на поле.

Но лучше, чем ничего, верно?

Сообразив, что дело плохо, Никита благоразумно нажал кнопочку вызова преподов (совершенно напрасно — поле было начеку) и продолжил наблюдение. На неизбежные последствия своей неопытности он махнул рукой. Последствия были мелкие, но неприятные: головная боль, тошнота, дрожь в коленках. И уши закладывало, будто в самолёте, — благо, слушать было особенно и нечего!

Помимо прочих талантов наш сыщик обладал редкостной везучестью: враг и в этот раз его не углядел.

С удовольствием сообщаем благосклонному читателю, что со временем враг оценил сыщика по достоинству — а его оценка стоила дорогого!

Но абы кого в гимназию и не принимали.

3

Трагедия на глазах обращалась фарсом.

Почитатели Босха могли разочарованно отвернуться: явившихся на картину персонажей рисовал не их кумир. Большой художник, изливавший на полотна мраки и ужасы из душевных глубин, сотворить такое безобразие по определению не мог.

Что уж говорить об истинном режиссёре и декораторе трагедии! Он взирал на безобразие, подперев кулаком щёку и отгоняя желание наколдовать себе попкорна — или семечек на худой конец. Сериал! Семейный, мексиканский, отвратно поставленный! Взять хотя бы поведение главного героя. Раз уж успел ты предотвратить трагедию — будь любезен и далее соответствовать образу! На плечо её, дурочку, — и прочь с гиблого места! Ан нет — разговоры разговариваем, уговоры убалтываем… Смотреть, право, тошно.

Подчиняться глупым женским прихотям Андрей и в мыслях не имел. Ни секунды не задумываясь, уволок бы любимую подальше и рот ей вдобавок заткнул — да погрубее, погрубее! Однако силу применять он медлил, прекрасно зная, с кем имеет дело. Барышня отличалась редкостным упрямством — возжелавши орех на верхушке, всё дерево могла срубить под корень. Бараном безмозглым и псом бешеным пёрла напролом, в кровь разбивая о препятствия уязвимые органы души и тела. Свои и чужие — без разницы.

— И можешь считать, что мы расстались! — орала любимая. — Понял? Ты понял?! Я с такими уродами дел не имею!

— Не бей по руке, я раненый…

— На всю голову раненый! Пусти, говорю! Да пусти, блин!

— Не доводи ты меня до греха!

— Ещё указывать мне тут будет! Второй фингал получишь, понял?!

— Т-твою же!.. Уймёшься ты?!

— Давай, я до постамента сбегаю и достану! — не выдержал Флюк. — И пусть она поглядит, что будет!

— Не лезь! — рявкнул Андрей.

— Тебе, Флюк, я тоже припомню! Сдурели оба!

Они медленно удалялись от статуи — метров на тридцать отошли, но чего это стоило! Изрядно уже побитый, мокрый насквозь, Андрей стервенел с каждым шагом — поди ты удержи в руках эдакую фурию! Ужасно хотелось дать фурии в морду.

Тут фурия вдруг замолчала и уставилась вверх с безмерным удивлением на лице.

— Ой, — сказала она совершенно другим тоном. — Ой, что это? Гляди!

Ага, птичка летит. Нашла дурака!

Не сводя глаз с неба, Ольга попятилась, потянула Андрея, ухватившись опять же за больной локоть, а тигр, крутившийся под ногами, отскочил в сторону и взвыл дурным голосом:

— Атас! Мря-а-ау!!

Андрей покосился — обомлел — и, ничего более уже не успевая, отшвырнул Ольгу от себя — отшвырнул так, что она, на ногах не удержавшись, покатилась по лужам, захватив с собой воющего тигра.

С неба, с неимоверно вытянувшейся руки каменного школьника на Андрея опустилась сеть, в считанные секунды оплела с головы до ног и дёрнула вверх — как большую, глупую, вкусную муху.

Он опомнился будучи метрах в трёх от земли и прекратил бессмысленное сопротивление. Всё, абзац. Берите барышню, кто хочет, — только не обижайтесь потом.

Барышня, однако, нападению не подверглась. Сидела в луже, обнявшись с рыжим и потеряв, видно, дар речи. Наконец-то.

— Ты живой? — спросил Флюк. — Сейчас его жалом уколют — и привет, мряф, — сказал он Ольге. — Надо сетку быстро резать. Нож есть?

Меч!

С несказанным облегчением Андрей полез за пазуху, предвкушая восторги из партера. Ха! Что там Фродо Торбинс в паутине Шелоб! Мы, лихие джедаи, ваше макраме двумя пальцами разорвём. Но ради зрителей, из любви к искусству, можно и мечом щегольнуть, why not! У нас меч — голова с плеч! Платок, понимаешь, на лету — пополам! А из идолов поганых статуэток понарежем — пастушек и овечек…

Опаньки. А где меч?..

Прикидывать, как поступили бы на месте Андрея лихие джедаи, смысла не имело. Уж Люк Скайуокер — и иже с ним — нипочём не потерял бы оружие в пылу семейной сцены. Так что лихие джедаи с презрением отвели бы глаза от своего бестолкового преемника. Понарезал, мля, овечек. Герой, мля…

Андрей нацепил на лицо подобающее выражение и принялся командовать:

— Ольга! Там где-то кинжал должен валяться — нож такой большой. Из кармана выпал. Посмотри быстренько.

Отыскать меч труда не составило — рукоять, выложенная стёклышками, блестела в синем свете не хуже бриллиантов. Барышня — перепуганная до смерти и оттого послушная как никогда — извлекла меч из лужи и смерила глазами расстояние до сетки.

— Я же не достану.

— Ты кинь, я поймаю, — сказал Андрей и тут же проклял свой язык.

Ольга размахнулась, меч щёлкнул и вытянулся языком изумрудного пламени — невероятно красиво! Но барышня красоты не оценила — отшвырнула меч будто мерзкую лягушку, завизжала и отпрыгнула. "В точности как я", — сумрачно подумал Андрей.

— Ну чего ты испугалась? — сказал он. — Это лазерный меч. Он от взмаха активируется.

— Круто, — сказал тигр и потрогал меч лапкой. Меч, снова прикинувшийся кинжалом, лежал тихо. — Ты в натуре пират, мряф! Щас мы им всем покажем! А ты где его взял?

— По наследству достался, — сказал Андрей.

— Я сейчас с ума сойду, — сказала Ольга.

Статуя ничего не сказала. Похоже, на сетку с мухой в собственной руке ей было наплевать. И отлично. Лишь бы выше не подняли.

— Значит так, — строго сказал Андрей. — Бери меч и аккуратненько активируй. Бояться нечего. Активируй и режь сетку. Он длинный, ты дотянешься. Я вот ноги повыше уберу…

Барышня задумчиво посмотрела на меч, посмотрела на Андрея и рассудительно сообщила:

— Ты, Андрюш, пока подтягивайся. А потом я разрежу, и ты спрыгнешь. И пойдём отсюда. Правильно?

— Конечно, — сказал Андрей.

— Вот и подтягивайся. Я быстренько.

— Ты куда?! Ольга!..

"Ты будешь мёртвая принцесса, а я твой верный пёс", — издевательски напомнил Самойлов.

Барышня — дура упёртая! — нежно улыбнувшись герою, отправилась к постаменту, и помехой на её дороге был только Флюк. Флюк скандалил, рычал, выгнувши спину и оскалясь, хватал зубами за штаны — всё без толку! Получив, наконец, весомый пинок, тигр демонстративно отошёл, махнув на всё хвостом и громогласно сообщив об этом, а убравшись из Ольгиного поля зрения, изготовился к действию.

Увидев его манёвр, враг наших героев вытянул губы трубочкой и издал звук, никем кроме тигра не услышанный. Тигр, паршивец, даже ухом не повёл. Великолепным прыжком он перемахнул Ольге на грудь, схватил зубами гимназийский передатчик, метнулся в лужу за своей веткой и взлетел ввысь, мгновенно превратившись в крохотную рыжую точку.

— Браво, — холодно сказал враг. — Буду должен.

До постамента оставалось шагов десять, и Андрей заорал, поливая подругу отборным матом.

Мог бы и не стараться — в этот момент действие подошло к кульминации.

Кульминация удалась не то слово как эффектна: на помощь герою явился могучий бог в ореоле красных сполохов.

Явление его было медленным и странным.

Отмахиваясь от сполохов и громко ругаясь, бог возникал в разных местах и частями, на шарахнувшуюся от него Ольгу никакого внимания не обращая. В руке он держал нечто маленькое — и маленьким этим, несомненно, очень дорожил. После долгих и разнообразных усилий бог материализовался полностью и, высоко поднимая ноги, прошествовал к постаменту. Осторожно поставив на самый край свою драгоценность, он повернулся лицом к зрителям, скрестил руки на груди и выпятил подбородок. На полном фургоне — к гадалке не ходи!

— Н-ну? Что происходит? — осведомился бог.

— Добрый вечер! — сказал Андрей. Бога он узнал сразу.

— Глаза бы мои вас не видели, Карцев! — ответствовал бог. — Н-ну? Среди ночи!.. Что это вы там висите? Где Заворская?! Ага! А куда это вы направляетесь, сударыня?

— Держите её, Олег Витальевич! — закричал Андрей.

Бог, невзирая на своё состояние, соображения не терял — извернувшись не хуже тигра, он поймал Ольгу за плечи и вместе с нею рухнул в лужу. "Просто бальзам на душу!" — восхитился Андрей, с удовлетворением наблюдая, как любимая выбирается из-под смертельно пьяного куратора.

— И что? — сурово спросил куратор, с некоторым трудом принявши вертикальное положение. — Вот я вижу вас тут, Ольга Сергеевна! Ночью! В непотребном виде!

— Сами меня в луж уронили! — огрызнулась барышня, отряхиваясь.

— В кондуит, — сказал Олег Витальевич. — Немедля.

— Ладно, — сказала Ольга и засмеялась.

"Нервишки сдали", — подумал Андрей, представления не имевший о причине её прогула.

— Господин учитель! — сказал он. — Выключите статую, пожалуйста!

— Эту? — спросил Олег Витальевич и прищурился на поганого идола. — То-то я смотрю… Ни с места, Заворская! — приказал он воспитаннице и, подойдя к постаменту, взял свою драгоценность. Драгоценность была рюмкой на высокой ножке, до краёв налитой тёмной пузырящейся жидкостью. Олег Витальевич пригубил жидкость, почмокал губами и допил. "Сейчас выпадет в осадок", — испугался Андрей. Но не тут-то было: маг тряхнул головой, отшвырнул рюмку и принялся за работу.

Для устранения безобразий ему потребовалась пара жестов — быстрых, сложных и безупречно исполненных (враг, уже готовый к выходу из поля, мысленно поаплодировал).

Постамент потух, сетка исчезла, Андрей грохнулся вниз, а поганый идол обратился мирной статуей: картина приняла прежний вид — отвратительный, но безопасный.

Наведя порядок, Олег Витальевич схватил Ольгу за руку, подтащил её к Андрею. Тот, сидя в луже, потирал ушибленные места. Барышня плюхнулась рядом, а маг неожиданно трезвым голосом поинтересовался:

— Что вы здесь делаете, господа гимназисты? Потрудитесь объясниться!

— Воевали, — сказал Андрей. — Спасибо, Олег Витальевич!

— Воевали, говорите? — сказал маг, глядя в сторону хлебного магазина. Поздно — не было там ни кресла, ни врага, ни каких-либо следов его присутствия. Так — лёгкий запашок.

"Давай вечером с тобой встретимся, по-китайски говорить", — предложил всем Самойлов. Олег Витальевич поморщился и глянул вверх.

— А песню выключить нельзя? — тут же спросил Андрей.

— "Агата Кристи", если не ошибаюсь? — спросил Олег Витальевич.

— Ага, Самойлов, — подтвердил Андрей. — Выключите, пожалуйста.

— Удачный выбор, — сказал Олег Витальевич. — Д-да…

Музыка утихла — о счастье!

— Коньячку бы, — мечтательно сказал Андрей. — Не найдётся у вас, господин учитель?

— Прямо сейчас вас бы высек, Карцев, право слово, — сказал Олег Витальевич.

— Да пожалуйста, — сказал Андрей. — Мы же вас с праздника сорвали!

— Праздник-то, любезные мои, закончился, — сказал маг. — Ещё сегодня утром. Полагаю, для вас это новость?

"Посетитель, — вспомнил Андрей, — дядька у памятника! Я ещё чуть с ног его не сбил! Ой-ой!.."

— А чего ж вы пьёте тогда? — спросил он. — Нет, правда, господин учитель, нет больше с собой?

— У вас, сударь, от нервных стрессов язык удлиняется? — спросил Олег Витальевич. — Сейчас вам всё будет — и коньячок… и таблетки от хамства…

Он извлёк из недр фрака сотовый телефон (настоящий) и потыкал пальцем в кнопочки.

— Нашёл, — сказал он в трубку. — И не разлил! Пари за мной, Фарид. Разумеется, и Карцев ваш… А вот вы его и спросите, отчего он не звонил.

— Я-то звонил! — сказал Андрей.

— Говорит, звонил… Поле, конечно. И выведено славно. Да не должно бы… А мы без канцелярщины, гуляючи. Подожду, подожду… — Олег Витальевич убрал сотовый и двинулся к магазину. — Вы бы встали из лужи, сударыня, — сказал он, не оборачиваясь. — Не комильфо… Да и вам, Карцев, советую.

— Я всё равно мокрая, — сказала Ольга и состроила куратору в спину рожицу. — А где меч? — спросила она шёпотом. — Вот подберёт сейчас!

— Я на нём сижу, — успокоил Андрей.

— Что-то быстро он протрезвел, а? — с сожалением сказала Ольга.

— Как думаешь, и Демуров в том же виде?

— А так тебе и надо! — надменно сказала любимая и дикой кошкой бросилась к постаменту. Андрей и ахнуть не успел. Схватив клубочек, она вернулась к наследнику джедаев и показала ему язык.

— Вот загорелась бы синим пламенем!..

— Грызи орешки, бельчонок! — посоветовала барышня, и Андрей махнул рукой.

— Что за сокровище-то такое?

— Я знаешь где была?! — зашептала барышня, мгновенно забыв обиды. — Дурак ты, без этого клубочка туда ночью не доберёшься! Блин!.. Смотри, кто идёт! Демуров…

Андрей издал тяжкий стон и плеснул в лицо водичку из лужи — за неимением иного успокоительного. Коньячку нынче и понюхать не удастся. Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына… Спаси и сохрани, мать-заступница… троеручица… Лучше бы в сетке сидеть — уютно, мягко…

Со стороны площади к одинокому герою шествовал огнедышащий дракон — разъярённый и неуязвимый даже для джедаевского меча. Шествовал зигзагами, на поворотах дракона слегка заносило.

Сие вот и называется — вселенская несправедливость. Эх, пришла беда — открывай ворота!..

***

— Сударь мой боевой тигр! Вот нежданная встреча! В какие дали путь держим?

— Ма-ау-у! Больно, больно!

— Неужто? Миль пардон, дружок! Так лучше?

— Мря-а-ау!!! Ухо, ухо моё-у! Мря-а-а!!..

— Довольно тут кошечкой прикидываться! Благодари, что в шкурке, выродок паршивый!

— В ножки, в ножки поклонюсь, хозяин! Выпусти ухо, укушу!

— Укуси, мой боевой, усугуби, мой пушистый. Что ж ты творишь, дорогуша? Не было мне печали!..

— Претензии ваши мне непонятны! Как лучше хотел-с! Старался! Отнёсся к заданию творчески!

— Отверни-ка морду, я рыдать сейчас начну. Невинен, стало быть, и оскорблён бестактно?

— И невинен! Сам велел: чтоб никто меня и в намерениях не заподозрил! А теперь — за ухо! Эх, хозяин!..

— Ты бы определился — кто тебе, твари лицемерной, хозяин. Пригрела милая барышня?

— И в мыслях не держал подобного! Увлёкся! Забылся! А что?! А что?! Меня положение обязывает! Нет?!

— Я тебе покажу положение, забывчивый мой.

— Мря-ааф!.. Уф! Честью клянусь, никогда больше!..

— Я тебя научу субординацию соблюдать.

— Хвост! Хво-ост! Р-р-р-р!..

— Ах ты дрянь! Клыки вырву!..

— Маа-ау!!..

…Эх, горе не беда, вывезет кривая! Открывайте ворота — я дошёл до края!

Глава 16 (Ольга)

Тень на плетень

(не замечая которой, обитатели гимназии починяют хвосты, совершают судебные ошибки и сражаются с мороками)

–.. Жаль, что это был не ты.

— А вдруг? — возразил слегка уже захмелевший Ар-Шарлахи. — Разбойник,

он ведь, знаешь, только при луне разбойник. А днём он может на базаре финиками торговать…

Е. Лукин "Разбойничья злая луна"

1

На рассвете пятницы маленькой ведьме приснился кошмар.

Предутренние кошмары, конечно, дело отвратное, но против сегодняшнего ведьма ничегошеньки не имела. Кошмар был несказанно сладок — в самом буквальном смысле слова. Пирожных в кошмаре имелось — не счесть.

Ведьма сидела в уютном кафе, маленьком, полутёмном, и её соседом по столику был враг. Враг то и дело подзывал официантов, официанты низко кланялись, сверкая на ведьму красными очами, и подносили новые блюда, подметая хвостами пол. Враг подвигал ведьме тарелки и, сведя под подбородком руки в отделанных металлом перчатках, нудел какие-то угрозы, пугал расправами, выставлял условия. Ведьма кивала — и с упоением ела, просто остановиться не могла. После ужина в среду крошки во рту не было — разве что кофе у госпожи Элис! Натуральный разгрузочный день.

Так что и враг, и речи его, и красноглазые официанты были ведьме совершенно до белки. Может, попозже, когда ещё вот эту корзиночку съест, и трубочку тоже…

Враг, однако, кормить — кормил, но и внимания требовал. Даже маску с рожи стянул и кинул злобно — попал, урод, на кувшин с соком! Враг был, точно, вылитый Бандерас, только уши всё портили. Длинные такие, заострённые, плотно прижатые к черепу — гоблинские! Впрочем, особо всматриваться ведьма не стала — успеется, небось! Двумя пальчиками снявши с кувшина маску, она подлила себе ананасового соку и вплотную занялась очередной тарелкой. Ореховые "ёжики", объедение! И в каждом — клубничина в шоколаде!

Враг, зараза нетерпеливая, стукнул по столу кулаком — аж дым из перчатки повалил! — и заорал на всё кафе:

— Слушать, я сказал! Оу-у! Мой хвост! Хвостик мой любимый, единственный! У-у!..

Ведьма вскинулась, проснулась — и уткнулась носом в пушистое и мягкое.

— У-у-мря-ау! Хвостик мой, хвостушечка!.. Спи, хозяюшка, спи, не обращай внимания! Ма-ау!.. Повернись на другой бочок и дрыхни себе. Я и без тебя умру, не переживай и не думай! Никто о бедном тигре не подумает, не позаботится, у-у!..

— Флюк, — сказала Ольга, не открывая глаз. — Ты чего?

— Говорю, не волнуйся! Ну, лишился я хвоста, не будить же тебя по таким мелочам! — прошипел тигр и завёлся снова: — Мря-ау! Вам, человечкам, не понять, как оно — без хвоста! Не жизнь, а существование бессмысленное, безрадостное-е… У-у!..

— Слушай, дай поспать! Чего ты воешь-то?

— Фигня! Не бери в голову! Подумаешь, хвост оторвали!

С причитаниями и проклятиями ведьма уселась на постели и протёрла глаза. В животе бурчало и хлюпало. Чертовски жалко было просыпаться, не доевши пирожных, но, увидев драгоценного своего и ненаглядного, пушистого и полосатого, ведьма вскочила, словно пушистый тараканов ей в простыни напустил.

И лучше бы тараканов! Зрелище, представшее ведьме, было воистину кошмарным — куда там сладкому сну и врагу с длинными ушами!

Полосатый и ненаглядный валялся на подушке, оглашая комнату тихими стонами. И ведь не ёрничал нисколечко — повод для стонов у пушистого имелся самый что ни на есть серьёзный. Явился он не иначе как с большой, душевной драки с неравным противником. Только что кровью не истекал.

Крови не было — да и откуда бы ей у игрушки, даже живой, взяться. Зато была шерсть — повыдерганная клочьями, грязная и слипшаяся. Были усы — встопорщенные и явно прореженные. Было вывернутое ухо. Был хвост — толстый, неописуемой пушистости, с кисточкой на конце. Хвост держался на двух ниточках. Флюк поглаживал хвост лапкой.

— Ты где был? Ты откуда? Кто тебя так? — в ужасе забормотала Ольга, мгновенно простив тигру ночные выкрутасы.

— Не трогай меня, — умирающим голосом сказал Флюк. — Это всё мелочи. Я вылижусь… Хвост! Мой хво-ост!..

— Подожди, — сказала ведьма и заметалась по комнате. — Сейчас! Сейчас я что-нибудь придумаю… Надо забинтовать. А! — Она выхватила из шкафа футболку и надорвала зубами шов.

— Бестолочь! — простонал Флюк. — Нитку с иголкой давай! О, могучий бог джунглей, за что мне такие муки!

— Зачем иголку?

— Дура! Хвост пришивать! О-о!..

— Как — пришивать?..

— Молча! Мозги, что ли, дождём вымыло?! О-о! ма-ау!.. Больно, больно!..

— Флюк. Подожди. Ты что, серьёзно?..

Тигр приподнял морду с подушки и объяснился — ничуть не стесняясь в выражениях. В том числе, по поводу вчерашнего дня. И безбашенных девиц, шляющихся по неведомым притонам. И тупых рыцарей, теряющих мечи в самый ответственный момент. И несчастных тигров, вынужденных спасать девиц и рыцарей ценой собственной драгоценной шкуры. И проклятых ворон, летающих стаями на выходе из сотворённых незнамо какими идиотами полей. И…

— Ладно! Ладно! Всё! — не выдержала Ольга. — Перестань! Сейчас я пришью и вымою тебя. А потом поговорим.

— Не надо мыть, — мрачно отказался Флюк. — Знаю я вас… Обойдусь. Давай пришивай хвост, да побыстрее!

Легко сказать.

На бинты можно порвать футболку. Еду для умирающего друга можно принести из столовки (тигр был на удивление не дурак пожрать — особенно котлеты). Шампунь и мыло тоже не проблема. Но иголка с ниткой?..

Швейных принадлежностей у ведьмы, разумеется, не водилось — никаких. Зачем бы? В гимназийских шкафах не только оторванные пуговицы сами собою пришивались, но даже сломанные каблуки менялись на новые.

— Может, тебя в шкаф сунуть? — раздумчиво сказала Ольга.

— Сунь, — сказал тигр со слезой в голосе. — Только я тебе не оборка на заднице. Меня чинить в твоём шкафу и в голову никому не придёт. Тебе всё равно, я понимаю…

— Мне не всё равно! — обиделась ведьма и принялась натягивать спортивные штаны. — Давай, ты в шкафу полежишь — ну, мало ли, вдруг поможет! А я пойду иголку искать, ага? Ты только…

— Что ещё?!

— Ты только не умирай, ладно? Флюк!

— Ещё чего! — сказал тигр, растрогавшись. — Не дождётесь. И нечего тут сырость разводить! Умывайся и топай. И подушку в шкаф положи! Мне надо мягко…

***

После шести утра в гимназии можно всё.

Можно вкушать столовские деликатесы и кофе — надоевший до тошноты кофе, в маленьких чашечках, в больших чашечках, со сливками, по-турецки, глясе… Можно торчать в библиотеке, сонно проливая на страницы всё тот же вечный кофе. Можно валяться на травке, представляя себя бабочкой или птичкой, "ни заботы, ни труда" не ведающих. Можно шататься по саду, где воздух свеж, прозрачен и вызывает желание декламировать Бёрнса. И уж совсем не возбраняется решать накопившиеся с вечера проблемы. Школьные или нет — без разницы.

Забыть о реверансе — смерти подобно, а вот припереться ни свет ни заря к любому преподу на дом — это всегда пожалуйста. Как и повстречать по дороге Бельского, яростно спорящего в рассветной тиши с бабулей Бэрр (хотя в случае Бельского было непонятно — то ли философский вопрос какой обсуждали, то ли фрау выловила Витьку в саду ещё до шести). Ольга и сама бегала однажды к Олегу Витальевичу с нерешённой задачкой. Куратор, некормленый, но при сюртуке, принял ведьму без тени неудовольствия, да ещё и похвалил за визит.

Гимназийские преподаватели были готовы к общению в любое время суток — причём в душу не лезли и ничему не удивлялись (гимназисты, известно, народ эксклюзивный, непредсказуемый), а терпеливо выслушивали и помогали незамедлительно. В нормальной школе таких учителей — раз-два и обчёлся! Но и прибамбасов у них хватало — чертовски неприятных! Безупречна во всех отношениях была только мадам Окстри. Уж к ней-то народ валил косяками. Мадам и латынь знала, и в уравнениях шарила, по крайней мере, на уровне первого курса, и Шопенгауэра читывала, и журналы мод имела во множестве. Вот к мадам и следует пойти. Мадам что угодно отыщет — хоть иголку, хоть булавку, хоть швейную машинку. Дело женское.

Прикрыв за собою дверь преподавательского коттеджа, Ольга обратилась к панели со звонками, всей душой уповая, что мадам уже проснулась — и проснулась одна. На господина Демурова мы ночью нагляделись вдоволь, большое спасибо. Век бы не видать — и уж боги упаси помешать интиму! Особенно после минувших приключений. Ведьма вспомнила ночное явление математика вкупе с последующей безобразной сценой и передёрнулась.

— Ках ме!.. Смерти моей вы хотите, сударыня! — простонали за спиной (не хуже Флюка!). — Что с вами опять случилось? О-о, грехи мои тяжкие!..

Дорогой куратор сидел за шахматным столиком в глубине полутёмного холла и смотрел на воспитанницу загнанным волком. Компанию ему составляли полупустой графинчик, тарелка с нарезанным лимоном, две рюмки, две чашки, булькающий на крошечной плитке кофейник и господин Демуров собственною персоной. Алкоголики, блин!

— Доброе утро! — сказала Ольга и присела в реверансе, хватая пальцами воздух около бёдер. Платье!..

— Уже позволяем себе в домашнем виде визиты наносить, — горько сказал Демуров. — Не первый курс, а сборище плебеев! Олег, что вы молчите?

— Ни слов, ни музыки, ни сил, — ответствовал Олег Витальевич. — Сдаётся мне, это не Заворская.

— А похожа! — удивился Демуров и навалился на столик, всматриваясь в Ольгу. Точно — пьяные оба, ещё круче, чем ночью!

— Видение… Эдакий утренний морок! — с надеждой сказал Олег Витальевич. — Вы сами подумайте — в шесть утра, после ночных развлечений, да в таком виде… Нет, Фарид. Морок это.

— Вы полагаете? — с сомнением спросил Демуров. — А мне кажется, настоящая. Сударыня! Вы по наши души? Утешьте нас — вы в беде? Некий демон вытащил вас из постели и швырнул к нам на порог?

— Это хорошо! — оживился Олег Витальевич. — Эт-то мысль! А, сударыня? Был демон, признайтесь?

— Я думала, что все спят, — объяснилась Ольга. — Мне… Я не к вам! Мне срочно понадобилась мадам Окстри.

Преподаватели переглянулись.

— Банкуйте, Олег, — сказал Демуров. — Она не к нам.

— И это прекрасно! — сказал Олег Витальевич, звеня рюмками. — Ибо день не должен начинаться с подобных перипетий. Вы со мной согласны, Фарид? Было бы несколько неуместно.

— Совершенно согласен, — сказал Демуров. — Я всегда уважал ваше мнение, Олег! Невзирая на молодость… Но нынче ночью вы были весьма неосторожны.

— Но прав! — сказал Олег Витальевич и поднял палец.

— Увы, — сказал Демуров. — Прозит.

Преподы чокнулись и выпили, потеряв интерес к ведьминым штанам, и ведьма, выпрямившись, нажала кнопочку около имени мадам. Кнопочка издала нежный звон: слышу, жду, поднимайтесь! Ольга посмотрела на преподов — попрощаться или уж белки с ними? — и решительно зашагала к лестнице. Но неприятности, известно, по одной не являются.

— Доброе утро, сударыня! — приветствовал ведьму директор гимназии. Директор был дезабилье — то есть, для гимназийского взора. Рубашка навыпуск, расстёгнута чуть не до пояса. Голубые джинсы — истёртые, древние. Рожа небритая, глаза — в щёлочку.

Ведьма даже присесть забыла. Что ж это делается, господи?!..

— Реверанс, — потребовал директор и зевнул. — Угу-м… А что это вы не при параде… э-м-м… не при форме? Тьфу ты!.. Что за вид, Заворская?!

— Извините, господин директор! Я никак не ожидала кого-либо встретить!

— Я немедленно поставлю в известность вашего куратора. Безобразие!

— Я уже видел, — сообщил Олег Витальевич.

— М-да? Великолепно. Доброе утро, господа. Пропустите меня, сударыня! Что вы, право, прямо на дороге!..

— Она к Коре идёт, — пояснил Демуров. — А вот я не дошёл… Присоединитесь к нам? Или кофейку?

— Кофейку, — твёрдо сказал директор. — Сначала. День, коллеги, впереди тяжёлый.

— У нас вот и ночь выдалась… дождливая! — заметил Олег Витальевич. — И обратите внимание! Стоило сесть спокойно… расслабиться… И опять! Заворская, вы здесь ещё? Напомните мне, чтобы я вас записал в кондуит.

— Да нет, Олег! Это же видение, — сказал Демуров. — И потом, вы её уже записали…

— Видение? — заинтересовался директор. — То-то оно не в форме…

— Прозит, — сказал Олег Витальевич.

Ведьма была совсем не против именоваться видением. Правда, если кто тут на видение и похож, так это дорогие преподаватели! В натуре — утренний морок!

Искренне надеясь, что мадам Окстри участия в пьянке не принимала, ведьма бегом поднялась к знакомой квартире.

О счастье! Мадам была коллегам не чета — трезва, свежа и причёсана. Сидела на подоконнике с сигареткой и мечтательным видом, запахнувшись в короткий халатик, но и халатик на ней смотрелся вечерним платьем. Потрясающая женщина! И надо же ей было выбрать именно Демурова! Хотя, если говорить исключительно о внешности…

— Guten Morgen[19], Оленька! — сказала мадам, покидая подоконник.

— Bon matin[20]! — сказала ведьма. Мадам она даже "Оленьку" прощала. — Извините, что я так рано, но у меня неотложное дело.

— Ничего страшного, вы меня не разбудили. Кофе будете?

— Нет-нет, благодарю! Я на минуточку. У вас не найдётся иголки и нитки?

Мадам взметнула брови.

— Иголки?..

— Да я вчера шляпку купила! Ленты нужно подогнать, — пояснила Ольга и прикусила язык. Нашла, кому врать!..

— Не волнуйтесь, душа моя, — усмехнулась мадам. — Шляпку так шляпку!

— Я вам вечером покажу, — виновато сказала Ольга. — Шляпка, в самом деле, божественная! У вас в журнале есть похожая — в том, где модели для кельтского типа. У меня, правда, не кельтский, но эта шляпка — словно по моему заказу!

— Принесите, конечно, — сказала мадам. — Но, пожалуй, завтра, если вы не против. День обещает быть трудным.

— Из-за… Из-за праздников, да?

Мадам кивнула и засмеялась.

— Праздники выдались долгие! Жаль только, что вы не использовали их для отдыха. Никакая шляпка, Оленька, вашему лицу полноценного сна не заменит, поверьте.

Да уж! Отдохнула на славу! Лучше б учиться…

— Я на каникулах высплюсь, — пообещала Ольга.

— О да!.. — сказала мадам. — Вот вам иголка с нитками, мадемуазель. Постойте-ка… — Она задумчиво оглядела воспитанницу. — Пожалуй, вам следует переодеться. Голубое устроит?

— Конечно! Спасибо, мадам!

— Ветерок, Оленька!

— Мадам, — сказала ведьма и замялась. — Вы не могли бы… ну то есть… Понимаете, там внизу… Это я спросонок так оделась, а там в холле мой куратор. И Фёдор Аркадьевич, и директор ещё. Они решили, что я им мерещусь, и если бы вы сказали, что я к вам в платье пришла…

— Мерещитесь?! — переспросила мадам. — Ках ме!.. Я вас выручу, не переживайте. Не стоит усугублять сегодняшние крутые разборки!

— Что?!

— Разборки, мадемуазель, вы не ослышались! — фыркнула мадам. — Суды и репрессии! Впрочем, гимназистов это ни в коей мере не касается, полагаю… Платье и туфли у меня в гостиной. Удачи вам.

В холле всё было по-прежнему, только закусок на шахматном столике заметно прибавилось. Проходя мимо столика, ведьма с удовольствием сделала реверанс. Преподы — все трое — уставились на неё с озадаченным видом.

— Совсем другое дело, — оценил господин Айзенштайн. — Радует взор.

— Пожалуй, — согласился Олег Витальевич. — Но знаете, господа, написанное в кондуите кружевами не вычеркнуть.

— Олег, — сказал Демуров. — Вот у меня такое впечатление, что вы барышню не за одежду записывали.

— Да? — изумился Олег Витальевич и наморщил лоб. — Что вы меня путаете, право!

— Уверяю вас, мы же вместе писали! Я отлично помню! Я вернулся из интерната, и мы здесь, на этом столике, с вами вдвоём…

— Господа, господа! — перебил их директор. — Я вам совершенно точно могу сказать! Заворскую вы, Олег, должны были записать за прогул! Как же!

— Вам легко говорить! — сказал Олег Витальевич. — Так она в платье была сегодня или нет?

— Прозит, — сказал Демуров.

2

Мадам Окстри явно недооценивала своих коллег: их первыми жертвами стали именно гимназисты.

Не имея для репрессий действительных оснований, преподаватели проводили безжалостные опросы, придирались к причёскам и с иезуитским наслаждением строчили записи в четыре дня пустовавший кондуит.

Гимназисты восприняли репрессии как должное и ожидаемое.

Вчера, после визита попечителя, все занятия были отменены. Совершив сей беспрецедентный акт, преподаватели словно в воду канули — а вернувшись к вечеру, поставили барьеры вокруг интернатов и продолжили банкет. Что уж праздновали — осталось неведомым, но не Хэллоуин точно. Гимназисты, охваченные дурными предчувствиями, с самого полудня сидели за книжками: было стопроцентно ясно, что каникулы приказали долго жить.

Не опечалились завершением праздников только великий сыщик и его клиенты, по уши погрязшие в собственных проблемах и заботах. Сыщика после борьбы с полем трясло, плющило и колбасило — а когда он запихнул в себя поутру кофе (с одним-единственным кусочком сыра!), начало тошнить. Андрей Карцев, пировавший за соседним высоким столиком, заподозрил сыщика в похмелье. Никита разуверять его не стал, посочувствовал в свою очередь питающемуся стоя другу и побрёл на алгебру. Алкоголем он, кстати сказать, абсолютно не интересовался.

Через десять минут после начала пары сыщик был вынужден вылететь из кабинета без извинений и объяснений. Демуров отыскал его на первой переменке в туалете и, оторвавши от раковины, увёл к себе на кафедру. Изгажу всю кушетку, мстительно думал сыщик по дороге и был немало удивлён, подвергнувшись не наказанию, но беглому осмотру. Не отводя от воспитанника странного взгляда, куратор заставил его выпить полстакана жёлтенькой жидкости (по вкусу — горький тоник). Полегчало сразу же. Вернув стакан, Никита приготовился к допросу — но не последовало и допроса. Отконвоировав спасённого в кабинет, Демуров преспокойно продолжил урок.

Но все эти беды, разумеется, гроша ломаного не стоили по сравнению с лежащим при смерти Флюком.

Пришить хвост ведьма не сумела. Кольнуть полосатого и ненаглядного иголкой ей оказалось слабо. Флюк и приказывал, и умолял, и обещал жизнь самоубийством закончить — всё без толку. Стоило ведьме поднести иголку к рыжему заду, как её начинало трясти — не хуже, чем разнесчастного сыщика.

Так что хвост пришивал в обед Андрей.

Раскладывая на плоском камне в пиратском рокарии еду для Флюка, ведьма искоса следила за процессом пришивания и никак не могла определиться — смеяться ей или плакать.

Флюк добрался до рокария своим ходом — причём неведомыми Ольге путями. Возможно, что и Тёмными, но в любом случае сие перемещение пользы и удовольствия тигру не принесло. Распластавшись на травке, он скулил, подвывал и жаловался, не забывая при этом давать пирату ценные указания. Пират, стоя на четвереньках, орудовал иголкой и слабо отругивался. Вид у него был бледный. Вдвоём с тигром они смотрелись — чудо как хорошо. Два солдата после боя починяют автомат. В глазах солдат светился укор, адресованный виновнице ночных неприятностей.

— Да не дёргайся ты! — вскрикнул пират, уколовши вместо хвоста собственный палец. — Я и так покалеченный!

— А так тебе и надо, — сказал Флюк. — Тоже мне, рыцарь хренов!

— Сейчас вот брошу пришивать, и глянем тогда, кто тут рыцарь…

— Над крошечным тигром любой издеваться может. Давай, бросай! Что вы только делать без меня будете? Я таких бестолковых…

— Не сыпь мне соль на раны, а? Мне уже всё насыпали. Вон, хозяйку свою благодари… Из-за какого-то мячика…

— Ничего не мячика! — сказала Ольга. — Мячик!.. Это, между прочим, волшебный клубок! Кидаешь на землю…

— И бегом в царство Кощеево, — язвительно продолжил Андрей. — Как три пары железных сапог износишь — считай, дошла… Готово, рыжий! А ну, повиляй…

— Нитку-то оборви, — сказал тигр, сосредоточенно изучая хвост. — Да аккуратней, мряф! Ножницы даже взять не догадались…

— Не надо сапог, — сказала ведьма. — Тут рядышком. С трамвая я знаю куда, а вот ночью придётся с клубочком.

— Куда это ты ночью собралась? — хором осведомились солдаты.

— На частные уроки колдовства, — скромно сказала ведьма.

— Куда?!

Победно улыбнувшись, ведьма изложила свои вчерашние приключения. Солдаты слушали в гробовом молчании — Флюк даже про хвост забыл.

— Не нравится мне это, — сказал Андрей, и ведьма, ждавшая восторгов и оваций, немедленно надулась:

— А я в твоих резюме не нуждаюсь! Сиди дальше как дурак! Я такой шанс упускать не намерена!

— Зря, — сказал Флюк. — Знаю я эту… шляпницу… Сука страшная. Лапки моей там больше никогда…

— У-у, — сказал пират. — Давай, рыжий, колись. Чего там твоя лапка делала? Не наши дела обустраивала, часом?

— Нужны мне ваши дела козявские! — огрызнулся тигр. — Я вас тогда и нюхом не нюхивал! Жил я у неё… Еле хвост унёс, мряф…

— Когда — жил?! — удивилась Ольга. — Я же тебя в магазине…

— Думаешь, я на магазинной полочке из яйца вылупился? — хмыкнул Флюк. — Это она меня сшила, магиня твоя. А я от неё сбежал. Так что смотри не вздумай про меня ни словечка!

— Какая у тебя, рыжий, биография интересная, — задумчиво сказал пират. — Ты, значит, с местными колдунами вась-вась, а, рыжий? То-то я смотрю, преподы наши тобой не озаботились…

— Я ж тебя не спрашиваю, где ты лазерник откопал, — парировал Флюк.

— В саду нашёл, — сказал Андрей. — Ты ж наверняка в курсе, что тут ночью творится. Вот я за Ольгиной общагой, в сарайчике, его и обнаружил. Это, сударь мой тигр, не секрет, шайтан мне свидетель! А вот твои полосатые секреты меня давно напрягают.

— Сам ты сударь! — оскалился на него Флюк. — Если б я хотел вам гадость сделать, вы б там и полегли вчера, у статуи! Не так? Я же сверху ваших преподов вызвал, ты не понял, что ли?! А грязные инсинуации в задницу себе засунь, мряф!

— Лучше бы меч мне подал, чем преподов звать, — сказал Андрей. — Инсинуации!..

— Хватит вам! — сказала Ольга. — Флюк, а что она тебе сделала? Ну, госпожа Элис?

— Обращалась дурно, — надменно сказал тигр.

— Смотрите, какая цаца!

— И за деньги на всё готова, — сказал тигр, игнорируя пирата. — Она такие мутаборы крутит… Ведьма, мряф! Дайте мне пожрать, в конце концов!

— Я кетчуп забыла, — сказала Ольга. Тигр одарил её укоризненным взглядом и обратился к котлетам, а Андрей подобрался ближе и притянул нахохленную ведьму к себе.

— Ты сама-то ела сегодня?

— Угу, — сказала Ольга и уткнулась носом ему в плечо, отвернувшись от чавкающего Флюка. Стакан сока в столовке после физкультуры и гора пирожных во сне — обалдеть, до чего питательно.

— Не злись, — шёпотом сказал пират. — Мир, — сказал он, подтверждая слова действием, и ведьма сдалась. Станешь тут злиться, если парень с ума сходит…

Впрочем, кто из них двоих с ума сходит, было вопросом спорным. Ужасы, бледневшие в присутствии Андрея, при тесном с ним контакте и вовсе из головы вылетали. Пиратские ласки дорогого стоили крутой ведьме: от ведьмы в ней не оставалось ничегошеньки. И от манерной гимназистки тоже, и Белый Кролик Лёша Гаранин не волновал её нисколько, и вся окружающая действительность вкупе с параллельными мирами, физикой, вышивками по льду и прочими заморочками пропадала бесследно.

Ольга без проблем сумела бы подманить к себе единорога, сколь угодно расчёсывать его шёлковую гриву, кататься на сказочном звере верхом и в обнимку с ним фотографироваться. Но при этом она была человеком начитанным и — разумеется! — вполне взрослым. Да и фильмов довелось посмотреть немало — самых, понимаете ли, разных. Так что она прекрасно осознавала, что с ней происходит, и сокрушалась отсутствием должного опыта. С другой стороны, в данном конкретном случае стоило благодарить судьбу за свою неопытность: если уж становиться настоящей женщиной, так по великой любви.

Любовь была не то слово, что великая. Тристан и Изольда. Данте и Беатриче. Мастер и Маргарита. И вообще. Интересно только, где это Ромео опыта набирался? При всей неискушённости Ольга давно сообразила, что к Андрею Карцеву единороги и приближаться не станут — куда там! Разбегутся во все стороны с неимоверной скоростью — только копыта засверкают. Это обстоятельство вызывало в нашей ведьме целый ворох разнообразных эмоций. Преобладали в ворохе дикая ревность к пиратскому прошлому, сознание собственного несомненного превосходства над этим прошлым и бешеное любопытство по поводу неведомых прелестей секса.

Так что сохранённой по сей день возможностью пообщаться с единорогом (буде таковой объявится) Ольга была обязана исключительно пирату. Выдержку он имел поистине железную.

Флюк, впрочем, так не считал. Искоса наблюдая за происходящим безобразием, он фыркал в усы, не имея возможности покраснеть, а когда счёл зрелище предельно неприличным, громко рявкнул:

— Ольга!

— Ой! — подскочила ведьма. — Ты чего?!

— Молоко тоже забыла?

— Какое молоко?.. — спросила ведьма и закашлялась.

— Горло болит? — строго спросил тигр, проявляя отеческую заботу и давая шанс оправдаться.

— Рыжий, — со вздохом сказал Андрей. — Совесть у тебя есть? Вон кружка у камушка стоит.

— Где? — невинно спросил тигр. — А, нашёл! Да вы целуйтесь, целуйтесь!

— Спасибо, — сказал Андрей. — Я вот спрошу у твоей колдуньи, как именно она с тобой обращалась. Может, подскажет чего.

— Насчёт тебя я не договаривалась! — сказала Ольга.

— Я и сам договорюсь, — сказал Андрей. — А скажи, рыжий, она и впрямь научить может?

— Может, — сказал тигр. — Она всё может. Гляди, я какой!

— Ты классный! — сказала Ольга.

— Весь в родительницу, видать, — не удержался пират. — Говорят, вещи в точности хозяйский нрав перенимают. Она тебя из чего шила-то? Из прикроватного коврика, небось?

— Из шкуры саблезубого тигра, — скромно сказал Флюк. — И научила многому, между прочим. Тебе, сопляку, и не снилось. Только вот сдаст она вас и не охнет, мряф, — добавил он и принялся за молоко.

— Кому сдаст-то? Преподам, что ли? — спросил Андрей. — Я так понял, она с ними не общается.

— Преподам ладно, — сказала Ольга. — Вот если Бандерасу…

— Кому?..

— Козлу этому, — сердито сказала Ольга. — Кому-кому…

— Да нет, ты же имя сказала…

— Бандерас! Ну, который в "Интервью с вампиром" главного вампира играл. А я терпеть не могу вампиров!

Андрей внимательно посмотрел на любимую, и любимая нервно шмыгнула носом.

— Он ещё Зорро играл, — сказала она. — Смотрел?

— Вампиры тут совершенно ни при делах, — сказал пират. — Чего ты себя накручиваешь?

— Просто надо же его как-то называть… Может, пойдём уже? Сколько времени-то?

Пират достал из кармана часы и с чувством выругался.

— Пара десять минут идёт! Эдак я в субботу не то что за клубочком — до туалета не дойду!..

— Слушай! — сказала Ольга уже на бегу. — Они трезвые сегодня или нет? Я вот до завтрака лично их видела в полном ужасе — и своего, и твоего, и директора вдобавок! Прикольные такие!.. А на уроках вроде нормальные стали… Может, они в субботу опять? — с надеждой сказала она.

— И что? — спросил Андрей. — Демуров и ночью в ужасе был, а едва до интерната дошёл — куда что делось! Видела б ты!.. — Он вдруг остановился и потянул ведьму в кусты. — Ну, лёгок на помине! Нас, что ли, дожидаются?

— Нет, не нас, — шёпотом сказала Ольга. — Вон парни какие-то идут, смотри!

У дверей учебного корпуса стояли Демуров, историк и фрау Бэрр, а по ступенькам поднимались двое незнакомцев — совсем молодых, на вид ровесников Олегу Витальевичу.

— Выпускники, однако, — сказал Андрей. — Вон тот, повыше, в моей комнате жил. Чернецкий его фамилия… На разборки, наверное, вызвали.

— Суды и репрессии, — сказала Ольга. — Так они думают, что это выпускники устроили?..

— Все так думают… Давай послушаем. Я мимо такой компании по-любому не пойду…

Преподаватели встречали бывших учеников с каменными лицами — как у Зевса-громовержца, готового зачесть приговор мятежному Прометею. На лице Чернецкого бушевали эмоции, второй же парень полностью соответствовал роли подсудимого титана: поравнявшись с Зевесами, задрал подбородок и принял вид надменный и презрительный.

— Безмерно рад встрече — даже по столь неприятному поводу, — сказал Чернецкий, не поклонившись, и тоже задрал подбородок. — Мы прибыли. Дозволено ли мне будет сказать несколько слов моему бывшему куратору?

— Ничего я, Борис, слышать не желаю, — сказал сэр Шелтон. — Я тешил себя надеждой, что вы явитесь с извинениями. Вижу, ошибся.

— Разумеется, сэр! Я лично беседовал со всеми, кто посетил гимназию на Хэллоуин. Извиняться нам не за что.

— Вы нам в глаза это говорите, сударь? — осведомилась фрау Бэрр.

— Полагаете, что я лгу?

— Вы, к сожалению, уже вышли из возраста, когда возможно было определить, лжёте вы или нет, — сказал Демуров.

— Именно, господин учитель! Я давно вышел из возраста, в котором занимался подобными шалостями.

— Вы, Чернецкий, понимаете, каковы могли быть последствия этой шалости? — спросила фрау Бэрр. — Беспрецедентной шалости, смею вас уверить!

— Прав ли я в предположении, что приговор уже вынесен? — уточнил второй парень. — И будет зачитан прямо на пороге?

— Вы бы хоть поздоровались, Станислав, — сказал историк.

— Я непременно это сделаю, сэр, — после того, как услышу извинения от вас. Облыжные обвинения, позвольте вам заметить, ещё никого не украшали.

— Позвольте заметить вам, Муратов, что вы даже не сочли нужным явиться в назначенное время! — заявила фрау Бэрр.

— Действительно, Боб, — сказал Муратов. — Мы на десять минут опоздали. Мне в голову не пришло, что здесь и впрямь назначено судилище! Следовало пригласить адвоката!

— И в самом деле! — ядовито сказал Демуров. — Что же вы эдаким неполным составом! Где же Горина? Неужто мы будем лишены удовольствия выслушать её пламенные речи? Из вас-то, господа, демагоги препоганые! Вот незадача!

— Фёдор Аркадьевич, — сказал Чернецкий. — Я ушам своим не верю! Давайте попробуем ещё раз. Мы и в мыслях таких гадостей не держали! Мы скорее бы гребни вам нарастили и зеркала заколдовали. Но ведь и этого никогда не было!

— Премного вам благодарен, сударь!

— Ках цирсшнейшрасс[21], господин учитель!

— Хааршенцирсшмей[22], Борис!

— К чертям собачьим, — сказал Муратов. — Я готов открыться — а от нас здесь меньшего и не потребуют! Извольте!..

— Никто вас к этому вынуждать не станет, сударь! — отчеканила фрау Бэрр.

— Я сам откроюсь, фрау, будьте любезны!

— Да погоди, Стас! Господа преподаватели, это не наша шутка! Я просто слов не нахожу! Сэр Шелтон! Ведь вы меня знаете! Я не понимаю, как вы могли даже подумать!..

— Шутка? — переспросил Демуров. — Вы полагаете это шуткой? Шуткой и шалостью. Превосходно. Прошу вас, господа, подняться в кабинет директора.

— Борис, — сказал сэр Шелтон. — Я знал вас мальчиком. Этот мальчик стоил целой толпы ахейских сатиров. Но на подобные вещи он не был способен, не спорю! Беда в ином — вы уже не тот мальчик. Слухами, знаете, земля полнится.

— Вот как, — сказал Чернецкий. — Вы мне льстите, сэр.

— К чертям собачьим, — повторил Муратов и, обогнув историка, направился к дверям.

— Я извинюсь, Борис, — сказал сэр Шелтон. — Если вы докажете свою правоту, я извинюсь. Я вам пару настойки трехху выставлю.

— Выставите, — сказал Чернецкий. — Куда вы денетесь. Поддерживаете, Фёдор Аркадьевич?

— Ни в коем случае, — сказал Демуров. — Разве что пари… Но где вы, сударь, тот литр добудете, хотел бы я знать.

— Обижаете, — ухмыльнулся Чернецкий. — При моей-то репутации…

— Фарид!! — сказала фрау Бэрр.

— Секунду, — сказал Демуров, вглядываясь в кустики. — Это уже всякие границы переходит, право!.. Вот, Борис, ваши достойные преемники, любуйтесь! Покидаем, господа гимназисты, укрытие! Я к вам обращаюсь, Карцев!

"Зато у выпускников на судью меньше будет, — утешалась Ольга, вылезая из кустов и стараясь держаться за спиной пирата. — Как говаривал в известном фильме граф Калиостро, седалища не хватит — на двух лошадях одновременно умоститься…"

И ведьма, и граф Калиостро рассуждали абсолютно верно — касаемо заседаний и лошадей. Но вот военные трибуналы, господа, вершатся ох как быстро…

3

Ближе к вечеру завершился и судебный процесс выпускников — к полному удовлетворению подсудимых. Оправданные по всем пунктам обвинения, выпускники покидали гимназию, нагруженные доброй дюжиной оплетённых фляг и связками неких непонятных предметов, более всего напоминавших сушёные бананы фантастических размеров. Провожали подсудимых всем преподавательским составом. В авангарде процессии гордо шествовал явившийся таки на судилище адвокат — маленькая, полненькая, кудрявая девушка. Позади девушки шагал Демуров, сконфуженный донельзя. Время от времени он окликал девушку "Риточкой" и пытался положить руку ей на плечо. Девушка руку сбрасывала, "Риточку" игнорировала и всем своим видом показывала, что только возраст и положение Демурова удерживают её от оскорбления словом и действием. Сжалилась она лишь за воротами гимназии — пока бывшие подсудимые грузили подарки в багажник машины, надменно выслушала оправдания, позволила поцеловать себя в щёчку и небрежно помахала ладошкой на прощание.

Проводив печальными взглядами демонстративно исчезающий в языках пламени автомобиль, преподаватели отправились к себе в коттедж, где немедленно удостоились визитов самых бесстрашных гимназистов. Визитёров принимал на пороге коттеджа мистер Хендридж: любезно извинялся и выпроваживал вон.

— Сидят, понимаешь, в холле, все до единого, бутылок — йок, и базар идёт какой-то гнилой! — рассказывал Клаус.

— Отчего ж гнилой? — спрашивали Клауса.

— Так я зашёл — и тишина сразу! Ох, что-то будет, господа мои сограждане! Тихие преподы — долгие слёзы!..

— Лоханулись они, однако, — сказал Бельский. — Вот дела. Раз не выпускники, значит, что-то тут нехорошее вытворилось…

— Развеселить их надобно, — задумчиво сказал Клаус. — Можем, Виктуар?

— Можем, — задумчиво сказал Бельский. — Отчего ж не можем…

В восьмом часу вечера преподаватели услышали пронзительный свист, хлопанье тяжёлых крыльев, скрежет когтей и прочие звуки, долженствующие сопровождать явление массивной летающей зверюги. Приземлившись у коттеджа, зверюга прочистила глотку и забасила на всю гимназию:

— Господа преподаватели, прошу на выход! Сей же секунд требую предстать, ибо взалкал я справедливости и ждать не в силах! Кто не выйдет, я не виноват!

Откликнувшиеся на зов преподаватели были награждены зрелищем: в фонтане, поглотивши мраморную русалку, покачиваясь и переливаясь радужным светом, сидел, упираясь холкой в небо, огромный дракон. Был у дракона гребень, были три головы с разверстыми пастями, были выпученные глаза — всё как положено. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дракон состоит из множества мыльных пузырей разного размера и цвета.

— Все собрались? — спросил дракон и угрожающе взревел: — Ну что, мучители душ невинных? Доколе будут страдать воспитанники ваши от изуверских побоев и незаслуженных обид? А?! Я, Великий и Ужасный, Могучий и Непревзойдённый Маг всея Руси, попирающий когтями пределы миров, боец невидимого фронта имени кардинала Ришелье, приказываю вам, о себе возомнившим немерено, поклониться мне, сильнейшему, и все требования исполнить в сей же вечерний час без промедления! Розги, в мешок собравши, выкинуть в болота лесные, домашние задания отменить раз и навсегда и устроить для воспитанников ваших пир с винами столетними и икрою заморскою! Чуть не забыл — и каждому гимназисту по компьютеру с интернетом с тарелки! А не выполните мною желаемого — бойтесь тогда гнева моего праведного! И пусть лучшие кони моих табунов трижды и четырежды обегут земной диск, но и тогда они не найдут наказания суровее, чем то, которому подвергну я вас, непослушливых! Ух, как я вас, непокорливых, обижу! Ух, как я вас, мятежных, на клочки-то пораздираю! Бо-ойтесь, ироды страшные!!!

Страшные ироды, рассевшись на травке и ступеньках коттеджа, внимали дракону, подперевши головы.

— А недурно изложено! — оценил Олег Витальевич.

— Вы полагаете? — недоверчиво сказал дракон тоном ниже. — Ой-й! Я так стесняюсь! — и залился радостным двухголосым смехом.

— Боец невидимого фронта весьма впечатляет, — польстил дракону Крессир. — И о конях славный период, верно, коллеги?

— Любопытно, плагиат-то намеренный? — осведомился историк. — "Великий и Ужасный" там прозвучало, и вот ещё об икре, булгаковское…

— У Булгакова про осетрину! — саркастически указал дракон. — Телевизор надо смотреть! Икра заморская, баклажанная — слабо вспомнить?!

— Сей оборот, господа неучи, и впрямь принадлежит перу Михаила Афанасьевича! — сообщил мистер Хендридж. — А телевизор есть гибель для юных умов, что вы нам и показали печальным примером.

— Точно! — сказал дракон. — Это ж пьеса!.. Доколе ж будут носом тыкать в огрехи случайные! — взвыл он плачущим басом. — Доколе?!

— Бельский! — завопила фрау Бэрр. — Кларренберг! Немедленно прочь от фонтана!

— А тут никого и нет, — поспешно сказал дракон и лопнул, обрушив на иродов и мучителей литров сто воды. Не промок только господин Айзенштайн, потихоньку обходивший в это время фонтан. Остановившись за спинами сидевших на корточках создателей дракона, он снисходительно сказал:

— Мои поздравления, Николай. Вот это уже работа! А звуковая карта, Виктор, несомненно, ваша. Блестяще! Особенно в нижнем регистре.

— Какая карта? — опешил Витька. — А! Вы про усилитель? Так это я сам! Никаких динамиков, господин директор!

— А я вам о чём? — хмыкнул директор. — Отменно сделано, господа! И запись в кондуите будет составлена на уровне, обещаю.

— Спасибо, господин директор, — сказал Клаус. — Только не забудьте.

— Ни в коем случае, сударь. Доброго вечера вам. Или проводить?

— Не утруждайтесь, мы доберёмся, — сказал Бельский. — Можно идти, да? — с надеждой спросил он, косясь на приближающуюся бабулю Бэрр.

— Бегом, господа, — посоветовал директор. — Или будет беда. Я вот уже из последних сил сдерживаюсь, верите?

В холле интерната Клаус, всю дорогу мучительно над чем-то размышлявший, торжественно сообщил:

— Сударь, белкой буду, — вспомнил! "Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил"!

— Сподобились! — торжественно сказал Бельский, и они с хохотом свалились на диванчик, восторженно болтая в воздухе ногами. Шкода несомненно удалась на славу! Кайф! Ай, какой кайф, господа!..

***

Непревзойдённого дракона слышали не только гимназисты, но и жители окрестных кварталов, а вот видел мало кто — преподы да десяток самых любопытных школяров. Среди любопытных был и пират — лежал в зарослях тутовника и наслаждался по полной программе. Ольга же, гулявшая за оградой гимназии, наблюдала только драконьи головы — да и то без особого энтузиазма.

Тигр дрых дома, под тахтой, а с пиратом ведьма распрощалась почти сразу после ужина, мотивировав спешку необходимостью учения. Вечерняя прогулка была ей просто необходима: следовало в тишине и одиночестве обдумать накопившиеся печали.

Печалей было три.

Первая (и самая главная) заключалась в бесплодном завершении судебного процесса выпускников. И уж конечно гимназийские маги "День Сурка" не забудут и без возмездия не оставят. Выпускники теперь вне подозрений — так не станут ли искать среди гимназистов?.. "Вон, взгляните, что умеем, — думала ведьма, слушая драконьи завывания. — Детекторы лжи у наших преподов встроенные: опросят каждого — и абзац!"

Второй печалью был враг и предстоящая в воскресенье вышивка ледяного озера. После того, что случилось прошлой ночью, ведьма воскресного визита на озеро немало опасалась, да что там — дрожала зайчиком при одной мысли! А деваться-то некуда. Неделю назад с ней был Флюк — и благо, что враг на озеро не явился! С Флюком было, конечно, полегче — Флюк сторожил кабину лифта, торчащую на бережку, пока ведьма вышивала. Но за Флюка, сделавшего врагу такую гадость, она теперь боялась. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он за ней увязался! Лучше уж одной…

От этой мысли стало совсем плохо, и ведьма перескочила на третью печаль. Третья печаль называлась кондуитом и была не многим приятнее двух первых. Ольга принялась утешать себя тем, что в кураторах у неё не Демуров. Вот тогда бы да! А Олег Витальевич, может, особо лютовать и не станет! Хотя после сегодняшнего опоздания на литературу милый зайка разговаривал с нерадивой воспитанницей сквозь зубы и глядел обещающе. Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Зато потом она пойдёт к госпоже Элис — и там ей нальют в кофе коньяк и научат заклинашкам, а потом, если останется время, они с Андрюшкой будут гулять — целоваться до утра на какой-нибудь лавочке!..

В мечтах о предстоящих поцелуях ведьма добрела до универмага (со стороны двора) и, заметивши необычное граффити на стене у подъезда, подошла поближе. Рисунок был вполне профессиональный и чертовски знакомый — из любимой, зачитанной детской книжки про Мэри Поппинс. Лужок. Деревья. За деревьями каменный дом. Не хватает только мальчиков — троих мальчиков, играющих в лошадки… Вот здесь.

Ольга рассеянно протянула к рисунку руку, но дотронуться не успела — между нею и стеной встал Никита Делик. Как из воздуха возник!

— Не трогай! — сказал Никита.

— Ты откуда взялся? — спросила ведьма.

— Отойди, — сказал Никита. — На пару шагов. Пожалуйста. Ой!..

Рисунок у него за спиной дрогнул, зашумел листвой, залился солнечным светом и потянул сыщика в себя — словно пылесос бумажку с пола.

Реакция у ведьмы была превосходная. Она схватила сыщика за штанину, но сыщик успел тоже — толкнул её в грудь другой ногой, и ведьма упала на асфальт — на этот раз, по счастью, сухой.

Вскакивая, она увидела вместо рисунка огромное окно в стене. Из окна, перепуганная насмерть, вылетела огромная жёлтая бабочка и унеслась вверх, стукнувшись по дороге об Никитин ботинок.

"Меня всё время спасают, — подумала Ольга, кидаясь к окну, — это начинает надоедать!"

Окно закрылось прямо перед её носом.

Глава 17 (Никита)

Страдания и триумфы незваных гостей

(вполне способных оказаться хуже татарина, особенно если в их присутствии пытаются изгадить одну очень хорошую книжку)

— А давайте его сожрем! — глумливо облизнувшись, томным баритоном изрек пан Волчанский.

— Ну да, сожрем… святотатец… погорелец-голодалец, — испуганно пробурчал Барсукевич. — Кровопивец ты наш…

— Не-е-а… — задумчиво протянул Бол-Ван. — Не по Уставу ить!

А. Марцинковский. "Хроники Занюханного Леса"

1

Сконфуженные и растерянные, авторы полагают своим долгом непременно оговорить нижеследующее: описываемые в данной главе события произошли только и исключительно по воле случая[23]. Враг наших героев, разумеется, лично устанавливал правила игры, но вот неожиданной заменой ведущего игрока был несколько ошеломлён. Тут месье Случай его обставил.

Хар ме, как говорят господа маги! Так уж вышло.

После падения в Неизвестное — тем более не по своей воле и вместо собственного клиента — следует ждать чего? Натурально, крупных неприятностей. Это раз. Потому Никита был сильно удивлён, обнаружив себя на безобидном зелёном лужке. Лужок находился на опушке леса — ежели, конечно, возможно назвать лесом густо растущие деревья, окружающие огромный, мрачного вида замок. Впрочем, на сад это походило ещё меньше: деревья были большие и запущенные.

Оказавшись в незнакомом месте и не обнаружив в пределах видимости табличек и указателей, рекомендуется разыскать аборигенов. Это два. Аборигены частенько оказываются людоедами, но Никита предпочитал думать о людях лучше, чем они порою заслуживали. Кроме того, в местности чудилось что-то смутно знакомое.

Лужок пестрел бабочками, по лесу шныряли мелкие зверюшки: мирный пейзаж. Кто в таком пейзаже может проживать? Правильно, добрая старушка-фея… милая такая… добрая… славная… никаких проблем… всё будет в полном порядке… не злобный колдун, а добрая фея!.. Это у нас — три…

Так, отпихивая упиравшиеся руками и ногами дурные предчувствия, Никита добрался до входа в замок, поклонился на всякий случай каменным львам, сидящим по обе стороны лестницы, и постучал молоточком по медной табличке. Дверь немедленно распахнулась. В дверях стоял здоровенный мальчишка — такому только хулиганов в "Ералаше" играть! Чулочки и бриджики с подвязками смотрелись на нём совершенно идиотически. Никита открыл рот, чтобы поздороваться и произнести заготовленную речь, но абориген успел первым: развёл в стороны руки и сладко улыбнулся:

— Как долго мы ждали тебя, дорогая сестричка!.. Ой!.. — Он сузил и без того маленькие глазки и злобно спросил: — Это ещё чего? Ты кто такой?

— Здравствуйте, — сказал Никита. — Я здесь случайно. Ваш… э-э… пейзаж нарисован на… То есть, я хотел сказать, что заблудился. Не могли бы вы…

— Вильям! — заорал абориген, обернувшись в дом.

— Мне бы только добраться до ближайшего населённого…

Рядом с аборигеном появился второй — с прилизанными длинными волосами и тоже в бриджиках. Смазливый донельзя. Рожа приторней, чем сироп от кашля. Сразу ясно: типичная сволочь. Никита подобрался и поздоровался повторно. Аборигены переглянулись.

— Это не она.

— Вижу, — сказал Вильям.

— Пнуть его?

— Погоди, Валентин. Пусть дед посмотрит. В конце концов, он же пришёл как положено.

— И ничего не как положено! Мы ведь должны быть на лугу!

— Вот если дед узнает, что мы не на лугу были… — угрожающе начал Вильям.

— Я-то не скажу, — хмыкнул Валентин и кивнул на Никиту: — Он скажет.

— А кто ему поверит? Эд уже вернулся.

— Ур-род! — с чувством сказал Валентин и схватил Никиту за рукав. — Пойдём… МАЛЬЧИК!

Он втянул Никиту в сумрачный огромный холл и захлопнул дверь. В глубине холла была лестница, а по лестнице спускалась девушка в пышном платье. Девушка тащила за собой третьего мальчишку; мальчишка тащился покорно, пытаясь по дороге завязать одной рукой шейный платок.

— Вильям! — крикнула девушка. — Кто это с вами?

Она выпустила мальчишку (тот немедленно уселся на ступеньку и продолжил борьбу с платком) и, подбежав к Никите, топнула ногой:

— Где вы его взяли?!

— Сам пришёл! — огрызнулся Вильям. — Крисси, давай скажем, что мы на лугу его встретили! Ведь всем попадёт из-за этого сони!

— Спал в конюшне! Голый! — прошипела девушка, тыча пальцем в лестницу. — Вонючка! Вонючка! Сурок безмозглый!

— А ты, можно подумать, птичка райская! — отозвался третий мальчишка. — Если мне душно в перине! Пылищу выбей!

— Дебил! Хоть бы сегодня!.. Ты ещё получишь вечером! Вот погоди!.. — Девушка обернулась к Вильяму. — Ведите этого к дедушке! В конце концов, он и на лугу бы девчонкой не был, верно? Ничего не понимаю!..

Никита тоже ничего не понимал, но сопротивляться было бы просто глупо. Он поднялся вместе со всей компанией на второй этаж, вертя головой по сторонам. Ничего интересного не наблюдалось: мрачно и сыро. Тоненько подвывал сквозняк. Даже настеленные и навешанные всюду ковры не спасали.

Никиту втолкнули в зал (немногим меньше холла). Посреди зала стоял овальный трапезный стол — человек на пятьдесят. В углу горел камин. У камина стояло кресло, а в кресле сидел кто-то маленький, укрытый пледом. Никиту подвели поближе, и девушка отчаянно сказала:

— Дедушка! Вот! Мальчики привели! На лугу!..

Сидевший в кресле оказался старичком с редкой седой бородкой. На голове ночной колпак. Выпростав из-под пледа руку, старичок извлёк изо рта длиннючую изогнутую трубку и расплылся в улыбке на пол-лица.

— Так-так! Значит, Джейн, наконец, прибыла!

"Странно, — подумал Никита. — Я где-то это уже слышал. Или читал?.."

Старичок тем временем замолчал и вытянул губы.

— Не понял, — сказал он.

— Мальчики изловили её за лесом, дедушка, — печально сказала девушка. — Его.

Старичок встал и обошёл вокруг Никиты. Никита благоразумно молчал и, скашивая глаза, старичка оглядывал. Шёлковый халат… вышитые домашние туфли… трубка эта… И трое мальчишек… Как он сказал — "Джейн"? Ужасная догадка посетила Никиту, и он робко обратился к девушке:

— Простите, пожалуйста, вас не Кристиной зовут?

Девушка кивнула. По спине у Никиты побежали мурашки, и он продолжил:

— А это ваши братья? Вильям, Валентин и…

— Эверард, — с ненавистью сказал Вильям, указав на проспавшего мальчишку.

— Ой, мама!.. — прошептал Никита.

— Ну вот что, — решительно сказал старичок. — Я человек старый, слепой… почти… — Он обвёл внуков свирепым взглядом и рявкнул: — А вы мне не указка!

— Да, дедушка, — упавшим голосом сказала Кристина.

Старичок уселся в кресло и деланно захихикал.

— Приветствуем тебя, дорогая! — сказал он нежно. — Ты, крошка, будешь у нас младшенькой. Хе, хе. Моей самой младшенькой прапраправнучкой.

— Это вы мне? — спросил Никита. — Благодарю, конечно, но я…

Старичок выпятил подбородок:

— Капризы? У нас тут капризничать не разрешается! Да! Никаких капризов, понятно? Хе!

— Но я…

Старичок погрозил Никите пальцем и сказал полушёпотом:

— Молчи лучше, мерзавец! Хе! Да! — Он пожевал губами и заговорил громким елейным голоском: — Располагайся, душенька! Садись к огоньку! Выпьешь чаю или вишнёвой наливки?

— Сударь, — убедительно сказал Никита. — Я прекрасно вас понимаю, но я не Джейн. Сожалею, но я здесь совершенно случайно. Я живу…

— Теперь ты живёшь здесь! — угрюмо сообщила Кристина. — Тебя все будут баловать, и ты… И ты…

— Ты будешь нашей любимой крошкой! — подхватил старичок. — Нашим золотком! Ты никогда не вернёшься домой! Вильям!

— Никогда! — хором сказали братья. Они казались жутко недовольными, особенно Валентин. Валентин смотрел на Никиту не отрываясь, и в глазах у него светилось обещание.

— Но я не Джейн! — сказал Никита.

— Это мы сейчас исправим, — сказал старичок. — Это, деточка, минутное дело. Кристина!

— Да, дедушка?

— Дай мальчикам своё розовое платье!

— Конечно, дедушка, — с сомнением сказала Кристина. — Но разве…

— Молчать! Вильям!

— Да, дедушка!

— Возьмите у Крисси платье и переоденьте вашу новую сестричку! Быстро! И чтобы я ни слова больше не слышал, что он… что она!..

— Да, дедушка! — сказал Вильям и прищурился на Никиту. Валентин захихикал и схватил "сестричку" за локоть, а Эверард — он, кажется, был младше всех, ровесник Никите (а остальные года на два-три постарше), — радостно захлопал в ладоши.

— Да вы с ума сошли! — заорал Никита, вырываясь. Но вырываться оказалось совсем непросто, да и Вильям с Эверардом бросились брату на помощь. Никиту быстро скрутили и потащили прочь из зала, а мерзкий старикашка выкрикивал вслед:

— Душенька! Дорогуша! Ты разбила наше Блюдо! Домой ни-ни! Золотко наше! И никаких капризов! Хе! Хе!

— Не разбивал я вашего блюда! — отчаянно завопил Никита. — Пусти, дурак! Вы тут все офигели! Я никакого блюда и не видел!

— Заткнись, — посоветовал Вильям, выкручивая Никитину руку. — Ты в Блюде и есть, понял? Ха! Попала ты, сестрёнка! Так даже лучше, верно, Валентин?

Тут Никита вспомнил, наконец, про передатчик и, попытавшись достать его, окончательно убедился, что средство связи с гимназией требует основательной доработки! Увидев чёрную коробочку, Кристина, следовавшая за братьями, немедленно вцепилась Никите в руку. Отобрав передатчик, гнусная девица поскакала вперёд процессии, унося единственную возможность спасения.

Джейн, наконец, прибыла! И спорить с этим не приходилось.

2

Сыщик наш был мальчик домашний. Не паинька, не маменькин сынок, не тепличное растение, но рос он в атмосфере любви и уважения (в гимназии, в том числе), а характер имел абсолютно неконфликтный. По всему по этому проживание в Блюде явилось для него сущим адом. Очаровательной сказкой про Мэри Поппинс тут и не пахло — вероятно, потому, что Блюдо на сей раз было нарисовано на стене, а не висело в Доме N17 Вишнёвого переулка.

Во-первых, приходилось носить девчоночье платье. Чего уж можно придумать унизительнее для мальчишки! Но ни прямой бунт, ни попытки уговоров плодов не принесли, и очень быстро сыщик понял, что платье — ещё полбеды!

Бедой были братья. За первый же день уставшие от необходимости постоянно торчать рядом с пленником, братья развлекали себя, как могли. Всерьёз, правда, не били, но издевались на славу. Тычков и затрещин за неделю Никита получил столько, сколько не получал за все свои четырнадцать лет. Кристина старалась тоже, и предложи кто заменить её щипки розгами, сыщик согласился бы без раздумий! Щипки были разнообразны и профессиональны, с вывертом, с оттягом, с царапом и так далее. В самые неожиданные моменты и за самые неожиданные места.

Старикашка и Кристина называли его "Джейн", братья же (в отсутствие сестры и деда) ублюдком, уродом, червяком, гадёнышем. Хуже всех был Эверард, показавшийся на первый взгляд неплохим парнем. Пакостил по мелочам, но беспрерывно: плевал в тарелку, привязывал лентами платья к стулу, колол булавками, пихал за шиворот объедки. Он вообще производил впечатление не совсем нормального. Обожал, к примеру, бегать голым, за что братья нещадно его колотили. Колотушки Эверарду были нипочём — встряхивался как кот и продолжал своё.

Валентин зажимал "новую сестрёнку" в углу и с наслаждением драл уши. Вильям предпочитал изыски моральные: усаживался в кресло, ставил Никиту перед собой и вполголоса говорил такое, что бедный сыщик заливался краской. Но всё это было хоть и гнусно, но предсказуемо, а вот предсказать Эверарда ни один бог бы не взялся!

А игра в лошадки на зелёном лужке под весёлый перезвон бубенчиков! А ежевечернее лото!..

Никита никак не мог понять смысла всего происходящего. Толку от его присутствия ровным счётом никакого не было, более того — он явно нарушал привычный образ жизни, что ужасно бесило окружавших его странных людей. Старикашка, хоть на словах был ласков и нежен, словно и впрямь имел дело с любимой праправнучкой, одаривал беднягу такими взглядами, что Никита всерьёз начал опасаться за свою жизнь.

Ясно было одно: нравилась или не нравилась лже-Джейн обитателям Блюда, отпускать её на волю они не собирались. На побег тоже никакой надежды не имелось — первая попытка оказалась единственной и неудачной. Сыщик совершил её в гардеробной Кристины: непоправимая ошибка, осведомившая конвоиров о его талантах! В тесной комнате его поймали очень быстро, и больше братья не отходили от пленника ни на шаг. Никита оставался один только по ночам, поселили его на самом верху дома, запирали снаружи огромным замком, а на окне пребывала решётка из толстенных прутьев.

Он пробовал уйти пресловутым Тёмным Путём. Дохлый номер, разумеется, — только шишку в конечном итоге набил. Стыдно, конечно, признаться, но ночи Никита проводил весьма однообразно. Рвать ненавистное платье смысла не имело: Кристинин гардероб оказался обширен, а щипки, как сказано выше, чрезвычайно болезненны. Так что платье он просто стаскивал, забирался на огромную кровать и плакал чуть не до утра, укутавшись влажными простынями. Камин в обеденном зале был единственным на весь дом. Сон приходил с трудом и облегчения не приносил: всё больше кошмары, то подземелья какие-то, то болота, то Эверард, на глазах превращавшийся в лысого клыкастого монстрёнка.

Утром за ним приходили хорошо выспавшиеся, свеженькие Вильям с Валентином, силком одевали, пинками вышвыривали из комнаты, и всё начиналось заново.

К концу недели Никита впал в полное отчаяние. От отчаяния же полшага оставалось до паники, а паника, сколь известно, мозги (и так от ужаса почти не работавшие) отключает напрочь. Ночь на пятницу застала его в уже привычных слезах, и слёзы неуклонно переходили в истерику. Из последних сил сыщик собрал остатки воли и разума, стиснул зубы, скинул простыни и около часа делал зарядку. Доведя себя до полного изнурения, уселся на подоконник (каменный и ужасно холодный) и уставился в небо.

Небо было незнакомым, что никаких эмоций не вызывало. Но зелёная, как в гимназии, луна принесла неожиданное утешение.

Гимназия!

"Ведь меня же должны искать, — осенило его (первый раз за всё время), — тем более, Ольга-то наверняка рассказала, что случилось. Но, конечно, если взять за данность, что ловушка была конкретно для Ольги устроена, то уж и следы замести постарались… Ладно, об этом не думаем. Не думаем об этом. Думаем о другом: о преподах, к примеру. Не может быть, чтобы не нашли! Просто надо потерпеть немножко…"

Сыщик сглотнул, подавляя слёзы.

"Да, немножко потерпеть! То ли ещё может случиться с магом! Погодите, сволочи, вот я вырасту, я же сюда вернусь… Ох, что я вам тут устрою!.. Особенно сопляку. Странный, однако, сопляк. Словно бы… словно бы он и не человек вовсе. Действительно, монстрёнок… Может, и правда? Да и что тут не странно? Но всё-таки я крутой! Ведь если бы Ольга сюда попала! Страшно подумать! Спас я её, по ходу. Хотя, ждали-то они девчонку, с ней, наверное, обращались бы совсем по-другому! Или наоборот?.. По-любому, не место ей здесь. Свихнуться — это минимум, что здесь может с человеком случиться! Даже с будущим магом и детективом! Что, конечно, нисколько не оправдывает его, мага и детектива, позорное хныканье и опускание рук… Бедняжка Джейн! В книжке всё было, однако, даже мило. Но она-то с этого Блюда выбралась. Няню позвала, кажется… Ну, ко мне-то Мэри Поппинс не придёт, это точно! Передатчик бы найти!"

Сыщик, впрочем, давно сообразил, что толку от передатчика никакого бы всё равно не было, ведь работал он только в пределах города! "Но раз меня нет в пределах города, должен же Демуров почесаться! А что, если… если попытаться напугать этих сволочей? В конце концов, я не просто мальчик с улицы. Я, между прочим, гимназист! Это вам не шутки!"

Никита слез с подоконника, только тщательно продумав завтрашнюю речь перед старикашкой (и окончательно замёрзнув). Особо согреться так и не удалось, но спал он крепко и снов не запомнил.

Утром, безмолвно натянув персикового цвета мерзость, он спустился вниз, почти не обращая внимания на тычки и оскорбления, только крепко держался за перила, чтобы не покатиться кубарем от особо удачного пинка. Братья сзади гоготали, перемен никаких не ожидая, — Никита, собственно, всё это время очень старался не давать им поводов для лишних глумлений. На конце лестницы Валентин догадался, наконец, наступить ему на длинный подол платья, и сыщик упал.

— Осторожненько, золотко наше! — завопил от камина дедуля. — Коленочки расшибёшь! Хе, хе, хе!

Мальчишки заржали. Никита встал, подобрал подол (и как девчонки в таком ходят?!) и прошествовал к столу. Выставленный башмак Эверарда он заметил в самый последний момент, но успел схватиться за стол и на ногах удержался.

— Эй, Эд, — сказал он поганцу. — Эй, а ведь ты уже вырос! Ты уже старенький и при смерти. А может, и умер.

— Вонючка, — шёпотом сказал Эверард и показал ему язык. — Вонючка!

— Вонючка — это ты, — сказал Никита. — А знаешь, почему? Ты хоть и вырос, а нигде не учился. Поэтому стал чистить канализацию. Знаешь, все эти отхожие ямы. Честно-честно.

Никита остановился около Кристины, и девушка скорчила ему рожу. Он отпрыгнул от её руки — получилось даже изящно — и, очутившись на безопасном расстоянии, сказал:

— А ты вышла замуж за толстого бородавчатого дядьку. И он оказался садистом. Знаешь, как он с тобой веселился? Мне даже рассказывать противно.

— Получишь, — негромко сказал сзади Вильям.

Никита обернулся к нему.

— А ты за себя не волнуйся. Ты стал депутатом парламента. Речи толкал — ого, какие! Народ животики со смеху надрывал. Но ты-то был не в курсе. Так что всё нормально. А ты, — сказал он Валентину, — а ты стал бандитом. Только попадался всё время, потому что тупой. Вся жизнь в тюрьме. Но ты и сейчас в тюрьме, так что без разницы. А вот вы, дедушка…

— И что же я, душенька? — спросил старикашка.

— Вы, дедушка, хуже всех закончили.

— Ты чего, гадать умеешь? — спросил Валентин. Дошло до жирафа.

— Ещё бы, — сказал Никита. — Я же в гимназии учусь. Вы что-нибудь слышали про гимназию?

— Мы, золотко, много слышали про гимназию, — сказал старикашка. — Ещё бы нам про неё не слышать, хе-хе. Только что-то поздненько ты про неё заговорила, крошка.

— Кстати, меня Никитой зовут.

— Тебя зовут Джейн, — сказал старикашка.

— Да ради бога. Вот скоро за мной придут мои учителя, они вам точно скажут, как меня зовут.

— Да куда же они придут, золотко, — захихикал старикашка. — Это ты правильно сказала, все детки уже давно выросли! У нас тут Прошлое, глупышка Джейн. Ты в далёком, далёком Прошлом… В тех днях, когда Кристина и мальчики были детьми.

— Это — я — уже — читал! — отчеканил Никита. — Можете не утруждаться, сударь! Но, видите ли, моим учителям без разницы, прошлое там, будущее! Они меня везде найдут. Представляете, что тогда будет? Они ведь все маги — а мой куратор самый крутой, между прочим.

Никита очень надеялся, что говорит правду. Ещё бы иметь уверенность, что старикашка не крутой. Чёрт их знает, магов этих!

— Да мой куратор… — сказал он, лихорадочно придумывая, что бы такого про Демурова наврать. — Моего куратора, если вы не в курсе…

— Ой, только не надо говорить мне его имя, — ласково сказал старикашка и вдруг стрельнул по сторонам глазами. — Я в курсе, Джейн, но поверь, сюда, в прошлое, да не имея координат, ему не пройти. Уж об этом я позаботился, деточка. А если ты будешь капризничать…

— Я тебе шею сверну, — прошипел сзади Валентин. — Я тебе прямо сейчас шею сверну, СЕСТРИЧКА!

И тут все обитатели Блюда заговорили одновременно.

— Он всё врёт, — заявил Эверард.

— Конечно, она просто капризничает, дедушка! — сказала Кристина.

— Позволь, мы пойдём с Джейн на лужок, дедушка! — попросил Вильям. — Мы будем играть в лошадки!

— Лошадки! — завопил Эверард. — Запряжём вонючку!

— Только возьмите ПОПОНКУ! — приказал старикашка. — Обязательно ПОПОНКУ, ты слышишь, Вильям?! Крисси, быстро неси сюда попонку! А ты, Джейн, будь умничкой, ты ведь младшая, и ты должна… Валентин, держи его! На лужке сегодня ПРОХЛАДНО, детки. Валентин!

"Чего это они испугались, — судорожно соображал Никита, глядя, как Кристина, приподняв юбки, мчится прочь из зала. — Не надо чего мне говорить?.."

Вдруг он понял, поднёс ко рту ладони и заорал во всю силу лёгких:

— Моего куратора зовут Фёдор Аркадьевич Демуров!

Валентин схватил его в охапку, а Вильям, прыгнувший зажать рот, получил ногой в живот.

— ДЕМУРОВ!!! Господин учитель, я здесь!!!

"Что же там было, в сказке? Кажется, рука Мэри Поппинс ухватила Джейн, и потащила, и вытащила! Там ещё картинка в книжке была!.. И эти гады замерли, словно на картинке, рука их сейчас разметает как карты… Ой, нет, это уже из Кэрролла…"

Кристина, почти добежавшая до дверной арки, вдруг метнулась в сторону.

— Сырость! Затхлость! — с отвращением сказал появившийся в арке мужчина. — Постели влажные, вне сомнений! Фуй, Генри! Признаться, подобное постоянство и толики уважения не вызывает. Крысы!..

Никита задрал платье и со всех ног кинулся к вошедшему. Демуров поймал его за плечи, не позволив в себя врезаться, и ворчливо сказал:

— Рад видеть вас, Делик! Экий наряд, однако! В гардеробе столетней графини одолжились?

3

Впоследствии сыщик никак не мог найти слов, чтобы описать случившееся с мерзким домом. Это было, как будто… Как будто Блюдо треснуло. Конечно, никаких внешних изменений не наблюдалось, но ощущение было чётким: Блюдо треснуло. Получалось, что он всё-таки его разбил — и это было правильно и достойно! Хотя бы за то, что эти сволочи испортили такую классную сказку!

— Брысь, — негромко приказал Демуров. Не возникало сомнений, кому адресовался приказ: Кристина тут же шмыгнула в арку, и следом за ней быстро выскочили братья. Выходили они, почему-то пригнувшись и глядя в пол. Эверард шёл последним — Никита поклясться мог бы, что вместо рук, прижатых к груди, у гадёныша были скрюченные волосатые лапки.

— Ай-яй-яй, — сказал с кресла старикашка. — Как вы, господин рейнджер, категоричны. Зачем же так с детками! Впрочем, я согласен! Старым сослуживцам потребен тет-а-тет, я правильно вас понял? Вишнёвой наливочки, господин мой Фарид? Обратите внимание, я вашего имени до сей секунды не называл. Можно сказать, вы тут незваный гость, но я не против, господин, я даже весьма польщён! Честь-то! Честь какая!

Демуров скривился так, словно надкусил незрелое яблоко.

— Меня позвали, Генри, трудно утверждать обратное.

— Здесь я хозяин, — кротко сказал старикашка. — Мало ли что скажут занятые игрой дети.

— Какие дети, Генри? Я вижу здесь только одного мальчика. И это мой мальчик, вот ведь как любопытно!

— Тут вы, господин мой, неправы, хе-хе. Это девочка. Девочка Джейн. Или нет? Неужто я ошибся? Слеповат стал, да-да…

— Не иначе, — согласился Демуров. — Значит, девочка? А откуда, позволь узнать, такая уверенность?

— Я человек подневольный, — сказал старикашка.

— О, никаких претензий, — уверил Демуров. — Ни в коем разе, Генри. Только пара вопросов. Ты же не откажешь мне в этой мелочи? Должен заметить, что тебе крайне повезло. Если бы это и впрямь была девочка, сюда бы явился мой коллега. Он молод, горяч… Ни тебя, ни кучку крысят словом бы не удостоил.

Он медленно шёл к старикашке, и Никита шёл следом, отставая на пару шагов. Смертельно хотелось схватить спасителя за руку и не отпускать до тех пор, пока они не окажутся в безопасном месте. Демуров, наконец, обернулся, остановился и обвёл подопечного взглядом. Гимназийские рефлексы немедленно подавили все прочие эмоции, и Никита вцепился в оборки платья, осознав, наконец, свой вид с точки зрения куратора.

— Всё в порядке, Никита, — мягко сказал Демуров и совершил два совершенно ему несвойственных действия: взъерошил подопечному волосы и подмигнул. — Я только выясню кое-что, и мы отправимся домой.

— Я бы хотел переодеться, — сказал сыщик и, не выдержав, шмыгнул носом.

— Разумеется.

Демуров кивнул на ближайший стул. Никита глянул — на стуле аккуратно висела гимназийская форма. Рядом стояли туфли. Фу-ух!.. Он скинул дурацкие башмачки с бусиками и бантиками и бросился к стулу.

— Старость не радость, — печально сказал старикашка, наблюдая, как лже-Джейн восторженно обрывает пуговки на корсаже. — И вправду мальчик. Ты уж извини, деточка! Сослепу, да-да… Так насчёт наливочки, господин мой рейнджер? Посидели бы, вспомнили былое… Пока ваш мальчик приводит себя… в должный вид, м-да.

— Я тебе не господин. И давно не рейнджер.

— О, просто форма обращения! Я старый солдат и не знаю слов… подобающих… человек подневольный…

— Верю, Генри. Только служишь ты дурно. Начальство будет недовольно, полагаю. Кстати, будь добр, изъясни мне по старой дружбе, кто нынче над тобою начальником? А, Генри?

— Я стар, господин Фарид, — сообщил старикашка. — Стар и слеп, но не глуп.

— Сочувствую, — сказал Демуров, и старикашка, съёжившись, потянул на себя плед. — Сочувствую, Генри, но помочь не в силах. Увы. Придётся тебе из двух зол выбирать меньшее.

— Каким образом? — спросил старикашка. — Вы поставите меня в такое положение? После всего, что я…

— После всего, что ты, Генри, сотворил с мальчиком — с моим, заметь, мальчиком! — я не советую тебе со мной пререкаться. Нет?

— Господин Фарид!

— Твоё право, — сказал Демуров. — Тогда, пожалуй, приступим.

Блюдо затрещало снова — на этот раз в действительности. Пол накренился. Никита, завязывавший шнурки, чуть не упал от неожиданности, выпрямился и уставился на Демурова. Тот стоял перед креслом, поддёргивая манжеты.

— Секундочку! Секундочку! — завопил старикашка. — Ну что вы, в самом деле! Я всё изложу! Хотите, письменно?!

Пол вернулся в прежнее положение, а Демуров спокойно сказал:

— Я и не сомневался в твоём благоразумии. Излагай.

— Что, прямо при мальчике? — сердито спросил старикашка.

— Нет, — задумчиво сказал Демуров. — При мальчике, пожалуй, не стоит.

Он развёл руки и пропал — вместе со старикашкой. Опустевшее кресло скрипнуло и еле слышно вздохнуло. Никита нервно огляделся, ожидая немедленного нашествия врагов. Никого. Он сел на стул и принялся воображать допрос — во всех подробностях. Жестоких и гнусных. И вот так. А ещё вот так. Да даже так вот можно — а будешь, сволочь, знать, как измываться над великими сыщиками! Хе! Хе!!..

Ожидание вышло отнюдь не долгим: Никита не успел представить и десятой доли предполагаемых для старикашки мер отмщения. Демуров вернулся один, велел Никите ни в коем случае не отставать и быстро зашагал прочь из мерзкого дома. Пришлось почти бежать рядом, но сыщик не возражал даже мысленно: чем быстрей, тем лучше. Чувствуя себя в полной безопасности, он заглядывал в лицо куратору, пытаясь прочитать на нём хоть что-нибудь по поводу своего приключения. Лицо это имело довольно странное выражение лёгкой растерянности: будто Демуров выяснил не то чтобы незнаемое, а, скорее, стыдное и теперь сосредоточенно думал, что же ему с этим делать.

На зелёном лужке, истоптанном ногами "лошадок", Демуров остановился и повернулся к подопечному.

— Сударь? Что вы так на меня смотрите?

— Как? — смутился Никита.

Демуров хмыкнул и покачал головой.

— Вам бы радоваться счастливому спасению, Никита, а вы…

— А что я? Ой! Спасибо, господин учитель! Я тут за неделю чуть с ума не сошёл! Сегодня же пятница, да?

— Суббота. Ночь на шестое ноября.

— Шестое?! Я же…

— В гимназии и четырёх часов не прошло, сударь. Может статься, это вас слегка утешит.

— Конечно! — сказал Никита. — Скажите, а они, ну эти, они действительно крысята?

— Не суть важно. В знак благодарности — не желаете поделиться со мной информацией?

— Какой, Фёдор Аркадьевич?

— Той, которую вы, насколько я понимаю, тщательно собираете, господин детектив.

"Ни-че-го себе!.. Вот теперь он меня будет допрашивать. И как быть?!"

— Да я не собираю, господин учитель. Я просто так играю, ну, понимаете…

— Успокойтесь и не лгите, — сказал Демуров. — Пыток не будет. Полагаю, сударь, мы с вами преследуем общие цели.

— Наверное, господин учитель, — сказал сыщик. — Но вы же со мной не будете информацией делиться.

— В любом случае, могу вас уверить, что всё это… — Демуров неопределённо помахал рукой. — Что все перипетии Карцева и Заворской — не моя заслуга. Это вы понимаете, надеюсь?

— Ну… наверное, да. Вы нарочно при мне говорили — ну, со стариком? Нарочно, да? Чтобы я вам поверил?

— Да нет, Никита. Впрочем, я рад, что вы это так восприняли. — Куратор помолчал и, без особой, видно, надежды, спросил: — Скажите мне, что вам удалось узнать?

— Господин учитель… Всё, что я узнал, я узнал не очень-то законными путями.

— Никаких репрессий с моей стороны, сударь. Обещаю. Более того — оградить лично вас от чужих неприятностей я вполне способен.

— А Карцева не можете?

— Нет, Никита. Не могу. Только косвенно — и вот здесь нам стоило бы договориться.

— Фёдор Аркадьевич, — сказал сыщик. — Вы ведь знаете, кто за ними… ну, охотится, что ли. Вы знаете, да? Тогда почему же вы…

Тут Демуров вздохнул и отвёл глаза.

— Вот эту сторону вопроса мы обсуждать не будем, сударь.

— Фёдор Аркадьевич. Видите ли, я… Я тоже знаю.

— Даже так? — снисходительно спросил Демуров. — Могу ли я услышать вашу версию?

Тогда Никита назвал имя — а назвав, убедился в своей профессиональной пригодности наилучшим из возможных способов: безмерное удивление мелькнуло на лице куратора, мелькнуло и бесследно пропало — но сыщик заметил.

— Это уж, право, нелепо, Никита! — сказал Демуров. — Вы и впрямь заигрались. Смешно было бы даже предположить…

— А теперь вы неправду говорите, господин учитель.

Господин учитель покачал головой и усмехнулся.

— И с кем ещё вы поделились своими догадками?

— Ни с кем, — сказал сыщик. — Я не был уверен… и вообще.

— А теперь, стало быть, уверены?

— Да, — сказал сыщик и, не удержавшись, добавил: — Спасибо, господин учитель.

— Туше, — сказал Демуров. — Далеко пойдёте, Никита Александрович. Признаться, не ожидал. И как прикажете с вами поступать теперь?

— Вы сказали, что мы можем договориться, — напомнил сыщик.

— Партнёрство предлагаете, господин детектив?

— Я ведь ещё не маг, Фёдор Аркадьевич…

— Ещё нет, — сказал Демуров.

— Мне одному не справиться. Так что если вы согласитесь мне помочь…

— Буду рад, Никита.

— Спасибо. Только вы мне всё-таки расскажите… Ну, сторону вопроса.

— Карты на стол? — спросил Демуров. — По рукам, сударь. Но не подыскать ли нам другое место для беседы? Вы не против?

"Так-то, господа! Вот она, достойная награда за неделю в девчоночьем платье! Я и вправду крутой! Йес! Й-е-е-с-с!!!"

Часть вторая

Синий шарик, синий свет

Глава 1 (Андрей)

Частные уроки колдовства

(до, во время и после которых пресловутый закон зебры соблюдается до последней буквы)

Благоприятные знамения, словно ждущие своего часа стервятники, сопровождали Геракла всю дорогу.

Г.Л. Олди. "Герой должен быть один"

Блокнот: пятое ноября, пятница, поздний вечер

"…хренов рыцарь. Безупречная формулировочка! Язык бы рыжему поганцу оторвать, а не хвост! Мог бы смолчать — и без того кисло. Благо, мне таки не пятнадцать, ведь нажил бы комплекс на веки вечные. А всё повидавшим мужикам себя утешить — как два пальца об асфальт. Стечение обстоятельств, да условия не те, да правительство дурное, да поколение потерянное…

Чего ж не занесло меня в герои-любовники?! Ублажал бы вдовушку-герцогиню, фаворитствовал, вина экзотические потягивая, генералам ценные указания бы давал — лепота! А то — мечи, мля, джедаи…

Господин Демуров, доведённый, видно, моими приключениями до соответствующей кондиции, обошёлся со мной ночью весьма круто — за что я ему, иезуиту и волку позорному, даже и благодарен. Так мне, рыцарю хренову, и надо! Пепел на голову, вериги под рубашку и башкой об стенку — вот чем надлежит вам заняться незамедлительно, сударь мой Андрей Евгеньевич, герой одинокий, недоделанный… Самобичевание опускаем — тут уже всё схвачено.

Барышне в глаза смотреть тяжко — уж барышня моя в герои первый кандидат! В натуре, коня на скаку остановит. А я так, пописать вышел.

Против ветра, да-с…

Но, господа хорошие!!! Разъясните ж мне любимому, какой такой белкой мы Лёхиному сучьему колдуну поперёк глотки стоим?! Я уж все рукава проглядел — не завалялось ли в каком козырей? Или я в шкафу бесценный артефакт храню, сам того не подозревая?!

А ведь без козырей и артефактов вся эта история здорово смахивает на банальную игру кота с мышами. Сытого, ленивого, скучающего котяры.

Ну, положим, от съедения мышей этого котяру наш гимназийский статус удерживает. Я уж не говорю о ЕГО статусе! Я бы на месте директора такой кадр незамедлительно уволил — то есть, ежели это не сам директор. Хотя, признаться, чем дольше тут живу, тем меньше верю, что сей колдун из числа местных преподов. Разве что бывших — вроде дяди Вовы. По слухам-то он из гимназии по собственному желанию ушёл, а там кто знает! Может, и на службе заклинашки от порки раздавал, благодетель наш…

Такие, словом, дела… и с бутылкой никуда.

Внимание, господа! На волне радио "Джедай-Плюс" — лидер хит-парада Эндрю Скайуокер-Карцев и группа "Шайтан тебя нюхал"! По многочисленным заявкам восторженных фанов прозвучит песня "Геройская доля"! Слушаем и ПОДПЕВАЕМ!!!

Все джедаи — алкоголики!

Как добудут спирта толику,

так и квасят после боя —

за свою злодейку-долю,

за геройскую неволю,

так и пляшут, пьяно радуясь

горькой участи джедаевской…

И доля — злодейка, и участь горька, базара нет. При первой возможности сложил бы с себя полномочия героя и в ножки бы за это поклонился. Но попытайся кто отобрать у меня гимназийский статус, драгоценную мою мисочку с сахарными костями… Порву же суку!!!

НО — есть ли в рукаве козыря?

НО — при делах ли мой статус?

НО — паззл, господа, но паззл…

Я складываю паззл — и мне не хватает фрагментов.

Козыри?! Артефакты?! Какие и где, шайтан всё раздери?! Ежели только кровь девственницы — очень, говорят, ценная жидкость… Твою ж дивизию. Вот бы моя барышня попала! Этого только и не хватает.

Но уж сию проблему решить можно легко и приятно. Так что барышня точно попала.

Дуришь, Андрюха, ох, дуришь!

Ох, дурю. Передёргиваю. Но лучше перестраховаться.

Кобель я хренов, а не рыцарь, это уж к гадалке не ходи. Гормоны суки злобные враги. Позорище, Андрей Евгеньевич, на четвёртом десятке эдакие страсти! Но так уж складывается паззл — а если и не так, хоть удовольствие получу. Свой скирдык и свой кумар. "Пить — так пить!" — сказал котёнок, когда его несли топить.

Вопрос, где бедолаге-гимназисту то удовольствие поиметь. Надо вечерком по городу прогуляться — тусовки глянуть, знакомства завести. Неужто не найду я себе хату на ночь — вот будет позорище! Вот почва для комплексов! Чего там монстры с паззлами…

Может, есть-таки у местных магов печатный орган? Статейку бы тиснуть — о бесчинствах и происках непотребных, затребовать справедливости, на ошибки указать, да пропиарить между делом кого из преподов — на случай грядущих выборов в Белый Совет. Что умеем, то умеем…

Кстати, ежели учесть, что первый сексуальный опыт у меня был в десятом классе — почти уже в семнадцать, выходит, что и я тут девственник — физически, то бишь. Ни хрена себе финт!!!"

1

Интуиция вообще штука полезная. Всякому известно: ежели есть у тебя нехорошие предчувствия, сиди дома и никуда не рыпайся. Хуже будет.

Нехороших предчувствий у Андрея Карцева скопилось к субботе два вагона и большая тележка, и касались они исключительно предстоящего визита к местной колдунье. Чего только не отдал бы наш герой и рыцарь за возможность сидеть сегодня дома! Связываться с незнакомой ведьмой ему не хотелось смертельно — тем паче после высказываний Флюка.

В истории со статуей тигр показал себя бойцом и соратником. Битых два часа вчерашним вечером Андрей пытался уломать соратника на ночной поход. Поторчать под дверями с передатчиком в зубах — не более! Но Флюк упёрся; было совершенно ясно, что тигр расстался с прежнею хозяйкой без слёз и сожалений. Вряд ли имели место и добрые напутствия вкупе с сердечными просьбами захаживать на чаёк. Конечно, рыжий оторва и сам был не сахар, но за его отказом легко просматривался неподдельный страх, и это Андрея напрягало несказанно. А вот мнение барышни, очарованной открывшимися перспективами, в расчёт брать никак не стоило. Права она была в одном: иных путей и на горизонте не виднелось. Так что берите, господа, что дают, и уповайте на свой гимназийский статус. Два десятка магов за спиной — не шутка! Авось спасут, ежели что. Им, ангелам нашим хранителям, не впервой. Пальцами щёлкнут — и капут злобным монстрам…

Мысль об ангелах-хранителях посетила Андрея на пороге кабинета лингвистики и тут же обрела плоть: на задней парте, вольготно раскинувшись с книгою в руке, восседал любимый куратор. Другого места для чтения во всей гимназии не нашёл! Позволявшие себе на уроках мадам Окстри кое-какие вольности, школяры выпрямили спины, расправили плечи и окаменели лицами в ожидании безжалостного инспекционного опроса. Андрей же, напротив, расслабился и размечтался.

Приятно было воображать, что куратор решился не спускать глаз именно с него, Андрея Карцева, источника проблем и, как следствие, объекта неусыпного внимания. И давно пора! Андрей на месте куратора запер бы себя в бронированную камеру, да ещё и охрану бы приставил. Хорошую охрану, серьёзную — парочку натасканных драконов или взвод ОМОНа, и сам бы встал у дверей с автоматом наперевес. Да, бронированная камера была бы недурным выходом из положения, думал Андрей, умилённо косясь на невозмутимого Демурова.

Занятые мечтами и страхами, гимназисты далеко не сразу обратили внимание на странные звуки и заметавшиеся по кабинету тени. Первым на творившийся за окнами беспредел среагировал Демуров — сорвался с места и выскочил за дверь. Вслед ему понеслись вздохи облегчения и мадам Окстри, на бегу приказавшая оставаться на местах. Приказ пропал втуне: обомлевший было народ огласил кабинет восторженными воплями и ринулся распахивать оконные створки.

И в самом деле — что может быть приятнее для глаза, чем легкокрылые птицы, парящие в небе над роскошным пейзажем? Какой художник не возмечтал бы запечатлеть на холсте подобную картину? Какой поэт не схватил бы перо и не сгрыз бы его до заострённого кончика в поисках достойных метафор?

Невиннейшее зрелище, господа! Но наблюдать его в гимназии? Обычным субботним утром? Когда и недели не прошло после безумного Хэллоуина?! Уж какие тут метафоры! Право, нет резона обвинять преподавателей, кинувшихся вон из кабинетов, в излишней нервозности, а школяров, облепивших окна, в неуместном любопытстве! Тем более что кружившие над садом птицы на изящных фламинго или там альбатросов и отдалённо не походили. Страусы как есть. Синие такие, симпатичные страусы.

Андрей, прижатый к подоконнику улюлюкающим Максом, яростно боролся с треклятой интуицией. Интуиция вопила в голос, клялась в искренности и била себя в грудь: "Вот оно! Во-от! Дождался!.." Нагло врала: судя по поведению преподавателей, пернатые гости никакой опасности не представляли.

Хранители гимназийского покоя стояли на крыльце корпуса, неспешно переговариваясь. Ни молний тебе испепеляющих, ни защитных полей. Биолог и вовсе имел вид глубоко задумчивый — не иначе прикидывал, к какому семейству и виду залётные относятся.

Залётные складывали крылья на уровне третьего этажа и камешками падали вниз: не менее сотни уже бродило вокруг цепей, огораживающих памятник. За цепи не лезли — не то из пиетета к великому сказочнику, не то из уважения к магам. Воздух полнился многоголосым курлыканьем.

Со ступеней спустился директор, присел на корточки перед одной из птиц и попытался завести разговор, но страус, оглядевши директора прищуренным глазом, невежливо отвернулся. И правильно — к чему обращать внимание на докучливых посторонних, когда прямо к тебе несётся, посторонних этих расталкивая, тот, к кому летели, кого ждали! Великий орнитолог и лучший друг! Услада очей и предмет почти бескорыстной любви! Мог бы, кстати, и печенье захватить, гости никуда не торопятся.

Сгрудившись вокруг великого орнитолога Саньки Горленко, птицы оживлённо защебетали, вытягивая длинные шеи. Санька (доставлявший, кстати, немало хлопот великолепной лингвистке) общался, как заправский полиглот: кивал, смеялся и сам курлыкал не хуже страусов. Опешившие преподаватели внимали беседе, до поры не вмешиваясь. Но совсем скоро в руках у Саньки появилась широкая досочка с верёвками, и Крессир, Санькин куратор, стрелою метнулся с крыльца, за ним — на подхвате — господин Айзенштайн и Олег Витальевич.

Гимназисты, наблюдавшие сверху за ходом событий, кайфовали вовсю, глядя, как преподы объясняются с недоумевающими птичками. Химик прижимал для убедительности руки к груди, директор с поклонами впихивал конфискованную доску ближайшему страусу, а Крессир, ухвативши Саньку за локоть, мелкими шажками пятился к ступеням. Со стороны столовой к крылатым визитёрам торопливо плыл великанских размеров поднос с горою печенья — метра три в высоту, ей-ей! Словом, услада птичьих очей не имела ни единого шанса улететь с лучшими друзьями!

Инцидент завершился полным удовлетворением большинства заинтересованных лиц. Страусы, явно растроганные учтивым отношением и галантными манерами гимназийских магов, вняли уговорам, набили печеньем зобы и взмыли в небо. Поднос с остатками угощения рванул за ними. Преподаватели вернулись в корпус — все, кроме Крессира. Латинист, усевшись рядом с Санькой на мраморной ступеньке, занимался утешением расстроенного воспитанника.

Весь день Андрей орнитологу завидовал — белой и пушистой завистью. Повезло же парню! Птицы — это вам не монстры чешуйчатые и не столешницы с зубами! Он был почти уверен, что Саньке и наказание не грозит — вряд ли страусы явились в гимназию по приглашению. Более всего их визит смахивал на проверку информации: убедиться самолично, что там-то и там-то действительно живёт всеобщая птичья радость. Сам Санька воспринимал свои отношения с пернатыми данным и должным, а в ответ на расспросы пожимал плечами с плохо скрываемым недоумением. Непонятно было парню, что такого удивительного народ здесь находит.

"Эх! — печалился Андрей. — Спустился бы мой Лёха с неба в окружении синих страусов, любителей песочного печенья, а не свежей человечинки! И не пришлось бы бегать по подозрительным ведьмам, в сетках висеть и с барышнями собачиться — да ещё и получать за это по полной программе! Уж меня за ночную прогулку никто по головке гладить не станет! Да и Саньку бы не погладили, сбредись в гимназию злобные гоблины…"

Вечерний визит Демурова лишил Андрея последних сил — и надежд тоже. Правда, исполнив грязное своё иезуитское предназначение, куратор ушёл не сразу, а после обсуждения творчества Бенаквисты, книга которого лежала у Андрея на столе. "Охота на зайца"? Вы позволите, сударь? Я как-то пропустил…" Книгу Демуров прихватил с собой, а про бронированную камеру и не заикнулся.

Андрей охотно поддержал литературную беседу и очень огорчился скорому её завершению. Он бы и до утра дискутировал, поди ты отыщи лучший повод остаться дома! Вылезая в полночь из окошка, он проклинал всё на свете — и куратора, и интуицию, и разнесчастную джедаевскую жизнь. Не хотелось ничего — разве что запереться с барышней в уютной квартирке и, не сдерживаясь, не контролируя, запивая любовь холодным шампанским… Как это там — убей, не вспомнить, откуда! — "сладкие игры Аннабель-Ли в свете безумной, безумной луны"…

Зелёной луны гимназийского мира.

***

Никто, никто не собирался проводить ночь на пороге комнаты Андрея Карцева с автоматом в руках и драконом на поводке! Однозначное проявление безответственности со стороны его куратора! Но господин Демуров тем субботним вечером был озабочен, казалось, исключительно трудностями первокурсников с алгеброй. Особое внимание он уделил Никите Делику — почти сразу после ужина великий сыщик был усажен в холле интерната и с головою засунут в графики тригонометрических функций.

Самого сыщика алгебра нисколько не волновала. Всю пятницу занимавшийся плодотворным подслушиванием, он превосходно знал о намеченном клиентами визите и поделился информацией с куратором. Делёжка была строго дозирована: о целях и направлении ночной прогулки сыщик не обмолвился и словом. В силу сложившихся обстоятельств.

Знаменательный разговор, имевший начало на зелёном лужке и завершившийся на квартире Демурова, вёлся в очень лестном для сыщика ключе — абсолютно на-равных. Взрослый, крутой и умудрённый опытом маг отнёсся к партнёру со всем доверием и не делал скидок на его лета. "Я рассчитываю на ваше благоразумие, Никита… В интересах гимназии… Если меры примет попечительская коллегия… Интересы гимназии… Поймите меня правильно, сударь…"

Никита понимал. Понимал он и невысказанное: его учителя находились в очень щекотливом положении. Помимо интересов гимназии, крутых и умудрённых магов вязал по рукам и ногам долг дружбы по отношению к коллеге. Сей факт не требовал уточнений, но молил о сочувствии. Оставив сочувствие при себе, сыщик согласился на предложенный план действий.

План попахивал плесенью и был покрыт замшелостью веков: ловля на живца. Одно дело — подозрения, пусть даже обоснованные, и совсем другое — поймать на горячем. Великий сыщик явился для крутых магов именинным тортом на роскошном блюде. Выставив сыщика в качестве приманки, можно было на совершенно законных основаниях схватить коллегу за руку, прижать к стенке и от души дать в морду! Никитин куратор блестел глазами и едва не облизывался в предвкушении. Даже жалко было его разочаровывать, внося в план собственные коррективы, но долги дружбы имелись и у Никиты. Он был готов работать приманкой — только чуточку попозже. Не сегодня.

Оставшись в двенадцатом часу с куратором тет-а-тет, сыщик приступил к делу — на его взгляд, крайне аккуратно:

— Господин учитель. Я, наверное, прогуляюсь пока один. В пределах гимназии вряд ли что-то произойдёт, а если что — я воспользуюсь передатчиком. Хорошо? Вы меня подождёте?

Вот он, едва ли не главный плюс обретённого партнёрства: необходимость путешествий через окошко отпадала напрочь!

— Если вы уверены, что вам предстоит обыденный ночной моцион…

— В любом случае вам положительно не о чем волноваться. Я буду осторожен, Фёдор Аркадьевич, обещаю.

— Отлично, — сказал Демуров. — Стало быть, я могу спать спокойно. Просто камень с плеч! — сказал он и, облокотившись на столик, доверительно продолжил: — Ваша наивность, сударь, прямо-таки изумительна! Ведь всё на поверхности, согласитесь. Я намеревался открыть своё истинное лицо именно на совместной нашей прогулке, но готов ответить любезностью на любезность. Вы правы: не будем утруждать друг друга. Я препровожу вас в укромное место немедленно. Скажем, в одинокий замок на краю мира… Поверьте, Никита, лично вы мне вполне симпатичны, но удел ненужных свидетелей всегда печален! — Он со вздохом развёл руками. — Впрочем, я не причиню вам вреда. Более того, после безрадостного завершения сей истории…

Тут господину Демурову пришлось удивиться второй раз за сутки — мальчишка, сверкнув на него глазами, пропал из-за стола как не был, и заметить его передвижения маг не успел. Рекомендация сэра Шелтона не несла в себе ни капли преувеличения! Перехватывая сыщика у дверей интерната, Демуров мысленно обругал себя за то, что не обратил на нюансы рекомендации должного внимания.

— Я пошутил, Никита, — сказал он, водворяя вырывающегося воспитанника в кресло и усаживаясь на подлокотник. — Что за нервы, право!

— Отпустите меня, — мрачно сказал сыщик, прекращая борьбу. — Это нечестно.

— А возлагать на меня обязанности швейцара честно, вы находите? Экие у вас, однако, амбиции, господин детектив!

— Извините, господин учитель! Вы мне тоже неприглядную роль определили.

— Возможно, — согласился Демуров. — Но, поверьте, без доли риска. Я не могу позволить вам подставляться под чужую гильотину. Ни как ваш партнёр, ни как ваш куратор. Поражаюсь, говоря откровенно, отчего вы до сих пор не в одиноком замке на краю мира, сударь! В следующий раз вам вряд ли удастся меня позвать.

— Почему бы и нет, — мрачно сказал сыщик. — Я талантливый.

— Не в меру даже. Хотелось бы сохранить ваши таланты в гимназии — вкупе с их носителем. Я предоставлю вам самостоятельность, Никита, — и даже поработаю швейцаром сегодняшней ночью. Но на определённых условиях.

Спустя некоторое время наш сыщик следовал за клиентами, предаваясь по дороге нелёгким раздумьям.

Было совершенно ясно, что куратор не хотел ни напугать его, ни обидеть. Зарвавшегося сыщика поставили на место — это было далеко не приятно, но, в общем, справедливо. Переживём. А вот навязанная защита чрезвычайно сковывала необходимую свободу действий, сводя всю детективную работу к банальной филёрской слежке.

Опускаться до филёрства? Не говоря уж об интересах клиентов!

И на этой мысли (правду сказать, никоим образом не имевшей отношения к действительности) Никитины сомнения благополучно улеглись. Дойдя до стадиона, он снял с рубашки прицепленный куратором талисманчик и бережно поместил его на веточку приметного кустика.

Excuse me[24], уважаемый партнёр, — за наши хитрости, за наши амбиции… За ваше швейцарство…

2

При свете дня салон госпожи Элис несомненно выглядел сказочной женскою мечтою и долженствовал вызывать у мужчин и героев оскомину пополам со смертной скукой. Шляпочки, креслица, канареечки и прочие рюшечки.

Но была ночь.

Временный хозяин салона включил свет привычным щелчком пальцев и некоторое время любовался представшей картиной. Знакомой до мелочей — но почему не позволить себе всплеск приятных эмоций? Не оценить в очередной раз своеобразный вкус и недюжинный талант одной из лучших своих женщин? Лизанька по праву заслуживала искреннего восхищения и бурных аплодисментов — и как ведьма, и как дизайнер.

"Элис, — поправил себя враг, усаживаясь в кресло и надевая между делом личину. — Элис, ирония в данном случае никак не уместна…"

Ночной вариант салона полностью соответствовал личным запросам и характеру хозяйки; никаких иных целей госпожа Элис не преследовала. Тем не менее, на поздних клиентов сей антураж производил впечатление странное — не сказать, кошмарное! — а бывало, и не на шутку шокировал. Виною этому была отнюдь не магия, но с умом устроенное освещение.

Свет выливался сиреневыми струйками из-под век гипсовых женских головок, висевших по углам комнаты. Свет растекался по комнате, заставляя вещи и мебель отбрасывать чужие и жутковатые тени. Тени скрюченных пальцев и загнутых когтей, тени надломленных крыльев и разрубленных тел, тени, казалось, выдавали истинную сущность вещей — монстров и демонов, прикинувшихся невинными безделушками.

В гипсовых головках скрывались уродливые маски, и нарочито дурною шуткой выглядели нахлобученные на них цилиндры. Подлокотники кресел щетинились изогнутыми ядовитыми шипами. За стёклами шкафов таились бездны, набитые адскими причиндалами. Тут и там спали канарейки, сквозь перья которых продиралась наружу чешуя колдунских сов — железных, безжалостных убийц.

Враг цокнул языком, склоняя голову перед глубинами женской души, и поклялся себе завтра же навестить хозяйку салона и выразить ей свои восторги: самым простым, самым извечным мужским способом. Да и соскучился, чего греха таить…

— Доброй ночи, мадам! — сказал с порога один из ожидаемых гостей. — Простите нам столь позднее вторжение, но меня уверили в существовании договорённости, и…

Тут гость замолчал, потрясённый и завороженный обстановкой салона. Гость готовился к рюшечкам — или уж к шандалам с черепами. Предполагал он и крючконосую старуху у закопченного котла — или уж черноволосую вамп с колодою Таро. Впрочем, ни ёжик волос, ни хрупкая фигура, ни свежее девичье личико не ввели гостя в заблуждение: эта женщина ни в коем случае не могла быть юной и беззащитной пленницей поселившихся в салоне чудовищ. Обалденная женщина! Гость цокнул языком (в точности как враг, только что мысленно) и низко поклонился.

— Доброй ночи, госпожа Элис! — сказала вторая гостья. По сторонам она едва взгляд кинула, ни на грош не удивившись переменам, и тут же потупилась в ожидании выговора. Вот нарушение конфиденциальности её чертовски волновало, а тени — ну что тени! Не в шахматный кружок пришла записываться. "Ах ты ведьма!" — подумал враг, обращая на гостью укоризненный взор.

— Что, мадемуазель, язычок не сумели прикусить? — спросил он. — Говорила мне бабушка, что добрые дела дурно кончаются!

— Мадемуазель не виновата! — сказал гость. — Ей не удалось от меня отделаться. Войдите в моё положение, мадам! Не мог же я отпустить её ночью, одну, бог весть куда!

— Госпожа Элис, простите меня! — сказала мадемуазель и пихнула товарища локтем в бок. — Я взяла на себя смелость привести своего друга. У нас общие проблемы, и если бы вы согласились дать несколько уроков нам обоим…

— Я из-за вас патента лишусь, барышня! — с чувством сказал враг. Образ Лизаньки трудов ему не доставлял: очень уж нравился. — Разъярённые учителя вам на пятки не наступают, часом?

— Ну что вы, мадам! — сказала девочка. — Уверяю вас, у меня хватило ума не хвастать нашим знакомством! Я никому больше и словечка не сказала!

— Наши учителя явятся сюда только в случае непосредственной опасности, — сказал мальчик.

— Это угроза, юноша? — осведомился враг.

— Ну что вы, мадам!

— Присаживайтесь, господа гимназисты, — сказал враг, указывая на плывущий тенями диванчик.

Гости глянули на диванчик с плохо скрытым ужасом и нехотя воспользовались приглашением. "Неужто испуганы? — удивился враг и вдруг понял: — Суббота! Ах, бедолаги!" Сдержав усмешку, он вскочил с кресла, уселся перед гостями на пол и, памятуя о Лизанькиных пристрастиях, скрутил ноги в немыслимый узел.

— Как шляпка, мадемуазель?

— Великолепно, благодарю вас! Мне подогнали ленты, и я просто в восторге!

— Оу, — сказал враг. — Не иначе моя бывшая подружка помогла?

— Кто-кто? Вы имеете в виду мадам Окстри?

— Кора Окстри, — покивал враг. — Когда-то мы работали в паре.

Утверждение сие, заметим, было чистой правдой — обалденная госпожа Элис (настоящая) и великолепная гимназийская лингвистка были подругами, что называется, со школьной скамьи. Развела подруг не судьба, а убеждения: дело житейское!

— Она тоже делает шляпы? — удивилась девочка.

— Шляпы!.. — сказал враг и захихикал, выйдя на минуточку из образа. Шляпы! Кора Окстри — и шляпный салончик! Ках ме!.. — Нет, милая барышня, я совершенно иную работу имела в виду!

— Госпожа имела в виду некие магические дела, — сказал мальчик. — Я правильно понял?

— Правильно, юноша. Ваша преподавательница — ведьма весьма высокой квалификации. Но каждому своё, мои дорогие! Нетрудно догадаться, что этот салон — не более чем прикрытие, — пояснил враг (и здесь не солгал). — Сосуществовать в одном городе с гимназийскими магами, не имея законного бизнеса, — дело затруднительное и неблагодарное.

— А вы, наверное, не только с нашими преподавателями знакомы? — немедленно спросил мальчик. — Может быть…

— Не может, — отрезал враг. — Полагаю, мадемуазель объяснила вам, что ни приватных бесед, ни магической помощи вы здесь не получите. Мне неприятности ни к чему. Не заставляйте меня сокрушаться о минуте слабости.

— То есть? — удивился мальчик.

— Я имела неосторожность посочувствовать вашей девушке, — пояснил враг. — Женское сердце так податливо! Я намерена выполнить обещание — на обусловленных кондициях, разумеется.

Мальчик приподнял бровь, явно усомнившись в податливости женского сердца.

— Вы говорите об оплате?

— В первую очередь. Мои уроки встанут вам дорого — точнее, не совсем вам! — мечтательно сказал враг. — Вы даже не представляете себе, сколь приятен мне будет ручеёк, текущий из гимназийского бюджета!..

— Госпожа подразумевает деньги? — уточнил мальчик.

— Деньги, деньги, — усмехнулся враг, — не напрягайся, дружок. К глубокому сожалению, иных способов оплаты не могу себе позволить. Ваши преподаватели смотрят сквозь пальцы на грешки своего бывшего коллеги, милейшего Вольдемара, но не на мои. Впрочем, оставим пустые разговоры! Для начала хотелось бы определиться: какие именно разделы магии вас интересуют? Вы, надеюсь, понимаете, что для настоящего обучения следует иметь хоть какую-то подготовку. Не с азов же мне начинать! Итак?

— Поиск, — сказала девочка. — Вы ведь можете найти человека по фотографии или вещи. Вот и я бы хотела.

— И защита, — сказал мальчик. — Я отдаю себе отчёт, что научиться боевым приёмам за короткое время немыслимо, но должны же существовать методы… защитные поля…

— Немыслимо, — подтвердил враг. — Да и поиск, надо сказать… Что же мне с вами делать, милые дети?

Милые дети смотрели на госпожу с бешеной надеждой — по крайней мере, девочка. Мальчик был собран и насторожен. Он ни на секунду не забывал о лазерном мече, запрятанном под рубашкой. Во взгляде мальчика на крутую ведьму проскальзывала странная неуверенность — или подозрение?.. "Ого", — сказал себе враг и быстренько приступил к делу.

— Открою вам маленькую тайну. Любой маг — даже необученный — вполне способен сделать себе… — Он помотал в воздухе рукой, подбирая слова на замену привычным терминам. — Скажем, амулет… талисман… Словом, личную вещицу, обладающую достаточным количеством магических возможностей. Это не столь сложно, если знать соответствующие… м-м…

— Заклинания? — помогла девочка.

— Назовём это так. Вот здесь я в силах оказать вам необходимую помощь. Дело невинное! Вы, кстати, подобные предметы прикупаете в известном месте. Но они сделаны чужими руками, и это не более чем игрушки. Мы же с вами попробуем сработать кое-что посерьёзнее. Ваших способностей на это хватит с лихвой, поверьте.

— Только на это? — разочаровалась девочка.

— Отнюдь, мадемуазель! — искренне сказал враг. — Но в настоящий момент… И столь спешно…

— Мы понимаем, — сказал мальчик. — Но какие именно возможности будет такой амулет иметь? Конкретно.

— Многие, — сказал враг. — Очень многие. По желанию. Это не вопрос.

— По принципу волшебной палочки?

— В пределах разумного, юноша! Снять и развернуть образ с фотографии — или что там у вас, барышня? письмо? — вы точно сможете. Телепортация — правда, в радиусе десятка метров, более вам не осилить, но увернуться от нападающего будет гораздо легче. И в этом роде.

— Что значит — снять образ? — спросил мальчик и снова совершил попытку разглядеть собеседницу сквозь прикрытые ресницы. Соблазнительное предложение ни в коей мере не уняло мальчиковых сомнений. "Неужто личину унюхал? — поразился враг. — Что ни говори, а работёнка в гимназии не сахар — поди удержи в узде эдаких сопляков!.."

— Мадам?..

— Снять образ? — спохватился враг. — Грубо говоря, увидеть нужное вам лицо. При определённой удаче у вас появится шанс образ развернуть и… м-м… проследить. Я научу. Что скажете, господа гимназисты?

Господа гимназисты переглянулись.

— Да, — сказал мальчик. — Нас это устроит. Благодарим вас, мадам.

— Вот и славно, — сказал враг и дотянулся до приготовленных на столике журналов. — Выбирайте.

— Но это же… — растерянно сказал мальчик.

— Проще всего сшить обычное кепи, — деловито пояснил враг. — Полагаю, вы, юноша, иголки в руках никогда не держали?

— Почему же, — сказал мальчик. — Держал. Дело не в этом. Нельзя ли что-нибудь другое? Ну я не знаю! Кисет какой-нибудь! Или просто палочку вырезать.

— Сшей бандану, — посоветовала девочка. — Красную, тебе пойдёт.

— Бандана — это кусок материи, мадемуазель, — сказал враг. — Да и палочка, знаете ли… Нет, милейшие. Выбирайте модель и приступим к раскрою. Ткань я вам найду.

— О боги, — вздохнул мальчик и листнул журнал. — Извините, мадам! У меня и в мыслях не было капризничать! Просто я… Извините. Вот это. Можно?

— Можно, — сказал враг, наслаждаясь. — И учтите, любезные мои, халява тут не прокатит. Считайте, что вы на уроке у своего куратора. Полмиллиметра лишней ткани, — он постучал пальцем по странице, — и всё насмарку. Семь раз, как говорится, отмерь… И швы должны быть отнюдь не простые, а главное — ровные, как при вышивке.

Тут на него косо глянула девочка — не иначе вспомнив ледяное озеро!

— Стежок к стежку, — сказал враг, нежно улыбаясь маленькой ведьме. — Магия — дело серьёзное. Кстати, о ткани. Я бы присоветовала бархат. Фактура тоже немалую роль играет.

— Бархатная кепка!.. — пробормотал мальчик. — А носить её обязательно, мадам?

— Можно в кармане, — утешил враг.

— Тогда, может быть, берет? Его хоть свернуть можно, без козырька же.

— Берет? — задумчиво переспросил враг. — Почему нет. Можно и берет. Шестиклиночку…

— Ну, нет! — сказала девочка. — Я хочу кепку!

3

Гости покинули шляпный салон в третьем часу утра — уставшие, злые и напичканные совершенно, на их взгляд, бесполезными сведениями. Урок магии обернулся уроком кройки и шитья, а крутая ведьма и патентованная магиня оказалась придирой и занудой. Это бы ещё полбеды — но чего ради, скажите на милость, учиться основам кроя, ежели кроме бархатного берета тебе в жизни больше ничего шить не придётся?!

— Вот уж никогда не мечтал о карьере портного! — сказал Андрей, устраивая в кармане тетрадочку с чертежами. — Что значит — женщина! Убей, не понимаю, почему нельзя портсигарчик какой выпилить! Я бы надпись на крышке выжег — или там руну… Вот учила бы она трубки делать! — оживился он. — Прикинь?

— Кому чего, — язвительно сказала барышня. Она и сама была порядком разочарована, а уж возню с шитьём отродясь терпеть не могла, но поддакивать не собиралась. — Мужикам, конечно, что попроще требуется!

— А ты, бесспорно, с детства себя швеёй представляла! — парировал Андрей, отлично запомнивший гримасы любимой во время пространного рассказа госпожи ведьмы о косых и долевых нитях. — Ладно!.. Если что, хоть в подмастерья к твоей ведьме подамся! Между кроем может чему дельному обучит. Хотя я бы дядю Вову предпочёл.

— "Милейший Вольдемар"! — передразнила Ольга. — А правда, чего наши преподы его лавочку не прикроют? Я смотрю, их тут все боятся!

— Да он им вроде как коллега. Хлопцы говорят, он химию раньше в гимназии преподавал. До Олега Витальевича.

— Олег Витальевич лучше! — ревниво сказала барышня, успевшая подзабыть вечернюю экзекуцию.

— Я и не говорю, что хуже. Вот любопытно, может, в городе и другие маги имеются?

— Вряд ли, — сказала Ольга. — Фокусы продают, порчу снимают — и чего им тут ещё делать? Так что до вторника всё выучи, понял, подмастерье?

— Слушаюсь, сударыня! — сказал Андрей. — Только знаешь… Что-то в ней не так, в твоей ведьме. Как будто она… Как будто это и не она вовсе! Помнишь, ты говорила про обман зрения? Что мы мышей едим на самом деле, а Олег Витальевич — карлик волосатый. Вот в этом роде.

— Мало ли что я говорила! Это давно было.

— Может, у меня в глазах от недосыпа двоится, — примирительно сказал Андрей.

— Лично мне до белки! — заявила барышня. — Если получится с этими кепками, так пусть она будет хоть Чебурашка трёхголовый!

— А если получится, да не то? Это ж кот в мешке, звезда моя!

— Есть другие предложения? — поинтересовалась звезда.

— Есть одно, — сказал Андрей. — Давай в тридцать четвёртый заглянем. Нам, считай, и по дороге. Давно я в тайник не лазил!

— Давай! — с энтузиазмом сказала Ольга. — Вполне может быть записка — по закону зебры! Ну, знаешь, если белая полоса началась, значит, должно быть сплошное везение! А у нас же белая, вот как я объявление увидела, так всё и складывается к лучшему!

Андрей кивал и соглашался. Всё действительно было не так уж плохо — в том числе, и с ведьмой. Может, тётке давно за тыщу перевалило и горб вырос, вот это он и заметил, велика беда! Тем более раз она гимназийских преподов так опасается, вряд ли надумает гадость сделать…

— И даже Никите повезло, — болтала Ольга. — Ведь мог бы жутко вляпаться, а он раз — и в гимназию обратно!

— Стой-стой! — сказал Андрей. — А что Никита? Что случилось?

— Он тебе не рассказал разве? Да ничего такого и не было.

Барышня изложила пятничную историю — про рисунок на стене, и про открывшееся окно, и как бестолковый Никитос туда провалился.

— Я, конечно, к Олегу Витальевичу! Пришлось колоться, что гуляла, да мне уже всё равно — две писульки в кондуите! А утром смотрю — в столовке твой дружок, живой-здоровый.

"Очень интересно, — подумал Андрей. — Следил он, что ли, за Ольгой? Шерлок Холмс ещё на мою голову!"

— Я же тебя просил не гулять одной! — сказал он, останавливаясь. — Вот ты бы провалилась! Может, этот рисунок для тебя специально делали!

— Да ладно тебе, — сказала барышня. — Буду я лазить по всяким рисункам! Это же нечаянно вышло.

Андрей притиснул её к себе, зарылся носом в волосы, и мысли — все, кроме одной, — улетучились напрочь.

— Посидим? — предложил он, отыскивая взглядом лавочку.

— Давай до тайника сначала дойдём, — разумно предложила барышня, и он неохотно разжал руки. "Нет, судари мои, надо что-то решать с квартирой! Сил моих больше нет…"

К тайнику, не сговариваясь, пошли в обход площади Свердлова и статуи школьника — дворами.

Дворами старых кварталов; и Андрей, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся гормоны, завёл с городом игру в прошлое. В ночную прогулку ради прогулки, ради тонких пальцев любимой девочки в руке, ради поцелуев, безумно долгих, безумно сладких, потому что большей сладости ещё не узнал…

Город охотно поддерживал игру.

Город прятал зелёное яблоко луны за верхушками деревьев и пушистыми облачками.

Город заманивал влюблённых под ветки и сбрасывал с листьев капли вечернего дождика — капли падали на затылки, стекали за шиворот.

Но, когда влюблённые подошли к пятиэтажкам тридцать четвёртого квартала, город опомнился, выпустил из-за облачка луну и нахальным ветерком взъерошил партнёру волосы. Игра стала иной.

Сладкие мороки детства окружили Андрея, наполняя пьянящей силой, сумасшедшей энергией, — уже привычные, уже не пугающие. Лёшкины мороки. "Как знать, — подумал он, — может быть сейчас, когда один из нас идёт по знакомым дорожкам, шалея от мороков и мифического всемогущества, второй видит эти дорожки во сне. И тогда получается, что мы вместе — на эти минуты. Мы рядом — здесь, в нашем детстве, одном на двоих…"

…Шервудский лес и обители троллей… И скачут бравые мушкетёры — по долинам и по взгорьям, на выручку славному Виннету… Сплетались сюжеты, менялись каноны — по хотенью и веленью, по твоему слову…

…Мы играли в книжных героев редко — когда ты уставал от миров, не описанных ни в одной книге… Странных и смутных, меняющихся и чётких. Ты был создатель, творец… Я был житель… Я всегда умел это — жить в придуманных тобою мирах…

…Мир гимназии не похож на твои миры — но здесь, в этом квартале… Не памятью о мифах переполнен квартал — но мифами, его дома и дворы — словно иллюзия, покров для тех, старых, сказок, я мог бы бродить здесь вечно…

…Моя ностальгия по детству, моя тоска по тебе — они исчезают здесь напрочь, сменяясь ожиданием и надеждой. Словно за минуту до меня здесь шёл ты, проверял посты гвардейцев, кормил с ладони волшебных стрекоз, беседовал с троллями… Я могу догнать тебя, если прибавлю шаг… я могу окликнуть! Окликнуть тебя, о великий змей, ваше величество, корона набекрень…

Не окликал ни разу — смертельно боясь утратить мороки и мифы, утерять навсегда. Не окликал…

Ольга шла чуть позади, молчала. Занятый мифами, он едва не забыл про неё и оглянулся, только пролезая в дырку школьного забора. Барышня что-то шептала одними губами — молилась, что ли? Или тоже чувствует странное? Андрей засмотрелся на неё, в тысячный раз задаваясь вопросом: "Кто же ты, звезда моя? Я был капитаном гвардейцев, я обращал в прах злых колдунов (о если бы!), а ты?.."

— Тайник, — напомнила барышня и перепрыгнула грядку с клубникой.

Кирпич в лестничном боку был выдвинут почти наполовину.

Белая полоса.

Закон зебры.

Бумажная трубочка застряла в чём-то холодном, звякнувшем под пальцами. Железки какие-то…

— Есть! — сказал Андрей, высвобождая записку и засовывая железки в карман. — Идём к свету куда-нибудь!

Они обежали школу, встали под лампочкой на парадном крыльце и уставились в развёрнутую тетрадную страничку.

— Что за фигня? Да не верти!

— План! Ольга, план! Где же это, погоди…

— Крестик, гляди! Дом отмечен! Он, значит, там? Он там, да?!

— Вроде в старой части, а? У парка, что ли, не соображу…

— Там написано что-то! Да с той стороны!

Вырывая записку друг у друга и едва не располовинив тонкий листок, они прочитали следующее:

"Дрейчик, это тебе.

Змей съел слона".

— Это ты, что ли, — Дрейчик?

— Чего мне-то? Ну, козлина!..

— Точно он там! Я же говорила, его в какой-нибудь башне заперли!

— Надеюсь, не в заколдованной! Ну, змеюк…

— А это он о чём? Про слона? Ты знаешь?

— Подавился, значит! — сказал Андрей. — Я так и думал, что он кому-то на мозоль наступил, пушистый наш! Ох, Ольга! — сказал он и схватил барышню в охапку. — Это ж теперь дело техники! Придумаем что-нибудь!

— Только кепки всё равно сошьём, — сказала барышня и, подпрыгнув, обхватила его руками и ногами. — Ладно?

— Я беретку шью, — сказал Андрей, сцепляя руки под тёплой попкой. Барышня заёрзала, устраиваясь поудобнее, и ему сразу стало не до береток.

— Спорим, не донесёшь меня до "Детского мира"!

— А вот и донесу, — сказал он, аккуратно перемещая барышню повыше опасного места. — Я тебя куда угодно донесу!

— А до гимназии? — вкрадчиво спросила барышня.

— На плечах — и до гимназии.

— Не хочу на плечах.

— Тогда до "Детского мира"! Поскакали! Скоро уж светать начнёт!

— Я спать завтра буду, — сказала Ольга и со вздохом уткнулась ему в шею. — Часов до трёх…

— Я тоже, — согласился Андрей. Ужасно хотелось кричать и прыгать, но, побоявшись уронить барышню, прыгать он не стал — задрал голову и просвистал короткий победный марш. Луна над головой вздрогнула и швырнула облачко в сторону гимназии — домой, дети, домой!

Про вытащенные из тайника железки он вспомнил, только убирая в шкаф куртку.

Железки висели на колечке — три штуки. Андрей подцепил колечко пальцем и некоторое время держал палец перед глазами, пытаясь увидеть истинную сущность железок: по методу Бельского, сквозь полуприкрытые ресницы. Железки вида не меняли. Ключи как ключи.

"Дрейчик, это тебе…"

Связка ключей. Два от квартиры, третий, хитро изогнутый, от почтового ящика, вечно в этом ящике ломался замок, и однажды отец не выдержал и прицепил навесной… И цепочка на кольце — от брелка-пистолетика, а пистолетик лежит теперь в кармане гимназийской жилетки — на счастье…

"Скирдык-кумар… — подумал Андрей, сжав ключи в кулаке. — Это же мои ключи. От родительской квартиры…"

Он покосился в окно, потому что шайтан его знает… Но за окном по-прежнему был гимназийский сад.

А по рассветному небу, легко касаясь копытцами верхушек деревьев, бежала зебра. Зебра была белая, без единой чёрной полосочки.

Или не зебра.

Лошадь, скорее.

Здоровенная такая белая кобыла.

Междуглавие (Лёшка)

Эффект саламандры

Четыре чёрных человечка

Облают жёлтую Луну.

Луна растянется в колечко

И, по веленью моему,

На всю четвёрку упадёт

И в темноту их заберёт.

И, стиснутые жёлтым светом,

Все четверо закроют рты.

Им долгие желаю лета

В кольце Луны и темноты.

..Ведь можно лаять на Луну

Лишь по веленью моему.

Алексей Гаранин

Сидели кружком, на корточках, смотрели, как велено, в огонь, не сводя глаз. Огонь горел в жестяной банке из-под кофе. Синий внутри, жёлтый по краям, он походил на газовый. Но в банке лежал мелко изорванный листок из тетрадки да горсть истёртой в ладонях сухой травы — ничего больше.

В огне можно увидеть многое, это Андрей знал давно, но ничего видеть сегодня он не хотел. Потому он смотрел на Лёшку, но слушать его — не слушал, а вот остальные двое внимали, рты раскрывши. Лица их сделались одинаково невыразительными, да и Лёшкино лицо было отрешённым, словно, забалтывая других, он попался сам. Так оно иногда и случалось, и Лёшка потом дня два пребывал в прострации — или чёрт его знает, где он пребывал. Но сегодня было другое. Сегодня он делал дело, Лёшка.

— Уровень саламандры — чувствуете? — сказал Лёшка, и первым откликнулся Жора, густым баском:

— Я вижу…

Жора был человек местный, пришедший поглядеть очередной Гаранинский фокус. Хороший парень — глуповатый, правда, но зато большой. Андрей очень надеялся, что Жора занадобился Лёшке исключительно ради количества. Нутром чуя некую гадость, Андрей даже пытался отговорить Лёшку от вечернего развлечения, но тот глянул так, что Андрей заткнулся и о попытках пожалел. Бывали времена, когда ни слова поперёк Лёшка не выносил, мог потом неделю не разговаривать и смотреть волком. А уж сегодня — тем более, потому что сегодня Лёшка был в праве своём — от души развлечься с Пашкой Грибом, тоже глазеющим сейчас на кофейную банку.

Гриб этот поселился в их доме недавно. Был он года на два их, двенадцатилетних, постарше и был, кажется, изрядная сволочь. Нынешним утром что-то они с Лёшкой не поделили — Андрей при этом не присутствовал, но опухшую Лёшкину скулу вполне оценил. Не синяк, нет, но без разницы! Лёшка остановил его: "Не дёргайся, Дрейчик, я вечером разберусь. Потерпи; ладно?" Андрей немедленно заподозрил нехорошее. Так оно и вышло.

— Огонь уже холодный, — сказал Лёшка. — Я могу прикоснуться к нему и не обожгусь.

Его пальцы коснулись верхушки ровного пламени, окунулись в огонь, и Андрей напрягся, понимая, что предчувствия его оправдываются.

— Дотроньтесь… — предложил Лёшка. — Он похож на ягоды… Даже запах. Запах клубники…

Жора выпростал из подмышки руку и поднёс к банке. Пламя отчётливо хрустнуло, обхватывая его ладонь. Андрей сам едва удержался, с ужасом наблюдая, как пацаны, мешая друг другу, лезут в огонь. Искушение присоединиться было великим — почти невыносимым, но Лёшка предупредил его, сказал, чтобы не смел огня касаться.

Сам Лёшка улыбался, глядя на Гриба, который отталкивал Жору и бормотал — сначала тихо, а потом уже в голос стал выкрикивать:

— Клубника, хрен! Я люблю клубнику!

— Оставь Грибу! — скомандовал Лёшка, и Жора мгновенно отодвинулся. А Гриб принялся загребать огонь и тащить пальцы в рот, видно, ел клубнику горстями. Андрей отвернулся, а Лёшка встал и сказал нормальным уже голосом:

— Пошли, парни, чего мешаться. Эй, Гриб!

— Отвали! — сказал Гриб, продолжая своё занятие.

— Ты хоть ртом не хватай. Надо культурно.

— Катись ты! — сказал Гриб и нагнулся над банкой.

— Лёх, может не надо… — начал было Андрей.

— Ничего, — сказал Лёшка. — Пусть кушает. Идём. Жора! Аллес!

Жора дёрнулся — включился — и ойкнул, оглядывая пальцы, а Лёшка быстро взял его за руку:

— Покажи-ка… Да нет, нестрашно.

— Это чего было? — потрясённо спросил Жора.

— Больно? — спросил Лёшка.

— Немножко если, — сказал Жора. — Ну ты даёшь! Я ничё не чувствовал даже! Ну ты вообще! А этот чего? Чего это он делает?!

— Да дебил, — сказал Лёшка. — Я ж сказал — потрогайте, а он гляди чего делает! Сдурел!

Жора бросился оттаскивать Гриба от банки, Гриб вырывался, отмахивался и начал, наконец, драться. Тогда Лёшка носком ботинка опрокинул банку. Пламя потухло. Тут же утих и Гриб, и тут же его достало тоже, он зашипел, запрыгал и потрясённо на Лёшку уставился.

— Ты! Ты!.. Хрен! Ты чё сделал, хрен?!..

— Понравилось? — спросил Лёшка.

— Ты чё! — сказал Гриб. Было уже совсем темно, и что там у него с руками и губами, Андрей не видел. Жора, восхищённый "фокусом" и обжёгшийся, видно, несильно, попытался Лёшку загородить. Но Лёшка отстранил его и шагнул к Грибу.

— Может, ещё разок? Хочешь?

— Да я тебя разотру! — сказал Гриб, пятясь от него и держа руки перед собой — точный зайчик из мультфильма. — Разотру же…

— Да мой ты хороший, — сказал Лёшка. — Не вышло из тебя саламандры.

— Ёкнутый! Пацаны, он ёкнутый, что ли?..

Лёшка хлопнул его по плечу и сказал:

— Вали домой. Давай! Намазаться не забудь чем-нибудь.

И Гриб побежал — сначала задом, едва не упал, потом повернулся, наконец, и рванул со всей силы.

Когда они отделались, наконец, от Жоры, требовавшего продолжения банкета, Андрей всё же сказал:

— Зря ты так. Я бы ему хавчик начистил, да и всё…

— Не, Дрейчик… Это скучно.

— А Жорик не обжёгся?

— Чуть-чуть только.

Они подошли к подъезду, и в свете лампочки под козырьком Андрей увидел, что Лёшка бледный, такой бледный, будто мелом его измазали.

— Эй, ты чего?!

— Подожди, — сказал Лёшка и побежал в кусты. В кустах его стошнило, и Андрей кинулся следом, схватил за плечи:

— Тебе плохо, да?!

— Не видишь, что ли! — огрызнулся Лёшка, вытирая рот. — А не делай гадости… Да, Дрейчик? — Он сплюнул и присел на корточки. — Да?

— Почему, — сказал неловко Андрей. — Он же первый начал.

— Жорик теперь достанет, — сказал Лёшка. — Здорово вышло, да?

Андрей присел рядом и увидел, что Лёшка плачет.

— Ты чего?!

— Здорово, да? — сказал Лёшка. — Класс.

— Класс, — подтвердил Андрей.

— Вынеси водички, — сказал Лёшка. — Умыться надо.

Андрей побежал домой и в ванной, сунув под кран молочную бутылку, опёрся локтем на раковину, закрыл глаза, отгоняя подступивший внезапно страх — за Лёшку, наверное… Но раздумывать над этим он не стал, наполнил бутылку и понёсся вниз.

У подъезда уже никого не было. Андрей завертел головой, и тут его окликнули — сверху.

— Дрейчик, — сказал с балкона своей квартиры Лёшка. — Я тут.

— Ага, — сказал Андрей и поставил бутылку на лавочку.

— До завтра, ладно?

— Ага, давай.

И Лёшка ушёл с балкона, а Андрей ещё довольно долго сидел у подъезда, перебирая в памяти детали сегодняшнего "развлечения". Он чувствовал себя весьма неуютно: скучно там или нескучно, а всё-таки лучше было морду набить… И Лёхе бы плохо не стало…

Но ни тогда, ни раньше, ни позже он ни разу не задумался, как получались у Лёшки подобные штучки. Никто не задумывался. Привыкли, может. Наверное, просто привыкли…

Глава 2 (Никита)

Щекотливое положение

(легко превращающееся в проблему, если кусочек сыра гуляет без мышеловки)

— Значит, шантаж, — сказал Корней.

— Шантаж, — сказал герцог. — Собственной персоной. А что прикажете делать

маленькому человеку, когда в его дом вламываются вооружённые громилы?

Терпеть, приспосабливаться, чтобы улучить соответствующий момент…

М. Успенский. "Змеиное молоко"

1

Воскресная ночь, осыпавшая Андрея Карцева подарками и надеждами, с великим сыщиком повела себя в точности наоборот. Оно и понятно: сование носа в чужие дела, даже из высокогуманных соображений, — занятие скользкое и наказуемое. Особенно ежели пренебречь дельными советами и предложенной защитой.

Впрочем, советчик и защитник тоже оказался не на высоте.

Не стоит винить господина Демурова в непредусмотрительности: с его точки зрения ничего действительно дурного с великим сыщиком не могло произойти по определению. Тем более — с хитрою штучкой, прицепленной на карман рубашки. Её защитные функции были весьма специфичны: штучка служила капканом. Лучший способ защиты — нападение. Обидчик сыщика будет пойман на месте преступления в цепкие, безотказные сети. Обидчик сыщика локти себе искусает! И славно, ах, как же это славно!..

Никогда не торжествуйте победу загодя, господа, — дурная примета!

Господин Демуров, боевой маг запредельного уровня, бывший рейнджер, блестящий педагог, собаку съевший на воспитании эксклюзивных подростков, провёл воскресную ночь в интернатском холле, читая роман Бенаквисты. Попивал сухое вино, грыз сухарики и ведать не ведал, что совершенно напрасно уповает на благоразумие своего юного партнёра. И на старуху бывает проруха! Капкан господина Демурова ожидал жертву на кустике около городского стадиона.

Великий сыщик слегка завидовал кустику: кустик был как никогда раньше ограждён от неприятностей и обид — в отличие от самого сыщика. Что делать! Любой уважающий себя детектив должен ставить во главу угла не собственную безопасность, а интересы клиентов.

Но не скроем от благосклонного читателя правды: свобода действий занадобилась великому сыщику отнюдь не для расследования.

Великий сыщик полагал свою работу законченной.

Его клиенты не нуждались более в услугах детектива. Для того чтобы поставить в деле точку, требовались адвокат, прокурор и судья. А детектив, завершивший следствие, должен вызвать полицию и поставить в известность клиентов. Что же касается щекотливого положения гимназийских магов, так это, в конце концов, их личные трудности.

О полиции в данном случае и речи не шло, а вот оповестить клиентов труда не составляло. И сделать это следовало ещё два дня назад. Рассказать всё Андрею — и немедленно свернуть детективную деятельность! Не морочить голову куратору — раз! Не заниматься подслушиванием — два! Не подвергать друзей опасностям общения с незнакомой ведьмой — три!

Интересы клиентов! Честь профессии! Долг дружбы! Но, судари мои! Вспомните Шерлока Холмса, впадавшего в депрессию после раскрытия преступления. Скрипка и наркотики — что ещё остаётся гениальному мозгу, лишённому повода для игры ума? Грустно, судари мои, тяжко!..

"А не тяжко ли кусочку сыра гулять без мышеловки?" — ехидно вопрошало благоразумие. Никита не брался спорить с благоразумием, но сильно подозревал, что талисманчик — не только мышеловка, но и средство надзора. Стало быть, все разговоры будут отслежены, а по нужде — прерваны. В белкино подхвостье такую защиту! Сыщик намеревался изложить результаты своих трудов именно сегодняшней ночью. После эффектного появления, с известной долей небрежности, принять восторги, отклонить благодарности… Помимо эффекта смертельно хотелось присутствовать на частном уроке колдовства. Пусть даже в качестве наблюдателя. Когда-то ещё подвернётся!

И сыщик шагал по ночному городу, обдумывая эффекты и практически не прячась от клиентов. Клиенты не заметили бы сыщика и в двух шагах от себя — очень уж были заняты друг другом. Только миновав стадион, Андрей отвлёкся от поминутных поцелуев и озаботился дальнейшей дорогой. Заботы были вполне понятны: основного Ольгиного ориентира — вокзала — внизу не наблюдалось вовсе. Ни стеклянного купола, ни часов на нём — ничего и отдалённо подобного. Домики в окружении ухоженной южной зелени, ленивые флюгера на крышах — мирный, симпатичный городской пейзажик без следа поездов и рельсов.

Клубочек, вытащенный Ольгой из кармана, уверенно заскакал по вымощенным плиткой ступеням. Клиенты потопали за ним. Сыщик спускался следом, накапливая по дороге абсолютно не пригодную для дела информацию. Выяснилось, что:

1) отсутствие вокзала — всего лишь обман зрения;

2) было бы неплохо, окажись иллюзией все эти гнусные домишки, ведь ни пляжа, ни турбазы, как и не Волжский;

3) домишки милые — куда лучше дурацких дач;

4) колдунья непременно окажется вампиром с клыками;

5) бояться вампиров — чертовски глупо, а трусливые зануды могут отправляться домой.

На этом пункте клиенты надулись и замолчали, а сыщик облегчённо вздохнул.

Клубочек тем временем спрыгнул с лестницы и свернул в первый же проулочек. Не вызывало сомнений, что смотали его руки, смастерившие Ольгиного тигра. Клубок катился зигзагами, обнюхивая по дороге кусты и деревья, резво вилял светящимся сиреневым хвостиком, подскакивал на месте, поджидая отстававших хозяев: в точности молодой пёс на прогулке. Прогулка заняла около получаса. Выбравшись на небольшую площадь с кипарисом и лавочками, клубок вспыхнул и рассыпался горсточкой искр. Сделал дело — гуляй смело!

— Вот он, вокзал, — сказал Андрей. — Однако…

— Куда бы ему деться, — сказала Ольга. — Это он на ночь уменьшается.

— Из экономии места и электроэнергии, — сказал Андрей.

Крошечный домишко, обретавшийся на растресканной платформе, на вокзал совсем не тянул. Диспетчерская на последней остановке трамвая, не более. Но под козырьком горела тусклая лампочка и светилось окошко с распахнутыми ставенками — да, конечно, здесь продают билеты и ночью. Билеты на специальные рейсы ковров-самолётов, следующих до острова Масганапханабури, далёкого волшебного острова, на котором…

— А куда теперь? — спросил Андрей, и ковры-самолёты растаяли в темноте за платформой. — Проводник твой сгинул…

— Отсюда я и сама найду.

До салона госпожи ведьмы оказалось два шага. Одноэтажный коттеджик с дракончиком на высоком шпиле, витринные окна — очень, очень удобные для следственных нужд! Подождав, пока за клиентами закроется дверь, сыщик залез на низкий подоконник, соблюдая все возможные предосторожности. Он сильно опасался сигнализации — не обычной, а магической. К примеру, прилипнуть намертво к стеклу под издевательское уханье филина — экий выйдет конфуз!

Конфуз таки вышел — правда, несколько иного рода. Ах, господа, умереть от скуки детективу не светит! Вот быть стащенным за штаны с чужого окошка — это всегда пожалуйста! Так что испытать на себе прелести магической сигнализации (имевшей, к слову, место) Никита попросту не успел.

— Ой… — прошептал он, обнаружив себя прижатым к газончику тяжёлыми лапами. — Собака…

— В-вау, — согласился обладатель лап и улыбнулся сыщику во всю пасть. На собаку он походил мало. Огромадный серый волчина. Вот тебе — сигнализация…

— Собачка… Хорошая собачка, — льстиво сказал сыщик. — Красавец! Можно, я тебя поглажу?

— В-вау, — согласился волчина, и сыщик осторожно дотронулся до стоящей на груди мохнатой лапы.

— Хороший пёсик, хороший… А где твой хозяин? Ты один гуляешь?

— В-вау, — согласился волчина и лизнул сыщику пальцы.

— Славный пёсик, — сказал сыщик, приободрившись, и провёл ладонью по густой шерсти. — Какой ты славный…

— В-вау, — согласился волчина и подмигнул сыщику недобрым зелёным глазом.

— Славный пёсик, умница… Дай-ка я встану, мой хороший…

— Ещё чего! — внятно сказал волчина. Сыщик даже удивиться не успел: волчья морда, наклонившись, дыхнула горячим смрадом, закачалась и расплылась.

Некоторое время волчина присматривался к обмякшему мальчишке, а убедившись, что наркоз сработал, переступил на травку, закинул сыщика себе на спину и потрусил прочь от салона. Тащить мальчишку, пребывая в волчьем облике, было неудобно, но приказ есть приказ.

Волчине, который был волчиной первый раз в жизни, нисколько не улыбалось менять обличье под носом хозяина. Большое спасибо, до сих пор хвост как не родной. За углом перекинемся, ничего страшного.

2

Первой эмоцией очнувшегося сыщика был жгучий стыд: доигрался. Добыл себе повод для игры ума. Шерлок Холмс со своим кокаином просто отдыхает.

Но, попавши в плен, заниматься самобичеванием бессмысленно и несвоевременно. Поэтому сыщик приподнял ресницы и попытался оценить положение. Где он находится — это раз. Есть ли у него компания — это два. Сколько отсюда выходов — это три… На счёте "четыре" сыщик уразумел, что прикован цепями к стене, покрылся холодным потом и сбился со счёта.

Стена обреталась в некоем пространстве, и пространство это понятия не имело о привычных законах природы. Наличествовали в пространстве странные предметы, в других условиях, очевидно, имевшие быть заурядной кабинетной мебелью. Грани предметов мерцали ядовитою зеленью. Над предметами мерно и косо качался маятник, уходя стержнем в никуда. С оптикой дело обстояло ещё хуже: словно в негатив попал. Или на планету под лучами чёрного солнца — только самой планеты видно не было. Чёрный свет заливал пространство кромешной темнотой, и в темноте висела обстановка профессорского кабинета с единственной стеной неизвестных размеров.

По чёрной-чёрной дороге к чёрной-чёрной стене ехала чёрная-чёрная машина, в чёрной-чёрной машине сидели чёрные-чёрные люди, замышляя чёрные-чёрные дела… И у чёрной-чёрной стены вылез из чёрной-чёрной машины чёрный-чёрный человек и сожрал маленького глупенького сыщика чёрными-чёрными зубами.

"Вот теперь я попал, — подумал сыщик. — Вот это я попал! Вот вам, сопливым детективам, край мира — чем не он?.. Без паники, только без паники. Фёдор Аркадьевич, дорогой, любимый, вытащите меня отсюда, я с вашим талисманом спать буду, и есть, и в туалет ходить, и… Мама, мамочка моя!!!"

Не потеряв ни секунды на дальнейшую оценку ситуации, сыщик раскрыл рот и повторил эксперимент, проведённый в Блюде. Акустика на краю мира оказалась даже круче, чем в старикашкином доме: имя Никитиного куратора понеслось во все стороны, отдалось эхом от камней за спиною и ударило в диск маятника. Маятник замер, отчётливо скрипнул и закачался снова, а голос сыщика бесследно сгинул во тьме. Вместе с экспериментом.

— Очнулись, Никита Александрович?

Один из предметов обстановки сдвинулся с места, развернулся и замер перед сыщиком, принявши облик обычного мягкого кресла. В кресле, нога на ногу, сидел чёрный-чёрный человек.

Без маски — и совершенно незнакомый на лицо. Без перчаток — по локоть обнажённые руки сплошь покрыты татуировкой. Без плаща — на тёмной футболке увлечённо выкусывал себе между когтями милашка-дракон, кося на сыщика живым светящимся глазом. Без плаща, без перчаток, без маски перед Никитой сидел враг его клиентов — в личине, но, несомненно, собственною персоной.

Тот, с кем встречалась за Дворцом пионеров Ольга.

Начальник мерзкого старикашки из Блюда.

Потенциальная жертва капкана господина Демурова и объект охоты великого сыщика.

Коллега гимназийских магов, который по долгу службы не посмеет обидеть всерьёз.

Свой, родной и нестрашный, хоть и сволочь.

Свой, родной и нестрашный смотрел на сыщика в упор и крутил в пальцах тонкую оперённую палочку. Дротик для игры в "дартс".

— Слышу, что очнулись… Оп-с!

Он метнул дротик, и Никита зажмурился. Дротик без труда воткнулся в камень и завибрировал, щекоча пёрышком ухо.

— Страшно? — участливо спросил враг. — Как у вас с контролем мочевого пузыря? Вижу, вижу, что отлично… Вы просто чудо какое-то, дорогой мой! Хоть мы с вами и супротивники, не могу не отдать должное! Оп-с!

Второй дротик задрожал около шеи — и задел.

— Скотина, — сказал сыщик.

— Хвала богам! — весело сказал враг. — Я уж начал думать, что изловил какого-то зомби! Вот только дерзить не советую. Я, знаете ли, с большим трудом удерживаю естественное желание использовать ваше горло в качестве центра мишени. Да и кричать не стоит. Толку не будет, а с нервами у меня погано. Рука вот дрогнет… Оп-с!

Дротик подлетел к лицу — очень неторопливо — черканул по виску и завис в воздухе. По щеке поползло горячее и мокрое.

— Оу! — сказал враг. — В семёрочку!

"На испуг берёте, гражданин подследственный?! А я вот вам подыграю — и глянем, что будет…"

— Не надо, — сказал сыщик, шмыгая носом. — Вы меня, наверное, с кем-то спутали, — сказал он, всхлипывая. — Вы тот волк, да? Отпустите меня, пожалуйста, я же вам ничего не сделал!

И Никита разревелся — сказать честно, без труда. Раз плюнуть было разреветься в такой ситуации.

— Достаточно, — сказал враг спустя пару минут. — Хватит, говорю! Я удовлетворён вашим фарисейским раскаянием. Вы меня слышите, или стрелочку метнуть?

— Не надо… Отвяжите меня, пожалуйста.

— Даже не знаю, — с сомнением сказал враг. — Так вы хорошо висите, просто душа радуется. А что, руки затекли?

— Ужасно, — сказал сыщик сквозь слёзы. — Отвяжите, я же не убегу!

— Да я бы не удивился, — сказал враг. — С вашими-то способностями…

Неведомая сила крутанула сыщика в воздухе и шмякнула в кресло, а враг уселся на подлокотник — но не как Демуров минувшим вечером, а поставивши ногу на сидение и лишив тем сыщика возможности подняться.

— Вы меня украли, да? — спросил Никита, опомнившись. — Вам выкуп нужен? Я учусь в гимназии, и за меня обязательно заплатят, если вы меня не обидите. Понимаете, мои учителя…

— Это вы со страху чушь несёте или за дурака меня держите? — осведомился враг.

— Да что вы! Конечно, страшно…

— Ой ли, Никита Александрович? Оставьте уж роль дитяти неразумного. Я ведь с вами беседую единственно из искреннего уважения, можете себе представить? Вы за мной шпионите чуть не месяц, а на глаза попались благодаря случайному стечению обстоятельств. Даже зная, какие таланты пестуются в стенах вашей альма-матер, я готов рукоплескать! Браво, господин гимназист! Далеко пойдёте!

— Спасибо, — сказал сыщик. — Мне уже говорили.

— Я наблюдал за вами в доме моего старого сослуживца и по сию пору не могу придти в себя от восхищения. Немыслимое для вашего возраста самообладание! Конечно, следовало отправить вас домой в первый же час. Но мною владело любопытство.

— Сослуживец — это тот… дедушка? — спросил сыщик. — А где вы с ним служили? Мой куратор вот с ним тоже…

— Дела давно минувших дней, — сказал враг. — Преданья старины суровой. Твёрдость принципов, дружба на века, ясность пути… Что уж там теперь!..

Он махнул рукой и соскочил с подлокотника.

— Выпить хотите?

— Водички, — сказал сыщик, поджав под себя ноги и не отводя глаз от ботинок врага. Ботинки легко ступали по чёрной пустоте; далеко под ними мерцали зелёненькие точечки — а может, отражались в зеркальном полу подсвеченные абрисы мебели. В любом случае ходить по этому полу желания не возникало. Очень качественная иллюзия — если иллюзия! — бездны. А уж цепи с браслетами-наручниками иллюзией точно не были. Пыточная камера в средневековом подземелье…

"Его бы, гада, так подвесить! Интересно, коллеги-то про такие его замашки знают? А ведь вряд ли знают! И если я отсюда не выйду — то никогда не узнают, — понял Никита и покрылся холодным потом вторично. — Получается, что не выйду, — зачем ему так рисковать?! Да нет, не может быть! Память сотрёт мне — и всех делов…"

— Что-то вы в лице переменились, — сказал враг, не оборачиваясь. — Дурные мысли? Умоляю, дорогой мой, только не пытайтесь меня покинуть! До таких подвигов вы ещё не доросли. А последствия могут выйти самые неприятные. При всём моём к вам уважении.

Сыщик осторожно перегнулся через подлокотник, разглядывая бездну. Покинуть — ха! Однако его тут высоко ставят! Хоть убейте — ну нету же пола!

Зазвенело стекло и полилась, булькая, жидкость. Враг вернулся к креслу, подал пленнику узкий стакан и приподнял второй:

— Ваше здоровье, Никита Александрович.

Сыщик понюхал предложенное: кажется, вино.

— Спасибо, — сказал он. — Но лучше бы воды. Или кофе.

— Желание гостя — закон, — согласился враг, и Никитин стакан мгновенно стал горячим. — С сахаром?

— Если можно.

— Вам, кажется, мой дизайн не по вкусу? — спросил враг. Он стоял, опершись локтем на воздух, в расслабленной позе: неспешный разговор во время фуршета. Сыщик присмотрелся поверх стакана: ни фига не на воздух. Полка какая-то, что ли… Момент, кстати, прямо на заказ: ногой в пах, стаканом по башке — и, небрежно поигрывая непригодившимся пистолетом, покинуть завоёванную территорию, пренебрегая трофеями, но собравши улики… Ага.

— Почему же, — сказал сыщик, отгоняя сладкое видение. — Только не очень уютно.

— Вы, друг мой, по молодости лет ни черта в уюте не смыслите, — сказал враг. — Тени во тьме придают отдыху привкус вселенского одиночества, без которого по большому счёту мы пребываем в вечной суете сует. Вы не задумывались над этим? Порою хочется именно безмерной пустоты — на множество миль вокруг…

Сыщик представил себе множество миль чёрной бездны — и маятник над головой, угрожающий сорваться в любую минуту, причём именно на голову.

"Обалденный отдых. Вот тут меня и оставят — и благо, если на кресле!"

— Пол очень хорошо сделан, — похвалил он. — Зеркальный, да?

— Теоретически, — сказал враг и рассмеялся. — Что, действительно страшно? Вы, как будущий маг, оценить бы должны и проникнуться. Привыкайте, господин гимназист, к изыскам профессии! Это в гимназии вашей прямо-таки тепличные условия, а на деле… Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся, пожалуй, к нашим баранам.

— Чего вы от меня хотите?

— Для начала принести свои извинения. Сожалею, Никита Александрович, что так с вами обошёлся, но приглашение в гости вы вряд ли бы приняли, верно? Право, я хотел бы встретиться с вами по обоюдному согласию.

"Так это вы меня за дурачка держите, господин мой учитель! Нет уж. Сами сказали — роль неразумного дитяти мне ни к чему. Не будем терять ваше искреннее уважение — глядишь, и пригодится…"

— Я вообще-то в гимназии учиться сразу согласился, — сообщил сыщик. — По-моему, это и есть обоюдное согласие. Да и встречаемся мы с вами каждый день.

И над бездной повисла пауза.

— Оу, — сказал, наконец, враг. — Даже так! Вот где кроется причина столь потрясающего самообладания! Решили, что я ваш преподаватель?

— Я не собираюсь раскрывать ваше инкогнито, — поспешно сказал сыщик.

— Моё инкогнито!.. Недурно, очень недурно! Признаюсь честно — вы недалеки от истины! Я действительно работал в гимназии и не нахожу поводов эту деталь биографии скрывать. Длинная была деталь и немаловажная. Но вот в настоящем времени… — Враг развёл руками. — Увы, мой милый комиссар Мэгре! Ваши подозрения беспочвенны.

— Как скажете, — великодушно согласился сыщик. — Я вас даже здесь по имени не называю. У меня и в мыслях нет про вас рассказывать! Я бы давно мог обратиться в вашу попечительскую комиссию…

— Коллегию, — поправил враг.

— Да. Коллегию. Но я ведь этого не сделал и не собираюсь. Я прекрасно понимаю, что такие вещи не должны быть известны за пределами гимназии. Мне просто самому было интересно, смогу ли я вас вычислить. Ну, я и смог.

Враг вытащил из тьмы стул и уселся на него верхом, облокотившись на гнутую спинку.

— Промашка вышла, дружок, — сочувственно сказал он. — Я не ваш куратор. А также не ваш директор и не сухарь Шелтон. И не очаровательная ведьма-лингвистка… экое сочетаньице, однако! Тьфу!.. Ну, и так далее. Так что можете начинать меня бояться.

— Спасибо.

— Расположен к услугам. А скажите-ка, господин Демуров не иначе как в курсе? Не разнос же он вам устраивал на пороге моего Блюдца! О статусе моём беседовали, признайтесь?

— Все в курсе, разве нет? У вас такой дружный коллектив! Вы, наверное, все вместе служили, да?

— Почти, — сказал враг. — И что же, Фарид подтвердил ваши домыслы? Вижу, что подтвердил… Любопытный поворот! Как же он вас выпустил, узнав, чем вы занимаетесь, в ум не возьму!

— Он мне талисман защитный дал, — сказал Никита. — Вы его просто не видите. Но если вы мне действительный вред причините…

— Да нет на вас талисманов. Сумел бы я в таком разе вас тронуть! Впрочем…

Враг протянул к сыщику раскрытую ладонь; минуту спустя его пальцы сжались в кулак и тут же расслабились.

— Забавно… Сняли цацку, господин гимназист? На таланты понадеялись? Да и чего меня опасаться, родного и близкого! Ох, молоды вы, друг мой, наивны… Мне будет весьма приятно развеять ваши иллюзии. Обидно, в самом-то деле, когда на тебя овечью шкурку без спросу навешивают! — пожаловался враг. — Что он вам сказал-то, драгоценный мой бывший коллега? На старую дружбу налегал?

— В том числе, — кивнул сыщик.

— Прелестно. И кто же, скажите на милость, позволил бы гимназийскому преподавателю такие делишки проворачивать? Голову бы откусили, невзирая на былые заслуги вкупе со старою дружбой! А уж уволили бы как минимум, будь эдакий кадр хоть самим директором гимназии. Что вы!.. Они, собственно, меня и уволили в своё время. Чудом цел остался после такого увольнения… Ваши разлюбезные учителя шуток не шутят, уж поверьте моему опыту. Ну да я не в обиде. Независимость дороже, я уж о прочем не говорю…

— Вы хотите сказать, что Демуров меня обманул? Зачем? Вы же сами сказали — он бы меня просто не выпустил тогда! Он же за меня отвечает!

Враг улыбался, и улыбка его была полна сожаления и сострадания.

— Я с удовольствием объясню, зачем Фариду понадобилось оставлять вас в заблуждении. А также, каким именно талисманом он вас снабдил.

— Я знаю, каким. Он должен был сработать по принципу мышеловки. Плюс маячок.

— Мышеловка! Ках цирсшмей!.. А вы, стало быть, при ней колбасным хвостиком? Отменная сказочка! Так вот, дорогой мой комиссар, это и впрямь был маячок — но в точности наоборот. Будь он при вас, нашего знакомства не случилось бы ни в каком случае. Ноги бы я сбил в поисках господина сыщика! Уж на такие штучки ваш куратор большой мастер. Он хотел вас из-под удара вывести, да вот оскандалился. Но рассчитано блестяще! Вы ему на руку сыграли своей ошибкой. Миленько вышло — коллега, мерзавец такой, развлекается, а мы ему по-тихому, по-домашнему крылышки пообломаем. Так?

— Разумеется, вы хотите изложить мне другую версию, — сказал сыщик, но снисходительный тон ему удался плохо. Что-то было не так. Что-то он пропустил. Сыграл на руку…

— Я хочу, чтобы вы мне пояснили, отчего господин Демуров не предложил защитного талисмана Андрею Карцеву. Своему подопечному — такому же, как вы. Не задумывались?

Вот оно.

— Вам не приходило в голову, что мы с вашим куратором просто-напросто договорились? М-м? По старой дружбе.

"Оградить лично вас от чужих неприятностей я вполне способен". — "А Карцева не можете?" — "Нет, Никита. Не могу. Только косвенно…"

— То есть как — договорились?..

— Дорого, — сказал враг. — Вы, Никита Александрович, и представить не можете, насколько дорого. У Фарида цены — антиквары в сторонке курят. А уж торговаться с ним — легче головою об стенку…

— Врёте вы всё, — сказал сыщик. — Не может такого быть!

Враг смотрел на него, склонив набок голову и убрав улыбку.

— Он же за нас отвечает! Он же… Чего вы вообще к нам привязались? К Карцеву? Что он вам сделал-то?!

— Что сделал? — переспросил враг, и спинка стула жалобно заскрипела, стиснутая татуированной рукой. Нарисованный дракон навис над сыщиком, оскалил пасть, а лицо его хозяина стало маской.

Маской монстра. Ледяным ликом демона. Трещина рта, провалы глаз, кривая тень носа — и чёрная бездна под креслом показалась Никите родной и тёплой.

— Ты просто не в курсе, дружок. С Андрюшей Карцевым у меня счёты. Большие счёты. И я намерен их свести. А ваш куратор не намерен в это вмешиваться. Duobus litigantibus, tertius gaudet, мой мальчик. У тебя с латынью как? Переведёшь, или помочь?

— Двое дерутся, третий радуется… — пролепетал Никита, вжимаясь в кресло.

— Умница, — сказал враг, и ледяная маска пропала бесследно. — А знаешь что, славный мой сыщик? Пожалуй, я тебя отпущу. Снизойду к проблемам старинного друга…

— Вы серьёзно?

— Вполне, — кивнул враг, усаживаясь снова. Дракон на его груди разочарованно клацнул сотней зубов и продолжил выкусываться.

— Но если я расскажу?..

— Хочешь, чтобы тебе Фарид рот заткнул? — ухмыльнулся враг. — Не советую, мой комиссар. Весьма не советую!

— А вы меня у него купите…

— Не выйдет, — с сожалением сказал враг. — Второй раз никак не выйдет. Если только шантажом тебя взять, без посредников… Пригрозить убийством лучшего друга, туда-сюда… Очень бы мне пригодилась своя овца в стаде юных магов. Не в обиду, господин гимназист.

— Да какие обиды, — вздохнул сыщик. — Я сам виноват.

— В точности так. Другой раз не полезешь в ощип без доспеха.

— Я постараюсь, — сказал сыщик. — Но раз я уже здесь, может быть, без шантажа обойдёмся?

— То есть?

— Я вообще-то с господином Демуровым партнёрство на днях заключил. Теперь думаю разорвать. Мы с ним вместе не служили, так что…

— И что же, Никита Александрович, — решили мне партнёрство предложить? — мягко спросил враг. — Я вас правильно услышал?

— Ну да, — сказал сыщик.

— И ведь не врёшь! — с недоумением возгласил враг. — Занятный же народ нынче в вашей гимназии!..

— Только вы меня тоже поймите правильно, — заторопился сыщик. — Я Андрею Карцеву ничего плохого делать не буду. Я не знаю, что у вас с ним вышло, но он мой друг, и я не могу. Я, наоборот, хотел вас попросить…

— С Андреем Карцевым я разберусь лично, и говорить об этом мы не станем. А вот скажи-ка мне, дружочек, что, если я тебя попрошу учителям твоим нагадить?

— Так Хэллоуин — это ваша работа?! — осенило сыщика. — Здорово! Вот здорово!

— Мелочёвка, — сказал враг. — Стал бы я!.. Нет, мы с тобой завернём иначе.

— Когда?

— Попозже. Недельку-другую следует выждать, — сказал враг и поднялся. — Так! А не выпить ли нам, господин мой партнёр? Спирта, я думаю!

И возник спирт в высоких фужерах. И загорелся пламенем. И обжёг нос, а враг вернул на место отдёрнувшуюся руку.

— Спокойно, мой комиссар. Фарид тебя этому не научит. Позволь-ка мне. Короткий вдох… Ты маг — и очень хороший. Длинный выдох на огонь… Поехали! Браво, дружок! Я знал, что не ошибаюсь.

— А если бы ошиблись? — спросил сыщик и спустил с кресла ноги. Огонь был сладким, был крепким — и даже не пах спиртом. Словно энергию какую-то выпил.

— Стало быть, туда и дорога. За встречу, мой засланный казачок, — сказал враг, салютуя фужером.

— Я не засланный! — запротестовал сыщик.

— Увидим. Твой куратор тоже не лыком шит…

— Да до белки мне его лыко! — фыркнул сыщик и встал. Пол был. Это всё-таки был пол — или он умеет ходить по безднам?!

— Эк повело мага… — сказал враг.

— Нормально, — уверил сыщик. — А скажите, зачем этот маятник? Там часы наверху? Давайте ещё по глоточку, и вы мне расскажете. Расскажете?

Теперь фужер не был полон — пламя начиналось с середины.

— Короткий вдох… — подсказал враг.

— Сам. — Сыщик поднёс огонь ко рту. Плёвое дело. — Я теперь сам умею.

"А чего я точно умею — так это договариваться с крутыми магами. Ведь ни слова не соврал! Видали?! А дружеская пирушка — это видали?! В белкино брюхо я ваше лыко клал, господа маги, — ясно?! Наливайте, дяденька!"

3

К четырём часам утра роман Бенаквисты подходил к концу. Роман был великолепен — великолепен настолько, что раскрывшаяся дверь не заставила господина Демурова оторваться от книги. Чтобы дойти до единственного зажжённого светильника, мальчику потребуется полторы минуты. Полторы минуты — полторы страницы… Но вместе с мальчиком в холл вплыл запах.

— Доброй ночи, господин учитель. Я вам, кажется, помешал?

Знакомый запах. Неуместный запах. Невозможный!

— Разумеется, нет, — сказал Демуров, захлопывая книгу и поднимаясь навстречу. — Доброй ночи, сударь.

Немыслимо! В-вашу хлябь! Рыжий спирт!..

— Но, признаться, я зачитался. Тонино Бенаквиста, рекомендую!

— А, Бенаквиста, — сказал мальчик. — Я только "Сагу" читал.

Блестящий педагог, съевший собаку на воспитании эксклюзивных подростков, смотрел на него с приветливым вниманием и мысленно обзывал себя последними словами. Увидел он всё и сразу: обыденный ночной моцион не прошёл великому детективу даром. И дело было даже не в характерном запахе. И не в запекшейся на щеке крови было дело, и не в отсутствии на рубашке капли-капкана. Великий детектив побывал в гостях. И в гостях этих с ним поговорили. "Коллега накрутил мне хвост в искусстве риторики. Хар-цеш!.. Намертво надо было каплю цеплять, сигналку на срыв ставить, а не о свободе личности печься, ид-диот!.."

— Я вас слушаю, Никита, — сказал он обычным тоном. — Но для начала давайте вашу рану обработаем, — предложил он в меру тревожно. — Позвольте-ка взглянуть…

— Царапина, — сказал мальчик. — Вовремя увернулся, на самом деле. Говорят, лучшее средство от гоблинского когтя — это подорожник с кладбища. У вас есть?

— Простите?..

— Ну которые все такие облезлые — это же гоблины? Так что у меня для вас новая информация, Фёдор Аркадьевич. Они тут стаями бегают — я еле ноги унёс!

— Я впечатлён, — мягко сказал куратор. — С удовольствием послушаю вашу историю. Но сейчас четыре утра, Никита. Давайте отыщем более подходящее время для фантазий, хорошо? Я вот вещицы своей на вас не вижу… Вы же не станете говорить, что её сорвали гоблины?

— Ничего не гоблины. Я сам снял.

— Вы меня разочаровываете, сударь. Мы, кажется, условились…

— Да, — сказал мальчик. — Было что-то такое. Но я передумал. Посоветовался кое с кем…

— Вот как… Значит, запах мне не мерещится, господин детектив? За бутылкой советовались? Не поделитесь, с кем именно?

— А должен? Пошаговый отчёт вы в условиях не упоминали.

— Отчёта я пока и не просил, — сказал Демуров. — И запрета на спиртное не снимал. Или отказаться возможности не было?

— Была, — кивнул мальчик. — Но очень хотелось! Вас партнёры никогда не кидали, господин учитель? Карты на стол не выкладывали? Без доли риска? Интересы гимназии, типа, ля-ля — фа-фа… Дурачка из меня сделать решили? Ну так вам не повезло!

"Конечно, малыш. Зато повезло моему коллеге…"

— Умерьте-ка пыл, сударь, — сказал Демуров вслух. — Я пока не слишком вас понимаю.

— Да я уже умерил, — сказал мальчик и припечатал ладонь к столешнице. — Возьмите вашу фенечку. Не пригодилась!

Крошечный шарик сверкнул белой искоркой и перелетел в руку хозяина.

— Вижу, — сказал Демуров, убирая каплю.

— И партнёры такие мне тоже на фиг не нужны!

Великий детектив искал ссоры. Обида выливалась у него из горла, клубилась над темечком, в глазах полыхала — куда там рыжему спирту! Но ссоры не будет, малыш. С тобой — не будет. Извини…

— Слова-то выбирайте, господин детектив, — попросил куратор. — Отчего вы так уверены, что доверия не заслуживаю именно я?

— Информация — королева мира, Фёдор Аркадьевич, — сообщил мальчик.

— Но не всегда красавица, — предположил Демуров.

— Что касается вас — просто уродина!

Вырвать дорогому коллеге язык — для начала!..

— Ох, Никита Александрович! Вам, однако, в прокуроры следует податься, а не в сыщики! Суть дела не хотите мне изъяснить? Я бы адвоката себе нанял… Что случилось-то? Что вам такого про меня сказали?

— Ветерок, господин учитель! Я уж как-нибудь сам разберусь.

— Никита…

— Без адвоката! — отрезал мальчик. — Ваши оправдания мне тоже на фиг не нужны!

Бесполезно.

— Как пожелаете, достопочтенный прокурор, — сказал Демуров, разводя руками. — Не смею настаивать.

— Могу помочь напоследок! — заявил великий детектив. — Вы, конечно, крутой, но вдруг пригодится!

Пирожок с барского стола. И кто же выпекал — дорогой коллега?

— Вы эту фенечку моим клиентам прицепите — чтобы их в другое место заворачивало! Вы хоть в курсе, что они к местной ведьме за наукой бегают?

Госпожа Элис?! Вот так пирожок!

— Вам, понятное дело, наплевать, — продолжал мальчик, — но, может, хоть Олег Витальевич меры примет? Ведьма всё-таки! Мало ли что! Или он тоже Заворскую продал? Жалко, я никому не понадобился! Или мне это льстить должно? Не подскажете?

С этой тирадой ушей господина Демурова достигла вся необходимая информация. Грязная, плешивая уродина. Цеш-ш-смей!.. Удерживая порыв отвесить великому детективу пощёчину, он сунул руки в карманы брюк и отвёл глаза.

— Не подскажу. И не намерен далее выслушивать подобную галиматью. Будьте любезны избавить меня от хамских инсинуаций. Вам следует проспаться — и вы займётесь этим незамедлительно!

— Правда глаза колет, господин учитель?

— Вы меня не расслышали? Вон отсюда!

— Спокойной ночи!

А вот дверей-то по дороге нет — нечем хлопнуть. Беда, господин детектив!

Впрочем, себе оскандалившийся педагог позволил хлопнуть дверью — правда, не интернатской. Учительский коттедж сотрясся от страшного грохота, а Фёдор Аркадьевич Демуров, поднявшись на второй этаж, постоял в развилке коридоров, махнул рукою на вырывание языка и отправился восстанавливать душевное равновесие в апартаменты мадам Окстри. Шкафик с зельями, третья полка сверху, керамический флакончик. Три капли на стакан молока.

Ох, тяжела ты, шапка Макаренко! Особенно в дружном коллективе — вот уж беда так беда, право слово…

***

Великий детектив был зол, был несчастен — но не был пьян. Дружеская пирушка с очередным крутым партнёром завершилась очень быстро: крутой партнёр телепортировал чудо чудное в город, аккурат к кустику с талисманом. Руку на прощание пожал, а в питии на посошок отказал. Взрослый, он и есть взрослый! Но всё к лучшему. Случись посошок в действительности, чудо чудное было бы способно только что до постели добраться. Огненный спирт оказался весьма качественным — но и магический алкоголь выводится из организма тем же путём, что и обычный.

От алкоголя наш сыщик посильно избавился у соседнего кустика. Стошнившись странною жидкостью (более всего напомнившей внешним видом и запахом персиковый сок), он бегом побежал в гимназию. В голове слегка шумело и безумно хотелось есть, но опьянение кануло, а энергия осталась, и это было прекрасно. Детективная деятельность отнюдь не завершена. Море работы, господа мои партнёры, — в том числе, на остаток ночи!.

Намеренное хамство куратору (хотелось скандала, но Демуров не повёлся) было не более чем прологом к работе. А уж как душу согрело!.. Проводив куратора взглядом из окошка, Никита выждал ещё минут пятнадцать и покинул интернат вторично.

Дальнейшие действия великого сыщика привели бы в недоумение обоих его партнёров. Надо заметить, что никогда ещё сыщик не работал настолько качественно. Причиной качеству было не вражеское угощение, но холодная злость на всех крутых магов, вместе взятых.

"Я вам ещё покажу засланного казачка и овец в стаде — всем покажу! Мы ещё посмотрим, кто тут дурачок! Мы ещё глянем, кто тут крутой! Мы ещё докажем, что не зря книжки читали!"

И пылающие буквы на визитке: Никита Делик, агентство "Демоны сыска", патронат богини Фемиды.

Глава 3 (Ольга)

Охота на ведьм

(напрочь испорченная вмешательством егерей, ноябрьским дождём и вонючим кардамоном)

..Чужая девочка,

ведьма вредная,

то ли дурочка,

то ли странная…

Т. Бортникова

1

В окрестностях ледяного озера имела место погода, восхищавшая Александра Сергеевича Пушкина: мороз и солнце. Великий русский гений был, несомненно, прав: великолепный день! Особенно ежели любоваться им из окошка, попивая горячий кофеёк у пылающего камина.

Словом, холод был просто зверский. К одиннадцати часам утра маленькая ведьма замёрзла так, как не замерзала, кажется, никогда в жизни! И устала не меньше — потому что, пытаясь согреться, за верёвками на берег бегала галопом и вприпрыжку, а вышивку творила, совершая разнообразные ненужные телодвижения. Со стороны её действия сильно смахивали на зажигательный бразильский танец — только что без музыки.

Совершив очередную пробежку, ведьма присела на корточки у камня, прикурила, не снимая варежек (благо, хоть ветер отсутствовал!) и мрачно уставилась на плоды своих трудов.

Плоды не впечатляли: озеро было разукрашено цветными крестиками метра на два от берега, а дальше простиралось необъятное пространство голого льда. "Любопытно, какая выйдет картинка! — подумала ведьма. — Это ж ведь чего угодно можно ожидать — от порнографии до оленей с санками. А скорее всего никакой не будет картинки — ещё час повышиваю и замёрзну насмерть. Нет, надо было Флюка взять — Флюк меховой, тёплый…"

Тигриные попытки составить хозяйке компанию Ольга отмела с ходу, о чём теперь крайне сожалела.

К окончательно обельчившемуся морозу прилагались высокое небо, бескрайние снега и тишина — прямо-таки зловещая.

Полюс. Полюс чужой планеты, проткнутой осью, как эскимо палочкой (проржавевший конец оси прятался, конечно, подо льдом озера). И маленькая, но крутая ведьма — одна-одинёшенька в огромном обледеневшем мире.

Крутой ведьме было чертовски не по себе.

Единственно, лифт ситуацию спасает, кабиночка родная, изрисованная, что ж ты так далеко от берега?! Запрыгнуть бы в тебя и быстро нажать кнопочку!.. Но подобный поступок, совершённый раньше двух часов дня, однозначно расценивался бы нарушением договора.

Кабина лифта, торчащая на обрыве, казалась далёкой, нереальной и полупрозрачной. Предусмотрительная ведьма скатала из снега большой шар и подложила под дверь, опасаясь, что та захлопнется каким-нибудь случайным порывом ветра, а кабина сочтёт это сигналом и отбудет восвояси — весёленькая перспектива!

Ведьма глянула на часы, тяжко вздохнула и принялась набирать в охапку зелёные верёвки, бормоча под нос переиначенную песенку из мультика: "Раз верёвка, два верёвка, а я четвёртую беру… Пять верёвка, шесть верёвка…" Всё-таки лифт и вправду какой-то прозрачненький — словно в тумане стоит.

Она всмотрелась внимательнее и в ужасе ойкнула: кабина исчезала на глазах. Всё, абзац.

Прижимая охапку к животу, ведьма побежала к обрыву — и остановилась на полдороге, швырнув верёвки на снег. "Вот так и умирают от сердечных приступов!" — со злостью подумала она, глядя вверх.

Кабина растаяла — словно призрак в ужастике, но волноваться было, в общем, не о чем: вместо лифта на обрыве стоял враг. Вполне равнозначная замена.

Враг пнул ногой Ольгин снежный шар, и тот, скатившись с обрыва, развалился на четыре одинаковых комочка. Комочки перекинулись в зайчиков и прыснули прочь, а враг помахал ведьме и крикнул:

— Как успехи?

Ведьма, глубоко дыша и уговаривая себя расслабиться, выразительно указала на озеро. И раньше знала, что этот урод психический, чего же нервы портить? Уроды, они и на полюсе уроды.

Враг поманил её к себе, и Ольга полезла наверх, ничего хорошего не ожидая. Сейчас предъявит что-нибудь — или сделала мало, или кладёт косо. Зато она больше не одна, и это должно радовать, верно?

— Красиво, — сказал враг, протягивая ведьме руку и вытаскивая её на обрыв. — Хвалю. Можешь перекурить.

— Только что курила. Чаю бы горячего. Чертовски холодно.

— Да уж не юга, — согласился враг. — Костёр бы развела. Вон в рощице дров полно.

Деревья в рощице были словно каменные — ни веточки не отломать!

— Топор забыла, — язвительно сказала ведьма. — У вас нет с собой?

— Водка есть, — сказал враг. — Глотнёшь?

— Можно. А вы чего, проверять меня? — спросила ведьма, не решаясь поинтересоваться судьбой лифта.

— А то, — сказал враг. — Выдалась вот свободная минутка. Отойди-ка, я стол поставлю.

Уютненького кресла с подогревом он и не подумал сотворить. На снегу возникли два кованых стула с круглыми стеклянными сиденьями и такой же стол. Увидев стол, ведьма даже о морозе забыла: враг явно имел великолепный художественный вкус. Только весьма своеобразный.

Стол был настоящим произведением искусства. Музеи обрыдались бы по такому столу, а ценители отвалили кучу денег — но нипочём не использовали бы по прямому назначению. В центре толстой стеклянной столешницы возвышался железный макет замка несказанной красоты. Высотой он был не меньше метра. Шпиль срединной башни расходился шестью зубьями короны, и между ними стоял на тоненькой ножке хрустальный бутон тюльпана. Или стеклянный. Или бриллиантовый.

— Это вы сами делали?!

— Что ты, — польщённо сказал враг. — Стану я время тратить! Заказ, конечно. Дорогая штучка.

— И не жалко? — спросила Ольга, разглядывая столешницу. На столешнице там и сям красовались следы от чашек и проплавленные кружочки — словно сигареты тушили.

— Жалко, — признался враг. — Но привык. Деловые переговоры за ним особенно удаются.

— А у нас переговоры? — спросила Ольга, немедленно упав духом.

— Да нет пока, — сказал враг. — Водки попьём.

На столе возникли две рюмки без ножек, бутылка (самая обыкновенная, с этикеткой "Довгань"), вскрытая банка с зелёными оливками и пара вилок. Враг прибавил к угощению пачку сигарет — на сей раз "Lucke Strike" — и критически оглядел сервировку.

— Люблю контрасты, — сказал он с удовольствием. — Да ты садись, — сказал он, разливая водку. — Давай. За успешное завершение нашего дела.

Ведьма уселась, взяла в варежку рюмку и решительно чокнулась с врагом. "Точно! За успех нашего предприятия! Чтобы тебе, уроду, здесь вышивать, а нам с Белым Кроликом на свободе веселиться!" Она выпила не поморщившись, и враг немедленно налил ещё.

— Я больше не буду. Мне же работать, а потом уроки делать.

— Пей, — сказал враг и протянул ей вилку с оливкой. — Пей, рыбка моя, когда сызнова придётся…

— Вы о чём?

— Я тут подумал и кое-что решил. Да ты закусывай. Но учти — если мы с тобой договоримся, спиртного ни-ни. Это тебе не гимназия будет. Построже. Но и толку больше, вот увидишь.

— О чём договоримся? — пролепетала ведьма, едва не подавившись. — Слушайте, мы ведь уже договорились же…

Враг смотрел на неё, склонивши набок голову, и улыбался. Глаза в прорезях маски блестели.

— Послушайте, если вам ещё чего-нибудь нужно… Где будет не гимназия? Вы о чём?

— Нравишься ты мне. Чего такой девчонке четыре года терять в этой дыре! Я тебя сам буду учить. Контракт заключим на обучение, и всех делов. При контракте твои преподы мне никаких претензий не предъявят.

— Какой ещё контракт?!

— Стандартный. Подпишешь, что обязуешься… Словом, подпишешь мне одну бумажку, и начнём. В вашей гимназии-то магии не учат, база, мол, нужна, туда-сюда. Но можно и совместить, чтоб ты знала. Не вопрос.

— Вы с ума сошли, — сказала ведьма, не веря своим ушам. — Большое спасибо, конечно, но я как-то… В общем, не стоит, спасибо, конечно, но я лучше в гимназии.

— Нет, — сказал враг, наполняя рюмки. — Не лучше. Да собственно, чего я тебя уговариваю! — удивился он и достал из-под плаща большую кожаную папку. — Я вот и бумаги взял.

— Я ничего вам подписывать не буду.

— Не хочешь у меня учиться?

Ведьма замотала головой. Сон. Кошмарный сон. Сейчас тут появится хвостатый официант с пирожными на блюде, и она проснётся — голодная и счастливая…

— А придётся, — нежно сказал враг. — Чего бледнеешь-то, радость моя? Давай-ка ещё по стопочке.

— Послушайте, — убедительно сказала ведьма. — Ведь меня будут искать. Я на вашем месте не рисковала бы. Мои преподаватели…

— Детка, — сказал враг. — Забыла, с кем разговариваешь? Во-первых, выпей, а то сейчас в истерику впадёшь. Умница. А теперь смотри.

Он кивнул на озеро, и Ольга невольно перевела взгляд туда же. И прижала ко рту варежку, чтобы не закричать. "Спасибо, дядя Зорро, за водку. Без водки я бы просто в обморок хлопнулась…"

Из озера выходил на свободу железный замок — точная копия макета на столе.

Чёрная махина, разорвав башнями ледяную корку, росла с ужасающей быстротой, а оказавшись на поверхности целиком, выстрелила из стен цепями. Цепи, проткнув берега, дугами выгнулись вверх. На шпиле заблестел под солнцем тюльпан — невыносимо ярко, и зубья с отчётливым скрипом сомкнулись вокруг него, оставив между собою узкие просветы.

— Это… — прошептала ведьма. — Это ваш дом?..

— Иногда, — сказал враг. — Вообще-то я там сокровища храню.

— Какие? — прошептала ведьма, хотя ответа ей не требовалось. Вот она — заколдованная темница.

— Твоё в том числе, — охотно пояснил враг. — Как ты его называешь — Заяц Белый?

— Кролик…

— Без разницы. Нравится дом-то?

— Ага…

— Хочешь, испепелю?

— Не надо…

— Тогда подписывай, — сказал враг и раскрыл папку. — Чего боишься-то? Тебе не всё равно, где учиться? Кстати, сокровище своё повидаешь. Если будешь себя хорошо вести. Или думаешь, я злой и грубый?

Белый и пушистый… ага.

Враг протянул ей ручку — очень маленькую в его огромной перчатке. "Меня в гимназии-то ничего подписывать не заставляли, — подумала Ольга, глядя на перчатку. — Контракт на обучение… Я где-то об этом слышала — или читала?.. Какие-то там особые права и обуза на веки вечные! Мама, мамочка, кажется, я вляпалась по уши…"

Ведьма стянула варежку и взяла ручку. Обыкновенная, чернильная. "Договора, подписанные кровью", вспомнила она и потрогала перо. Перо было острое — палец проколоть вполне…

— Не будем, милая, ссориться, — покивал враг, расценив осмотр ручки как согласие. — Нам ещё вместе жить и жить, учёба-то дело долгое. Давай уж добровольно.

"А если не добровольно, значит, меня сейчас заколдуют, и подпишу всё равно как миленькая. Плавали, знаем! Вот и колдуй тогда, а то — замки испепелять! Так я тебе и поверила!"

— Не хочу я ничего подписывать, — сказала ведьма, вылезла из-за стола и зашвырнула ручку далеко в снег.

— Вы-то в уме, барышня? — спросил враг и поднялся тоже. — Я ведь не шучу. Сейчас развалю эту железяку, и сдохнет твой Кролик. Не жалко?

— Ничуточки, — сказала ведьма. Ещё бы она себе приговоров добровольно не подписывала. Колдуй, урод, работай!

— И себя не жалко? — спросил враг.

— Нет, не жалко! Зато вам потом ТАКОЕ будет! Всё равно узнают!

— Так может, тебя сначала? А, несговорчивая моя?

Он бросил папку на стол, опрокинув банку с оливками, и положил руку ведьме на плечо.

— Давайте его, — бесстрашно сказала ведьма и показала на замок. — Хоть гляну напоследок, как замки рушатся.

Перчатка стала неимоверно тяжёлой, а плечо обожгло холодом — через пуховик, через свитер… "Началось, — поняла Ольга и стиснула зубы. — Но уж рыдать я не стану! Нипочём не стану!" И она подняла глаза, готовая встретить гипноз лицом к лицу.

Враг вдруг отодвинул ведьму в сторону.

— Ничего себе, — озадаченно сказал он. — Ах, мать твою! — Он схватил свою папку и стянул перчатки. — Ках цешсмей-цирсш*!.. — прошипел он сквозь зубы, соединил пальцы — и пропал!

Знакомые красные сполохи заиграли около стола, ведьма ахнула, выдохнула и кинулась спасителю на шею — чуть с ног не сбила.

— Всё, всё уже, — сказал Олег Витальевич, усаживая её на стул. — Отпустите меня, сударыня. Вы мне голову оторвёте, право слово! Оля! Оленька, успокойтесь!..

За его спиной поспешно опускался в озеро железный замок. Корона на шпиле разомкнула зубья, сверкнул напоследок тюльпан, и надо льдом зависла на секунду очень чёткая тень.

Тень мальчика, сунувшего руки в карманы.

— Олег Витальевич… — шёпотом сказала ведьма.

— Да здесь я, — сказал куратор, опускаясь перед стулом на корточки.

— Давайте выпьем водки, — шёпотом сказала ведьма и разревелась.

2

В мире гимназии шёл дождь.

Дождь начался в полдень. Он не был холодным, не был сильным, но обещал идти вечно. Старый волжский знакомец, визитка ноября — исключительно нудный тип.

Ведьма была ему рада.

Дождь оказался вездесущ, он легко проходил сквозь густые сосновые ветки. Ведьма сидела под сосной, обхватив коленки, и джинсы на коленках дождь промочил насквозь. Дождь капал на голову, ведьма подставляла ему лицо, не закрывая глаз. Она так и не умылась, дождь размазывал следы слёз — неласково, буднично, ничуть не стараясь утешить. Тоскливый, мелкий и нескончаемый, дождь был утешением сам по себе — благодаря ему снега и льды убрались из головы напрочь. Но только они.

Вместе с дождём ведьму заливал ужас — ужас наступившей, наконец, определённости. Игры воображения более не требовалось: теперь ведьма точно знала, куда именно вляпался Алексей Николаевич Гаранин, маленький и пушистый Белый Кролик.

С Белым Кроликом отныне всё было ясно: он сидел в мрачных комнатах железного замка и учился магии. Не вызывала никаких сомнений и биография его маньяка-учителя. Враг и вправду был преподавателем гимназии — когда-то. Уволился не по-хорошему, но вкуса к профессии не потерял, на чём и свихнулся. И, разумеется, одного ученика ему было мало. Не те масштабы.

Конечно, ведьма могла никогда не покидать пределов гимназии — вряд ли враг осмелился бы вытащить её из-под носа гимназийских магов. Но маньяк есть маньяк — психанёт и сделает то, что обещал: свернёт Белому Кролику шею. И ничего при этом не потеряет — хитрое ли дело украсть кого-нибудь ещё? Да раз плюнуть! Не иначе и Лёшка к нему попал именно так — перехваченный на полдороге из какой-нибудь ванной…

Словом, положение было аховое: либо помирать вслед за Белым Кроликом, либо подаваться в ученицы.

Представлять себя живущей во вражеском замке оказалось просто невыносимо. Уж куда там вышивке по льду! Гимназийские розги мёдом покажутся… Не прельщало даже обещанное обучение магии: большое спасибо, лучше поступить в магический вуз через четыре года! После знакомства — даже шапочного — с выпускниками гимназии перспектива поступления и карьеры уже не казалась далёкой и несбыточной.

А вот помереть можно с песней: прямо сейчас пойти к преподам и ВСЁ рассказать. Моральное удовлетворение она получит точно! Месть гимназийских магов будет страшной — да за один Хэллоуин на куски разорвут!

Ах, посмотреть бы! Ведьма блаженно вздохнула и принялась перебирать возможные способы расправы. Выдумывать-то ничего не нужно — сценаристы триллеров уже всё понаписали! "Хотя некоторые модификации не помешают!" — решила ведьма и размечталась.

Надо полагать, что враг пожалел бы об утренней беседе, доведись ему хоть мельком коснуться этих сладких мечтаний. Мечтания вполне тянули на диплом палача — сколь угодно крутой и взрослый маг содрогнулся бы, заглянув в глаза сидевшей в гимназийском саду девочки. Продрогшей девочки, и промокшей, и очень маленькой среди необъятных сосен — но по лицу её бродила улыбка. Нежная улыбка ведьмы, роняющей в огонь пряные травы и лепестки роз. Пахло хорошим вином и вкусной едою, ведьма близилась к пику экстаза: в очаге корчился насаженный на вертел инквизитор…

А дождь всё шёл и шёл; в городе, на условленном месте, мок под ним ведьмин любимый — ждал, удивлялся… Дождь не был помехой свиданию, на то и существуют на свете кафешки и кинотеатры. Но Андрей заметил бы её состояние сразу — а врать ему ведьма совсем не хотела.

При мысли об Андрее грёзы о жестокой мести обернулись пшиком.

Ведьма ни в коем случае не желала тащить за собой в могилу ни Андрея Карцева, ни Лёшу Гаранина. И потом, вполне может статься, что, заполучив её в ученицы, враг оставит Андрея в покое! Значит, и думать тут не о чем. Ладно! Она этому уроду устроит райскую жизнь! Он ещё пожалеет!

Наверное.

Ведьма прикусила губу и полезла в карман за очередной сигаретой. Где же она читала про магические контракты? Не у Кинга точно… Может быть, Дяченки?.. Пойти в библиотеку в книжках порыться? Ведь должен быть какой-то способ избежать этого кошмара!

"Подпишешь мне одну бумажку, и начнём"…

Ведьма шмыгнула носом, закурила и поднесла сигарету к глазам, дабы глаза заслезились от дыма. Реветь она больше не могла, а чертовски хотелось.

— Хоть бы подстелили что-нибудь, Заворская, — сказали над головой. Ведьма вскинула глаза на своего куратора и не удержала досады:

— Вы как привидение!

— Сигареты ваши позвольте-ка, — сказал Олег Витальевич утомленным голосом. Прятаться он и не думал — подошёл, шурша травой и задевая зонтом сосновые ветки.

Ольга, не вставая, протянула ему полупустую пачку и выбросила бычок.

— Благодарю, — сказал куратор и подал ей объёмистый сверток. Сверток оказался плащом, и ведьма положила плащ на коленки.

— Наденьте.

— Мне не холодно.

— Долго ещё мокнуть собираетесь?

— Не знаю. Вам какая разница?

— Дерзить-то зачем, сударыня?

— Так я уже всё равно теперь в кондуите, — равнодушно сказала ведьма. — Хоть нервный стресс снять.

— И как — помогло? — осведомился куратор.

— Не очень, — сказала ведьма. — Олег Витальевич, я ещё немножко посижу, можно?

— Можно, — сказал куратор. — Если оденетесь.

Ведьма накинула плащ на плечи.

— Спасибо, — сказала она. — Но мне правда не холодно.

— Я непременно загляну к вам ближе к ночи, — сказал Олег Витальевич. — Дабы укрыть вас тёплым одеялом. Осень, знаете ли.

— Я как-нибудь сама, господин учитель, — сказала ведьма. — Не стоит затрудняться.

— Это радует, — сказал куратор и уселся на травку рядом с воспитанницей. — Что же мне с вами делать, Ольга Сергеевна?

— Наказывать, — сказала ведьма.

Олег Витальевич всучил ей зонтик и привалился спиной к сосне.

— Да вот повода не нахожу, — сказал он задумчиво.

— За курение, — помогла Ольга. — И ещё я по гимназии непереодетая хожу. И водку утром пила. И вообще за то, что утром было.

— То, что было утром, никак не годится, — с сожалением сказал куратор. — Если только убедите меня, что в тамошних снегах добровольно оказались!.. По собственному неодолимому желанию.

— А вот и добровольно, — мрачно сказала ведьма.

— Тинэйджерский экстрим? Недостаток адреналина?

— Туда лифт один ходит, господин учитель. Я и в гимназию почти так же попала, вы не в курсе разве? Мне, господин учитель, очень не хватает адреналина.

— Не станем, сударыня, пререкаться, — сказал Олег Витальевич. — Я не намеревался вам допрос устраивать. По определению бессмысленное занятие. Рассказали бы вы мне сами, Оля.

— А откуда мне знать, что это не вы со мной утром водку пили, — огрызнулась ведьма.

— То есть? — удивился куратор.

Язык мой — враг мой!

— Понимаете, — сказала Ольга. — Тот, с кем я пила водку, он был в маске. Извините, Олег Витальевич. Это я так… Я знаю, что это не вы.

— И откуда же вы знаете, что это не я? — с огромным интересом спросил куратор, отлепляясь от сосны. — Фигурой не похож?

— Не похож, — сказала ведьма.

— Вы не впервые его видели, верно?

— Я совершенно не обязана вам отчитываться, кого я сколько раз видела.

— Кто же спорит, сударыня. Но беда-то в том, что я обязан обеспечивать вашу безопасность. Может, не будете мне жизнь усложнять? Я и так сегодня против всех правил, знаете ли…

— Что против правил? — спросила ведьма, не дождавшись продолжения. — Это потому что я не звонила? Но за пределами города мобильник же не работает. А как вы меня нашли вообще? — с запоздалым любопытством спросила она. — Ну, там, в снегах?

— Повезло, — коротко ответил Олег Витальевич. — Но, боюсь, разрешить ваши проблемы мне не удалось.

— Нет никаких проблем, — сказала ведьма. — Я же вам говорю, я добровольно. Просто в лифт зашла, и вот… Понимаете?

— Понимаю, — сказал куратор. — И гораздо больше, чем вы думаете. А вот вы, сударыня, понимаете, что в следующий раз мне может и не повезти?

"Так и будет, — подумала Ольга. — Это мне отсрочка вышла. Отсрочка приговора…"

— Я забыла вам сказать "спасибо"! — сообразила она. — Подержите, пожалуйста!

Она сунула куратору ручку зонтика и завозилась, вставая и путаясь в плаще.

— Реверанс собрались делать? — усмехнулся Олег Витальевич, удерживая воспитанницу. — Сидите уж…

Ведьма плюхнулась обратно — вплотную к дорогому куратору. Олег Витальевич прикрыл её зонтом, подмигнул в ответ на косой взгляд, и она внезапно поняла, что куратор явился в сосны не ругаться и не наказывать — напротив! Утешать и греть. Вон и плащ притащил…

Куратор и в ледяном мире был заботлив, словно фея-крёстная. Водки, конечно, не налил, но спиртное из рук взрослого ведьма до сегодняшнего дня получала один раз в жизни — две недели назад, глоток коньяка из преподавательской фляжки в качестве противошокового средства. Нынешняя ситуация была в тысячу раз хуже, но Олег Витальевич, мгновенно унюхавший исходящий от воспитанницы свежий водочный запах, счёл, что лекарства принято даже и сверх меры.

Впрочем, в небрежении к Ольгиному здоровью его никак нельзя было упрекнуть. Пока ведьма ревела, куратор последовательно сотворил огромное кресло, толстое одеяло и пузатую кружку с горячим кофе. Лучше всего вышла кружка — её даже держать не пришлось. Кружка услужливо висела в воздухе прямо перед губами, наклонялась для удобства, да ещё и грела двумя струйками пара щёки. Старалась, словом, как могла.

Бояться в присутствии Олега Витальевича было абсолютно нечего (раз уж враг свалил, его почуяв!), и ведьма, по-младенчески спелёнутая одеялом, попивала кофе, наблюдая за кураторскими действиями. Ведьме было тепло и уютно — чего отнюдь нельзя было сказать об её спасителе. Спаситель, не наколдовав себе даже куртки, прохаживался вокруг стола с чертовски угрюмым видом. Руки подмышками, кончик носа красный.

Променад этот был далеко не прост: предметы сервировки — даже опрокинутая банка и высыпавшиеся из банки оливки — плыли в сантиметре от столешницы, не отставая от Олега Витальевича. Маг их движение игнорировал — а может, наоборот, руководил. Походивши так около получаса, он сунул что-то в карман — не то рюмку, не то оливку, подхватил ведьму на руки и наконец-то покинул проклятое место.

Никакого полёта в помине не было — раз, и дома. Куратор доставил Ольгу прямо в её комнату и сразу ушёл, пребывая, видно, в полной уверенности, что спасённая воспитанница будет откисать в горячей ванне и носа никуда не высунет. Ведьма же и минуты в комнате не провела — бегом побежала курить в сосенки. Только что пуховик с валенками сбросила.

"Наверное, зашёл меня проведать, увидел, что нету, и поскакал опять искать, — подумала Ольга. — Вот с таким бы учителем мне контракт подписать!.."

Контракт!

Она повернулась к куратору и заворожено на него уставилась. Вот он, выход!

— Олег Витальевич! Скажите, а что такое контракт на обучение? У магов?

Куратор вскинул брови.

— К чему вы это, сударыня?

— Секрет? — спросила Ольга.

— Отчего же секрет. Предположим, я желаю взять вас в ученицы, вы соглашаетесь, и мы с вами подписываем контракт. Не слишком распространенная процедура, но ничего особенного…

— Да! — со страстью сказала ведьма. — Я бы согласилась! А вы бы не хотели взять меня в ученицы?

— Вам ещё рано об этом думать, Оля. Вот окончите гимназию… На данный момент я и так ваш учитель, вы не находите?

— Олег Витальевич! — сказала ведьма. — Какая разница, сейчас или после? Вы, конечно, учитель, но ведь не мой же личный и без контракта! Нельзя сейчас? Так бы было здорово!

— Польщён вашим доверием, сударыня, но, боюсь, вы не представляете, о чём говорите! Контракт на ученичество накладывает весьма обременительные обязанности, а расторгнуть его может только учитель. Вряд ли вы будете в восторге, заключив подобное соглашение. Словом…

— Я буду в восторге, — заверила его ведьма. Она с трудом дышала. — Я всё-всё буду делать! Даже курить брошу!

— Это, конечно, большая жертва! — восхитился Олег Витальевич. — Я подумаю, Заворская. Вы позволите?

— Вы смеётесь… Но мне очень надо! Лучше прямо сейчас!

— Чем же обусловлена эдакая спешка?

— Я хочу обеспечить свою безопасность, — сказала ведьма. — Вы же говорите, что это ваш долг.

Тут её куратор улыбаться перестал.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… — сказала ведьма, опомнившись. — Просто я где-то читала про такие контракты. А вы очень хороший учитель, я бы с удовольствием контракт с вами заключила! Я хочу учиться магии, а ведь ещё четыре года ждать. Я вообще не понимаю, почему нельзя сразу и магию изучать!

— Секунду, сударыня, — попросил Олег Витальевич. — Да нет, не может этого быть, — сказал он. — Вам что, контракт предложили?

— Нет! Что вы, господин учитель! Ничего подобного!

"Всё, абзац, — подумала ведьма, снова скатываясь в трясину ужаса. — Но ведь если он сам догадался — я же не виновата?!"

— Нет, это немыслимо, — растерянно сказал куратор. — Кто?!

— Да никто мне ничего не предлагал! С чего вы взяли?!

Чистая правда — не предлагал! Поставил перед фактом — другое дело!

— Вот этот самый господин в маске?

— Да нет же, Олег Витальевич!

Куратор уже стоял на коленках, отшвырнув зонтик. Дождь равнодушно капал ему на голову.

— Мы с ним водку пили! — сказала ведьма, пытаясь отвлечь кураторское внимание от главного. — Я и выпила-то всего три рюмки. Или четыре. Очень было страшно и холодно. Господин учитель?

Господин учитель, выпятив нижнюю губу, смотрел в пространство. На лице у него были не злость, не страх, не удивление — досада и скука. Никак не ожидавшая столь странной реакции на кошмарное известие, Ольга захлопала ресницами.

— Вы промокнете, — сказала она.

— Ветерок.

Куратор смахнул со щёк капли, стёр с лица неуместное выражение и взял ведьму за руку.

— Слушайте меня внимательно, Заворская.

— Я слушаю…

— Как я понимаю, вы пребываете в депрессии именно из-за предложенного вам контракта.

— Но я же вам…

— Не нужно отвечать, — сказал Олег Витальевич. — Усвойте раз и навсегда: на данный момент — и до окончания гимназии — вашим учителем являюсь я. Не совсем в той мере, в какой потребовал бы означенный контракт, но в достаточной для того, чтобы никто не мог заключить его с вами без моего согласия.

— Но ведь я здесь ничего не подписывала.

— Не имеет значения. Довольно вашего статуса гимназистки.

— Но если я сама такой контракт подпишу?

— Из-под палки? Он будет недействителен.

— Вы уверены? — спросила Ольга, забывши о конспирации.

— Ках ме!.. Конечно, уверен!

— А если я уйду из гимназии?

— Пока вас не исключат официально, ваш статус останется при вас.

— Так ведь исключат!

— Вот это вряд ли, — сказал Олег Витальевич. — Даже не думайте так легко от меня избавиться. Вам ясно?

— Ясно, — сказала ведьма, чувствуя несказанное облегчение. — Но я никуда и не собираюсь. Просто для информации.

— Счастлив слышать, — сказал куратор, поднимая зонт. — Что-то я продрог. Пожалуй, стоит выпить горячего. Не составите мне компанию, сударыня? Мистер Хендридж утверждает, что в нашей столовой сегодня объявился новый сорт пирожных.

При упоминании пирожных желудок немедленно заурчал.

— Ладно, — согласилась ведьма.

— Вот и славно, — сказал Олег Витальевич, поднимаясь и протягивая воспитаннице руку. — Но учтите, Заворская, что за курение вы будете наказаны нынче же вечером. Совсем распустились!

— Господин учитель, — сказала ведьма. — А можно я плащ себе оставлю? Дождь такой противный…

***

Около семи часов вечера, заливая окна учительского коттеджа, противный дождь наблюдал за медленно катившейся в боковую лузу восьмеркой и без интереса прислушивался к разговору играющих. Партия, впрочем, тоже особого внимания не заслуживала.

— Воздержались бы вы, Олег, от подобных вещей. Четверочка от борта в боковую…

— Я что-то не припомню запретов по этому поводу, Фарид.

— Разве я упомянул запреты? По негласному умолчанию, если можно так выразиться…

— Ах, по негласному умолчанию!.. Ках шенцсмей! А вам не кажется, что некоторые из нас стали позволять себе слишком многое — причём именно по негласному умолчанию!

— Хотите уподобиться?

— Хочу прекратить произвол, — угрюмо сказал Олег Витальевич.

— Вот эдаким образом? — спросил Демуров. — Тринадцатый от двух бортов в боковую… Тогда уж обратитесь в попечительскую коллегию.

— Только и осталось, право слово… — вздохнул Олег Витальевич. — Фарид, я превосходно отдаю себе отчёт, что мои действия были неправомерны. Страшно помыслить, что я выслушал бы на коллегии о себе! Превышение полномочий, ущемление свободы личности моей подопечной…

— Трудно оспорить, — сказал Демуров. — И в правую дальнюю…

— А контракт на ученичество в данной ситуации, полагаете, иначе выглядит?! Я, по крайней мере, долг службы исполнял! Что же касается попечительской коллегии…

— Оставьте вы коллегию вместе с долгом службы, Олег! Я вам о другом речь веду! Хар шмейс! — ваш удар, сударь.

— Вот именно по долгу службы, Фарид, я и прошёл сквозь чужие барьеры, если вы об этом!

— Так-таки прошёл? — уточнил Демуров. — Не взломал?

— Да ладно вам… И не уверяйте меня…

— Потрясающая корректность!

— …что безразличны к происходящему!

— Увы. С нынешней ночи не безразличен, — сказал Демуров. — Но тем не менее вынужден учитывать — и к вам, сударь, это относится в полной мере! — что…

— Ах, в полной мере!..

— Повторяю — мы вынуждены учитывать…

— А я не желаю ничего учитывать!

— В дырявый карман деньги складываю, м-м? — подытожил Демуров, взирая на перекошенное лицо коллеги. — Вы играть сегодня будете или как?

— Свояк от борта в боковую… Ках-цеш-ш!..

Шар взвился в воздух, ударился об пол и со стуком поскакал в угол холла.

— Браво! — сказал Демуров.

— Идёмте к Шелтону, — сказал Олег Витальевич, бросая кий. — Там нынче пулечку расписать собирались…

— Там Кора, — заметил Демуров. — Проиграетесь в пух.

— Это вряд ли, — сказал Олег Витальевич. — Мне сегодня везёт.

— Пожалуй, — согласился Демуров. — Мог бы и сукно порвать… Но сдаётся мне, вы скромничаете. Уж везением, друг мой, ваши утренние расклады никак не объяснишь!

— Не стоит лести, сударь. Вы бы справились куда как лучше. Виски до сих пор ломит…

— А я вам не льщу, — сказал Демуров. — Отнюдь. Я вас предупреждаю.

— Благополучие моих подопечных меня волнует значительно более, чем собственное, — заявил Олег Витальевич.

— Хар ме, Олег! Что уж вы так-то! Не вижу, право, особых поводов для тревоги.

— А кто вам сказал, что я встревожен?

— Нет?

— Нет! Я взбешён, Фарид! Видели бы вы девочку!

Тут в холле зазвонил телефон. Трубка плавно снялась с рычага, подлетела и повисла над бильярдным столом.

— Городской!.. — сказал Олег Витальевич. — Что за воскресенье!

— Да, — сказал Демуров, приложивши трубку к уху, и некоторое время слушал. — Простите, чем?! Да… Да, разумеется. В течение получаса. — Он отшвырнул трубку и возвёл глаза к потолку. — Грехи мои тяжкие, хар цирсшмей!..

— Куда это вы?

— В милицию.

— Куда?!

— В милицию за моим Карцевым! Решительно ничего смешного, Олег!

— Я вас умоляю! — сказал Олег Витальевич, радостно хихикая. — Что натворил-то?

— Задержан за драку, представьте! Изъято холодное оружие. Вот я сейчас погляжу, что там у поганца за оружие… холодное…

— Если позволите, я прогуляюсь с вами. Развеюсь… Да погодите же, Фарид!

— Благодарю, — раздражённо сказал Демуров уже от дверей. — Зелены ещё. Это вам не по личным миркам прохлаждаться! Идите вон пульку расписывать, сударь!

3

Зализывание ран — дело болезненное и трудоёмкое.

Как правило, им занимаются, убравшись прочь от посторонних глаз — и тем более от свидетелей и виновников печального инцидента. Оптимальный вариант здесь — родная нора. Уж в ней-то можно позволить себе что угодно: хочешь — стены грызи, хочешь — локти, хочешь — вой утробно и жалобно; хозяин — барин.

Враг наших героев не был исключением из правила. Ноги несли его сами, не мешая метаться мыслями и скрежетать зубами, — домой! Домой! В норку. Тёмную, глубокую, любимую, вход в которую заказан без приглашения даже родным и близким.

Он привык зализывать раны самым тривиальнейшим образом. Горячая ванна с резким запахом хвои. Кофе пополам со спиртом, поданный в ванну заботливым слугой. А выбравшись из ванны, завернуться в халат и набить брюхо сладким — полный стол сладостей и никакого мяса. И наконец, свалившись на мягкую постель в тёмной комнате, оглушить себя жёстким роком — "Nazareth", "AC/DC", "Accept".

Зубы, правду сказать, скрежетали со страшной силой. Больших трудов стоило удержать за зубами проклятия и заклятия — благо, даже сквозь застилающую сознание пелену ярости он понимал, что насылать проклятия было бы весьма неосмотрительно. Ежели только выбрать адресатом себя!

Но именно этот аспект и раздражал более остальных: сам дурак.

Недооценил. Просчитался. Возомнил, м-мать! Детишки — ладно (но каковы детишки!), а вот коллеги!..

Не вызывало сомнений, что коллеги озаботятся происходящими событиями, но так быстро? Так качественно? Так откровенно?! Браво, господа! Браво, вашу в три колоды душу, через сорок ворон да на прелую водицу, в хляби болотные, в рыбьи кости!..

Представив себе господина Стрепетова, бредущего по колено в болоте под ливнем из рыбьих скелетов, он расхохотался, расслабился, растёр уши и огляделся.

Родная нора оказалась в двух шагах — ванна, кофе, и приказать обед… Тут он вспомнил, что подать кофе некому, и выругался снова, не колодами и не рыбами, а самыми что ни на есть грязными словами.

Дверь дома начала открываться, стоило хозяину ступить на крыльцо, но хозяин ждать не стал, распахнул пинком, не обративши внимания на жалобный скрип. Скинув прямо на пороге опостылевший плащ и содрав маску, он цапнул со столика в холле кувшинчик и сделал несколько жадных глотков. Нервы, нервы!

Но вряд ли нервы могли изменить вино — а вино имело некий непривычный привкус. Он отпил ещё, на сей раз смакуя. Гвоздика и кардамон. Что за чертовщина!

Он поставил кувшинчик и огляделся.

Дом был тих — по понятной причине: хозяин явился в него первый раз за неделю, слуга, по горло занятый хозяйскими делами, отсутствовал и того дольше, а иных жителей в доме сроду не бывало. Гости — да, но вряд ли кто-то решился на визит без предупреждения.

Тем не менее, вино, щедро сдобренное пряностями, говорило об обратном.

Следы пребывания неизвестного визитёра обнаружились повсюду: визитёр был бесцеремонен до наглости. Небрежно брошенные раскрытыми книги. Немытые чашки. Окурки в кадке со спатифиллумом — а один из цветков, варварски отломанный отыскался на столе в гостиной, плавающим в кофейнике. В ванной на втором этаже валялся на полу любимый халат с вытертою махровой спиной — мокрый и грязный. Гостевые спальни визитёра не привлекли, зато в своей хозяин нашёл беспредел, бедлам и содом с гоморрою. В особенное бешенство привёл его взломанный барчик секретера, любовно замаскированный под откидную столешницу. Добрая половина бутылок подверглась дегустации; кардамоном воняло невыносимо. "Убью. Убью, кто бы ни был!" — подумал хозяин, вылетая из спальни.

В память его привела коллекция старинных пистолетов на ковре в коридорной нише. Коллекция была потревожена, не хватало двух-трёх экспонатов. "Ках цирсшмей! Вышивки и алебарды! Подбейте мне подушечку!.. Женский уют — колючек мне в длинный язык!"

Гостья отыскалась там, где он меньше всего хотел бы её видеть: в кабинете. Качалась в кресле, уложив ноги на письменный стол, листала затрёпанный фолиант. Маленькие ступни тонули в хозяйских тапочках. Кресло, отродясь качалкой не бывшее, едва удерживало равновесие и жалобно поскрипывало от непривычных усилий.

— Ты, Лизанька, сказку о Синей Бороде никогда не слыхала?

Гостья вздрогнула, вскинула голову, и в глазах её полыхнула радость — на один миг, но хозяин хмыкнул и смягчился.

— Ках тебя побери! — сказала гостья, и кресло обрушилось на все четыре ножки. — Напугал!

— Не ждала?

— Отчего же, мой господин. Ночей не спала! Всё печалилась — не забыл ли ты обо мне. Извелась! Сигары в доме — ни одной, куришь всякую гадость…

— Бедняжка!..

— Прислуга-то твоя знаменитая куда испарилась? Чаю подать некому!

— Голодала…

— И не говори!

— Хозяйничала…

— Отрабатывала должок, — сказала гостья. — Ты ведь просил навести уют.

— Тебе удалось, — печально сказал хозяин.

— Я старалась, мой господин, — скромно сказала гостья.

— Не сомневаюсь, дорогая. А ведь трёх дней не прошло!.. Представляю, как мило здесь станет через недельку…

— А зачем ты меня запер?

— Я предусмотрителен, — напомнил хозяин, подходя к столу и проверяя ящики. Ящики были не вскрыты; на том спасибо. — Что, голубка, выйти пыталась? — спросил он без интереса.

"Ванна и кофе, — подумал он, не слушая ответа. — Отдых и покой…"

— Да ты и вправду про меня забыл, — с усмешкой сказала гостья. — Уж извини! Сам меня сюда отправил.

— Ох, Лизанька. Устал я что-то. Мне бы помыться да поесть… А там посмотрим.

Он улыбнулся — небрежной, на скорую руку сделанной улыбкой. Сквозь улыбку просвечивал оскал вернувшегося с неудачной охоты волка. Оскал хищника, у которого увели из-под носа добычу, оставив взамен неопрятного вида внутренности — гнилые вороньи потроха. Гостья видела это великолепно — но настроение её не слишком отличалось от хозяйского.

Узница на правах квартирантки, должница, исполнявшая приказ, она действительно попыталась убраться отсюда — первой же ночью. Не вышло: дом, угодливый и послушный, показал себя достойным тюремщиком.

Снимая с себя следы замков и ловушек, гостья испытывала к дому искреннюю благодарность. Сам того не подозревая, дом дал ей возможность ждать — ждать мужчину, который не был у неё ни единственным, ни лучшим, только это ничего не меняло.

Но явиться вот так! Забыв о её присутствии! Глядеть, как на помеху! Разговаривать, как с нашкодившей кошкой!

И стерва в госпоже Элис победила ведьму — себе на беду.

— Конечно, дорогой, — сказала она. — Конечно. Я сварю сейчас кофе, и ты расскажешь, кто тебя так обидел. И не думай мне возражать! Кофе, ванну и в постель. А уж я разберусь!

— Лизанька, — сказал хозяин, не убирая улыбки. — Аккуратнее.

— Это тебе следует быть аккуратнее, мой господин, — заботливо сказала гостья.

Воистину, ничто не ослепляет так, как исступление обиды!

— Ты, право, на побитого воробья похож!

— Угадала, душа моя, — нежно сказал хозяин. — И что, не нравлюсь? Кем же ты хотела бы меня лицезреть? Не иначе гордым орлом?

— Нет-нет! — сказала гостья и закатила глаза. — Могучим драконом!

— Оу, — сказал хозяин.

— Или быком! Бешеным быком, который изломает моё тело в сладостной битве! Потным и возбуждённым, проткнувшим рогом десяток тореро…

— Недурно… Мне прямо-таки сущность принять, или тебя человеческая устроит?

Он свёл перед лицом ладони, и гостья опомнилась.

— Ты о чём это?

— Буду чередовать, — промурлыкал хозяин, медленно разнимая руки. — Ты оценишь, любовь моя.

— Ты что?.. Эй, подожди! Я не всерьёз!

— А я всерьёз, голубка. Ко мне!

— Да ты рехнулся! Нет уж! Уволь!

— Откажись ещё раз, дорогая… Это так заводит!

— Ках-шайссе-цеш**!.. — выплюнула гостья, выставляя защиту. Поздно!..

Поздно!

Ах, милые дамы! Вы должны помнить это твёрже своих лунных дней: потерпевший поражение мужчина — неблагодарный объект для шуток! Одно неосторожное слово, и он обернётся порвавшим узду подростком, беспечным, безумным… Лютая метель запорошит снегом его глаза, первобытная тьма застит душу…

Мужчина отпустил тормоза. Он хохотал, меняя обличья, как шляпы. Любая женщина лишилась бы чувств, только увидев, — но не ведьма. Госпоже Элис не было страшно.

Было тошно — из-за отнятой возможности любить самой, а она любила этого мужчину во всех обличьях.

Было мерзко — ощущать себя куклой, а она ненавидела быть куклой — тем более для него.

Было больно — и боль не имела эпитетов.

Её насильник зализывал собственные раны. Он крайне редко делал это подобным образом, но, признаться честно, лучшего способа просто не существовало.

Дом ходил ходуном. Чёрный кофе заливал окрестности, рыбьи кости тонули в его болотных трясинах. На секунду оторвавшись от сладкого, хозяин приказал музыку, и дом исполнил приказ, не колеблясь в выборе.

Оззи Озборн: хорошая музыка. А главное, к месту.

***

Ближе к ночи дождь покинул окрестности гимназии и перебрался в Старые Сосны. Сцена, которую он застал, заглянув в окна, пристального внимания опять же не заслуживала. Взъерошенный мужчина, морщась от запаха кардамона, отпаивал вином тихо плачущую женщину.

Совершенно ничего интригующего.

_____________________________

* Перевод невозможен из цензурных соображений.

** Перевод невозможен из цензурных соображений.

Глава 4 (Андрей)

Информация для героя

(полученная при участии городской милиции, зелёного банта и незадавшейся осени)

— Гном Торин, к вашим услугам! — произнёс Торин

(это была простая вежливость, как вы понимаете). — В тех поступках,

которые вы нам приписываете, мы не виноваты. … В наши намерения

никоим образом не входило беспокоить гоблинов! — И это была правда!

Дж. Р. Р. Толкиен. "Хоббит"

Блокнот: 6 ноября, суббота, три часа дня

"…забывать. Словно рухнул сюда прямиком из девятого класса — вслед за лучшим другом. Оно не то чтоб и удивительно — ведь второй месяц школяром бегаю!

А если взяться подбивать итоги — так и помнить-то о себе взрослом особо нечего. Под забором не валялся, высот рекордных не брал. Всё дожидался чего-то — как транзитчик в аэропорту… А уж друзей точно не нажил — так… Сослуживцы с посидельниками… Спиваться бы начал в скором времени, это уж к гадалке не ходи.

Да не дали.

Прибыл мой самолёт. На блюдечке с голубой каёмкой — но куда там миллиону долларов!

Душу бы заложил за это блюдечко — но и той никто не просит.

Я, кажется, счастлив, судари мои.

Проблем-то валом, конечно. Во взрослой — прошлой! нет — прошедшей! ну типа так! — в минувшей, короче, жизни у меня таких проблем не водилось. Не бегали за мною жуткие монстры, не пороли меня розгами, и так далее, по тому же месту. Но и кайфа такого не было, чего там говорить! Не кушали такого. Повезло рыцарю хренову! Кругом повезло — ага! Даже с бешеной учебной программой и злобными преподами. Да и не злобные они, если честно…

А Никитос? А барышня моя?! А?!.. О карьере я уж вовсе молчу — не сглазить бы!!!

Не проснуться бы.

И выпить бы не помешало. Эй, кто там? Тук-тук по картинке! А ну давай — Габриэль Гарсиа Маркес! Полковнику никто не пишет! Вы на каком языке у нас? Португалеза — бар? Эспанола — йок! У меня. Русский — белкой буду! Ну давай хотя бы чокнемся! Извини, выпить-то тоже йок. Но ты же понимаешь!!!

С ума я схожу от сопливой барышни, сударь мой Маркес! С чего бы?! Что ж не попалась она мне — там? Впрочем, и славно, что не попалась. Нет уж, многоуважаемый Габриэль Гарсиа, мы уж тут как-нибудь, мы отсюда никуда, хоть бейте меня, хоть режьте!

Проблемки вот порешаем…

А какие у нас — проблемки? Ежели с девственностью — так и не проблема вовсе, на самом-то деле. Ну, пятнадцать ей — так и мне вроде бы столько же, нет?

Вот вы, почтеннейший господин Маркес, как бы отнеслись к сексу с малолеткой? А в возвышенных целях? Дабы избежать возможных поползновений? А полковнику мы потом напишем — полный отчёт предоставим-с! Так, мол, и так, был вынужден пренебречь моральными принципами во имя спасения жизней.

А победителей не судят.

М-да.

И шайтан с ним. Победа и впрямь не за горами. Вот и план на руках, а там глянем. Фэнтезийные стандарты, опять же, — это вам закон или куда?! Против правил не попрёшь. Алёнушка за братцем ещё до Толкиена с Желязны удачно хаживала.

А меч — это вам куда?!

Витька меня обучил смотреть — получается! Стало быть, и прочее по силам. Через четыре года — ух, чего сможем! А то и пораньше. Надо бы к Клаусу пристать — оно, конечно, мелочь, пузыри его, но ведь — кайф! Или Никита — ведь тоже что-то может! Я уж не говорю о госпоже колдунье с её беретками! Вот с делами разберусь — и вперёд, магии навстречу. Ту же колдунью приболтать можно на большее!

Одно вот я для себя уяснил намертво — в преподаватели не пойду. Чтоб я так жил?! В боевые маги — это да…

Словом, досточтимый мой дон Габриэль, жизнь вашего поклонника и почитателя налаживается по всем статьям! Вот дела поделаем, отдохнём — и плотно возьмёмся за учёбу. А то как бы вашему почитателю не вылететь из теплого места. Впрочем, это я преувеличиваю. Не дадут мне, талантливому, вылететь — нипочём не дадут!

А не спеть ли нам, сударь?! Группа "Шайтан тебя нюхал" с ремиксом хита Игоря Иванова — подпевают ВСЕ!!!!

Э-эх, "на чужой планете предстоит учиться мне в университете!.. Если те профессора насмерть не замучат!.. Если не умру от своей латыни!.. ЕСЛИ ТОЛЬКО НЕ УПЬЮСЬ НА ХМЕЛЬНОЙ ПИРУШКЕ!!![25]"

Профессора-то наши тоже водку-матушку недурно хлещут, видали-с, как же…"

1

Город был замотан в ноябрьский ветер, как в шарф.

Город срывал с деревьев листья — зелёные и жёлтые, вперемешку. Город пускал листья в лужи, листья плыли, обгоняя друг друга: город играл с ними в кораблики.

Город промок насквозь, и ему это нравилось. Город обожал осень.

Город плевать хотел на прохожих (все они ругали непогоду) — но одному из своих жителей был рад безмерно.

Высокий мальчишка в длинном чёрном плаще с поднятым воротником шагал по городу без зонта, не разбирая дороги. Город задевал мальчишку концами шарфа и думал, что они похожи — о да! Если бы город вдруг стал человеком, то выглядел бы именно так — надменным, одиноким и влюблённым, отчаянно влюблённым! Он бродил бы по холодным лужам, курил в кулак и умирал от любви — от любви к этим домам и тротуарам, и к деревьям, и к небу, и к осени — и задыхался бы от счастья, подставляя лицо дождю…

Город был абсолютно прав.

Андрей Карцев шёл за едой и шампанским и ни о чём по дороге не думал — дышал ноябрьской свежестью и задыхался от любви, и хлюпающая в ботинках вода не мешала ему нисколько. Андрей Карцев души не чаял в родном городе.

Что же до плаща, то плащ был наконец-то исполненной мечтою отрочества. Двадцать лет назад плащ казался Андрею необходимым атрибутом для потрясения девичьих душ, и чёрная куртка — даже и с поднятым воротником — служила весьма приблизительной заменой. Так что, увидевши мечту в универмаге, наш герой приобрёл её, не раздумывая ни секунды. Аз грешен есмь, ухмылялся он, облачившись в мечту нынешним утром и разглядывая себя в зеркале. Впрочем, потрясать девушек он не собирался. Плащ был — как старая музыка, как школьный альбом фотографий, дань юности, дань городу, и Андрей твёрдо знал, что город будет от плаща в восторге.

Не хватало, правда, шляпы. Он примерил шляпу, но тут же и снял — с детства терпеть не мог головные уборы. Ежели красные от недосыпа глаза под широкими полями спрятать! Но городу, надо полагать, до его красивых глаз дела нет, верно?

Проснулся Андрей в восемь утра и безо всякого будильника. Джедаи — народ закалённый, тренированный, двух часов сна им даже после сумасшедшей воскресной ночи достаточно. Вот о замученных преподавательской деятельностью магах этого сказать было никак нельзя: на получение увольнительной в город Андрей потратил не менее получаса драгоценного времени. Разбудить куратора стоило больших трудов, а ещё больших — объяснить, что именно от него требуется. Спустившись в холл, Демуров стоял перед воспитанником, едва сдерживая зевоту, чиркал зажигалкой в тщетных попытках прикурить и в ответ на Андреевы речи неопределённо пожимал плечами.

— Господин учитель, вы фильтр поджигаете, — указал Андрей, потерявши терпение.

Демуров вытащил сигарету изо рта, осмотрел подпаленный фильтр, чертыхнулся и поблагодарил.

— Вы, сударь, собственно, чего от меня хотите? — вопросил он, исправляя ошибку. Андрей повторил и был, наконец, благословлён на прогулку.

До тридцать четвёртого квартала он доскакал за десять минут и столько же топтался перед дверью родной квартиры, нажимая кнопку звонка и терзаясь сомнениями, а доставши ключи, нервно оглядывался на соседские двери.

Ключи подошли.

Было совершенно непонятно, как они могли подойти к этой квартире. Андрей осматривался, испытывая одновременно разочарование и облегчение. Квартира не напоминала родительскую никак и ничем. Однокомнатная, со стандартным набором мебели, безликая, словно гостиничный номер. Было ясно, что жили здесь временно и недолго, а уходили неожиданно и второпях, не отключивши холодильник, не убравши постель…

На одеяле валялась комком футболка.

Несвежая футболка. Ярко-синяя. На груди надпись чёрным фломастером: "I am Black Driver".

Её сестричка — точно такая же, но красная — оказалась на Андрее, когда он свалился в этот мир. Футболкам было по двадцать с лишним лет. Лето перед девятым классом, гонки на великах по дачным улочкам: Лёшкин вариант "казаков-разбойников", со сложными правилами, теперь уж и не припомнить… Только названия команд остались — "Black Driver" и "White Driver". И две футболки. Обе — здесь. В городе Волжском, который выстроил на месте тридцать девятого квартала школу для будущих магов, который закрутил в парке старые карусели и бесследно потерял шлюзовские дачи… Две футболки, красная лежит в интернатском шкафу, синяя — в этой квартире…

В чьей квартире?

"Дрейчик, это тебе…"

Белый Кролик имел в мире гимназии личную норку.

Уж как он себе норку рыл, оставалось только гадать, а вот как её покинул…

"Подайте мои перчатки, — кричал Белый Кролик, — я же опаздываю! Если вас вызывает сама Королева (Бармаглот, Премьер-Министр, Люк Скайуокер, нужное подчеркнуть), тут, право, не до порядка в доме! Кстати, вот ключи, передайте с оказией моему лучшему другу и немедленно, слышите, сей же час найдите мои перчатки!!!"

Или всё было иначе?

Белый Кролик вышел в магазин за приправками — ведь готовить пойманного слона следует по всем правилам! Большой гурман и знаменитый сказочник Лёша Гаранин, Белый Кролик и Великий Змей, властелин троллей и победитель злых колдунов вышел в магазин и не вернулся, потому что за углом его поджидал ещё более лихой и могучий преподаватель местной гимназии, задумавший отомстить за слона, украденного прямо из-под носа.

А ещё могло быть так: однажды тёплым сентябрьским утром Белый Кролик…

Но размышлять об этом смысла никакого нет — по крайней мере, сейчас. Сейчас надобно размышлять о другом, а именно: теперь джедаю есть куда барышень водить. И делать это надо в срочном порядке — сегодня же! Вот только выяснить, как тут с чистым постельным бельём… И непременно купить шампанского. Твою ж дивизию, таки он дожил до этой минуты!..

"Однако, изрядная свинья ты, джедай, — сказал себе Андрей. — Тебе бы, герою хренову, подкинутым планом озаботиться и судьбою лепшего друга! Но раз уж змеюк наш сумел ключи передать — стало быть, не в кандалах сидит. Оно, конечно, первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки, а девушки — потом, но обстоятельства, господа! Куда деваться?"

И, засучивши рукава, он развил бурную хозяйственную деятельность: вымыл гору грязной посуды, убрал в комнате, отдраил ванную и обшарил холодильник. В холодильнике мышь повесилась: останки яичницы-глазуньи на сковородке да кусок заплесневевшего сыра. Он сунул всё это в пакет с мусором и отправился в магазин. Шампанское — шампанским, но после сладостных трудов, судари мои, зверски кушать захочется, vous me comprenez[26]?

***

К этому времени, как уже известно благосклонному читателю, госпожа Заворская вовсю вышивала на ледяном озере, пара крутых магов претворяла в жизнь попытки ущемить свободу её личности, а в городе начался дождь.

Ни городу, ни Андрею Карцеву дождь не казался противным и нудным. Другое дело — мнение маленького рыжего тигра, следующего по пятам за нашим героем! Шерсть слиплась, лапы — в грязи, на хвост посмотреть страшно! А тут ещё будь любезен оставаться невидимым и бесшумным, из шкуры до времени не вылезать, не летать, магией в личных целях не пользоваться! Офигеть, как умно!

Поминая хозяйские причуды нехорошим словом, Флюк добрался до статуи школьника, влез на постамент и, не тратя время на отряхивание и вылизывание, принялся за работу. Город обиженно запустил в него охапкой жёлтых листьев, но Флюк только ощерился в ответ. Делу время, потехе час — работаем все!

Статуя ожила, поймала взглядом пересекавшего площадь Андрея, и тот, почуяв взгляд, обернулся. Статуя немедленно ему подмигнула, прикрывши один глаз. Из второго глаза полился синий электрический свет. Андрей вскинул к лицу ладонь, а город, быстренько вывернувшись, швырнул ему под ноги огромную лужу перед воротами в железной ограде.

Делу-то время, но какова потеха, господа!

2

В той же луже, почти рядом с джедаем, стояла девочка лет десяти и горько плакала.

Дождь кончился, и кончился ветер. Но воздух был холодным и влажным, воздух дрожал, размывая мир — самую малость, самую капельку… Капельки, крохотные пузырьки, лопались перед глазами, словно смотришь на стакан с газировкой.

Мир был знакомым: тринадцатый микрорайон. За железною оградой — больничный городок химкомплекса, слева — Ольгина девятиэтажка. За спиной выбивал барабанную дробь по рельсам трамвай: "Там-там-там! Где — там? Ты не там!"

Больничный городок, отродясь имевший только стационар и поликлинику, размножился на несколько корпусов — совсем не новостроек. Старые, двухэтажные, жёлтенькие, дома прятались в море зелени, но осень, что за странная осень! "Там-там, тебя ждут там…"

Его ждали там — совершенно точно, но плачущую в луже девчонку, рыженькую, в красных туфельках, в мокрых по колено колготках, там не ждали. Ей нужно было в аптеку, и она наревела целую лужу… Дождь кончился, но воздух дрожал, и только девчонкин бант был чётким, ярко-зелёным, там-там, в стакане газировки.

— Нам по дороге, рыженькая, я тебя провожу, давай быстрее, меня ждут там!

Два корпуса вдоль ограды, третий, буквой "т", — в отдалении, а перед ним небольшой домик с высокой крышей.

— Там твоя аптека, девочка? Но мне тоже туда — вот, смотри!

И выдернуть на ходу сложенный вчетверо листок из кармана рубашки, и развернуть его, ведь он не ошибся!

— Вот план! Треугольник на отмеченном доме — это крыша! Там, под треугольной крышей, — тот, кого я ищу. Он лежит в больнице, я нашёл его, но он лежит в больнице. И он ждёт меня!

Воздух был — как газировка, был сладким, был холодным, следовало пить его маленькими глотками, а не хватать раскрытым ртом. И лопались в стакане пузырьки, и маячила в стакане рыжая девчонка с зелёным бантом — махала ладошкой, говорила что-то. Свежая ранка на ладошке, словно гвоздём проколотая:

— Мне нужен специальный пластырь, но подождите, мальчик, не ходите туда!

— Отвяжись, маленькая, я куплю тебе пластырь…

Воздух вибрировал всё сильнее, крыша накренилась, превратившись в нарисованный треугольник — на секунду. Он сморгнул и пошёл быстрее, а рыженькая висела на локте:

— Вы ничего не купите, мальчик! Там охрана, и даже я не могу с ней справиться, а вы и вовсе ничего ещё не умеете, подождите же!

Лавочка на торце дома, на лавочке — мальчишки, одетые по-больничному: трико, тапочки. Подростковое отделение. О боги, он дошёл! Он нашёл, да простится ему, дураку, что искал так долго, ибо грешен есмь… Грешен и глуп как пробка…

— Они очень злые, — сказала рыженькая, забегая вперёд и упираясь ему в грудь обеими руками. — Да стойте же вы!

А с лавочки поднялся один из мальчишек и неторопливо пошёл навстречу.

"Опаньки, — сказала медуза в животе и пружиной развернула ледяные щупальца. — Хороша больница, джедай!"

— Сюда нельзя, — сказал мальчишка.

"Бежать!" — завопила медуза.

— Сюда нельзя, — сказал мальчишка, невысокий, тощий, давным-давно умерший. Укушенный ночным упырём, инициированный вампиром, нуждающийся в осиновом коле и серебряной пуле. У нечисти тоже есть свои болезни, джедай, и лечат их там, джедай, под треугольной крышей, отмеченной на твоём плане, там, там…

"БЕЖАТЬ!!!" — вопила медуза, истекая слизью и ужасом, и пришлось сглотнуть, заталкивая вниз трясущееся щупальце. Бежать!.. Но что же делают под треугольной крышей с живыми? Что делают там с живыми — пакуют в большие мешки и отгружают на кухню, на предмет прокорма настоящих пациентов? Там делают так, джедай?

"Бежа-ать, — в панике хрипела медуза, — это охрана, охрана!..

— Я никогда не куплю себе пластырь, — сказала рыженькая. — Подумать только, в черте города творится такое, и никого, кроме меня, это не волнует! Что за осень!..

— Сюда нельзя, — сказал мертвец.

Демон-сонник, но нет, сонники — они другие… Но зачем тебе это знать, джедай? Плюнь, что тебе за дело? Где твой меч, джедай?! Это охрана! Охрана тюремного госпиталя, да, конечно, где же ещё могут держать покалеченного при задержании Белого Кролика, похитителя слонов и обидчика злых волшебников. Белый Кролик бесспорно ждёт помощи бывшего капитана гвардейцев и новоявленного джедая, закалённого в боях с вампирами и колдунами. В виртуальных боях, смеем заметить…

"Передатчик, джедай, нажать кнопку, и там-там всё это кончится!" — с надеждой шепнула медуза в брюхе. Но себе ли он вызовет подмогу — большой вопрос. Нет никаких сомнений, на кого эта охрана работает. "Тогда бежать, бежать, — забилась медуза, — бежа-ать!.. Бежать, джедай, даже не думай, джедай!" Ага. Бежать и шить беретку, там-там.

"Ох, рано встаёт охрана"…

— Пустите меня в аптеку, дохляки! — крикнула рыженькая.

— Фея, — сказал мертвец, — исчезни.

— Вы девчонку-то не обижайте, — сказал джедай и задвинул рыженькую себе за спину.

— Это не девчонка, — сказал мертвец.

— Мальчик, — сказала шёпотом рыженькая и снова очутилась перед ним. — Мальчик, я фея, но я ничем не могу вам помочь. Давайте убежим, пока не поздно!

"Белка моя!" — сказала медуза.

— Вы можете мне помочь, милая фея, — сказал джедай. — Сообщите в гимназию — только сразу нескольким преподавателям. Ни в коем случае не одному.

— Куда сообщить? — удивилась фея.

— Фея, — сказал мертвец, — исчезни.

— Нечисть поганая! — крикнула фея. — Извините, мальчик, — сказала она с сожалением, — мне придётся уйти, но я постараюсь кого-нибудь позвать. Вы сказали — гимназия?..

И она исчезла, а его ждали там — семеро мёртвых подростков, но не сонников, спасибо и на этом, там-там не сонники. Ты в чистом поле, джедай, с мечом в руке, среди вампиров кровожадных. Свершилось.

— Мне бы больного навестить, господа хорошие, — сказал джедай. — Может, миром пропустите? У меня лазерник. Всех положу.

— Биться хочешь, — сказал вампир.

— Хочу, — сказал джедай, и меч показался ему лёгким.

Вибрация воздуха не была мечу помехой — но хозяин, его хозяин! Ах, боги, ни боевой стойки, ни верной постановки запястья — ни-че-го!.. Меч крутнулся, скользнул между пузырьков в газировке, наметив жертву, а хозяин едва удержал его и схватился за рукоять обеими руками! "Позор на мой клинок!" — огрызнулся меч, низведённый до уровня дубины, и плюнул на правила и приёмы. Биться выпало с боевыми топорами — не до гонора, господа!

Хозяин меча всегда был не дурак подраться, и медуза потеряла голос, скорчившись под желудком — там-там, в районе какой-то чакры. Но воздух в стакане дрожал, но воздух был сладок и холоден, но маячила в глубине стакана треугольная крыша — приближалась, и отпрыгивала, и обращалась карандашным рисунком… Там-там, джедай, тебя ждут, джедай, но сколько ты продержишься в таком темпе?..

Проскочить — обогнуть — сейчас!

Обманное движение в сторону — и прыжок в другую, вот теперь беги, вот теперь — давай!!!

Пройти сквозь стакан?! Обломайся, джедай!

Стенка стакана ударила, отшвырнула прочь — и охрана успела. Тяжёлые подошвы припечатали к асфальту оба запястья, хруст в переносице, хруст в рёбрах, и в медузу, и в чакру — лежачего бьют! Бьют ногами, о счастье, ногами! Но сверху возникло лицо, мальчишеское, бледное, вздёрнуло над клыком губу и пустило изо рта слюнку:

— Покажи шейку, дружок…

Покажи шейку, дружок… Там-там, джедай… Ты лучше зажмурься… И чуть-чуть потерпи…

Воздух задёргался, как в припадке.

Дождь.

Воздух замер.

Визг тормозов — матерная перебранка — и дождь, дождь! Ливень!

Некоторое время он наслаждался холодной водой и осторожно шевелил освободившимися руками, а потом приоткрыл глаз. Глаз открывался плохо. Это погано, но не смертельно.

Ты жив. Это был глюк. Спокойно, джедай.

***

— Вы ж его ногами …, вашу мать! Резал, да?! Лёжа, …?!

Андрей приоткрыл другой глаз и оглядел стоявшего над ним мужика. Мужик был в форме.

Милиция. Охренеть.

— Да он с ножом же, товарищ лейтенант! Мы же вас сами вызвали! — обиженно сказал мальчишеский голос. — Вы смотрите, он же его так и не выпустил! Нам чего делать-то было? Кидался же как бешеный!

— Грузи их всех в машину! … совсем, …! А ну вставай, боец! Живой?

Андрея подняли, ухватили за подбородок, шлёпнули по щеке, принялись обшаривать, а меч был в руке — был ножом, почти невесомый.

— Петрович, да он вроде трезвый!

— Ты нож у него забери!

— Не надо нож, — сказал Андрей. Стоять было очень трудно.

— Ах ты …! Дай сюда! Спасибо, не порезал никого!

Стоять было очень трудно — на площади Свердлова, в двух километрах от больницы в тринадцатом. Ну, дела… А где тут наша статуя? А вот она, з-зараза…

Чужая рука добралась до кармана брюк и вытащила передатчик.

— А это у тебя что?! Петрович, ты глянь!

— А ну… — сказал лейтенант и полез Андрею в рубашку. — Точно, и справка при нём. Гимназист, мать твою. Не было печали!..

Тут под дождём сверкнул зелёный луч, и Андрей обомлел. П…ц.

— Ух ты!!! — крикнул милиционер, отобравший нож. И ведь не бросил, шайтан!..

— Ни … себе!

— Да дай подержать! Вот это да! Петрович!..

— Вижу… Осторожней вы! Нашли, мля, игрушку! В багажник клади от греха! Откуда ж ты, гимназист, взялся на мою голову. Тащи его в машину, Михаил. Да аккуратней, не оберёшься потом! Ну, осень в этом году!..

Рыженькая фея, стаскивающая в сторонке бант с косички, только головой качала, глядя на завершение великой битвы. Поганая работа — не миновать теперь трёпки! Как же это получилось — милиция?.. Но что прикажете?! Проклятый бант требовал крайне осторожного обращения — не чета лазерникам! — а уж если имеешь с ним дело впервые в жизни!..

И напортачившая фея шипела ругательства, путаясь в узлах чужими, непослушными пальцами, а закончив наконец, обратилась маленьким тигром, испытав при этом почти физическое удовольствие. Гибкое тело крутануло хвостом, выгнуло спину и щёлкнуло зубами на безмятежно висящий в воздухе бант.

Бант тут же закачался, скрутивши спиралькой концы: сам мол, дурак, нечисть мелкая, бестолковая!

А ведь какое шоу могло бы выйти, не прикажи любимый хозяин пользоваться этой зелёной дрянью! С чужой-то магией результат известный — ни в дудочку, ни в сопелочку…

Такой мутабор.

3

О драгоценный статус гимназиста! Ненаглядная мисочка с сахарными костями! Впервые за время пребывания в этом мире Андрей Евгеньевич Карцев был не в состоянии вилять перед нею воображаемым хвостом.

Во втором отделе милиции его отвели в кабинет к дежурному оперу и усадили на диванчик. Опер писал бумажки, зыркая на Андрея смеющимся глазом, а когда кровь из носа потекла совсем уж сильно, подошёл и сунул носовой платок. Не первой свежести, но было уже наплевать. Всё — завтра. А сегодня бы — домой, в гимназию, в ванну и под одеяло. И чтобы меч отдали.

С мечом выходило совсем погано. Это вам не финкач-самоделка. Впрочем, проблем с милицией Андрей не боялся. Несовершеннолетний, интернатский — гимназист! — стало быть, сдадут на руки опекуну. А вот меч!.. Вряд ли подобную вещь оставят трофеем в милиции — тому же опекуну и вручат, перекрестившись. "Но уж мне-то джедаевский клиночек больше не видать, — думал Андрей. — Кстати, об опекуне — кто у нас опекун? Правильно, господин Демуров, добрейшей души человек… Нет, не хочу я домой. Лучше пусть в клетку закроют. Какая же сволочь ментов-то вызвала, вот что странно… Фея, что ли?.. Боги, боги мои, милые, родные, яду мне, яду!.."

Тут опер закончил со своими бумажками и приступил к делу.

Дело вышло долгое.

Несовершеннолетний интернатский гимназист смотрел на опера честными заплывшими глазами и косил на сотрясение мозга. Не помню ни черта, гражданин начальник, хоть убейте. "Где игрушку взял?" — "На улице нашёл". — "Не в гимназии?" — "Не в гимназии". — "Точно не в гимназии?" — "Точно". — "А чего с ребятами не поделил?" — "Не помню". — "Ну рассказывай, что помнишь. И больше ничего? Так где игрушку взял?"

Утомившись непрошибаемой амнезией обвиняемого, опер взялся за потерпевших. Мальчишки — абсолютно живые — утверждали, что обвиняемый сам и первый, и в показаниях были тверды настолько, что Андрей засомневался: а было ли? Может, у него и впрямь крышу снесло? Разглядеть мальчишек по методу Бельского не удалось — не то из-за разбитого лица, не то объекты попались не по силам. Эх, товарищи милиционеры, спасители разлюбезные, не сожрали бы вас нынче ночью…

Следствие продолжалось часов пять, если считать многочисленные перерывы. Беднягу опера дёргали беспрерывно — звонками, визитами, и сам он всё время он куда-то звонил и бегал. Андрея это только радовало — он готов был сидеть здесь вечно, невзирая на сломанный нос и адскую головную боль. Но всё хорошее кончается: в восьмом часу вечера опер принялся звонить в гимназию. Кратко изложив суть происшествия, он повесил трубку, поглядел на Андрея с некоторым сочувствием и добыл из сейфа пирожки. Андрей отказался от пирожков, но кофе — горячий, сладкий и неимоверно крепкий — смаковал долго. Встав за добавкой, он услышал в коридоре знакомый голос и, метнувшись обратно на диван, закрылся платком, как заправская мусульманка.

— Что тут наш боец? — спросил давешний лейтенант.

— Болеет, — сказал опер.

— Добрый вечер, — сказал Демуров.

Платок выдернули из рук, и Андрей увидел куратора над собой. Без комментариев…

— Ваш? — спросил опер.

— Мой, — сказал Демуров. — Очень сожалею, господа.

— Присаживайтесь, — сказал опер. — Вот Анатолий Петрович вам расскажет, как дело было.

Слушая, как оно было, Демуров не сводил с воспитанника глаз. "Вооружённое нападение… Оружие не поддаётся классификации, но от этого не легче… Записали как холодное оружие…" — "Разумеется, господа…" — "Вы же понимаете…" — "Я вас уверяю…" — "Вот здесь подпишите, пожалуйста…" — "Безмерно вам благодарен…" — "И здесь ещё подпишите…"

"Яду мне, яду!.."

— Поднимайтесь, Карцев. В состоянии?

— Ходит, ходит, — сказал опер. — Только красоту повредили.

— Ещё ребра, — сказал Андрей в надежде на жалость.

— Больше ничего? — спросил Демуров. — Какая досада!

— Так у вас весь вечер впереди, — сказал лейтенант.

— О да, — сказал Демуров, а опер захихикал. Волки позорные.

— Вас подвезти, может? — спросил лейтенант. — Только придётся подождать.

— Благодарю, — сказал Демуров. — Я на машине. Вам помочь, сударь? — спросил он Андрея.

— А можно идти? — спросил Андрей.

— Что, боец, в клетку, небось, хочешь? — спросил лейтенант.

— Ага, — сказал Андрей и был сдёрнут с дивана самым неаккуратным образом.

В коридоре он остановился и обернулся к куратору.

— Господин учитель.

— Не сейчас.

— Я только спросить!

— Не здесь.

— Вы видели тех, с кем я подрался?

— Не усугубляйте ситуацию, Карцев! Вперёд.

— Господин учитель! Вы должны посмотреть! Проверить.

— Мы — поговорим — позже!

Твою мать.

— Это не мальчишки! С которыми я дрался.

— Хар шмейс!.. А кто?

— Вампиры, я думаю. Их ведь нельзя тут оставлять. Никто ведь про них не знает.

Демуров посмотрел на него очень внимательно, развернулся и бросил:

— Стойте здесь.

Андрей присел на корточки у стены и запрокинул голову: нос опять кровоточил. Сломали — к гадалке не ходи… Ну, по крайней мере, за ментов теперь можно быть спокойным.

Тут ему в руку опять сунули платок — на сей раз чистый.

— Идёмте.

— Вы посмотрели?

— До чего ж вы, Карцев, утомительны, — сказал Демуров. — Нет здесь никаких вампиров, клянусь вам. Можете быть совершенно спокойны.

— Но…

Теперь его подняли за шиворот.

— Ещё одна заминка, — сказал Демуров, — и я протащу вас таким образом через весь отдел. Доступно?

Заминка тем не менее случилась — правда, не по вине Андрея. Оставив воспитанника на скамеечке в вестибюле, Демуров зашёл в дежурку и пробыл там довольно долго — видимо, забирал передатчик и гимназийскую справку. А также сигареты, ключи и что там ещё было в карманах. И, разумеется, меч. Усевшись в машину, Андрей закрыл глаза и начал было страдать по мечу — чтобы хоть чем-то отвлечься от предстоящего кошмара, но Демуров ехал, словно гонку выиграть хотел. Пять минут — и дома.

Машина остановилась на знакомом уже месте — неподалёку от калиточки в гимназийской ограде.

— Не спешите, сударь, — сказал Демуров и откинул сидение Андрея. — Спокойно! Голову опустите. Спокойно, я сказал!

Холодные пальцы прошлись по лицу, задержавшись на сломанном носе, надавили на рёбра, скользнули по ногам — и боль стихла.

— Выпрямляйтесь. И скажите спасибо, что вашим боевым ранениям и суток нет…

— Спасибо, — сказал Андрей и сел. "Водки, — подумал он. — Найду потом Клауса, а он мне найдёт водки, и я её заныкаю до ночи… Хотя уже темно — десятый час точно…"

— Коньяк будете? — спросил Демуров, и Андрей вздрогнул.

— Если можно.

Демуров протянул ему фляжку. Мысленно махнувши рукой, Андрей глотал до тех пор, пока фляжку не отобрали. Повело сразу же, он даже поблагодарить забыл. "О кайф! Теперь бейте меня, режьте меня сколько хотите, дорогой, дорогой мой Фёдор Аркадьевич!.." Но следующая фраза куратора мгновенно привела его в чувство.

— Рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Начинается, — сказал Демуров. — Хоть что-нибудь, сударь! В милиции я прослушал страшную историю о том, как вы накинулись с ножом на группу подростков, за что и были биты. В это мне верится с трудом — особенно после вашего заявления о вампирах. Может быть, у вас найдутся иные объяснения? Или я должен примерно наказать вас за то, чего вы не совершали?

— Совершал.

— Что совершал?

— Накинулся на группу вампиров.

— Андрей, — сказал Демуров. — Боюсь разочаровать вас, но милиция задержала не вампиров. Оно и понятно — вампиров в нашем городе найти весьма проблематично.

— Ну, я нашёл, — пожал плечами Андрей. — Думаете, вру?

— Не думаю. Дальше.

Да легко, господин учитель! Внимайте, как в нашем городе мирно и покойно — порядочному гимназисту шагу без приключений не ступить! Одна милиция и бережёт — ей, родимой, что хулиганы, что вампиры… Зачем драться полез? А за фею заступился, рыженькую такую, в красных туфельках. Вот она, наверное, стражей порядка и вызвала. И поди ты обвини меня во лжи.

Господин учитель и не обвинял. Слушал не перебивая, в лице не менялся. Хладнокровие и невозмутимость — вот они, подобающие черты крутого мага и настоящего мужчины.

— Положим, — сказал Демуров, когда Андрей иссяк. — Вы мне, сударь, вот что поясните. При вас был передатчик.

— Был.

— Так отчего вы им не воспользовались? Что за нужда ввязываться в заведомо безнадёжную драку? Или вампиры вас меньше пугают, чем заколдованные дома и светящиеся постаменты?

— Тогда я был не один.

— Занятный аргумент. То есть — личная безопасность вас не заботит?

— Ещё как заботит, — сказал Андрей и разозлился.

"Достал, твою мать. Правды хочешь? Сейчас тебе будет правда!"

— Вы-то, господин учитель, тоже тогда были не один.

Пауза.

— Вот как… — сказал Демуров. — Стало быть, вы меня опасаетесь? Я правильно понимаю?

— Не совсем.

— Внятнее!

— Я не знаю, кого мне опасаться.

— А сейчас? Я ведь прямо сейчас могу с вами сделать всё, что заблагорассудится, как вы полагаете?

"Какая милая шутка, господин учитель. Хи-хи-хи!"

— Сейчас вряд ли, — сказал Андрей. — В гимназии-то знают, что вы за мной уехали.

— А вдруг не знают?

"А может, и не знают, — подумал Андрей и облизнул губы. — А может, и не шутка. Нервы, белка моя! Закурить бы…"

— Дайте сигаретку, Фёдор Аркадьевич. Пожалуйста.

— Перебьётесь, — ответил куратор и закурил сам. — Да не напрягайтесь вы. Не съем. И даже готов оказать вам содействие, если не станете очень уж сопротивляться.

— Спасибо, но я…

— Вы не изволите меня выслушать, сударь?

— Извините.

— Так вот по поводу содействия, Андрей Евгеньевич. Позвольте предложить вам следующее. Я собираю всех преподавателей гимназии во главе с директором, приглашаю представителя попечительской коллегии — одного или нескольких, если пожелаете, — и мы решаем ваши проблемы, так сказать, coram populi[27]. Такой вариант вас устраивает?

— Смысла не вижу, господин учитель, — сказал Андрей. — Вы видите?

— Гласность, сударь, — сказал Демуров и кинул воспитаннику на колени мятую пачку "Лучафэра". Андрей вытащил сигарету и, поколебавшись, сунул пачку в карман. Раз пошла такая пьянка…

"А ведь это не Демуров у нас в сучьих колдунах. А ведь не он. Белка моя, когда же я стану крутым магом!.."

Андрей отвёл от куратора глаза и полез по карманам, разыскивая спички. Спичек не было.

— Вашему предполагаемому врагу подобное пленарное заседание несколько связало бы руки, — сказал Демуров, протягивая ему зажигалку. — Вот, возьмите.

— А не наоборот, часом? — спросил Андрей. — Под шумок оно ещё проще…

"Стоп. Ни хрена себе…"

— Господин учитель. Так вы, выходит, знаете?

— Что именно, сударь?

— Врага моего! — заорал Андрей. — Предполагаемого! Интересные пироги получаются! Я вам не скажу за всю Одессу, но на нашей улице Костю-моряка любой опознает! Так, господин учитель?! Ни хрена себе!

— Что вы несёте? Какая улица?!

— А такая! Значит, я вас всех должен опасаться?! Раз уж вы того морячка на работе держите?! То-то по интернату монстры ночами бродят!

— Андрей!

Но молчать джедай уже не мог. Суки! Какие суки!!!

— Завидую дружному коллективу! Коллегу покрываете? Правильно мне сказали — суки-то в гимназии!

— Придержите язык, сударь!

— За своим следите! Твою мать! Ноги моей больше в вашем дурдоме не будет, ясно?! Он тут ещё о помощи рассуждает! Хорош бы я был, её принявши!..

Язык твой — враг твой! Стоит ли удивляться неадекватной реакции собеседника, господа?!

Невозмутимый и хладнокровный удав засветил жёлтым глаза, навис над охамевшей мартышкой и рявкнул на всю округу:

— А ты что, помощи у меня просил, идиот малолетний?! Шрасс-цирсшмей-цеш[28]! Ты её просил?!

Мартышка отшатнулась, врезавшись затылком в оконное стекло, а удав схватил фляжку и жадно забулькал.

— Довёл таки, — сказал он в воздух и завинтил пробку. — Помощь!..

— Извините, Фёдор Аркадьевич, — сказал Андрей, опомнившись.

— И вам того же. Славно побеседовали!..

— Ну, вы тоже…

Демуров резко нагнул Андрею голову и нажал на затылок.

— Ай!..

— Всё уже… Что — я? Я вам повода для подобных высказываний не давал! Воображение у вас, сударь, непомерное!

— Грешен, — сказал Андрей, и Демуров фыркнул.

— Так что — действительно собираетесь расстаться с гимназией прямо здесь и сейчас?

— Нет, господин учитель, — сказал Андрей. — Это я сгоряча…

— Радует. А ужасные тайны на мои плечи переложить не желаете после столь занимательной беседы?

— Пока нет.

— Не гимназия, а провинциальный театр, — подытожил Демуров. — Удалась же нынешняя осень!..

— Я не интригую, Фёдор Аркадьевич. Я должен сам разобраться, понимаете…

— Стараюсь, сударь! Оставим. У нас есть ещё пара тем для разговора. Надеюсь, менее бурных…

Он включил в машине свет и вытащил из-под сюртука меч. Меч невинно блестел стёклышками и сиял кинжальным лезвием.

— Вы представляете, что я выслушал в милиции по поводу этой вещи?

— Представляю, — вздохнул Андрей.

— Где вы его взяли?

— В саду нашёл. Я серьёзно, господин учитель! Там сарайчик такой… иногда.

— Ночью гуляли.

— Ну да.

— Не в вашем бы положении этим заниматься. Смотрите сюда. Здесь панель управления. Вот так выдвигается… видите? Да, правильно. Переключение режима активации… Да. Фиксация длины клинка… Так… Это вам пока ни к чему… Рукоять удобная? Отлично. Выбор клинка, смотрите внимательно. Лазер. Сталь. Белое дерево… тоже не пригодится…

— А дерево зачем?

— Говорю же, не пригодится. С активацией аккуратнее, лучше поставить на кнопку, пока опыта нет. Вы хоть фехтовать умеете?

Андрей помотал головой.

— И как же дрались?

— Как палкой.

Демуров вздёрнул брови и рассмеялся.

— Браво, сударь! Взглянуть бы!.. Хорошо, я позанимаюсь с вами. Где только время найти… По субботам после классов вам подойдёт?

— Конечно! Фёдор Аркадьевич. Вы что, мне его отдадите?

— А из каких бы соображений я его забирал? Полагаю, вы не станете резать мирное население? Невзирая на то, что суки в гимназии? Только постарайтесь уж не хвастаться направо и налево! К занятиям фехтованием сие тоже относится. От желающих отбоя не будет, а я, поверьте, и так загружен по горло. Заворская знает про меч?

— Так если он от взмаха активируется! Знает…

— Вот и достаточно.

И он протянул Андрею меч. Андрей принял и привычно сунул под рубашку (меч был умница — ни разу дурака-хозяина даже не поцарапал). Голова кругом шла, и ни сотрясение, ни коньяк тут были ни при чём. Вот дорогой куратор — это да… Может, он пьян в соплю? Не похоже…

— И последнее, — сказал Демуров. — Слушайте меня внимательно, сударь. И учтите — то, что я вам скажу, не более чем мои личные домыслы.

— Я слушаю, Фёдор Аркадьевич.

— Судя по происходящим вокруг вас событиям, предмет ваших опасений хорошо с вами знаком. Вампиры с монстрами, знаете ли, дело банальное, а вот фея в красных туфельках… Подумайте об этом. Возможно, вам удастся сузить круг подозреваемых. Вы меня поняли?

Фея, джедай.

Рыжая фея.

Красные туфельки она купила у гномов — вместо сапог-скороходов, но она сжимала ладонью стальную иглу волшебных часов, спасая своего друга, а ты, джедай, хотел спасти — ЕЁ, хотел, чтобы она осталась феей, рыжей феей с зелёным бантом…

"Рыжая фея с зелёным бантом" — сказка Александра Шарова в старом журнале, прочитанная зимой пятого класса, запавшая в душу, потому что волшебники НЕ ДОЛЖНЫ становиться простыми людьми. Это было ужасно — называть такой конец счастливым, и они с Лёшкой вызвали глупую фею к себе — тем самым талисманом, косточкой, руной, и уже не гадкий старикашка-колдун, а сам Чёрный Шевалье, владыка ледяных пустынь, пытался им помешать.

Отличная была игра! Но в самом её конце (у подножия Пионерской горки, на руинах железного замка, о да!) Лёшка вдруг сказал, что победа выйдет им боком.

"Мы ведь перед ним в долгу, Дрейчик. Он найдёт меня через руну. Он отомстит…"

Всего лишь игра — но месяцем раньше ты искал на горке талисман, джедай. Просто сказка — но ты его нашёл. В снежной, заколдованной вечности, разбивши нос о кромку щита. Тебе его отдали, джедай. Тебя вспомнили — и больше не забыли.

Джедай, ты покупаешь туфли вместо сапог-скороходов — ты глуп, джедай, или слеп?

Нет, господа, просто глаза заклеил — специальным, мля, пластырем…

"Мальчик, я фея"…

И паззл сложился.

"Этого не может быть, — подумал он, глядя на мерцающую перед глазами картинку. — Так не бывает. Мы просто играли…"

— Андрей?..

"И вот господина Демурова — тоже не бывает. Я уж о лазерном мече и не говорю… Спокойно, джедай. Не сейчас. Позже…"

— Да, Фёдор Аркадьевич. Я понял. Благодарю вас, я… Я подумаю.

— Вы мне зажигалку сломали.

— Извините. У меня был нервный день.

— Нервы сейчас подлечим, — сказал куратор и вылез из машины.

— Розгами, что ли? — мрачно спросил Андрей, присоединяясь к нему.

— Увы.

— За то, чего я не совершал?

— Отчего же не совершали? Хамите беспардонно, курите — причём в присутствии преподавателя…

— Вы же мне сами дали!

— Вашу же пачку, обратили внимание?

— Господин учитель!..

— Вы мне весь вечер испортили, Карцев. Как удержаться? — спросил Демуров и щёлкнул воспитанника по вылеченному носу. — Идёмте, что вы встали?

Ливень, хоровод сорванных листьев и завывания ветра-шарфа провожали их до самой калитки. Город был зол и надут: его мучили угрызения совести. Город заставили, принудили к нехорошему — но от этого не становилось легче! Истинные же виновники бед мальчика в чёрном плаще и в ус не дули: мирно спали себе в тёплых ведьминских объятьях.

Правда, о том, что паззл Андрея Карцева наконец сложился, город не знал — в машине господина Демурова можно было делиться любой информацией, ничуть не опасаясь посторонних ушей. Поэтому более всего город сожалел о плаще своего любимца. Плащ, мятый, грязный, порванный в нескольких местах, был, по мнению города, безнадёжно испорчен.

Да ещё и выпорют сейчас мальчишку.

"Осенние беды, — вздыхал город, — что за осень!"

Странная, странная осень выдалась в этом году!

Глава 5 (Ольга)

Серые кошки в ноябрьской ночи

(отыскивая которых, следует руководствоваться известной французской поговоркой)

Потом ей захочется узнать, о чём разговаривают за своим столиком

Чёрный Кот с Лопесом. О колледже, конечно, о чём же ещё могут разговаривать между собой учителя.

Хулио Кортасар. "Выигрыши"

1

И была ночь.

И звёзды. И Млечный путь — вуалью, сброшенной среди звёзд. И, задевая вуаль, покачивал рожками изумрудный месяц. Холодная, тихая, сказочная ноябрьская ночь.

О ведьма! Где твоя метла? Тебе ли ступать кроссовками по асфальту? Тебе ли кутаться в куртку, сунув подмышки замёрзшие руки?!

— Супплетивные степени, звезда моя.

— Образованные от супплетивных, то есть, дополняющих друг друга основ.

— Угу… "Хороший", положительная степень?

— Bonus, bona, bonum.

— Сравнительная?

— Melior, melius.

— Угу… Превосходная? Ольга!

Нагой и босой надлежит тебе, ведьма, лететь по чёрному небу, весело скаля зубы на коромысло луны, и звёзды будут заколками для твоих волос…

— А?.. Plurimi…

— Неправильно, это "многие". Optimus.

— Optimus, optima, optimum.

— Угу…

И должна ли ты, ведьма, повторять степени сравнения латинских прилагательных, шагая рядом с красавцем-мужчиной?! Если в глазах его, тёмных как шоколад, глубоких как ночь, отражаются звёзды, если его любовь к тебе — сладость и горечь тёмного шоколада, и…

— "Малый"?

— Malus, mala…

— Parvus! Malus — "плохой".

— Parva, parvum! Minor, minus! Minimus! Minima! Minimum! Давай теперь я тебя проверю!

— Я супплетивные выучил. А ты путаешься.

— Я не путаюсь! Это я замёрзла просто.

— Ещё разочек. "Многие"?

О сладость и горечь тёмного шоколада, о поцелуи в звёздной ноябрьской ночи! Они потонули в латинской грамматике, ведьма…

— Какой ты нудный!

— Эх, да не помру от своей латыни!.. Ну, не дуйся.

— Отстань.

— Вот слушай: от слова "отстань" я делаюсь miserior — несчастнее. А я должен быть самым счастливым — felicissimus, quod ты — pulcherrima, прекраснейшая. Mea sola amor[29], звезда моя…

— Щекотно же!.. Sola — это что?

— Единственная. Solacium — отрада… Так не щекотно?..

Ты таешь, ведьма, ты таешь — но как это будет по-латински?..

Латынь в голове не держалась. Латынь вылетала безо всякой метлы — в высокое ночное небо.

И не одна латынь. Дела с учёбой шли — хуже некуда. Три записи в кондуите за два дня — не шутка! "Ха, — сказал вчера Андрей, — у меня четыре!"

В понедельник наши герои попытались исправить положение, натащив в пиратский рокарий кучу учебников. Но занятия физикой, долженствующие смениться чтением вслух истории Римской Империи, плавно и незаметно перетекли в занятия иные — правда, тоже совместные. Целовались до сумерек. Дисциплинированно возвращаясь в девять вечера в общагу, ведьма утешалась тем, что впереди целая ночь. Но и ночь миновала впустую — то есть, в отношении уроков.

Ещё в воскресенье вечером ведьму осенила мысль, а осенивши, не покидала ни на минуту. Мысль эта была не слишком приятная, но единственно верная. Блестящая мысль, чего тут скромничать! Олег Витальевич совершил грубую ошибку, уверив воспитанницу в недействительности грозящего ей контракта: покончив с депрессией, ведьма усмотрела в предложении врага огромный жирный плюс.

Белый Кролик нашёлся!

Ведьма знала, где он — Алексей Николаевич Гаранин, гарантийный (гаран-тийный!) талон её драгоценной шкурки. Мальчик Лёша, пленник сумасшедшего мага, изучает физику в мрачных комнатах железного замка. После заключения контракта — действительного или нет — до мальчика Лёши ведьме будет рукой подать. И если она сядет с ним за одну парту, останется просто подождать разъярённых гимназийских преподов во главе с её куратором — или директором, неважно! Они примчатся за ведьмой по пятам — и останутся от треклятого психа рожки да ножки! Они доставят ведьму с Белым Кроликом в гимназию, и все кошмары закончатся — ВСЁ ЭТО КОНЧИТСЯ!!!

Словом, оставались чистейшие пустяки — найти врага и подписать ему бумажки, поломавшись для приличия и вставив какие-нибудь собственные пункты. А потом немножко потерпеть — и праздновать победу! И наконец-то посмотреть в глаза Белому Кролику, глупому мальчишке, посмотреть сверху вниз и небрежно отмахнуться от слов благодарности…

"Немножко потерпеть, — с ужасом повторял внутренний голос, — опомнись, ведьма!"

"Да ничего он мне не сделает, — возражала Ольга, — я же ему понравилась!"

"А как именно ты ему понравилась?" — спрашивал голос. Голос срывался на визг и очень напоминал мамин, когда мама в истерике.

Понравилась — как?! Ученица ли ему нужна?!

Чушь, конечно. Взрослый мужик, что он — бабу себе отыскать не может другими путями?

А если он маньяк? Если его интересуют только малолетние гимназистки?

Но у него уже была возможность сделать с ведьмой что угодно — а ведь пальцем не прикоснулся. Полная чушь!

"А если не чушь, то попадёшь ты, ведьма, по полной программе! — пообещал внутренний голос. — И будет этот дебил в зорровском прикиде твоим первым мужчиной — круто, ведьма?!"

Чертовски круто!..

— Ты что? — прошептал в ухо Андрей. — Ты что?..

"Грызите орешки, господин наш враг! — подумала ведьма. — Вот он — мой первый мужчина! Правда, этот мужчина, кажется, собрался ждать до нашей свадьбы! Но столько времени у меня нет. Мне надо успеть до воскресенья. Вот только где? В рокарии?! Да всё равно — лучше я с Андрюшкой в кустиках, чем…"

Ольга передёрнулась, и Андрей прижал её крепче.

— Совсем замёрзла?

— Ага…

— Пойдём тогда? Уже недалеко.

Уже, собственно, было рядом — переулок Шиварики, дом с двумя окнами-витринами, и дверь опять распахнута настежь. Месяц, спустившись ниже, завис над крышей с дракончиком-флюгером.

— Слушай, — сказала Ольга. — А я ведь ничего не сделала, что она велела.

— Я тоже, — безмятежно сказал пират. — Но тут-то нас в кондуит не запишут, надеюсь.

— Не знаю… Не хочется мне сегодня к ней идти…

— Вот так фокус! — усмехнулся Андрей. — Кто об уроках-то договорился, помнишь?

— Ну и что… Может, у меня предчувствие.

— У меня вот нет никакого предчувствия, — решительно сказал Андрей. — Наоборот. Пошли, пошли. Что-нибудь хорошее будет. Может, сегодня и дошьём. Оно ей надо — с нами возиться? Встряхнись давай!

— Блин, — сказала Ольга. — Я и так вся встряхнутая! Иди первый! Ругаться ведь будет.

— Будет. Девушка резкая.

Пират оказался абсолютно прав. Ночь, латынь, шоколад — взрослая ведьма (Ольге не чета!) плевать на всё это хотела! Взрослая ведьма пела в унисон с гимназийскими магами: личные неурядицы не должны быть помехой учёбе! И уж тем паче — оплачиваемой! Ках шмейс! Не суметь вызубрить основы кроя! Элементарные вещи! Простейшие! Азбучные! Госпожа Элис, сдуру взявшаяся за обучение нерадивых малолеток, напрочь не понимала, за какие заслуги их по сию пору держали в знаменитейшем учебном заведении. Предположения, высказываемые госпожой по этому поводу, отличались откровенной прямотой и полным отсутствием корректности.

Нерадивые малолетки старательно обмётывали выданные кусочки ткани (у Андрея получалось аккуратнее) и пристыжено слушали оскорбления, не возражая ни словом. Госпожа Элис явно была не в духе. Не лезть же с оправданиями под горячую руку?

— И позвольте, мадемуазель, без обиняков сообщить вам, откуда растут ваши пальчики! — бушевала госпожа.

В салоне мигнул свет, на секунду ставши из сиреневого багровым.

— Ках-цеш-ш!.. — сказала госпожа тоном ниже.

Хлопнула входная дверь.

Перестук каблуков, шорох юбок, шёпот на пороге, мужской смешок — и вот они, случайные гости, поздние пташки! Гости, позволившие себе войти без приглашения, походя отключившие сигнализацию. Милейшие люди, старые друзья, завернувшие по пути из ночного трактира — скоротать часы до рассвета за чашкой горячего кофе и лёгкой беседой…

Нехорошее предчувствие маленькой ведьмы оправдалось на всю катушку.

Её куратор пристроил на комод накрытую салфеточкой корзинку и принялся дышать в озябшие ладони, не обращая на воспитанников никакого внимания.

— В какой уютный, семейный дом мы попали, Кора! — мечтательно сказал он. — Огонёк, детишки с рукоделием… Моё почтение, госпожа Элис! Не позволите ли обогреться у вашего камелька? Ночь холодна, и моя спутница продрогла. Да и я, признаться…

— Привет, подружка, — сказала мадам Окстри, стягивая перчатки. — Мы тебе гостинчиков принесли. Чайком побалуешь?

— Ежели не откажешься, голубушка, — сказала госпожа Элис.

— Отчего же — чайком! — сказал Олег Витальевич. — Не сочтите за дерзость, госпожа, но я немало наслышан о вашем бесподобном коньяке. Рюмочка-другая в столь приятной компании — что может быть лучше! Заодно и потолкуем… Обсудим возникшие у вас проблемки…

— Оу! — сказала госпожа Элис. — Вы, право, меня пугаете!

— Сущие мелочи! — утешил Олег Витальевич. — К примеру, нарушение условий…

Пауза.

— Ках шенцсмей!..

— Что такое, сударь? — участливо осведомилась госпожа. — Уж не дурно ли вам? Присядьте же, присядьте! Вот я вам рюмочку сейчас… Гостинчики пока не распакуешь, душенька? Не церемоньтесь, гости дорогие! Мой камелёк всегда к вашим услугам! А уж где я его разжигаю, не столь и важно!

Её старая подружка, поздняя пташка и неслучайная гостья, одаривши уютный семейный дом чарующей улыбкой, развернулась на каблуках.

— Ведь я вам говорила, Олег! — сказала она. — Excuse me, господа! Пожалуй, я выпью чаю в менее экстремальных условиях.

— Ты всегда была умницей, дорогая, — сказала хозяйка спине гостьи и подмигнула её кавалеру. — И что вы так на меня уставились, господин Стрепетов? Дверь заприте, будьте любезны. Очень уж оживлённым местечком становится этот салончик! Благодарю. Коньячку-то изволите? Или передумали?

— С удовольствием, милая госпожа. Ничего, что я так обращаюсь? Ситуация, знаете ли, обязывает.

— Ветерок, Олег Витальевич! Ночь долгая, кошки в ней серы…

— Стало быть, в беседе мне не откажете?

— Да уж не откажу, мой нетактичный друг, — вздохнула хозяйка, сметая со столика журналы и выставляя квадратную бутылку. — Вот только детишек попросим отсюда…

— Но без эксцессов! — сказал Олег Витальевич.

2

Детишек препроводили в комнату за двустворчатым зеркалом (тёмную-претёмную) и зловещим шёпотом предупредили:

— Ничего не трогать! Руки вырву!

Щёлкнул замок, и Ольга немедленно присела на корточки перед дверью в поисках замочной скважины. Скважины никакой не обнаружилось, а голоса слышались в отдалении — ни слова не разобрать. Только и ясно, что ругаются…

— Там скандал, — сказала она пирату.

— Ещё бы, — сказал пират. Он чиркал спичками, и огоньки вырывали из темноты его лицо: довольное донельзя. — Ага, нашёл!

— Тебе же сказали — ничего не трогать!

Загорелась зелёным свечка, вторая, третья — и Андрей поднял обнаруженный канделябр высоко вверх.

— Уж конечно, — сказал он. — Так я и послушал. А то мне каждый день так везёт! Каждый день я в ведьминское логово попадаю… Ага, книги!

— Ты только не бери ничего! Правда же руки оторвёт!

— За чужое-то добро? — непонятно сказал пират. — Ух ты-ы!!!

— Вон ещё подсвечник, — показала ведьма. — Тут их полно!

Но углядевший алебарды и шпаги мужчина не нуждался в подсказках. Свечки вспыхивали одна за другой — все зелёные.

— Я сейчас кончу… — хрипло сказал мужчина, напрочь забывши про любимую. — Охренеть…

Пятиугольная комната и впрямь отличалась весьма незаурядным дизайном — только что мрачноватым. Оружейная вкупе с библиотекой и спальней — но не нами замечено, что книги и оружие недурно смотрятся вместе. Особенно когда оружие холодное, а книги старые и зачитанные. Что же касается огромного ложа, так и манящего застелить его чёрным шёлком и предаться сладчайшим утехам… Дело вкуса, господа! Далеко не каждый мужчина согласился бы на утехи с хозяйкою странной комнаты! Бес её знает, такую бабу, — не то зарежет на пике страсти, не то Платона цитировать начнёт…

Вот маленькая ведьма, усевшись на неведомый мех ложа, пребывала в несказанном восторге. Возлюбленный же её не озаботился даже книгами — прилип к смертоносным игрушкам, как дурень к писаной торбе.

— Это ж японское копьё… — бормотал он, водя канделябром вдоль подушечек и полок. — Это ж с ума сойти… Ну, это арабские штучки — как его там?.. Кончар! Белкой буду!.. Ну, даёт тётка… Чтоб я так жил!..

Взгляд ведьмы, следуя безошибочному женскому чутью, упал тем временем на человеческий череп. Череп покоился на трёхлапой подставке в углу. За черепом, в низкой железной чаше, стояла толстая свеча.

— Смотри! Это настоящий, да? — спросила ведьма, подойдя к подставке, и зажгла свечу. — Спиртом несёт…

Она сунула в чашу нос, потом поднесла спичку. Чаша полыхнула пламенем, и ведьма отпрянула.

— Точно спирт!

— Ты что там делаешь?

— Здорово горит, — сказала ведьма. — О, цветочек! Слушай, он живой!

— Кто живой?! — нервно спросил Андрей и мгновенно оказался рядом. — Ты вообще чего-нибудь боишься?!

— Жуков, — призналась ведьма и вознамерилась понюхать цветок, но была бесцеремонно оттащена прочь. — Ну чего ты?!

— Если яд? — спросил пират, оценивший череп чисто с мужской точки зрения. Цветочку, замеченному ведьмой, служила вазой глазница черепа. Из второй глазницы торчала рукоять стилета. — Эк она его, бедолагу!..

— Почему это она? — ревниво спросила ведьма. — Может, она его с поля боя вынесла!

— Мы об этом вряд ли узнаем, — сказал пират. — Кто тут кого куда вынес… Накрылись теперь наши уроки. И спереть-то нечего! — посетовал он. — Если меч какой! — сказал он со страстью. — Так ведь не спрячешь! Книжки, что ли, глянуть…

— На столе вон глянь, — рассеянно посоветовала ведьма, продолжая разглядывать череп. — Может, пятак неразменный найдёшь…

— И на кой бес мне, обеспеченному гимназисту, тот пятак? Вот шапку-невидимку — это бы да! — сказал Андрей, неохотно отправляясь к столу. — Кинжалами выкроенную…

— Слушай, по-моему, это мак…

— Ого, пентаграмма! — сказал пират. — А забавно наша шляпница досуг проводила!

Ведьма оглянулась и, удостоверившись, что любимый занят, осторожно понюхала цветок. Цветок пах пылью.

— По углам же ориентируют — или нет?.. — бормотал пират. — Пять углов в комнате… А если б четыре? Значит, не по углам…

…Сорванный на далеком сумрачном поле, цветок пах пылью и степью, сухой травой и восточным ветром…

— А это что у нас? — задумчиво вопросил пират. — Табак, что ли?

…Восточный ветер, колючий и терпкий, выл над сумрачным полем за пределом миров… Ветер гнул росшие на поле маки…

— Коробочки… Коробушечки… Нет, мы тут поживимся, однако! — оживлённо поведал пират. — Что у нас в коробушечке? Заперта наша коробушечка…

…И плачущая женщина упала на колени перед мёртвым любимым… Их было четверо, и он смеялся навстречу их магии — но нож, отравленный нож, подхваченный ветром!.. И маки проросли сквозь его тело…

— Экспроприация у экспроприаторов… Твою дивизию, где ж я столько карманов наберу!..

…Сквозь его тело проросли маки — она опоздала, ах, она опоздала!..

— Так, это лучше не трогать… А чётки приберём… В крестьянском хозяйстве и хомячок не помеха…

…И нежный атлас лепестков ласкал её щёки… И ветер глумился над нею: ты опоздала, ведьма, ты опоздала! Терпкий ветер бросал её слезы на поле: они взойдут новыми маками, ведьма, но ты опоздала!..

— Ай!

— Ольга?!

— Блин, щиплется!..

— Ты что сделала?! Твою мать! Ты что, укололась?! Чем ты?!

— Лепестком, — недоумённо сказала ведьма. — А яд на ноже…

— Ты нож брала?!

— Ветер брал, — сказала ведьма, опускаясь на пол. — А я опоздала. Я опоздала…

…Ветер! Восточный ветер! Ветер глумился, в кровь обветрив лицо, обратив ножом лепестки… "Это стилет, — сказал ветер, — это не нож! Его убили стилетом, о чём ты плачешь, женщина, это сделал не я — но я сделал бы это ещё и ещё раз…" И ветер ударил прозрачной ладонью по щеке — хлёстко, колюче… "Натворила, — сказал он, — что она натворила?! Ках-шмейс!.." — "Да отойдите вы, сударь!" — "Доигрались! Доигрались, цеш-смей!" — "Но откуда бы мне знать, Олег!" — "А чем вы думали — оставить здесь детей!" — "Держите-ка лучше! Вместе, теперь вместе…" — "Аккуратней вы!" — "Без нервов, Олег! Но что за дети!.."

И два лица над сумрачным полем — перекошенные страхом, и тёплые пальцы на щеке — не ветер, это не ветер!

— Это стилет, — сказала ведьма. — Он умер, да?

— Уволюсь я к псам, — сказал Олег Витальевич, поднимаясь с колен. — Никто, Заворская, не умер! Но если вы будете так себя вести…

— То уложите в могилу вашего куратора, — закончила госпожа Элис. — Как вы себя чувствуете, мадемуазель?

— Я нормально…

— Ведь сказано вам было — ничего не трогать!

— Извините… — сказала ведьма и села, очутившись нос к носу с госпожой. Госпожа смотрела насмешливо и несердито — словно и не она только что кричала на Олега Витальевича и с закушенными губами вытаскивала глупую девчонку с далёкого поля. Но что она кричала?..

— Я нечаянно, — сказала ей ведьма. — Я только понюхать хотела… А это какой цветок?

— Она ещё любопытствует! — раздражённо сказал куратор и подхватил ведьму на руки. — Вы-то целы, Андрей?

От куратора шёл свежий запах коньяка. Интересно, это у них профессиональное — алкоголизм? Как у сантехников…

— Я цел, господин учитель, — сказал пират. Он стоял, обхватив себя руками: карманов ему не хватило, и куртка топорщилась. Озабоченные происшествием взрослые этого не замечали, но ведьма заметила.

— Очень жаль! — сказал Олег Витальевич.

— Спасибо, — сказал пират.

— Будет вам сейчас и спасибо, и пожалуйста, и кости в трёх болотах!..

— Не горячитесь так, сударь, — примирительно сказала хозяйка, подталкивая Андрея к дверям. — Идите, юноша, не обращайте внимания… Ваш преподаватель шутит.

Она щёлкнула пальцами, и свечи в комнате погасли. Только чаша за черепом продолжала гореть — потому что затушить её пламя можно только слезами… Но маки, ведь тогда не вырастут маки — на запредельном сумрачном поле. Они вырастают из шариков слёз, ведьма…

— Вот спать вам сейчас не рекомендуется, милая барышня! — сказала госпожа Элис.

— Я не сплю, — сказала ведьма.

— И долго ещё не уснёт! — уверил госпожу Олег Витальевич и поставил воспитанницу на пол. — К этой милой барышне у меня накопилось за ночь множество неотложных дел!

— Да полно вам, Олег! — поморщилась госпожа. — Дети и без того напуганы. Они больше не будут.

— Как трогательно слышать это именно от вас! Они не будут!.. А вы?!

— Ках цирсшмей! Вы что, сударь, лишку хватили во время нашей беседы? Или вам моего слова уже недостаточно?

— Надеюсь! Надеюсь, что достаточно! Больше мне уповать, поверьте, не на что! И если вы дадите мне малейшую возможность усомниться, я за себя не ручаюсь!

— Хватит! — рявкнула госпожа и сунула под нос Олегу Витальевичу высокий стакан. — Выпейте вот!

— Что это?!

— Отрава, — сказала госпожа, и маг, смерив её бешеным взглядом, выпил.

— Благодарю, — буркнул он, возвращая стакан. — И позвольте нам откланяться, наконец! На выход, господа гимназисты!

— Доброй ночи, мадам, — сказал Андрей. — Было очень приятно познакомиться с вами.

— Мне тоже, юноша. Может, увидимся ещё, — сказала госпожа. — Смотрите получше за своей подружкой. А вы, мадемуазель, не суйте носик в чужие гербарии, договорились?

"Я всё равно приду, — подумала Ольга, глядя госпоже в глаза и изо всех сил желая быть услышанной. — Я прогуливать буду, если понадобится, но я приду! Я к вам приду, слышите, госпожа?!"

И взрослая ведьма усмехнулась ей:

— До свидания, дорогая.

— Спокойной вам ночи, любезнейшая госпожа Элис, — поклонился Олег Витальевич. — И про коньяк не забудьте.

— Слово ведьмы, — сказала госпожа Элис, закрывая за гостями дверь.

За дверью продолжалась ноябрьская ночь. Перипетии магов и ведьм не волновали её нисколечко — звёздную, прозрачную, безмятежную…

— Что-то я машины не вижу, — сказал Андрей.

— Мадам забрала, наверное.

— Интересно, мы пешком пойдём, или он Демурова вызвонил? Я бы лучше пешком… Тебе не холодно?

Ведьма, укутанная тяжёлым плащом дорогого куратора, помотала головой.

— Ох, будет нам сейчас… — с тоской сказала она.

Ночные происшествия отступили на задний план: таким она Олега Витальевича ещё никогда не видала. Выйдя из шляпного салона, куратор утеплил воспитанницу и зашагал по тёмному переулку молча и не оборачиваясь. Гимназисты же тащились медленней черепахи — догонять взбешённого препода желания не возникало.

— Зато я кучу всякого добра реквизировал, — сказал пират.

— Спёр, — уточнила ведьма.

— Да ладно, — отмахнулся пират. — Может, пригодится чего. Там порошочки всякие… Много интересного.

— Вот превратишься в полено какое-нибудь — будет тебе интересное… — посулила ведьма.

— Да у меня и в мыслях нет экспериментировать! К дяде Вове схожу. Глядишь, поменяюсь на что-нибудь ценное.

— Вот она как пропажу заметит, как нашлёт на тебя какую-нибудь порчу — будет тебе ценное…

— Не думаю, что заметит, — сказал пират. — По крайней мере, не так чтобы скоро… Эй! Куда это конвоир наш подевался?

— За угол свернул, — сказала ведьма. — Наверное, там машина всё-таки.

Машина, точно, была за углом. Маг, поджидая воспитанников, сидел на капоте.

— Что невеселы, дражайшие мои?

— Домой не хочется, Олег Витальевич, — пояснил пират. — Меня там ждут, наверное…

— Не ждут, сударь. Ваш куратор должен ведь спать когда-нибудь. До вечера можете жить спокойно.

— Спасибо, господин учитель.

— Поверьте, не о вас забочусь! А вот госпоже Заворской сегодня не повезло. И не вздыхайте, сударыня! Разжалобить меня вам не удастся. Я вашими интересными знакомствами сыт по горло! Если словесных убеждений вы не понимаете, придётся действовать иначе. Быстро в машину!

— Вы замёрзли, наверное, господин учитель? — печально спросила Ольга. — Хотите, плащ отдам?

— Нет, Заворская. Не замёрз. Тороплюсь остаться с вами тет-а-тет в более удобном месте. Просто поразительно! Уж должно бы, кажется, ума хватить не совать свой нос…

— В чужие гербарии, — подсказал Андрей.

— Сказал бы я вам, сударь, где я эти гербарии видел, — ответствовал куратор, усаживаясь за руль.

— Да это я виноват, Олег Витальевич, — сказал пират. — Серьёзно. Это я начал свечки зажигать… так бы ничего и не случилось. Залезай, — сказал он ведьме, распахивая заднюю дверку. — Плащ-то подбери…

— Напрасно заступаетесь, Карцев. Сильно подозреваю, что вы не в курсе, чем наша барышня занимается в свободное от уроков время. По воскресеньям, например.

— Вы о чём, господин учитель? Подожди, ты зацепилась…

— Олег Витальевич!

— Что, сударыня? Я вам обетов молчания не давал! Странная вы парочка, право слово! В вашем положении скрывать что-либо друг от друга по меньшей мере нелепо! Да в чём там дело, наконец?!

Закон зебры! Чёрная полоса, наступившая нынешней ночью! С силой рванувши зацепившийся плащ, ведьма заехала локтем Андрею в бок, и чёрная полоса не преминула направить локоть в нужное место. В пиратской куртке звякнуло, задымилось и взорвалось — а не воруй подозрительные коробочки! Ведьма рыбкой нырнула в салон, прячась не столько от взрыва, сколько от куратора, с проклятьями вылетевшего из машины.

Выдернутый из куртки и взятый за грудки, Андрей расстался с реквизированными предметами очень быстро. Расставание это сопровождалось великолепным набором ругательств и подробной информацией о ближайшем будущем незадачливого воришки. Выдохнувшись, Олег Витальевич опёрся на дверку и закурил.

— Вас, Заворская, обыскать или не надо? — устало спросил он.

— Не надо её обыскивать, — сказал Андрей и закурил тоже. — Она гербариями занималась… Олег Витальевич! А вы не знаете, как называется такое копьё с крюком… Японское, вот точно — японское!

— Японское — катакама яри, — сообщил маг. — Это вы там видели? Я вот толком и не успел… — сказал он со вздохом. — В гости напроситься, что ли!..

— Там славно! — поделился пират. — Экспонировать нужно такие коллекции! Натуральный музей! А такой меч вы знаете — кривой такой и вот тут заточен? — спросил он, показывая руками. — Это же ятаган?

— Заточка с внутренней стороны клинка? Считайте, что ятаган… Местная традиция относит его к саблям — как и европейская, впрочем, н-но…

— Олег Витальевич! А вот в углу, около двери, вы не заметили? Древко такое длинное, выше меня?

Андрей прочертил длину древка в воздухе, уронив на себя пепел, и маг опомнился.

— Осторожнее с сигаретой, сударь! Я понимаю, что вам уже всё равно, но вы себе рубашку облили. Загоритесь — тушить не стану.

— Я аккуратно, — пообещал пират. — А вы не могли бы меня с собой взять, господин учитель? Ну, в гости, — пояснил он. — Когда хозяйка вернётся. Мы ведь не у неё уроки брали, верно?

— Вы о чём, Карцев?

— Ну как о чём, — сказал Андрей. — Это же не госпожа Элис была? Личина? Мне ещё в прошлый раз показалось…

— Глазастый какой, — хмыкнул Олег Витальевич. — А есть ли разница, сударь? Как верно подметил нынче предмет вашего любопытства, ночью все кошки серы. Вы бы лучше о неизбежных последствиях своего поведения размышляли.

…Враг развёл руками и, сказавши "оп!", превратился во фрау Бэрр. "Хватит? — спросил он. — Или ещё кого-нибудь изобразить?" — "Всё ясно, вы из цирка. Почём билетики, дяденька?" — "В партер-то дорого…"

В горле встал комок, и Ольга прижалась лбом к оконному стеклу, сглатывая слёзы. Чертовски круто… чертовски…

— Съедят вас, господа гимназисты, помяните моё слово, — сказал куратор. — Доходитесь вы по частным урокам. А уж если и дальше воровать будете…

— Отчего же "воровать", — сказал пират. — Во время войны это называется "реквизировать".

— Что вы сочиняете, Андрей. Какая война?

— Самая обыкновенная. Можно сказать, гражданская. Знаете, как в России была — белые, красные, а в общем-то все свои, русские! Хотя вы где-то правы: сэр Шелтон назвал бы это локальным конфликтом… Что молчите-то, господин учитель?

— Нет у вас больше локального конфликта, Андрей, — сказал Олег Витальевич. — Вы ведь слышали.

— Слышал, — согласился пират. — Очень мило… Буду теперь знать, как войны кончаются, — за рюмочкой коньяка в высоких инстанциях…

— Много вы знаете… о высоких инстанциях. Не так всё просто, сударь.

— Да я понимаю, — сказал Андрей. — Только вы ошибаетесь, господин учитель. Хрен там она кончилась…

Мужчины! Мужчины, которым нет ничего слаще войны и звенящих клинков! Мужчины, для которых растут за пределом миров маки с острыми, словно стилет, лепестками! А женщины будут плакать над мёртвыми любимыми, будут плакать на опустевшем сумрачном поле… Но ты же не опоздаешь, ведьма? Ты же сумеешь?..

— А почему вы сами нас не учите? — спросила Ольга. — Мы бы тогда никуда не ходили, где нас съедят. Вы же и будете виноваты, если съедят! А мне вот наплевать! Я всё равно буду ходить! По всем частным урокам! Назло буду ходить! Можете меня запирать теперь!

— Да не ревите вы, сударыня, — сказал куратор. — Без вас тошно…

Ну, тут уж ведьма заревела! Даже очень маленькие и глупые ведьмы реветь умеют шикарно — мало никому не покажется! Тем более если терять им совершенно нечего.

А терять было нечего.

"До свидания, дорогая"…

"Я согласна, господин наш враг. Я подпишу. Слово ведьмы!"

3

Когда ноябрьская ночь, зевая и потягиваясь, принялась гасить звёзды, в дверь мадам Окстри постучались — очень осторожно, костяшками пальцев. Мадам открыла сразу же и некоторое время молча смотрела на прислонившегося к косяку визитёра.

— Привет, дорогая, — сказал, наконец, визитёр. — Чайком не побалуете? Я вот и гостинцы захватил…

Визитёр вытащил из-за спины прикрытую салфеткой корзиночку.

— Верите, даже не заглянул, — печально сказал он. — Не мне ведь презентовали…

— Я едва глаза завела, — сказала мадам. — Скушайте это у себя, я позволяю.

— Ну-у, Кора… Отказывать голодному мужчине…

— В пять-то часов утра?

— А потолковать за рюмочкой в два часа ночи? — напомнил визитёр.

— Стало быть, квиты! — подытожила мадам. — Доброго рассвета вам!

— Так я ведь не упрёка ради! Напрашиваюсь, взываю к милосердию…

— Что я слышу! В вашем лексиконе новое слово? Мне, как лингвисту, весьма любопытно!

— Да полно, Кора…

— Заходите уже, — сказала мадам. — Милая моя подруженька…

Визитёр расплылся в улыбке и, скользнув в прихожую, приложился к ручке.

— Ах, душа моя! Клянусь, ни в одном мире не встречал женщины великолепнее вас! Вы ослепительны, Кора, и поверьте, это не дежурный комплимент! Не устаю завидовать Фариду! Кстати…

— Я одна, — сказала мадам, и гость облегчённо вздохнул.

— Конечно, я сильно ему проигрываю, — посетовал он, следуя за хозяйкой. — Но если бы вы дали мне хотя бы крошечный шанс!..

— Оставьте уже, — попросила мадам. — Расшаркиваться будете перед моей бывшей подругой — у вас же, помнится, роман был?

— Отчего же — "был"? — удивился гость. — Мои чувства к госпоже Элис суть секрет полишинеля!

— Особенно после того, как вы добились для неё патента на работу в этом городе! — язвительно сказала мадам. — Вот только я полагала…

— Вы ошибались, — сказал гость.

— Возможно. Надеюсь, с ней всё в порядке?

Гость поставил на стол корзиночку и, приподняв салфетку, повёл носом.

— Божественно! — с чувством сказал он. — Оцените мою выдержку, дорогая, — ведь половину ночи мы с этими чудными гостинцами провели вместе…

— Вы не ответили, — напомнила мадам.

— Ках ме! Уж не по этому ли поводу вы нынче ночью глаз не сомкнули? Разумеется, я не сделал ничего плохого нашей всеобщей любимице! Признаюсь, как на духу: мы слегка разругались. Но вы же знаете, милые бранятся — только тешатся… Так что к концу недели можете её навестить.

— Всенепременно, — сказала мадам.

— Лизаньке меня опасаться не с чего. Другое дело — мои зловредные коллеги! Или вы с Олегом просто на огонёк в её салончик забежали? Пальчиком погрозить? Воображаю!.. — Гость извлёк из корзинки крошечный бутерброд и огляделся. — Почему вы всё время моё любимое кресло от стола убираете, Кора?

— Потому что ему там не место! Не таскайте же вы его, умоляю! Сколько можно говорить!

— Ну я отодвину потом…

— Верю птичкам и зверькам…

— Ох, как я устал! — сказал гость, усевшись и вытянув ноги. — Кора. Покормите меня. Олег довёл вашего покорного слугу до полного истощения!

— Как я его понимаю! — фыркнула мадам.

— В том числе, желудочного. Выпили чуть не литр, безо всякой закуски! — пожаловался гость. — Это в компании-то вашей корзиночки… Но господина Стрепетова и Лизанькин коньяк не взял!

— Что вы говорите!

— Чуть ли не сатисфакции требовал, представляете?! Грозил попечительской коллегией! Словом, ужас, ужас…

— Не нажить бы вам, сударь, больших и ужасных неприятностей…

— Уж вы скажете! Это он горячку порол… Мы, собственно, договорились, — сообщил гость, с вожделением следя за появляющимися блюдами.

— Неужто?

— Да-да, клянусь вам, мы пришли к мирному соглашению. А можно сразу чай?.. Наши дети больше не станут бегать по левым урокам. И ни-ка-ких приключений за пределами гимназии. Я пообещал.

— А в пределах? — осведомилась мадам.

— М-м… Бесподобно вы готовите, дорогая! Как вы сказали? Нет-нет, душа моя! Ежели по мелочам… Столковавшись с директором гимназии…

— Ваши отношения с господином директором давным-давно никого не удивляют, — заметила мадам, намазывая гостю тостик. — Но вы, любезный мой коллега…

— Оу! — ухмыльнулся гость. — Нас подозревают в нестандартной ориентации?!

— …на сей раз и по мелочам перебираете, — закончила мадам. — Олег ещё молод, с ним можно поладить. Но договоритесь ли вы с Фаридом?

— Полагаете, нет? — задумчиво спросил гость. — Мне вот казалось именно что наоборот… Я бываю так убедителен, Кора!

— Уверена, сударь! — сказала мадам. — И учтите, терпение господина Демурова имеет границы. Весьма чётко очерченные.

— Увы мне, — вздохнул гость. — Сидеть мне в мышеловке, битому и несытому… Между прочим, касаемо Олега вы заблуждаетесь, мадам. Эт-то нужно было видеть!.. Я просто в изумлении, поверьте. Но какую идею он мне подарил! То бишь, я о сатисфакции.

— О боги, — сказала мадам. — Видимо, ваша беседа удалась на славу!..

— К чему вы? — удивился гость. — А! Что за странная мысль, Кора! Стал бы я выяснять таким образом отношения с коллегой! Я вот ему даже коньяк принёс…

— А с кем же вы собрались их выяснять? — удивилась мадам. — Не хотите же вы…

— Хочу, — признался гость.

Признание это заставило мадам выронить из рук ножик и уставиться на гостя во все глаза.

— Да вы с ума сошли, сударь, — сказала она, обретя дар речи. — Вы понимаете, что будет, если в попечительскую коллегию обратится Фарид?

— Не обратится, — уверил гость, подвигая к себе пепельницу. — Позволите закурить, мадам?

— Вы что же, всю гимназию вздумали под монастырь подвести?!

— Да что вы разнервничались? Папироску?

— Уж не решились ли вы сменить фронт? — холодно спросила мадам, принимая дымящуюся "беломорину".

— Ну-у, дорогая… Обижаете, право! Вам ли не знать, сколько сил я положил на нашу гимназию!

— Не вы один.

— Разумеется. Не паникуйте, Кора. Поймите…

— Понять вас стало крайне трудно!

— Поймите, — с нажимом повторил гость. — Здесь личное дело. Моё личное дело.

— Ках цирсшмей! — сказала мадам и расхохоталась. — Вы бы уж что-нибудь другое сочинили! Личное дело!..

— А вот представьте себе, — сказал гость, улыбаясь тоже. — К слову, дорогая, напомните-ка мне… Есть такое специальное письмо — с вызовом на дуэль…

— Картель, — подсказала мадам. — Вы и впрямь рехнулись, мой милый коллега.

— Отчего же. В этой истории отыскать повод для дуэли труда не составит.

— Повод! Какой же?

— А вот это, мадам, тоже моё личное дело, — сказал гость. — Но предупреждаю: сдадите меня Фариду — не видать вам больше шайской ванили.

— Ах! — сказала мадам, округливши глаза. — Это что же, шантаж?

— А то, — согласился гость. — И давайте, в самом деле, найдём другую тему для разговора. Нам что, кроме гимназийских проблем, и обсудить больше нечего?

— К примеру, вашу страсть к дешёвым папиросам, — предложила мадам. — Редкостная гадость!

— Я раб своих привычек. Почтительный и покорный.

— Что касается привычек, так я который день собираюсь вам показать…

— Покажите, — расслабленно сказал гость. — После такого завтрака я согласен рассматривать даже семейные альбомы… Кто вас учил готовить, Кора?

— Помните трактирчик на Семи Шкурах? — с удовольствием спросила мадам.

— Да уж не забыл… Постойте! Неужели старикан открыл вам свои секреты? Да бросьте, душа моя! У вас совершенно другая кухня!

Но не станем утомлять благосклонного читателя предрассветною беседой двоих коллег — да и ничьей другой не станем тоже. Лучше попросим его обратить взор в одну из комнат девичьего интерната, где рыдает в рыжую шёрстку наша измученная героиня.

Горько всхлипывая и шмыгая носом, маленькая ведьма излагала пушистому и ненаглядному события уходящей ночи. Пушистый и ненаглядный сочувственно подвывал, обнимал ведьму лапками и не обращал внимания на промокавшую от слёз шкурку.

На душе у Флюка было погано: он абсолютно искренне полагал себя мерзавцем. Подобное убеждение посетило его впервые в жизни, так что подвывал он на полном серьёзе и почти на нём же подумывал о предательстве. Пушистому и ненаглядному просто брюхо сводило от желания упасть девочке в ноги с чистосердечным признанием. Прекрасно понимая, что добра от признания не будет никакого, полосатый мерзавец стойко держал язык за зубами — себе дороже.

Sur la guerre comme sur la guerre[30], господа хорошие! Куда ж деваться…

Глава 6 (Андрей)

Бегство единорога

(спровоцированное связкой ключей, ноябрьской грамматикой и растаявшим шоколадом)

Поселилась ты на плече моём,

Словно ласточка свой слепила дом.

И как ласточка принесла весну -

О, как горд я тем, что тебя несу!

Пусть не замок я, не дворец иль храм -

Закуток в дыре, в конуре, где хлам.

Но внутри меня мелкий пёс сидит.

Хмур, не спит, не ест — всё тебя хранит.

Невеликий пёс — всего с варежку,

Но кормить с руки не отважишься.

В. Ситников

Блокнот: 11 ноября, четверг, ночь

"…четверть века — срок-то изрядный… Сижу вот с чекушкой водки, чокаюсь с портретом Маркеса (надо бы заменить, а то сопьётся дон Габриэль) и мыслю логически. В смысле размышляю. Одна беда: мы, джедаи, — алкоголики, и с логикой у нас скверно. То ли дело — мой мудрый наставник! Он-то нашего обидчика махом вычислил. Ткнул меня, героического, носом в очевидное. Утрись, джедай хренов: сам бы в жизни не допёр!

Ладно. В задницу уязвлённое самолюбие — и думаем дальше.

Ну что — колдунов знакомых у меня и до гимназии хватало, спасибо Алексею Николаевичу. Он их в своё время целый полк напридумывал. Стройсь! Ра-авняйсь! Который тут настоящий — два шага вперёд! Да-да, сударь, вы самый — это ж вы мне руну-косточку отдали? Не лично, но близко к тому. И это, мать вашу, аргумент! Факт, вашу мать!

А дальше так: был, значит, у нас знакомый дяденька-колдун, и мы его лихо киданули. Четверть века назад, в другой реальности и не по правде. Но дядя всё же осерчал и объявил вендетту. И ведь тоже факт! Это — факт!

Бред это, мля. Мля, это — БРЕД!

Сел я, хренов рыцарь, на белую лошадь и ноги в стременах запутал. Наступил мне, одинокому герою, скирдык-кумар по полненькой программе.

Но ведь сходится, шайтан меня задери! Как ни тасуй — всё в масть, хвостом мне по колоде! Нормальный расклад: если есть на свете гимназия, отчего не быть Чёрному Шевалье?

Ох-ха, был бы ещё толк от такого расклада! Шевалье, там, или Великий Мерлин — да хоть Кощей Бессмертный! — что делать-то прикажете, господа хорошие?!

Однозначно — принять предложение Демурова. Собрать всех преподов и нажаловаться — вот бы славно! Да нельзя. Совета спросить — и то нельзя. А ведь наверняка бы ещё нашлось, куда меня, придурка, носом потыкать…

Я — герой! Базара нет! Доспехи — целы, лошадь — не загнана, перо на шлеме — полным торчком…

Я — придурок. По уши в дерьме — и ни одной верёвочки. Так что зря драгоценный мой змеюк на меня рассчитывает, как ни погано это признавать.

А погано. Ох, как мне погано, братец ты мой кролик, величество твоё незабвенное! Ведь не к сахарной миске я сюда рванул! Я ж ведь на всё для тебя готов — ты-то знаешь! Морды бить, поле пахать, сортиры чистить… кстати о дерьме… Ну и где те сортиры?! Да и морд набитых покамест не видать — ежели только посчитать тех вампиров — ежели опять же они имелись в натуре! — а вообще-то, до их морд я, джедай недоделанный, так и не добрался. (Экий пассаж, а?!)

А САМОЕ ПОГАНОЕ, что рванул сюда НЕ Я ОДИН.

Я заплатил бы любую цену за информацию об отношениях господина Гаранина и мадемуазель Заворской.

За какие такие радости звезда моя икру здесь мечет?!

Из каких таких соображений Лёха её-то сюда вызвал?!

Душа не на месте, судари мои! И страшно, и грустно, и некому морду набить… И ревность кроет — чего уж там греха таить. Вроде бы и нет у меня повода в барышне сомневаться — но поди ты найди ей другую причину коней на скаку тормозить! А если так — для чего ж Лёха мне ключи от квартиры презентовал?! Что мне в ней делать-то — кроме как баб водить?! Разве что там и запереть… Ибо тридцать четвёртый квартал — век пива не видать! — есть для меня, любимого, самое безопасное в этом мире место.

Вот баб мы с Алексеем Николаичем ни разу не делили. Сопливы были — баб делить. А может — прецедента не случилось. Но что касается Ольги — тут ни дружба приснопамятная, ни сопливость в расчёт не идут. Делиться я не намерен — ни с другом милым, ни с чёртом лысым. Костями лягу, в клочки порву.

Ага. Если сумею.

Твою ж дивизию, если б ничего этого не было! Нет, гимназия пусть останется! Учился бы я спокойненько, нирванил, кумарил и в ус не дул… Или уж послали бы золотое руно добывать. Плыл бы сейчас за тридевять земель в тёплой компании с греческими амфорами — лепота!.. А предварительно лишил бы барышню невинности — во избежание сцеживания крови.

Ну да — трахнуть и запереть!

Злой я, судари мои. Лютый и озабоченный — влюблённый. (Ну, тоже ничего себе пассаж…)

Я, собственно, решился — то есть, насчёт невинности. Да и звезда моя, сколько вижу, не против. Темперамент у барышни — тот ещё! Ходим друг подле друга, как парочка мартовских котов, — при ноябре-то на дворе…

Но черноморский климат — что вы хотите! Мечта! Впрочем, не уверен, что правильно помню детали черноморского климата.

Кстати сказать, ноябрь на погоду всегда был месяц капризный и странный — а уж здесь и вовсе с цепи сорвался! Но я его люблю. Всегда любил.

В детстве я думал, что в ноябре заперт снег — где-то вот в небе, между средой и субботой, но где-то там…"

1

Ноябрь, последыш осени, странный месяц…

Дрожащий листвой под вечер, ты скован инеем в сумерках утра. Ты вешаешь серые гардины на день и срываешь их ночью. Твоё прошлое — град, бьющий по лету, твоё будущее — оттепель, которая топит зиму. Твоя грамматика безумна и вывернута — продолженное вчера, уходящее завтра… Тебе ненавистна частица "бы", ты лишён конъюнктива[31] — но не терпишь констант и догматов. Зачатый ведьмами за час до Хэллоуина, рождённый всеми святыми, ты не любим никем, кроме инквизиторов и лингвистов. Тайный советник тьмы, тайный тюремщик снега, ты равнодушен к мёрзнущим и неподвижным. Но те, кто подобен тебе… Задумавшие убийство проклятой частицы… О, как же ты нежен с ними, месяц ноябрь!

Ты добр к мужчине, которому тридцать пять лет, ты опекаешь мальчика, которому нет и шестнадцати. Ты помог им заблудиться в прошлом и в будущем, ты переплёл их сумасшедшей грамматикой — мужчину и мальчика, в одном теле, в одной голове, в одной душе. Измученной душе, уж это точно! Счастливой душе — точно и это! Душе, в дверь которой стучит копытом делирий[32] белой горячки. Или уже достучался, кто знает!..

Андрей Карцев не знает.

Андрей Карцев, бывший журналист и будущий маг, смирился с ноябрьской грамматикой. Андрей Карцев, пират с лёгкой руки лучшего друга и личный рыцарь маленькой ведьмы, не чувствует времени. Андрей Карцев, наследник джедаев, учит уроки. Он учит завтрашнюю математику — вчера. Он учит вчерашнюю физику — завтра. В сумерках утра он учит историю Римской империи, давно погибшей, живее всех живых. В задержавшейся полуночи он засыпает, но когорты легионеров шагают по его подушке и по упавшему на пол учебнику, они говорят на латыни — в продолженном вчера и в уходящем завтра. О ноябрь, безумный лингвист!..

Но и сам ноябрь отшатнётся, заглянув в глаза своему протеже. Чего только нет в этих тёмных испанских глазищах, исчерченных прожилками недосыпа! В них толпятся графики, формулы и морфемы (о магия, наука тебе имя?!). В них завис, обвивая рукоять меча, зелёный бантик (паззл, сложившийся паззл). В них тревожно вертится маленькая ведьма ("назло, всем назло!"). В них скачет белая лошадь ("делириум тременс, кобылка моя!"). В них качается маятником связка ключей (два от квартиры, один от почтового ящика).

Ключи достают особенно.

Ключи мешают каяться и клясться, когда Андрея вызывают на ковёр к директору гимназии. Ключи мешают сосредоточиться на параграфе, и Никита Делик читает параграф вслух — безрезультатно! Даже во время уроков ключи звенят в голове, даже мадам Окстри теряет терпение: "Вернитесь к нам, сударь!"

На свиданиях с барышней ключи орут в голос. "Придурок, — орут они, — почему в субботу?! Сегодня! Сейчас!" И Андрей, всё решивший, всё рассчитавший, не может, уже не может держать себя в руках, а барышне словно того и нужно. Барышня льнёт к его напряжённому телу и позволяет немыслимые вольности. Барышня нарушает установленные ей же временные ограничения.

— Ещё пять минут, — шепчет она, — пять минут не монетка!

"Не монетка, звезда моя, а тысяча монет! — думает Андрей. — Тысяча лишних мук и выматывающих снов — вот что такое твои пять минут, бесценный ты мой ребёнок, невинный ты мой искус!.."

— Вы себе яму роете, Андрей, — предупреждает директор.

— Ты будешь меня слушать или нет? — в отчаянии спрашивает Никита.

— Возможно ли, друг мой, чтобы вы не читали "Фаталиста"?! — изумляется словесник.

— Я, сударь, пожалуй, начну по утрам с розгами к вам ходить, — обещает Демуров. — Для лучшей усвояемости знаний во время классов.

— Ещё пять минут, — шепчет барышня, и тонкие пальцы бродят под его взмокшей рубашкой. — Андрюшка, я совершенно не могу от тебя оторваться!

А до субботы — вечность, которая наступит через миг. А он так и не придумал предлога для визита в тридцать четвёртый. "Скажу, что цветы просили полить", — решает он, сидя под холодным душем. О ноябрь, инквизитор ноябрь!..

В субботу (тринадцатого, но нам ли, магам, быть суеверными!) он начинает считать часы: завтрак, география, лингвистика… "Буду спать до вечера!" — думает он, падая после обеда на свою тахту.

— Wind of change, — распевает в наушниках Клаус Майне, — wind of change!

Андрей прибавляет громкость: wind of change, ветер перемен… "Всё переменится, — думает он, — я утеряю частицу "бы", я лишусь конъюнктива, о грамматика ноября!.."

— Подымайтесь, сударь! — говорит Демуров, сдёргивая с него наушники.

— Уже вечер?

— Третий час пополудни! — говорит Демуров и велит ему переодеться. В коттедже преподавателей, в квартире на втором этаже, Демуров запирает дверь, сдвигает мебель в гостиной и просит наследника джедаев активировать меч. Джедай подчиняется и смотрит на учителя, который стоит перед ним без нагрудника и кольчуги — в обычной футболке.

— А если я вас задену?

— Попытайтесь. Буду рад.

Джедай пытается. В шестом часу вечера у джедая отваливаются руки и ноги, джедай еле дышит, но учитель хвалит его:

— Вы отлично чувствуете партнёра, — говорит он. — Полагаю, дело пойдёт.

"Дело пошло", — думает джедай, возвращаясь домой. "Уже вечер!" — ликует он, надевая фрак: последний урок недели — хореография. Любимый урок: ведь джедай отлично чувствует партнёра, и он прекрасно танцует. В бальном зале, во фраке — вот она, настоящая сказка, что-то из Гофмана или Шарля Перро, не потерять бы хрустальную туфельку (ботинок, господа, хрустальный ботинок!)…

Но безжалостная тренировка сказывается быстро: джедай спотыкается, путает фигуры, он наступает на ногу белокурой очаровашке-второкурснице, и Демуров, распоряжающийся нынче балом, отправляет его вон из танцкласса, из бального зала, из сказки — "Ах, Ольга, я не станцевал для тебя менуэт!.."

Ах, Ольга, как долог субботний вечер, финал конъюнктива! Как медленно ползёт он к полуночи, как корчится в нём частица "бы"! Она предчувствует агонию, она огрызается — и гадит, гадит как может. "Ты хромаешь, джедай, — шепчет она, — тебе бы лежать, ты наказан, джедай, тебе бы хлюпать в подушку, ты так устал, джедай, отложил бы ты эту ночь!.."

"Убирайся!" — говорит частице "бы" ноябрь. "Убирайтесь!" — велит он усталости и боли. Ноябрь зажигает фонарик луны, он ведёт джедая к гимназийской ограде, где навстречу прыгает с парапета искус — прыгает прямо в руки, без корсета, без вороха юбок, бесценный ребёнок, барышня, девочка, звезда моя…

— Полить цветы, — говорит Андрей, прижимая к себе звезду. — Цветы просили полить, вот у меня ключи, зайдём на минутку?

"До утра, потому что я боюсь потерять тебя", — думает он. "Я должен сделать тебя своей", — думает он, и ему становится стыдно: как ни крути, а расчёта здесь больше, чем желания. Желание маячит на втором плане — неотступное, неотложное, безмерное, но он может с ним справиться. Он справлялся с ним до сих пор, он справился бы с ним и дальше, но он вынужден торопиться. "Прости меня, девочка, ты ещё очень маленькая, но я боюсь опоздать, прости…"

И ключи уходят, наконец-то уходят из его глаз, нахально раскидываются на ладони, ключи блестят в свете луны — два от квартиры, один от почтового ящика. Барышня трогает пальцем прицепленный к кольцу медный пистолетик и уточняет:

— Там никто не живёт?

— Нет, никто, — отвечает Андрей.

— Чертовски удачно! — восклицает барышня. — Холодно гулять!

Это ложь — прозрачная, виновная в умысле, шитая белыми нитками ложь: на улице тепло, потому что ноябрь, инквизитор ноябрь, нежен к влюблённым.

— Хочу чего-нибудь выпить, — говорит барышня.

— А там есть, — отвечает мальчик.

— Хочу шампанского! — говорит барышня.

— Найдём, — отвечает мужчина.

"Там постелены свежие простыни, — молчит он. — Там богемское стекло бокалов, и сыр на тонком фарфоре, и шоколад. Там ждёт нас долгая ночь. Ты станешь там моей, и — wind of change дунет нам в лица…"

"Да, — кивает ноябрь, — да, в свете безумной, безумной луны!" И когда в тёмной прихожей хлопает дверь, ноябрь, ненавистник догматов, прячет грамматику в карман.

В квартире с шампанским и свежими простынями нет времени.

Цветов, которые нужно полить, там нет тоже.

2

Что же до луны, то луна наличествует: донельзя зелёная и наверняка вполне безумная. Вписанная гадким соблазнителем в сценарий вместе с сыром и богемским стеклом, она висит у самых окон, предвкушая волшебную ночь.

Но и луна не видит отирающегося у порога квартиры незваного гостя.

Порождение тьмы не войдёт в квартиру, не будучи приглашённым трижды, — но к гостю это не относится никоим образом. Квартира, зачарованная, защищённая, и впрямь смахивает на норку — но гостю глубоко наплевать и на это.

Гость не торопится сам.

"Не в службу, а в дружбу", — шепчет он, трогая дверь лапкой, и лапка проваливается внутрь, не сминая шерсти. "Не в службу, а в дружбу…" — бормочет он, прикидывая траекторию прыжка. "Мелкие ещё — единорогов гонять", — утешается он, неохотно меняя личину. "Не в службу, а в дружбу, в дружбу!" — повторяет он, пружиня новый, роскошнее прежнего, хвост.

Прыжок его невидим, другое дело — последствия. Гость возникает из ничего аккурат на сервированном столике и с неимоверным шумом. Звенят вилки с ножами, подскакивают, роняя еду, тарелки, а один из бокалов валится на пол и бьётся вдребезги. Суетливо выбираясь из блюдца с сыром и таща за собой прилипшие к толстому задку ломтики, гость мысленно проклинает зооморфные обличья — все, вместе взятые.

— Белка, — говорит девочка, привычно выпутываясь из спасательных объятий рыцаря и телохранителя. — Да пусти, это просто белка… В форточку, наверное, запрыгнула.

Чёрная белка. Очень пушистая. Невзирая на колебания и проклятия, белка вышла очаровашкой. Она блестит бусинками глаз, трясёт задом, пытаясь избавиться от сыра, и ни в коем случае не выглядит опасной. Смешной — пожалуй, но не настолько, чтобы ржать в голос, сползая по стеночке на пол! Впрочем, у мальчишки переходный возраст и несомненные проблемы с нервами — а стало быть, смех его обид не стоит. К делу, господа гимназисты! К делу!

— Простите, пожалуйста! — говорит гость (белка, чёрная белка). — Я вам тут разбил что-то!

— Ах, какие мелочи! — говорит девочка. Прекрасно воспитанная умница с безупречными манерами.

— Да чувствуй себя как дома, мохнатый! — стонет мальчишка. Хренов рыцарь, козявка беспардонная.

Роскошный хвост вычерчивает в воздухе сложный знак, знак вспыхивает красным и медленно тухнет, а осколки взлетают на стол, оборачиваясь по дороге целым бокалом. Красиво, но зрители, к сожалению, не впечатляются. Не тот контингент. Ну и ладно.

— Мне так неудобно! — восклицает белка. — Тут у вас защитное поле стоит, я, понимаете, зацепился! — лжёт он, отдирая от шерсти последний кусочек сыра. — Вы не могли бы перестать смеяться, господин Андрей?

— А ты уверен, что ты не белая лошадь?

— Какая, к белкам, лошадь?! — одёргивает поганца девочка. — Ой! Извините! Это у меня дурная привычка!

Вот вам и все манеры.

— Господин Андрей, надо думать, имеет в виду белую горячку, — с явною обидой говорит белка. — Истинно гимназийское чувство юмора!

— Уж юмор!.. Уж белки говорящие мерещатся!..

— Говорящие — ладно… — замечает девочка. — А вот тебя-то она откуда знает?

— Это очень просто! — с готовностью объясняет белка. Раскрывайте ротики, милые детки, и ловите каждое слово. — Я к вам по рекомендации Алексея Гаранина! — сообщает он и в мёртвой тишине, ошарашенный отсутствием ожидаемых восторгов, добавляет: — Меня к вам…

Но мир уже рухнул.

Маленький и уютный мир кроличьей норки покрылся льдом и обваливается большими кусками, а меч в прихожей вздрагивает, готовый прыгнуть хозяину в руки. Но хозяин прыгает сам, да так быстро, что никакая магия за ним не успевает.

— Спокойно! — верещит схваченный белка, молотя по воздуху лапками. — Спа-акойно!.. Я свой!..

— Отпусти! — кричит девочка, и мальчишка разжимает пальцы.

— Ну вы даёте, господин Андрей! — укоряет белка, кое-как отдышавшись. В маленьком тельце бешено колотятся несчётные молоточки: отвратительное ощущение! — А если б я в натуральном облике явился, за меч бы схватились?

— А какой у вас натуральный? — немедленно спрашивает девочка. — Что, такой ужасный? Можно посмотреть?

— Человеческий у меня облик! Но я как-то теперь…

— Человеческий годится, — говорит мальчишка. — В "Гринписе" не числимся, а про гуманизм понятие имеем. Так что давай — воплощайся.

— Но вы уверены, что обойдётесь без резких движений?

— Обойдусь, обойдусь.

Нужная маска гостю привычна и удобна, как домашние тапочки, и он доставляет себе немножко удовольствия — взметнув опахалом хвост, рассыпает по кухне тысячи искр. Дети отмахиваются от фейерверка, а гость тем временем перекидывается — неспешно и сладко, добрых полторы минуты. Ставши, наконец, человеком (очень молодым и вполне симпатичным, в одежде под цвет исчезнувшей шкурки), гость отбрасывает капюшон накидки и напоминает прищурившемуся мальчишке:

— Вы обещали, господин Андрей.

— Пока помню. Ну что — присядем и побеседуем, как белые люди?

— Кофе? — вежливо предлагает девочка.

— Потом, звезда моя.

— А я хочу кофе! — осаживает его звезда. — Тут есть?

— В шкафу, — говорит мальчишка, продолжая пялиться на гостя. Взгляд у него нехороший. "Уж какой тут раскрытый рот и гуманизм…" — думает белка, усаживаясь на табуретку, так, чтобы его и мальчишку разделял стол. Разгромленный стол, и весь сыр в шерсти. Белка растопыривает над блюдцем ладонь: сыр жалко.

— Я вам не враг, господин Андрей, — говорит он, краем глаза следя за исчезновением шерстинок. — И меня действительно послал сюда ваш друг. Он считает, что вы способны справиться с чем угодно. Такая рекомендация.

— Передай ему, что я польщён. Дальше что?

— Я его товарищ по несчастью, и я пришёл к вам, чтобы…

— Оп-паньки! — восклицает мальчишка и расцветает улыбкой.

Не сказавший ровно ничего радостного, белка на всякий случай отодвигается вместе с табуреткой к подоконнику. Рыцарь-то у нас не нервный — психический у нас рыцарь! Разумеется, скрутить его труда не составит — но служба есть служба. А дружба тем более. Такой мутабор…

— Таки я дожил до этой минуты! — с чувством сообщает рыцарь. — Ну давай, дорогой товарищ! В чём же несчастье?

— Несчастье в нашем учителе, господин Андрей. Я пришёл к вам за…

Тут девочка роняет чайник, и кухня снова сотрясается от страшного грохота.

— Ты тоже?! — выпаливает девочка, когда грохот смолкает. — Так у него контракт, да?! Там школа у вас? Я так и знала! Так и знала!

На этот раз белка успевает первым.

— О, госпожа! — восклицает он, сложив руки в молитвенном жесте. — Мне известно, что вы отказали моему учителю! Но я пришёл умолять вас! — завывает он, падая перед девочкой на колени. — Вы — наш единственный шанс! Умоляю, согласитесь на его предложение! Ведь вас непременно спасут! Вот господин Андрей и спасёт, я уж не говорю о магах из гимназии! Милая госпожа! Ведь с вами спасут и нас! Спасут Алексея!..

— А ну встань! — рявкает мальчишка, и белка вскакивает. Движение выходит не совсем человеческое — слишком быстрое, смазанное, но мальчишке уже не до белки. Наглое перо неизвестного редактора правит мальчишке сценарий ночи. — Какое предложение?! Ольга! Кому это ты отказала?!

Девочка молчит — тонет, и белка, помогая тонуть, объясняется за неё:

— Хозяин предложил госпоже Ольге контракт. Но госпожа отказалась, и он… Он был так огорчён! — говорит белка и передёргивается. — В общем, кошмар, что там у нас было, — говорит он тоном ниже. — На всех оторвался…

Притопил с головой. Девочка строит ему страшные глаза, но белка таращится на мальчишку: реагировать на сигналы не с руки. Служба такая… "Гадкая служба, — думает он. — Ненавижу!.."

— Какой ещё контракт, вашу мать?! — орёт мальчишка, и белка с недоумением отвечает:

— Контракт на ученичество. Ох… — говорит он, переводя взгляд на девочку. — Простите, госпожа! Я как-то не подумал, что вы… Пожалуйста, простите!

Глаза его, округлившиеся, блестящие — беличьи! — моргают и едва не слезятся. Девочка, прекратив сигнализацию, моргает тоже: сама невинность, а на лице мальчишки меняются эмоции, читаемые, как титры с экрана.

— Я тебе потом всё объясню, — торопливо говорит девочка. — Это всё равно будет недействительно, такой контракт.

— Господин Андрей, позвольте мне, — торопливо говорит белка. — Алексей о вас очень высокого мнения, но даже если он ошибается, то уж репутация ваших учителей подтверждена многократно! Подобный шанс выпадает нам первый и, скорей всего, последний раз. Я умоляю вас войти в положение! Ведь вы всё равно намерены помочь вашему другу, правда? Это ведь правда?!

Белка почти заикается, и к концу его речи мальчишка справляется с собой. И впрямь — джедай!..

— Я намерен, — говорит мальчишка. — Я не то слово как намерен. Но мне ничего неизвестно о положении, в которое я должен войти. В отличие от вас и от вот этой вот барышни. Не будешь так любезен рассказать?

— Конечно, — говорит белка. — Просто я не… Ведь в прошлое воскресенье госпожа…

— О прошлом воскресенье мне тоже ничего неизвестно. Госпожа не считает нужным делиться со мной информацией.

— А ты делишься, можно подумать! — взрывается госпожа. — Кто мне про шрам наврал?! Порезался он! Это тебе отметину поставили — не так?! Вот его учитель и поставил! Хотел голову откусить, да передумал! Не так?! А меня тоже шантажируют — думаешь, ты один такой?!

— ТЕБЯ?!

Тут самообладание покидает джедая. Джедай срывается с места и сгребает любимую в охапку (белка, вспомнив джедаеву железную хватку, едва не кидается на помощь).

— Кто тебя?! К тебе монстр являлся?! Я с ума с тобой сойду — ты понимаешь?!

— Какой там монстр! — фыркает девочка, позволяя себя ощупывать. — Нормальный дядька. Да перестань, я вся целая! То есть, как раз ненормальный, но всё равно. Он просто учить меня хочет! А я отказалась — оно мне надо? И нечего орать! Пусти меня!

— УЧИТЬ?! С чего это ему тебя учить?! Где это ты успела!..

— Мы встречались… — осведомляет его девочка.

— Вы — что?.. Ты что — совсем?! Он же убить тебя мог, дура!!!

Тихонечко перебравшись на подоконник и поджав под себя ноги, белка пережидает скандал, слушая вываливаемую информацию в пол-уха. С информацией он знаком почти во всех подробностях — а вот господа гимназисты всё это время играли втёмную. Намолчались, видно, вдосталь, но тузы из рукавов не вытаскивают и теперь. Белка готов подбавить тузов. Всех, что барин повелел, — и ещё чуточку. Самую-пресамую капелюшечку, sapiente sat[33]… Ежели, конечно, господин Андрей останется сапиенсом. Хренов рыцарь, похоже, на пределе — не пришлось бы оттаскивать!

Тут белка сильно ошибается.

Ставить нужно на даму.

— Ты ничего подписывать НЕ БУДЕШЬ! ТЫ — НИКУДА — НЕ — ПОЙДЁШЬ!!! Твою же мать, совсем идиотка! На всю голову! Не-ет, хватит с меня! Мне Демуров предлагал всех собрать — и я соберу! Прямо сейчас! А, ч-чёрт, куда я ещё ночью с тобой… Значит — утром. Поняла? Утром пойдём к преподам, и плевать мне!

— Сдурел ты, что ли?!

— Не хочешь? Я и один пойду — без разницы!

— Ты не посмеешь!

— А то, мля! Ещё как посмею, милая барышня!

— Ты НЕ ПОСМЕЕШЬ!

Какое там — барышня! Фурия!

— Ты НЕ РАССКАЖЕШЬ!!!

Мегера! Ведьма! И гость вдруг вспоминает: "Я, наверное, буду ведьмой. Злой такой, знаешь. Настоящей…" — "У тебя не получится. Ты у меня хорошая!" — "Получится, Флюк. Вот посмотришь…"

"Смотрю", — думает гость, спуская с подоконника ноги.

— Если ты расскажешь — он его убьёт! Обещай! Обещай мне, что ты НЕ СКАЖЕШЬ!!!

Ведьма, готовая вызвать бурю! Волчица, закрывшая собой логово с больным самцом!.. Вот только времени восторгаться больше нет — ревность, бешеная, мужская, закипает у мальчишки в глазах, но ставить нужно на даму, и белка чёрным призраком скользит между джедаем и ведьмой, ловит сжатые девчоночьи кулаки, а джедай лупит раскрытой ладонью в стенку и утыкается в ладонь лбом.

— Госпожа! Госпожа моя! Позвольте мне! Позвольте, я ему объясню! Не надо плакать, госпожа!..

— Он вас всех убьёт!.. — выплёвывает госпожа сквозь слёзы.

— Нет, госпожа, он никого не убьёт, не надо так…

— Воды налей… — говорит джедай, подхватывая рыдающую ведьму и волчицу на руки.

Поднося чашку, белка скорбно заглядывает мальчишке в глаза:

— Я не знал, что вы не в курсе. Я, в самом деле…

— Ты за каким сюда явился вообще? Тебе чего вообще надо? Какая там школа, к чертям собачьим?!

— Скажи ему, — всхлипывает ведьма. — В железном замке, да?..

Ведьма удобно устроилась у джедая на коленках, и никакой воды ей, в общем-то, не нужно.

— Да, госпожа.

— Лихо! — говорит мальчишка. — Отстроился, значит, шайтаново семя… Ну полный бред…

— Простите?..

Но мальчишка криво улыбается и мотает головой.

— Господин Андрей, — говорит белка. — Я готов вам рассказать, где ваш друг и что с ним. Вам ведь именно эта информация нужна?

— Сказал бы я тебе, чего мне нужно… — бормочет мальчишка. — Звезда моя, хватит уже. Не скажу я никому, это я сгоряча!

— Дурак… — откликается девочка.

"А вот мириться, милые детки, будете без меня", — думает белка и говорит вслух:

— Мой хозяин, господа гимназисты, бывший коллега ваших преподавателей.

— Даже так!

— Да, господин Андрей. Он давно не работает в гимназии, но имеет учеников.

— Я так и думала, — говорит девочка, забывая плакать. — Вкуса к профессии, блин, не потерял!

— Нет, госпожа, — уверяет её белка. — Не потерял…

И он приступает к истории.

История очень стильная. Вкусная история — пальчики оближешь, и при других обстоятельствах белка смаковал бы её долго и виртуозно. Сейчас же ему здорово мешает совесть: белка великолепно понимает, что наносит детям удар ниже пояса. Хренов рыцарь волнует его мало — но девочка!.. И белка прячет глаза, говорит сдержанно, монотонно, опуская подробности, — однако именно поэтому роль рассказчика удаётся ему на славу. В таком исполнении история выходит не то слово как эффектна.

Из скупых белкиных слов выползает сказка: тёмная, странная и жуткая. Сказка, раскрывающая тайны. Сказка о договоре, подписанном если и не кровью — то на века. Сказка об учителе, которому гимназийские иезуиты и в подмётки не годятся. Сказка о школе, воспитанники которой получают блестящее магическое образование — за непомерную, немыслимую плату.

Ученики бывшего преподавателя гимназии ходили человеками до первой провинности.

Подносить драгоценному учителю чай, развлекать его в часы депрессий (тут белка был особенно невнятен), натирать щёточками паркет и ботинки — уже не сахар, но в облике хомячка или морской свинки?.. Воображение услужливо рисовало слушателям образы школьников, загримированных под грызунов для малобюджетного детского фильма, — и, судя по личине рассказчика, сильно приукрашивало действительность. Грызуны были натуральные: с шерстью, хвостами и жизнью в безупречно и собственнолапно вычищенных клетках. Послать же учителя куда подальше и хлопнуть дверью железного замка мешал пресловутый контракт на ученичество.

Контракт этот был в среде магов вполне ординарным явлением и связывал ученика намертво, давая учителю не только колоссальную ответственность, но и права, не снившиеся старорежимным родителям. При разумном подходе это приносило богатые плоды. Тем не менее, контракты заключались не столь уж часто и хорошенько подумавши. Оно и понятно — использовать права можно по-разному и не обязательно на благо подопечного. А уж в данном конкретном случае о благе и речи не шло.

— Ваш друг продержался дольше всех, — говорит белка, завершая историю. — Он очень талантлив, Алексей. Хозяин долго с ним носился…

— Дай-ка, угадаю, — говорит мальчишка. — Кролик? Белый кролик.

— Да, господин Андрей. Только вы не угадали, — вздыхает белка. — Вы подсказали. Поначалу он…

— И что — никто обо всём этом не знает? — не выдерживает, наконец, девочка. — Вы, блин, в каком мире живёте? Тут что — всем всё по фигу?! Он там ещё ни с кого шкурку не содрал, учитель ваш шизанутый? Он, может, из вас завтра чучела набивать начнёт, а вы не чешетесь?

— Госпожа, я пришёл к вам именно…

— А больше что — не к кому пойти? Какой-нибудь — я не знаю! — Белый Совет у вас тут есть? Что за маразм, в самом-то деле!

— Вы не понимаете, госпожа. Мне действительно больше некуда идти. В наших контрактах оговорен запрет на обращение к другим магам. А любой пункт контракта есть закон, госпожа. Кроме того…

— Это не закон, а шантаж!

— Я с вами согласен, но кого же винить? Поймите, контракт подписывается добровольно.

— Добровольно!.. Знаю я это "добровольно"!

— Боюсь, что не знаете, — говорит белка. — Вы представьте, что встретились бы в степи не с вашим директором, а с моим хозяином. И он предложил бы вам учиться магии. Отказались бы?

— Любопытно… — говорит девочка. — Очень миленько… Андрюш, нас тут не набельчивают опять? Как в салоне?

— Вряд ли, — говорит мальчишка, прищурившись на белку. — По-моему, настоящий. Я, по крайней мере, ничего такого…

— Господа! — взывает белка, разводя руками. — Да что вы!..

— А про степь ты откуда знаешь?!

— Это я вам в той степи письмо подбросил, — нехотя говорит белка. — И в тайник под лестницей тоже… Я, в общем-то, пользуюсь почти неограниченной свободой. Но вы не представляете, чего мне это стоило! А уж сейчас…

— На заслуженном доверии работаешь? — интересуется мальчишка и прищуривается снова.

— А откуда бы, господин Андрей, недоверию взяться? — вздыхает белка. — Вы просто специфики контракта не понимаете. Я вот, пока не закончил основное обучение, был белой белкой, а теперь меня повысили и цвет вот сменили… Я уже подмастерье. Но идти против воли хозяина — всё равно, что хвост себе обгрызать. Контракт, господа гимназисты, вещь страшная. Он меняет сознание. Иллюзии поначалу… Потом клетка… А после повышения клетка стоит открытой, но к этому времени начинаешь находить удовольствие… Вы не поймёте.

— Как-то и желания нет понимать, — говорит мальчишка. — Мне другое интересно. Ты тут всё о помощи вворачиваешь. Какой именно?

— Я же объяснил. Если госпожа заключит контракт, её вне всяких сомнений явятся спасать.

— Я и говорю: бред, — кивает мальчишка. — Какое там "спасать", если контракт нельзя расторгнуть?

— Да недействительный будет контракт, — говорит девочка. — Я же гимназистка. Они ему голову оторвут, преподы наши!

— А он, стало быть, этого и не знает?

— Он знает, — говорит белка. — Но видите ли, в чём тут дело. Хозяин уверен, что уговорит госпожу Ольгу остаться у него. Ведь пребывание в гимназии — тоже дело добровольное, и никаких контрактов вы не подписывали, так что если госпожа действительно захочет… И тогда ваши преподаватели останутся с носом, а ему только того и надо.

— Как это он меня уговорит?!

— После того, что я вам рассказал, может быть, и никак, — с надеждой говорит белка.

— Подожди-ка, — говорит мальчишка. — Это её контракт будет недействителен. А все остальные? Если расторгнуть контракт может только сам учитель, какой тут понт от наших преподов?

Закономерный вопрос — и ответ на него готов и заучен. Ответ должен звучать так: "Связи и возможности ваших преподавателей несомненно позволят им изменить ситуацию". Ответ колет белке язык, но вслух он говорит совершенно иное:

— Если госпожа будет иметь свидетелей, она сможет подать иск. Иск по поводу условий контракта, заключённого Алексеем. А так как контракты у нас всех одинаковые…

"Сейчас, — думает он, замирая, — вот сейчас…" Но секунды идут, а ожидаемой кары нет. "Я работаю на доверии, — думает пушистый предатель, переглатывая. — На заслуженном доверии…"

Мальчишка таращит глаза и вдруг усмехается.

— А-а… — говорит он, глядя на белку в упор. — Ну, если иск!..

Sapiente sat, хренов рыцарь. Мог бы и сам догадаться.

— Значит, так, — говорит мальчишка. — Я, конечно, очень сочувствую и всё такое. Но никаких контрактов госпожа Ольга заключать не будет.

— Значит, пусть Лёшка и дальше там сидит?!

— Ты можешь меня туда провести? — спрашивает мальчишка. — В этот ваш замок?

— Господин Андрей, — говорит белка. — Во-первых, не могу. А во-вторых, при всём моём к вам уважении… Вы, извините, что там делать станете? Протрубите в рог и бросите перчатку?

— Why not. Протрублю и брошу.

— Обалденно, — кивает белка. — Хотите красиво умереть? Так красиво не выйдет. Стоит могучий рыцарь в доспехах, валятся эти доспехи наземь… Сверкают, аж глазам больно. А в доспехах мышка мечется. Подымают мышку за хвостик, папироску покуривая, — и в клетку. Устроит вас такой исход поединка? Извините…

— Вот уж в этом случае наши преподы как штык явятся, — резонно замечает мальчишка. — А скажи-ка, сударь мой белка, он точно в гимназии сейчас не работает, хозяин твой? Ты в этом уверен?

— Я уверена, — говорит девочка. — Выгнали его от нас, сто пудов. Он же реально на всю голову свёрнутый!

— Ах, госпожа! — говорит белка с горечью. — Вы думаете, я буду с вами спорить? Но этот его недостаток, поверьте, никак не сказывается ни на мастерстве, ни на остроте ума. Сказывается он в других местах…

— Печально сказывается!

— Именно поэтому я здесь, — говорит белка. — Но если вы отказываетесь нам помочь…

— Я не отказываюсь! — говорит девочка.

— Если вы решитесь, госпожа, я ваш слуга навеки! — И белка отвешивает девочке поясной поклон (ничуточки не похожий на гимназийский). — Но мне пора уходить… Давно пора. Вы знаете — в то же время и в том же месте.

— В каком? — спрашивает мальчишка. — В каком месте? Это в лифте, что ли? Или у шляпницы?

— Я тебе потом скажу, — обещает девочка.

— А я тебя и не спрашиваю!

Но спрашивать уже некого — белка, вскочивши на табуретку, оборачивается чёрным зверьком, скручивается мохнатой спиралью и пропадает, оставив в воздухе пару шерстинок.

Шерстинки, покружившись над столом, опускаются на злосчастный сыр. Белка же, пребывающий в крайне растрёпанных чувствах, материализуется за дверью квартиры — совсем не там, куда ему было нужно. Пнув лапой косяк, он беззвучно ругается, перемещается на балкон и, отринув муки совести, начинает работать.

Морок — дело серьёзное.

3

— Я свет выключу? Тут свечка есть.

— Как хочешь… — говорит Ольга.

Отражение свечки зависает за окном: крошечная жёлтая луна уселась, свесив ножки, на ветку двуствольного тополя.

— Я, рыцарь-джедай, обращаюсь к Силе моих предшественников… — шепчет одними губами Андрей. — Нет, не так…

Настоящая луна, зелёное надкусанное яблоко, прячется за ветвями. Ей, спутнице мира магов, смертельно надоели колдовские штучки. Особенно неумелые.

— Я, рыцарь-джедай, призываю Силу моих предшественников… — шепчет Андрей. — Точно!..

Точно. А дальше так: и услышала его Сила. И удивилась безмерно. "Гой еси, дорогуша, — сказала она, присвистнув, — ко многим я хаживала и многих я видывала, но с тобою мне ловить нечего!" И ушла она прочь, вставляя по дороге выпавшую челюсть. А джедай почесал затылок и тяжко вздохнул. Он был согласен с Силой на все сто, ведь в голове его были опилки, тра-та-та. И ещё у него в голове были кричалки и вопилки. А иголки и булавки, продираясь сквозь опилки, убегали из парилки. Потому что джедай был Винни-Пух. Винни-Пух и Страшила Очень Мудрый — в одном лице. Что солома, что опилки — всё равно ему, дурилке.

— Я, рыцарь-джедай, призываю Силу на клинок моего меча! — беззвучно произносит Андрей. — Не то, не то…

"Ты совсем двинулся, джедай", — изрёк Очень Мудрый Страшила. "Вот и славно!" — огрызнулся Винни-Пух. "Тра-та-та", — подтвердили иголки-булавки.

— Я, рыцарь-джедай, призываю к себе Силу и клянусь использовать её против всякого зла… — шепчет Андрей. — Нет, перебор… Я, рыцарь…

Иголки-булавки тычут в треклятый паззл: смотри, джедай, здесь проступают буквы! У-ч-е-н-и-к: большой гурман и прославленный сказочник Лёша Гаранин — ученик! Дяденька Шевалье никого не похищал — всё было добровольно! Всё было отлично — пока наш Великий Змей не сожрал слона прямо под учительским носом! И за это он стал кроликом, джедай! Белым Кроликом В Крепкой Клетке — где вы, агенты "Гринписа"?!..

— Что ты там шепчешь? — спрашивает Ольга.

— Тебе показалось.

— Что ты там делаешь вообще?

— Стою…

"Я, рыцарь Света… — продолжает Андрей уже молча. — Нет, это уж совсем другая опера. Я, рыцарь-джедай…"

Но за окном твой двор, джедай. Жёлтая луна зависла между ветвей, и если забыть, что это отражение свечки, если распахнуть оконные створки, то ты наверняка окажешься дома! Рыжая фея станет обычной девочкой, но зато твой лучший друг никогда не попадёт в чужую страшную сказку… О да, джедай. Он попадёт в другую. Он будет требовать, чтобы избушка повернулась к нему передом, он будет жрать всех слонов, подвернувшихся под руку… Так что давай, джедай. У тебя получится. Ты сможешь. Сейчас!

"Я, рыцарь-джедай, призываю к себе Силу!"

Мышка. Мышка в доспехах призывает к себе Силу…

"И да ляжет на мой клинок отсвет клинков великих джедаев!"

О да, джедай, — бесспорно! Мышка знает целых три боевых стойки и как правильно держать рукоять…

"Негатив. Не думать так. Я смогу! — отчаянно убеждает себя Андрей. — Ведь если не мешать мечу… Ведь Демуров добивался от меня именно этого — не мешать мечу, быть ему партнёром, как в танце! И если на клинок ляжет отсвет Силы… Я! Рыцарь-джедай! ПРИЗЫВАЮ СИЛУ!!!"

На мгновение он действительно чувствует то, чего ждёт: горячий комок в груди и тяжесть меча в руке, но мгновение проходит. Оно и понятно. Ни кричалки, ни вопилки не спасут тебя, дурилку.

Андрей отходит от окна и садится за стол напротив барышни. Барышня, нахохлившаяся, насупленная, строит домик на фарфоровом блюдечке, из ломтиков сыра, скрепляя их спичками. На лбу барышни огромными светящимися буквами написано: "Место встречи изменить нельзя". Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт. Ту самую, которая передом…

— Если ты вздумаешь туда идти, я пойду к преподам. Поняла?

— В самом деле пойдёшь? — спрашивает барышня, не поднимая глаз.

— В самом деле.

— А знаешь, — говорит она, — а я думала, ты за Лёшку горы свернёшь. А раз ты так, значит, я тебе всё-таки дороже.

О женщины!..

— Дурочка. Конечно, дороже.

— Сам дурак…

Ты дурак, джедай, а твой лучший друг — белый кролик. Настоящий кролик, и в перерывах между уроками магии он вылизывает учителю лакированные ботинки — хороша картинка, джедай? А ты живёшь в комфорте и уюте, обиженный на своих преподов за вполне заслуженные розги, — ведь так, джедай?!

"Я, рыцарь-джедай, окончательное и бесповоротное беспомощное дерьмо…"

Андрей трёт виски, пытаясь отбросить прочь ботинки и клетки. Терзания не помогут — ничему не помогут. Нужно решать то, что можно решить сейчас. Ольга. Здесь и сейчас. А потом — потом он раскинет иголками и булавками, разложит по полочкам и сообразит, что делать. Он сумеет. Обязательно! "Я сумею, — думает он, — слышишь, ваше величество?! Джедаи мы или куда?! Вздремнуть бы только нам, джедаям, — часов пятнадцать…"

— Горы сворачивать всё равно придётся, — говорит он вслух. — Но давай уж вместе, звезда моя.

— Только завтра, — просит звезда. — Ну, утром…

— Завтра, завтра, не сегодня?

— Я устала… Слушай, давай кофе попьём. А сыра больше нет? Этот я лучше выкину…

"Именно за этим мы и заперлись в уютной квартирке с шампанским", — думает Андрей, ставя чайник. "Кофе, безумная луна и кофе! Волшебная ночь!.. Но это цена. Цена информации об отношениях Лёши Гаранина и Ольги Заворской… Однако, будь мы женаты, иск смог бы подать и я, верно? А недурная мысль — сбежать и обвенчаться в местном Лас-Вегасе! Адресок вот только добыть…" — думает он, наполняя чашки. "Но кое-что я могу сейчас — здесь и сейчас! Ведь до утра ещё долго…" — думает он, искоса глядя на барышню.

Барышня дует в исходящую паром чашку, на лице её полоски от слёз. И капля-кораблик в маленьком ухе, и профиль, безупречный даже в обманчивой полутьме… Треск свечки, жёлтые блики на тонком фарфоре, и шоколад, и свежие простыни, и до утра ещё вечность, о ноябрь, тайный соратник!.. "Только бы не напугать её", — думает мужчина, а барышня выхватывает из-под ножа почти прозрачный ломтик сыра. "Я так хочу её, но надо выпить, сначала ей нужно выпить…" — думает мужчина.

Он не знает, что барышня тоже пришла сюда по расчёту. Она сделала всё, что могла, за эту неделю — и ничего не добилась. Она вознеслась на седьмое небо, увидев ключи от пустой квартиры. Она влюблена — влюблена всерьёз, а драгоценное время уходит. Глупый пират, мальчишка, малявка, режет сыр и не пытается даже поцеловать её! "Но я успею, — думает она. — Не знаю как, но всё равно успею, только сначала мне нужно выпить…"

Во рту очень горько от кофе. Ольга отодвигает чашку и шуршит фольгой шоколадки.

— Не растаял? — спрашивает Андрей. — Давай в морозилку кину. Шампанское-то будем?

— Будем, — говорит Ольга и протягивает ему чёрный квадратик. — Растаянный вкуснее, попробуй.

— На брудершафт? — предлагает Андрей, отламывая ещё кусочек.

"Не спешить", — думает он, пробуя на вкус испачканные шоколадом пальцы. "Я сейчас с ума сойду…" — думает он, пробуя испачканные шоколадом губы. "Не торопиться, — думает он, — я её испугаю…" Но она не пугается, но она не пугается даже вот так, и шампанское они открывают уже в комнате, полураздетыми.

Пробка бьёт в потолок, холодная струйка, пролитая на грудь, скомканное в ногах одеяло — и чернила наглого редактора исчезают со сценария бесследно. Сценарий продуман, безупречен, отточен до движения, до слова… Но в какой-то момент желание наступает расчёту на пятки. Желание обгоняет — легко, играючи, одним рывком.

"Да! — смеётся ноябрь. — В свете безумной, безумной луны расчёт неуместен, расчёт не нужен!"

Инквизитор, искуситель, ненавистник догматов, он смеётся впустую. Его не слышат — ни девочка, которая боится только жуков, ни мужчина, едва не забывший, что с ним — девочка.

Время спустя Андрей распахивает настежь балконную дверь, и тень белого единорога выскакивает прочь из квартиры. "А ведь я не выпил ни капли, — думает Андрей, провожая тень блаженным взглядом. — Если не считать собранное губами с её груди… С её ключиц, с той ложбинки — в свете луны, мой ноябрь!.. Я пьян моей девочкой… Я вижу единорога, потому что она теперь моя! — понимает Андрей, смахивая с себя серебристые волоски единорожьей гривы. — Я сделал это! Мы… Мы сделали ночь даже лучше, чем я хотел, и теперь я могу выпить — в память единорога! Победа за нами! Но на месте единорога я наподдал бы победителю на прощанье! Копытом по голому заду — и рогом, рогом!.."

— Глоточек вина, сударыня? — спрашивает он, возвращаясь к постели. — На брудершафт?

— Не соблазняйте, сударь…

— Вы разбиваете мне сердце, сударыня!

"Ты разбиваешь мне сердце, сударыня, ты разбиваешь мне сердце, и я умираю от счастья, я так люблю тебя, wind of change дует нам в лица из балконной двери, но ты засыпаешь в моих руках, я буду хранить твой сон, звезда моя, я не сомкну глаз…"

Бокал шампанского действует на него, как стакан водки. Натянув на затихшую звезду одеяло, мужчина не смыкает глаз от силы минуту. Мужчина проваливается в долгожданную сладкую тьму, но ноябрь, его тайный соратник, остаётся на страже. Продолженное вчера, уходящее завтра — в одном теле, в одной голове, в одной душе, и в сонный морок, сработанный чёрной белкой, падает мальчик.

Убийство частицы "бы": контрольный выстрел.

***

Андрею снится всё тот же двор тридцать четвёртого квартала, неизменного во всех ипостасях, во всех мирах, во всех снах.

Андрей спускается по ступенькам подъездного крыльца. Чёрный Шевалье ждёт его, прислонившись к двуствольному тополю, и салютует шпагой. Шпага, чёрный плащ, широкополая шляпа — сомнений нет, это он. И Андрей идёт за ним к склону Пионерской Горки. Во сне Горка начинается там, где кончается двор, — сразу после кустов смородины. На Горке лежит снег, и внизу — не глухая стена теплицы, не крыши дач и не дорога к пляжу. Пригорода из мира гимназии там тоже нет. Снег и пустошь: Норвегия, а может, ледяные пустыни далёкой звезды.

Взмах шпаги — и у подножия Горки вырастает замок, железный, мрачный, великолепный. Он ощетинен башнями. Шпиль центральной расходится шестью зубьями — словно корона. Светлячок, зелёный и яркий, вылетает из короны, садится на протянутую ладонь Шевалье, свешивается между пальцев концами банта.

— Вы забыли забрать это, — говорит Шевалье.

Ленточки трепещут — в морозном, безветреном воздухе, и Андрей делает шаг вперёд.

— Не так просто, рыцарь, — говорит Шевалье, — ты мне должен.

Щит. Нужно отдать ему щит. Андрей оглядывается по сторонам, но щит — серебряный, выпуклый, круглый — остался дома, крышкой для стиральной машинки. И под ним нет абрикосовой косточки, руны, руны в золотой оплётке на порванном шнурке-сухожилии.

— Теперь это мой талисман, — говорит Шевалье, сжимая бант в кулаке.

Чёрная белка, невидимая Андрею, отчаянно пытается выцарапать его слова из пределов морока.

— Ты должен мне, рыцарь, — говорит Шевалье. — И тебе придётся служить мне!

На снегу встают парты, а за партами сидят белки, зайцы и морские свинки, большие, в человеческий рост. Вместо учебников перед ними — ботинки. Блестящие лакированные ботинки, и щётки, и баночки с кремом. Белочки, зайцы и свинки чистят прилежно ботинки… Самая прилежная из них — беленькая свинка с чёрной мордашкой, она полирует учительскую обувку лапкой, собственной шерстью. Шерсть, густо вымазанная, лоснящаяся, слиплась комками.

— "И увидел Якоб удивительный сон, — нараспев цитирует Шевалье. — Будто старуха сняла с него одежду и завернула его в беличью шкурку. Он научился прыгать и скакать, как белка, и подружился с другими белками и свинками. Все они были очень хорошие…"[34]

— Мы все очень хорошие, — шепчет беленькая свинка Андрею.

— Я убегу! — говорит ей Андрей, узнавший цитату.

— Мы научим тебя чистить ему ботинки, — шепчет свинка.

— Я не хочу! — говорит ей Андрей. — Я убегу отсюда!

— Хомячок наш, хомячок, — шепчет свинка, — ты попался на крючок!

— Я с вами не буду! — говорит Андрей и чувствует, что на щеках прорастает мягкая шёрстка.

— Придёт серенький волчок, схватит хомку за бочок! — шепчет свинка. — Раз-два-три-четыре-пять, хомка не пойдёт гулять! Мы его научим!

— Я не буду! — говорит ей Андрей.

Парта прорастает прутьями клетки, но внизу прутьев ещё нет, и Андрей ныряет под парту, вылезает, бежит по снегу в свой двор, неизменный во всех мороках, во всех мирах. Он бежит долго-долго, но перед кустами смородины Чёрный Шевалье догоняет его и заступает дорогу.

— Ты должен мне, рыцарь, — говорит Шевалье, — и ты останешься здесь.

— Не здесь, — говорит ему Андрей. — Не здесь!

— У тебя нет талисмана, — говорит Шевалье. — Ты потерял талисман.

Чёрная белка верещит, ломая когти об извернувшийся морок.

— Он лежит под щитом, — объясняет Андрей.

Чёрная белка вгрызается в морок зубами.

— Это не твой талисман! — говорит Шевалье.

Чёрная белка, шипя от боли, рвёт морок в клочья, наспех сплетая взамен крепкий сон.

Долгий сон, слепой и тихий, но слова Шевалье остаются с Андреем — в ушах и в кустах смородины, во рту, в ноябре.

— Талисман, — бормочет он, просыпаясь, — талисман…

"Снег", — думает он, глядя на узор, выбитый белым на прозрачном тюле. Снег в ледяных пустынях, до самого горизонта, там, где живёт Шевалье…

"Не снег", — понимает он, просыпаясь окончательно, и клочья морока о долгах и ботинках падают на пол. Они катятся под диван, словно сухие листья, выцветшие, скрученные, никчёмные… И одежда, разбросанная по комнате, и одеяло, сбитое в ноги… И смятые простыни, о ноябрь, мой ноябрь!..

Протеже ноября садится, с силой протирая глаза. Адепт безумной грамматики потягивается, сцепив на затылке затёкшие руки.

В квартире совсем светло: утро. Утро, лишённое коньюнктива.

Волшебная ночь удрала, но следы её здесь и воочию.

Ветер скрипит незакрытой балконной дверью, гоняет по полу две пробки от шампанского. Wing of change, он дует в лицо, он сдувает со скомканных джинсов развёрнутую сигаретную пачку…

Записку.

"Я люблю тебя!" — читает Андрей, улыбаясь.

"Я должна уйти", — читает он и жмурится, не веря глазам.

— "Если ты расскажешь хоть кому-нибудь — меня убьют", — читает он вслух и судорожно начинает одеваться.

"Дура. Коза упёртая! Упёртая дура в горящей избе. Но если я никому не скажу, то тебя не убьют. Тебе просто покажут удивительный сон. Тебя завернут в беличью шкурку, и ты подружишься с другими белками, ты научишься чистить ботинки и клетку… Тебя не убьют, потому что я убью его сам!"

Клочья снежного морока выползают из-под дивана.

"Белки со свинками очень хорошие, они научат меня чистить ботинки, я попался на крючок… Но это всего лишь сон. Белки-белочки, белые кобылки, мне приснился дурной кошмар. Но твоя записка — она наяву, как подмастерье сучьего колдуна, как смятые простыни, как наш брудершафт… Брудершафт, звезда моя, это был брудершафт! Мы сделали ночь, я научил тебя делать ночь…"

Клочья морока сцепляются рваными краями.

"Тебя научат чистить ботинки, звезда моя, тебя не убьют, я убью его, но я потерял талисман…"

Талисман.

Клочья морока взмывают в воздух и мельтешат перед носом

"Но это не мой талисман, у меня нет талисмана! Я потерял талисман, и Шевалье заступил мне дорогу…"

Клочья морока лезут в уши, лезут в глаза, и отмахнуться от них невозможно.

"Я научусь скакать и прыгать, раз-два-три, я попался на крючок… Шевалье вспомнил меня!"

Чёрный Шевалье, владыка снежных пустынь, хозяин серебряного щита, детский миф, придуманный Лёшкой Гараниным, получил статус и под здешней зелёной луной.

"Я вспомнил тебя, Шевалье. Тебя и мой талисман".

Междуглавие (Лёшка)

Шнурки и вампиры

Сладкие игры Аннабель-Ли.

У карточной дамы, у сахарной девочки

В руках короли и у ног короли.

Аннабель видит сладкие сны.

Смятые простыни, голые плечики

В свете безумной, безумной луны…

Алексей Гаранин

В год, когда Андрею исполнилось четырнадцать, июньские ночи выдались ужасно холодными. Он выносил на балкон светильник, почти до утра, укутавшись одеялом, читал Достоевского.

Из чёрных, шершавых обложек выламывался чужой, неведомый мир. В грязи петербургских дворов-колодцев валялись бриллианты, в прекраснодушных героях копошились черви. Андрей был очарован. Поражён — в сердце, ум и душу, а потому к Лёшкиной большой любви отнёсся без малейшего интереса.

Одноклассница Светка поражала разве что офигительными жёлтыми кроссовками. На очень стройных ногах — это да, но дарить ей серьги, рискуя наследством и жизнью, Андрей бы нипочём не стал. Напрочь потонувший в "Идиоте", он представлял себя попеременно купцом Рогожиным и князем Мышкиным (Рогожиным — чаще) и был бы рад отдать роль князя лучшему другу, но Лёшка читать роман не желал. Погряз в скучной реальности: целовался на лавочках, писал сопливые стихи и всерьёз обозлился, когда Андрей преподнёс ему оду в честь жёлтых кроссовок.

Они не разговаривали почти две недели — но случилась трагедия, и обида канула.

Лучший друг явился ближе к полуночи, шмыгая распухшим носом. Мёртво молчал, мелко дрожал и смотрел мимо: траур по великой любви, к гадалке не ходи. Сунув чёрный томик под подушку, Андрей затащил страдальца на балкон, завернул в одеяло и приступил к лечению по привычному рецепту — чай с мятой и двадцать капель валерьянки. Дуру Светку убьём попозже.

Довольно быстро выяснилось, что убивать никого не нужно. Дура Светка просто уехала — на все выходные, и к вечеру второго дня разлука стала невыносима. Легче умереть, и Лёшка бы умер, но его смерть огорчит любимую, и любимая умрёт тоже. Такой расклад. Куда там Достоевскому! Да и Шекспир бы к чернильнице не прикоснулся. Вот Андрюша Карцев проникся — не смертельной любовью, конечно, а состоянием драгоценного змея. Правда, змею это слабо помогало. Утешаться змей не желал.

— Она сейчас спит, — шептал он, продолжая шмыгать. — Я обещал ей, что она будет спать, а я буду ей сниться… И она будет во сне карточной дамой, а я буду держать её в руках… А она сказала, что лучше наоборот, как в стихе, но наоборот у меня только в стихе получается…

Ещё бы не хватало. Карточный король — позор на все миры!..

Лёшка закопошился в пушистом коконе и посмотрел на часы.

— Ещё девять часов ждать… Я всё думаю — вдруг авария… Они на машине на своей, выедут ночью…

— Исключено, — твёрдо сказал Андрей. — У неё же отец шофёр, — сказал он в качестве аргумента, и аргумент подействовал. О да — ещё как!

— Знаешь, — сказал Лёшка, мгновенно оживившись. — Знаешь, я так хочу, чтобы он был не шофёр! Я больше чай не буду, возьми… Дрейчик, прикинь, как бы классно было, если он всё-таки вампир!

— Кто?..

"Великая вещь — мята!" — подумал Андрей, глядя, как Лёшка выворачивается из одеяла. Только дело, конечно, было не в мяте.

— Да дядя Юра, кто! Представляешь, если он и вправду вампир — и не хочет, чтобы Светка была со мной! А я знаю, что он не хочет… Вот он так вечером нас поджидает у квартиры. "Света, — говорит, — иди домой!" И она уходит. И оборачивается, а я понимаю, что это в последний раз. Это всегда понимаешь, когда последний… Дверь закрывается, он прислоняется к ней спиной и говорит: "Ну что ж, мой мальчик…" А потом — фр-р! Летучая мышь! И так медленно — взмывает к потолку… Я прямо это вижу… Классно. И с потолка — одним движением — фр-р! И мне в горло — клыками…

Андрей сглотнул и закашлялся.

— И я умираю… — прошептал Лёшка.

Скучная реальность съёжилась, засуетилась и, нырнув под подушку, зашуршала страницами чёрного томика, а Лёшка приставил пальцы к шее и закатил глаза.

— Я прямо там умираю… — сказал он мечтательно. — От укуса её отца. У её дверей… Это высшее, Дрейчик… Самое высшее в любви может придти только от такого конца. А ты мне — оду эту дурацкую, — сказал он обиженно. — "Шнурком упав на огненную замшу"!..

— Я же не знал, — пробормотал Андрей.

— Да ладно, — сказал Лёшка. — Про шнурки у тебя здорово вообще-то вышло. Но ты просто не понимаешь. Я с зимы за ним наблюдаю — ну, за дядей Юрой. Помнишь, мы в подъезде у них столкнулись, там ещё лампочки на первом этаже не было? У него глаза красным — раз! И потухли. Ты не заметил, что ли? Об этом же нельзя вслух было говорить — вампир обязательно услышит, что его распознали, и тогда всё. Я думал, ты заметил.

— А теперь можно, что ли? Вслух?

— Теперь? — переспросил Лёшка и зажмурился. — Теперь можно… Он меня всё равно убьёт. Сегодня ночью. Он же не просто так её увёз… Луна, смотри, какая… — сказал он, не открывая глаз. — В свете безумной, безумной луны… Я сейчас пойду.

— Куда ты пойдёшь?

— К её дверям.

"По моему хотенью, по моему веленью", — вспомнил Андрей. Ну уж нет! "Я этого вампира сам укушу — пусть только попробует!.." Чушь, конечно. Конечно, чушь. Но рисковать не стоит.

— Так её там нет, — сказал он вслух. — Это же будет не то.

— Без разницы. Я тебя подставлять не собираюсь.

— Не надо тебе никуда ходить. Он с двоими не справится, — сказал Андрей, и это было правдой. — Ещё никто с нами не справился.

— Это правда, — сказал Лёшка. — Я не подумал… Только я что-то устал… Дрейчик, я усну сейчас…

— Ну и спи. Я разбужу, если что. Я весь день спал, так что не волнуйся.

— Я немножко. Ты услышишь — когда подлетит… Крылья слышно…

Не подлетел.

А жалко — о сне и не думалось. Хотелось читать, но Андрей не стал, боясь отвлечься и прослушать. Сидел тихо, шарил глазами по небу. В небе бежали тучки, то и дело открывая луну — действительно, совершенно безумную. Лёшка, свернувшись клубком, лежал рядом и вскидывал голову на каждый шорох. Долгая была ночь. Стоило позавидовать Светке, которая спала беспробудно — и сны обещанные видела, никаких сомнений. Была карточной дамой, ага. Только расклад с утра поменялся.

Утро Светке выпало поганое.

Выстраданная встреча состоялась около её подъезда. Лёшка встречал: сидел на лавочке вместе с Андреем, кивнул с холодком, не вставая. Светка, девчонка понятливая, гордо фыркнула в ответ, а дядя Юра, тащивший впереди какие-то авоськи, подмигнул, обернувшись, — почему-то Андрею.

— Не вампир, — констатировал Лёшка. — Был бы вампир — явился бы часа в четыре. Вот облом, да? — сказал он, вздыхая, и вздох тут же превратился в зевок. — Знал бы — спал спокойно…

— Светка тут точно не виновата, — сказал Андрей, несколько ошалевший от столь внезапных перемен.

— Понятно! Просто не повезло.

— Погоди… Ты её что теперь — бросишь? Бросил?

— Я же говорю: не повезло, — сказал Лёшка. — Дрейчик… Ну ты чего? Мне самому гнусно.

— Ты как Мышкин с Аглаей делаешь… Вот ты зря не читал. Понимаешь, ты…

— Да читал я, — сказал Лёшка. — Мне тоже твой Мышкин не нравится… Но тут совсем другое. Мне с ней скучно вообще-то… Мне, Дрейчик, только с тобой не скучно.

— А-а… — сказал Андрей. — Как заскучаешь — так и меня бросишь, да?

— Сравнил!.. — удивился Лёшка. — Тебя я никогда не брошу. Даже если заскучаю.

— Спасибо. А то я уж думал — может, шнурки жёлтые купить…

Лёшка сощурился, и Андрей сощурился тоже, и они опять разругались.

Недели на две, не дольше — а виделись каждый день.

Разлука была для них совершенно невыносима.

Глава 7 (Ольга)

Славный фонарщик

(но если вы поймаете в его домике муху, не стоит удивляться, обнаружив на руках труп кронпринца)

— Ещё скажи, что дело женщины — дети, кухня и это…

другие домашние обязанности, — хмыкнула Машка.

— Почему же? — удивился Май. — У женщины может быть много дел,

не требующих многочасового стояния с товарами на ветру, общения

со стражниками и бродягами и ворочания тяжестей. На это есть мужчины.

С. Дмитриева. "Рассадник добра"

1

Скажи правду, благосклонный читатель: ты и впрямь считаешь, что крутые маги не нуждаются в отдыхе?! Да разверзнутся под нами болотные хляби, да обрушится на нас ливень из рыбьих костей, да унесёт нас бурный поток из четырёх гнилых колод, если ты не ошибся — ровно наполовину.

Хозяин пушистого предателя был маг очень крутой и по горло занятый. Он горел на основной службе — и на нескольких других он горел тоже. Хватало и дел частного характера (перечислять которые авторам не велит банальный инстинкт самосохранения). Света белого злодей наш не видел, чего там говорить. Так что воскресною ночью он положил себе выспаться и потому понятия не имел о вывернувшихся мороках и обманутом доверии. Всё проспал, но — хляби, кости и гнилая вода тому свидетель! — его вынужденной гостье не пришлось бороться со сном ни секунды.

Свернувшись клубочком около любимого мужчины, крутая и взрослая ведьма боролась с собой.

Любимый мужчина обидел её до самых глубин женской души. Паршивый волк, он напрочь изгадил её лучшие чувства. Он повёл себя как бездушный тюремщик. Он был и остался записным мерзавцем. Мало того! Ему хватило наглости каяться в упомянутых грехах, ни на грош не теряя при этом своего совершенно бессовестного обаяния! Словом, госпожа Элис ничуть не жалела о навязанных ей каникулах.

Волк, тюремщик и мерзавец заглаживал вину всю неделю — и заглаживал с умом и тщанием: обычная женщина обрела бы приятную уверенность, что она обожаема и единственна. Госпожа Элис ни в коем случае не была женщиной обычной и не имела привычки тешить себя иллюзиями — но и дурного осадка на душу не легло.

Никаких иллюзий… Но был кардамон в вине — большая жертва с его стороны, уж в этом она могла ручаться! И были ночи, прошедшие так, как хотелось ей, и были слова, которым она не слишком верила, но то, что волк соскучился, сомнению не подлежало. Соскучился по ней, о да! — в этом госпожа, знавшая волка и мерзавца не первый год, тоже могла ручаться.

Ей безумно хотелось позволить себе ещё одно утро. Проснуться в его постели, пить кофе из его чашки, видеть его сонным и собственным — ах, обычная или нет, женщина остаётся женщиной! Но замки были отперты, а ловушки сняты, но каникулы, не имеющие конца, грозят обернуться рутиной…

На грани рассвета взрослая ведьма покинула дом в Старых Соснах.

Она гордилась тем, что ушла незаметно (вот это было иллюзией: заметил, конечно, заметил, но не подал виду). Она бродила по своему салону, расставшись с сожалениями, но утопая в воспоминаниях. Она роняла на пол шляпы, и оглаживала перья железных сов, и в упор не видела беспорядка (оставленного ей исключительно из мелкой мести). Шляпы тихо взлетали на привычные места, совиные перья превращались под пальцами в канареечный пух, пустые бутылки на столике стыдливо жались друг к другу — а сон не шёл…

По всему по этому, услышав звон дверного колокольчика, госпожа Элис дрогнула сердцем — но тут же опомнилась. Нет. Конечно же, нет! Всего лишь клиент. "Не открою!" — решила она, но спустя несколько минут решение растаяло, как ложечка мёда в котле кипящего змеиного яда: клиент не унимался. Оборвав шнурок колокольчика, он забарабанил в дверь кулаками, а не добившись желаемого, принялся швырять в окно камушки.

Госпожа не выносила хамства ни при каких обстоятельствах. Подобное поведение знакомцев граничило с самоубийством, посетители, явившиеся впервые, платили за работу втрое и вчетверо против обычной цены — если, конечно, госпожа давала себе труд принять заказ.

В данный конкретный момент о работе и говорить было нечего. Беспардонный наглец мог рассчитывать только на изъятие у него пары унций крови. Незаменимый ингредиент для зелий определённого рода! Вскипевшая не хуже змеиного яда, госпожа распахнула входную дверь настежь и одарила потенциального донора сияющей улыбкой.

— Наконец-то! — объявил клиент.

Клиентка.

Девчонка.

Совсем соплячка.

— Вы позволите?

Соплячка изобразила глубокий реверанс, а выпрямившись, уставилась на госпожу в упор — и тут госпожа её узнала.

Не существовало ни единого шанса, что гимназисточка вздумала продолжить приятное знакомство (или там пару шляпок прикупить). Визит был бесспорно оговорен — разумеется, в отсутствие госпожи. Следовало погнать девчонку вон, ни в коем случае не вступая в беседу. Себе дороже!

— Прошу, — сказала госпожа, отступая на шаг, и девчонка, задравши нос, уверенно потопала мимо неё в салон.

Уверенная поступь стоила гимназисточке дорогого, но узду она держала крепко. Браво-браво, оценила госпожа, наблюдая, как нахалка падает в кресло и небрежно сплетает на коленке пальцы. Страхом от неё несло — за полмили. Нешуточным, глубоким страхом; но не только им. Госпожа присела на столик перед креслом и всмотрелась внимательнее.

Так и есть: из утех да по делам. Нынче ночью барышня лишилась невинности — и, отдадим должное, с достойным партнёром! Сердцем и помыслами барышня пребывала в покинутой постели, в точности как одна крутая и взрослая ведьма. Забавно! Но какие же заботы вытащили из этой постели её тело?

— С чем пожаловали, мадемуазель?

— Будем считать, что вы меня уговорили, — сообщила девчонка. — Хотелось бы, конечно, в присутствии куратора, но, так и быть, обойдусь! Давайте ваши бумажки. Я почитаю и, если меня всё устроит, подпишу.

Однако!..

— Куратор нам тут ни к чему, — согласилась госпожа с очевидным. — Сами всё обсудим. Коньячку вот выпьем… — сказала она, заметив, наконец, пустые бутылки. — Если остался…

— Вы меня в ученицы берёте или в собутыльники? — осведомилась девчонка. — Давайте уже свалим отсюда побыстрее! Там и выпьем. Меня, если что, искать скоро начнут. Я сегодня в гимназии не ночевала. Мой куратор на уши встанет! Вам что, одного скандала мало? Хорошо посидели прошлый раз?

— Посидели?.. Секунду, барышня. Не части. Ты о каких бумажках речь-то ведёшь?

Барышня закатила глаза.

— Вы бы личину сняли, — посоветовала она. — Может, проснётесь быстрей!

"Так она знает, с кем имеет дело! — опешила госпожа. — И за каким же бесом тогда ему занадобились мои каникулы? Ах да — куратор! Скандал! Волчару застукали с цыпочкой в зубах?! Да он и впрямь рехнулся!.."

— Контракт — помните? — спросила цыпочка. — Передумали, что ли? Или слабо теперь? А я вот согласна! Хочу быть ведьмой!

— Контра-акт? — протянула госпожа. — Ведьмой?.. У-у…

Вот она — девичья забота. За такой конфеткой и от монаха-туи побежишь! Ках шмейс!..

— Смех без причины — признак низкого интеллекта! — отчеканила девчонка, сверля собеседницу бешеным взглядом. Взгляд был вполне недурён — впору прикрыться! Славная выйдет ведьма! Вот только волчара наш пальцем для этого не шевельнёт, куда там…

— Уж прости, дорогая! — сказала госпожа, разводя руками. — Санкций на подпись мне, увы, не давали! А сама я с вашей гимназией связываться не стану — помнишь? Такая беда, мадемуазель.

— Вы… — начала маленькая ведьма и осеклась. — Это не вы?..

— Это я, — покивала ей взрослая. — Госпожа Элис во плоти и без личины. Извини, подружка.

— Нет-нет… — сказала девчонка. — Я сама виновата… Я думала… Это вы меня извините…

Ни следа разочарования! Напротив, наоборот! Барышня опустила плечи, прикрыла глаза и задышала полной грудью. Не фантик вместо конфетки получила — отмену приговора! Что за чертовщина!

— Может быть, всё же выпьешь? — предложила госпожа, проникаясь женской солидарностью. От одного подлеца, мол, страдаем, как быть?

— Глоточек, — попросила барышня. — Скажите, а все маги — алкоголики, да? Я уже скоро тоже…

— Профессия нервная, — сказала взрослая ведьма, открывая нужный шкафик. — Иди лучше ко мне моделью работать. Жалованье надёжное… С Кельмейером тебя сведу, карьеру сделаешь — с твоим-то профилем! А ведьмой, знаешь ли… Сколько ж они посидели?! — вопросила она, потрясённо взирая на поредевшие запасы.

— Да недолго, — откликнулась девчонка. — Они вроде трезвые были. Пахло только здорово.

— Умеют, — печально сказала госпожа, пересчитывая бутылки. — Это он мне за кардамон отплатил, волчина… С твоим куратором, говоришь, сидели? И кто у нас куратор?

— Олег Витальевич Стрепетов…

— Халявщик! — припечатала госпожа. — Держи.

— Спасибо. А я ночью шампанское пила… — сказала девчонка, заглядывая в рюмку. — Я вас не очень напрягаю?

— Ежели господин Стрепетов за тобой явится, радости мало. Но ты сиди. Я-то с тобой контрактов заключать не собираюсь — благодарю покорно! Вот если что попроще…

"Эликсир для продления удовольствий", — вертелось на языке, но госпожа придержала язык. Она действительно была готова сделать для барышни какую-нибудь приятную мелочь. Барышня несомненно являлась виновницей сладких каникул — так сказать, де-юре…

— Госпожа Элис, — сказала виновница сладких каникул. — А вы не могли бы… Мне он срочно нужен — ну, тот, с кем мой куратор ваш коньяк пил. Вы не могли бы с ним связаться?

— Оно тебе надо? — спросила госпожа, влекомая солидарностью и благодарностью.

— Мне очень надо. Мне только ему сообщить, что я согласна.

В семь-то часов воскресного утра — о да! Отменная мысль!

— Отчего бы нет, — сказала госпожа, мгновенно забывши о сантиментах. — Отчего бы не сообщить…

Она достала телефончик и защёлкала кнопками, краем глаза наблюдая за барышней. Барышня, выцедив коньяк до донышка, щурилась на пустую рюмку, быстро и неуклонно возвращаясь к прежнему состоянию. Цыплёнок готовился прыгнуть в кипящую кастрюлю — но бульон-то выйдет с желчью!

Гудки в телефоне смолкли, и госпожа набрала номер вторично.

— Не берёт? — спросила девчонка, топорща пёрышки.

— Не берёт, — сказала госпожа, следуя её примеру. Пёрышки госпожи были, впрочем, отнюдь не цыплячьи. — Но ты духа не теряй. Мы его высвистим. Идём-ка.

Зажёгши свет в комнате за зеркалом, госпожа издала невнятный звук и бросилась к ненаглядному черепу.

— Рехнулся! — прошипела она, воюя с негасимым пламенем (жидкость в чаше походила на спирт только что запахом). — Ках-х! — сказала она, повернувшись к столу. — Что он тут…

— А это не он, — сказала за спиной девчонка. — Это мы… Это я тут нахозяйничала. Извините… Он меня тут запер, когда Олег Витальевич… Я свечки зажгла и чашу и со стола немножко…

— Чашу?! Ты?!

— Я нечаянно! — сказала девчонка. — То есть…

— Ясно. Быть тебе, подруга, ведьмой, даже не сомневайся. Ну, я ему припомню…

— А всё, что я со стола взяла, у меня куратор забрал, вы не сердитесь, пожалуйста, — торопливо продолжала девчонка. — Я вам заплачу, как скажете!

— Себе что-нибудь купи, — рассеянно сказала госпожа, созерцая порушенную пентаграмму. Постоянный, в четыре руки налаженный канал!..

Столбики в углу стола разгорелись красным и замерцали — четыре столбика на пять углов, замерцаешь, пожалуй… Между столбиками взвихрился песок — укладываясь в конус, не в пирамиду… "Не пройдёт", — подумала госпожа, но тут в конусе наметились грани, и она шепнула имя, беззвучно, одними губами. Есть!

— Ближе! — велела она девчонке. — Здесь вот стой.

Песок заискрился, оброс язычками пламени и обрёл голос — искажённый и потому неузнаваемый. Изображения не было вовсе. "Подфартило!" — запоздало поняла госпожа. Раскрывать несомненное инкогнито любимого у неё и в мыслях не мелькало.

— Какого беса, Элис? — холодно осведомился песок. — Какого беса тебе нужно?

— Не мне, — сказала госпожа с наслаждением. — Тут тебя клиенты требуют. Побеседуешь, нет?

— В уме ты, Лизанька? Какие, к рыбам, клиенты?

— Доброе утро! — раздувши ноздри, заявил цыплёнок. — Это я! Мне нужно с вами встретиться! Я согласна подписать ваш контракт.

— Оу! — сказал песок. — Славные вести, детка! Рад. Встретимся.

— Где и когда?

— Я сам тебя найду.

— Да, но…

— Никуда не лезь, радость моя. Тебе ясно? Надо пораскинуть, как тебя вытащить.

— И долго раскидывать будете?

— Сколько получится. Может, и на днях станцуем. Ты топай в гимназию и жди меня верно. Элис! Отправь её немедленно домой и на порог не пускай больше!

— С тебя должок, мой господин!

— Не премину, — отозвался песок. — Пока, девочки!

Ростки пламени стянулись в стрелку, стрелка прицельно прыгнула вверх, и госпожа не успела.

— Благодарю вас за помощь, — сказала девчонка, делая вид, что ничего не заметила. — Я пойду теперь…

— Не спеши, дорогая, — попросила госпожа, ощупывая скулу.

"Так и быть, дам барышне флакончик — розовый, без пыльцы. Хвала воришкам, хула мазилам! Было б изображение — неделю бы синяк сводила…"

2

И вот обратите внимание, господа хорошие! Когда утомлённые маги изволят отдыхать, а нервические ведьмы пренебрегают сном по собственному почину, что делают бедные подмастерья? Правильно — вкалывают как проклятые, о покое даже не помышляя!

Наш пушистый предатель не был собственно магом, да и подмастерьем не был тоже, но это ни на грош не улучшало его самочувствия. Замучен насмерть — и не столько душевными терзаниями, сколько взбесившимся мороком, но кому до этого, спрашивается, есть забота?! Утешало одно: не всякий крутой маг сумел бы с таким безобразием справиться. Глотку мороку перекусывали, господа? А собственного изготовления — глотку?! Тяжелейшая, скажем прямо, работа! Отвратительная! Болезненная!

Впрочем, ни сил, ни времени для самолюбования Флюк не имел.

В седьмом часу утра он догнал маленькую ведьму около городского стадиона (летел вихрем безо всяких личин), невидимой рукой одёрнул ей куртку и понёсся по хозяйским делам дальше.

Дел, по счастью, оставалось с птичкин клювик, бабочкин усик: повесить на дверь шляпного салона письмецо, адресованное будущей ученице. Если же фортуна покажет зад и шляпница будет дома, письмецо придётся цеплять в лифте тринадцатиэтажки. Далее следовало проследить за получением и вот за этим уж отдыхать — до следующего задания.

Фортуна, разумеется, нагадила, причём дважды. Шляпница была тут как тут — и Ольгу впустила, хотя Флюк был уверен, что беседа состоится в дверях и выйдет краткой. Не задаваясь вопросом, какие бесы вынесли госпожу Элис из постели хозяина, Флюк устроился на дереве напротив салона и принялся дожидаться.

Визит затянулся. Затянулся сверх всякой меры! Пытаясь избавиться от нехороших мыслей, Флюк проделал дюжину восстановительных упражнений, потом влез в полосатую тигриную шкурку, потом тщательно вылизался, но ничего не помогало. Передумав тьмущую кучу думок, он забеспокоился всерьёз, и тут девочка вышла.

Аккуратно прикрыв за собою дверь, она закурила и пару минут стояла статуэткой, взирая на неведомые Флюку дали. Ах, если бы девочкин куратор (легковерный, легкомысленный, недальновидный тип, как и прочие хвалёные гимназийские маги) догадался встретить свою воспитанницу на пороге салона!.. Флюк был знаком с господином Стрепетовым довольно коротко и полагал, что шляпнице крупно повезло. Заглянув девочке в глаза, господин Стрепетов незамедлительно сжёг бы салон буйным пламенем, наплевав с высокой горки на последствия. Посетило такое желание и Флюка, но тут случилось два события сразу: девочка, одним прыжком перемахнув ступеньки, кинулась бежать — очень быстро, а Флюка ущипнул хозяйский вызов.

Хозяин был явно в духе: кратко, но сердечно изъяснил, что доверенный слуга свободен как минимум до вечера. Отбой, покой и благодать. Преисполнившись благодатью, доверенный слуга вдохнул всей пастью свежий утренний воздух, выпустил его сквозь ноздри и со всех лап рванул за девочкой, не потеряв более ни минуты. Не в службу, а в дружбу…

По дороге он убеждал себя, что девочке пока не нужен. Девочка, конечно же, спешила к своему хренову рыцарю, и уж как-нибудь они сумеют друг друга утешить без его, Флюковой, помощи. Он тысячекратно обвинил себя в глупости, но не отстал ни на шаг: что, если мальчишка очнулся раньше времени и уже ушёл? Что, если она усядется возле подъезда и примется плакать? Торчать рядом, подставить шёрстку под пальцы, послужить носовым платком — согласитесь, не так уж мало!

Но очень скоро он понял, что путь маленькой ведьмы лежит совсем не к мальчишке.

Маленькая ведьма бежала зигзагами. Она обогнула тридцать четвёртый квартал. Сделав огромный крюк, она миновала гимназию и оставила в стороне тринадцатиэтажку с аннулированным порталом на ледяное озеро. Она бежала без устали — и город бежал ей навстречу. Флюк не верил глазам: действительность вокруг ведьмы менялась с каждой минутой, и ни Флюк, ни его хозяин, ни сам город были в этом не повинны.

Маленькая ведьма не замечала перемен: не зрение вело её — отчаяние! И отчаяние это твёрдо знало, что делает. Ведьме нужно было попасть в школу свинок и кроликов. К Лёше Гаранину, к чёрной белке, к их злому учителю, в железный замок с тюльпаном на шпиле — сегодня! Сейчас! Что ж — отчаяние вполне могло справиться с такой нуждой.

Город расплывался, город таял, пропуская сквозь себя силуэты цепей и башен. Тротуары сливались под кроссовками ведьмы в покрытую настом тропу, невидимый ластик стирал прохожих, машины, деревья. Стеклянная столешница отрастила резные ножки, озеро вспучилось обломками льда — и когда рыжие лапки, поскользнувшись, разъехались в стороны, преследователь ведьмы опомнился.

Не заботясь более невозможностью происходящего, он взвился в воздух и всем весом обрушился ведьме на плечи.

Бам-с!

Падение вышло исключительно неудачным!

Коленки — в кровь! Ладони — в кровь! Щекой об асфальт (о смёрзшуюся землю на самом-то деле) — в кровь! Ну и джинсы, понятно, порвались. Но если, поднявши после падения голову, видишь перед собой знакомую морду, это же здорово? Верно?

Городские пейзажи стремительно возвращались на место.

— Флюк, — сказала Ольга.

— Мряф, — сказал тигр и лизнул ободранную щёку.

— Ой! — отдёрнулась Ольга. — Это ты? — спросила она и села. — Ты на меня прыгнул?

— Я тебе кричал, кричал! — возмущённо сказал тигр. — Летишь как сумасшедшая, ничего не слышишь! Еле догнал! Я ж не думал, что ты свалишься, мряф… Только не реви.

— Штаны порвала… — сказала Ольга, оглядывая коленки.

— Штаны!.. Починятся твои штаны! А если бы под машину?! Ты куда бежишь вообще?

— Просто бегу… Где ты тут машины видишь? — спросила Ольга, оглядывая окрестности. — Это же квартал какой-то. Сорок первый, что ли… — сказала она и лизнула ладонь.

— С вечера смылась, и нету, и нету! — возмущённо сказал тигр. — Давай я вылижу… Я что — куратора твоего должен на ноги подымать?! Вот как заметят, что тебя нету! Ты где вообще была?! Я уже искать пошёл — а ты тут бежишь… Аж пятки свистят!

— Сверкают… Мы в тридцать четвёртом ночевали. Не надо меня вылизывать!

— Проспали! — догадался Флюк.

— Ага, — сказала Ольга и, поднявшись, похромала на ближайшую лавочку. — Ты как Тигра в "Винни-Пухе"! — сказала она, морщась. — Он тоже наскакивал…

— Я такой, — гордо сказал Флюк. — Ты не усаживайся! Пошли домой, пока никто не хватился!

— А ещё никто не хватился? — рассеянно спросила Ольга. — Андрей, наверное, ищет… Да перестань ты, больно! У тебя язык шершавый…

— А где Андрей? Вы поругались, что ли? — догадался тигр. — Тоже мне мутабор! Помиритесь, мряф! Пошли!

— Мы не ругались, — сказала ведьма.

— Ольга, — сказал тигр, подлезая ближе. — Что случилось-то? Ольга!

— Ничего не случилось, — сказала она и прижала тигра к себе. — Всё наоборот хорошо.

— Не реви, — сказал Флюк. — Не реви, говорю!

— Я не реву, — сказала Ольга. — Щёку саднит…

— Я с тобой точно с ума сойду! Быстро всё рассказывай!

— Потом, — сказала Ольга. — Ты иди, ладно? Я пока тут посижу. Подожду…

— Андрея? — спросил тигр. — Он придёт?

— Нет, не он.

— А кто?

— Зорро в кожаном пальто! Что ты как маленький…

— Я, конечно, маленький, — сказал Флюк. — Я вот, мряф, сейчас пойду и позову твоего большого…

— Нет! — сказала ведьма и схватила его за холку. — Никого не надо звать! Я буду здесь сидеть и ждать — не Андрея, понимаешь? Но Андрея ты найди. Пожалуйста, Флюк, найди! Скажи ему, что со мной всё в порядке, только сюда его не приводи. Я буду урода этого ждать, пока он меня не заберёт, понимаешь?

— А он заберёт? — тихо спросил Флюк. — Когда?

— Не знаю, когда! Но я буду здесь сидеть, а ты никому не скажешь. Я не хочу в гимназию, потому что… Никуда я отсюда не пойду. Я второй раз не решусь, понимаешь?

— Я понимаю, — сказал Флюк, судорожно соображая. Не оставлять ни в коем случае — это точно… — Но ты же не можешь здесь сидеть всё время.

— Да, — согласилась ведьма. — Вечером точно искать начнут. Надо за город, что ли, выйти… Да! Там безопаснее.

— Это за городом безопаснее? — спросил Флюк. — Ты что — вообще?! — спросил он и решился окончательно.

— Я вообще, — согласилась ведьма. — Но тут меня быстро найдут. Олег Витальевич и за городом найдёт, но может, не сразу…

— Значит, так сделаем, — сказал Флюк, начиная работать. Семи смертям не бывать. — У меня есть одно место тайное. Там тебя никто не найдёт. Умоешься там и отдохнёшь хоть немножко. А потом придумаем, как быть. Вставай.

— Хорошее место? — спросила Ольга, послушно поднимаясь.

— Хорошее, — сказал Флюк. — На ограде гимназии видела домики? Там живут фонарщики…

Фонарщики зажигают фонари, а фонари охраняют гимназию. Но домики — это территория фонарщиков, и даже гимназийские маги не могут туда попасть. Зато маленький рыжий тигр может. Он давно подружился с фонарщиками, и потому они приютят его хозяйку — хоть на сколько.

Отвести глаза уставшей девочке было совсем нетрудно. Куда труднее оказалось незаметно дойти с ней до гимназии. И, только обустраивая на ходу домик, Флюк понял, насколько вымотался сам.

Фонарщики, которых на самом деле не было, спустили тигру и девочке удобную лесенку, которая была на самом деле. Тигр и девочка сильно уменьшились — тоже совершенно всерьёз — и забрались в маленький домик на ограде гимназии.

Внутри домика было очень уютно.

Флюк стал — фонарщик, надел красный колпачок и зажёг в домике мягкий розовый свет. Милый, славный фонарщик помог девочке умыться, а потом они пили чай с мёдом и пирожками. На стенках домика висели картинки, а на картинках были нарисованы фонари всех-всех городов. Потому что во всех городах есть фонари, так рассказывал девочке фонарщик. Их тёплый свет никогда не гаснет, он бережёт города от тёмного и злого, от зимнего холода и серых крыс. Рассказывая, фонарщик косился на картинки, которых он не придумывал, и покачивал головой от удивления. Девочка, конечно, этого не замечала.

— Я жил раньше в городе Антверпене, — сказал фонарщик и удивился ещё больше.

— Как славно, — сказала девочка, — я всегда хотела там побывать!

— Понятно, — сказал фонарщик.

— А можно пройти в эту картинку с Антверпеном? — спросила девочка.

— Можно, — сказал фонарщик, — только сначала тебе нужно выспаться, я вижу, что ты давно не спала.

— Только недолго, — сказала девочка, — ведь у меня есть любимый, мой пират, я хотела бы жить с ним в таком домике. В таком же славном домике с камином, и креслом-качалкой, и картинкой с Антверпеном…

— Я уже постелил тебе, — сказал фонарщик. — И, если хочешь, я повешу эту картинку над кроватью.

— Спасибо тебе, — сказала девочка, — а вечером ты проводишь меня в Антверпен, правда?

— До вечера ещё долго, — сказал фонарщик. — Пока ты будешь спать, я приведу твоего любимого, чтобы вы могли погулять там вместе. В Антверпене будет вечером тёплый дождик, я дам вам зонтик, сквозь который вы сможете видеть звёзды.

— Как славно, — сказала девочка, — я знаю, кто ты — Оле Лукойе, правда?

— О да, — сказал фонарщик, — ты догадалась!.. А теперь спи, я раскрою над тобой зонтик, ведь в Антверпене дождь, новорожденный дождь Норвегии…

— Антверпен в Голландии, — поправила девочка, — а в Норвегию хочет мой пират. Он станет там славным фонарщиком, а я буду разжигать для него камин и печь пирожки.

— Я сейчас разрыдаюсь, — сказал фонарщик, но девочка, по счастью, уже уснула.

Фонарщик же наколдовал себе телефон и дрожащими от страха пальцами набрал номер. В ответ на его сбивчивые слова телефонная трубка страшно разоралась, и грозилась, и едва не плевалась, а когда она закончила орать, фонарщик присел за столик, стащил колпачок и уткнулся в него, повторяя самому себе то, что сказал телефонной трубке. Что он не мог оставить девочку одну, потому что она абсолютно точно ушла бы к железному замку, потому что он видел стеклянную столешницу собственными глазами и не виноват, не виноват, не виноват!

Увести в сон наяву (не в морок, конечно, нет!), обставить фонарный домик — а что ещё он мог сделать на скорую руку и в пределах гимназии?! Увести, отвлечь, усыпить — и вызвать кого положено, и уйти самому.

Но уходить славный фонарщик боялся — всё равно боялся оставить её одну, и это было глупо. Он получше подоткнул девочкин плед и посмотрел на придуманную девочкой картинку. Никогда он про город Антверпен даже не слышал, но теперь хотел погулять там. И это тоже было чертовски, мряф, глупо…

3

Где-то неподалёку пекли пирожки. Пирожки были с яблоками и пахли вовсю; такие пирожки умела делать только мама.

"Я ела их за ужином", — вспомнила девочка и сладко вздохнула сквозь сон. Спать было очень уютно, только немножко мешали шаги в комнате и работающий телевизор. "Я уснула перед телевизором", — поняла девочка, но просыпаться было незачем. Мама подошла совсем близко и подняла её вместе с пледом, чтобы отнести в кроватку. Там, в кроватке, она разденет девочку, осторожно-осторожно, и сменит плед тёплым одеялом, быстро-быстро, и поцелует, бережно-бережно. А пирожками будет пахнуть всю ночь, пирожками и яблоками…

Только мама почему-то стояла на месте. И телевизор не выключила, поняла девочка сквозь сон. Наверное, хотела досмотреть какое-то кино…

Но кино было неинтересное: в телевизоре разговаривали раздражённым шёпотом двое взрослых дядек. Шипели друг на друга как змеи — ругались, наверное.

— …ваше слово? Вот я на руках его держу — ваше слово! И когда я перестану его держать — я возьму в руки то, что вам, поверьте, совсем не понравится!

— Оу! Шпагу — конечно! Вы мне что инкриминируете, Олег, — местонахождение госпожи Заворской? А кто вас сюда привёл, драгоценный вы мой злопыхатель? Поверьте и мне — имей я нынче к барышне планы, уж вашей ноги здесь и у окошка бы не стояло! Это в голову не приходит?!

— Не шпагу. К чему бы мне шпага! Бумагу — с письменным обоснованием вашего служебного несоответствия! И нога моя отправится в попечительскую коллегию — без задержек!

— Прекратите истерику, Олег! Это ваша, в конце концов, подопечная, а не моя! Вот хотел же обойтись, хотел ведь!.. И не узнали бы даже, это вы понимаете?! Я вас сюда позвал, чтобы лояльность свою доказать, понимаете вы или нет?! Бес меня дёрнул!..

— Лояльность?! Ках цирсшнейшрасс!.. Я нахожу госпожу Заворскую на ограде гимназии в обморочном состоянии…

— Какой обморок, что вы несёте?! Она спит!

— Нахожу в состоянии наведённого сна! Вместо фонаря — нахожу! Под заклинанием — нахожу!

— Кто находит-то? Кто находит? Вы находите? Придите же вы в себя, умоляю!

— Не надо. Не надо меня умолять. Ничего не надо — понимаете? С меня достаточно — по горло!

— Олег, да будьте же вы справедливы! Вы ведь из мухи грифона раздуваете! Скандал раздуваете! У вас что — труп кронпринца[35] на руках?

— Хар меня упаси! Какой там скандал! К чему скандал? Не будет никакого Сараева. Ничего не будет, кроме одного вакантного места. Или вашего — или моего.

— Вот так вот, да?

— Да, вот так вот.

— Тогда вот так. Соблаговолите, господин Стрепетов, поведать мне, из каких соображений я — я лично! — обнаруживаю вашу — лично вашу! — воспитанницу на ограде гимназии в состоянии наведённого сна и под серьёзным заклинанием. М-м? Что она здесь делает? Фонариком служит, как вы изволили заметить? Как вы, её куратор, допустили подобное? Вы меня вынуждаете поставить вопрос о вашем служебном соответствии на попечительской коллегии. И я даже бумаг писать не стану! У меня доказательство имеется. И благо ещё, что живое-здоровое! Давайте его сюда. Девочку дайте мне, любезнейший! Это я её нашёл. Сейчас факт воздействия зафиксируем, к такой-то матери, и — на коллегию!

— Рехнулись вы, что ли?!

— Это уж попечителям решать, кто из нас рехнулся!

— Вот что, сударь, давайте спокойно поговорим. Я погорячился — хватит вам?

— Ни в коем случае. Шпагу мне! Шпагу!..

— Разбудите…

— А вы у нас тихий-тихий!

Тут телевизор умолк. В комнате было слышно только дыхание — тяжёлое и громкое, а мама принялась покачивать девочку, но никуда не шла. Девочка пошевелилась и вздохнула опять, но всё-таки не проснулась. Не совсем.

— Я ведь просил вас, — сказал один из шептунов, убавив в голосе раздражение. — Ведь вы обещали.

— Олег! — сказал второй, тоже понизив тон. — Я вам клянусь — это не моих рук дело. Грешен, конечно, я же не спорю, но не теперь. Я вас, напротив, просить хотел… Хотел вас просить, чтобы вы особенное внимание на Заворскую обратили. Я уже тут ничего поделать не могу. Войдите вы в положение, вы же ей куратор, в конце-то концов.

— Так. Видимо, это я рехнулся. Я ей куратор, да. Продолжайте, прошу вас.

— Барышню сюда привели, потому что выхода другого не подвернулось. Она, чтоб вы знали…

— Кто? Кто привёл?

— Да это неважно… Она едва барьеры не взяла поутру — мои, Олег, барьеры. Мои! По вертикали рванула — можете вообразить? Это вот куда вы ходили тогда… так вы ж ломали! По порталу! — а портала уже и следа нет… И поле я свернул. Его дня четыре как нет, поля… Представляете, куда бы она вышла?

Дядьки замолчали опять — даже не дышали.

— Я, сударь, в это верить отказываюсь, — сказал, наконец, первый. Голос у него был какой-то знакомый.

— Я сам отказываюсь, — буркнул второй, и его голос девочка тоже где-то слышала.

— Доигрались, вашу хлябь. Цеш-ш-смей!..

— Последите за ней — я не знаю! Хоть сигналку нацепите, что ли!

— Тут меня и уволят…

— Да бросьте! Принципы на то и принципы, чтобы их обходить. Дайте мне неделю — ситуацию развести.

— И я вам должен верить… После всего вот этого — я вам должен верить? Луну с неба, лягушку в аспиранты — не желаете?

— Олег, Олег!.. Н-ну что вы, право… Видал я и жабунов на кафедрах… Ну, виноват. Ну, хотите — пеплом орошусь?.. Там у вас движение под пледом… Маленькие ушки не навострились, часом?

— Говорил, разбудите…

— Уносите уже её отсюда. Я тут сам приберу… А про сигналку я вам всерьёз советую.

— И думать не стану!

— Как знаете. Только не пришлось бы нам барышню извлекать из куда более неприятных мест.

— Отменная перспектива! Я за чужими псами совочком выносить не нанимался, благодарю покорно!

— Вот и поговорили. Ох, и язык у вас, дружище! Нарвётесь вы когда-нибудь, ох, и нарвётесь…

— Фонарь разжечь не забудьте!

Мама повернулась, слишком резко, слишком быстро, и девочка проснулась, но узнать голоса всё-таки опоздала: телевизор выключился. Мама положила девочку в кроватку, содрала с неё плед, вытряхнула из куртки, стащила обувь — совсем не ласково и не бережно! Девочка насторожилась и приоткрыла один глаз.

Ничего себе — мама!..

Нет, комната, конечно, знакомая. Тахта вместо кроватки. Ковёр над тахтой, а к ковру прикноплен плакат, на изготовление которого ушла куча времени и акварели: "Per aspera ad astra"[36]. И кресло, изодранное на спинке тигриными когтями, и заваленный учебниками стол… Ну? Ну?! Ай, браво, сударыня! Вы угадали! Возьмите с полки пирожок! Только на мамину кулинарию рассчитывать никак не приходится.

Все пути ведут в гимназию.

В последней надежде Ольга зажмурилась и распахнула сразу оба глаза, но ничего не изменилось. "Оно и понятно, — подумала ведьма. — От дорогого куратора не спрятаться, не скрыться. Озеро там ледяное или фонарный домик — без разницы, белкой буду! А уж если буду белкой — так тем более… И это должно радовать, верно? Реально — не куратор, а фея-крёстная. Фей, точнее…"

Крёстный фей был тут как тут: стоял у тахты, держа в руках Ольгины запыленные кроссовки.

— Доброе утро, господин учитель!

— День! — сообщил Олег Витальевич и швырнул кроссовки на пол. — Испортить мне утро вам на сей раз не удалось.

— Извините, господин учитель!

— Ветерок, Заворская! Я безмерно счастлив, что вы уже проснулись. Снимайте джинсы.

— Я ещё не проснулась, — поспешно сказала Ольга. — Может быть, отложим до вечера? Я переоденусь, и вообще…

— Не прекословьте мне, сударыня! Хотите, отвернусь?

— Я не об этом!

— А о чём?! Тьфу ты!.. Я не собираюсь вас наказывать! Посмотрите на себя — вы в кровь ободраны! Падали, что ли?

— Споткнулась… — с облегчением пояснила Ольга. — Олег Витальевич, а как вы меня нашли?

— Работа у меня такая! — злобно ответствовал куратор. — Вы бы лучше спросили — где!

— А где?

— Я вам что велел делать?

— Отвернитесь, пожалуйста! Врача надо иметь в гимназии!

— Можете считать, что я и есть — по совместительству!

"Ну да, такой многофункциональный фей… Только вот обратите внимание — я ничегошеньки сегодня не просила! Ни лечить, ни спасать! Сидел бы он и вправду в телевизоре — так бы славно!.. А с кем, кстати, он в том телевизоре ругался? И о чём? Нет, не вспомнить…"

Ольга показала спине фея язык, стянула штаны и прикрылась пледом.

— Всё!

— Душевно же вы споткнулись, сударыня!

Запахло полынью, и ведьма откинулась на подушку. "Всё-таки здорово, что у меня не Демуров в кураторах! — подумала она. — С Демуровым не покапризничаешь — куда там! Стал бы он отворачиваться и советы про врачей выслушивать, ждите…"

— Ой, холодно же! — сказала она, капризничая, и дёрнула ногой. — Я ещё ладони ободрала и на щеке…

— Вижу…

— Ой-ёй-ёй!..

— Это ещё не "ой"… "Ой" будет вечером…

— За что — вечером?!

— Конечно же, не за что! — рявкнул куратор. — Вы примерная, прилежная гимназистка, впору ставить вас в пример сокурсникам! Одевайтесь!

— Ну отвернитесь…

— Я ухожу, Заворская. Оставляю вас наедине с вашими проблемами — сказать, какими?

— Скажите, пожалуйста, — насторожилась Ольга и изобразила на лице почтительное внимание.

— Учебными, госпожа моя двоечница! На вашем месте я посвятил бы сегодняшний день урокам, а не бегал по городу, никому не сказавшись, и не разыскивал бы камней на свою голову!

"Не знает, — поняла ведьма и возликовала. — Не знает, что я дома не ночевала!"

— Я очень рано побежала по городу, жалко было вас будить, — смиренно сказала она. — Я прямо сейчас буду заниматься, Олег Витальевич, переоденусь только…

— Безумно любопытно, сударыня, чем вы руководствуетесь, заботясь о моём благополучии? Я вам попозже постараюсь доступно объяснить, что будить меня нужно — даже если и очень рано!

Была бы в комнате дверь — хлопнул бы дверью, но двери не было. Ведьма скорчила куратору вслед рожицу и с тоскою обратила взор на письменный стол. Как ни крути, злобный фей кругом прав: особенно насчёт уроков. Вылетать из гимназии за неуспеваемость не с руки — а уж теперь, когда весь расчёт на преподов!.. Конечно, враг мог объявиться сегодня. А мог и завтра — или через неделю. Так, быстро переодеться, убрать на столе, разложить учебники и грызть гранит науки. Алгебру прежде всего, потом историю, потом… Только вот сидеть не на чем — стул-то в кустиках!

Чертыхаясь, Ольга придвинула к столу кресло. Кресло было низкое, пришлось укладывать на кресло подушку. По истории два параграфа висит… Нет, уже три… И геометрия ещё, провались она пропадом! Как всё запущено! Но до ночи надо сделать. Ночью она будет занята совсем другим, если Андрей…

"Андрей", — написала ведьма на листочке.

"Мы сделали ночь, так он сказал, мы сделали ночь, а я ушла, я ушла — я сбежала… Парадокс, мой хороший: я ушла, чтобы быть с тобой."

"Парадокс", — написала ведьма и обвела написанное рамкой.

Рамка — тире — определение понятия: "парадокс — противоречие, которое возникает в формальной логике при сохранении логической правильности хода рассуждений"…

"Я ушла, ты остался: чтобы проснуться без меня. Строить ход моих рассуждений. Каменеть от ужаса. Допивать шампанское. Бить кулаком в стенку — а может, в окно. Комкать записку. Вспоминать шоколад — шоколад в моих пальцах…"

"Я ломал стекло, как шоколад в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе…"[37]

"Шоколад в руке", — написала ведьма, но это было неправдой.

"Шоколад мы съели — на брудершафт… Мы сделали ночь — на брудершафт. Я успела! Я летела… я так летела!.."

Внутри вспыхнуло — горячее, сладкое, невыносимое… Без чернил и усилий листок обратился постелью, день обратился ночью, и она зажмурилась, взлетая снова, влетая в свой брудершафт — навстречу урагану, полоумному урагану, творившему несусветное, шептавшему несвязное, ещё не обретшее смысла: "Девочка моя, солнце моё, ты разрываешь мне сердце, сударыня…"

–..сударыня!

Шёпот… Голос… Другой голос, и он разрывает крылья…

–..прервать ваши размышления! Идёмте-ка со мной.

Крылья съёжились и опали. С огромным усилием вернувшись на грешную землю, ведьма опомнилась, обернулась… Обомлела!..

Лицо разорвавшего крылья было поистине ужасно! Именно с таким лицом топчут ромашки на высоких холмах, накалывают на булавки бабочек и тычут ржавыми иглами в воздушные шары. А также пьют кровь из невинных жертв — здесь и сейчас.

— Вы меня слышите или нет, Заворская?!

— А что случилось, Олег Витальевич? — робко спросила ведьма, вылезая из кресла. — Я в домашнем, вообще-то…

— Ветерок!

Стул, точно, стоял в кустиках. Никуда не делся, никому не пригодился. Мягкий, крутящийся, с широкими подлокотниками, стул прямо-таки вопил, что ему, прекрасному, здесь не место. Место ему было — в комнате школьника, примерного и прилежного, использующего стул только и единственно по назначению.

— Ваш? — спросил Олег Витальевич.

— Может быть… — неопределённо сказала Ольга. — Мой куда-то делся…

— Прекратите лгать! Что он здесь делает?

— Ну… Я его… — Ведьма вздохнула. — Я, в общем, спускаюсь на нём иногда…

— Каким же это манером, позвольте осведомиться?

"Всё, абзац. Как я у мадам окно разбила, помните, господин учитель? Уж наверное не забыли!"

— Я просто заклинание читаю… Ничего особенного…

— Прошу, — сказал куратор, указывая на стул. — Хотелось бы убедиться.

"Если у меня заберут Флюка — я просто умру, — подумала ведьма. — Без посторонней помощи, умру — и всё. Шарик лопнул…"

— Я при вас не могу, — сказала она. — У меня не получится. Вы же ругаться будете! Я сама его сочинила, заклинание, а оно почему-то работает. Но при вас у меня не выйдет! Олег Витальевич, я же потому и здесь, что у меня способности!

— Конечно-конечно, — согласился куратор. — Вот и продемонстрируйте. Если взлетите самостоятельно, слова больше по этому поводу не скажу, обещаю вам. Если же нет, не обессудьте. Тогда мы будем разговаривать совершенно иначе. Прошу.

Ведьма уселась на стул и с отчаянием уставилась на кусты. "Пушистый мой, полосатый, где ты?! Случиться бы тебе неподалёку!"

— Стульчик, стульчик! Не робей! Вниз… Вверх неси меня скорей!

Стул, понятно, и шевельнуться не подумал. Наверное, оно и к лучшему, сообразила ведьма, ведь появись пушистый-полосатый поблизости, Олег Витальевич его учует! Она покосилась на куратора и громко продекламировала:

— Ты помчись как лепесток через запад на восток! Через север, через юг! Никакой не сделав круг!

У Олега Витальевича дрогнули губы, и он отвёл от воспитанницы взгляд. Подумаешь! Стишок как стишок, ничего смешного…

— Через семь морей и гор! Я хозяйка, а не вор! Словно Сивка, словно Бурка, словно Вещая Каурка, поднимайся и лети! Я считаю до пяти!

На этих словах лицо куратора окончательно утратило сходство с вампирским и приобрело на редкость глупое выражение. Удивлённая такой переменой, ведьма даже не сразу сообразила, что происходит. Впрочем, Олег Витальевич справился с собой в мгновение ока и поймал взлетевший стул за подлокотник.

— Поздравляю, Заворская, — утомлённо сказал он. — Способности ваши выше всех похвал.

— Да, — неуверенно согласилась ведьма. — Можно, я теперь спрыгну?

Куратор снял её со стула и поставил перед собой. Стул повисел-повисел и плавно двинулся дальше — вверх и вбок, огибая общагу. "Устал, бедняжка, от экспериментов, домой захотел… — подумала Ольга. — А уж господин учитель до чего устал, наверное, — от меня гениальной…"

Господин учитель, задрав голову, провожал стул печальным взглядом.

— Решётку, что ли, на окно поставить… — пробормотал он задумчиво.

— Я больше не буду, — сказала ведьма. — Олег Витальевич…

— Что, сударыня?

— А почему их нет? Решёток?

— Принцип свободы личности, Оля, ограничений не приемлет, — сказал куратор. — Такая вот беда…

— Зато вам бы легче было, — великодушно указала ведьма.

— Это вряд ли, — усмехнулся Олег Витальевич. — Сидели бы вы, к примеру, за той решёткой, развивали свои таланты не по дням, а по часам, пытаясь прутья выломать… А я, вместо того, чтобы химией с вами заниматься, нейтрализовывал бы последствия ваших неумелых попыток. Неописуемые, поверьте, бывают последствия!

— Но вы же и так…

— Вот и мне сдаётся, что я и так… — сказал Олег Витальевич. — Вы идите, сударыня. Идите заниматься. Стул у вас есть теперь…

Ведьма сделала маленький шажок и остановилась. Было ясно, что ни ругаться, ни морали читать куратор сейчас не в силах: удобнейший момент для беседы! Отвлечь любимого учителя от печалей, задать между делом важный вопрос…

— Олег Витальевич… А вы были в Антверпене?

— Нет. В Антверпене не был.

— А в Норвегии?

— Проездом…

— Говорят, там очень много гномов — и в Антверпене тоже, правда?

— Полным-полно, сударыня, и все — в красных колпачках.

— Вы всегда смеётесь, а я ведь не просто так спрашиваю! Олег Витальевич, а скажите, здесь есть гномы? Вот фонарщики — они же гномы? Те, что у нас на ограде живут?

— Кто живёт?!

— Фонарщики! Ну, в домиках с фонарями…

— Ах, в домиках! — сказал куратор, округлив глаза. — Видите ли, Ольга Сергеевна, ваш покорный слуга — всего лишь скромный преподаватель, а мир так велик!.. Может быть, и живут — в домиках… Отчего бы и нет… Но мне об этом ничего не известно.

— Они очень славные, — поделилась ведьма. — И тоже в красных колпачках. Жалко, что вы не знаете.

— Я с вами с ума сойду, Заворская, — сказал куратор. — Вот это мне известно в точности.

— Все так говорят, — вздохнула Ольга. — Я уже загоржусь скоро…

Шутки шутками, но для гордости имелся и настоящий повод — ещё какой! Вернувшись к себе и обнаружив стул на законном месте, ведьма немедленно занялась экспериментами. Стул почти не артачился: поднимался и опускался где-то на половине заклинашки. С креслом оказалось труднее — подлетело всего-то на полметра, а опускаться не пожелало вовсе. Тяжелое, наверное, решила ведьма, но если практиковаться… Она влезла в зависшее кресло с учебником истории и принялась пересматривать свои планы. Если уж она такое умеет, можно, если что, и без преподов обойтись! В железном замке, надо думать, и окна есть, и стулья найдутся. Подхватим кролика за белы ушки — и good bye, my love, good bye! Нам не страшен серый волк!

А кто-то тем временем повторял утренние ведьмины манёвры, кидая в окно камешки. Створки были распахнуты настежь, и камешки беззвучно тонули в ковровом ворсе. Только шестой или седьмой попал, наконец, ведьме в плечо.

Андрей!

Но нет — Андрея под окном не было.

У фонтана стоял Никита Делик.

***

Страшно сказать, в какие места приводит нас порою нужда в информации! А уж совать свой нос в замочную скважину этой спальни — немалый риск! Самоубийственный! Потише, господа, что ж вы как слоны… Ещё тише!..

— Да подожди же, право! Я серьёзно спрашиваю!

— Да-а, дорогая…

— Фарид!

— Да, дорогая.

— Я спросила.

— Да-да. Ты спросила о шайской ванили, и мы должны обсудить твой вопрос всерьёз и сию секунду… Сдаюсь, Кора, сдаюсь! Но что за дикие мысли посещают тебя среди ночи!

— Ничего обсуждать мы не станем. Скажи мне — да или нет?

— Отчего же — "нет"? Что может быть приятнее для потерявшего голову мужчины, чем исполнить каприз любимой! Особенно в данный конкретный момент… Я говорю "да". Сколько тебе нужно? Фунт? Десять? И, может быть, всё-таки утром? Безусловно, если эта экзотика требуется немедленно, я готов! Ты довольна?

— М-м… Я не настолько жестока… Меня устроит вечер. Уже понедельник… Скажем, каждый вечер понедельника. Три четверти фунта. Обещаешь? Нет-нет — сначала обещай!

— Хар-шмейс — вот сумасшедшая ведьма!.. Я обещаю! Я клянусь! Три четверти фунта шайской ванили вечером понедельника — сегодняшнего и во веки веков!

— Благодарю, любовь моя. Теперь слушай дальше.

— Кора…

— Помолчи. Praemonitus praemunitus[38], Фарид. Дело в том, что после нашей беседы я потеряю своего поставщика.

— И вооружаешься… Понимаю…

— Стало быть, в пятницу я получила последнюю партию ванили…

— Мизерную, надо полагать…

— Убери руки и не перебивай меня!

Мужчина повиновался, а когда женщина закончила говорить, прижал её к подушкам и задумчиво спросил:

— Позволь полюбопытствовать, дорогая… Если бы я не имел возможности добыть тебе шайской ванили, ты что же — оставила бы меня в неведении?

— Разумеется, — уверила его женщина. — Какие дикие мысли приходят тебе среди ночи!

Глава 8 (Андрей)

В снегу и печали

(неминуемых, когда герою навязывают услуги поганого некроманта, ноябрь теряет статус тюремщика, а болельщики рукоплещут неправедным судьям)

Посылать детишек в Хогвартс всегда было дело рискованное, так?

Запираешь в одном месте сотни колдунов-недоростков, так уж жди всяких

несчастных случаев. Да только когда их поубивать норовят, это совсем другая история.

Дж. К. Ролинг. "Гарри Поттер и Принц-полукровка"

Блокнот: пятнадцатое ноября, понедельник, около часа ночи

"…что пушистый Лёхин посланец на ученика, увы, не тянет. Слуга — он и в Африке слуга: почтительный и вышколенный аж на уровне рефлексов. А учителя через слово хозяином называть — это вам как?.. Редкостная сука, однако, наш старый знакомец — куда там гимназийским иезуитам!

Впрочем, если учесть, что он им коллега — пусть и бывший…

Ну, мы, джедаи, тоже не пальцем деланы.

"Есть ли у вас план, мистер Фикс?"

Имеется, судари мои! Ещё как имеется!.. Вот ведь вышла таки польза от наших частных уроков! Ну, и химику спасибо — за паршивый шмон!.. Осталась у меня одна штучка — и весьма полезная. А уж в родном-то квартале ей вообще цены не будет!

Кстати, в родной квартал мне следует просто бегом бежать. Дела у меня там накопились… И не поминайте, господа, про ковбоя Джона! Ковбой джедаю не чета. Внутренним голосом джедая глаголет Сила!

Сон этот, опять же. Ценный сон, знаковый. Сказал бы — вещий, да сглазить боюсь. Вот сбегаю к родным пенатам — и глянем…

Но побегу я во вторник. Сегодня праправнук Оби Ван Кеноби никуда не побежит. Будет он учиться до ночи и трахаться до утра, а прочие… действующие лица… как-нибудь обождут.

Завтра, завтра, не сегодня, так лентяи говорят… Свинство, конечно, но ведь и не я один тут свинья. Хорош и змей мой: вызвать сюда маленькую девчонку для спасения собственной шкуры — куда как благородно! И господа маги хороши: уж им-то бывшего коллегу отследить и меры принять — как два пальца об асфальт! А может, и не два. Может, и все четыре. Но, сдаётся мне, они просто происходящего всерьёз не принимают — что странно. Что возвращает нас к гнусным подозрениям об откорме овец — и тогда уж впору в петлю лезть. Дяденька Шевалье, по крайней мере, со своими хомячками честен…

Да провались оно всё — не хочу я об этом думать! Могу я хоть день об этом не думать?!

Вот день — могу. Если верить Флюку (а я верю Флюку) — господ магов беспредел уже достал: перекрыли они все каналы, порталы и чего там у них ещё… Стало быть, барышне моей в ближайшем будущем уйти к шайтану в зубы попросту не удастся. По крайней мере, самостоятельно — и на том спасибо!

Законы жанра гласят, что с принцессами в конечном итоге всё должно быть в полном порядке… в полном порядке.

Какое-никакое, а утешение. Без утешений мне сейчас никуда. До зарезу нужны. Как вода в пустыне. И пиво с бодуна. Неплохо бы и змеюка моего незабвенного утешить: флаги, мол, подняты, доспехи надраены, курки взведены… слово за слово, белкой по столу…

Милейший анекдот, господа, — не английский, но по поводу:

"Едет ковбой Джон мимо дерева, а внутренний голос ему и говорит:

— Стой! Под этим деревом клад! Копай, лопух! Богатым станешь…

Ковбой копает — в натуре, клад!

Внутренний голос:

— Ни хрена себе!!!"

Вот любопытно: друг мой лепший тоже к внутреннему голосу прислушивался, когда в ученики определялся?.. Не дослушаться бы и мне до пушистой шкурки…

И ещё любопытно: отчего это сказочка наша под завязку набита всяческой фауной? Кролики, белки, тигры… слоны! А также лошади — белого цвета и женского рода. Зоопарк, быть мне белкой! Белкой, белочкой, хомячком, а лучше бы — крокодильчиком, хотя крокодилы в том железном замке навряд ли водятся. Из соображений безопасности. Опять же не смешно. То ли дело — кролик! Глазки пуговками, хвостик шариком, обхохочешься…

ДЕ-Е-ЕРЬМО-О-О!!!!!!!!!

Ничего, ваше величество. Уж в гимназии тебя от хвостика быстро избавят. Мы ещё будем вместе физику зубрить. Я, ты и звезда наша — каков анекдотец, а?.."

1

Сон, сплетённый на замену мороку, оказался столь глубок, что записку любимой джедай прочитал только в полдень — а значит, поиски барышни были бессмысленны по определению. В отличие от джедая, барышня знала, куда и когда ей нужно явиться. В то же время и в то же место, по слову пушистого подмастерья. О времени можно было только гадать, и Андрей был уверен, что уже опоздал, — но вот место… Попытка не пытка! И он отправился в шляпный салон

С кем джедай имеет дело на сей раз, стало ясно уже на пороге. Впрочем, дальше порога его и не пустили. Тот, кто скрывался под личиной госпожи ведьмы во время частных уроков колдовства, сделал бы честь любому театру: сыгранный им образ совпадал с прототипом до мелочей. Но в мелочах же и отличался — настоящая госпожа Элис послала Андрея гораздо дальше Серой Зоны и в самых непарламентских выражениях. Уповая, что она послала по тому же адресу и барышню, Андрей кинулся на площадь Ленина — к упомянутой Ольгой тринадцатиэтажке.

Лифт работал безотказно: послушно возил джедая по этажам и никакой магической сущности проявлять не желал. Джедай не сдавался около получаса. Давил на кнопки, простукивал стенки, отчаянно матерился и даже нарисовал острием неактивированного меча вторую дверь, следуя примеру принца Корвина и Эдди Дина. Бесполезно!

Потеряв надежду, Андрей покинул лифт и уселся на лавочку у подъезда. Больше идти было некуда; подкуривая одну сигарету от другой, он обдумал плюсы и минусы обращения к преподам. Плюсы были жирными и чрезвычайно утешительными, но первый же положенный на чашу весов минус спровоцировал жесточайший приступ депрессии. "Предположим, что барышня изложила в записке правду — чистую правду и ничего, кроме правды, — рассуждал он. — Тогда у нас выходит так: я, значит, — к преподам, преподы — к бывшему коллеге, а тот, сволочь, — бегом следы заметать. Нет тела — нет дела. Двух тел, точнее…"

Оценив минус, Андрей подошёл к грани истерики, но тут около лавочки появился Флюк.

Флюку джедай был теперь обязан по гроб жизни. Лапки мыть и воду пить — ныне и во веки веков. Флюк был добрый вестник, рыжий в полоску ангел и благодать во плоти, а впридачу к этому — обладатель недюжинного ума и глубоких познаний в области психологии, сумевший вернуть джедая к жизни одной короткой фразой — сообщив, что Ольга в гимназии. Всё, сказанное тигром далее, значения уже не имело. Андрей откинулся на спинку лавочки и по лавочке растёкся, издавая нечленораздельные благодарные возгласы. Достучаться до него тигру удалось с большим трудом.

— Ольга в гимназии, — втолковывал рыжий. — Она была в одном тайном месте, безопасном, как кабинет вашего директора, но там её нашёл куратор. Нашёл и отнёс в гимназию, прямо на руках. Я, мряф, лично за этим наблюдал! И постели ваши прибрал, так что никто не в курсе, где вы ночевали! Но опять свалить из гимназии она может в любой момент. Не проблема.

— Если б я был её куратором!.. — простонал Андрей. — Бронированная камера — и ключ утопить!..

— Не станут ваши преподы этого делать, — сказал Флюк. — Поди ты запри дурака необученного — он тебе такого натворит! Не оберёшься! Да на вас оскалиться не по делу себе дороже — сработает как катализатор, врубаешься?

— Чушь собачья, — огрызнулся Андрей, лелеявший мечту о камере бережней, чем последний заныканный сухарик.

— Нет, — сказал Флюк, — это не чушь. Это принцип свободы личности. Вы же тут все — латентные маги, и все — козявки сопливые! Сила есть, ума — с фонарями не отыщешь! Не игрушки! А пока вы думаете, что сами себе хозяева, ваши способности мирно дрыхнут себе… Тонкий такой мутабор, понял?

— Хрен с ним, с мутабором! — сказал Андрей. — Лучше скажи, с чего ты взял, что Ольга уйдёт опять? Она ведь сегодня не сумела…

— Не сумела, — согласился Флюк, — зато договорилась. Это теперь вопрос времени, и зависит он отнюдь не от Ольги. Так что, рыцарь ты хренов, надо дежурства поделить. И глаз с неё не спускать!

Андрей был согласен глаз не спускать. Он был вообще на всё согласен. Даже самочувствие Белого Кролика на тот момент не волновало его ни капельки, хотя Флюк попытался утешить и тут, предположив, что кроличье дело образуется как-нибудь само собой.

— По законам жанра, — подтвердил джедай, и они принялись составлять график охраны барышни на текущий день.

Время до ночи досталось Андрею, потому что Флюк должен был бежать по делам и уже опаздывал. Андрей, вздыхая, покивал. Рыжий выглядел измотанным донельзя — видно, устройство безопасного места для хозяйки встало ему недёшево. Спать завалится, к гадалке не ходи. Говорить это вслух джедай не стал, но рассыпался перед тигром в благодарностях. И на предельной скорости рванул в гимназию.

Барышню он нашёл в своём рокарии.

Барышня учила геометрию в компании Никиты Делика. Зрелище трогало до слёз: прилежные школьники, не желая упускать последние тёплые денёчки, сидели на травке, уткнувшись носами в учебник. Ольга догрызала карандаш и выглядела очень довольной, Никита, вооружённый циркулем, оформлял на листочке решение задачи. На камне были разложены бутерброды, и стоял графин с соком. "Мне снилась осень в полусвете стёкол, друзья и ты в их шутовской гурьбе, и, как с небес добывший крови сокол, спускалось сердце на руку к тебе…"[39]

Андрей налил себе сока, выбрал самый большой бутерброд и поинтересовался успехами. Такое поведение стоило ему немалых трудов. Отчаянно хотелось вышвырнуть Никитоса из рокария, схватить прилежную школьницу в охапку, осыпать ругательствами и поцелуями, а потом завалить на травку, даже и не тратя времени на раздевание… Хотя — корсет уж точно лишний, да и количество юбок… Он одёрнул себя и вслушался в глас народа. Народ оказался прав, решив, что одна голова — хорошо, а две просто прекрасно, и взял новую теорему на абордаж в течение часа. Вглядевшись в листочек, Андрей потребовал объяснений. Ему объяснили, в два голоса и с великим энтузиазмом. В голосах отчётливо слышалась уместная гордость.

— Ай, молодцы! — похвалил Андрей — Кто бы мне ещё предыдущий параграф растолковал!

— Я могу, — скромно предложил Никита.

— А я не могу, — сказала барышня, — у меня история висит.

— Историю тоже не помешало бы, — сказал Андрей.

— Я тогда за учебником сбегаю, — сказал Никитос.

— И за пирожными, если не трудно, — сказала барышня, и Никитос убежал, а барышня захлопнула книжку и твёрдо посмотрела Андрею в глаза. — Прости меня, пожалуйста, — сказала она.

— Ночью, — сказал Андрей, напрочь забыв о дежурстве и Флюке. — Я прощу тебя ночью, ладно?

— Ладно, — сказала барышня и разулыбалась так, что он всё-таки схватил её, а потом, позже, они услышали треск кустов, и в рокарий пролез Никита, нагруженный здоровущим свёртком и стопкой учебников. Барышня вырвалась, а Никита залился краской.

— Ребята, — жалобно сказал он, — я вам, конечно, мешаю, но, может, позанимаемся хоть немного? Ведь вас исключат! Ну нельзя же так!

— Историю принёс? — спросила барышня.

— Я и физику с алгеброй принёс, — буркнул Никита.

— Отлично, — вздохнул Андрей, — только можно я поем сначала?

— Тут мясо в горшочках, — сказал Никита, распаковывая свёрток.

— А пирожные? — с негодованием спросила барышня. — Пирожные там есть?!

Никитос был прав: тянуть с учёбой возможным не представлялось. Исключить, может, и не исключат — пока! — но вот быть персонажем картины "Опять двойка" Андрею порядком надоело. Тем более что маму, сестричку и собачку с картины успешно заменял господин Демуров. Особенно собачку — бойцовскую такую, оскалившую большие ядовитые зубы…

Они учились до самого вечера и разошлись с чувством выполненного долга.

— Ложись-ка ты спать сейчас, — сказал Андрей, проводив барышню до интерната.

— Да уж придётся. Что-то я совсем…

— Я подойду ровно в час. Проснёшься?

— Флюк разбудит, — сказала Ольга, и они расстались, так ни о чём и не поговорив.

В половине первого ночи к Андрею прилетел на сосновой ветке рыжий тигр. Излучая самодовольство, тигр сообщил, что дежурство принял. Барышня спит и будет спать до самого утра, даже если поливать её холодной водичкой.

— Вот и славно, — вздохнул Андрей, — только знаешь что, давай завтра ночью я буду дежурить — часов до пяти. А потом уж ты — договорились, рыжий?

— А ты похотливый, — заметил Флюк.

— Грешен, — сказал Андрей, — но твоя хозяйка не возражает.

— Утром будет снег, — сказал Флюк, — пойду, одеяло ей подоткну.

— Какой там снег, — возразил Андрей, страшно завидуя тигру.

— Белый и холодный, — съязвил Флюк

И ведь не обманул, синоптик хвостатый!

* * *

Снег, запертый в ноябре (где-то между средой и субботой) решился на побег в понедельник, ещё до начала занятий.

Он падал крупными хлопьями, неспешно и со вкусом. Он укутал белыми шубами роскошную флору гимназийского сада. Он запорошил мраморный цилиндр великого сказочника, он вился вокруг его чернильницы, но проникнуть в неё не мог — на чернильнице прочно и недвижимо сидел здоровенный ворон.

Ворон, видно, работал у чернильницы зонтиком. Обязанности его были несложны, и ворон, склонивши голову набок, неодобрительно посматривал вниз. Там, внизу, прятались за деревьями у входа в столовую гадкие и невоспитанные, но очень прилично одетые мальчишки. Мальчишки кидались снежками в спешащих на завтрак юных барышень. Барышни, имевшие понятие о хороших манерах, делали вид, что не замечают обстрела. Затянутыми в перчатки ручками они небрежно стряхивали следы безобразия, кутались в меховые воротники и тонко улыбались: в точности как сделала бы это на их месте великолепная мадам Окстри. Сама мадам, сопровождаемая в столовую грозным математиком, избежала снежных ранений, а вот с фрау Бэрр пущенный меткою рукой снежок сбил шляпку.

— Кр-риминал! — каркнул с чернильницы ворон. — Др-рать кр-рамольника!

Водрузив шляпку на место, фрау покосилась на советчика, и ворон, переступив с лапы на лапу, сдал позиции.

— Ак-кур-ратно др-рать! — предложил он тоном ниже. — Кр-рапивой…

Фрау фыркнула, осмотрелась и, безошибочно определив дерево, за которым стоял "кр-рамольник", едва заметно повела бровью. Дерево послушно встряхнулось, в секунду обрушив на крамольника снежную лавину.

— Сугр-роб! — оценил ворон. — Кр-расота!

— Доброе утро, Виктор, — величественно сказала фрау, минуя сугроб.

— С первым снегом, фрау Бэрр! — ответствовал сугроб, изображая низкий поклон.

Шедшие сзади барышни, утерявши от восторга сходство с идеалом, радостно хихикали.

Ах, как хороши они были! Как изящны! Стремительны в движеньях! А эти губки, эти носики, прячущиеся в мехах! Эти ножки в узких ботиках, мелькающие под юбками! Но чудесней всех та, откинувшая капюшон зелёной накидки, та, что лепит снежок, оглядываясь по сторонам в поисках цели! Кого удостоит она вниманьем, кого отметит — но, несомненно, лучшего…

Андрей, уже успевший позавтракать, наблюдал снежную идиллию из окна учебного корпуса. Идиллия навевала мысли исключительно приятные и поэтичные: "Милая девочка, звезда моих ночей, я любуюсь тобою сверху, сквозь прозрачное оконное стекло, я знаю — ты ищешь меня, и, переполненный счастьем…"

Милая девочка размахнулась от всей души, и Андрей едва не свернул шею, пытаясь разглядеть избранного. Не удалось: поганый обзор из этого окна! Расплющив нос об стекло и сам того не замечая, он проводил любимую взглядом, сколь смог, и расстроился: "Чего я, спрашивается, на улице её не ждал? Так ведь страшно подумать, судари мои, — а ежели не сдержусь?! А ежели подхвачу на руки при всём честном гимназийском народе? А ежели целовать начну прилюдно?! Нам, школярам, невместно…"

Мимо каменного Андерсена проплыл последний девчоночий портфельчик, самостоятельно догоняющий владелицу, и Андрей, подхвативши свой кейс, торопливо покинул пост наблюдения. Кейс был тяжёленький, и Андрей расстроился вторично: вот за что барышням такое счастье — сумок не таскать? С нарядами не сочетаются? Натуральная дискриминация по половому признаку!

Ущемлённый в правах, он лёг животом на перила лестницы и поехал вниз вместе с кейсом. Кайф оказался потрясающий: тот же самый, что в школе, а значит, действительно стоящий! Перила, правда, широковаты, и жаль, что мраморные. На деревянных скольжение лучше — на деревянных, узких, изрезанных перочинными ножиками…

На середине пролёта кайф был безжалостно прерван — твёрдою мужскою рукой.

— Дозволено ли мне будет полюбопытствовать, господин Карцев, сколько вам лет от роду? — спросил сэр Шелтон, продолжая удерживать его за плечо.

— В мае пятнадцать исполнилось, господин учитель, — печально ответил Андрей, не солгав ни на грош. Мало ли — в каком мае! Может, и в этом, поди теперь разбери…

— Невероятно, — сухо сообщил историк и отправился дальше.

Дальше по лестнице Андрей спускался ножками, несколько поумерив эмоции. Он полностью разделял сомнения историка и был бы не прочь с кем-нибудь проконсультироваться по поводу своего возраста. Желательно с врачом-психиатром. Может, это подсознание к подростковому телу адаптируется? Недурная мысль, но обсудить её, увы, не с кем. Как и остальные насущные проблемы. "Вот змея моего выдерну, — подумал Андрей, — тогда уж всё обсудим. И возраст, и магию, и чувства мои неземные, и день завтрашний, и день вчерашний…"

К обеду от снега и следа не осталось — растаял. Только вяз, живущий перед окном кабинета математики, не пожелал расстаться со снежною шубой. Вяз был — словно из новогодней сказки, и ворон перебрался с каменной чернильницы на его ветки, а сразу после уроков к ворону присоединился Санька Горленко. Сидя рядышком на уровне четвёртого этажа, ворон с орнитологом клевали печенье и вели неспешную беседу, игнорируя скопившихся под вязом преподавателей.

— Сил моих нет, — пожаловался латинист господину директору.

— Но ведь уже не стая, сударь, — утешил директор, пыхая трубкой. — По мне, так прогресс налицо…

— Александр! — воззвал господин Крессир. — Слезайте немедленно, горе моё!

— Одну минуточку, господин учитель! — откликнулся Санька.

— С другой стороны, коллеги, — рассудительно сказал мистер Хендридж, — нужно радоваться, что мальчик ещё не умеет летать. Вы только представьте!..

— О да, — нервно сказал латинист. — Представляю! Александр!!!

— Полагаете, не умеет? — задумчиво спросил директор. — И каким же, по-вашему, образом он туда забрался?

Господин Крессир, приподнявшись на носках ботинок, попытался дотянуться до нижней ветки, потом окинул взглядом мощный ствол и опечалился совершенно.

— Ах, как же нам повезло с нынешним первым курсом, господа! — воскликнула мадам Окстри. — Изумительные таланты!

— Преувеличиваете, мадам, — заметил мистер Хендридж. — Это счастье улыбается нам из года в год.

— Великолепно работаем! — подтвердил директор.

— Кр-расота! — каркнул ворон, покидая вяз. — До встр-речи!

О дальнейших визитах ворона наша история умалчивает, но след его в гимназии сохранился — в кондуите, не к субботе будь помянуто. Та ещё вышла запись!

2

Перевал понедельника во вторник застал джедая в рокарии за устройством любовного гнёздышка.

Холодно не было — даже в лёгкой куртке, а только ноябрь есть ноябрь. Инквизитор или соратник — без разницы! Памятуя о ноябрьском непостоянстве, джедай хлопотал как хомяк: два одеяла, подушка, постельное бельё, полотенце и фляжка с сухим вином. Меч за поясом, презервативы в кармане. Полный джентльменский набор.

В гимназийском саду имелась и ещё пара-тройка местечек, в коих счастливая парочка могла бы провести часок другой, не слишком опасаясь быть застуканными с поличным. Но от добра добра не ищут. "По крайней мере, в рокарии меня ни разу не ловили", — подумал Андрей, оглядывая плоды своей деятельности. Гнёздышко вышло славное — то есть, для отдыха на природе.

Ключи от квартиры он спрятал в ящике стола — вместе с мечтою об удобном диване. Квартира имела один, но очень серьёзный недостаток: находилась за пределами гимназии. До квартиры нужно было ДОЙТИ. Дойти и вернуться. "Безумству храбрых поём мы песню!"

Боялся джедай, конечно, не за себя. Вчерашний морок изменил для него многое; визит в тридцать четвёртый квартал был обдуман в подробностях и долженствовал состояться в самом скором времени. Но барышня в эти планы не входила ни при каком раскладе. Исключено! Вот настругаем сучьих колдунов на щепочки для растопки — тогда и займёмся любовью в нормальных условиях. Ну а ежели топить камин будут наследником джедаев — и вовсе волноваться не о чем…

Джедай потянулся к фляжке, но тут же её и отставил. Сладкое — женщинам и детям. "Схожу-ка я водки глотну!" — подумал он и двинулся на террасу элитного клуба алкоголиков. Не пьянки ради, а тонуса для. До свидания оставалось ещё целых полтора часа.

Никого из членов клуба на террасе не обнаружилось — зато имелись следы начатого и в самом начале прерванного заседания. Андрей плеснул в чашечку водки и зажевал дозу тонуса сосиской. "Куда ж это народ унесло, интересно, — и когда они вернутся? Может, тревога была? Или, боги упаси, облава?! И народ шатается по саду, решившись сменить дислокацию — не комильфо! А ну как им мой рокарий приглянется?! С другой стороны — водку бы с собой забрали…"

Полный опасений, он отправился на поиски народа и вскоре, неподалёку от учебного корпуса, услышал подозрительный шум и голоса. Громкие голоса, ни от кого не скрывающиеся, — вон там, за эвкалиптовым кустарником… "Точно поймали!" — подумал Андрей, подбираясь поближе.

Встав на четвереньки, дабы пролезть в заросли, он зацепился за ветку. Ветка держала крепко. Пару раз дрыгнув ногой, джедай обернулся и с изумлением уставился на почётного председателя элитного клуба "А" господина Кларренберга.

Почётный председатель выпустил его штанину и прижал к губам палец.

— Приколоться хочешь? — спросил он шёпотом. — Лезь сюда. Только тихо!

Члены клуба почти в полном составе рядком лежали меж эвкалиптов, раздвинув перед собою листики. Зрелище, отвлёкшее членов от заседания, несомненно, стоило дорогого, и Андрей, снедаемый любопытством, шлёпнулся животом на землю рядом с Витькой Бельским.

— Ух ты!

— Тише! — шикнул Витька.

На газоне, в трех десятках метров от зарослей, в ярком свете луны играли в футбол.

Четыре на четыре: семеро взрослых дядек и один хлопец. Хлопец был в бриджах, кедах и кепке с длиннющим козырьком — лица не разглядеть. На спине футболки — огромной, размера на четыре больше, чем нужно! — цифра "9", и цифра эта была на поле единственным намёком на форму. Дядьки щеголяли закатанными до колен штанами и выбившимися из штанов рубашками. Один из дядек рубашку скинул вовсе, за плечами другого вился по ветру галстук. Сваленные кучками сюртуки служили воротами. Впрочем, играли дядьки совсем недурно — и с великим азартом! Но голоса, голоса!..

— Мазила! — Пасуй! Пасуй, я открыт! — Куда ведёшь?! — Офсайд! — Офсайд, офсайд!! — Где вам офсайд?! — Был офсайд! — Не было! — Да вышел!! — Не было!! — Ках шмейс!! — Время! Играем!

"Глюки, — понял Андрей. — Не может этого быть, потому что никогда этого быть не может. Глюки — к психиатру не ходи…"

— О дают! — восхитился Клаус. — Ага, пошли, пошли!.. А ведь был офсайд!

— Судью на мыло! — подтвердил Бельский. — Смотри, смотри!

— А кто судья-то? — спросил Андрей.

— Мелкий рулит — нечестно…

Неправедному судье мстили — и мстили жёстко! Роняли хлопчика как хотели! Но хлопчик и сам был не промах — разбежавшись, полетел ногами вперёд, выбивая мяч, нападающий рухнул, взвыл и схватился обеими руками за голень.

— Подсечка! — Не было! Сам запнулся! — Подсечка была! — Шрасс-цеш, театр! — Штрафной! Штрафной! — Не было! — Да подсечка! — Он сам! Сам! — В ноги била! Штрафной! — Не было! Играем!

Пострадавший вскочил и рванул за мячом, развернувшись лицом к кустам, и был он — директор гимназии, а следом — волосы дыбом, галстук за спиной! — господин Демуров, а вон тот… Тараном прёт, тараном!!

— Да куда ж ты лезешь! — простонал Бельский. — Ты ж утюг! Тебе ж массой брать! Эх, борода!..

Бородатый "утюг" — это Хендридж, а на дальних воротах, без рубашки, — ого, какой прыжок! — Олег Витальевич…

— Пасуй! Мне пасуй!!

"Но хлопец-то, хлопец чей будет, позвольте осведомиться?! — подумал Андрей и тут же отвлёкся. — Ай, в коробочку, в коробочку его взяли! Ого! Ого! Подсечка опять! — нет, не было! У-ух ты! Пасуй! Демурову пасуй, не пацану! Эх!.. А хорошо ведёт, собака! Давай, парень! Давай! Дава-ай!"

— Хааршенцирсшмей! — Дырка! — Ццеш-шенцсмей! — Третья штанга!

Хлопчик прыгал посреди поля как на пружинах, размахивал руками и орал, надрывая голос:

— Гол! Го-о-ол! Дырка! Олежек, ты дырка, дырища! Время! Го-о-ол! Время вышло!

Стащив с головы кепку, он швырнул её вверх, и болельщики в кустах разинули рты, глядя, как на спину хлопчика, закрывая жирную девятку, падают длинные светлые волосы. Мадам!!!

— Го-о-ол! — заливалась великолепная лингвистка. — Всухую вас сделали! Суслики норные, невылитые! Тряпочный мячик погоняйте! Дилетанты!

— Мать твою ж в белку… — пробормотал Витька. — А вроде полнолуние прошло…

— Как забила-то! — млел Клаус. — Как забила!..

Футболисты тем временем принялись разбирать ворота и заправлять рубашки. Директор, согнувшись, растирал ушибленную ногу и морщился. Мадам пыталась нахлобучить свою кепку на неудачливого вратаря, химик уворачивался, огрызался и никак не мог попасть рукою в рукав. А вот Демуров, возившийся с галстуком, уже посматривал на кусты, и болельщики, опомнившись, быстро покинули трибуну.

Обсуждение игры продолжилось на бегу; бежали, разумеется, в зал заседаний.

— Всухую!.. Так я не понял — они на время играли, что ли?

— Они ж и орали — время, время…

— За мадам следует выпить!

— Зря они её — судьёй! Как она — директора — в ноги!

— Но как забила!

— "Дырка" — ха! Да никто бы такой мяч не взял! Бартез бы не взял!..

На середине пути Андрей догадался глянуть на часы и, торопливо распрощавшись, свернул к девичьему интернату — очень сожалея, что не назначил свидание получасом позже. Впечатления бурлили, плескали через край и требовали мужской компании. "Бабе разве объяснишь?! — возбужденно думал он. — Но Бартез бы взял! Ведь взял бы!.. Но каковы лорды-то! Часто они так развлекаются, вот что любопытно! Иезуиты! Волки манерные! Демуров-то — галстук на спине! — а я на днях узел ослабил в столовке, так криминалом счёл! Эх, жизнь наша школярская!.."

Барышня сидела на подоконнике: руки на затылке, нос в небо. Звезда считает звёзды. Джедай умерил шаг и залюбовался. "А и зачем ей объяснять, спрашивается? Шайтан с ним, с футболом…" — подумал он, лицемеря самую чуточку.

— А я на футболе был, — сказал он, подойдя под окошко.

— Тише! — шикнула Ольга и пропала с глаз, а потом в окне завис стул, покачался неуверенно и быстро двинулся вниз. Слишком быстро. Падал!

Андрей подхватил любимую на руки (стул покатился по клумбе) и в недоумении огляделся.

— А где Флюк?

— Дрыхнет, — сказала барышня. — Просил разбудить, когда вернусь.

— А как же ты без него?.. — спросил Андрей, поставив её на землю.

— Сама, — сказала барышня.

Футбол вылетел из головы окончательно.

— Научишь меня?

— Не знаю, — с сомнением сказала Ольга. — Я ещё не очень умею…

— Ты очень! — уверил Андрей и потащил её прочь от общаги. — Я тут подумал… — сказал он, заворачивая в аллейку. — Если ты не против… Давай в рокарий пойдём, а? В тридцать четвёртый пока доберёмся, сколько времени потеряем, туда, назад…

— Боишься? — спросила барышня.

— Боюсь, — сказал он. — И времени жалко. А в рокарий я вино притащил… и одеяла. Рыжий точно спит?

— Тепло-то как! — сказала барышня.

Оценить устройство гнёздышка барышня не успела. Да и про фляжку Андрей вспомнил только через час. Укутавшись одним одеялом, они стали поить друг друга, и курить вдвоём одну сигарету, и опять целоваться, а потом, выяснив, что одеяло давно тлеет, потушили пожар остатками вина, а потом — наверное, ещё через час — просто лежали, обнявшись.

— Я как подумаю, что утром на уроки идти… — со смешком сказал Андрей.

— Не хочу учиться, — сказала Ольга.

— Я тоже. Хочу жениться… Нельзя тут где-нибудь расписаться по-быстрому? Буду законный муж, подам в розыск, если что… Тебя же на днях похитить должны?

Ольга потянулась через его плечо и сорвала жёлтенький цветочек. "Любит, не любит, — подумал Андрей, глядя, как она раскладывает лепестки у него на груди. — Плюнет-поцелует… Замуж пойдёт, к чёрту пошлёт…"

— Сдал, предатель полосатый, — задумчиво сказала Ольга. — Надо же…

— Он тебя очень любит, твой полосатый.

— Я понимаю, — сказала Ольга. — А вышло — плюнул…

Она дунула, и лепестки полетели джедаю в лицо, облепив шею и щёки.

— Просто цветочек неудачный, — сказал Андрей, отряхиваясь. — У меня вышло: к чёрту пошлёшь.

— Нет, — сказала Ольга. — К чёрту сама пойду. А потом — замуж. По-другому никак не получается. Понимаешь?

— Американское кино у нас получается, — сказал Андрей. — Чур, я — Брюс Уиллис. А ты будешь пятый элемент. В наших условиях — чистой воды самоубийство. Хочешь поговорить об этом?

Ольга села, стащив с него половину одеяла.

— Мы же не в кино, — сказала она. — Я сама хотела тебе рассказать, правда. Флюк, он не догоняет просто. А я уже всё продумала!

— Ты мне только не ври, пожалуйста, — сказал Андрей. — Я что-то тоже не догоняю.

— Видел — я на стуле теперь могу летать?

— Причём тут это?

— Вот смотри! — сказала барышня. — Вот я туда попадаю, в этот железный замок, и веду себя очень мило… Да ты послушай! Сразу он мне ничего не сделает, если я буду милая, а я в первую же ночь — ну, может, во вторую! — забираю Лёшку…

И Андрей стал слушать и не стал перебивать: она объясняла очень убедительно. Это и впрямь был отличный план: вот так и вот так, и если она будет милой, и если… Он прикрыл глаза и явственно увидел: будет ночь…

Ночь, глухая, чёрная ночь (если не будет луны). Чёрные окна железного замка сливаются со стеною, но в одном мелькает луч фонарика, вырывается во тьму, и следом за ним вылетает школьная парта (если на окне нет решётки и заклятий). За партой, вцепившись друг в друга, сидят Лёшка и Ольга (если парта поднимет двоих). Они визжат от восторга и болтают ногами, счастливые и свободные (если не будет погони). А на краю парты (если согласится на побег) свернулся мохнатым клубком белка, который знает дорогу. Они летят, они опускаются в гимназийском саду — прямо перед учебным корпусом! — и враг, смирившись с обстоятельствами, пишет Бывшему Кролику рекомендацию на поступление в гимназию.

"И попросить директора, чтобы мы были в одной группе… Кому же я обязан своей рекомендацией? — подумал Андрей. — Уж не Чёрному ли Шевалье — вот бы посмеялись!.."

— Нормальный план, видишь? — сказала барышня, ободрённая его улыбкой.

— Вполне, — согласился он. — А ты уверена, что там решёток нет на окнах?

— Да хоть и есть! Там же белка — и остальные. Что они — решётку не уберут? Они-то там не только физику учат!

— Логично, — согласился Андрей.

— И вообще, это же всё на крайний случай, — сказала Ольга. — Если преподы очень уж задержатся. Но я не думаю, что очень. Олег Витальевич…

— Хороший план, — сказал Андрей. — Мне нравится. Только придётся внести одну коррективу.

— Какую?

— Да небольшую, солнце моё. Так, на крайний случай. Меня всё-таки сроки смущают. Расплывчато очень — в первую ночь, во вторую… Перестраховаться надо. Поэтому я вот что придумал: как только ты пропадаешь из гимназии, я сразу же сообщаю Олегу Витальевичу, где тебя искать. То есть, у кого. Словом, всё, что знаю.

Ольга вскочила, отшвырнув одеяло, и одеяло слетело с Андрея тоже, но накрываться он не стал. Заложил руки за голову, любуясь своей женщиной — голой, прекрасной и оскаленной. Ведьма, твою дивизию мать! Как есть — ведьма!..

— Ты опять! — сказала она очень тихо. — Ты же знаешь — он сразу узнает, если ты скажешь. Он Лёшку убьёт. Сразу убьёт!

— Побоится, — сказал Андрей.

— Он сумасшедший на всю голову, я же тебе говорила!

— Наши преподы — не сумасшедшие. Успеют.

— А если не успеют?!

— Всё это домыслы, звезда моя.

— Это не домыслы!

— Не будем торговаться, — сказал Андрей. — Пусть не домыслы. Но я сделаю так, как решил. Я хлопец не рисковый.

— Ты всё врёшь, — сказала Ольга. — Ты меня просто шантажируешь. Чтобы я испугалась и сидела в гимназии как пришитая. Вы меня достали все! Как вы достали!

— А ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? В натуре — кино и немцы!.. Проводить не нужно? Платочком помахать, а?

— Можешь не провожать, — сказала Ольга. — Я всё равно уйду, ясно тебе? А ты будешь молчать в свой платочек — иначе Лёшка умрёт, и ты это знаешь.

— Пусть умрёт, — сказал Андрей, и барышня уставилась на него как на привидение, но он не отвёл глаз.

— Классно, — сказала она, наконец. — Я рада, что ты меня так любишь. Спасибо тебе большое.

— Всегда пожалуйста. И нечего так на меня смотреть! Двоих мне не спасти — силёнок не хватит. Так что я тебя выбираю. Как папа дяди Фёдора.

— Кто-кто?.. — опешила Ольга.

— В мультике про Простоквашино, — объяснил Андрей. — Ему там мама ультиматум выставила: я или кот, помнишь?

— А-а, — сказала Ольга. — Так он же маму и выбрал, потому что с котом был мало знаком. Ты тогда неправильно выбираешь.

— Да по фигу мне.

— Угу… Только ты, Андрюш, обломаешься. Мне очень жаль, но это факт.

— Ты о чём?

Барышня неожиданно улыбнулась и села, и джедай улыбнулся тоже. "Нам бы обоим в разведчики податься, — подумал он. — Цены бы ведь не было. Немыслимое хладнокровие и безупречное самообладание. Настоящие шпионы. Высокий класс!"

— Я о Лёшке. Об Алексее Николаевиче Гаранине, — сказала барышня.

— И что же о нём? — спросил Андрей, продолжая улыбаться.

— Он мой отец, — сказала барышня и наклонилась за свитером, давая джедаю возможность удержать лицо.

— Я знаю, — сказал джедай, и она выронила свитер.

— Откуда ты знаешь?!

"Пушистый визитёр надоумил, ваше высочество! Впечатать иск по поводу условий контракта (а также подать заявление на розыск, а также настрочить жалобу о незаконном аресте — и так далее по тому же месту) могут только ближайшие родственники. Для жены и матери ты у нас мелковата, а сестёр у змея не было. Значит — дочь. Наследница мифических королевств. Виват тебе, принцесса! Капитан гвардейцев готов подтвердить присягу верности… И ведь похожа, шайтан меня, слеподыра, задери! Ноздри эти…"

— Белке понятно, — сказал он вслух.

— А белке не понятно, что из этого следует? — спросила барышня, и Андрей пожал плечами.

— Что он тебе очень дорог.

— Ага, — сказала барышня. — Это уж точно. Не то слово как дорог.

Она принялась одеваться, а джедай по-прежнему лежал, закинув руки за голову, и следил за процессом. Ночь шла к рассвету, рассвет обещал быть холодным, но на коже барышни блестел пот.

— Так вот, — сказала она, одевшись, и встала над джедаем, обхватив себя за плечи. — Твой друг и мой папашка — он мальчик, врубаешься? Мальчик Лёша. Ему нужно вырасти и встретить мою маму, а моя мама от него забеременеет и родит меня. А если мальчик Лёша умрёт, то она меня не родит. И даже если он не умрёт, а просто тут останется — то она меня всё равно не родит. И меня не будет. Я реально исчезну. Оп! — и нету. Две вероятности развития событий — слышал такое? Этот козёл его из прошлого выхватил — где-то там, где ты его потерял. А вообще-то я даже не знаю, как мой папочка выглядит. Даже взрослый — я его ни разу не видала. У меня даже отчество другое, не заметил? Я отчима папой зову. Врубился, умный бельчонок?

Холодно. Очень холодно. Кажется, никогда в жизни так холодно не было.

Ольга опустилась на коленки и заревела, уткнувшись джедаю в живот, а джедай продолжал лежать, не в силах пошевелиться. На лицо ему упала снежинка, скатилась каплей по щеке, и вторая упала, и третья, и это было правильно и уместно, потому что пришла зима.

Тюремщик ноябрь рвал на себе листья, ужасаясь бежавшему арестанту. Вчерашний скромник изменился в считанные секунды: метель, метель налетела на гимназийский сад! Метель-каторжанка, обезумевшая от свободы, танцевала брейк-данс на скатах крыш и мраморных скамейках, тормошила мальчишку, застывшего, оцепеневшего, как фонтанные статуи. "Ночью засыпало снегом твою печаль…" — прошептала она, желая утешить. "Это наше гаданье на коленках в снегу, — вспомнил мальчишка. — Мне — меха, а там я её сберегу…"

Но мехов, чтобы сберечь девочку, у него не было. Одеяло — да меч в изголовье…

3

Когда джедай добрался до интерната, ночь канула, сменившись рассветными сумерками: шесть часов. О сне и мечтать нечего — как, впрочем, и о тёплой постели.

Тёплую постель он скатал аккуратным валиком и оставил в рокарии: метели на радость. Метель радовалась, подвывала и мела вовсю. Снегу было уже по щиколотку, в кедах хлюпало. Зима. "Я замёрз, потому что зима, — думал по дороге джедай, стуча зубами и стараясь не думать ни о чём другом. — Это просто зима. Мне нужно в горячую ванну — согреться и доучить химию. А что до постельного скарба — перетаскаю тихонечко в обед и суну в шкаф. До вечера просохнет, а то и на чистое поменяется, очень удобно. Очень удобно здесь жить… Девчонка три месяца здесь прожила как на лезвии — и дальше будет на нём жить. Если будет жить… Но она будет жить! Это просто зима. Я убью его. Я не знаю, как, но я это сделаю! И тогда здесь будет очень удобно жить. Даже зимой…"

Смертельно хотелось водки. Завернуть на клубную терраску, отыскать в кустах запасы и напиться в хлам — до беспамятства, до жестокого похмелья. И в школу не ходить. Заняться поисками киллера для сучьего колдуна — только чтобы убить самолично, а киллер пусть подержит. Кинуться в ноги Демурову? Демурову нельзя. Никому нельзя…

Скользя подошвами по мокрому камню, он долез до своего этажа, толкнул прикрытую створку и встал коленом на подоконник. Какая ж, интересно, зараза озаботилась окном?! Спасибо, не на шпингалет!.. Тут он опомнился, поскользнулся снова и выпал бы, но зараза, закрывшая окно, оказалась начеку.

В комнате было темно и тепло, снег немедленно потёк ручейком за шиворот. Вырвавшись из рук спасителя, джедай встряхнулся как кошка. Снег обрушился на палас, а спаситель, издавши невнятный возглас, отскочил в сторону.

Загорелся торшер.

Демуров оглядел воспитанника и коротко скомандовал:

— Сию секунду переоденьтесь!

— Может, раздеться просто? — буркнул Андрей, скидывая куртку прямо на пол. Он был даже рад присутствию куратора: хоть отвлечься.

— Может быть, — сказал Демуров. Вид джедая явно вызывал у него глубокое и неодолимое отвращение. Лорд столкнулся с беспризорником. Андрей вспомнил лорда мчащимся по газону за мячиком и хмыкнул.

— Так вы определитесь, господин учитель, — сказал он. — А то холодно! Там, знаете, опять зима.

— Я вас на прогулку не отправлял, — парировал Демуров. — Порядочные люди зимними ночами спят под тёплым одеялом и не вынуждают своих преподавателей…

Он замолчал и посмотрел на тахту, и Андрей тоже посмотрел на тахту. Одеяла там, понятное дело, не было — зато был прикрытый пледом ворох одежды, при свете даже отдалённо не напоминающий спящего человека.

— Я закаляюсь, — сказал Андрей. — Сплю на свежем воздухе. Что — нельзя?

Тахта манила: тёплый плед, сухие штаны! Он прошёл к тахте, далеко обогнув куратора, и присел на самый краешек.

— Отлично знаете, что нельзя, — сказал Демуров. — И лжёте вдобавок.

— Конечно, — сказал Андрей, стаскивая кеды и носки. — А всё потому, что некоторые люди не спят зимними ночами и вынуждают бедных гимназистов врать и выкручиваться.

После этих слов лорд потерял дар речи, а беспризорник, пользуясь паузой, разделся до трусов, добыл из-под пледа футболку, а остальное запихал в шкаф — вместе с мокрыми шмотками и мечом.

— К вашим услугам, — сказал он, надев футболку. — Правда, я бы ещё ванну принял.

— Отложим пока услуги, — сказал Демуров. — И ванна подождёт. У меня к вам разговор, сударь.

— А разговор не подождёт?

— Боюсь, что нет. Извольте взглянуть на стол.

— А что с моим столом? — осведомился Андрей, выполняя указание. — Стол как стол…

— Вам письмо, — сказал Демуров. — Видите?

Письмо, отчего же — письмо?.. Просто лист белой бумаги, со следами сгибов, исписанный меньше, чем наполовину. Почерк… Уже знакомый почерк, кажется, взрослый, наверняка — мужской. Витиеватая неразборчивая подпись под стандартным набором фраз, сотни раз читанным в книжках. Время — семнадцатого ноября, это следующей ночью. В час ночи. Место…

И привиделось: протрубил рог, и к ногам упала перчатка, отделанная металлом. "Меня услышали, — подумал джедай, — мышку услышали…" Он поднял перчатку и ощутил слабый удар тока: по металлу бежали, потрескивая, голубенькие молнии. Мышку услышали; шёл снег, серая мышка была на снегу отличной мишенью. Деревья тянули к ней ветки, чёрные, безлистные ветки-дула… "О ноябрь, мой палач, мой соратник…"

Киллер не нужен.

Дуэль.

Андрей тряхнул головой, отгоняя видение, и положил вызов на стол. На конверт. Так вот откуда сгибы.

— Стыдно читать чужие письма, господин учитель.

— Покорнейше прошу извинить меня, сударь, — сказал Демуров. — Разумеется, я несколько превысил свои полномочия. Но когда заходишь в комнату подопечного и видишь на столе вспышку… А уж учитывая, что с подопечным то и дело происходят неприятные истории… Право, я не имел возможности поступить иначе.

— А была вспышка? — без интереса спросил джедай.

— Была, — подтвердил Демуров.

— А что же ваш защитный блок? Не сработал?

— Защита срабатывает при непосредственной опасности, Андрей. Вот если бы письмо содержало яд или имело функцию капкана… — Демуров развёл руками.

— А зачем вы ко мне зашли?

— Проверить, не угасла ли ваша любовь к ночным прогулкам, — сказал Демуров. — Вы ставите меня перед необходимостью назначить вам ежедневное наказание. Сил моих нет, Андрей Евгеньевич.

— Начните со среды, — попросил Андрей. — Завтра у меня дуэль всё-таки…

"Пропади пропадом мои мечты о бронированных камерах! Сейчас-то я всё и поимею по полной программе. Сейчас он рявкнет: никаких дуэлей! Он запретит мне участие в столь сомнительном предприятии, превратит вызов в перчатку и вышвырнет в окно. К вечеру железо на перчатке покроется ржавчиной, а я, накрепко привязанный к стулу, буду грызть верёвку и биться головой о столешницу… Впрочем, если заглянет Флюк — а он непременно заглянет…"

— Вы бы оделись, Андрей, — сказал Демуров. — Действительно ведь — зима.

— Благодарю вас, мне не холодно.

Демуров вздохнул, взял с тахты плед и набросил джедаю на плечи.

— Я окно закрою, с вашего позволения?

— Закройте…

— Так вот о дуэли, сударь, — сказал Демуров, закончив возню со створками. — Я прошу вас оказать мне честь, назначив своим секундантом.

"Твою ж дивизию в бога душу мать! Ну спасибочки, господин учитель! Лучше уж наёмным убийцей напроситесь! Заляжете в кустиках со снайперской винтовочкой… Я оплачу!"

— Фёдор Аркадьевич…

— Выбор оружия оставлен за вами. Полагаю, вы предпочтёте меч?

— Фёдор Аркадьевич, мне не нужен секундант.

— Отчего же? — мягко спросил Демуров.

— Боюсь, что в вашем присутствии дуэль не состоится.

— А вы не боитесь, что в случае моего отсутствия вас убьют?

— Я не могу отказаться от дуэли. Если существуют какие-то запреты, то я готов уйти из гимназии!

— Тш-ш… — сказал Демуров, выставляя перед собой ладонь. — Давайте-ка, Андрей, без лишних эмоций. Я же вас не отговариваю. Я мог бы просто изъять вызов, вам не кажется?

— Странно, что не изъяли, — сказал джедай, мгновенно вспомнив все свои подозрения.

— Это руководство к действию, сударь? — осведомился Демуров. — Желаете призвать меня к исполнению служебного долга?

— И в мыслях не было, — отрёкся Андрей, с опаской глядя на сощурившегося удава.

— Уверены? — спросил удав, и в глазах его метнулись жёлтые огоньки. — Ибо служебный долг велит мне применить короткий поводок и строгий ошейник — и без задержки отконвоировать вас на внеурочное заседание попечительской коллегии. Спешу заверить: в этом случае отмолчаться вам не удастся. А памятуя, что отказаться от дуэли не в ваших возможностях… Впрочем, и здесь вы абсолютно вольны в выборе.

"Принцип свободы личности, — вспомнил джедай. — Шайтан её нюхал, такую свободу!"

— Не надо поводок, — сказал он, стараясь быть убедительным. — И коллегию не надо. И секундантом — вы же читали! Там про секундантов ни слова нет. Фёдор Аркадьевич…

— Да, сударь?

— Я вас очень прошу — ничего не надо. Пожалуйста!

Удав глубоко вдохнул и сложил руки на груди.

— Хар шмейс!.. — сообщил он в потолок. — Бесы бы вас взяли, Андрей Евгеньевич! Не о том просите! Нервов не хватает с вами дело иметь, право слово!

— Ну так и не имейте…

— И рад бы — да служебный долг препятствует, — язвительно сказал куратор.

— Господин учитель, я всё понимаю, но я, в самом деле, не могу! Хоть милицию вызывайте — или что там у вас, ночной дозор?.. Вы только хуже сделаете, потому что если вы… Вы меня очень обяжете, если просто не будете вмешиваться. Я должен сам… Фёдор Аркадьевич, я, в самом деле, никак не могу объяснить! Вы поймите, я должен там быть, потому что… Я бы хотел вам объяснить, но…

— А уж как вы меня обяжете, избавив от невнятных речей… — протянул Демуров. — Пожалуй, риторику следует с первого курса в программу вводить.

— Извините, — сказал бывший журналист, заливаясь краской.

— Ветерок, сударь. Соблаговолите теперь выслушать меня.

— Конечно, господин учитель…

— Премного благодарен. Так вот, Андрей, вы можете быть совершенно спокойны. Никто не вправе вмешаться в дуэль, объявленную и проводимую по всем правилам. Другое дело, если правила будут нарушены. Я нисколько не сомневаюсь, что означенный поединок будет проходить на грани фола. Очень тонкой грани, можете мне поверить.

— Вы хотите сказать…

— Я уже сказал. Вернёмся к моему предложению, сударь: вы окажете мне честь, назначив своим секундантом?

— Буду польщён, господин учитель, — сказал джедай, шаркая ножкой. Абсолютно вольный в выборе, о да!

— Приложу все силы, чтобы оправдать оказанное доверие, — сказал Демуров, возвращая поклон. — А теперь ступайте в ванную — или чем там вы собирались заняться.

— Химию учить…

Куратор посмотрел на часы и покачал головой.

— Ну, если вы мне разрешите…

— Нет, Андрей. Не разрешу. Нынешнюю ночь вы провели отнюдь не в боях с монстрами — я не ошибаюсь? Позвольте мне вас покинуть и готовьтесь к классам. Да, насчёт оружия… Надеюсь, вы помните наш урок?

— Я призову Силу… — пробормотал джедай.

— Простите?..

— Я не должен мешать мечу. И держать ритм на три четверти. Я помню, Фёдор Аркадьевич. Только…

— Да?

— Вы что, всерьёз думаете, что он станет при вас со мной драться?

— А вы всерьёз думаете, что я намерен афишировать своё присутствие? — усмехнулся Демуров. — Не стоит беспокойства, Андрей Евгеньевич… Но Силу вы всё-таки призовите. Кого-то же вы должны призвать, верно?

— А?..

— Ежедневное наказание я назначаю вам с четверга, — сказал Демуров. — Сроком на моё усмотрение и вне зависимости от исхода дуэли.

После этих слов иезуит позволил себе улыбку и вышел вон, а джедай отправился в ванную и залёг в горячую воду, где покорно отдался на волю воображения. Воображение, потрясённое последней иезуитской фразой, показало джедаю фильм ужасов, превзойдя Альфреда Хичкока и Стивена Кинга. Короли хоррора отдыхают.

Смотрите же, господа! Вот оно, перед вами, последнее пристанище наследника великих джедаев: печальный холмик со скромным памятником в тени раскидистых тополей. Высокий мужчина в долгополом пальто со вздохом снимает перед последним пристанищем шляпу и кладёт в подножье букет гладиолусов. Утирая скупую слезу, он декламирует вслух выбитую на мраморе эпитафию: "Отважному герою от безутешных друзей и преподавателей. Покойся с миром!" Что-нибудь в этом роде — коротко, но со вкусом. Дочитавши скорбные строки, мужчина аккуратно вешает на оградку пальто, поддёргивает манжеты и бьёт в могилку струями огня вкупе с заклятьями. Некромант поганый! Земля, как положено, пучится дёрном и комьями, разверзается чёрною пастью, и вылезает из неё, содрогнувшейся, наследник джедаев. Облепленный червями и грязью, он спускает полусгнившие штаны и укладывается поперёк холмика задницей к равнодушным небесам. Некромант же достаёт из воздуха розгу и, разразившись громовым хохотом, приступает к выполнению служебных обязанностей…

Каково?! А?! Эт-то вам не зомбей по экрану гонять!..

"Завещание надо составить, вот что, — подумал Андрей, вылезая из ванны. — Пусть меч со мной закопают. Глянем тогда, кто кого выпорет. Мертвякам, им до белки — маги, демоны… А ведь не даст он меня убить! Да ещё и бывшего коллегу с поличным поймает — на какой-нибудь мелочёвке… Припрёт суку к стенке… Однако, это шанс! Жирный шанс выиграть кроличье дело!"

Он замер на середине комнаты, ошеломлённый возникшими перспективами, и в этот момент письмо на столе вспыхнуло.

Никаких видений: письмо вспыхнуло наяву — пронзительным синим пламенем, и Андрей отшатнулся, закрывая ладонью глаза, но перед глазами запрыгали, извиваясь червями, синие молнии, стянулись в одну, шаровую. "Шарик, мой шарик! Синий свет! Это мне! Для меня!.."

Он медленно сжал кулак и опустил руку, тяжёлую, как пудовая гиря.

На столе лежала перчатка. Здоровенная мужская перчатка чёрной кожи, с полосками металла — по костяшкам пальцев, по запястью, накрест по тыльной стороне ладони… Ни света, ни молний.

Джедай взял перчатку и зажмурился, ожидая новой вспышки, удара током, мгновенного перехода к железному замку, ожидая кошмара и боли, ожидая звона клинков и почему-то — поля, усеянного цветами… Маки, там растут маки с острыми как стилет лепестками…

Но ничего не случилось. Просто перчатка, просто метель за окном, просто зима.

Глава 9 (Андрей)

Дуэль

(печальный конец которой вполне характерен для неразумных господ, плюнувших на канонический регламент)

Умоляю вас — вызовите его на бой. Он, конечно, убьёт вас,

но пока суд да дело, можно будет помечтать, развалившись перед очагом,

о том, как случайно или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть,

как-нибудь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. "Дракон"

Блокнот: шестнадцатое ноября, вторник, ближе к полуночи

"Голова пустая, как горшочек из-под меда.

Но лидер хит-парада на волне "Джедай-Плюс" сегодня однозначный: "Этот День Побе-еды…"

У меня тут дуэль на носу, господа, так меч, ежели сохранится, отдайте, пожалуйста, Никите Делику. То есть, в случае дурного исхода.

Считайте меня коммунистом, что ли.

"Этот День Побе-еды порохом пропа-ах…"

Вот же привязалось!.."

1

Собираться на дуэль — занятие само по себе не слишком приятное, а уж под надзором секунданта, навязавшего свои услуги… Перспективы, знаете, перспективами, а мандраж никуда не денешь. Джедай очень старался не суетиться. Одевался уверенно, но без спешки, надеясь, что выглядит спокойным и невозмутимым: дело-то житейское. Большой взрослый дядька собирается на стрелку. "Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам".

Он надел спортивные штаны и тонкий свитер, зашнуровал ботинки и потянулся за курткой. Конечно, плащ смотрелся бы солиднее. А фрак ещё лучше. Фрак на дуэли просто незаменим. Вот представьте, господа: негромкий хлопок, дым, выползающий из чёрной дырки дула, юный корнет медленно оседает на снег, а фрак красиво разлетается двумя крылами, демонстрируя небу кровавое пятно на белой рубашке. Ноябрьскому серому небу…

— Пальто наденьте, — сказал секундант. — Зима на дворе.

"Начинается!" — подумал Андрей и сдёрнул куртку с вешалки.

— Я кому говорю? — осведомился секундант, не повышая голоса.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу: сама невозмутимость. Видения чёрных дырок и окровавленных рубашек его явно не преследовали. Уж господин маг за свою жизнь надуэлился вволю — к гадалке не ходи. И во фраке под ноябрьским небом, и в кольчуге под апрельским, и в скафандре под марсианским. Среди березок средней полосы.

— Неудобно, — возразил Андрей.

— Скинете.

Андрей повесил куртку на место, надел пальто, вытащил из ящика меч и привычно сунул за пояс.

— Активацию сменили?

— Сменил, — сказал Андрей. За минувший вечер он выдвигал панельку управления раз пять: сомнения глодали. Так вот обернется ножичком в самый ответственный момент — вот уж будет финт ушами! Значит, на кнопку. Но и кнопку можно нажать случайно…

— Кнопка? — уточнил секундант.

— Да, — сказал Андрей и напрягся, но комментариев не последовало. А мог бы и похвалить.

— Готовы, сударь?

— Готов.

— Присядьте-ка на минуту, — сказал Демуров.

Андрей примостился на краешке стула, ожидая последних наставлений, но секундант молчал. Примету, что ли, соблюдает, удивился джедай, но тут Демуров поднялся, а на комнату рухнула тьма.

В игре теней, рождённых заоконными фонарями, господин маг выглядел именно и только магом: пробуждающим ужас и повергающим ниц. Куда как легко было вообразить господина мага по ту сторону барьера. Чёрное дуло в упор смотрело на мышонка в доспехах, дымок пополз в небо, и мышонок, издавши писк, осел на снег…

Джедай вскочил, пинком отодвинув стул, а господин маг ухмыльнулся.

— Экий у вас вид зловещий, Андрей Евгеньевич. Славно, что зайти некому, — перепугались бы насмерть…

— Вы тоже лихо смотритесь, господин учитель.

— Просто свет выключил. Обуздайте свои фантазии, Карцев, и подойдите ко мне. Время уже.

— Мне на Пионерскую горку, — сказал джедай, не трогаясь с места.

— Я помню, — сказал Демуров и шагнул к нему сам. Стоило трудов не отшатнуться, но джедай сдержался, только зацепился большими пальцами за пояс штанов. — Я вас подкину ко входу во Дворец пионеров. Выше нос, сударь.

Комната опустела в один миг, и более ничего таинственного в ней не происходило. Как и во всём интернате мальчиков: обычная ночь.

Фёдор Аркадьевич Демуров, дежуривший на третьем этаже интерната, перелистнул страницу толстой книги и сладко зевнул. Выглядел он совершенно как настоящий — конечно, для неопытного глаза.

Впрочем, случись в этот час желающий проследить путь Андрея Карцева к назначенному месту дуэли, ему бы и опыт никакой не помог. След-то взять было легче лёгкого — как в любой из предшествующих дней. Он лежал на подоконнике, тянулся по винограду и камню стены, вёл через ограду гимназии в город, петлял дворами кварталов до Дворца пионеров. У Дворца же фальшивка сливалась с подлинником — под огромною елью, справа от парадного входа.

Фальшивка была проложена секундантом джедая; проложена мастерски, безупречно; что же до мастера — мастер, выполняя обещанное, своих следов не оставил нигде.

Невидим, неслышим и замкнут, он наблюдал за встречей дуэлянтов и даже не пытался обуздать собственные фантазии — признаться, совсем немудрёные. В фантазиях этих драгоценный его коллега валялся, скорчившись, на снегу, а сам господин Демуров, отодвинув подопечного, охаживал коллегу сапогами. Сапоги представлялись с особенным наслаждением: грязные до непристойности, скрупулезно выпачканные болотною тиной и кошачьим дерьмом.

Драгоценный коллега оправдал все ожидания: бурно общался, ничуть не торопясь приступать к поединку. Бред сивой кобылы, суесловие и показуха. Не выпуская мерзавца из виду, секундант прошёлся по границам выставленного поля, просчитал затраты и составил в уме списочек нарушений. Раздражение росло как на дрожжах и норовило вылезти из горшка. Сапогами, грязными сапогами!..

Мерзавец тем временем начал поглядывать влево и вверх — отнюдь не в сторону секунданта, и секундант насторожился. Что там у нас слева? Клин у нас слева, славный клин, законченный мазохист за версту обойдёт… Он пожал плечами, окинул взглядом окрестности и вдруг почуял сам.

Не почуял! Увидел!

Боевому магу запредельного уровня, бывшему рейнджеру и блестящему педагогу захотелось протереть глаза и проснуться; вне всяких сомнений, это желание посетило его не менее блестящего и запредельного коллегу. Пару мгновений крутые маги, разинув рты, смотрели в одну и ту же точку, а потом дуэлянт отвёл глаза и продолжил беседу, а секундант, выматерившись на всю округу, взвился в воздух, не заботясь более о следах и скинув защиту.

Голенький и вкусный — но очень уж быстрый.

Свистнул навстречу арапник со свинцом в хвостах — но остался сзади, едва задев. Лязгнула крысиными зубами решетка — но лопнула, ожегши лицо, и в подставленные руки свалилась добыча. Свалилась мешком, недвижным грузом; секундант облился холодным потом, пробкой вырвался из поля, потеряв равновесие, покатился по снегу, а добыча ойкнула и затрепыхалась. Живой, чертёнок! Живой!

Не выпуская добычу, секундант сел, вытащил из-под себя еловую шишку и огляделся в поисках шляпы. Снесло шляпу, вот незадача… Он утёр лоб и покосился на затихшего малыша. Малыш-то глаз с него не сводил. В глазах читалось благоговение вперемешку с ужасом.

— Дырку во мне просверлите, Никита Александрович…

— У вас кровь… — сказал малыш. — Вы в порядке?!

Понятное дело, кровь. Всё лицо теперь в клеточку. Легко отделался, однако…

— Калека на всю жизнь, — вздохнул Демуров. Невозможно было удержаться. — Всё по вашей милости, сударь. И шляпа вот пропала…

— Какая шляпа?..

— Любимая. Что, господин детектив, подвели таланты?

Господин детектив шмыгнул носом и отвернулся.

— Немножко… — сказал он. — Можно, я встану, Фёдор Аркадьевич? Меня тошнит…

— От мук совести, надеюсь? — спросил Демуров, ставя его на ноги.

— Ага, — сказал господин детектив и повалился обратно, окончательно лишив секунданта возможности вернуться на место дуэли.

Несколькими минутами позже наследник великих джедаев активировал меч и мысленно обратился к Силе своих предшественников. "Лучше не мешай, — огрызнулся меч, выворачивая хозяину запястье. — Сейчас мы ему покажем финт ушами среди березок средней полосы! Выше нос, хлопчик! Смерть неразумным хазарам!"

2

Ландшафт выставленного поля был прост и безыскусен: слияние двух миров. Пионерская Горка оставалась прежней вплоть до подножья, далее простиралась необозримая снежная пустошь.

Ноябрьское небо было по-прежнему ночным и беззвёздным, безлистные ветви-стволы, чёрные фраки и прочая дуэльная атрибутика во тьме не проглядывались и не мерещились. Источников света имелось всего лишь два: тусклый фонарь у лестницы и макет замка на столе, водружённом у самого спуска. Фонарь выхватывал из тьмы круг снега под столбом, макет сверкал многочисленными окошками, позволяя в подробностях рассмотреть свой постамент.

Сей предмет мебели был знаком джедаю по рассказу любимой. Действительно — шедевр! Только что сервировка подкачала: графинчик, пара стопок и вазочка с конфетами на закуску. Но кому что нравится. Приятного вам аппетита, господин наш сучий колдун. Позволите присоединиться? Пять капель в честь возобновления знакомства — и к барьеру…

Сучий колдун, дерьмовый любитель зверушек и владелец железного замка сидел, поставив локти на стеклянную столешницу и уложив подбородок на сплетённые пальцы. Полы обширного плаща были раскинуты вокруг стула, рядышком торчал в снегу активированный лазерный меч — рукоятью вниз. Внушительное зрелище, чего там говорить, но испытать глубокое боязливое почтение было затруднительно. Секундант джедая полчаса назад в точности так же выглядел. Уж извините.

— Вот мы и встретились, юноша, — сказал враг.

— Доброй ночи, — сказал Андрей, останавливаясь перед столом. — Вижу, вы не в личине сегодня.

— Старым знакомым нет нужды прятать лица, — пояснил враг. — Теперь нет.

— Это хорошо, — сказал Андрей. — А то я всё сомневался. Я ж вам благодарность задолжал.

— За что?

— Я здесь когда-то потерянную вещь отыскал. Думаю, с вашей подачи.

Враг ухмыльнулся и откинулся на спинку стула.

— Рыженькая фея память освежила?

— Она.

— Ты присядь, не стесняйся. Думаю, мы можем слегка отклониться от общепринятого регламента. Как, рыцарь? Выпьешь с Чёрным Шевалье?

Лицо у него было абсолютно незнакомое. Может, настоящее. Может, нет. Не спрашивать же. Чёрный Шевалье. Хозяин серебряного щита. Детский миф. Обалдеть…

— Воздержусь, если позволите, — сказал Андрей.

— Обидеть хочешь, рыцарь? Я не собираюсь тебя отравить. Сегодня, по крайней мере…

— Да что вы, господин маг. Я просто не спал давно. Развезёт.

"Чистая правда, дяденька: на одном кураже держусь…"

— Учёба замучила? — осведомился враг.

— Есть такое, — согласился джедай. — А как успехи моего друга?

— Смешной он мальчик, твой друг, — сказал Шевалье. — И очень способный…

Андрей уселся и вытащил из вазочки конфетку. О яде он подумал, честно сказать, только после слов врага, но мысль ему понравилась. Вот уж где однозначное нарушение правил! Поможем секунданту…

— Мы драться просто так будем — или победителю приз полагается? — спросил он, шурша обёрткой.

— Своим призом ты полагаешь моего мальчика?

— Всех, — сказал Андрей. — Всех ваших мальчиков. Не будем мелочиться, сударь.

— Да, — сказал Шевалье. — Мелочиться ты не привык, рыцарь… И отдавать долги тоже не в твоих правилах, верно?

— Я же сказал, что задолжал вам благодарность. Но возможности сказать "спасибо" у меня до сегодняшнего дня не было, вам не кажется? Чем я могу с вами расплатиться? Я готов. И за Лёшку тоже. Ему благодарить не с руки, наверное. Он в плену…

— Оу! — сказал Шевалье. — Что значит — в плену? Я предложил ему кров и книги, и он, заметь, не отказался.

— А по-моему, вы предложили ему клетку и должность лакея. В погашение долга, что ли? Несоразмерно, господин маг.

— Так и должок немалый, — сказал Шевалье. — Благодарностью не отделаться. Двое милых детишек целую зиму творят немыслимое на моей территории… Не купивши входного билета, не подумавши о возможных последствиях, м-м… Это было так глупо с их стороны!

"Да и брать конфетки у чужих дядек мама тоже не велела, — подумал Андрей, разглядывая шоколадный брусочек. — От цианистого калия, к примеру, противоядие имеется? Демуров меня убьёт — если успеет…"

— Это даже не смешно, сударь, — сказал он. — Мы, знаете ли, просто играли. Нам и в голову не могло придти, что вы… настоящий. Извините, конечно…

— Я тронут… — протянул Шевалье. — Просто играли… Но как взглянешь, что вышло в действительности! По-настоящему, если угодно. Двое щенят… ну, скажем, юных, но необученных магов… катаются с горки и ничтоже сумняшеся пробивают выход в мои личные владения. Браво! Правда, при этом один из них теряет самодельный амулет — весьма недурной работы! Что ж! — я проникаюсь уважением к эдаким самородкам и возвращаю потерю. Но чувство благодарности самородкам, увы, несвойственно. Более того! Они не дают себе труда сопоставить имеющиеся факты! Полагая себя пупками вселенной, они продолжают раз за разом вторгаться в мои пределы! И вот в один далеко не прекрасный день я обнаруживаю свой замок лежащим в руинах. Отличная игра! Достойное времяпровождение! Я был очень впечатлён.

— Сожалею, господин маг! — сказал Андрей и положил конфетку на фантик. — Свинство, в самом деле. Но мы действительно не нарочно.

— Незнание законов не освобождает от ответственности, — любезно пояснил Шевалье. — Можешь у своих учителей удостоверить. Они тебе беспристрастно подсчитают, сколько те щенки мне задолжали. Но в подробности не вдавайся, мой тебе совет. Подведёшь дорогого друга под монастырь — нехорошо…

— А вы их здорово боитесь, моих учителей, верно?

Шевалье пожал плечами и возвёл глаза к ночному небу.

— Я один. Их много. К чему лишние неприятности?

— Понятно, — сказал Андрей. — Значит, мой дорогой друг вам долги отрабатывает. А остальные ваши хомячки — тоже в долгах по самые ушки?

Шевалье налил себе стопочку, выпил залпом и сощурился, глядя на джедая сквозь прозрачное стекло.

— Хотел бы я знать, кто из моих хомячков тебе информацию поставляет… — пробормотал он и снова посмотрел вверх. Уж не секунданта ли моего учуял, подумал джедай и поспешно спросил:

— Так вы меня на дуэль из-за долга вызвали?

— Да как тебе сказать… В ученики ты ведь ко мне не пойдёшь? Я бы взял, пожалуй. Ради моего мальчика. Капризничает, знаешь… Тоскует немного. Ты бы его развеял… Подумай, рыцарь.

— Увольте, — сказал Андрей. — Всю жизнь ботинки чистить — это не по мне. Да и вы, помнится, месяц назад требовали, чтобы я отсюда ушёл.

— Ну да, — подтвердил Шевалье и рассмеялся. — Ох, трудно с тобой, рыцарь! Конечно, требовал! Брось вы гимназию — и мои с потрохами! Контракт подписать — раз плюнуть бы было! Белого Кролика подмышку — и хоть солдатиков из вас лепи! А с гимназистами проблем не оберёшься. Просто беда… Впрочем, барышню нашу я уже уговорил. Дело за малым.

— И что — меня теперь будете уговаривать? Зря я меч тащил? Не тратьте слов, господин маг. Согласия не будет.

— Меч — это славно, — сказал Шевалье. — Это ты правильно. Довольно, пожалуй, лирики. Ты, дружочек, честно сказать, мне изрядно планы смешал. Бесы с ним, с твоим детством, но вот девочку портить было ни к чему.

Едва сдержав торжествующую улыбку, Андрей перевёл взгляд на настольный замок. Замок был мрачный, и светящиеся окошки ничуть не портили этого впечатления. За окошками бурлили в котлах зелья, не имевшие шанса обрести необходимый ингредиент. В подвале рыдал дракон, лишившийся вкусной и питательной еды. В конюшне пустовали стойла для единорогов. Да, господин маг, с девственницей вам не повезло. Опять вас кинули ничтоже сумняшеся. Щенки, они такие, господин маг. Грызите орешки, уважаемый.

— Это и есть повод к сатисфакции? — осведомился он с высоты своего положения.

— Это есть способ решить проблему, — усмехнулся в ответ сучий колдун. — Ты с ней сколько раз был? Два-три, не больше. Вполне поправимо.

Медуза в животе напряглась, выпрастывая щупальца, наливаясь холодною слизью, а Шевалье помогал ей, продолжая говорить:

— Сейчас мы с тобой пофехтуем, рыцарь, — пока мне не надоест. А потом я тебя убью — на законных основаниях честного поединка. А милая маленькая ведьмочка будет моим призом.

— А толку вам в этом? При вашей-то любви с гимназийскими преподавателями? Они вас на куски порвут.

— За честный поединок — ни в коем случае, — сообщил Шевалье. — А барышня даст мне добровольное согласие. Пара пустяков, ты не поверишь. Ну, что уставился, щенок? Обидно? Убей меня — и оба приза твои.

"Интересно, Демуров нас слышит — или только видит? Если слышит — а наверняка так! — конец моим секретам! И сволочи этой конец!" — "Да, — согласилась медуза, сворачиваясь в клубочек, — никакой лазерник не чета владычице мира госпоже Информации. Но кое-что вы тут упустили, джедай. Озвучь!"

— Конечно, пара пустяков, — согласился джедай. — Всю жизнь будете папенькиным здоровьем её шантажировать?

— Неужто рассказала? — хмыкнул Шевалье. — Или тоже… хомячки подсобили?

— Сам догадался.

— Ну-ну… Подымайся, рыцарь. Пора к барьеру. Что — страшно?

— Не очень.

— Зря, — сказал Шевалье, разглядывая небо. — Мне и то страшно. Маленького мальчика — мечом напополам… Перчатку мою, кстати, верни.

— Не захватил.

— Неправда, — сказал Шевалье, и стеклянный стол бесшумно обрушился в разверзнувшуюся под ним пропасть. — Вот она, я же вижу…

Крутой склон горки, и Дворец пионеров, и снег, и ночь втянулись вслед; пропасть, поглотив мир, вышвырнула ему на замену комья земли, и некоторое время они были единственной видимой реальностью — а потом обернулись безумно странным и безумно знакомым местом.

Место находилось на территории гимназии.

Туман клубился над лабиринтом частоколов, и на досках сидели взъерошенные вороны. Обваленные колодезные срубы, кирпичные коробки с квадратными проёмами окон, фонарные столбы по периметру отсутствующего коттеджа преподов. Чёрная полоса рвала белёсое небо под полупрозрачным светилом, дрожала и шевелилась, едва удерживая в себе тьму, а тьма тащила канистры, полные вязкой болотной жижи из ям междумирья…

— Приключение состоится в пределах гимназии, — сказал Шевалье и поддел мечом перчатку, лежавшую около кострища с полусгнившими брёвнами. Перчатка полетела Андрею в лицо, он поймал её и швырнул Шевалье под ноги. — Мы будем драться здесь — в твоей гимназии! К барьеру, щенок!

Теперь Шевалье был страшен — всё-таки он был страшен, сейчас, по пояс в тумане, сожравшем роскошный сад и фонтаны. Гимназия умерла, она осталась в прошлом, далёком прошлом, одни остовы торчали из искалеченной почвы, и коттедж магов был напрочь снесён с лица земли, а в двух шагах от единственного уцелевшего гимназиста хохотал сумасшедший, скалясь, как каменные грифоны на крышах.

— К БАРЬЕРУ!!!

Андрей сбросил за спину пальто, рывком выдернул из-за пояса меч и принял стойку, чудом не задев колодезное бревно. "Кнопка. Вот! Сила! Я призываю СИЛУ!! Я! РЫЦАРЬ-ДЖЕДАЙ!.." Но когда он попытался схватить рукоять второй рукой, меч дёрнулся и ушёл в сторону. "Не мешать ему, я помню, не мешать…"

Меч отбил выпад, отбил второй, нырнул вниз, и это действительно было похоже на танец: следовать за партнёром, что может быть легче! Угадывать движение за полмига, плыть по паркету… Да — это паркет, не земля… Это серпантин на паркете — не камни… "Раз-два-три, мой меч, мой партнёр, это вальс!" — "Раз-два-три, — откликнулся меч, — "о, возьми этот вальс, закусивший губы"[40] …

— Совсем неплохо! — похвалил Шевалье. — На три четверти, рыцарь?

Красный луч скользнул вдоль зелёного и отпрыгнул в сторону: совсем неплохо, мышонок! Раз-два-три, это вальс! Ты фехтуешь с большим сытым котом, даже не потрудившимся снять плащ. А второй кот, притаившись, ждёт момента, чтобы схватить первого за лапу… Танцуй, мышонок, пляши!

Оступившись, Андрей сбился с ритма, и меч толкнул его к частоколу, уводя от удара: "Не мешай! Не думай… слушай: "плачет смерть на груди гуляки"… Раз-два-три, мой мальчик, "есть там лес голубиных чучел и заря в антикварном мраке"… Не в тумане — во мраке…"

Туман вокруг задрожал мелкой дрожью.

— Цеш-ш-смей!.. — прошипел Шевалье, а туман задрожал, опадая, хватаясь белыми пальцами за доски, и над частоколом проявились вдруг обшарпанные ступени. "И над ними деревьев купы"…

Да — деревья, деревья внутри ограды Дворца, и заснеженные ступени… Снег, здесь должен быть снег…

— Ты что творишь, щенок?!

Снег… Снежный склон — за спиной Шевалье… Слева, за кострищем, стены Дворца — и ночь… Должна быть ночь! Я хочу ночь! Я хочу вернуться! Я! Рыцарь-джедай! Возвращаюсь на Горку! СЕЙЧАС!!!

— БРЭК!!! — загремел Шевалье, выставляя перед собой руку.

Туман, и колодезный сруб, и грифоны на крышах, и тусклое светило в белёсом небе, вовсе не ночь. Щенок, это точно…

— Перекурим, рыцарь?

— Зачем? — спросил Андрей, пытаясь унять колотившееся сердце. "Не высыпаюсь, мля…"

— Отдышись, — сказал Шевалье и воткнул свой клинок рукоятью в землю. — А я тебе пока правила расскажу. Куда тебя несёт, колдунёнок ты недоделанный? Сбежать решил? Значит, проиграл.

— Да ладно, — сказал Андрей, нажимая кнопку. — Я, кажется, и вас с собой тащу, разве нет?

— Без предупреждения? Не пойдёт. Я же тебе сказал: здесь будем драться. Ясно?

— Да ладно…

Шевалье покачал головой и достал мятую папиросную пачку. "Беломор", это же надо…

— А скажи, мой талантливый, тебя кто так фехтовать учил? Хорошо двигаешься!

— Это не я, — сказал Андрей. — Это меч.

Меч, скромно втянувшийся в кинжал, едва заметно пульсировал в опущенной руке. Под ним сидела на корточках Андреева тень.

— А если я темп сменю? — спросил Шевалье. — Ламбаду вытянешь?

— Я больше бальные люблю, — сказал Андрей, разглядывая тень. "Стоп. Почему — на корточках, я же стою?.. Вот странное место!"

— Тогда давай мазурку, — сказал Шевалье. — Но сначала покурим.

— Я без сигарет…

Шевалье шагнул к нему, резко сократив дистанцию, и посторонние мысли исчезли.

— У меня папиросы. Будешь?

Между ними осталось от силы полметра, но дёргаться, кажется, не стоило. Кажется, нет.

— Так кто тебя учил? Демуров? Повадка уж очень знакомая…

Полметра, не больше… Андрей наклонился к предложенной зажигалке и прикинул расстояние ещё раз. "Вот любопытно: а что именно светит дуэлянту за нарушение правил?"

— Сколько он народу своими танцами завалил — тебе, щенку, и в кошмарах не снилось! — поведал Шевалье.

"А если дуэлянт — несовершеннолетний и гимназист впридачу? Впрочем, наплевать. Как аукнется, так и срикошетит, господин маг. Довели вы меня до полной атрофии совести. Девочку вам? Мазурку? Да извольте. Вечно рад услужить!"

Шевалье смотрел на него, улыбаясь, пыхал папиросой и насвистывал свою ламбаду. Большой сытый кот развлекался с глупым мышонком. Докурит и подцепит на коготь: цап-цап, ой-ёй-ёй, дотанцуем, мышик мой… Маленький, серенький и даже без фрака. Обидно же.

Мышонок переступил с ноги на ногу, стряхнул пальцем пепел — вместе с огоньком — и тихо чертыхнулся, а кот любезно поднёс ему огоньку второй раз. И взгляд на огонёк перевёл. Чего и требовалось. Лёгкая добыча, на самом-то деле.

Меч был умница: активировался без щелчка. А хоть бы и со щелчком — для финта требовалась одна секунда.

Удар пришёлся в бок.

Зелёный луч выскочил из плеча, и поганый котяра осел наземь.

Владыка снежных пустынь, оживший миф, безумный кошмар маленькой ведьмы, он осел наземь, разваливаясь на две неравные части. "О, возьми этот вальс, на руках умирающий танец!" — пропел меч, победно взлетая над головой джедая, и позволил себе обернуть луч стальным лезвием. Не иначе хотел сделать хозяину приятное: лезвие истекало кровью.

"Пиф-паф, ой-ёй-ёй, кредитор и помер мой".

Борясь с тошнотой, победитель отвёл от тела глаза и уставился на свою тень, продолжавшую сидеть на корточках. А потом увидел ещё одну.

Меч пел, капая кровью хозяину на ботинки.

— Заткнись, — хрипло сказал ему хозяин. — Заткнись ты…

Вторая тень подняла голову и помахала ему рукой.

***

Лезвие истекало кровью, и его следовало вытереть о снег.

Снега было полно, снег был до самого горизонта, и вместе со снегом вернулась ночь, беззвёздная, тёмная напрочь. Мороз, правда, канул, но дуэлянт, которого минуту назад вынесло из летнего дня, озяб сразу же и всерьёз.

Он огляделся в поисках пальто, но пальто кануло тоже. Ну и ладно.

Дойдя до фонаря у лестницы, он уселся на снег, достал платок и оттирал лезвие, пока сталь не заблестела. Добившись блеска, затолкал платок в карман, вымыл снегом руки и нажал кнопку. Меч уснул; поднявшись на ноги, дуэлянт сунул его за пояс.

Секунданта по-прежнему не было.

Не было денщика, спешившего накинуть на плечи гусарский ментик. Не было друзей, разливавших по бокалам припасённое шампанское. Никто не хлопал победителя по спине, издавая восхищённые возгласы, никто не совал бутылку замёрзшему кучеру, а кучер не крутил заиндевевшие усы, с одобрением глядя на барина, потому что кучера не было тоже. Ни кучера, ни кареты, ни лошадей, готовых с торжествующим ржанием унести дуэлянта к огню и теплу, к шороху платьев и горящим девичьим глазам. И старик-камердинер, не спавший всю ночь, не стянет с него сапоги и не будет ворчать, подкидывая в камин дрова.

Хоть бы коня какого задрипанного привели! Настоящему джедаю, зарубившему противника, топать ножками по ночному городу — не комильфо…

Подумав об этом, дуэлянт засмеялся и смеялся довольно долго, не в силах остановиться. Продолжая хихикать, он повернулся к аллейке Дворца пионеров, прищурился и щёлкнул пальцами.

— Коня мне! — сказал он. — Домой хочу! Водки мне — с перцем! — и замолчал, вглядываясь в темноту, а в темноте загорелись фары.

Машина остановилась почти вплотную к нему, водитель вылез, окинул дуэлянта быстрым взглядом и прислонился к дверке.

— Арестовывать меня будете? — спросил дуэлянт, предвосхищая ожидаемый монолог, но монолога не последовало.

— За что? — осведомился секундант после паузы.

— Скажите ещё, что не заметили!

Дуэлянт обхватил себя за плечи и опять хихикнул. Его колотило мелкой дрожью — от холода, но секундант, похоже, усмотрел в ознобе истерику. В мгновение ока на капоте возник подносик: рюмка с тёмной жидкостью, высокий стакан с прозрачной. Коньяк и спирт?!

Пока дуэлянт раздумывал, чему отдать предпочтение, его засунули в пальто — бесцеремонно, как дошкольника, а перед носом, попирая свободу личности, замаячила рюмка.

Коньяк оказался совсем не коньяк — не алкоголь вообще! Дуэлянт поперхнулся, закашлялся, схватил было стакан, но отхлебнуть не решился.

— Это вода, — сказал секудант. — Запейте… Легче?

— Да всё нормально, — сказал дуэлянт и без перехода спросил: — Я же его не убил? Правда же?

Тут секундант сотворил вторую рюмку, опрокинул в себя содержимое и отобрал запивку.

— Легче… — сказал он задумчиво. — Что вы спросили?

— Как-то он упал неестественно, — сказал дуэлянт. — Я не специалист, но всё-таки… Правда же? И крови как-то мало — а ведь я его напополам… Только неровно.

— Неровно… — задумчиво повторил секундант. — Так что вы там — об аресте?

— А? А что? Я разве правила не нарушил? Это в дуэльном каноне такое значится? Хи-хи-хи! Такая боевая хитрость, да? Хи-хи-хи!

Секундант хлопнул его по щеке — несильно, но впечатляюще.

— Я, правда, в порядке, Фёдор Аркадьевич.

— Угу… Продолжайте.

— Что? Я активировал меч без предупреждения, вы же видели. В момент перекура… Мне за это что — ничего не будет?

Хлопнуть по щеке секунданта было совершенно некому. "А жаль", — подумал секундант.

— Нетленная слава вам будет. Гарантирую, — сказал он и полез во внутренний карман пальто, но его пальто было на дуэлянте. — Вина хотите? Вы такого и не нюхали, можете мне поверить…

— Хочу, — сказал дуэлянт и развёл полы пальто, помогая обыскивать карманы. — Нет, серьёзно? — спросил он, принимая маленькую бутылочку. — Я думал время потянуть, ну, пока вы бы нарушение вычислили… Фёдор Аркадьевич!

— Да? — откликнулся секундант. — Погодите-ка, тут где-то ещё одна… Ага!..

— А вышло, что я сам нарушил, — сказал дуэлянт. — Но он меня вывел, понимаете?

— Да, — сказал секундант. Он сосредоточенно откупоривал вторую бутылочку. — Что ж такое…

Пробка сопротивлялась, а дуэлянт не отставал.

— Фёдор Аркадьевич, я вот понимаю, что не убил, но хоть поранил? Ну, честно?

Пробка, наконец, вылетела — прямо в лоб дуэлянту. Дуэлянт рассеянно отмахнулся.

— Это вообще как теперь — не считается? Дуэль не состоялась?

— Вполне состоялась, — сказал секундант. — Давайте-ка — за победу из горлышка! — сказал он, чокаясь. — Поздравляю, Андрей!

— Спасибо, — сказал дуэлянт. — Но вряд ли насмерть, верно же? Как-то он упал так… А вы даже вмешаться не успели, верно?

— Я же вам обещал, — сказал секундант. — Пейте, что же вы…

Вино, терпкое и густое, смыло изо рта остатки предыдущей гадости и уютно улеглось в желудке, изгнав последние следы озноба. Изгнало бы заодно истерику, но никакой истерики и в помине не было. Насмерть — крутого мага? Не дождётесь! Дуэлянт вспомнил оседающее тело — две половины, можно сказать, — и гулко сглотнул.

— Да жив он, жив, — сказал секундант. — Не дождётесь…

— Утешаете?

— Не имею обыкновения…

— Славно, — сказал дуэлянт и, запрокинув голову, принялся допивать.

— А о правилах и думать забудьте. Вы несовершеннолетний. А он…

— А он сволочь, — сказал дуэлянт.

— Именно, — подтвердил секундант. — Вот и не берите в голову. Бегом в машину!

Усевшись, дуэлянт завозился, нащупывая в кармане давешний платок, а нащупав, закрыл на секунду глаза.

Где-то неподалёку радостно ржали застоявшиеся кони. Кучер с заиндевевшими усами помог денщику вынести дуэлянта из кареты, а старик-камердинер, уложив барина в постель, стянул с него ботинки и промокшие штаны, кутал тёплым одеялом, ворчал, торопился куда-то. Трещал камин, и чокались шампанским друзья-гусары, и камердинер ворошил кочергою дрова, и шуршал в кулаке вымазанный кровью платок. "Что это у вас, сударь?" — спросил денщик, пытаясь разжать барину пальцы. "Не трогай, это мой талисман!" — сказал барин, но с усов кучера, обжигая руку, посыпался снег. "Отойди, не трогай!" — сказал барин. "Успокойтесь, Андрей, — сказал камердинер, — я не трогаю, спите, спите…"

Дуэлянт отмахнулся от камердинера и сунул кулак под подушку. "Выпейте вина, — сказал он денщику, — вы такого и не нюхали, а барин спит, не мешайте. У вас иней на усах!" — сказал он кучеру, натягивая на голову одеяло, а кровь на платке высохла и царапалась, но вытирать её о снег было нельзя.

В снегу стоял волчий капкан. Накрытый платком, он медленно разгорался синим электрическим светом.

3

Давненько, ох как давненько не выпадало дому в Старых Соснах столько хлопот! Израненный в драке хозяин — это вам не банкет на сотню персон и не козни разобиженной ведьмы! Уже через полчаса после его возвращения дом сбился с половиц, слуга сбился с ног, и оба всерьёз подумывали о хорошей дозе снотворного. Особенно слуга, находящийся при теле неотлучно; дому досталось чуточку меньше. Запихнув хозяина в горячую ванну, дом принялся отмывать кровь, укапавшую ковры, и готовить четвёртый завтрак вместо трёх отвергнутых. Но неприятности на этом отнюдь не закончились. Скорей уж наоборот.

В восьмом часу утра на крыльцо дома обрушился гость.

Ни хозяин, по уши занятый собственной персоной, ни слуга, по уши занятый хозяином, его не заметили, а обратиться за указанием дом не решился. Гость был — знакомец, но исходящий от него запах напрочь отвергал мысль о дружеском визите. Отчётливый, однозначный запах опасности! Дом напрягся и выдал упреждающую защиту.

Отшатнувшись от выскочивших клинков и зависнув в метре над замерцавшим крыльцом, гость махом обломал лезвия и двинул в дверь ногой, постаравшись, чтобы его услышали в любой точке дома. "Вот и славно", — подумал дом, усиливая звук до предела и выключая воду в ванной.

— М-мать твою! — простонал хозяин, а слуга, пристраивавший на широком бортике поднос с молоком и таблетками, дёрнулся и расширил ноздри.

— Это свои, — нервно сообщил он.

— Скажи, меня нет!

— Да, но…

Хозяин оскалился, и слуга, впихнув ему в руку стакан, кинулся исполнять приказ.

Почти успел: подбежал к порогу, когда растерявшийся дом распахнул дверь настежь.

— С дороги! — скомандовал гость, но слуга встал стеною.

— Моё почтение, господин Фарид! — проворковал он, кланяясь. — Как приятно вас видеть!

— Пропусти.

— А хозяина нет дома. Мне очень жаль, но я жду его только к вечеру.

— Пропусти!

— Войдите в моё положение, господин… — взмолился слуга, и гость вошёл в положение, даже не дослушав. Слуга покатился по холлу, потеряв от боли и неожиданности человеческий облик, но тут же метнулся за гостем, уже грохотавшим каблуками по лестнице. Гость дал себя догнать, обернулся и поймал в горсть серое облачко — словно за шею.

— Где он?!

Облачко рвалось из цепких пальцев и вырвалось таки, упало на ступеньку, обратившись скорчившимся и подвывавшим юнцом. Гость занёс было над поганцем ботинок, но удержался и повторил сквозь зубы:

— Где он, спрашиваю?

— Час назад ушёл! — плаксиво доложил слуга. — Час назад, вот век мне кактусом в горшке…

— Кактусом? В горшке? В болоте будешь — кактусом, нечисть мелкая! Ну?!

— В ванной! — выкрикнул слуга, скатываясь подальше от кошмара. — В ванной! Но, господин Фарид!..

— Кофе — мне. В малый кабинет. И без фокусов, понял?

— Он ранен, господин Фарид! Ему в бок! У него рука!..

— Снежком посекло? — процедил гость, разворачиваясь к слуге задом. "Укусить", — злобно подумал слуга, но не осмелился. Правда, и кофе варить не стал: тихою тенью покрался следом, готовясь к худшему. Худшее себя ждать, разумеется, не заставило.

Увидев гостя, хозяин надул щёки и окутался клубами пара, но это ему ничем и никак не помогло. Гость скачком преодолел немалое расстояние до овальной чаши, выдернул купальщика из воды — обеими руками за горло — и прижал к зелёненькому кафелю на стенке. Купальщик, ударившись затылком, вскрикнул, а слуга, ворвавшись в ванную, вцепился гостю в предплечья. Гость одним движением скинул помеху и приложил купальщика к кафелю ещё раз — уже целенаправленно.

— Фарид!..

— А? — спросил гость. — Что такое?

— Задушишь… — прохрипел хозяин, не делая попыток освободиться.

— Утоплю, — пообещал гость, макая хозяина в воду. Хозяин вынырнул, хватая ртом воздух, и тут же был душевно притоплен снова. Вода, поднявшись дыбом над бортиком, хлынула на гостя, гость, разжавши руки, отскочил, а слуга вцепился гостю в штанину. Гость дрыгнул ногой, поскользнулся на мокром полу и рухнул навзничь, изрыгая ругательства. Хозяин же, пользуясь моментом, исчез из ванны, как не был. Гость вскочил, развернулся и был встречен растянутым перед глазами полотенцем.

— Или тебе переодеться? — спросил хозяин, выглядывая из-за края. — А, Фарид? Ты весь вымок! Переоденешься и убьёшь…

Гость выдернул полотенце, без замаха ударил, метя в нос, и принялся вытирать руки.

— Битва магов… — простонал хозяин, кое-как воздвигаясь на четвереньки.

— Облезешь, — сказал гость, ища взглядом слугу. Слуга, стоя на коленях около хозяина, вытаскивал из ничего салфетку. — Эй, мелкий… Кофе сварил?

— Попозже, — огрызнулся слуга, прикладывая салфетку к пострадавшему носу. Хозяин перехватил салфетку и вдруг повалился опять, коротко охнул, скрючился и замер.

— Ну что там у него? — брюзгливо спросил гость, отшвыривая полотенце.

— Я же вам сказал! Бок! И рука! А вы!..

— Утихни.

— Вы ему нос разбили! И затылок! Вы же думайте сначала!

— Утихни, сказал! — Гость отодвинул слугу в сторонку, сел на корточки и присвистнул. — Хар-р-цеш! Это ж — мечом! Но как?.. Ай да сопляк! — растерянно сказал он.

— Господин Фарид?..

— Ты вот что, мелкий… Тащи-ка его, где посуше.

— Я в кабинет… На жёсткое, да?

— Да уж не в постель…

— Вы сделаете, господин Фарид? Я бы сам, но он сказал — в горячую воду, а я что же… Мне-то как с ним… Сделаете, да?

— Утихни…

Час спустя дом, несколько удивлённый безмолвием в маленьком кабинете, решился тихонько завести музыку. Выбрал самую нейтральную, опасливо учитывая предпочтения обоих магов: один из первых альбомов "Rolling Stones". Маги не возражали. Гость, развалившийся в хозяйском кресле, попивал кофе, разбавленный чистым спиртом, и на "Роллингов" среагировал благосклонным кивком. Хозяин лежал на ковре, опираясь на здоровую руку, тянул через соломинку тот же напиток; музыки он, кажется, не заметил вовсе. Слуга сидел в уголку за книжным шкафом, подтянув коленки к подбородку, и пил фруктовый чай. Слуга относился к року без восторга, но его мнение интересовало дом в последнюю очередь. Кто бы сомневался…

— Полегчало? — спросил гость, отставляя чашку. — Эй, мелкий! Освежи…

— Фарид, — сказал хозяин. — Это ты ему кнопку активации показал?

— Я, — сказал гость.

— Он ведь убить меня мог, Фарид.

— Рассказывай…

— Я ведь едва увернулся.

— И "куклу" оставить не позабыл, верно? Реакция у тебя на зависть, — сказал гость. — А жаль. Мне бы не трудиться.

— Биться сейчас будем? — уточнил хозяин. — Я пока не в состоянии…

— Перчатки вот натяну. Чтобы руки не марать.

— Одолжить?

— Не сейчас, — сказал гость. — Сейчас я с тобой другое сделаю. Я тебя сейчас выпорю. Пока ты не в состоянии.

— Флюк! — позвал хозяин. — Розги сотвори, дружочек!

— Вот всё брошу сейчас, — сказал слуга, снимая с жаровенки турку. — Всё вот брошу…

— Или в гимназию слетай — там есть…

— А я, между прочим, семейный слуга, — с достоинством сказал слуга, громко гремя посудой. — Я вам, между прочим, не демон на побегушках! Я, чтоб вам знать…

— Не хами, — посоветовал гость. — Кактусы — они точно никуда не побегут. Велено тебе — розги, вот и неси…

Хозяин засмеялся и тут же зашипел, поглаживая ребра.

— А если не шучу? — осведомился гость, глядя на больного в упор. — Тебя нынче заломать — что кузнечика за крылышко…

— Ты меня и здорового заломаешь, — буркнул хозяин. — Крылышки только не оборви, а то сам в гимназии защиту будешь держать. И ставить заодно.

— Да, — сказал гость. — Тут ты прав. Без тебя нам солоно придётся. Подвёл ты нас.

— Ты о чём это?

— Да всё о том же. Одно мне недоступно: из каких соображений ты столько сложностей нагромоздил. Меняешь профиль — скажи коллегам, не стесняйся… Место работы подыскал уже? А то могу совет дать по старой дружбе. У Клода в лицее по тебе давно обрыдались. Ноги будут мыть — всем преподавательским составом. Очень там уважают катализ потенции. Обратись…

— Фурункул тебе в нёбо, Фарид! — поморщился хозяин. — Превосходно знаешь, как я отношусь к подобным заведениям!

— Уже не знаю, — сказал гость. — В последние недели я поимел удовольствие наблюдать столь недвусмысленный процесс…

— Ках ме! Какой там процесс, в самом деле! Ну грешен, увлёкся…

— Колом в горле стоят твои забавы.

— Ну славно, что в горле…

— Укороти язык, — ровно сказал гость, и тон его заставил слугу забиться подальше в угол. — Никто и никогда не мешал тебе развлекаться. Но забава забаве рознь — и сегодняшняя тебе с рук не сойдёт.

— Фарид…

— Я подхватил мальчишку над клином. В семи дюймах.

— Оу… — сказал хозяин. — Ты за кого меня держишь, Фарид? Я бы успел. Признаться, твоё присутствие оказалось весьма ко времени. Роль спасителя мне бы весь расклад загубила… Однако, ловок сопляк! Я ж его не учуял — и ты не учуял… Так в голову не пришло! Уступил бы ты мне его, а?

Гость тяжело вздохнул, заглянул в чашку и рявкнул на весь кабинет:

— Хар шмейс! Сахар где?!

— Простите, господин Фарид! — пискнул слуга и бросился исправлять ошибку.

— Фарид, — торопливо сказал хозяин. — Ты меня извини за Делика. Я, право, не хотел… Я и в мыслях не имел с малышом узелки вязать! Но он же мне на хвост просто сел — ну что было делать?! Я уж и так… А насчёт клина ты, право, зря. Не будь там тебя, я бы, конечно, сам. Но ты же там торчал, а мне, право, нужно было сегодня закончить.

— Закончил?

— Да уж по-любому… Я, чтоб тебе знать, за лаврами не гнался! Я их своему бесчестному сопернику предназначал! Удар хотел пропустить, подписать мировую… Ну, того и добился, как видишь! Эких мерзавцев растим, коллега! — пожаловался он. — Ведь как купил! За понюшку купил — меня-то!.. Опустил ниже цоколя… Ты уж его не разочаровывай, Фарид, сделай мне одолжение. Умер я. Хэппи-энд.

— Я от тебя в попечительскую коллегию еду, — буднично сказал гость. — У меня и заявление с собой — о твоём служебном несоответствии. Хочешь, поехали вместе. Сегодня среда, аккурат на заседание попадём.

Хозяин осторожно перевернулся на спину, вытянул руки по швам и уставился в потолок.

— Где-то я уже это слышал… — пробормотал он. — Ты не сгоряча, Фарид, нет? Всех ведь подставишь.

— Утрёмся.

— Понятно-понятно… Я, собственно, не против. Поедем, отчего нет. Только должен тебя предупредить — попечители будут вынуждены учесть один маленький моментик. Сугубо личный. Ни о каких забавах на сей раз и речи не шло, что бы ты там ни думал.

Гость тоже возвёл глаза к потолку и со скукой сообщил:

— Зубы от тебя уже сводит. Может, изложишь — моментик-то? Или вторжение в приватность состоится при большом скоплении незаинтересованных лиц? Кишки ведь со смеху надорвут…

— Пожалуй, изложу, — задумчиво сказал хозяин. — Ках с ней, с коллегией нашей и её кишками… хотя мы там оба будем выглядеть… э-э… неадекватно. Но это всё ветер в поле, Фарид. А вот чтобы между мной и тобой монашки с пустыми вёдрами бегали, я допустить никак не могу. Мы уж и так… далеко заехали. Частные угодья штурмуем… мышеловки вострим… М-м?

Гость хмыкнул и зазвенел ложечкой в чашке.

— Вот и я говорю: моветон… — вздохнул хозяин. — Я уж извинений не жду! Ты, по крайней мере, в помешательстве меня не заподозрил. В отличие от прочих наших бестактных коллег… Но давай так столкуемся: раз твой нос застрянет в моём сундучке, ты хоть руки оттуда вытащи, будь добренький. А сыр я тебе сам достану — в приватном порядке… Флюк! — позвал он. — Сливок в кофе! А господину Демурову — спирту! И сахару побольше, не то уши оборву!

— Не надо спирту, — сказал гость. — Чаю мне сделай, мелкий. Сказки лучше на трезвую голову слушать.

Позаботившись о чае, слуга поставил гостю под руку и кувшин со спиртом — на всякий случай. Слуге очень хотелось отсоветовать господину Фариду совать нос в сундучок с хозяйскими тайнами. Тем более что добрая треть тайн была захватана рыжими лапками. Господина Фарида слуга побаивался — да и кто его не побаивался?

Спирт, разумеется, пригодился. Когда у сундучка заголилось дно (конечно, только в одном отделении и то не целиком), кувшин опустел наполовину, а гость имел вид озадаченный и бледный. Слуга, не упомянутый в рассказе ни словом, напротив, ожил и повеселел. На гостя он старался не смотреть. Очень уж непривычное было зрелище.

— И теперь он, надо полагать, обратится к тебе, — сказал хозяин. — По поводу, так сказать… доставки приза.

— Надеюсь, — сказал гость.

— Я могу на тебя рассчитывать, Фарид?

— Можешь.

— И не кривись ты, будь любезен! Хорёк сыт, курятник цел — и оставь уже! Я-то к тебе на подтанцовки по первому слову выхожу! Без протоколов!

— Дотанцуешься…

— Я вас умоляю!.. Думаешь, мне не отвратно? Я, знаешь ли, привык без свидетелей кости закапывать! Что ты на меня уставился, в самом деле! Резюме готовишь? Изволь — мне даже любопытно…

— Я уж лучше отвернусь, — сказал гость. — Резюме, скажите на милость! Утешения не требуются? Овации?

— Утешил уже, благодарю покорно! Овации — куда ни шло…

— Мало! — рявкнул гость, вскакивая. — Мало утешил! Сдержался, мать твою! По старой дружбе! Придурок ты невменяемый! Шрасс-цирсшмей-цеш! Хорёк недоделанный! Идиот!!!

— Ках цешсмей-цирсш! — взревел в ответ хозяин. — Я вот сейчас сам — на коллегию! За оскорбления словом и действием! Пусть меры примут! Я в таком коллективе работать отказываюсь! Флюк! — заорал он. — Спирту мне! В ванну меня! К лысым бесам меня!..

Дом вздрогнул, сосредоточился и ахнул по ушам хитом "Агаты Кристи" — с середины песни. Слуга вздрогнул тоже, облил хозяина спиртом и серым вихрем унёсся прочь, в мансарду, а там угнездился на откинутой фрамуге, нисколько не желая попадать под горячую руку. Вот пусть сами друг друга таскают — хоть за уши, хоть в ванну, хоть на коллегию! Вот, вот: успокойся и рот закрой! Бес, мряф, неадекватный…

Судя по доносящейся из кабинета ругани, хозяин был категорически не согласен ни со слугой, ни с Глебом Самойловым. "Драть будет, — печально подумал слуга. — Эх, хвостик мой, хвостушечка, виртуальный мой, полосатенький, и при тебе как на войне, и без тебя как на войне… э-эх!.."

Войны… скандалы… танцы-манцы!.. В курятник бы заглянули, господа маги! Вы-то танцуете, но и курочки не в зрителях сидят.

Балет у них.

Финальные сцены.

Allegro presto да allegro agitato — живенько, то бишь, и не без волнений.

Глава 10 (Ольга)

Дорога к железному замку

(не желая покидать которую, фартовый птенец способен договориться даже со страшным волком)

— Ужасно! Ужасно! До чего мы докатились — дворянин подслушивает под окнами.

— Во-первых, я не подслушивал, а случайно услышал этот разговор.

Во-вторых, баронесса, вы же сами просили…

Г. Горин. "Тот самый Мюнгхаузен"

1

Товарный поезд летел через степь.

Маленькая ведьма слышала его, ещё засыпая, и потому размеренный перестук колёс казался во сне совершенно уместным. Ведьма рассматривала мольберт: на мольберте был холст, зародыш гобелена. "Мой любимый гобелен", — уточнил враг. "Ты должна вышить на нём качели", — сказал он, тыча в холст пальцем. С перчатки, отделанной железом, потекла кровь, ведьма задохнулась от ужаса и подскочила на постели.

Товарный поезд грохотал по далёким рельсам.

"Я вышью крестиком, — пробормотала Ольга, падая на подушку. — Только обозначьте мне цвета…" "Тук-тук", — согласился поезд, тук-тук, это была песня, старая-престарая. Слаженный хор мужских голосов распевал её протяжно и горестно: "Шёл отряд по бе-ре-гу, шёл из-да-ле-ка… Шёл под красным зна-ме-нем командир полка… Голова обвязана, кровь на ру-каве… След кровавый сте-лет-ся… ПО СЫ-РОЙ ТРА-ВЕ"!

Ведьма распахнула глаза, и голоса поднялись к потолку, затихая во тьме. Ведьма перевернула подушку, прижалась щекой к прохладной ткани, к траве, осенней траве, дочиста вымытой снегом… За окном, на пределе слышимости, стучали колёса.

Поезд шёл по трамвайным путям мимо девятиэтажки в тринадцатом микрорайоне. Девятиэтажка стояла в траве, полупрозрачная, просвеченная солнцем насквозь, а на восьмом этаже, в проёме балконной двери, скрипели качели. Простые детские качели, собранные из жёлтых палочек, они взлетали неспешно и высоко — из комнаты в небо, из неба в комнату… Ольга запрокинула голову, глядя на них, а враг положил ей на плечо руку, и с перчатки потекла кровь.

Она прыжком сорвалась с тахты и глубоко задышала, стоя посреди комнаты. Кровь на ру-ка-ве. "Под красным зна-ме-нем, — простучал поезд, — по сы-рой тра-ве!" "По тра-ве", — согласилась ведьма и поплелась в ванную. Подставив рот под струю воды, она долго пила, переминаясь с ноги на ногу, потому что поезд сотрясал паркет. "Командир полка умирает", — прошептала она своему отражению. У отражения были абсолютно круглые глаза, но спать хотелось безумно, а подушка оставалась прохладной.

Прохладной, как трава в степи, а из травы росли два железных столба, и к столбам были подвешены качели. На жёлтые палочки кто-то выплеснул с размаху целое ведро багровой краски, краска ещё не успела засохнуть. На сидении лежала в луже мальчишечья кроссовка с порванным задником. "Это всё, что осталось от командира полка, — сказал за спиной враг, — накрой это знаменем". "Тук-тук-тук", — простучал в степи поезд. "Кап, кап, кап", — отозвалась кровь, стекая с качелей на траву, и Ольга закричала, заорала в голос и села, прижав ко рту одеяло.

За окном грохотал товарный поезд, на подоконнике разрывался будильник, а в изножье тахты стоял прибежавший с поста мистер Хендридж: рука в бороде, брови домиком.

— Сон, — хрипло пояснила ведьма. — Приснилось…

— С рассветом вас, сударыня. Воды?

Ведьма замотала головой и попыталась улыбнуться.

— Я уже встаю, — сказала она. — Будильник уже… Доброе утро.

Словесник сощурился на неё, кивнул и вышел; поезда он однозначно не слышал, но поезд от этого никуда не делся.

Поезд продолжал форсировать далёкую степь.

"Всё из-за Флюка, — думала ведьма по дороге в столовую, — виноват Флюк, подло пропавший среди ночи…" Пушистый мастер сновидений знал своё дело: кошмары разлетались в клочья, не успевая приблизиться к спящей ведьме. Привыкшая к защите, она оказалась сегодня беспомощна и безоружна — и поезд выехал из кошмара в явь. Он стучал колёсами, он мелькал в сторонке, он сотрясал паркет и ковры, ступени и аллеи, и кофейник на столе, и учебник латинского, прислоненный к кофейнику…

Учебник норовил сползти вниз и до невозможности был похож на мольберт. Ольга захлопнула учебник, подпёрла кулаками щёки и наткнулась взглядом на Никиту Делика. Как в зеркало посмотрелась: Никитос, бледный, взъерошенный и несчастный, сидел точь в такой же позе за столиком напротив. Только вместо завтрака перед ним стояла одинокая чашка — кофе, конечно.

"Может быть, ему тоже снился поезд, — с надеждой подумала Ольга, — может быть, поезд снился всей гимназии? Такой всеобщий кошмар, причиной которому — резкая перемена погоды… Зима-то опять закончилась! Закончилась в одночасье — ведь кровавый след должен стелиться именно по траве (по сы-рой тра-ве), и потому поезд привёз солнышко, а солнышко принялось топить снег…"

— Доброе утро, Заворская, — сказали над ухом, и ведьма подскочила.

— Доброе утро, господин учитель!

— Сидите, — махнул математик, пролетая мимо, и навис над Деликом — с таким видом, словно поймал беднягу со стаканом водки.

— Не спится, сударь? Завтракали? Что у вас тут — кофе?

— Угу… — буркнул Никитос, вцепляясь в чашку, но Демуров чашку отобрал и придвинул к себе меню. Первая же возникшая тарелка поехала к голодающему ребёнку, и ребёнок встретил её тяжким вздохом.

— Овсянка с зеленью, — прокомментировал математик. — Приступайте.

— Я не люблю овсянку, Фёдор Аркадьевич.

— Не повезло. М-м… И сыр, пожалуй.

"Что ж это нынче приснилось Демурову, — подумала ведьма. — Или у нас новый пункт в гимназийском кодексе? Обязательная магическая диета?"

— Да не хочу я…

— Верю. И сок…

Сумасшедший дом!..

— Можно только не яблочный?

— Нельзя. Ешьте немедленно!

— Я не могу, честное слово…

— А придётся, сударь.

"С ложечки, с ложечки его покормите, господин учитель!"

— Фёдор Аркадьевич, да меня тошнит!

— Вы меня нянькой подрядили, Делик? Быстро, быстро — за маму, за папу, что там ещё…

"Что там ещё, что-то ещё", — барабанил за окном поезд, а Никита вдруг уставился на ведьму, сморгнул и принялся есть. "Я вызываю аппетит, — подумала ведьма, — это всё, что осталось от командира полка. Сегодня, — подумала она, — всё случится сегодня, кошмары просто так не снятся. Или уже случилось. С Андреем…"

Делик всё смотрел на неё, отправляя в рот ложку за ложкой, и ведьма спросила его — одними губами, но Никитос понял и прикрыл на секунду глаза. "Спит, — с облегчением поняла ведьма, — мой пират спит! Оно и понятно — ведь семи ещё нет!" "Тук-тук, — подтвердил поезд, — тук-тук-тук!"

Тук-тук, тук-тук-тук: ночь напролёт, день напролёт… Тяжёлый вышел день! Кое-как дотянув до конца уроков, истерзанная ведьма отказала в свидании пирату (пропустив мимо ушей слишком быстрое согласие) и отправилась на поиски куратора: жаловаться на последствия ночных ужастиков.

Не успела: по дороге к коттеджу преподов её перехватил великий сыщик.

— Мне велено отвести тебя к твоему врагу, прямо сейчас, — заявил Никитос, не утруждаясь предисловиями. — Ты пойдёшь?

Поезд немедленно умолк; не зная, чему удивляться больше, Ольга решила вовсе этого не делать и согласно кивнула.

— Под красным знаменем, — пробормотала она. — На поезде поедем?

— Ну да, — сказал Делик, тоже ничуть не удивившись, — только давай быстрее, я по дороге всё объясню.

Вот так, в шесть часов пополудни, ведьма оказалась в вагоне собственной галлюцинации: согласитесь, это было вполне достойным завершением кошмара.

Поезд — самый настоящий — летел через степь.

Вон из пределов гимназии.

***

Вагон, деревянный, древний, со щелями в палец шириной, продувался насквозь. Ветер шнырял по нему, как дитя, пробравшееся в кладовку: не пропуская в вожделенном хранилище тайн ни единого экспоната.

Маленькую ведьму содержимое вагона не интересовало нисколечко. Мешки с каким-то зерном, припорошенный соломой ржавый металлолом и гора старой обуви: грязь невероятная! Но остальные вагоны (в количестве трёх штук) оказались наглухо заперты, а вот в этом дверей не было вовсе. Великолепный обзор. Усевшись в тамбуре на верхней ступеньке, ведьма курила одну сигарету за другой и мрачно разглядывала окрестности. Тоже, в общем-то, глянуть не на что.

Степь да степь кругом.

Круг замкнулся.

Мадам Окстри, помнится, объясняла, что слова "начало" и "конец" исходят из одного корня, и сей лингвистический факт был, несомненно, исполнен глубоким философским смыслом. Семнадцатого августа Ольга сюда прибыла — степью, семнадцатого ноября уезжает — по степи. Большое sorry, мадемуазель Заворская, но пора и честь знать.

Радовало одно: поезд, похоже, никуда не спешил.

Круглый циферблат над высоченным заводским зданием всё ещё оставался в зоне видимости: последнее "прости" от любимой гимназии. Ведьма отвела взгляд от часов и тяжко вздохнула. Торопиться-то на самом деле было куда. Если её ушлый крёстный фей снимет их с поезда, страшно даже представить, чем это кончится. Нервы и у магов не железные — плюнет на принципы и запрёт на бо-ольшой амбарный замок. Вот уж, в натуре, good by, my love!

Следовало будить проводника.

Проводника капризы поезда не волновали: проводник лежал, свернувшись клубочком, на куче мешков в углу вагона. Ольга скинула с плеч накидку, постелила на мешки и плюхнулась сверху, но проводник даже не шевельнулся. Сладко дрых, как будто на родной кроватке. "А может, и не сладко…" — подумала ведьма, присматриваясь. Вид у проводника был ещё хуже, чем утром. Волосы на лбу слиплись от пота, под глазами чёрные круги, челюсти стиснуты. И когда бежали к остановке (той самой, трамвайной, у проходной завода), он отставал и задыхался. Он повалился на мешки, едва забравшись в поезд. "Разбудишь, если что", — сказал он и вырубился, глупый мальчишка, влетевший вместо неё в ожившее граффити, дурачок, которого шантажировали жизнью сокурсников. Жизнью тех, кого он и знал-то едва-едва. Дружба двух месяцев от роду — причём только с Андреем…

— Эй! — окликнула ведьма и потрясла проводника за плечо. Конвоира. Товарища по несчастью, Андрюшкин шайтан его нюхал!.. — Просыпайся давай! Никита!

Мальчишка, не открывая глаз, сел и поёжился.

— Что-то холодно…

— Это ты болеешь, наверное. Там прямо лето.

— Уже приехали?

— Если ты чего-нибудь не сделаешь, то мы вечно будем ехать. Время-то идёт!

— Время, по-моему, не идёт, — сказал Никита, высунув нос в тамбур. — Солнце где было, там и висит… Погано!

— Я тебе и говорю, что мы никуда не едем! Часы на месте — видишь? И город — вон он.

— Вижу… — сказал Никита. — Сейчас поедем… Поможешь?

— Блин! — сказала Ольга, выходя за ним. — Что делать-то?

— Ты же там была? Сосредоточься и представляй, что мы уже подъезжаем. Ориентиры какие-нибудь… Тебе же туда надо?

— Мне не надо! Мне…

— У тебя там отец, я знаю, — сказал чёртов мальчишка. — Я могу сам, но одному труднее. Надо бы до девяти выехать отсюда.

— Это он тебе сказал?! Что у меня там отец?!

— Белка на хвосте принесла, — буркнул Никита. — Давай, помоги мне…

Он уселся по-турецки, выставил перед собой ладони и зажмурился. Ведьма постояла, глядя на него, и устроилась рядом, тоже растопырив пальцы.

— Угу… — сказал Никита. — Я тебя чувствую… Поток энергии просто сумасшедший…

Часы сдвинулись с места.

Сдвинулись и поползли назад, город побежал прочь… Поезд въезжал на мост, а мост упирался в озеро, и в озере, дрожа цепями, торчал замок… нет! Нет! Никакого озера, никакого замка! "Мы поедем с пересадкой, за мостом — другой город, и там нам нужно пересесть на другой поезд, пожалуйста!.."

Ольга сжала кулаки.

— Я не могу! — сказала она раздражённо. — Тебе велели, ты и представляй! Тоже мне — конвоир!

Она открыла глаза и разозлилась ещё больше: конвоир стоял у ступенек, держась за поручень, и разворачивал шоколадку, помогая себе зубами.

— Заработало! — сказал он, не оборачиваясь. — Шоколад будешь?

Поезд подъезжал к мосту. Небо темнело — неимоверно быстро и вполне закономерно: за пределами гимназии ноябрьская ночь не была обязана ждать твёрдо установленного времени.

— Круто, — сказала Ольга, разламывая шоколадку. — Как ты это делаешь?

— Как научили… Слушай, там же Волгоград, да? На той стороне? Андрей говорил…

— Вот ещё, — сказала Ольга, высовываясь. — Почему это Волгоград? Волгоград — это ещё серая зона… Другой город какой-нибудь! — сказала она с надеждой. — Мне тут на днях в Антверпен обещали, так Олег Витальевич всё обломал… Мы же с пересадкой едем?

— Наверное, — со вздохом сказал мальчишка.

— Вот и прекрасно! Хоть погулять перед клеткой…

— Ты же вроде сама торопишься.

— Ног под собой не чую! — огрызнулась Ольга. — У меня выхода другого нет, а вот ты, между прочим, попал! Или думаешь, он тебя отпустит? Ты хоть знаешь, что у него там?

— Примерно, — сказал Никита. — Слушай… я пойду лягу, ладно?

— Да что с тобой такое? — удивилась Ольга. — Похмелье, что ли?

— Наверное…

— Ветерок! — хмыкнула ведьма. — Доедем, он тебе даст зелье какое-нибудь. Ты не переживай, — сказала она примирительно, идя за мальчишкой в вагон. — Он вообще-то прикольный!

— Точно, — согласился Никита. — Обхохочешься просто…

— Всё обойдётся, — сказала ведьма, сама не зная, кого утешает. — Да подожди ты, ложись на накидку. Грязно же… Смотри, нас там будет уже трое — ты, я и Лёшка. Ну, мой…

— Ага…

— Ну вот! И белка ещё — он тоже с нами. Да они там все не чают, как свалить! Не пропадём! И потом, преподы же искать будут. Олег Витальевич меня везде отыщет, вот посмотришь! И Демуров, думаю, тоже. Может, завтра уже вернёмся! Даже весело, прикинь! Ты только прикинь, они же этого урода по частям разберут…

Мальчишка опять свернулся в клубочек и, кажется, не слушал. "Если будет пересадка, надо в кафешку какую-нибудь забежать, — подумала Ольга, продолжая излагать перспективы пребывания в железном замке. — Хоть минералки ему купить…"

— Водички надо было взять, — сказал Никита. — Это я не подумал…

— Скоро уже доедем, — заверила ведьма. — Полчаса максимум — и вокзал! Будет тебе водичка. Интересно, чем их там кормят, — сказала она задумчиво. — Не сеном, надеюсь… Надо будет забежать поесть. Пойду, посмотрю, где мы.

Она побежала к дверям вагона, перескочив по пути через какую-то железяку, а Никита, проводив её взглядом, достал из кармана флакончик с лекарством. Лекарства должно было хватить до полуночи, а вот где его взять потом — это теперь большой вопрос! Вернуться к ночи в гимназию явно не светит. Поездов-то на свете — хоть завались…

Великий сыщик не имел ни малейшего представления о маршруте путешествия.

Он нисколько не сомневался в способности Ольги привести их в нужное место, но вот на пересадки совсем не рассчитывал! Тем более в незнакомом городе, а если уж она сказала, что это не Волгоград, — так оно и будет, полная гарантия… Но ничего поделать с Ольгиными желаниями сыщик не мог. Утешало одно: искать их начнут только после отбоя. Если вообще начнут.

Сыщик был почти уверен, что заморачиваться поисками никто не станет — в силу сложившихся обстоятельств. Белке понятно: победителем из поединка вышел Андрей, на чём операция "Чёрный Дракон" ("Дело Белого Кролика", вообще-то) благополучно завершилась. Пара заключительных штрихов — и добро торжествует. Флаги реют, ордена розданы, действующие и заинтересованные лица перемазаны сгущёнкой. Хэппи-энд!

"Нет уж, господа мои партнёры. Не выйдет! Справедливость — прежде всего!"

О здоровье бы ещё позаботиться… Напугать Ольгу — напугать сильно, чтобы не тянула, а бегом бежала, но придумывать что-то сию секунду сыщик был просто не в состоянии. "Два дня на восстановление, — сказал Демуров, — и это ещё в лучшем случае". Даже не ругался, сочтя, видимо, бестолкового детектива и без того наказанным. Сыщик был с ним полностью согласен. Врать во имя справедливости — это одно, а вот в поле лезть никакой нужды не было. Отлично всё и снаружи просматривалось…

Сыщик подтянул к груди коленки и уткнулся носом в мягкую ткань накидки. Любопытной Варваре нос оторвали… "Расчленение, — подумал он, — Демуров расчленит меня на мелкие части — после раздачи орденов…"

— Просыпайся! — крикнула из тамбура Ольга. — Вокзал на носу! Я так и думала, что с пересадкой!

Пожалуйста вам. "Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд замедляет ход, ах, как жаль, что этот день кончается, лучше б он тянулся целый год". Вот же, блин, ведьма!..

2

Расхожая сентенция "мечтать не вредно", столь излюбленная прагматиками и реалистами, неверна в корне, ибо мечты имеют обыкновение воплощаться в действительность.

Причём совершенно иначе, чем мнил себе беспечный мечтатель, — а потому, господа хорошие, формировать в мыслях собственное будущее следует оч-чень аккуратно! Ежели, к примеру, вы станете изо дня в день сокрушаться о дальних странах и чужих городах, то рано или поздно непременно там и окажетесь. В незнакомой местности, до краёв набитой недружелюбными туземцами и пренеприятнейшими событиями, да без средств связи, да без гроша валюты… Просто беда!

Великий сыщик, волею случая уже вкусивший прелести пребывания в неведомых краях, почуял беду, едва ступив на перрон.

Судите сами: на перроне — ни души. В здании вокзала — ни души. Плюс ночь. Плюс отъехавшее на фиг средство передвижения. Представлять путешествие как быстрый переход из точки "А" в точку "В" и вместо этого сойти с товарного поезда на неизвестной станции — отменный повод для истерики! Никита удержался от истерики, но дурное предчувствие вцепилось в него разъярённою кошкой, и с ним он ничего поделать не мог. Протащив Ольгу через практически не освещённое помещение (ни касс, ни лавочек, ни буфета, ни расписаний!), он остановился, огляделся и, не питая особых надежд, спросил:

— Разве это не Волгоград?

— Какой там Волгоград! — радостно откликнулась Ольга и запрыгала по ступенькам вниз. — Это прямо Рим какой-то!

— Рим?!

— Или Прага! Класс!!

Сделав несколько шагов по тёмным булыжникам, ведьма застыла, раскинула руки и зажмурилась, давая окружающей действительности шанс исчезнуть.

— Париж, — сказала она одними губами. — Вена. Антверпен!.. Пожалуйста! — попросила она и распахнула глаза

Город был.

Город был чужой — абсолютно, немыслимо чужой! — и был он куда как круче чёрных песков далёкой планеты! Он был круче снежного величия вершин. Он был круче замков со шпилями и книжной Хоббитании. Он был здесь и сейчас — настоящий! всамделишный! Именно так выглядели старые столицы Европы — знакомые ведьме исключительно по фотографиям, но что с того! Сразу же ясно: площадь, мощёная древним камнем, фонари на фигурных железных столбах и эти дома — эти колонны меж узких арочных окон!..

— Пилястры! — сказала она вслух. — Кажется, так!

— Что? — спросил спустившийся к ней Никита.

— Видишь, на домах — как колонны встроенные? Называется — пилястры, я читала… И магазины утопленные — ну, вглубь дома, видишь? Так в Европе строили…

У сыщика дома с пилястрами никакой эйфории не вызывали. Огромные и мрачные, они окружали вокзальную площадь, словно крепостная стена. Два узких прохода вели в кромешную тьму и безусловно предназначались для вывоза павших — если, конечно, не служили вратами в совсем уж плохие места. В скверике посередине площади торчала в фонтане квадратная башенка подозрительного вида. В башенке вполне мог обнаружиться пулемёт — или алтарь для человеческих жертв, или…

Обругав себя за дурацкие фантазии, сыщик отвернулся от башенки и всмотрелся в ближайший подъезд. Над подъездом неярко светилась вывеска: "Caaffeen raumrant". Чёрт знает, на каком языке, но — "caafeen"…

Тут он, наконец, понял, что за запах стоит на площади — просто сказочный запах! Шоколад, ваниль и корица!

— Это кофейни, наверное, — сказал он, показывая на вывеску.

— Давай зайдём, — немедленно предложила Ольга. — Ты же пить хотел.

Предложение показалось заманчивым — и почти утешительным. Там, где так пахнет, не должно быть очень уж опасно… Наверное. Но лучше перестраховаться. Да и кофе сегодня категорически противопоказан. К белкам, к белкам!..

— А деньги? — спросил сыщик. — Тут какие-нибудь талеры… И вообще, нам надо торопиться. Пошли уже! Нам вон туда! — сказал он, неопределённо мотнув головой, и с замершим сердцем уставился на своего проводника.

— А надо идти или ехать?

— Ехать. На трамвае, — сказал он наобум и твёрдо добавил: — Прямо до места.

— Если до места, то можно и не торопиться, — отозвалась ведьма. — Вот кофе попьём… Талеры, подумаешь! Я бармену справку предъявлю, и нормально будет. Примет наши деньги по курсу.

— С ума сошла?! А если там маги какие-нибудь сидят? Нас же в момент в гимназию сдадут!

На самом деле мысль о справке тоже согрела душу — и впрямь! Себе дороже — гимназистов обижать!

— Какие вы все нудные, — сказала Ольга. — Чего ж он тебе мётлы не выдал, а? Сейчас бы — с ветерком, без остановок! Раз — и в окошко! Два — и Кролика за уши! И — привет!

Сыщик представил себе полёт на метле, и его замутило.

— Там решётки на окнах! — мстительно сказал он. — За уши… ага… Ты идёшь или нет?!

— Никита, — сказала ведьма и просительно заглянула в глаза. — Ну, полчасика-то — какая разница? А, Никита? Я же три месяца чего-нибудь такого ждала! Я же и тут в родной провинции живу, обалдеть! Никитос, ну, заинька, солнышко, ну, пожалуйста! По чашечке выпьем — и вперёд! Я скажу, что это я тебя задержала, хочешь? Нету тут никаких магов, вот посмотришь! Тут вообще никого, ночь же.

"Вот именно, — подумал сыщик. — Торчим как мишени в тире… Большие, хорошие мишени, никакого оптического прицела не требуется. Старенькой пристрелянной винтовки вполне хватит…" Сыщик обвёл глазами окна: почти все тёмные, за каждым сидит стрелок. И пулемёт в башенке… Чушь, конечно, но, в любом случае, с площади надо сваливать!

— Ладно, — сказал он. — Только недолго!

Мишени кивнули друг дружке и направились к вывеске. Одна из мишеней закурила на ходу, вторая, некурящая, полезла за деньгами, не желая светиться кошельком, и тут дверь кофейни скрипнула.

Предчувствие, терзавшее сыщика, успокоенно отцепило коготки, сочтя себя полностью сбывшимся: дверь кофейни скрипнула и распахнулась, выпуская на площадь звон посуды, громкую джазовую музыку и толпу очень шумных и несомненно пьяных стрелков.

Тир открылся.

Сыщик выронил кошелёк и схватил Ольгу за руку, но бежать было уже поздно.

— Ну всё, — шёпотом сказала ведьма. — Накаркал!.. Реально — маги… Чуешь? Всё, попали…

Не толпа.

Шестеро.

Да.

Маги.

"Вот так они и выглядят — по-настоящему, не скрывая, не завешивая… Реально. Вот так выглядят наши преподы — вне уроков и вне студентов… Вот так буду выглядеть я — или я уже?.." Сыщик потряс головой, но ничего не изменилось: обычные мужики, даже одеты вполне ординарно. "Так это я не вижу — я чую! Блин, я же чую своих! Но они же пьяные — блин, они же в ноль пьяные! Или потому и чую? Бе-елка моя!.."

"Свои" тем временем приблизились вплотную и неторопливо окружили. Разглядывали.

— Здравствуйте, — сказала ведьма, изображая невинность и легкомыслие. Остановился, мол, поезд, как не прокатиться? Домой не подкинете, дяденьки? Огромное вам спасибо! Все пути ведут в гимназию.

— Добрый вечер! — сказал сыщик, изображая надежду и радость. — Господа, вы позволите обратиться к вам за помощью? Мы, кажется, заблудились.

Обидно было до слёз: так обломаться! Быть притащенным за шкирку под нос Демурову! "Но это не более чем случайность, — мысленно оправдался сыщик. — Роковая случайность — а не прореха в плане, и я что-нибудь придумаю… Значит, так: заблудились, но если указать направление, то дальше мы сами…"

— На ловца зверёныши выбрели, — протянул один из магов. — Добрая охота!..

— Эт-то не зве-ерь! — возразил другой. — Это птенчики… Желторотые м-милашки…

— Почто гуляете, птенчики? Папа-мама плакать станут!

— Ой, далеко теперь папа с мамой!

— На круг сообразим, господа? Или делить станем?

Ольгу подцепили за подбородок, дёрнули голову вверх и, совершив беглый осмотр, прокомментировали:

— О как! Поездом прилетели! Эх, не садись, красна девица, в чужую карету!

Красна девица стряхнула бесцеремонную руку — и маг, не раздумывая, ударил её.

Ударил по лицу, наотмашь — да так, что ведьма молча повалилась на булыжник. Никита рванулся к ней, но его тут же схватили.

Сгребли в охапку, притиснули к чужому горячему телу — почти как ночью, у Дворца пионеров, только это был не Демуров. Шоколад и корица сменились водкой и горькой травой, сыщик закашлялся, забился — бесполезно! Он откинул голову и встретился с насмешливым взглядом.

— Что, сладкий? — шепнул обладатель стальной хватки. — Аллергия терзает?

На шею легли жёсткие пальцы, пробежались по горлу, нажали, и мир наполнился разноцветными пятнами. Сыщик задохнулся и обмяк.

— Дёрнешься — за ноги поволоку, — посулил обидчик, перекидывая добычу через плечо.

Перед глазами плавно поплыли булыжники, потом чёрная вода за каменным бортиком, а потом сыщика швырнули вниз — на скамейку.

Он сел прямо, ощупал шею, повернулся и увидел рядом Ольгу: кровоподтёк во всю щёку.

— Ты как?! Ты…

Говорить оказалось трудно, а дышать — больно. Суки…

Суки, все шестеро, бурно беседовали у фонтана — не по-русски, но понятно, о чём. Хабар делят. А стоят метрах в трёх — вполне бы можно исчезнуть… "Был бы один — ушёл бы, — подумал Никита. — Легко…"

— Я нормально, — прошептала ведьма. — У него кольцо на пальце… Кольцом рассадил, фигня…

"К Демурову. Немедленно. Можно за шкирку!"

— Надо им сказать, что мы из гимназии, — прошептал Никита. — Сразу надо было… Где твоя справка?

— Не надо, — прошептала ведьма. — Я сейчас кое-что сделаю… и сразу бежим, понял?

Она сидела, сунув ладони в задние карманы джинсов: в правом лежала крохотная коробочка с одноразовым оружием. Берегла до последнего, а что делать? Крышка, поддетая ногтем, открылась легко, и ещё несколько секунд ушло, чтобы достать завибрировавшую от прикосновения капсулку. Ведьма вытащила руку и покосилась на Никиту.

— На счёт три бежим.

— Что будет?

— Плохо им будет… Раз… два…

"Приболеет твой монстр", — вспомнил сыщик. Пулька! Дяди Вовина пулька, красненькая, заряженная на полпальца, так вот она где! Он сел прямо, перенося тяжесть тела на ноги.

— Три! — крикнула Ольга и выбросила кулак вперёд.

Пулька сработала безотказно: марево, багровое, прозрачное, рванулось на волю, стеной встало перед скамейкой — а потом повалилось на магов, накрывая, сметая, швыряя в фонтан… Только любоваться зрелищем не было времени.

Сыщик схватил Ольгу за локоть и вскочил, но скамейка притянула обоих назад — как магнитом. Двойное ругательство, выданное единым духом, ни черта не изменило, а спустя минут десять к дуэту птенцов присоединился хор охотников, выбирающихся из фонтана.

Поблекшее марево драными клочьями всплывало к небу.

Маги — мокрые, зато наверняка отрезвевшие! — шли к пленникам, глядя нехорошо, и Никита выставил перед собой ладони.

— Господа, секунду! Мы учимся в гимназии! Извините за инцидент, давайте разойдёмся мирно! Вот у моей спутницы есть справка… — и запнулся, чувствуя себя клоуном, выдавшим удачную шутку.

Всё. Вот теперь — всё…

— Сладкий, — продолжая улыбаться, сказал маг, притащивший сыщика на скамейку. — Нет ли у тебя новостей посвежее? Кого из вас за пулечку наказать, к примеру?

— Мой куратор — Фёдор Аркадьевич Демуров! — выкрикнул сыщик, и маг нагнулся к нему, опёрся руками о низкую спинку. — Фёдор Аркадьевич Демуров!..

Голос сорвался, а маг усмехнулся и склонился ещё ниже.

— Вот ты от него и избавился, м-м?

— Это моя пулечка, — сказал Никита и закусил губу.

— Врёшь. Значит, будет больно. Очень больно, сахарный мой…

Совсем молодое лицо; с длинных волос на сыщика капала вода — и это, кажется, было самой мелкой неприятностью из всех предстоящих.

— А ты ведь богач, сладкий… — сказал маг, опять пробегая пальцами по Никитиному горлу. — Ках-шмейс, да ты просто мешок с подарками!.. Будь я не настолько пьян, подумал бы о выкупе. Но хочется развлечься. Бесы с ним, с выкупом этим…

Пальцы надавили сильнее. "Шприц — или укус, — подумал сыщик, зажмурившись и вздрагивая от прикосновений. — Укус — или шприц…"

— Пулечка моя, — сказала Ольга. — И на вашем месте, дяденьки, я бы быстро-быстро отсюда бежала. Полный п…ц вам будет, вы что, не понимаете? А вам особенно, — сказала она Никитиному обидчику. — Я вас узнала, устроит такая новость?

— Я польщён, детка, — откликнулся маг, не прекращая своего занятия.

— Вы Борис Чернецкий, — сказала ведьма.

— И что?

— Да ничего, — сказала ведьма. — Не думала, что из гимназии такое дерьмо выпускают. Вы же чёрный маг, правильно?

— Что, детка, мир рухнул? — ухмыльнулся маг. — Окрасом ваших милейших преподов не желаешь полюбопытствовать? Могу просветить — в процессе…

Великий сыщик разглядывал Бориса Чернецкого сквозь прикрытые ресницы и судорожно соображал. "Беда не приходит одна — а удача? Лужа, в которой сидят мои клиенты, возникла не вчера — бывший гимназист вполне может быть в курсе, и тогда это фарт. Мне выпал фарт…"

Фарт находился с сыщиком в опасной близости: ронял на лицо холодные капли, аккуратно разминал жёсткими пальцами горло.

Фарт был выпускник первой классической гимназии — и чёрный маг, но об этом Никита собирался подумать позже.

Он открыл глаза и осторожно, почти бережно отвёл от шеи чужую руку.

— Господин Чернецкий, буквально несколько слов. У нас проблемы в гимназии, связанные… вы наверняка знаете, с кем. Я намеревался их решить сегодня. Не можем мы всё-таки поговорить о выкупе? Только конфиденциально.

Господин Чернецкий перехватил его за запястье и выпрямился.

— В самом деле, сладкий?

Это был первый сеанс телепатии в жизни великого сыщика — и весьма бесцеремонный. В голову, и без того больную, словно гвоздь воткнули, но имя он услышал и закивал, не сводя с мага глаз. Чернецкий хмыкнул и легко сдёрнул его со скамейки.

— Пару минут, господа, — попросил он, обернувшись.

— Мне фартит, — выдохнул сыщик, не в силах спрятать эмоции.

— Посмотрим, — сказал его фарт и перенёсся вместе с сыщиком в фонтанную башенку.

Никакого пулемёта там не было. А хоть бы и был?

3

Улочка, ведущая прочь с привокзальной площади, оказалась настолько узкой, что машина, сворачивая, чиркнула об стену — и вылетела в белый день, на ровное асфальтовое шоссе.

Зажмурившись от неожиданного света, Ольга не стала открывать глаза и устроилась поудобнее. "Было бы славно поставить время на перемотку, — подумала она. — Машина въедет задним ходом на площадь; маги, пятясь, зайдут в кофейню; поезд… Поезд уберется в сторонку, будет грохотать по степи, стучать колёсами — вдали, на пределе слышимости, а командир полка (голова обвязана, кровь на ру-ка-ве), усядется в тамбуре, положив на колени винтовку, уезжая прочь, по сырой траве, дочиста вымытой растаявшим снегом. Под боком, недовольно заворочается Флюк, вытаскивая из-под моего локтя хвост, и я уткнусь в рыжую шёрстку, засыпая снова…"

Это было необходимо — заснуть, заспать, чтобы рухнувший мир принял форму, собрался из странных фрагментов в единое целое, устоялся… стал реальным.

Налившуюся спелым яблочком щёку обдувал сквознячок, машина баюкала тихим урчанием, и разговор на переднем сидении баюкал тоже, вполне отвечая ведьминым нуждам. Мальчишечий голос пересказывал гимназийские бытовые дела и шкоды, мужской одобрительно посмеивался… гимназия… безмятежность… покой… Но заснуть всё равно не удалось: мальчишка вдруг оборвал на полуслове фразу, и машина, затормозив, съехала на обочину.

Пришлось посмотреть — но ничего особенно страшного не случилось. Мальчишка вывалился наружу, присел на корточки, обхватив голову, а мужчина, усевшись вполоборота, вытянул руку и коснулся ведьминой щеки. Этим же жестом он клал пальцы на Никитосово горло — и лицо у него при этом было… Не отшатнуться стоило трудов, но ведьма только вскинула голову. Пальцы, впрочем, никуда не убрались.

— Покажись-ка, детка. Болит?

— Ветерок, — сказала ведьма.

— Позволишь?

Пальцы стали почти ледяными, но она терпела и косилась, чтобы поймать момент, когда чужие глаза, зелёные, с коричневым ободком, сузят в точку зрачок и заблестят предвкушением.

Борис Чернецкий улыбнулся, нажал ведьме на кончик носа и повернулся к распахнутой дверке.

— Сладкий мой! Ты там закончил?

Борис Чернецкий однозначно страдал шизофренией. А чем ещё прикажете объяснить превращение беспардонной сволочи с вампирскими замашками в любящего и заботливого родственника? Чудесное превращение — и очень уместное, но доверия как-то не вызывало. Никто не знает, сколь долго господин чёрный маг будет пребывать в данной ипостаси — и не перекинется ли через минуту-другую оскаленным волком. Да сто процентов — что перекинется! Серия третья: "Гимназисты и безумный вервольф: без помощи и поддержки".

— У вас попить чего-нибудь не найдётся? — спросил Никита, залезая в машину. — Кофе, например…

— Кофе тебе точно ни к чему, — заявил безумный вервольф. — Подлечить могу… на скорую руку.

— Да мне чтобы хоть не тошнило…

— Дарю, — сказал Чернецкий, протягивая ему маленькую коробочку. — Две таблетки — три часа полного здравия. А вот потом — не обессудь. Откат пойдёт.

— Потом неважно… Их жевать надо?

— Считать-то умеешь, сладкий?! Пять таблеток — яд…

Машина тронулась с места. Острые серые скалы по одну сторону шоссе, сосновый лес, едва ли не выше скал, по другую. И ни души вокруг.

Никитос тщательно хрустел таблетками, взятыми из рук чужого дяди, который часом раньше едва не перегрыз ему глотку. Чужой дядя, выставив локоть в раскрытое окошко, насвистывал песенку, явно ничего не опасаясь. Плевал он с высокой горки на возможное появление разъярённых гимназийских магов, которые уже должны были начать поиски. Которые были просто обязаны поднять на уши всю округу! Которым следовало явиться ещё на площадь, извергая проклятия и потрясая молниями!

Не явились.

Олег Витальевич Стрепетов, преподаватель первой классической гимназии, куратор девичьей группы первого курса и крёстный фей маленькой ведьмы, не пришёл, оставив драгоценную воспитанницу в руках чёрного мага. И кто сказал, что он придёт в железный замок? В логово врага — вне сомнений, скрытое кучей барьеров и ограждённое мощнейшими заклинаниями… Но ведь он отыскал ведьму на озере? Ведь отыскал?

— А мы куда сейчас — в гимназию? — спросила ведьма.

— Ну что ты, детка, — откликнулся маг. — И в мыслях не имею вас обламывать.

— А куда?

— Провожу до места. Удостоверюсь заодно, что никто на вас не позарился…

— Ого, — сказал Никитос. — Спасибо.

— Да не за что, сахарный мой, — хмыкнул Чернецкий. — Мне ещё выкуп с вас получать. Лет через семь…

— Почему не сейчас? — спросил Никитос.

— Ощипанные птенцы не выживают, — любезно пояснил маг. — Учись пока. Вот соколом станешь — посчитаемся…

— Наверное, стану, — сказал Никитос. — Все говорят.

— Он тоже? — спросил Чернецкий.

— Ага.

Они засмеялись — взрослый маг и маленький, и Ольга мысленно скорчила им рожицу. Борис Чернецкий явно проникся к её проводнику — и очень бы хотелось знать тому причину. А вообще-то не суть важно. Соколом — как же! Берите выше! Хомячком! — и лет пятьдесят вот такому же ублюдку ботинки чистить. Так что фигу вам, господин маг, а не выплату долга! Если только с кураторов потребовать… Их-то можно как угодно ощипывать, вряд ли убудет.

"А ведь это мысль, — подумала Ольга. — Это же возможность сообщить в гимназию — и сделаю это не я и не Никита!"

Видимо, та же мысль посетила будущего сокола, потому что сокол прекратил хихикать и очень серьёзно сказал:

— Семь лет — это долго. Нечестно выходит. Может, вам стоит взять выкуп с наших преподавателей? Думаю, они возражать не будут.

— Уволь-уволь, — отмахнулся Чернецкий, разбивая надежду вдребезги. — Что-то нет у меня охоты наше приятное знакомство в гимназии афишировать!

— Да! — с чувством сказал Никита.

— Я уж как-нибудь потерплю. А вы, ребятки, сделаете мне одолжение в счёт долга: не станете больше из гнезда клювики высовывать. Мир велик, а фарт в нём — явление раритетное…

— Мы постараемся, — сказал Никитос.

— Вот и славно, — сказал маг и круто вывернул руль. — Приехали, птенчики.

Скалы и лес поменялись местами и замерли.

Над соснами неспешно всходила зелёная луна.

Ни снега, ни озера.

— Вам недалеко, — пояснил маг, заметив ведьмины сомнения. — Во-он по той тропинке.

— Спасибо, — сказал Никитос, вылез из машины и открыл ведьме дверку. — Вы нам очень помогли.

— Удачи тебе, сладкий, — сказал Чернецкий. — И аккуратнее там…

Кивнул — и уехал, оставив их одних в мире, который, кажется, и вправду был очень велик.

Ведьма огляделась ещё раз, уселась прямо на обочине и закурила.

— Слушай, — сказала она. — А ты что ему наговорил? Ну, там, в городе?

— Правду, — сказал Никита, не раздумывая. — Он же чёрный маг, я подумал — вдруг они знакомы? И потом, он ведь тоже гимназист. Вошёл в положение. Ну и выкуп, конечно.

— Выкуп… — повторила ведьма. — Врёшь ты всё, Никитос. Какой ему смысл? Раз не сожрали — значит, он за нас расплатился. Да ещё и отпустил. Значит, ни фига не поимел. С чего бы ему такой зайкой делаться?

— Да он хороший парень, — сказал Никита. — Мне кажется, они просто нас пугали.

— Просто пугали… — повторила ведьма. — Ага… А ты уверен, что он нас не высадил в какой-нибудь… зоне? Тут вообще-то замок должен быть. Высокий такой.

— Ну и что? — сказал Никита. — Может, за соснами не видно. Вон какие здоровенные… А может, вовсе и не замок, мало ли! Только знаешь что… Там, наверное, сейчас дома никого нет.

— Замечательно, — сказала ведьма. — Так нас ещё и не ждут?

— Может, и не ждут… Да это без разницы.

— Наверное, — согласилась ведьма, разглядывая своего проводника. Проводник давил ботинком подвернувшуюся шишку и прятал глаза.

— Ты же хотела сюда попасть, правильно?

Личина. Это же личина. Это никакой не Делик. Ещё на площади, ещё в поезде следовало догадаться — всё подстроено, это опять личина… Настоящий Никита зубрит сейчас латынь в гимназийском интернате… Но разницы и вправду нет.

— Хотела, — согласилась ведьма и встала. — Мне знаешь как адреналина не хватает? Тут волков нету в лесу? — спросила она, выходя на указанную тропинку. — Лучше оборотней. Реальный бы вышел экстрим! Или ты с любым волком договоришься?

— Договорюсь, — пообещал проводник, догоняя её. — Слушай, всё будет хорошо! Вот увидишь! Ты сама увидишь!

Тропинка быстро вывела их на опушку леса, но железного замка не было и там.

Был сад за решётчатой оградой, а в саду стоял дом.

Двухэтажный особнячок; не слишком большой, с двумя круглыми мансардами, он не выглядел ни волшебным, ни мрачным. В одном из нижних окон мерцал свет — уютный огонь в камине.

— Кажется, всё-таки дома… — сказал проводник. — Постой здесь, я проверю…

Он шагнул вперёд — и мгновенно растворился в сгущающихся сумерках. Её однокурсник, милый ребёнок с веснушками, вполне способный договориться с безумным вервольфом. "Я попала. Я попала, куда хотела, но Олег Витальевич не придёт".

— Офигеть, — сказал мальчишка, возникая рядом так же неожиданно, как исчез. — Офигеть, — повторил он со смешком. — Ну вот этого я никак не предвидел.

— Что такое?

— Ты всё равно не поверишь. Да иди в окошко посмотри. Не бойся…

Он стоял, сунув руки в карманы, качал на лице странную улыбку, почти не похожий на самого себя, почти похожий на давешних магов. Реальный экстрим.

"А ведь я и не боюсь, — поняла ведьма. — Волков бояться — в лес не ходить. А я уже в лесу — и серый волк мне совершенно по фигу. Мне уже всё равно. Крёстный фей не придёт. И не надо. Мне наплевать".

За садовой калиткой под ноги легла дорожка, выложенная мозаичной плиткой, но ведьма свернула на траву, обогнула кусты шиповника и остановилась в нескольких метрах перед окном.

В комнате беседовали двое.

У камелька, за обильным столом.

В мире и согласии.

Не поверив собственным глазам, ведьма обернулась к шедшему сзади мальчишке.

— Ольга, — тихо сказал мальчишка. — Это твой отец. Я хотел, чтобы ты сама увидела, ну вот ты и увидела. Давай отойдём отсюда, я тебе расскажу, а потом уже с ними поговорим… Ольга, ну ты чего?

Рухнувший мир завертелся как карусель, а остановившись, стал реальностью.

Прозрачной, обыденной реальностью: никаких личин в мире больше не было.

— Сейчас, Никитос, — сказала ведьма и наклонилась, присматриваясь. — Сейчас поговорим…

Она подняла с земли камешек и подкинула его на ладони.

— Ольга?!

Стекло покрылось сетью трещин, задрожало и выпало — всё целиком. В комнате ничего подобного, конечно, не ждали. Удивились, ага. А потом один опомнился, подбежал к подоконнику и прыжком перемахнул в сад, но раскрыть рот ведьма ему не дала.

— Привет, папочка, — сказала она.

Стекло под ногами выпрыгнувшего хрустнуло ещё раз и замолчало.

***

Выпускник первой классической гимназии Борис Чернецкий ехал с ветерком, наслаждаясь свежим воздухом и ментоловой сигареткой. Впереди была целая ночь; он намеревался потратить её на действительно добрую охоту — охоту, а не собирание в ягтдаш выпавших из гнезда птенцов.

Впрочем, птенцы подвернулись славные. Море разливанное даровой, чистейшей энергии, непорченая кровь… И плотный, почти осязаемый страх беззащитной жертвы, и пульс на тонкой шее, бьющийся под пальцами… да что там говорить!..

Борис Чернецкий ни в коем случае не сожалел о своём порыве. Более того! Отлично знакомый с гимназийским забавником, он был готов рукоплескать предприимчивому мальчишке. Обставить такую фигуру!.. Малыш несомненно имел право довести партию до конца. Перебить ему дорогу казалось попросту неспортивным!

Но, может быть, и стоило.

Малыш сыграл блестяще — только вряд ли понимал сполна, с кем имеет дело. А шейка у него и впрямь тоненькая. Во всех отношениях…

Чернецкий достал телефон и посмотрел на него с досадой. Звонить не хотелось. Он безмерно уважал своих бывших преподавателей — всех, без исключений, — и обязан им был не меньше, и потому звонить не хотелось очень. С другой стороны, репутация уже на слуху. Карман деньгами не порвёшь… А если учесть, что свобода птенцов встала ему отнюдь не дёшево, вполне можно совместить приятное с полезным.

Не находя в предстоящем разговоре ни приятного, ни полезного, он вздохнул и набрал номер.

— Моё почтение, Фёдор Аркадьевич. Не отвлёк?

— Доброй ночи, Борис. Чем обязан?

— Боюсь, у вас она доброй не выйдет. Я тут ваших детишек… гм-м… выкупил. Спешу уведомить.

Пауза.

— Премного вам благодарен, сударь, — сказал Демуров. — Озвучьте долг.

Вот она — репутация-матушка.

— Насчёт долга, господин учитель, нам бы попозже обговорить. Видите ли, детишки не со мной.

— Конкретней, Борис. Место, имя?

И отсчёт пошёл на минуты.

Глава 11 (Андрей)

Синий шарик, синий свет

(наконец-то показавший всем желающим свою истинную сущность)

— Мне страшно! — запищал самый маленький и схватил Снусмумрика за рукав пиджака.

— Ну-ну, держись за меня, и всё обойдётся, — подбодрил Снусмумрик. — Видишь, они уже открывают занавес.

Туве Янссон. "Опасное лето"

Блокнот: 17 ноября, среда, час пополудни

"Вот что у нас в гимназии славно: какую одёжку из шкафа ни достанешь, обязательно в кармане носовой платочек. Чтобы было чем щенку молоко утереть. Или лезвие отчистить — по обстоятельствам.

Но платочек-то не в молоке. В крови платочек. Ну что — проверим голос крови.

Щенки, они такие любопытные, господин маг.

Глядишь — и получится чего.

И ПЕРВОЕ МЕСТО в пятёрке лидеров на радио "Джедай-Плюс" — Андрей Карцев!!! Слушаем и ПОДПЕВАЕМ!!!

Этот День Победы!

Порохом пропах!

Это праздник!

Со слезами на глазах!

Так выбери меня!

Выбери меня,

белая кобыла нынешнего дня!

Выбери меня — на этот, мать его, вальс, закусивший губы, да простит меня Федерико Гарсиа…"

1

Как уже догадался проницательный читатель, на семнадцатый день ноября история Белого Кролика подошла к развязке.

А денёк-то, право же, выдался славный! Отлично подходил для поднятия флагов, раздачи орденов и прочих составляющих хэппи-энда — то есть, в отношении погоды. В учебном корпусе гимназии все окна распахнули настежь. За окнами радостно распевали птички, зеленела и золотилась листва, плыли по небу пушистые облачка… лепота!

Но, признаться честно, героям нашим погодные прелести были совершенно до фонаря. Да и мадам Окстри, обожавшая золотую осень, на последней паре лишнего шага к окошку не сделала. Урок она вела в группе Фарида — и все полтора часа пребывала в крайнем недоумении.

Гнилой апельсин на ветке не удержать: о дуэли мадам, разумеется, знала. В общих чертах. Излагать ей перипетии минувшей ночи господин Демуров и в мыслях не имел!

Не рассказал бы под пытками — хотя Коре Окстри доверял всецело. Доверял безоговорочно, закрывая глаза на маленькие женские слабости. Слабости имелись, о да! Одна другой краше! Склонность к экзальтации, выверенная до мелких нюансов. Откровенно показательное пристрастие к азартным играм. До отвращения непредсказуемые капризы — и ладно бы в постели!.. А хуже прочего — тщательно рассчитанное потворство пустым забавам… но именно что пустым.

Без пикантных подробностей история Карцева и чашки кофе не стоила — но если допустить Кору до деталей, начнётся форменный кошмар. Тут уж фунтиком шайской ванили не утешить! До попечительской коллегии не дойдёт, но и мало никому не покажется. Ведьма есть ведьма — насколько бы она ни была великолепна.

Впрочем, причиной недоумения мадам Окстри служил отнюдь не удачливый дуэлянт.

Поведение дуэлянта заслуживало длинной записи в кондуите. Дуэлянт выводил в тетради бессмысленные каракульки, шуршал под столом посторонней книжкой, беспрестанно книжку захлопывал и тут же начинал читать снова. Мадам терпела. Нынешняя ночь не прошла дуэлянту даром; любая неожиданная эмоция грозила бесконтрольной вспышкой магии. Пусть лучше читает.

Никита Делик — вот кто занимал львиную часть внимания мадам! Уж этот старался как мог — а мог очень мало. Виски в бисерных каплях, озноб, в лице ни кровинки: явно болен и болен нешуточно. Состояние для гимназиста попросту невозможное! Присмотревшись, мадам уяснила и суть болезни, ещё более немыслимую, чем сам факт. К концу пары стало совсем занятно: улучивши момент, страдалец извлёк солидный флакончик и торопливо совершил глоток. Вот и умничка. Обеспечил своему куратору допрос с пристрастием…

Во флакончике содержалось лекарство — достаточно редкое, и уж конечно не гимназист-первокурсник забрал флакончик с законного места на тёмной полочке! Забрал в спешке, не удосужившись перелить в иную ёмкость! Забрал, не обмолвившись и словом хозяйке! "Тать в ночи, вы только взгляните!.. Замок повешу!"

Мысленно занося коллегу и любовника в долговой реестр, великолепнейшая нахмурила брови; поймав её взгляд, Никита испуганно сунул флакончик в карман — и промахнулся. Локоть его с размаху ударил в стол сзади, стол сотрясся, и с колен Андрея Карцева полетела книжка. С оглушительным стуком покатилась по полу закладка — будто нарочно! — а обнаглевший дуэлянт кинулся следом.

И у самой великолепной ведьмы, господа хорошие, тоже имеются нервы.

— Вы все границы перешли, Карцев!

Предмет раздора, увернувшись от мальчишки, влетел к ней в руку. Костяной цилиндрик величиной со стандартную свечу, покрытый вручную мельчайшим узором. Узор состоял из фигурок, человеческих и не только: изображённые в самых разнообразных позах, фигурки занимались любовью. Без лупы не рассмотреть, но Коре Окстри лупа не требовалась. Собственную работу ни с чем не спутаешь. Даже безделушку, сделанную тысячу лет назад в подарок любимой подруге.

— Простите, мадам! Я…

Мальчик, надо заметить, владел собою прекрасно. В отличие от его преподавательницы…

— Вернитесь на место, Андрюша. И будьте любезны задержаться после урока. Записываем домашнее задание, господа!

Дождавшись звонка и отпустив класс, мадам присела за стол Делика и мягко спросила:

— Откуда у вас эта вещица?

"Глупый вопрос, — подумала она. — Из салона Элис — вот откуда. Ещё один тать в ночи. Ученик, достойный своего учителя. Но у Фарида хоть нужда была — а здесь?.."

— Это… из салона госпожи Элис, — сообщил воришка, не поднимая глаз. — Я… Я только хотел рисунок скопировать…

— Скопировали?

— Какое там… Мне, правда, ужасно неудобно, мадам…

— Я понимаю. А вот вы, Андрюша, понимаете, насколько опрометчив ваш поступок? Я уж не о морали говорю…

— О морали мне Олег Витальевич сказал, — вздохнул мальчик. — И не о морали тоже…

— Но вы не усвоили. Андрей, вам дивно повезло! Сей предмет — безделица, но вы даже не представляете, насколько опасная утварь имеется в обиходе госпожи Элис. В обиходе любого мага!

— Я представляю, мадам… Я это с её рабочего стола вообще-то взял.

"Экие сантименты, однако! Могла бы и выкинуть давно — а ведь где-то пользует!.."

— Из пентаграммы, — уточнил мальчик. — Она была… неактивирована. Я решил, что не страшно. Мадам, а разве в пентаграмме бывают… безделицы?

"Ах, вот что. Ках шмейс! Довели ребёнка!"

— Демонов вызывать собирались? — вкрадчиво осведомилась мадам.

— Почти, — мрачно сказал мальчик.

"Взглянуть бы на результат! Впрочем, теперь он не станет — повидался уже… Но напугать на будущее точно не повредит…"

— А зачем же было воровством утруждаться? — спросила великолепная ведьма, подкидывая цилиндрик на ладони. — Напрасный риск, mon ami! Вас могли поймать за руку ещё до попытки суицида.

— Попытки чего?!

— Способ оригинальный, но слишком сложный, — доверительно сказала мадам. — Впрочем, дело ваше! Вещичку придётся вернуть хозяйке, но не печальтесь. Для пентаграммы подходят любые пять предметов — одинаковых или из одного набора. Факелы, шахматы… кофейный сервиз… неважно! Ограждение облегчает концентрацию внимания, не более того. Ещё можно петлю на углы накинуть… Словом, сущие пустяки. Так как демон — или маг — которого вы вызываете, на данный момент вашего развития однозначно вас сильнее, вы получаете обратный эффект со всеми вытекающими — и умираете экзотической смертью.

— Какой-какой эффект?..

— Обратный. Вас утянет к объекту вызова. Скажем, в огнедышащую пасть…

Повисла многозначительная пауза, во время которой оба собеседника ярко представили обрисованную пасть и были вынуждены сдержать возникшие чувства.

— В самом деле, любопытный выбор! — сказала мадам, опомнившись. — Я непременно поделюсь вашим способом с одним знакомым. У него, знаете, что-то вроде коллекции, и такой технологии, кажется, нет. Что с вами, сударь?

Мальчик яростно мотал головой.

— Мадам! Я вас уверяю! У меня и мысли не было! Я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, честное слово! Ох… — сказал он, смешавшись. — Вы же шутите, мадам…

— А что ещё мне остаётся? Простите, Андрюша. Я должна была сделать скидку на вашу… необразованность. Обратный эффект имеет место в действительности. Вы меня просто потрясли. И потом — ваше поведение на уроке было настолько нестандартным…

— Извините меня, пожалуйста! Я просто… Я хотел прочитать кое-что… Это не про самоубийц! Это "Искусство сновидений".

Мальчик выложил на стол пухлый зелёный том, и мадам в ужасе округлила глаза. Кастанеда!..

— Я пытался сон истолковать, мадам! Ну и вот… тут, правда, совершенно о другом оказалось! — с сожалением сказал мальчишка. — А мне так было нужно…

"Горячий ужин с копчёностями в компании куратора — вот что тебе нужно, малыш. И беседа о боевой магии за ужином — с красочными примерами из биографии Фарида. А потом — сильное снотворное на ночь. Но ни слова — ни слова из Кастанеды!.."

–.. не соответствует названию! — сетовал тем временем мальчик. — Я, конечно, в основном пролистывал, но… Как-то слишком… элементарно, что ли.

"Я, признаться, не в силах дочитать сей опус, — высказался прошлою весной Витя Бельский. — Так тяжело летать, и ладно бы — наяву! Но в галлюцинациях? Кастанеда мне безмерно скучен. Точка сборки? Но, мадам, ведь это элементарно…"

Усмехнувшись воспоминанию, мадам позволила себе быть снисходительной:

— Ваше суждение крайне поверхностно, Андрюша. Может быть, стоило начать с первой книги. У дона Карлоса есть некоторые положения, заслуживающие вдумчивого прочтения.

— Наверное, — согласился собеседник, подхвативший книжку в библиотеке исключительно за неимением времени искать что-то другое. На глаза попалась. Кастанеду он, собственно, читал — будучи в армии. Очень способствовало… — А вы полагаете, что в первой книге я найду толкование?

— Вот это вряд ли. Хотите — я вам истолкую?

Мальчик вдруг отвёл глаза и хмыкнул.

— Андрей?..

— Простите… Я, знаете, в этом сне ужасно нескромно выгляжу. Мне там приз вручают…

— Прекрасно! — оценила мадам, получившая от исхода дуэли огромное наслаждение.

— Ну, не знаю… В таком вот ключе вся сцена. Но если вы будете так любезны… Мне кажется, мадам, что это не совсем сон. Вы, правда, послушаете?

Сон, предложенный вниманию толковательницы, и впрямь был специфический, а изложение взывало к чувству юмора, но мадам не смеялась даже в первые минуты рассказа. А зря. Рассказчик и сам бы повеселился над увиденным — при иных обстоятельствах…

И как не веселиться, господа, наблюдая торжественную линейку у порога учебного корпуса первой классической гимназии? Кадетов и барышень в пионерских галстуках? Болотный кримпленовый костюм фрау Бэрр и красную повязку дежурного на рукаве щёголя-химика? А маленькая девочка с колокольцем — на плече Кольки-Клауса, нарезающего круги перед строем гимназистов? А бессмертный хит "Учат в школе", исполненный дружным хором преподавателей? А плакаты, изображающие хоббита Фродо в обнимку с очкастым хлопчиком? Что уж говорить о лучащемся от восторга директоре, который выносит поднос с отрезанной головой Чёрного Шевалье! О бурных аплодисментах, адресованных виновнику торжества! "Вычитал и умножал!" — "Малышей не обижал!" — "Наш Гарри Поттер!" — "Ур-ра!!! Вечная слава!" — "Мазурочку, щенок? И р-раз! И-и два!.."

После предложения мазурочки виновник торжества утерял контроль над собою, вырвал у директора поднос со злобствующей головой и грохнул его оземь. Понятное, естественное движение души и тела! Но что, если следовало поступить как-то иначе? С благодарностью принять признание и почёт — или схватить голову за волосы и, раскрутивши, вышвырнуть за ограду гимназии? Ведь сон мог быть мороком, а разница между ними по слухам огромна! Именно этот вопрос виновник торжества и пытался выяснить у Карлоса Кастанеды. Именно с этим вопросом решился обратиться теперь к своей преподавательнице — взрослому и опытному магу. Глаза обладателя вечной славы были озабочены и чисты.

Взрослая и опытная ведьма смотрела на него, склонив голову к плечу, и ощущала под юбками целое семейство ежей.

— Разница действительно огромна, мой мальчик, — сказала она наконец. — Не думаю, что это был морок, но тем не менее… Я советую вам поставить в известность своего куратора. У такого сновидения могут обнаружиться далеко не шуточные причины.

— Фёдор Аркадьевич их уже обнаружил, — безмятежно сказал мальчик. — Он вам не рассказывал разве?

Даже так. И чего же ты хочешь от меня, малыш?

— Я говорю о вашем здоровье, сударь. На мой взгляд, вам следует принимать успокоительное — и не менее недели. Что же до причин… Эти причины могли бы попросту отсутствовать, согласитесь. Вам следовало обратиться к Фёдору Аркадьевичу ещё месяц назад. Глупейшая фанаберия, Андрей!

— Конечно, мадам… Спесь, гордыня и подростковый максимализм. Со стороны, конечно, так. Но вы не учитываете один нюанс. Я, мадам, обычная жертва шантажа.

— Вы меня не услышали. Разве я сказала: изложить проблему? Попросить о помощи — всего лишь. Не сомневаюсь, что вам её неоднократно предлагали. Нет?

— Всего лишь… — пробормотал мальчик. — Скажите, мадам, а помочь мне без моего согласия было никак нельзя? Запереть дурачка покрепче и разобраться… с ситуацией. Нет?

— Андрюша, вы знакомы с понятием "свобода личности"? Видите ли, служебный долг преподавателей гимназии не ограничивается обеспечением вашей безопасности.

— Я знаю, мадам. Но это такой нелёгкий долг… Вот Фёдор Аркадьевич сегодня ночью меня отпустил… в одно опасное место. Конечно, он был поблизости, а всё-таки… Принцип свободы личности — штука хорошая, но ведь и убить могут. Я даже не о себе…

Семейство ежей под юбками засуетилось, и великолепная ведьма безмолвно помянула пару своих коллег недобрым словом.

— Зачем уж так-то, сударь! — сказала она вслух. — Не вижу повода для подобных сентенций! В случае действительной опасности ваши кураторы…

— В случае действительной опасности? — подхватил негодный мальчишка. — А её, что же, ещё не было?

— В вашем случае была, — немедленно подтвердила мадам. — И без защиты вас не оставляли — или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Но вот Фёдор Аркадьевич сегодня ночью оказался в таком двусмысленном положении… Вы не находите?

"Нахожу, — подумала мадам. — Ещё как нахожу!"

— Я нахожу, что это не ваша забота, — сообщила она, но негодник и не подумал смутиться. — Андрей, послушайте… Вы вправе мне не поверить, но до вашего появления столь возмутительных ситуаций в гимназии не возникало. И будем считать, что я вам этого не говорила.

— Я такой эксклюзивный? — улыбнулся мальчик. — Я верю, мадам. И знаете, вы кругом правы. Я действительно сопляк и фанаберщик. Я сожалею, честное слово. Excuse me.

"Ветерок, мой мальчик. У самой весь рот в перьях. Но уж что-то, а похвалу ты заслужил — и почему она должна исходить от одного Фарида?!"

— Должна заметить вам, господин Карцев, что маг, страдающий комплексами неполноценности, слаб и смешон, — строго изрекла мадам. — Так что прекратите самобичевание. Этой ночью вы были поставлены на барьер — поставлены противником, превосходящим вас во множество раз! С честью выйти из такого положения сумеет не всякий. Браво, Андрей!

— Не с честью, мадам, — поморщился мальчик. — Далеко не с ней.

— Какой вздор! — фыркнула мадам, поднимаясь. — Идите-ка ужинать и не сочиняйте себе лишнего. Я искренне рада тому, что ваши неприятности завершились. Да и демонов вызывать вам теперь ни к чему, верно? Обещайте мне, сударь, непременно рассказать свой сон куратору. Думаю, он всерьёз озаботится вашими нервами.

— Обещаю, мадам! — сказал мальчик, отвешивая поклон, и беседа завершилась: к полному удовольствию обоих участников.

Томик в зелёной обложке остался лежать на столе в кабинете лингвистики. Никому не пригодился — но будем справедливы, о благосклонный читатель! Одно из положений Карлоса Кастанеды как нельзя лучше объясняло душевное состояние нашего героя.

Рыцарь-джедай, зарубивший противника в нечестном бою, бывший журналист и нынешний кандидат на вручение ордена, заслуживший почести и лавры со стороны гимназийских магов, сдвинул свою "точку сборки".

Но что правда, то правда: радости ему это не принесло.

2

Тюремщик ноябрь запер зиму на большой амбарный замок — и город, обожавший непогоду, на него дулся.

А тут ещё мальчишка, вышедший вечером из своей гимназии! Тот самый мальчишка!

Высокий, в длинном чёрном плаще с поднятым воротником, мальчишка шагал по городу, не обращая внимания на дома, тротуары, деревья и небо. Надменный, одинокий и ничуть не влюблённый — гадкий, противный мальчишка! Всего лишь один из жителей. Самый обыкновенный.

Город, не знавший о намеченном хэппи-энде, умирал от обиды.

Город швырялся в мальчишку охапками жёлтых листьев. Город подставлял ему под ноги редкие лужицы растаявшего снега. Город хлестал его по щекам колючим шарфиком ветра — всё напрасно! Мальчишка смахивал листья с плеч, забывая про волосы, ронял в лужицы едва прикуренные сигареты, одаривал город короткими улыбками и вообще был ужасно странный. "Пьян", — решил, наконец, возмущённый город, и оставил мальчишку в покое.

Маленький рыжий тигр, служивший мальчишке непрошеным эскортом, был возмущён ничуть не меньше — но совершенно по иному поводу.

Тигр плевать хотел на мальчишкины заморочки: свои бы куда засунуть! Отработайте-ка денёк в должности мальчика для битья, жилетки для соплей, няньки, медсестры, аптекаря и лакея — одновременно! Да чтобы ни слова благодарности и пожрать не успеть ни разу — каково?!

Он вернулся в гимназию спустя полчаса после того, как сыщик и ведьма уселись в товарный поезд. Он мечтал о мягком кресле и крепком сне: свернуться клубком, накрыть лапой нос… Обнаружив комнату пустой, он привычно просканировал сад и отследил перелезающего через ограду Андрея. Свидание в городе. Отдохнул на славу. Сопляки беспардонные, лягушек им в штаны и под юбки! Недоделанные джедаи! Возомнившие ведьмы! Безмозглые озабоченные козявки!

Ругался он, впрочем, только мысленно, не собираясь объявляться во плоти. Ступал мягко, едва ли не перебирая лапками по воздуху, дышал в такт ветру и сливался с шуршанием листьев под ногами. В магазин же, вовсе не интересуясь мальчишкиными нуждами, и заходить не стал, дождавшись у порога. Незаметный напрочь и уверенный в своей незаметности, он испытал настоящий шок, когда джедай, выйдя из магазина, крутнул головой и, не замедляя шага, окликнул:

— Рыжий! Брось уже шпионить! Ты по делу или гуляешь?

Секундочку подумав, Флюк перебрался на другую сторону тротуара. Мальчишка протянул руку в нужном направлении и щёлкнул пальцами:

— Явись уже! Рыжий!

"Вот это я устал", — подумал Флюк и тщательно всё проверил, а проверив, сильно опечалился.

— По делу, — сказал он, запрыгивая мальчишке на плечо и оставаясь невидимым для прохожих. — Сдурели вы, мряф, — свиданки в городе устраивать?! — сказал он, принюхиваясь.

— А что, звезда моя тоже гуляет?

Результаты принюхивания оказались просто немыслимые. Катализ потенции, как сказали бы очень умные гимназийские маги. Безответственные, недальновидные, легковерные идиоты, оставившие мальчишку без присмотра — после сегодняшней-то ночи!..

— Я в комнату, я в камни ваши, я в сад… — мрачно сказал Флюк, прикидывая, не рвануть ли за помощью. К едва оклемавшемуся хозяину, о да! Сами как-нибудь разберёмся… Стоп. — Чего ты сказал?!

— Ты что, барышню потерял, охранник? — легко спросил джедай.

— Так твоя очередь с утра!!! — рявкнул Флюк, ощущая, как сердце, отсутствовавшее в силу физиологических особенностей, упало в живот, которого тоже в помине не имелось. — Нету её в гимназии! Ты сдурел?!

— Вроде она учиться собиралась, — легко сказал джедай. — А ты хорошо искал?

Флюк зажмурился, лихорадочно соображая, но накрывшая паника соображать не позволяла. Бросить безмозглую козявку, от которой несёт неконтролируемой магией, и отправиться на поиски другой безмозглой козявки? Разорваться пополам? Удавиться собственным хвостом?

— Да всё в порядке, рыжий! Всё с ней в порядке, я тебе клянусь. Всё вообще в полном порядке… Ты лучше мне компанию составь, раз уж шпионишь. Ты в пентаграммах смыслишь? Вот у твоей бывшей хозяйки на столе была такая штука… пять столбиков по углам. Пентаграмма. Знаешь, как ей пользоваться?

— Это ты кого вызывать собрался? — спросил Флюк и тут же уразумел — кого. — Ты что — совсем?.. Ты, козявка, что думаешь себе! Ха! Да шляпница тебя на порог не пустит!

— Я не козявка, — мирно сказал мальчишка. — Я этот… как его… латентный маг. Тонкий такой мутабор, врубаешься? А в салон я и не собираюсь. Я там один столбик-то спёр… Хотел скопировать, да на нём такой узорчик — шайтану горевать!.. Я вот свечки купил — как считаешь, подойдёт?

"Значит, не к Элис он идёт. В родной квартал он идёт — вот куда…"

Флюк соскользнул к ногам латентного мага и с тоской посмотрел на приближающийся перекрёсток.

— Идиот, — сказал он вслух. — Ты бы ещё песку там набрал! Это же по фигу — чего по углам ставить…

— Я ж тебе и говорю — свечки купил, — хмыкнул мальчишка. — Столбик-то у меня нынче отобрали. Но зато умных вещей насоветовали… Про верёвочку вот… для облегчения концентрации…

— Верёвочку!.. Там целый ритуал! — назидательно сказал Флюк.

— Расскажешь?

"Ага. Всё вот брошу…"

— Я толком и не помню, — отказался тигр. — Оно мне надо — козлов всяких вызывать? Но могу книжки тебе достать. Давай завтра почитаем и сделаем, — предложил он. — Надо заклинания и всё такое… Не игрушки, мряф!

— Завтра, рыжий, уже не выйдет, — сказал мальчишка. — Я так думаю, завтра уже без меня всё разрулят. Выдадут мне приз всем педсоставом… Так что придётся без книжек.

— Дурак ты, — печально сказал тигр. — Когда такая козявка сильного мага вызывает, с ней знаешь что бывает?

— Знаю, — кивнул мальчишка. — Обратный эффект. Не он явится, а меня к нему вынесет. Это, рыжий, вообще-то без разницы. Вынесет, так вынесет… Главное, чтобы вызов прошёл. А я сегодня прямо в ударе, ты не поверишь… Так что, думаю, пройдёт. Особенно вон там, — сказал он, махнув вперёд. — У меня здесь историческая родина, рыжий. Я вот как в этот квартал захожу, так словно взлетаю… Мы тут столько всего напридумывали! Оно, по-моему, само теперь работает…

"Ещё бы ему не работать, — подумал Флюк. — Детские мифы — штука прибыльная. Как счёт, на который много лет деньги клали. С процентами просто бешеная сумма выходит — если сумеешь снять…"

Мальчишка шагал неторопливо, сунув руки в карманы и глазея по сторонам. "Кузен дракону, сват декану, — оценил Флюк. — Хозяин себе, кто бы мог подумать! Хвост даю — все деньги со счёта нынче наши. Вот только вкладчику ни ума, ни знаний с того не прибавится".

— Ты бы хоть ночью пошёл, — сказал Флюк в последней надежде. — Светло же! Смотри, народу сколько!

— А мы в кустиках, — откликнулся мальчишка. — Я тут знаю одни замечательные кустики…

Улица Космонавтов. Тридцать четвёртый квартал.

Латентный маг пересёк проезжую часть и вступил на свою территорию.

***

Город был почти прав — а пушистый эскорт джедая не ошибся вовсе.

Сто граммов водки "Пшеничная" в желудке действительно плавали: на войне святое дело. И делириум тременс, сиречь белая горячка, тоже присутствовал — после славной-то ночки и последующих сновидений! Имел место и катализ магической потенции — плохо управляемый, но весьма уместный.

А уж ярчайшим пятном в этом букете цвела ярко выраженная шизофрения.

Ну, знаете, господа: в одном теле, в одной голове, в одной душе…

Вот вам мальчик: единой страстью одержим. "Холодная ярость" называется. Подросток — существо бескомпромиссное и упёртое. Танк на линии фронта: перейти или сдохнуть.

Вот вам мужчина: который не хочет, не хочет, не хочет помнить минувшую ночь. Мужчине в родной квартал не надо. Он рвётся в гимназию: нирванить, кумарить и зубрить физику. Он твёрдо уверен, что каждой порядочной сказке положен счастливый конец. Но раздвоение личности не есть раздвоение тела, и хэппи-энд мужчине не светит. Мужчина скручен и брошен на задворки сознания с наказом поразмыслить о тщете сущего. Лгать себе — любимейшее занятие взрослых и полное некомильфо. Увольте.

Стоя нынче ночью над мнимым трупом противника, наш джедай наконец-то прозрел — волею случая, но это без разницы. Так что хэппи-энд по сценарию крутых магов не вызывал у него сомнений даже в деталях.

На данный момент мнимый труп зализывает раны (хотелось верить, что не только моральные), а потому хэппи-энд наступит утром. Ещё до занятий, дабы не мешать учебному процессу. Лепший друг ворвётся в комнату джедая (пинок Демурова для ускорения ему обеспечен, это уж к гадалке не ходи). Бывший Белый Кролик: приз, выигранный Андрюшей Карцевым на дуэли. Недельку-другую они проведут вместе, а потом его величество отправится зачинать прекрасную принцессу. И непременно вернётся назад — лет через пять. Проверять посты гвардейцев и кормить с руки волшебных стрекоз. Здесь. Наяву. И Андрюша Карцев никогда не утратит свои мифы и мороки. О нет. Он будет жить с ними вечно.

Андрей (в обеих своих ипостасях) действительно был готов что угодно отдать за такую концовку — имей она место в действительности. Теперь он великолепно понимал куратора, не ставшего излагать ему правду. Врагу не пожелаешь, а воспитаннику тем паче. Но куда ж деваться, господа маги. Шайтан вас нюхал…

Собранность и внешнее хладнокровие ни черта ему не стоили: бояться-то было уже нечего. Вот Флюк изводился очень заметно, и отослать его на поиски барышни не удалось. Рыжий нудил, ругался и взывал к здравому смыслу, но, нырнув в смородиновые кусты, Андрей перестал его слышать.

Мужчина, торчавший на задворках, высунул нос наружу, пригляделся и вместе с мальчиком шлёпнулся на коленки, испытывая безмерный восторг и сладкий детский ужас.

Камень был на месте.

По крайней мере, это был ужасно похожий камень: здоровенный серый булыжник, сколотый с одной стороны.

Под камнем росла трава. Высыхала к зиме, пробивалась в марте, скрывала тайник, вырытый в другом мире.

Даже жалко было её дёргать.

Мгновенно и остро вспомнилось: фонарик, земля под ногтями, Лёшкино дыхание, шевелящее волосы на затылке. Андрей дёрнул плечом и вырвал столько, сколько поместилось в руке, а потом ещё и ещё, а потом копнул землю — аккуратно, ребром ладони.

Вспыхнуло сразу и ярко.

"Капкан, — явственно прошептал в ухо Лёшкин голос, — это капкан! Волчий капкан на снегу, разгорающийся синим электрическим светом…"

"Ошибаетесь, ваше величество. На меня тут капканов нет. Ежели на вас…"

Осколок синей бутылки (протёртый начисто): больше не нужный, он хрустнул, ударившись об камень. Спички, воткнутые в стены ямки: три неровных круга (зубья, ржавые зубья капкана). Фантики: сиреневый, зелёный и розовый (но я хотел красный), фантики от конфет, съеденных четверть века назад.

На фантиках мерцало чудо. Это было круглое, прозрачное чудо со сквозной дыркой (прямо сердце замирало смотреть на него). Это было чужое чудо — не Лёшкино — личное, собственное чудо непроходимого идиота Андрея Евгеньевича Карцева.

Кому капкан, кому талисман.

Шарик доверчиво лёг в ладонь, и в синем его мерцании не было ничего электрического.

"Для меня. Мне. Мой".

На колено мягко встала рыжая лапка; тигр вытянул шею, рассматривая, и еле слышно спросил:

— Что это?

— Талисман, — сказал Андрей и полез в карман за цепочкой.

— Надо сухожилие дракона, — сказал Флюк по-прежнему шёпотом, и Андрей усмехнулся. — Я тебе достану…

— Достань, — согласился Андрей, надевая цепочку с шариком на шею.

Рыжая лапка осторожно коснулась талисмана и тут же отпрянула.

— Именной… — уважительно сказал тигр.

— Понятное дело, — согласился Андрей, вытаскивая из-за пояса меч и принимаясь чертить на земле пятиугольник.

— Утянет тебя, — вздохнул тигр. — Ты бы хоть плащ снял. Мешается ведь…

— Я же ритуал провожу, — сказал Андрей. — Должен быть в мантии.

Тигр хмыкнул и уселся подальше, чтобы держать в поле зрения всю картину.

Картина, что и говорить, выходила презабавная. Хренов рыцарь вообще был мальчик обстоятельный. Пентаграмму нарисовал ровную, как по линейке. Свечки по углам вкопал — молодец, может и снести… А вот верёвкой огораживать вовсе ни к чему. Белой, бельевой верёвкой — смех один! Неофиту, конечно, удобнее…

Тут мальчишка положил в центр пентаграммы носовой платок, сплошь покрытый бурыми пятнами, и забавляться Флюк забыл.

Кровь.

— Это чья?

— Ну чья… не моя же…

— Где взял?

— Лежала плохо…

"Лезвие обтёр, поганец. Лазерное, ага. Вскрытая вена, вот что! Фонтан должен был ударить тот ещё… Нет, и этого быть никак не может. А вот есть. Беда, однако. Канал откроет точно. Вот удержит вряд ли — но ведь откроет!.."

Мальчишка зажёг свечки и активировал меч. "Добить, что ли, хочет? — подумал Флюк. — Совсем беда. Может и задеть. А лечить — угадайте, кому?.."

— Ты драться, что ли, собрался?

— А? — рассеянно отозвался мальчишка. — Да на фиг надо… Я где-то читал, что вокруг поджигают. Хуже не будет, верно? Ну, клиночек, давай!

Луч прошёлся по верёвке, и верёвка, помедлив, вспыхнула — вся сразу, вместе с надеждой на лучшее. Флюк припал к земле и принялся судорожно считать. "Диаметр… Метра полтора… Вес… сколько этот поганец может весить? Ну пусть килограмм шестьдесят… Плюс поправка на кусты — замкнутого пространства нет, но и не нараспашку… Вектор… А это у нас что? А это у нас — талисман… Плохо. Хуже некуда. Откроет. Плёвое дело!"

Тут Флюк вспомнил главное — элементарное! — и даже зажмурился от облегчения. Не будет канала. Вот обожжётся — это да!

— Эх, маг ты хренов! — сказал он, бросив подсчёты и стараясь быть печальным. — А имя-то! Туши давай, тут и заводиться без толку! Ни заклинашки, ни имени не знаешь. Но ты всё хорошо сделал! — сказал он в утешение и уселся поудобнее, любуясь огненными языками. Языки были словно нарисованные — впрямь хорошо!

— Почему это не знаю? — осведомился мальчишка. — Очень даже знаю.

— Чёрный Шевалье — это не имя! — указал тигр. — А вообще попробуй, — сказал он снисходительно. — Давай!

"Ожоги-то я тебе залижу, мряф!"

— Даю, — сказал мальчишка и сунул выключенный меч за ремень. — Именем всех богов этого мира!

Флюк обернул вокруг себя хвост и склонил голову набок, наслаждаясь всем сразу.

— Именем всех великих магов этого мира!

"Вот начитаются дряни всякой…"

— Силой, данной мне от рождения!

"Ну это ещё куда ни шло…"

— Силой этого места!

Мальчишка был, безусловно, хорош. Вечерние тени легли на лицо, отчеркнув скулы, глаза сверкали, полы плаща развевались: хоть в кино снимай!

— Заклинаю явиться ко мне! Заклинаю моим велением и кровью мага, которого призываю!

Талисман, натянув цепочку, качался маятником — от плеча к плечу, разгораясь пронзительным синим светом.

— Здесь и сейчас! Я призываю АЛЕКСЕЯ ГАРАНИНА!!!

"Мать твою!!!"

— АЛЕКСЕЙ ГАРАНИН!!!

Пламя с рёвом взметнулось вверх.

— Явись ко мне ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!!! АЛЕКСЕЙ…

И канал открылся.

Открылся настежь, мальчишку оторвало от земли, по безупречно правильной дуге кинуло в пентаграмму, платок в центре рассыпался прахом — и Флюк прыгнул.

Пушистая личина полетела прочь. Серый вихрь метнулся сквозь огонь, подхватывая, выдёргивая, вырывая, — и, откинутый, грянулся в кусты. Зашипел, накрытый чёрным плащом, единственным своим трофеем. Пламя зашипело тоже, опало и кануло.

Исчерченная ножиком земля, бесформенные лужицы парафина. Словно дети играли. Серый вихрь выполз из кустов, поглядел на остатки пентаграммы и в бессильном бешенстве смёл со смородины листву — а потом завыл в голос, пугая прохожих на недалёком тротуаре.

Город, слушая его, с сожалением взирал на знакомый плащ. Прожжённый в тысяче мест, плащ был просто ужасен. Фатальное какое-то невезение…

3

"Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать, раз-два-три-четыре-пять, я иду…"

Считалочку следовало читать вслух: в качестве дополнительного заклинания, но вслух не получалось.

Его несло: словно в воронку гигантского смерча. Его крутило: словно на сошедших с ума каруселях-цепочках. Воздух обжигал лицо, трещали от электричества волосы, железная пыль забивала глаза и нос. Он закрылся локтями, отчаянно желая передышки, — и желания, услышанные смерчем с двух концов канала, совпали.

Приказы, если точнее; растерявшись, смерч откинул летящего в сторону.

Прочь из воронки.

На деревянный помост карусели.

На помосте медленно проявилась комната: крошечная, тихая, залитая светом. Свет был солнечный и тёк сквозь широкие щели в дощатых стенах. Лучи лежали решёткой на огромном письменном столе, пятнали зайчиками топчан, накрытый вытертым пледом.

Чердак.

Чердак, никогда не виденный, ни разу не снившийся. Не имеющий крыши над потолком и дома под половицами. Придуманный спонтанно, сиюминутно.

Одновременно.

Вдвоём.

Преграда, механически выставленная одним, обернулась для другого в пристанище-на-час. Отдышаться. Глотнуть чая. Бездумно пробежаться взглядом по фотографиям на стенах. Прочитать считалочку на дорожку — точно зная теперь, что дорожка выбрана верно.

Андрей взял со стола кружку (керамического уродца с цветочком на боку) и присел на заскрипевший топчан. Да, иллюзия, но весьма качественная. Вот только чай… Остывший, с запахом травы, он мог оказаться вполне настоящим. Прополоскав пересохший рот, Андрей с сожалением сплюнул опасную жидкость обратно и стал рассматривать фотографии.

Много, так много фотографий. Пожелтевшие, старые, детские снимки: Лёшка, снова Лёшка, сам Андрей, вместе и порознь… А над топчаном, в резной рамке — Ольга, совсем маленькая, лет пяти.

Насмотревшись на Ольгу, он аккуратно поставил кружку, расправил плед и прикрыл глаза, определяя направление.

"Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват!"

Доска легко прогнулась под плечом, прорвалась с картонным хрустом — и смерч послушно принял добычу. До дна воронки оставалось-то — минута…

Вскинутые локти врезались в какие-то полки: кладовка — или шкаф! Андрей рухнул, ударившись ещё сильнее, грудью, коленками, затылком, а сверху посыпалось градом — увесисто и много. Он рванулся вперёд, выпал из шкафа, вынося с собой содержимое, и покатился кубарем — прямо под ноги тому, кого так долго искал.

Великий сказочник, Белый Кролик, отец прекрасной принцессы и Чёрный Шевалье, зарубленный нынче ночью джедаевским мечом, был жив, здоров и перекошен от ярости.

Так вот вы какие, северные олени…

Андрей потряс головой, но ничего не изменилось, и он обернулся, чтобы воочию узреть разгромленный шкафик-горку. Статуэтки, битые и уцелевшие, валялись на полу. На полкабинета.

— Ты!.. — сказал Андрей и задохнулся.

— Какого беса, Карцев?! — проорал хозяин кабинета, вздёргивая бедокура за плечи. — Что вы себе позволяете!.. — и задохнулся тоже.

— Ну ты сука… — сказал Андрей, отцепляя его. — Так ты ещё и директор!.. Чёрный Шевалье — а? Мразь недорубленная! Господин Айзенштайн — а?!

И господин Айзенштайн, директор классической гимназии N 1, не успел закрыться от удара. Охнув, он свалился в кресло — через подлокотник, дрыгнув ногами, и тут же вскочил, уворачиваясь от прыгнувшего следом воспитанника.

— Тише! Дрейчик, тише… — прошептал он, выставляя ладони. Из носа, расквашенного, повисшего грушей, широкой струёй текла кровь. — Тише, Дрейчик…

Андрей кинулся — уже на пустое место, запнулся о подставленную ногу и растянулся на ковре, мгновенно придавленный всем весом опомнившегося мерзавца.

— Пусти!! Лёха, пусти! Пу-усти!!..

Локтевой захват перекрыл ему дыхание — а секунду спустя директорский кабинет лишился и хозяина, и нежданного гостя. Горка вернула себе стеклянные дверки и полки, останки коллекции, кучей влетевши в горку, принялись за неспешную реставрацию. От компромата, как известно, следует избавляться незамедлительно. Кому ж он нужен-то — компромат…

Перемещаясь, директор ослабил захват, чем талисман, болтающийся на шее Дрейчика, тут же воспользовался. Обжёг предплечье — и преизрядно! Синий шарик, выдернутый из другого мира. Синий огонь, давно забытый испуг, цеш-ш-смей!.. Но удивляться директор больше не мог.

В этот славный ноябрьский денёк ему было явно противопоказано общение с другом детства. Да и день не задался, чего там говорить.

А кончился ещё хуже — но знать бы заранее! Мизинца бы не сунул в Старые Сосны! Отношения отца и дочери — материя тончайшая! Не чета старой дружбе! А за неимением опыта да с услугами доброжелателей… Сокрушительные выходят последствия.

Не беда, судари мои, отнюдь не беда.

Катастрофа!

Глава 12 (Лёшка)

Превышение полномочий

(дающее возможность рассмотреть некоторые аспекты игры в шахматы)

Чёрт знает, что делать с этими дочерьми. Если б я хоть понимал, чего ей не хватает!

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. "Второе нашествие марсиан"

В блокнот: 17 ноября, среда, поздний вечер

"…ни сил, ни охоты, и я не мешаю ему суетиться. Он стаскивает с меня ботинки, кутает в плед, он раскуривает мне сигару — и молчит, всё это время он молчит. Я принимаю сигару, опираюсь локтем на подушки, нюхаю парок, идущий из поданной чашки и молчу тоже. Молчу и думаю о том, что в доме сучьего колдуна мне уютно, как в собственном. Хороший у него дом, но дело не в доме. Сиди мы в неухоженной развалюхе, ни хрена бы не изменилось.

Сучий колдун перестаёт, наконец, метаться по комнате, падает в кресло, предоставив столу накрываться самостоятельно. Погано господину директору, ох как погано. Да я и сам в ужасе.

Мне следует это признать.

Следует признать, что когда-то, давным-давно, во дворе тридцать четвёртого квартала сучий колдун приобрёл себе индульгенцию. Такой специальный документ о том, что все грехи Лёши Гаранина перед Андреем Карцевым отпущены заранее и навсегда.

Я в ужасе — потому что никаких сомнений в авторстве индульгенции у меня нет. Я её и выдал. Добровольно, мля, и собственноручно.

Коньяк, ваше величество? И не абы какой? Да легко.

За встречу, мой подколодный змей, долбаный мой свет в окошке. За долгожданную встречу! За беззаветную дружбу, которую хоть в дерьме купай — ни хрена не изменится.

Полный, стало быть… хэппи-энд!"

1

В Старых Соснах сосны и были: вековые, выше гимназийских. Не посадка декоративная — лес!

На опушке леса стоял за невысокою оградкой особняк уютнейшего вида: садик, мансарды, все дела. Добро пожаловать, как говорится, дорогой Карлсон, ну, и ты, Малыш, заходи. Извиняйте за плагиат, господа хорошие, но великое сказано единожды.

Внутри особняка тоже не к чему было придраться, а уж сигары у хозяина нашлись просто несравненные. К великому горю гостя, железная пыль, осевшая в горле, дышать-то нормально мешала, но гость всё же курил. Смаковал дым во рту, запивал его крохотными глотками чего-то горячего, густого, сладкого. Шайтан знает, что намешали в напитке, но травой не пахло точно. А вот алкоголь имелся. Чуть-чуть. Чтобы согреть гостя. Не крепче.

Хозяин дома в Старых Соснах чувствовал состояние гостя как собственное. Знакомы они были с младенчества; сучьему колдуну хватило взгляда, чтобы понять — кураж гостя весь вышел. Издох с последней вспышкой. Колдун жалел гостя, но, конечно, и радовался: хоть что-то доброе за день! Смертельно вымотанный мальчишка куда как лучше взбешённого мужика!

По всему по этому и хозяин, и гость вели себя соответственно обстоятельствам: один суетился, другой принимал заботу. И были они наконец-то вместе, и было им хорошо.

То есть, это дом так думал. Увидев мальчика, дом растрогался до последнего подвального закоулка. Нет, в самом деле! Что ещё прикажете вообразить?! Ведь хозяин хранил фотографии друга детства так же бережно, как фотографии своей очаровательной дочки: тщательно разложенными в альбомах и зачарованными от постороннего глаза. Хранил как святыню, а значит, эти двое были хозяину по-настоящему дороги.

Дом мечтал о большой семье — мечтал втайне, отлично зная, что хозяин (старый холостяк, изрядный ловелас и маг великой силы) не имеет ни времени, ни желания обзаводиться семейством. Женщины оставались у него разве что на ночь — за исключением нахальной ведьмы, конечно. Эта бывала чаще и дольше прочих, но в жёны не годилась никоим образом! Дом не терял надежды только благодаря наличию у Алекса дочки. А уж разглядев наяву хозяйского друга, такого симпатичного, такого темноглазого мальчика! Могли родиться внуки — трое или даже четверо… О, это было бы просто великолепно!

Увязший в сладких грёзах, дом откровенно манкировал своими обязанностями; вокруг старых друзей хлопотал слуга — невидимый, неслышимый и трясущийся, как листик на ветру.

Слуга ввалился в дом получасом позже господ магов, и чувства его были весьма далеки от сантиментов.

Мальчишка больше не нуждался в присмотре. Не представлял никакой опасности ни для себя, ни для окружающих. Ботинки бы сам снять не сумел — а тем не менее возлежал удобненько на диване, разутый и укутанный пледом. Это говорило о многом, но ничего не обещало. Заметив присутствие слуги, хозяин свалился в кресло и предался созерцанию гостя. Созерцал очень задумчиво; в глазах его дрались в кровь белокрылые ангелочки и чернохвостые бесы — тот ещё мутабор! Предсказать развитие ситуации слуга не брался ни в коем случае.

Он отлично знал, как хозяин относится к мальчишке. Взять тот же меч! Заказать подобное оружие стоило непомерных затрат, но хозяин и торговаться не стал! Мало того — делая заказ, он не ошибся ни в едином параметре будущего владельца. Себе на горе, между прочим.

Да что там меч! Довольно было взглянуть на город, в котором стояла гимназия! Конечно, директор имел возможность и право обустроить окружающую действительность по собственному усмотрению — в радиусе двадцати километров и учитывая пожелания коллег. Конечно, коллеги — готовые ради директорства Алекса на многое — не возразили ни словом. Конечно, Алекс любил город своего детства — но воплощать в реальность мечты Андрюши Карцева? Воплощать выдумки, самим Андрюшей-то давно позабытые! Воплощать до тонкостей, до мелочей, до несомненных капризов!

Кроме, разумеется, общего детского кошмара, зарытого в кустах смородины. Синий шарик вытащил в мир гимназии хренов рыцарь — нынче вечером и самолично, но крайне удивился бы, узнав об этом. Не поверил бы — как не верил в детстве, что приходится Лёше Гаранину не только ближайшим другом, но и равноправным партнёром по колдовству. Мальчишка был дурачок и догматик — из тех, что голодают, в упор не видя на собственной кухне тарелку с котлетами.

Впрочем, этот дурачок отлично сумел натянуть Алексу нос. Слуга, изучивший своего хозяина до мельчайших душевных движений, именно потому и трясся. Дружба дружбой, ностальгия ностальгией, но проигрывать хозяин попросту не умел. Опыта, знаете ли, не хватало. Увы. Хвост на отсечение: матча-реванша нашему джедаю не избежать!

Закончив суету, слуга дотронулся до хозяйского плеча, и тот, прервав созерцание, покосился на накрытый стол. "Даже не сомневайся, мой драгоценный, меню на нужном уровне, — подумал слуга. — Вот только со спиртным уж сами разбирайтесь, а я бы на вашем месте воздержался. Стол к дивану? Да хоть с ложечки корми. Всё будет!"

Увидев передвижение стола, гость зашевелился и положил сигару в пепельницу. Ссигара была из коробки, позабытой госпожой Элис: и от неадекватных ведьм таки бывает польза!

— Экий сервис, — сказал гость и принял сидячее положение, а слуга не преминул заглянуть ему в глаза. Зрачки в норме; большего и желать не приходится. Дельная настойка, остывает только быстро…

— Стараюсь, — хмуро ответил хозяин. — Коньяк будешь?

— Опять коньяк, — сказал гость и закашлял, прочищая горло.

— Ну не абы какой, — сказал хозяин. — Собственноручного, между прочим, изготовления одной твоей знакомой ведьмы.

— Польщён, — откликнулся гость. — А уж в такой приятной компании… Шайтан вас задери! — сказал он, облокачиваясь на стол. — И тут горы вилок…

— Это… дом накрыл. Ешь как хочешь…

— Рыбой пахнет, — сказал гость. — Рыбу я без вилок, не обессудь… Да ты подсаживайся, господин директор, не стесняйся. Я разрешаю.

Хозяин, достававший из шкафика коньяк, едва удержал бутылку и не нашёлся с ответом, а слуга беззвучно хмыкнул и решился на неприличность.

Принюхаться оказалось — раз плюнуть. На текущий момент друзья детства пахли абсолютно одинаково, и компоненты запаха были несовместимы по определению: сладкий виноград и болотная ряска. Душевный комфорт с кромешным кошмаром — причём в равных долях. Так что растрогавшийся дом был не так уж далёк от истины.

Господин Айзенштайн, сиречь Лёша Гаранин, насильно избавленный от своих многочисленных масок, текущим моментом искренне наслаждался. Момент вышел не совсем тот и совсем не ко времени, но кайфа это ничуть не портило. Подколодный змей таял и плавился в обществе лучшего друга — безмерно сокрушаясь о запланированном финале. Проигрыш бесил его несказанно.

Андрей Карцев, отыскавший, наконец, незабвенную пропажу, был в шоке от самого себя. Пропажа крутилась рядышком — руку протянуть. Сучий колдун, поганый змей и двуличный мерзавец, но от его присутствия в душе наследника джедаев ровным пламенем горела свеча, двадцать лет кряду едва тлевшая. "Не потому что от неё светло, а потому что с ней не надо света"[41]. Сущий кошмар — но поделать с этим он ничего не мог.

"Офигеть, господа маги!" — подумал слуга, выбравшись из чужих эмоций, и успокоенно присел в уголок с чашкой чая. Беды не будет. А реванш — ну что реванш? Псина лает — ветер носит…

— Тост бы какой, — пробормотал хозяин. — Даже и не соображу…

— За встречу, — подсказал гость, принимая рюмку. — Рыбку-то тоже дом коптил? — спросил он, вплотную принимаясь за облюбованное кушанье. — Хороший, слушай, у тебя дом!

— Рад, что тебе нравится, — сказал хозяин. — Не последний раз сидим, надеюсь.

— На каникулы меня будешь забирать, господин директор? — осведомился гость.

— Могу, между прочим. Пользуясь служебным положением. Поедешь? Я бы с радостью. Я, знаешь ли, скучал…

— Заметно, — согласился гость. — Только что-то ты квалификацию за последние двадцать лет утерял. Бестолковей истории и не припомню…

— Да времени нет, — с досадой сказал хозяин. — Гимназии одной — по горло!..

— Понимаю, — сказал гость. — А говоришь — скучал… Это я тут в придурках гуляю…

— Взаимно, друг мой, — сказал хозяин. — Взаимно. Ты, кажется, и попытки не сделал меня отыскать.

— А ты, можно подумать, торопился. Или ждал, пока дочка подрастёт?

— Может, и ждал.

— Подружить нас хотел? Так мы подружились. Ты не поверишь, как. Её вон на каникулы забери… папаша хренов…

— Не хотелось бы, — сказал хозяин. — Вот к этому, Дрейчик, я уж совсем не готов.

— А-а… — протянул гость. — Понимаю… Хэппи-энда хочешь? Охотно верю. В железном замке, а, господин мой колдун? Сбросим цепи и хвосты! Тебе сколько лет-то, кролик мой белый?

— Затрудняюсь с ответом, — сказал хозяин, не раздумывая. — А тебе?

"Туше", — подумал слуга, а гость сделал неопределённый жест.

— А мне хватает, — мрачно сказал он. — И какие предложения?

— Сюжет-то сам по себе неплохой, — осторожно сказал хозяин.

— Стильный, — согласился гость.

— Я ведь, собственно, закончил…

— Пожалуй, — согласился гость, отодвигая блюдо с рыбой.

— Может быть, стоит оставить… мой вариант?

Гость изобразил на лице вопрос, и хозяин уточнил:

— Для Ольги. Или я прошу многого?

— Ну что вы, господин директор! — возразил гость, вытирая салфеточкой руки. — Как примерный гимназист, я полностью разделяю вашу точку зрения.

— Андрей…

— Я понимаю, вы не наигрались, — сказал гость, подпирая кулаком щёку. — Жалких два месяца… Но это — хрен бы с ним… А вот известно ли вам, господин директор, как славно мне было минувшей ночью? Вот когда я понял, кто вы такой есть на самом деле, уважаемый мой господин Айзенштайн, — тихо сказал гость и сощурился. — Я ведь думал, что я вас убил, — сказал он ещё тише и поднялся, опираясь на стол.

Слуга, отшвырнув чашку, вихрем вынесся из-за книжного шкафа, но сучий колдун успел первым. Гость обнаружил себя сидящим на диване, а лучшего друга — на полу рядышком, уткнувшимся в диван лбом. Локоть сучьего колдуна лежал у гостя на коленке.

— Ну прости меня, — глухо сказал окаянный змей. — Я… не хотел так.

Он поднял голову: похожий, и впрямь похожий на Лёшу Гаранина — насколько может походить взрослый мужчина на себя мальчика.

Маленького мальчика, который стоит, раскинув руки, у "Детского мира". Зима, и на мальчике яркие-яркие красные варежки. Мальчик смотрит вверх, на деревья, дома и небо, на свой город, самый лучший в мире, а мир мальчика очень большой. "Когда я вырасту, — говорит мальчик, — я куплю этот город! Я его весь куплю себе! Но ты не бойся, Дрейчик, я с тобой обязательно поделюсь", — обещает мальчик, мальчик в красных варежках, ещё не директор, ещё не маг, ещё…

"Не купил, — подумал гость. — Не купил — хотя мог бы, наверное. Сотворил заново, демиург местечковый… Но поделился. Уж как сумел…"

— Я виноват, — сказал демиург, глядя гостю в глаза. — Я идиот… ну, прости, пожалуйста…

Нос у него был уже реанимированный, вполне готовый к следующему перелому. Ноздри — в точности Ольгины… Гость втянул в себя воздух и спихнул змеев локоть с колена.

— Сонет номер сто семнадцать, — сказал он сквозь зубы. — "И вся моя вина покажет, как любовь твоя верна"[42]. Ты, господин директор, прямо как баба, которую в койке застали… Отвернись, а? Не искушай…

— Ты не поверишь, но морду мне нынче били дважды, — сказал господин директор. — Это зачтётся?

— Демуров, — сказал гость.

— Точно.

— Славно! — с чувством сказал гость. — А с ним как? Проблем не будет?

— Ни с кем не будет…

— Верю. Я бы на месте твоих коллег тоже молчал в тряпочку…

— А на своём? — спросил хозяин, и ответить тут было нечего.

— Да пошёл ты… — бессильно сказал гость. — Шантажист, мать т-твою… И учти — класть я хотел на твои просьбы! Девчонку жалко. Она и так — после твоих вывертов… Ты представляешь хоть, что она о тебе думает?! Ты себя на её место поставь. Когда знаешь, что в любую минуту подохнуть можешь! Это ж какой сукой надо быть — такое придумать! Сука ты, господин Айзенштайн…

— Зато девчонка у меня крутая, — вздохнул хозяин.

— Подымайся уже, крутой… Наливай вон! За свою девчонку…

Сучий колдун присел на краешек стола, и в руках у него образовалась бутылка водки: излюбленная гимназистами "Пшеничная". Налил всклень; выпили, не закусив, и выпили ещё раз.

— Дрейчик, — сказал хозяин. — Ты уж не сочти за праздное любопытство… А что, собственно, случилось ночью, не пояснишь? Не соображу я никак, откуда ты узнал. Не Фарид же тебе доложился…

Гость поставил рюмку и склонил набок голову.

— Экий вы у нас… невнимательный, господин колдун, — сказал он, и хозяин развёл руками. — На такой должности, серьёзный дядя, а поди ж ты…

Гость встал, внимательно осмотрелся, а осмотревшись, подтащил серьёзного дядю за рукав к камину. Слуга, спокойно допивавший чай, замер и уставился на гостя — в его случае любопытство и впрямь было праздным, но терзало ничуть не меньше, чем хозяина. Хозяин же, опешивший от странного поведения гостя, покорно встал на указанное место и вскинул брови.

— А теперь скажи мне, скотина ты беспардонная, — заявил гость и наставил на хозяина палец. — Как у тебя совести хватило всю эту хрень мне на голову вывалить?!

— Я извинился, — сказал хозяин, глядя на гостя с тревогой. — Я готов повторить… Ты что, Дрейчик?..

— Я — что? — переспросил гость, наставив палец на себя, и опять сощурился. — Ты к зеркалу давно ходил, сволочь? Нет, какая сволочь! Да тебе башку срубить мало — за одно шоу в салоне! — рявкнул он и цапнул себя за пояс. — Шляпница, мля! Ублюдок!!

На сей раз слуга с места не тронулся — только поперхнулся чаем, а сучий колдун, проследив за показательным извлечением меча, нырнул под взметнувшийся луч и аккуратно вывернул лучшему другу запястье.

— Замри, — мирно сказал гость, и хозяин замер, но держал крепко. — Спокойно, Лёш. Вниз посмотри.

— Куда?..

— На пол. Тени видишь?

— Ц-цеш-смей… — выдохнул крутой маг. — Ах ты…

Место для показательной драки было выбрано с умом: посторонние тени на полу отсутствовали. Только человеческие — и прелюбопытные!

Не обращая никакого внимания на верхнюю жизнь и забыв соответствовать оригиналам, на полу игрались двое мальчиков. Сидели на корточках, занятые общим делом — то ли ножички кидали, то ли расчерчивали паркет для морского боя… не понять.

— Чертовщина какая… — прошептал крутой маг, присаживаясь рядом с тенями, и один из мальчиков помахал ему рукой.

— Вот это я и увидел, — сказал гость. — На дуэли. Скумекал только не сразу…

— Вон что! — сказал хозяин с восхищением.

— Очень… символично, — сказал гость, устраивая меч за поясом. — Дерись, мля, не дерись…

— Меч убрал, да? — с восхищением спросил хозяин, не отрывая от теней взгляда. Тени неспешно принимали обычный вид. — Ках ц-цеш!.. Давай ещё разок, а? Я вот свой возьму! Фл… гм… Куда ж я его сунул-то?..

— Хорошенького понемножку, — сказал гость, возвращаясь на диван. Выступление изрядно его утомило. — Ты ж теперь драться не будешь. Эксперименты будешь проводить. Спорим, не появятся?

— Нет, погоди… Так я-то и на дуэли не то чтоб дрался!

— Я-то дрался, — указал гость и потянулся за коньяком. Коньяк был выше всяческих похвал: век бы пил! — Видимо, требуется серьёзное намерение. Врубаешься?

Хозяин отобрал у него бутылку и взмахнул ей.

— Ты сам-то врубаешься?! Ты же ни грана не смыслишь!.. — возгласил он, размахивая уже обеими руками, и гость порадовался, что не успел вытащить пробку.

— Угомонись уже! Что тут смыслить? Старая дружба не ржавеет… Дай-ка сюда.

— Тебе, недоучке, и объяснить-то никак! — посетовал крутой маг, наливая гостю коньяк. — А схема-то! Схема какова!.. Вот я Фариду расскажу! — заявил он и налил себе водки. — Показать бы!.. Ничего, я тебя тоже — врасплох! — пообещал он и выпил залпом. — Ты у меня пофехтуешь!..

В этот самый момент в незашторенное окно бросили камень.

Камень пролетел к столу и плюхнулся в вазочку с салатом, а оконное стекло со страшным грохотом выпало в сад. Гость вскочил и всмотрелся — но ни черта не увидел. Сумерки, после яркого каминного огня — почти ночь. А вот на лицо сучьего колдуна лучше было и не смотреть.

— У нас гости, — процедил сучий колдун. — С-сопляк… Убью.

Он сорвался с места и прыжком перемахнул подоконник. Хрустнуло под ботинками стекло.

— Привет, папочка, — сказал в саду девичий голос.

"Сбросим цепи и хвосты", — подумал гость в полном ужасе и побежал к окну.

На улице было не так уж темно. Отлично всё видно, и, оценив обстановку, гость просто челюсть отвесил. Чего там — крутые маги. У нас в гимназии и других профессионалов навалом. Долбаных Шерлоков Холмсов, к примеру…

Слуга, выметнувшийся в сад самым первым, висел на уровне второго этажа и проклинал сентиментальность старого дома.

Вот вам и реванш, господа маги.

Да только, прощеньица просим, не ваш.

2

— Мой комиссар.

— Господин директор.

А дальше по тексту: "Игра закончена, гражданин подследственный! Задержаны тёпленьким, без личины — расслабились? Извольте-ка — руки за голову, молнии в землю… и не дёргаться! Стоять смирно, я сказал! В наручники его, сержант! Господа клиенты, к вашим услугам: Никита Делик, агентство "Демоны сыска". Оплату будьте любезны произвести вот по этому счёту — да-да, благотворительный фонд… Советую отвернуться, подследственный! Из моих глаз вам улыбается само правосудие! И не надейтесь взять меня на испуг! Сыщики — народ стреляный. Что делать — издержки профессии! В цепях я уже повисел, если помните, Блюдце беспредельное пережил без потерь, а шайку чёрных магов покинул в большом плюсе. После эдакого экстрима оказаться нос к носу с преступником — что пальчик уколоть!"

Но сержант бы всё-таки не помешал.

Подумав о сержанте, стреляный сыщик осознал, что произнести обвинительную речь он не в силах.

Ночь задержалась, и луна недоумённо оглядывалась в её поисках. Сумерки сгущались — но медленно-медленно. До полной и беспросветной темноты театральную паузу не затянуть. Конечно, в темноте пропадёт даром снисходительная усмешка, ну и чёрт бы с ней, если честно.

Преступник, впрочем, никуда не торопился. И вёл себя, в общем, прилично. Молний не метал, проклятий не выкрикивал — стоял себе, сунув руки в карманы брюк, и взирал на сыщика вполне равнодушно. Словно на деревце какое.

Равнодушие это было неуместным настолько, что заслуженный пьедестал под сыщиком сгинул без следа. Луна, знаете, зелёная… сосны-монстры тянут сквозь ограду лапы-крючья… а в доме — уж будьте уверены! — печка с громадным котлом…

Сыщик переступил с ноги на ногу и растянул снисходительную усмешку пошире. Смертельно хотелось потупиться, затеребить пуговицу на куртке и промямлить что-нибудь вроде "Мы тут случайно проходили". Так что вы хотите — ведьма вон растерялась! Преступник на неё и внимания почти не обратил — учтиво поздоровался и быстренько обошёл.

Благодаря его манёвру Ольгу сыщик теперь не видел, а вот Андрея видел отлично. Боковым зрением, но это сыщикам без разницы.

Андрею следовало сидеть в гимназии и до утра никуда не двигаться — да и утром двинуться не дальше Демурова. Не самому же искать не пойми где пресловутый железный замок! Но Андрей был здесь. Сидел на подоконнике, натягивая ботинки, и в услугах полиции явно не нуждался. Белке в брюхо весь расклад!..

— Лёха! — позвал Андрей. — Пригласил бы уже гостей в дом. Там вон жаркое стынет…

— Спасибо, Андрюша, — высоким голосом сказала Ольга. — Я не голодна.

— Не заводись, — попросил Андрей и с заметным трудом слез с подоконника. — Ты сюда тоже не в моей компании явилась.

— Меня на машинке привезли, — пояснила Ольга. — Извините, если некстати! Папочка мне, кажется, не рад!

— Он, знаешь ли, никому тут не рад, — сказал Андрей. — А куда деваться! Хэппи-энд, мля!

И на сад пала тьма.

Полная тьма — и тьма беспросветная, хотя сумерки она и на квант не изменила.

— Мой комиссар, — повторил источник тьмы и шагнул к своему визави.

Благо ещё, что служебный долг призвал в сад опытных магов с отменной реакцией! Никита даже попятиться не успел. Между ним и неминуемым кошмаром обрушилось, проехавшись спиной по носу, препятствие, и сыщик, напрочь утративший профессиональную выдержку, вцепился в препятствие обеими руками.

— Доброй ночи, Алекс! — сказал Демуров. — Я помешал? Извини! Ухожу!

Он развернулся, сгрёб сыщика в охапку и исчез. Вместе с беспросветною тьмой; а сучий колдун, постояв ещё секундочку, сел в траву. Локти на коленки, пальцы на виски. Тайм-аут. Но рядом плюхнулись, схватили под руку и злобно прошипели в ухо:

— Сиди!

— Понял, — шёпотом ответил сучий колдун и громко позвал: — Олег!

— Здравствуйте, господин учитель! — гаркнул Андрей и расхохотался.

Господин учитель на сей раз обошёлся без спецэффектов. Один жалкий огонёк: правда, красненький.

— До чего ж мне опостылели ваши ночные прогулки, сударь, — сказал господин учитель, убирая зажигалку. — О Заворской я уж и не говорю… Вас, любезные мои, в кондуит записывать — или тоже спасать?

— У меня всё в порядке! — убедительно сказала барышня, прижимаясь к сучьему колдуну. — Правда, папочка?

Папочка помотал в воздухе ладонью.

— Это мой папа, — сказала барышня. — Мы его искали, искали, а говорить про это было нельзя. Но теперь он нашёлся!

— Примите мои соболезнования, сударыня, — сказал Олег Витальевич, внимательно разглядывая своего начальника. — Время вот позднее… Не пора господам гимназистам завершить визит?

— Это предложение или приказ? — спросил Андрей, предусмотрительно отступая в сторонку.

— Даже не знаю, — сказал Олег Витальевич. — Приказ, пожалуй.

— Да не трону я их, Олег, — сказал сучий колдун. — Что вы, в самом деле…

— Действительно, — сказал Олег Витальевич. — Что это я…

— А можно, мы здесь сегодня переночуем? — попросила барышня. — Господин директор за нами присмотрит! Правда, папочка?

Её куратор длинно и тяжко вздохнул.

— Можно, Заворская. В виде исключения, разумеется. И учтите на будущее: свидания с родителями в гимназии не поощряются. Господин Айзенштайн — позвольте пожелать вам приятного аппетита!

Упал на примятую траву окурок — красный светлячок, и сучий колдун затушил его коротким выдохом.

— Вечно так, — сказал он со смешком. — Насорят, нахамят… Уворуют главное блюдо… Глядь — а предъявить уже некому! Да и бесы с ними. Верно, Ольга?

Барышня отодвинулась от него и встала.

— Главное блюдо — это я, — сказала она и развела руки в стороны для демонстрации. — А ты на меня — ноль внимания! "Моя дорогая"! — с выражением сказала она, словно цитируя. — "Моя единственная дочь"!

— Моя дорогая дочь, — очень серьёзно сказал сучий колдун и поднялся тоже. — Моя единственная. Моя безмерно любимая. Я…

— А уж я-то тебя как! — ответила дорогая дочь. — Папочка!! Сволочи!

И заревела. А мужчины как водится, бросились утешать. Самые, можно сказать, ближайшие родственники.

Слуга, продолжавший висеть над садом, был с барышней полностью согласен: конечно, сволочи! Слуге безумно хотелось обернуться тигром, как следует искусать ближайших родственников и утирать маленькой хозяйке горючие слёзы. Но большой хозяин вряд ли оценит подобный поступок, а связываться с ним сейчас даже господин Фарид вон не стал.

Надо отдать должное, господин Фарид явился вовремя. Секундой позже слуга кинулся бы на защиту Делика сам. Не от доброты душевной, увольте! Ради любимого хозяина. Убийство воспитанника ещё никому на пользу не пошло. Ну, убить бы, может, и не убил — но искалечил бы точно. И ведь прав бы был!

Мерзавцев растите, господа маги! Хорьков беспардонных! Рыцарей, меры не ведающих!

А вот что посеял — тем и подавишься…

***

Под вывеской "Caaffeen raumrant" действительно оказалась кофейня. А корицей пах глинтвейн — классная штука! Великий сыщик, прежде глинтвейна не пивший, воспрял духом буквально после пары глотков.

Отчего господину Демурову вздумалось тащить спасённого воспитанника именно сюда, сыщик не знал. Может, действительно — едем с пересадкой. Перевалочный пункт, перекрёсток миров… Мало ли! Не на лавочке в вокзале сидим — и прекрасно!

Кофейня была славная. Стоял в ней полумрак (свечки на столиках да бликующий зеркальный шар над стойкой). Негромко выпевал блюз глуховатый мужской голос (ни певца, ни саксофониста не наблюдалось). И народу — трое дядек в дальнем углу (над дядьками стелился крышей зеленоватый парок из котла, занимавшего почти всю столешницу). Уютное местечко.

И ведь следовало же как-то отметить успешное завершение дела! Не банальную кражу расследовал, обратите внимание! И долг дружбы при этом исполнил. И интересы клиентов соблюл. И партнёров попутно научил уму-разуму. А также сумел остаться на высоте (благодаря куратору, но это уже детали). "Вот непревзойдённый Шерлок меня бы точно понял, — подумал Никита. — Сиживал и он за бокалом вина, излагая доктору Ватсону ход своих умозаключений… Кстати, о докторе Ватсоне. Не утруждайте себя наводящими вопросами, господин учитель! Скрывать мне больше нечего! Желаете узнать, как я дошёл до жизни такой? Ну, скажу я вам, дело-то было не простое…"

Доктор Ватсон в лице господина Демурова проявил недюжинный талант слушателя и несомненный интерес к ходу умозаключений. Никита даже пожалел, что не вёл записей. Копался бы сейчас в толстенной папке, демонстрируя фотографии улик и эксклюзивно добытые отпечатки пальцев… Впрочем, преувеличений сыщик себе не позволил.

Приятная беседа прерывалась лишь единожды: завидев в дверях кофейни знакомого, Демуров извинился и минут двадцать трепался у стойки. Ни подходить, ни вглядываться Никита не стал, боясь испортить впечатление о себе великолепном. А то, что куратор впечатлился, сомнению не подлежало. Даже в глинтвейне не ограничивал. А ещё — аплодировал удачам, смеялся в нужных местах и обходил острые углы. Пространство вокруг столика полнилось взаимным и неподдельным восторгом. И ведь не спьяну! То ли старший маг колдовал потихоньку, то ли сказывалось обилие сладостей — но здравомыслие собеседников не покидало.

Вопрос, спаливший куратору весь язык, был задан, когда беседа, наконец, иссякла.

— Как вы себя чувствуете, сударь?

— Хорошо, — грустно ответил сыщик. — Но боюсь, что депрессия неизбежна… Знаете, Фёдор Аркадьевич, ведь Шерлок Холмс не просто так кокаином баловался.

— Полно, Никита! Уж вы себе повод для игры ума непременно отыщете. Вот ваш цветущий вид мне и впрямь внушает некоторые опасения… Что принимали-то, позвольте взглянуть?

"Блин!"

— Две таблетки, — пояснил сыщик, протягивая коробочку. — Пять таблеток — яд, меня предупредили.

— Не яд, — сказал Демуров, убирая коробочку в карман сюртука. — Наркотик. Но если вспомнить, что за минувшие сутки вы трижды подвергались смертельной опасности, всё прочее, бесспорно, сущие пустяки.

— Господин учитель! — проникновенно сказал Никита, уходя от темы наркотиков. — Я даже и не знаю, как мне вас благодарить…

— Благодарить, сударь, как раз не нужно. Собственно, в сложившейся ситуации я вправе считать вас мёртвым.

"Ничего себе…"

— Вы понимаете, что это значит?

"Да уж ничего хорошего, господин учитель. Спасибо, что второй спаситель любезно согласился подождать с оплатой долга…"

— Вы можете распоряжаться моей жизнью, пока я с вами не расплачусь, — ответил он вслух. — Правильно? И не только вы…

— Ошибаетесь по обоим пунктам. Расплатиться по данному обязательству может кто угодно кроме самого должника. По счастью, господину Чернецкому вы уже ничего не должны.

— А-а… Так это он здесь был, да? Когда вы поговорить отходили? Вы за меня выкуп заплатили, да?

— Не совсем, — сказал Демуров. — Я выкупил недостающую мне треть.

— Круто, — сказал сыщик.

— Не то слово, сударь. А теперь представьте себе в роли покупателя господина Чернецкого. И учтите, что при подобном торге мой служебный долг никакой силы не имеет. Дело личное.

"Вам не приходило в голову, что мы с вашим куратором просто-напросто договорились?"

Вот он — один из острых углов следственного процесса.

"Дорого. Вы, Никита Александрович, и представить не можете, насколько дорого. У Фарида цены — антиквары в сторонке курят. А уж торговаться с ним — легче головою об стенку…"

Сыщик сморщил нос и вздёрнул подбородок. Презрение и превосходство.

— А-а… Вот почему вы сумели Карцева продать! С другом детства у них личных долгов по горло, конечно…

— Что?..

— Да ладно, Фёдор Аркадьевич! Чего уж там! Сами же говорили, что Карцева защитить можете только косвенно. А то — интересы гимназии! У вас, говорят, цены — антиквары курят!

— Хар шмейс! — сдавленно сказал Демуров. — Риторика!.. — и расхохотался на всю кофейню. Аж котёл у дядек подпрыгнул.

Смех этот мог означать только одно, и сыщик даже зажмурился от собственной глупости. Обе стороны надо было выслушать, прежде чем обвинительные речи толкать…

— Дурачок вы ещё, господин детектив, — сказал Демуров, отсмеявшись. — При всех ваших талантах, простите уж великодушно…

— Таланты тоже подводят, — буркнул Никита. — Извините, что я вас тогда слушать не стал…

— Отсутствие информации вас подводит. Я не имею права вмешиваться в частную — личную — историю без позволения её участников. Это закон, Никита, и нарушать его без особой нужды не стоит. Андрей Карцев меня о помощи не просил. Уж поверьте, я добивался его просьбы весьма настойчиво! А вот вы попросили.

— А в случае Андрея особой нужды, по-вашему, не было?

— Знаете же, что не было.

— Отвратительная история! — с чувством сказал сыщик. — Вот всё понимаю, но ужасно мерзко! Справедливость должна быть, Фёдор Аркадьевич! А ведь вы тоже хотели, чтобы всё шито-крыто вышло! И совсем не из-за интересов гимназии, признайтесь! Нечестно же!

— Признаюсь, — легко сказал куратор. — А вы, стало быть, ратуете за справедливость?

— Разумеется!

— Любой ценой?

— Цена тут причём? Вам не нравится, что я господина директора подставил? Ему теперь горько и обидно, да? Потому что его близкие люди знают, какой он… мерзавец! А я считаю, что он это заслужил!

— Не спорю, — кивнул Демуров. — Заслужил в полной мере. А о его близких людях вы что скажете? Их, надо полагать, ваша справедливость осчастливила до небес?

— Теперь они знают правду!

— Теперь, Никита, они уйдут из гимназии.

— Почему это?!

— А вы подумайте.

Глинтвейн и сладости, уютно лежавшие в желудке, вдруг обернулись камешком, и Никита явственно его увидел. Это был неприметный, серенький камешек — тот самый, который подкидывала на ладони Ольга. Никита отвёл взгляд от камешка и увидел Ольгино лицо, а камешек полетел в окно — не иначе чтобы объявить о наступившем Ольгином счастье. "О счастье, наступившем с моей подачи. А я стою рядом и торжествую. Вот оно — торжество справедливости: камешек, летящий в окно…"

— Вы бесспорно заслуживаете высочайшей оценки как детектив и достигнете на избранном поприще немыслимых успехов, — сказал Демуров. — Но у меня сложилось впечатление, что процесс расследования для вас схож с шахматной партией. При таком подходе у вас будет очень мало клиентов. А те, которые будут, вряд ли вам понравятся. Хотя… Ну-у, сударь… Что такое? Никита! Взгляните на меня! В чём дело?

Сыщик увернулся от кураторской руки и отстранил протянутый платок.

— У меня есть…

— Мой лучше, — мягко сказал Демуров. — Возьмите… Ну, довольно уже. Одни проблемы, право, с поборниками справедливости! Никита, я и в мыслях не имел будить в вас совесть! Это был профессиональный совет! Вы детектив или барышня, Делик?!

— Вы говорите, как чёрный маг!

— О боги, — сказал Демуров, закатывая глаза.

— И я не барышня!

— Тогда прекратите рыдать! — рявкнул куратор. — И выбросьте из головы возросшие на почве потрясения планы! Вы, сударь, из гимназии никуда не уйдёте!

— Вы мне запретите, что ли?! Я здесь учусь добровольно! И без контракта!

— М-м… — сказал Демуров. — Это мысль!.. С контрактом я получу полное право запереть вас на краю мира… и спокойно вздохну!.. Я обдумаю ваше предложение, Никита Александрович. Тем более три трети у меня уже имеется… Вот она, подоплёка доброй воли!..

— Вы издеваетесь? — тоскливо спросил сыщик, выныривая из-под платка.

— Как и положено чёрному магу, — охотно пояснил куратор. — Закипело, господа?

Перед носом Никиты грохнулся на столешницу котёл. Струйки пара, пронзительно зелёные, текли вертикально вверх и сильно искрили.

— Ты четвёртого нашёл, Фарид? — осведомился один из дядек. — Невероятное ведь амбре!

— Никита, вы закончили? — спросил Демуров. — Будьте-ка любезны пригласить сюда бармена.

Слёзы мгновенно высохли. "Котёл. Но не печка. Но котёл. Большой. Все мои три трети в нём точно уместятся…"

— Без информации, сударь, теперь никак? — ухмыльнулся Демуров. — Для ритуала требуется ещё один свидетель, что вам непонятно?

"Всё понятно. Ритуал. И котёл. И ритуал…"

Никита прикинул расстояние до входной двери и медленно принялся вылезать из-за стола.

— Юноша! — воззвали за спиной. — Вы от долга избавиться хотите или нет? Поторопились бы! Вам хорошо, у вас насморк…

По закону зебры действие таблеток господина Чернецкого закончилось, когда сыщик дошёл до стойки. Так что ритуала собственного освобождения он не видел. Счастье ещё, что ритуалу это было без разницы.

3

Тем временем дом в Старых Соснах искал песню, настойчиво крутившуюся в голове хозяйской дочки. Ему очень хотелось сделать для барышни что-нибудь приятное.

Господа маги про барышню не вспоминали вовсе. Настроенные поначалу вполне мирно, после сцены в саду они словно с цепи сорвались. Дом подумать не мог, что хозяин способен на такую нервозность. Теперь уж его роман со стриженой ведьмой не вызывал у дома удивления. Одного дуба жёлуди!.. Впрочем, мальчик был ничем не лучше. Надо заметить, что никому и никогда хозяин подобных манер и выражений не спускал, а потому совсем скоро дом понял, что скандалят господа маги с огромным упоением.

Основным камнем преткновения в скандале торчала некая статуя. Гость не помнил статую, а хозяин несказанно по этому поводу бесился. Статуя происходила из личного кошмара гостя: обычная малышовская бука! Но что господа маги вокруг той буки навертели — слушать было тошно!

Второе место в выяснении отношений заняла речка Ахтуба. Речка текла в одном городе и отсутствовала в другом; гость утверждал, что речку любил и никогда не желал с ней расставаться. Хозяин обвинял гостя во лжи, поминая почему-то мост и плотину. С моста и плотины господа маги перешли на топографию родного города. На полу перед камином возник макет, скандалисты принялись ползать на четвереньках, тыча в макет пальцами. Дом окончательно потерял интерес к скандалу и озаботился исключительно барышней.

Барышня сидела, обхватив коленки, на диване, в скандале не участвовала и думала печальные думы. За разъяснением дум пришлось обратиться к слуге, но слуга злобно рыкнул, потребовав вместо ответа новую порцию пирожных. Дом, изрядный кулинар, послушался. Тем более что песню он уже нашёл.

"Твой папа оторвёт мне башку!"[43]

— Ух ты! — сказала барышня, а господа маги вздрогнули и заткнулись.

— Это что ещё?! — вопросил мальчишка. — Выключи на хрен!

Хозяин покосился на барышню и скомандовал в воздух:

— Потише!

— Орите потише! — посоветовала барышня. — Классная песня.

Господа маги, переглянувшись, склонились над макетом, и дом завёл песню с начала.

"Твой папа оторвёт мне башку, а после и тебе оторвёт…"

Слуга, лежавший на каминной полочке, неслышно хмыкнул. Эмоции барышни он обнюхал безо всякого стеснения: виноград там не рос. Даже кислый.

Мальчик Лёша сыграл с барышней в увлекательную игру, и она сумела её оценить. Больше того — мальчик Лёша нравился барышне. Его стиль общения, оригинальность вкуса, злое, но несомненное чувство юмора… Он был чертовски классный, этот мальчик Лёша. Но выбирать объектом игры родную дочь?

"Не комильфо, папочка. Alea jacta est[44]. И надоели ужасно. Два часа как ноль внимания на родную дочь и любимую женщину. Хватит!"

— Я хочу спать! — громко объявила барышня. — Давайте обсудим, как нам дальше быть, и я пойду спать.

— Оу!.. — сказал Лёшка. — Что-то мы засиделись!

Макет Волжского, съёжившись, взлетел на каминную полочку (слуга еле успел отодвинуться).

— А прогул на завтра не покроешь? — поинтересовался Андрей. — Пользуясь служебным положением? Хоть выспаться…

Лёшка пожал плечами.

— Да покрою. Я, знаешь ли, с директором гимназии на короткой ноге… Но на учёбу директорская власть не распространяется, сам понимаешь.

— Наверстаем, — пообещал Андрей. — Ежели раньше вечера будить не станешь…

— И уж сразу о грустном. Правила поведения, господа гимназисты, я для вас отменить не в силах. Кондуит за ночные прогулки — это святое…

— Слу-ушай! — сказал Андрей. — А вот ночью — в гимназии! Ну, вот где мы дрались с тобой! Там что — мираж? Или на самом деле?..

— Извини, — отказался Лёшка. — Не в моей компетенции гимназисту такие тонкости излагать.

Он развёл руками и улыбнулся — господин директор гимназии.

"Но мы уже готовы к прыжку, и значит, твой старик подождёт…"

— Да ладно, папочка, — сказала Ольга. — Можешь изложить. По крайней мере, мне точно можешь. Я теперь тоже не в твоей компетенции.

— То есть? — спросил папочка, пригасив улыбку.

— Я под твоим началом учиться не намерена. Вернёшь меня в гимназию — учиться всё равно не буду. Так что тебе по-любому придётся меня исключать.

— Хочешь домой? — спросил Лёшка, и барышня помотала головой.

— Домой не хочу. Хочу в Антверпен. Свозишь меня в Антверпен?

— С удовольствием, — сказал Лёшка. — В июле — подойдёт?

— Подойдёт. А до июля я в другой школе поучусь. Переводом. Это, я думаю, твоё служебное положение как-нибудь осилит. Но если нет, то лучше домой, чем в гимназию.

— Нет, — задумчиво сказал Лёшка. — Не лучше…

— Звезда моя, — сказал Андрей. — Ты не сгоряча? Давайте завтра поговорим, а?

— Да поговорим, — согласилась барышня. — Чего ж не поговорить. Посплю вот — и поговорим, куда папочка меня переведёт. А про гимназию и говорить нечего. Или наш Белый Кролик там директор, или я там учусь.

— Не получится, — сказал Лёшка и присел перед барышней на корточки. — Уйти с должности, госпожа моя, никак у меня не получится.

— Шкурный интерес? — осведомилась барышня. — Ну извини!

"Не сгоряча, — понял Андрей. — Дохлый номер. Убедить дорогую дочь змею не светит — ни завтра, ни послезавтра. И мне не светит. Погано. Твою ж дивизию, погано-то как!.. Но домой я тоже не хочу. В Антверпен — так в Антверпен…"

Он налил себе коньяку и залпом выпил.

— Ты можешь жить здесь, — сказал Лёшка. — Это и твой дом, ты же понимаешь.

Дом вздрогнул, а слуга с грохотом уронил на пол макет. Барышня, не знавшая, чего стоила её отцу последняя фраза, криво усмехнулась.

— Сам меня учить будешь? Мне твой железный замок по ночам снится, если что. Нет уж, спасибо. Конечно, мы неплохо развлеклись, но пока я к тесному общению как-то не готова. А там видно будет.

— Неплохо… — повторил Лёшка и уселся на пол, привалившись к дивану.

— Ну да, — подтвердила барышня. — Местами было классно. Бисер твой — вообще сказка! Прикольно вышло!

— Дрейчик, — сказал Лёшка. — Ты не выйдешь на секундочку?

— Да я выйду, — сказал Андрей. — Но толку, Лёш, не будет.

— Я понял уже… Но ты выйди всё-таки. Там за соседней дверью библиотека. Налево…

И Андрей вышел, а Лёшка со вздохом сказал:

— Я не уговаривать. Я про Хэллоуин…

— А, — сказала барышня, усаживаясь с ним рядом.

— Не с руки мне тебя просить…

— Да не скажу я никому. Мне самой… Как представлю, что преподы узнают!.. Мне, конечно, теперь всё равно, но почему-то… не всё равно. А на фига ты это сделал?

— Ты не поверишь… — сказал Лёшка. — Я в том Хэллоуине и сам крутился. С полным кайфом… Это подарок был такой. Всеобщий. Незапланированные вакации, м-м… Могу я себе позволить?! Но как представлю, что коллеги узнают… Убьют же к чёртовой матери… Дочь моя. Прости меня, а?

— Я подумаю, — сказала Ольга. — Но школу ты подыскивай. На школу, папочка, наши с тобой отношения в любом случае не повлияют.

***

Часом позже дом в Старых Соснах сумел убаюкать всех, кроме хозяина. Спал даже слуга; приняв на пороге дрёмы обличье тигра, он свернулся клубочком в своей мансарде и тихонько порыкивал. Снилась ему маленькая хозяйка. Она качалась на подвешенных к яблоням качелях — ужасно высоко, а тигр сидел на клумбочке перед качелями и переживал. Конечно, верёвки тигр привязывал сам, но теперь думал, что они слишком тонкие.

Наяву под яблонями сидел, размышляя, директор гимназии, а около его уха висела прилетевшая из дома телефонная трубка.

— Не спишь?

— Угадай…

— Детей уложил?

— Съел. Фарид. Я тебя умоляю, давай уже завтра это всё… Малыш в порядке?

— С тебя подтанцовочка, Алекс. Как будем поступать?

— Как скажешь, так и будем…

— Говорю. Каждый понедельник доставляешь мне три четверти фунта шайской ванили. С утра. Уяснил?

— Чёртова ведьма, — задумчиво сказал директор. — Это же надо…

— Укороти язык, — посоветовали ему с довольным смешком. — У самого ведьма растёт.

Ах, дурная, дурная шутка! Шутка, сыгранная с самим собой, обретшая горький кофейный привкус… "Добавить сахару, — подумал директор. — Сахару — или травы. Сладкой травы, той, что растёт в окрестностях замка, ничуть не похожего на гимназию. Старого, очень старого замка…"

Эпилог

Реприза змея

Я тихо еду на осле,

Держу соломинку в зубах,

И рыжий чёрт сидит в горах,

И что-то мне кричит вослед.

Наверно, что-нибудь о том,

Что будет с осликом потом.

Н. Афанасьев

В окрестностях старого замка рос ковыль.

По колено высотою, он стелился ковром до самого леса.

Маленькая ведьма смотрела на лес, едва дыша от восторга. Лес был тёмный, дремучий: сказочный. По лесу бродили эльфы, волки и разбойники, в лесу стояла избушка на курьих ножках, через лес скакали рыцари на горячих вороных лошадях. Горести и сожаления, терзавшие ведьму, съёжились и свалились под ноги; ведьма наступила на них и немножко попрыгала, втаптывая в землю.

— Жара, однако, — сказал за спиной наследник джедаев. — А где у нас в ноябре лето?

— В Австралии, кажется… — рассеянно сказала ведьма. — Смотри, лес какой!

— Там зайцев полно! — оживлённо сказал Флюк и сбил лапой прыгнувшего мимо кузнечика. — Жирный! — возвестил он, подцепляя добычу когтем. — А тут неплохо!..

Джедай поглядел на тигра, поглядел на ведьму и скептически хмыкнул. Лес волновал его мало. Вот замок в отдалении — дело другое. Вне сомнений, новая школа находилась именно там, и джедаю это не нравилось. Утешало одно: куратор (бывший куратор, а жаль!) сказал, что здесь преподают боевые искусства — вместо физкультуры. А вот про замок не обмолвился ни словом…

— Топать-то километра два! — прикинул джедай вслух. — Из каких соображений, интересно? Нельзя было у ворот выйти?

— Куда топать? — спросила ведьма и наконец-то обернулась. — Ой… Ой!.. Андрюшка! Ты видишь? Мне же не мерещится?!

— Мы стоим на лугу, — сказал джедай, критически сощурившись. — С одной стороны луга — лес, а с другой — замок. Большой такой. Но, сдаётся мне, не железный… Здесь нам и учиться, звезда моя. Что весьма печально…

— Почему это печально?!

— Замок, — пояснил джедай. — Аристократы, значит. Манеры. Этикет. Столовые приборы, шайтан их нюхал… И никаких воскресных увольнений — потому что некуда. Ни города, ни посёлочка… Впрочем, это как раз понятно. При нашей-то репутации!.. А уж заборчик каков! — сказал он, разглядывая высоченную крепостную стену. — Ну, Лёха, ну, змеюк…

— Подумаешь — заборчик! — фыркнула ведьма. — Сообразим что-нибудь… Зато — настоящий замок! И репутация тут совершенно ни при чём! Просто папочка учёл мои пожелания. Классно!

— А то, — согласился джедай. — Твой папочка — хлопец учтивый. Подземелья. Мрачные своды. Все дела…

— Подземелья! — повторила ведьма. — Ура!..

— Ясно, — сказал джедай. — Ну, лишь бы тебе нравилось…

Флюк, скакавший вокруг, лязгнул зубами и растянулся в траве.

— Чего б ты понимал! — сказал он, переворачиваясь на спину и перекидывая кузнечика с лапки на лапку. — Там же тайные ходы! Люблю!..

— Тьфу! — сказал джедай. — Пропаду я с вами, авантюристы хреновы!

— Не пропадёшь, — утешил тигр. — Я в подземных ходах — как в родной саванне!

— Ах, в саванне!..

— Там ворота открылись, — сказала ведьма. — Пошли?

Флюк, дожёвывая кузнечика, смотрел им вслед. Ведьма не шла — бежала, раскинув руки, почти не сминая ковыль. Джедай, тащивший две набитые сумки, еле-еле за ней успевал. Флюк выплюнул попавшую в пасть сладкую травинку и без труда обогнал обоих.

Словно ветерок прошуршал по лугу — вылетев прямиком к ногам местного преподавателя. Преподаватель (на вид совсем незнакомый) стоял, прислонившись к створке ворот: ждал детишек. И явно нервничал. Понятное дело! Взвалить на себя ещё одну должность — не коньячок распивать осеннею ночью…

Преподаватель подмигнул Флюку, и Флюк, мурлыкнув, потёрся об его штанину. А потом отправился восвояси. Хозяйские нервы — прислугины слёзки; уж избавьте!

Да и подземелья надо проверить. Не в службу, а в дружбу. Замок-то старый. Призраки, крысы, ловушки — забот не оберёшься!

Одна морока с этими магами…

конец

ноябрь 2003 — март 2009

г. Волжский

Примечания

1

Пустяки (здесь и далее — прим. авт.).

2

Ругательство, аналог русского "чёрт меня побери".

3

Белая горячка.

4

Авторы полностью согласны со своим героем, но факт остаётся фактом — там стоял Андерсен. И посейчас стоит.

5

Мой друг (фр.).

6

Почему бы нет (англ.).

7

Хороший день (нем.).

8

Боже мой (фр.).

9

Ругательство, аналог русского "чёрт меня побери".

10

Перевод невозможен из цензурных соображений.

11

Перевод невозможен из цензурных соображений.

12

"Песня про студента" (из поэзии вагантов, перевод Л.Гинзбурга)

13

А. С. Пушкин.

14

В. Высоцкий.

15

Не так, как следует (фр.).

16

Перевод невозможен из цензурных соображений.

17

Перевод невозможен из цензурных соображений.

18

Здесь и ниже: цитаты из песни "Опиум для никого" (группа "Агата Кристи").

19

Доброе утро (нем.).

20

Доброе утро (фр.).

21

Перевод невозможен из цензурных соображений.

22

Перевод невозможен из цензурных соображений.

23

Авторы также умоляют не подозревать их в намеренном плагиате и клянутся, что любые намеки и сходства — дело рук одного из персонажей романа. Невиноватые мы!..

24

Извините меня (англ.).

25

"Песня про студента" (из поэзии вагантов, перевод Л.Гинзбурга).

26

Вы меня понимаете? (фр.)

27

В присутствии народа. (лат.)

28

Перевод невозможен из цензурных соображений.

29

Моя единственная любовь (лат.).

30

На войне как на войне (фр.).

31

Конъюнктив — сослагательное наклонение глагола.

32

Бред со зрительными галлюцинациями.

33

Умному достаточно (лат.).

34

В. Гауф. "Карлик Нос".

35

Убийство кронпринца в боснийском городе Сараево в 1914 г. послужило поводом для развязывания первой мировой войны.

36

Через тернии к звёздам (лат.).

37

И. Кормильцев. "Я хочу быть с тобой".

38

Предупрежденный вооружен (лат.).

39

Б. Пастернак.

40

Здесь и ниже: цитаты из стихотворения Ф. Г. Лорки "Маленький венский вальс".

41

И. Анненский.

42

В. Шекспир.

43

Здесь и ниже: цитаты из песни Рома Билыка "Дело не в этом".

44

Жребий брошен (лат.).

Content

Елена Никольская
Змей подколодный

Егор Никольский

Пролог (Ольга)

Часть первая

Глава 1 (Андрей)

Глава 2 (Ольга)

Глава 3 (Андрей)

Глава 4 (Андрей)

Междуглавие (Лёшка)

Глава 5 (Ольга)

Глава 6 (Андрей)

Глава 7 (Ольга)

Глава 8 (Андрей)

Глава 9 (Ольга)

Глава 10 (Андрей)

Междуглавие (Лёшка)

Глава 11 (Ольга)

Глава 12 (Никита)

Глава 13 (Андрей)

Глава 14 (Ольга)

Глава 15 (Андрей)

Глава 16 (Ольга)

Глава 17 (Никита)

Часть вторая

Глава 1 (Андрей)

Междуглавие (Лёшка)

Глава 2 (Никита)

Глава 3 (Ольга)

Глава 4 (Андрей)

Глава 5 (Ольга)

Глава 6 (Андрей)

Междуглавие (Лёшка)

Глава 7 (Ольга)

Глава 8 (Андрей)

Глава 9 (Андрей)

Глава 10 (Ольга)

Глава 11 (Андрей)

Глава 12 (Лёшка)

Эпилог

Примечания