Койл Гарольд

Крещение огнем

Пролог

Карта 1: Мексика и американская граница

27 июня Штат Техас, граница США и Мексики

Над пустыней сгущались сумерки. С наступлением темноты ночные хищники зашевелились в своих норах. Впереди у них было несколько часов, чтобы выследить и сожрать свою добычу, что позволит кому-то из них прожить еще один день в этих суровых условиях. Здесь властвовал жестокий закон: не убьешь — не проживешь. И все живое подчинялось ему, не ведая ни сочувствия, ни жалости. Все решала борьба за существование.

Из небольшой впадины на песчаной поверхности пустыни появился скорпион. Он двигался, как боевая ракета, выходящая из пусковой установки, — бездумно, целеустремленно и непреклонно. Едва покинув тесную нору, скорпион приготовился убивать. И смертоносное жало на его хвосте было уже наготове.

Скорпион шел в густеющие сумерки, будто, еще сидя в темной норе, уже знал, куда держать путь. Внезапно над ним промелькнула распластанная тень орла, но для скорпиона огромная птица не представляла никакой опасности — орлу нет дела до таких мелких тварей. Паря над поверхностью пустыни, он высматривал себе жертву, которая даст ему возможность насытиться и прожить еще день. Маленький, ничтожный с виду скорпион, оказавшийся в широкой тени орлиных крыльев, не привлек внимания птицы.

И пусть пути их пересеклисьхлучайно, цель у них была одна: каждый искал добычу. То, что два этих обитателя пустыни еще когда-нибудь встретятся, казалось невероятным. Но в жестоком мире, где выжить — значит убить, а выживание — единственное, что имеет смысл, каждый, кто мог следовать этой цели, следовал ей без колебаний. Поэтому все было возможно.

А если что-то возможно, оно непременно случится — пусть даже в кошмарном сне.

Глава 1

Нынче служба не та, что была раньше, и так бывало во все времена.

Армейская поговорка

28 июня, 06.45

Гора Мэннинг, Форт-Худ, Техас

Сидя на плоском камне и устремив взгляд на юг, капитан Стэнли Уиттворт лениво жевал завтрак — холодные сэндвичи с курицей и .ветчиной. Худосочный кипарис давал кое-какую защиту от солнца, но не мог спасти от жары. Зной нового техасского дня, которому было меньше часу от роду, уже давал о себе знать: походная форма Уиттворта пропиталась потом. Еще пара часов, и жара станет совсем невыносимой.

Из стоявшего позади вездехода "хамви" донеслось верещание рации. Судя по позывным, докладывал командир второго взвода. Уиттворт перестал жевать и прислушался. Из донесения следовало, что взвод мциовал контрольный пункт один-четыре и, не входя в соприкосновение с противником, продолжает двигаться на север. Склонясь над картой учений в районе Форт-Худа, Уиттворт отыскал синий значок, которым был отмечен контрольный пункт один-четыре: он находился там, где Старая Джорджта- унская дорога пересекала Коровий ручей. Это место, известное в округе как "Джексонов перекресток", сейчас являлось важной стратегической точкой: если второй взвод сумеет добраться до ручья и беспрепятственно пересечь его, он получит решительное преимущество в предстоящем бою.

Сунув остатки завтрака в пакет из коричневой фольги, Уиттворт поднес к глазам бинокль и стал искать машины второго взвода. И хотя обнаружить их капитану пока не удалось, облако пыли, повисшее в неподвижном воздухе, указывало, что они где- то совсем рядом. Если в ближайшие десять минут противник — танковая рота — не появится на высоте, где сидит сейчас Уиттворт, то здесь будет его второй взвод под началом лейтенанта Шипплера. И тогда танкисты примут бой не на открытой местности — между горой Мэннинг и ручьем, — а в кипарисовой роще, на вершине горы. Здесь, среди деревьев, второй взвод сможет в ближнем бою бросить против танков свою пехоту. Именно на это и надеялся Уиттворт. Случись все наоборот, четырнадцать рвущихся с севера танков живьем "съедят" все четыре "Брэд- ли" Шипплера вместе с пехотой.

Уиттворт напряженно следил за Старой Джорджтаунской дорогой, ожидая, когда первая из машин второго взвода выкатится на открытое пространство у подножия горы Мэннинг. Вдали послышался пронзительный вой моторов "Брэдпи". И вдруг этот звук почти стих. Пристально вглядываясь сквозь порыжевшую листву деревьев, скрывающих дорогу, по которой должен был наступать второй взвод, капитан не обнаружил никаких признаков движения. Даже густое облако пыли рассеялось. Это могло означать только одно: Шипплер остановил взвод для перегруп-: пировки. Медленно опустив бинокль, Уиттворт мысленно разразился самыми отборными ругательствами в адрес лейтенанта: вместо того чтобы дерзко ринуться вперед и занять высоту, Шипплер, начитавшийся толстых учебников, проявлял школярскую осмотрительность. Если танковая рота, которая сейчас движется по Старой Джорджтаунской дороге от Роялти-ридж, ка- ким-то чудом не задержится, она успеет добраться до южного склона горы Мэннинг и, заняв высоту, открыть огонь по машинам второго взвода, когда они выйдут на открытое место.

И будто в ответ на невеселые размышления Уиттворта, хруст кипарисовых веток под гусеницами танков возвестили о прибытии танкистов. Обернувшись, капитан увидел "Абрамеы" в чер- но-зелено-коричневых разводах камуфляжной раскраски. Медленно лавируя среди кипарисов, они пробирались к гребню горы. Командир головного танка, по пояс высунувшийся из башни, наклонился вперед: следя за правым передним обтекателем, он подавал команды водителю. Заряжающий, стоя в своем люке, расположенном слева от башни, следил, чтобы левый обтекатель не задевал деревьев. Было очевидно, что командир экипажа уже бывал здесь: он не заглядывал в карту и даже не остановил машину, чтобы дать водителю возможность осмотреться и выбрать путь. Офицеры бронетанковых войск, базировавшихся в Форт-Худе, уже давно поняли: когда маневрируешь на горе Мэннинг, лучше познакомиться с местностью заранее.

Не обращая внимания на Уиттворта и его вездеход, командир выбрал позицию левее того места, где сидел капитан. Пока водитель глушил двигатель и блокировал тормоза, он нырнул в танк, подхватил бинокль, привязанный к вертушке пулемета пятидесятого калибра, и, вновь выпрямившись, стал осматривать окрестности. Башня начала медленно поворачиваться слева направо — наводчик искал цель. И она не заставила себя ждать: показалась первая БМП Шипплера.

Будто охотничья собака, учуявшая дичь, главное орудие танка внезапно дернулось в сторону и замерло. Получив сигнал наводчика, командир мигом исчез в танке, чтобы воспользоваться своим окуляром прицела.

Уиттворт постоял, наблюдая, как танк готовится к боевым действиям. Потом посмотрел в сторону, где исчез взвод Шипплера. "Ну, вот", — обреченно вздохнул он, когда показавшаяся из-за деревьев "Брэдлщ стала поворачивать налево, направляясь к Старой Джорджтаунской дороге. Этот маневр подарил танку, расположившемуся по соседству с Уиттвортом, прекрасную возможность для прицельного выстрела. Но командир не спешил. Он знал, что БМП редко путешествует в одиночку, и если подобьешь одну, это только послужит сигналом для остальных. Поэтому он и другие командиры танковой роты, занявшие боевую позицию вдоль гребня грры, следили в оба и выжидали. Не успела первая машина добраться до дороги, как их терпение и выдержка были вознаграждены: из-за деревьев показалась вторая "Брэдли" и направилась вслед за первой.

Наблюдая за действиями Шипплера, Уиттворт ждал, что танки вот-вот откроют огонь. Было ясно, что лейтенант оставил половину взвода — две машины — за деревьями, чтобы следить за маневрами. И хотя у них было мало шансов устоять против четырнадцати танков, все же была надежда, что две оставшиеся "Брэдли" откроют огонь, и смогут подбить пару машин противника. Но и эта надежда рухнула: Уиттворт увидел, как обе машины выкатились на открытое место, чтобы догнать ушедших вперед.

Танки все еще не стреляли. Да и куда торопиться? Ведь они оборудованы лазерной системой наводки "МАЙЛЗ", позволяющей поразить цель на расстоянии до полутора тысяч метров. А опытный стрелок с тщательно выверенной и пристрелянной системой мог накрыть противника и за отметкой две тысячи метров. Но командир танковой роты не хотел рисковать. Он ждал, когда взвод Шипплера, клино»м выстроившийся вдоль дороги, приблизится, чтобы бить наверняка.

Уиттворт чувствовал себя так, будто смотрит плохой фильм или спектакль, где герои попадают в ловушку, о которой зрителям давно известно. Он покосился на танк, расположившийся справа от него. Командир пригнулся в своей бащне и, следя за приближением "Брэдли", что-то говорил в микрофон внутренней связи: то ли отдавал последние приказания своему наводчику, то ли просто обменивался ничего не значащими фразами, чтобы скоротать последние минуты перед боем.

Краем глаза командир увидел, что Уиттворт следит за ним и, прервав разговор, повернулся к капитану. Вызывающе ухмыльнувшись, он выбросил вперед правую руку и опустил большой палец вниз, показывая, что взводу пришел конец. Капитан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он метнул в сторону насмешника яростный взгляд, способный прожечь танковую броню насквозь.

Уиттворт все еще кипел злобой, когда улыбка танкиста внезапно погасла, а сам он подался вперед. Правая рука взлетела к шлему. Несколько секунд он стоял в такой позе, слушая команду по рации, потом перевел рычаг на передачу и прокричал что- то в микрофон. Вернув рычаг в положение внутренней связи, он отдал приказ экипажу. Уиттворт понял, что капитан, скорее всего, получил команду открыть огонь.

И сразу с южного склона горы Мэннинг грянули полдюжины оглушительных залпов, возвестивших о начале боевых действий. Машины Шипплера некоторое время продолжали двигаться вперед. Потом установленные на "Брэдли" приемники системы "МАЙЛЗ" начали регистрировать попадания и разрывы вблизи цели. Еще не зная наверняка, что они "убиты", командиры приказали включить дымовые установки, и мащины стали резко разворачиваться, пытаясь укрыться в дыму.

Уиттворт внимательно прислушивался к рации, настроенной на частоту Шипплера, в ожидании первого донесения. Но его не было. Не было слышно и приказов, отдаваемых лейтенантом. Каждый из командиров "Брэдли" принимал реиї&ния на свой страх и риск. Впрочем, Шипплер был уже бессилен помочь своему взводу. Первый же залп "уничтожил" две "Брэдли". Как только командиры этих двух машин увидели, что на броне замигали оранжевые огоньки — сигналы поражения, — они опустили стволы пушек на задние платформы и стали ждать. Уцелевшие "Брэдли" бешено маневрировали, пытаясь за дымовой завесой прорваться к укрытию. Но танки, которым они были видны как на ладони, уже перенесли на них всю тяжесть удара.

Преследование продолжалось меньше минуты. Следующий же выстрел накрыл левую "Брэдли" — ее сигнальные огни замигали. Последняя ненадолго пережила свою спутницу и, несмотря на резкие виражи и тщетные потуги слабенькой дымовой машины, тоже не избежала печальной участи.

Не в силах больше наблюдать эту сцену, Уиттворт резко повернулся и зашагал к своему вездеходу. На ходу он прикидывал, *іто скажет лейтенанту при встрече. В конце концов, если руководствоваться только учебниками, действия Шипплера надо признать правильными. Миновав Коровий ручей, он перестроил взвод и перешел на режим поочередного наблюдения. Потом, убедившись, что опасности нет, двинул весь взвод вперед в режиме наблюдения на марше. Но Уиттворт все-таки надеялся, что лейтенант предпримет стремительный бросок к горе Мэннинг. Конечно, это было бы авантюрой и, чтобы пойти на нее, требовался опыт, приобретаемый только в сражениях. Не было никакой гс- антии, что такой риск принесет успех: все зависело от действий командира танковой роты — от его оплошности или промедления. А строить планы, исходя из предположений или возможных ошибок противника, — привычка скверная. И все же...

Подойдя к своему "хамви", Уиттворт распахнул дверцу, собираясь сесть. Водитель потянулся вправо и выключил обе рации, чтобы не посадить аккумуляторы в момент включения зажигания. Потом завел двигатель и снова привел рации в рабочий режим. Но Уиттворт велел водителю подождать и пошел обратно, чтобы забрать остатки своего завтрака. Подходя к камню, он заметил, что его пакет атакуют полчища муравьев. Чертыхнувшись, Стэнли пнул его, повернулся и зашагал к машине.

Как ни взбесили капитана истребление взвода Шипплера и потеря завтрака, это были только цветочки по сравнению с тем, что ждало его впереди. Ведь сегодня в роту Уиттворта должна прибыть лейтенант Нэнси Козак — первая женщина, произведенная в пехотные офицеры. Душившая Стэнли ярость сменилась глубоким унынием. Он знал, что в армии уже почти полгода проводится широкий эксперимент по предоставлению женщинам равных с мужчинами возможностей, но морально не был готов, что женщину могут направить в строевую часть, более того — в его роту. В инструкциях, составленных чиновниками и специалистами из Управления по оценке и аттестации кадров (одной из служебных инстанций, которой подчинялся Уиттворт), равно как и в депешах Министерства обороны, подробно разъяснялось, как должен осуществляться десятимесячный план эксперимента. Были даже сделаны попытки помочь его участникам преодолеть предвзятое отношение к женщине-офицеру. Для этого предусматривалась целая серия учебных семинаров, групповых встреч, бесед. Однако эти нововведения, в большинстве своем, потерпели крах. Они не покончили с предрассудками, а только укрепили их — во всяком случае, у некоторых служащих из роты Уиттворта, к числу которых относился и сам капитан.

Несмотря на все свои старания, он так и не смаг подойти к проблеме объективно. "Ну почему, — рассуждал он, — необходимо допускать женщин в строевые части? Теперь отличным пехотным офицерам придется подаваться в "штабные крысы", чтобы заполнить вакансии в частях боевого и тылового обеспечения — в тех подразделениях, где всегда служили женщины. Почему чиновники в Вашингтоне не могут оставить нас в покое, чтобы все шло так, как испокон веков было заведено в американской армии? — брюзжал про себя Уиттворт. — Можно подумать, что какой-то умник из Министерства обороны специально задался целью выяснить, сколько дерьма можно навалить на строевых армейских офицеров, прежде чем служба станет для і "х невыносимой".

Свернув с неровной, ухабистой дороги, машина Уиттворта пересекла главный танковый путь и, выехав на Уэст-Рейцдж- Роуд, устремилась на юг. Уиттворт не заметил этого маневра. Его продолжала терзать мысль о том, как он встретит Нэнси Козак. И эти тягостные раздумья, и отвратительные действия взвода Шипплера, и съеденный муравьями завтрак, и гнетущий зной — все это лишило Уиттворта даже тех остатков тактичности, которые, возможно, были у него с утра. А тактичность — как раз то качество, в избытке которого никто из близко знавших Уиттворта не рискнул бы его упрекнуть.

28 июня, 07.45

Главный гарнизон, Форт-Худ, Техас

Свернув с Худ-Роуд на Хедквортерз стрит, второй лейтенант Нэнси Козак притормозила свой голубой "шеви сабербан", чтобы въехать на стоянку, расположенную на другой стороне улицы, напротив здания № 108. Сказать, что она волновалась, означало бы ничего не сказать о том состоянии, в котором находилась сейчас лейтенант Козак. Наконец, после нескольких лет учебы, настал долгожданный день — день, когда ей предстояло прибыть в свою первую часть. Теоретические занятия по руководству, учебные игры типа "А что, если?" и "Как вы поступите?", которыми была напичкана программа в училище Уэст-Пойн- та и на офицерских курсах, остались позади. Отныне все будет взаправду. Теперь от ее решений и поступков будут зависеть судьбы живых людей. А оценивать работу лейтенанта Козак будут профессиональные солдаты — ее подчиненные, ее начальство и все те, кому предстоит стать ее боевыми товарищами.

Мало того, что впервые прибыть для прохождения службы — дело само пО себе нелегкое, Нэнси Козак предстояло еще одно испытание: стать первой женщиной, зачисленной в армию Соединенных Штатов в чине строевого офицера. Весь следующий год она сама и ее часть будут находиться под самым пристальным вниманием высокого начальства. И от нее, второго лейте- нанта Козак, во многом зависит, будут ли американские женщины служить в строевых частях наравне с мужчинами.

По своему замыслу план был весьма прост. Три подразделения: танковый батальон, батальоны механизированной пехоты и Полевой артиллерии - получат в свои рады несколько женщин- офицеров и военнослужащих рядового состава. Некоторые роты останутся целиком мужскими: это будут так называемые базисные роты. В других, смешанных, будут служить мужчины и женщины. Специалисты из Управления по оценке и аттестации кадров обязаны наблюдать, как протекает служба в тех и других ротах, и делать выводы. Заключительным этапом программы станет перевод экспериментальных рот в Национальный учебный центр в Форт-Ирвине (штат Калифорния), и произойдет это в конце года. В итоге, на основании оценок и выводов наблюдателей будет вынесено решение о целесообразности службы женщин в строевых частях.

Не случайно первыми должны были приступить к службе женщины-офицеры. В "верхах" пришли к выводу, что именно они сумеют лучше справиться с теми трудностями, которые неизбежно возникнут при появлении женщин в строевых частях. И только через три месяца, когда они освоятся с новым окружением, в подразделения начнут прибывать женщины-рядовые.

И в планах, и в инструкциях умалчивалось (однако это подразумевалось само собой) о том, что на женщин-офицеров возлагалась еще одна задача: они должны взять на себя роль буфера между мужским офицерским и сержантским составами и женщинами-рядовыми. Иначе командиры-мужчины, воспользовавшись положением, могут попытаться провалить мероприятие, предъявляя к своим подчиненным-женщинам слишком жесткие требования. Правда, офицеры-женщины, имеющие чин второго лейтенанта, находились в самом низу служебной лестницы, однако все сошлись на том, что не следует использовать в эксперименте женщин-офицеров старше по званию, не имеющих специальной подготовки и строевого опыта. К тому же, в инструкциях из Пентагона неоднократно подчеркивалось, что основное внимание следует сосредоточить на уровне взвода: только там можно по-настоящему ощутить боевую обстановку.

Прежде чем выйти из машины, Нэнси еще раз придирчиво оглядела себя в зеркало. Каштановые волосы, обычно распущенные, были гладко зачесаны назад и заколоты шпильками на затылке. Длина волос была предметом сомнения и ожесточенных споров в Уэст-Пойнте. Многие ее подруги все же предпочли короткую стрижку, чтобы не возиться с прической в полевой обстановке. Другие подстригли волосы так, чтобы они лишь касались нижнего края форменного воротника — это была максимальная длина, допускаемая уставом. И лишь немногие, в том числе и Нэнси, не смогли расстаться с длинными волосами. "В конце концов, — сказала она как-то подружке, — все равно все водят, что ты — женщина. Какой же смысл стараться это скрыть?". Методом проб и ошибок и благодаря помощи других женщин- офицеров Козак постепенно научилась справляться с волосами не только в обычных, но и в полевых условиях. Конечно, она не могла знать, как отреагирует на это ее будущий командир. Строго говоря, пока она подбирает волосы так, что они не спускаются ниже воротника, он ничего не может сказать. Если это все- таки превратится в проблему, Нэнси морально была готова подстричься "под мальчика".

Легкий макияж Нэнси был едва заметен. Как и прическа, он тоже был предметом больших сомнений. Последние две недели она вела долгие споры с собой: нужно ли краситься, когда прибываешь в часть? Но как только девушка убеждала себя, что разумнее отказаться от косметики, почему-то сама же начинала оспаривать свое решение. В конце концов Нэнси решила ограничиться минимумом: нанесла на лицо тонкий слой тона и слегка подкрасила ресницы черной тушью. От румян она отказалась, и только губная помада оттеняла лицо, которое иначе казалось бы чересчур бледным. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Козак на этот раз не стала пользоваться духами. Но она не учла одного: вся косметика, которой она пользовалась — от шампуня до крема для лица, — издавала явно женский аромат, тянувшийся за ней как шлейф.- Сама Нэнси так привыкла к этим ароматам, что давно перестала замечать, но в роте моторизованной пехоты, где царил запах дизельного топлива и ружейного масла, смешанный с едким запахом мужского пота, это неизбежно будет выделять ее из общей массы.

Более или менее удовлетворенная результатами своих трудов, она в последний раз взглянула на себя в зеркальце. Новенькая форма тоже была в полном порядке: красовались две золотые полоски второго лейтенанта, точно посередине между швом рукава и пуговицей, крепившей погон, находилась зеленая фетровая нашивка, свидетельствующая о том, что она — командир строевого подразделения. Нашивку украшала эмблема Тринадцатого пехотного полка. На лацканах отлично сшитого форменного кителя, выше выреза лацкана, располагались медные буквы UvS., а ниже — миниатюрные изображения двух скрещенных мушкетов образца 1842 года.

Если бы не эти надраенные до блеска кусочки меди, нынешнее появление Нэнси Козак в Форт-Худе было бы ничем не примечательным событием. Она выглядела как одна из женщин- офицеров, составляющих четырнадцать процентов воинского состава армии США. Но она не была одной из них. Она, Нэнси Козак, — первая женщина-офицер строевого подразделения. И от того, чего она и пять ее подруг добьются за этот год, во многом зависит будущая судьба женщин, служащих в армии США.

Осознавая историческую важность момента, лейтенант Козак открыла дверцу машины и выбралась наружу. Выпрямившись, она перекинула ремень черной форменной сумки через плечо, одернула китель и направилась к зданию № 108.

28 июня, 07.55

Здание N9 108, Форт-Худ, Техас

Лениво развалясь на стуле в приемной, капитан Гарольд Кер- ро ожидал, когда служащие канцелярии наконец рассядутся по местам, чтобы приступить к своим "нелегким" обязанностям — регистрации новой партии офицеров. Пока клерки рылись в грудах компьютерных распечаток, Керро потягивал кофе из пластикового стаканчика и читал журнал "США — сегодня". Просмотрев заголовки, он пришел к выводу, что вчерашний день выдался на редкость скучным. Главной новостью было сообщение о четырех убийствах в Нью-Йорке. Будучи циником, Керро подивился, чем эти убийства в городе, где каждый день погибает, в среднем, шесть человек, отличаются от прочих смертей. К тому же, по мнению капитана, четыре трупа — это такая малость. Бывали дни, когда лично ему приходилось докладывать о смерти четырех человек, убитых в перестрелке, коротко отрапортовав: "Понесли незначительные потери, продолжаем выполнять задание". "Что за странный народ эти штатские", — размышлял он.

И дело было не в том, что Гарольд был жесток по натуре. Напротив, большинство людей, с которыми он водил знакомство, считали его отличным парнем. Только этому "отличному парню" суждено было стать солдатом и реалистом. Кepрo знал, что людям свойственно умирать. Как и все армейские ветераны, он не только видел смерть, но и сам не раз нес ее другим. Как и любой солдат, он не раз смотрел в лицо собственной смерти, поэтому смерть не таиліа для него никаких загадок. Напротив, он воспринимал ее как один из естественных процессов: люди рождаются, едят, дышат, и., в конце концов, умирают. Все просто, ясно и не оставляет места для каких-то там сентиментов. К тому же, при его жестоком ремесле, такой подход помогал сохранять трезвость мыслей в самых критических ситуациях.

Перестук каблучков по мозаичному полу известил о том, что в комнату вошла женщина. Керро оторвался от газеты; взгляд его засек женщину, второго лейтенанта, которая только что вошла в приемную. Именно "засек", как будто во время боевых действий перед ним появилась новая цель. И ум его, подчиняясь многолетней тренировке, принялся эту цель оценивать.

Судя по ее манере держаться, он сразу установил, что девушка совсем недавно произведена в офицеры. Пока она шла к столу, Гарольд решил, что ей - двадцать два, самое большее — двадцать три года, и определил, что рост ее — метр семьдесят, максимум — метр семьдесят пять, даже с учетом каблучков. Каштановые волосы лейтенанта были собраны в простой узел, туго заколотый шпильками на затылке. Непроницаемый взгляд, устремленный на клерка, к которому она направлялась, подтвердил догадку Керро, что это — ее первая часть. Кроме того, он отметил, что несмотря на равнодушный взгляд и скромный макияж, в лице лейтенанта что-то было. Хорошо вылепленный нос, круглый подбородок, полные губы и большие карие глаза — все это с лихвой искупало недостаточно четкую линию скул.

Подойдя к столу, лейтенант откашлялась и доложила служащей, что прибыла для оформления. Та на секунду оторвалась от работы:

—      Мы начинаем в восемь ноль-ноль, мэм. Прошу вас, присядьте, через пару минут мы — к вашим услугам.

Не ожидая ответа, служащая снова стала перебирать лежащие на столе бумаги. Пока женщины вели этот короткий диалог, Керро, пользуясь тем, что за ним никто не наблюдает, провел более детальную "рекогносцировку". Он пришел к выводу, что размер лифчика лейтенанта — В, а может быть — даже С, объем талии не превышает семидесяти сантиметров, и что у нее прехорошенькая попка.

Гарольд все еще обдумывал это последнее соображение, когда лейтенант повернулась на каблуках и направилась к тому месту, где сидел капитан. Керро, как ни в чем не бывало, снова уткнулся в газету, но все же краем глаза продолжал следить за девушкой. Его размышления быстро свелись к двум словам — лейтенант, женщина. Переходя к сообщению о погоде, он припомнил слова, когда-то услышанные от пожилого сержанта: "Как их ни упакуй, а все бабы...".

Ровно в восемь ноль-ноль одна из служащих назвала фамилию и звание Керро.

—      Мы уже открылись, сэр.

Гарольд аккуратно сложил газету, медленно поднялся и небрежной походкой направился к ее столу. Женщина сообщила ему, что ей нужны два экземпляра его предписаний и всех дополнений к ним. Получив от него бумаги, она принялась сверять их с компьютерной распечаткой. Отыскав фамилию Керро, служащая выписала нужные сведения на чистый бланк и, повернув его так, чтобы капитан мог видеть написанное, стала объяснять, что ему надлежит делать дальше:

—      Вы назначены в штаб бригады, в управление рот, Вторая бригада, 16-я танковая дивизия. Начинайте оформление с постановки на денежное довольствие, это комната...

Но капитан уже не слушал ее: штаб бригады, управление рот... Это означало только одно: Гарольд Керро попал в "штабные крысы". Впервые за всю свою военную карьеру он не будет служить в боевом подразделении. Отныне ему предстоит прозябать в мире, где правит исполнительный служака в чине подполковника, мечтающий о полковничьих нашивках; в мире, населенном шустрыми, пробивными майорами, стремящимися поскорее сделать карьеру; в мире, ще все решают сержанты — либо слишком старые, чтобы служить в линейных частях, либо по какой- то причине уволенные оттуда. Для Керро такое назначение было равноценно ссылке на соляные копи. На ум пришел извечный вопрос: "Почему ты меня покинул, Отче?". А служащая, тем временем!, продолжала сыпать наставлениями.

Погруженный в свои невеселые раздумья, Гарольд услышал, как клерк, сидевший рядом с женщиной, которая все бубнила капитану о правилах регистрации, вызвал второго лейтенанта. Как только прозвучала ее фамилия, Нэнси стремительно встала и подошла к столу. Клерк попросил у нее два экземпляра предписаний и дополнений к ним и стал просматривать компьютерную распечатку, пока не нашел нужной фамилии. После этого он автоматически начал заполнять регистрационный бланк.

Но, дойдя до графы, где была указана часть, в которую назначалась лейтенант Козак, клерк неожиданно остановился и снова заглянул в предписание, которое отдала ему девушка, чтобы проверить, совпадают ли фамилия и номер страхового полиса с указанными там. И только окончательно выяснив, что все в порядке, неуверенно произнес:

—     Прошу прощения, мэм. Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Согласно распечатке, вы зачислены в роту А 2-го батальона 13-го пехотного полка.

Лейтенант в первый раз подала голос:

—      Никакой ошибки нет. Я — пехотный офицер, и это именно то подразделение, к которому я приписана.

Прежде чем ответить, клерк на секунду задержал взгляд на девушке:

—      А, так вы одна из тех...

Тут, как в старом рекламном ролике, все, кто находился в комнате, мгновенно оставили свои дела и устремили взгляды на высокую женщину — второго лейтенанта. Даже Керро прервал свои мрачные раздумья и тоже обернулся. Пристально вглядываясь в профиль девушки, он пытался переварить только что услышанное. Лицо, на котором застыло бесстрастное, решительное выражение, выглядело безупречным, ну разве что чуть-чуть бесцветным. Гарольд помедлил секунду, будто опасаясь поверить в то, что сказал клерк. Его глаза остановились на блестящей медной эмблеме пехотных войск, прикрепленной к воротнику лейтенанта. Это действительно одна из тех... Исторический день настал — они начали прибывать.

Такое неожиданное внимание застало Нэнси Козак врасплох. Она-то понадеялась, что заблаговременно проведенная в средствах массовой информации рекламная кампания позволит ей спокойно миновать первые бюрократические барьеры, не становясь объектом всеобщего интереса. Но надежде этой суждено было основательно пошатнуться на первых же порах. Приход женщин в строевые армейские части был слишком волнующим событием, чтобы пройти незаметно.

"Что ж, — решила девушка, — тем лучше". Собрав всю свою выдержку, Козак слегка нагнулась над столом клерка:

—      Да, в предписании й в распечатке ошибок нет. Я, Нэнси Козак, второй лейтенант пехотных войск и, если верить руководящим инстанциям и моему предписанию, должна явиться в роту А 2-го батальона 13-го пехотного полка.

Сделав небольшую паузу, девушка добавила:

—      Все верно, служивый, я — одна из них.

Прошли еще несколько секунд, пока до клерка дошел смысл почти дерзкого ответа лейтенанта. Он извинился, потом пробормотал, что только хотел убедиться, что в распечатке - все правильно. В комнате повисла неловкая тишина, а довольная собой Нэнси Козак выпрямилась и посмотрела на капитана. Когда их взгляды встретились, Керро на миг показалось, что в ее глазах мелькнула насмешка.

Еще мгновение он глядел ей в глаза, потом перевел взгляд на пехотную эмблему на воротничке. И хотя капитан не сказал ни слова, выражение его лица говорило о многом.

И только голос служащей, заполнявшей регистрационные бумаги Гарольда, нарушил этот красноречивый обмен взглядами между ним и лейтенантом Козак.

—      Сэр, вы можете идти оформляться в финансовом отделе.

Не отрывая взгляда от Козак, Керро левой рукой взял у служащей свой бланк, а правой поднял портфель. И даже машинально выдавив в ответ еле слышное: "Благодарю", — он продолжал смотреть на лейтенанта. Потом резко повернулся и стремительно вышел из комнаты.

Когда за капитаном захлопнулась дверь, Козак повернулась к клерку, заполняющему ее бланк. Он тоже смотрел на нее. Вместо смущения девушка почувствовала, что начинает злиться.

—     Ну, что, служивый, что-нибудь еще не в порядке с моими бумажками?

От этого резкого вопроса клерк смущенно потупился:

—      Нет, мэм.

—      Ну, тогда продолжим.

Благодаря этому маленькому инциденту настороженность второго лейтенанта Козак уступила место уверенности.

28 июня, 10.35

Стоянка напротив здания № 108, Форт-Худ, Техас

Капитан Керро возвращался к своей машине. Его донимали не только жара и назначение в штаб дивизии, но и мысли о женщине-лейтенанте. Ему никак не удавалось отмахнуться от факта ее присутствия. Все утро, во время регистрации, она оказывалась рядом. Не то чтобы его застал врасплох сам факт, что женщин зачисляют в строевые части. Как и большинство военнослужащих, он следил за дискуссиями, сопровождавшими эту кампанию. В душе он смирился с тем, что как бы дело ни обернулось, лично от него ничего не зависит, и у него нет иного выбора, как жить, согласуясь с решением, принятым военным ведомством. Однако встреча с первой женщиной-офицером слегка выбила его из колеи.

Гарольд попытался убедить себя в том, что глупо придавать такое значение процессам, над которыми он не властен, но неожиданно увидел прямо перед собой девушку-лейтенанта. Капитан замер, стараясь понять, что она здесь делает и почему преследует его.

Сняв с плеча черную сумку, лейтенант принялась что-то искать в ней. Достав связку ключей, она повернулась к машине, стоявшей рядом с автомобилем Керро. Так, значит, это просто случайное совпадение?

Чувствуя, себя полным цдиотом, он пошел к своей машине. Лейтенант уже начала открывать дверцу, когда заметила его приближение. Девушка повернулась к нему лицом, встала по стойке "смирно" и, резко подняв правую руку, отдала капитану честь.

Керро это даже удивило. Он остановился и небрежно ответил на приветствие. В этот момент он услышал звук упавшего металлического предмета и увидел, как по асфальту покатился маленький металлический зажим. Гарольд решил, что отвалилась одна из застежек, которыми крепились к форме эмблемы и знаки отличия. Капитан начал шарить руками по кителю и ощупывать лацканы. Козак тоже услышала, как что-то звякнуло, ударившись об асфальт. Увидев, что Керро проверяет форму, она последовала его примеру. Несколько секунд два пехотных офицера молча ощупывали себя. Случайному наблюдателю, никогда не служившему в армии, их действия показались бы весьма странными: можно было ненароком подумать, что эти двое ищут на себе насекомых. Но для солдата забота о том, чтобы форма всегда находилась в порядке — часть его армейской жизни.

Хотя Гарольд начал первым, Нэнси, у которой было куда меньше значков и планок, управилась раньше, наткнувшись на штырек полковой эмблемы.

—      Похоже, сэр, это мое.

Керро перестал проверять свою форму и немедленно обратил все внимание на землю. Обнаружив злополучную деталь у себя под ногами, он поднял ее.

—     Держите, лейтенант. Вот ваш беглец.

Козак протянула руку, забрала у Керро зажим и, поблагодарив, попыталась приладить его на место. Но, не снимая кителя, справиться с этой задачей оказалось нелегко. Полковая эмблема, крепившаяся по центру зеленой командирской нашивки на погоне кителя, находилась между плечевым швом и воротником. Вытянув шею и скосив глаза вправо, девушка старалась, правой рукой удерживая эмблему на погоне, левой приладить зажим. Керро молча наблюдал за ней, и это нервировало Нэнси. После двух неудачных попыток зажим выскользнул у нее из пальцев и снова упал. Козак смущенно посмотрела на капитана, пожала плечами и стала медленно нагибаться.

Но Гарольд оказался проворней. Подхватив зажим во второй раз, он шагнул вперед:

—        Дайте-ка я помогу, иначе вы застрянете здесь на целый день.

Козак выпрямилась, а Керро, зажав эмблему в одной руке, другой начал закреплять зажим. Закончив работу, он отступил на шаг:

—      Ну вот, теперь все в порядке!

—       Спасибо, капитан. Просто я немножко волнуюсь, вот и все. Ведь это мое перрое назначение.

Это признание прозвучало так обезоруживающе искренне, что Керро даже растерялся. Но буквально через несколько секунд, подчиняясь многолетнему опыту общения с подчиненными, он обратился к Козак так, как если бы перед ним стоял обыкновенный пехотный лейтенант:

—     Понимаю. Ведь нельзя допустить, чтобы вы явились в свою роту в таком дерьмовом виде, верно?

У Нэнси будто гора свалилась с плеч. Она улыбнулась:

—      Конечно, сэр. Это никуда не годилось бы. Ценю вашу помощь и внимание.

И это было правдой. Впервые за весь день, вернее сказать, впервые за несколько недель кто-то из военных отнесся к ней как к своему равноправному коллеге — к офицеру. И сделал это армейский капитан — настоящий, боевой: об этом говорили его нашивки и награды.

Кивнув на прощанье, Керро открыл дверцу машины:

—      Что ж, прошу меня извинить, но мне пора.

Еще раз отдав честь, Козак пожелала ему удачи на новом посту. Гарольд невесело усмехнулся, тряхнул головой и стал забираться в машину:

—        Боюсь, что удача мне изменила. Придется просиживать штаны в штабе бригады.

Хоть Нэнси и не поняла, почему. Керро недоволен назначением на столь высокий пост, она на всякий случай кивнула. "Может быть, — подумала девушка, когда капитан уехал, — все будет не так сложно, как я себе представляла".

Глава 2

Для того чтобы устроить восстание, не нужно большинства — нужны только несколько решительных людей и веская причина

Х. Л. Менкен

28 июня, 17.45 Сьюдад-Виктория, штат Тамаулипас, Мексика

Правительственные чиновники штата Тамаулипас, ожидающие прибытия президента Мексики, были совсем измотаны событиями последних дней, когда на них, как гром среди ясного неба, обрушился кризис. У него не было явных причин, кроме хаоса, царящего в жизни страны. Уже семь дней на большинстве нефтепромыслов штата бастовали нефтедобытчики. Сначала думали, что это — всего лищь эхо волнений, сотрясавших промышленные города: уже бывали случаи, когда промысловики заявляли о своей солидарности с теми,, кто трудится на заводах и фабриках. Поэтому никто особо не удивился, когда волна забастовок перекинулась на нефтепромыслы.

Пока помощники и советники губернатора штата томились в ожидании, сам он мерил шагами зал аэровокзала, дожидаясь прибытия президента и его команды. Он то и дело подходил к окну и смотрел на летное поле, где под палящим солнцем стояла кучка военных. По совету командующего военным округом полковника Гуахардо было решено, что встреча между президентом и губернатором должна быть краткой и сохраняться в тайне.

— Посудите сами, — сказал губернатору Гуахардо. — Что подумают люди Тамаулипаса, если каждый раз, когда у вас возникнут мелкие нелады с рабочими, придется вызывать президента? К тому же, эль президенте начинает тяготиться семьей и отпуском. Он будет только рад воспользоваться этим поводом и, наведавшись сюда, вернуться в Мехико к любовнице.

Губернатор согласился, хоть и не считал подобные нелады мелкими. В конце концов, с президентом желательно поддерживать хорошие отношения. В то же время, губернатор не хотел оказаться в слишком большом долгу у молодого главы государства или позволить незаслуженно преувеличить роль президента в улаживании конфликта с рабочими нефтепромыслов. Сохранив встречу в тайне, можно, в крайнем случае, сделать ввд, что ее вообще не было, хотя на самом деле об этом все узнают.

Озабоченный этими соображениями, губернатор даже не спросил полковника, откуда ему известно о любовнице президента и его намерениях. Впрочем, тут все и так ясно: губернатор и сам бы охотнее провел ночь с любовницей, чем неделю — в Круїу семьи.

Дверь зала открылась, и все повернулись, чтобы посмотреть, кто вошел. Молодой офицер ВВС застыл на пороге под напряженными взглядами присутствующих и, не зная, как поступить, вопросительно взглянул на Гуахардо. Несколько мгновений он глядел в холодные и бесстрастные глаза полковника. Наконец Альфредо едва заметно кивнул, подзывая лейтенанта.

Пересекая зал и стараясь держаться как можно дальше от того места, где расхаживал взад-вперед губернатор, лейтенант приблизился к Гуахардо, склонился к нему и что-то прошептал. В лице полковника ничего не дрогнуло, он даже ни разу не кивнул. Когда доклад закончился, Альфредо встал, одернул китель и, повернувшись к офицеру, тихо отдал ему несколько распоряжений. Губернатор, который в это время приблизился к ним, успел расслышать, как полковник подчеркнул, что лейтенанту вменяется в обязанность лично проследить за тем, чтобы о президентском самолете позаботились так, как было предусмотрено ранее.

— Все будет сделано, — отрывисто ответил лейтенант и вышел.

Обратившись к губернатору, Гуахардо спокойно сообщил, что самолет президента приземлится через пять минут. Губернатор молча кивнул и снова принялся мерно вышагивать по залу, остановившись только после того, как за окном, наконец, показался "Боинг-727" мексиканских ВВС. Вздохнув, он поправил галстук и направился к двери. За ним поспешили помощники и советники — все, кроме Гуахардо.

Самолет еще не замер на полосе, как невесть откуда высыпавшие охранники — одни в форме, другие — в белых рубашках с короткими рукавами — кольцом окружили его. К люку уже подъезжал самоходный трап, а сзади, тяжело громыхая, подползал топливозаправщик. Выйдя из самолета, президент несколько секунд помедлил, как будто чего-то выжидая. Потом глазами отыскал губернатора и, когда взгляды их встретились, широко улыбнулся, чтобы скрыть глубокую озабоченность.

Когда Карлос Монтальво, президент Мексики, сбегал по трапу, поступь его уже не была столь легкой, как полгода назад, коїла он вел предвыборную борьбу за президентское кресло. В те дни у него были грандиозные планы и программы, которые должны были помочь Мексике и ее народу справиться с социальными и экономическими проблемами. Выплата огромного долга, контроль за рождаемостью, сдерживание инфляции, которая почти ежедневно ставила все новые рекорды, и, что самое важное, возрождение веры народа в правящую партию — все это казалось тогда выполнимым. Его институционно-революционную партию (ИРП) уже многие годы постепенно теснили и "левые", чьи интересы представляла Объединенная социалистическая партия Мексики (ОСПМ), и "правые" в лице Партии национального действия (ПНД). На последних выборах, которые ИРП выиграла с минимальным перевесом, победа была одержана только благодаря железной выдержке и целеустремленности его самого и тех, кто боролся с ним рука об руку. Спускаясь по ступенькам, Монтальво думал о том, что у него навряд ли сегодня хватит сил — и моральных, и физических, — чтобы еще раз победить ОСПМ или ПНД.     «

Стоявшие перед республикой проблемы были, конечно, сложны, однако разрешимы. По крайней мере, так полагал молодой президент, когда в декабре прошлого года занял, этот пост. Однако, как только ему вручили апо-бело-зеленую ленту — олицетворение высшей власти в государстве — картина политической жизни в стране стала меняться с калейдоскопической быстротой, причем самым драматичным образом. Разрозненные конфликтующие партии левого фронта неожиданно стремительно объединились и обрели популярность. И хотя ИРП по-прежнему принадлежали большинство мест в Палате депутатов, четыреста из них, то есть даже больше, чем раньше, пришлось уступить представителям других партий, главным образом — ПНД, руководство которой громогласно заявляло о возвращении к "истинной революции". Некогда надежная и отлаженная законодательная система теперь оказалась -на грани развала. Воспользовавшись падением авторитета ИРП, что едва не привело к поражению Монтальво на выборах, депутаты от других партий не желали принять предложенный президентом формальный вариант утверждения законов, который был необходим для проведения в жизнь его планов. Ожесточенные дебаты, разгоравшиеся по каждому вопросу как в самой Палате, так и в прессе, препятствовали любым начинаниям главы государства, снова, и снова вынося на поверхность коррупцию, мошенничество и равнодушие к страданиям мексиканского народа — мрачное наследие многолетнего пребывания ИРП у власти.

В эти смутные времена партии как левого, так и правого крыла находили все новую поддержку у разных слоев населения, и ИРП не удавалось сдерживать их натиск, используя дозволенные меры. Будто сґоворившись, "левые" и "правые" поочередно нападали на программы Карлоса, стремясь дискредитировать их в глазах народа. Церковь, усмотревшая в предложенной Монталь- во программе контроля за рождаемостью прямую угрозу своим догмам, неожиданно вступила в коалицию с ОСПМ. Студентов удалось убедить в том, что сохранение господства ИРП на руку не самым достойным и способным из них, а тем, у кого есть связи в "верхах". А рабочим доказали, что именно они будут выплачивать огромный долг, накопившийся за годы радужных надежд и легкомысленных капиталовложений. Таким образом, президент Монтальво неожиданно для себя оказался в ситуации, когда главной задачей для него стала не реализация намеченных в ходе предвыборной кампании планов, а жестокая борьба за сохранение власти.

В такой обстановке понадобилось не много времени, чтобы на горизонте снова замаячил призрак социализма или, хуже того, коммунизма. И хотя ни разведке, ни особым органам безопасности, имевшимся в распоряжении ИРП, не удавалось обнаружить никаких признаков готовящегося мятежа или насильственного свержения власти, военные настаивали, что такая опасность, исходящая, по их мнению, от ОСПМ, вполне реальна. Во время внезапных рейдов вдоль границы солдаты полковника Гуахардо уже не раз перехватывали партии оружия, которые контрабандно переправлялись в Тамаулипас из Техаса. В ответ на постоянные призывы ОСПМ, очень напоминающие лозунги коммунистов, используемые для оболванивания народа, военные повысили боевую готовность своих подразделений. В свою очередь, службы безопасности удвоили усилия, направленные на обнаружение пока незримой угрозы, которая, по их уверениям, была причиной нарастающих народных волнений. Военные, которых долго не допускали в тесный круг, где вершилась большая политика, до поры оставались в стороне, не поддерживая ни одну из партий. Когда старшие офицеры штаба высказывались публично, то говорили о необходимости свято "блюсти революционные традиции и честь Мексики" и защищать народ и Революцию от любой из угроз — как внутренней, так и внешней. Но если бы кто-то из советников президента по-настоящему задумался, что скрывается за этими словами, правительство сумело бы понять, откуда исходит истинная опасность. И своевременно принять нужные меры.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что встреча президента с губернатором получилась не слишком радостной: каждого тяготили собственные заботы и опасения. Монтальво, который внешне выглядел по-прежнему властным и уверенным в себе, лихорадочно пытался найти выход из кризиса, грозившего смести политическую систему, господствующую в Мексике с 1928 года. Губернатора больше волновал вопрос спасения собственной политической карьеры. Церемония взаимных приветствий и представления друг другу своих сотрудников носила формальный, поспешный характер. Едва войдя в здание, президент забросал губернатора вопросами: были ли новые вспышки насилия, удается ли полиции сдерживать рабочие волнения на нефтепромыслах, не было ли случаев саботажа?

Оставаясь в зале ожидания, полковник Гуахардо с холодным любопытством наблюдал в окно, как президент и его свита сквозь строй сотрудников личной охраны приближается ко входу в аэровокзал. На самом деле его мало интересовали и сам президент, и его окружение. Он пристально следил, как экипаж топливозаправщика, под присмотром охранников, занимается своим делом. Лейтенанта ВВС, доложившего о прибытии президентского самолета, нигде не было видно. Тем не менее, полковник не сомневался, что все идет по плану. Он отвернулся от окна и направился в конференц-зал послушать дискуссии, которые обещали затянуться далеко за полночь.

Обратный рейс в Мехико проходил спокойно. Президент Монтальво начал работать над речью, которую должен был произнести в Палате депутатов через два дня, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Министр финансов, министр национальной обороны, министр планирования и бюджета и генеральный инспектор, сопровождавшие его в этой поездке специально, чтобы облегчить подготовку к выступлению, уже спали. Даже всегда бдительный начальник личной охраны, седевший в последнем ряду у прохода, и тот клевал носом в полудреме. Похоже, один президент Монтальво, несмотря на усталость, не мог уснуть. Мысли, мысли... Они роились в голове, не давая покоя. И самая навязчивая, самая неприятная подсказывала, что он может потерпеть крах в решении стоящих перед страной проблем. Разговор с губернатором Тамаулипаса еще больше обнажил масштабы грядущей катастрофы. Получалось, что вместо роли спасителя своей страны, революции и народа ему уготована другая, куда менее привлекательная — человека, слишком наивного, чтобы пользоваться доверием. За шесть месяцев управления страной Монтальво так и не удалось сломить сопротивление бюрократии, которая, благодаря коррупции, расплодилась на всех уровнях власти и надежно защищала себя.

Поняв, что никаких перемен к лучшему не предвидится, народ начал прислушиваться к ораторам, призывавшим к гражданскому неповиновению и забастовкам — действиям, в которых Карлос усматривал прямой вызов своей власти. Поэтому, поддавшись на уговоры своих советников, он, хоть и неохотно, но все же согласился пойти на репрессивные методы и частичное ограничение гражданских свобод. Это вызвало новые, еще более ожесточенные нападки "левых", которые делали все, чтобы восстановить народ против президента и правящей партии. Мон- тальво понимал: если не удастся навести порядок мирным путем, придется пойти на крайние меры, но это чревато окончательным поражением.

Хотя глаза у него слипались, президент, перебирая бумаги на своем рабочем столе, попытался привести мысли в порядок. Заставив себя сосредоточиться, он аккуратно подчеркнул некоторые места своей речи, чтобы использовать их в интервью с американской журналисткой. Президент рассчитывал, что появление в американских средствах массовой информации некоторых, наиболее важных пунктов его новой программы до того, как он ее обнародует, даст возможность заранее проверить, как она будет принята и Палатой депутатов, и народом. Он понимал, что в следующие несколько недель любое его действие могло стать решающим. Ничего нельзя было оставлять нд волю случая. Если реакция оппозиции на его интервью окажется враждебной, он всегда сможет свалить все на неточное цитирование или на то, что американская журналистка неправильно его поняла. Если же особой критики не последует, он оставит и речь, и программу без изменений.

Президент попытался представить интервью, до которого оставалось всего шесть часов. Несмотря на всю сложность и ответственность стоящей перед ним задачи, он с нетерпением ждал назначенной встречи. Сама мысль о том, что его собеседницей будет Джен Филдс, весьма известная и эффектная, журналистка, возбуждала его. По слухам, она столь же ловка и дерзка, сколь красива и соблазнительна — одним словом, совершенно Неотразимая женщина. Мысли президента Монтальво были внезапно прерваны одним досадным обстоятельством. Он поерзал в кресле, стараясь скрыть неожиданную реакцию организма, и смущенно окинул взглядом салон, чтобы удостовериться, что на него никто не смотрит. Слава Боїу, все спят, а то как бы удалось объяснить, почему у него возникла эрекция во время чтения собственной речи?

Пока президент размышлял над этим "непрезидентским" вопросом, первый двигатель внезапно заглох. Члены экипажа, успокоенные однообразием полета, непонимающе глазеЛи на красный сигнал тревоги, отказываясь верить в случившееся. Второй пилот посмотрел в иллюминатор, чтобы проверить, не загорелся ли двигатель, но ничего похожего на пожар не увидел. Первый пилот лихорадочно старался исправить положение — компенсировать потерю тяги и одновременно завести двигатель. Бортинженер нажал кнопку сигнала "Пристегнуть ремни" и вызвал стюардессу, чтобы через нее предупредить президента о возникшем ЧП.

В салоне тоже почувствовали неладное. Стало тише, а потом самолет затрясся. Президент Монтальво устремил взгляд в переднюю часть салона, ожидая, когда ему объяснят, что происходит. Его помощник, дремавший рядом, вздрогнул и проснулся; быстро оглядевшись, он встал и двинулся в ту сторону, куда смотрел его шеф. Начальник охраны следовал за ним Ъо пятам. Они были на Полпути к кабине экипажа, когда дверь распахнулась, и оттуда в состоянии, близком к истерике, выскочила бортпроводница. Она хотела объяснить помощнику президента, что случилось, когда смолк второй двигатель. Самолет круто пошел вниз, и пассажиров буквально смело в проход.

Президент вцепился в ручки своего кресла и вжался в его спинку. Он увидел, как те, кто не успел пристегнуться, повалились на спинки передних кресел или прямо в проход. Самолет дергало из стороны в сторону — это пилот пытался хоть как-то справиться с управлением. Но он не мог ничего сделать, чтобы уменьшить угол или скорость падения. Прошло еще несколько секунд, и самолет, приняв почти вертикальное положение, стал медленно вращаться.

Все, что не было закреплено — люди, подушки, одеяла, пиджаки, — все это летело мимо Монтальво к кабине пилотов, образуя там большую кучу. Панические вопли смешивались с криками и стонами раненых. Президент уперся ногами в спинку переднего сиденья, чтобы его не выбросило из кресла.

Казалось, падение длится целую вечность. Монтальво уже понял, что ему суждено умереть. В душе его не было ни страха, ни желания узнать причину аварии. Он испытывал только сожаление. Он жалел, что умирает, не добившись победы. И мечта въехать в Мехико на белом коне, чтобы спасти страну и ее народ, вместе с самолетом превратилась в огромный огненный шар...

Единственными очевидцами того, как самолет врезался в горный склон хребта Восточная Сьерра-Мадре, были пилоты двух истребителей F-5, незаметно следовавших за президентским "Боингом". Они увидели, как самолет сложился в гармошку; крылья, оторванные чудовищным ударом, швырнуло далеко вперед, и вокруг стало растекаться озеро горючего. Вот пары его воспламенились, раздался взрыв — и огонь поглотил остатки катастрофы. Президент Мексики Карлос Монтальво, основные деятели его кабинета, экипаж корабля — все были мертвы. Причиной их гибели стало загрязненное топливо. Оно же испепелило их трупы до неузнаваемости и скрыло все следы преступления.

Глава З

Многие шпагоносцы побаиваются гусиных перьев.

В. Шекспир

29 июня, 10.45 Паласио Насиональ, Мехико, Мексика

Капрал Хозе Фарес, водитель полковника Гуахардо, вздохнул с облегчением: транспорта на авеню Республики Бразилии было мало. Утренние события, смутные слухи и мрачное настроение полковника — все это выбивало Хозе из колеи. Гуахардо, ссутулившись на заднем сиденье, не проронил ни слова. Покосившись в зеркало заднего вида, Фарес увидел, что полковник сидит неподвижно, будто в трансе, скользя отсутствующим взглядом по пустынным улицам. И хотя капрал был далек от высокой политики, он понял, что офицер на заднем сиденье — один из тех людей, которые устроили государственный переворот и в считанные часы покончили с Карлосом Монтальво и его партией. Теперь эти люди наверняка возьмут власть в Мексике в свои руки. От одной мысли о том, что за его спиной сидит человек, обладающий такой властью, Фаресу стало как-то не по себе. Сам того не сознавая, капрал вел машину с величайшей осторожностью: можно было подумать, что он везет не полковника, а бомбу.

Гуахардо не замечал ни пустых улиц, ни того, как водитель управляет "седаном". Даже когда они въехали на главную площадь города, он едва обратил внимание на серый величественный фасад городского собора и другие, столь же внушительные здания. Даже в лучшие для него времена мало что в Мехико могло тронуть Гуахардо. И события последних двадцати четырех часов никак не изменили тех чувств, которые полковник питал к столице. Уроженец Чиуауа, он с подозрением относился и к Мехико, и к правительству, которое в нем обосновалось. Как и его предки, полковник привык полагаться только на себя и не доверять никому, кроме себя. Эти черты характера были необходимы, чтобы выжить в суровом северном штате. Помогали они ему и теперь — в жестокой политической игре.

Когда машина остановилась, Гуахардо открыл дверцу, не дожидаясь, пока капрал выйдет первым и распахнет ее перед ним. Не проронив ни слова, полковник повернулся к Фаресу спиной, миновал двух часовых у Южных ворот Паласио Насиональ и направился в президентский дворец. Как и капрал Фарес, часовые нутром почуяли, кто такой Гуахардо. Расступившись, они отдали ему честь с такой четкостью, которую редко увидишь в Мексике.

Но полковник и этого почти не заметил. Погруженный в свои мысли, заботы и тревоги, он шагнул с залитой солнцем площади под мрачноватые своды Паласио Насиональ — в незнакомый ему мир власти, жить в котором его никто не учил. Полковником все сильнее овладевали сомнения, заставлявшие его снова и снова задумываться: помогут ли черты характера, унаследованные от отца и деда, довести до конца революцию, которую он, вместе с другими заговорщиками, начал минувшей ночью.

Гуахардо шагал по коридорам и залам дворца, мимо красочных фресок и картин, на которых была запечетлена история Мексики. Он остановился лишь раз, проходя мимо фрески, изображающей героев мексиканской революции. Несколько секунд взгляд его скользил по неподвижным лицам, словно полковник пытался получить ответ на мучавший его вопрос и поддержку, которой ему так не хватало. Но герои тех давних лет молчали, непроницаемо взирая со стены на простого смертного. От них не приходилось ждать ни совета, ни ободрения. Разочарованно вздохнув, Альфредо подумал о том, что испытывали живые люди, послужившие прообразами для этой фрески. Знали ли они те же сомнения, усталость и страх, какие терзают сейчас его? Ведь они тоже были всего-навсего людьми. Может, на самом деле портреты говорят: "Просмотри на нас! Мы тоже были простыми смертными. А здесь мы потому, что сумели преодолеть телесную слабость и душевный страх и сделали все, что от нас зависело". Полковник в последний раз окинул взглядом фреску и кивнул, как будто соглашаясь с чем-то. "Да, они были всего-навсего люди, — подумал он, — ничуть не лучше, чем я". От этой мысли черная туча его сомнений слегка рассеялась, он повернулся и решительно зашагал по коридору.

Войдя в приемную, Гуахардо незаметно бросил взгляд на закрытые двери кабинета президента. В приемной толпились военные, офицеры полиции и правительственные чиновники. Одни вели жаркие споры, другие приглушенно переговаривались, некоторые сидели, погрузившись в невеселые думы. По выражению Лиц было нетрудно догадаться, кто надеется стать здесь своим человеком, а кто еще не знает своей участи и пришел в надежде ее выяснить. В этот день — первый день новой

революции — на лицах тех, кого ждала опала, были написаны тревога, страх и уныние.

По-настоящему посвящены в тайну были лишь Гуахардо и еще двенадцать полковников сухопутных и военно-воздушных сил. И те, кто толпился в приемной и не знал ничего наверняка, заметив, как уверенно Гуахардо прошел мимо, сразу поняли, кто перед ними. Хотя его походка и манера держаться не выдавали высокомерного или тщеславного человека, от него веяло уверенностью и властностью, которые говорили о внутренней силе. Как волна перед носом корабля, толпа расступилась, давая ему дорогу.

Гуахардо знал всех собравшихся в лицо, но не удостоил вниманием никого: никто из них не входил в Совет тринадцати. И офицеры, и штатские, как по команде, замолчали, выжидательно глядя на полковника. Некоторые подобострастно кивали. Два офицера шагнули вперед, стараясь привлечь его внимание, но он сделал вид, что не заметил этого. Какой-то забившийся в угол чиновник взглянул на него снизу вверх, и лицо его перекосилось, будто он увидел перед собой палача. И все, как один, освобождая полковнику путь, не сводили с него глаз.

И только когда он подошел к двери президентского кабинета и уже взялся за бронзовую ручку, раздался голос:

— Полковник Молина беседует с полковником Завалой. Вряд ли они захотят, чтобы им помешали.

Гуахардо помедлил, не отрывая ладони от дверной ручки. Он слегка повернул голову в сторону говорившего. Это был майор Рикардо Пуэрто — адъютант Молины. Почуяв назревающий конфликт, толпа зашевелилась, освобождая пространство между стоящим Гуахардо и сидящим Пуэрто. Теперь их разделял только большой стол, загроможденный стопками бумаг и папок. Пуэрто не сделал никакой попытки встать; пожалуй, даже напротив: вызывающе глядя на Гуахардо, он еще небрежнее развалился на стуле.

Адъютант полковника Молины исполнял обязанности секретаря, когда члены Совета тринадцати собирались для разработки планов революции, илч курьера по особым поручениям, когда его шефу требовалось быстро и незаметно передать сведения другим членам Совета. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Пуэрто стал ощущать себя частью святая святых революции и усвоил неподобающе ему манеры. Гуахардо никогда не упускал случая поставить зарвавшегося младшего по званию офицера на место. На миг их взгляды скрестились, и в комнате снова наступила тишина: всем хотелось узнать, чья же возьмет?

"И почему это, — подумал полковник, — младшие офицеры вечно стараются раздуть собственную значимость за чужой счет?".

Ведь у Пуэрто не было иных причин останавливать его, кроме желания потешить свое самолюбие. Молодой болван, играющий в дурацкие игры. А сейчас не время для этого. Ответить на вызов Пуэрто или хотя бы показать, что заметил его — значит уронить себя в глазах толпящихся в приемной людей. "Его бесцеремонное поведение просто не заслуживает моего внимания", — решилДуахардо. Не сводя глаз с Пуэрто, полковник повернул дверную ручку и с деланной небрежностью распахнул дверь. Без дальнейших промедлений, слегка наклонив голову, он быстро вошел в президентский кабинет, предоставив майору бороться с бессильным гневом.

Полковник Эрнандо Молина, сидя за столом, смотрел на вошедшего. Позади него стоял полковник Сальвадо Завала, член Совета, отвечающий за внутренние дела. Положив одну руку на стул, друїую — на стол, Завала наклонился и через плечо сидящего Молины читал документ, который тот просматривал. Оглядев с порога своих товарищей-заговорщиков, Альфредо внезапно осознал, что успел лишь вымыть руки и побриться, а одет в ту же форму, которую носил, не снимая, последние двадцать четыре часа. Пропыленная, забрызганная грязью, вся в пятнах, она, к тому же, источала своеобразный запах — смесь авиационной гидравлической жидкости, пота и едкой вони горелого мяса.

Но все сомнения, которые могли возникнуть у Гуахардо относительно его вида, были скоро рассеяны тем приемом, который оказал ему полковник Эрнандо Молина, глава Совета тринадцати, президент временного правительства и крестный отец его старшего сына. Он порывисто встал, и лицо его осветилось улыбкой:

—      Альфредо, дружище! Как я рад тебя видеть!

Неожиданное появление Гуахардо и внезапная бурная реакция Молины застали Завалу врасплох. Едва не сбив; его с ног, Молина стремительно обогнул стол и, обеими руками стиснув ладонь Гуахардо, принялся энергично ее трясти.

—      Вот мы и добились своего, дружище. Решились, и сделали то, что уже давно нужно было сделать.

—      Это только начало.

Не замечая сдержанного ответа и бесстрастного лица собеседника, он подвел его к огромному мягкому креслу.

—       Конечно, предстоит сделать еще многое, но, по крайней мере, мы взялись за дело. Садись и рассказывай.

Перед тем как сесть, Гуахардо обратил внимание на ало-бело- зеленую ленту — символ президентской власти. Она была небрежно перекинута через спинку кресла, к которому подвел его Эрнандо. У Альфредо мелькнула мысль: намеренно ли Молина выбрал это место, чтобы выразить свое пренебрежение к власти, которую олицетворяла лента, или его просто переполняет сиюминутная эйфория — чувство облегчения, которое испытываешь, когда обстановка позволяет сбросить нервное напряжение и расслабиться. Если в этом поступке и был скрытый намек, он оказался слишком тонким для уставшего мозга Гуахардо, привыкшего мыслить практически. Повернувшись к ленте спиной, он сел и удобно откинулся на спинку.

Молина подошел к такому же креслу и тоже сел. Его д#иже- ния, выражение лица, все его поведение говорили о том, что перед вами — человек, у которого много дел и мало времени. Возбуждение, охватившее его, не было вызвано ни паникой, ни страхом, ни смятением. И Гуахардо, и те члены.Совета, кбторые считали Эрнандо своим другом, это отлично знали. Этот пехотный полковник пользовался в армии репутацией человеку, который не боится никого и ничего. Он сохранял хладнокровие даже в самых неблагоприятных ситуациях, и действовал с расчетливостью, точностью и беспощадностью автомата, за что И получил прозвище "Акула". Гуахардо догадался, что Молину воодушевил стремительный поворот событий, произошедших за последние двенадцать часов, поскольку он и сам испытывал те же чувства. Наверняка все члены Совета, которые, подавляя в себе страх разоблачения или неудачи, долгие месяцы вынашивали тайные планы переворота, теперь ощущали радостное облегчение: наконец-то они получили возможность действовать открыто.

—      Говори же, дружище, все прошло нормально?

Альфредо прикрыл глаза и неторопливо кивнул, потом тихим, размеренным голосом принялся подробно излагать свои действия с тех пор, как он покинул Викторию.

—     Президент и его кабинет, в том числе министры финансов, национальной обороны, планирования и бюджета, а также генеральный инспектор сели в президентский самолет» Два перехватчика F-5, которые должны были наблюдать за президентским самолетом, к этому времени уже поднялись в воздух и ожидали его к северу от Виктории.

Я как можно скорее вылетел из Виктории и последовал за президентским "Боингом" на своем вертолете. По пути я получил сообщение перехватчиков о том, когда и где упал самолет президента. До моего прибытия они вели наблюдение за местностью. Командир звена доложил, что, насколько они могут судить, никто не прибыл в район аварии раньше меня. И когда вертолет приземлился, те, кто был со мной, тоже убедились в этом. — Закончив рассказ, Гуахардо откинулся в кресле.

На мгновение в комнате повисла тишина. Молина ждал продолжения, и когда его не последовало, тихим, едва заметно дрогнувшим голосом задал вопрос, который терзал его больше всего:

—       Удалось ли тебе лично удостовериться в том, что президент мертв?

В другой обстановке Альфредо вспылил бы и не стал отвечать на столь глупый вопрос. Но сейчас обстановка требовала точности. Осуществляя сложный и стремительный план, направленный на то, чтобы обезглавить правительство Мексики и заменить его Советом тринадцати, полковники постоянно находились под угрозой разоблачения. В такой ситуации ничего нельзя было принимать на веру, поэтому приходилось подтверждать очевидное.

Прежде чем ответить, Гуахардо поднял взгляд к потолку.

—       Когда самолет упал, он находился почти в вертикальном положении, носом вниз, и поэтому сложился в гармошку. Попробуй. представить себе огромный "Боинг-727", спрессованный в груду металла, размером меньше одной пятой его обычной длины.

Гуахардо помолчал, чтобы собеседник лучше усвоил эту информацию.

—        Почти сразу же вспыхнул пожар, охвативший не только обломки самолета, но и всю прилегающую местность. Когда я прибыл, огонь еще бушевал. Расплавленный алюминий и искореженные обломки спеклись в огромную тлеющую глыбу. Сумей я даже подобраться ближе, все равно у меня не было никакой возможности определить, какие из обугленных останков принадлежат президенту.

Обратив немигающий взор на Молину, он добавил:

—      Сомневаюсь, что это смог бы сделать даже лучший из наших патологоанатомов.

После этих, слов оба погрузились в молчание. Молина заговорил первым:

—       Прости, дружище, что я так дотошен. Просто мне было необходимо услышать это. Сам понимаешь — меня до сих пор преследует кошмар — переворот в России несколько лет назад, который закончился провалом.

Не глядя на него, Гуахардо покачал головой и ответил:

—      Русские сваляли дурака. Им не хватило пороха сделать то, что от них требовалось. — Ухмыльнувшись, он посмотрел на Молину. —- Знаешь, это даже забавно. Те самые люди, которые ввели в обиход поговорку: "Не разбив яиц, яичницы не изжаришь", — не нашли в себе смелости устранить Ельцина и Горбачева. Кто бы мог подумать, что мы доживем до такого дня, когда шеф КГБ не решится спустить курок?

Эрнандо вздохнул и с усмешкой проговорил:

—     Да, кто бы мог подумать... Ну что ж, дружище, по крайней мере, мы учимся на их ошибках. Похоже, никто из наших братьев не страдает от недостатка храбрости.

Потом Альфредо, лицо которого снова превратилось в бесстрастную маску, без обиняков спросил, сколько еще времени ему и другим членам Совета тринадцати придется делать вид, что смерть президента была простой случайностью, а не первым ударом, нанесенным новой революцией.

Молина, обрадованный тем, что полковник сменил тему, улыбнулся:

—      Скоро, дружище, уже совсем скоро. Сегодня в полдень я сделаю официальное заявление. А пока будем молчать. Наша хитрость удалась. Все крупные чиновники, как и руководство оппозиционных партий, узнав о том, что самолет Монтдльво исчез, ринулись в свои кабинеты. Похоже, всем им не терпелось выяснить, нельзя ли продвинуться хоть немного вверх в результате смерти президента, и никто из них не был готов к приему, который их ожидал.

"Да уж, — подумал Гуахардо, — многих наверняка потрясло то, что они обнаружили в своих кабинетах". Он ясно представлял себе, что там проиходило. После сообщения о смерти Мон- тальво его советники и помощники, как и лидеры ОСПМ и ПНД, кинувшиеся в свои офисы, обнаружили там молодых офицеров, которых подобрали специально для этой цели члены Совета тринадцати. В каждом кабинете офицер, вместе с которым были двое или трое вооруженных солдат, поступал с его хозяином согласно приказу: либр сажал ошеломленного чиновника под арест, либо, как выражались в своих секретных донесениях сотрудники ЦРУ, "прямо на месте поражал объект, нанося ему непоправимый ущерб". Немногие успевали понять, что это — те самые люди, которые, спровоцировав рабочие волнения, способствовали углублению кризиса, подготовившего почву для новой революции. Теперь, когда все уже произошло, Альфредо был согласен: лучше действовать такими методами, чем наводнить страну бандами вооруженных солдат, которые рыскали бы повсюду и убивали всех, кто попадался под руку.

Завала, все это время остававшийся на своем месте у стола, нарушил затянувшееся молчание:

—       Полковник Молина, может быть, мне зайти позже? Нам осталось проверить фамилии во втором списке.

Как будто вспомнив, что в кабинете находится еще один человек, Молина, не вставая с кресла, повернулся в его сторону.

—      Нет, я не вижу необходимости проверять список — ведь он с прошлой недели не изменился. Просто доставьте его в Верховный суд и передайте полковнику Обергону. Поскольку всех, кто входит в первый список, уже призвали к ответу, пора браться за следующий.

Поняв, что его выпроваживают, Сальвадо взял со стола листок с фамилиями и быстро вышел из кабинета. Список, который он унес с собой, содержал имена тех членов старого правительства, чиновников и частных лиц, которых Совет рассматривал как угрозу номер два. Ими предстояло заняться, как только будет "отработан" список номер один, куда входили и президент, и губернатор штата Тамаулипас. Был в этом списке и кое-кто из тех, кто с трепетом дожидался решения своей участи за дверью кабинета.

Когда Завала вышел, Молина снова повернулся к Гуахардо. К его удивлению, тот уже стоял, зажав пилотку под мышкой:

—        Поскольку настало время переходить ко второму этапу, мне пора двигаться. Нельзя заставлять сеньора Аламана ждать...

Сделав Альфредо знак сесть, Эрнандо удивил его, заявив, что Аламан может подождать. Неужели есть более важные дела, требующие участия Гуахардо?

Этот разговор застал полковника врасплох, и он, все еще держа пилотку под мышкой, опустился на край кресла. "Что может быть важнее, — думал он, — чем уничтожить Аламана и его империю, построенную на наркотиках и коррупции?". Альфредо продолжал считать ошибкой, что Аламана не отнесли к лицам, представляющим угрозу номер один, и не упускал возможности подчеркнуть это. Любое промедление наверняка будет на руку Аламану: ведь его личная армия во всех отношениях превосходит регулярную, особенно если взять вооружение и конспирацию.

—      Что же может быть важнее ликвидации Аламана?

Откинувшись на спинку кресла, Молина помедлил секунду, предоставив собеседнику теряться в догадках.

—     Американцы, дружище. Американцы и то, что они подумают, — вот что сейчас самое важное.

—       Ну да, мы знали об этом с самого начала, — нетерпеливо возразил Гуахардо. — Но заниматься американцами — дело Барреды. И как исполняющий обязанности министра иностранных дел, он лучше подготовлен для этой задачи. Мне кажется, будет ошибкой, если я, отвечая за оборону и национальную безопасность, стану лезть в дипломатию и иностранные дела.

Эрнандо терпеливо ждал, пока полковник исчерпает свои доводы. Удостоверившись, что тот закончил, он сдержанно и даже вкрадчиво ответил:                                                             !

—     Да, именно так оно должно быть, и будет, за исключением одного-единственного интервью. Сегодня утром нам стало известно, что у бывшего президента назначена встреча с группой телевизионщиков из Остина, штат Техас. И корреспондент, который должен брать это интервью, — очень известный журналист-международник, с большими связями. Дама по имени Джен Филдс. Сначала мы хотели отменить встречу. Но Барреде пришла в голову мысль, что мы можем использовать журналистку и запланированное интервью, для того чтобы ознакомить американскую общественность с целями и задачами наших действий. И он по собственной инициативе связался сегодня утром с мисс Филдс и предложил ей взять интервью у одного из лидеров Совета тринадцати. Она, разумеется, согласилась.

Слушая Молину, Гуахардо согласно кивал. "Что ж, — думал он, — отличная мысль. Только при чем тут я?".

Поймав его недоумевающий взгляд, Эрнандо продолжал:

—     После того как было принято решение дать интервью, встал вопрос, кто лучше всех справится с этой задачей. Как ты уже сказал, это — дело Барреды, который отвечает за иностранные дела. К сожалению, Барреда не говорит по-английски, да и внешне он производит не совсем то впечатление, которое мы хотели бы оставить у американцев.

Эти последние слова Молины прозвучали неожиданно резко, но он сказал правду. От предков-индейцев Барреда унаследовал смуглую кожу и лицо, к которому больше всего подходило определение "вырубленное топором". Словом, он был на редкость нефотогеничен.

—       К тому же, американцы не знают его. Ты же, мой друг, говоришь по-английски не хуже самих янки, учился в их военных и штабных колледжах и, наконец, ты — почти чистокровный испанец.

Гуахардо не понравилось то, что говорит Молина и куда он клонит:

—      Все это не имеет никакого значения. У нас разработаны свои планы, и я не вижу надобности из-за этого интервью...

Подняв правую руку, Эрнандо прервал собеседника:

—    Тебе, как никому другому, известно, что в любой операции планы меняются после первого же столкновения с противником. Приходится постоянно переоценивать ситуацию и на ходу менять схему действий с учетом тех возможностей, которые были неизвестны, когда эти планы разрабатывались. И революция — наша революция — диктует те же правила.

Опираясь на подлокотники мягкого кресла, Молина еще глубже откинулся на подушки и поднял сцепленные пальцы к подбородку..

—      Эта встреча с журналисткой и твое присутствие в Мехико дают нам такую возможность. Благодаря интервью американская общественность увидит одного из членов Совета, который внешне не отличается от них, говорит так же, как они, и использует привычные для них термины. То, что ты знаешь американцев и их культуру, очень ценно: интервью поручится более непринужденным. Вдобавок ко всему, американская разведка сможет, вместе с военными, ознакомиться с твоим досье и быстро убедиться, что тебе свойственны как высокий интеллект, так и благоразумие. А поскольку, как я уже говорил, ты обучался в американских военных и штабных колледжах, у них может со- здасться впечатление, что, благодаря твоему образованию и связям, ЦРУ представится возможность оказывать влияние на Совет и его решения. Разумеется, это — всего лишь предположение, но, тем не менее, мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы обёспещпъ нейтралитет американского правительства и общественности на время консолидации власти и проведения реформ.

Полковник говорил, а Альфредо тем временем следил за выражением лица друга. Когда Молина закончил, его собеседник уже знал: бессмысленно спорить или отказываться от этого поручения. И дело было не столько в доводах, которые использовал Эрнандо, по-своему убедительных. Все заключалось в самой личности полковника, в его манере держать себя. Молина был уверен, что другого решения просто не существует. Он рассмотрел проблему со всех сторон и нашел единственный выход. "А кроме того, — думал Гуахардо, — бесполезно соперничать с Акулой в ее родной стихии". И он согласился:

—     Итак, мой командир, где и когда мне предстоит встретить свою участь?

Обрадованный, что полковник согласился без лишних возражений, Молина улыбнулся и, наклонившись вперед, похлопал друга по плечу:

—      Все не так уж плохо. И уж, конечно, это куда приятнее, чем отражать удары противника.

Поддавшись на беззаботный тон друга, Альфредо усмехнулся:

—      Вижу, дружище, тебе никогда не приходилось работать с американками. Тут придется глядеть в оба, чтобы самому не пропустить удар.

—     Не волнуйся, Альфредо. Джен Филдс — красивая, но своенравная женщина. Обращайся с ней, как с чистокровной кобылкой.

Молина сделал вид, что сжимает в руках поводья, и плавно повел корпусом, будто и впрямь едет верхом.

—     Постарайся не выпускать инициативу из рук и твердо держи лошадку в узде.

Покачивая головой и улыбаясь, Гуахардо встал с кресла:

—       Ты самого дьявола перехитришь. Но, к несчастью, мой бесстрашный командир; ты совсем не знаешь американских женщин. Если я попробую обращаться с ней, как с лошадью, она тут же отхватит мне руку по самый локоть или кое-что похуже.

Эрнандо расхохотался:

—      Тогда держи руки в карманах и положи ногу на ногу.

Глава 4

Истину никогда не удается переделать так, чтобы ее поняли, и поверили.

Уильям Блейк

29 июня, 07.00 Мехико, Мексика

За годы журналистской работы Джен Филдс много раз слышала один и тот же вопрос: "В чем секрет вашего успеха?".

Отвечая на вопрос, Джен прибегала к той же очаровательной, подкупающей манере, которой пользовалась, желая обезоружить собеседника во время интервью. Легким, почти неуловимым движением головы она откидывала длинные темно-русые волосы и на миг замолкала, искоса глядя на задавшего вопрос. Потом медленно поворачивалась к собеседнику, и на лице ее мелькала простодушная, чуть озорная улыбка. На секунду она отводила глаза и разглядывала свои руки, будто обдумывая ответ. А когда начинала говорить, голос ее звучал тихо, почти робко.

—     Знаете, по-моему, мне просто повезло, несказанно повезло.

Потом она доверчиво смотрела на человека, который задал

вопрос, широко раскрытыми карими глазами и, разводя руками, еще раз повторяла:

—      Это все везение, простое везение, и больше ничего.

Однако ее коллеги думали иначе. Если успех Джен Филдс

объяснялся везением, то она же сама его и создавала. И ее последнее задание как нельзя лучше подтверждало это. Ее направили в Мехико, чтобы сделать передачу о влиянии американских капиталовложений на экономику страны. Джен три дня подряд работала по шестнадцать часов в сутки, организуя различные интервью. Она получила приглашения на несколько коктейлей и другие мероприятия, включая официальный правительственный обед, где встретилась с людьми, стоящими на очень высоких ступенях бизнеса и политики. И они любезно согласились побеседовать с очаровательной американской сеньоритой.

При подготовке и проведении интервью Джен Филдс работала как художник, выбирающий нужную кисть и колорит, вкладывающий все разнообразие своей палитры и мастерство, чтобы добиться желаемого результата. Многогранность ее таланта поражала: она могла быть подчеркнуто деловитой, беседуя с одним государственным деятелем; с другим пускала в ход обаяние и улыбку; с третьими была робкой, почти застенчивой. Однако на самом деле она была из тех, кого голыми руками не возьмешь. Пробиваясь сквозь бюрократические заслоны, Джен умела быть жесткой и настойчивой.

Филдс любила свою профессию, была предана делу и стремилась достичь в нем совершенства, и требовала того же от тех, кто с ней работал. В то же время она умела, не впадая в командный тон, общаться со своей съемочной группой с тем же подкупающим обаянием, которым пользовалась, чтобы добиться непринужденного поведения от интервьюируемых. Она знала: для того чтобы сделать репортаж, необходимы объединенные усилия всей бригады, и действовала, исходя из этого. Сплотив всех в единую команду, Джен могла выжать из коллег максимум того, на что они были способны.

Готовясь к интервью, она не упускала ни одной даже самой незначительной, на первый взгляд, детали. В процессе предварительного изучения интервьюируемого Джен обращала особое внимание на то, как он и его окружающие одеваются. Если это был мужчина, она просматривала фотографии его жены, отмечая стиль и даже цветовую гамму ее нарядов, пытаясь выяснить, чему она отдает предпочтение. Джен не просто делала документальную передачу — она творила. И наряду с общим замыслом, идеей, которую она стремилась донести до зрителя, в расчет принималось многое другое: освещение, угол съемки, ее собственное платье, фон. Из всего ее творческого арсенала самым главным было умение превратить абстрактные образы в реальные картины, которые могла бы уловить камера.

Двадцать девятое июня должно было стать последним днем съемок. После интервью с президентом, которое было назначено на этот день, Филцс, вместе со своей съемочной группой, базирующейся в Остине, собиралась вылететь в Техас. Гибель президента нарушила весь этот план.

Утро началось с того, что в половине седьмого ей позвонил администратор-мексиканец, которого наняли, чтобы обеспечивать группу номерами в гостиницах и транспортом, а также улаживать все дела с правительственными бюрократами. Он предупредил Джен, что ей нужно срочно уезжать из Мексики, поскольку ходят слухи о перевороте. Разумеется, она и слышать не желала об этом. Напротив, она настаивала, чтобы Хуан — так звали администратора — устроил ей интервью с кем-нибудь из членов нового правительства. Хуан, которому совсем не улыбалось выходить из дома, не говоря уже о том, чтобы иметь дело с новым правительством, всеми силами пытался отговорить ее от этой затеи. Но Филдс держалась твердо и потребовала, чтобы он постарался, иначе потеряет свою работу. Мексиканец неохотно согласился.

Не успела она повесить трубку и начать одеваться, как телефон зазвонил снова. Не дожидаясь, пока Джен ответит, мужчина, говоривший на безупречном английском языке, отрекомендовался капитаном мексиканской армии, беспокоящим ее по поручению полковника мексиканской армии, о котором она никогда не слышала. Очень сжато, но вежливо он объяснил Джен, что полковник Гуахардо, просматривая перечень мероприятий, намеченных президентом на двадцать девятое июня, обнаружил, что глава государства собирался дать интервью американской журналистке в Паласио Насиональ. Джен медлила с ответом, слегка недоумевая, куда клонит капитан. Однако осторожность никогда не была ее отличительной чертой.

—     Да, — ответила она, — так оно и есть. Мне отведено, то есть, я хочу сказать, было отведено тридцать минут.

И тут ей пришло в голову попытать счастья и попробовать что-нибудь вытянуть из капитана. В конце концов, он ведь не знает, что ей что-то известно.

—     А что, капитан, возникли какие-то накладки со временем или продолжительностью интервью? У меня очень гибкое расписание, и я могу без особого труда изменить его так, как будет удобно президенту.

Теперь пришла очередь ее собеседника взвешивать слова, и он явно задумался, прежде чем ответить на каверзный вопрос. Наконец, понизив голос, он сообщил ей, что президентский самолет пропал, и подозревают, что произошло покушение. И добавил, что для обеспечения общественного порядка и внутренней безопасности сегодня, с пяти часов утра, мексиканские вооруженные силы объявили чрезвычайную готовность и ввели в стране военное положение. Джен ощутила волнение. Теперь она получила недвусмысленное подтверждение смерти Монтальво, к тому же, полученное из официального источника. Она была уверена, что капитан даже по поручению полковника мексиканской армии не стал бы беспокоить ее в такую рань, не будь у него на то веской причины. Решив пойти еще дальше, она тихонько вздохнула и упавшим голосом произнесла:

—    Какая трагедия! У меня просто нет слов. — И, прежде, чем капитан успел что-нибудь ответить, добавила: — Боюсь, это значит, что мне незачем приезжать в Паласио Насиональ.

Уловка Джен сработала. Ответ капитана прозвучал торопливо, будто он старался развеять опасения журналистки:

—     Нет-нет, мисс Филдс, совсем напротив. Полковник приказал передать, что будет рад встретиться с вами в полдень, если это время вас устроит. Он предоставит вам сводку событий за последние двенадцать часов и сообщит о действиях, предпринятых мексиканской армией для преодоления создавшегося кризиса.

Сделав паузу для пущего эффекта, Джен сказала капитану, что будет счастлива встретиться с полковником в полдень. Обменявшись еще парой любезностей, они закончили разговор. В восторге от удачного начала дня Джен радостно засмеялась и, подпрыгнув, торжествующе вскинула сжатый кулак. Ура! Ей было отлично известно: слава и успех — удел везучих.

Положив трубку, Филдс принялась будить свою группу. Сообщив всем последние новости, она велела готовиться к уличным съемкам — пусть снимают все подряд. Джен решила, что ей нет смысла тратить драгоценное время перед интервью с полковником и позвонила своему заказчику — в телекомпанию World News Network. Узнав, что журналистка все еще в Мехико, и с ней связались люди, заявляющие о том, что они осуществляют руководство страной, там навострили уши. Хотя WNN уже собрала две съемочные группы и техническую бригаду с автономным питанием, которые были готовы в любой миг вылететь из Далласа, Джен знала: пройдут часы, прежде чем они доберутся сюда, и еще больше времени, пока смогут начать репортаж. Умело поторговавшись, она вырвала у начальства согласие назначить именно ее главным корреспондентом в Мексике на весь период кризиса с правом монтировать собственный материал перед тем, как передавать его в Вашингтон.

Решив вопрос, Джен снова позвонила Хуану, чтобы проверить, как у него продвигаются дела. Новости, которые он изложил довольно бессвязно, обескураживали. Администратору, по его словам, не удалось связаться ни с кем, кто бы знал, что происходит.

—       Вокруг царит полный хаос, сеньорита Филдс. Все очень необщительны. Неизвестно, кто и за что отвечает.

—      Тогда нам всем придется отправиться по государственным учреждениям и поискать человека, который за что-то отвечает, — без колебаний выпалила Джен.

—     Нет! Нет! Это невозможно, сеньорита Филдс. Ведь мы имеем дело с революцией, с государственным переворотом. Могут начаться беспорядки. Женщине там не место.

Последние слова Хуана вызвали резкую отповедь:

—                  Послушайте, господин, я вам плачу деньги за работу. Или вы будете заниматься своим делом и отвезете меня туда, или попрощаетесь с работой, а заодно — и со своим добрым именем. До скорого.

Повисла секундная пауза: Хуан взвешивал "за" и "против". "Интересно, что для него хуже — потеря денег или потеря престижа?", — подумала Джен.

Впрочем, ее это не очень занимало. Главное — снять репортаж, любой репортаж — и передать его.

Наконец Хуан заговорил:

—     Si, да. Я отвезу вас. Только нужно пересмотреть мое жалованье. Обстановка изменилась. Сами понимаете, сеньорита, опасность очень велика.

—     Понимаю, Хуан, — уже мягче ответила Джен. — Во сколько же вы оцениваете работу человека с вашими талантами в обстановке кризиса?

Почувствовав, что снова овладел положением, Хуан стал размышлять вслух:

—       Видите ли, непредвиденные ситуации могут возникнуть в любой момент. Ходят слухи, что с правительственными войсками покончено, и высшие полицейские чины по всей стране арестованы. В любую минуту можно ждать волнений.

Джен терпеливо слушала, как Хуан выдвигает все новые доводы для повышения платы, время от времени вставляя "понятно" и "угу". Когда он закончил, Джен повторила вопрос.

С наглостью человека, уверенного, что американка никогда не согласится на такую возмутительную сумму, Хуан потребовал удвоить плату. Он не понял одного: Джен была готова повысить ее в четыре раза. Она без колебаний согласилась удвоить жалованье, велела ждать ее в вестибюле отеля через полчаса и положила трубку раньше, чем администратор успел вставить хоть слово.

Проезжая вместе со своей маленькой группой, в которую входили Хуан, телеоператор и звукооператор, по безлюдным улицам, Джен, ожидавшая увидеть картины хаоса и уличных боев, была несколько разочарована. Минут десять они снимали пустынные перекрестки и закрытые магазины, а затем выехали на главную площадь, где возвышался Паласио Насиональ. Там тоже не оказалось никого, кроме случайного "джипа", набитого солдатами. Выйдя из машины, Джен, в сопровождении съемочной группы, направилась к Паласио Насиональ, рассчитывая привлечь внимание хотя бы военных патрулей. И снова ее ждало разочарование: конные патрули и стоящие у дверей правительственной резиденции часовые не обратили никакого внимания ни на телекамеру, ни на саму Джен.

Тогда Филдс решила воспользоваться полученным приглаше- ниєм и взять интервью у одного из полковников, которые, по слухам, стояли у власти.

—       На сегодняшнее утро у нас было назначено интервью с президентом Мексики. Теперь мы должны встретиться с тем, кто его замещает, — улыбнувшись, она обратилась к Джо Бобу, своему звукооператору. — А это значит, мои верные друзья и коллеги, что нас ждут и готовы впустить. Давайте же воспользуемся радушным приемом и сделаем серьезный репортаж.

Джо Боб понял намек и стал подыскивать место для парковки фургона. Не спрашивая мнения своих спутников, Джен решительно зашагала в сторону Паласио Насиональ. Судя по тому, что она увидела, военный переворот — при условии, что он состоялся, — произошел быстро и организованно. Если ее предположения верны, значит, должна существовать какая-то система, которая за все отвечает и все контролирует. А если есть система, то к ней можно подобрать ключ. Раз новости самїі не идут к ней, пора начать их добывать, а откуда же лучше начинать, как не с самого верха?

Хуан был совершенно выбит из колеи утренними событиями, присутствием множества солдат и легкомысленным поведением Джен. Он старался уговорить корреспондентку вернуться в отель, пока неразбериха не прекратится. Но с Джен было не так-то легко сладить. Разозлившись на Хуана за его трусость, она накинулась на него с криком:

—      Пока не прекратится? Да как здесь что-то может прекратиться, если ничего и не начиналось?

Ни Хуан, ии Джен не брали в расчет того, что, рассматривая одну и ту же ситуацию, каждый подходил к ней со своей меркой. Для Хуана пустынные улицы Мехико, где можно встретить только вооруженных солдат, были новыми и пугающими. В конце концов, разве можно доверять этим зажравшимся офицерам-федералистам? А Джен, которая не раз своими глазами видела кровавые уличные бои и города, наводненные войсками и танками, начинала задумываться: неужели и вправду за всем этим стоят военные?

Еще раз обведя взглядом безлюдные улицы, она снова обратилась к Хуану:

—      Прекратится, говорите? Да если так будет продолжаться и дальше, мы просто умрем со скуки.

Джен секунду постояла в раздумье. И вдруг лицо ее осветилось лукавой улыбкой.

—      Немножко расшевелить ситуацию — вот что нам сейчас необходимо. — И не ожидая ответа, она направилась прямо в гущу солдат.

29 июня, 10.00

Здание Палаты представителей, Вашингтон, округ Колумбия

Каждый раз, когда телекомпания WNN передавала выпуск новостей, все находившиеся в приемной конгрессмена Эда Льюиса, как по команде, оставляли свои дела и поворачивались к телеэкрану. Даже сам конгрессмен, будто кукушка из старинных часов, каждые полчаса появлялся из своего кабинета посмотреть программу новостей. С тех пор как Льюис, представитель демократической партии от штата Теннесси, был назначен членом Комитета Палаты представителей по делам разведки, и он, и его сотрудники проявляли живейший интерес к любым новостям, в которых содержался хотя бы намек на кризисы или конфликты в других странах. Льюис, который запоем читал всю периодическую печать и на сенсациях был просто помешан, обладал способностью переварить и запомнить колоссальное количество информации, чтобы воспользоваться ею, как только возникнет необходимость. Когда коллеги по Палате говорили, что по объему сведений он уступает лишь Библиотеке Конгресса, это было незначительным преувеличением.

И в то же время, никто не смог бы сказать, что Льюис похож на книжного червя или кабинетного ученого. В свои сорок два года он скорее напоминал тренера университетской баскетбольной команды, чем политика: худощавый, но никак не тощий, рост — метр восемьдесят пять, русые волосы, тронутые сединой, подстрижены коротко, без затей. Лицо его часто освещала сердечная дружелюбная улыбка, однако наиболее точно внутреннюю сущность выражали глаза конгрессмена. На нового знакомого они могли смотреть приветливо или тепло, на противника — холодно или язвительно, на друзей — добродушно или лукаво. Да, глаза его говорили о многом и, как и глаза баскетбольного тренера, ничего не упускали. Немало свидетелей, кому доводилось предстать перед комиссией, в которой заседал Льюис, жаловались потом, что пронизывающий взгляд конгрессмена лишал их присутствия духа. В памятке для внутреннего пользования, распространяемой ЦРУ среди своих агентов, которым предстояла малоприятная перспектива предстать перед Льюисом, рекомендовалось просматривать записи или хотя бы для вида просто уткнуться в них, а отвечая на вопросы конгрессмена, постараться не встречаться с ним взглядом.

Стоя в дверях и следя за новостями о положении в Мексике, Льюис сравнивал их с теми сведениями, которые уже имел. К сожалению, они были не только скудны, но и противоречивы.

Встречи с работниками ЦРУ, Разведывательного управления Министерства обороны США (ВРУ), Управления национальной безопасности (УНБ) давали только разрозненные обрывки информации, которые, к тому же, плохо складывались в единое целое.

То, что он услышал, его не удовлетворило. От версии ЦРУ у него создалось впечатление, будто переворот в Мексике грянул как гром среди ясного неба. ВРУ, хоть и без особых подробностей, характеризовало его как эффективную и тщательно подготовленную операцию, которая обезглавила мексиканское правительство. Со своей стороны, УНБ отмечало, что в стране царят хаос и неразбериха. Опыт общения с разведкой подсказывал Эду, что на самом деле ситуация в Мексике складывается из всех вышеперечисленных элементов. Ведь каждое управление использовало свои источники, свои методы оценки информации и свои критерии установления истины. И хотя полученная информация оказалась интересной, это было совсем не то, в чем он нуждался в данное время. И ему, и тем, от кого в стране зависело принятие решений, был нужен ясный, четкий и исчерпывающий обзор ситуации — картина, в которой соединились бы все кусочки мозаики. А конгрессмен прекрасно знал: пройдут дни, прежде чем в разведке кто-то сумеет или захочет заняться таким подведением итогов. Пока же все, что они смогут получить, обречено оставаться лишь приблизительными данными.

Льюиса по-прежнему тревожил тот факт, что никто не предвидел грядущего переворота. Так же было с падением режима на Кубе в 1969 году, с вторжением в Чехословакию в 1968 году и в Афганистан в 1979-ом, с воссоединением Германии в 1989-ом, с вторжением в Кувейт в 1990-ом, с попыткой переворота в России в 1991 году. Можно было припомнить еще с десяток случаев, когда гром тоже "грянул среди ясного неба". Американские лидеры каждый раз оказывались лицом к лицу с кризисом, которого не понимали, и поэтому им приходилось пускаться на разные политические ухищрения. Вдвойне досадной нынешнюю неудачу делало то, что США разместили и в самой Мексике, и на границе с ней немало военнослужащих — то была часть операции, организованной с целью не допустить проникновения в страну наркотиков. "Наверняка, — думал Эд, — кто-то из тех, кто работал с мексиканским правительством или военными, должен был почуять неладное. Скрыть от всех столь серьезный заговор, сумевший в считанные часы покончить с правительством, да еще так, чтобы никто не заметил, — нет, такого быть не могло".

Просматривая выпуск новостей, Льюис обдумывал свои дальнейшие действия. Прежде всего, он даст председателю Комитета Палаты по делам разведки время до полудня, чтобы тот начал задавать вопросы своим сотрудникам. Если этого не произойдет, Эд сумеет испортить кое-кому настроение и начнет "трясти" людей, чтобы получить от них конкретные ответы. Конгресс всадил в разведку такую уйму денег, что у них не может быть никаких оправданий для своей неосведомленности. Почему страна теперь должна зависеть от какой-то девчонки вроде Джен Филдс, которая стала единственным источником информации о том, что творится в Мексике?!

И тут, как по мановению волшебной палочки, на телеэкране возникла Джен, которая вела репортаж из самого центра Мехико, стоя на фоне Паласио Насиональ. В окружении вооруженных до зубов, ухмыляющихся солдат журналистка непринужденно рассказывала о том, что ей удалось увидеть. Упомянула она и о встрече, которую ей назначил один из членов Совета тринадцати. По ее словам, эта организация состояла из офицеров сухопутных и военно-воздушных сил, взявших на себя функции правительства.

Льюис почувствовал, как в нем закипает гнев. Он отвернулся и пробормотал:

— Боже милосердный! За несколько часов ей удалось узнать о происшедшем больше, чем всему ЦРУ! Что за фарс! Что за дурацкий фарс!

29 июня, 12.35

Паласио Насиональ, Мехико

Свдя напротив полковника-мексиканца, Джен Филдс была, как никогда, довольна собой. Всего за несколько часов ей удалось отснять много материала, установить контакт с находящимся у власти Советом, договориться об интервью с одним из членов этого Совета и даже получить помощь мексиканских военных для передачи ее первого репортажа в штаб-квартиру WNN в Вашингтоне!

А теперь прямо перед ней сидит — так ей, во всяком случае, сказали — один из инициаторов переворота, "который положил конец корыстному правлению президента Монтальво, представлявшему интересы меньшинства". Хотя форма мексиканского полковника была порядком помята, и на ней виднелись следы пыли и грязи, держался он как заправский военный. И это, вместе с его безупречным английским языком и положением, занимаемым в Совете тринадцати, давало Джен шанс сделать отличный репортаж — он будет гораздо лучше любого материала, который другие агентства новостей могут надеяться получить в ближайшее время. Теперь ей необходимо одно: вытянуть из полковника несколько интересных фактов, чтобы добавить их к той основе из официального материала, которая у нее уже есть.

—      Скажите, полковник, что именно убедило вас в том, что законно избранное правительство Мексики больше не выражает интересы народа?

Вопрос американской журналистки не понравился Гуахардо, но он ничем не выдал своего недовольства. Глядя Джен прямо в глаза, он мысленно сформулировал ответ, переводя его в уме с испанского на английский. Затем наклонился к ней:

—      Боюсь, на этот вопрос нельзя дать однозначный ответ. За последние несколько недель я сам не раз задавал его себе. — Альфредо помолчал и откинулся в кресле. Продолжая говорить, он жестикулировал правой рукой: то отводил ее в сторону ладонью вверх, то, желая подчеркнуть свои слова, наставлял указательный палец на журналистку. — Я много раз спрашивал себя: неужели никак не обойтись без насильственных мер? Неужели нет лучшего выхода? Не проходило дня, когла бы я не говорил себе: надо дать режиму шанс. Может бцть, все-таки дела изменятся к лучшему. — Гуахардо замолчал и, со вздохом опустив правую ладонь, склонил голову, будто разглядывая свою руку. — Но, увы, ничего не менялось. Одни политики приходили, другие уходили. Под звуки фанфар и пламенных речей вводились в действие все новые программы уменьшения национального долга, создания новых рабочих мест и решения социальных проблем. На какое-то время дела в той области, на которую была направлена конкретная программа, начинали улучшаться...

В следующий момент Гуахардо изменился, и столь внезапное преображение застало Джен врасплох. Она встретилась с холодным, отчужденным взглядом полковника; правая рука Альфредо теперь была стиснута в кулак, и он, размеренно ударяя себя по бедру, хрипло и отрывисто продолжал:

—     Но как только все переставали обращать внимание на данный вопрос, политики Извращались в свои великолепные виллы, а о выполнении программ и думать забывали. Единственное, что оставалось неизменным, — это лица людей. Мы видели, как надежда в их глазах медленно умирает под гнетом суровой реальности: жизнь в Мексике становится все невыносимее.

Выслушав ответ полковника, Джен на миг растерялась и замолчала. Более получаса ей потребовалось, чтобы расшевелить его, и наконец-то это удалось. Чувствуя, что такую возможность упускать нельзя, она продолжала задавать вопросы:

—       Так, значит, вы и ваши товарищи решили,, что пришла пора действовать. Но, скажите, неужели это требовало устранения всего правительства и руководства ИРП и других политических партий? Ведь наверняка не было необходимости преследовать ОСПМ и ПНД. И разве не лучше иметь их соратниками, а не противниками, когда вы начнете формировать новое правительство?

И снова Альфредо ответил не сразу. Размышляя, он продолжал смотреть журналистке в глаза. Она пытается его спровоцировать. У него возникло такое ощущение, будто американка вонзила ему в грудь нож и теперь медленно его поворачивает. "Ну что ж, — подумал он, — ты хочешь от меня реакции? Сейчас ты ее получишь!".

И все же Гуахардо, профессиональный солдат до мозга костей, всеми силами старался сохранить самообладание.

—         ИРП, как огромная раковая опухоль, расползлась по всей стране. Ее метастазы есть везде и всюду. И тот, кого они затрагивают, тоже становится жертвой болезни. Люди, подобные моему отцу, десятилетиями пытались бороться с этой опухолью изнутри. Отец был предан своей партии, и выполнял все, что ему приказывали, веря, что действует на благо Мексики. И все это время закрывал глаза на взяточничество, на коррупцию, на фальсифицированные результаты выборов, на растрату денежных средств. Я слышал, как он по ночам говорил матери, что если у него будет власть, он сделает все, как нужно. Он выступит вперед, как рыцарь на белом коне, и все изменит.

Сделав паузу, полковник повернулся в кресле и взглянул на огромную фреску, с изображением героев первой революции. Не глядя на Джен, он продолжал:

—      Думаю, что в глубине души он действительно считал, что поступает правильно. Я искренне верю, что он, как и лидеры ОСПМ и ПНД, делал все от него зависящее. Но опухоль поразила и отца. Ее метастазы постепенно разъели его, лишив остатков сострадания. В конце жизни он походил на человека, который так долго смотрел на солнце, что стал слеп к окружающему его миру. Он не понимал, что вокруг него — мрак, грозящий уничтожить все, что олицетворяла собой революция.

—      А вы сами, полковник, видите себя спасителем на белом коне, явившимся, чтобы казнями и террором избавить Мексику ото всех зол?

Гуахардо почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он весь подобрался и повернулся к американке. Альфредо в упор смотрел на Филдс, изо всех сил стараясь сохранить выдержку. "Какая самоуверенность, — думал он. — Как может она, сидя здесь в этом костюме и туфлях, за которые заплатила больше, чем средняя мексиканская семья может заработать за полгода, понять, чего мы добиваемся? Что ей известно о нищете, о разбитых мечтах, о мертворожденных надеждах? Как посмела она явиться в мою страну и навязывать свою мораль моему народу, даже понятия не имея, что это значит — быть мексиканцем?".

Молчание затянулось. Джен чувствовала на себе тяжелый взгляд собеседника. "Пожалуй, я хватила через край", — пожалела она.

Как будто прочитав мысли журналистки, Гуахардо поднялся и, вытянувшись в струнку, встал перед ней. Все молчали, ожидая, когда полковник объявит, что интервью окончено. Но он легким движением руки подозвал ожидавшего поодаль капитана.

Пока офицер приближался, Джен оглянулась на свою группу. Телеоператор Тед, которого за круглые очки в тонкой металлической оправе прозвали Теодором, не получив от Джен никаких указаний, продолжал снимать, не отрывая глаз от камеры. Джо Боб, звукооператор и единственный в группе коренной техасец, в недоумении качая головой, смотрел на Джен. Ничего не понимая, она пожала плечами и развела руками. Только притулившийся у стены Хуан был явно расстроен. Будто стоя босиком на раскаленном песке, он нервно переминался с ноги на ногу. Взгляд его перебегал от Гуахардо, разговаривавшего с капитаном, к двери, расположенной в дальнем конце помещения. У Джен создалось впечатление, что Хуан прикидывает расстояние, которое придется преодолеть, если случится что-то неладное. "Неужели он знает нечто такое, что нам неизвестно? — подумала Джен. — Или просто разыгрывает комедию?". Она впервые начала оценивать ситуацию всерьез, напомнив себе, что стоящий перед ней человек имеет прямое отношение к революции, которая начала с того, что уничтожила тех самых людей, которым он присягал.

Услышав, как капитан, прежде чем отойти, щелкнул каблуками, Джен обернулась к полковнику. За это время лицо его преобразилось; глаза, все повадки неузнаваемо изменились. Сдержанный человек, только что сидевший напротив в мягком кресле, теперь навис над ней как скала. Продолжая сидеть, она смотрела на него снизу вверх. Коричневая форма придавала полковнику сходство с огромным медведем гризли. Мягкие карие глаза, еще недавно глядевшие столь приветливо, потемнели и, казалось, пронизывали насквозь. Если он решил запугать Джен, это ему удалось: ей стало страшно, хотя она и старалась скрыть это.

— Мисс Филдс, минуту назад вы спросили, что, в конечном итоге, заставило меня выступить против правительства и той политической системы, которая привела его к власти. Пойдемте со мной, и я покажу вам это наглядно.

Не дожидаясь ее согласия, он повернулся и вышел рз комнаты. Журналистка знала, что задела его за живое, и понимала: то, что он собирается ей показать, может обогатить материал, который ей удалось получить во время интервью. Без малейших колебаний она поспешила к выходу, предоставив Теду и Джо Бобу торопливо собирать аппаратуру и кабели. Воспользовавшись общим замешательством, Хуан решил, что жизнь и свобода куда важнее двойного жалованья, и быстро и незаметно выскользнул из двери, на которую уже давно с тоской поглядывал.

Джен и ее спутникам пришлось почти бежать по коридорам, чтобы не отстать от стремительно шагавшего полковника. Никто из них не заметил отсутствия Хуана, даже коща они вышли на просторный двор, где военный автомобиль и взятый напрокат фургон, которым пользовалась группа Джен, уже ожидали их с открытыми дверцами и включенными двигателями. Ни Джен, ни водивший фургон Джо Боб не подумали спросить, как он здесь оказался: сейчас такие мелочи не имели никакого значения.

Важно было другое — куда они направляются, и что хочет показать им полковник. Остановившись у открытой боковой дверцы, Джен почти втолкнула внутрь Теда и Джо Боба, и, крикнув: "Вперед, быстрее" — собралась последовать за ними, но на ее плечо легла чья-то ладонь. Обернувшись, она увидела, что ее задержал тот самый капитан, с которым разговаривал Гуахардо. Едва заметно улыбаясь, он сообщил Джен, что полковник предпочел бы, чтобы она ехала в его машине. Захваченная врасплох, Джен оглянулась на Джо Боба, и только теперь заметила, что за рулем фургона сидит солдат.

Джен мгновенно поняла, что больше не владеет ситуацией. Первым ее движением было обратиться к капитану и объяснить, что ее место — рядом со съемочной группой. Но она быстро рассталась с этой мыслью, и заметив, что Хуана с ними больше нет, решила не спорить, а постараться потянуть время, чтобы оценить ситуацию.

—     Хуан, мой администратор, еще не подошел. Нужно подождать его.

Продолжая улыбаться и осторожно, но твердо удерживать ее за плечо, капитан покачал головой:

—       Прошу прощения, мисс Филдс, ваш человек уже ушел. Полковник очень занят, так что пора трогаться.

—    Надеюсь, шофер, который поведет наш фургон, знает, куда мы едем.

Капитан кивнул:

—      Он — очень хороший человек. Прошу вас, мисс Филдс, нам пора. Полковник ждет. Фургон поедет следом.

Желая оставить последнее слово за собой, хотя бы для того, чтобы показать, что она едет добровольно, Джен обратилась к Джо и Теду:

—    Я еду с полковником. Держите камеру наготове и снимайте все, что может оказаться интересным.

Глядя на Джен, Боб пытался понять, что она хочет этим сказать: намекает капитану, что они ведут съемку, на тот случай, если у него на уме что-то недоброе, или просто дает обычные указания. Независимо от тощ, что она имела в виду, Джо Боб пожалел, что оставил свой "магнум" дома, в Остине, и подумал, что нет ничего более жалкого, чем невооруженней ковбой в окружении шайки громил.

—     О'кей, мисс Филдс, мы едем следом, — сказал он вслух, а про себя добавил: "А что нам еще остается?".

Обойдя фургон, капитан подвел Джен к машине, на заднем сиденьи которой их ожидал полковник. Джен надеялась сесть впереди, чтобы между ними было хоть какое-то расстояние и спинка кресла, но капитан подвел ее к задней дверце, которую тут же захлопнул за ней.

Пока Джен усаживалась, Гуахардо молча наблюдал за ней. Холодное, жесткое выражение его лица не изменилось. Даже коща Джен, улыбнувшись, сообщила, что готова ехать, он ничего не сказал, а только кивнул в ответ. Обратившись к водителю, Гуахардо отрывисто отдал ему приказ по-испански.

К удивлению Джен, вместо того чтобы просто ответить "si", шофер внезапно оцепенел. Полученный приказ явно привел его в замешательство, и этот факт никак не мог унять растущее беспокойство Джен. Затаив дыхание, она переводила взгляд с полковника на водителя.

Видя, что капрал не спешит выполнять приказ, Альфредо подавшись вперед, повторил его. На лице Фареса появилось то же испуганное выражение, какое Джен уже видела у Хуана. В ответ на повторный приказ он прошептал что-то похожее на нерешительную просьбу.

Гуахардо резко вскинул сжатый кулак и, ударив себя по бедру, в третий раз отдал приказ. Выдохнув едва слышное "si", капрал механически отпустил ручной тормоз и выжал сцепление. Успокоившись, полковник откинулся на спинку сиденья, даже не потрудившись взглянуть на Джен, которая постаралась забиться подальше в угол.

Машина выехала со двора и помчалась по улицам. Джен старалась не привлекать внимания попутчиков и молча глядела в окно, пытаясь справиться с терзающим ее страхом. Ей и прежде приходилось попадать в переделки, но обычно она оставалась случайным наблюдателем, оставаясь в стороне от события, репортаж о котором вела, или от человека, у которого брала интервью. Сегодня ситуация полностью вышла из-под ее контроля. Мысль о том, что именно она поставила себя и свою группу в такое положение, причем намеренно, не учтя всех возможных последствий, не позволяла Джен сосредоточиться.

Присутствие полковника Гуахардо только усугубляло ее невеселые раздумья. Даже отвернувшись к окну, Джен постоянно ощущала, что он рядом. Еще в просторном помещении Паласио Насиональ, где проходило интервью, она успела заметить грязь на его сапогах и пятна копоти и пыли на форме. Теперь, в тесном пространстве машины, Джен почувствовала странную смесь запахов, пропитавших одежду полковника.

Не глядя на Гуахардо, она пыталась анализировать исходящие от него запахи. Преобладал резкий дух мужчиньї, который много двигался и то ли не успел, то ли не имел возможности помыться. Джен был знаком острый запах мужского пота — так пахло от ее любовника, Скотта Диксона, подполковника американской армии, когда он возвращался с полевых учений. Был в букете исходивших от полковника запахов еще один, подобный тому, который исходил от полевого обмувдирования Скотта, — запах гидравлической жидкости. Будучи начальником оперативного отдела штаба 16-й бронетанковой дивизии, Скотт часто пользовался вертолетом. Третий, самый слабый, и все же отчетливый — запах горелого мяса. Это слепса заинтриговало ее, но она вспомнила, что сидящий рядом с ней человек — не кабинетный политик, способный лишь на пустые разглагольствования. Власть, которой он обладает, — результат определенных и жестоких действий. На какой-то миг Джен захотелось взглянуть на руки полковника: не осталось ли на них следов крови. Но она быстро выбросила эту мысль из головы.

Погруженная в свои размышления, Джен наконец заметила, что машина миновала почти пустынные центральные улицы, и теперь ехала по жилому району, іде было множество магазинов, маленьких киосков и лотков, около которых толпился народ. На улицах вышедшие за покупками люди— рабочие, торговцы и попрошайки — толкаясь, спешили по своим делам, будто в Мексике ничего не изменилось. Осознав это, Джен выпрямилась и стала искать глазами солдат, которые в центре города встречались на каждом шагу. Но не нашла. Даже полицейских, и тех не было видно. Похоже, то, что произошло с правительством, на жизнь этих людей пока никак не повлияло.

Когда машина остановилась у перекрестка, ожидая сигнала светофора, с обочины к ней бросился какой-то молодой мужчина. Он взглянул на Джен и улыбнулся. Озадаченная Джен не понимала, кто перед ней — попрошайка или торговец. И вдруг, без всякого предупреждения, он поднес к лицу зажигалку и выдохнул изо рта огненный шар.

Фокус незнакомца испугал Джен, и она невольно отшатнулась, задев Гуахардо. Полковник, который задумчиво глядел в окно, обернулся посмотреть, что так напугало его соседку. Фокусник, продемонстрировав свое искусство, смотрел на женщину, ожидая вознаграждения. И тут он заметил, что рядом с ней сидит полковник мексиканской армии. Широкая улыбка на его лице сменилась недоуменной гримасой. И все же он продолжал стоять, не двигаясь, пока не зажегся зеленый свет, и машина не рванулась вперед.

Внезапно Джен поняла, что она сидит, прислонившись к полковнику. Она резко выпрямилась и, отодвинувшись в свой угол, провела рукой по волосам. Взяв себя в руки, Филдс посмотрела на Гуахардо. Он молча наблюдал за ней, ожидая, как она себя поведет. Джен натянуто улыбнулась:

—     Извините, полковник. Я не ожидала. Он застал меня врасплох.

—      Их называют "трагафуэго", что значит — огнедышащие.

—    Зачем они это делают? То есть, я хочу сказать, разве это не опасно?

Глядя на Джен, Альфредо насмешливо улыбнулся:

—    Чтобы выжить, дорогая мисс Филдс. Они занимаются этим, чтобы как-то свести концы с концами. В удачный день трагафуэго может заработать восемь-десять тысяч песо.

Быстро произведя в уме подсчет, Джен перевела девять тысяч песо в доллары. Следивший за ней Гуахардо усмехнулся, увидев выражение, появившееся на лице Джен.

—     Но ведь это чуть больше трех долларов США! — удивленно сказала она.

Полковник кивнул, явно довольный собой:

—     Ну да, и все же это больше минимальной заработной платы.

—      Но это опасно, ведь можно обжечься!

Видя, что журналистка попалась на крючок, Гуахардо решил позабавиться:

—       Ну, если вместо бензина или керосина использовать дизельное топливо и соблюдать осторожность, то ничего не случится.

Джен слушала, и на ее лице все явственнее проступало изумление. А Гуахардо беспечным тоном продолжал:

—     Но главное здесь — не ожоги. Это — дело поправимое. А вот ущерб, который трагафуэго наносят своему здоровью, уже ничем не исправишь. Прежде всего, пропадает чувство вкуса: ведь любые нефтепродукты разъедают слизистую оболочку. Постепенно рот трагафуэго полностью теряет чувствительность. Потом выпадают зубы. — Сделав паузу, он беззаботно добавил: — Ну и, конечно, язвы на языке — это обычное явление.

Удивление на лице Джен постепенно уступало место отвращению, а полковник продолжал:

—      Но это, мисс Филдс, только начало. Самое страшное — поражение мозга. Процесс развивается медленно и тянется лет восемь-десять. Речь становится невнятной, и постепенно мозг умирает. Несчастный уже больше не может обеспечивать себе пропитание и, в конце концов, просто исчезает, а его место на перекрестке занимает тот, кто помоложе.

Джен чувствовала себя не в своей тарелке. Гуахардо знал - это отчасти объясняется тем, что она чувствует: ситуация вышла из-под ее контроля. Как и большинство американцев, журналистка привыкла добиваться своего. И теперь, когда ей это не удалось, она ощущала досаду. Но еще больше раздражало Джен другое: она оказалась не готова взглянуть в лицо мексиканской реальности. И это ей совсем не нравилось. Альфредо не скрывал своего удовольствия. Поездка оправдывала себя.

—     А что же делает правительство, полковник? Разве у него нет социальных программ или благотворительных мероприятий? Неужели глава страны не знает, что ему делать?

Гуахардо отвернулся от Джен и, глядя в окно, ответил:

—      Знает, мисс Филдс.

Потом, прищурившись, посмотрел на нее:

—     То, что вы сейчас увидели, — это результат провалившихся или фиктивных программ, которыми прежнее правительство оправдывало свое существование. Не сомневаюсь, что какой- нибудь политик или социальный служащий подыскал бы для трагафуэго, которого мы встретили, жалкую работу. И, в этом я тоже не сомневаюсь, наш трагафуэго работал бы, пока не истощились бы ассигнования или программа не была бы свернута после перевыборов политика. Что же касается благотворительности, думаю, не стоит напоминать вам о том, что мы — люди гордые. Ваша американская благотворительность способна только унизить человека. А трагафуэго скорее умрет медленной, мучительной смертью, чем поступится своей гордостью.

Не успел Гуахардо произнести эти слова, как машина остановилась. Джен огляделась, чтобы понять, где они находятся. Беседа так увлекла ее, что она не заметила, как они оказались в пригороде, который ничем не отличался от трущоб. Столь внезапный переход от чистых широких бульваров городского цент- pa к убожеству нищей окраины выбил Джен из колеи. И хотя журналистские тропы и раньше заводили ее в такие гетто, она так и не сумела привыкнуть к ним. Ей не удавалось смириться с мыслью, что люди обречены жить в подобных условиях, и никто ничего не делает, чтобы им помочь. И когда предстояло отправиться в такое место, Джен нужно было время, чтобы подготовить себя к встрече с отчаянием, грязью и нищетой, которые — она это знала заранее — ожидают ее там. Но на этот раз подготовиться не удалось, и это лишило ее душевного равновесия, хотя она всеми силами старалась восстановить его.

Водитель выскочил из автомобиля, чтобы открыть дверцу перед полковником. Когда Джен посмотрела на Гуахардо, на лице его появилась коварная улыбка. Он напоминал кота, охотящегося за птичкой:

—     Во время интервью в Паласио Насиональ вы, мисс Филдс, спросили меня, что побудило нас сделать то, что мы сделали. Ступайте за мной, и я покажу вам.

Не дожидаясь ответа, полковник отвернулся и вышел из машины.

В открытую дверцу машины ударила резкая вонь: тошнотворная смесь гниющих отбросов и человеческих испражнений. Джен неврльно прикрыла нос и рот ладонью. Альфредо, ожидавший в нескольких шагах от машины, искренне забавлялся, глядя на нее. С его языка уже готово было сорваться язвительное замечание, но он решил выждать: у него будет полно времени, чтобы ткнуть ее носом в реальную жизнь современной Мексики. Взяв себя в руки, Джен вышла из машины, ступив в жижу, покрывавшую неровную мостовую. И снова на ее лице мелькнуло отвращение.

Поймав взгляд полковника, Джен поняла, что не только выставляет себя на посмешище, но и поступает именно так, как он рассчитывал. И поняв это, журналистка внезапно разозлилась. Решив показать Гуахардо, что она — тоже не робкого десятка, Джен глубоко вдохнула зловонный воздух и заставила себя в упор посмотреть на полковника, при этом в ее взгляде появились решимость и вызов.

С лица Гуахардо исчезла ухмылка. Он понял, что журналистке удалось оправиться от первого потрясения, и решил атаковать. Голосом, который в этих обстоятельствах прозвучал неестественно любезно, он пригласил Джен и ее группу последовать за водителем — капралом Фаресоїкі.

Тед и Джо Боб подошли, держа аппаратуру наготове, и встали по обе стороны от Джен. Положив руку ей на плечо, Джо Боб нагнулся и спросил:

—      Все в порядке, мисс Филдс?

Легко сжав ладонь Джо, лежащую у нее на плече, Джен кивнула:

— Все идет отлично. Пойдемте, взглянем, что милейший полковник желает нам продемонстрировать.

Она отпустила руку Джо и шагнула вперед.

При виде странной процессии обитатели трущобного городка останавливались и провожали ее недоуменными взглядами. Шествие возглавлял капрал Фарес, на лице которого застыло загнанное выражение. Он то и дело оглядывался по сторонам, нервно кивая узнававшим его людям. За ним шел полковник Гуахардо. Вышагивая, как на параде, он, казалось, не обращал никакого внимания на происходящее вокруг. Следом, сбившись в тесную кучку, шли Джен, Тед и Джо Боб. У машины остался только солдат, который вел фургон съемочной группы. Время от времени он отгонял чумазых, оборванных ребятишек, подходивших слишком близко к машинам.

Ветхие жилища, выстроившиеся вдоль улицы, представляли собой немыслимое зрелище. Некоторые лачуги были сложены из шлакоблоков, просто наваленных друг на друга или скрепленных неровным слоем раствора. Между ними жались хибары, сколоченные из обрезков фанеры или досок. Высота строений не превышала двух метрах, двери были порой даже без коробок, а окон зачастую не было вообще. Крышами служили либо доски, покрытые рваным толем, либо кое-как соединенные куски рифленого железа.

Постепенно Джен начала обращать внимание на людей. Увидев капрала и полковника, они расступались и спешили укрыться в своих лачугах или темных закоулках между ними. Проходя мимо, Филдс заглядывала туда. На нее смотрели женщины и дети, стоявшие среди куч мусора и обломков строительных материалов. В одной из щелей потрясенная Джен заметила женщину, которая, сидя на корточках спиной к улице, испражнялась в открытую яму. "Вот, наверняка, одна из причин невероятной вони", — подумала Джен. На мгновение она удивилась: почему женщина делает это у всех на виду? Но, оценив размер домишек, поняла, что они слишком малы и примитивны, чтобы в них могли быть ванная или хотя бы уборная.

Над крышами беспорядочно переплетались электрические провода: сбегая со столбов, они исчезали в дверях домишек. По земле, между лачугами, змеились садовые шланги всех цветов и размеров, выходящие из отверстий, просто выпиленных или прорубленных в стенах. Не нужно было обладать особой сообразительностью, чтобы догадаться: именно так те, кому посчастливилось раздобыть нужные материалы, решали проблему водо- и электроснабжения.

По пути Джен ни разу не увидела ни табличек с названием улицы, ни номеров на домах. "Интересно, существуют ли они вообще?" — подумала она. Пока она размышляла над этим вопросом, капрал Фарес остановился у шлакоблочного домика, ничем не отличавшегося от множества других, мимо которых они прошли, и робко посмотрел на полковника. Гуахардо, не моргнув глазом, резко кивнул, то ли разрешая, то ли приказывая Фаресу войти.

Обращаясь к Джен и ее группе, Альфредо, наконец, нарушил молчание:

—      Не так давно, мисс Филдс, вы спросили меня: "Что заставило вас поднять руку на правительство, которому вы поклялись в верности?". Я попытался найти слова, чтобы объяснить вам это, но не смог. Как, думал я, описать всё это словами, чтобы умная и образованная женщина-янки — вроде вас, мисс Филдс, — поняла меня? И тогда я решил: вы должны увидеть воочию, что значит быть мексиканцем, когда у власти стоят равнодушные лидеры ИРП. Поэтому я и привел вас в дом моего шофера, капрала Фареса. Может быть, увидев все это, вы сумеете лучше понять, что заставило не только меня, но и миллионы мне подобных решиться на отчаянный шаг. Можете снимать, если хотите. Возможно, вам удастся подыскать слова, которые я не нашел...

Внезапно все обрело смысл: стычка с водителем, тягостное молчание в машине и смущение капрала Фареса, когда они проходили по улицам. К тому же, Джен начинала понимать, что поступок полковника — не что иное, как грубая попытка использовать ее в целях пропаганды, и все это, вместе взятое, еще больше разозлило ее. Лицо Джен омрачилось, на нем отразились гнев и презрение, которые вызывал у нее Гуахардо. Такое же выражение застыло на лице Альфредо: в нем кипела ненависть к этой женщине, которой нужна была только та правда, что укладывается в ее чистенькие представления о том, как должен быть устроен мир.

Обращаясь к Джо Бобу, Джен произнесла отрывистые указания тоном, который выдавал ее неприязнь к полковнику.

—      Ладно, приступим к делу. Передайте мне ручной микрофон.

Сдвинув назад наушники, Джо Боб включил магнитофон, послушал несколько мгновений, потом достал из бокового кармана микрофон и передал его Джен. Тем временем Тед поднял камеру на плечо, собираясь приступить к съемке.

На этот раз обошлись без долгих приготовлений. Джен быстро привела в порядок длинные темно-русые волосы и дала команду снимать. Увидев, что зажглась красная лампочка записи, и Джо Боб показывает ей большой палец в знак того, что микрофон включен, Джен заговорила, совершенно не представляя, что она вообще собирается сказать:

— Джен Филдс ведет репортаж из Мехико. Примерно час тому назад я брала интервью у полковника Альфредо Гуахардо, члена Совета, ответственного за переворот, произошедший сегодня в Мексике. Я спросила его: "Почему он решился выступить против всенародно избранного правительства страны?". Вместо ответа он привез меня, со съемочной группой, в эти трущобы в пригороде Мехико. Дом, а вернее, лачуга, перед которым мы стоим, принадлежит водителю полковника, капралу мексиканской армии. Поскольку мятежники часто заявляют, что выражают волю народа, или в качестве оправдания своих действий выставляют на всеобщее обозрение бедственное положение народа, я сочла уместным предоставить полковнику возможность изложить свои доводы. И вот мы — у дома Фареса, капрала мексиканской армии.

Дав Теду сигнал продолжать съемку, Джен направилась ко входу. Она почувствовала себя увереннее. Краткое вступление, которое она сделала перед камерой, успокоило ее. На мгновение она ощутила, что снова владеет положением. Теперь нужно постараться не позволить Гуахардо перехватить инициативу. Она чувствовала себя боксером, выходящим на ринг.

Но то, что ожидало их внутри, потрясло Джен. Тренированным глазом телекомментатора она в единый миг охватила все пространство однокомнатной лачуги, уловила все детали и пришла в ужас. Гуахардо, стоя справа от двери, молча смотрел, как капрал Фарес обнимает девочку лет шести-семи. Тоненькая, почти тощая, с угольно-черными волосами, заплетенными в косу, она мертвой хваткой вцепилась в отцовскую ногу, подняв к нему огромные, испуганные глаза.

Слева от Джен, на стене, была укреплена маленькая переносная двухконфорочная плитка. Деревянные ящики, аккуратно поставленные друг на друга и скрепленные по бокам досками, яв* ляли собой импровизированный кухонный шкаф. Его нижнюю часть, то есть нижний ящик, занимали кастрюли и сковороды, верхнюю — другие кухонные принадлежности и коробки. В углу, рядом с плиткой, стоял колченогий кухонный стол в окружении разнокалиберных стульев. У дальней стены, йа полу, лежал матрас. Хотя капрал Фарес стоял между ним и Джен, она все же увидела, что на матрасе кто-то лежит. Движимая любопытством и желанием поскорее узнать, что же особенного ждет их именно в этом доме, Джен стала обходить капрала.

При этом она задела свисающую с потолка лампочку, и та, кружась, начала раскачиваться на длинном проводе. Это отвлекло Джен, и она подошла почти к самому краю матраса, так и не разглядев, кто же на нем лежит. Когда она, наконец, опустила глаза, то чуть не вскрикнула от ужаса.

Лежащее на матрасе детское тельце походило на скелет. Было трудно сказать, сколько девочке лет — лицо уродовали глубоко запавшие глаза, обведенные черными кругами, и ввалившиеся щеки. И все же, судя по росту, ей было десять, может быть, одиннадцать лет. На руках и ногах не было даже намека на мышцы, коленные и локтевые суставы казались неестественно большими. О том, что несчастная еще жива, свидетельствовало только хриплое дыхание, едва заметно вздымавшее впалую грудь.

Оправившись от первого потрясения, Джен поняла, что, несмотря на ужасное состояние девочки, за ней заботливо ухаживают. Волосы, длинные и черные, как у ее сестренки, тщательно расчесаны и заплетены в две косы. Ночная рубашка и покрывавшая матрас простыня, хоть и ветхие, местами протертые, были чистыми.

—      Ее зовут Анжела, ей десять лет.

Вздрогнув от неожиданности, Джен обернулась к полковнику. Справа, в дверях, стояли члены ее группы: Тед снимал, а Джо Боб проверял качество звука и регулировал настройку.

Снова взглянув на Анжелу, Джен спросила, что с ней. Гуахардо хмыкнул:

—      Мехико, мисс Филдс, Мехико и нищета.

Джен перевела взгляд сначала на капрала Фареса и его младшую дочь — оба пристально следили за ней, потом — снова на Гуахардо. Только сейчас журналистка заметила, что в комнате - духота, а сама она обливается потом. В доме не было* окон, только дверь.

В душе Джен понимала: все, что она видит, не могло быть подстроено, и все же почувствовала прилив злости. Она не вполне отдавала себе отчет, почему она злится, и тем более — на кого. Может быть, причина в том, что она вообще не могла смириться с этими картинами нищеты — картинами, составляющими часть реальной жизни, которая, в свою очередь, была частью ее профессии? А может, она зла нк самоуверенного полковника мексиканской армии, который ткнул ее носом в эту нищету? В этот миг, окруженная суровой правдой реальной жизни Мексики, она знала только одно: она зла, и ей не на кого излить свою злость. Решив восстановить утерянное равновесие и добиться хоть какого-то морального превосходства над полковником, она ответила резко, почти с горечью:

—                  Города не убивают детей. Как и правительства. Бедняжка страдает от какой-то болезни, которую, я в этом уверена, при надлежащем уходе можно излечить.

Гуахардо парировал очень спокойным и сдержанным тоном, тщательно подбирая слова:

—      Как вы наивны, мисс Филдс. Наивны и самоуверенны. Вы явились к нам на юг, в Мексику, из своего богатого северного мира, где на все есть ответы, где всегда есть возможность решить любые проблемы. И все же, несмотря на весь свой ум ц образованность, как мало вы знаете! Или вы не хотите знать всей правды? Города, мисс Филдс, могут убивать людей. Выйдите на улицу и оглядитесь, если, конечно, можно назвать это улицей. Это сточная канава, навозная куча. Живущие здесь люди и животные испражняются под открытым небом. В жару все это высыхает и превращается в пыль. Ветер подхватывает микроскопические хлопья фекалий, смешивает с выхлопными газами сотен тысяч легковых машин, грузовиков и автобусов. ЛфДи, живущие здесь, в трущобах, дышат этой смесью каждый день, всю жизнь. Некоторые, вроде Анжелы, оказываются слишком слабы, чтобы выжить.

Альфредо помолчал, переведя взгляд с Джен на исхудавшее тело на матрасе.

—      Пожалуй, бедняжке даже повезло. Болезнь убьет ее раньше, чем она станет женщиной. Смерть избавит ее от необходимости жить в дыре вроде этой, считая каждый грош, поднимая семью, где у детей нет ни надежд, ни радостей. Анжеле не придется увидеть, как ее сын стоит на перекрестке, выдыхая огонь, чтобы заработать несколько долларов в день. Ей не придется увидеть, как ее дочери преждевременно старятся и убивают себя, моя полы и стирая белье в домах богачей. И наконец, Анжеле не придется услышать, что ее мужа или сына застрелили на улице головорезы конкурирующей наркобацды.

Он повернулся и пошел к двери, но внезапно остановился и взглянул на Джен. Говоря, полковник судорожно дышал, стараясь сдержать гнев и подступающие слезы. Его отрывистые слова разили Джен, как удары молота.

—       Нет, мисс Филдс, если вы не утратили способности плакать, то поплачьте лучше над сестрой Анжелы. У этой девчушки нет будущего. Она не может посещать школу, потому что ей приходится ухаживать за Анжелой, пока мать скребет полы за два доллара в день, а отец служит в армии. И я могу спасти не Анжелу, а ее сестру. А если мне это не удастся, если мы допустим возвращение прежнего режима, то она будет обречена жить и умереть в такой же дыре.

Джо Боба. Увидев, что полковник ушел, капрал Фарес быстро наклонился, что-то сказал дочери, обнял ее и поспешил за ним.

На мгновение Джен растерянно застыла у матраса. В ней снова начал закипать гнев. Чувствуя потребность что-то сделать, Джен выбежала из дома вслед за Гуахардо и едва не столкнулась с ним.

—     А вы-то сами, полковник? Чем вы лучше других? Ведь вы знали об этой девочке. Вы — явно человек обеспеченный, имеющий все возможности, чтобы ей помочь. Почему же вы ничего не сделали?

К удивлению Джен, в ответе Гуахардо не было ни торопливости, ни гнева. Напротив, он улыбнулся и молча покачал головой. А когда заговорил; голос его звучал мягко.

—     Понимаю. Вы считаете, что достаточно спасти одного ребенка. И если я, к примеру, это сделаю, то смогу жить спокойно, как и все вы, янки.

Джен, все еще вне себя от злости, продолжала наступать:

—      А что, собственно, в этом плохого?

—     Мисс Филдс, когда я проходил курс подготовки в Канзасе, меня однажды пригласили в ресторан. Там, рядом с кассой, стоял ящичек в виде буханки хлеба. Висевшее рядом объявление гласило: "Пятидесяти центов хватит, чтобы накормить голодающего ребенка из бедной страны в течение двух дней". Увидев это объявление, я разозлился на хозяина и его соотечественников. Я не понимаю людей, которые могут так легко отделаться от бедных и голодных во всем мире и, заплатив столь Ничтожную сумму, создать впечатление, что делают доброе, полезное дело. Отдав пятьдесят центов, они будут целую неделю или даже месяц чувствовать себя спокойно рядом со своими раскормленными детьми, которые ни в чем не нуждаются и никогда не узнают мук голода.

Помолчав секунду, Гуахардо огляделся по сторонам. Джен последовала его примеру.

—        Нет, мисс Филдс, в нашей игре ставки куда выше, как говорят в вашей стране. И я не успокоюсь, пока не положу конец не только этому кошмару, но и системе, которая его породила.

Полковник смотрел на Джен, и лицо его снова приобрело холодное выражение, глаза сузились, превратившись в щелки.

—       Да, вы правы! Я мог бы спасти Анжелу. Мог бы прямо сейчас вернуться туда, забрать девочку и спасти ее. Но кто спасет других, ей подобных? Вы, мисс Филдс, с вашими пятидесятицентовыми пожертвованиями? Нет, — ведь вы живете на севере, слишком далеко, чтобы слышать крики голодных детей или

С этими словами Гуахардо подошел к своей машине. Нако- нец-то интервью закончилось. Но гнев и смятение, переполнявшие Джен, еще не улеглись. Она долго стояла, а в голове у нее все звучали резкие слова полковника, смешанные с картинами, звуками и запахами трущоб пригорода. Когда Тед и Джо Боб присоединились к Джен, она уже обрела способность ясно мыслить. Гуахардо прав. И знает это. И она это тоже знает. Теперь остается одно — выяснить, что делать с этим знанием дальше.

Глава 5

Кто ничем не рискует, ничего не получает.

Пословица

30 июня, 03.35 К северу от Мехико, Мексика

Стоя в строю и томясь от безделья в ожидании командира взвода, солдаты Федерального округа (группа Ф) переминались с ноги на ногу, зевали и потягивались. Полковник Гуахардо, сидящий в полуразрушенном ангаре над картами и схемами, разложенными перед ним на шатком столе, время от времени поднимал голову и с равнодушным видом смотрел на них. Перед началом боевой операции лишь он и капитан, исполнявший обязанности командира взвода, знали, куда они отправляются и с какой целью. Даже пилоты, которым предстояла переброска группы Ф и еще трех групп, не имели представления о месте назначения.

Снова углубившись в документы, Альфредо задумался: так ли необходима сложная система обманных ходов и мер предосторожности, которую он изобрел, чтобы перехитрить противника и не вызвать у него никаких подозрений. В ходе подготовки операции он и сам порой с трудом понимал, где правда, а где — вымысел. Однако такие меры строжайшей секретности не были излишни — ведь "охота" шла на одного из самых опасных и коварных преступников во всей Мексике.

Сеньор Эктор Аламан, прозванный "эль Дуэньо", — "Хозяин", создал целую империю наркобизнеса, которая раскинула свои щупальца по всему Карибскому бассейну. В ее рядах были политики, высокие полицейские чины, судейские чиновники и офицеры вооруженных сил всех стран региона, включая и Соединенные Штаты.

Сам Аламан не был напрямую связан с производством, перевозкой и продажей наркотиков. Зато он оказывал всевозможное содействие тем, кто этим занимался. Владея обширной информацией о сдросе на наркотики, Аламан и его советники координировали действия производителей и поставщиков. Подкупленные им банкиры оказывали производителям и поставщикам разнообразные финансовые услуги, помогая "отмывать" деньги, полученные от нелегального бизнеса. Страховая система Аламана, представляющая собой не что иное, как сложную систему взяток, давала его клиентам возможность проворачивать дела, не опасаясь вмешательства со стороны официальных структур.

Для вербовки "служащих", обеспечивавших безопасность операций, использовались любые преступные методы — от обыкновенного взяточничества до терроризма. Имеющаяся в его распоряжении сеть агентов, которая поставляла достаточно полную информацию об опасности — реальной или потенциальной, — позволяла Аламану и членам его боевой группы вовремя нейтрализовать угрозу. Так, людей, которые могли помешать проведению той или иной операции, убеждали изменить свое мнение и подкупом пытались привлечь на свою сторону. Тех, на кого повлиять не удалось, просто уничтожали, причем так, чтобы это послужило уроком для других. Гуахардо в прошлом довелось испытать на себе власть Аламана.

Всеми делами Аламан руководил из своей виллы, расположенной в штате Тамаулипас, где Альфредо занимал пост командующего военным округом. И вот, прямо у него на глазах, под носом у полиции и правительства штата, Аламан воздвиг в двадцати двух километрах к юго-западу от Сьюдад-Виктории настоящую крепость. Крепость эта, названная Чинампас, имела целый штат специалистов с многолетним опытом работы во всех сферах деятельности, обеспечивающих прибыльность, эффективность и безопасность наркобизнеса. В их распоряжении находились компьютеры с информационными системами, превосходящими те, что имелись у мексиканской армии. Защиту крепости обеспечивал гарнизон из пятидесяти отлично вымуштрованных охранников, завербованных в лучших агентствах и вооруженных новейшим оружием. За основу была взята система обороны, что использовалась в Израиле для охраны складов ядерного оружия. Словом, Чинампас, стены которого могли выдержать прямое попадание 105-миллиметрового танкового снаряда, представлял крепкий орешек для желающих проверить его обороноспособность.

Впрочем, никто и не думал об этом. Самой лучшей защитой Чинампаса была та, что исходила от благосклонных, хорошб оплачиваемых и заботливо лелеемых государственных чиновников — как на уровне штата, так и выше. Правді, Альфредо мог предположить, что некоторые правительственные и полицейские чины, подкупленные эль Дуэньо, возможнр, и не пред- ставляли всех масштабов его деятельности. Однако откровенность, с которой Аламан афишировал дружбу с ними, отметала все сомнения. Еще до окончания строительства Чинампаса Гуахардо не раз наблюдал, как целая процессия должностных лиц тянется в "рай" Аламана, чтобы провести там уик-энд или отпуск. Удовлетворяя все их прихоти, Аламан обеспечил себе такую степень безопасности, о которой большинство дельцов преступного мира могли только мечтать.

Лишь человек, обладающий характером и убежденностью Альфредо, мог решиться на операцию по уничтожению Чинампаса. Для него, профессионального военного, это стало делом чести. Когда Чинампас привлек внимание полковника, он, в сопровождении одного из своих доверенных офицеров, проник в это логово, и хотя строительство Чинампаса было еще не закончено, Альфредо по достоинству оценил его укрепления. Он увидел в нем опухоль, которую необходимо удалить, прежде чем она уничтожит весь штат. И тут Гуахардо совершил ошибку — он отправился к губернатору Тамаулипаса. Высказав ему свои опасения, он предложил немедленно уничтожить строящуюся крепость. Губернатор выслушал его с деланной искренностью, в которую Альфредо наивно поверил. Поблагодарив полковника за проявленную бдительность, он заверил его, что примет надлежащие меры. Целый месяц Гуахардо ничего не слышал об этом деле. Но однажды утром он, наконец, понял, в чем заключались обещанные "меры". Отправляясь на работу, он открыл дверь и обнаружил, что на ней, вверх ногами, распято обнаженное тело капитана, сопровождавшего его в поездке в Чинампас. Насколько глубоко все правительство погрязло в коррупции, Гуахардо понял только после того, как на следующий день к нему в кабинет заявился начальник полиции штата и посоветовал полковнику держаться от Чинампаса подальше. Сначала Альфредо не мог понять, почему убили капитана, а не его — человека, рекомендовавшего покончить с Чинампасом. Ответ он получил на похоронах капитана от одного из своих друзей. Полковник Гуахардо, занимавший в армии высокий пост и пользовавшийся уважением, был бы больше полезен Аламану, если бы тому, путем такой простой и наглядной демонстрации силы, удалось склонить его на свою сторону. В противном случае, акция Аламана должна была напугать Альфредо и отбить у него всякое желание действовать.

Полковник был глубоко потрясен этим случаем и не скоро оправился от шока. Но вместо страха он теперь испытывал гнев и ненависть. Именно тогда, еще до того, как Альфредо стали известны планы Молины устроить переворот, полковник решил посвятить себя делу уничтожения тех, кто превратил его родину в проститутку, которой может воспользоваться любой, кто предложит хорошую цену. И хотя на заданный ему американской журналисткой вопрос о причинах, побудивших его присоединиться к Совету тринадцати, он дал правдивый ответ, все же эти причины бледнели по сравнению с главной его целью — раздавить Чинампас и всех тех, кто нашел там пристанище. Государственный переворот и даже убийство президента были необходимы ему только для того, чтобы приступить к осуществлению главной его цели — отплатить Аламану за уязвленную гордость и попутно освободить Мексику от ему подобных.

Но Гуахардо знал, что голыми руками Чинампас не возьмешь. Необходима хорошо подготовленная атака превосходящими силами. Работая в одиночку, полковник разведал все, что смог, о Чинампасе и о системе его защиты. Скоро он знал об обороноспособности Чинампаса больше, чем сам Хозяин.

Благодаря неоднократным вылазкам, предпринимаемым чаще всего ночью и всегда — в одиночку, Гуахардо неплохо изучил прилегающую к Чинампасу местность и возможные подступы к нему. По крупице собирая информацию, Альфредо разрабатывал план действий. Войдя, по приглашению Молины, в Совет тринадцати, он получил допуск к фондам, тайно исключенным из бюджета мексиканской армии.

Прибегнув к методам самого Аламана, Гуахардо умело использовал эти фонды для получения необходимой информации. Он купил оригиналы чертежей Чинампаса у американской строительной фирмы, занимавшейся возведением крепости. Разыграв роль колумбийского бизнесмена, он с легкостью получил у израильской фирмы, производившей монтаж охранной системы Чинампаса, необходимые схемы и техническую документацию. Действуя через одного из друзей, который сам служил наемником, полковник не только сумел получить исчерпывающие досье на каждого солдата из гарнизона Чинампаса, но через бельгийскую фирму, поставляющую Аламану оружие, он скупил копии всех накладных и на вооружение, и на боеприпасы, которые получил гарнизон крепости. Сам Чинампас был построен для единственной-цели — защищать своих обитателей. Его стены, хоть и не слишком внушительные с виду, имели около четырех метров в высоту, и их нельзя было одолеть без лестниц или веревок. Однако того, кто вздумал бы ими воспользоваться, ожидало еще одно препятствие: по верху стены шла сплошная линия гладких вращающихся металлических роликов — наподобие тех, которые использовали на 0ывшей Берлинской стене. При попытке перелезть ,через стену ролики начнут вращаться и сбросят нарушителя вниз. Сами стены были сооружены из железобетона. Толщина их у основания составляла почти полтора метра, а наверху - около метра; причем под углом шла внешняя сторона стены. Это уменьшало, но все же не исключало наличие "мертвых зон" или "слепых пространств" у основания стены. А чтобы компенсировать возможную опасность этих "мертвых зон", в углублениях наружной стены были установлены управляемые противопехотные мины.

Карта 2: Чинампас

На каждом углу стояла башня высотой шесть метров; еще две промежуточные башни обеспечивали обзор длинных стен — северной и южной — и северных и южных ворот. Эти шесть башен, тоже построенных из железобетона, предоставляли гарнизону отличные возможности для наблюдения и ведения огня. Оттуда территория Чинампаса и прилегающая местность за его пределами отлично простреливались из автоматов. На планах были указаны смонтированные в основании каждой башни установки для пуска противотанковых ракет и реактивных снарядов, а также — управляемых зенитных ракет.

Фасады главного здания» казарм, конюшни и гаража были оштукатурены, однако под слоем штукатурки скрывался железобетон. Оконные проемы, окруженные затейливой каменной резьбой, представляли собой отличные бойницы. Даже если предположить, что наружные стены и башни не смогут остановить нападающих, каждое здание внутри придется брать штурмом.

И все же» каким бы мощным ни казался весь этот оборонительный комплекс, у него были уязвимые места. Шесть башен располагались таким образом, что не могли обеспечить обзор и обстрел основания наружных стен по всему периметру. После того как противопехотные мины сработают или будут обезврежены, штурмовые группы получат возможность беспрепятственно передвигаться под защитой стен. К тому же, для обороны основания каждой башни требовался перекрестный огонь с другой башни или из ближайшего здания. И если потеря одного из этих сооружений еще не уфожает обороне крепости, быстрый захват нескольких башен, может оказаться роковым для нее.

Чинампас был расположен в котловине. И хотя место для крепости было выбрано удачно — так, чтобы максимально использовать красоту окрестных пейзажей, с возвышенностей на северо-западе и востоке она просматривалась как на ладони. И, наконец, самое важное: если Чинампас мог выдержать и отразить стремительную атаку, ему не удалось бы противостоять длительной осаде. У Аламана не было других ресурсов, кроме тех, что были сосредоточены в крепости, а влиятельных друзей в правительстве он лишился.

Довольный тем, что в его распоряжении оказалась вся информация, которую удалось добыть, не подвергая чью-либо жизнь опасности, Гуахардо начал методично разрабатывать варианты нападения. Рассмотрев все реальные варианты, Альфредо, прежде чем принять окончательное решение, "проиграл" каждый, оценивая сильные и слабые стороны, сравнивая их достоинства и недостатки. Этот процесс, окруженный полной тайной, занял у него несколько месяцев.

Некоторые варианты отпали почти сразу. Атака с земли казалась слишком рискованным мероприятием. Такую атаку следовало проводить ночью, неожиданно. Но у мексиканской армии не имелось ни приборов ночного видения, ни специальной подготовки, которая обеспечила бы успех подобной операции. Гарнизон Чинампаса, напротив, был щедро оснащен для того, чтобы справиться с такой угрозой. Многочисленные приборы ночного видения — и ручные, и автоматические, — усиленные несколькими поясами автоматических наземных датчиков и систем дистанционного обнаружения, не позволяли приблизиться к крепости незаметно. В довершение ко всему, в войсках, обученных для проведения подобных десантных атак, хватало информаторов Аламана, сообщавших ему обо всех перемещениях и готовящихся операциях.

Не имея возможности действовать скрытно, Гуахардо перешел к рассмотрению следующей возможности — прямой сокрушительной атаки регулярными армейскими частями. Будучи профессиональным военным, он сумел бы без особых затруднений организовать и провести такую операцию. Несмотря на то, что вооружение мексиканской армии не было самым современным, все же она обладала достаточной огневой мощью, чтобы стереть с лица земли Чинампас и все, что находится внутри, за его стенами.

Однако и здесь все упиралось в невозможность сохранять в тайне подготовку подобной операции. Как и в войсках особого назначения, в каждом подразделении подчиненного Альфредо военного округа, вплоть до роты, были информаторы, услуги которых оплачивал либо Аламан,~либо другой воротила наркобизнеса. Полковник знал: о каждом передвижении вооруженных сил обитателям Чинампаса станет известно еще до того, как войска выйдут из казарм. И даже если утечку информации изнутри каким-то образом удастся предотвратить, все равно нельзя будет скрыть передвижение войск через Сан-Антонио и дальше на север по единственной дороге, ведущей в Чинампас. В любом случае, к тому времени, когда солдаты мексиканской армии, окружив логово Аламана, сравняют Чинампас с землей, его хозяина и след простынет: он исчезнет задолго до того, как мексиканская армия даст первый залп.

Вынужденный отказаться от прямой атаки с земли, Альфредо рассмотрел возможность уничтожить Чинампас с воздуха. Вместе с полковником ВВС, который тоже входил в Совет тринадцати, Гуахардо проработал подробный план такого штурма. Учитывая все возможные сочетания летательных аппаратов и артиллерии, имевшихся на вооружении мексиканской армии, оба офицера пришли к выводу: в принципе, такая атака возможна, но успех не гарантирован.

Но, главное, все рассмотренные варианты не обеспечивали выполнение главного условия, а именно: захват или физическое уничтожение Аламана и его главных пособников. Настал день, когда э порыве гнева и отчаяния Гуахардо швырнул карты, черновые планы и рабочие документы в сейф, поменял комбинацию цифр, запер его, мгновенно выбросил шифр из головы и ушел. Материалы дожидались своего часа несколько месяцев.

И только во время конференции в Форт-Беннинге, штат Джорджия, где Гуахардо присутствовал в качестве гостя, у него стало складываться приемлемое решение чинампасской проблемы. На одном из заседаний, посвященных специальным операциям и рейдам, было сделано краткое сообщение о нападении американцев на Сон Тай. Этот рейд провели 21 ноября 1970 года с целью освобождения шестидесяти пяти американских военнопленных, которых там держали. Несмотря на то, что операция прошла без сучка без задоринки, она закончилась неудачей, поскольку за несколько дней до налета военнопленных перевели в другое место. Слушая лекцию и разглядывая цветные схемы, Гуахардо невольно сравнивал многие проблемы, стоявшие перед разработчиками операции в Сон Тае, с теми, которые ему предстояло решить в Чинампасе. Еще до окончания лекции он понял, что ключ к решению найден. И хотя подробности плана еще предстояло обговорить, с этой минуты полковник знал: Чинампас и все те, кто работает за его стенами, — у него в руках. Теперь ему нужно было одно: чтобы кто-нибудь открыл запертый им же сейф.

Взять решение одной стратегической задачи и без изменений использовать его в другой ситуации, означало бы пойти на заведомую неудачу. Поэтому Альфредо тщательнейшим образом обдумывал собственный план, учитывая в нем тактику и методы боя в Сон Тае. Участники налета на Сон Тай использовали вертолеты СН-23 со скорострельными мини-пушками для подавления огнем караульных вышек. Вертолет занимал позицию между двумя вышками, повисал на одном уровне с ними и от- крьцвал огонь. Деревянные караульные вышки, обстрелянные со скоростью шесть тысяч патронов калибра 7.62 миллиметра в минуту, буквально срезались ро своих опор. Это позволило первой группе десантников без помех высадиться внутри укрепления.

У Гуахардо не было ни столь вместительных вертолетов, как СН-23, ни мини-пушек, зато у него была возможность импровизировать. Он мог использовать четыре вертолета "Белл-206". Каждый, имея на борту экипаж из двух человек, сможет поднять еще пять пассажиров. Поскольку вертолетов у мексиканской армии мало, нападению подвергнутся только центральные и западные башни. Эти четыре вертолета со своими пассажирами — кодовое название "группа С", поскольку им предстоит проходить подготовку в Сакатекасе и стартовать оттуда же — первыми обрушат удар на Чинампас. Зайдя с запада и летя на минимальной высоте,"вертолеты используют для маскировки холмы к западу от крепости. Когда они вылетят из-за прикрытий, у каждого из них будет всего несколько секунд, чтобы достичь башни, которую предстоит поразить, и все это — на большой скорости.

Сложность задачи, стоящей перед каждым пилотом группы С, заключалась в том, чтобы как можно скорее преодолеть последние сотни метров открытой местности, перелететь через наружную стену и почти мгновенно зависнуть в нескольких метрах от башни. Размер лопасти винта равен 11,3 метра, следовательно, минимальное расстояние, на которое пилот вертолета "Белл-206" мог подойти к башне или любому другому объекту, составляло шесть-восемь метров. Что ж, это тоже довольно близко.

Как только вертолет зависнет, члены группы должны открыть огонь по караульной башне. Гуахардо знал, что стрельба не будет точной, в частности, потому что тренировок перед операцией не будет, дабы сохранить план в тайне. Но точность попадания не была решающим фактором. Альфредо строил расчет на неожиданности, внезапности атаки с воздуха, что, вместе с сокрушительным огнем с борта вертолета, предоставит солдатам достаточно времени, чтобы десантироваться к подножию башни.

Вертолеты "Белл-206" доставят четыре группы саперов с разными видами взрывчатки. Каждая такая группа, состоящая из офицера, сержанта и трех солдат, лично подбиралась полковником инженерных войск, который входил в Совет тринадцати. Пока вертолеты будут висеть рядом с башнями, а экипажи — расстреливать тех, кто в них окажется, саперы десантируются, используя скоростной метод спуска, который впервые применила выполнявшая особые задания вертолетная группа американской армии. Надев кожаные перчатки, саперы соскользнут на землю по нейлоновым канатам. Поскольку расстояние до земли не превысит шести метров, то возможность серьезной травмы минимальна, даже если кто-то ненароком сорвется. Оказавшись у подножия башни, они должны, используя взрывчатку, проложить себе дорогу внутрь ее и как можно скорее захватить объект, прибегнув к помощи оружия и той же взрывчатки.

В отличяе от пилотов, саперы группы С получили возможность потренироваться, чтобы освоить спуск с вертолета и методы, используемые для захвата башен. Исходя из соображений секретности, каждая команда, вместе с экипажем своего вертолета, проходила подготовку отдельно — в разных штатах страны. Всем участникам, даже командирам, сообщили, что им предстоит подавлять беспорядки в тюрьмах. А чтобы легенда показалась более убедительной, учебные башни и огороженные территории, на которых саперы практиковались, были созданы по образцу и подобию настоящих тюрем тех штатов, где проходила подготовка. И даже при наличии легенды все тренировки держались в строжайшем секрете. Только 29 июня, за день до настоящего рейда, всем членам группы С предстояло собраться вместе на заброшенном летном поле неподалеку от Сакатекаса. Там Гуахардо отдаст им приказ и откроет истинную цель операции.

Поскольку предугадать, какие именно вертолеты и экипажи окажутся в его распоряжении в этот день, было невозможно, Гуахардо решил не привлекать их к тренировкам. Чтобы обеспечить секретность операции, он, в ходе подготовки, использовал разные экипажи. Полковник ВВС, член Совета, предложил Гуахардо включить пилотов в процесс подготовки саперов, но получил резкий отказ.

— Это наземная операция, — отрезал Альфредо. — Вертолеты понадобятся только для того, чтобы доставить людей на место. Следовательно, пилотам не нужно знать ничего, кроме курса, скорости и пункта назначения.

Кое-что осталось недосказанным: полковник недолюбливал авиаторов, считал, что они слишком мало работают и много получают. Итак, пилоты, как и многие другие участники операции, узнают обо всем в самую последнюю минуту.

После того, как две западные и две центральные башни будут захвачены, вход в крепость окажется свободным. Открытые пространства, где были разбиты сады для отдыха обитателей Чинампаса, предоставляли вертолетам прекрасную возможность совершить посадку на территории самой крепости. Две десантные группы, одна из которых должна прибыть с севера, другая — с юга, используют эти пространства как плацдарм для подготовки атаки.

Карта 3: Расположение сил в Чинампасе

Северной группой — она называлась "группа М", поскольку базировалась близ Монтеррея, — командовал майор Антонио Касо, заместитель Гуахардо в этой операции. Группа М, имеющая в своем составе два вертолета "Белл-205" и двадцать четыре пехотинца, высадится на северной половине сада, захватит часть главного здания и обрушит на казармы огонь из автоматов и безоткатных орудий.

С юга, из Федерального округа, к Чинампасу приблизится группа Ф. В ее составе — двадцать четыре человека, которых доставят два вертолета "Белл-205А", прозванные в американской армии "Хыои". Группа Гуахардо на вертолете "Белл-206" — таком же, как у сапёров, — проникнет в Чинампас вслед за группой Ф. После высадки его группа, состоящая из самого полковника, двух радистов и двух стрелков, соединится с группой Ф. Высадившись в южной части сада, эта группа захватит другую половину главного здания и оттуда будет держать на прицеле людей Аламана, которые могут укрыться в конюшне или гараже. Чтобы исключить неразбериху, границей между посадочными площадками и зонами действия групп М и Ф станет садовая дорожка, идущая с запада на восток.

Четвертая десантная группа, группа Н, состоящая из двадцати четырех пехотинцев под началом лейтенанта, прибудет с востока. Вылетев из Нуэво-Долорес — отсюда название "Н", — она не станет проникать в Чинампас. Ее задание — захватить взлетно-посадочную полосу, расположенную к востоку от крепости, и находящиеся рядом здания технических служб, а также захватить или, если это окажется невозможным, повредить все оказавшиеся на летном поле летательные аппараты. Выполнив эту задачу, группа Н должна занять позиции по обе стороны пешеходного моста, чтобы никому не удалось выбраться из Чинампа- са. Хотя у Гуахардо и были сомнения, стоит ли доверять командование одной из десантных групп младшему офицеру, он отбросил их: лейтенанта, выпускника Мексиканской военной академии в Чапультапеке, рекомендовал сам полковник Молина.

Если все пойдет по плану, и каждая группа справится с заданием, все обитатели Чинампаса и солдаты его гарнизона, пережившие первый штурм, будут деморализованы. Возможно, они останутся без руководства, и минут через десять, а то и меньше, их удастся загнать в здания, примыкающие к восточной стене. После краткой передышки, необходимой для перегруппировки сил и оценки ситуации, Альфредо намеревался начать неторопливую и методичную операцию по очистке территории, чтобы подавить любое сопротивление. Под прикрытием сдерживающего огня, который обеспечат группа М из главного здания и группа С, засевшая в башнях № 2 и 5, полковник поведет группу Ф, усиленную саперами из команд 1 и 6, на штурм гаража.

Проделав изнутри отверстие в восточной стене башни № 5, саперы из отряда Гуахардо, под прикрытием огня из всего оружия, которое окажется под рукой, пересекут пространство между башней и гаражом, взорвут его стену и paсчиcтят путь для полковника и группы Ф. Оказавшись в гараже, группа Ф снова соединится с саперами и, переходя из помещения в помещение, приступит к очистке гаража, башни № 4 и конюшни. Если засевший в казармах гарнизон будет продолжать сопротивление, то группа Ф, вместе с саперами, покончив с конюшней, перейдет оттуда в казармы и башню № 7 тем же способом, что использовался для проникновения из башни № 5 в гараж.

Однако мало кто, в том числе и сам Альфредо, полагал, что до этого дойдет. Не имея возможности спастись бегством, обитатели крепости вынуждены будут выбирать между пленом и гибелью. Все эти люди были либо наемниками, либо преступниками, и их интересовали исключительно деньги, поэтому Гуахардо считал, что, как только они поймут всю безвыходность положения, желание сражаться иссякнет, и сопротивление прекратится. Однако полковник очень хотел, чтобы это произошло как можно позже. С самого начала он поставил себе целыо полное уничтожение Чинампаса и всех, кто живет и работает в его стенах. И, начав действовать, Гуахардо не собирался останавливаться.

Он наблюдал, как люди из группы Ф заканчивают последние приготовления, и его не покидали дурные предчувствия и опасения. Не имело смысла нервно рыться в лежащих перед ним картах и схемах. Он и так наизусть знал каждое слово, каждый значок на карте. После двух дней лихорадочной деятельности, которая началась за день до переворота и бросала его из одного конца Мексики в другой, не говоря уже о месяцах, ушедших на разработку и подготовку плана, полковник оказался в непривычном положении — ему нечего было делать, оставалось только дожидаться вылета. Альфредо было совершенно необходимо выспаться. Но он знал, что все равно не уснет, хотя за последние двое суток спал не больше четырех часов — во время перелетов С места на место.

Гуахардо встал, потянулся и стал расхаживать по ангару. Сначала он ходил вокруг маленького стола, за которым сидел, но скоро ему это надоело. Он подошел к двери ангара и выглянул наружу, при этом дважды посмотрел на часы. Постояв так несколько минут, полковник вернулся к столу и снова принялся рассеянно ходить кругами.

Карта 4: Маршруты групп, штурмующих Чинампас

В голове у него роились мысли, опасения и страхи. И это было вполне естественно. Ведь, как писал когда-то Клаузевиц, перед боем командир всегда начинает сомневаться в своем плане. Наконец штурм Чинампаса перестал быть лишь теоретической задачей. Сейчас люди, оружие и вертолеты проходят последнюю проверку перед боем. Сто двадцать четыре человека — солдаты и летчики, участвующие в операции, все они — живые люди со своими недостатками и слабостями. И каждый из них, будь то офицер, сержант или рядовой, знает, чего от него ждут. Оставался один вопрос: сумеют ли они это выполнить?

Создалась странная ситуация, когда секретность работала против них. Так, четыре группы, принимающие участие в операции, ни разу не тренировались вместе. Более того, еще несколько часов назад командиры не только не знали об истинной цели операции, они даже не подозревали о существовании других групп, которым тоже предстояло участвовать в штурме. Все участники находились в полной уверенности, что их готовят к совершенно другому заданию. Все они, в том числе и пилоты, сойдутся вместе только за стенами Чинампаса.

Мало кто из командиров рискнул бы ставить себя в такое опасное положение. Когда Гуахардо впервые представил свой план Совету тринадцати, настойчиво пытаясь убедить Молину и остальных в том, что это — единственно приемлемое решение, он ощущал себя персонажем истории, которую не раз слышал от деда, — тот пытался продать слепого мула, едва ковылявшего на трех ногах. И все же, благодаря упорству и настойчивости Альфредо, члены Совета, в конце концов, позволили ему действовать на свой страх и риск.

Снова взглянув на часы, Гуахардо увидел, что прошло всего три минуты — еще не было четырех часов. До вылета оставалось больше получаса. Группа Ф, с которой ему предстояло лететь, расположенная от цели дальше других, поднимется в воздух первой. Им нужно взлететь в 4.24, чтобы, покрыв 483 километра, прибыть в Чинампас в 7.00 — час "Ч". Группа С, пожалуй, самая важная из всех, находясь в 362 километрах, должна вылететь в 5.15. Вслед за ней, в 5.36 из Монтеррея, стартует группа М. Группа Н, расположенная к Чинампасу ближе всех, на расстоянии всего в 121 километр, вылетит из Нуэво-Долорес не раньше 6.21, за тридцать девять минут до прибытия саперов.

Больше всего Гуахардо угнетала мысль о том, что командир операции не может узнать, готовы ли другие группы и стартуют ли они вовремя. Ни одна из групп не воспользуется рацией, пока группа С не откроет огонь по караульным башням. Командиры других подразделений в случае необходимости не смогут даже связаться с полковником по телефону: никто из них, за исключением майора Касо, не знает, где базируются и откуда стартуют другие группы.

Следом за этой мыслью пришла еще одна, заставившая Альфредо невольно перебрать в уме скорбный перечень тех непредвиденных ситуаций, которые создадутся по его вине, если хотя бы одна из групп не доберется до места назначения. Его раздумья прервал гул приближающихся вертолетов. Услышав шум моторов, командир взвода обратился к старшему сержанту и приказал готовить людей к посадке. Сержант отдал серию коротких, отрывистых команд, и все вокруг пришло в движение.

Ожидание закончилось — и для самого Гуахардо, и для тех, кому предстояло сделать его план явью.

30 июня, 06.15 Форт-Худ, Техас

Нетрудно было догадаться, что сегодня — пятница: вся 16-я бронетанковая дивизия, батальонами и отдельными ротами, совершала утреннюю пробежку. Растянувшись на две мили — от Седар-Крик-Роуд на западе до Худ-авеню на востоке, — колонны солдат бежали но Мэйптенанс-Роуд. Теми задавали бегущие впереди командиры и знаменосцы с полковыми знаменами и вымпелами. На флангах сержанты отсчитывали ритм и бдительно следили, чтобы уставшие солдаты, замедляя шаг, не вносили смятение и беспорядок в стройные ряды. Позади каждой части, подгоняя отстающих, тоже бежал сержант. Окрики и угрозы смешивались со счетом сержантов, командами офицеров и тяжелым дыханием, стонами и жалобами солдат. Весь этот нестройный хор эхом отдавался в стенах зданий, тянущихся вдоль двухмильного отрезка дороги; эхо взлетало над холмистой равниной и уносилось вдаль, напоминая каждому, кто его слышал, что здесь находится военная база.

Капитан Гарольд Керро медлил, не спеша войти в бесконечную реку бегущих солдат. Его всегда привлекали картины военных учений — будь то тренировки на полигоне или просто занятия по физической подготовке. Керро нравилось ощущать себя военным, нравилось бывать среди солдат и заниматься вместе с ними тем, что его жена обычно называла "муштрой". И то, что он сейчас стоял здесь, наблюдая, как мимо пробегали одно подразделение за другим, не было простой случайностью. Керро давно понял простую истину: можно многое узнать о части, наблюдая за ней во время занятий физической подготовкой. Два только что миновавших его подразделения дали ему наглядное представление о том, что ждет его в 16-й бронетанковой дивизии.

Первой мимо Керро бежала артиллерийская часть, обогнавшая более медлительное подразделение. Артиллеристы, одетые в спортивные шорты армейского образца и красные футболки, украшенные желтыми скрещенными пушками — эмблемой их рода войск, — двигались как хорошо отлаженный механизм. Все, как один, бежали в ногу, и топот сотен пар кроссовок сливался в мерный шум. Колонну возглавлял командир батальона, сразу за ним бежали знаменосцы. Дальше сомкнутым строем, по четыре человека в шеренге, следовали роты, каждая — во главе с молодым командиром.

Часть, которую обогнали артиллеристц, являла собой полную противоположность: никакого намека на сплоченность, ни знамен, ни вымпелов, указывающих на род войск или номер подразделения. Форма была всех мыслимых цветов и фасонов — от коричневых футболок армейского образца до модных ярко-оранжевых маек. Насколько мог заметить Керро, бежали они недружно, и сержанты не делали никаких попыток добиться порядка. Позади никто не подгонял отстающих, которые лениво плелись поодаль. По одному и по двое солдаты, незаметно для командира, покидали колонну, а он продолжал бежать, не ведая о царящем позади разброде. Словом, эта группа выглядела не как боевое подразделение, а как сборище случайных людей, двигающихся в одном направлении.

Неодобрительно покачав головой, Керро собрался было уйти, но тут его внимание привлек приближающийся батальон пехоты. Судя по темпу бега и решительному виду командира, у пехотинцев была одна цель — обогнать только что миновавший Керро артиллерийский батальон. Солдаты этой части, как и артиллеристы, были одеты в одинаковые футболки и шорты; на футболках красовались эмблема части и девиз. Будучи любителем истории, капитан сразу узнал полковую эмблему 13-го пехотного полка, но по девизу - "Сорок выстрелов, сэр" — номер батальона определить не смог.

Решив, что не стоит выходить на дорогу перед носом у пехотинцев, Гарольд стал ждать, когда они пробегут. Стремительно, ряд за рядом, солдаты проносились мимо. Стоило командиру ускорить темп, как все слегка пригнулись и по команде сержанта стали дружно хлопать в ладоши каждый раз, когда левая нога касалась земли. Мчась, словно локомотив, батальон пехоты преодолел разрыв, отделявший его от артиллеристов.

На миг Керро почувствовал, как защемило сердце при мысли о том, что ему уже не придется служить в такой части. Назначе- ниє в штаб бригады обрекало его на прозябание в роте, которая на таких пробежках наверняка будет выглядеть, как то подразделение, что обогнали артиллеристы. Сегодня капитан не бежал в строю только потому, что недавно прибыл и еще не закончил с оформлением. Нынешним утром это спасло его от утренней пробежки, но через неделю уже не спасет ничто.

В душе проклиная свою судьбу, Керро снова поднял взгляд и увидел, что мимо пробежала женщина, одетая в такие же футболку и шорты, как и остальные пехотинцы. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать второго лейтенанта, встреченного вчера утром. Длинные каштановые волосы девушки, скрепленные заколкой, раскачивались на бегу из стороны в сторону. Эта встреча заставила Гарольда по-новому взглянуть на свою участь. Хотя он и знал, что в штабе бригады будет чувствовать себя как рыба, вытащенная из воды, все же его положение не сравнить с тем, что ожидает женщину-лейтенанта.

Когда пехотный батальон пробежал мимо, капитан шагнул на мостовую, влился в поток бегущих солдат, добавив звук своих шагов к поступи движущейся дивизии.

Второй лейтенант Нэнси Козак легко справлялась с темпом бега, даже когда командир батальона взвинтил его до предела, чтобы обогнать артиллеристов. В Уэст-Пойнте она заработала три грамоты но легкой атлетике, а в Форт-Бенпииге, на курсах подготовки пехотных офицеров, получила высший балл за стандартный тест, предназначенный для проверки физических качеств офицеров-мужчин. Так что физически она подготовлена отлично. А вот морально — здесь у нее полной уверенности не было. Снова и снова прокручивая в уме, что ей предстоит делать и как себя держать, Нэнси в душе сознавала: как ни старайся, все равно не узнаешь, что ждет тебя в части, особенно при встрече с людьми, которыми предстоит командовать.

Все - от командира роты до последнего рядового — обошлись с ней учтиво и почтительно, как того и требовали ее звание и положение. Разговор со взводным сержантом оказался коротким, деловым, со множеством "да, мэм" и "нет, мэм". Однако из этого разговора она так и не смогла понять, как сержант первого класса Леон Ривера настроен по отношению к ней. Его манера держаться и разговаривать оказалась корректной и деловой. Ни в тоне сержанта, ни в выражении его лица, ни даже во взгляде не было ничего такого, что выдавало бы истинные чувства. Лейтенант Козак заметила только одно: Ривера, как и все в роте, глядел на нее во все глаза, и обращение "мэм" давалось ему с трудом. Не раз сержант, привыкший жить в мире, населенном исключительно мужчинами, сбивался и отвечал ей "сэр".

Но больше всего раздражали лейтенанта взгляды. Как она ни старалась, ей не удалось слиться с мужским окружением. Нэнси Козак была женщиной. И хотя она не назвала бы это проклятием, все же принадлежность к женскому полу обещала усложнить ей жизнь в борьбе за то, чтобы стать настоящим боевым командиром. Эта мысль и тысячи других роились у нее в голове, когда она бежала вместе со своим взводом, и ее каштановые волосы плавно покачивались из стороны в сторону.

Глава 6

Быстрота — залог успеха в подходе, а еще больше — в бою.

Фридрих Великий

30 июня, Об. 15 Нурво-Долорес, Мексика

Стоя на взлетно-посадочной полосе, пилот Рафаэль Бласио наблюдал, как молодой пехотный лейтенант руководит посадкой своих людей в вертолет "Белл-212". При этом он то нервно затягивался сигаретой, зажатой в левой руке, то отхлебывал глоток холодною кофе из бумажного стаканчика, который держал в правой. Остальные члены сю экипажа — второй пилот и старший механик — суетились у вертолета, спеша за пять минут хоть как-то проверить машину перед полетом и одновременно помогая пехотинцам пристегнуться. Бласио и так пребывал в состоянии крайнею раздражения, и кофеин вряд был ли ему полезен. И, тем не менее, только кофеин мог помочь держаться на ногах.

Накануне, в четыре часа утра, командир разбудил em и передал приказ немедленно явиться дня выполнения задания. На аэродроме в Тампико ему и ею экипажу сообщили, что после покушения на президента республики власть захватили военные, и в стране введено чрезвычайное положение. Для Бласио и его экипажа это означало, что им предстоит весь день перебрасывать верные новому режиму войска взад и вперед вдоль западного побережья Мексики. В восемь часов вечера, после возвращения в Тампико, они получили подробные сведения о перевороте. Но Рафаэль слишком устал, чтобы проявить хоть какой-то интерес к этому событию. Он мечтал поесть и лечь в постель. Но явившись на командный пункт к диспетчеру, Бласио получил запечатанный конверт с грифом "Секретно". В конверте оказался листок бумаги с приказом, который предписывал ему вылететь на аэродром Нуэво-Долорес, причем прибыть туда Бласио должен не позднее десяти часов вечера. Приказ подписал некий полковник Альфредо Гуахардо, который именовал себя министром обороны. Пилот вернул приказ руководителю полетов и потребовал подтверждения.

В предчувствии долгого ожидания пилот решил отправиться на поиски еды, но его намерения пресек комендант аэродрома. Выскочив из своего кабинета в сопровождении руководителя полетов, он буквально набросился на Бласио, размахивая приказом у самого его носа.

—    Кем вы себя, черт побери, возомнили, лейтенант? — рявкнул комендант. — У вас что, не все дома? Или вы, просто-напросто, — предатель?

Внезапность и сила натиска застали Бласио врасплох. Он молча смотрел на коменданта, стараясь сформулировать объяснение. Но не успел он и рта раскрыть, как тот заорал еще громче:

—      Почему вы пытаетесь увильнуть от выполнения задания? Вы не видите, что приказ подписан самим полковником Гуахардо?

Как боксер, пропустивший серию сокрушительных ударов, Рафаэль дрогнул и отступил. Потом, овладев собой, вытянулся по стойке смирно:

—      Сэр, я вовсе не хотел уклониться от задания. Я только хотел объяснить, сэр!

Его уловка сработала: комендант смягчился, и это дало лейтенанту еще несколько секунд, чтобы обдумать ответ. Постаравшись как можно убедительнее обрисовать ситуацию, лейтенант дал отчет о деятельности экипажа за истекший день и в заключение подчеркнул, что экипажу необходимы еда и отдых, а вертолету срочно требуется полный технический осмотр. Несколько минут комендант аэродрома молча слушал, а затем поднял руку, приказывая Бласио остановиться.

—       Сегодня у всех был очень тяжелый день. И завтрашний наверняка будет не легче. Поживем — увидим. А вам, лейтенант, я могу сказать одно: для вас день еще не закончился. Немедленно заправляйтесь и как можно скорее вылетайте в Нуэво-Доло- рес. Есть еще вопросы?

По тону коменданта Бласио понял, что его объяснения не возымели действия, и что разумнее всего — поскорее и без дальнейших возражений убраться восвояси.

Злой и усталый, Бласио козырнул, повернулся и вышел.

Когда Рафаэль прилетел в Нуэво-Долорес, Там его уже ожидал молодой пехотный лейтенант. Пока команда обслуживания готовилась отбуксировать вертолет в ангар, лейтенант проводил Бласио туда же. В здании, одновременно служившем казармой для взвода лейтенанта, Рафаэль познакомился с майором Касо, пилотом второго вертолета "Белл-212" и старшим сержантом пехотного взвода. Касо, отрекомендовавшийся заместителем полковнику Гуахардо, прибыл сюда, чтобы проинструктировать пилотов и пехотинцев о предстоящем налете на объект под названием Чинампас.

При обычных обстоятельствах Бласио слушал бы внимательно. Но, как заявил начальник аэродрома Тампико, сейчас — необычное время. Лейтенант был так измотан — сказывалось и нервное напряжение от безостановочных перелетов, и то, что за целый день ему так и не удалось перекусить, — что во время инструктажа только голодное урчание в желудке не давало ему уснуть. К тому же, содержание инструктажа его не особенно заботило. Он сразу сделал вывод: за исключением того, что им предстояло приземление на ограниченном пространстве и, возможно, небольшая перестрелка, это - всего лишь очередная переброска войск. От него потребуется одно: вылететь в 6.21, взять курс на запад, по направлению к Сьюдад-Виктории, и лететь со скоростью 115 узлов в течение тридцати девяти минут, после чего совершить посадку в саду, примыкающем к убежищу какого-то главаря наркомафии, высадить солдат и лететь дальше, в пункт сбора, который расположен в трех километрах к юго- западу, где он, вместе с другими пилотами, должен ждать дальнейших указаний. На остальное содержание инструктажа он почти не обратил внимания. И хотя фамилия Аламан показалась ему смутно знакомой, еда и сон в этот момент значили для пего куда больше.

Когда инструктаж закончился, майор Касо вылетел в Монтеррей, а Рафаэль вернулся к своему вертолету, который уже стоял в ангаре под охраной двух пехотинцев. И второй пилот, и механик спали внутри, прямо на полу. На секунду лейтенант задумался — стоит ли будить их, чтобы сообщить о предстоящем полете, и решил, что не стоит. Было уже поздно, далеко за полночь, и ужина не предвиделось. У них будет уйма времени утром, когда в шесть часов утра их разбудят пехотинцы. Он вытащил из сумки одеяло, бросил на пол и улегся. Несмотря на то, что под ним был бетонный пол, Рафаэль мгновенно провалился в сон. И только настойчивая рука пехотного лейтенанта вывела его из забытья в 6.10 — за одиннадцать минут до назначенного вылета.

30 июня, 06.15 Чинампас, Мексика

Дивное утро не принесло сеньору Аламану никакой радости. Он спускался по массивной лестнице медленно, будто на плечах его лежала тяжкая ноша. Пройдя несколько ступенек, он останавливался и оглядывался по сторонам. При этом он не обращал внимания на телохранителя, который сидел рядом с дверью, у подножия лестницы, а телохранитель не обращал внимания на него. Наемника — здоровенного белокурого американца — мало заботили передвижения босса или его приближенных. Пусть себе ходят — это их дело. Как и у любого наемника, у него не было ни политических убеждений, ни мнимой верности принципам или государствам. Он оставался верен только контракту, который вменял ему в обязанность охранять Аламана и его домочадцев. До тех пор, пока Аламан выполняет свою часть контракта, то есть своевременно платит деньги, американский наемник будет выполнять свою. И то, что босс не'обращает на него внимания, вполне устраивало американца.

Американский наемник мог лишь подозревать, что мрачное настроение Аламана и усилившиеся требования к охране вызваны военным переворотом, грозящим положить конец его бизнесу; что больше всего хозяина тревожили безопасность и неприкосновенность Чинампаса. У него разрывалось сердце при одной мысли о том, что он может потерять этот рай, который создал сам, на пустом месте. Для Аламана Чинампас стал олицетворением собственного "я".

Уроженец Веракруса, Эктор еще подростком вместе с семьей перебрался в Мехико. Родителей его, как и других безработных мексиканцев, привели в столицу поиски лучшей жизни. После нескольких месяцев, проведенных на улицах в бесплодных поисках работы, отец Аламана подался на север, в Соединенные Штаты. Мать его, не в силах ждать возвращения мужа, устроилась работать прачкой. Эктор Аламан, предоставленный самому себе, начал сам строить свою жизнь.

В юности Эктор ни ростом, ни телосложением не выделялся среди других мальчишек. Хоть ему и нравилось бывать в обществе сверстников, то, чем они увлекались, его мало интересовало. А занимали их, главным образом, драки и собственное соответствие идеальному образу стопроцентного мужчины, каким, в их понятии, должен быть настоящий мексиканец. Его же воображение пленяло все красивое, будь то произведения искусства, наряды или цветы, — в первую очередь, цветы. Повзрослев, Аламан стал выбираться из своего трущобного пригорода и слоняться по городу в поисках красивых вещей, чтобы поглазеть на них, а то и подержать в руках. Он часами бродил по картинным галереям, наблюдал, как художники пишут картины на бульварах, или выполнял мелкие поручения на цветочном рынке — только бы поближе прикоснуться к красоте, которая так притягивала его.

Однако такие наклонности сделали мальчика мишенью для насмешек и оскорблений сверстников — ив школе, и в пригороде, где он жил. По возможности, он старался избегать ситуаций, которые приводили к дракам или другим неприятностям. А когда это не удавалось, договаривался, чтобы за него дрался кто- то другой. Поскольку он был беден, и не мог заплатить своему защитнику, Аламан оказывал ему разные услуги. Контакты, которые он завязал, слоняясь по городу, скоро помогли ему понять: у пего не только есть талант оказывать друзьям разнообразные услуги, но, к тому же, это занятие — весьма многообещающее и сулящее немалую выгоду. Он еще не осознавал, что, начав с борьбы за выживание, перешел к созданию прибыльного дела.

С годами его бизнес разросся. Обнаружив, что люди готовы платить практически ни за что, Эктор, знающий Мехико вдоль и поперек и, к тому же, пс обремененный моральным или сыновним долгом, понял, что перед ним открываются бескрайние горизонты. Хотя в столице хватало людей, способных достать проститутку, наркотики или удовлетворить любые извращенные вкусы, Аламан выделялся среди них и личным обаянием, и умом. Поэтому и местные жители, и иностранные гости предпочитали иметь дело с ним. Юноша стал оттачивать светские манеры, умение одеваться, старался повысить свой культурный уровень. Он сумел не только обогнать конкурентов, по и извлек много цепного и приятного дня себя лично. Никто не мог бы сказать, что сеньор Аламан не заботится о собственных нуждах или испытывает недостаток в людях, желающих о нем заботиться. Одним из самых волнующих для пего моментов было появиться на людях с юной красавицей, непременно высокой и стройной.

Постепенно проникнув в общество, Эктор получил доступ к людям, обладающим большой властью и богатством — ведь их пороки тоже нужно было удовлетворять. Богатая клиентура означала более высокие доходы. Более высокие доходы обеспечивали вход в высшие социальные сферы, а это, в свою очередь, предполагало встречи с новыми, еще более влиятельными людьми. Эти люди снабжали Аламана новой, еще более ценной информацией, клиентурой и связями. Темпы его взлета можно было сравнить только со страстью Эктора к обладанию красивыми вещами.

Переворот 29 июня стал для Хозяина страшным потрясением. Внезапно над его миром, который он лелеял заботливо и любовно, как садовник, ухаживающий за редким цветком, нависла угроза. Впервые за много лет Эктор не мог понять, откуда исходит опасность, и чувствовал себя беззащитным. Многие правительственные чиновники, обеспечивавшие его заказами, информацией и защитой, если верить слухам, были уже мертвы. Но еще более зловещим казалось то, что никто не предупредил его о готовящемся перевороте. Это поставило Аламана в тупик, нанесло ощутимый удар по самолюбию и заставило усомниться в собственной неуязвимости.

У подножия лестницы Аламан остановился, глядя сквозь застекленную дверь На внутренний двор-патио, где его сотрудники и несколько партнеров по бизнесу собрались к завтраку, ожидая прихода Хозяина. Даже издали он видел, что все они, как и он сам, полны смятения и тревоги. Их мрачные лица и удрученные взгляды никак не способствовали улучшению настроения босса.

Обратившись к белокурому" наемнику-американцу, Аламан спросил, не произошло ли за ночь перемещения военных или полицейских отрядов на позиции, откуда они могли бы угрожать Чинампасу. Американец, которого здесь знали под именем Рэн- дел Чайлдресс, встал:

— Сеньор Делапос лично слетал в Сыодад-Викторию и Сан- Антонио и переговорил там с нашими людьми. Судя по их докладам, ни там, ни в других районах штата не произошло ничего необычного, сеньор Аламан.

Делапос, начальник охраны Аламана, в совершенстве знал свое дело, на него можно было положиться. Поблагодарив Чайпдрес- са, Эктор на миг задержал взгляд на американце. Его гладкое лицо с нежными, тонкими чертами, почти без всяких следов растительности, плохо вязалось с мощным торсом профессионального телохранителя. "Какой стыд, — подумал Аламан, — какой стыд...".

Выбросив непрошенные мысли из головы, он снова повернулся к застекленной двери, ведущей в патио, где друзья и коллеги, а теперь — беженцы, скрывающиеся от переворота, ждали его появления. Он все еще колебался.

"Может быть, — размышлял Аламан, — военные решили выждать, прежде чем нанести удар по Чинампасу? В конце концов, им нужно сначала покончить со старым правительством и сформировать новое. Или, может быть, они ждут, пока он явится сам и предложит им сделку? Ведь его контакты тянутся за границу, и он может многое предложить новому правительству, которому, чтобы утвердить свою власть и добиться международного признания, понадобятся и время, и деньги. У него есть друзья в конгрессе США, которые могли бы оказать большую помощь. А если его информация верна, то один из Совета тринадцати разделяет пристрастие Хозяина к "женщинам мужского пола".

Вздохнув, эль Дуэньо выбросил дурные мысли из головы, позволив себе насладиться красотой раннего утра. То, что он все еще в Чигіампасе, и на горизонте нет ничего угрожающего, вселяло надежду. Аламан был уверен: если ему дадут время, он сможет договориться с военными правителями Мексики. В конце концов, они — только люди, а у людей всегда есть слабости, пороки и амбиции. Никто не понимал этого лучше, чем сеньор Аламан.

30 июня, 06.45 25 миль к югу от Чинампаса, Мексика

Бешеное вращение лопастей вертолета "Белл-206", леггящего на предельно малой высоте и сладковатый запах нагревшейся гидравлической жидкости действовали на полковника Гуахардо опьяняюще. Покосившись на сидящего слева радиста, полковник увидел, что молоденький солдат, судя по страдальческому выражению лица, не разделяет наслаждения, которое Альфредо испытывал от полета со скоростью более ста узлов на высоте менее пятнадцати метров. Впереди два вертолета "Хьюи" с пехотинцами ірушш Ф на боргу неслись, как и машина Гуахардо, над самой землей, держа курс на Чинампас.

Но летели они так низко не только для того, чтобы доставить удовольствие полковнику. Альфредо не был уверен, что диспетчеры службы УВД, как и операторы радаров в Сьюдад-Викто- рии, не состоят на службе у Аламана, и поэтому распорядился, чтобы все вертолеты, принимающие участие в рейде на Чинампас, совершали последний бросок к цели на предельной скорости и минимальной высоте, используя все неровности рельефа, чтобы их не смог засечь ни один радар.

Теперь, когда всего пятнадцать минут отделяло его от цели, он чувствовал, как сердце бешено бьется, подавая в организм адреналин. Как спринтер, застывший на стартовых колодках, пголковник ощущал, что все его мышцы напряглись, готовые к внезапному и мощному броску. Мысленным взором Альфредо видел все одиннадцать вертолетов, несущиеся над самой землей со скоростью сто узлов. "Ничто, — прошептал полковник, — теперь уже ничто не сможет спасти Чинампас. Он — мой!".

30 июня, 06.45 25 миль к западу от Чинампаса, Мексика

Занятый управлением, Бласио не замечал аварийного сигнала, пока второй пилот не обратил его внимание на оранжевый индикатор. Повернувшись налево, где находились ряды аварийных сигнализаторов, Рафаэль сосредоточился на мигающем оранжевом табло, стараясь между вспышками разобрать написанные на нем мелкие буквы. Через несколько секунд он пришел к выводу, что вышел из строя фильтр главного редуктора.

Повинуясь инстинкту, пилот правой рукой потянул ручку управления на себя, одновременно левой отпустил рычаг "шаг-газ", а ногой нажал на правую педаль, спеша сбросить скорость, и стал подыскивать место для посадки. Заметив, что тон двигателя изменился, командир пехотного взвода наклонился к механику и спросил, далеко ли до цели. Тот, уловив содержание разговора между Бласио и вторым пилотом, ответил лейтенанту, что возникла техническая неисправность, и они собираются сесть.

Без малейших колебаний лейтенант протиснулся мимо механика. Крича так, что Рафаэль услышал его даже сквозь летный шлем, он потребовал, чтобы пилот, не останавливаясь, вел машину дальше. Передав управление второму пилоту, Бласио повернулся в кресле лицом к лейтенанту:

—    Придется сесть. В редукторе скопились металлические частицы, слегающие с зубчатых колес, их содержание достигло опасного уровня. Если мы не остановимся и не прочистим фильтр — маленькую магнитную пробку, которая выбирает эти осколки из трансмиссионной смазки, — они попадут в редуктор несущего винта, и его заклинит. А если это случится, мы рухнем вниз, как камень, и уже не придется никуда спешить.

Но пехотный лейтенант не сдавался:

—     Нет, о посадке не может быть и речи. Мы должны следовать к цели.

Рафаэль пе собирался рисковать жизнью экипажа, не говоря уже о своей собственной, чтобы выполнить задание, которое рассматривал как рядовую операцию по переброске войск. Молодой лейтенант, как и вчерашний капитан, ослеплен сиюминутными страстями. Как и большинство пехотных офицеров, он просто не в состоянии постичь непреложную истину: летательные аппараты и их экипажи нельзя доводить до предела, не поплатившись за это. Бласио же мог оценить истинное положение вещей, и не желал платить цену, которую — он это знал — придется заплатить, если довести машину до крайности. К тому же, он помнил слова майора Касо, который сказал, что их задание, охрана летного поля, — всего лишь вспомогательная операция.

—     Послушайте, лейтенант, мы можем сесть, прочистить магнитный фильтр и через десять минут подняться снова. Если полетим на полной скорости, мы сумеем частично наверстать упущенное, так что у нас будет уйма времени, чтобы обеспечить охрану летного поля.

В ответ на его слова лейтенант приставил дуло автоматической винтовки к виску пилота:

—      Никаких посадок. Летим дальше.

Ярость лишила Бласио здравого смысла. С перекошенным от гнева лицом он заорал что было мочи:

—       Давай, стреляй, идиот паршивый! Все равно мы приземлимся, так или иначе!

Больше не утруждая себя размышлениями, Рафаэль отвернулся от лейтенанта и, сжав ручку управления, рванул ее вправо и от себя, собираясь посадить вертолет. Второй "Белл-212", с остальными пехотинцами группы Н, летевший слева и позади них, не успел среагировать на это и вырвался вперед, прежде чем его пилот успел сообразить, что к чему. Развернувшись и снова заняв положение позади ведущею вертолета, пилот повторил все маневры Бласио и приземлился в пятидесяти метрах от его машины.

30 июня, 06.59 К югу от Чинампаса, Мексика

Оставив Сап-Антопио справа, три вертолета ірупиьі Ф перестроились из цепочки в клип — две машины с десантом летели бок о бок вперед и, Гуахардо — следом. Не в силах сдержать нетерпение, полковник, ухватившись за спинки пилотских кресел, подался вперед, стараясь разглядеть вдали Чинампас. Краем глаза он увидел слева вертолеты "Белл-206" группы С, которые, обогнув с юга іряду холмов, устремились вперед в последнем рывке к башням. Секунду он следил за ними. Они шли по графику и, как и группа Ф, разворачивались, готовясь к атаке. Довольный, полковник * повернул голову вправо — туда, куда все они стремились.

Перед ним, будто но волшебству появившись из-под земли, возник Чинампас. В один миг Альфредо окинул взглядом открывшуюся картину. Все было в порядке. Так, как и должно быть. Наконец, после месяцев обдумывания и подготовки, долгожданный момент настал. Гуахардо напряженно всматривался, стараясь обнаружить какой-нибудь намек на бегство или сопротивление. И не обнаружил. Ни трассирующих пулеметных очередей, ни клубов дыма от запуска зенитных ракет, ни суеты на летном поле. Похоже, им удалось захватить противника врасплох.

Глядя на север, выше Чинампаса, полковник попытался найти группу М. То, что ее не было видно, не беспокоило его. Она наверняка приближается так же стремительно, как и группа Ф, и скоро будет на месте. А если даже она не успеет вовремя, медлить никто не будет. Две группы прибыли в назначенный срок и готовы к штурму. Сейчас не время менять планы и принимать новые решения. Отбоя не будет. Пришло время действовать. Судьба сеньора Аламана скоро решится.

30 июня, 06.59 Чинампас, Мексика

Диас Белла, давно связанный со всеми нелегальными промыслами в Мехико — от проституции до петушиных боев, — распалившись, наседал на Аламана. Как и большинство сидящих за столом людей, которые сколотили состояние с помощью коррупции, ставшей в Мексике стилем жизни, Диас был счастлив, что ему удалось выскользнуть из сетей военного переворота. Складки жирного брюха Беллы колыхались, сотрясая стол, толстяк размахивал руками, чтобы подчеркнуть свое возмущение:

—     Прошу простить меня, мой друг, если я не разделяю вашей уверенности. Только не доверяю я этим полковникам из Мехико. Они — фанатики. И свято верят в то, что говорят. У них есть убеждения, решимость, а теперь — еще власть и поддержка народа, а это, вместе взятое, весьма опасно.

Закончив, Диас уселся и, откинувшись на спинку стула, стал приглаживать волосы, ожидая ответа Хозяина. Как и полдюжины других сидящих за столом людей, он явился в Чинампас в поисках убежища и совета, а также для того, чтобы выработать общий план: как быть с новым режимом, поставившим под угрозу сам факт их существования.

Аламан медлил с ответом. Он отхлебнул кофе, обводя взглядом пышную зелень сада, примыкающего к патио. Они взволнованы, размышлял он про себя. Взволнованы и потрясены. И если ему удастся сейчас сохранить выдержку и предвосхитить действия нового правительства, то он, эль Дуэньо, может стать бесспорным лидером всех видов организованной преступности в Мексике.

Лелея в душе эту мысль, Эктор отставил чашку с кофе и заговорил:

—    Друзья мои, время работает на нас. И я уверен: если мы не потеряем голову и будем держаться вместе, нам удастся достичь какого-то взаимопонимания с этим новоявленным правительством.

Какое-то мгновение ничего не происходило. И вдруг из-за стен с воем выскочили два маленьких вертолета и устремились прямо к ним. Аламан, как и большинство собравшихся, был загипнотизирован разворачивающейся перед ним картиной. Даже когда вторая пара вертолетов зависла рядом с башнями и открыла по ним огонь, — одновременно с обоих бортов вертолетов по канатам спускались цепочки солдат, — Аламан продолжал сидеть, будто прирос к стулу, завороженно наблюдая, как саперные команды захватывают башни. Только іромкий взрыв, долетевший со стороны северной стены, и появление Чайлдресса вывели Эктора из оцепенения.

Схватив хозяина за руку, американец стащил его со стула и втолкнул в дом как раз в гот момент, когда отряд вертолетов с десантом па борту миновал южную степу и опустился прямо перед патио.

Только когда вертолет взмыл вверх, чтобы одолеть южную стену, Гуахардо увидел две машины группы М, подлетающие с севера. Он был и без того возбужден, поэтому появление іруппьі М и представшее перед ним зрелище одновременно ошеломили его и принесли облешение. Похоже, все отлично удалось без единой репетиции. Посмотрев вправо, он проверил, не прибыла ли группа Н, и увидел, как рядом с башней № 2 внезапно взорвался огненный шар.

На миг забыв про группу Н, он перенес все внимание на северную стену, где была расположена башня № 2. Поскольку его вертолет уже сел в саду, а между ним и башней находилось главное здание, полковник не мог разглядеть ее и узнать, что же вызвало столь сильный взрыв. Зато он увидел, как над главным зданием поднимается огненный шар, окутанный черным дымом. Альфредо понял, что один из вертолетов потерпел крушение или сбит. Судя по всему, это был "Белл-206", с саперной командой С-2 на борту.

Оттолкнувшись от пилотских кресел, он, вытащив пистолет, и, одним прыжком выскочив из вертолета бросился к главному зданию. В данный момент он не мог сказать, развиваются ли события так, как он рассчитывал, или нет. Все выглядело каким-то нереальным. Хотя они быстро бежали вперед, продвижение видневшихся впереди солдат группы Ф казалось мучительно медленным. Из главного здания навстречу им вырывались автоматные очереди. А позади вздымались клубы черного дыма — признаки невидимого пожара в башне № 2. Все это, слившись воедино, предстало перед полковником как огромное пятно; потом картина внезапно прояснилась и с фотографической точностью отпечаталась в его сознании. Разворачивающееся перед ним зрелище дополнялось какофонией звуков. Приглушенные взрывы эхом отражались от стен — это саперы пробивались в башни. Кругом — треск одиночных выстрелов и захлебывающийся автоматный огонь нападающих, ответные очереди из дома и свист пролетающих пуль. Сквозь выстрелы и взрывы доносились голоса отдающих приказы офицеров, крики сержантов, подгоняющих солдат в атаку, стоны раненых и умирающих. Весь этот хаос звуков обрушился на Гуахардо, пытавшегося разобраться в царящем в саду столпотворении.

Карта 6: Захват главного здания

В нескольких шагах от патио бежавший перед полковником молоденький солдат внезапно вскинул руки и, но инерции сделав еще несколько шагов, рухнул в траву; автоматическая винтовка выпала из его рук. Не останавливаясь, Гуахардо подхватил винтовку и кинулся наперерез очередям, только что скосившим молодого солдата. Ему даже не пришло в голову, что он подвергает свою жизнь смертельной опасности. По правде говоря, он почти ни о чем не думал, когда бешеным броском устремился к главному зданию. Важно было одно — добраться до дома и как можно скорее выбить из него противника.

Только своевременное появление Чайлдресса помогло Аламану не погибнуть от первого же залпа, унесшего жизни большинства людей, которые сидели за столом. Стремительность, ярость и ошеломляющая сила штурма сделали организованную защиту дома невозможной. Рэндел мгновенно понял это и действовал, исходя из ситуации. Сильным толчком он сбил Хозяина с ног, чтобы но возможности уберечь от пуль, предоставив всем оставшимся в патио возможность самим позаботиться о себе.

От внезапного сокрушительного толчка и тяжести навалившегося сверху Чайлдресса АлаїИан едва не задохнулся. Не понимая, что происходит, он попытался стряхнуть с себя американца и подняться на четвереньки. Вскочив на ноги, Чайлдресс схватил Аламана за шиворот и, вытолкав из патио, потащил через весь дом к выходу. Уже оказавшись у дверей, Эктор попытался протестовать:

— А как же Мария? Нужно взять с собой Марию! Она наверху!

Но Чайлдресс остался глух к его мольбам. Не говоря ни слова, он коленом вытолкнул босса из дверей, одновременно оглядываясь на патио. То, что еще минуту назад представляло организованную Аламаном деловую встречу, теперь являло собой ужасающую картину хаоса. Несколько недавних партнеров безжизненно распростерлись на земле или застыли в неловких позах, навалившись на стол. Один из них, толстый смуглый мексиканец — Чайлдресс узнал в нем Диаса Беллу — выбрался из-под упавшего на него тела и метнулся к дверям. Но десантник, засевший где-то в саду, прикончил его очередью из автомата в спину. Белла судорожно выпрямился, выпятив огромное брюхо, будто ему дали пинок под зад, и рухнул ничком, вдребезги разбив застекленную дверь, которая вела в патио.

Оказавшись во дворе, Аламан стал беспомощно озираться, но американец решительно поволок его к зданиям казарм. Слева от них ярким пламенем пылали примыкающая к северным воротам башня и искореженные обломки вертолета. Густой, удушливый дым постепенно заволакивал весь двор. Впереди, из дыма, выскочили люди с оружием наизготовку и, пробежав мимо, скрылись в доме. Это оказались солдаты гарнизона. Рэндел собрался сказать им, что удержать дом не удастся, но передумал — не стоит задерживаться на открытом месте.

Как будто специально для того, чтобы подчеркнуть всю безнадежность их положения, откуда-то справа на Чайлдресса и Аламана обрушились выстрелы. Сначала американец подумал, что открыли огонь часовые на башне у южных ворот. Он остановился и крикнул, чтобы не стреляли. И тут увидел коричневую форму и темные шлемы солдат-федералистов; перегнувшись через ограждения башни, они обстреливали двор. Итак, башня взята. Через несколько секунд такая же участь постигнет главное здание. Если они не успеют добраться до казарм раньше, то попадут под перекрестный огонь.

Сильным рывком Рэндел дернул босса в сторону казарм и поволок за собой.

В сопровождении двух солдат Гуахардо, не останавливаясь, миновал трупы, лежавшие в патио, и сквозь распахнутые двери ворвался в дом. У подножия винтовой лестницы они столкнулись с двумя наемниками Аламана, выбежавшими через парадные двери. Не ожидая встретить солдат и понимая, что преимущество — на стороне нападающих, оба наемника бросили оружие и подняли руки, показывая, что сдаются.

Но им не повезло — Альфредо не собирался никого щаДить. Кровь кипела у него в жилах, ярость искала выхода. Полковник остановился, повернулся к ближайшему наемнику и нажал на курок. Выстрел в упор отбросил тело к стене. Не успел первый наемник рухнуть на пол, как Гуахардо повернулся ко второму.

Видя, что федералисты не настроены на компромисс, и понимая, что он отшвырнул свое оружие слишком далеко, чтобы успеть до него дотянуться, второй наемник выскочил из дверей.

Однако Альфредо не собирался дать ему уйти. Прижав автоматическую винтовку к плечу, он тщательно прицелился, прежде чем дать следующую очередь. Перепуганный наемник, который на бегу даже не пытался делать обманных движений, чтобы уклониться от выстрела, оказался легкой мишенью. Первые же пули вонзились ему в поясницу. Потом, по мере того как дуло стреляющей в автоматическом режиме винтовки задиралось вверх, очередь прошила его до самого затылка.

Как человек, только что утоливший нестерпимую жажду, Гуахардо секунду стоял, не шевелясь. Все еще прижимаясь щекой к прикладу, он глядел на труп наемника. На миг он забыл обо всем и обо всех вокруг. Вывести его из ступора не могли ни шаги солдат, ворвавшихся в дом вместе с ним, ни даже треск ружейных выстрелов и разрывы іранат наверху и в соседних помещениях. Он неподвижно застыл на месте, наслаждаясь своим-успехом, смакуя опьянение от убийства. Месяцы усталости, напряженного труда, страха, тягостных сомнений и опасений — все это оказалось внезапно забыто в пылу битвы.

Только неожиданное появление майора Касо и его доклад о том, что іруїіпа Н так и не появилась, вернула полковника к действительности.

30 июня, 07.45 20 миль к югу от Чинампаса, Мексика

Спеша устранить неисправность, механик вертолета Бласио сорвал резьбу магнитного фильтра, после чего его уже нельзя было вставить обратно в редуктор несущего винта. Держа в руках маленькую деталь, похожую по форме на свечу зажигания, он подошел к стоявшим в ожидании Бласио и пехотному лейтенанту и начал сбивчиво объяснять случившееся. Но пехотинец не дал ему закончить.

Потрясенный, недоверчиво вытаращив глаза, лейтенант ткнул пальцем в деталь, которую ему показывал механик, и заорал:

—     Вы что же, хотите сказать, что без этой ерунды вертолет не может лететь?

Рафаэль беспомощно развел руками:

—     Ничего нельзя сделать. Если не вставить фильтр, в редукторе останется дыра. Без него никак не обойтись.

Разъяренный пехотный лейтенант на миг онемел. Он и так уже потерял драгоценное время, тщетно ожидая, когда обе машины смогут продолжить полет. Запоздало поняв, что принял неверное решение, лейтенант круто повернулся и бросился к исправному вертолету. Вскочив в кабину, он даже не потрудился пристегнуться и приказал пилотам немедленно взлетать и следовать на Чинампас. А когда пилот велел ему сесть и пристегнуться, пехотный лейтенант схватил его за ворот, притянул к себе и заорал, чтобы тот поскорее заводил свою чертову таратайку. Выпученные глаза, налитое кровью лицо и брызги слюны, разлетавшиеся во все стороны от кричащего лейтенанта, подсказали пилоту, что лучше подчиниться без возражений.

Поэтому, как только пехотный лейтенант оставил его воротник, он без лишних размышлений отпустил рычаг "шаг-газ", нажал на левую педаль и, толкнув ручку управления вперед, поднял машину в. воздух, бросив внизу Бласио вместе с экипажем, а с ним — половину пехотного взвода.

30 июня, 07.07 Чинампас, Мексика

Поднявшись на второй этаж северного крыла главного здания, Гуахардо и Касо смотрели из окон во двор. Клубы серого и черного дыма от горящего вертолета и пожара в башне № 2 плавали по двору, закрывая вид на казармы, конюшню и речные ворота, поэтому было трудно определить, откуда идет стрельба. Конечно, наемникам тоже мешала плохая видимость, тем не менее, они вели мощный перекрестный огонь, простреливая все пространство двора и не давая нападающим пойти на штурм. Хотя полковник предвидел подобную возможность, то, что группа Н так и не появилась и не захватила летное поле, лишало смысла всю его операцию по методичной очистке крепости. Время, еще недавно бывшее его союзником, теперь обратилось против него. Поспешный обыск дома, проведенный штурмовыми группами, дал неутешительный результат: Хозяина среди убитых не оказалось. Отсюда можно было сделать два вывода: либо Аламан — его главная цель — заблаговременно покинул Чинампас, в чем Гуахардо очень сомневался, либо он спрятался где-то в казармах, скрытых завесой скопившегося во дворе дыма. Так или иначе, Альфредо понимал, что нужно поскорее заканчивать бой и найти какой-нибудь выход, чтобы помешать людям Аламана добраться до летного поля. Иначе будет поставлен под угрозу успех всей операции.

Пока Гуахардо отчаянно искал выход, Касо, стоявший у дру- гой створки окна, прижавшись спиной к стене, внимательно оглядывал двор.

—      Как видите, сэр, у нас, как сказали бы американцы, получилась мексиканская ничья.

Полковник оценил попытку майора шутить в столь неподходящий момент, но ничего не ответил, потому что понимал: Касо прав. К тому же, впереди ждали куда более важные дела. Его ум уже бился над поиском решения вставшей перед ним задачи.

Позиция, которую занимали защитники Чинампаса, оставалась очень прочной, а отсутствие группы Н па расположенном к востоку летном поле давало Хозяину возможность скрыться. Поскольку его вертолеты уже оставили Чинампас ц теперь находились на.пути к пункту сбора, у Гуахардо для того, чтобы отыскать и уничтожить Аламана, оставались только солдаты-штурмовики. Штурм отпадает — это обошлось бы слишком дорого; к тому же, у полковника было слишком мало людей, чтобы повести атаку сплошной ценыо. Методичная осада тоже отпадает — слишком медленно. Закрыв глаза, Альфредо представил себе картину Чинампаса и его окрестностей. Отбросив все посторонние мысли, он заставил себя сосредоточиться на этой картине в поисках выхода.

Молодой лейтенант инженерных войск, командир фунпы С, вбежал в комнату, где находились Гуахардо и Касо. Увидев стоящих у окна офицеров, он направился прямо к ним. Но замер на полпути, заметив, что дороіу нреіраждает лежащее посреди комнаты тело. Струящийся шелк и кружево ночной рубашки были забрызганы кровью, образовавшей вокруг трупа лужу. Потрясенный этим зрелищем, лейтенант на миг застыл на месте, завороженно гляця па тело высокой стройной девушки с мальчишескими чертами лица. И только после того, как Касо, повернувшийся, чтобы взглянуть, кто вошел в комнату, посоветовал ему держаться подальше от окон, лейтенант очнулся. Заставив себя отвести взгляд от тела, он приблизился к майору Касо, стараясь не подходить к открытому окну.

—     Сэр, я явился, чтобы доложить полковнику Гуахардо о создавшейся ситуации.

—      Полковник занят, докладывайте мне.

Покосившись на полковника, лейтенант удивился: чем он может быть занят, если стоит с закрытыми глазами и, похоже, спит? Но поскольку перед ним находился старший офицер, а в повадках старших офицеров лейтенант разбираться еще не научился, он, больше не обращая внимания на полковника, стал докладывать майору Касо:

—                  Башни № 1, 5 и 6 взяты. Есть потери: один сержант убит, офицер и сапер ранены. Команда С-2 погибла вся до одного, когда вертолет врезался в башню № 2. Остались еще один офицер, два сержанта и восемь саперов. — Лейтенант слегка охрип, но голос его звучал твердо.

Касо одобрительно кивнул. От его взгляда не укрылось, что, рапортуя, лейтенант невольно косился на лежащее в комнате тело.

—     Это ваш первый бой, лейтенант? Скоро вы привыкнете к подобным зрелищам.

Лейтенант взглянул на труп, потом — снова на майора. Прикрыв глаза, он кивнул, давая понять, что с ним все в порядке, а сам думал: неужели он или кто-то другой может привыкнуть к подобному зрелищу? Открыв глаза, он бросил на майора испытующий взгляд, пытаясь понять, верит ли сам Касо тому, что говорит. Но лицо майора оставалось непроницаемым.

—    Да, сэр, мне действительно не приходилось видеть ничего подобного. — Он еще раз оглянулся назад, на распростертое на полу тело. — Ведь это постыдно, что такая красивая женщина так умерла.

Касо сдержал смех.

—    Неизбежные потери, лейтенант. Перед нами стояла задача: быстро и полностью очистить здание. А она, к несчастью, оказалась на линии огня. Так уж получилось. — Он помолчал, потом перевел взгляд с лежащего тела на лейтенанта и отрывисто спросил: — Степень разрушения?

—    В каждую башню мы заложили только по одному подрывному заряду. Все двери и ворота в башнях оказались нараспашку — охране не хватило времени их закрыть.

Неожиданно Гуахардо, не открывая глаз, подал голос:

—     Удалось захватить пулеметы на башнях?

Повернувшись к полковнику, лейтенант ответил утвердительно:

—    Да, в каждой башне стояли по два американских пулемета калибра 7.62. Все в полной исправности.

—       Как вы думаете, лейтенант, ваши люди сумеют с ними справиться? — все еще с закрытыми глазами спросил Альфредо.

С задором молодого офицера, который верит в себя и в своих подчиненных, лейтенант ответил на вопрос полковника тоном, который звучал почти хвастливо:

—   Ясно, сумеем. Сержант проверил их на месте. Ведь совсем простое оружие...

Открыв глаза, Гуахардо обрушил на лейтенанта целую очередь приказов:

—    Пусть команда с башни N2 1, взяв оба пулемета, немедленно спускается по наружной стене вниз и следует к северным воротам. Команда с башни № 6, тоже выбравшись за стену, вместе с пулеметами последует к южным воротам.

Переведя взгляд на майора, Гуахардо продолжал отдавать распоряжения:

—      Оставьте капитана Кастро с половиной группы М в доме, пусть отвлекают внимание наемников. Вы, мой друг, возьмете остальных из группы М, пройдете через сад, переберетесь через северную стену, подойдете к подножию башни №3 и установите там пулеметы, чтобы обстреливать пешеходный мост и летное поле с севера. Пусть саперы с помощью взрывчатки обеспечат доступ в башню № 3. Постарайтесь захватить башню. — Альфредо сделал паузу, чтобы подчеркнуть главную мысль: — Во что бы то ни стало установите пулеметы и не дайте никому скрыться.

Касо на секунду задумался.

—      А как же ролики на стенах?

—       Они вращаются только в одну сторону — наружу. Ведь ролики предназначены для того, чтобы не впустить никого внутрь. Возможно, вам предстоит жесткая посадка, но с этим можно справиться. Есть еще вопросы?

—      Как я понял, полковник, вы повторите тот же маневр на юге?

Охваченный возбуждением, Гуахардо не познакомил своих людей со всем планом.

—     Да, вы правы. Я пошлю половину группы Ф вместе с командиром через южную стену, чтобы они присоединились к саперам из башни № 4. Это будет ловушка для людей Аламана. А я сам, с остатками группы Ф и саперами из башни № 5, как и было предусмотрено, начну очищать гараж, конюшню и казармы.

Гуахардо взглянул на Касо, потом — на лейтенанта.

—      Будут какие-нибудь вопросы?

Оба покачали головами.

—      Вот и отлично. А теперь поторопитесь.» Время работает против нас.

Столь внезапное и непривычное напряжение всех физических сил измучило Аламана. На какое-то время о нем все забыли, и он в одиночестве сидел в углу казармы. Страдая от боли и грубого обращения Чайлдресса, эль Дуэньо безучастно следил за разворачивающимися перед ним картинами. Все казалось нереальным, будто в дурном сне. Внезапная страшная смерть партнеров, погибших прямо у него на глазах, бледнела по сравнению с участью, постигшей его любимый Чинампас. Все, что было наполнено для него таким смыслом, рушится до основания, а он сидит, не в силах ничего предпринять.

Напротив того места, где сидел Аламан, несколько наемников из гарнизона Чинампаса по очереди вели обстрел двора и дома. Оружейный дым, смешанный с дымом горящей башни и вертолета, наполнял комнату вонью, от которой у Эктора перехватило дыхание. В нескольких шагах от него начальник охраны Де- лапос и американец о чем-то совещались по-английски. И хотя Аламану удалось разобрать только половину сказанного — остальное заглушала ружейная пальба, — он все же уловил главное: оба сошлись на том, что положение безнадежно, и пора спасаться бегством.

Аламану хотелось возразить, потребовать, чтобы они продолжали сражаться за Чинампас, но у него не нашлось сил и храбрости, чтобы высказать такое требование вооруженным наемникам. Несмотря на смятение и уязвленное самолюбие, у него хватило здравого смысла, чтобы понять: наемный гарнизон вовсе не питает такой любви к Чинампасу, как он сам. Ничего из того, что он мог бы им сейчас предложить —даже обещание награды, — не заставит их бороться за спасение этого райского уголка. Только желание выжить и получить то, что им причитается, — вот и все, что имеет смысл для наемников. Как деловой человек, Аламан это прекрасно понимал. И все же мысль о потере Чинампаса и всего, что с ним связано, доводила его до слез.

Пока их хозяин старался справиться со своими чувствами, Делапос и Чайлдресс торопливо обсуждали создавшееся положение. Ни один из них не мог понять, почему десантники, несмотря на хорошую подготовку и четкое руководство, не удосужились захватить летное поле. Впрочем, какое это имеет значение? Важно то, что подобная оплошность открывает путь к бегству. И нет никаких сомнений, что путь этот скоро закроется. Необходимо решить единственный вопрос: как вывести из ловушки Аламана — человека, который им платит, а с ним — как можно больше людей, и сделать это раньше, чем бегство окажется невозможным.

Несмотря на то, что старшим был Делапос, Рэндел, во время службы в армии США прошедший подготовку в отряде "зеленых беретов", и умением, и опытом не уступал своему шефу, а кое в чем даже превосходил его. Порой Делапос обращался к нему, как к равному, и всегда прислушивался к его мнению. Поэтому вполне естественно, что в столь ответственный момент Чайлдресс взял руководство на себя. В конце концов, оба были профессионалами и знали: все решает результат, а не какие-то формальности.

— Пилоты все еще на поле?

—      Не знаю. Кто-то говорил, что они побежали в том направлении, как только началась стрельба. Так что, наверно, они еще там. Но если даже их там нет, все равно нужно пробиваться туда.

Рэвдел кивнул в знак согласия.

—        Все верно. Кто из нас поведет сеньора Аламана, а кто будет прикрывать отход с тыла?

Прежде чем ответить, Делапос оглядел имеющихся в его распоряжении людей. В такой ситуации трудно предугадать, как поведут себя наемные защитники. Как ни хотелось начальнику охраны уйти с хозяином, он знал, что должен остаться: он лучше справится с наемным войском, которое сам же и создал. Снова повернувшись к американцу, он приказал ему взять троих людей, доставить Аламана на летное поле и отправить как можно скорее. Он, Делапос, дает Чайлдрессу две минуты, после чего, собрав людей, последует за ним.

Услышав, что охрана собирается покинуть Чинампас, Эктор внезапно вышел из оцепенения и закричал из своего угл$:

—     Интересно, мой друг, как вы собираетесь это осуществить? У нас не хватит вертолетов, чтобы вывезти всех.

Удивленный этой внезапной вспышкой, Делапос выпрямился и, подбоченясь, посмотрел на своего хозяина сверху вниз.

—      Это не ваше дело. Если понадобится, мы уйдем от федералистов пешком и станем пробираться на север.

Повернувшись к нему спиной, он, глядя Рэнделу в глаза и понизив голос, чтобы не услышал Аламан, продолжил:

—     А теперь, мой друг-финго, пора вызволять отсюда нашего бесстрашного предводителя. Если он не спасется, никому из нас не заплатят.

Чайлдресс хохотнул:

—      Наемник всегда остается наемником.

Потом, снова посерьезнев, спросил Делапоса, где они встретятся.

—     Через пять дней ждите нас на старом учебном полигоне — на том, где летное поле. Если к тому времени мы не появимся, желаю с пользой потратить денежки. А теперь ступай.

Отослав Касо и лейтенанта инженерных войск, Гуахардо тотчас пожалел, что не взял на себя более активную роль. И хотя это имело свой смысл, поскольку такое решение почти совпадало с первоначальной расстановкой сил, полковник все же ощущал беспокойство: возложив такую важную и опасную задачу на своих подчиненных, сам он остался здесь, в безопасности, и, что гораздо хуже, не имел возможности лично проследить за ее выполнением. После того кдк все ушли, ему оставалось только наблюдать и ждать. Еще несколько секунд он размышлял, оглядывая опустевшую комнату, где, кроме него, находились только солдат, стреляющий из второго окна, да труп на полу, после чего решил дать выход нервной энергии, занявшись делом.

Выйдя из главного здания через заднюю дверь в патио, Альфредо стал обходить дом, направляясь к башне N° 5. Когда он до- б~ чся до башни, часть группы Ф, получившая приказ перелезть через стену, готовилась приступить к делу. Другая половина, которой вместе с полковником предстояло штурмовать гараж, уже ожидала его у подножия башни. Велев возглавлявшему группу сержанту быть начеку, Гуахардо полез в башню искать саперов.

На лестнице путь ему преградили трупы троих наемников, лежавших там, где их сразили пули саперов. Полковник в первый раз осознал, что еще ни разу не встретил пленного наемника или сподвижника Аламана. И неудивительно: солдатами владела та же ярость, которая всего несколько минут назад толкнула его на убийство двух безоружных человек. Нынче утром, в пылу ожесточенного ближнего боя, никто не желал идти на риск. В конце концов, мертвый враг не опасен.

Едва он выбрался на орудийную платформу башни, как на ее крышу и ограждение обрушился шквал автоматного огня из конюшни на противоположной стороне двора, осыпав самого полковника и находившихся в башне саперов осколками бетона. Гуахардо метнулся вперед, спеша укрыться за стеной, и уткнулся в спину сержанта саперной команды. Сержант чертыхнулся, но, увидев полковника, извинился.

Скорчившись, они прижались спинами к стене, принявшей на себя огонь врага. Гуахардо успокоил сержанта и велел ему доложить обстановку. По словам сержанта, противник усилил огонь, но стреляет не целясь, куда попало.

Озабоченный этим сообщением, Альфредо встал на колени и, осторожно приподнимая голову, попытался выглянуть из-за укрытия. Новый шквал пуль, часть из которых ударила в стену, недвусмысленно дал ему понять, что сейчас — не время и не место выставлять себя напоказ. Пригнувшись, он на секунду задумался. Скорее всего, враг готовится к прорыву и бегству. Оставшиеся наемники усилили огонь, чтобы прикрыть отступление остальных. Стало быть, время на исходе.

—        Скажите, сержант, какие-нибудь вертолеты садились на летном поле?

—     Нет, сэр. Во всяком случае, мы не видели и не слышали. Конечно, в таком грохоте через ворота, что под нами, мог бы и поезд пройти, а мы бы и не заметили. Сидим здесь, как пришитые, без всякого толку.

Полковник оглянулся на засевших в башне четырех саперов — скорчившись, все они старались укрыться от свистевших вокруг пуль. На их лицах читалась злость: выполняя приказ, они были вынуждены подвергать свою жизнь опасности, не имея реальной возможности ничего сделать. Сержант прав. Здесь оставаться бесполезно. Обратившись к сержанту, Гуахардо стал отдавать распоряжения, словно не замечая града пуль, барабанивших по стене, за которой они оба укрывались:

—    Да, здесь вам делать нечего. Возьмите своих людей и спускайтесь вниз. Взорвите стену так, чтобы через получившееся отверстие можно было проникнуть в щель между башней и гаражом. Покончив с этим, прежде чем взорвать стену гаража, откройте южные ворота. Ясно?

—     Будет исполнено.

Довольный тем, что можно, наконец, покинуть орудийную платформу башни и заняться делом, сержант улыбнулся, позвал своих саперов и приказал им спускаться вниз. Как только последний из них исчез, Альфредо, подняв голову, огляделся и быстро побежал по лестнице вслед за сержантом и его группой.

Не оборачиваясь, Чайлдресс вывел свой маленький отряд через речные ворота и направился к мосту. За ним следовали двое охранников: поддерживая Аламана с обеих сторон, они волоком тащили его за собой. Третий, прикрывавший группу с тыла, выждал несколько мгновений, потом бросился за остальными, то и дело оглядываясь, чтобы проверить, не угрожает ли им что- нибудь сзади.

Рэндел бежал, каждую секунду ожидая выстрелов в спину. Но ничего не случилось. Выбравшись за ворота, он заметил, что там совсем нет дыма. С одной стороны, это радовало: можно было, наконец, глубоко вздохнуть, не давясь кашлем; с другой — внушало тревогу: дымовая завеса прикрыла бы их бегство. Однако, добравшись до моста без единого выстрела, Чайлдресс начал надеяться, что побег удастся. Но только перейдя через мост, он позволил себе остановиться и оглядеться.

Охранники, вместе с Аламаном, уже вступили на мост и быстро приближались. Прикрывавший отход третий наемник, все так же оглядываясь на бегу, отставал ярдов на двадцать. Вдруг он остановился, опустился на колено и стал стрелять. Повернувшись, Рэндел увидел группу мексиканских солдат, которые выбежали из-за северного угла стены у подножия башни № 3. Находившийся на башне часовой не знал, что федералисты уже внизу. Увидев, что охранник ведет огонь, он перегнулся через ограждение посмотреть, что происходит под ним. Воспользовавшись этим, один солдат первым же выстрелом уложил часового: тело его рухнуло головой вниз прямо на солдат, которые суетились внизу, спеша установить пулемет и открыть огонь по бегущим на летное поле. От неожиданности они прервали работу, потеряв при этом драгоценные секунды. Крикнув охранникам, чтобы они пошевеливались, Чайлдресс побежал дальше и уже не увидел гибели наемника, который прикрывал их: солдаты, нако- нец-то справившись со своим пулемётом, уложили его наповал. Однако выстрелы этого охранника и тіело, упавшее на пулеметный расчет, позволили остальным выиграть время. Охранники с Хозяином успели благополучно переправиться через мост и добраться до летного поля.

Там Рэндел обнаружил, что экипажи двух вертолетов уже сидят в машинах, а охранники собрались в ангаре. Подбежав к ближайшему вертолету, он приказал пилоту подождать Аламана. Пилоту второй машины он сказал, что полетит вместе с ним. Тот, явно застигнутый врасплох, нехотя согласился. Тоща Чайлдресс бросился к ангару. В спешке он не заметил, что в вертолетах уже сложены рюкзаки.

У входа в ангар он увидел Жака Лефлера, командира группы охраны летного поля. Лефлер, ветеран французского Иностранного легиона, недолюбливал американца и не одобрял отношений, которые связывали его с Делапосом. Заметив приближение Рэвдела, француз прислонился к дверному косяку.

Задыхаясь от возбуждения и усталости, Чайлдресс подошел к Жаку и стал отдавать приказания. Француз молча слушал. Чайлдресс велел ему отправить двух надежных людей с Апаманом и двумя его охранниками в одном из вертолетов. Самому же Леф- леру вместе с остальными предстояло пешком пробираться на север, к их старому учебному полигону, где они встретятся с Делапосом и теми, кому удастся уцелеть в бою, который все еще идет в Чинампасе. Закончив, Рэндел стоял, ожидая, когда француз начнет выполнять приказ.

Внезапное появление Чайлдресса с Аламаном и охранниками спутало Жаку все карты. Если он поступит, как приказал ему американец, он сам и его люди лишатся вертолета и не смогут бежать, а именно это Лефлер собирался сделать. Если же они сбегут, но без хозяина, то им никто не заплатит. Размышляя об этом, Лефлер тянул время, разглядывая свои ногти, а потом, как бы невзначай, осведомился, чей это приказ — Делапоса или самого Чайлдресса.

Борясь с искушением заехать французу в рожу прикладом, Рэвдел ответил, что приказ отдал Делапос. Потом так, чтобы слышали окружившие Лефлера наемники, американец предупредил: если они не вызволят хозяина, им не только не заплатят, но вряд ли без связей Аламана им удастся выбраться из Мексики живыми и невредимыми.

На миг Лефлеру захотелось прикончить американца на месте. Но это желание быстро пропало. Теперь, коща тот объявил во всеуслышание, что необходимо спасти босса, чтобы получить деньги, Жак не знал, как будут реагировать его люди, поэтому онptuim выбрать самый безопасный вариант. Тем не менее, француз был полон решимости по-прежнему изображать из себя командира. Оглядевшись по сторонам, он выждал секунду, прежде чем обратиться к собравшимся вокруг людям:

—     Вы, двое, — в вертолет с сеньором Аламаном! Остальным взять из вертолета рюкзаки и ждать меня здесь, у подножия холма. С собой брать только еду и боеприпасы, никаких личных вещей. И пошевеливайтесь.

Когда его подчиненные разошлись, он с вызывающей улыбкой посмотрел на Чайлдресса.

—     Ну, что, доволен?

Слишком взбешенный, чтобы отвечать, Рэндел молча повернулся и побежал к ожидавшему его вертолету. Задержавшись у двери, он следил, как двое охранников и люди Лефлера заталкивают Аламана в другой вертолет. Только после того как машина с хозяином взлетела, Чайлдресс забрался в кабину и приказал изумленному пилоту лететь во двор Чинампаса.

Гуахардо с нетерпением следил, как саперы, которых он обнаружил в башне № 5, выполняют его приказы. Проделав в башне около южных ворот отверстие, сержант саперов, как и Альфредо, заметил, что стена гаража, находящаяся всего в нескольких метрах от них, почти скрыта завесой дыма. Сержант осторожно высунул голову из пролома и прикинул, смогут ли его люди выбраться наружу так, чтобы их не подстрелили из гаража. Убедившись, что эта задача выполнима, он велел одному из саперов следовать за ним и бросился из пролома к воротам.

Хотя саперы работали быстро и сноровисто, движения сержанта и его спутника, которые, прежде чем взорвать заряд, спешили вернуться под укрытие башни, казались Альфредо замедленными и неловкими. Стоя под башней, о и следил, как саперы снуют через пролом взад-вперед. И только когда сержант вместе с солдатом вернулись, таща за собой шнур, ведущий к подрывным зарядам, заложенным у южных ворот, Гуахардо пришло в голову, что кто-то из тех, кого он послал через стену, может сейчас находиться за воротами. Пока пламя ползло по шнуру, полковник проклинал собственную глупость, молясь, чтобы его поспешность не привела к гибели людей.

Грохот взрыва, за которым последовал ливень мусора, возвестил о том, что с южными воротами покончено. Обломки еще не упали на землю, а Альфредо уже выскочил из укрытия и бросился вперед.

Оказавшись в проеме, он огляделся и с облегчением увидел, что на другой стороне нет ни убитых, ни раненых мексиканских солдат. Но радость его была недолгой: с летного поля донесся рокот взлетающего вертолета. Хотя в душе у полковника оставалась слабая надежда, что наконец-то прибыла группа Н, он знал: на самом деле это улетает Аламан. Мелькнувший вдали красно- белый вертолет "Белл-206" подтвердил его опасения.

Подавленный неудачей, Гуахардо стоял, следя за удаляющимся вертолетом. Все его старания, все жертвы его людей — все оказалось напрасным. Пусть Чинампаса больше нет, зато жив тот, чью власть он символизировал. А пока Аламан жив, он опасен.

Как будто для того, чтобы подчеркнуть его неудачу, с востока показался одинокий армейский вертолет. Он приземлился на покинутом поле и высадил часть группы Н.

Погруженный в свои мрачные раздумья, Гуахардо пропустил последний акт этой драмы. Зная, что Делапосу ни за что не удастся перебраться через мост, Чайлдресс приказал пилоту посадить вертолет во дворе. Оба — и он, и пилот — знали, что там им грозит двойная опасность: и от своих, и от врагов. И все же американец рассчитывал, что неожиданное приземление вертолета посреди двора поможет им выиграть достаточно времени, чтобы вызволить Делапоса и еще нескольких человек.

Рэвдел не знал другого: на его стороне была не только неожиданность. Выполняя приказ Гуахардо, большинство солдат сосредоточились за стенами крепости, а саперы ушли из башни № 5. В итоге остались всего шесть мексиканских солдат, которые находились на позициях, откуда можно вести обстрел двора. Поэтому в этот момент двор из мясорубки превратился в самое безопасное для наемников место.

Внезапное появление красно-белого вертолета, опустившегося на середину заполненного дымом двора, подействовало именно так, как предполагал Чайлдресс. Не зная точно, чей это вертолет, федералисты прекратили огонь. Скрывавшийся же в казармах Делапос мгновенно смекнул, что задумал американец. Не теряя времени, он велел находившимся вместе с ним людям бежать к вертолету.

Как только наемники выскочили из казармы, несколько оставшихся в доме солдат открыли огонь по людям, но не по вертолету. Пока Чайлдресс из открытого иллюминатора обстреливал дом, Делапос распахнул заднюю дверь вертолета, вскочил в кабину, и крикнул пилоту, чтобы тот взлетал.

Возникла неожиданная заминка: в последний момент в кабину вскочил еще один наемник, а второй, промахнувшись, уцепился за шасси вертолета. Другие застыли на полпути между казармами и взлетающим вертолетом, глядя, как он набирает высоту. Поняв, что их бросили, оставшиеся наемники повернули назад, спеша в укрытие.

Оправившие от изумления солдаты принялись стрелять им вслед. Никто, однако, не стал стрелять ни по вертолету, ни по висящему на его шасси человеку. Машина скрылась так же быстро, как и появилась.

Потеряв последнюю надежду, наемники, оставшиеся в казармах, в башнях № 3 и № 4 и в конюшне, решили, что с них хватит. Солдаты, казалось, тоже утолили жажду убивать. И на этот раз, когда наемники вышли с поднятыми руками, никто не стал стрелять.

Чинампасу пришел конец, чего нельзя было сказать об истинной цели операции полковника Гуахардо — сеньоре Аламане.

Глава 7

Мужчина должен быть создан для войны, а женщина — для ублажения воина. Все прочее — вздор.

Ф. Ницше

3 июля, 09.15 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Форт-Худ, Техас

Из окна кабинета подполковника Скотта Диксона открывался вид на плац, расположенный перед зданием штаба дивизии. Он любил этот вид, особенно летом, когда многочисленные подразделения отрабатывали там исполнение команд. В течение июня и июля не проходило недели без какого-либо торжественного мероприятия или подготовки к нему. Большинству здешних парадов недоставало четкости и торжественности шествий курсантов военного института; тем не менее, они оставались лучшим бесплатным зрелищем в городе.

Что больше всего восхищало Диксона в парадах 16-й дивизии, так это кавалерия и демонстрация полевой артиллерии. Конный взвод был сформирован по настоянию одного из бывших командиров, не желавшего отставать от другой базировавшейся в Форт-Худе бронетанковой дивизии, имевшей такое подразделение. Его предшественник, артиллерист, вдобавок к конному, создал артиллерийский взвод из двух орудий по образцу парадного артиллерийского полувзвода, которым гордился Форт- Силт. Единственным различием было то, что артиллеристы Форт- Силта использовали орудия и форму эпохи Первой Мировой войны, а в 16-й дивизии имелись две гладкоствольные пушки "Наполеон" и зарядные ящики им под стать, а команды носили форму, относящуюся к эпохе Гражданской войны.

Две церемониальные части придавали парадам 16-й дивизии особый блеск, с которым могли соперничать немногие подразделения. Во время парада конный взвод, облаченный в темно-синие рубахи, широкополые "стетсоны" и небесно-голубые брюки с широкими желтыми лампасами, выстраивался слева от батальона или бригады. Артиллеристы в такой же форме, только с красными лампасами, занимали место слева от конного взвода. Создание парадных частей вызвало среди строгих приверженцев традиций оживленные дебаты, получившие название "большая лошадиная распря". По традиции, более старинный род войск должен занимать положение справа как наиболее почетное. Поэтому офицеры-артиллеристы утверждали, что полевая артиллерия, будучи более старинным родом войск, должна располагаться справа от конного взвода. Танкисты, коих в дивизии было большинство, настаивали, что почетное положение должно принадлежать им. Пехотные офицеры, бывшие в дивизии на положении третьего ребенка в семье, склонялись то в одну сторону, то в другую, в зависимости от мимолетных симпатий и антипатий. До тех пор, пока Диксон не стал начальником оперативного отдела штаба дивизии, местоположение кавалерии и орудий артиллерийского взвода произвольно определялось офицером, командующим парадом.

Как только Скотт вступил в эту должность, к нему явились два шустрых пробивных майора по делу о "большой лошадиной распре". Явно желая свалить решение этой каверзной проблемы на нового человека, они загнали Диксона в угол и попытались убедить его в том, что артиллерия должна находиться справа. Подполковник, озадаченный их серьезностью в столь простом, на его взгляд, деле, с ходу принял решение. Не дав им исчерпать все доводы, он поднял правую руку, попросив тишины, и объявил: поскольку он — офицер-танкист, и 16-я дивизия была и остается бронетанковой, справа будут находиться лошади, и точка. Так, в первый же день, он единолично прекратил "большую лошадиную распрю" и получил репутацию офицера, который не терпит и не допускает пустой болтовни ни в каком виде.

Теперь, год спустя, Скотт ощущал удовлетворение каждый раз, когда видел, как мимо него церемониальным маршем проходят конный взвод и артиллерийские расчеты. И хотя он принял решение без всяких серьезных раздумий, оно оказалось верным, и это сразу бросалось в глаза. Кавалеристы, под началом своего взводного и знаменосца, двигались во главе, как и пристало коннице. За ними следовали пушки, тяжелая артиллерия, предназначенная для того, чтобы убивать. Замыкал шествие фургон с боеприпасами, запряженный четверкой мулов, и собака, которая, считается, цриносит счастье.

Миновав трибуну, батальон или бригада, участвовавшие в параде, и дивизионный оркестр смещались в сторону, конный взвод разворачивался и возвращался, чтобы выстроиться в стрелковую цепь, с пистолетами наготове. Пушки артиллерийских расчетов поспешно подвозились сзади, орудия снимали с передка и готовили к бою. Каждая пушка, по команде командира расчета, давала два залпа. После того как стихал грохот второго залпа, командир конного взвода поднимал саблю, давая сигнал горнисту трубить атаку. Пришпорив коня, взводный кричал: "В атаку!", — так чтобы слышали все, и во весь опор вел свой вытянувшийся в одну линию взвод через плац под звуки дивизионного оркестра. Артиллеристы, подняв орудия на передок, галопом следовали за конным взводом. Проезжая мимо аплодирующей толпы, они приветственно махали шляпами. И в заключение в арьергарде проезжал фургон со скоростью, которую только можно было выжать из четверки мулов.

Сколько раз Скотт ни наблюдал это зрелище, оно неизменно наполняло его сердце радостью. Как и большинство офицеров, он был консерватором, и усматривал в соблюдении традиций, порядков и правил, определяющих военную службу, залог надежности и успеха. Конный взвод и артиллерийские расчеты олицетворяли для него связь с прошлым, — с той более простой эпохой, когда каждый понимал, что значит быть солдатом. "Какой замечательной была бы армейская жизнь, — размышлял Диксон, — будь у нас одна забота: отлично держаться в седле, точно стрелять и уметь вести за собой людей".

Откинувшись на спинку стула и водрузив ноги на подоконник, Диксон прихлебывал кофе и смотрел, как батальон Второй бригады готовится к репетиции парада, когда в кабинет вошел сержант. Голосом, способным разбудить мертвого, и с жизнерадостностью, которую Скотт с трудом переносил в такую рань, он известил о своем присутствии:

—      Отличный нынче денек в армии, не правда ли, сэр?

Не меняя позы и не оборачиваясь к вошедшему, подполковник ответил с едва уловимой иронией:

— В нашей армии, сержант Айкен, каждый день — отличный.

—      Так точно, сэр. Помните, что наша "милашка" 16-я находится на переднем крае социального и культурного прогресса.

Айкен не видел лица подполковника, но, тем не менее, знал, что тот поморщился. Диксон всегда морщился, когда кто-то называл 16-ю бронетанковую дивизию "милашкой 16-й": это прозвище закрепилось за ней с тех самых пор, как дивизия была избрана местом проведения кампании по аттестации строевых офицеров-женщин (АСОЖ).

—      Верно, сержант. А я-то, дурак, совсем забыл.

Но забыть об этом Диксон никак не мог. Проще было забыть дышать, чем, служа в рядах 16-й бронетанковой дивизии, забыть о том, что ей предстоит стать экспериментальной частью по внедрению женщин в строевые армейские подразделения. И у каждого в дивизии — будь то офицер или рядовой — имелось на сей счет свое мнение. Даже у офицерских жен было собственное мнение. Целых три месяца дивизия, и особенно три батальона, которые должны были принять первых женщин-офицеров, готовились к этой кампании. И давалось это всем нелегко.

Большинство офицеров из рядового состава в намеченных для этой цели частях были готовы смириться с неизбежным. Однако кое-кто вслух высказывал свое несогласие, а некоторые даже угрожали уйти в отставку; в их числе был и командир одного из батальонов, выбранных для участия в аттестационной программе. Все это, однако, разом закончилось, когда о ситуации стало известно генерал-майору Элвину М. Малину, командиру 16-й бронетанковой. Прозванный за свой малый рост "Длинный Эл", Малин был человеком, который не терпел обсуждений полученного приказа и, вдобавок, не признавал полумер, когда требовались решительные действия. Услышав об угрозах командира батальона, Длинный Эл тут же лично явился к нему в кабинет. Усевшись напротив удивленного подполковника, он самым что ни на есть дружелюбным тоном сообщил ему, что пришел, чтобы взять у него рапорт об отставке и тут же, на месте, подписать его. Ошеломленный командир батальона попытался пуститься в объяснения, но Длинный Эл оборвал его, велев заткнуться и поддерживать программу или положить рапорт на стол.

Командир 2-го батальона 13-го пехотного полка был вынужден капитулировать. Извинившись за то, что распустил язык, он обещал всеми силами поддержать эту важную кампанию.

Неожиданный удар Длинного Эла, в основном, привел к желаемому результату. Нормой поведения стали готовность к сотрудничеству и неукоснительное повиновение. И все же в рядах дивизии оставались скрытые признаки недовольства и разногласий. Даже в части самого Диксона высказывались сомнения в том, насколько разумно направлять женщин в строевые подразделения. В последнюю пятницу, к удивлению подполковника, к нему явился капитан из его части, которому была поручена координация всей программы в дивизии, и попросил дать ему другое задание на том основании, что он не может поддерживать эту программу. Уважая капитана за честность, Диксон, тем не менее, не мог допустить, чтобы офицер, отказывающийся поддержать программу равных возможностей, остался безнаказанным: он знал, что военнослужащим нельзя позволить выбирать себе задание по желанию.

По мнению Скотта Диксона, выпускника Военного института в Виргинии, имевшего за плечами двадцать один год службы и две войны, такое поведение для офицера было просто недопустимо. Всего за несколько часов капитана уволили из армии, а Диксон подготовил неблагожелательный отзыв, который в мирное время мог закрыть для него все пути к военной карьере. Вина капитана усугублялась тем, что он дождался самого последнего момента, чтобы объявить о своем решении, и то, что он сделал это именно в пятницу, окончательно загубив и без того обреченный уик-энд, дало возможность Диксону чуть ли не с радостью наложить на рапорт капитана уничтожающую резолюцию. Еще два месяца назад Скотт запланировал устроить долгий уик-энд, присовокупив к выходным праздники по случаю Дня Независимости, и вместе со своими двумя сыновьями и Джен Филдс, которая была его любовницей в течение последних трех лет, отправиться на остров Саут Падре.

Военный переворот в Мексике задержал возвращение Джен. Представившийся ей случай стать главным корреспондентом WNN в Мехико оказался для нее слишком большим искушением, чтобы упустить его. И Диксон, хоть и был раздосадован, жаловаться не мог. В конце концов, она отказалась от более выгодного предложения агентства, чтобы стать, как она сама себя называла, его походной подружкой. Потеря руководителя проекта АСОЖ довершила провал затеи с уик-эндом. Вместо того чтобы наслаждаться с сыновьями морем и солнцем на острове Саут Падре, Диксон сидел в своем кабинете в Форт-Худе и вместе с офицером по личному составу подыскивал подходящую кандидатуру на должность нового "козла отпущения" для АСОЖ. Просмотрев не одну дюжину личных дел, оба сошлись на кандидатуре новичка, только что прибывшею в дивизию, молодого капитана по имени Гарольд Керро.

Ожидая вызова к начальнику оперативною отдела дивизии, капитан Гарольд Керро пил предложенный ему кофе и наблюдал за снующими вокруг него людьми. Он был выбит из колеи, узнав, что приказ о назначении в штаб бригады изменен — это больше отстраняло его от настоящей солдатской жизни. "На уровне бригады, — размышлял Гарольд, — у меня все же оставалась возможность хотя бы изредка нюхнуть кроме навоза и порох. В штабе дивизии придется нюхать исключительно навоз".

Пребывая в таком настроении, Керро в это утро не мог увидеть в штабном персонале ничёго привлекательного. Все вокруг — и офицеры, и рядовые, — казалось, еле-еле двигались. В большинстве линейных подразделений, где ему приходилось служить, всегда царили бодрость и подтянутость, что выражалось даже в манере разговора. Здесь же все явно слонялись без дела, погруженные в свой собственный маленький мирок: пили кофе, шуршали бумагами и раздражались каждый раз, когда телефонный звонок грубо прерывал их размеренное времяпрепровождение, требуя ответа. "Да, — думал капитан, — понадобится время, чтобы к этому привыкнуть".

Он продолжал размышлять о своей судьбе, когда, лучезарно улыбаясь, к нему подошел сержант и протянул руку для приветствия:

—     Капитан Керро, я — сержант Айкен. Добро пожаловать.

Застигнутый врасплох, Гарольд встал, подал сержанту руку и,

слегка покривив душой, произнес:

—     Рад попасть к вам.

Пока они обменивались рукопожатием, Айкен на миг взглянул капитану в глаза и понимающе улыбнулся:

—     Уверен, что рады, сэр. Уверен, что рады.

Его улыбка и ответ не укрылись от внимания Керро, так же как и озабоченное выражение лица капитана не укрылось от Айкена.

—     Подполковник Диксон готов принять вас, сэр.

Не ожидая ответа, Айкен повернулся, чтобы ввести Керро в кабинет. Поспешно поставив на пол чашку с недопитым кофе, капитан устремился за сержантом.

Когда он нагнал Айкена, тот уже стоял у дверей. Не говоря ни слова, сержант пригласил Керро войти, пробормотав ему вслед: "Vaya con Dios"[1]. И хотя Гарольд ничего не ответил на его напутствие, про себя он удивился: почему, черт побери, сержант это сказал?

Кабинет был сравнительно невелик. Напротив двери стоял простой и удобный письменный стол. Вплотную к нему, перпендикулярно, стоял длинный стол и пять стульев. Слева от Керро находились мягкое кресло и приставной столйк, на котором лежали папки с архивом 16-й бронетанковой дивизии. Дальше, вдоль стены, располагался деревянный книжный шкаф, забитый военными справочниками, книгами по военной истории и скоросшивателями всех цветов и размеров. На этой же стене висели две мелкомасштабные карты Восточной Европы и района Персидского залива. Третья карта, висевшая на стене позади стола, представляла собой увеличенную схему Форт-Худа, на которой были отмечены все полигоны и тренировочные площадки. За столом, в большом рабочем кресле, задрав ноги на подоконник и попивая кофе, сидел, наблюдая за репетицией парада, сам подполковник.

Гарольд остановился перед длинным столом, встал по стойке "смирно", отдал честь и отрапортовал:

—       Сэр, капитан Гарольд Керро прибыл для прохождения службы.

Диксон слышал, как капитан вошел в кабинет, слышал он и язвительное замечание сержанта. Рокочущий голос молодого капитана, прозвучавший нарочито хрипло и мужественно, не удивил Скотта. На самом деле он почти ожидал, что капитан закончит доклад традиционным: "Готов приступиїь".

Не поворачивая головы, подполковник отхлебнул еще кофе и только после этого, взяв чашку в левую руку, довольно небрежно откликнулся на приветствие.

—     Садитесь, капитан Керро.

Керро был неприятно поражен ленивой, чуть Ли не развязной позой подполковника. "Неудивительно, — подумал он, — что все его подчиненные бродят, как в полусне. Все идет сверху".

Вздохнув, Керро опустил руку и сел в торце длинного стола. Но Диксон, не обращая на него никакого внимания, продолжал смотреть в окно. За неимением лучшего занятия Керро повернулся к окну и тоже стал наблюдать.

Внизу, на плацу, марширующее подразделение как раз заканчивало последний поворот перед тем, как выйти к трибунам. Командир батальона, в сопровождении четырех штабных начальников, уже поравнялся с трибунами, приветствуя принимающего парад офицера. Поскольку это была репетиция, парад принимал майор: он отвечал на приветствия и отмечал недостатки проходящих мимо подразделений. Следом за штабом батальона шли роты; каждую возглавлял капитан и знаменосцы. Керро наблюдал, как командиры рот отдают приказы. Сначала следовала подчеркнуто суровая предварительная команда: "Внимание!", предупреждающая роту о следующей команде. И в тот же миг знаменосец как можно выше вскидывал флажок. Это была дань старой традиции: так поступали в те дни, когда командир использовал флажок, чтобы передавать команды своим подчиненным, которые могли не расслышать их сквозь шум боя. После паузы командир отрывисто выкрикивал: "Направо равняйсь!" — то была команда к действию. Одновременно командир поворачивал голову направо, а его правая рука взлетала вверх, отдавая честь принимающему парад. Флажок с резким звуком опускался вниз, сигнализируя о том, что дана команда к исполнению. В строю роты правая колонна продолжала смотреть прямо перед собой, в то время как в двух колоннах слева от нее все головы рывком поворачивались направо. Взвод сохранял такое положение, пока командир не доходил до отметки, которая показывала, что замыкающая шеренга роты прошла трибуну. Тогда он давал команду "Готов!" и, после паузы, — "Равнение на середину!".

Рота за ротой маршировали мимо; между второй и третьей ротами несли национальное и полковое знамена. У трибуны полковое знамя опускали под углом сорок пять градусов, приветствуя принимающего парад, а национальный флаг продолжал гордо реять в воздухе, не склоняясь ни перед кем. Это был единственный случай, когда командующий парадом первым отдавал честь; приветствуя национальное знамя.

Гарольд, который видел все это и раньше, не понимал, почему это действо приводит подполковника в восторг — ведь наверняка ему часто приходилось наблюдать подобные зрелища. У него складывалось все более неблагоприятное впечатление о новом шефе, пока под окном не появился конный взвод. Здесь было куда больше своеобразия, и Керро внезапно почувствовал, что эффектное зрелище захватило и его. Вот командир конного взвода, держа саблю перед собой, отдал предварительную команду. Во весь голос рявкнув: "Внимание!", он опустил саблю, и солнце вспыхнуло на ее блестящем клинке. Держа ее в вытянутой руке, командир дал команду к исполнению: "Направо равняйсь!" Всадники и их скакуны, четверками проходя мимо командующего парадом, выполнили команду с такой четкостью и небрежной грацией, что Гарольд невольно восхитился. "Наверняка лошадям, которым приходится скакать с высоко поднятыми головами, нужно не меньше тренировки, чем самим кавалеристам", — подумал он. Следом за конным взводом шли палевые орудия. Каждую пушку, которую тащила четверка лошадей, сопровождал расчет из четырех человек: двое ехали верхом на лошадях, двое — на передке орудия.

Проход строем войск был интересен сам по себе, а уж их маневрирование и учебный бой, за которым последовала конная атака, можно сказать, просто опьяняли. Завороженно следя за разворачивающимися внизу сценами, капитан почувствовал, как сердце его забилось быстрее. "Да, — подумал он, — вот церемония, достойная американской армии!".

Когда командир конного взвода стал собирать своих всадников, Диксон повернулся в кресле и в первый раз посмотрел на Керро.

—     Вы когда-нибудь видели кавалерийскую атаку?

Удивленный внезапным вопросом, капитан покачал головой.

—      Нет, сэр, не доводилось.

Откинувшись на спинку кресла, подполковник заговорил, разглядывая нового офицера:

—                  Раньше, когда в армии она действительно применялась, все было просто, легко и понятно. Командир, следуя в нескольких шагах перед взводом, видел и врага, и местность и знал свою задачу. И на основании того, что видел, используя свою выучку, опыт и умение оценить положение, отдавал быстрый и простой приказ. Он мог принять решение самостоятельно: ведь часть была невелика, й все могли услышать голос командира. А маневры ничем не отличались от обычных упражнений, которые хороший эскадрон выполняет постоянно. Когда командир ощущал, что все готовы, он поднимал саблю и давал команду: "В атаку!". И всего через несколько минут она заканчивалась успехом или поражением. Просто, ясно и быстро. Выражаясь словами майора Джоэля Эллиота, которые он произнес в битве при Уошито: "Впереди нас ждет награда или могила".

Гарольд ждал, что подполковник скажет что-нибудь еще или закончит этот маленький экскурс в историю какой-то поучительной фразой. И чем больше он ждал, тем яснее понимал: все это неспроста, тем более, что Диксон' процитировал майора Эллиота. Джоэль Эллиот — офицер, который в 1868 году получил назначение в 7-й кавалерийский полк США; в последний раз его видели живым, когда он вел отряд индейцев-шейенов. Было это в первый день битвы при Уошито. Его труп, вместе с телами восемнадцати кавалеристов, нашли только через две недели. Эллиот получил свою могилу. Неужели новый шеф готовит его именно к этому — получить пулю или награду? Дальнейшие слова Диксона подтвердили его подозрения.

—     Вы когда-нибудь слышали о Программе аттестации строевых офицеров-женщин?

Вот оно что! Керро мгновенно понял, что его ожидает. И все же секунду поколебался, прежде чем ответить. А отвечая, постарался, чтобы голос его прозвучал спокойно и невозмутимо.

—     Да, сэр, я знаком с этой программой.

Скотт взял со стола небольшое квадратное пресс-папье и, не глядя на Керро, стал вертеть его в руках.

Наконец подполковник заговорил, и Гарольд почувствовал, как его поникшие плечи опускаются еще ниже.

—     Что ж, через неделю вы будете знать ее вдоль и поперек. Я решил назначить вас в учебный отдел, где вы будете отвечать за индивидуальную подготовку и артиллерийское дело в дивизии. Одной из ваших задач станет контроль и координация программы АСОЖ. И хотя у вас будут и другие обязанности — в частности, в дивизии на вас будут замыкаться все связи при организации квалификационных испытаний, стрелковой и артиллерийской подготовки, специальных курсов и т. д., — ни одна из них по своей важности не сравнится с АСОЖ. Это чрезвычайно важная программа, и, я надеюсь, вы успешно с ней справитесь.

Перестав играть с пресс-папье, Диксон поднял глаза и, прежде чем продолжить беседу, в упор взглянул на капитана:

—     Ясно?

Хотя Керро не представлял, чем чреваты для него обязанности и задания по программе АСОЖ, он понимал, насколько это щепетильное дело, знал, какой резонанс программа имела и будет иметь впредь, и предвидел грядущую полемику, к которой приведут ее результаты, какими бы они ни оказались. Несколько секунд он размышлял, изо всех сил стараясь найти достойный ответ. Взглянув на подполковника, капитан решил, что тот ждет от него каких-то слов, которые позволят понять, как Гарольд воспринял новое назначение. Помня, что в подобных случаях его не раз выручал юмор, Керро улыбнулся:

—     Ох, сэр, вы, наверное, меня разыгрываете. Я-то думал, вы взвалите на меня что-то действительно неподъемное.

Не ожидавший такого ответа, Скотт внимательно посмотрел на капитана и усмехнулся. "Ах, так, — подумал он. — Ты, я вижу, решил повалять дурака; что ж, посмотрим, кто кого".

Подавшись вперед, он оперся локтями о стол и, опустив подбородок на скрещенные пальцы, в упор посмотрел на Керро.

—     В таком случае, может быть, вы возьмете на себя и уход за учебным оружием?

Первая мысль, пришедшая в голову Керро, была: "Черт возьми, я недооценил этого мужика!". Вероятно, от этой мысли его улыбка сменилась озабоченным выражением, потому что Диксон после недолгого молчания подмигнул ему и сказал:

—      В следующий раз, герой, не зная броду, не суйся в воду. Ясно?

Гарольд сокрушенно покачал головой:

—      Прямое попадание, сэр. Больше можно не стрелять.

Диксон встал и подошел к двери:

—    Итак, отдых для вас закончился. Пора приниматься за дела. Следуйте за мной, я познакомлю вас с майором Найхартом, он отвечает за боевую подготовку.

3 июля, 09.45 13-й пехотный полк, 2-й батальон Форт-Худ, Техас

Свернув с дороги, вдоль которой располагался штаб Второй бригады, солдаты 2-го батальона 13-го пехотного полка приготовились к отдыху. Для второго лейтенанта Козак день начинал- ся удачно. Слава Богу, к парадам она оказалась готова: сказывались бесконечные тренировки во время четырехлетнего обучения в Уэст-Пойнте, включая год на посту командира роты курсантов. "Если и дальше все пойдет так же гладко, — думала она, — мы добьемся своего".

Она считала этот успех не своим личным, а общим делом, подсознательно понимая, что ее успех или неудача будут иметь последствия не для нее одной. От ее показателей, как и от показателей других пяти молодых женщин, будет зависеть, допустят ли вообще женщин-офицеров в действующую армию. Ведь до тех пор, пока женщины — как офицеры, так и рядовые — ограничены службой в войсках боевого и тылового обеспечения, всегда будут существовать препятствия для их роста и продвижения к высшим должностям. Только служба в строевых подразделениях предоставит женщинам возможность достичь настоящего, неограниченного равенства. И Нэнси понимала: чтобы эта цель осуществилась, она просто обязана добиться успеха.

Она смотрела в спину своего нового командира роты. Ее успех и, в срою очередь, успех всей программы АСОЖ во многом зависит от этого человека, капитана Стэнли Уиттворта. У него есть десятки возможностей, чтобы поддержать или провалить ее. В руках капитана Уиттворта - все ключи к ее будущему: от заданий, которые он ей будет давать, до людей, которых он направит в ее взвод. И хотя Козак старалась убедить себя в том, что это относится к любому второму лейтенанту, все же последствия ее неудач скажутся на судьбе очень многих.

Поглощенная своими мыслями, Нэнси чуть не пропустила приказ Уиттворта остановиться. Вовремя спохватившись, она замерла на месте и по команде повернулась налево. Сжав кулаки и недовольно поморщившись, она чертыхнулась про себя и подумала: "Нужно вынуть голову из задницы и быть начеку. Главное — держать глаза и уши открытыми, а рот — на замке".

Отпустив роту, Уиттворт вразвалку направился в свой кабинет. Он не спешил. Там его ожидали только бумаги и очередь солдат, явившихся по каким-то своим дурацким делам. Капитану не хотелось забивать голову пустяками. Наоборот, ему как никогда нужно было собраться с мыслями. В уютный, организованный и управляемый мир, который он, как командир роты, сам для себя создал, угодила быстроходная выскочка по имени Нэнси Козак.

Хоть Уиттворт и знал, что появление второго лейтенанта-женщины создаст кучу проблем и сложностей, он никак не ожидал, что его собственный командир будет усугублять их. Капитан надеялся на руководство и поддержку, по крайней мере, на какое- то сочувствие. Но ничего подобного не получил. А то немногое, что он услышал, показалось Уиттворту вмешательством, граничащим с посягательством на его права.

И сегодняшняя репетиция парада — первое официальное задание, в котором принимала участие лейтенант Козак — послужила ему предупреждением. Под видом обычной рекомендации комавдир батальона предложил ему поставить лейтенанта Козак так, чтобы при обратном движении роты она оказалась на правом фланге. Уиттворту было невдомек, что командир батальона захотел поставить Нэнси справа для того, чтобы ее увидели все собравшиеся на трибуне, когда батальон будет проходить мимо. Таким образом он собирался продемонстрировать, что принял "предложение" Длинного Эла и действует заодно со всеми, а лейтенант Козак, как ей и надлежит, полностью освоилась в батальоне.

Из рекомендации батальонного командира до Уиттворта дошло одно: к лейтенанту Козак он будет относиться с большим вниманием, чем к обычному, ничем не примечательному лейтенанту. Командир батальона, а, возможно, и весь штаб будут пристально наблюдать за ней. Это, в свою очередь, означало, что они будут наблюдать за капитаном или, по крайней мере, за его ротой. Чем именно все это грозит, Уиттворту пбка не было ясно. Зато он понял другое: отныне его карьера каким-то образом связана с судьбой новоиспеченного второго лейтенанта, да еще и женщины. И если это так, то в интересах Стэнли как можно скорее выяснить, каких результатов хочет от него командир батальона. Короче говоря, он должен знать, чего ждут от второго лейтенанта Козак — успеха или провала. И действовать, исходя из этого.

3 июля, 10.45 Берег Рио-Саладо, к северу от Монтеррея, Мексика

В конце грунтовой взлетно-посадочной полосы стояли три здания. Главное, крытое жестью строение из шлакоблоков когда-то служило аэровокзалом и конторой. Справа находился ангар, где за дверьми, свисающими со ржавых петель, скрывались два вертолета. Слева, в покосившемся сарае, где было больше щелей, чем досок, под брезентом были спрятаны "джип" и два старых "пикапа". Летное поле, сооруженное в пойме реки Сала- до некой горнодобывающей компанией, считалось заброшенным уже более двадцати лет. Случайному наблюдателю, откуда бы он ни взглянул хоть с земли, хоть с воздуха — так бы и показалось. Чайлдресс и его маленький отряд потратили не один час, чтобы летное поле выглядело необитаемым. И только солнечный блик, изредка отражающийся от окуляров бинокля, мог выдать их присутствие.

Хотя Рэндел и остальные в шутку называли заброшенное летное поле своим вторым домом, Аламану становилось плохо от одной мысли о том, что он потерял свой драгоценный Чинампас и, как обычный преступник, вынужден скрываться вместе с компанией отъявленных головорезов. Оставаясь в одиночестве, он поднимал глаза к небу и вопрошал: "Господи, почему ты покинул меня?", — хоть и не ожидал услышать ответ. Мать постаралась воспитать его в традициях веры, но суровая реальность жизни в трущобах Мехико сделала Эктора реалистом, думающим, в первую очередь, о выживании. И в голове у него уже начала обретать очертания мысль о том, кдк отомстить и вернуть утраченные силу и власть.

Пока Аламан сидел в одиночестве в заброшенном здании аэровокзала, погруженный в мечты о будущем, Чайддресса и его людей больше заботило настоящее. Донесшийся с крыши крик наблюдателя предупредил их, что кто-то приближается. Взобравшись по шаткой лестнице наверх, Рэндел направился к дозорному. Даже без бинокля он увидел шлейфы пыли, которые, развеваясь, как петушиные хвосты, предупреждали о приближении двух машин задолго до того, как донесся шум двигателей.

—      Это Делапос? — спросил наблюдатель, передавая Чайлд- рессу бинокль.

Поднеся бинокль к глазам, тот не спешил с ответом, пока не убедился, что едут две машины.

—     Нет, не похоже. У Делапоса с Луисом — всего одна машина. Не представляю, зачем им могло понадобиться угонять вторую. Ведь они поехали только для того, чтобы добыть продукты.

—      Предупредить остальных?

Рэндел опустил бинокль.

—            Да, предупреди. Только никакой стрельбы без крайней  необходимости. Ясно?

Наблюдатель кивнул и попятился к лестнице.

Подъехав к броду, чтобы переправиться через реку, обе машины остановились. Из открытого "джипа" вышел долговязый мужчина. Подняв к глазам бинокль, он принялся осматривать летное поле.

Чайлдресс понял, кто это. Темно-красный берет парашютного полка Иностранного легиона и куртка в камуфляжных разводах могли принадлежать только одному человеку — Лефлеру. "Значит, все-таки объявился, маленький ублюдок", — подумал Рэвдел. Сам наемник, он нюхом чувствовал, что французу доверять нельзя. За все время их знакомства Лефлер не выказал даже намека на человечность, совесть или честность. Американец считал, что такой, как он, способен зарезать собственную мать.

И все же они были в одной упряжке и работали на одного хозяина — по крайней мере, сейчас. Встав, Чайлдресс помахал рукой и скомандовал находившимся внизу людям "отбой". Жак, увидев американца из-за реки, махнул в ответ и полез в машину. Теперь, вместе с людьми Лефлера, их будет двенадцать, не считая двух пилотов и Аламана. Не так уж много, но для начала неплохо. Рэндел задумался. Начала чего? Что они могут сделать? И зачем? До сих пор сам он и все остальные не загадывали наперед. Теперь пришло время серьезно поговорить о будущем.

3 июля, 10.45 Штаб Министерства обороны, Мехико, Мексика

Надвинув фуражку на глаза и глядя перед собой, полковник Гуахардо молча вошел в приемную. Он машинально прошагал мимо секретаря и адъютанта, направляясь в свой кабинет, и, войдя в него, тихо закрыл за собой дверь. Секунду секретарь и адъютант смотрели друг на друга. Потом, не проронив ни слова, вернулись к своим делам. Оба знали: Гуахардо только что вернулся от полковника Молины, которому докладывал о рейде на Чинампас, и теперь ему нужно побыть одному.

Со сцепленными за спиной руками Альфредо стоял у окна и, покачиваясь с пяток на носки, смотрел на улицу. Его мрачное настроение окрашивала единственная мысль: встреча с Моли- ной могла закончиться куда хуже. Зная, что Гуахардо не переваривает его адъютанта, майора Пуэрто, Молина на время их разговора отослал Пуэрто с поручением. Сам же Эрнандо проявил такое понимание, которое граничило уже со снисходительностью.

Гуахардо, проигнорировавший почти все предложения Совета по уничтожению Аламана и Чинампаса, был готов подать рапорт об отставке. Молина, зная своего друга, предвидел такой шаг. Он заговорил с Альфредо как с братом, не осуждая и не закрывая глаза на его ошибки. Он с готовностью согласился, что бегство Аламана — большая неудача этой, во всех иных отношениях безупречной операции.

— Однако, — подчеркнул Молина, — это не повод для того, чтобы расстаться с одним из самых опытных членов Совета — нынче не время для героических жестов.

На обратном пути в Министерство обороны Альфредо понял, что не станет подавать в отставку. Как ни тяготило его бремя провала, было бы глупо выйти из борьбы только из-за того, что пострадало его самолюбие. Молина знал это, и Гуахардо — тоже. "Может, это и хорошо, — подумал он. — Каждый человек, независимо от того, какой пост он занимает, нуждается в уроке: это напоминает ему, что он — только человек. Да, это урок, на котором я должен учиться".

Первого тихого стука в дверь полковник не расслышал, второй, погромче, привлек его внимание.

—      Кто гам? — не двигаясь с места, спросил он.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы адъютант смог заглянуть в кабинет.

—        Сэр, лейтенант Бласио прибыл по вашему приказанию. Сказать, чтобы подождал?

Взглянув на часы, Гуахардо отметил, что лейтенант пришел на десять минут раньше.

—      Пусть войдет.

Адъютант исчез, прикрыв за собой дверь. Через секунду снова постучали. По-прежнему не отходя от окна, Альфредо произнес:

—      Войдите.

Он услышал, как дверь открылась, потом закрылась. Раздались четыре чеканных шага, за которыми последовало щелканье каблуков.

—      Сэр, лейтенант Бласио прибыл по вашему приказанию.

Гуахардо не шевельнулся. До сих пор он так и не решил, как поступить с человеком, по вине которого штурм Чинампаса закончился провалом. Он прочитал рапорты самого Бласио и лейтенанта, командира того взвода, который перевозил Рафаэль. Оба были достойными людьми, каждый поступил так, как считал правильным. Что же ему делать с Бласио — человеком, который, пусть невольно, из-за неисправности вертолета, но дал Аламану ускользнуть?

Обернувшись, Альфредо в первый раз смерил взглядом лейтенанта. Тот все еще стоял по стойке "смирно", держа пилотку под мышкой и не сводя глаз с Гуахардо. "Что же мне с тобой делать, дружище?" — размышлял полковник.

Обойдя стол, он остановился и присел на край. Скрестив руки

Гуахардо уставился на свои ботинки и решил, что было бы неправильно наказывать этого офицера за то, что он поступил по инструкции. Как командир, он отвечал за жизнь своего экипажа, пассажиров и сохранность вертолета. Полковник знал, что, случись это в мирной обстановке, решение Бласио приземлиться при первых же признаках опасности было бы верным. Равно как план штурма, разработанный Альфредо, сочли бы приемлемым вариантом.

Снова подняв глаза на Рафаэля, Гуахардо несколько секунд изучал лейтенанта, прежде чем вынести окончательное решение.

—      Скажите, лейтенант, вы знаете, зачем вас сюда вызвали?

Повернув голову и глядя на полковника, Бласио поспешно

ответил:

—     Да, сэр. Объяснить свои действия во время рейда на Чинампас и получить наказание, которое вы сочтете нужным.

Какое-то мгновение полковник колебался. Бласио, как и сам Гуахардо, был готов ответить за свою ошибку. Но сейчас — не то время. В этом Молина прав. Слишком многое предстоит сделать, и слишком мало подходящих людей. Альфредо мгновенно принял решение.

—      Лейтенант, мне не нужны ваши объяснения. Ваш рапорт, как и рапорт пехотного офицера, командовавшего десантной группой, меня вполне удовлетворил. — Гуахардо помолчал, предоставив Бласио возможность еще несколько секунд обливаться потом. — Что же касается наказания, то вы будете уволены с той должности, которую занимали, и зачислены в мой штат в качестве моего личного пилота.

Не веря собственным ушам, Рафаэль переспросил:

—      Прошу прощения, сэр. Вы сказали, что отныне я становлюсь вашим пилотом?

С непроницаемым лицом полковник подтвердил:

—       Все верно. А теперь ступайте к моему адъютанту, у негЬ получите все инструкции. А после того, как найдете себе жилье, достаньте точные часы. Я требую от своих людей пунктуальности. Понятно?

Изо всех сил стараясь сохранить выдержку, Бласио коротко ответил: "Понятно", и как можно скорее вышел из кабинета, будто боялся, что полковник передумает.

3 июля, 21.35 Берег Рио-Саладо, к северу от Монтеррея, Мексика

В конторе аэровокзала после ужина трое мужчин, переговариваясь, жевали хлеб и пили кофе. Свободно переходя с французского на испанский, потом на английский и наоборот, они обсуждали планы на будущее. Делапос, несмотря на все свои громкие слова, скорее всего, предпочел бы остаться с Алама- ном. Он считал, что постепенно все образуется, и тогда такой человек, как их хозяин, наверняка понадобится. К тому же, Делапос подчеркнул, что они оба — мексиканцы. Чайлдресс носился с идеей пробираться на север. Он заявил, что давненько не видел настоящего снега. Пора отправляться назад, в Вермонт, и, спустцв часть заработка, приятно провести время. Лефлер, как истинный француз, говорил только о Париже. Может быть, потом он подастся в Африку, где уже служил в рядах легиона. То была пустая болтовня, не отличающаяся от разговоров других солдат, которые не имеют понятия, что готовит им будущее.

Из тени, лежавшей у входа в контору аэровокзала, появился Эктор. Он уже несколько минут прислушивался к ленивому разговору наемников, пытаясь оценить степень их надежности и позиции каждого. Убедившись, что понял, кто на что способен, он вышел.

Неожиданное появление Аламана застало всех троих врасплох. Увидев возникшего перед ним хозяина, начальник охраны поспешил встать. Подойдя к свободному краю стола, тот спросил, могут ли они уделить ему время. С уверенным видом, от которого он казался выше, чем был на самом деле, Эктор оглядел всех троих. Наемники, смекнув, что у него есть какое-то предложение, молчали.

—     Если верить тем новостям, которые передают по радио, — начал он, — при нынешнем режиме у меня нет никаких шансов возобновить свою деятельность в Мехико. Как видно, у военных есть власть и никакой жизнеспособной оппозиции. Вдобавок, Совет тринадцати получил большую поддержку и у средних слоев населения, и у бедноты. Похоже, программа Совета — приступить к немедленным и решительным действиям против коррумпированных чиновников и государственных служащих, поощряя народ помогать ему обнаруживать и вылавливать этих чиновников — завладела воображением людей. Наконец-то черни представилась возможность излить свое недовольство правительством, которое так долго помыкало и пренебрегало ею, создавая нам удобное поле деятельности.

Аламан начал ходить вокруг стола. Мексиканец, которого всегда захватывала история сказочного успеха его патрона, следил за каждым движением хозяина и ловил каждое его слово. Чайлдресс с Лефлером, наоборот, не переставали гадать, куда клонит эль Дуэньо. Оба время от времени обменивались недоуменными взглядами, слушая Аламана.

—     В создавшихся обстоятельствах, — продолжал Аламан, — мы четверо и горстка охранников бессильны что-либо сделать, чтобы сместить новое правительство или изменить его политику изнутри. Сложившаяся атмосфера, — для пущего драматического эффекта он сделал паузу и поднял правую руку, — на этот раз не благоприятствует нам. Но это не значит, что все потеряно. — Заключая свое туманное вступление, Аламан произнес: — Сумей кто-то свергнуть новый режим, все снова могло бы вернуться на круги своя. И от нас, от нас четверых, многое зависит.

Пока Аламан говорил, Делапос то и дело одобрительно кивал. Он понимал его как мексиканец мексиканца. Чайдцресс слушал с непроницаемым лицом: он знал, что яблоко созрело и вот-вот упадет. Лефлер, которому, как и Чайдцрессу, не терпелось услышать, что же скажет Аламан, изображал полное отсутствие интереса. Когда Аламан снова замолчал, все трое переглянулись, потом уставились на хозяина. Как старший из них и человек, наиболее преданный Аламану, начальник охраны задал вопрос, который был на уме у каждого:

—     И что же, сеньор Аламан, мы, по-вашему, должны для этого сделать?

Лицо Аламана озарилось улыбкой, и он прошептал проникновенным голосом, будто творя молитву в главном городском соборе:

—     Американцы, друзья мои, за нас все сделают американцы. В них наше спасение.

До Чайлдресса и Лефлера смысл сказанного Аламаном дошел, но они приготовились услышать что-то более захватывающее: план убийства или подкупа. И только мексиканец мигом понял все. Он стремительно вскочил на ноги и обнял Аламана:

—     Блестяще, сеньор! Просто блестяще!

Глава 8

Сохранить себя и уничтожить противника — вот первейший закон войны.

Мао Цзэдун

3 августа, 10.50 Капитолий, Вашингтон, округ Колумбия

В это утро все пребывали в состоянии апатии. Даже вентиляторам, которые лениво, вполсилы вращались под потолком, казалось, не хватало энергии.

Монотонное бормотание очередного свидетеля, дающего заранее подготовленные показания, напоминало Эду Льюису неисправную люминесцентную лампу, надоедливей гул которой быстро начинает действовать на нервы. Свидетель, мелкая сошка из аппарата ЦРУ, казался не более выразительным, чем белая оштукатуренная стена. На нем были темно-ісиний костюм-тройка, белая сорочка и узкий красный галстук с дурацким узором, напоминавшим мелкие груши. Узкий лоб, украшенный залысинами, круглые очки в роговой оправе... Его лицо не отличалось от лиц бюрократов, которых каждый день можно встретить на улицах столицы. Эд сразу понял: этот свидетель будет одинаково удобен для аудиторской проверки Международного Красного Креста, бракоразводного процесса или заседания, рассматривающего уголовное дело. На миг ему захотелось, чтобы ЦРУ, из уважения к приличиям, послало для чтения подготовленных показаний какую-нибудь хорошенькую женщину, как это делали более современные конторы. Со вкусом одетая красивая женщина, по крайней мере, дала бы возможность отвлечься от нудной, изнурительной обязанности терпеливо слушать эту околесицу, чтобы, в свою очередь, вопросами буквально разорвать свидетеля на куски. "Но, — сетовал про себя Льюис, — сегодня мне не повезло, поэтому остается одно — с тоской наблюдать, как этот клоун из ЦРУ все бубнит и бубнит свое"

Как и большинство других, заранее подготовленных показаний, эти излагались с "жаром", который прекрасно сочетался медленным, монотонным кружением вентиляторов под потолком. Они были напичканы ненужными подробностями, нашпигованы преувеличениями — словом, на девяносто процентов являли собой первосортную, одобренную правительством чушь собачью. Тем не менее, Эд Льюис внимательно слушал, потому что знал: стопроцентной собачьей чуши не бывает. Где-то среди обилия произносимых свидетелем слов скрывается идея, зерно истины, правдивая и содержательная мысль. И задача Льюиса и других членов Комитета Палаты представителей по делам разведки в том и заключалась, чтобы поймать несколько таких драгоценных мыслей, пока они жужжат, кружат по залу, а потом, во время допроса, пригвоздить свидетеля намертво.

Но вероятность того, что это случится сегодня, казалась весьма сомнительной, и свидетель, похоже, это знал. И уж, конечно, знало его начальство; вот почему на встречу с Комитетом Конгресса был отправлен сравнительно мелкий чиновник. Сейчас, когда ожидался летний перерыв в слушаниях, Эду, настаивавшему на немедленном обсуждении кризиса в Мексике, приходилось бороться с явным стремлением конгрессменов свернуть или отложить все дела, которые могли вынудить их задержаться в Вашингтоне. Сопротивление со всех сторон, включая и жалобы его собственных сотрудников, грозило тем, что дело будет отложено до октября, когда Конгресс соберется снова. И только угрозами и тщательно сформулированными ответами прессе Льюису удалось убедить своих коллег по Комитету провести предварительные слушания на тему: "Почему американской разведке не удалрсь предсказать недавние события в Мексике". В предвыборный год, когда все поставлено на карту, для человека, который дорожит своим постом, было бы последним делом произвести впечатление, что он пренебрегает своими обязанностями, особенно если речь идет о текущем кризисе.

Убаюканные бесцветным изложением подготовленных показаний, конгрессмены слушали невнимательно, и им потребовалось несколько секунд, чтобы понять: представитель ЦРУ закончил свою речь. В зале раздался скрип кресел и шорох бумаг: члены Палаты внутренне собирались, готовясь приступить к работе. Когда председатель Комитета наконец поднялся и заговорил, его голос и слова свидетельствовали об отсутствии интереса и сосредоточенности. Даже вопросы его были поверхностны.

Свидетель, сидя перед членами Комитета, смотрел на них сквозь большие круглые очки в роговой оправе. Сложив руки на столе, он отвечал на каждый вопрос председателя шаблонной фразой, которая была столь же бессодержательна и уклончива, сколь предсказуема. Порой Эд с трудом улавливал суть того, что сказано в ответ на конкретно поставленный вопрос. Однако никто, похоже, не возражал. Все шло своим чередом. Как винтики, колесики и зубчатые передачи сложного механизма, слушания Конгресса шли медленно, но верно.

Когда пришла очередь Льюиса задавать вопросы, он не спешил начинать. Оглядев своих коллег, потом свидетеля, он несколько секунд обдумывал, как поступить. С одной стороны, он мог, следуя примеру остальных, ограничиться тривиальными вопросами, и слушания закончатся вовремя, гладко и ко всеобщему удовольствию. Или же он мог, как подсказывал ему инстинкт, взять свидетеля за горло. Выбрав второй вариант, он обеспечит себе внимание средств массовой информации, но навлечет на себя гнев коллег — членов Комитета, которые хотели бы поскорее уйти с заседания и, как знать, быть может, даст понять кое-кому в разведывательных кругах, что, проявив в Мексике нерадивость, они не уйдут от наказания.

Избери Эд более простой вариант, он удивил бы и друзей, и врагов. Бывший офицер Национальной гвардии, он, в качестве помощника командира батальона, участвовал в иранской войне, и на собственном опыте познал цену слабостям разведки. Подобные ошибки стоили жизни солдатам, за которых он нес ответствен ндсть. И позволить разведке и впредь действовать по собственному усмотрению, невзирая на последствия, значило бы для Льюиса предать всех тех, кою он оставил на поле боя.

Поэтому он просто не мог поступить иначе. Из всех своих обязанностей конгрессмена работу в качестве члена Палаты представителей по делам разведки он считал наиболее существенной и имеющей самые важные последствия. Он не хотел и не мог отмахнуться от свидетеля только потому, чтобы раньше уйти. Как воин-самурай, готовый схватиться с противником, Эд, сжав в руках бумаги вместо меча, подался вперед и посмотрел свидетелю прямо в глаза.

Сделав упор на слове "мистер", чтобы напомнить всем присутствующим о том, что свидетель не имеет никакого звания, Льюис начал допрос:

—     Мистер Напье, я с большим интересом прочитал отчет, представленный вашим управлением. Вам знакомо его содержание?

Представитель ЦРУ наклонился к микрофону.

—     Знакомо, конгрессмен Льюис, поскольку я сам его составлял.

Взглянув на отчет, потом снова на Напье, Эд для большего эффекта сделал паузу и загадочно хмыкнул. На несколько секунд снова уткнувшись в отчет, он создавал впечатление, что обдумывает очередной вопрос, хотя на самом деле знал, каким , будет этот и все последующие вопросы.

—      Что ж, мистер Напье, ваш отчет весьма содержателен. В нем вы описываете операции ЦРУ в Мексике, в изобилии приводя даты, подробности, факты и цифры. Тот, кто станет читать его, не зная реального положения вещей, может сделать вывод, что у нас имелись все возможности обнаружить, что в Мексике назревают события, представляющие угрозу для Соединенных Штатов. Однако то, что произошло там с 28 по 30 июня сего года, не подтверждает такого вывода. Если сравнить это с событиями 7 декабря. 1941 года в Перл-Харборе, то действия тогдашней разведки покажутся верхом бдительности. Как вы объясните несоответствие между имевшимися у вас возможностями и плачевными результатами, что обнаружилось в ходе недавних событий?

Напье был готов к такому вопросу. Прежде чем ответить, он с усмешкой откинулся на спинку стула, не подозревая, что его ожидает ловушка.

—      Вам, конгрессмен Льюис, как члену Комитета Палаты по делам разведки, прекрасно известно, сколько требований предъявляют к разведке Соединенных Штатов. И еще, я уверен, вам известен бюджет, на основе которого мы должны решить множество задач, необходимых для соответствия этим требованиям. Существует, и это, я уверен, вам тоже известно, несоответствие между многочисленными требованиями и слишком скудными ассигнованиями. Поэтому нам приходится делать тщательный выбор, сосредотачивая усилия в первую очередь на том, что в данное время мы считаем наиболее важным.

—      И кто же осуществляет этот выбор, мистер Напье?

В ответе прозвучала самоуверенность, подкрепленная небрежным взмахом руки.

—      Ну, разумеется, руководитель — на основе рекомендаций экспертов по конкретным проблемам и специалистов по регионам.

—     Таких, как вы? — вставил Льюис.

—   Да, сэр, таких, как я, — откинув голову назад, гордо заявил Напье.

—     Достаточно ли полны сведения о положении дел в Мексике, которые вы, мистер Напье, предоставили своему руководству?

—     Разумеется, конгрессмен. Ведь я отвечаю за Центральную Америку, в частности — за Мексику. Почти все, что касается Мексики, проходит через меня: я просматриваю, проверяю и перерабатываю материал, прежде чем он пойдет к руководителю или выше.

Льюис, как опытный охотник, приготовился окончательно загнать Напье в ловушку, обратив самоуверенность чиновника против него самого.

—     Тогда, мистер Напье, я полагаю, вы также советуете руководству, каким проблемам отдать приоритет, и как лучше распределить ассигнования и ресурсы, чтобы решить их?

—        Разумеется, конгрессмен. Руководитель, отвечающий за многие регионы, как правило, считается с нашими рекомендациями.

Мгновение Эд боролся с искушением высмеять сидящего перед ним важного бюрократа. Но подумав, он нанес удар бесстрастно, почти небрежно.

—        Следовательно, мистер Напье, вы берете на себя ответственность за то, что ЦРУ не сумело распознать опасность, грозящую правительству Мексики, и не смогло предсказать случившийся в конце Июня военный переворот.

Заявление Льюиса обрушилось на Напье, как бомба. Выпрямившись на стуле, он вспыхнул и, прежде чем ответить, тупо уставился на конгрессмена, гіосле чего начал оправдываться.

—    Я ничего подобного не говорил. С нашей стороны никакой ошибки не было. Как указано в моем отчете, события прошедшего июня были совершенно беспрецедентны и неожиданны. Кто мог предугадать стихийное выступление горстки офицеров?

Пришел черед Эда откинуться на спинку стула и усмехнуться.

—      Вы что же, хотите убедить нас, что весь этот кризис грянул, как гром среди ясного неба? Что тринадцать полковников однажды утром проснулись и вдруг, ни с того ни с сего, решили свергнуть свое правительство?

Напье разозлился. Льюис делал из него дурака, и чиновнику это явно не нравилось. Однако он был слишком выбит из колеи, чтобы отвечать обдуманно.

—     Разумеется, нет, мистер конгрессмен. Такую операцию невозможно провести без тщательного планирования и без подготовки. Для этого нужно время.

—      И ваше управление не обнаружило никаких признаков такой подготовки? Кроме того, мистер Напье, вы только что заявили, что переворот был стихийным. Каким же он все-таки был — подготовленным или стихийным?

Угодив между двух огней, Напье на этот раз помедлил.

—     Как я уже отметил, конгрессмен Льюис, Мы сосредоточили усилия на сборе информации об операциях по перевозке наркотиков. Я считал... Управление не видело никакого повода сомневаться в стабильности мексиканского правительства и верности армии.

Резко подавшись вперед, Льюис посмотрел Напье прямо в глаза.

—      Значит, сэр, вы допустили ошибку. Вы не сумели сделать того, что мы ждем от ЦРУ. В мгновение ока все правительство страны, граница которой с США составляет полторы тысячи миль, оказывается упраздненным и замененным группой людей, о которых нам неизвестно абсолютно ничего. Если это — не ошибка, сэр, что же тогда?

Потеряв дар речи, Напье судорожно пытался найти подходящий ответ. Но Льюис не дал ему такой возможности. Он владел рингом, Напье был на канатах, и пришла пора нанести последний удар. Льюис не был заинтересован в том, чтобы прикончить эту мелкую сошку: его волновала куда более значительная цель — разведка в целом. Напье быд лишь рядовым пехотинцем, который оказался на линии огня и получил пулю.

Повернувшись лицом к председателю подкомитета, конгрессмен обратился к нему лично и ко всей Палате в целом:

—       Как бывало и раньше, очередной международный кризис застал Соединенные Штаты врасплох. Вместо того чтобы получить своевременное предупреждение и подготовиться, руководство страны и сегодня разбирается в мексиканских событиях ничуть не лучше, чем любой человек с улицы. — Взяв в руку отчет Напье и скомкав его, как ненужную бумажку, Льюис продолжал гнуть свое: — Я считаю форменным скандалом, что мисс Джен Филдс, рядовой репортер агентства новостей, случайно оказавшаяся в Мексике во время переворота, дает нам лучшую информацию и более глубокую оценку этот кризиса, чем управление, в которое мы ежегодно вкладываем миллиарды долларов. И я не думаю, что кто-то станет оправдывать такое положение дел, потому что, на мой взгляд, никаких разумных оправданий просто не может быть. Нас, господин председатель, сейчас должно интересовать только одно: как мистер Напье и его управление собираются исправить столь вопиющее положение. Вот над чем, сэр, нам предстоит работать. Это наш долг перед американской общественностью и перед собственной совестью. Любое другое решение было бы преступлением.

Хотя большинству членов Комитета не понравился способ нападения, который избрал Эд, никто не посмел выступить против. Его позиция была неуязвима, а речь не могла остаться без внимания прессы во время предстоящей предвыборной кампании. После минутного размышления председатель, поняв, что ход заседания вышел из-под его контроля, и до конца летней сессии закруглиться не удастся, объявил перерыв. Льюис ловко перешел в наступление, и теперь, чтобы спасти репутацию Комитета, председателю предстояло поломать голову, как продолжить атаку на разведку.

3 августа, 11.55 Мехико, Мексика

Все знавшие Джен Филдс и следившие за ее работой удивились бы, услышав, что Эд Льюис назвал ее рядовым репортером. Не случись того, что некоторые называли романом с подполковником американской армии, Джен могла бы претендовать на место в любом национальном агентстве новостей по своему выбору. И хотя она по собственной воле проработала три года простым корреспондентом, что для нее было рівносильно ссылке, ее репортажи о последних событиях в Мексике снова выдвинули ее в первый ряд. Эта удача доставила ей бесконечную радость и снискала уважение и зависть среди толп корреспондентов, которые слетелись в Мехико в поисках острых сюжетов.

Однако быстро выяснилось, что за Джен Филдс им не угнаться. С самого первого дня кризиса ее репортажи занимали ведущее место, как будто освещение этого события стало ее исключительной привилегией. И если все ее коллеги сообщали о перевороте в традиционной манере, как о серии кровавых убийств и рождении военной диктатуры, то Джен показывала, что именно скрывалось за очевидными событиями. Начав со специального сообщения WNN — энергичного десятиминутного репортажа, в котором ясно и впечатляюще была изложена подоплека заговора, — Филдс сразу привлекла внимание американской общественности. Если другим репортерам приходилось вести настоящую борьбу за краткую телефонную беседу, не говоря уже о том, чтобы взять интервью у представителя Совета тринадцати, то Джен летала по коридорам власти, как легкий ветерок. В ее активе была серия из тринадцати интервью — с каждым из членов правящего Совета, репортажи из всех мексиканских штатов и отчеты о посещениях самых разных уголков Мехико — от трущоб до президентского дворца. Словом, ни у кого не оставалось сомнений: Джен — в своей стихии, на коне, и собирается продолжать в том же духе.

Однако все это давалось ей не так просто, как можно было подумать, глядя со стороны. На каждое броское и захватывающее интервью, которое делала Филдс, приходились три, от которых она охотно отказалась бы. И передача, которую она сейчас готовила — о публичной казни людей, осужденных за преступления против государства, — прекрасный тому пример.

Большинство американцев, в том числе и Джен, соглашались с тем, что в Мексике назрела необходимость в переменах. Совет продемонстрировал изрядную ловкость: используя средства массовой информации и большую общину американцев латиноамериканского происхождения, ему удалось добиться поддержки в Соединенных Штатах. Даже самые яростные противники нового режима в Мексике были вынуждены признать, что у Совета тринадцати есть основания стремиться к переменам. Главным предметом разногласий между сторонниками нового режима, и теми, кто призывал к восстановлению прежнего правительства, стали использованные Советом методы. При этом самые яростные споры и сильные опасения вызывало введение упрощенных судебных разбирательств, проводимых военными трибуналами.

Совет тринадцати с самого начала понимал, что успех или провал их действий будет зависеть от поддержки народа. Революция должна стать истинно народной. Члены Совета были убеждены в том, что они всего лишь продолжают мексиканскую революцию 1917 года, покончившую с прежним реакционным режимом. Молина, Гуахардо, Завала и их соратники понимали свою роль именно так и верили в это. Только так они могли — все вместе и каждый в отдельности — оправдать свержение правительства, которое клялись защищать. Совсем другой, куда более трудной задачей было убедить народ Мексики поверить в благородство их целей, потому что десятилетия, прожитые под властью продажного и бессильного правительства, приучили мексиканцев ни во что не верить. Членам Совета необходимо было действовать быстро и решительно, принимая меры, которые затрагивали бы каждого гражданина страны. Вырабатывая свою политику, они не забывали о провале советского переворота в августе 1991 года, и старались не повторить ошибок русских заговорщиков.

К решению своей проблемы Совет подошел трезво и обдуманно. Положение народа в Мексике было тяжелым, и члены Совета знали, что оно станет еще тяжелее, прежде чем новое правительство сможет дать стране и ее населению какое-то улучшение. Совет собирался, как это уже не раз делала ИРП, обратиться к обнищавшему народу с просьбой пойти на новые жертвы, дабы спасти свое будущее. Но для этого придется доказать людям, что полковники не только искренне заинтересованы в спасении Мексики, но и способны провести радикальные перемены, которые улучшают положение каждого гражданина. Не имея возможности сразу дать людям еду, деньги или работу, Совет ополчился на самые отвратительные язвы мексиканского общества: коррупцию и безудержный рост преступности.

Коррупция стала в Мексике образом жизни. У всех — от высших государственных деятелей до полицейского на улице — была своя цена. Американцам казалась дикой сама мысль о том, что нужно, например, дать взятку полицейскому, чтобы он расследовал кражу. В Мексике же это стало неизбежным. Если вы хотите поставить телефон, нужно дать "на лапу" служащему, который примет ваше заявление, мастеру, который придет устанавливать аппарат. Не заплатить — значит не получить того, чего вы добиваетесь. Ваше заявление может легко затеряться в горах бумаг. Или у мастера не окажется нужной детали, которая осталась на станции, и он не знает, когда сможет зайти к вам в следующий раз. Джен Филдс была хорошо знакома с этой системой. Именно поэтому ей и всем иностранным корреспондентам были необходимы администраторы. Такой мексиканец-посредник знал все и всех, в том числе — и размеры взяток; он также утрясал все бытовые и транспортные проблемы. Работать без него было равносильно блужданию по Стране чудес без карты.

Совет тринадцати сделал ставку на уничтожение такого рода коррупции - от этого зависели его успех или поражение. К тому же, восстановление закона, порядка и дисциплины методами прямого и быстрого воздействия обладало для военных особой притягательностью, против которой им трудно было устоять.

Для осуществления этой политики была выработана простая система. Любой правительственный чиновник — вне зависимости от занимаемого им положения — мог быть арестован представителем правящего Совета по подозрению в коррупции и преступной деятельности. Такими представителями обычно являлись военные офицеры в ранге капитана или майора, знакомые с данным районом или городом и ответственные за проведение правительственной операции на местном уровне. Стоило кому- либо обратиться с жалобой, и офицер был обязан приступить к расследованию.

Расследование сводилось к минимуму. Офицер делал попытку подтвердить показания обвиняющей стороны, допрашивая окрестных жителей или других возможных жертв продажного чиновника. Если претензии к обвиняемому имели под собой почву, он арестовывал чиновника и созывал экстренное судебное заседание, обычно — на следующий же день. На заседании заслушивались показания обеих сторон, и офицер рассматривал их, прежде чем вынести решение и объявить приговор. Приговор исполнялся без промедления: самым распространенным был расстрел — метод, который гарантировал малый процент апелляций, не давал переполняться тюрьмам, обеспечивал потерпевшему ясный и решительный ответ на его жалобу и служил предупреждением другим преступникам — как настоящим, так и потенциальным.

Некоторым американцам, воспитанным в уверенности, что права обвиняемого имеют приоритет над правосудием, окруженным адвокатами, которые используют каждую букву закона, лишь бы затянуть судебный процесс, и не способным смириться с высшей мерой наказания, применение Советом военных трибуналов и публичных казней казалось варварством. Даже самые ярые сторонники нового режима в Мексике чувствовали необходимость громко осудить так называемое военно-полевое правосудие. Именно это больше, чем что-либо иное, удерживало правительство Соединенных Штатов от признания Совета законным органом, представляющим народ Мексики. В конце концов, в США шел предвыборный год, и для большинства государственных деятелей, стремившихся сохранить или занять высокие посты, соблюдение закона и порядка являлось залогом успеха. Большинство американских политиков считало невозможным одновременно оставаться поборниками закона и порядка и поддерживать правительство, вершащее военно-полевое правосудие. Поэтому они сделали наиболее легкий выбор, осудив переворот: в конце концов, все равно в Мексике много голосов не собрать.

Совет ожидал, что правительство Соединенных Штатов выступит против политики чрезвычайных судов и публичных казней, однако члены его все же надеялись, что оно оценит общее благо, которое оправдывает эту меру. Когда же стало очевидно, что их надежда не оправдалась, некоторые члены Совета стали убеждать своих товарищей отказаться от этой программы в угоду правительству Соединенных Штатов.

Полковник Молина, которого поддерживал Гуахардо, твердо стоял на своем. С одной стороны, программа искоренения коррупции, пленив воображение мексиканского народа, выполняла свою цель — помогала завоевать поддержку населения и подготовить его к длительной борьбе за проведение реформ. С другой стороны, та же программа препятствовала признанию Соединенными Штатами Совета тринадцати законным правительством Мексики. А это признание, за которым последовали бы экономическая помощь и возможности для делового сотрудничества, было столь же важно для успеха, как и поддержка мексиканского народа. Однако все соглашались, что публично уступить нажиму США — значило бы погубить дело революции в глазах народа Мексики и правительств других стран Центральной и Южной Америки. Как заявил Молина в своем публичном выступлении по этому вопросу: "Лучше быть бедным и голодным, оставаясь хозяином в собственном доме, чем стать рабом прихотей иностранного правительства".

И хотя такое заявление взывало к гордости мексиканцев, оно не решало другой проблемы — как добиться от американцев признания. Чтобы решить эту задачу, полковник Молина, как он уже делал это раньше, обратился к средствам массовой информации, дабы непосредственно представить дело на суд американской общественности. Кое-кто из членов Совета призывал Молину одуматься. Позволить американской прессе вести репортажи о судебных процессах и казнях значило идти на ненужный риск, последствия которого, в случае неудачи, могли оказаться роковыми. Однако предложить реальную альтернативу никто не смог, поэтому все, скрепя сердце, были вынуждены согласиться с решением Молины. Выполнение этой задачи полковник возложил на Гуахардо.

Заявив, что он — не лучшая кандидатура для подобного поручения, Гуахардо, тем не менее, приступил к исполнению приказа. Молина и другие члены Совета не удивились, когда Альфредо предложил, чтобы Джен Филдс предоставили свободу действий в изучении программы и освещении ее так, как она сочтет уместным.

Сначала Джен Филдс не хотела принимать это предложение. Несмотря на то, что в Соединенных Штатах по телевидению постоянно показывали яркие сцены необузданного насилия, репортажи о реальных казнях передавали с большой неохотой. Однако она понимала, что такая передача была не просто важна: снять и передать ее стало бы задачей, требующей от корреспондента изрядного мужества и напряжения сил. В конце концов, именно сложность и ответственность задачи заставили Джен принять предложение.

Единственной помехой для нее являлась необходимость сотрудничать с полковником Гуахардо. Журналистке не нравилось иметь дело с ним. В их группе Тед прозвал полковника "Дарт Вейдер", а Джо Боб предпочитал прозвище "Аттила-щеголь". Их новый администратор-мексиканец называл его "Темным". Джен сочла все эти прозвища удачными и подходящими. Гуахардо оказывал им всемерное содействие, обеспечивая Джен и ее группе завидную возможность бывать где угодно и говорить с кем угодно. Он даже позаботился о новом администраторе, который теперь путешествовал вместе с группой. Это был молодой человек приятной наружности, прекрасно владевший английским языком. Все, однако, подозревали, что администратор сотрудничает с мексиканской контрразведкой. Его поведение, особенно в присутствии старших офицеров, только укрепляло эти подозрения. Тем не менее, его помощь и содействие Альфредо обеспечивали группе возможность без помех жить и работать в Мексике, что было очень сложно, особенно с тех пор, как началась "чистка".

Историй о том, как членов прежнего правительства арестовывали, допрашивали и в тот же день расстреливали, ходило великое множество. По слухам, программа, которую между собой все называли "чисткой", должна была отличаться широким размахом и затронуть все слои населения. В новостях о "чистке" ничего не сообщалось, не было и статистических данных, которые позволяли бы судить о ее масштабах и эффективности, однако она ощущалась везде и всюду. И все же Джен и ее товарищи, путешествуя по стране, замечали, что обсуждая "чистку", средний мексиканец говорил о ней с энтузиазмом и даже с улыбкой. И только те, кто был связан с прежним правительством или мог быть каким-то образом замешан в коррупции, проявляли озабоченность, граничащую со страхом. Короче говоря, со стороны казалось, что "чистка" весьма эффективна и пользуется поддержкой в народе, и именно это Джен и собиралась подтвердить или опровергнуть.

Проблемы, которые встали перед ней при подготовке репортажа о "чистке", были довольно серьезными. Если изложить их в нескольких словах, то Джен Филдс предстояло сделать репортаж, в котором этот эмоциональный и противоречивый материал подавался бы беспристрастно и объективно. Тед, ее телеоператор, был яростным противником линчевателей в национальном масштабе. Джо Боб, наоборот, считал, что это здорово, и предлагал сделать подробные записи, надеясь убедить президента Соединенных Штатов принять аналогичную программу. Джен тоже имела свое мнение па этот счет, но старалась держать его при себе.

Итак, Джен избрала характерный для себя подход: узнав, что Совет предоставил ей карт-бланш, она решила поймать Гуахардо на слове. В поисках типичного дела Джен сидела в районном суде, который она выбрала из списка всех судов федерального округа Мехико, и ждала, когда поступит жалоба на продажного чиновника или какого-нибудь другого преступника. Ждать ей пришлось недолго.

Не прошло и часа, как в помещение суда, прихрамывая, вошла одетая в черное пожилая женщина и спросила капитана. Увидев, что Филдс вместе с группой проследовала за ней в кабинет, посетительница хотела уйти, не подав жалобы. Но капитан, добродушный здоровяк с обвислыми усами, уговорил ее остаться. Она нерешительно начала свой рассказ.

Ей показалось, что один из лавочников на рынке постоянно обманывает покупателей. Она пожаловалась полицейскому. Тот, изобразив на лице озабоченность, пошел вместе с ней в лавку. В ее присутствии он задал лавочнику несколько вопросов. Лавочник, со своей стороны, стал громко сетовать на высокую стоимость перевозок и товаров, показывая полицейскому гроссбух, в который записывались приход и расход. Полицейский, по словам женщины, удовлетворенный ответом лавочника, сказал ей, что все в порядке. Не поверив ему, она вышла из лавки, но, вместо того чтобы пойти домой, перешла через улицу и стала следить. То, что она увидела, разозлило ее и еще больше укрепило в прежних подозрениях. Полицейский, убежденный в том, что потерпевшая ушла, выпивал на пару с лавочником: оба они болтали и смеялись. Уверенная, что они смеются над ней, она выждала, пока они не расстались, пожав друг другу руки, и поспешила в районный суд.

Капитан, делая заметки и изредка кивая, слушал женщину, стараясь не замечать съемочную іруппу и камеру. Когда она закончила, капитан поблагодарил ее и, сознавая важность, которую приобрело это дело благодаря присутствию Джен, немедленно начал расследование.

Большую часть работы осуществил сам капитан. Сделав несколько телефонных звонков, он узнал имя полицейского, отвечавшего за район, в котором находилась лавка, номер участка и время, когда его можно застать на месте. Кроме тот, он обзвонил несколько рынков и магазинов, спрашивая, во что им обошлось приобретение тех или иных товаров, и по какой цене они их продают. Все цены он проверил у чиновника из Министерства торговли и сельскою хозяйства. Покончив с предварительным расследованием, капитан в сопровождении Джен и ее группы вышел из здания суда и направился в лавку, где недавно побывала женщина.

По пути капитан объяснил, что в изобличении истинных преступников успех во многом зависит от быстроты и неожиданности действий. Сначала журналистка приняла его слова за предупреждение, решив, что она и ее группа должны проявлять максимальную осмотрительность. Но капитан заявил, что часто внезапное и неожиданное появление офицера и вопросы, которые он начинает задавать, приводят к немедленному раскаянию и сотрудничеству.

—        Чем дольше затягивается расследование, — подчеркнул он, — тем больше времени получает обвиняемый, чтобы изобрести какую-нибудь историю. Если нагрянуть быстро, без предупреждения, имея на руках готовые факты, обвиняемый зачастую теряется при первом же нажиме и сознается в надежде, что ему смягчат наказание.

Сидя в фургоне, Джен наклонилась вперед и протянула микрофон капитану.

—     И часто они получают снисхождение за такое сотрудничество? — задала она вопрос.

Капитан устремил взгляд вперед, обдумывая ответ. Потом обернулся к Джен:

—        Сказать по правде, сеньорита Филдс, даже если бы мне была известна статистика, которая вас интересует, я все равно не смог бы вам ответить. Количество людей, замеченных в подобных проступках, общее число рассмотренных дел, результаты расследований и вынесенные приговоры — все это считается государственной тайной. Понимаете, это часть той тактики внезапного удара, которая так важна при "чистке". Когда я прихожу к подследственному и начинаю задавать вопросы, он понятия не имеет, что его ожидает, и не представляет, есть ли у него шансы выйти сухим из воды. Цифра безуспешных расследований неизвестна и никогда не публиковалась. Известны только те случаи, когда вина подозреваемых подтвердилась. Поэтому первое, что приходит в голову обвиняемому — это самое худшее, то есть расстрел.

Джен взглянула на капитана. Вероятно, на лице ее было написано недоумение, потому что он улыбнулся и продолжил:

—      Видите ли, сеньорита, находясь в шоке, человек не может мыслить логично. Трудно изобрести правдоподобную историю для прикрытия, если вас преследует призрак неминуемой смерти. Поэтому в такой ситуации люди чаще всего дают чистосердечные показания.

Журналистка все еще размышляла о законности подобной) подхода, когда они подъехали к лавке. Выйдя из фургона, капитан одернул китель, выпятил грудь и решительным шагом вошел внутрь. Группа двинулась следом, продолжая съемку на ходу.

Как и предсказывал капитан, его внезапное появление застало лавочника врасплох. Хотя Джен не сомневалась, что он заметил их группу, взгляд его был прикован к офицеру. Капитан же не обращал на лавочника никакого внимания. Он подошел к полкам, вынул из нагрудного кармана маленький блокнот, в котором был список конкретных товаров и цен, по которым они продавались в других магазинах, и стал выискивать эти товары. Найдя нужный товар, он записывал указанную на нем цену в свой блокнот и начинал искать следующий.

Лавочник явно встревожился. Он понял, чем занят незванный гость. Он спросил капитана, не может ли он быть чем-нибудь полезен. Капитан продолжал игнорировать лавочника, разве что изредка бросал в его сторону холодный, ничего не выражающий взгляд. К тому времени, когда офицер закончил, хозяин трясся, как осиновый лист. Капитан, по-прежнему не обращаясь к нему, подошел к прилавку, на ходу отстранив беднягу, хлопнул блокнотом по деревянной поверхности и потребовал, чтобы кто-нибудь принес ему бухгалтерскую книгу и накладные на товары. Они были немедленно предъявлены ему смуглой девушкой с округлившимися от страха глазами.

Мягко и дружелюбно обращаясь к девушке, капитан попросил ее отыскать записи цен, по которым лавочником были приобретены перечисленные товары. Отыскивая нужную запись, девушка показывала ее капитану. Он, в свою очередь, изучал запись, принадлежащую самому лавочнику, и делал пометку в бухгалтерской книге. Удовлетворившись увиденным, капитан повернулся к лавочнику и на этот раз обратился прямо к нему:

— Сеньор, вам придется пройти со мной.

Услышав эти слова, солдат, до сей поры стоявший у дверей лавки, вышел вперед, схватил лавочника за руку и повел к ожидавшему фургону.

Последовавший за этим допрос в суде оказался быстрым и многое открыл Джен. Она обнаружила, что капитан преследует вовсе не лавочника. Тот был только источником информации и свидетельских показаний. В них входил перечень других окрестных магазинов, вздувших цены выше разрешенного правительством уровня, и имена полицейских, которые, получая часть прибыли, закрывали на это глаза. Закончив с лавочником, капитан велел задержать его, пока не будут получены дальнейшие указания. После чего, вместе с Филдс и ее іруппой, отправился в участок, где служил продажный полицейский.

Внезапное появление капитана со сведениями, которые тот успел собрать, вынудило полицейского очень быстро сознаться и назвать имена коллег, как и он, бравших взятки. Было в этом списке и имя em начальника — лейтенанта полиции. Покончив с первым полицейским, капитан вызвал следующего, чье имя числилось в списке правонарушителей.

Второй полицейский, попав в помещение для допроса, держался так же робко и боязливо, как и лавочник, и первый страж порядка. Увидев Джен и съемочную группу, он совсем растерялся, не зная, чего ожидать. Капитан, который теперь чувствовал твердую почву под ногами, переменил тактику. Когда полицейский оказался за столом напротив него, капитан, нагнувшись к нему и понизив голос, объявил задержанному, что он находится под следствием по обвинению в коррупции, а конкретно — за то, что брал взятки у местных торговцев. Полицейский, вытаращив глаза, начал было возражать. Однако капитан быстро утихомирил его и, хлопнув блокнотом по столу, грозно предупредил: если обвиняемый откажется от сотрудничества, дело для него может обернуться плохо.

Во время допроса второго полицейского Джен многое стало ясно. Слова капитана о том, какое большое значение имеет неожиданность и маячащий перед обвиняемым образ смерти, оправдались. Она видела: полицейский потрясен и не в состоянии размышлять здраво. Когда капитан возобновил допрос, полицейский выпалил первое, что пришло ему в голову, даже не подумав, о чем спрашивали его раньше или какие вопросы могут ожидать впереди. В результате капитану удалось вытянуть из него некоторые сведения так, что полицейский этого даже не заметил.

И только когда офицер закончил задавать вопросы, Филдс поняла, кто является главной целью его расследования. Лавочник, двое полицейских и третий, которого доставят позже, не представляли для него особого интереса. Он не собирался возиться с теми, кого явно считал шелухой. Ему была нужна цель, которая была бы достойна его усилий и послужила бы острасткой не только мелким лавочникам. Дело шло своим чередом: лейтенанта арестовали и ознакомили с показаниями свидетелей, после чего он во всем сознался.

Суд, состоявшийся на следующее утро — обязанности судьи исполнял все тот же капитан, — закончился быстро. Замешанного в деле лавочника, который присутствовал в качестве свидетеля, оштрафовали и отпустили. Полицейских, чьи имена оказались в списке, понизили в звании на одну ступень, оштрафовали и тоже отпустили. Лейтенанта признали виновным в том, что он поощрял своих подчиненных брать взятки у лавочников, которые обсчитывали клиентов, и сам состоял с ними в доле. Его приговорили к расстрелу, с приведением в исполнение приговора на следующее же утро до полудня. На этом суд без лишних проволочек закончил слушание, и капитан приготовился приступить к следующему делу.

Перед тем как Джен ушла, капитан спросил ее, что она думает обо всем этом. Журналистка не знала, что ответить. Она, как и обвиняемый, убедилась, что скорость, с которой вершилось правосудие, не давала ей времени собраться с мыслями. Ее первый ответ, что, на ее взгляд, расстрел — слишком жестокий и суровый приговор, явно озадачил капитана:

— Расстреляй мы всех лавочников и полицейских, которые берут взятки, — вот это, сеньорита Филдс, можно было бы назвать жестокостью. К тому же, у нас не хватило бы пуль, чтобы расстрелять всех, кто при старом режиме поддался коррупции. Нет, мы предпочитаем припугнуть мелкую рыбешку и прикончить крупную добычу, которая попалась в наши сети. И чем она влиятельней и заметней, тем лучше. Теперь все лавочники и полицейские в этом участке и, виє всякою сомнения, в соседних будут знать, что произойдет, вздумай они воспользоваться своим положением. Нет, сеньорита, это самое лучшее — дать им простой и убедительный пример того, что может случиться.

Если расследование и суд прошли с ошеломляющей быстротой, то события, предшествовавшие исполнению приговора, тянулись мучительно медленно. На ночь лейтенанта Чполиции перевезли из здания суда в городскую тюрьму. Вечером ему разрешили увидеться с женой и детьми; Джен со съемочной группой присутствовала при свидании. От этой сцены даже у Джо Боба слезы навернулись на глаза: жена полицейского отчаянно рыдала, а детишки цеплялись за отца, будто этим могли его удержать. Лейтенант же молчал, потрясенный событиями последних дней. Переполненная сочувствием к несчастной женщине, Джен предпочла не дожидаться, когда настанет момент прощания. Прекратив съемку, она ушла вместе с группой. Журналистка знала: завтра их ожидает трудный день.

Она не ошиблась. Когда на следующее утро съемочная группа приехала в тюрьму, лейтенант бодрствовал. Рядом с ею постелью стоял нетронутый завтрак. Бедняга не спал всю ночь, однако выглядел собранным и умиротворенным. В коротком интервью он с готовностью признал свою вину, будто исповедовался священнику, стремясь снять грех с души. Лейтенант подтвердил, что поступал дурно, поощряя подчиненных пренебрегать своим долгом и брать взятки.

— Попустительствовать лавочникам и торговцам, которые наживаются за счет бедноты, — это преступление, которое необходимо пресечь, — сказал он. Когда Джен спросила, не считает ли лейтенант, что вынесенный ему приговор слишком суров, он, прежде чем ответить, несколько секунд смотрел на нее. — Ведь это — революция, сеньорита; вернее, продолжение той великой революции, за которую боролись наши деды и которая сделала Мексику великой страной. Я виновен в том, что предал дело революции, и, как мужчина, готов заплатить жизнью за свой грех.

Хотя Джен подозревала, что до ее прихода с лейтенантом поработали, у нее не было сомнений: он не кривит душой, когда говорит, что встретит смерть как настоящий мужчина. Во дворе тюрьмы их ожидали три группы людей. В центре стояла команда, которой надлежало привести в исполнение приговор. Поскольку осужденный был офицером полиции, команду сформировали из десяти полицейских, причем все они были из разных участков. Командовал ими тоже полицейский — лейтенант, как и приговоренный. Вторая группа состояла из полицейских раз- ного ранга. Их созвали сюд&, чтобы наблюдать за казнью и извлекать уроки. В третьей были простые горожане, среди которых Джен заметила женщину, подавшую жалобу на лавочника, и самого лавочника; они присутствовали, чтобы проследить, как вершится правосудие. Съемочная группа стояла в стороне. Хотя Тед обычно снимал, водрузив камеру на плечо, этим утром он предпочел поставить ее на штатив. Пусть это ограничит его возможность передвигаться по площадке, зато он будет уверен, что в решающий момент камера не подведет: он терпеть не мог выстрелов и, слыша ружейные залпы, каждый раз невольно вздрагивал.

Джен молча наблюдала за приготовлениями; Джо Боб налаживал звукозаписывающее оборудование, чтобы каждое слово попало на пленку.

Когда все было готово, приговоренного к смерти лейтенанта, в сопровождении священника, подвели к стене. Как в плохом фильме, священник произнес последнюю молитву, дежурный офицер вслух зачитал обвинительный приговор, а осужденный мужественно отклонил предложение завязать ему глаза.

"Только на сей раз это — не плохой фильм", — напомнила себе Филдс. Она знала, что сегодня все будет но-настоящему. Человек, стоящий меньше чем в пятнадцати метрах от нее, вот- вот умрет, и она ничего не может сделать, чтобы его спасти. Ей, как и всем остальным, собравшимся во дворе, остается одно — наблюдать. В конце концов, это ее работа — видеть и рассказывать о том, что видишь. Она не создает события и не в силах их изменить. Она всего лишь наблюдает за ними в процессе съемки. "А это, — снова и снова повторяла она себе, — просто очередное событие. Такое же, как торнадо, пожар или любой другой сюжет. Это — просто сюжет".

И все равно, когда офицер, командующий расстрелом, стал отдавать приказы, Джен почувствовала, что у нее закружилась голова. В ответ на отрывистые, четкие, преувеличенно громкие команды офицера полицейские подняли винтовки и прицелились. В последний миг, перед тем как треск выстрелов объявил о том, что приговор приведен в исполнение, Джен отвернулась. Нет, это — не просто сюжет. Она это знала.

Из небольшого помещения, окна которого выходили во двор, за расстрелом следил полковник Гуахардо. Прислушиваясь к комавдам, он с пристальным вниманием наблюдал за Джен Филдс. Когда перед самой командой "огонь" журналистка отвернулась, Альфредо удовлетворенно усмехнулся. Еще до того как был спущен первый курок, он знал: выстрелы попали в цель. Благодаря везению и тонкому расчету ему в очередной раз удалось привести потенциально неблагоприятную ситуацию к удачному исходу. И хотя полковник знал, что именно скажет Джен Филдс, он рассчитывал, что ее репортаж сделает то, что не удавалось сделать Совету тринадцати.

Не обращая внимания на ружейные выстрелы, он глядел на ясное синее небо.

—    Сегодня будет прекрасный день, — проговорил он, не оборачиваясь к адъютанту. — Слишком хороший, чтобы оставаться в городе.

Поняв, что имеет в виду полковник, адъютант спросил:

—      Что пожелаете, сэр: полетать или прокатиться верхом?

—     Пожалуй, верхом. — Хлопнув ладонью по груди, Гуахардо взглянул на адъютанта, потом, улыбаясь, взял его за руку и повел к двери. — Пошли, постараемся поскорее управиться с горами бумаг, которые скоро погребуг нас под собой, а потом подыщем себе резвых лошадок.

3 августа, 12.30 Графство Уэбб, Техас

За пятнадцать лет службы в пограничном дозоре Кен Тинсу- орти не встречал человека, который мог бы так легко заблудиться, как его лучший друг Джей Стивенсон. Ветеран, четырнадцать лет прослуживший в пограничных частях, Стивенсон так и не освоил науку чтения карт. Поэтому графики нарядов всегда составлялись так, чтобы Стивенсон оказался в паре с человеком, который умел разбираться в картах или хорошо знал местность.

Однако для тех, кто служил в округе Ларедо, последние события в Мексике внесли путаницу во все. Несмотря на то, что в передачах новостей продолжали твердить о популярности нового мексиканского правительства, возросший поток мексиканцев, стремящихся на север, в Соединенные Штаты, говорил Тинсу- орти и его товарищам-пограничникам, что не все в Мексике согласны с таким утверждением. Правда, социальный состав этого потока очень изменился: многие мексиканцы относились к более преуспевающим слоям населения, чем это бывало раньше. Основную массу новой волны, катившейся сейчас на север, составляли бывшие правительственные чиновники, полицейские, торговцы, юристы и даже священники. Возросшее количество нелегальных иммигрантов означало для пограничников увеличение срока патрулирования и необходимость как можно скорее ввести в дело новых, лишь частично обученных людей. Каждому, чей срок службы превышал десять лет, давали в напарники новичка. Поэтому оказалось невозможным и дальше отправлять Стивенсона с умелым следопытом. В результате накануне вечером Джей отправился в дозор с новичком по фамилии Майкель- сен; тот вел машину, а Стивенсон пытался найти самый простой и очевидный путь к контрольным пунктам.

Когда в 7 часов 30 минут утра Тинсуорти с остальной частью дневного караула осознали, что Стивенсон с напарником до сих пор не вернулись, никто не удивился. Кое-кто посоветовал, прежде чем поднимать тревогу, справиться у дорожных патрулей Луизианы, Арканзаса и Оклахомы. Некоторые даже побились об заклад, почему Стивенсон не отвечает на вызов по рации. Половина считала, что он слишком сконфужен, остальные же утверждали, что он просто забрался слишком далеко и находится за пределами слышимости. И все же, когда к девяти часам утра от Джея не поступило никаких вестей, начальник заставы приказал всем патрулям собраться в районе, где должны были находиться Стивенсон и Майкельсен.

Тинсуорти обследовал возвышенность, выходящую к Рио-Гран- де, когда его напарник заметил стоящий на пригорке светло- зеленый с белым вездеход пограничной патрульной службы. Поскольку в этом районе находились только они, Тинсуорти сразу понял, что это — машина Джея. Свернув с дороги, он направился прямо к неподвижному вездеходу, а напарник тем временем безуспешно пытался вызвать Стивенсона по радио.

Не доезжая метров сто, Кен внезапно сбавил скорость. Напарник посмотрел на Тинсуорти, потом — на машину Стивенсона, потом — опять на Кена. Тот, положив обе руки на руль, пристально вглядывался в стоящую впереди машину. Напарник, не понимая, почему они остановились, пытался понять, что так заинтересовало Тинсуорти.

—      В чем дело? — не выдержал он.

—     Что-то тут не так. — Подъехав ближе и остановив машину метрах в пятидесяти от вездехода, Кен снял ладони с руля и правой рукой расстегнул ремень кобуры. Левой рукой открыв дверцу, он стал вылезать, не спуская глаз со стоящей на пригорке машины. — Оставайся на месте и прикрывай меня.

Взгляд новичка испуганно заметался:

—      Прикрывать? От чего?

У Тинсуорти не было времени на объяснения. Да и как можно передать новичку свои ощущения? Как объяснить ему, что пробежавший по спине холодок подсказывает: что-то тут чертовски не так. Вместо этого он, по-прежнему не сводя глаз с пригорка, повторил приказ:

—     Делай то, что я тебе сказал. Прикрывай меня и будь готов вызвать подмогу.

Не дожидаясь ответа, Кен стал шаг за шагом взбираться на пригорок.

Несмотря на жару, ему казалось, что кто-то положил ему лед на спину. Держа правую руку на кобуре, он медленно продвигался к цели. Повернувшись лицом к вездеходу, он шарил взглядом то вправо, то влево, стараясь засечь малейшее движение. Поднявшись до половины пригорка, он заметил, что на месте водителя кто-то есть: уронив непокрытую голову на руль, человек не шевелился; можно было подумать, что он спит. Остановившись, Тинсуорти долго смотрел на него, потом обернулся и увидел позади свою машину с напарником. Новичок стоял под прикрытием дверцы, опустив стекло и выставив дуло пулемета из окна. Покрепче сжав пистолет, Кен пошел дальше.

Не дойдя метров десять, он остановился, заметив на дверце машины неровную линию пулевых отверстий. Вытащив пистолет и держа его обеими руками дулом вверх, он подошел еще ближе. Гудение мух он услышал раньше, чем увидел, как они облепили голову сидящего за рулем. Подойдя к машине, он быстро заглянул внутрь, потом огляделся вокруг. Не заметив ничего подозрительного, Тинсуорти приблизился вплотную и осмотрел тело, навалившееся на руль. Это был Майкельсен. Кен протиснулся в кабину и, по-прежнему держа пистолет наготове, пощупал его шею, стараясь найти пульс. Хотя запах засохшей крови и испражнений, которые неизбежно выделяются, когда мышцы кишечника слабеют, подсказали ему, что Майкельсен мертв, он все же пытался отыскать пульс. Попутно он недоумевал, почему не видно крови, хотя запах ее отчетливо чувствуется. Тинсуорти понял это, когда перестал искать пульс и обошел машину.

Дверь с этой стороны была открыта. Рация была включена, и он потянулся, чтобы взять ручной микрофон. И тут увидел, что ноги Майкельсена в ковбойских сапогах буквально облиты кровью.

Набрав побольше воздуха в легкие, Тинсуорти взял микрофон и, вызвав главный пост, попросил прислать подкрепление и санитарную машину. Диспетчер, которого эта просьба застала врасплох, не сразу соединил его с начальником. Тот озабоченно спросил, что случилось.

—      Ничего хорошего, шеф. Похоже, их прошили автоматной очередью, когда они остановились на пригорке и наблюдали за рекой. Стивенсона я еще не нашел. Дверь с его стороны открыта, следов крови не видно. Попробую его отыскать.

—      Запрещаю. Во всяком случае, до тех пор, пока не прибудет подкрепление. Оставайся рядом с напарником. Сейчас вышлем к вам вертолет.

—      Не могу, шеф. Может быть, Джею нужна моя помощь.

—     Кен, я сказал тебе: оставайся на месте. Ты меня слышишь?

Тинсуорти не ответил. Положив микрофон на сиденье, он пошел разыскивать друга. А найдя его после поисков, которые, как ему показалось, длились целую вечность, пожалел, что не подчинился приказу командира.

Тело Джея Стивенсона Кен Тинсуорти нашел в овраге, у берега реки. Сначала он услышал грызню дерущихся диких собак. Пойдя на шум, он увидел двух псов, которые глодали тело Джея, время от времени огрызаясь друг на друга. Не раздумывая, Кен опустил пистолет и выстрелил дважды, убив одну из собак и спугнув другую. При этом напарник, потерявший его из вида, напугался до полусмерти и доложил по радио, что их обстреляли.

Спустившись в овраг, Тинсуорти остановился, глядя на труп. Ему не нужно было читать надпись на табличку с именем, чтобы понять: лежащее перед ним тело принадлежит его лучшему другу. Это зрелище — руки и ноги связаны, голова разможжена выстрелом в упор — оказалось непосильным даже для Кена. Упав на колени, он поднял глаза к ясному синему небу и зарыдал, оплакивая друга. Сначала, сотрясаясь от рыданий, он вопрошал у Господа, почему тот допустил такую ужасную несправедливость. Потом поклялся отомстить за смерть друга, громко выкрикивая сквозь слезы:

—      Пожалей, Господи, того проклятого ублюдка, который убил Джея! Пожалей его, Господи!

Глава 9

Боевое оружие представляет ценность только в том случае, если им умеют пользоваться.

Ардан дю Пик

8 августа, 05.45 Форт-Худ, Техас

Наблюдая, как второй лейтенант Козак в последний раз проверяет взвод перед началом боевых действий, сержант первого класса Ривера предавался невеселым размышлениям. "Что творится со вторыми лейтенантами пехоты? — недоумевал он. — Это их такими Форт-Беннинг делает, не иначе".

Больше года прослужив сержантом в одном и том же взводе, он находился под началом вот уже третьего командира — свеженького, только что из Форт-Беннинга. И каждый, приступая к службе, просто из кожи вон лез — был готов перевернуть мир и рвался лично возглавить штыковую атаку.

"Вот и этот новый лейтенант, женщина — прости, Господи! — такая же чумовая, как и первых два, и такая же нетерпимая. Может, дослужатся до капитанов, тогда поймут: сержанты тоже не такие уж дурни. Интересно, в полевой артиллерии и танковых войсках тоже подобное творится? — думал Ривера. — Скорее всего. В конце концов, лейтенант — он и есть лейтенант, что с него возьмешь? Может, первый сержант и прав. Он всегда советует своим взводным не бросать слов на ветер, когда имеешь дело с офицером-новичком. Лучше завести его подальше в лес, взять хорошую дубину и отлупить до бесчувствия. А потом уже начинать учить уму-разуму. Это, говорил первый сержант, единственный способ, которым можно убить двух зайцев сразу: хотя бы частично выбить дурь, которой лейтенант набрался в Форт-Беннинге, и иметь уверенность, что он будет к тебе прислушиваться".

Сегодняшняя операция была отличным тому примером. Взвод получил задание выставить охранение перед боевой позицией роты. Причем командир объяснил все предельно просто: взвод должен выдвинуться вперед и оттуда наблюдать за основными подступами к зоне боевых действий. Уиттворту требовалось одно — заблаговременно получить предупреждение о наступлении противника, чтобы иметь несколько минут в запасе и согласовать стрельбу прямой наводкой, которую откроет рота, с артиллерийским огнем.

Однако лейтенанту Козак показалось, что будет гораздо лучше, если, вдобавок к этому, они организуют еще и противотанковую засаду. Ривера заметил, что цель охранения — обеспечить безопасность роты, вовремя предупредив ее, вот и все. Но лейтенант продолжала настаивать на своем: то же самое они обеспечат, устроив засаду.

— Засада, — поучительно изрекала она, — положит начало боевым действиям, и, быть может, захваченный врасплох противник не поймет, где находятся главные позиции роты.

Ривера попытался внушить лейтенанту, что у них не меньше шансов попасть впросак, чем у противника, но скоро понял, что это — дело безнадежное. Следя за выражением глаз Нэнси Козак и слушая, как она подробно излагает свои доводы, сержант решил: пожалуй, самое лучшее — дать ей поступить по-своему. Он знал, что лейтенантам бывает полезно узнать суровую правду жизни. Может, у нее что-нибудь и получится. Правда, сержант в этом сильно сомневался. В конце концов, она здесь для того, чтобы учиться. А лучшие уроки мы выносим из самых больших передряг — это Ривера усвоил на собственном опыте.

Если цель сержанта состояла в том, чтобы заставить своего командира учиться на собственных ошибках, то лейтенант делала все, чтобы ему в этом помочь. Согласно плану, который пришел ей в голову минувшей ночью, одно отделение, вооруженное противотанковой управляемой ракетой "Дракон", полудюжиной противотанковых мин и четырьмя пусковыми установками для легких противотанковых ракет, должно было расположиться на переднем склоне холма. При этом "Брэдди" оставалась на противоположном склоне, и сержант не только не мог видеть сектора обстрела, но и находился в километре от того места, где ожидали в засаде пехотинцы. Как можно тактичнее Ривера намекнул лейтенанту, что они не успеют подняться на холм и вернуться к своей "Брэдли". Противник в любом случае их опередит: либо уничтожит артиллерийским огнем, либо развернется и расстреляет в упор, если они попробуют двинуться с места.

Но Козак уверенно объяснила ему, что противник, которого засада застанет врасплох, ни за что не заметит пехотинцев. С непроницаемым выражением, усвоенным за годы службы, сержант коротко бросил: "Есть, мэм", — и отправился на позицию взвода, а лейтенант принялась готовить боевой приказ. По пути сержант размышлял, где бы ему в такую рань найти подходящую дубину.

При этом ему ни разу не пришло в голову, что он впервые не думает о лейтенанте как о женщине. Нет, он подсознательно отнес ее к той же категории, к которой принадлежали все прочие знакомые ему вторые лейтенанты, и поступил с ней так же, как поступил бы с любым из них.

С переднего сиденья вездехода, принадлежащего Скотту Диксону, капитан Керро' следил, как второй лейтенант Козак готовит противотанковую засаду. Если находившееся в засаде отделение еще могло бы остаться незамеченным, хоть и заняло позицию после рассвета, то действия командира взвода, производившего проверку оружия и сектора обстрела, свели на нет весь ее план. С расстояния двухсот метров Гарольд даже без бинокля видел, как снуют взад-вперед люди и качаются ветви. Он не сомневался, что и разведчики противника, затаившиеся в неглубоком овраге под прикрытием маскировочной сетки, тоже все это заметили.

Пока Керро ждал неизбежной развязки, его водитель Эдди Джефферсон, по кличке Гуляка Эдди, внимательно изучал карту и заметки по поводу плана Козак, которые капитан сделал на полях планшета.

—    Ну, и что тебя так заинтересовало? — недовольно спросил Гарольд. Эдди ответил, озабоченно наморщив лоб и не поднимая взгляда от карты:

—       Да этот самый план, сэрг Больно уж он бестолковый. — Разложив карту на руле, Эдди указал на синий значок в том месте, где Козцк устроила противотанковую засаду. — Вот, полюбуйтесь. Эта безмозглая сучка поместила отряд вот здесь, на той стороне холма, — потом ткнул пальцем в соседний значок, который обозначал "Брэдли", — а "Брэдли" — вот здесь, на другой стороне. Теперь пехота ни за что не успеет вернуться.

Поморщившись, Керро напомнил Гуляке Эдци, что "сучка" — не совсем уместный эпитет для лейтенанта. Эдци мельком взглянул на него:

—       Виноват, кэп. — Потом,' снова уткнувшись в карту, продолжил: — Мало того, она загнала "Брэдли" в яму — оттуда ему ни прицелиться, ни выстрелить.

Покачав головой, Гарольд сдался. Эдци Джефферсон оказался хорошим солдатом — разумным и смекалистым. Не стоило его одергивать. В конце концов, Козак действительно выставила себя дурой. "Черт возьми, — подумал капитан, — может, стоило поручить Эдди организовать охранение? Уж он наверняка справился бы не хуже, чем Козак".

Они продолжали наблюдать, и тут Керро пришло в голову, что если Эдди, сидя с картой в руках, смог обнаружить слабое место в расположении отделения, то уж сами солдаты наверняка должны об этом знать. По крайней мере, взводный сержант и командир отделения не могли не понимать, что план лейтенанта не сработает. А если это так, то сержанты либо пытались образумить лейтенанта, но она, в азарте, их не послушалась, либо, сговорившись, решили: пусть Козак выставит себя на посмешище. В любом случае, капитан был не в восторге от того, что видел перед собой, хотя и понимал, что лейтенант могла отмахнуться от доводов своих сержантов. Когда-то и сам он, тогда еще "зеленый", напористый лейтенант воздушно-десантной пехоты, думал, что может завоевать весь мир в одиночку. Потребовались несколько лет войны, чтобы убедиться: порой не обойтись без посторонней помощи. Командир его батальона называл это процессом формирования зрелого офицера. Первый сержант выражался иначе: "Наконец-то в твою тупую башку удалось хоть что-то вбить!".

За неимением лучшего занятия, Керро спросил Эдди, как бы тот организовал охранение. Они как раз обсуждали этот вопрос, когда к месту, где находилось отделение взвода Козак, подкатил "хамви" с оранжевым флажком. То была команда имитации артогня. Свернув с дороги, машина медленно поехала вдоль деревьев туда, где расположилась противотанковая засада. Один из сидящих в ней держал на коленях ящик с имитаторами огня. Он вынимал их по одному, быстрым рывком снимал крышку, приводя его в действие, и швырял в сторону деревьев. Разбросав с полдюжины имитаторов — они должны были изображать три залпа 155-миллиметровых орудий артиллерийской батареи, — "хамви" укатил, предоставив пехотинцам натягивать противогазы.

Только солдаты управились с этим делом, как из-за деревьев, росших на противоположном краю узкой лощины, выскочили четыре вражеских "Брэдли". Стреляя из 25-миллиметровых пушек и пулеметов, они с угрожающей скоростью устремились к позиции отделения. Хотя огонь был неточен, быстрота и натиск атаки, не говоря уже о ее неожиданности, обескуражили лейтенанта Козак: она встала во весь рост и дала приказ к отступлению.

Однако шансов добраться до своих у отделения почти не оставалось. Пехотинец с полной выкладкой может пробежать километр за пять минут, минимум — за четыре с половиной. "Брэдли", двигающаяся со скоростью тридцать два километра в час, преодолеет это же расстояние меньше чем за две минуты. Эдди оказался прав: результат состязания был предрешен заранее, как и результат столкновения четырех атакующих "Брэдпи" с единственной машиной отделения. Поскольку БМП находилась на другой стороне холма, ее экипаж узнал о начале атаки только после того, как замигал сигнал прямого попадания. Наблюдая за ходом боя, Керро одновременно прослушивал радиосети роты А и взвода Козак, но так и не услышал доклада о начале боевых действий. Судя по всему, капитан Уиттворт, командир роты, в которую входил взвод Козак, до сих пор полагал, что все тихо и спокойно. Теперь из-за того, что план второго лейтенанта провалился, и неприятель нанес стремительный, хорошо организованный удар по ее засаде, Уиттворт не получит двухминутной отсрочки, на которую от так рассчитывает.

—     Сколько времени все это заняло, кэп?

Керро посмотрел на часы, потом перевел взгляд на отделение Козак: пехотинцы покидали свои позиции и суетливо выбирались на открытое место.

—     Три минуты; .если считать артиллерию, то четыре.

—     Да, дело —дрянь: четыре минуты — и десять трупов. Надеюсь, это ее хоть чему-нибудь научит.

—      Наверняка научит. Но все же — так, на всякий случай, — давай прокатимся немножко и потолкуем с юным лейтенантом, пока ее рота терпит поражение.

Ухмыльнувшись, Эдди завел двигатель и поехал туда, где собиралось отделение Козак. При этом он успевал внимательно наблюдать за ходом событий: остаток атакующей роты неприятеля наступал по дороге в южном направлении, стараясь догнать четыре головные машины, разгромившие засаду лейтенанта. Ее пехотинцы стаскивали маски противогазов, спеша нажать зеленую кнопку, отключающую сигнал системы МАЙЛС — он начал іу- деть, когда их накрыл луч лазера, имитирующий вражеский огонь, — и собирали оружие и снаряжение. И тут появился Керро.

Нэнси, и без того злая и расстроенная тем, что ее план с треском провалился, совсем впала в уныние: по номеру на бампере она поняла, что подъезжающая машина принадлежит подполковнику Диксону. То, что в ней находится не сам подполковник, а капитан, ничуть не улучшило ее настроения. Капитан наверняка доложит подполковнику, тот — командиру полка; тот, в свою очередь, — командиру дивизии, и пошло-поехало... Но что делать: теперь никуда не денешься, чему быть — того не миновать. Она заварила эту кашу, ей и расхлебывать.

Когда "хамви" остановился, Козак подошла, отдала честь и начала докладывать капитану, который еще не успел выйти из машины. Тот, небрежно ответив на приветствие, забрал у водителя карту и молча вылез. Пройдя вперед, он расстелил карту на капоте, несколько секунд разглядывал ее, потом повернулся к лейтенанту. И тут она его узнала: это был тот самый капитан, с которым она столкнулась в самый первый день пребывания в Форт-Худе. Припомнив ту маленькую любезность, которую он оказал ей тогда — помог найти потерянный зажим полковой эмблемы, — она чуть не ляпнула что-то на этот счет, но поспешно одернула себя: сейчас — не время и не место. В ее положении глупо начинать разговор с пустой болтовни.

Когда капитан, наконец, заговорил, Нэнси поняла, что речь пойдет об оценке ситуации. Взглянув на нее из-под каски, Гарольд спросил:

—     Лейтенант Козак, какое задание вы получили?

Приняв положение "вольно", она взглянула ему в глаза, на которые падала тень от каски.

—     Выставить боевое охранение, используя одно отделение, сэр.

—      И какова же была цель этого охранения?

—     Заблаговременно предупредить роту о нападении противника.

—     Вы справились с этой задачей, лейтенант?

Козак колебалась, не зная, что ответить. Может, она и справилась? Может быть, радист с ее "Брэдпи" успел доложить командиру роты? Или тот сам услышал шум боя? Она так и ответила Керро: точно не знаю. И попыталась объяснить: возможно, сержант доложил о начале атаки или успел доложить, прежде чем его уничтожили.

Но капитан не дал ей договорить:

—      Почему же вы не знаете, лейтенант?

—     Так получилось, что я временно потеряла связь со своим взводом.

Положив руку на ремень, Гарольд наклонился к ней, так что края их касок соприкоснулись. Его слова прозвучали резко и холодно:

—     Временно, говорите? Черта с два, временно, лейтенант. Вы навсегда потеряли связь со своим взводом. Как и способность двигаться, стрелять и отдавать команды. А все потому, что вы убиты, понятно? Убиты. У-БИ-ТЫ. И знаете, лейтенант, почему вы убиты?

Захваченная врасплох, Нэнси едва не отпрянула, но вовремя взяла себя в руки. Расставив ноги пошире, она уперлась краем каски в каску капитана.

—       Примите поправку, лейтенант: это ВЫ сваляли дурака. Начнем сначала: в чем заключалась ВАША задача?

Обдумывая повторный вопрос Керро, Козак боролась с желанием отодвинуться от него подальше. Она чувствовала его дыхание на своем лице и безжалостный напор его каски. Его поза внушала ей робость. "Наверняка он на это и рассчитывает", — подумала она. Нэнси опустила глаза и уставилась на узкую полоску земли, разделяющую носки ее сапожек размера пять с половиной и его огромных походных сапожищ не меньше одиннадцатого размера. С ней никто так не обращался с тех пор, как она была "зеленым" курсантом в Уэст-Пойнте.

И вдруг ее осенило. Глядя ему в глаза, лейтенант собралась с духом и выпалила:

—     Наша задача состояла в том, чтобы своевременно предупредить роту и дать ей возможность подготовиться к атаке противника. А я сосредоточила все внимание на противотанковой засаде и не догадалась поставить "Брэдли" в такое место, откуда можно использовать ее прицел для обнаружения неприятеля и рацию — для доклада. И тем самым предрешила провал операции.

Керро минуту помолчал, но Козак заметила, что выражение его лица несколько смягчилось. Это была еще не улыбка, но что-то похожее на то. Оба они выпрямились и, скрестив руки на груди, смотрели друг на друга. Нэнси перевела дух.

—     Попали в точку, лейтенант. И выиграли свой первый приз. Наверняка ваш командир ждет от вас инициативы. Он не должен каждый раз разжевывать все своим подчиненным, в том числе и то, почему отдал именно такой приказ. А из этого следует, что вам нужно научиться понимать, когда можно проявлять инициативу, а когда необходимо следовать его приказу до последней буквы. И, должен вам сказать, научиться этому нелегко. Некоторым так никогда и не удается. Надеюсь, у вас получится. Понятно?

Нэнси кивнула:

—      Понятно, сэр.

—      И еще, лейтенант. Впредь прислушивайтесь к своим сержантам. — Глядя в ту сторону, где собирался отрад Козак, Керро продолжал: — Ваш взводный сержант никогда не допустил бы такого. Если он предупреждал вас, а вы не прислушались, то это ваша промашка. Если же он этого не сделал, значит, он не выполняет своих обязанностей, и нужно с ним поговорить. Запомните, лейтенант: вам платят за то, чтобы вы думали, но это не означает, что вы — единственная, кто на это способен. И поймите: у вас пока нет опыта, а у ваших сержантов он есть. Вот и используйте его. Ясно?

Нэнси снова кивнула:

—     Ясно, сэр. Просто это мое первое задание, ну, я и хотела произвести впечатление. Понимаете?

Гарольд впервые засмеялся.

—     Как тут не понять! И вам это удалось, будьте уверены. Вы произвели чертовски сильное впечатление на отделение, на весь остальной взвод и уж, конечно, на командира роты. Остается надеяться, что он — человек отходчивый, или сегодня настроен миролюбиво.

Козак нахмурилась. Она еще не думала о том, как будет объясняться с капитаном Уиттвортом. Увидев, что она помрачнела, Керро положил руку ей на плечо.

—     Послушайте, я прекрасно понимаю, что вы делали и почему. Каждый мало-мальски стоящий второй лейтенант выходит из Форт-Беннинга, готовый свернуть горы и удивить мир. Если он — дурак и, к тому же, удачливый, ему это удается. Ну, а если он такой же, как и все мы, то, прежде чем он освоит свое ремесло, ему предстоит наделать кучу ошибок и частенько получать нагоняи.

Глядя в сторону отделения пехоты, Гарольд проговорил:

—      Никогда не забывайте, лейтенант, что жизни этих солдат зависят от вас и ваших решений. Поэтому не допускайте, чтобы самолюбие, гордость и амбиции брали верх над здравым смыслом и выучкой. — Он повернулся к Нэнси, и их взгляды встретились. — Поступайте по совести и выполняйте приказы — и все будет нормально. Понятно?

Козак улыбнулась в первый раз за весь их разговор.

—     Да, сэр, понятно. Благодарю, сэр. Спасибо за помощь.

Керро небрежно козырнул в ответ.

—       Нет проблем, лейтенант. Именно за это мне и платят. А теперь продолжайте.

8 августа, 07.40 Остров Большой Кайман в Карибском море

Аламан неторопливо іірогуливался по пляжу, положив руку на гладкое, смуглое бедро своей любовницы. Он с трудом верил своему счастью: все, даже реакция американского правительства и общественности на первые рейды в приграничных районах играло ему на руку.

Предоставив Делапосу сформировать боеспособный отряд из остатков личной охраны, уцелевшей после сокрушительного налета мексиканской армии на Чинампас, Аламан убрался из страны. Он решил заняться поисками надежной базы, чтобы там, мобилизовав все свои способности, ресурсы и связи, готовить возвращение в Мексику. И хотя его репутация несколько пошатнулась — как-никак, эль Дуэньо не сумел предугадать военный переворот, — все же оставалось немало людей, которые по- прежнему нуждались в его талантах и связях. Некоторые даже разделяли его мечты о новой Мексике, где бы у них были еще большие возможности для нелегального бизнеса, чем до июньского переворота. Поэтому не составило особого труда подыскать место, удовлетворяющее вкусам и потребностям Аламана. В доме одного из своих сообщников на острове Большой Кайман он нашел идеальное убежище, и оттуда начал действовать.

Контакты, возникшие у него в Соединенных Штатах еще до мексиканской революции, облегчили Эктору поиски новых связей, в том числе и с людьми из пограничной охраны США, которые стали ценными источниками информации для Делапоса и командиров его отрядов. Имея сведения практически обо всем — от графиков дежурств и маршрутов пограничных патрулей до вооружения и фамилий патрульных, — маленькая "армия" Аламана рассчитывала достичь эффекта, многократно превышающего ее численность. Поэтому, предвидя новые потребности, Хозяин пытался установить контакты с Национальной гвардией Техаса, но эта задача оказалась сложнее, чем он предполагал. И все же, в целом, он был более чем доволен развитием событий.

Для начала Делапос, вместе с Чайлдрессом и Лефлером, на заброшенном аэродроме у Рио-Саладо собрал, организовал и вооружил шесть отрядов боевиков. Опыт и умение наемников, вкупе с деньгами, связями и уникальными организаторскими способностями Аламана, вполне могли претворить в жизнь его план восстановления утраченного влияния в стране.

План этот был столь прост по замыслу, сколь сложен для выполнения. Эктор надеялся использовать боязнь американского вмешательства во внутренние дела Мексики, которая всегда преследовала руководство страны, и привычку американцев совать свой нос в эти дела. Боязнь эта была вполне естественна, и имела исторические причины. Она являлась следствием конфликта 1836 года между Соединенными Штатами, которые стремились осуществить свое желание стать великой державой и недавно получившей независимость Мексикой. Многие годы бытовало мнение, что в результате поражения 21 апреля 1836 года, которое мексиканская армия потерпела на берегах Сан-Хасинто от армии республики Техас под командованием Сэма Хьюстона, англо-саксонское население одержало моральную победу над своими несчастными, заблудшими южными братьями. Со времен той войны американцы частенько вмешивались во внутренние дела Мексики, если чувствовали, что такое вмешательство сулит им выгоду. Вдобавок к тому, что США и Мексика пошли разными путями и достигли разного уровня благосостояния, здесь присутствовало еще одно неприятное обстоятельство: большинство североамериканцев относилось к жителям Латинской Америки с позиций расового превосходства.

С самого начала переворота, осуществленного Советом тринадцати, и мексиканские, и американские средства массовой информации всячески способствовали возрождению этих давних страхов и настроений. И хотя Совет старался относиться к интересам США с пониманием, в сложной обстановке первых послереволюционных дней это получалось далеко не всегда. Неизбежно приходилось принимать решения, которые в Соединенных Штатах не встречали понимания или поддержки. Американская пресса мгновенно стала раздувать эти трения; это усугублялось еще и тем, что в Штатах готовились к выборам, а разногласий среди кандидатов было не так уж много. На политиков, независимо от их партийной принадлежности и позиции, обрушивались и "правые", и "левые". Консерваторы наседали на политиков-либералов с требованиями обеспечить сохранность интересов американского бизнеса в Мексике и территориальной целостности Соединенных Штатов. Призрак революции, стараниями огромного латиноамериканского населения юго-восточ- ных штатов распространяющийся на север, заставлял трепетать каждого доморощенного патриота. "Левые" требовали от консерваторов положить конец нарушению гражданских прав. Эти требования ежедневно выливались в демонстрации как в Вашингтоне, так и в столицах юго-западных штатов. Что именно необходимо сделать, чтобы защитить Соединенные Штаты и несчастный народ Мексики, стонущей под игом военной диктатуры, стало предметом нескончаемых и ожесточенных дебатов. Планы выдвигались самые разные — от признания нынешнего режима до прямой и немедленной интервенции. Как выразился Аламан, все это напоминало тонущий корабль, причем никто не знал, как удержать его на плаву. А пока партии спорили, он решил силами своей маленькой "армии" этот корабль поджечь.

Медленно шагая вдоль кромки воды, Эктор объяснял своей любовнице Анне, как он заставит клоунов-военных из Мехико заплатить за то, что с ним сделали, а теплые волны океана, набегая, ласкали их ноги.

— В эту минуту, любовь моя, в моем распоряжении - сорок человек, рассредоточенных вдоль границы Мексики и Техаса, и у каждого — одна-единственная цель: убивать американцев и сеять ужас в пограничных районах. Большинство наемников — некоторые из них сражались в партизанских отрядах "левых" — специалисты по антитеррористическим операциям или сами были террористами. И ни один из них понятия не имеет о том, что такое мораль. Они преданы мне душой и телом и скоро поднимут волну паники, которая вернет меня назад, в мою любимую Мексику.

Он без устали рассказывал о своих планах и операциях маленькой "армии" наемников, а женщина молча слушала. Она позволяла Аламану баловать себя и поощряла его сексуальные аппетиты и склонность к бахвальству — ив том, и в другом он был ненасытен. Изредка кивая, Анна слушала, а эль Дуэньо все не унимался:

—       Каждому отряду из шести-восьми человек будет отведен свой сектор вдоль границы с Техасом или Нью-Мехико, где они смогут самостоятельно проводить операции, по собственному усмотрению. Единственное, в чем я их ограничил, — это выбор оружия и средств передвижения. Оружие может быть любого типа и калибра, но только то, которое принято на вооружение в мексиканской армии. Машины тоже должны быть такими, которые используют мексиканцы, или, по крайней мере, иметь шины, как у армейских автомобилей. И никакой связи друг с другом — ни по рации, ни по телефону. Даже в самых экстренных ситуациях отрядам запрещено обращаться к Делапосу — на него я возложил ответственность за руководство боевыми действиями. Напротив, он является ко мне и, получив приказ, объезжает один отряд за другим, собирает сведения о проведенных операциях, утверждает планы командиров и, в случае необходимости, отдает новые распоряжения. Таким образом, только мне и Делапосу известно местоположение каждого отряда и то, что происходит на границе.

Он остановился, любуясь восходом.

—    Здесь красиво, любовь моя. Но все же не так красиво, как в Мексике. Скоро ты сама увидишь.

В ответ на эти слова Анна слегка наклонилась и нежно поцеловала босса в губы, потом стала покрывать поцелуями шею. Скользнув ладонями по его обнаженной спине, она опустилась на колени, легко целуя грудь. Нащупав резинку его купальных трусов, она спустила их ниже коленей. Все это время Аламан продолжал стоять неподвижно, устремив взгляд в океанскую даль. Потом, взяв в ладони голову Анны, нежно привлек ее к себе.

—     Ты сама увидишь, любовь моя. Я тебе обещаю.

8 августа, 07.45 Округ Маверик, Техас

Высунувшись из-под камуфляжной сетки, Чайлдресс быстро осмотрелся. Не заметив ничего подозрительного, он сосредоточил внимание на фунтовой дороге, проходившей метрах в ста от того места, где затаился его отряд. Он окинул взглядом видимый ему отрезок дороги — от бетонной трубы, в которую был заложен шестнадцатикилограммовый заряд, до самого горизонта — и удовлетворенно кивнул: теперь никто не сможет проехать мимо незамеченным.

Рэнделу понадобились два с лишним дня, чтобы найти это место, идеально подходившее для осуществления его замысла. Лощина, где лежали в засаде он и два его спутника с пулеметом, надежно скрывала их от посторонних взглядов и, вдобавок, обеспечивала отличный путь для отступления туда, где стояли машины. Справа лощина образовывала ответвление, где так же надежно укрылись еще три человека из его отряда. Таким образом, даже в случае чего-то непредвиденного обе половины отряда смогут спокойно вернуться к машинам, зная, что противник не сумеет их обнаружить и, тем более, открыть прицельный огонь. Это последнее соображение играло самую важную роль для шестерых наемников, спасающихся под ржаво-коричневой сеткой от палящих лучей утреннего солнца. Ведь все они делали свое дело лишь ради денег. Ни почести, ни награды их нисколько не интересовали. Что толку, если после твоей смерти близким вручат медаль? Единственное, что имело для них ощутимый смысл, — внушительный счет в банке да возможность выжить, чтобы воспользоваться им по своему усмотрению. Вот почему для Чаип- дресса и других командиров маленькой "армии" сеньора Аламана пути для отступления — как главные, так и запасные — составляли решающий элемент в плане каждой операции.

Чтобы произвести то впечатление, на которое рассчитывал Аламан, каждый рейд должен быть не только кровавым и устрашающим, но и быстрым. Тон задал Лефлер, которому выпала честь нанести первый удар. Связав одного из пограничников, его прикончили выстрелом в упор — эффект был рассчитан на то, чтобы вызвать страх и ярость тех, кто его обнаружит, и соответствующую реакцию средств массовой информации.

Эксперты обнаружили следы шин в тех местах, где Лефлер переправлялся через Рио-Гранде, и сделали с них гипсовые слепки. Опытные специалисты из ФБР нашли коробку с боеприпасами и идентифицировали их как патроны тридцатого калибра. Патроны этого калибра редко использовались в современных пулеметах. Чтобы инсценировка не выглядела слишком рчеввдной, других следов, Жак не оставил. Найденных пуль — одной калибра 5.56, извлеченной из черепа одного из пограничников, и калибра 30, засевших в теле его напарника — быдо предостаточно, чтобы навести ФБР именно наTot след, который необходим Хозяину.

Что касается Чайлдресса, то он предпочитал более внушительные эффекты. Американец и раньше имел дело со взрывчаткой и понимал, какое впечатление за считанные секунды может произвести небольшой, но с толком заложенный заряд. К тому же, методы Лефлера казались ему слишком тонкими. Патроны калибра 5.56 или 30 может достать кто угодно, а вот приобрести законными путями заряд армейского образца не так-то просто. Это должно привлечь внимание даже самого тупого следователя.

А на тот случай, если бы и это не сумело навести американцев на нужные размышления, Рэндел предусмотрел необычный ход. Поначалу его замысел — нанести удар среди бела дня — вызвал в отряде сильные опасения. Разгуливать днем по пустыне, где все просматривается как на ладони, казалось чистым самоубийством. Но Чайлдресс объяснил, что пограничники не могут быть одинаково бдительными круглые сутки. Ночью они, как правило, бывают настороже, а к восходу солнца расслабляются.

— Не зря в кино враг всегда нападает на рассвете, — поучал он своих людей. — К тому же, контрабандисты, переправляющие через границу наркотики и людей, обычно действуют под покровом темноты, стараются избежать столкновений и открывают стрельбу только в самых крайних случаях. Они не устраивают засады и не взрывают дороги средь бела дня. Так поступают только опытные солдаты.

Чайлдресс почувствовал, как сосед хлопнул его по плечу, и, обернувшись, увидел, что тот показывает пальцем на запад. На дороге появились машины. На двух "джипах" к ним приближался пограничный патруль. У обеих машин брезентовый кузов был опущен, а ветровое стекло поднято. "Я бы сделал иначе, — подумал Чайлдресс. — Разумнее опустить ветровое стекло: и обзор лучше, и осколков не будет в случае попадания".

Патрульные машины разделяли метров сто пятьдесят; в каждой сидели по два пограничника. Даже издали Чайлдресс видел, что они держат на коленях винтовки. "Еще одна ошибка, — подумал он. — Винтовки хороши против койотов да в ближнем бою. А против автоматического оружия, бьющего с дальнего расстояния, они бесполезны".

Рэндел повернулся к соседу:

—      Похоже, они все еще не принимают нас всерьез.

Тот крепче сжал ручку пулемета, взяв на прицел вторую машину.

—      По-моему, приятель, это только к лучшему.

Их разговор был прерван раздавшимся взрывом. Когда переднее колесо головного "джипа" поравнялось с трубой, один из людей Чайлдресса повернул рукоятку взрывателя. Результат не заставил себя ждать. Машину подбросило в воздух, и она закувыркалась в облаке черного дыма и бурой грязи. Растерявшись, водитель второго "джипа" ударил по тормозам и резко вывернул руль. Машина, продолжавшая по инерции двигаться вперед, опрокинулась. Тем временем лежавший рядом с американцем пулеметчик выпустил по кувыркающемуся "джипу" длинную очередь. Он не прекращал стрелять, пока машина не исчезла в воронке, образовавшейся от взрыва.

Еще до того как первый "джип", несколько раз перевернувшись в воздухе, с грохотом рухнул на землю, Рэндел знал: операция прошла успешно. Патруль, ехавший во второй машине, не мог ничего сообщить по рации — просто не успел. Все заняло секунд шесть, от силы — десять. "Два дня на планирование и разведку, шесть часов — на ожидание, и десять секунд — на саму акцию. Так и должно быть", — подумал он.

Поднявшись, американец крикнул остальным, чтобы они собирали оружие и сматывались, а сам принялся сворачивать маскировочную сетку. Они сделали свое дело. Теперь другим предстоит пожинать плоды того, что они так старательно посеяли.

Глава 10

Как можно говорить о том, что ты сделаешь, если тебе неведомы замыслы противника?

Антуан Анри Жомини (1779-1869), военный теоретик и историк, русский пехотный генерал

11 августа, 05.05 Джорджтаун, штат Техас

Осторожно перекатившись на левый бок, Скотт Диксон приготовился к атаке. Хотя еще не рассвело, для этого маневра он не нуждался в дополнительном свете. Все движения были многократно выверены, а цель хорошо знакома. Он медленно поднял правую руку и опустил ее на обнаженное бедро Джен Филдс. Нежно, не спеша, провел пальцами по шелковистой коже, погладил упругий живот. Ладонь его скользнула выше, пока под пальцами не оказалась грудь спящей Джен, и замерла. Тишина темной комнаты, тепло приникшего к нему женского тела, гладкая кожа под руками — все это рождало у Скотта непередаваемые эротические ощущения. Осторожно лаская грудь Джен, он чувствовал, как волна возбуждения растет и ширится, вынуждая его проявлять все большую настойчивость.

Джен реагировала, как обычно: сначало тихо, еле слышно вздохнув, она теснее прижалась к Диксону. Это только подхлестнуло его желание, и он сильнее сжал грудь Джен. Поняв, что подруга готова перейти ко второму этапу, он приподнял голову, коснулся губами шеи Джен и стал покрывать ее легкими поцелуями. Когда он добрался до мочки уха, Джен почти проснулась.

Повернувшись лицом к Скотту, она открыла глаза и посмотрела на него. Потом потянулась, заставив его отпустить ее грудь и слегка отодвинуться. На лице Джен появилась лукавая улыбка.

— Что вам нужно, подполковник? — В ее приглушенном голосе звучал скрытый призыв.

Теперь, когда Джен лежала на спине, Диксон навис над ней, и наклонив голову, коснулся носом ее носа.

—      Я, дорогуша, собираюсь осущестить мечту каждого солдата — трахнуть дамочку с телеэкрана.

—      Учтите, что за подобное обращение с прессой вам может не поздоровиться. Позвольте напомнить вам, подполковник, что я нахожусь под охраной первой поправки к Конституции США, которую вы поклялись защищать.

Перебросив ногу через Джен, он прижал ее к постели.

—     Ты так полагаешь? Сейчас я тебе покажу...

С этими словами он принялся щекотать ей подмышки, что вызвало у Джен приступ неудержимого хохота и положило начало более серьезному делу.

Натянув серые армейские спортивные трусы и серую футболку, Диксон медленно побрел на кухню. Даже прикосновение холодных плиток пола к босым ступням не помогало сбросить утреннее оцепенение. Джен частенько удивлялась, как ему удается в считанные минуты превращаться из Тарзана, предводителя обезьян, в персонаж "Ночи живых мертвецов". Только завтрак и огромное количество крепкого кофе могли привести Диксона в чувство и заставить двигаться.

Спеша скорее получить пищу и стимулятор, Скотт, не обращая внимания на холодный плиточный пол, с напором и решимостью управляемой противотанковой ракеты устремился к холодильнику. Открыв дверцу, он постоял несколько секунд, ожидая, пока мысли не придут в порядок. Не то чтобы здесь было из чего выбирать — все равно Диксон достал бы из холодильника тот же стандартный набор, что и каждое утро. Перед ним стояла одна-единственная задача — обнаружить нужные предметы. Содержимое холодильника постоянно перемещалось с места на место саіуіьім непредсказуемым образом. И Диксон мог положить какой-то пакет на самое подходящее, по его мнению, место. Однако это вовсе не означало, что на следующий день он найдет его там же. Когда же он начинал жаловаться на эту неразбериху, Джен обычно ворчала на него:

—     Полно, Скотти, время от времени тебе просто необходимо шевелите мозгами.

Что же касалось их отношений с Джен, здесь Скотту Диксону все было и так ясно. И он, и Джен с самого начала понимали: если они хотят, чтобы их роман продолжался, обоим придется приложить к этому немало усилий. И если Джен ради Диксона могла бросить свои странствия по земному шару в поисках "горячих" новостей для WNN, едва ли следовало ожидать, что она совсем откажется от своей карьеры. Даже в самых смелых фантазиях Скотт не мог представить Джен 9 роли образцовой офицерской женушки. Образ Джен Филдс, пекущей печенье для благотворительной распродажи или ждущей его дома, чтобы накормить горячим обедом и сочувственно выслушать, просто не желал вырисовываться. И уж, конечно, никто из окружающих не поверил бы в такую перспективу, тем более, что Джен Филдс и Скотт Диксон не были женаты.

Кто-то мог бы сказать, что образ жизни Джен и Скотта также неординарен и непредсказуем, как и их любовные игры. Диксон, хоть и был вдовцом, не собирался жениться снова. Первую жену он любил и был уверен, что и она любила его тоже. И знал, что не сможет найти женщину, которая заняла бы ее место. Как-то раз он сказал сержанту: "Жены — не какие-нибудь запасные части. Потеряв одну, нельзя рассчитывать, что сможешь заменить ее другой, и все останется по-прежнему". Поэтому он и не пытался. Впрочем, ему и не требовалось этого: ведь когда у него возникала потребность в друге или любовнице, рядом всегда оказывалась Джен, умевшая принимать его таким, какой он есть.

Скотт, не торопясь, отыскивал нужные продукты. Находя каждый, он брал его правой рукой и перекладывал в левую — ритуал, который повторялся каждое утро. Наконец, прижимая к себе локтем коробку с маргарином, банку с виноградным джемом и кувшин с апельсиновым соком, Диксон захлопнул холодильник и направился к кухонному столу. Мгновение он колебался — не пойти ли к буфету, где хранился хлеб, чтобы достать свои любимые сдобные булочки. Но потом передумал, поскольку не был уверен, что со вчерашнего дня осталась хоть одна. Продолжая свой путь к столу, Диксон услышал за спиной щелчок включаемого телевизора — знак того, что Джен начинает свой собственный угренний ритуал.

Одетая в мешковатую розовую фугболку, делавшую ее похожей на Микки Мауса, Джен, по пути к кофеварке, проверила, на ту ли программу включен телевизор на кухне. То и дело откидывая со лба волосы, она занялась приготовлением первой порции кофе, одновременно слушая утренние новости.

Джен, как и Скотт, не стремилась к семейной жизни. Ей требовалось нечто большее, чем просто замужество. Именно поэтому она ценила в нем друга, любовника и наперсника. Но только не мужа. Рисуя образ идеального мужа, Джен всегда ловила себя на том, что описывает своего отца. Отец был милейшим, добрым человеком, и она его очень любила. И тем не менее, Джен скорее умерла бы, чем связала свою жизнь с человеком, похожим на него. В глубине души она знала, что никогда не смогла бы пожертвовать своей личностью и свободой, как ее мать. Миссис Филдс любила своего мужа и не жаловалась на жизнь. Но она никогда не была счастлива. Когда Джен выросла, то стала часто замечать в материнских глазах грусть — грусть несбывшихся надежд. Большую часть своей жизни мать безропотно наблюдала, как ее мечты остывают, словно сотни завтраков, обедов и ужинов, которые она стряпала для детей и мужа. И хотя Джен обожала мать, она знала, что никогда не сможет стать похожей на нее. И поэтому даже не пыталась.

Однако ей понадобились годы, чтобы понять: по-другому тоже не получается. Образ свободной женщины, каким он ей всегда рисовался, — хозяйки собственной судьбы, меняющей любовников как перчатки, — на поверку оказался пустышкой. Джен поняла, что не сможет вечно носиться, как свободный электрон. И в Скотте она обрела человека, достойного уважения и восхищения, человека, который так отличался от всех, кого она знала раньше и, в то же время, оказался таким близким, что от одной мысли потерять его становилось больно. Скотт никогда не пытался подавить или переделать ее. Напротив, он ценил ту новизну и непредсказуемость, которые она вносила в его жизнь. Ее же радовало то, что она может быть подругой мужчине, не становясь его законной женой. И поэтому когда Джен спрашивали, почему они не поженятся, она только отчасти шутила, отвечая, что слишком ценит дружбу Скотта и свою любовь к нему, чтобы испортить все дело замужеством.

Сообщение метеоролога о том, что в большинстве районов Техаса снова ожидается ясный, солнечный день, не вызвало ни у Джен, ни у Скотта никакой реакции. Зато услышав объявление второго диктора — хорошо одетой большеглазой женщины, — что после рекламной паузы им предстоит услышать новые подробности о нападениях в приграничном районе этой ночью, они оба насторожились.

Выложив свою ношу на стол, Диксон все же решил заглянуть в буфет, где лежали булочки.

—     Еще одна бессонная ночь для наших стражей границы?

—    Похоже на то. Ты действительно не знаешь ничего такого, чем хотел бы поделиться со мной?

—    Отчего же? В Центральном Техасе ожидается жаркая, солнечная погода. Как тебе это для начала?

Джен собиралась достойно ответить, когда возобновилась программа новостей. Заученным тоном, соответствующим серьезности момента, бойкая молодая ведущая начала с краткого обзора главного утреннего сюжета. Как всегда, пользуясь находившейся позади картой, она подробно описала место, характер каждого из трех инцидентов, которые произошли минувшей ночью. Пока ведущая говорила, Джен и Скотт молча двигались по кухне, то и дело поглядывая на телеэкран, — каждый готовил свой персональный завтрак. И только когда снова пошла реклама, они продолжили разговор.

—    Не могу понять, Скотт: почему ни ЦРУ, ни ФБР не сумели ничего обнаружить? Господи, как все это похоже на плохой фильм ужасов: повсюду трупы, и никаких следов и ключей к разгадке.

Диксон добродушно хмыкнул.

—     Только не надо, дорогая, считать себя одиноким следопытом. Уйма людей в Вашингтоне — в том числе и наш милый друг Эд Льюис — задает себе тот же вопрос. И я очень надеюсь, что эти люди будут продолжать задавать вопросы и найдут ответ раньше, чем кто-нибудь сделает глупость и уступит призывам к действию.

—      Как ты думаешь, Скотти, в ближайшем будущем нас ожидает перспектива боевых действий?

Притворяясь, что не расслышал вопроса, Диксон вынул из тостера булочки и приготовился намазывать их маргарином и джемом. Глядя на него, Джен поняла, что он намеренно игнорирует ее вопрос, а это наверняка значит, что она попала почти в "десятку". Джен знала, что упорствовать с расспросами бесполезно: Скотт все равно ничего не скажет, — и потому решила сменить тактику.

—     Сегодня у тебя — тяжелый день?

Тема сменилась; Диксон вздохнул с облегчением и перестал слушать ведущую, которая продолжала монотонно повествовать о случившемся. Не пройдет и часа, как он подробно узнает об этом на совещании от дежурного офицера и начальника дивизионной разведки. Придвинув стул, Диксон сел, налил в стакан апельсиновый сок и принялся жевать булочки, одновременно отвечая Джен:

—      Ничего интересного. Обычная тягомотина. Нужно закончить пару инструкций, провести проверку боевой подготовки и встретиться с несколькими конгрессменами и их сотрудниками. Им .кажется, что мы "потеряли" кое-какие факты, и они явились сюда, чтобы лично их отыскать.

Скотт пытался отделаться шуткой, но Джен уже знала, зачем приехали члены конгресса — хотя бы по составу группы. Конгрессмен Харриман, председатель комитета Палаты представителей по вооруженным силам, и конгрессмен Эд Льюис из комитета по делам разведки всю последнюю неделю занимались одним- единственным вопросом: как собирается армия обеспечивать охрану южной государственной границы. Запросы Харримана о планах по защите границы бомбардировали и Белый Дом, и Пентагон. Только расследование Льюиса, который стремился выяснить, почему ЦРУ не сумело предугадать переворот в Мексике, а теперь не может найти разгадку приграничных инцидентов, побуждало правительство к каким-то ощутимым действиям. Но рейды не прекращались, а никакой стоящей информации по- прежнему не было, и от этого все усилия властей казались слабыми и тщетными. Джен знала, что Скотт работает над планами действий в чрезвычайной ситуации и что, в конце концов і Белый Дом, и Пентагон будут вынуждены уступить нажиму и что-то предпринять.

С другой стороны, она была уверена, что в свое время узнает все из официальных источников, как и ее коллеги-репортеры. Джен слишком любила Скотта Диксона, чтобы променять их отношения на мимолетную сенсацию. Решив впредь избегать скользкой темы, она спросила, состоится ли вечером назначенный прием для конгрессменов.

Энергично жуя булочку, Диксон насмешливо ответил, что как раз на таких мероприятиях конгрессмены обычно и ищут необходимые им факты. Потом, после минутного раздумья, он спросил, не решила ли Джен отложить поездку в Браунсвилл, чтобы попасть на этот прием.

Лучезарно улыбнувшись, Джен склонила голову набок.

—      А ты как думаешь, дорогой?

—       Никак, просто хотел проверить. Ты не забыла дорогу в офицерский клуб?

—     Конечно нет, дорогой. Только, пожалуйста, Скотти, окажи мне одну услугу — вымой руки перед тем, как пойдешь меня встречать. А то в прошлый раз, когда ты явился прямо с работы, мне пришлось отдать одежду в чистку — так она провоняла танком — и два дня отмываться под душем.

Диксон ухмыльнулся.

—      Неужели тебе не понравилось, Джен? Вспомни, как раз те два дня мы, как сумасшедшие, занимались любовью. Ты же знаешь, как возбуждает танкистов запах пороха и дизельного масла.

—    Вот что, Скотти, если только это способно тебя возбудить, нам пора серьезно поговорить о наших отношениях.

Диксон встал и, обойдя стол, оказался у Джен за спиной. Одной рукой обняв ее за талию, он запустил другую в глубокий вырез ее просторной розовой футболки. Потом, наклонив голову, стал целовать в шею, одновременно легкими, нежными прикосновениями лаская соски.

—     Ладно, поговорим. Только попозже.

11 августа, 08.15 Мехико, Мексика

Пока полковник Сальвадо Завала обсуждал с министром сельского хозяйства необходимость прекратить нормирование выдачи хлеба в южных районах, Гуахардо оглядывал собравшихся за столом членов Совета. Как удачно Молина подобрал их для тех постов, которые они занимают! Полковник Эмануэль Барреда, отвечающий за иностранные дела, — отличный тому пример.

С 29 июня Барреда почти постоянно находился в разъездах — он посетил столицы не только государств Латинской Америки, но и Японии, Китая, а также многих европейских стран. Официально его встречи с государственными деятелями должны были способствовать признанию нового режима и заложить основы для экономического сотрудничества. Попутно Барреда хотел прощупать лидеров латиноамериканских государств и выяснить, на какую помощь может рассчитывать Мексика, если Соединенные Штаты решатся на вмешательство в ее дела. Имея в виду это, последнее соображение, Эмануэль спланировал свои поездки так, чтобы каждый его визит в какую-либо страну состоялся через несколько дней, а то и часов после визита туда государственного секретаря США. Иногда эти встречи происходили буквально одна за другой: например, в Буэнос-Айресе, столице Аргентины, почетный караул, провожавший американского государственного секретаря, был вынужден возвращаться почти бегом, чтобы успеть встретить Барреду. Зато полковник мог ощутить, как относятся американцы к революции и что замышляют.

Многие встречи принесли удивительные результаты. Так, президент Венесуэлы, который лично прибыл в аэропорт, чтобы встретить Барреду, предложил Мексике обратиться за помощью в Организацию Американских Государств, если Соединенные Штаты предпримут попытку интервенции. Сам президент дал слово в этом случае поддержать Мексику. В Никарагуа государственный министр, бывший сандинистский генерал, предложил предоставить Мексике любое оружие из богатого арсенала никарагуанской армии, если возникнет необходимость защищать страну от империалистов. Даже лидеры тех стран Центральной и Южной Америки, которые публично осуждали Совет тринадцати, в неофициальных беседах заявляли, что в случае вооруженного конфликта с Соединенными Штатами они встанут на сторону Мексики. Как сказал Барреде президент Бразилии: "Пора Соединенным Штатам начать относиться к республикам Латинской Америки, как к равным, и усвоить, что мировой порядок, как его видят американцы, — не единственный возможный вариант".

Но одни обещания, как бы важны они ни были, ни революции, ни Совету помочь не могли. Мексика нуждалась в реальной системе обороны, и обеспечить ее должен был не кто иной, как полковник Гуахардо. Назначив министром обороны именно его, Молина проявил недюжинную мудрость и дальновидность. Альфредо, обучавшийся во многих военных учебных заведениях Америки, изучил американские методы ведения войны и понимал их, как никто из его коллег-офицеров. Список учебных заведений был внушительным: курс диверсионно-разведывательной и воздушно-десантной подготовки в Форт-Беннинге, штат Джорджия; усиленный курс для офицеров бронетанковых войск в Форт-Ноксе, штат Кентукки; колледж для командного и штабного составов в Форт-Ливенуорте, штат Канзас, и снова Форт- Беннинг — американский военный институт. И все это — отнюдь не случайно. При старом режиме полковника прочили на пост атташе в Вашингтоне и эксперта Министерства обороны по Соединенным Штатам. Даже назначение в такой неспокойный штат, как Тамаулипас, было частью того же плана. Любое вторжение в Мексику будет сопровождаться попытками захватить газоносные районы, находящиеся в северных районах штата и нефтяные промыслы — в южных. Расположение Тамаули- паса на равнине, выходящей к Мексиканскому заливу, также делало его наиболее уязвимым для вторжения американских вооруженных сил — как сухопутных, так и морских. И захватчик, стремящийся к быстрой и сокрушительной победе, наверняка не замедлит воспользоваться его уязвимостью.

Таким образом, готовя Мексику к вторжению с севера, Гуахардо делал то, чему он был обучен и что умел делать лучше других. Как и Барреда, он много времени проводил в разъездах. Воспользовавшись парой вертолетов "Хьюи", полковник, вместе со своим маленьким штабом, обследовал Северную Мексику вдоль и поперек, проверяя состояние боевой подготовки, наблюдая за реорганизацией и вооружением местных милицейских отрядов. Попутно он встречался с окружными и гарнизонными командирами, объясняя, какую роль им предстоит сыграть в защите страны. Лично оценив возможность военной угрозы, он представил Совету и подчиненным ему командирам реальную картину того, Что способны сделать США, что они, вероятнее всего, сделают, и чем должна ответить мексиканская армия, дабы нарушить планы американцев. На основе этой оценки Гуахардо подготовил подробнейший план, учитывающий потребности армии и милиции.

К несчастью, никто, даже Молина, не смогли предвидеть загадочных приграничных инцидентов, на которые жаловалось правительство Соединенных Штатов. Хотя никто не сомневался, что на границе между США и Мексикой что-то происходит, все терялись в догадках, не зная, кто за этим стоит и почему старается спровоцировать Соединенные Штаты на военные действия. У каждого члена Совета была своя версия, основанная на личных и политических убеждениях. Завала уверял., что провокации — дело рук "левых", которые таким образом пытаются вынудить Штаты сделать то, что они сами сделать не смогли — устранить военных. Полковник Ацджел Руис, министр юстиции, соглашаясь с такой мотивировкой, считал, что в нападениях замешаны главари наркобизнеса, что именно они обеспечивают финансовую поддержку, а может, и людские ресурсы.

Молина, который всегда слыл великим стратегом, отказался открыто поддерживать ту или иную версию. Вместо этого он выбрал на редкость практичный подход.

—      Не так важно, кто стоит за рейдами против американских пограничников, — подчеркнул он. — Важно Другое: они продолжаются. А самое важное — это то, что они препятствуют признанию нашего Совета Соединенными Штатами и толкают американских политиков на крайний меры. Чтобы успешно выполнить свои цели, Совету необходимо время и для утверждения своей власти, и для реорганизации государственного аппарата, и, что не менее важно, для оживления экономики страны. И война, пусть даже кратковременная, сведет эти усилия на нет.

Имея это в виду, Молина, которого поддержали все члены Совета, предоставил Гуахардо полную свободу в улаживании приграничного конфликта. Ему поставили единственное условие: действовать нужно быстро и, по возможности, не раздражая американцев.

А Гуахардо недоумевал: как можно выполнить это условие? Ведь любая попытка укрепить оборону или активизировать деятельность военных подразделений в северных штатах неизбежно усилит подозрения и страхи американцев.

—      Как, — спросил он, — можно начать вооружаться, не вызывая тревогу у соседа? В конце концов, сосед все равно поймет, что и ему нужно заняться тем же, чтобы защитить себя и свой дом. А если он этого не сделает, вся его семья сочтет это преступным легкомыслием.

Выражая мнение всего Совета, Молина невозмутимо ответил:

—    Ты уж постарайся, дружище. Это все, о чем мы можем тебя просить.

11 августа, 09.15 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Форт-Худ, Техас

Покончив с утренней пробежкой, свежий после душа, Скотт Диксон был готов приступить к серьезным делам. Проходя через административный отдел в поисках первой чашки кофе, он сказал своему заместителю, чтобы кто-нибудь из планового отдела принес в его кабинет все "Зеленые" планы и слайды с пояснениями. И чтобы никто, под страхом смерти, не смел его беспокоить.

Диксон сидел за своим столом, разбирая кипу бумаг и докладных записок, накопившихся в ящике с входящими документами, когда в кабинет вошла служащая планового отдела и положила на край стола для заседаний толстую зеленую папку-скоросшиватель, большой планшет и стопку окантованных диапозитивов. Когда женщина вышла, закрыв за собой дверь, подполковник несколько секунд смотрел на папку, потом перевел взгляд на груду бумаг, оставшихся в ящике. Он прикинул, не оставить ли входящие документы на потом, но передумал: хоть и маловероятно, а все же вдруг среди них есть что-то по-настоящему важное? Вопреки нежеланию, он разобрал все бумаги до последней. Наверняка его заместитель, обязанный следить за тем, чтобы все документы своевременно регистрировались и своевременно рассматривались, теперь вздохнет с облегчением.

Покончив с этим нудным делом, Скотт взял чашку кофе и стопку бумаг, которые он рассмотрел и завизировал, и направился к столу заместителя. Плюхнув документы на середину идеально чистого стола своего помощника, он подошел к кофеварке, в очередной раз наполнил чашку и вернулся в кабинет — просматривать "Зеленые" планы.

Название чрезвычайных планов дивизии по вторжению в Мексику имело свою предысторию. До Второй Мировой войны в армии существовала обширная серия военных планов, так называемые "Радужные" планы. В нее входили отдельные операции, разработанные Военным министерством — так тогда называлось Министерство сухопутных вооруженных сил — между 1920 и 1940 годами с целью противостоять каждой стране, которая представляла в то время потенциальную угрозу для США. В этой серии любой план, имеющий отношение к Мексике, назывался "Зеленым". "Зеленые" планы, наиболее тщательно разработанные, в свою очередь, основывались на Общем плане мексиканской войны, составленным в 1919 году.

План 1919 года предписывал закрыть границу Соединенных Штатов, захватить мексиканские нефтяные месторождения в Тампико, а также месторождения угля южнее границы с Техасом и организовать блокаду главных морских портов Мексики, отрезав ее, таким образом, от других стран Центральной Америки. Поскольку многие задачи современных военных планов совпадали с целями старых "Зеленых", Диксон, получивший в Виргинском военном институте степень по истории, решил назвать эскизные военные планы 16-й бронетанковой дивизии по Мексике "Зелеными". Командир дивизии Длинный Эл, любивший, чтобы все было просто, одобрил это название.

На самом деле в "Зеленые" планы входили шесть отдельных планов боевых действий в чрезвычайной ситуации. План "Зеленый-1" был чисто оборонительным, и предусматривал только закрытие границы Соединенных Штатов и отражение атак на границе с Мексикой — и ничего больше. В других же "Зеленых" планах закрытие границы — главная операция плана "Зеленый-1" — являлось только начальным этапом. "Зеленый-2" включал в себя закрытие границы, но предполагал активное сотрудничество с мексиканской армией, что обеспечило бы совместные мексикано-американские операции на юге. "Зеленый-З" подразумевал уничтожение вражеских сил к 1017 от границы, по предусматривал, что мексиканские вооруженные силы не станут ни содействовать этим операциям, ни препятствовать им. "Зеле- ный-4" предполагал, что мексиканские вооруженные силы станут защищать свою территориальную неприкосновенность, если Соединенные Штаты попытаются преследовать и уничтожить вражеские формирования к югу от границы. "Зеленый-5" предусматривал оккупацию ряда районов Северной Мексики и создание буферной зоны, препятствующей набегам на территорию США. Самый обширный план, "Зеленый-6", представлял собой тотальное вторжение с целью свержения военного режима и восстановления справедливо избранного демократического правительства. Существовал еще и план "Зеленый-7", но он подразумевал применение ядерного оружия, и потому относился к разряду особо секретных документов, так что в распоряжении 16-й бронетанковой дивизии его не было.

В свою очередь, каждый из шести чрезвычайных планов имелся, по крайней мере, в трех вариантах. Например, "Зелены й-один- 1" задействовал только две бригады действительной службы, входящие в 16-ю бронетанковую. Для плана "Зеленый-один-2" требовалось три бригады — третьей была 173-я пехотная бригада из Форт-Беннинга. "Зеленый-один-З", тоже предусматривающий три бригады, требовал мобилизации и развертывания запасной бригады 16-й бронетанковой — бригады Национальной гвардии из Миссисипи.

В обязанности отдела планирования входило составление всех планов на основе общих замыслов командующего дивизией и конкретных инструкций Диксона. Последнему приходилось следить, чтобы планы получались подробными и разумными, и согласовывать их с другими отделами штаба. Эта задача была не такой простой: Диксон частенько обнаруживал, что разведывательные данные никуда не годятся. Не имея возможности собрать собственную информацию, разведотдел дивизии зависел от данных, которые поставляла ему разведка корпуса. Эти данные, в свою очередь, основывались на сведениях, которые предоставляли главные разведывательные управления страны — ЦРУ и ВРУ. Надо сказать, что у подполковника были веские основания относиться к их работе с большим недоверием. Он не раз говорил, что пользоваться этими данными для создания тактических планов — все равно, что строить дом на навозной куче. Но пока, за неимением лучшего, приходилось работать с тем, что есть.

Диксон собирался познакомить группу прибывших конгрессменов и их сотрудников с принципами "Зеленых" планов, поэтому ему нужно было предварительно освежить их в памяти и сделать кое-какие заметки для доклада. В обычных обстоятельствах он и не подумал бы готовиться к такой встрече, в лучшем случае, отвел бы на это несколько минут: как правило, мало кто из гостей имел хоть какое-то представление о предмете обсуждения. Но на этот раз среди членов делегации будет конгрессмен Эд Льюис из Теннесси. А Льюис, ветеран войны и член комитета Палаты представителей по делам разведки, свое дело знает. Не стоит вызывать на себя его огонь, тем более — при людях.

Задрав ноги на стол и держа в руке чашку с кофе, Диксон пристроил зеленую папку на коленях, а на столе — планшет с тактическими схемами, и стал готовиться к встрече.

11 августа, 18.45 Клуб-столовая для офицеров и членов семей, Форт-Худ, Техас

Джен так редко бывала в гарнизоне, что в поисках офицерского клуба ей пришлось трижды остановиться, чтобы спросить дорогу. Смущенная тем, что опоздала, она решила скрыть причину этого. Войдя в помещение, где собрался штаб 16-й бронетанковой дивизии, Джен, стараясь не привлекать к себе внимания, стала искать Скотта Диксона. Наконец, обнаружив, что он разговаривает с дивизионным начальником разведки, она незаметно подобралась поближе и подошла к нему сзади. Оказавшись совсем рядом, Джен взяла его под руку и нежно сжала локоть.

—      Вот ты где, дорогой! А я тебя везде ищу. Обернувшись к ней, Диксон ухмыльнулся. Он уже собрался было поинтересоваться, не заблудилась ли Джен по дороге, когда к ним подошел Длинный Эл.

Командир дивизии радостно и громогласно приветствовал мисс

Филдс:

—     Наконец-то Скотт позволил вам отойти от плиты и присоединиться к нам!

Возвышаясь над генералом на добрые пол головы, Джен удивленно взглянула на него, потом обратилась к Диксону:

—      Скотти, дорогой, разве у нас в доме есть плита? Генерал расхохотался, а подполковник закатил глаза. Схватив Джен за руку, Длинный Эл потащил ее за собой.

—     Дорогуша, вы просто умрете от жажды, если будете ждать, пока этот недотепа предложит вам выпить. Позвольте грязному старикашке вас угостить.

—      С удовольствием, сэр. Скотт наверняка говорил вам, что старикашки — моя слабость. Только поэтому я и остаюсь с ним.

Генерал снова весело расхохотался.

—       Скотт, эта женщина слишком хороша для танкиста. Ей нужен авиатор, вроде меня.

Диксон шутливо вскинул руки.

—      Сор, вы, как всегда, правы. Длинный Эл довольно улыбнулся.

—     Чертовски верно подмечено. Именно поэтому я и генерал. А теперь, подполковник, с вашего разрешения, я хотел бы кое с кем познакомить вашу даму.

Когда Джен вместе с генералом отошли, Диксон направился к буфету. По пути он столкнулся с капитаном Керро, который нес две бутылки пива. Остановившись, Диксон смерил молодого офицера взглядом и поднял брови.

—      А вы, оказывается, не дурак выпить! Керро взглянул на пиво, потом — на Диксона.

—      Да нет, я — не особенно. Вторая бутылка для приятеля, только он куда-то подевался. — Потом, спохватившись, предложил бутылку Диксону. — Вот, сэр, возьмите, пока пиЬо не нагрелось. Надеюсь, вы не откажетесь от "Короны". Я слышал, что в 16-й — это любимый напиток.

—    Вообще-то, я предпочитаю "Курз лайт", но, поскольку в уставе дивизии записано, что старший по званию не должен отказываться от бесплатной выпивки, придется согласиться на "Корону".

—      Отхлебнув глоток, он окинул бутылку оценивающим взглядом.

—     Конечно, не "Курз", но тоже сойдет. — Обратившись к Керро, Диксон поинтересовался, как идут дела на новом месте.

Начав рассказывать о случае, произошедшем несколько дней назад с женщиной-лейтенантом, Керро вдруг осознал, что, проработав в отделе уже больше месяца, он только во второй раз получил возможность поговорить с подполковником один на один. И дело не в том, что Диксон от него прятался — он всегда был на месте. Порой даже казалось, что он сразу везде. Даже когда тот выезжал с инспекцией или находился на совещании, в отделе ощущалось его присутствие. Многочисленные подчиненные из его штата называли подполковника "эль Хефе", что по-ис- пански означало "начальник". Он же в ответ именовал их "ниндзя- мутанты, они же — майоры-переростки".

Глядя на отдел и стиль его работы, Керро чувствовал, что ему придется пересмотреть свое отношение к штабным офицерам и, в частности, к подполковнику Скотту Диксону. Спокойная, с виду даже ленивая атмосфера, которая так поразила его в первый день и показалась признаком расхлябанности, на самом деле была внешним проявлением работы отлично отлаженного механизма. И механизм этот повторял образ и подобие его творца — подполковника Диксона. Как и он, отдел пребывал в постоянном движении, которое осуществлялось поступательно, целенаправленно и в нескольких направлениях одновременно. Что больше всего поражало капитана, так это эффективность работы коллектива. В его действиях не было ничего лишнего. За месяц, проведенный в штабе, капитан слышал об одном-едии- ственном совещании, которое подполковник проводил для своих майоров, да и заняло оно меньше получаса. И, тем не менее, создавалось впечатление, что именно Диксон стоит во главе всего. Однажды Керро наблюдал целое шествие офицеров через кабинет Диксона. Каждый офицер входил, излагал свое дело и получал от него совет или новые указания. Ничуть не спеша, Скотт выслушивал доклад, обдумывал вопрос, выносил решение и излагал распоряжения таким доступным языком, что они были бы понятны даже начальнику финансовой службы.

Еще Гарольд заметил, что Диксон не терпит людей, не способных мыслить самостоятельно, нерешительных или медлительных. Основной контингент сотрудников отдела составляли шустрые, напористые майоры. А от тех, кто не подходил под эту категорию, — Керро не раз слышал об этом, — быстро избавлялись. И хотя все порой жаловались на непомерную нагрузку, длинный рабочий день и требовательность шефа, тем не менее, каждый знал, что ему крупно повезло: он учится у настоящего аса, а когда настанет время, получит вознаграждение — завидное место в одном из подразделений дивизии.

Разговаривая с капитаном, Диксон почувствовал, что за ним наблюдает высокий мужчина в светло-коричневом костюме. Делая вид, что не замечает его взгляда, подполковник некоторое время продолжал слушать Керро, лишь изредка незаметно косясь на человека в штатском.

Капитан увидел, что внимание собеседника что-то отвлекает, и оглянулся, а потом вопросительно посмотрел на Скотта, но тот, по-прежнему игнорируя присутствие высокого незнакомца, с непроницаемым лицом изображал, что внимательно слушает Керро. Наконец капитан понял, что Диксон намеренно не замечает этого мужчину. Он играл с ним в какую-то игру, ставя его перед выбором: вмешаться в разговор, тем самым проявив неучтивость, или сдаться и уйти восвояси. Поскольку капитан понятия не имел, кто этот человек, он, подыгрывая шефу, продолжал разговор. Диксон же, безмятежно потягивая пиво, продолжал свою игру. Постепенно незнакомец начал нервничать, и Керро, решив, что пора кончать, замолчал и повернулся к нему лицом.

Дальше притворяться было невозможно, и Диксон, обернувшись к мужчине в штатском, наконец соизволил его заметить. С ловкостью умелого актера он сменил непроницаемое выражение лица на удивленное и, как ни в чем не бывало, проговорил:

—      О, конгрессмен Льюис! Как приятно увидеть вас снова. Вы давно здесь?

Пытаясь не показать, что выходка Диксона его задела, Льюис спокойно ответил:

—      Нет, подполковник, совсем недавно.

Диксон представил ему Керро:

—     Вот, познакомьтесь. Мое новое приобретение, капитан Гарольд Керро. Выпускник Виргинского военного института, капитан пехоты воздушно-десантных войск, обладатель медали "За безупречную службу", "Серебряной звезды" и "Пурпурного сердца".

Зная, что сам Диксон тоже заканчивал Виргинский военный институт, Льюис решил фгегка отыграться.

—      Ну, и где же вы заработали свое "Пурпурное сердце", капитан? Может, похитили у какой-нибудь курсанточки в институте?

На миг Гарольд почувствовал себя беспомощным пехотинцем, попавшим под перекрестный огонь двух противников. Он растерялся, не зная, как лучше ответить, и тут на помощь ему пришел Диксон.

—      Черта с два, конгрессмен. Капитан Керро принадлежит к старой гвардии. Тогда мужчины были мужчинами, а девушки — подружками.

Льюис понимающе улыбнулся.

—     Вот оно что! Теперь я вижу, почему вы возложили именно на капитана Керро руководство программой, которая должна оценить возможность использования женщин в качестве строевых офицеров.

Ответ конгрессмена обрушился на Диксона, как удар увесистой дубины. "Что же, поделом мне, — подумал он, — нужно было хорошенько подумать, прежде чем затевать с ним игры. Он, видать, тоже парень не промах".

Изобразив на лице улыбку, подполковник глотнул пива и спросил, чем может быть полезен.

—     Я надеялся побеседовать с вами с глазу на глаз.

—      К вашим услугам.

Отпустив Керро, Диксон провел Льюиса в патио.

—     Так что я могу для вас сделать, конгрессмен?

Эд присел на край стола.

—      Сегодня На встрече у меня создалось впечатление, что вы не особо довольны и разведданными, поступающими из ВРУ, и военными планами, которые вы нам представили. Более того, вы сделали все, чтобы подчеркнуть все отрицательные моменты плана. Меня, по меньшей мере, удивило, как офицер с вашей репутацией мог склонить командира к столь мрачному и пессимистичному изложению ситуации.

Прежде чем ответить, Диксон взглянул на свою бутылку, встряхнул ее и отхлебнул еще глоток. Сначала он хотел ответить уклончиво, но потом передумал. В конце концов, того, кто за милю чует обман, все равно не проведешь, а Льюис принадлежал именно к таким людям.

—      Длинного Эла невозможно склонить к тому, с чем он не согласен. — Скотт сделал паузу и снова глотнул из бутылки, потом посмотрел Эду в глаза. — Вы правы, я вовсе не в восторге от того, с чем нам приходится работать — я имею в виду данные разведки. И еще я не в восторге от наших стратегических задач. Под стратегическими задачами я подразумеваю политические цели и задачи. А особенно мне не по нутру мысль, что есть люди, которые серьезно верят, будто можно воспользоваться американской армией, чтобы исправить ошибки нашей внешней политики.

Захваченный словами Диксона врасплох, Льюис помедлил, прежде чем ответить. Хотя сам он не раз использовал те же доводы и говорил то же самое, только другими словами, обвинение подполковника подействовало на него, как пощечина. Член конгресса и видная фиіура в Вашингтоне, он тоже был косвенно причастен к этому, олицетворяя собой и здравые, и абсурдные призывы, исходившие из этого города.

Диксон постарался скрыть усмешку: он видел, что Эда удивил и смутил его ответ. "Ничего, ты сам на это напросился", — подумал он. И все же не стоит забывать, что Льюис — член конгресса, а он, Диксон, — обычный подполковник, каких много. Льюис — вершитель политики, а Диксон — простой вояка. Поэтому, стремясь ослабить возникшую между ними напряженность, Диксон спросил:

—     Скажите, конгрессмен, вы никогда не изучали кампанию Литтл Биг Хорн?

Довольный, что подполковник сменил тему, Льюис с готовностью поддержал разговор.

—     Читать — читал, но серьезно никогда не изучал. А что?

—     В 1875 году у нас в стране были люди, которые считали, что индейцы представляют "помеху" для осуществления их планов. По их мнению, индейцы напрасно занимали земли, богатые полезными ископаемыми. И вот для того чтобы обеспечить процветание страны и, между делом, нажиться самим, эти действовавшие "из лучших побуждений" сторонники кампании приложили максимум усилий, чтобы такую помеху устранить. Дабы ускорить ход событий, они сделали ставку на слепую ненависть, которую белая Америка питала к краснокожим дикарям. А в качестве орудия использовали армию Соединенных Штатов.

Льюис поднял руку.

—    Ладно, подполковник, можете не продолжать. Вы хотите сказать, что сегодняшние потомки прежних грабителей собираются развязать войну, и что защита своих границ — не оправдание?

—   Вовсе нет, — невозмутимо ответил Диксон. — У меня нет никаких оснований утверждать, будто кто-то в Соединенных Штатах пытается спровоцировать этот кризис. Я только хочу обратить ваше внимание на то, что есть люди, которые, руководствуясь самыми лучшими намерениями, Используют свое влияние, чтобы оказать политическое давление на правительство и вынудить его к опрометчивым действиям, способным привести к самым непредсказуемым и плачевным последствиям.

—         Если это так, подполковник, то почему из всех военных только вы один так резко выступаете против этой операции?

Скотт снова встряхнул бутылку.

—        Можно найти сколько угодно причин, чтобы промолчать. Прежде всего, есть принцип: мы — солдаты, и наше дело — не рассуждать, а подчиняться приказам. Национальную политику вершат президент и Конгресс, а не мы, простые служаки. Вам же знакомо старое правило: получил приказ — выполняй.

—     Вы считаете, что это неверно?

—         Кто я такой, чтобы решать, что верно, а что — нет? Но мой долг сказать, что возможно, а что — невозможно. Видите ли, я верю в американскую военную машину. Но при этом не могу смотреть сквозь пальцы на недостойные' действия некоторых людей в наших вооруженных силах. — По-прежнему держа в руке бутылку, Диксон наставил на Льюиса указательный палец. — Поймите, конгрессмен: каждый раз начиная боевые действия, мы тем самым оправдываем свое существование. Получая очередное задание, мы одной рукой отдаем честь, а другой тянемся за новыми ассигнованиями: ведь пока у Соединенных Штатов нет врага или ощутимой военной угрозы, армия превращается в ненужную и дорогостоящую обузу. А малочисленная армия, не имеющая конкретных боевых задач, означает медленное продвижение по служебной лестнице и сомнительные шансы добиться славы и почестей.

—     Я-то думал, что ваши бравые ребята довольствуются бескорыстным исполнением долга.

Скотт хохотнул:

—       Если вы все еще в это верите, советую по возвращении просмотреть записи программ новостей, сделанные во время операций "Правое дело" и "Буря в пустыне". Тогда немало командиров и офицеров очень старались попасть на экраны телевизоров, дабы "помочь" американской общественности разобраться в военных действиях. А потом, когда все закончилось, они, пожертвовав военной карьерой, вышли в отставку, чтобы разъезжать с рассказами о былых сражениях — не задаром, разумеется. Нет, конгрессмен, от того, что вы наденете военную форму, ни самолюбие, ни личные интересы никуда не денутся. И хотя Мексика — не та империя зла, которой когда-то слыла Россия, получается, что на данный момент — это единственная стоящая добыча.

—      А что предлагаете вы? Сидеть сложа руки? И пусть налеты продолжаются? Ведь даже вы наверняка согласитесь с тем, что не найдется ни одного сенатора из юго-западных штатов, который бы захотел сидеть в Вашингтоне сложа руки, пока его избирателей убивают прямо на пороге дома. Потребность в прямых и решительных действиях становится слишком настоятельной, чтобы ее игнорировать. Такова политическая реальность, подполковник.

Диксон кивнул в знак согласия.

—       Это понятно. Именно так поступил Терри, когда в 1876 году выступил из Форта Авраама Линкольна в погоню за индейцами сиу, и Першинг, который двинулся в Мексику, чтобы расправиться с Панчо Вильей. Мы пойдем, куда прикажут, и сделаем то, что от нас требуют. Однако это не значит, что мы поступим правильно и справедливо.

—      Вижу, вы — сторонник версии Панчо Вильи.

—       Вовсе нет. Правда, на мой взгляд, такой ход мыслей наиболее логичен, хотя никто и не может его доказать. Именно это, мистер конгрессмен, я и хотел бы подчеркнуть. Никто не может ни доказать, ни опровергнуть ни одну из версий, объясняющих рейды в приграничной полосе. Но, несмотря на отсутствие надежных доказательств, все так и грызут удила, требуя, чтобы армия сказала свое слово. А что, если после того, как пальба закончится, выяснится, что мы уложили не того парня? Что будет с нами и с будущим обеих стран? Черт побери, сэр! Даже самому жестокому убийце в Соединенных Штатах сначала предъявляют исчерпывающие и неопровержимые доказательства, а потом уже карают по закону. Разве мы не должны предоставить мексиканскому народу такое право?

—        Мы с вами, подполковник Диксон, сейчас говорим не об уголовном праве. Здесь — не чистенький зал заседаний в каком- нибудь городке. Речь идет о реальной жизни, поэтому давайте посмотрим в глаза реальности. Мы имеем дело с политикой и национальными чувствами. И то, и другое может отличаться безрассудством и непреклонностью. А если добавить сюда страх, да еще и полить этот страх изрядным количеством американской крови, как это делают те, кто совершают налеты на границе, логика окажется бессильна.

Скотт хотел ответить, когда сзади подошла Джен и положила руку ему на плечо. Чмокнув подполковника в щеку, она обратилась к Льюису:

—          Скотти не имеет ничего против нашей стратегии, пока она не забывает об обеде. Правда, милый?

Диксон смотрел на подругу. Ни в глазах, ни в интонации он не уловил никаких признаков тревоги. Взяв руку Джен, он поднес ее к губам, легонько поцеловал и задержал в ладони.

—      Никак, ты набралась, дорогая?

Джен возмущенно вырвала руку.

—        Я? Набралась? Со мной такого не бывает, сэр. Это ваш генерал набрался. Я просто хочу есть, можно сказать, умираю с голода. И требую, чтобы меня накормили, причем немедленно.

Льюис, улыбаясь, смотрел на них, потом заметил:

—     Я и не знал, что вы женаты.

Усмотрев случай отделаться от конгрессмена, Диксон повернулся к нему.

—        Мы — женаты? Никоим образом, конгрессмен. Мы просто спим вместе.

Джен, подбоченясь и гневно сверкая глазами, с притворным возмущением набросилась на приятеля:

—       Скотт Б. Диксон, вы, кажется, позволили себе намекнуть, будто я — продажная женщина? — Потом она обратилась к Льюису. — Знаете, конгрессмен, что означает буква "Б" в его имени? Бесстыдник. И если он сию минуту не поведет меня обедать, чтобы хоть как-то загладить свою вину, то впредь она будет означать "бай-бай", то есть будь здоров, пока, адиос, адью — одним словом, прощай.

Диксон взглянул на Льюиса и беспомощно пожал плечами.

—       Мне ужасно жаль, конгрессмен, но долг зовет. Возможно, мы еще вернемся к этому разговору позже.

Льюис поднял стакан.

—     Да, может быть, позже.

Когда Филдс и Диксон вошли в здание и рука об руку направились в столовую, Джен прильнула к своему спутнику и шепнула ему на ухо:

—          Я видела, что тебя загнали в угол, и решила, что пора прийти на помощь.

Замедлив шаг, подполковник нежно поцеловал ее в щеку.

—      За это, дорогая, я тебя и люблю.

11 августа, 23.55 Пресидио, Техас

Еще не прошла и половина вечерней смены, а уже стало ясно, что ночь будет долгой и утомительной. Сидя за диспетчерским пультом, Том Джеррикс отложил истрепанный журнал и обвел глазами комнату, отыскивая, что бы еще почитать. Он посмотрел на лейтенанта, который, положив ноги на стол, уставился в телевизор, потом перевел взгляд на полку, где помещались кофеварка и кипа журналов.

Они были одни — все остальные ушли в дозор. С начала августа пограничники работали шесть дней в неделю, по двенадцать часов в сутки. Усталость и напряжение начинали сказываться на всех, кто служил на заставе. Насколько было известно, ни у кого не возникло никаких догадок, и никто из бандитов — так прозвали неизвестных налетчиков — не был ни ранен, ни, тем более, убит. Получалось, что они сражаются с невидимками. Но Джеррикс знал, что у этих "невидимок" — острые зубы. На доске, где оставляли инструкции патрулям, красовалась надпись, сделанная вечером и напоминающая всем и каждому об этом печальном факте. Наверху крупными буквами было выведено: "Бандиты убили 14 человек, пограничный патруль — 0. Не стань пятнадцатым!".

Поднявшись, Том подошел к кофеварке, налил себе кофе и принялся рыться в журналах, надеясь найти что-нибудь непрочитанное. Он стоял спиной к рации, когда тишину нарушил громкий голос патрульного, заглушаемый выстрелами и звоном бьющегося стекла:

—     Нас обстреляли. Нас обстреляли. Застава Пресидио, это...

Поставив чашку, Джеррикс резко повернулся и бросился к рации. Схватив микрофон, он нажал на кнопку передачи и торопливо заговорил:

—         Последний пост, говорит застава Пресидио. Назовитесь и дайте свои координаты.

Он приготовился повторить вызов, когда к нему подошел лейтенант. Встав у Джеррикса за спиной, он положил руку ему на плечо и тоже стал слушать. Том повторил еще раз:

—         Это застава Пресидио. Назовитесь и дайте нам свои координаты. Прием.

И Джеррикс, и лейтенант не сводили глаз с динамика, ожидая ответа. Ждали и все остальные патрули, подключенные к этой сети. Так и не дождавшись, лейтенант приказал Тому устроить перекличку всех патрулей — пусть дадут свои координаты и сообщат все, что им известно о произошедшей перестрелке.

Джерриксу показалось, что прошла целая вечность, пока все патрули откликнулись. После каждого ответа следовала пауза на случай, если атакованный наряд сможет выйти на связь. Но больше никаких сообщений о нападении ре поступило. Патрули докладывали о своем местонахождении и отсутствии контакта с противником. Через три минуты отрапортовали все, кроме Эда Кимела и Эрнандо Хуареса. После того как Том, обратившись к ним по именам, не получил ответа, лейтенант подошел к карте и проследил их маршрут. Установив, где должен был находиться патруль в момент выхода на связь, он приказал соседним дозорным направиться в эту точку. На всякий случай он велел патрулям соблюдать крайнюю осторожность, хоть и знал, что необходимости в этом нет.

11 августа, полночь, К югу от Индио, Техас

С расстояния в два километра Делапос увидел "джип" пограничного патруля, который с визгом несся по шоссе № 170 в поисках исчезнувшего наряда. Разумеется, Делапос знал, где находятся пропавшие пограничники: он и четверо его людей убили их час назад. Оттащив трупы от дороги, они вынули из "джипа" рацию, уничтожили машину и, отойдя на север, снова залегли в засаду. Когда его отряд был готов, Делапос настроил рацию своей машины на ту же частоту, на которой работали патрульные, послал отчаянный призыв о помощи и стал ждать ответных действий пограничников.

Теперь, глядя, как патрульный "джип" приближается к тому месту, где его люди установили две мины, Делапос довольно улыбнулся. Реакция пограничников последовала вовремя и именно такая, как он ожидал. Два патруля, уничтоженные в разных местах одним и тем же отрядом, - это только начало. Делапос знал: раньше или позже пограничникам придется признать, что они бессильны справиться с ситуацией. Если двойная засада и гибель второго наряда, откликнувшегося на фальшивый радиовызов, не убедят их в этом, то вряд ли вообще что-нибудь убедит.

Глава 11

Пушкам остается сделать то, что раньше могли бы сделать слова, будь они правильно использованы.

Джон Уолкер

12 августа, 18,45 Абилин, Техас

Круто повернув баранку, Джимми Салливан дал задний ход и лихо повел свой огромный восемнадцатиколесный автопоезд к погрузочной платформе. Ему нравилось водить грузовики-тяжеловозы, и он мечтал о том дне, когда сможет купить собственную машину. Попеременно глядя то в левое, то в правое зеркало, Джимми подал автопоезд еще немного назад, пока не почувствовал легкий удар — задняя стенка кузова уперлась в толстый резиновый амортизатор платформы.

Заглушив двигатель, Салливан сунул плейер с кассетами в спортивную сумку, взял дощечку с пришпиленными к ней документами на груз и стал вылезать из кабины. В это время с платформы его окликнул Том Генри, начальник смены:

—     Эй, Джимми, твоя старушка просила тебя сразу же позвонить.

Спрыгнув на землю, Салливан крикнул в ответ:

—      А она не сказала, что ей от меня нужно?

Не отрываясь от документов, Генри прокричал:

—       Как же, сказала. Какой-то тип из учебного пункта целый день тебе трезвонит.

Захлопнув дверь машины, Джимми швырнул дощечку на землю.

—      Вот черт! Неужели снова?

Подняв голову, Генри увидел, что Салливан стоит рядом с грузовиком и, опустив голову, мрачно рассматривает носки своих "ковбойских" сапог.

—      Эй, Джимми!

—     Чего тебе?

—     Твоя жена тоже с цепи сорвалась, — с улыбкой сообщил Генри.

— Спасибо, босс. Этого мне только не хватало.

Салливан поднял дощечку, разгладил документы и пошел в раздевалку, іде стоял телефон. Он уже знал, чем вызван звонок из учебного пункта. С самого начала набегов на приграничные районы стали ходить упорные слухи, будто Национальную гвардию используют, чтобы перекрыть границу между Техасом и Мексикой. Кое-кто из старичков части, к которой был приписан Салливан, поговаривал, что это — дело недалекого будущего. Новички — те, кто вступил в гвардию после войны в Иране, — так и били копытами от нетерпения. Однако Джимми, которому довелось в этой войне участвовать, не разделял их энтузиазма.

Поначалу Салливан относился к гвардии, как к сочетанию приятного с полезным. Отслужив три года в армии, он рассматривал гвардию как возможность подзаработать и, к тому же, ощущать себя членом фронтового братства, хватало только без той ерунды, которой хватало в регулярной армии. Но скоро гвардия стала для Джимми более важным делом. У него была семья — жена и сын, и еще один ребенок на подходе, так что весь постоянный заработок уходил на повседневные нужды. Мечта купить свой грузовик таяла, как дым. И спасти он мог только единственным способом: оставаясь в гвардии, откладывая каждый цент, заработанный на воскресных учениях. А если присовокупить сюда небольшую ссуцу, которую можно будет взять в Управлении по социальному обеспечению военнослужащих, то, возможно, удастся как-нибудь свести концы с концами.

Правда, были в планах Салливана и свои "но". Жена его, отличная женщина, с какой стороны ни посмотри, не имела ничего против, чтобы он колесил по всему юго-западу, работая в грузовой компании. В конце концов, это позволяло прокормить семью. Годами она мирилась даже с тем, что тридцать девять дней в году ее муж проводил в рядах гвардии, поскольку это приближало осуществление их общей мечты — купить собственный грузовик. Однако это отношение резко изменилось, когда перед самым Рождеством 1990 года его мобилизовали и отправили в район Персидского залива. Салливан пошел воевать, оставив в Абилине беременную жену.

Это испытание оказалось посерьезнее, чем любое из тех, что они пережили. Когда Джимми сломал ногу, и два месяца не мог водить машину, все их планы пришлось отложить до лучших времен. Но со сломанной ногой можно как-то жить и надеяться все же осуществить свою мечту.

Войдя в раздевалку, Джимми подошел к телефону и задумался: кому позвонить в первую очередь. Жене? Тут были свои "за" и "против". Он решил, что разумнее сначала позвонить на учебный пункт. В конце концов, может, его часть еще и не мобилизуют. Может, просто изменилось расписание воскресной подготовки или произошла какая-то ошибка с платежной ведомостью. Может, вся проблема яйца выеденного не стоит. По крайней мере, он будет точно знать, что его ожидает.

К телефону подошел Майк Лодцен, штатный сержант-инст- руктор части.

—    Джимми, малыш, где тебя носило? Мы с восьми утра пытаемся тебя разыскать.

Салливан был не в том настроении, чтобы заниматься пустой болтовней или ходить вокруг да около.

—    Зарабатывал на жизнь. Ну, что у вас за пожар? Зачем искали?

Лодцен оставил шутливый тон и перешел к делу:

—      Правительство мобилизует гвардию. Прошлой ночью патрулям опять досталось, причем здорово. Сегодня в шесть утра командир округа, что между Браунсвиллом и Эль-Пасо, доложил начальству в Вашингтоне, что ситуация из рук вон плоха, и его парни отказываются выходить в дозор. Так что, до нашего прихода граница открыта нараспашку. Даже таможенники, и те уходят.

Джимми так фомко застонал, что услышал даже сержант.

—     А армия на что? Почему, черт возьми, они не двинут туда войска?

—      Ты что, Джимми, радио не слушаешь?

—     Нет, Майк, не слушаю. И ничего не знаю, понял? А теперь скажи мне, если это не слишком тебя затруднит: что делают регулярные части, чтоб им пусто было?

—    Если верить радио и тому, что сказал нам полковник сегодня утром, президент созвал Национальный совет безопасности, чтобы рассмотреть это дело и выслушать мнение членов совета. Как утверждают по радио, президент пока не хочет предпринимать

—      Спровоцировать! Подумать только — спровоцировать! — так громко заорал Салливан, что сержант отнял трубку от уха. — А что, по разумению этого чертова болвана, делают сами мексиканцы? Он что, с луны свалился?

Как ни хотелось Лодцену закончить разговор, пришлось ему бросить в автомат еще монету.

—     Что ж, нам поделом — сами выбрали слюнтяя-либерала из Новой Англии. Как бы то ни было, а придется тебе пошевеливаться. Мы ждали тебя еще вчера. Начальник штаба батальона отправляется на границу ночью вместе с передовым отрядом.

Джимми помолчал.

—     Ты же знаешь, Майк, Марта разозлится до чертиков.

Лодцен захихикал:

—     Не подумай, что я над тобой смеюсь, старина, только она и так уже взбесилась. Я чуть не оглох, когда позвонил ей во второй раз.

—     Ты ей уже сказал? — забеспокоился Салливан.

—       Конечно, нет. Только знаешь, Джимми, лучше смотреть правде в глаза. Мне не нужно было ничего говорить. Бабы узнают это нутром. Они — что твой радар: за милю чуют дурные новости.

—     Это я и без тебя знаю. Ладно, буду, как только управлюсь. Когда мы выступаем?

—       Не знаю, Джимми. Только не думай, что, явившись сюда, сможешь вернуться домой. Генерал-адъютант с губернатором рвут и мечут. Говорят, все члены законодательного собрания штата и мэры больших городов, что находятся в приграничной полосе, сидят на телефонах и каждые пять минут спрашивают, где находятся войска. Я уже сказал тебе: они хотели, чтобы мы выступили еще вчера.

Больше говорить было не о чем. Салливан повесил трубку и хотел позвонить домой, но передумал. Как ни тяжело, а такую новость лучше выложить жене при личной встрече. Он отошел от телефона и побрел в контору к Генри — предупредить, чтобы в ближайшие дни на него не рассчитывали.

12 августа, 20.45    Лa Сауседа, Мексика

Никто не обращал внимания на высокого белокурого гринго, сидевшего за угловым столиком с двумя мексиканцами. В этой забегаловке было небезопасно слишком пристально разгляды- вать гіосетителей, тем более — задавать вопросы. Казалось, никто не заметил, как американец вошел через заднюю дверь и что из сапога у него торчит пистолет, хотя тот делал все, чтобы оружие увидели.

Из двоих мексиканцев, сидевших напротив Чаійлдресса, настоящим мексиканцем был только один. Второй, бывший полковник никарагуанской армии, в качестве претензий на мексиканское гражданство мог предъявить разве что подложный паспорт. Этот никарагуанец, старый сандинист, мало того, что обнаружил в себе способности к партизанской войне — она по- настоящему захватила его. Окончание войны в Никарагуа и поворот к демократии лишили его возможности использовать этот единственный, Богом данный талант.

В Мексику никарагуанец попал с делегацией, которая должна была помогать при передаче новому мексиканскому правительству зенитных и управляемых противотанковых ракет. Тут-то Аламан и завербовал его через подставное лицо, чтобы тот оказывал услуги растущей "армии" Делапоса. Сегодняшняя встреча должна была решить, какие конкретные действия необходимо предпринять в ответ на .угрозу, которую представляла для нее мобилизация Национальной гвардии Техаса, и чем следует заняться, пока гвардия находится в процессе развертывания и граница открыта.

Никарагуанский полковник, державшийся уверенно и властно, и задававший тон в разговоре, тем не менее, волновался. Он был готов делать все, что угодно, лишь бы насолить американцам, и только присутствие высокого белобрысого гринго удерживало его от того, чтобы заявить это во всеуслышание. Что касается Рэндела, то он говорил мало, хотя и ощущал, что никарагуанец относится к нему неприязненно. Откинувшись на спинку стула, он свесил правую руку вниз, и она расслабленно покачивалась в опасной близости от торчавшего из сапога пистолета. Левой рукой он лениво вертел на столе бутылку пива, уставив на никарагуанца холодный немигающий взгляд. Чайлдресс знал, что полковник говорит дело, но еще не решил, стоит соглашаться с ним или нет. Сначала нужно разобраться в собственных чувствах, а он пока предпочитал прятать их за маской равнодушия.

Третий собеседник — это был сам Делапос — тоже имел свои соображения по поводу некоторых идей никарагуанца. Пусть его замысел — избирать жертвами только гражданское население — разумен, Делапосу он был не по вкусу. Да, он — наемник, но не убийца. И хотя многие из его сподвижников сочли бы такое разделение весьма условным, Делапос давно выработал принципы, позволявшие ему оправдывать свое занятие и при этом сохранять здравый рассудок, и твердо их придерживался. И одним из этих принципов был отказ убивать мирных жителей. Похоже, теперь его придется нарушить. Логика подсказывала мексиканцу: что бы ни думал он лично, такие акции необходимы, если они хотят добиться желаемой цели. В конце концов именно удар по гражданскому населению, нанесенный людьми Панчо Вильи в 1916 году, помог выманить американскую армию за южную границу. И когда в начале июля Делапос и Аламан заключили свое соглашение, они рассчитывали именно на такую реакцию. Теперь же, коща появилась подобная возможность, Делапос не мог колебаться. Ведь он поклялся поддерживать Хозяина и его дело. Для него, профессионального наемника, пойти на попятный — значило бы погубить репутацию. К тому же, и без него найдутся желающие осуществить этот замысел. Другие люди, не обремененные понятиями о нравственности, с готовностью займут место Делапоса.

Не отрывая глаз от бутылки, которую он продолжал неторопливо крутить в руке, Рэндел подвел итог разговора:

—     По-моему, полковник сделал очень важное сообщение. Несмотря на более современное вооружение, которым он нас снабдит, и секретные сведения о действиях американцев, которые предоставит нам эль Дуэньо, время от времени Национальная гвардия будет одерживать над нами верх. Она может позволить себе потери — и людские, и материальные. А мы — нет. — Чайлдресс помолчал, отхлебнул из бутылки пива, потом, желая подчеркнуть свои слова, наставил ее на Делапоса. — Потерю одного отряда можно объяснить неудачным стечением обстоятельств. В конце концов, всякое бывает, и каждый это понимает. Но если такие случаи начнут повторяться, у нас могут возникнуть большие затруднения. Ведь мы с вами — деловые люди, а не патриоты. Нет никакой выгоды в том, чтобы стать героями посмертно.

Глядя на стакан, который он сжимал в ладонях, Делапос пожал плечами.

—       С такой логикой трудно спорить. Мы всегда должны на шаг опережать американцев и сохранять перевес. — Делапос взглянул на Чайлдресса, потом — на никарагуанца. — Как и вы, друзья мои, я считаю, что другого выбора у нас нет. — Подняв стакан, Делапос предложил Тост, чтобы скрепить договор. — Пора кончать болтовню и переходить к действиям. Сделать предстоит много, и чем раньше мы начнем, тем лучше.

Американец и никарагуанец молча чокнулись с Делапосом и стали, не спеша, пить. При этом каждый искоса наблюдал за собеседниками, отлично сознавая, что они — лишь временные партнеры, по воле случая оказавшиеся в одной команде. Каждый из троих знал: и у остальных, и у Аламана есть собственные корыстные цели. И если придется спасать свою шкуру, каждый предаст остальных. В конце концов, все они — деловые люди.

13 августа, 10.30 Остин, Техас

Наполнявшая конференц-зал враждебность чувствовалась в каждом разговоре, в каждой реплике. И даже когда никто не говорил, у Диксона возникало ощущение, будто его пронзают невидимые кинжалы, летящие со стороны сидящих напротив губернатора и его окружения. Для подполковника, как и для всех представителей Форт-Худа, эта встреча оказалась на редкость трудной. "Уж лучше настоящий бой, чем те словесные нападки, которые на нас обрушились, — думал он. — В бою, по крайней мере, можно действовать. Здесь же, в присутствии губернатора Техаса, генерал-адъютанта и всей свиты приходится твердить заученные слова, терпеть язвительные наскоки да еще и улыбаться".

Выступления были посвящены тому, как регулярная армия собирается решать проблемы на границе с Мексикой. Через пять дней в Форт-Худе должна состояться еще одна конференция — очередная показуха, чтобы убедить губернаторов юго-западных штатов, что федеральное правительство с пониманием относится к их тревогам и имеет реальный план действий для решения мексиканской проблемы. И вот теперь, из-за одностороннего отвода пограничных патрулей и развертывания Национальной гвардии для закрытия границы, этот план полетел ко всем чертям. Теперь, вместо того чтобы владеть ситуацией и представить решение, которое могло бы дать определенный простор для дипломатии, федеральное правительство было вынуждено как-то реагировать на инициативы губернатора Техаса. В результате командир корпуса и несколько ведущих офицеров отправились в столицу штата, чтобы ознакомить Вайса с чрезвычайными планами армии по мексиканской проблеме. Среди них находились и Длинный Эл с Диксоном, а также начальник дивизионной разведки.

Поступок губернатора Вайса был чистой авантюрой. В своем выступлении по телевидению он заявил: "Действие и только действие может защитить граждан Техаса и их имущество. Поэтому сегодня в Техасе на повестке дня — мгновенные и решительные действия. И я приказываю Национальной гвардии сделать то, что, как видно, не способно сделать федеральное правительство, и черт с ними, с последствиями".

Хотя речь губернатора была зажигательной, а мотивы — вполне понятными, техасская Национальная гвардия, несмотря на свою численность, просто не способна бы справиться с поставленной перед ней задачей — закрыть границу с Мексикой. В лучшем случае, гвардия могла выставить боевое охранение в критических точках вдоль границы и обеспечить патрулирование остальных участков. И даже это стоило бы ей огромных усилий, поскольку большинство частей не было приспособлено к таким операциям. Самое крупное подразделение — 36-я дивизия механизированной пехоты предназначалось для схваток с хорошо вооруженным неприятелем на современном поле боя, где используются быстрые наступательные броски танков, тяжелая артиллерия и штурмовые; вертолеты. Ее структура, снаряжение и подготовка не имели ничего общего с задачами патрулирования и охраны границы. И даже если бы 36-я дивизия, вместе с другими гвардейскими частями, смогла выполнить эту задачу, гигантские суммы на обслуживание техники и плату военнослужащим очень скоро истощили бы казну штата. Только эти расходы ежедневно обходились бы Техасу в несколько миллионов долларов. Без привлечения федеральных ресурсов — как людских, так и денежных — одному Техасу никогда не удалось бы сделать то, о чем публично заявил губернатор.

Но Вайс именно на это и рассчитывал. Как политик, он не мог допустить бездействия. И хотя губернатор понимал, что штаг не сможет обеспечить полное развертывание Национальной гвардии без федеральной помощи, он знал' и другое: президент и большинство членов Конгресса, как политики, тоже не смогут сидеть сложа руки, когда льется американская кровь и дерзко нарушается южная государственная граница. Вайсу нужно было одно: сделать первый шаг. Если Техас начнет действовать, президенту, так или иначе, придется принять решение — во всяком случае, губернатор надеялся на это. И развертывание Национальной гвардии вдоль границы должно послужить вызовом, который президент не сможет оставить незамеченным.

Но мексиканское правительство не могло не заметить этот вызов. Не прошло и часа посЛе объявления о развертывании Национальной гвардии вдоль фаницы Техаса, как представитель Мексики в ООН, при подцержке всех правительств центральноамериканских стран и большинства южноамериканских, потребовал созвать экстренное заседание. Через два часа представитель мексиканского правительства был в государственном департаменте США и потребовал объяснения: почему Соединенные Штаты милитаризируют границу, разделяющую их страны? Когда государственный секретарь сообщил, что это — односторонняя акция губернатора Техаса, не санкционированная президентом США, мексиканский посол ответил теми самыми словами, которые государственный секретарь за последние недели несколько раз адресовал ему: "Если ваше правительство, сэр, не способно контролировать то, что происходит вдоль границы собственного государства, у моего правительства не остается иного выбора, как принять меры для контроля ситуации на своей стороне границы". В дополнение к этим дипломатическим шагам, ЦРУ сообщило, что мексиканская армия тоже пришла в движение.

Что касается президента, он предпочел бы выждать, дав правительству Мексики время утвердиться и укрепить границы. Президента и ближайших его советников, как и многих в Вашингтоне, инциденты на границе поставили в тупик. Сам он придерживался версии, что силы, враждебные новому режиму, стремятся вызвать кризис в отношениях между США и Мексикой. И хотя это было расхожее мнение, получившее название "версия Панчо Вильи", все же президент не мог закрывать глаза на то, что мексиканское правительство не в силах контролировать свои границы и предотвратить налеты. Президента со всех сторон осаждали призывами сделать то, на что не способно правительство Мексики: принять меры к обеспечению безопасности на границе. Настала пора принимать решение, тем более что через неделю открывался съезд его партии, который должен выдвинуть кандидатов на пост президента, а съезд соперничающей партии был назначен на следующий день.

Поэтому Вайс не мог бы выбрать для своего шага более неудачного времени. Губернатор Техаса и реакция мексиканского правительства одним махом отрезали все пути к дипломатическим методам разрешения конфликта. Как выразился один из советников президента, это напоминало брак по принуждению, причем палец на спусковом кріочке держал губернатор Вайс.

Командующий десятым корпусом кивнул Длинному Элу. Тот, в свою очередь, наклонился к Диксону и шепнул ему на ухо дрёвний клич гладиаторов:

—      Идущие на смерть приветствуют тебя.

Скотт обернулся и посмотрел Длинному Элу в глаза:

—     Я с вами, шеф.

Пока Длинный Эл с Диксоном вставали и выходили вперед, командующий корпусом продолжал объяснения: 16-я бронетанковая дивизия, имеющая в своем составе три действующие бригады и, к тому же, находящаяся поблизости от границы, лучше других подготовлена к переброске на границу и, скорее , всего, выступит первой. Губернатор Техаса, прервав командующего, сухо напомнил ему, что туда уже направляется 36-я дивизия, которая во время Второй Мировой войны возглавила первую кровавую попытку форсировать реку Рапидо в Италии, так что 16-я бронетанковая, в любом случае, будет второй.

Командующий не стал объяснять губернатору Вайсу, что 16-я — единственная дивизия, приготовившаяся к этому ЧП со всей серьезностью и имеющая подробные и точные планы операции. К тому же, когда приходилось проводить подобные совещания, пара Длинный Эл — Скотт Диксон была просто незаменимой. Уж если им не удастся сладить с техасцами, значит — дело гиблое.

Предоставив Скотту управляться с многочисленными диапозитивами, картами и графиками, Длинный Эл веялся за дело. Для начала он заявил, что после развертывания армии Соединенных Штатов придется охранять всю границу с Мексикой, а не только ту ее часть, которая примыкает к Техасу. А общая ее протяженность, пояснил он, составляет 1993 мили, или 3111 километров, примем граница включает в себя и горы, и пустыни, и населенные пункты. После этого выступления Диксон продемонстрировал диапозитив, на котором было указано, какую протяженность фронта может защищать, или, выражаясь современным языком, держать под прицелом, взвод, рота или батальон, и вручил листы с копиями этого диапозитива губернатору и генерал-адъютанту.

Тщательно подбирая слова, Длинный Эл принялся объяснять, какие проблемы встанут перед армией, если послать ее на границу:

— Как видите, губернатор, получив приказ защищать участок местности, батальон механизированной пехоты сможет надежно удерживать десять километров фронта. Растянуть батальон на большее расстояние — значило бы создать в цепи бреши или зазоры. Даже с той концентрацией сил, которая сейчас перед вами, бойцы будут находиться на расстоянии тридцати трех метров друг от друга. Если бы нам противостоял неприятель, вооруженный танками, бронетранспортерами и другой техникой, то даже с такой концентрацией, при наличии стандартного вооружения, батальон механизированной пехоты смог бы остановить врага. К несчастью, наш противник — легкая пехота, партизанские отряды — что-то вроде Вьетконга. Даже имея протяженные заграждения из колючей проволоки, мины, противотанковые рвы, активные и пассивные датчики и боевые патрули, лучшая пехотная часть не сможет помешать настойчивому врагу проникнуть сквозь линию обороны. Как бы мы ни старались, противник — кем бы он ни был, — хитер и умел. Дело осложняется тем, что в типичной дивизии механизированной пехоты, вроде вашей 36-й, только шесть батальонов -— пехотинцы. Остальные четыре — танковые подразделения. В моей дивизии — наоборот: шесть танковых батальонов и четыре — пехотных. Но если в наступательных операциях танки — залог успеха, то в условиях пассивной обороны они, как правило, оказываются не на высоте. Противник, с которым мы имеем дело, без особого труда найдет слабые места в обороне и воспользуется ими.

—      Противник, — заерзав на стуле, проворчал губернатор. — Черта с два это противник! Это гнусные убийцы. И убивают они не кого-нибудь, а моих людей.

Длинный Эл помолчал, предоставив губернатору излить свою желчь. Когда Вайс снова развалился на стуле, приготовившись слушать дальше, генерал продолжил:

—       Приказ, полученный от командования Десятого корпуса, гласит, что моя дивизия должна быть готова перекрыть участок границы между Соединенными Штатами и Мексикой от Ларедо до Рио-Гранде. Мы предполагаем, что "перекрыть" — означает не допустить проникновения вражеских сил через границу на север.

Губернатор снова не выдержал:

—     Чертовски умное предположение, генерал. Вы сами до него дошли или понадобилась помощь из Вашингтона?

Не обращая внимания на попытки Вайса вывести его из себя, Длинный Эл невозмутимо продолжал, будто и не слышал реплики губернатора:

—     Имея в виду такое толкование, при наличии имеющихся в нашем распоряжении сил и указанной протяженности границы полученное задание не может быть выполнено.

Губернатор чуть не пропустил мимо ушей эту фразу, произнесенную спокойным, бесстрастным голосом. Только через несколько секунд до него дошел смысл сказанного Длинным Элом. Он тряхнул головой и завопил:

—     Вы что же, хотите сказать, что не можете выполнить приказ командующего?! Что армия Соединенных Штатов не способна защитить собственную границу?!

Генерал ответил без промедления, тем же сдержанным и бесстрастным тоном:

—       Так точно, сэр. Все верно. Позвольте объяснить. Чтобы перекрыть границу, нам придется развернуться так, как показано на этом слайде, используя порядок и концентрацию, о которых мы только что говорили. Во-первых, не каждый батальон может быть на переднем крае. Кроме того, надо иметь в виду, что операция будет длительной, а это потребует развертывания армии на месяцы, а то и на годы. Но ведь невозможно вечно держать подразделение на передовой. Поэтому необходимо предусмотреть систему чередования подразделений на переднем крае и в тылу. Вот один из вариантов: каждая бригада, имеющая в своем составе три батальона, оставляет один батальон в резерве. Этот резервный батальон, освободившись от службы на передовой и связанного с ней напряжения, сможет отдыхать, заниматься боевой подготовкой, получать пополнение на место тех бойцов, чей срок службы истек, посылать часть личного состава в отпуск и быть готовым среагировать на любое проникновение врага сквозь линию обороны. Наличие резервных батальонов обеспечит тактическую глубину обороны, более глубокий сектор, который придется преодолеть противнику в случае проникновения за передовую, и контингент, способный пресечь такие проникновения. Если каждая бригада будет иметь в составе три батальона, то дивизия, в свою очередь, оставит один батальон, десятый, в качестве дивизионного резерва для тех же целей. Используя такую систему, дивизия получит шесть батальонов, развернутых на переднем крае. Это даст возможность каждой дивизии перекрыть шестьдесят километров границы.

Понимая, куда клонит Длинный Эл, губернатор Вайс снова перебил его. В докладе, представленном ему военным руководством штата неделей раньше, говорилось почти то же самое.

—    О'кей. Вы пытаетесь сказать нам, что армия Соединенных Штатов не может выполнить свою важнейшую задачу — охрану собственных границ?

Набрав побольше воздуха, Длинный Эл бросил взгляд на командующего корпусом, потом снова — на губернатора.

—     Если быть кратким, то да. Даже при наличии Национальной гвардии и армейского резерва у нас просто не хватит воинских подразделений, чтобы полностью перекрыть границу между Соединенными Штатами и Мексикой.

Спеша опередить ответную реакцию, Диксон поставил слайд, демонстрирующий общее число дивизий и личного состава, которое потребуется армии для защиты границы.

Набросок примера расположения дивизии

Как видно на этом слайде, чтобы обеспечить систему обороны, о которой я только что рассказал, — еще раз повторяю, она ни в коей мере не будет безупречной, — потребуется пятьдесят две дивизии, то есть армия, насчитывающая приблизительно два и шесть десятых миллиона солдат. Эта цифра примерно в пять раз превышает официальную численность современной армии. И это не считая подразделений, которые имели бы дело с другими ЧП национального и международного масштаба. Две дивизии в Европе, одна — в Корее, одна — на Ближнем Востоке плюс силы быстрого реагирования в составе трех дивизий — и вот уже общее количество дивизий возрастает до пятидесяти девяти, а общая численность армии — почти до трех миллионов.

Не дожидаясь, пока уляжется потрясение, вызванное столь гигантскими цифрами, Скотт поставил следующий диапозитив, озаглавленный "Ресурсы для заграждений". Генерал окинул его взглядом, потом обратился к губернатору:

—    Все мы знаем, что нельзя просто вывести войска на оборонительный рубеж, не обеспечив заграждений, которые защищали бы их позиции и закрывали бреши между ними. Когда противник представляет собой, в основном, пехоту, обычно используются переносные проволочные заграждения, то есть колючая проволока, и противопехотные мины. На этом слайде видно, сколько потребуется материалов и трудозатрат, чтобы возвести простейшее непрерывное заграждение от Мексиканского залива до Тихого океана.

Ресурсы для заграждений:

Стандартное переносное заграждение из колючей стальной проволоки — 611830 мотков.

Трудозатраты на установку заграждения — 312000 человеко- часов.

Противопехотные мины — 14508000 штук.

Трудозатраты на установку мин — 1810000 человеко-часов.

Грузовики для доставки означенных материалов — 28000 машин.

—      Прошу учесть, губернатор, что это — весьма приблизительные цифры, причем, скорее всего, заниженные. Отдельные районы, например гористый рельеф вокруг национального парка Биг Бенд, потребуют больше времени и материалов, чем участки границы, проходящие по ровной открытой местности.

Как и ожидал генерал, упоминание о национальном парке Биг Бенд заставило губернатора перекоситься. Как и для большинства американцев, мысль о том, что через парк протянут колючую проволоку, да еще и мины заложат, была для него — что нож острый. Если раньше кто-то упустил определение генерала относительно "перекрытия границы", то серия последних диапозитивов не оставляла никаких сомнений в грандиозности поставленной задачи и, вдобавок, в том, во что обойдется ее выполнение: как в финансовом, так — кое для кого это было куда важнее — ив политическом смысле.

Сделав паузу, чтобы слушатели как следует восприняли цифры, Длинный Эл ждал, пока губернатор не созреет.

—      Генерал, мы с вами оба знаем, что американский народ и Конгресс не собираются предоставить вам трехмиллионную армию. С другой стороны, ни американский народ, ни Конгресс не смогут и не станут терпеть бездеятельности. Должны же вы это понимать?

Скрестив руки на груди и глядя в пол, Длинный Эл утвердительно кивнул.

—     Да, сэр. Вы правы. Если наши дипломаты не договорятся с мексиканцами, от армии потребуют конкретных действий. — Генерал поднял голову и в упор взглянул на губернатора Вайса. — Мы знаем это и понимаем политическую реальность. Но и вы, сэр, вместе с вашингтонскими политиками, должны понимать военную реальность. Если нам не дадут армию такой численности, чтобы она смогла защищать Соединенные Штаты по всей границе, то нам останется либо отодвинуть эту границу на юг, образовав широкую зону безопасности, которую смогут патрулировать имеющиеся у нас мелкие подвижные части, либо сместить нынешнее мексиканское правительство, заменив его таким, которое сможет контролировать собственные границы. С какой стороны ни взгляни, любое конкретное разрешение конфликта силами армии начинается с вторжения в Мексику.

В первый раз за все совещание губернатор промолчал. Молчал и генерал, выжидая, пока смысл его последних слов как следует отложится в сознании слушателей. Во время этой передышки командующий корпусом поймал взгляд Длинного Эла. Едва заметной улыбкой и кивком головы он поздравил генерала: наконец-то ему удалось перехватить инициативу и заставить губернатора Вайса задуматься. Командующий знал: дальше совещание пойдет без эксцессов.

14 августа, 12-30 Нуэво-Ларедо, Мексика

Стоя на пороге кабинета командующего гарнизоном, полковник Гуахардо наблюдал, как солдаты раздают членам войск сельской обороны оружие. В грядущих сражениях войскам сельской обороны, насчитывающим более ста двадцати тысяч человек, предстоит сыграть важную роль в защите Мексики. Эти люди, крестьяне из окрестных деревень, составляют костяк сил, остающихся на захваченной территории после отхода своих — будут передавать сведения о действиях врага и не давать ему покоя в тыловых районах. Эта нелегкая задача наверняка будет стоить больших жертв: ведь эти люди в возрасте от восемнадцати до пятидесяти — простые крестьяне, добровольцы из местных, а не профессиональные солдаты.

Собранные в подразделения по одиннадцать человек, так называемые пелотоны, они в мирных условиях использовались руководством местных земельных коммун для охраны порядка. Слабай подготовка, скудное вооружение и руководство, которое имело весьма приблизительные понятия о тактике, мало способствовали тому, чтобы, из них получились по-настоящему боевые партизанские отряды. В открытом бою против современной, хорошо обученной и технически оснащенной армии они были бы сразу сметены. Даже вооруженные новенькими немецкими винтовками Н-53 и пулеметами RM-2 мексиканского производству, они не имели никакого шанса выстоять против американской механизированной пехоты. Но Гуахардо и не собирался бросать их Ь бой с американской армией.

Он мало чем мог им помочь — разве что выдать новые винтовки и один пулемет с двумя тысячами патронов на каждый пелотон. Но и бтого хватит. Недостаток оружия и выучки с лихвой искупался боевых духом и волей к победе. Бойцы войск сельской обороны сражались бы и без нового оружия. Именно они, а не политики из Мехико были истинными потомками Ху- ареса и революции. С раннего детства их учили преклоняться перед борьбой и победой их предков, свято верить в Деву Гваде- лупскую и ревностно защищать свою землю и права от любых посягательств. Почти каждому из них показывали портрет родственника, сражавшегося за дело революции. И образ этого героя, снятого в полный рост в широком сомбреро, с патронташами, перекрещенными на груди, с ружьем наизготовку, глубоко врезался в память каждого. Кое у кого даже сохранились старинные винтовки Маузера, с которыми были сфотографированы их предки. Если этих людей правильно использовать, они могут связать действия вражеских сил, во много раз превосходящих их численностью. И поскольку угроза американского вторжения становилась все более вероятной, вопрос, как и когда использовать эти и все другие военные и полувоенные формирования, имеющиеся в Мексике, был именно тем вопросом, на который напряженно искал ответ Гуахардо.

Развертывание техасской Национальной гвардии вдоль границы ни для кого не явилось сюрпризом. Все члены Совета тринадцати знали, что, в конце концов, Соединенные Штаты предпримут какие-то действия. Удивляло одно — то, что этот шаг был сделан губернатором Техаса без ведома правительства страны.

Члены Совета сошлись во мнениях: нужно как-то реагировать на провокационный шаг американцев. Единственный вопрос заключался в том, как именно действовать и насколько активно. Когда вечером двенадцатого августа Совет собрался, чтобы обсудить эту проблему, его заседание вылилось в длительный ожесточенный спор — первый среди военных со времени июньского переворота.

Полковник Барреда, министр иностранных дел, начал заседание с обзора ответов, полученных им по дипломатическим каналам из ООН и Вашингтона. Не приходилось сомневаться, что передвижение американских войск послужит камнем преткновения в отношениях Мексики с правительством Соединенных Штатов.

—      Как они могут ожидать от нас искренности, — сказал он, — если, говоря о мире и одной рукой предлагая нам дружбу, другой они держат за спиной ружье?

Свой обзор полковник закончил страстной речью, которая прозвучала как предупреждение:

—        Если противник обнажит меч, едва ли он вернет его в ножны, не одержав победы. И победа эта может быть одержана только за наш счет. — Расхаживая вокруг стола и возбужденно размахивая руками, Барреда продолжал: — Желая испытать наше терпение, губернатор Техаса, с санкции своего президента — в этом я нисколько не сомневаюсь, — объявил нам, как он изволил выразиться, "священную войну", называя нас злодеями и убийцами.

Под конец Барреда предупредил всех:

—      Если Совет будет продолжать бездействовать и позволит Соединенным Штатам и дальше навязывать свою политику, то потеряет лицо и власть в стране.

Захваченный настроением момента, министр забыл свой прежний призыв проявлять выдержку и, вместо того чтобы предостеречь от опрометчивых действий, стал призывать к оружию.

—     Мы должны двинуть войска к Рио-Грацце, как это сделали наши предки в 1846 году. Все остальное будет трусостью и преступным малодушием. Поэтому полковник Гуахардо должен повести нашу армию на север, к берегам Рио-Гранде, чтобы дать отпор американской армии, которую послал губернатор Техаса нам на устрашение.

Красноречие Барреды заставило кое-кого из членов Совета заколебаться. Наблюдая, как министр иностранных дел продолжает свою пламенную речь, Альфредо видел, что все больше его коллег начинают согласно кивать. Полковник знал: чтобы противостоять общему энтузиазму в поддержку военных действий, необходимо оставаться холодным, трезвым реалистом. Поэтому он начал обзор военного положения в Мексике с того, что напомнил собравшимся, чем закончился поход генерала Аристы, когда он, в ответ на вызов президента Полка, разместившего в

Техасе армию Захарии Тейлора, двинул войска на север. Несмотря на превосходство в численности, Ариста потерпел поражение от Тейлора в битвах при Пало-Апьто и Ресака-де-ла-Пал- ма. Его армия была наголову разбита, а Мексика — открыта для вторжения противника. И Гуахардо, как министр обороны, видит свою задачу в том, чтобы обезопасить страну от обеих угроз: как внутренней, — тут он бросил взгляд на Барреду, — так и внешней.

Полковник предупредил, что действия губернатора Техаса должны послужить проверкой того, как Совет тринадцати и мексиканский народ будут реагировать на открытую военную угрозу. И если это так, то им придется предпринять неотложные меры, но такие, которые были бы соразмерны угрозе и не способствовали углублению кризиса.

— В данной ситуации, — подчеркнул Альфредо, — мы должны сыграть роль невинной жертвы. Наши усилия защитить страну и себя должны быть обдуманными и не вызывающими, иначе мы рискуем потерять поддержку, которую готовы оказать нам другие страны, более того, дать американцам веский повод для дальнейших, более опасных шагов. Повторяю, мы должны придерживаться прежнего курса и продолжать в том же духе.

Гуахардо, прозванный "Темным", полагался лишь на нескольких членов Совета и, выполняя свои обязанности, не слишком подробно знакомил остальных со своими мыслями и планами. Немногие, за исключением, пожалуй, полковника Молины, могли проникнуть за маску внешнего бесстрастия, под которой Альфредо скрывал свои мысли, чувства и опасения. Чаще всего его подчиненным сообщалось только то, что им полагалось знать для выполнения очередного задания. Отчасти эта привычка осталась от времен, предшествовавших июньскому перевороту, когда секретность была жизненно важным условием. Но не только этим он руководствовался. Гуахардо, выросший в обществе, где люди, желая запугать соперников и выдвинуться, привыкли прибегать к похвальбе и красноречию, тем не менее, терпеть не мог хвастунов. Он ценил людей действия, девизом которых было "меньше слов и больше дела"; тех, кто знал, что необходимо предпринять, и выполнял свой долг без лишней суеты, не требуя похвал и наград. Действие и его результат — вот что имело для Гуахардо значение. Остальное ему представлялось пустой тратой времени.

План, которого он считал необходимым придерживаться, был разработан для того, чтобы заполнить пустые места, образовавшиеся при чистке федеральной полиции и разведывательных управлений. И войска сельской обороны оказались важной частью этого плана, выполнение которого пришлось форсировать вследствие загадочных рейдов к сереру от Рио-Гранде. Предполагая повышение боевой готовности и обученности регулярных армейских соединений, план этот намеренно избегал увеличения военного присутствия вдоль границы Мексики и Соединенных Штатов. В завершение Гуахардо заявил, что любое передвижение войск будет только способствовать усилению напряженности, которая и без того достаточно явно ощущалась.

—     Я понимаю, что американцы действительно могут прятать за спиной оружие. Однако это не означает, что мы должны зарядить его для них.

Воодушевленный страстной речью Барреды, полковник Завала обострил раскол, призвав к полной мобилизации. Он назвал действия Гуахардо по укреплению северной границы и его призыв к осмотрительности робкими, неудовлетворительными и опасными.

—      Сделать так, как предлагает наш брат, — заявил Завала, — значит оставить нашу северную границу незащищенной. Разве можем мы надеяться завоевать доверие своего народа, а тем более — американцев, если не сделаем ничего для собственной защиты? Нынче не время для полумер. — Его заключительные слова содержали пламенный призыв, рассчитанный на то, чтобы поставить Альфредо в сложное положение и одновременно обеспечить себе поддержку: — Наша национальная гордость и дело революции требуют, чтобы мы защищали каждый метр мексиканской земли. Только так должны поступать мужчины в смутное время.

На протяжении всего заседания Гуахардо не уставал взывать к разуму и трезвому взгляду на ситуацию.

—        Мы все равно не сумеем воспрепятствовать вторжению американцев. При желании они смогут оккупировать всю Мексику. Сосредотачивать армию на границе только для того, чтобы продемонстрировать свое мужество, — опасно и расточительно. Напротив, мы должны воздержаться от слишком бурной реакции. Необходимо продвигаться к цели медленно и осторожно, иначе мы рискуем потерять все, что удалось завоевать после двадцать девятого.

Хотя Эрнандо склонялся в пользу позиции Альфредо, он, как председатель Совета, не вступал в спор, позволяя другу высказать свои соображения. Если голоса разделятся поровну, он отдаст свой Гуахардо.

Однако этого не потребовалось: семь членов Совета высказались за то, чтобы объявить полную мобилизацию и во всеоружии встретить угрозу с севера. И когда утром президент Молина со- обхцил из столицы, что он с тяжелым сердцем объявляет полную мобилизацию армии и милиции для похода к северной границе, он говорил это совершенно искренне.

Перевооружение войск сельской обороны, запланированное еще до наступления кризиса, совпало с планом обороны, который разрабатывал теперь Гуахардо в связи с призывом Совета к полной мобилизации. Полковник и раньше ощущал необходимость провести такое перевооружение и уже отдал соответствующие распоряжения. Тогда Альфредо не мог дать себе удовлетворительный ответ на вопросы, почему он чувствует такую потребность. Последующие события подтвердили его правоту, хотя в свое время и он не мог предвидеть истинных причин.

Войска сельской обороны — пешие и конные — усиленные частями механизированной пехоты мексиканской армии, будут теперь нести охрану границы, в то же время собирая информацию о действиях противника. Последний момент — сбор информации — представлял собой особую важность, и был для Совета больным вопросом. "Чистка", затронувшая аппарат мексиканской разведки и полицию — в масштабе как всей страны, так и каждого штата, — зашла слишком далеко. Кое-кто из аппарата разведки и полиции, был арестован, но число лиц, находившихся поД подозрением, оказалось довольно большим — около трети всего личного состава. Кроме того, многие, кого не коснулись репрессии, успели скрыться: либо бежали в Соединенные Штаты, либо затаились в родных деревнях. Это составило еще треть. А те, кто остались, имели весьма смутное представление о задачах Совета. Как сказал полковник Завала, для мексиканской разведки и полиции интересы страны и ИРП были едины.

— Разве можно доверять тому, кто всем обязан тем самым людям, которых мы собираемся устранить? — заявил Завала перед июньским переворотом.

"Возможно, он был прав, — размышлял Гуахардо, наблюдая, как пелотон войск сельской обороны строился после выдачи нового оружия. Улыбающиеся люди оживленно переговаривались, примерялись к новым винтовкам и к пулемету, проверяли прицелы. Теперь этим людям придется взять на себя обязанности, которые прежде выполняли обученные и организованные профессионалы. Их задачу осложнит то, что им придется смотреть в оба: Гуахардо намеревался использовать эти отряды для наблюдения за ходом событий не только к северу от границы, но и у себя в тылу. "Может быть, — думал он, — эти люди, уроженцы приграничных коммун, сумеют рбнаружить, кто старается разжечь войну между Мексикой и Соединенными Штатами.

Любые сведения могут оказаться решающими, положить конец создавшемуся кризису и дать Совету драгоценное время, необходимое для того, чтобы совершить чудо, столь необходимое для спасения Мексики".

Глава 12

У страны должна быть большая и надежная армия, способная встретить противника за границей. Иначе придется встречать его у себя дома.

Артур Уэлсли, герцог Веллингтонский

29 августа, 17.45 Шоссе № 83, в десяти километрах к северу от Сан-Игнасио, Техас

Слишком быстро, чтобы можно было что-то разглядеть, легкий "хамви" Салливана из разведывательного отряда Национальной гвардии мчался по пустынному шоссе в сторону предписанного наблюдательного пункта. В двухстах метрах за ним, стараясь не отставать, следовал второй "хамви" отряда — бронированый вездеход. Если бы не постоянные напоминания рядового Тода Элисона, который обычно водил машину Салливана, он ехал бы быстрее, но нельзя было терять из вида более тяжелый и медлительный вездеход. Вцепившись обеими руками в баранку и не обращая внимания на юпидометр, Джимми жал на акселератор, стараясь наверстать время, потерянное на сборы в базовом лагере батальона. Сидящий сзади Эцци Мореццо, разведчик-наблюдатель, держа в одной руке карту, а в другой — радиомикрофон, следил за маршрутом и докладывал о проносящихся мимо ориентирах. При этом Мореццо надеялся, что никто в батальоне не заметит, что они проходят ориентиры слишком быстро.

У Салливана было сколько угодно причин, чтобы объяснить, почему он запоздал с выездом. В конце концов, они всего третий день на границе, еще не вполне освоились с новым оборудованием, и в первый раз работают вместе. Даже при самых благоприятных обстоятельствах во время летних лагерных сборов бойцам 1-го батальона 141-го пехотного полка приходилось почти целую неделю привыкать к военной жизни. Если в один прекрасный день мобилизовать восемьсот человек из родных мест, раскиданных по всему Техасу, то глупо ожидать, что назавтра все они будут действовать как единое боевое подразделение.

А сказать, что обстоятельства складывались не лучшим образом, — значило бы не сказать почти ничего. Для начала, вместо того чтобы отправить батальон в Форд-Худ, ще находилось все снаряжение, его собрали в Кэмп-Мэбри, под Остином. Там подразделение реорганизовали, и вместо своих бронемашин они получили "хамви" и допотопные "джипы". Колесные машины, более простые в обслуживании и более подходящие для патрулирования большого участка границы, за который отвечал батальон, тем не менее, оказались для многих в новинку, поэтому требовалось время на переучивание и на корректировку планов. Для отряда Салливана это означало и реорганизацию, и обучение.

В Кэмп-Мэбри Джимми обнаружил, что его разведывательный отряд, в котором числились пять человек и одна "Брэдли" и который на деле состоял из четырех человек и одного бронетранспортера М-113 — современной маломестной машины, — теперь состоит из шести человек и двух "хамви". Один "хамви" — облегченной модели — не был оснащен ничем, за исключением рации, и мог перевозить четырех человек вместе со снаряжением. Второй вездеход, позаимствованный у моторизованной пехоты, являл собой бронированный вариант; на крыше у него высился станок для пулемета М-60. Рации с частотной модуляцией, установленные на обеих машинах, были собраны в шестидесятые годы и имели радиус действия двадцать пять километров, или шестнадцать миль, что совершенно не подходило для целей отряда.

Направляясь к своему участку границы, Салливан еще не решил окончательно, как разумнее всего распорядиться тем имуществом, которое у него оказалось.

С личным составом дело обстояло не лучше. Из четырех человек, приписанных к его отряду до призыва, один, явившись на сборный пункт, объявил, что он не подлежит мобилизации, поскольку служит в полиции штата. В связи с этим численность отряда сократилась до трех человек, включая самого Джимми. Чтобы возместить недостаток в людях, после прибытия в Кэмп- Мэбри к ним прикомандировали еще троих. Один из них, самый опытный, только что закончил действительную военную службу. И хотя в армии он служил артиллеристом, его, по крайней мере, не надо было учить. Из двоих оставшихся один даже не успел пройти курс начальной подготовки; другой же, Джек Литтл, как подозревал Салливан, был недотепой, которого поперли из ка- кой-нибудь пехотной роты. Несмотря на всю свою старательность, он ничего не мог сделать самостоятельно, так что за ним приходилось постоянно присматривать.

Сочетание нового оборудования, новых людей и нового задания с полным отсутствием времени освобождали Салливана от необходимости изобретать причину опоздания. Как сказал его первый сержант, это — не разведвзвод, а настоящее несчастье. И хотя Джимми знал, что повод для опоздания у него есть, он все же предпочел бы не пользоваться им без особой надобности. В первом батальоне 141-го пехотного полка попустительство было не принято. О людях здесь судили по их делам и поступкам. Тех, кто исправно нес службу, поощряли, а лодыри получали лишние часы строевой подготовки, а то и пинок под зад. Салливан знал, что может настать день, когда понадобится, к примеру, отлучиться на пару дней, чтобы наведаться домой, повидать семью. И ему совсем не улыбалось, чтобы в этот день офицер достал блокнот и, полистав его, объявил, что 29 августа Салливан со своим патрулем на тридцать минут опоздал в назначенное место. А ведь капитан Терри Уипкс, командир роты — именно тот парень, от которого этого вполне можно ожидать. Поэтому Джимми велел Тоду Элисону пересесть на пассажирское место, сам взялся за баранку, и его "хамви" кратчайшим путем помчался к тому месту, где им предстояло вечером установить свой первый наблюдательный пункт. По дороге ему пришла в голову мысль о сокращении проверяемых перекрестков с шести до трех, а остальные три бегло осмотреть на ходу. "Игра стоит свеч", — решил он про себя.

На самом деле, никакой особой разницы тут не было. Останавливайся Салливан даже на каждом из шести перекрестков своего сектора, все равно ни ему, ни его отряду не удалось бы обнаружить группы Лефлера. Она, вместе с остальными группами, находилась к северу от границы, готовясь нанести новый удар — уже не из Мексики, а с территории США.

Проявив поистине гениальную хитрость, ДеЛапос приказал своим отрядам двинуться на север и подыскать места для базовых лагерей на американском берегу Рио-Гранде, прежде чем техасская Национальная гвардия, пришедшая взамен пограничных патрулей, перекроет границу. Такое решение давало множество преимуществ. Базируясь на территории Соединенных Штатов, люди Делапоса могут не остерегаться нарядов мексиканских пограничников, которых в последнее время становилось все больше и больше; им не нужно будет для выполнения задания перебираться через границу, которая с обеих сторон находилась под бдительным наблюдением людей и электроники, и возвращаться, когда везде уже забьют тревогу.

Первые же операции против пограничных патрулей сделали свое дело — убедили всех, что набеги осуществляются с мексиканской стороны границы. Не было никакой нужды поддерживать это впечатление. Сейчас необходимо другое: продолжать в том же духе, не допуская ни компромиссов, ни провалов. Правда, эту задачу усложняли действия как мексиканского правительства, так и властей штата Техас. Зная, что беспрепятственные террористические акции на границе обескураживают и, одновременно, запугивают американцев, Делапос с Чайлдрессом надеялись, что каждый новый успех будет вызывать все большую панику, удваивая усилия разведкй к югу от границы, но не к северу. По расчетам Делапоса, в этом случае им будет легче проводить диверсии, поскольку сосредоточение войск и внимания на границе создаст большой простор для их деятельности внутри страны.

К тому же, избавившись от необходимости переходить границу, Делапос будет иметь больше возможностей общаться со своими людьми — снабжать их припасами, поддерживать боевой дух и своевременно платить.

Сначала у него не ёыло особых сложностей с перемещением людей, оружия и денег внутри Мексики. Однако развертывание войск сельской обороны, переброска регулярных воинских частей к границе и растущая среди населения популярность Совета тринадцати привели к тому, что операции к югу от границы становились все опаснее.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Совет тринадцати постепенно забирал в свои руки финансовые учреждения и организации страны. Банки, которые он теперь контролировал, резко ограничили денежные суммы, переводимые как в страну, так и за ее пределы. Уцелевшие после "чистки" тамбженные чиновники, а также полицейские в морских портах твердо усвоили ее уроки и, во всяком случае, в настоящее время демонстрировали полную неподкупность. А чтобы упрочить такое положение дел, и таможенников, и полицейских время от времени меняли, причем всегда неожиданно и нерегулярно. Против таких шагов правительства и Аламан, и Делапос оказались бессильны. Все труднее стало контрабандой перебрасывать, в страну оружие и боеприпасы. Даже связь и передвижение внутри Мексики были сопряжены с определенным риском. Незнакомых людей брали на заметку и проверяли. Телефонные разговоры при малейших подозрениях прослушивались. А дорожные патрули, неожиданно появляющиеся в самых разных местах, осложняли планирование операций.

В Соединенных Штатах все обстояло иначе. Перемещение активности к югу значительно упрощало обстановку. Несмотря на то, что набеги террористов вызвали в Техасе панику и мобилизацию Национальной гвардии, никто, даже сам губернатор штата, не помышлял о том, чтобы ограничить гражданские свободы, объявив военное положение или приостановив передвижение гражданских лиц. Поэтому люди Делапоса — особенно те из них, кто были американцами или европейцами, — беспрепятственно разъезжали на своих "пикапах" неподалеку от границы, выбирая новые места для засад и наблюдая за развертыванием и маневрированием Национальной гвардии. Некоторые, по примеру Чайлдресса, даже наведывались на наблюдательные пункты. Американец, заведя разговор с солдатами, как бы невзначай вспоминал, что у него в "пикапе" есть холодное пиво, и, угощая гвардейцев, развлекал их военными байками. А пока солдаты пили, Рэндел запоминал, какое у них вооружение, задавал, на первый взгляд, невинные вопросы о полученном задании и выслушивал ответы. И никому даже в голову не приходило, что перед ним — враг: ведь он говорил без малейшего акцента, выглядел стопроцентным американцем и тоже служил в армии.

А враги, если верить командирам, — маленькие трусливые мексиканцы. Чайлдресс же, с какой стороны ни посмотри, — свой парень, который, к тому же, знает, как уважить своего бра- та-служивого.

Но Рэндел занимался этим скорее из любви к искусству, чем по необходимости. У Аламана и без него хватало источников информации. Чтобы надежно перекрыть границу и не создавать помеху для нормальной жизни гражданского населения, все планы пограничных дозоров, дорожных застав и наблюдательных пунктов составлялись заблаговременно и согласовывались с местными властями и властями штата. Если наблюдательный пункт предполагалось разместить на территории частного владения, необходимо было известить об этом хозяина. Таким образом, Аламан мог без особого труда, используя свою сеть осведомителей, собирать нужные сведения, которые ежедневно проходили через множество рук. К тому же, некоторые местные и даже высшие чиновники, имевшие дело с этой информацией, состояли на службе у эль Дуэньо с давних пор, когда он занимался переброской через границу наркотиков и нелегальных иммигрантов.

Так что переброска новых наемников, денег и даже вооружения не представляла большой сложности. Можно даже сказать, что благодаря старым связям Аламана все это удавалось на удивление легко.

Его агенты в Никарагуа и на Кубе закупали бывшее в употреблении оружие и переправляли его в Колумбию. Там оно соединялось с потоком наркотиков, который организовывали и регулировали местные сподвижники Аламана, и самолетами перебрасывалось в США. Доставленные в Штаты новые люди, деньги и снаряжение следовали дальше на грузовиках компании, принадлежавшей еще одному соратнику Аламана.

Таким образом, уже через несколько недель Делапос сумел вооружить свои отряды противотанковыми управляемыми и портативными зенитными ракетами. Это несколько устаревшее, но по-прежнему мощное и точное оружие сразу дало отрядам Дела- поса перевес, о котором Национальная гвардия даже не подозревала. Когда же все открылось, и американская разведка стала распутывать это дело, ей удалось добыть очень мало полезных или неопровержимых фактов, поскольку никарагуанцы поставляли такое же оружие мексиканской реіулярной армии. Даже эта часть операции была продумана так, чтобы создать у американской разведки превратное впечатление, будто здесь умышленно или по недомыслию замешано мексиканское правительство.

Стараниями того же полковника, который занимался поставкой оружия и в мексиканскую армию, Аламану удавалось запутать следы. И его люди, и мексиканская армия снабжались оружием из одного и того же источника. Полковник-никараіуанец заботился о том, чтобы серийные номера оружия и боеприпасов, попадающих к эль Дуэньо и в мексиканскую армию, шли не подряд, а вразбивку. Например, партия зенитных ракет подбиралась так, чтобы мексиканская армия получада ракеты с серийными номерами от одного до трех, пять и шесть, а Эктор — с номерами четыре, семь и восемь. Таким образом, если бы американцам удалось узнать заводские серийные номера ракет и проследить их путь через Никараіуа, вполне могло оказаться, что часть их находится на вооружении мексиканской армии, а часть надежно спрятана в тайниках на территории Соединенных Штатов.

Поэтому Делапос считал, что Национальная гвардия не представляет для них особой угрозы. Пока она остается без движения и занимается своими делами, его "армия", перевооружившись и рассредоточившись к северу от границы, была готова по приказу Аламана перейти ко второму этапу террора.

Облетая приграничный район на штабном вертолете командующего дивизией, Скотт Диксон несколько секунд наблюдал за двумя "хамви", движущимися по дороге. За последние десять дней он уже три раза вылетал к границе. А если учесть, что федеральное правительство постоянно усиливало нажим, требуя, чтобы армия взяла на себя активную роль в обеспечении безопасности границы, можно было предположить, что он — далеко не последний.

Разведка, которой занимался Диксон и другие офицеры 16-й бронетанковой, имела целью подготовить дивизию к неизбежному развертыванию в южном направлении. Однако, вместо того чтобы .дать более подробное представление о местности и таким образом повысить боевую ГОТОВНОСТЬ; каждый новый вылет только усиливал у Диксона дурные предчувствия и опасения. Даже Джен, во время их коротких встреч, успела заметить, что Скотт относится к плану использования вооруженных сил США на границе с явным беспокойством. В глубине души Диксон знал: если армия окажется на границе, кто-нибудь обязательно нацдет повод ввести ее в Мексику. А если это случится, то мир по обе стороны границы будет нарушен на долгие годы. Если же добавить сюда большой процент выходцев из Латинской Америки, проживающих в юго-западных районах США, и антиамериканские настроения в Мексике и Центральной Америке, то может завариться такая каша, что по сравнению с ней израильско-палестинский конфликт на Среднем Востоке покажется детской забавой.

Стараясь не думать о политической подоплеке проблемы, которая его никоим образом не касалась, подполковник выглянул в открытую дверь вертолета. Под ними находился район расположения 16-й дивизии. Заглянув в карту, Скотт попытался сориентироваться, но понял, что, пытаясь решить мировые проблемы, потерял то место, где они должны находиться. Не сумев соотнести увиденную внизу местность с изображением на бумаге, он перевернул карту и сложил ее так, чтобы был виден следующий квадрат. При этом Диксон ни на миг не забывал крепко держать карту, чтобы ветер не вырвал ее из рук и не унес из кабины. Потеря карты — кошмар для любого офицера. Когда Скотт был новоиспеченным командиром роты, как-то раз, во время первых тактических учений в Германии, с ним приключилась такая незадача. Эта карта, которая, лениво кружась, улетает вдоль длйнной колонны танков, врезалась ему в память как один из трех самых неприятных моментов в его жизни. И хотя Диксон не привязывал карту шнурком, как рекомендовали в пехотном училище, тем не менее, находясь в движущемся танке или вертолете, он всегда обращался с ней с величайшей осторожностью.

Сложив карту, он поднял глаза и, к своему удивлению, увидел, что к югу от границы параллельным курсом следует вертолет. Нажав кнопку интеркома, он спросил:

— Кто это?

Пилот, молодой офицер, не подумав, ляпнул:

—     Вертолет, сэр.

Диксон, ожидавший другого ответа, никак не мог решить, попытался пилот сострить или просто не понял, чего от него хотят. "В любом случае, мог бы придумать что-нибудь поумнее", — возмущался про себя Скотт, собираясь задать молодому офицеру словесную трепку.

—     Ну, ты даешь, Шерлок, — рявкнул он. — Сам сообразил или второй пилот помог?

Молчание оказалось достаточно долгим: до пилота дошло, что подполковник недоволен его ответом. Наконец более почтительным и менее легкомысленным тоном он доложил:

—      Прошу прощения, сэр. Похоже, это "Белл-212" мексиканских ВВС. Несколько секунд назад он появился с юга и лег на параллельный курс. Он остается на своей стороне границы.

Хмыкнув в ответ что-то нечленораздельное, Диксон продолжал разглядывать вертолет, пытаясь отыскать какие-нибудь признаки, которые помогли бы ему опознать чужака. Дверцы мексиканской машины тоже были открыты, внутри виднелись фигуры пилота, его помощника, механика и стрелков. У правого борта грузового отсека сидел Одинокий пассажир. Как и Скотт, он держал на коленях карту и следил за наблюдающим за ним американцем. Подполковник решил, что пассажир этот — наверняка тоже офицер, который вылетел на разведку, чтобы подготовиться к развертыванию своих частей на границе. Забавное совпадение, ничего не скажешь. Снова включив интерком, Диксон приказал пилоту постепенно увеличить скорость. Интересно, долго намерен мексиканец играть в эту игру?

Полковник Гуахардо сразу понял, что следующий параллельным курсом американский вертолет — штабная машина: об этом свидетельствовала эмблема 16-й бронетанковой дивизии, сверкающая на борту. А одинокий пассажир, сидящий в грузовом отсеке перед огромной рацией, несомненно, занимается тем же, чем и сам полковник. Присутствие же стрелков на американском вертолете, как и на его собственном, лишний раз подтверждало, насколько серьезно обе стороны относятся к сложившейся ситуации.

Разглядывая американского стрелка, Альфредо заметил, что дуло пулемета смотрит в противоположную сторону. Тем не менее, он догадывался, о чем тот думает. Хотя глаза американца скрывал солнцезащитный козырек, Гуахардо чувствовал его сверлящий взгляд: стрелок явно прикидывал расстояние и угол отклонения, нужный для того, чтобы сбить его машину. Полковник знал, что такие мысли вполне естественны — только плохой солдат стал бы в такой ситуации думать о другом. Впрочем, плохой солдат никогда не смог бы попасть в экипаж штабного вертолета.

Мысль о том, как близко от него люди, которые убьют его по первому приказу и без малейших колебаний, подействовала отрезвляюще. "Как все просто, — думал Альфредо. — Стоит стрелку повернуть дуло пулемета, прицелиться и нажать на спуск — начнется война. Как все легко и просто. И все же американец не сделает этого, во всяком случае, пока не сделает. Политики и дипломаты еще не доиграли". И пока последние ходы не сделаны, задача Гуахардо и неизвестного офицера в американском вертолете — соблюдать крайнюю осторожность. Сейчас любая ошибка может иметь последствия, которые будут стоить обеим сторонам больше, чем они могут себе представить.

Усилившаяся вибрация вернула Альфредо к действительности. Бросив взглад на американский вертолет, он заметил, что тот слегка выдвинулся вперед. Так вот чем объяснялась вибрация — его пшют старается не отстать. Полковник увидел, что лейтенант Бласио следит за каждым движением американского вертолета, в точности повторяя все его маневры. Он понимал, что американец намеренно увеличивает скорость, и Рафаэлю, несмотря на все его старания, за ним не угнаться. Американец специально дразнит его, как бы приглашая следовать за собой, пока хватит сил. А потом, резко увеличив скорость, он оставит Бласио далеко позади. Желая уберечь пшюта от незаслуженного унижения, Гуахардо велел ему приготовиться к выполнению резкого левого поворота: мол, он хочет показать американцам задницу.

Рафаэль с радостью отреагировал на приказ, поскольку тоже знал, что скоро отстанет. А так он хоть сможет показать американцам, что, как пилот, он кое-чего стоит. Через несколько секунд он сообщил Гуахардо о готовности и велел всем держаться крепче.

— Отлично. Итак, на счет "три". Раз... два... три!

Как только он произнес слово "три", лейтенант рванул рычаг "шаг-газ", стараясь выжать из вертолета максимум скорости, и резко бросил ручку управления влево. Мгновение — и американский вертолет исчез из вида, а с ним и земля внизу: выполняя крутой поворот, машина Гуахардо почти легла на бок. Будто чья-то мощная рука вжала полковника в кресло — сказывалось увеличение скорости и высоты. Когда они снова перешли на режим горизонтального полета, американца и в помине не было.

Довольный тем, что самолюбие пилота не пострадало, Альфредо приказал ему развернуться и прежним курсом следовать на Нуэво-Ларедо: ему не терпелось поскорее попасть в штаб гарнизона и потолковать с офицерами моторизованных частей, перед тем как они отправятся в ночной дозор. Он хотел донести до них всю серьезность момента. Сегодня девиз: "Здравый смысл и осмотрительность". Во время патрулирования границы каждый должен глядеть в оба и брать все на заметку, но при этом ни в коем случае не провоцировать американцев. Если в случае военного конфликта Мексика хочет снискать поддержку мирового общественного мнения, ей необходимо стать потерпевшей стороной.

29 августа, 19.25 Нуэво-Ларедо, Мексика

Стоя в стороне, лейтенант Августин Марти следил, как вертолет полковника поднимается в облаке пыли, вздымаемой винтами и реактивными двигателями. Даже после того, как вертолет, набрав высоту, устремился к следующему пункту назначения, Марти стоял, глядя ему вслед, будто ожидал, что полковник Гуахардо передумает и вернется. У полковника дел — по горло, а времени мало. Такой большой начальник не может объяснить все до мелочей каждому лейтенанту. Да он и не должен все объяснять — иначе зачем тогда лейтенанты? "Нет, — думал Марти, — нужно самому разобраться в том, что сказал полковник, и действовать соответствующим образом".

Возвращаясь к своему взводу, Августин ломал голову: что именно хочет полковник от него и его людей. Все понимали, что обстановка на границе сложилась самая что ни на есть серьезная. Стоит только послушать новости — и мексиканские, и те, что передавали на испанском языке радио- и телестанции Соединенных Штатов, — чтобы усвоить: в отношениях между двумя странами много напряженности и недоверия. Даже самый тупой крестьянин в его взводе ощущал общую атмосферу тревоги. Все это было ясно и понятно.

"Почему же тогда полковник, член Совета тринадцати, оторвавшись от своих важных дел, счел нужным лично прилететь в такую даль и говорить с людьми? — спрашивал себя Марти, медленно бредя по пыльной дороге. — Может, он сомневается, что армия сделает все, как надо? Илей в том, что он нам сказал, есть какой-то скрытый смысл? Наверное, все дело в этом. Наверное, полковник хочет, чтобы мы делали свое дело, но ненароком не переусердствовали. А может, он имел в виду, чтобы мы выполняли свой долг, пока это не приводит к столкновению с американцами? А что прикажете делать, если американцы и вправду каким-то образом нарушат границу и вторгнутся на территорию Мексики?". Лейтенант понимал, что нужно стараться не провоцировать американцев. Тут все было просто. Но значит ли это, что нужно уклоняться от конфликта любой ценой? А что делать, если американцы станут его провоцировать? И что можно считать провокацией?

Не доходя до места расположения взвода, Марти остановился и еще раз оглянулся в том направлении, где скрылся вертолет Гуахардо. Ну почему он сам не задал полковнику эти вопросы? Ведь была же такая возможность. Почему стоял, как чурбан, и тупо кивал, будто все понял, хотя на самом деле не понял ни черта? Неужели все дело в самолюбии, и он скорее пожертвует собой и своими солдатами, чем задаст вопросы, ответы на которые так важно знать, какими бы элементарными эти вопросы ни казались? Неужели причина только в этом?

Тряхнув головой, лейтенант взглянул на свой взвод. Сержанты уже собирали людей, ожидая его возвращения и последних указаний. "Что ж, — подумал Марти, — полковник улетел. Теперь все зависит от меня". Наскоро помолившись Деве Гваде- лупской и попросив ее хранить его и взвод, он уверенным шагом пошел дальше, стараясь ничем не выдать своих сомнений, готовый выполнить свой долг так, как подсказывает сердце. В конце концов, что ему еще остается? Ведь больше обратиться за советом не к кому. "Наверное, так бывало всегда, — устало думал Марти. — Всегда честь и безопасность страны зависела от решений и действий младших офицеров и простых солдат".

25 августа, 19.25 Клуб-столовая для офицеров и членов их семей, Форт-Худ, Техас

Теперь Нэнси Козак знала наверняка: она сделала большую ошибку, придя в офицерский клуб. Правда, от того, куда идти, мало что зависело — ощущение одиночества, неуверенности и беспомощности сопровождало ее повсюду. Вот она и подумала, что, может быть, здесь, в офицерском клубе, ей удастся отделаться от этого чувства или хотя бы на время отвлечься.

Нэнси никак не могла привыкнуть к своей маленькой однокомнатной квартирке. Это было место, где она спала, хранила вещи, принимала душ и переодевалась. Но оно еще не стало ее домом — местом, где можно скрыться от всего мира, расслабиться и отдохнуть. Вместо того чтобы чувствовать себя уютно в маленькой ннше, в надежном укрытии, Нэнси иногда казалось, что она попала в западню, что стены сжимаются, только усугубляя ее одиночество. Так и не став убежищем, квартира превратилась в очередное место, откуда хотелось убежать.

Что за странная мысль — уібежать? Рассеянно уставясь в тарелку, Нэнси ковыряла вилкой цыпленка и думала: от чего она пытается убежать? Пожалуй, все-таки от одиночества. Но бегство не решает проблему, а только на время откладывает ее решение. Решение — вот что ей необходимо! Но чтобы найти его, следует сначала четко сформулировать задачу. А в этом как раз и заключалась вся сложность.

За два месяца, проведенные в Форт-Худе, она не удосужилась разобраться в себе, усвоить полученные уроки и сблизиться с новым окружением.

Нэнси Козак быстро обнаружила, что армия — это совсем не то, что училище в Уэст-Пойнте. Хотя все знали, что в настоящей армии все по-другому, мало кто из ее сокурсников представлял себе, насколько по-другому. 2-й батальон 13-го пехотного полка оказался вполне дисциплинированным подразделением, но дисциплина здесь была совсем не та, что в училище. Иногда вместо того чтобы работать как единый слаженный организм, повинующийся приказам сверху, где взвод действовал как свободное собрание сержантов и рядовых. Они, по взаимному согласию, функционировали то как отдельные бойцы, то как отделения, то как целый взвод. Иногда младшие офицеры казались менее опытными и авторитетйыми, чем младшие сержанты. Козак приготовилась к этому заранее, но понимать такие вещи умом и сталкиваться с ними в жизни — это, как говорится, большая разница. Однако на свой нелегкий вопрос ей еще только предстояло найти ответ.

А сами люди... Ни прочитанные книги, ни "игры" на курсах комсостава не могут подготовить человека к общению с реальными людьми. Лейтенант Козак обнаружила, что ей приходится сталкиваться с такими проблемами, о которых она и понятия не имела — от сержанта, страдающего запоями и имеющего привычку поколачивать жену, до семейного солдата, который словно с цепи срывался каждый раз, коща взвод выезжал на полевые учения. И каждый такой случай требовал решения — верного и подходящего для конкретного человека.

И вот теперь, в довершение ко всему, получен приказ готовиться к немедленному развертыванию на границе с Мексикой. "Спрашивается, как можно одновременно решать и личные проблемы, и мировые?" — размышляла лейтенант.

Подняв голову от тарелки, она оглядела зал. Вокруг сидели офицеры — кто в форме, кто в штатском, одни — компаниями, другие — с женами. По возрасту, поведению и окружению можно было легко угадать звание каждого. Молодые командиры рот — лейтенанты — держались вместе. Они непринужденно переговаривались и беззаботно смеялись. Их лица и повадки выдавали некоторую дерзость и самоуверенность — следствие молодости и неопытности. Это Нэнси знала по себе. Полную противоположность им представляли подполковники и полковники. Они чинно сидели рядом с женами, и их манеры говорили о зрелости и мудрости, добытых ценой опыта и нелегких испытаний. Жены дополняли своих мужей, будто изысканные украшения, как и положено настоящим офицерским женам. Наконец, третья категория — капитаны и майоры. Свободно рассевшиеся по залу, они заполняли пространство между полковниками и лейтенантами, создавая психологический буфер между этими двумя группами. Эти офицеры занимали промежуточное положение: они уже не были так молоды и неопытны, как лейтенанты, но еще не достигли той умудренности, которая позволила бы им взирать на мир со спокойным достоинством. Капитаны и майоры стремились всем угодить и сделать все от них зависящее, чтобы доказать свою готовность к вступлению в клан полковников. Они понимали, что даже здесь находятся у всех на виду, что за ними наблюдают и старшие, и младшие по званию. И если в душе им порой хотелось поболтать и посмеяться вместе с молодежью, они помнили, что должны постоянно показывать полковникам: мы такие же, как и вы — зрелые, выдержанные, умеющие вести себя на людях.

Хотя размышлять обо всем этом было на редкость интересно, даже эти мысли не могли облегчить преследующее Нэнси чувство одиночества и беспомощности. "Интересно, полковники тоже когда-то испытывали что-нибудь подобное? — подумала она. — Ощущали они смятение от того, что на них обрушивается множество неотложных проблем, которые они, как командиры, должны решить? Может, потому они и сидят так тихо и молчаливо, что за долгие годы борьбы с бесконечными проблемами их молодость и задор постепенно увяли? Может, придет время, когда и я буду спокойно сидеть здесь, поглядывая на мир с таким же безмятежным, почти самодовольным видом?".

Что делать, так уж случилось, что не он оказался ее командиром. Нужно смотреть правде в глаза, и все методы решения собственных проблем строить, основываясь на реальности, а не на желаниях и мечтах. Давно пора. Ее главная мечта — стать пехотным офицером — уже сбылась. Теперь пришло время доказывать, что она не напрасно избрала этот путь.

В этот момент она почувствовала, что наконец-то нашла выход. Теперь все зависит от нее самой. Именно это пытался по- своему объяснить ей капитан Керро каждый раз, когда пути их пересекались. Пусть она одна. Может, это даже к лучшему. Зато подальше от пустой суеты. Не потому ли полковники сидят отдельно? Возможно, чтобы лучше вершить дела окружающего их мира, они предпочли несколько отдалиться от него? "Интересная мысль, — отметила лейтенант Козак. — Стоит подумать об этом на досуге. Определенно стоит".

Следя, как капитан и его спутница идут к своему столику, Нэнси пребывала в нерешительности: поздороваться первой или нет. На всякий случай она воздержалась, поскольку не знала правил местного этикета и понятия не имела, кем приходится капитану его спутница. Если подружкой, тогда ее приветствие может оказаться не к месту. Наверняка жена или подруга Керро чувствует себя спокойно, зная, что его окружают исключительно мужчины. Козак было известно, что некоторые женщины, опасающиеся, как бы муж где-нибудь в походе, вдали от дома не завел себе другую, находят в этой мысли источник уверенности. Если же они увидят воочию женщину-лейтенанта, эта уверенность может пошатнуться.

Поэтому Нэнси предпочла не привлекать к себе внимания и снова уткнулась носом в тарелку. "Сначала реши свои проблемы, — сказала она себе, — а потом уже создавай их для других, особенно для людей, которые с пониманием относятся к твоим усилиям стать лучшим пехотным офицером во всей американской армии".

Усаживая жену, Керро заметил, что в углу столовой в одиночестве сидит лейтенант Козак. Он собрался было подойти к ней

—    Что случилось, дорогой?

Гарольд недоуменно взглянул на нее и покачал головой:

—     Ничего. А почему ты спрашиваешь?

Откинувшись на спинку стула, Энн искоса взглянула на мужа.

—    Нечего отпираться, Гарольд Керро. Я могу с точностью до секунды сказать, когда твои мысли унеслись куда-то в неизвестном мне направлении. Не хочешь ли ты поделиться ими со мной?

Продолжая смотреть жене в глаза, Керро взял в руки меню и улыбнулся.

—    Прости, дорогая, только это — особо секретные сведения, не подлежащие разглашению. Если я проболтаюсь, мне придется тебя убить, а от этого, душа моя, у меня может испортиться аппетит.

Он замолчал и углубился в меню.

Энн, вытянув под столом ногу, пнула ею мужа в коленку.

—     Тогда я испорчу тебе аппетит!

Сделав вид, что не заметил пинка, Керро поднял глаза.

—     Ты, кажется, что-то сказала, дорогая?

Подавшись вперед, Энн прищурилась и, сморщив носик, прошипела:

—     Знаешь, Гарольд Керро, иногда ты просто несносен!

Капитан рассмеялся и ущипнул жену за щеку.

—     Стараюсь как могу, душа моя.

29 августа, 20.25 Пограничный пост в Браунсвилле, Техас

Несмотря на то, что солнце уже садилось, жара была просто адской. Стоя в тени здания таможни, Джен Филдс обливалась потом: ее ярко-желтая блузка без рукавов прилипла к спине, и даже коричневые шорты намокли на талии. "Проклятье, — думала она, — до чего я ненавижу потеть!". Решив отбросить все мысли о женственности и обаянии, Джен развязала стягивавшую волосы желтую косынку и, аккуратно сложив ее, принялась про-, мокать лоб и щеки, покрытые каплями пота, а под конец вымерла шею. Повернувшись к Теду и Джо Бобу, она спросила, скоро ли они закончат. Тед, который стоял к ней спиной, вместо ответа помахал рукой, а Джо заорал:

—        Эй, Джен, Тед интересуется, тебе действительно что-то срочно понадобилось или это обычные дамские штучки?

Джен подбоченилась и, выпятив подбородок, крикнула в ответ:

—       Хватит трепаться, ребята! Не пора ли вашему мужскому коллективу переместиться в гостиничный бассейн? Или вы считаете, что пятна пота — это новый писк моды?

Джо широко улыбнулся, продолжая держать в руках белую пластинку, которую Тед использовал для определения освещенности:

—     Господи, Джен, до чего ты хороша, когда злишься!

Тед, который стоял, наклонив голову, и смотрел на показания экспонометра, .пронзил Джо Боба недовольным взглядом:

—       Неотразима, просто чертовски неотразима. А теперь не мог бы ты держать эту проклятущую штуковину неподвижно, иначе мы никогда отсюда не выберемся!

Джо Боб перевел взгляд с Джен на Теда, и на лице его появилось притворное изумление:

—     Что такое? У тебя что, нервишки шалят?

Не глядя на приятеля, Тед продолжал возиться с экспонометром.

—    Джо Боб, если ты не будешь держать пластинку неподвижно и не заткнешься, я суну экспонометр тебе в задницу — посмотрим, верно ли говорят, что туда никогда не заглядывает солнце.

Джо Боб вздохнул и сокрушенно пробормотал:

—      Боже, до чего надоела эта жара!

Не слыша, о чем переговариваются ее спутники, Джен задумалась о репортаже, который предстояло снимать завтра. Они уже договорились, что съемки начнутся здесь, на мосту, разделя- ющем Мексику и Соединенные Штаты. Предварительное выяснение показало, что это — лучшее место во всем Браунсвилле. Отсюда можно сделать эффектный кадр: бойцы техасской Национальной гвардии и солдаты мексиканской армии, стоящие лицом друг к другу по разные стороны границы.

Она начнет репортаж с того, что напомнит зрителям речь президента Рональда Рейгана. В начале восьмидесятых он предупреждал американский народ: если не воспрепятствовать распространению коммунизма в Центральной Америке, то линия фронта пройдет через Браунсвилл, штат Техас.

Использовать к месту исторические цитаты Джен научилась у Скотта. По его словам, это создает у людей впечатление, что ты покопался в литературе и, стало быть, знаешь, о чем говоришь. И в его шутке была доля истины. Хотя Джен любила основательно готовиться к передаче, у нее не хватало времени выяснить все необходимое. Дефицит времени и жесткие требования компании не позволяли репортеру стать знатоком в каждом вопросе, который он освещал. Поэтому Джен, как и многие ее коллеги, делала только то, на что хватало времени.

Вынув из кармана ручку и маленький блокнот, Джен быстро набросала несколько фраз. На мосту они поговорят с караульными, чтобы узнать их впечатления и мысли. Оттуда поедут в штаб Первой бригады 36-й пехотной дивизии и возьмут интервью у командира. Потом — в муниципалитет, на встречу с мэром, оттуда — в торговый центр: узнать мнение жителей Браунсвилла Джен надеялась выяснить, что думают и представители латиноамериканского населения, и выходцы из Старого света — те, кого Джо Боб называл "настоящими американцами".

Просматривая график съемок, Джен заметила, что стекающий по рукам пот оставил на странице блокнота влажные пятна, и чернила расплылись. Она нетерпеливо посмотрела в сторону Теда и Джо Боба и крикнула:

—    Может, вы все-таки кончите валять дурака и будете шевелиться?

Джо Боб махнул рукой и улыбнулся, незаметно шепнув Теду:

—    Поторопись, приятель. Ее высочество перегрелись. Закончишь завтра, времени для этого будет предостаточно.

Глава 13

В джунглях шорох раздался, Смешок — и нет никого. А утром нашли солдаты Поручика своего. Большая дыра от пули Зияла во лбу у него.

Редьярд Киплинг"Могила ста мертвецов"

30 августа, 01.15 10 километров к северо-западу от Сан-Игнасио, Техас

Не в силах больше сосредоточиться на романе Луиса Л'Амура, который он читал, первый лейтенант Кен Стоулт, помощник командира батареи 155-миллиметровых гаубиц, снял ноги со стола и отложил книгу. Вставая, он задел старый складной стул, на котором сидел. При этом стул сложился и с грохотом рухнул, потревожив клюющего носом дежурного сержанта, который сидел перед пультом в подвижном бронированном КП. Подтягиваясь, Стоулт заметил недоумение, написанное на лице сержанта, и усмехнулся:

—      В чем дело, Бак? Что-нибудь потерял?

Сержант Бак Уикас увидел, что лейтенант потягивается, а позади него лежит сложенный стул. Сообразив, в чем дело, он успокоился и улыбнулся:

—    Да нет, все в порядке. Просто я подумал, что на нас напали косоглазые.

—       Напали косоглазые? Откуда ты это взял — из какого- нибудь старого фильма про войну?

Поднявшись, Уикас направился к кофеварке.

—      Знаешь, Кен, я тоже не вчера родился. Еще не все старые хрычи из Вьетнама отдали Богу душу.

Закрыв глаза и продолжая потягиваться, Стоулт нарочито вздохнул:

—     Да, ты прав по всем пунктам. — Опустив руки, он повернулся к Уикасу. — Есть тут один старый хрыч — ты.

Уикас уже собрался напомнить Стоулту, что серебряные нашивки — не гарантия неприкосновенности, когда на командном пункте "заговорила" рация: "Майк-один Виктор-три-два, Майк- один Виктор-три-два. Говорит Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво. Прием".

Стоулт взглянул на сержанта:

—        Кто, черт возьми, этот "Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь?"

Пожав плечами, Бак отхлебнул кофе и достал табличку, в которой бьрти перечислены все радиопозывные и частоты этого дня.

—      Здесь сказано, что "Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь" — это разведвзвод 1-го батальона 141-го палка. А "Браво" — должно быть, одна из разведгрупп.

Пока Уикас и Стоулт совещались, вызов повторился: "Майк-один Виктор-три-два, Майк-один Виктор-три-два. Говорит Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво..."

—    Спроси, чего он хочет, а то ведь будет повторять до бесконечности.

Сержант пошел к рации, бормоча так, чтобы услышал Стоулт:

—      Как же, нам не нравится, чтобы кто-то повторял вызов и мешал нам читать.

Взяв микрофон, Уикас настроил рацию на нужную волну:

—       Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво. Говорит Майк- один Виктор-три-два. Есть у вас сообщение для нашей станции? Перехожу на прцем.

—       Вас понял, Виктор-три-два. Не могу связаться со своим начальством, Танго-семь Кило-шесть-девять, чтобы доложить оперативную обстановку. Сможете передать за меня? Прием.

Заглянув в таблицу, Бак увидел, что "Танго-семь Кило-шесть- девять" — это позывные командного пункта 1-го батальона 141-го пехотного полка.

—     Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво, это Виктор-три- два. Попробую. Если мне удастся с ними связаться, что им передать? Прием.

—      Вас понял. Скажите, что мне отсюда до них не достать. Бьюсь уже минут пятнадцать. Передайте: я все еще на контрольном пункте Квебек-пять-два. Оперативная обстановка отрицательная. И еще: я был бы очень признателен, если бы они попробовали со мной связаться. Прием.

Поразмыслив несколько секунд, Уикас решил пойти навстречу. Подразделения нередко использовали другие станции, чтобы передать радиограмму, если по каким-то причинам не удавалось установить прямую связь. Еще чаще для этой цели использовали артиллерийские части, вроде их батареи. Бак не раз замечал, что у артиллеристов связь куда лучше, чем у линейных частей. "Может, — думал сержант, — это потому, что без надежной связи артиллерия — как без рук? А может, все дело в том, что в артиллерии ценят таких солдат, как он, Уикас, — старых служак, которые умеют справляться даже с самыми допотопными рациями". Как бы то ни было, сержант знал, что придется помочь бедолаге, а что еще остается делать? Сообщив Чарли-четы- ре Чарли-восемь-восемь, что он свяжется с его начальством, Уикас закончил разговор и стал искать в таблице частоту Первой бригады 141-го полка. Покрутив ручку настройки, сержант нашел нужную волну и передал сообщение Чарли-четыре Чарли-восемь- восемь радиотелефонисту Первой бригады 141-го полка, у которого был такой голос, будто он только что проснулся.

30 августа, 01.21 5 километров к северу от Сан-Игнасио, Техас

Повесив микрофон на крючок, сделанный из вешалки для пальто и прикрепленный к верхнему брусу кузова "хамви", Энди Мореццо откинулся на спинку сиденья и потянулся. Передавая донесение через артиллеристов, он запоздал на двадцать минут. До следующего доклада остается сорок минут. Он знал, что на этот раз нужно успеть вовремя. Иногда можно разок опоздать, но два раза подряд — это уже никуда не годится, даже если связь барахлит. Командир батальона все время повторяет, что разведчики должны проявлять изобретательность и упорство. Взглянув на часы, Мореццо решил, что в половине второго ночи трудно быть изобретательным. "Тут не заснуть бы, и то ладно", — подумал он.

Открыв дверцу "хамви", Энди решил выйти и немного прогуляться. Пожалуй, надо наведаться к бронированному вездеходу, взглянуть, не уснул ли новичок. Опираясь одной рукой на ствол пусковой установки противотанковой ракеты, он осторожно потянулся вперед, чтобы достать бинокль ночного видения, лежащий на рации. Стараясь не разбудить Салливана и Элисона, которые спали на передних сиденьях, Мореццо нащупал футляр бинокля, забрал его и медленно вылез из машины. Впрочем, он мог не беспокоиться — его спутники крепко спали, ни один не услышал, как он вышел. Энди не стал брать каску, лежащую на ящике с противотанковыми ракетами. К тому же, думая только о том, как бы не разбудить товарищей, он забыл переключить рацию на частоту командования батальона, и она так и осталась на волне артиллерийской части, с которой он только что связывался.

Стоя рядом с машиной, разведчик глубоко вздохнул и потянулся. Ночной воздух приятно холодил лицо. Хотя восемьдесят градусов — тоже не так уж мало, все же восемьдесят градусов без срлнцепека куда лучше, чем сто пять — на солнце и без всякой тени[2].

Мореццо оглядывался, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. В белесом свете луны можно было ясно различить очертания бронированного вездехода, стоящего метрах в ста от их машины. Между Энди и вторым "хамви" находился бетонный павильон, служивший навесом для каменных столов. Скорее всего, место предназначалось для пикников. Ориентир "Квебек-пять- два" был выбран батальонным начальником разведки, потому что с него открывался хороший вид на дорогу и границу. По этой же причине много лет назад какой-то начальник паркового хозяйства штата решил, что здесь отличное место для придорожного парка и площадки для пикников.

Подойдя к павильону, Мореццо уселся на один из столов, а ноги поставил на скамью. Потом открыл жесткий пластиковый футляр и достал бинокль ночного видения. Все еще не проснувшись окончательно, он долго возился, прежде чем нашел кнопку и включил прибор. Окуляры засветились зеленоватым светом. Он поднял бинокль к глазам и принялся осматривать мексиканскую сторону границы — не появятся ли бандиты.

И тут перед ним предстала, по меньшей мере, неожиданная картина: на противоположном берегу Рио-Гранде стояли две бронемашины, причем стволы их пушек глядели прямо на него. Разведчик подскочил, будто его током ударило. Приникнув к прибору ночного видения, он стал рассматривать ближайшую из двух машин. Хотя ему не удалось опознать "Пинард Линкс" французского производства, он понял, что машина — не американская. Еще важнее было то, что она стояла на другой стороне реки, а значит, принадлежала врагу.

Как следует рассмотрев похожую на ящик бронемашину с длинной пушкой, Энди спрыгнул со стола и остановился, не отрывая глаз от бинокля. Только удостоверившись, что вражеские машины не двигаются и, по-видимому, его не замечают, он поспешил к вездеходу Салливана, чтобы сообщить об увиденном.

То, что цель пришла в движение — быстро повернулась и стала удаляться, — ничуть не обеспокоило Лефлера. Продолжая следить за ней, он лишь чуть-чуть приподнял ствол снайперской винтовки, чтобы компенсировать увеличение расстояния. И когда картинка в прицеле его удовлетворила, нажал на спуск, послав единственную пулю с расплющивающейся оболочкой.

Но выстрела Мореццо не услышал. И не почувствовал, как пуля вошла в основание черепа. А если и почувствовал, то лишь на кратчайшее мгновение — пуля попала в цель и сделала свое дело. Пробив затылочную кость, мягкая свинцовая пуля продолжала двигаться вперед, толкая перед собой осколок кости. Одновременно она стала расплющиваться, превращаясь в шарик диаметром с двадцатипятицентовик. И шарик этот, вместе с осколком кости, прокладывал себе дорогу, сжимая находящуюся перед ним мягкую мозговую ткань, ограниченную спереди лобной костью. И когда давление расплющивающейся пули, кости и мозговой ткани стало слишком велико, передняя поверхность черепа — от основания носа до волос — взорвалась, освобождая пуле дорогу. Пуля на время ускорила движение и, пролетев еще несколько метров, упала на землю. К этому моменту Энди был уже мертв.

Единственный выстрел Лефлера положил начало перестрелке, которая в лучших традициях Иностранного легиона — быстро, решительно и бесповоротно — достигла своей цели. Первым после француза открыл огонь расчет реактивного миномета. Сначала мишенью стал бронированный "хамви", который находился примерно в сотне метров. Первый же выстрел попал прямиком в двигатель. Реактивная струя пробила мотор, кожух и ворвалась в салон. Двух солдат, спавших на передних сиденьях, она не задела, но раскаленный добела огненный луч прорезал фиберглассовую капсулу, в которой хранилась одна из противотанковых ракет. Ракетное топливо мгновенно воспламенилось. Этот взрыв вызвал детонацию боеголовки соседней ракеты. Издали зрелище было такое, будто бронированный "хамви" внезапно разлетелся на куски: дверцы распахнулись, из открытого в крыше люка вырвался столб пламени, охвативший пулеметчика, который стоял на посту. Ему, как и двум солдатам, находившимся внутри бронемашины, сверхпрочная конструкция и особая кевларовая броня сослужили плохую службу, усилив действие взрыва. Не прошло и нескольких секунд, как все трое погибли.

Но еще до этого на левый борт второго "хамви" обрушился лив(ень автоматного и пулеметного огня. Салливан, который спал на водительском месте, уронив голову на руль, принял на себя первые очереди. Его тело заслонило от пуль сидевшего рядом Тода Элисона, и все же он был ранен в плечо и колено, не считая многочисленных порезов от летящих осколков стекла, фибергласса и металла. Боль от ран и шок от внезапного обстрела на какое-то время парализовали Тода. Инстинкт подсказывал ему: надо поскорее укрыться.

Он потянулся к дверце и с ужасом увццел, как тело Джимми задергалось: в него впивались все новые пули. Элисон распахнул дверцу как раз в тот миг, когда взрывы ракет сотрясали бронированный "хамви", освещая ночь зловещими-еполохами. Наблюдая за гибелью машины, Элисон понял, что оттуда спасения уже не будет.

Он увидел, как корчится от боли охваченный пламенем пулеметчик, и мозг его пронзила первая сознательная мысль: ему тоже суждено умереть. Следующей мыслью было: пока это не произошло, нужно сообщить о нападении. Все тело его судорожно подергивалось — сказывались раны, шок и страх, — но все же Тод, хоть и с трудом, но дотянулся до микрофона. Нужно кому-то сообщить. Должен же кто-нибудь ему помочу!

Внезапная вспышка и грохот взрыва — это взлетел на воздух бронированный "хамви" американцев — заставили лейтенанта Марти насторожиться. Сначала он подумал, что это выстрелил второй "Линкс", находившийся рядом с ним. Выпрямившись в открытом люке своей машины, Августин повернулся к соседу, но не заметил никаких признаков выстрела. Он все еще продолжал теряться в догадках, когда из-за реки.донеслись звуки ружейной стрельбы. Глядя на позиции американцев, он различил вспышки трассирующих пуль, летящих в американские машины.

Лейтенант нагнулся, схватил радиомикрофон. Он уже собрался было настроить рацию и передать первое донесение, но задумался. Что именно он может сообщить? Что он видит перед собой? Не в силах ответить на эти вопросы и зная, что как раз их и задаст командир полка в первую очередь, Марти отложил микрофон и приказал водителю заводить двигатель. Прежде чем докладывать, нужно подъехать поближе и разобраться, что к чему. "Лучше представить исчерпывающий рацорт, который полностью прояснит ситуацию, чем пороть горячку и ввести начальство в заблуждение или вызвать ненужную панику", — решил лейтенант.

Как только затарахтел двигатель "Линкса", огонь на американской стороне стал стихать. Приказав второй машине обеспечить прикрытие, Августин включил внутреннюю связь и велел водителю двигаться вперед. Пока машина выкатывалась из оврага, где она стояла, Марти пристально наблюдал за противоположным берегом.

"Что бы там ни произошло, — думал он, — все уже закончилось. Может, теперь будет легче разобраться в ситуации".

"Всем станциям сети! Всем станциям сети! Говорит Чарли- восемь-восемь Браво. Нас атаковали! Повторяю, нас атаковали! Нужен вертолет для эвакуации раненых и подкрепление. Прием".

Несколько секунд сержант Уикас, возобновивший бдение у пульта управления пуском, повернув голову, неподвижно смотрел на рацию. Лейтенант Стоулт, который, сидя на складном стуле и положив ноги на стол, снова углубился в роман, опустил книгу и посмотрел щ Уикаса. Он собирался спросить, в чем дело, но тут рация опять заговорила: "Всем станциям сети! Говорит Чарли-восемь-восемь Браво. Нас атаковали! Срочно нужна помощь. Ответьте. Ради Бога, кто-нибудь, ответьте!".

Резко выпрямившись, Бак схватил радиомикрофон и стал настраивать рацию:

—     Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво, говорит Майк- один Виктор-три-два. Сообщите свои координаты. Прием.

Наступило молчание. Сержант неподвижно застыл, глядя на рацию. Поняв, что случилось неладное, лейтенант положил книгу на стол, встал и уже подошел к КП, когда рация снова ожила: "Проклятье, нас атакуют. Сержант погиб. Я ранен. Второй "хамви" взорвался. Мне необходима помощь. Ради Бога, помогите кто-нибудь!".

Хотя Уикас до конца не разобрался, что там происходит, он понимал: трт, кто к нему обращается, ранен, перепуган и нуждается в помощи. Во Вьетнаме он наслушался таких вызовов. Совсем "зеленые" солдаты, часто в первый раз попавшие в бой и оказавшиеся одни, пытались найти любого, кто мог бы помочь им и их товарищам. И хотя голос, называвший себя "Чарли- восемь-восемь Браво", был не тот, который обращался к ним раньше, для сержанта это не имело значения. Может, первый радист убит или ранен? Уикас не знал. Разве это — главное? Главное то, что в доносившемся из динамика голосе звучали неподдельные страх, волнение и злость. Неизвестный — такой же американский солдат, как и он сам, — попал в переплет. И Уикас не собирался допустить, чтобы он умирал в одиночку.

—     Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво, говорит Майк- один Виктор-три-два. Можешь дать мне координаты цели? Я помоіу через минуту тебе огнем, только мне нужны координаты. Прием.

Стрельба стихла. Повисла призрачная тишина, которую нарушали только рев пламени, пожирающего то, что осталось от бронированного "хамви", да треск взрывающихся в нем снарядов. Слегка успокоеный тем, что кто-то откликнулся на его зов, Элисон взял себя в руки и стал соображать, что же делать дальше. Он понятия не имел, кто их обстрелял, и только смутно догадывался, откуда был направлен огонь. Хоть он и предполагал, что стреляли с небольшого расстояния, полной уверенности у него не было. Но, в любом случае, неизвестный противник наверняка еще здесь, может, даже окружает его. А если это так, то нужно поскорее выбраться из машины и спрятаться или, по крайней мере, занять позицию, откуда можно было бы защищаться. Уронив микрофон на колени, Тод стал шарить вокруг в поисках своей винтовки. И сразу же тело пронзила острая боль. Пытаясь взять винтовку, он подумал о том, что ему не спастись. Хоть Элисон и не знал, насколько тяжело он ранен, все же понимал, что ему не выбраться из машины и не уйти от врага.

"Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво, говорит Майк-один Виктор-три-два. Повторяю: дай координаты. Мне нужны твои координаты. Прием".

Глядя на рацию, Тод понял: у него только один путь к спасению — дать неизвестному "Виктору-три-два" то, о чем он просит. Выпустив винтовку, он одной рукой взял радиомикрофон, другой рукой — торчавшую из-под рации карту. Разложив ее на коленях, Элисон проговорил в микрофон:

—       Это Чарли-восемь-восемь. Дайте мне минутку подумать. Прием.

Теперь, зная, что ему готовы помочь, Тод почувствовал себя увереннее. Он достал фонарик, зажег его и принялся искать отметку, указывавшую то место, где они остановились. Нфйдя на карте нужную точку, он включил микрофон и уже открыл было рот, как дверца "хамви" рывком распахнулась.

Вздрогнув, Элисон поднял голову и различил в темноте очертания какой-то фиіурьі. Он не разглядел ни лица, ни даже автоматического пистолета, который призрак направил ему в голову. Единственное, что почувствовал рядовой Тод Элисон, прикосновение холодного металла к коже, перед тем как призрак нажал на курок.

Уикас увидел, как зажегся оранжевый глазок — сигнал начала передачи. Он уже приготовился записать сведения, которые требовал у "Чарли-восемь-восемь"; чтобы потом ввести данные в компьютер системы управления огнем, но из динамика неожиданно послышался грохот, и огонек погас. Секунду сержант сидел неподвижно, ожидая, что рация снова оживет. Стоявщий у него за спиной Стоулт перевел взгляд с рации на сержанта.

—          Что там стряслось?

Уикас знал, но, чтобы не терять времени, отвечать не стал, а сразу включил микрофон.

—     Чарли-четыре Чарли-восемь-восемь Браво. Говорит Майк- один Виктор-три-два. Повторяю: дай мне свои координаты. Мне нужны твои координаты. Прием.

Закончив передачу, Бак взял микрофон рации, настроенной на сеть артиллерийской батареи, и велел центру управления огнем приготовиться к получению и выполнению боевой задачи.

Лефлер засовывал пистолет в кобуру, когда на рации "хамви" зажегся оранжевый глазок и послышался чей-то голос, который запрашивал координаты цели. Взглянув на рацию, потом на неподвижно застывшее перед ней тело, француз заметил карту. Он подобрал фонарик и, подсвечивая себе, стал эту карту изучать. В это время к нему подошел один из его людей.

—      Во второй машине одни трупы. Ба-бах! — и всем конец. Один из броневиков мексиканской разведки спускается к реке, чтобы получше разглядеть, что тут случилось.

Голос, принадлежавший одному из наемников, американцу мексиканского происхождениия, навел Лефлера на мысль. Повернувшись к нему, француз неожиданно спросил:

—      Скажи-ка, амиго, ты еще не забыл, как направлять артиллерийский огонь?

Выпятив грудь, наемник гордо ответил:

—     Я три года прослужил в разведке. А там каждый морской пехотинец знает, как вызывать и направлять артиллерийский огонь. Нет ничего проще, можно сказать, детская забава.

Жак наклонился над мертвым гвардейцем и взял у него микрофон. Потом повернулся к мексиканцу и вручил микрофон ему.

—     Тогда давай позабавимся. Вызови "Майк-один Виктор три- два" и скажи, что ты находишься... — Лефлер замолчал и, светя себе фонариком, стал искать на карте нужную точку. — АГа, вот мы где. Скажи, что ты находишься в точке "Квебек-пять-два", а цель — мексиканские броневики — находятся рядом с "Браво Танго-ноль-один-пять". Запомнил?

Мексиканец пожал плечами.

—     Нет проблем. — Включив микрофон, он приготовился повторить позывные.

Но француз остановил его, прикрыв микрофон ладонью.

—      Только, когда будешь говорить, амиго, постарайся, чтобы голос звучал испуганно и взволнованно. Говори так, будто на тебя напали. И проси, чтобы стреляли УОБДД, без пристрелки. Постарайся как следует.

И снова мексиканец ответил кратко и бесстрастно:

—     Нет проблем, босс.

Стоулт, стоявший за спиной у сержанта, наконец понял, что происходит. Вместе с пониманием пришло недоверие. Несколько мгновений он стоял неподвижно, будто прирос к полу командного пункта, молча наблюдая и слушая, как Уикас орет на командира орудийного расчета, чтобы тот расталкивал своих людей и готовился открыть огонь. Командир, как и лейтенант Стоулт, не сразу поверил, что им сейчас предстоит выполнять настоящую боевую задачу. Стоулт как раз собирался вмешаться и спросить Уикаса, стоит ли открывать огонь, не испросив на то разрешения командира батальона, когда "Чарли-восемь-восемь Браво" снова вышел на связь. Кен промолчал и стал следить, как сержант записывает поступающие данные. Лейтенант отметил, что голос, который их сообщил, был другой — более низкий, и звучал он гораздо спокойнее и сдержаннее. Но это продолжалось недолго. Из динамика послышались ружейные выстрелы, громкий вскрик: "Дьявол!" — после чего все смолкло. Атака явно продолжалась.

Услышав за спиной грохот выстрелов, мексиканец вздрогнул от неожиданности и выронил микрофон. Когда же он обернулся с вытаращенными глазами, то увидел Лефлера, который, ухмыляясь до ушей, держал в руке дымящуюся винтовку, взятую у мертвого гвардейца. '

—     Какого черта ты это сделал, идиот проклятый?

Француз расхохотался.

—     Дружище, в твоем голосе маловато испуга. Вот я и решил тебе немножко помочь.

Нагнувшись, чтобы поднять микрофон, и не спуская с Лефлера глаз, мексиканец предупредил его: еще одна такая шутка, и он воткнет дуло винтовки ему в задницу.

Когда из динамика снова донесся голос "Чарли-восемь-восемь Браво", в нем слышалось неподдельное отчаяние. Получив координаты цели, Уикас стал вводить данные в компьютер системы управления огнем. Стоулт в первый раз за все время вмешался.

—     Бак, может, стоит все же сначала связаться с начальством и получить "добро", а потом уж стрелять?

Не оборачиваясь и не прекращая вводить данные, сержант отмахнулся от лейтенанта, буркнув, что время не ждет. Но Стоулт не отступал:

—     Бак, мне это не нравится. Нужно сначала доложить о том, что произошло. Цель находится по ту сторону границы.

Уикас резко обернулся и с искаженным от гнева лицом заорал на Стоулта:

—    Пойми, лейтенант, там гибнут люди! Наши люди! И кроме нас, им некому помочь. Будь я проклят, если стану сидеть здесь и ждать, чем все это закончится!

Не ожидая ответа, Бак снова повернулся к компьютеру и закончил ввод данных. Потом встал, взял в одну руку микрофон рации, соединявшей его с артиллерийским расчетом, а в дру- гуНо — микрофон той рации, по которой он говорил с Чарли- восемь-восемь Браво. Когда старшина расчета доложил, что первый залп дан, Уикас передал его сообщение Чарли-восемь-восемь Браво. Кен стоял у него за спиной и молча слушал.

Мелкие поражающие элементы первого снаряда усовершенствованных обычных боеприпасов двойного действия (УОБДЦ), разорвались метрах в пятидесяти от "Линкса" лейтенанта Мар- ти. Когда прямо перед машиной один за другим загремели взрывы и заплясали слепящие вспышки, водитель от неожиданности резко вывернул руль вправо. От этого внезапного маневра Августин потерял равновесие. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы он снова оказался на ногах, а водитель справился с тяжелой машиной. Но эти секунды оказались роковыми: три следующих снаряда взорвались прямо над "Линксом", осыпав его градом бронебойных поражающих элементов.

Стоя возле "хамви" Салливана, Лефлер и наемник-мексика- нец следили за первым артиллерийским залпом. Когда три выстрела накрыли двигавшийся к реке "Линкс", мексиканец с широкой ухмылкой обратился к Лефлеру:

—       Ну, что я говорил, босс? Морская пехота Соединенных Штатов всегда попадает в цель с первого раза!

Француз хмыкнул в ответ:

—    Так-то оно так. Только у нас в легионе никогда не тратили четыре снаряда, когда достаточно одного.

Подняв к глазам бинокль ночного видения, позаимствован- ны»; у убитого гвардейца, француз стал разглядывать противоположный берег реки.

—     А потом, амиго, ты выполнил свою задачу только наполовину. Там есть еще одна патрульная • машина — в трехстах метрах западнее того места, где только что подбили движущийся броневик. Ну-ка, посмотрим, как ты умеешь корректировать огонь.

Мексиканец, гордый своим достижением, несмотря на замечание Лефлера о лишних снарядах, приготовился выйти на связь с просьбой о корректировке.

—     Так ты говоришь, триста метров? Ты уверен?

—      Да, триста метров точно на запад, — не опуская бинокля, ответил француз.

Наемник-мексиканец только закончил давать корректировку для следующего залпа, когда вспышка, а за ней — след трассирующих снарядов возвестили о том, что второй "Линкс" мексиканцев открыл ответный огонь. Опустив бинокль, Жак обратился к спутнику:

—      Пожалуй, нам пора сматываться.

Первый снаряд взорвался чуть левее "хамви" Салливана, и мексиканец бросился на землю. Подняв голову он увидел, что Лефлер стоит на том же месте, глядя на запад.

—     Ладно, ты доказал, что мозги у тебя варят. А теперь давай убираться отсюда, пока их не вышибли.

Вторая огневая задача была выполнена быстрее и легче. Лед тронулся. Они вступили в бой. По-прежнему чувствуя себя не в своей тарелке, Стоулт молча следил, как сержант Уикас передает просьбу о корректировке огня. Безучастно стоя рядом, лейтенант начал задумываться: почему получилось так, что он перестал владеть ситуацией? Да он и не владел ею. Он отдал всю инициативу в руки сержанта, который без раздумья сделал то, что привык делать молодым солдатом во Вьетнаме и после, во время многочисленных учебных боев: получив просьбу об огневой поддержке, с готовностью выполнил ее. "Вот ужас-то будет, ужас и трагедия, если все это — ошибка, ужасная трагическая) ошибка. И кто тогда будет за нее отвечать? Кто?" — Кен все еще раздумывал об этом, когда командир артиллерийского взвода объявил, что дан второй залп.

Заметив, что первый снаряд не попал в американскую машину, командир второго "Линкса" прервал доклад командиру полка и приготовился корректировать огонь своего стрелка. Он слышал в наушниках шлемофона крики командира, но, не обращая на них внимания, стал спокойно давать указания стрелку. У него будет сколько угодно времени для доклада, когда они расправятся с вражеской машиной.

Приготовившись, стрелок нажал на спуск и, закрыв глаза, вжался лбом в прокладку прицела. Почувствовав выстрел и откат, а потом обратное движение, он открыл глаза и, затаив дыхание, стал следить, как трассирующий снаряд по дуге поднимается вверх и медленно начинает спуск. Только увидев, как второй снаряд поразил вражескую машину, и она исчезла в слепящем пламени взрыва и густых клубах пыли и дыма, он расслабился и снова начал дышать. Откуда ему было знать; что весь экипаж "хамви" давно мертв. Не знал он и того, что его вздох — последний: Лефлер очень точно определил расстояние и центр корректировки огня. 155-миллиметровые гаубицы, сделали свое дело.

Стоя на бровке оврага, где были спрятаны их "пикапы", француз оглянулся на запад. Когда вторая патрульная машина мексиканцев загорелась, он обратился к своему спутнику: — Видишь — ровно триста метров, как я и говорил.

Глава 14

Образ жизни в нашей стране не может быть американским только наполовину. Возможен лишь стопроцентно американский образ жизни.

Теодор Рузвельт

3 сентября, 10.15 Браунсвилл, Техас

Жители Браунсвилла давно привыкли к летним пробкам на дорогах, особенно во время праздничных уик-эндов, когда толпы туристов, ища спасения от техасского зноя, устремляются на остров Саут Падре или через границу, в Матамарос, рассчитывая купить там что-нибудь по дешевке. Уик-энд накануне Дня труда[3], совпадающий с окончанием лета, как всегда, выдался самым оживленным в году. Только на этот раз дело было не в количестве машин и не в неудобствах, вызванных заторами, а в самом составе транспортного потока — именно он заставлял прохожих недоуменно останавливаться и озабоченно качать головами. Мало кто из американцев ожидал, проснувшись утром, обнаружить на лужайке перед домом двадцатипятитонную "Брэд- ли". Столь же неожиданным оказалось для них появление на главной улице города танков М-1 — тех самых танков, чьи 120- миллиметровые пушки сказали свое веское слово в Ираке.

Один вид вооруженных до зубов американских солдат внушал безотчетный страх. Каски, солнцезащитные очки, бронежилеты, маскировочная одежда делали солдат 52-й дивизии моторизованной пехоты больше похожими на захватчиков с враждебной планеты, чем на защитников. Появление армии Соединенных Штатов в Браунсвилле накануне Дня труда мало способствовало тому, чтобы население Южного Техаса почувствовало себя в безопасности. Развертывание войск вдоль границы не только не положило конец панике и ужасу, охватившим окрестные населенные пункты, — напротив, череда бедствий, обрушившаяся на техасскую Национальную гвардию, и внезапное появление регулярных частей только усилили страхи и опасения техасцев.

Несмотря на поднятую в прессе шумиху, Национальная гвардия оказалась не способна справиться с ситуацией на границе. Это подорвало у людей доверие ко всему, что говорило федеральное правительство. Вид батареи 155-миллиметровых гаубиц, расположившейся в парке по соседству с детскими качелями ни в малейшей степени не вселял спокойствия. Не приходилось удивляться, что люди, издавна привыкшие существования в мире и покое и верить в незыблемость государственной границы, предпочли бегство сомнительной перспективе жить в зоне свободного огня, и оставались глухи к призывам властей не поддаваться панике. И навстречу армейским колоннам, которые, повторяя маршрут Захарии ТэйлОра и Джона Дж. Першинга, двигались на юг, потекли колонны беженцев, устремившихся на север.

В самом центре этой кутерьмы — так называл обстановку в Браунсвилле Джо Боб — находилась Джен Филдс. Следуя ее теории, согласно которой успех сопутствует тому, кто умеет оказаться в нужное время в нужном месте, съемочная группа и здесь получила почти такие же блестящие возможности, как и в Мехико, во время июньского переворота. Ведь они оказались в Браунсвилле как раз в тот момент, когда президент Соединенных Штатов объявил о мобилизации Национальной гвардии Техаса, Ныо-Мексико, Аризоны и Калифорнии и о развертывании на іран и це четырех сухопутных дивизий и одной — морских пехотинцев, и успели заснять реакцию жителей на это объявление. Камера Теда запечатлела исторический кадр: на рассвете, в канун Дня труда, передовая группа 52-й дивизии входит в город. Магнитофон Джо Боба записал немногословные, сдержанные разговоры офицеров регулярной армии и их коллег из Национальной гвардии: первые сменяли вторых и отдавали им только что полученные приказы нового командования. А вездесущая Джен Филдс, как всегда находившая такой кадр, который был красноречивее любого комментария, в этот вечер, как и во все последующие, блистала на экранах телевизоров во всех уголках страны. То она стояла на правом берегу Рио-Гранде и беседовала с офицерами мексиканской армии, следившими за тем, как американские солдаты возводят проволочные заграждения и роют на берегу окопы с брустверами из мешков с песком, которые венчают пулеметы. А два часа спустя она обсуждала с командиром Первой бригады 52-й дивизии полученное им задание. Даже Джо Боб, человек, на которого нелегко было произвести впечатление, преклонялся перед способностью Джен безошибочно находить в царившей вокруг неразберихе единственно верный путь и за несколько минут выхватить из множества образов и слов именно такие, которые необходимы для создания яркого, доходчивого, запоминающегося репортажа. Она обладала несомненным талантом, а его не могут заменить ни годы учебы, ни владение техническими приемами. И когда оператор другой группы как-то спросил Джо Боба, какая она — знаменитая Джен Филдс, тот только многозначительно посмотрел на коллегу и с почтением изрек: "Классная баба, чертовски классная".

Сама Джен первой была готова признать, что "классной" ее сделали удача и упорный труд. Пробыв в Браунсвилле неделю, она и ее группа знали город и его окрестности как свои пять пальцев, не говоря уже о том, где можно снять самые удачные кадры, кого, в случае необходимости, подмазать, и на кого — положиться. И пока в аэропорт Харлинген с поистине сверхзвуковой скоростью прибывали все новые съемочные группы, Джен, Тед иДжо Боб продолжали делать свое дело. Одна бригада из Нью-Йорка, пытаясь наверстать упущенное время и опередить остальных, попробовала было увязаться за фургоном Джен. Но сидевший за рулем Джо Боб заметил, что нью-йоркцы 4 'сели на хвост", и не замедлил от них отделаться. Остановившись посреди улицы, техасец высунулся из окна и заорал:

— Ну-ка, глотните моей пыли, педики нью-йоркские!

С этими словами он рванул с места и, выжимая из фургона все, на что тот был способен, помчался по глухим переулкам и улицам с односторонним движением в запрещенном направлении. Через десять минут бешеной езды, проскочив два красных сигнала светофора, три запрещающих знака и готовый опуститься железнодорожный шлагбаум, Джо Боб избавился от преследователей, оставив их в самом опасном районе города, и успел доставить Джен в назначенное место в срок. Так что пока остальные съемочные группы пытались разобраться, какие сюжеты стоит снимать, а какие — не стоит, Джен Филдс ежедневно выдавала убедительные, отлично сделанные репортажи.

Но ни камера Теда, ни микрофон Джо Боба не могли уловить растущей озабоченности и тревоги Джен. Одним из слагаемых успеха являлась способность видеть и понимать то, что скрывается за сюжетом, который она снимала, и доносить это понимание до своей главной аудитории — простых американцев. В большинстве репортажей Джен умела оставаться в стороне, не принимая слишком близко к сердцу то, о чем шла речь. Но теперь это давалось ей все труднее и труднее.

Сейчас она понимала, что перемены в Мексике были столь же необходимы, как и стягивание части американских и мексиканских войск к границе. Для Соединенных Штатов это означа- до защиту от загадочных рейдов, мексиканцы же, соответственно, реагировали на развертывание американских войск. Все это было вполне понятно, но не требовало большой сообразительности и осознание тогоу что присутствие войск, как и произошедший четыре дня назад инцидент с перестрелкой, может вызвать более масштабные конфликты.

Как ни страшила Джен конфронтация между ее родиной и Мексикой, еще больше волновал ее ответ на вопрос: на чьей она стороне? Как может она, американка, продолжать объективные репортажи о действиях Совета тринадцати, зная, что в этот самый момент его заботит одно: как уничтожить побольше ее соотечественников? Особенно это касалось полковника Гуахардо. Для Филдс он стал олицетворением новой революции. Она была уверена, что этот человек способен использовать в своих целях любого и избавиться от него, как только эти цели будут достигнуты. И хотя Джен знала, что он — образованный, воспитанный человек, примерный семьянин и умеет быть по-своему обаятельным, она видела и его темную сторону — черную и бездонную, как угольная яма.

Работу над репортажами осложняло еще и то, что Скотт Диксон, человек, которого она любила, теперь активно вступил в иіру. И если Гуахардо в глазах Джен олицетворял Совет тринадцати, то Скотт стал для нее символом американского солдата. С тех пор как на защиту границы была брошена Национальная гвардия, особенно в последние два дня, Джен то и дело слышала и видела то, что лишь усиливало ее опасения и тревогу. Американские солдаты, охраняющие пограничный пункт в Браунсвилле, перестали быть для нее просто реквизитом, фоном, который можно использовать в очередном репортаже. Это были живые люди, солдаты, как и ее Скотт. Во время интервью с командирами и старшими офицерами Джен ловила себя на мысли, что думает о Скотте: ведь они выглядели, говорили и действовали совсем как он, от них исходил точно такой же запах. Тонкий, сдержанный юмор и чуть надменная самоуверенность — все это роднило их со Скоттом, и то, что они высказывали во время интервью, она не раз слышала от него. Медленно и неизбежно история начинала принимать личную окраску, и это тревожило ее. И хотя пока это было лишь предчувствие, смутное беспокойство, она не могла от него избавиться, потому что знала: очень скоро оно проявится в полной мере, и тогда ей придется что-то делать.

И сегодня, накануне Дня труда, когда Техас готовился к путешествию в неведомое, Джен который раз задавала себе вопрос: долго ли еще она сможет освещать кризис с той холодной беспристрастностью, которую все привыкли от нее ожидать? И как ей теперь вернуться в Мехико и беседовать с членами Совета с той же профессиональной любезностью,, как и прежде? Ее не особо заботили воспоминания о той критике, которой подвергли американцы своих соотечественников, оставшихся в Багдаде во время кризиса в Персидском заливе. Джен и раньше доводилось терпеть нападки, она даже по-своему любила подразнить гусей. Нет, на этот раз дело было совсем в другом. Ей претило находиться рядом с людьми, которые, при всей оправданности мотива и справедливости принципов, могли принести смерть человеку, которого она любила. Вот, что не давало Джен покря, снова и снова заставляя ее задуматься над необходимостью принять какое-то решение.

Ей и в голову не приходило, что от ее решения ничего не зависит. Но в эти дни подобное заблуждение было вцолне обычным, так как гораздо более умудренные люди и в Мехико, и в Вашингтоне продолжали вести себя так, будто они по-прежнему владеют ситуацией. Единственная разница между ними и Филдс заключалась в том, что они не желали прислушаться к своим предчувствиям и опасениям. Напротив, они отмахивались от подобных мыслей, считая их чепухой, и продолжали поиски "правильных", "разумных" решений, к тому же, приемлемых с политической точки зрения, не ведая, что таких решений просто не существует.

3 сентября, 13.15 Мехико, Мексика

Встряхнувшись, полковник Гуахардо встал из-за небольшого письменного стола, который он поставил для себя в оперативном центре, и подошел к карте, висевшей на противоположной стене. Несколько секунд он стоял перед ней, заложив руки за спину, внимательно изучая расположение символов, обозначающих американские части, развернутые вдоль границы. Когда это занятие ему наскучило, он направился к столу, где сидел дежурный заместитель начальника разведывательного отдела, просматривая поступающие донесения и делая заметки для себя и своих подчиненных, но тот, успевший привыкнуть к Гуахардо, не обратил на полковника никакого внимания, и продолжил возиться с бумагами, которые поступали быстрее, чем он успевал их обрабатывать.

Тогда полковник перешел к столу, за которым сидел заместитель начальника оперативного отдела. Он, как и его коллега, просматривал поступающие донесения, готовясь приступить к составлению сводки действий мексиканских вооруженных сил за истекшие двенадцать часов, и тоже не обратил внимания на Альфредо. И дело было не в том, что офицеры — оба в чине майоров — проявляли неучтивость к высшему чину. Просто оба знали: если они станут разговаривать с полковником всякий раз, когда он подойдет и заглянет через плечо, у них не останется времени на работу. Они понимали, что Гуахардо томится от безделья, что это его раздражает и он готов заняться чем угодно, лишь бы избавиться от этого состояния. Вот поэтому-то он и бродит по оперативному центру как неприкаянный. Для тех, кто там работал, это порой превращалось в тяжкое испытание, но что делать: как-никак, полковник — министр обороны, оперативный центр принадлежит ему, а значит, он волен поступать, как ему заблагорассудится, остальным же придется терпеть и помалкивать.

Побродив бесцельно по комнате, Альфредо подошел к двери, ведущей в главный коридор, обернулся и оглядел помещение.

"Все работают, все чем-то заняты, — подумал он, — все, кроме меня. Должно же и для меня найтись какое-то полезное дело, что-то такое, что бы не мог сделать никто, кроме меня. Вот только что именно?", В данный момент ничего стоящего ему в голову не приходило. Пока американцы не закончат развертывать свои части и не обнаружат свои истинные намерения, необходимости в действиях нет. Все части мексиканской армии уже завершили развертывание или вот-вот завершат в соответствии с военными планами. Каждый из подчиненных ему командиров знает свою задачу и выполняет ее. "Выходит, — размышлял Гуахардо, — я так превосходно все спланировал, что на время остался без работы. Откуда же тогда такое беспокойство?".

Выйдя из комнаты, он направился в уборную. Хотя в распоряжении Альфредо был личный туалет, расположенный рядом с его кабинетом, он предпочитал пользоваться общественной уборной. Его американский приятель, пехотный офицер, как-то сказал ему, что у него есть свой метод проверки умонастроений в армии — нужно только пойти в уборную, которой пользуются солдаты, и почитать надписи на стенах. Всего за несколько минут можно узнать, каких офицеров солдаты не жалуют и чем недовольны. "И еще, — добавил он вскользь, — там иногда удается узнать телефонные номера классных девочек". По возвращении в Мексику Гуахардо, любивший испробовать все новое, перенял эту практику и обнаружил, что это действительно весьма полезно и, к тому же, занимательно.

В туалете полковник размышлял: "Пусть солдаты видят, что он, их командир — такой же человек, как и они. В этом есть какое-то равенство, когда солдаты понимают, что их командиры — тоже люди, тоже носят штаны и справляют нужду, это как-то уравнивает. К тому же, — застегивая брюки, подумал Альфредо, — стыдиться мне нечего. Если уж на то пошло, таким мужским достоинством можно только гордиться".

Гуахардо услышал, как дверь у него за спиной приоткрылась и из-за нее донесся смущенный голос заместителя начальника оперативного отдела:

—      Полковник Гуахардо! Извините за беспокойство, но вас просит к телефону полковник Молина.

—     И что же, майор, вы сказали эль президенте? Что я вышел?

Майор замялся:

—    Нет, господин полковник. Я сказал, что вы заняты неотложным делом, требующим вашего личного присутствия.

Гуахардо застонал и, повернувшись, подошел к раковине.

—     Боже милосердный! Теперь полковник Молина подумает, что я заперся у себя в кабинете и трахаю секретаршу. Ступайте и скажите, что я иду.

Бросив краткое "есть", майор исчез, оставив Гуахардо смеяться над собственной шуткой.

Решив переговорить с Молиной из своего кабинета, полковник уселся за большой стол красного дерева. Он снял трубку и сказал адъютанту Молины, что готов говорить с президентом, а когда Эрнандо заговорил, то перебил его:

—    Дружище, прежде чем ты перейдешь к делу, хочу тебе сообщить, что я просто-напросто писал.

Молина засмеялся, а потом съязвил, что подобные оправдания свойственны людям с нечистой совестью, что Альфредо паровал репликой:

—     Зато с чистыми штанами.

Молина снова залился смехом, а потом, успокоившись, произнес:

—     Что ж, полковник Гуахардо, рад слышать, что с мочевым пузырем у вас все в порядке.

Пришла очередь Гуахардо расхохотаться. Отсмеявшись, он продолжил:

—     Я уверен, Эрнандо, ты позвонил мне не для того, чтобы отвлечься от скучных обязанностей по управлению страной. Чем могу служить, мой президент?

—    Вообще-то, Альфредо, ты уже сотворил для меня чудо. За весь день у меня не было ни одного повода для смеха.

Зная, что разговор скоро примет серьезный оборот, Гуахардо все же не мог отказать себе в удовольствии еще немножко пошутить над другом:

—       Вот как? Значит, когда у тебя возникает желание повеселиться, ты звонишь в Министерство обороны?

Когда Молина заговорил снова, полковник заметил, что голос его звучит серьезно.

—     Во всяком случае, если я решу повеселиться, то наверняка не стану звонить Барреде, в Министерство иностранных дел.

Гуахардо сразу все понял:

—      Что, Эмануэль опять полез на стену?

—       Нет, Альфредо, на этот раз дело зашло дальше: наш министр иностранных дел вылез на крышу. Не успел американский посол выйти из его кабинета, заверив, что развертывание армии Соединенных Штатов носит чисто оборонительный характер, как в специальном выпуске американского телевидения сообщили, что группа американских конгрессменов составила проект резолюции, которая уполномочивает президента страны начать вторжение в Мексику.

Гуахардо выпрямился в кресле.

—     Ты не шугишь? Американский Конгресс отказался от своего права контролировать действия президента по использованию вооруженных сил? А Барреда не сказал, кто из конгрессменов сделал это заявление?

Когда Молина прочитал список сенаторов и конгрессменов, которые уже заявили о своей поддержке резолюции, Гуахардо на миг потерял дар речи. Он, как и Барреда, надеялся, что Конгресс Соединенных Штатов даст отпор тому, что они считали опрометчивым поступком американского президента. Если же Эрнандо сказал правду — а в этом Альфредо не имел повода сомневаться, — то получается, что Конгресс не препятствует использованию военной силы, а наоборот, способствует этому.

Несколько мгновений оба молчали: каждый, сидя в своем кабинете, пытался понять истинную цель столь неожиданного шага американцев. Может, он рассчитан на то, чтобы запугать их? Или послужить предупреждением? Гуахардо, как и Молина, знал, что такая же резолюция была принята Конгрессом США перед самым началом военных операций против Ирака в 1991 году. Возможно, таким образом Конгресс хочет сообщить им, что пробил последний час. Вот только для чего?

—      Чего вы ждете от меня, эль президенте? — спросил, наконец, Гуахардо.

Понимая, что друг умышленно обращается к нему официально, давая понять, что вопрос исходит от полковника Гуахардо, министра обороны, Молина и ответил как президент:

—       Как ты ни противишься этой идее, придется тебе лично встретиться с военачальниками Гватемалы, Гондураса, Сальвадора, Никарагуа, Коста-Рики, Панамы, Колумбии, Венесуэлы и Кубы, чтобы выработать стратегические операции по внедрению их вооруженных сил в наши планы обороны. Полковник Барреда сейчас посылает официальные просьбы правительствам этих стран об оказании обещанной помощи.

—        А как насчет ООН и Организации Американских Государств? Он не потребовал экстренно созвать сессии этих организаций?

—     Потребовал. Но что они решат, Альфредо, — не твоя забота. Тебя сейчас должно заботить одно — оборона республики.

Последние слова Молины прозвучали как приказ. Значит, пока Гуахардо не должен вмешиваться в вопросы международной политики. И все же он, не удержавшись, предупредил друга:

—     Ты наверняка понимаешь, Эрнандо, что такая помощь обойдется нам недешево. Каждый из новых союзников заломит свою цену, ожидая, что мы с ней согласимся, особенно кубинцы. А им я доверять не могу.

—      Я тоже, Альфредо. Только что нам остается делать? Молиться о том, чтобы случилось чудо? Надеяться, что американцы поймут свою ошибку и начнут считаться с нами, как с равными? Нет, от них этого не дождешься. Пока Соединенные Штаты смотрят на нас сверху вниз, как на непослушных детей, которых время от времени необходимо проучить, они не станут прислушиваться к голосу рассудка. Поэтому, как ни претит мне эта мысль, я не вижу иного выхода, кроме вооруженного сопротивления в случае любого нарушения границы.

После долгой паузы Гуахардо задал вопрос, ответ на который он был обязан получить. Медленно, отчетливо выговаривая слова, он произнес:

—     Если я правильно понял, эль президенте, вы приказываете армии пресекать любое вторжение американцев, при необходимости применяя оружие?

—      Да, Альфредо. Таков мой приказ. У тебя есть еще вопросы?

Больше вопросов у Гуахардо не было. Что еще он мог сказать? Все уже не раз обдумывалось и обсуждалось. Чтобы сохранить власть и успешно провести реформы в стране, Совет три надцати был обязан доказать, что может защитить Мексику и ее народ. Если они начнут отступать и позволят американцам занять хотя бы клочок мексиканской земли, это будет расценено как слабость, и Совет навсегда потеряет авторитет в глазах народа. Ответив Молине, что больше вопросов у него нет, Гуахардо повесил трубку и, откинувшись на спинку кресла, уставился в пространство.

И вдруг, неожиданно для самого себя, полковник сделал то, чего не делал с раннего детства: в тишине холодного, пустого кабинета он стал шепотом молиться Богородице, прося у нее совета и утешения.

3 сентября, 17.15 Вашингтон, округ Колумбия

Сенатор Джимми Херберт с такой силой грохнул кулаком по столу, что опрокинул два бумажных стаканчика, в которых был чай со льдом. Люди, сидевшие за соседними столиками, удивленно замолчали. Сам Херберт этого не заметил: все его внимание было приковано к единственному соседу по столу, которым был Эд Лыоис, представитель от штата Теннесси.

Льюис, привыкший вызывать у коллег столь бурную реакцию, сохранял полную невозмутимость. Сидя напротив Херберта, он поднял перевернутые стаканчики и принялся промокать салфеткой пролитый чай.

—        Помилуйте, сенатор Херберт, я ведь только сказал, что ваша резолюция — глупейший законодательный акт со времен решения по Тонкинскому заливу. Вся разница в том, что авторы тонкинской резолюции знали, на что они идут.

Подавшись к Льюису, все еще красный от гнева сенатор, стараясь взять себя в руки, сдавленно прорычал:

—         Пошли вы к черту, господин конгрессмен Эд Льюис! Я отлично слышал все, что вы сказали. Какого дьявола вам понадобилось говорить, что события в юго-восточной Азии имеют какое-то сходство с тем, что происходит сейчас в Мексике? Война во Вьетнаме давным-давно закончена. Она стала историей. Или вы об этом не знаете?

Эд с прежней безмятежностью продолжал -ликвидировать разгром, который учинил на столе Херберт.

—      Как же, слышал. Прежний президент говорил об этом. — Оторвавшись от своего занятия, Льюис взглянул на собеседника. — Только я не думаю, что он имел в виду, будто мы должны забыть о ней и о полученном во Вьетнаме уроке. А урок этот заключается в том, что военное вмешательство имеет свои пределы.

Джимми откинулся назад и воздел руки к небу:

—      Кто говорит о военном вмешательстве? Мы вовсе не собираемся вмешиваться во внутренние деута Мексики. Моя резолюция не санкционирует подобных действий.

Пришел черед Эда возмутиться. Он швырнул на пол салфетку, которой промокал чай, и накинулся на Херберта:

—     Да будет вам, господин сенатор! Кого вы хотите провести? Все дело в том, что ваши чертовьї законники в Сенате считают, будто умные слова, за которыми они стараются скрыть смысл своих действий, способны кого-то одурачить. Неужели вы и ваши соратники всерьез верите, что резолюция, уполномочивающая президента — дальше я цитирую — "использовать в приграничных районах США и за их границами все необходимые меры, дабы защитить народ Соединенных Штатов и обеспечить их территориальную целостность", заставит мексиканцев в страхе отступить и выполнить то, что мы от них хотим? — Льюис нацелил на собеседника указательный палец, желая подчеркнуть смысл сказанного. — Конечно, вы можете как угодно называть действия, на которые уполномочили президента. Но я скажу вам, как их назовут сами мексиканцы — вторжением.

Вцдя, что ему удалось вывести Льюиса из себя, Херберт сразу успокоился, сменил тактику и с непринужденностью профессионального политика изобразил на лице улыбку:

—    Ладно, назовем это вторжением. Ну и что же? Что остается делать мексиканцам? Стрелять в нас снарядами, начиненными кактусами?

Если предыдущую вспышку Эд разыграл, то на этот раз он разозлился всерьез:

—       Я вам не верю! Вижу, вы сами не ведаете, что творите. Надеюсь, вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что на этот раз залив, о котором идет речь, — Мексиканский, а не Персидский? И мы имеем дело не с арабами, а с мексиканцами, своими соседями, жителями Северной Америки, которые, к тому же, в самих Соединенных Штатах составляют пять процентов населения. Они не собираются сидеть сложа руки и смотреть, как американские войска маршируют по их стране. Они поступят так, как поступали каждый раз, когда мы двигались на юг: будут сражаться. — Лыоис отвернулся от Херберта и замолчал. Потом, после минутного раздумья, добавил: — К тому же, нам даже неизвестно, имеет ли отношение нынешнее правительство Мексики к набегам на границе. Как знать, может, кто-то инсценирует эти рейды, пытаясь вынудить нас к интервенции, как это сделал в 1916 году Панчо Вильяі

—         Какая нам разница, Эд, кто в ответе за это? Никакой. Абсолютно никакой. Важно другое, мой дорогой знаменитый коллега из штата Теннесси — то, что американцы умирают у себя на родине, защищая свою границу. Когда дело доходит до защиты своего дома и своей семьи, уже не важно, кто на самом деле в ответе за нависшую над нами угрозу. — Херберт встал и собрался идти, но задержался, чтобы закончить тираду. — И ваши благородные идеалы тоже не важны. Важно то, дорогой мой, что кто-то угрожает Соединенным Штатам, и мы, руководство страны, должны принять меры, чтобы покончить с этой угрозой.

Льюис, продолжая глядеть в сторону, насмешливо захлопал в ладоши:

— Прекрасная речь для избирательной кампании, сенатор. Просто не придерешься. Единственное, о чем вы забыли упомянуть, — это мамуля, яблочный пирог и соседская девчушка. На избирателей из глубинки это действует безошибочно.

Взбешенный Херберт чуть было не послал Льюиса подальше, но сдержался. Сжав кулаки, он повернулся и стремительно вышел, оставив Эда наедине со своими мыслями. На какое-то мгновение конгрессмена охватила растерянность: как предотвратить то, что он считает заведомой катастрофой?

3 сентября, 19.45 5 километров к югу от Ларедо, Техас

Хотя проблема, вставшая перед вторым лейтенантом Нэнси Козак, могла показаться сущим пустяком по сравнению с тем, что заботило таких людей, как Джен Филдс, Эд Льюис или полковник Гуахардо, для нее она была вполне реальной и неотложной. В волнении и спешке, которые сопровождали выступление и развертывание 16-й дивизии, Козак совершенно забыла считать дни. И только утром, вскоре после завтрака, почувствовав боль внизу живота, она поняла, что забыла сунуть в рюкзак пачку гигиенических пакетов.

Прекрасно зная, что гигиенические пакеты — не тот предмет, который можно получить у сержанта, ведающего снабжением роты, или у батальонного интенданта, Нэнси решила пока обойтись перевязочным материалом. Зайдя в заросли кустов, росших метрах в ста от расположения взвода, она вскрыла личный пакет первой помощи, достала из него большую повязку, воспользовавшись ею вместо гигиенического пакета. Всю первую половину дня Нэнси как-то обходилась, но ближе к вечеру почувствовала, что марлевая повязка промокла. И если с неприятными ощущениями еще можно было как-то смириться, то скрыть усиливающийся запах она никак не могла. Неприятности усуіубля- лись теснотой в башне "Брэдли" и техасским зноем.

Раньше или позже придется сменить повязку. Только на что — вот в чем вопрос. Можно, конечно, использовать новую — в аптечке первой помощи, которой укомплектована "Брэдли", их несколько. Только вот экипаж может ее не понять, ведь аптечка находится в машине не зря. Если начнутся боевые действия, ее содержимое может оказаться жизненно необходимым. И никто, даже самый лояльный член экипажа, не одобрит ее действий. Их не касается, что она сделает со своим собственным пакетом, но аптечка первой помощи принадлежит всем.

Пока они резво катили по. дороге, не обращая внимания на случайные "легковушки" и "пикапы", которые шарахались, уступая путь двадцатилятитонной бронированной махине, Нэнси Козак продолжала лихорадочно искать выход. Взять туалетную бумагу? Нет, не подойдет. Подружка из Уэст-Пойнта как-то раз попробовала этот вариант на полевых учениях. Туалетная бумага моментально пропиталась кровью и раскисла. Был еще один выход — тряпье, которым пользовались для протирки оружия и проверки уровня масла в системах "Брэдли" — но тоже не лучший: почти все тряпки были уже грязными.

Когда БМП одолела очередной поворот дороги, Нэнси поняла, что ее молитвы услышаны. Впереди, меныце чем в сотне метров, показалась заправочная станция с открытым допоздна магазинчиком. Повеселев, она включила интерком и крикнула водителю, чтобы он остановился у заправки.

Удивленный приказом лейтенанта и ее взволнованным голосом, водитель Луи Фридмен круто взял руль вправо и въехал на стоянку заправочной станции, едва не задев стоявший у бензоколонки "пикап". Как только "Брэдли" остановилась, Козак спустилась в башенку, сняла шлемофон и, схватив куртку и кевларовую каску, приготовилась выйти наружу.

Стрелок, сержант Терри Тайсон, недоуменно посмотрел на нее:

—     Что случилось, лейтенант? Куда это вы?

Нэнси попыталась изобрести какой-нибудь повод: мол, хочу что-то там проверить, но передумала. Посмотрев сержанту в глаза, она выпалила:

—     Если вы непременно хотите знать, то мне нужно зайти в магазин купить гигиенические пакеты.

Несколько секунд они молча глядели друг на друга. Наконец до сержанта дошел смысл сказанного.

—    Все в порядке, лейтенант. Просто я должен знать, что ответить командиру, если он выйдет на связь.

Нэнси вытаращила глаза:

—    Если командир спросит, не говорите ему, почему мы остановились.

—      Что же ему сказать?

—    Да все, что хотите! Скажите, что я пошла проверить позицию другого взвода или еще что-нибудь. В конце концов, скажите ему, что я пошла в туалет. Придумайте что угодно, только...

—     Ладно, лейтенант, не волнуйтесь. Я вас прикрою.

Козак улыбкой поблагодарила сержанта и, подтянувшись, вылезла из открытого люка. Когда она ушла, Фридмен обратился к Тайсону по интеркому:

—     Куда пошла наша лейтенантша?

—     Она потекла, и ей понадобились прокладки.

Фридмен не понял, что прозвучало в тоне сержанта — недовольство или нетерпение. Снова включив микрофон, он решил подразнить Тайсона:

—      А я-то думаю, чем это пахнет?

—      Господи, Фридмен, ты что, не знаешь, как пахнет баба в жаркий день?

—      Отчего же, сержант. Знаю, но в "Брэдли" я еще с этим не сталкивался.

Тайсон ехидно парировал:

—    Тогда добро пожаловать в новую армию. Здесь ты быстро к этому привыкнешь.

—     А что? Ничего страшного. Если уж я столько месяцев терплю, как ты портишь воздух, то как-нибудь переживу и это. Пусть только сама их выбрасывает.

Увидев, что лейтенант Козак с довольной улыбкой выходит из магазина, держа пакет подмышкой, Тайсон не стал отвечать Фридмену. Он просто наблюдал за лейтенантом и думал: удастся ли ему когда-нибудь привыкнуть к ней? Может, это далось бы легче, будь она дурнушкой. Тогда ему, хотя бы, не пришлось то и дело скрывать возбуждение, когда они сидят бок о бок в тесной двухместной башне "Брэдли".

Взобравшись наверх, Козак поставила мешок и вынула из него две банки охлажденной содовой воды. Одну она протянула Фридмену, другую — Тайсону. Подавая банку сержанту, она улыбнулась:

—     Спасибо, сержант. Благодарю, что прикрыли.

Открывая банку, Тайсон улыбнулся в ответ:

—       Нет проблем, лейтенант. Ведь мы, как-никак, один экипаж. Верно, Фридмен?

Глотнув содовой, Фридмен взглянул на Козак, потом — на Тайсона. "Да уж, экипаж подобрался — что надо", — подумал водитель. Он — чернокожий парень из Кливленда, Тайсон — деревенщина из Джорджии, а лейтенант — двадцатидвухлетняя девица из какого-нибудь чистенького обеспеченного пригорода. И вот они втроем сидят на самой границе Техаса и попивают содовую. Вслух же он сказал:

—      Еще бы, сержант. Так оно и есть.

Глава 15

Ни одна тактическая ситуация не имеет проверенного решения.

Джордж П. Паттон

7 сентября, 09.05 Ларедо, Техас

Ни у Альвареса Коллеса, ни у его брата Хулио не было ни малейшего намерения послужить поводом для начала войны. Этим утром у них была только одна цель — ограбить банк, и им казалось, что сделать это в Америке будет проще простого. Ведь банков в Южном Техасе — пруд пруди, охраняются они слабо, а расположены, большей частью, вблизи главных дорог и шоссе. "Плевое дело, — убеждали они двух своих дружков. — Нужно только войти в любое пригородное отделение банка, пригрозить служащим пистолетом — и за пять минут у нас будет больше денег, чем мы сумеем заработать на доставке пиццы за пять лет".

Альварес, старший из братьев, легко сумел убедить младшего в реальности своего плана. А двух друзей, уставших маяться в трущобах Южного Техаса, уговаривать почти не пришлось. Прожив в Америке два года, они усвоили несколько суровых истин. Первая из них гласила: хоть они, колумбийцы, и принадлежат к европеоидной, то есть белой расе, все равно в Америке их никто не будет считать белыми, Втораія истина несколько уравновешивала первую. Расхожая мудрость гласит, что деньги уравнивают всех. Имея деньги — а деньги сами идут в руки к тем, кто достаточно смел, чтобы их взять, — они могли бы жить не хуже белых.

Присутствие американских войск нисколько не смущало братьев Коллес и их друзей. Ведь в Колумбии войска — обычное явление. И поскольку братья знали, что солдаты везде одинаковы, они не видели разницы между ними и полицейскими, которые частенько заглядывали в дешевые закусочные и разъезжали по городу в американских патрульных машинах — громоздких и маломощных. К тому же, имея при себе два автомата, дробовик и три автоматических пистолета, они могли рассчитывать, что сумеют отбить у местной полиции охоту преследовать их слишком рьяно. Найдется немного желающих положить свою жизнь, спасая чужое добро.

Пока братья Коллес готовились одним махом достичь и богатства, и славы, капитан Стэнли Уиттворт совершал утреннюю проверку караулов или, по крайней мере, пытался ее совершить. Остановившись у закусочной, Уиттворт с водителем ждали в своем "хамви", пока помощник шерифа Глен Бриско соизволит выйти. Нетерпеливо поглядывая то на часы, то на дверь закусочной, капитан все больше выходил из себя. Впереди было полно работы, а этот Бриско, служивший связующим звеном между шерифом и Уиттвортом, заставлял капитана заниматься делами, не только непревычными для него, но и неприятными.

Хоть Бриско и носил форму, Стэнли считал его штатским. Помощник шерифа отлично знал свое дело, и здесь никаких проблем не было. На прошлой неделе он очень помог Уиттворту и его офицерам — познакомил с окрестностями, рассказал, как живут и чем занимаются здешние жители. На капитана произвело впечатление и то, как Бриско обращается с нарушителями закона. И все же он считал, что в свободное от исполнения обязанностей время, Глен проявляет излишнюю небрежность — и в одежде, и в поведении. Даже его разговоры — когда Стэнли позволял втянуть себя в них — касались вещей, не имеющих никакого отношения к их заданию. Капитан почти сразу понял, что пост помощника шерифа для Бриско — не что иное, как работа, способ зарабатывать себе на жизнь. По мнению Уиттворта, ему не хватало того развитого чувства долга, которое отличает военного человека от штатского. Поэтому капитан терпел Бриско и пользовался его услугами, но про себя давно решил: случись что, он будет поступать по собственному разумению и полагаться на своих людей — верных, обученных, дисциплинированных.

Видя, что Глен углубился в беседу с двумя другими завсегдатаями закусочной и не спешит выходить, Стэнли стал изучать лежавший на коленях планшет. На одной его стороне была карта юго-восточного района Ларедо, где дислоцировались 1-й и 2-й взводы его роты, на другой — топографическая карта юго-восточной окрестности города, где 3-й взвод проводил патрулирование на дороге. Обе карты покрывала прозрачная пленка, на которой были отмечены черные треугольники контрольно-про- пускных пунктов и маршруты патрулирования. Эти условные значки, нанесенные жирным фломастером, частично закрывали названия улиц и символы объектов на карте района, и все же их

Снова бросив взгляд в сторону закусочной, капитан увидел, что помощник шерифа, поставив ногу на стул, все еще беседует с приятелями. Посмотрев на часы, он решил дать Глену еще пять минут, а потом уехать. Сотрудничество — сотрудничеством, но всему, в конце концов, есть предел.

Подъехав к банку, который братья присмотрели заранее, Хулио Коллес остановил машину. Из боковой дверцы белого фургончика, на котором красовалась реклама пиццерии, где они работали, появился Альварес Коллес. В левой руке он держал большую квадратную коробку с пиццей. Оставив дверь фургона открытой, он быстро огляделся по сторонам и только потом направился ко входу. Увидев, что с разных сторон приближаются два его приятеля, Альварес удовлетворенно кивнул и толкнул дверь. Оказавшись внутри, он быстро осмртрелся и двинулся к кабинету, где сидел управляющий. Охранник, мужчина лет пятидесяти, окинул Альвареса недоуменным взглядом и, обернувшись к одному из стоявших кассиров, спросил, кому пришло в голову есть пиццу в такую рань. Занятый разговором, он не заметил, как вошли сообщники Альвареса. Один — долговязый брюнет с белым пластиковым мешком в руке — остался у двери. Второй — невысокий крепыш с бегающими глазками — пересек помещение и повернулся так, чтобы видеть Альвареса, охранника и верзилу у двери.

Альварес, не задерживаясь, вошел в кабинет управляющего и молча остановился у стола. Управляющий, мужчина лет сорока, поднял голову и вопросительно посмотрел на вошедшего, явно не понимая, зачем к нему явился разносчик пиццы. Он уже собрался что-то спросить, когда Альварес быстрым движением сунул руку в коробку и извлек черный автоматический пистолет.

Уиттворт снова уставился в карту, когда его водитель заметил:

— Похоже, в закусочной что-то стряслось, сэр.

Не поняв, капитан взглянул на водителя, который указывал на противоположную сторону улицы. Стэнли обернулся и увидел, как из дверей, забыв надеть шляпу, выскочил Глен. С озабоченным лицом он побежал к "хамви", прижимая к уху портативную рацию. Глядя на помощника шерифа, Уиттворт подумал, что за всю неделю ему не приходилось видеть, чтобы тот двигался с такой прытью. Одним прыжком оказавшись на заднем сиденье открытого "хамви", Бриско крикнул водителю, чтобы тот трогался и, выехав со стоянки, свернул налево.

Водитель послушно завел двигатель и приготовился ехать, но капитан, положив руку ему на плечо, сделал знак не спешить. Повернувшись к помощнику шерифа, он спросил:

—      Куда мы едем?

Просунув голову между Уиттвортом и водителем и тяжело дыша, Бриско ответил:

—      Какие-то мексиканцы грабят банк в двух кварталах отсюда. Они открыли стрельбу и ранили охранника.

Капитан на секунду задумался. Каждому ясно, что ограбление банка — дело полиции. И если Бриско, как страж порядка, чувствовал, что должен вмешаться, то Уиттворт, армейский офицер, вовсе не был уверен, что обязан доставить помощника шерифа к месту происшествия. С другой стороны, тот факт, что здесь замешаны мексиканцы, несколько менял дело. Вопрос, зачем мексиканцам грабить банк, не занимал Стэнли. Он знал, что в Вермонте, под конец Гражданской войны, конфедераты инсценировали налеты канадцев на банки, чтобы таким образом дот быть деньги на военные нужды. Его удивило другое: что мексиканцы занимаются этим средь бела дня, когда вокруг полно частей регулярной армии. Это просто не укладывалось у него в голове. Можно подумать, Что они решили столь затейливо покончить счеты с жизнью.

Глядя, как Уиттворт сидит, будто наседка на яйцах, и обдумывает ситуацию, Бриско кипел от злости.

—        Чего вы, черт возьми, ждете, капитан? Может, особого указания губернатора? А в это время мексиканцы убивают наших ребят! Вы что же, так и будете сидеть, ничего не делая?

Глен был прав: независимо от мотивировки, полномочий и подчиненности, истина заключалась в том, что американцев убивают, тогда как капитан, вместе со своей ротой, направлен сюда, чтобы это предотвратить. Налет мексиканцев на банк, какими бы причинами он ни объяснялся, внезапно стал личным оскорблением для него, для его роты и для всех Соединенных Штатов — оскорблением, которое не должно остаться безнаказанным.

Отбросив все сомнения, Уиттворт велел водителю трогать, и выполнять распоряжения помощника шерифа. Когда они выехали на улицу, капитан взял ручной радиомикрофон и начал отдавать команды своим взводам, переводя штатские выражения Бриско на язык военных терминов, понятных командирам.

Сидя на обочине дороги рядом с заграждением, организованным ее взводом на шоссе № 83 к югу от Ларедо, лейтенант Козак заканчивала завтрак. Подцепив неопознанный съедобный объект, который первый сержант роты плюхнул на середину тарелки, она раздумывала, что с ним сделать — съесть или выбросить, когда с башни "Брэдли" ее окликнул сержант Тайсон:

—        Эй, лейтенант, свежие новости от командира. Он,хочет, чтобы рота пришла в боевую готовность.

Гладя на Тайсона, Козак удивленно переспросила:

—     В боевую готовность? Но почему?

—        Командир почти ничего не сказал. Я только понял, что где-то в Ларедо мексиканцы затеяли перестрелку с полицией.

Козак не сводила с сержанта глаз. Почти ничего не сказал? В городе идет перестрелка, а Тайсон считает, что командир почти ничего не сказал? Странные понятия у сержанта! Отставив тарелку, лейтенант решила, что будет лучше, если она сама свяжется с командиром и выяснит, что происходит. Завтрак может и подождать. Тем более, что неопознанный объект, который первый сержант подал ей, был далеко не первой свежести.

На повороте "хамви" так круто взял вправо на авеню Кипарисов, что Уиттворта по инерции швырнуло влево, и ему пришлось вцепиться в борт. Машина уже наполовину прошла поворот, выруливая на левую полосу движения, когда из-за угла, двигаясь в противоположном направлении, выскочил белый фургон с большой пластиковой пиццей на крыше. Скорость, с которой он летел, й крутой поворот привели к тому, что его занесло на середину улицы, как это случилось и с "хамви". Водитель Уиттворта до отказа вывернул руль вправо и, чудом избежав столкновения, вылетел на тротуар, сбил два газетных стенда и только потом резко остановился. Капитан увидел, как фургон стремительно промчался мимо. Боковая дверца была открыта, и он успел заметить внутри двух смуглых мужчин с оружием в руках.

Мгновение — и фургон исчез в конце той улицы, по которой они только что проехали. Поняв, что это именно та машина, которая им нужна, Стэнли приказал водителю следовать за фургоном. Но водитель никак не отреагировал на его приказ. Мертвой хваткой вцепившись в руль и широко разинув рот, он хватал воздух, стараясь отдышаться и прийти в себя. Уиттворт тронул его за руку и громко повторил приказ. Не закрывая рта, водитель медленно повернул голову и уставился на командира вытаращенными глазами. Стэнли потряс его за плечо и еще раз повторил приказ. Последовала минутная пауза, после чего осипшим голосом водитель произнес чуть слышное "о'кей".

Едва лейтенант Козак успела забраться в "Брэдли" и надеть шлемофон, как капитан снова вышел на связь. Отдавая приказы, он отчаянно пытался сориентироваться по карте и при этом усидеть на месте. Бриско следил за белым фургоном, бешено лавировавшим в потоке машин. Помощник шерифа хотел было пристегнуться, но передумал: ремень мешал бы ему. Но даже приблизив губы к самому уху капитана, он, сквозь рев мотора, сумел сообщить ему только одно: они едут по шоссе № 83, ведущему из города йа юг.

Водитель "хамви", который уже пришел в себя, старался использовать' преимущество своей быстроходной машин&і, чтобы сократить разрыв: он то выезжал на тротуар, то несся по газонам, распугивая оказывающихся на пути пешеходов. На очередном повороте — Уиттворт в это время смотрел на карту — задние дверцы фургона распахнулись.

—     Пригнитесь же, черт возьми! — перекрывая рев двигателя, гаркнул Бриско.

Подняв глаза от карты, Стэнли успел вовремя заметить направленное прямо на него дуло автомата. Это картину увидел и водитель и, как и в первый раз, отреагировал резким поворотом руля, в результате чего "хамви" врезался в фонарный столб. На мгновение машина встала на дыбы, будто собралась влезть на него, потом под ее тяжестью столб рухнул, а "хамви" остался "сидеть" на его обломке, как на пне. От столь резкой остановки Бриско выбросило через ветровое стекло на капот. Уиттворта, который пригнулся, чтобы укрыться от огня, тоже швырнуло вперед, но не так сильно, и его кевларовая каска пробила второе ветровое стекло.

Когда машина застыла на месте, водитель выскочил наружу и набросился на капитана, который, медленно выпрямившись, высвобождал каску из пробоины в стекле.

—      Все, капитан! С меня хватит. Две таких встряски за один день — это уже слишком! И не пытайтесь, черт возьми, испытывать судьбу в третий раз.

Еще не вполне оправившись от выстрелов, столкновения со столбом и удара о ветровое стекло, Стэнли покосился вправо и заметил, что передние колеса "хамви" висят в воздухе. Про себя он подумал, что на сегодня и с него хватит. Но капитан не привык так легко сдаваться. Потрясение сменилось замешательством, которое уступило место вспышке ярости. Схватив микрофон, он настроился на радиосвязь роты и дал приказ всем взводам любой ценой задержать белый фургон с мексиканцами. "Этим ублюдкам не удастся посрамить армию Соединенных Штатов и уйти безнаказанными", — решил он.

Козак со своим взводом продолжала ждать у дорожного заграждения. Третий взвод, в момент получения приказа дежуривший у заграждения, оставался на своем месте. Его "Брэдли", с заведенным двигателем и пушкой, направленной в сторону Ларедо, перекрывала правую сторону дороги, а "Брэдли" лейтенанта Козак, тоже в полной боевой готовности, — левую. Два остальных отделения, под командованием взводного сержанта Ри- веры, готовые к старту, стояли на обочине дороги в пятидесяти метрах южнее того места, іде находились первые две машины.

Ожидая появления фургона, Козак попыталась связаться с Уиттвортом, но он почему-то не отвечал. Лейтенант не была уверена, что правильно поняла распоряжение командира. Его последний приказ — задержать фургон пиццерии — был, по меньшей мере, двусмысленным. Козак не знала, что от нее требуется: сразу открыть огонь или сначала предложить находящимся в фургоне подвергнуться обыску и сдаться? Имеет ли рна право открывать огонь на поражение, если они окажут сопротивление или попытаются скрыться? И что, черт возьми, имел в виду комаццир, когда приказал задержать фургон любой ценой: просто преградить ему путь? Дать предупредительные выстрелы из стрелкового оружия? А может, он хочет, чтобы она залпом из 25-миллиметровой пушки разнесла фургон на части?

Все эти вопросы и многие другие роились в голове у лейтенанта, Когда Тайсон крикнул в интерком:

—     Эй! Вон они! В нашем направлении движется белый фургон. Похоже, он очень спешит.

Поднеся к глазам бинокль, Нэнси навела его на дорогу. И правда, замеченный Тайсоном белый фургон мчался в южном направлении, стремительно приближаясь. На крыше его красовалась большая пластиковая пицца, подтверждавшая, что это — именно та машина, за которой идет охота. Это они... Ни на вопросы, ни на уточнения времени не оставалось. Придется действовать на свой страх и риск. Сомнения и нерешительность исчезли. Это они!

Выпустив из рук бинокль, — он повис на перекинутом через шею ремешке, — Козак высунулась из люка и перегнулась вправо, ища глазами штаб-сержанта Джонни Стрейнджа, командира третьего отделения. Он стоял, прислонившись к своей машине, и разговаривал с солдатом, коїда лейтенант подозвала его. Подхватив винтовку, Стрейндж бросился к ней.

Не дожидаясь, пока штаб-сержант подбежит, Козак начала издали отдавать приказания:

—      Сержант Стрейндж, по дороге приближается белый фургон. Остановите его. Только не стреляйте, повторяю: не стреляйте, пока они не откроют огонь первыми. Ясно?

Держа М-16 в левой руке, Стрейндж остановился и, взмахнув правой, кивнул. Не тратя времени даром, он повернулся кругом и громовым голосом закричал:

—     Третье отделение, слушай мою команду! Это они. Все по местам! И никакой стрельбы, пока не услышите приказа — моего или лейтенанта.

Он оглядел своих людей, которые, надевая каски, занимали места за бетонным дорожным заграждением. Для полной уверенности сержант еще не раз громко повторил:

—      Не стрелять без команды — моей или лейтенанта.

Убедившись, что все успели приготовиться, Козак переключила рацию на частоту взвода. Потом, оглянувшись на машины своего подразделения, предупредила сержанта Риверу, что, судя по всему, фургон, который они дожидаются, на подходе. Она велела ему, с первым и вторым отделениями оставаться на месте и быть готовым, по первому же приказу начать преследование. Сержант ответил деловым: "Будет исполнено" — и отключился. Убедившись, что взвод готов действовать, Нэнси спустилась в башню и приготовилась переключить рацию на командную частоту, но тут из интеркома раздался голос Тайсона:

—     Лейтенант! Они увидели нас и остановились.

Забыв о командной частоте, Козак приникла к окулятору прицела. Тайсон уже "поймал" фургон — перекрестие прицела находилось в центре машины, стоявшей на дороге метрах в пятистах от них.

—      Вы уверены, сержант, что они увидели нас?

Оторвав взгляд от своего прицела, Тайсон на секунду задержал его на сидящей рядом Нэнси. "С пятисот метров только слепой может не увидеть пятидесятипятигаллонные красно-белые цилиндры, бетонные барьеры, колючую проволоку и запрещающие знаки, не говоря уже о двух двадцатипятитонных "Брэдли" высотой почти в три метра, стоящих прямо за заграждением", — подумал он, но придержал язык и ответил кратко:

—     Да, лейтенант, уверен.

—      Они разворачиваются!

Метнувшись к прицелу, Тайсон поймал в него фургон, прежде чем он успел развернуться на 180 градусов. Но лейтенант еще раньше высунулась из люка и крикнула сержанту Стрейнджу:

—     Сержант, вы с третьим отделением оставайтесь на месте. Я с остальным взводом преследую фургон.

Спрыгнув вниз, она по рации приказала Ривере возглавить остаток взвода. Тем временем сержант Стрейндж со своими людьми открыл проход в заграждении. Услышав адресованный Стрейнджу приказ, Фридмен, водитель Козак, уже знал, что за этим последует. Он отпустил стояночный тормоз, включил передачу и приготовился тронуться с места. Не дожидаясь двух остальных "Брэдли", Козак приказала Фридмену трогаться.

Поспешно отойдя с дороги, солдаты третьего отделения проводили глазами машину лейтенанта, которая стремительно обогнула заграждение, по пути сбив один из бочонков. Мотор пронзительно взвыл, потом водитель переключил сцепление, и "Брэдли", миновав барьер, выскочила на дорогу. Несколько секунд спустя мимо промчались две других БМП под командованием Риверы, который стоял в открытом люке первой из них. Скорость машин уже приближалась к максимальной, поэтому им было трудно лавировать, огибая заграждение. Так что никто из солдат, выстроившихся на безопасном расстоянии по обеим сторонам дороги, не удивился, когда "Брэдли" Риверы раздавила пятидесятипятигаллонный бочонок, который отбросила в сторону машина лейтенанта.

Оказавшись на повороте, за которым исчез фургон, Козак увидела, как три полицейских машины свернули за угол, на боковую дорогу, по которой помчались бандиты. Взглянув на карту, потом — на уличный указатель на углу, Нэнси отметила, что они выехали на Мастерсон-Роуд, которая вела на запад и заканчивалась неподалеку от Рио-Гранде. То и дело пригибаясь, чтобы уклониться от низко нависших ветвей растущих вдоль дороги деревьев и одновременно размышляя, что делать с фургоном, если удастся его догнать, Козак не заметила, что ее "Брэдли" едва не врезалась в пблицейскую машину, стоящую поперек дороги. Дверца водителя, обращенная в их сторону, была открыта, рядом с ней стоял полицейский с радиомикрофоном в руке и смотрел на реку, явно не ожидая появления бронемашины. И Козак, и полицейский увидели друг друга одновременно и вытаращили глаза от изумления. Фридмен тоже заметил опасность и, круто вывернув руль влево, почувствовал, как БМП, прежде чем повернуть, по инерции проехала еще несколько метров по фунтовой дороге. Проскочив всего в нескольких сантиметрах от полицейской машины, "Брэдли", ломая росшие на обочине кусты, съехала по откосу к реке, іде толпились полицейские и помощники шерифа.

Хотя Фридмен уже справился с управлением и начал тормозить, собравшиеся внизу об этом знать не могли. Увидев, что сверху, в облаке пыли и камней, на них несется "Брэдли'", они, растеряв все свое достоинство, бросились врассыпную, будто воробьи от кошки.

Когда Фридмен наконец остановил машину, все они, застыв на месте, уставились на нее. Козак, ощеломленная случившимся, высунулась из люка и оглянулась назад, желая убедиться, что ее "Брэдли" никого не раздавила. Потом она обратилась к бли- жайщему полицейскому:

— Куда поехал белый фургон?

Полицейский, еще не пришедший в себя от столь внезапного появления БМП, несколько мгновений молча смотрел на лейтенанта. То, что командиром огромной боевой машины оказалась женщина, потрясло его не меньше, чем только что грозившая смертельная опасность. "Что она здесь делает, черт возьми?" — недоуменно подумал он. Не дождавшись ответа, Нэнси повторила вопрос:

—      Куда поехал белый фургон?

Убедившись, что все происходит наяву, полицейский махнул рукой в сторону реки:

—     Они пытались пересечь реку вброд. Фургон застрял, а они пешком смылись в Мексику.

Оглядев реку, Козак увидела белый фургон, который, с распахнутыми настежь дверцами, стоял в воде на середине Рио- Гранде. Она тяжело вздохнула: противник оставил их с носом. Но делать было нечего. Она спустилась вниз и переключила рацию на командную частоту. Придется сообщить командиру плохую новость.

Расхаживая взад-вперед в попытке унять злость и нетерпение, Уиттворт услышал вызов лейтенанта Козак как раз в тот миг, когда санитары снимали с капота его "хамви" тело Бриско. Не обращая на них внимания, капитан подбежал к машине и схватил микрофон. Включив его, он ответил на вызов, используя свои обычные позывные — Альфа-6.

—      Альфа-шесть, говорит Альфа-тридцать шесть. Мы преследовали белый фургон. Они бросили машину и ушли пешком. Мы прекратили погоню и...

Услышав, что взвод Козак прекратил погоню только потому, что мексиканцы ушли пешком, Уиттворт пришел в бешенство. Не успела лейтенант закончить рапорт, как Уиттворт, изо всей силы надавив кнопку передачи, заорал в микрофон:

—      Вы что, спятили, Тридцать шестой? Спешивайтесь к чертовой матери и дуйте за ними. Прием.

Включив переговорный рычажок шлемофона, Козак даже вздрогнула, когда из рации загремел голос Уиттворта. Из слов командира она поняла только одно: приказано продолжать погоню. "Наверное, он не понял, что мексиканцы ушли за реку, в Мексику", — решила Козак. Снова включив рацию, она попыталась объяснить командиру реальную обстановку.

—     Альфа-шесть, говорит Альфа-тридцать шесть. Я думаю, вы не разобрались в ситуации. Прием.

Ответ Козак лишил Стэнли последних остатков самообладания. Сжав микрофон в руке так, будто он хотел его раздавать, капитан взревел еще громче:

—      Говорит Альфа-шесть. Живо поднимайте задницы и догоняйте этих ублюдков. Без них не возвращайтесь. Конец связи.

С этими словами Уиттворт бросил микрофон на сиденье "хамви", круто повернулся и стремительно зашагал прочь, желая на ком-нибудь сорвать свою злость.

Лейтенант Козак все еще пыталась вызвать капитана по рации, когда рядом остановилась "Брэдли" сержанта Риверы. Сняв шлемофон, она крикнула сержанту:

—     Вы слышали, что сказал командир?

Ривера кивнул.

—     Да, слышал. Что будем делать, лейтенант?

—     По-моему, он не понял, что мексиканцы ушли за реку.

Опустив глаза, Ривера задумался, потом с сомнением взглянул на Козак:

—        Как он мог не понять? Ведь все эти полицейские тоже преследовали фургон. А с ними был помощник шерифа. Нет, он наверняка в курсе. Иначе разве он дал бы нам приказ продолжать преследование? А потом, разве в правилах ведения боевых действий ничего не сказано о преследовании противника в критических ситуациях?

"Он прав, — подумала лейтенант Козак. — В правилах боевых действий об этом и впрямь что-то говорится. И если я точно не помню, в чем суть, то уж Уиттворт наверняка помнит. Иначе он не приказал бы нам продолжать погоню". Ни она, ни Ривера почему-то не додумались спросить помощников шерифа, которые только-только пришли в себя от внезапного вторжения двух "Брэдли", есть ли какие-нибудь вести от того человека, который осуществлял связь с капитаном. Вместо этого Козак согласилась с доводами сержанта. Оглядев противоположный берег, она решила поступить так, как приказал ей командир.

—       Сержант Ривера, пусть пехота первого и второго отделений построится на берегу. Будем преследовать их пешком.

Спустившись в машину, Козак взяла винтовку и каску. При этом она велела Тайсону оставаться в машине и держать связь, хоть тот и без нее знал свои обязанности. Как-никак, он — старший сержант, а не "зеленый" новобранец. Иногда он злился, когда лейтенант лезла не в свое дело. Можно подумать, она ему не доверяет и постоянно напоминает, что он должен делать. Хоть Тайсон и знал, что большинство новоиспеченных лейтенантов страдает таким же недостатком, легче от этого не было.

Выбравшись из машины, Козак поспешила к берегу, где Ривера уже строил отделения. Быстро измерив взглядом ширину реки, она решила, что перебраться на другую сторону будет не особо сложно. Из-за летней суши уровень воды упал, и поеере- дине виднелись песчаные отмели, которые облегчат переправу. На мгновение лейтенант задумалась: не оставить ли Риверу с машинами? По идее, так и надо было бы поступить. Во взводах механизированной пехоты взводный сержант обычно оставался с бронетранспортерами, а командир вел пехоту в бой. Но в сложившейся ситуации Козак решила, что будет лучше, если она возьмет Риверу с собой. Машинам ничего не угрожает, а люди будут чувствовать себя в бою увереннее, если с ними будет Ривера, — это она знала наверняка.

Вдруг сердце лейтенанта сжалось. До нее только что дошло, что они вот-вот .вступят в настоящий бой. Они собираются с оружием в руках пересечь государственную границу, преследуя вооруженного противника. И это — не учения, здесь все будет взаправду. Вместо луча лазера полетят настоящие пули. Выйдя на берег, Козак оглядела построившиеся отделения. Все взгляды устремились на нее, и она их выдержала. Правда, поскольку большинство солдат были выше нее ростом, ей пришлось задрать голову. Впрочем, это не имело никакого значения — все ждали ее приказа. Даже Ривера, понимая всю серьезность момента, молчал. Конечно, у него было что сказать солдатам, но заговорить в такую минуту — значило подорвать авторитет командира. "Вот и настал решающий момент, — поняла она, — "момент истины", как пишут в книгах".

Отбросив все сомнения, Козак приказала первому отделению развернуться в шеренгу и следовать за ней. Потом, обратившись к Ривере, велела ему двигаться следом, вместе со вторым отделением, ведя наблюдение. Штаб-сержант Роджер Маупин послушно развернул своих солдат в шереніу, и лейтенант Козак повела их к мексиканскому берегу.

Глава 16

На войне сражаются, а в сражениях убивают.

Натан Бедфорд Форест

7 сентября, 09.25 Нуэво-Ларедо, Мексика

Переправившись через обмелевшую реку на мексиканский берег, лейтенант Козак поднялась по крутому откосу. По гребню откоса шла полоса густого кустарника, и Нэнси, недолго думая, стала продираться через заросли. А выбравшись на открытое место, сразу поняла свою ошибку: она оказалась на виду. Впереди, до самых домов, видневшихся метрах в ста правее от нее, не было никакого укрытия. Несколько секунд, показавшихся ей вечностью, Нэнси стояла, прикидывая, как поступить: повернугь назад и спрятаться в зарослях или идти дальше. В кустах можно переждать, когда подтянутся оба отделения, а потом оставить второе отделение позади — прикрывать первое, пока оно будет пересекать открытое пространство. Тактически такое решение будет разумным и правильным. Был и другой вариант: дождавшись первого отделения, сразу идти вперед. Это позволит хотя бы частично наверстать упущенное время, но чревато риском. Если первому отделению придется принять бой на открытой местности, пока второе еще не взберется на откос, сержант Ривера со своими людьми не сможет их прикрыть.

Козак уже собралась отдать предпочтение разумному выбору и попятиться в кусты, когда оттуда показалось растянувшееся в цепь первое отделение. Подойдя к Козак, сержант шепнул ей на ухо:

—      Извините, лейтенант. Откос оказался скользкий, так что мы слегка замешкались.

"Если теперь снова развернуть людей и ждать подхода второго отделения, получится полная неразбериха", — решила Козак и сказала:

—      Все в порядке, сержант. Пошли вперед.

С этими словами она двинулась по направлению к домам. Путь им пересекала дорога: вправо она вела к шеренге домов, влево — к видневшейся вдали группе зданий, похожих на школьный комплекс, которые Козак только что заметила. Она на миг задумалась, оценивая ситуацию. Судя по всему, перед ними — окраина Нуэво-Ларедо. Она не сомневалась, что мексиканцы, которых они преследуют, побежали направо: дома находились ближе, и там было Легче затеряться среди местных жителей. Махнув рукой, лейтенант дала первому отделению сигнал повернуть направо, в сторону жилых домов.

Когда все солдаты цышли на дорогу, Козак повернулась назад и увидела, что Ривера, не выходя их кустов, разворачивает второе отделение. Не дожидаясь приказа командира, он остановил своих солдат, чтобы сзади прикрыть продвижение товарищей. Вот зачем она взяла с собой сержанта Риверу — исправлять ее ошибки. Слава Богу, опасность миновала, хотя бы на время.

— Первое отделение, прибавить шаг! — скомандовала Нэнси.

Не успела она вздохнуть с облегчением, как в голову пришла другая, не менее тревожная мысль: она, второй лейтенант, ведет подразделение американской армии по вражеской территории на бой с неизвестным противником, от которого ее отделяют всего пятьдесят метров открытого пространства, и делает это спокойно и хладнокровно. До сих пор ее голова была занята конкретными вопросами технического и тактического порядка. И только теперь, когда все вроде бы утряслось, Козак начали заботить мысли о собственной безопасности.

Все ближе подходя к домам, она старалась обнаружить какие- нибудь признаки присутствия людей и одновременно размышляла: о чем свидетельствует ее опрометчивое поведение и пренебрежение личной безопасностью? О храбрости? Или просто занявшись другими заботами, она забыла о вполне реальной угрозе? Что такое храбрость и героизм, и чем они отличаются от глупости и легкомыслия? Разве она поступила разумно, когда повернулась спиной к зданиям, глядя, не подошел ли сержант Ривера со своим отделением? Ведь там мог находиться противник! В тот момент ее поступок был правильным, а теперь кажется непростительной глупостью. Так, может, в этом все и дело? Может, проявлять храбрость и героизм — значит в момент опасности делать то, что кажется единственно правильным? Странные мысли, странные вопросы, для которых сейчас не время и не место... Отделение поравнялось с домами, и лейтенант, отбросив высокие мысли о героизме и личном долге, целиком сосредоточилась на новой тактической задаче, требовавшей от нее полного внимания.

Сержант Маупин, не ожидая приказа, разделил свою пятерку: сам с тремя солдатами двинулся по правой стороне улицы, остальные двое, вместе с Козак и радистом, — по левой. Ведущий группы смотрел вперед, остальные ощупывали взглядом противоположную сторону улицы, стараясь не пропустить ни малейшего признака опасности. Пройдя так метров пятьдесят, Козак жестом приказала отделению остановиться, Маупин передал ее сигнал остальным. Солдаты замерли на месте и, держа винтовки наготове, присели на корточки, прижимаясь спинами к стене.

Убедившись, что все тихо и спокойно, Нэнси решила, что пора доложить обстановку Уиттворту и подождать Риверу со вторым отделением. Недоуменно оглядывая улицу — несмотря на дневное время, на ней не было ни души, — она стала шарить ладонью по бедру в поисках карты, которую всегда держала в большом накладном кармане брюк. Но карман оказался пуст, и она поняла, что второпях забыла карту в "Брэдли".

Вынув руку из кармана, она с досадой стукнула кулаком гґо бедру.

До чего же глупо! Что ни шаг, то дурацкая оплошность. Слава Богу, хоть противника не видно. Эта мысль навела лейтенанта на тревожные размышления: с самого начала они вели погоню вслепую и ни разу не видели людей, которых преследовали. Вполне возможно, что те — уже на полпути к Мехико. Так кого же они, все-таки, преследуют? Козак впервые пришла в голову мысль, что она не имеет ни малейшего понятия, сколько всего беглецов, как они выглядят, как вооружены и даже какого они пола. Зато ей было очень хорошо известно другое: вместе с четырнадцатью солдатами она оказалась на окраине мексиканского города и от своих ее отделяют двести метров открытой местности, полоса кустарника и река.

Внезапно она отчетливо осознала всю абсурдность ситуации. И хотя ей очень не хотелось возвращаться с пустыми руками — как-никак, это ее первое боевое задание! — Козак понимала, что продолжать погоню бессмысленно. В конце концов, она сумеет объяснить причины, побудившие ее вернуться, так, чтобы понял даже капитан Уиттворт.

Она приказала сержанту Маупину послать двух солдат вперед — убедиться, что опасности нет. А потом надо будет перестроить людей и дать приказ отступить обратно, на американский берег Рио-Гранде.

Лейтенант следила, как Рон Коуди и Джон Ганти, крадучись, пробираются по противоположной стороне улицы. Они как раз скрылись за поворотом, когда сзади подошел Ривера и остановился, ожидая, чтобы подтянулось все отделение. Оглянувшись, Нэнси увидела, что из кармана Риверы торчит уголок карты. Оставалось придумать, как выманить у него эту карту, чтобы сержант не догадался, что она забыла свою. Как бы невзначай она спросила:

—     Ну, сержант Ривера, где, по-вашему, мы сейчас находимся?

Не подозревая подвоха, сержант полез в карман и, достав карту, стал ее разглядывать. Отыскав нужное место, он показал его лейтенанту:

—      Скорее всего, вот здесь, в этой деревушке.

Взяв у Риверы карту, Козак проследила маршрут — от переправы к тому месту, где они теперь находились. В это время Ривера, подойдя к ней вплотную, шепнул ей на ухо:

—       Лейтенант, надо поговорить. Что-то эта затея перестала мне нравиться.

Козак подняла глаза и улыбнулась:

—      Я как раз об этом думала, сержант. Вы правы, пора убираться восвояси.

Ривера отступил на пару шагов и едва заметно улыбнулся:

—       Значит, голова у вас на месте. Ладно, тогда я со вторым отделением отойду обратно к кустам, а вы нас прикроете?

Слова сержанта прозвучали как вопрос, и Нэнси поняла, что он тактично подсказывает ей правильное решение. Она-то собиралась отдать другой приказ: сначала отвести первое отделение, но поняв ход мыслей Риверы, изменила свое решение. Первое отделение уже заняло удобную позицию, а группа охранения из двух человек обеспечивала прикрытие. Отводить его сейчас — значило бы внести ненужную сумятицу.

—       Хорошо, я с первым отделением остаюсь, а вы со вторым отправляйтесь обратно. Как только вы будете на месте, мы последуем за вами.

Обрадованный, что их безрассудная вылазка в Мексику скоро закончится, Ривера ответил:

—      Будет исполнено, нет проблем.

Он уже начал отдавать сержанту Расселу Поуэру, командовавшему вторым отделением, приказ вести людей к реке, но его прервали ружейные выстрелы. На секунду повисла мертвая тишина, солдаты обоих отделений замерли на месте. Козак и Ривера переглянулись: стреляли дважды, и оба раза — не из винтовки М-16. Козак оглянулась в том направлении, откуда раздались выстрелы, потом снова повернулась к Ривере, собираясь ему что-то сказать, и тут тишину разорвал грохот перестрелки. На этот раз отчетливо слышался треск очередей М-16 и стрельба более мощного оружия крупного калибра. Коуди и Ганти вступили в бой.

Как только выстрелы стихли, Козак, не посоветовавшись с Риверой, начала отдавать приказы:

—     Первое отделение — в дом. Второе отделение — отходите к реке и приготовьтесь прикрыть отступление первого.

Не дожидаясь повторного приказа, Маупин вскочил и крикнул своим людям:

—     Рапп, Сэйлес — в дом, вместе с лейтенантом. Остальные — за мной. И пошевеливайтесь!

Поуэр тоже был на ногах. Крикнув своим солдатам: "Эй, ребята! Все слышали приказ? Тогда — руки в ноги, и вперед!", — он пригнулся и, держа винтовку наготове, бросился к реке.

Ривера несколько секунд оставался на месте, наблюдая, как , его люди выполняют приказ. Только убедившись, что все идет нормально, и лейтенант владеет ситуацией, он дернул ее за руку и выпалил:

—     Давайте, лейтенант, я с первым отделением останусь здесь и прикрою ваше отступление. Даю вам две минуты, чтобы добраться до реки, а потом двинусь следом.

Повернувшись к своему взводному сержанту, Козак положила руку ему на плечо;

—     Нет, с первым отделением останусь я, а вы ступайте.

Ривера хотел было возразить, но Нэнси его перебила:

—       Это мой долг, сержант Ривера: командир наступает первым, отступает последним и все такое прочее. Да вы и сами знаете. А теперь — вперед.

Сержант взглянул ей в глаза и сдался. Спорить было некогда. К тому же, она права. Будь лейтенант мужчиной, он никогда не сделал бы такого предложения. Оно вырвалось у него непроизвольно, потому что он на миг забыл: лейтенант — не просто женщина, а пехотный офицер. Впредь надо следить за собой. Ривера молча повернулся и побежал за вторым отделением, на прощанье бросив Козак:

—      Только долго не возитесь и не лезьте в перестрелку. Помните: у вас две минуты.

Снова повернувшись в сторону, откуда доносилась стрельба, Нэнси задумалась: как же быть с Коуди и Гаити? Может, добраться до угла и посмотреть, что там происходит? Но тут за поворотом послышался приближающийся топот. Мгновение спустя грянули винтовочные выстрелы, и в том месте, где улица изгибалась вправо, на мостовую полетели осколки бетона и штукатурки. Поскольку ответных быстрелов из М-16 не последовало, а топот бегущих ног все Приближался, Козак решила, что это возвращаются Коуди и Ганти, а противник стреляет им вслед.

Выпрямившись, она опустила винтовку горизонтально и, установив переключатель на стрельбу короткими очередями, собралась идти на выручку. Но она успела сделать всего несколько шагов: из-за поворота выскочил Коуди, за ним — Гаити, а вдогонку им трещали выстрелы. Прижавшись к стене, Козак увидела, как Гаити повернулся, опустил винтовку и дал очередь по невидимым преследователям. На миг стрельба стихла, и рядовой бросился бежать дальше.

Когда Коуди поравнялся с Козак, она окликнула его и показала на открытую дверь:

— Скорее сюда!

Коуди, не мешкая, проскочил мимо нее и скрылся в доме. Теперь, когда он был в безопасности, лейтенант сосредоточила все внимание на рядовом Гаити. Забыв обо всем, она пристально следила за каждым его движением. Гаити, все еще находясь на углу, обернулся назад. Дальше все происходило будто в замедленном кино: рядовой стал поворачиваться, и вдруг Козак увидела, как глаза его широко раскрылись, будто он чему-то удивился. Вместо того, чтобы бежать дальше, он неуверенно затоптался на месте, а руки его взлетели вверх, будто он пытался сохранить равновесие. Но это ему не удалось, и он, выронив винтовку, стал валиться навзничь. Издали казалось, что он поскользнулся на льду. Только лед туг был ни при чем: Гаити ранили.

Козак, не раздумывая, выскочила из укрытия стены и бросилась туда, где упал Гаити. Единственная мысль — помочь товарищу — толкала ее к раненому солдату. Что она будет делать, когда доберется до нею, Нэнси еще не знала. Она действовала машинально, повинуясь инстинкту.

Добежав до Гаити, она перехватила винтовку в левую руку, а правой ухватила его за плечевой ремень куртки. Не останавливаясь, она повернулась, чтобы бежать обратно, к открытой двери дома, но Гаити не двинулся с места. Тяжесть его почти двухметрового тела, сопротивляющегося ее рывку, заставила Козак выпустить ремень. От неожиданности она потеряла равновесие и рухнула на спину, не подозревая, что это спасло ей жизнь: мексиканские солдаты только что выпустили по ней несколько очередей. С размаху ударившись копчиком об асфальт, она задохнулась от боли и растянулась на середине улицы, каким-то чудом не выпустив из рук винтовку.

Ей казалось, что она пролежала так целую вечность — глядя в небо и стараясь отдышаться. В первый раз с тех пор, как она покинула укрытие, лейтенант Козак задумалась о своем поступке и его последствиях. Положение складывалось скверное: она беспомощно лежит под огнем рядом с раненым солдатом, не в силах двинуться с места, и тем более — сдвинуть Гаити. Поспешив на помощь раненому, она не оставила' Маупину никаких указаний и даже не попросила прикрыть ее. Они с Ганти остались одни. И, что совсем плохо, послышались приближающиеся голоса. Говорили по-испански. Да, положение — хуже некуда. В этом сомневаться не приходилось. Прикусив губу, Козак перекатилась на бок. Потом просунула голову и левую руку под ремень винтовки и перекинула ее за спину. Вцепившись обеими руками в куртку Ганти, она села, уперлась ногами в землю и изо всех сил потянула его на себя. Результат обескуражил: ей удалось сдвинуть тело всего на несколько сантиметров. Протащив его полметра, Нэнси отползла назад и приготовилась к следующей попытке. Но и она дала не лучший результат — еще полметра. До двери же оставалось метра три, которые казались ей десятью километрами. Но другого выхода не было. Козак повернулась и приготовилась сделать следующий рывок.

Вдруг какая-то тень закрыла от нее небо и дома. Лейтенант подняла голову: перед ней, возникнув словно из-под земли, стоял мексиканец с винтовкой в руках и рассматривал их с Ганти. Поскольку Нэнси смотрела на него снизу, он показался ей настоящим великаном.

Несколько секунд они глядели друг на друга. Раскрыв рот от удивления, Нэнси сидела, вцепившись в куртку Ганти, готовая тащить его дальше. Мексиканец, прижав винтовку к груди, смотрел на нее с неменьшим удивлением: он никак не ожидал встретить здесь женщину. Оба они столкнулись с непредвиденной ситуацией. Винтовка болталась у Козак за спиной, поэтому она не могла защитить ни себя, ни раненого Ганти.

Мексиканский солдат, пылая праведным гневом, был готов прикончить любого наглого гринго, посмевшего ступить на его землю. Однако то, что он увидел, застало его врасплох: он не знал, как поступить с раненым и женщиной, которая находилась с ним рядом. Они совсем не походили на дюжих североамериканских солдат, несущих угрозу его дому и семье. Это были обычные люди. Нет, он не мог хладнокровно расправиться с ними. Недолго думая, мексиканец перекинул ремень винтовки через плечо, нагнулся и, схватив Ганти за руки, взвалил его себе на спину. Не оглядываясь на Козак, он бросился к открытой двери, к которой были устремлены все помыслы лейтенанта.

Еще не оправившись от неожиданного столкновения с мексиканцем, Нэнси изумленно смотрела, как он поднимает Ганти и уносит его в дом. А как только пришла в себя, вскочила и бросилась к двери, за которой исчез противник со своей ношей. Решив не возиться с винтовкой, она вынула из кобуры пистолет и вслед за мексиканцем ринулась в дом, полная решимости спасти Ганти.

Вбежав в темное помещение, она на миг ослепла, и не разглядела лежащего сразу за порогом тела Ганти. Запнувшись за его ноги, Козак растянулась лицом вниз, расквасив нос и подбородок о каменный пол. Опираясь на руки, она подняла голову и огляделась. От боли из глаз сыпались искры, к тому же, в темноте она не сразу заметила мексиканского солдата. Он стоял рядом и смотрел на нее. Так и не решив, как поступить, он, сжимая в левой руке винтовку, махнул ей правой, прошептал: "Ступайте с Богом" — и скрылся в темном коридоре.

Нэнси все еще лежала на полу, глядя вслед исчезнувшему мексиканцу, когда в дверь кто-то вбежал. Как и она, неизвестный не заметил лежащего у порога тела Ганти и, споткнувшись, головой вперед влетел в темную комнату. Правда, ему повезло больше, потому что лейтенант смягчила его падение. Чертыхаясь, она попыталась подняться, но невидимый пришелец навалился на нее.

—       Господи, никак это вы, лейтенант? Прошу прощения, не разглядел.

Она узнала голос сержанта Маупина.

—     Принимаю ваши извинения. А теперь, черт возьми, может вы, наконец, слезете с меня?

Маупин мгновенно вскочил на ноги и, помогая лейтенанту подняться, оглядел комнату:

—      А где же мексиканец, тот, который притащил сюда Ганти?

Все еще сжимая в правой руке пистолет, она махнула в сторону коридора, а левой тем временем осторожно ощупывала нос.

—      Ушел туда.

Маупин бросился в ту сторону, куда она показала, и заглянул в коридор. Никого не заметив, он посмотрел на Козак, потом — на Ганти:

—     Вы хотите сказать, что он принес сюда Ганти и ушел? Вы в него стреляли?

Закинув голову, Нэнси скосила глаза, пытаясь разглядеть, что у нее с носом, но без особого успеха. Зато она почувствовала, как по лицу, пульсируя, расползается боль. Она сломала себе нос! Что еще хуже, из ноздрей текут струйки крови и капают с подбородка. Из-за того, что нос у нее оказался забит кровавыми сгустками, голос прозвучал гнусаво:

—      Нет, не стреляла. Что творится на улице?

—      Пока ничего особенного. Я приказал отделению оставаться на месте и прикрывать нас.

Прислонившись к дверному косяку, Козак осторожно выглянула наружу — в ту сторону, откуда можно было ожидать появления мексиканцев.

—      Этих гадов не видно?

Маупин тоже выглянул на улицу:

—     Нет. Пока мы видели только одного — того, который притащил сюда Ганти. Но наверняка где-то есть и другие. И они могут в любую минуту пойти в атаку.

Все еще ощупывая нос, Нэнси продолжала оглядывать улицу.

—      Да, как пить дать. Надо поскорее выбираться отсюда. — Не заметив ничего подозрительного, она повернулась к Маупи- ну. — Сможете в одиночку дотащить Ганти туда, где ждут наши люди, или нужна помощь?

Окинув раненого оценивающим взглядом, Маупин на секунду задумался, потом кивнул:

—     Смогу, нет проблем.

Внимательно оглядев распростертое на полу неподвижное тело, сержант спросил Козак, тяжело ли ранен Ганти.

Только тут до Козак внезапно дошло, что она не успела взглянуть, куда ранен солдат и насколько серьезно. Она даже не могла сказать, жив ли он. Оглянувшись через плечо, она посмотрела на лежащего Ганти и заметила вокруг его тела лужу крови. Господи! Да ведь бедняга может умереть от потери крови, а она даже не удосужилась осмотреть его и перевязать!

—      Точно не знаю. Посмотрите, что моэкно сделать, прежде чем тащить дальше, только поскорее.

Маупин молча приблизился к Ганти и склонился над ним, а Козак, оставшись на посту у дверей, продолжала в душе награждать себя нелестными эпитетами.

Через несколько секунд Маупин тяжело вздохнул:

—     Дело дрянь, лейтенант. Я ничем не могу ему помочь. Нужен врач, и немедленно.

Нэнси оглянулась на раненого, размышляя, что делать дальше, потом убрала пистолет в кобуру и взяла в руки винтовку.

—     Понимаю, сержант Маупин. Забирайте Ганти, а я вас прикрою. Если к тому времени, когда доберетесь до своего отделения, противник не начнет стрелять, ступайте дальше, не останавливаясь. Я заберу ваших людей и двинусь следом. Есть вопросы?

—        Вопросов нет, лейтенант. Только повремените немного, дайте приготовиться.

Маупин закинул винтовку за спину и нагнулся. Схватив Ганти за руку, он приподнял его, перебросил через плечо и объявил, что готов.

Держа оружие наготове, лейтенант приказала Маупину идти. Сержант пригнулся и побежал вперед.

"Сделать несколько выстрелов наугад, чтобы мексиканцы поспешили укрыться, или лучше подождать и ответить прицельным огнем после того, как они начнут стрелять, и тем самым обнаружат себя?" — размышляла Козак. Но она не успела принять никакого решения. Маупин с Ганти на спине скрылся из вида.

Медленно считая до десяти, Нэнси стояла на месте, оглядывая улицу и ожидая реакции неприятеля на появление Маупина. Так ничего и не дождавшись, она выскочила из дома и помчалась туда, где оставалось первое отделение.

Солдаты, которых Маупин успел предупредить, уже ждали ее.

— Первое отделение — на улицу и к реке! — крикнула Козак, пробегая мимо.

Когда бойцы первого отделения высыпали из дома, где они скрывались все это время, Нэнси остановилась посредине улицы и оглянулась назад, ища взглядом преследователей. Теперь они с врагом поменялись ролями: совсем недавно ее взвод явился сюда в погоне за мексиканцами, теперь же они сами превратились в преследуемых. Обернувшись к своим людям, она приказала им спешно отступать. Только когда топот сапог стал удаляться, она повернулась и побежала следом, дыша открытым ртом и одновременно стараясь, чтобы в него не попадала кровь из сломанного носа.

Это вторжение американской армии на вражескую территорию закончилось куда более эффектно, чем начиналось. Съехав со скользкого откоса и перебравшись через Рио-Гранде, лейтенант Козак со свернутым набок носом и окровавленным лицом попала прямехонько в кадр вездесущей камеры Тэда.

На этот раз люди, по всей стране приникшие к телеэкранам, почти не слушали репортаж Джен Филдс. Вид женщины-лейтенанта с запекшейся на лице кровью, одиноко бегущей по воде после погони за мексиканскими бандитами, пронял зрителей сильнее всяких слов. Кровь пролилась — американская кровь! Зрители видели, как через реку несли раненого солдата. Видели медиков, отчаянно сражавшихся за его жизнь. Видели, как те с досадой отошли, когда их усилия не увенчались успехом. А женщина — молоденькая женщина-лейтенант, которая повела своих людей в погоню за врагом, — она тоже была ранена, но вернулась несломленной. Эти образы всколыхнули патриотический дух нации, одновременно сведя на нет все остатки разума и здравого смысла. Пусть инцидент с Национальной гвардией еще можно было объяснить недоразумением, но это последнее кровопролитие ни оправдать, ни простить нельзя. В умах миллионов американцев война с Мексикой стала реальностью.

Глава 17

Когда наступает война, первой гибнет правда.

Хайрам Джонсон, сенатор

7 сентября, 19.05 Здание муниципалитета, Ларедо, Техас

Умение преодолевать или обходить препятствия составляло не менее сильную сторону дарования Джен Филдс, чем умение сделать талантливый репортаж. Будучи бойцом по натуре, она получала от самого процесса борьбы не меньше удовольствия, чем от его итога, и никогда сразу не смирялась с отказом. Скорее, это означало, что она выбрала неверный подход, и нужно придумать что-нибудь поудачнее. И военная полиция ие стала для Джен исключением. Пожалуй, с ней было даже легче. Молодые солдаты, входящие в отряды военной полиции, оказались хорошо подготовлены для выполнения заданий, имеющих отношение к армейским делам, но им зачастую не доставало опыта общения с гражданской публикой. Поэтому Джен, с успехом используя богатый арсенал уловок, всегда добивалась своего. Единственная серьезная неудача постигла ее в тот раз, когда офицером военной полиции оказалась женщина.

Но сегодня вечером это ей не угрожало. Молодой штаб-сержант, чей отряд помогал помощникам шерифа и городской полиции городка поддерживать порядок у здания муниципалитета, оказался легкой "добычей". Для начала Джен заявила ему, что у нее назначена встреча с подполковником Диксоном из 16-й бронетанковой дивизии. Когда сержант ответил, что не знает, кто такой Диксон, и вообще, сомневается, что он здесь, Джен уверенно показала ему "хамви" подполковника, припаркованный в каких-нибудь трех метрах. Смущенный своим промахом, сержант заколебался: может, у журналистки и вправду назначена встреча? — и послал одного из своих солдат проверить. Джен, довольно улыбаясь, осталась ждать вместе с сержантом.

Но ее улыбка в погасла, когда посланный вернулся и доложил, что подполковник Диксон не только в первый раз слышит о якобы назначенной встрече с журналисткой, но и вообще не знает никакой Джен Филдс. Джен так и взвилась: если Скотт решил над ней подшутить, то у нее не было никакого желания выглядеть идиоткой в глазах посторонних. Гневно прищурив глаза, так, что они превратились в узкие щелки, Джен обратилась к терпеливо ожидающему ответа солдату:

—     Вот что, служивый. Ступай обратно и передай этому надутому индюку: если он не оторвет задницу от стула и через две минуты не явится сюда, черта с два я пущу его к себе в постель. Понял?

Полицейский, ошеломленный ответом Джен, уставился на нее, вытаращив глаза, потом вопросительно взглянул на сержанта. Сержант, не зная, как держать себя с такой фурией, замялся. Допустим, он пошлет солдата обратно, чтобы передать Диксону слова Джен. А вдруг окажется, что подполковник действительно не знаком с журналисткой? Тогда ему влетит. Если же он откажется, то придется иметь дело с этой разъяренной бабенкой. Из двух угроз последняя казалась ему более страшной. Решив, что не стоит подвергать Себя ненужному риску, сержант велел солдату передать подполковнику, что молодая журналистка настаивает на встрече, а в случае отказа его ждут дома крупные неприятности. Полицейский, пряча усмешку, покачал головой, повернулся и исчез за дверью.

К тому времени, когда Диксон показался на лестнице, где его ожидала Джен, она уже почти успокоилась. Увидев Скотта в маскировочном костюме с кобурой, противогазом, она на миг опешила. Значит, все это —- всерьез. Появление Скотта Диксона в центре Ларедо в полном боевом облачении окончательно убедило Джен, что правительство Соединенных Штатов настроено на войну. Сама, без посторонней подсказки, без каких бы то ни было сложных умозаключений, Джен поняла: войны не миновать.

И все же она не пожелала спустить шутку, которую сыграл с ней Скотт. Масло в огонь подлил сам Диксон: увидев Джен, он раскрыл объятия и, как ни в чем не бывало, радостно произнес:

—      Джен, какая приятная неожиданность!

Подбоченясь и подавшись вперед, словно боксер на ринге, она свирепо прорычала:

—       Скотт Диксон, иноща ты ведешь себя, как последний подонок. И не надо смотреть на меня невинными глазами.

Не доходя нескольких метров, Диксон остановился на ступеньках, любуясь на застывшую в вызывающей позе подругу. Ее длиннные темно-русые волосы были стянуты на затылке и заплетены в косу. Лицо, на котором еще оставалось сердитое выраже- ниє, загорело под техасским солнцем. Три верхние пуговицы белой полотняной блузки, за день несколько утратившей свою свежесть, были расстегнуты. Защитного цвета шорты заканчивались чуть выше коленей. И хотя Диксон считал колени не самой привлекательной частью женского тела, он невольно залюбовался стройными лодыжками и бедрами, на время забыв о несовершенстве коленных чашечек. Отнюдь не королева красоты, Диксону Джен Филдс казалась милее всех на свете. Шутливо вскинув руки вверх, он воскликнул:

—      Хватит, прекратить огонь. Я сдаюсь.

Но Джен, еще не остывшая после стычки с полицейскими, решила продолжить игру и продемонстрировать Диксону, как он разозлил ее своей дурацкой выходкой. Поэтому, когда он подошел, она скрестила руки на груди и отвернулась. Скотт, остановившись ступенькой выше, заглянул ей через плечо; при этом его взгляду открылась соблазнительная ложбинка между грудями. Он постоял с минуту, любуясь этим зрелищем и пытался оценить настроение подруги, хотя и понимал, что она не особенно злится. Будь Джен взбешена по-настоящему, она набросилась бы на него, как разъяренная кошка. Ладно, придется пойти на попятный. Ведь это он выставил ее на посмешище перед полицейскими, которые, стоя на почтительном расстоянии, все еще исподтишка наблюдали за ними. Подполковник понимал: придется как-то умаслить ее или, хотя бы, принести извинения под стать нанесенной обиде.

Спустившись на две ступеньки, Диксон обошел Джен кругом и встал перед ней, глядя чуть снизу. Потом снял каску и, прижав ее локтем к боку, умоляюще простер руки:

—    Милая Джен, я смиренно прошу прощения за то, что выставил тебя дурой. Извини, не утерпел — ты сама напросилась.

Джен молча смотрела на него. Скотт все еще насмешничает, хоть и старается не перегнуть палку. Очевидно, у него сегодня шутливое настроение; жаль, что она не может подыграть. Седоватые, начинающие редеть волосы Диксона были подстрижены до смешного коротко, особенно на висках: там почти ничего не осталось. Джен запустила пальцы в короткий ежик на макушке. Она любила гладить волосы Скотта, когда они отрастали подлиннее, и всегда расстраивалась, если он коротко стригся. Глубоко вздохнув, она посмотрела ему в глаза.

—     Вижу, ты побывал у парикмахера.

Диксон смахнул ладонью выступившие над ухом капельки пота:

—       Короткая стрижка — единственное спасение, пока кто- нибудь не изобретет способ улучшить вентиляцию кевларовых касок.

Джен пробежала пальцами по щекам Скотта, потом, взяв его лицо в ладони, слегка притянула к себе:

—       У нас в запасе целый час, пока президент не появится на экране и не осчастливит нас последними перлами своей мудрости. Я прощу тебе все, если ты купишь мне попить чего-нибудь холодненького. Я просто умираю от жажды.

Диксон расплылся в улыбке:

—     Ты же знаешь, дорогая, твое желание для меня — закон. К счастью, я знаю здесь маленький магазинчик, который торгует круглые сутки. Там лучший выбор охлажденных напитков по эту сторону Рио-Гранде.

Пока они шли к магазину, Скотт слушал рассказ Джен о том, что она снимала в последние дни и чем собиралась заняться дальше. Она основательно проработала историю Техаса и собиралась использовать эти сведения в своих передачах. В одном из репортажей, снятых в окрестностях Мейра, Джен рассказывала, как кучка техасцев, пытавшихся в 1842 году вторгнуться в Мексику, была захвачена мексиканской армией. Она собиралась использовать это как пролог к передаче, посвященной проблемам, возникшим между Техасской республикой, республикой Рио- Гранде и Мексикой после войны за независимость Техаса. Эти инциденты, вкупе с энергичным давлением со стороны техасцев и сторонников экспансии из других штатов, в конечном итоге привели к тому, что Джен окрестила Первой Мексиканской войной. В результате этой войны в отношениях между Соединенными Штатами и Мексикой образовалась напряженность, которая так никогда и не исчезала и часто приводила к взаимному непониманию, а то и к инцидентам вроде того, который только что случился здесь, в Ларедо.

В другом репортаже Джен рассказывала о некоторых мелких пограничных эпизодах между вооруженными силами Соединенных Штатов и Мексики в начале Первой Мексиканской войны. Неподалеку от Мак-Аллена, штат Техас, ДжеН со съемочной группой побывала на том месте, где 23 апреля 1845 года отряд из шестидесяти трех американских драгун под командованием Сета Торнтона попал в засаду, организованную войсками мексиканского генерала Анастасио Торрехона. Сначала Джен собиралась использовать этот сюжет для другой передачи, но теперь решила предварить им сегодняшний репортаж об утреннем рейде взвода американской пехоты в Мексику.

Купив напитки, Джен с Диксоном пошли обратно к зданию муниципалитета. По дороге Джен поделилась с приятелем своими опасениями. Она с группой собиралась ненадолго вернуться в Мексику, чтобы там посетить несколько исторических мест и взять интервью у местных представителей власти. Теперь, после утреннего инцидента, этот план навряд ли удастся осуществить.

Слушая Джен, Диксон не переставал удивляться: как это Джен удается колесить повсюду со своей крошечной группой и делать свое дело?

С общепринятой точки зрения солдатское ремесло, которым занимался Диксон, считалось делом трудным и опасным. Однако сам он этого почти не ощущал. Конечно, на войне приходится рисковать жизнью, но то, чем ежедневно занималась Джен, порой бывало во'много раз опаснее и куда сложнее. Будучи офицером генерального штаба, Диксон входил в огромную сложную организацию, именуемую армией Соединенных Штатов. Армия регламентировала его обязанности, обеспечивала подготовку для выполнения этих обязанностей и чаще всего диктовала, что, когда и где он должен делать. Для выполнения предписанных задач в подчинении у Диксона имелись солдаты. Как и сам он, они знали свои обязанности, обладали необходимой подготовкой и соответствующим оборудованием. Кроме того, армия заботилась о здоровье и материальном благосостоянии Скотта и его подчиненных. Специальная система тылового обеспечения снабжала их питанием, обмундированием, вооружением и боеприпасами, нужными для выполнения каждой конкретной задачи, предметами санитарии и гигиены, медицинской помощью. Существовали даже специальные части, так называемые похоронные команды, которые сделают все необходимое, случись Диксону или кому- то из его людей погибнуть при исполнении своих обязанностей. В сухопутных войсках Соединенных Штатов, как и в других родах войск, существовало твердое правило: солдаты, вызвавшиеся служить в армии и сражаться за свою родину с оружием в руках, могут рассчитывать на любую помощь и поддержку, которую страна и ее правительство способны оказать своим защитникам.

В той сфере деятельности, которой занималась Джен, ничего подобного и в помине не было. Все — от освоения секретов ремесла до умения выгодно продать сенсационный репортаж — зависело только от нее самой. От телекомпании она получала только оборудование, необходимое для съемки и передачи репортажей. Обо всем остальном — от одежды до жилья — приходилось заботиться самой. И хотя она получала неплохие суточные, чтобы оплачивать свои расходы, это нельзя было сравнить с той неусыпной опекой, которой окружала Скотта армия.

Что еще важнее, права и защита, на которые могли рассчитывать Джен и ее коллеги, ничем не отличались от тех, которые закон предоставлял обычным гражданам. Где бы ни происходила съемка, — в Остине, штат Техас, или в горах Мексики — всюду репортеры действовали на свой страх и риск. Приходилось самим себя защищать, а если кто-нибудь пострадает, заботиться о нем тоже придется самим. По сравнению с ними Диксон, даже будучи солдатом, мог чувствовать себя в относительной безопасности: передний край далеко, а здесь, в Ларедо, существуют специальные части, в том числе и военная милиция, призванные охранять командный пункт дивизии, генерала и его окружение, тогда как Джен, отправлявшуюся на съемки в район боевых действий, охранять было некому. Какое-то время подполковник размышлял об этом. До чего странно: он, давший клятву защищать и поддерживать конституцию, не только не может ничего сделать, чтобы защитить свою возлюбленную от опасности, которой она подвергает себя на каждом шагу, но даже не знает, как исправить такое положение дел. Ведь и он, и Джен — взрослые люди, у каждого — свое дело, свое призвание, и, в то же время, они настолько любят друг друга, что ни один из них не стремится изменить другого.

Вернувшись к зданию муниципалитета, они сели на ступеньки подальше от входа. Повисло мимолетное молчание: каждый пытался найти тему для разговора. Скотт, который находился в курсе того, какая ситуация сложилась по обе стороны Рио-Гран- де и что собирается заявить президент меньше чем через полчаса, был вынужден соблюдать чрезвычайную осторожность. Джен, будучи репортером не только по профессии, но и по натуре, старалась сдерживать вполне естественное желание выудить у Диксона ту информацию, которой — она это знала — он владеет. Да разве сейчас имело значение, о чем говорить? Главное — чувствовать рядом присутствие любимого человека, слышать его голос, ощущать то, что остается невысказанным. Минуты, проведенные этим вечером на ступеньках муниципалитета Ларедо, были для них обоих кратким затишьем, периодом отдыха и обновления. Они черпали друг в друге силу, которая очень скоро понадобится обоим, чтобы выстоять в грядущем испытании.

Диксон раньше Джен услышал приближающийся топот сапог. Их обладатель явно спешил, а это значило, что он явился не для того, чтобы обменяться любезностями. Какое-то время Диксон пытался не обращать на эти шаги внимания, но ему не удалось. Шаги замерли у него за спиной, раздался голос адъютанта генерала:

—      Подполковник Диксон, вас срочно хочет видеть генерал.

Обернувшись, Диксон смотрел, как адъютант командующего дивизией обходит их.

—       Извините, что помешал, мисс Филдс, но мы только что получили вот это.

С этими словами ой протянул Скотту сложенный пополам листок желтой бумаги — бланк срочного донесения.

Диксон развернул донесение и стал читать. Как Джен ни хотелось узнать, что там написало, она сдержалась и с сосредоточенным видом стала цедить содовую. Снова сложив листок пополам, Скотт вернул его адъютанту и просил передать, что через минуту будет. Тот козырнул и стал торопливо подниматься по ступенькам. Когда он ушел, Диксон положил руку на колено Джен.

—      Что делать, душа моя...

Прижавшись к Скотту плечом, Джен постаралась заглянуть ему в лицо, но он смотрел в куда-то в сторону.

—      Неотложное свидание с Длинным Элом?

Диксон похлопал ее по колену и пристально посмотрел в глаза.

—     Ладно, все равно ты скоро узнаешь. Похоже, наши друзья к югу от границы вовсе не в восторге от плана президента.

—     Что еще за план? — встрепенулась Джен.

Снова устремив взгляд вдаль, подполковник медленно, тщательно подбирая слова, стал объяснять:

—      Через двадцать минут президент Соединенных Штатов собирается объявить американскому народу о своем намерении разрешить маленькую пограничную неурядицу. Это его решение американский посол в Мексике передал Совету тринадцати четыре с небольшим часа назад. — Диксон помолчал, попивая содовую, потом продолжил: — В двух словах: президент собирается объявить, что вооруженные силы Соединенных Штатов готовы организовать к югу от Рио-Гранде зону безопасности, которую будут охранять наши войска — при содействии мексиканского правительства или без оного.

Несколько секуцц Джен сццела молча, переваривая услышанное.

—       Откуда ты знаешь, что Совет тринадцати не принял это предложение? — наконец спросила она. — Он что, сделал официальное заявление?

Поигрывая соломинкой, Скотт ответил задумчиво:

—     Нет, во всяком случае, мне об этом ничего не известно. Но у солдат есть особые, не всегда явные способы заявлять о своих намерениях. Возьмем, например, это срочное донесение. Оно поступило от отряда, несущего охрану Международного моста номер один, что в пяти кваріилах отсюда. И сейчас, пока мы с тобой разговариваем, мексиканцы готовят свою сторону моста к взрыву. — Он в упор посмотрел на Джен. — Можешь считать меня параноиком, только сдается мне, что наши южные соседи таким образом хотят нам что-то сказать, и слова их означают отнюдь не "добро пожаловать".

7 сентября, 20.25 Благотворительная больница, Ларедо, штат Техас

Пока врачи продолжали хлопотать над лейтенантом Козак, Гарольд Керро, томясь от безделья, еще раз перечитал ее рапорт об утреннем рейде второго взвода в Мексику. И хотя капитан читал рапорт уже в третий раз, он от этёго не становился понятнее. С точки зрения грамотности и построения предложений все было в порядке, даже слишком хорошґо для начинающего офицера. Но по сути рапорт представлял собой сплошные оправдания и извинения. Бели бы расследование причины инцидента основывалось исключительно на показаниях лейтенанта Козак, то у несведущего человека могло создаться впечатление, что она одна несет ответственность за все, что произошло за последние полтора столетия — от сдачи Аламо в 1836 году до свержения прежнего мексиканского правительства в июне нынешнего года. Неудивительно, что подполковник Диксон послал капитана поговорить с Нэнси, дабы убедиться, что она в здравом уме и твердой памяти, и попутно уговорить ее переписать рапорт.

Хотя Керро отнюдь не радовался своей роли "офицера по особым поручениям", что в переводе на армейский язык означало "офицер по дерьмовым, скандальным делишкам", все же это было лучше, чем сидеть на КП в фургоне оперативного отдела и отвечать на телефонные звонки да наблюдать, как вокруг, натыкаясь на стены, мечутся майоры. Казалось, в такие дни, как нынешний, все, даже самые рутинные дела, выводят обитателей КП и? себя, тем более, что никто не знает, чего ожидать. Штабные офицеры из подчиненных бригад, особенно начальники оперативных отделов, звонили каждый час, осведомляясь то о последних поправках к еще не отданным приказам, то об изменениях в правилах ведения боевых действий. Еще чаще названивали штабные офицеры из КП корпуса, интересуясь подробностями пограничного инцидента. Можно подумать, что в штабе корпуса хотят выяснить каждую мелочь о бойцах взвода, побывавшего в Мексике, вплоть до фамилии, звания, национальности, срока службы и т. д. и т. п. К тому времени, когда капитан ушел с КП, единственное, о чем еще не спросили из штаба корпуса, был цвет глаз солдат взвода Козак, но кое-кто побился об заклад, что раньше или позже найдется умник, который додумается и до этого. Такие расспросы сами по себе могли кого угодно вывести из себя. Хуже всего, что в штабе никому, похоже, даже в голову не приходило делиться полученной информацией. Был случай, когда с интервалом в десять минут позвонили два полковника, которые — Гарольд знал это точно — сидели за соседними столами, и оба задали один и тот же вопрос. Поэтому, когда к капитану подошел подполковник Диксон и вручил ему папку, в которую были подшиты рапорты об инциденте, первые впечатления командира дивизии и приказ разыскать Козак, поговорить с ней и выяснить, не захочет ли она изменить свои показания, Керро с готовностью ухватился за это поручение.

—      Капитан Керро, можете идти за мной. Доктор как раз заканчивает с вашей подружкой.

Подняв глаза от рапорта, Гарольд увидел сестру пункта первой помощи, с которой разговаривал раньше. Женщина напоминала не ангела милосердия, а скорее, персонаж какой-нибудь комедии. Эта маленькая тучная латиноамериканка, возраст которой приближался к сорока, фигурой походила на грушу; лицо у нее было круглое, волосы стянуты в пучок на затылке. Белый халат, еще несколько часов назад, несомненно, чистый и свежий, теперь намок от пота и был забрызган кровью. Если бы не пятна крови и не ввалившиеся глаза — признак крайней усталости, — сестра могла бы показаться просто забавной. Но не казалась. И хотя она занималась совсем другим делом, чем Керро, взгляд ее подсказал капитану: сегодня ей, как и ему, изрядно досталось.

Сестра молча провела его в смотровой кабинет. Подойдя к двери, она сначала заглянула в маленькое квадратное оконце, потом вошла и, впустив капитана, также молча удалилась по своим делам. Лейтенант Козак лежала на смотровом столе, ноги ее свешивались, руки были закинуты за голову, глаза закрыты. Керро остановился на пороге и, воспользовавшись тем, что сестра ушла, а девушка лежит с закрытыми глазами, стал ее рассматривать. Ее сапоги и форменные брюки заляпаны засохшей грязью; скорее всего, это следы перехода через Рио-Гранде; коричневая форменная футболка вся в белых разводах соли. Футболку приподнимали крепкие круглые холмики грудей. Гарольд издали еще раз прикинул размер ее бюста. Прежде он считал, что Нэнси носит лифчик размера В, но теперь, коїда на девушке не было ни мешковатого маскировочного костюма, надежно скрывающего фигуру, ни строгого кителя, капитан сделал вывод, что у лейтенанта — хороший размер С.

Керро все еще оценивал эту особенность фигуры лейтенанта, коща дверь за его спиной распахнулась, и в смотровую вошел доктор. Не поднимая глаз от снимка, он іромко произнес:

—    Ну что ж, лейтенант, вы легко отделались. Нет ни сотрясения, ни трещин, и ничего не сломано, за исключением носа.

Внезапное появление врача заставило Козак открыть глаза и сесть. При этом она заметила стоящего у двери Гарольда. Лицо капитана подозрительно покраснело, будто его застали за каким-то предосудительным занятием, но Нэнси и в голову не пришло, что он тайком разглядывал ее, пока она лежала с закрытыми глазами.

Оглянувшись на вошедшего врача, Керро не сразу заметил, что девушка села на столе. Оправившись от смущения, вызванного внезапным появлением доктора, капитан с запозданием взглянул на лейтенанта и выругал себя: пялясь на грудь Нэнси, он даже не удосужился посмотреть на ее лицо. То, что он увидел, ничуть не походило на нежное чистое личико, которое он привык связывать с обликом юного лейтенанта Козак. Всю середину лица закрывал широкий пластырь, из-под него виднелся только самый кончик носа — красный и ободранный! Из ноздрей торчали белые ватные тампоны. Да что там нос — вокруг глаз красовались иссиня-черные круги, придававшие Нэнси Козак вид боксера, получившего нокаут. Не подумав, Керро покачал головой и брякнул:

—      Ну и видок у вас — жуть, да и только.

Не в силах отвернуться от врача, который запрокинул ей голову назад, чтобы получше рассмотреть нос, Нэнси хотела было ответить Керро насмешливым: "Благодарю за комплимент", но передумала. Кто знает, зачем он явился сюда. В эту минуту девушка находилась в полной уверенности, что на всем белом свете у нее не осталось друзей, и решила не портить отношения с тем, кого считала просто знакомым. Поэтому она прикусила язык и стала ждать, пока врач закончит осмотр, оставив нелестное замечание капитана без ответа. Пусть первым начнет разговор, а там видно будет.

Решив, что офицер пришел, чтобы забрать Козак, доктор покончив с осмотром, отвернулся от девушки и, собираясь уходить, сказал:

—     Все, капитан, теперь она в вашем распоряжении. Оставьте тампоны в носу на двадцать четыре часа. — Задержавшись-у двери, он оглянулся на Козак. — Если с вами еще раз произойдет что-нибудь подобное, не ждите полдня, а приходите сразу. Вам было бы не так больно, если бы мы взялись за ваш нос сразу.

С этими словами он вышел, а Нэнси устремила взгляд на Керро, ожидая, когда тот заговорит.

Чувствуя себя не в своей тарелке и не зная, с чего начать, капитан медленно подошел к стулу. Взяв в руки каску, которую он до сих пор держал под мышкой, Гарольд выронил ее, и она гулко ударилась об пол. Примостившись на краешке стула, он прижал к груди папку с рапортами и на миг в упор взглянул на лейтенанта, размышляя, как лучше приступить к этому щекотливому делу.

Козак следила за ним со смотрового стола, как птица с дерева следит за кошкой. Ну что он уставился на ее лицо? И так ясно, что вид у нее — хуже некуда. Так ей, по крайней мере, казалось. Коща ее осматривали в первый раз, на лице одной из сестер было написано явное сострадание. Шумно вздохнув, она взяла Нэнси за руку и стала уговаривать: мол, не стоит расстраиваться, синяки сойдут вместе с опухолью. Вместо того чтобы успокоиться, девушка только разволновалась: у нее появилось неудержимое желание найти зеркало и посмотреть, отчего ее так разглядывают. И пока капитан сидит здесь со своей папкой, в которой наверняка собраны рапорты и показания об их походе за Рио-Гранде, ей придется ждать еще несколько минут, прежде чем она сможет увидеть, что у нее с лицом.

Убедившись, что лейтенант Козак не собирается начать разговор, и тем самым облегчить ему задачу, Керро решил действовать напрямик. В конце концов, дипломатия, разнообразные ухищрения и забота о чувствах ближнего мало вяжутся с духом штыковой атаки. Его всегда высоко ценили за прямоту, искренность и бескомпромиссность, но сейчас ему скорее пригодилось бы умение находить взаимопонимание с людьми. На миг отвлекшись от цели своего прихода, капитан подумал: не оттого ли ему пришла в голову мысль, что лейтенант Козак — женщина? Нет, навряд ли. Ведь в тот день, когда он отчитал Козак за неверно организованное охранение, у него и в мыслях не было сделать ей скидку на принадлежность к женскому полу. Нет, причина его замешательства не в этом. Может, все дело в том, что она расшиблась? Возможно. Ведь он зачастую испытывал похожее чувство, когда кто-то из его людей получал ранение или травму. Похожее да не совсем. Раньше Керро всегда находил, что сказать раненому. Даже когда один из солдат его взвода потерял ногу, он сумел преодолеть неловкость, которую всегда ощущал перед калеками, и нашел какие-то уместные слова. Почему же теперь он растерялся, увидев лейтенанта со сломанным носом и синяками вокруг глаз?

Керро, наконец, овладел собой: теперь он знал, как начать разговор.

—     Подполковник Диксон рассмотрел все показания и рапорты об утреннем переходе границы вашим взводом и послал меня поговорить с вами ... — начал он.

Как только он заговорил, Нэнси вздохнула с облегчением. Пока он сидел, в упор глядя на нее, она чувствовала себя совершенно беззащитной, и это было на редкость неприятно: словно она находится под микроскопом, открытая для всех взглядов, и не может ничего с этим поделать. Теперь, когда капитан наконец начал говорить, она, хотя бы, может отвечать на его вопросы и замечания. Вцепившись в край стола, Нэнси кивнула, еле слышно ответила: "Да, сэр", — и стала ждать, когда Гарольд объяснит, что от нее требуется.

Решив перейти прямо к делу, капитан упер локти в колени и, подавшись вперед, пристально посмотрел на Козак:

—     Подполковник считает, что вам следует переписать показания. На его взгляд, вы подошли к оценке своих действий чересчур строго. Если ваш рапорт пойдет дальше в таком виде, может случиться, что вы навлечете на себя незаслуженную критику и дисциплинарное взыскание, которое в данном случае оказалось бы несправедливым.

Последовала короткая пауза. Нэнси посмотрела в пол, потом снова взглянула капитану в глаза и спросила, что он сам об этом думает. Керро понимал, что она имеет в виду предложение переписать рапорт, но в то же время догадывался, что на самом деле ей хотелось бы услышать его мнение о ее действиях — как командира взвода, как пехотинца и как солдата. Решив, что сейчас не время для возвышенных философских дискуссий или изощренных словесных Турниров, Керро решил сказать лейтенанту то, что он сам хотел бы услышать после первого боя. Бросив папку с рапортами на пол, он скрестил руки на груди и произнес:

—     Лейтенант Козак, вы действовали правильно.

Козак, конечно, надеялась когда-нибудь услышать от Гарольда оценку своих действий, но никак не ожидала, что он выска-

—     То, что вы чувствуете, ничем не отличается от того, что происходит с каждым вторым лейтенантом, впервые вернувшимся из боя. Нет, бывают, конечно, отдельные личности, которые рвутся в первый бой как наї праздник, а выйдя из него, ни о чем не задумываются. Но таких мало, и они опасны. Поймите, и в Уэст- Пойнте, и в армии забили вам голову массой самых разных идей и теорий о войне и роли командира, с которыми и в мирных условиях не так-то легко разобраться. Мы можем научить вас обращаться с оружием и с людьми, которые вам подчиняются, и приблизив учения к боевой обстановке, помочь вам понять, что такое война. Все это так. И, тем не менее, ни училище в Уэст- Пойнте, ни армия — никто и ничто не смогут подготовить вас к тому моменту, когда в вас начнут стрелять, и вы увидите, как рядом гибнут люди — ваши люди.

Поскольку Нэнси ожидала, в лучшем случае, допроса, то поначалу слова Гарольда принесли ей желанное утешение. Но постепенно она начала задумываться: а может, это обычная болтовня, стандартное напутствие, которое каждый лейтенант получает после первого боя: "Все в порядке, малыш, продолжай в том же духе"? Пожалев, что она так легко уступила Керро инициативу, Козак спросила, что ощущал он сам после первого боя.

Откинувшись на спинку стула, капитан скрестил ноги и сложил сцепленные руки на животе. На лице его мелькнула легкая усмешка, и он проговорил:

—     А знаете, мы с подполковником Диксоном как раз говорили об этом перед тем, как я пришел к вам. Мой первый бой... — Гарольд поднял взгляд на Нэнси, и улыбка его стала шире. — Мне повезло, что он случился в разгар войны, а не был одиночным событием, которое, к тому же, телевидение разнесло по всей стране, — он помолчал. — Даже сегодня, спустя столько лет, вспоминая об этом, я не перестаю удивляться, как мне удалось остаться живым самому и не угробить весь взвод.

Улыбка на лице капитана внезапно погасла. Встретившись с ним взглядом, девушка уловила в его глазах холодную пустоту. А когда Керро заговорил, голос его звучал ровно и монотонно, не выдавая ни чувств, ни переживаний:

—       Это был ночной парашютный десант. Нам предстояло захватить аэродром. Прыгать пришлось с высоты ста пятидесяти метров. Я находился в воздухе меньше двух минут, но они показались мне вечностью. Я со всего размаха рухнул на бетонную полосу и здорово ушибся. Несколько минут мне даже не удавалось отстегнуть лямки парашюта. Представьте: лежишь в самой гуще перестрелки, вокруг — грохот взрывов, вспышки трассирующих пуль, крики офицеров и сержантов, стоны раненых. Твой взвод где-то, во тьме и хаосе, ведет бой. А ты валяешься на земле не в силах ни сесть, ни встать, потому что дал маху, выполняя простейший элемент десантной подготовки — неправильно приземлился.

Гарольд снова замолчал, глядя в потолок, и несколько раз глубоко вздохнул:

—     В эти секунды я чувствовал себя самым безмозглым, самым неумелым, самым бездарным куском дерьма из тех, что по воле Всевышнего оказались на земле, — он покачал головой. — Ни до, ни после того боя я не ощущал ничего подобного.

Когда он снова взглянул на девушку, она заметила, что глаза капитана влажно блестят, будто в них стоят непролитые слезы. Но она знала, что он сейчас далеко и не видит ее. Перед его мысленным взором встают совсем другие образы, навечно высеченные в его памяти страхом и отчаянием.

Так же медленно и размеренно Керро продолжал свой рассказ, тщательно подбирая слова, — не для того, чтобы произвести впечатление, а стараясь воздать должное тем давним событиям:

—     Той ночью мы потеряли своего командира. У него не раскрылся парашют, и он разбился насмерть, упав на бетонную полосу. Его тело нашли только утром. А я потерял своего первого солдата, чернокожего парнишку из Джерси. Он пошел в армию, чтобы вырваться из трущобной жизни и преступной среды. Эл- лис Джонстон не отличался особым умом и не был образцовым солдатом. По правде сказать, порой он становился просто невыносимым. И все равно это был мой солдат, а я его потерял. Его разнесло на части из двадцатитрехмиллиметрового зенитного орудия, пока я корчился от боли на взлетной полосе, пытаясь прийти в себя.

Упираясь локтями в колени, Керро выставил вперед указательный палец и наставил его на лейтенанта. Продолжая говорить, он будто расстреливал ее в упор автоматными очередями:

—     Сегодня, задним числом, я знаю, что никак не мог предотвратить смерть Джонстона. Он приземлился в трехстах метрах от меня и еще не успел освободиться от парашюта, как его уже убило снарядом. Будь я рядом с ним, меня убило бы тоже. Так уж случилось. Но такая логика для меня не стоила гроша ломаного, когда на следующий день я смотрел, как командир взвода собирает то, что осталось от Джонстона, в пластиковый мешок. Мне понадобилось три года, чтобы окончательно понять: в том, что с ним случилось, моей вины не было.

Неожиданно капитан подобрал с пола папку и встал:

—     Джонстон был солдатом, и знал, что под этим подразумевается. И то, что случилось с ним на войне, случалось со многими — и до, и после него. И я тоже об этом знал. Виргинский военный институт, Форт-Беннинг и все обучавшие меня офицеры и сержанты вдолбили мне это в голову. Я знал, что люди умирают, знал, что сам могу умереть. Все это я понимал. Но тогда, глядя на останки человека, который доверился моему умению повести его в бой, я чуть не плакал от отчаяния. Все лекции по принципам командования, все известные примеры знаменитых "героев", которые одерживали великие победы, вся боевая подготовка не смогли помочь ни мне, ни рядовому Элли- су Джонстону. Только он был мертв, а я — нет.

Внезапно Гарольд замолчал: он вдруг осознал, что стоит не над останками Джонстона, а рядом с лейтенантом Козак, и рассказывает ей о теперь уже далеком прошлом. Она слушала с бесстрастным выражением, за которым скрывалось с трудом сдерживаемое волнение. Только он пришел сюда не для того, чтобы читать ей лекции и рассказывать истории из прошлого. Его единственная задача — убедить ее переписать рапорт. Керро не знал, удалось ли ему убедить лейтенанта. Впрочем, это не так уж важно. Ему удалось другое — извлечь из своего прошлого воспоминания, которые он считал навеки погребенными. Не имея ни сил, ни желания продолжать разговор, капитан бросил папку с рапортом Нэнси на стул, на мгновение задержал на ней взгляд, потом обернулся к девушке:

—     Лейтенант Козак, принимая во внимание ситуацию, в которой вы оказались, вы справились отлично. Вам нечего стыдиться и не о чем сожалеть. Я бы посоветовал вам сделать так, как предлагает подполковник: переписать показания, убрав из них все слюни, сопли и прочий вздор, придерживаясь только фактов.

Керро подошел к двери, открыл ее и остановился, оглянувшись на лейтенанта:

—        Если вы хотя бы наполовину тот офицер, каким я вас считаю, вы перепишете рапорт. — С этими словами он вышел, а лейтенант Козак осталась сидеть на смотровом столе. Слезы стекали по ее щекам и впитывались в торчащие из ноздрей ватные тампоны.

7 сентября, 22:00 Международный мост 7, Ларедо, Техас

Стоя на южном берегу реки, Гуахардо наблюдал, как саперы, повисшие на веревках на опасной высоте, готовят мост к взрыву. Один из них, вынимая из заплечного мешка подрывные снаряды, прикреплял цх к перекрестным балкам и прогонам, которые поддерживали идущее поверху моста железнодорожное полотно. Покончив со взрывчаткой, он осторожно доставал из отдельного мешка капсюли-детонаторы и укладывал их поверх зарядов. Идущий следом напарник соединял капсюли проводами. Это была нелегкая задача. Ответвления проводов, отходящие от главной лиЬии и ведущие к детонаторам, должны быть одинаковой длины, чтобы заряды по всему пролету взорвались одновременно. Предстояло разрушить несколько пролетов, и было необходимо, чтобы первым взорвался дальний от взрывателя пролет, а за ним, — все остальные, по очереди. Иначе сотрясение от взрыва и летящие обломки могут повредить провода и снаряды не сработают.

Но мало точно разместить взрывчатку, верно выбрать размер зарядов и правильно соединить провода — необходимо предусмотреть дублирующие системы и мины-ловушки на случай саботажа. Не прошло и часа с тех пор, а саперы начали работу, как на северном берегу собралась группа американских офицеров, которые пристально следили за каждым их движением. На голове одного из них — в чине подполковника — Гуахардо заметил зеленый берет. Появление офицера в зеленом берете полковник Гуахардо воспринял как наглый вызов. Он знал, что для предотвращения взрыва моста американцы наверняка привлекут отряд особого назначения, но все же не ожидал, что это будет выставлено напоказ. Однако американский подполковник даже не старался скрыть свое присутствие. Стоя на противоположном берегу реки в своем зеленом берете, он словно дразнил Альфредо: "Вот он я! Я не позволю вам взорвать мост, и точка".

Если у американца и было такое намерение, то Гуахардо с саперами не собирался легко сдаваться. Чтобы помешать противнику перерезать провода и тем самым предотвратить взрыв, была смонтирована дублирующая система взрыва двумя детонаторами — электрическим и неэлектрическим. Вдобавок, саперы установили множество мин-ловушек — одиночных и групповых, — замаскировав их так, что они казались частью общей подрывной системы. Гуахардо понимал, что американские отряды особого назначения знают свое дело и им, вероятнее всего, удастся предотвратить взрыв, но понимал он и другое: им это дорого обойдется.

Именно такую цель преследовала акция — заставить американцев заплатить. Тот же принцип лежал в основе всей стратегии мексиканцев. Ни у кого из членов Совета тринадцати не было никаких иллюзий относительно исхода первого столкновения между Соединенными Штатами и Мексикой. На этом этапе сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы США сумеют добиться перевеса на всех фронтах. Войска Гуахардо просто не смогут с ними тягаться, поскольку уступают и в технике, и в вооружении. И даже при наличии обещанной военной помощи никарагуанцев и кубинцев по количеству оружия армия США все равно оставит их далеко позади.

Но если поначалу американцы и добьются перевеса, это не значит, что они сумеют его сохранить. Пока министр иностранных дел полковник Барреда обивал пороги международных организаций, выражая свое праведное возмущение и требуя заставить американские войска покинуть Мексику, министр внутренних дел полковник Завала поднимал народ на великую патриотическую борьбу с агрессором. Имея под своим началом те вооруженные силы, которые уже были в его распоряжении — те, которые Барреда собрал в соседних латиноамериканских государствах, и те, которые Завала смог мобилизовать внутри страны — Гуахардо предстояло начать затяжную кампанию с одной-единственной целью: наполнить побольше фобов трупами американских солдат. Он знал, что, в конце концов, Америка устанет хоронить своих сыновей: Пусть многие из его людей тоже погибнут, они-то, по крайней мере, знают, за что сражаются. В стане же американцев уже начали звучать голоса, сомневающиеся в правильности этой войны и методах военачальников. Что ж, полковник подбросит им пищу для раздумий. Он знал, что споры разгорятся с новой силой, когда в каждый американский город — большой и малый, от Западного побережья до Восточного — начнут прибывать фобы, накрытые звездно-полосатыми флагами.

Хотя министр юстиции полковник Руис предупреждал, что Саддам Хусейн надеялся добиться такого же исхода в Кувейте и потерпел поражение, Гуахардо напомнил ему, что мексиканцы — не арабы. Вместо того, чтобы чертить линии на песке и бросать пустые уфозы, они будут биться не на жизнь, а на смерть, как это делали их деды.

— Наше дело правое, — заявил он своим товарищам по Совету тринадцати. — Мы защищаем свой дом и свою честь от нашествия северного колосса. И пока мы не смиримся с возможностью поражения, победить нас невозможно. Помните: нашему народу, как и нам с вами, нечего терять, кроме своей гордости. А ее у нас не сможет отнять ни самая современная ракета, ни самый большой танк. Только мы сами сможем втоптать ее в фязь. И я скорее умру, ведя людей в бой, чем допущу, чтобы это случилось.

Гуахардо не собирался произносить перед Советом столь мелодраматическую речь, и все же не жалел, что так получилось. Он не отказался бы ни от единого сказанного слова. В конце концов, мексиканцы — темпераментный народ, привыкший давать волю чувствам. Зато теперь его собратья знают, что он думает. Скоро об этом узнают и американцы. Если они решили прийти, то придут обязательно. Поначалу их встретят только опустевшие деревни, старики и старухи, да нищета. Поначалу американские средства массовой информации и военные горе- специалисты наверняка станут сравнивать вторжение в Северную Мексику с почти бескровной победой в Ираке. Альфредо приложил много усилий, чтобы на первых порах это именно так и выглядело. Его войска будут выжидать. Как африканские львы выслеживают свою жертву, так и его войска будут наблюдать за продвижением американцев. Пусть противник расслабится, и эйфория от легкого успеха достигнет апогея — тогда и появятся его солдаты, преследуя дичь, которая отбилась слишком далеко от стада.

Конечно, со временем американцы все равно возьмут свое, как делали это всегда. Они приходили и раньше, но каждый раз, насытившись Мексикой по горло, уходили восвояси. И на этот раз будет точно так же. Враг уйдет, а Мексика останется — и ее народ тоже. Так было, и так будет всегда.

Глава 18

Ура, ребята, наша взяла!

Джордж Армстронг Кастер перед битвой при Литтл Биг Хорн (в передаче Джованни Мартини)

9 сентября, 00.35 Арлингтон, Виргиния

Аманда Льюис несколько мгновений тщетно шарила рукой по постели, пока, наконец, не убедилась, что Эда рядом нет. Затуманенный сном разум не смог разгадать тайну отсутствия мужа, и она, перевернувшись на другой бок, уже начала снова проваливаться в сон, коїда донесшийся снизу приглушенный голос привлек ее внимание. Открыв глаза — можно было подумать, что так она лучше расслышит, — Аманда напрягла слух. По тому, откуда доносился голос, и по тону разговора она поняла, что Эд говорит с кем-то по телефону, причем на повышенных тонах. Послушав еще минуту и не уловив в голосе мужа никаких изменений, она решила спуститься. Нужно его успокоить, хотя вряд ли из этого что-нибудь получится. Уж если Эд Льюис начал сражаться с ветряными мельницами, остановить его может только удар по голове или приступ гипертонии. И если она не в силах помешать первому, то можно хотя бы попытаться предотвратить второе. Накинув халат, Аманда бесшумно спустилась в кухню, чтобы сварить Эду кофе без кофеина. Несмотря на плотно прикрытую дверь в кабинет, и в коридоре, и в кухне все было прекрасно слышно. Не обращая внимания на грозный рык мужа, Аманда принялась сервировать кофейный поднос. К кабинету мужа она подошла как раз в тот момент, когда Эд швырнул трубку на рычаг. Аманда приникла к двери — тишина. Решив, что разговор с неизвестным собеседником закончен, она, осторожно держа поднос одной рукой, другой открыла дверь.

Как ни в чем не бывало войдя в кабинет, Аманда остановилась в поисках какой-нибудь не занятой стопками книг и папок поверхности, на которую можно было бы поставить поднос. Обнаружив, наконец, маленький столик, на котором лежала сравнительно небольшая стопка книг, она направилась к нему, перешагивая через предметы, валяющиеся на полу: портфель, разбросанные бумаги, ботинок Эда. Двигаясь по комнате, Аманда краем глаза наблюдала за мужем.

Он сидел за столом, глядя на телефон, и все еще не замечал ее присутствия. Машинально взяв чашку, он медленно поднес ее к губам и застыл, все еще глядя на телефон.

И это вовсе не свидетельствовало о его грубости или неблагодарности. Не было более любящего мужа и заботливого отца, чем Эд. После двадцати двух лет замужества Амацца жалела лишь об одном: что уступила его желанию выставить свою кандидатуру на выборах в Конгресс. Даже когда он участвовал в боевых действиях в Персидском заливе, она не испытывала столько беспокойства, как за последние пять лет его работы в Конгрессе. За эти годы человек, которого она любила, на ее глазах превращался в мрачного циника. И хотя сам Эд всячески отрицал, что изменился, Аманда считала, что ей виднее. Все это, вместе с растущей опасностью гипертонии, только усугубляемой частыми ночными бдениями, ірозило отнять у нее единственного человека, которого она любила и которому посвятила всю свою жизнь. Тихонько взяв свою чашку, Амацца села на стул у противоположной стены, предварительно переложив с него несколько папок, и, потягивая кофе, стала терпеливо ждать, когда конфессмен Лыоис очнется от своих раздумий.

Телефон зазвонил так внезапно, что она невольно вздрогнула. Эд резко потянулся вперед и снял трубку. Одновременно он, не глядя, поставил чашку кофе, которую держал в левой руке, на стопку книг слева от себя. Аманда как раз собиралась высказаться по этому поводу, когда Льюис произнес в трубку:

—      Да, я жду.

Сидя на стуле, Амацца наблюдала за мужем, то и дело поглядывая на чашку кофе, фозившую свалиться с сомнительной опоры. И только когда Эд начал говорить, она поняла причину его рассеянности:

—      Да, господин президент, это Эд Льюис. Мне очень жаль беспокоить вас в такой час. но я хотел бы попросить вас еще раз обдумать свое решение.

Аманда прищурилась. "Как бы не так! — подумала она. — Черта с два ему жаль беспокоить президента".

—      Да, сэр. Я понимаю ваше положение. Понимаю и то, что необходимо предпринять какие-то меры, чтобы прекратить набеги в прифаничных районах. Черт возьми, господин презццёнт, я бы гораздо охотнее оказался сейчас там, на переднем крае, чем здесь, в Вашингтоне.

Аманда чуть не крикнула: "Ну, так давай, поедем, сегодня же, и черт с ней, с этой карьерой!" — но вовремя сдержалась. А Льюис тем временем продолжал:

—     Нет, сэр, моя точка зрения не изменилась. Я считаю ошибкой начинать военные действия против правительства Мексики, потому что уверен: они не меньше нас заинтересованы в прекращении этих набегов.

Аманда покачала головой и опустила чашку на колено: "Ты никогда не исправишься, — подумала она. — Никогда не перестанешь сражаться с ветряными мельницами, старый ты дура- леи .

—      Нет, сэр, я не верю тому, что говорят ЦРУ, ВРУ, УНБ и ФБР. Они сидят по уши в дерьме, и вы сами это знаете.

Взглянув на часы, висящие за спиной у мужа, Аманда поняла, что разговор скоро кончится. В конце концов, президенты не обязаны выслушивать ругань конгрессменов, тем более — в час ночи. Наверняка президент за день наслушался подобных речей.

—      Прежде всего, у них — прескверная репутация, начиная с того времени, как Фидель обосновался в Гаване, и до сих пор. А потом — и это куда более важно, — мексиканцы будут драться. Мы с вами оба знаем, что нам никогда не удастся свалить Совет тринадцати. Ведь не удалось же нам, черт побери, избавиться от Саддама, хотя весь мир бьці на нашей стороне, а его армия потерпела поражение. Что же заставляет вас думать, что на этот раз будет по-другому?

"Вера в Его Величество Случай, — подумала Аманда. — Ведь каждый игрок в Лас-Вегасе знает: когда кидаешь кости, в конце концов выпадет выигрышное число. После неудач с Кореей, Кубой, Вьетнамом и Ираком должно же какому-нибудь президенту наконец повезти!". Внезапно она поймала себя на том, что думает так же цинично, как и сам Эд. Тряхнув головой, она встала, чтобы налить себе еще кофе.

—        Вы, господин президент, может, и должны. Только я не должен следовать вашему примеру. Это неразумный поступок, и расплачиваться за него, в конечном итоге, будем не мы с вами. Мне же остается только молиться, чтобы к концу следующей недели, когда начнут поступать трупы убитых, вы придумали, как объяснить матери какого-нибудь Джонни Джонса, что смерть ее сына продиктована политической необходимостью.

Послушав еще минуту, Льюис вздохнул:

—      Согласен, господин президент. Впереди — долгий день. Только нашим солдатам, которые завтра войдут в Мексику, он покажется еще более долгим.

На этой он закончил разговор. Обернувшись, Аманда увидела, что муж застыл в кресле, все еще сжимая в руке трубку и глядя в пол.

Он снова проиграл. Тяжело вздохнув, Аманда поборола в себе желание подойти и обнять его. Она знала, что Сейчас для этого — не время. Взяв с подноса кофейник, она тихонько подошла к его столу.

Услышав, что в его чашку, которая так и стояла, накренившись на стопке книг, льется кофе, Эд повернулся к жене. Он впервые осознал, что она — рядом, увидел ее улыбающееся лицо, " обрамленное длинными непричесанными волосами. Взяв чашку и, отхлебнув глоток, он проговорил тихо и печально:

—      Сегодня, милая, мне стыдно, что я — американец.

Сев на стул и взяв в руки свою чашку, Аманда сочувственно улыбнулась мужу.

—     Я кое-что слышала, дорогой. Может, расскажешь все сначала?

9 сентября, 04.45 К востоку от Лас-Хосефинес, на техасской стороне Рио-Гранде

На какой-то миг небо над Ларедо осветилось. Из-за рева "Брэдли" Нэнси Козак не могла расслышать приглушенного грохота, но поняла, что поблизости что-то взорвалось. Откуда ей было знать, что этот взрыв возвестил о гибели первого в этот день американского солдата и о начале войны?

Козак прищурилась, стараясь, сквозь поднятую передними машинами .пыль, различить опознавательные огни идущей впереди "Брэдли". Понадобилось несколько секунд, чтобы разглядеть слабый свет трех красных сигнальных огней на башне БМП первого отделения — головной машины ее взвода. У каждой роты, входящей во 2-ой батальон 13-го пехотного полка, был свой цвет опознавательных огней. Ее роту — роту А — днем отличали по красным полосам, нанесенным на основание 25-миллиметровой пушки, а ночью — по красным сигнальным огням. Рота В использовала белый свет, рота С — синий, рота Д — желтый, а все штабные машины — зеленый. Взводы различались по количеству знаков — полос или огней. 1-му взводу соответствовал один знак, 2-му — два, третьему, то есть взводу лейтенанта Козак, — три, а "Брэдли" командира роты имела четыре знака. Благодаря такой системе командиры даже в пылу боя могли с первого взгляда определить, что за машина находится рядом.

Убедившись, что ее водитель выдерживает нужный интервал, Нэнси обернулась, отыскивая взглядом "Брэди" третьего отделения, которая под командованием сержанта Риверы, замыкала колонну роты. Глядя назад, Козак поймала себя на том, что у нее вошло в привычку выстраивать взвод так, что головным всегда оказывалось первое отделение, дальше шло второе, а третье оставалось замыкающим. Конечно, штаб-сержант Маупин действительно самый опытный и знающий из командиров отделений, но все равно неправильно, что впереди всегда оказывается он. Козак учили, что такая практика приводит к тому, что другие командиры начинают лениться, поскольку полагаются на умение ведущего читать карту и знают, что его машина, а не их, первой нарвется на мину или примет на себя противотанковый снаряд. По тем же причинам бойцы первого отделения ощущали постоянное чувство тревоги. Нэнси имела случай убедиться в том, что такие чувства — вовсе не выдумка, когда увидела, что два стрелка из отделения Маупина украсили маскировочные чехлы своих касок надписями "Первая жертва". Такие шуточные девизы служили у солдат методом выражать несогласие с руководством или недовольство порядками в подразделении. Маупин, наверняка прочитавший эти надписи, позволил стрелкам ходить так у всех на виду, и это подсказало лейтенанту, что и он согласен с их мнением.

Впрочем, она не могла винить своих людей за подобные чувства. После того, как капитан Уиттворт взял за правило на каждом переходе ставить ее взвод в "хвост" колонны, а во время большинства операций оставлять в резерве, она стала разделять настроения солдат первого отделения. Поначалу Нэнси, не задумываясь, смирилась с практикой командира оставлять ее взвод позади. Заметив, что никаких изменений не предвидится, она постаралась приписать это здравому смыслу Уиттворта: командир просто дает ей возможность освоиться с обстановкой, не обременяя большой ответственностью. Однако все разумные объяснения исчерпались, когда капитан, продолжая менять местами первый и второй взводы, неизменно оставлял ее взвод замыкающим или, при каждом удобном случае, посылал с заданием подальше от остальной роты. Как ни старалась она не задумываться над этим, ей все чаще приходил в голову вопрос: Уиттворт умышленно пытается внушить ей комплекс неполноценности или просто держит на расстоянии? Независимо от его намерений, лейтенант Козак, а с ней и ее люди, все больше убеждались, что командир таким образом дает третьему взводу понять: они еще не доросли до того, чтобы стать полноправными солдатами роты.

Помимо того, что такое отношение расхолаживало людей, оно создавало и свои практические неудобства. Положение замыкающего означало, что на марше третий взвод обречен глотать пыль, поднимаемую всей ротой. А когда путь проходит по грунтовой дороге — взять, к примеру, марш в Форт-Худе, где гусеницы стирают землю в мельчайший порошок с 1940-го года, — то облака пыли могут оставаться в воздухе очень долго. Поэтому не удивительно, что в конце пути ты с ног до головы покрыт толстым слоем пыли, которая каждую складку, каждую щель и превращает темно-зеленую маскировочную одежду в белесую. Нэнси приходилось еще хуже, чем остальным: ее ноздри все еще были забиты ватными тампонами. Ей даже пришла в голову мысль: а не украсить ли ей свою каску какой-нибудь надписью, например, "Пыльные дьяволы" или "Вечно последние"? Но Нэнси Козак была офицером, причем самым младшим в роте. Это значило, что все, кто был выше ее званием, наблюдали за ней и делали свои выводы. А выше званием, чем второй лейтенант, — почти все офицеры в армии. Поэтому оставалось держать язык за зубами и выполнять приказы. Но Нэнси верила: настанет и ее час. А пока придется глотать пыль, которую вздымают машины второго взвода, направляясь на юг, к мексиканской границе.

9 сентября, 08.15 Отель "Шератон", остров Саут Падре, Техас

Каждая новая страница из объемистой пачки, лежащей на накрытом к завтраку столе, все больше приводила Чайлдресса в замешательство, хоть он и старался ничем этого не выдать. Он знал, что Зтот доклад ему показали не случайно. Когда он спросил Делапоса, который сидел напротив, потягивая кофе и глазея на официантку, как ему удалось его раздобыть, тот довольно осклабился:

— В Совете тринадцати, мой друг, уже нет прежнего единодушия.

Если документ — подлинный, то это значит, что Аламану удалось проникнуть сквозь завесу тайны, до сих пор окружавшую Совет.

Вызов на остров Саут Падре для встречи с Делапосом, как и известие о том, что утром войска США вошли в Мексику, несказанно обрадовали Рэндела. Ожидая мексиканца в ресторане, он дивился причине своей радости, поскольку быстро понял, что эта внезапная эйфория представляет собой нечто большее, чем просто удовлетворение человека, чья сложная и хорошо оплачиваемая работа приближается к концу. Ему и раньше доводилось заканчивать работу, зачастую она бывала и посложнее нынешней, но подобного чувства он не испытывал никогда. Нельзя было объяснить это ликование и скорым возвращением в любимый Вермонт, хотя перспектива оказаться в горах в пору листопада сама по себе сулила радость. И только встретив Делапоса и узнав от него, что Аламан, вместо того, чтобы закончить камінню провокаций и террора, решил придать ей новый, еще более грозный размах, Чайлдресс окончательно понял, почему его так радовала мысль, что его роль сыграна. Хотя Рэндел, как и другие наемники-американцы, состоявшие на службе у Хозяина, не прй- знался бы в этом даже себе самому, тем не менее, он так и не смог по-настоящему примириться с тем, что приносит смерть соотечественникам. Совесть не давала ему покоя ночью и днем. И доклад, который лежал перед ним, как и новые распоряжения эль Дуэньо, только укрепляли эту мысль.

Документ, который передал ему мексиканец, был датирован тремя днями позже столкновения Лефлера с Национальной гвардией; в нем подробно излагалось то, что полковник Гуахардо называл стратегией победы. Подготовленный министром обороны и министром иностранных дел, этот доклад содержал не только стратегию защиты страны, но и план действий Совета по укреплению его полной и безоговорочной власти как единственного законного правительства Мексики.

Во вступительной части ясно и недвусмысленно заявлялось, что без предварительной помощи свыше Мексика не может рассчитывать на победу над американской армией. Правда, дальше утверждалось, что пока Совет тринадцати и народ Мексики действуют трезво и осмотрительно, политическая победа останется за ними, а это важнее всего. Ссылаясь на опыт американцев во Вьетнаме, полковник подчеркивал: несмотря на то, что американская армия ни разу не проиграла решительного сражения Вьетконгу или Народной армии Вьетнама, в политическом смысле она потерпела полный крах. В отчете ставились под сомнение свидетельства военной доблести, которую американцы продемонстрировали недавно в Гренаде, Панаме и в Персидском заливе: отмечалось, что во всех трех случаях их противники недооценивали готовность американцев пустить в ход новейшее оружие и эффективность этого оружия и переоценивали собственную военную мощь. И, что еще важнее, правительства этих стран не обладали той всенародной поддержкой, которая необходима для ведения длительной войны. Выражаясь словами Гуахардо, "американцы победили в Персидском заливе не потому, что оказались сильнее в техническом смысле, а потому, что им удалось сломить волю неприятеля. В Мексике, как это уже было во Вьетнаме, американцы обнаружат: пусть у нас мало техники, зато наш народ не сломить. Народ, который не смирился с поражением, победить невозможно".

Основную часть доклада составляло изложение ловких военных и политических ходов, имеющих под собой реальную основу. Все это, вместе взятое, вызвало бы слезы восторга даже у Макиавелли, флорентийского мыслителя, жившего в пятнадцатом-шестнадцатом веках, который возвысил военную и политическую стратегию до уровня искусства. Прекрасно понимая, что американскому президенту никогда не удастся получить у Конгресса и народа той поддержки, которая необходима для официального объявления войны, Барреда, ссылаясь на прошлые вторжения американцев в Мексику, высказывал предположение, что для оправдания нынешней интервенции президент выдвинет версию об обеспечении безопасности. Гуахардо, в свою очередь, отмечал: как и Уинфилду Скотту в 1848 году, и Джону Першингу в 1916 году, американской армии не хватит сил, чтобы оккупировать всю Мексику. Поэтому она захватит лишь ту часть, которую сочтет необходимой для осуществления намеченной цели, то есть защиты своего народа, собственности и страны.

Величину оккупированной территории и ее местоположение будут определять три ключевых момента. Первый — количество вооруженных сил, необходимых для того, чтобы захватить и удерживать этот район. Поначалу будуг введены регулярные сухопутные войска в составе двенадцати дивизий и корпус морской пехоты в составе еще двух дивизий. Из них развернуть удастся только семь сухопутных дивизий и одну дивизию морских пехотинцев, поскольку две сухопутные дивизии по-прежнему находятся в Европе, одна — в Корее, а две воздушно-десантные дивизии невозможно перебросить в Мексику по той простой причине, что это лишит их возможности реагировать на непредвиденные осложнения в других "горячих" точках планеты. Использование же резерва и сил Национальной гвардии ограничено как законом, так и их неготовностью к боевым действиям.

Размещение в Мексике американских войск потребует огромных затрат. Придется прокладывать и обслуживать коммуникации, проходящие по оккупированной территории и связывающие самые удаленные американские части с Соединенными Штатами. Уинфилд Скотт пошел на большой риск, когда в 1848 году отказался от снабжения через порт Веракрус и двинулся пешим маршем на Мехико, чтобы поскорее закончить войну. Но его армия, в отличие от современной, состояла только из людей, мулов да лошадей, что позволяло ей находить пропитание в пути.

Учитывая размер и техническую сложность современной американской армии, такой вариант можно отбросить. Один танк М-1 потребляет до пятисот галлонов дизельного топлива в день. По сравнению с этой цифрой количество пищи, необходимое его экипажу, выглядит просто ничтожным. Дивизии, насчитывающей более трехсот таких машин, только для заправки танков потребуется сто пятьдесят тысяч галлонов в день. А если добавить к горючему для танков, бронемашин, самоходных гаубиц, вертолетов и грузовиков смазочные материалы, запчасти, медикаменты, боеприпасы, продовольствие, воду и многое другое, что необходимо современной армии, то получится, что ежедневно придется доставлять в Мексику от сорока до восьмидесяти килограммов груза на каждого солдата, и это — до тех пор, пока армия будет находиться там.

И последний фактор, редко принимаемый во внимание людьми, несведущими в военном деле, — это те сложности, с которыми предстоит столкнуться американцам на оккупированной территории: ведь им придется кормить и обеспечивать всем необходимым оставшееся там население. На этом настаивают как современные законы и нормы, так и понятия морали и этики. А поскольку в американской армии мало частей гражданской и военной администрации, призванных осуществлять эту задачу, и все они находятся в резерве, то число районов, в которых они смогут эффективно осуществлять управление и обеспечение, не говоря уже о снабжении, будет весьма ограниченным. Только Матаморос насчитывает почти четыреста тысяч жителей, а Монтеррей — около четырех миллионов. И обо всем этом населении победителям придется позаботиться.

Проведя анализ возможностей американцев и предположив, что цели противника будут ограничены организацией зоны безопасности, Гуахардо пришел к выводу, что армия Соединенных Штат,ов не продвинется дальше линии, соединяющей Тампико, Сьюдад-Викторию, Монтеррей, Чиуауа, Эрмосильо и Кимо- Бэй. Войдут ли перечисленные города в зону безопасности, зависит от того, смогут ли американцы содержать население этих городов и, вдобавок, охранять ведущие к ним авто- и железные дороги. И хотя возможность оккупации Веракруса тоже нельзя сбрасывать со счетов, перечисленные выше факторы делают такую перспективу маловероятной.

Дальше слово опять взял Барреда. Мексика должна предоставить Соединенным Штатам самим определить границу зоны безопасности, подчеркивал он. Как только американцы ее оккупируют, на них со всех сторон начнут оказывать давление, требуя вывода войск, если Совет тринадцати не предпримет действий, оправдывающих эскалацию конфликта: Оккупация Веракруса, расположенного на восточном побережье Мексики, далеко на юг от Рио-Браво, не согласуется с провозглашенной целью — охраной американской границы. Такие противоречия, по мнению Барреды, помогли бы вбить клин между президентом Соединенных Штатов и его сторонниками. Если Совету удастся раздуть политические и моральные разногласия, которые уже существуют в правительстве США, голоса в поддержку войны скоро иссякнут, и мирное урегулирование конфликта будет только делом времени.

Чтобы оказывать давление на Соединенные Штаты, необходимо не только привлечь ООН и Организацию американских государств, но и создать коалицию стран Центральной Америки. К настоящему времени, по инициативе Мексики, уже организовано объединенное военное командование, под началом которого находятся вооруженные силы Гватемалы, Сальвадора, Никарагуа, Гондураса, Панамы, Колумбии и Венесуэлы. Хотя участие некоторых стран оказалось минимальным, Барреда отмечал, что факт образования такой коалиции не смогут игнорировать ни Соединенные Штаты, ни мировое сообщество. Если Мексика, подвергшаяся нападению сверхдержавы, попросит помощи, это обеспечит ей поддержку тех стран, которые хотели бы отплатить американцам за прошлые обиды.

Главная выгода всего этого, подчеркнул Барреда, состоит в том, что Совет тринадцати, не приложив почти никаких усилий, неминуемо получит признание как законное правительство Мексики: "Взяв на себя роль невинной жертвы и убедив всех, что наши военные операции ведутся в соответствии с международными соглашениями и протоколами, регулирующими боевые действия, мы заставим ту международную систему, которой США так успешно манипулировали в прошлом, работать на нашу победу".

Прочитав последние строки, Чайлдресс задумался, заметив, что слова: "...убедив всех, что наши военные операции ведутся в соответствии с международными соглашениями и протоколами, регулирующими боевые действия" — подчеркнуты дважды. Ему не надо было объяснять, что имел в виду Хозяин. Сунув доклад в простой бумажный конверт, Рэндел посмотрел на Делапоса:

—      Откуда ты знаешь, что это — подлинный документ?

Глотнув кофе, мексиканец обвел взглядом зал и только потом ответил:

—      Я уже сказал, что в Совете тринадцати больше нет единодушия. Кое-кто считает внешнеполитические манипуляции, направленные против Соединенных Штатов, слишком опасной игрой. Как выразился один из членов Совета, это все равно, что дергать быка за хвост. Эти же люди стыдятся предлагаемой политики, называя ее стратегией трусов. Не желая сдаваться без боя, они требуют, чтобы армия защищала каждый метр мексиканской земли. Лучше смерть, чем позорное отступление. Да, мой друг, этот документ подлинный.

Хотя Чайлдресс уже догадался, чего именно требует Аламан, он хотел услышать это из уст Делапоса. Американец надеялся, что план эль Дуэньо все же не будет таким чудовищно жестоким, каким он его вообразил. Делапосу самому не терпелось все объяснить, и он с готовностью выложил все, что задумали они с Хозяином.

—     Американская армия вторгнется, то есть уже вторглась на территорию Мексики, чтобы продвинуться примерно до той линии, о которую указал Гуахардо. Мексиканская армия окажет ей символическое сопротивление — дабы удовлетворить национальную гордость и дать стране новых героев и мучеников, необходимых, чтобы сплотить народ. Как только армия США продвинется до намеченного предела, наступит затишье, которое американцы используют для того, чтобы очистить занятую зону безопасности от шаек бандитов и преступников, а Совет тринадцати — для осуществления дипломатического давления и раздувания антивоенных настроений внутри США. Сеньор Аламан предвидит, что все закончится переговорами, в результате которых американцы признают, что их цели достигнуты, и выведуг войска. Совет, со своей стороны, будет иметь все основания праздновать победу, заявив, что это он предотвратил полную оккупацию и поражение Мексики. В конце концов, будет восстановлен довоенный статус-кво, отношения между двумя странами возобновятся, а новое правительство будет официально признано как в Мексике, так и во всем мире.

Сделав паузу, Делапос выжидательно посмотрел на Чайлдрес- са, и не увидев на бесстрастном лице американца никаких эмоций, продолжал:

—       Чтобы предотвратить это, Хозяин собирается снова бросить в бой наши отряды, как только американская армия продвинется на юг и остановится. Обосновавшись за линией фронта на мексиканской стороне, мы станем оттуда совершать набеги на отдаленные посты и магистрали, по которым пойдет грузовой транспорт. И хотя мы предполагаем, что мексиканцы займутся тем же, наши набеги будут отличаться невиданной жестокостью, сопровождаясь поистине чудовищными зверствами. Таким образом, мы заставим американцев проявить характер и либо отплатить противнику той же монетой, либо, что куда лучше, включить в свои планы свержение Совета тринадцати.

Рэндел продолжал хранить молчание. Мексиканец же, несмотря на отсутствие реакции собеседника, все больше воспламенялся. Глаза его сверкали, на лице появилась торжествующая усмешка. Он говорил все быстрее, помогая себе взмахами руки:

— А в Соединенных Штатах такие настроения наверняка возникнут. После окончания войны в Персидском заливе многие американцы считали, что нельзя оставлять Саддама Хусейна у власти. Зверства над курдскими повстанцами и иракскими беженцами стали пятном, омрачившим блестящую во всех отношениях победу американского оружия. И если мы добьемся, чтобы Совет считали сборищем таких же злодеев, как иракский диктатор и его компания, общественность Америки может потребовать, чтобы были предприняты решительные шаги для предотвращения ошибки, допущенной в Персидском заливе — особенно, если учесть, что на этот раз жертвами будут сами американцы.

Закончив, Делапос стал ждать, что скажет Чайлдресс. Теперь, после долгого бесстрастного молчания, ему придется высказать свое мнение. В душе Рэпдела боролись противоречивые чувства. И самое сильное подсказывало ему: несмотря на годы, проведенные вдали от дома, он все-таки остается американцем. Как ни нравилось ему в юности считать себя человеком без родины, эдаким перекати-полем, с возрастом он все чаще начинал задумываться о том, что в жизни должно быть нечто большее, чем риск, опасность и приключения. И вот теперь, когда ему тридцать пять, Рэпделу, наконец, захотелось жить в ладу с собой и со страной, которой он гак давно пренебрегал.

Это ощущение сопровождалось уверенностью: если он, Чайлдресс, американец по крови, рождению и мировосприятию, то Делапос — мексиканец. Слепо повинуясь Аламану, который в его глазах стал настоящим мексиканским патриотом, Делапос забыл о том, что в высшей степени неразумно прибегать к услугам наемников в районе, ограниченном расположением двух противоборствующих армий. Холодная, беспощадная логика подсказывала американцу: как бы ни был обширен район боевых действий, как бы Ни были разбросаны силы противников, как бы ни были ловки и неуловимы отряды Аламана, и как бы ни была слаба мексиканская армия, все равно — вечного везения не бывает. Когда-нибудь удача откажет наемникам или, еще того хуже, они перестанут быть нужными своему нанимателю. Рэндел знал, что Аламану не составит никакого труда устроить так, чтобы сведения о расположении базовых лагерей попали в руки ЦРУ или мексиканской разведки. После этого для уничтожения наемных отрядов в ход пойдет все — от мощных бомбардировщиков до частей особого назначения, и Хозяин чужими руками избавится от необходимости платить своим верным слугам.

И все же, несмотря на все эти соображения, Чайлдресс решил остаться на службе у эль Дуэньо. Он знал, что столь рискованное предприятие заставит Аламана раскошелиться. Не потребуется большого труда, чтобы через Делапоса убедить его платить вперед. Таким образом, американец видел возможность, рискнув в последний раз, выполнить задание, которое в случае успешного исхода позволит ему оставить эту опасную профессию и вернуться на родину, в любимые Зеленые горы. Правда, он не мог окончательно отделаться от мысли, что строит свое будущее на трупах соотечественников, но умел сдерживать подобные чувства. Чем он, в конце концов, хуже политиков из Вашингтона? Ведь они, в угоду своей карьере, снова послали американских солдат на войну, которая, по всем меркам, не только безнравственна и несправедлива, но и наверняка закончится для Соединенных Штатов весьма бесславно.

9 сентября, 13.10 35 километров к югу от Нуэво-Ларедо, Мексика

Вертолеты-разведчики скрылись из вида, и снова наступила тишина. Американцы опять их не заметили... Это и удивило, и насторожило Гуахардо. Он отлично знал, что маскировка и позиция его людей настолько же плохи, насколько хороши оптические приборы и датчики, установленные на разведывательных вертолетах. И дело было вовсе не в нерадивости или недисциплинированности солдат и командиров. Напротив, и настрой, и боевой дух в мексиканской армии оказались исключительно высоки, и порой доходили до экзальтации. И хотя за всем этим чаще всего скрывалась нервозность, Альфредо был уверен, что солдаты, которых он отобрал для действий в тылу противника, полны решимости сделать все от них зависящее. Не их вина, что не все получается так, как хотелось бы: ведь их подготовка оставляет желать лучшего, да и боевого опыта у них почти нет.

В какой-то степени полковник винил самого себя, поскольку ожидающий в засаде взвод моторизованной разведки принадлежал тому военному округу, который он сам возглавлял до июньского переворота. В его обязанности как командующего входили обучение и подготовка солдат к реальным боевым действиям. Неудивительно, что теперь, когда вот-вот грянет первый для них бой, он ощущает тревогу, подмечает одни лишь недостатки и рисует наихудший исход. И хотя в мирное время, обучая личный состав, он предупреждал их', что на войне идеальных операций не бывает, это не уменьшало его опасений, ибо он знал: ошибки стоят человеческих жизней и проигранных сражений.

Тем не менее, он уже ничем не мог помочь своим солдатам. Как главнокомандующий, Гуахардо подготовил все, что мог: выработал свою стратегию, добился у Совета ее одобрения, сформулировал все приказы для проведения ее в жизнь и сделал все необходимое для того, чтобы его подчиненные эти приказы выполнили. Теперь ему оставалось одно: наблюдать за осуществлением своих планов. Полковник начинал понимать, что самое трудное для главнокомандующего — это доверить свое детище младшим командирам и вверенным им подразделениям.

И все-таки, должна же остаться для него какая-то возможность влиять на ход сражения! В прошлом этот вопрос часто не давал Альфредо покоя. Он годами изучал опыт других командующих — как мексиканских, так и иностранных: их помощь словом и делом своим подчиненным, ту лепту, которую они вкладывали в развитие боевых действий. Гуахардо уже давно отказался от практики, принятой у его предшественников — офицеров мексиканской армии, — поскольку считал их поступки слишком эгоцентричными. Пусть некоторые подвиги его предков и способствовали взлету боевого духа, солдатам, тем не менее, они не могли дать конкретного ответа на вопрос, как добиться победы. Так, например, история о молодом кадете, который в битве при Чапультепеке 13 сентября 1847 года бросился в смертельную схватку, завернувшись в знамя, превратилась в красивую легенду, однако едва ли могла подсказать командиру решение при ведении современного боя.

Сначала Альфредо надеялся получить ответ, изучая американские методы руководства, однако очень скоро понял, что в армии США командиры делают слишком большую ставку на современное вооружение, которого — он это прекрасно осознавал — у мексиканской армии никогда не будет. Кроме того, к своему удивлению, полковник обнаружил, что американские офицеры гоже страдают изрядным эгоцентризмом и принимают решения, исходя из соображений внутренней и международной политики, столь же часто, как их мексиканские коллеги, хотя на словах это отрицают. И, наконец, на всю военную машину Соединенных Штатов-оказывает большое влияние американский национальный характер. И специальные журналы, и военная наука возносят на щит принцип централизованного планирования и децентрализованного исполнения, который подразумевает, что подчиненные на местах обладают полной самостоятельностью в выполнении полученых заданий. Однако на практике развитая система связи дает возможность наиболее высокопоставленным командирам — то есть тем, чья карьера целиком зависит от успеха или неудачи подчиненных, вмешиваться в ход операций, которые их не касаются. Гуахардо понял, что амери- каиские командиры не только не могут вести бой так, как считают нужным, но еще и связаны необходимостью постоянно передавать подробные донесения, что часто делает их жертвами советов и рекомендаций вышестоящих начальников, которых от поля боя отделяют десятки, а то и сотни километров.

Отказавшись от американских приемов ведения войны, Альфредо вкратце ознакомился с советской методикой. В отличие от американской, там основное внимание обращалось на стандартные боевые задачи и четкие, ясные принципы, что избавляло младших командиров ох необходимости принимать решения. Но, несмотря на некоторые заинтересовавшие его подробности, Гуахардо отверг ее как недостаточно гибкую. Безоговорочное подчинение, на котором настаивала советская методика, не вязалось с мексиканским темпераментом. Полковник знал, что его солдаты — живые люди, в жилах которых течет горячая южная кровь. Они никогда не станут бездушными роботами, на которых рассчитана советская доктрина. И хотя нельзя строить тактику, опираясь только на пример юного героя, павшего смертью храбрых при Чапультепеке, все же отвага, жертвенность и страсть, которыми так богат мексиканский характер, порой необходимы, чтобы зажечь'бойцов.

Только много лет спустя Альфредо понял, что невозможно механически перенести готовую методику какой-либо чужой армии на мексиканскую почву. Выход один: разработать комбинированную систему, которая позволит сочетать сильные стороны мексиканской армии с методами и приемами, заимствованными у армий других стран. Наиболее пристально Гуахардо изучал немецкую доктрину. Хотя американцы заявляли, что взяли на вооружение именно ее, полковник знал, что в армии США она утратила своеобразие. Сам он взял из немецкой системы только две особенности. Первая — небольшой, но отлично обученный штаб, разрабатывающий и согласовывающий планы и обеспечивающий необходимую связь при их осуществлении. Вторая — она пришлась Гуахардо особенно по душе — руководство боевыми действиями с передовой. Он знал, что только находясь на переднем крае сражения, офицер может в полной мере понять происходящее. Разве можно влиять на ход боя, сцдя в удобном и безопасном бункере за десятки километров от района боевых действий? Только командир, сражающийся плечом к плечу со своими солдатами, может судить о том, что в данный момент выполнимо, а что — нет. К тому же, мексиканский характер требовал именно такого руководства. Поэтому Альфредо вовсе не считал странным, что он, главнокомандующий Вооруженными Силами страны, находится на переднем крае в наскоро сооруженном окопе.

Как иначе может он требовать от других, чтобы они руководили подчиненными с передовой? И потом, только под этим предлогом он мог вырваться из суеты столичной жизни и делать свое дело вместе с людьми, которых по-настоящему понимал.

Молодой капитан, командовавший частями моторизованной разведки, сосредоточенной в этом районе, осторожно тронул Гуахардо за плечо, чтобы привлечь его внимание, и указал на север — в сторону дороги. Демонстрируя спокойствие, которого на самом деле не было и в помине, полковник неторопливо поднес к глазам бинокль и устремил взгляд в указанном направлении.

Сначала он не понял, что хотел показать ему капитан. Но вдруг на дороге появилась темно-зеленая машина, которая быстро приближалась. В бинокль было видно, что это "Брэдли" — скорее всего, разведчик. А если это так, то где-нибудь поблизости должны быть и другие. Гуахардо внимательно оглядел весь видимый отрезок дороги, но других машин не обнаружил. Может, они где-то в засаде обеспечивают прикрытие головной БМП? Не отрывая глаз от бинокля, Альфредо спросил у капитана, видит ли он еще машины. Капитан ответил отрицательно.

Гуахардо недоуменно хмыкнул.

—    Может, головную "Брэдли" прикрывают с воздуха вертолеты-штурмовики? — спросил он капитана. Тот ответил, что тоже подумал об этом, но не видит ни пыли, ни раскачивающихся ветвей, которые обычно выдают висящий на малой высоте вертолет. Гуахардо снова хмыкнул.

—       Что ж, видно, на этот раз нам повстречался беспечный разведчик, — заметил он.

Опустив бинокль, капитан обвел взглядом окрестности и ответил:

—     У нас есть единственный способ проверить это предположение, сэр: открыть огонь.

Полковник, все еще не спуская глаз с вражеской машины, помедлил, прежде чем ответить. Он понимал, что капитан спрашивает у него разрешения. Потом, по-прежнему глядя в бинокль, бросил через плечо:

—      Ну, так за дело, капитан.

Молодой офицер, не искушенный в ритуале начала войны, встал по стойке "смирно", отдал честь и молодцевато ответил:

—      Есть проверить, господин полковник!

Пока капитан отдавал приказ открыть огонь, Гуахардо посмеивался про себя. Скоро жестокие бои сделают свое дело, и всю эту браваду как рукой снимет. Только когда пролитая кровь остудит пыл его бойцов, можно будет понять, способны ли они совершить то, чего он от них ожидает.

Альфредо знал, где скрываются "Панарды" разведывательного взвода, но со своего места не видел, как они выезжают из укрытия на огневой рубеж. Даже после первого залпа, поднявшего облака пыли и белого дыма, полковник не смог разглядеть машины.

Не увидел их и экипаж одинокой "Брэдли". Оба "Панарда" выстрелили с интервалом в одну секунду, и оба промахнулись. Первый снаряд взорвался на дороге перед машиной, второй — на обочине слева от нее. Не успела осесть поднятая взрывами пыль, как "Брэдли" резко повернула влево. Гуахардо успел увидеть командира — нырнув в люк, он захлопнул его за собой. Очевидно, водитель увидел взрыв перед носом машины и, не заметив бокового, среагировал инстинктивно, не дожидаясь приказа командира. Именно этот маневр и сделал его легкой добычей мексиканских "Панардов". А может, водитель просто растерялся — ведь в таких случаях рекомендуется немедленно вернуться в укрытие.

Однако американская БМП сама лишила себя такой возможности, включив дымовую завесу. Вместо того чтобы скрыться в белых клубах дыма, "Брэдли" выступила на его фоне темным силуэтом, являя собой идеальную мишень. Впрочем, и без дыма участь ее была решена. Первый выстрел, вздыбивший землю перед машиной, оказался неточным, потому что командир "Панарда" неверно определил расстояние до цели. Повернув в сторону, БМП исключила повторную ошибку. Командир "Панарда" дал второй выстрел без корректировки и попал точно в цель.

Ударив в корпус БМП чуть ниже люка водителя, 90-миллиметровый противотанковый снаряд взорвался. Его кумулятивная боеголовка при взрыве образовала реактивную струю толщиной в карандаш, состоящую из расплавленных молекул металла. Ее чудовищное давление в долю секунды разрушило алюминиевую броню американской машины. Буквально прошив насквозь отсек экипажа, реактивная струя задела одну из хранившихся внутри "Брэдли" управляемых противотанковых ракет с такой же боеголовкой и прорезала ее тонкую оболочку. Это дало начало "цепной реакции" взрывов.

С того места, где стоял Гуахардо, взрыв 90-миллиметрового снаряда и последовавшие за ним взрывы внутри "Брэдли" выглядели весьма впечатляюще. Только что БМП на полной скорости неслась навстречу "Панардам". Вдруг внезапная вспышка — и машину окутало облако густого черного дыма. Оно еще не успело рассеяться, как "Брэдли", взметнув тучу пыли, содрогнулась, будто заводная игрушка, по которой ударили молотком. Почти сразу же оба люка — ив башне, и в задней части машины — распахнулись, из них вырвались языки пламени, которые тут же пропали. Из всех отверстий машины валил густой белый дым, но она все еще двигалась вперед. Вдруг "Брэдли" снова содрогнулась — это взорвалось еще несколько боеголовок от ракет. Пламя охватило всю машину — горело ракетное топливо. БМП замедлила ход, покосилась на левый бок и встала.

Капитан не скрывал своего ликования:

—       Мы его прикончили, господин полковник! Всего тремя снарядами!

—     Четырьмя, капитан, — наблюдая за горящей "Брэдли", холодно проронил Гуахардо. — Ваши "Панарды" сделали четыре выстрела. Последний дал перелет. Командир второго "Панарда" то ли перестарался с корректировкой, то ли не учел того, что БМП приближалась.

Полковник отвернулся от горящей машины и посмотрел на удивленного офицера в упор:

—      Так или иначе, придется вам побеседовать с обоими командирами. Они находились в засаде и еще до появления американца должны были выяснить точное расстояние до дороги. Если мы не сделаем выводов теперь, в будущем такие ошибки могут нам дорого обойтись. Вам все ясно?

Вытянувшись по стойке "смирно", капитан смущенно выслушал Гуахардо и коротко ответил:

—     Да, господин полковник.

После неловкого молчания Альфредо обнял растерявшегося офицера за плечи:

—      Я ведь вас не упрекаю, капитан, вы справились хорошо. Но уничтожена всего одна "Брэдли", а только у 16-й бронетанковой дивизии их — триста шестнадцать. Если мы хотим показать американцам, что тоже на что-то способны, придется беречь каждый снаряд и каждого солдата. Это вы, надеюсь, понимаете, не так ли?

Капитан, который все это время стоял, уставив взгляд в землю, поднял глаза на полковника:

—       Понимаю, господин полковник. Извините, что сморозил глупость. Ведь это — мой первый бой.

Гуахардо дружески потряс молодого командира за плечо:

—      Можете не извиняться. В этом деле мы все — новички. А теперь быстро отводите своих людей, пока на нас не обрушились остальные триста пятнадцать "Брэдли".

9 сентября, 13.15 20 километров к югу от Нуэво-Ларедо, Мексика

—    Подполковник Диксон! Первая рота 9-го батальона вошла в соприкосновение с противником!

Услышав в наушниках интеркома взволнованный голос пилота, Диксон проснулся. Он поднялся в два часа ночи, поспав всего пару часов, и с тех пор все время был на ногах. Скотт находился в Ларедо, когда мексиканцы взорвали два из трех мостов через Рио-Гранде, причем сделали это в 14.00, в час "Ч", прямо на глазах у отрядов особого назначения, которые пытались их опередить. После этого подполковник отправился из Ларедо на юг, чтобы проследить, как 2-й батальон 13-го пехотного полка — головное подразделение Второй бригады — переправляется через реку. Убедившись, что все идет нормально, он вылетел в Рому, где находился передовой командный пункт Первой бригады — проверить, как начинаются боевые действия. Только удостоверившись, что и здесь все в порядке, Скотт вернулся на тактический командный пункт дивизии (ТАК-КП), расположенный неподалеку от Ларедо, чтобы оттуда наблюдать за ходом сражения и обсудить с командующим корпусом вопросы прокладки наземной линии связи.

Прибыв на ТАК-КП около девяти утра, подполковник успел получить последнее сообщение от помощника дивизионного начальника разведки и своего штабного оператора и поговорить с командующим, Длинным Элом, с которым он, уже выходя, столкнулся в дверях. К полудню он снова отправился в путь. Так что не было ничего удивительного в том, что мерный рокот вертолетных винтов и ритмичная вибрация двигателя скоро убаюкали Скотта. Открыв глаза, он огляделся, соображая, что к чему, и быстро придя в себя, нажал кнопку иитеркома:

—      Повторите последнее сообщение.

Его пилот, старший офицер 3-го класса Бомастер, по голосу подполковника понял, что тот задремал.

—     Мы только что услышали по дивизионной командной сети экстренное донесение: первая рота 9-го батальона моторизованной разведки вошла в соприкосновение с противником. Ни координат, ни других подробностей пока не известно.

Глубоко вздохнув, Диксон взял в руки свой планшет. В углу его торчал листок с позывными и частотами входящих в дивизию подразделений. Отыскав частоту командной сети Первой роты 9-го разведбатальона, он настроил на нее одну из раций.

Из наушников тотчас раздались возбужденные голоса. Скотт без труда узнал говоривших, тем более, что они пользовались неофициальными позывными. Командир батальона, называвший себя "Скаут-6", распекал командира роты А, который отвечал на позывные "Альфа-6". Время от времени в их разговор вмешивался помощник командира батальона, "Скаут-3", задавая какой-нибудь вопрос, но командир батальона, занятый разговором с командиром роты, большей частью оставлял его вопросы без ответа.

—      Альфа-шесть, повторите координаты засады, прием.

—       Говорит Альфа-шесть. У меня нет координат. Получено только донесение об обнаружении противника.

—     Говорит Скаут-шесть. В этом донесении должны быть указаны координаты места и сведения о характере соприкосновения. Если они у вас есть, немедленно сообщите. Если нет, так и скажите. Должен же я что-то отвечать на запросы из штаба дивизии. Прием.

Наступила пауза. По тону командира батальона Диксон понял, что тот в ярости, и не винил его. Даже из того, что он услышал, подполковник уяснил, что одна из головных машин попала в засаду, а сам командир роты А пытается прикрыть или собственный промах, или оплошность своих подчиненных. Скотт живо представил, как командир роты А сидит в своем командном пункте, лихорадочно пытаясь узнать хоть какую-то полезную информацию, чтобы умилостивить разъяренного командира батальона. Он понимал, как сильно в нем стремление защитить своих солдат, не говоря уж о собственной гордости и карьере. И хотя в мирное время такие чувства многие считали допустимыми и даже похвальными, в бою, когда своевременный и точный доклад зачастую решает исход дела, не место для подобных сен- тиментов. Провал операции — это напрасные жертвы, а с этим, считал Диксон, мириться нельзя. Не в силах сдержаться, он уже собрался было включиться в разговор и добавить кое-что от себя, но командир батальона его опередил:

—       Альфа-шесть, говорит Скаут-шесть. Ладно, отвечай просто: да или нет. Вам известно, где произошло соприкосновение? Прием.

—      Говорит Альфа-шесть. Нет.

—     Вы имели связь с теми, кто вошел в соприкосновение, или с его очевидцами? Прием.

—      Говорит Альфа-шесть. Нет.

—    Вы имеете представление о величине, местоположении или характере атаковавшего соединения неприятеля? Прием.

— Говорит Альфа-шесть. Нет.

Наступила пауза. Когда командир батальона снова вышел на связь, он уже не пытался скрыть свой гнев:

—      Альфа-шесть, вы вообще что-нибудь знаете, черт бы вас побрал? Прием.

Снова пауза. Наконец командир робко промямлил:

—     Говорит Альфа-шесть. Вас понял. Разведчик из части два- один, двигавшийся на юг, доложил, что попал под обстрел. После этого донесения возобновить связь с Альфа-два-один не удалось. Конец связи.

Командир батальона выразил словами то, что так возмущало Диксона:

—     Вы что же, хотите сказать, что послали одну "Брэдли" по главной дороге без всякого прикрытия? Что отправили на смерть пять человек, чтобы узнать, есть ли поблизости мексиканцы, которые не прочь помериться силами?

Через несколько секунд, которые для молодого командира роты А наверняка оказались самыми трудными в жизни, он снова вышел на связь, чтобы ответить своему командиру батальона:

—      Говорит Альфа-шесть. Да. Конец связи.

Диксон выключил рацию. Какое-то время он просто смотрел в иллюминатор на проплывавшие внизу островки скудной мексиканской растительностти. "Ну почему, — думал он, — все войны начинаются одинаково? Почему командиры всегда учатся своему ремеслу ценой гибели молодых солдат?". Как ни сочувствовал подполковник командиру роты, он знал, что его придется заменить. На его совести было не только ошибочное решение — посланная в разведку машина без прикрытия: он, к тому же, пытался скрыть свой промах. Нельзя терпеть в армии, особенно в разведке, офицеров, которые считают возможным давать неточные или заведомо ложные донесения. Слишком много человеческих жизней зависят от решений, которые принимаются на основе данных разведки. К тому же, Диксон знал, что после словесного разноса и публичного унижения, которое командир роты получил по открытой радиосети, его вера в себя будет навсегда подорвана. Таким образом, кроме пяти убитых или тяжелораненых разведчиков, к потерям можно причислить и командира роты, получившего психологическую травму, возможно — неизлечимую.

На главном КП дивизии Керро переключил рацию оперативной связи с командной сети батальона обратно, на резервную командную сеть дивизии. Как и Диксон, он слушал разговор между командиром батальона и командиром роты и теперь пребывал в ярости. Капитан считал, что командир роты А — непроходимый болван, и уволить его из армии было бы слишком мягким наказанием. Да за то, что он натворил, публично кастрировать — и то мало. Послать разведчика без прекрытия на вражескую территорию — это не что иное, как преступление: хоть с точки зрения военной науки, хоть с позиции здравого смысла.

Нет, вовсе не судьба разведчиков и командира их роты занимала сейчас Гарольда. Его возмущало то, что гибли люди. До самого часа "Ч", когда мексиканцы взорвали мосты на Рио-Гранде, в штабе дивизии были офицеры, которые верили, что мексиканцы, сознавая всю тщетность сопротивления, ничего не предпримут. Как подчеркнул начальник разведки дивизии, в 1916 году, когда Джон Першинг с тремя бригадами, преследуя Панчо Ви- лью, вторгся в Мексику, мексиканская армия только делала вид, что оказывает сопротивление. Подобное'' отношение, подкрепленное сообщениями объединенного штаба и отрядов глубинной наземной разведки, которые в один голос утверждали, что основные силы мексиканской армии уже отошли к югу, вселяло уверенность, что эта кампания будет легкой. Начальник отдела планирования считал, что дивизия дойдет до самого Монтеррея, не встретив никакого сопротивления, после чего займет отведенный ей сектор и организует его охрану, пока правительства двух стран будут вести переговоры. А когда поднятая в прессе шумиха уляжется — на это он отводил не больше шести недель — и обе стороны смогут, не теряя лица, достичь соглашения, вооруженные силы США заявят, что операция прошла успешно, выведут войска, и на этом все закончится.

Однако, когда с обеих сторон пролилась кровь, этот сценарий перестал казаться столь уж бесспорным. Гибель английского военного корабля "Шеффидц" и аргентинского крейсера "Генерал Бельграно" во время Фолклендского конфликта показала: как только прольется кровь и повлечет за собой взрыв патриотических чувств, все разговоры о логике и здравом смысле тонут в призывах к мщению. Кровь, пролитую во имя Бога и Родины, можно смыть только новой кровью. Капитан считал, что мнение, будто мексиканцы позволят им беспрепятственно вторгнуться в свою страну, по меньшей мере, абсурдно. Теперь остается только убедиться, чего стоит мексиканская гордость, на какие жертвы готово пойти правительство Соединенных Штатов, дабы оправдать неправильную политику и с какими жертвами смирится американская общественность, обнаружив, что полной и безоговорочной победы не бывает.

Поднявшись, Гарольд оглядел фургон. Порой в голову приходят неожиданные мысли, особенно если учесть, что он — давно уже не новичок на войне. Обратившись к сержанту, Керро спросил, что сегодня на обед. Запустив руку в стоявшую перед столом коробку с пайками, тот выудил оттуда коричневый пластиковый пакет и прочитал надпись На этикетке:

— Э, да вам повезло, сэр. — Бросив капитану паек, он подождал, пока Керро поймает его, и только потом торжественно объявил: — Вам положены свиные котлеты.

Скорчив гримасу, Гарольд взглянул на надпись, чтобы убедиться в правильности приговора. Потом, обращаясь к находившимся в фургоне коллегам, произнес:

— Гадость редкостная, но должен же кто-то их есть... С этими словами он повернулся и, выйдя из фургона, пошел искать какое-нибудь тихое местечко в тени, чтобы проглотить обед, хотя бы ненадолго забыв о войне.

Глава 19

Истинный вождь — это тот, кто умеет сочетать непреклонность с мудростью, знание своего дела — с решительностью поступков, искусство организатора — с ремеслом палача.

Только так можно завоевать доверие.

Филипп Петен, маршал

11 сентября, 09.00 Мехико, Мексика

Давно уже ничто так не удивляло Джен Филдс, как приглашение полковника Гуахардо: он попросил журналистку одну, без съемочной группы, посетить ею перед отъездом из Мехико. Хотя можно было найти дюжину предлогов для отказа, как и множество разумных доводов для того, чтобы не согласиться, сама манера, в которой было сделано приглашение, убедила Джен принять его. Не прошло и часа с того момента, как она поставила в известность Министерство информации о своем намерении вместе с группой покинуть Мексику, как в ее номере появился майор мексиканской армии. Вручая ей конверт, он сообщил, что получил приказ министра обороны дождаться ответа, сколько бы времени это ни заняло.

В конверте оказался листок желтой бумаги — вроде той, на которых записывают телефонограммы. Послание, написанное изящным округлым почерком, было кратким и деловым:

Сеньорита Филдс, сочту за честь, если Вы согласитесь позавтракать со мной завтра в восемь тридцать. Для меня очень много значила бы возможность лично попрощаться с Вами.

Ваш покорный слуга Гуахардо.

Когда, к общему удивлению, Джен сказала майору, что согласна, он обещал лично заехать утром, чтобы доставить ее в Министерство обороны. Узнав об этом, Джо Боб сделал все, чтобы отговорить Джен:

— Бог с тобой, Джен! Что хорошего можно ожидать от этого свидания наедине? Может, ты забыла, что наши страны воюют, а он, между прочим, — главная военная шишка? Ума не приложу, что на тебя иногда находит.

Но Джен не желала слушать никаких увещеваний. Она решила, и теперь не собирается отступать от своего намерения. Если уж на то пошло, она была игроком по натуре, и никогда не упускала благоприятного случая, а на этот раз судьба преподнесла ей подарок на блюдечке с голубой каемочкой.

В кабинете Гуахардо ее ждал легкий завтрак: булочки, фрукты, кофе, соки. Пока они закусывали, болтая о том о сем, Джен заметила, что полковник выглядит отдохнувшим и благодушным, что казалось, по меньшей мере, странным для главнокомандующего, страна которого находится в состоянии войны. Он, как и всегда, производил впечатление спокойного, уверенного в себе, хладнокровного человека. Это слегка насторожило журналистку. Если он, по выражению Джо Боба, "главная военная шишка", не проявляет никаких признаков озабоченности, несмотря на то, что американская армия стремительно наступает, то, быть может, все заверения чиновников из Пентагона, что эта кампания будет легкой, не очень-то обоснованны? Разговаривая с Альфредо, Джен наблюдала за выражением его глаз. Она знала, что он, как и Скотт Диксон, ее возлюбленный, смотрит на мир глазами профессионального убийцы, которые не выдают ни тайн, ни эмоций.

После того как подносы с остатками завтрака убрали, Джен и полковник пересели в большие мягкие кресла, чтобы выпить по чашке кофе. Для начала Гуахардо сказал, что не мог позволить сеньорите Филдс покинуть Мехико, не выразив ей глубокой благодарности — от себя и от лица президента Мексики — за честное и объективисте освещение событий июньской революции и действий Совета тринадцати. И поскольку вчера ему пришлось приехать в столицу на важное совещание, он решил сделать это лично.

— Немногие из ваших коллег-журналистов, — пояснил полковник, — попытались вникнуть в суть событий тех дней и разобраться в причинах, которые их вызвали. Вы, сеньорита Филдс, продемонстрировали, что при желании можно преодолеть культурные различия, разделяющие наши великие державы, и увидеть произошедшее нашими глазами.

На мгновение в комнате повисла неловкая тишина — так бывает, когда сильные чувства остаются невысказанными. Кашлянув, Альфредо снова предложил Джен кофе. Ей больше не хотелось, но она согласилась. Полковник с явным облегчением встал, принес кофейник и наполнил чашки. Потом заговорил о другом.

—     Вам известно, сеньорита Филдс, что вы — единственная из американцев, кто после двадцать девятого июня взял на себя труд поговорить с каждым членом Совета?

Джен об этом не думала. Просто ей нравилась сама идея — как основа для серии репортажей. Но когда смысл сказанного дошел до ее сознание, она восприняла это как пощечину. Что он говорит? Что никто, ни один из представителей ее страны, солдаты которой уже идут по мексиканской земле, не удосужился поговорить с теми, кого считают врагами? Не может быть! Глядя на Гуахардо, который снова сел напротив, Джен сказала, что слышала, будто государственный секретарь США трижды встречался с министром иностранных дел Барредой, а специальный представитель Белого Дома два раза посещал председателя Совета полковника Молииу.

Усмехнувшись, Альфредо откинулся на спинку кресла.

—     Вы плохо меня слушали, сеньорита. Ведь я сказал "поговорить". А ваши представители не разговаривали — они поучали, угрожали и даже пытались диктовать свои условия. Но сесть и поговорить, как мы с вами, — нет, ни разу. Ни в июле, ни в августе — никогда. Разве можно вести конструктивный диалог, если собеседник заранее убежден, что происхождение, положение и культура дают ему право смотреть на нас сверху вниз? Каждый из представителей вашей страны был образованным человеком и, тем не менее, думал — нет даже не думал, а был уверен, — что он прав, а мы — нет. Ни один из представителей, посланных Вашим президентом, так и не смог избавиться от мысли, что люди, с которыми он разговаривает, — то есть мои соратники — невежественные солдафоны, несведущие ни в политике, ни в дипломатии. Как Линдон Джонсон в свое время видел в Хо Ши Мине невежественного крестьянина и террориста, и строил свою политику, исходя из этого, так и ваши представители видят в нас мелких диктаторов и шутов гороховых.

Полковник замолчал, поймав себя на том, что в голосе его звучат горечь и злость. По лицу Джен он увидел, что и она заметила это. Сжав ручки кресла, Гуахардо устремил взгляд в потолок и несколько раз глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки. Успокоившись, он покосился на Джен: она ждала, глядя на него широко раскрытыми глазами.

—        Прошу прощения, сеньорита Филдс. Очень уж трудные нынче времена. Я не хотел ни пугать вас, ни срывать на вас свое раздражение. Боюсь, своей несдержанностью я испортил нашу приятную встречу.

Джен покачала головой чи пожала плечами, показывая ему, что все в порядке.

—    Не могли бы вы, сеньорита Филдс, в качестве личной услуги сделать для меня еще кое-что?

Джен кивнула в знак согласия.

—     Ваше ЦРУ наверняка узнает, что вы побывали у меня: я и не старался держать нашу встречу в тайне. Так вот, люди из ЦРУ, скорее всего, свяжутся с вами. Тогда скажите им, пожалуйста, что у вас есть послание президента Мексики, но оно носит личный характер и предназначено исключительно для ушей президента США.

Джен широко открыла глаза. Черт возьми, а ведь Джо Боб оказался прав. Зачем только она полезла в это дело? Теперь она вляпалась серьезно: тайные послания, ЦРУ и еще Бог знает что. Тем не менее, она еще раз кивнула и обещала сделать все, что от нее зависит. А что еще ей оставалось? Она стала пленницей обстоятельств. На миг Джен представила себе, как принцесса Лейла велит Дарту Вейдеру[4] катиться ко всем чертям, но Этот пример мало ее вдохновил.

Но не ощущение собственной беззащитности заставило ее согласиться. Джен привлекла возможность сделать что-то важное, что-то, способное приблизить окончание войны. Это было нечто большее, чем долг перед Богом и своей страной, хотя она подумала и об этом. Ей представлялся случай сделать что-то такое, что избавит Скотта от смертельной опасности. Одно это заставило Джен, не задумываясь, взяться за поручение Гуахардо.

—    Расскажите своему президенту о нас. Расскажите, что вы о нас думаете. Постарайтесь, чтобы у него создалось впечатление, что мы — живые люди, а не просто члены правительства вражеской державы. Потом расскажите о том, что вы здесь видели, что вы думаете о Мексике и о наших планах. Если он позволит вам высказать все это, передайте ему следующее. Мы не хотим конфликта с Соединенными Штатами. Будущее наших стран, как и наше прошлое, тесно переплетаются. Нам не прожить друг без друга: слишком многое нас роднит. И американцы, и мексиканцы считают себя великими нациями, гордятся своим наследием и мечтают о лучшем будущем. Все, о чем мы просим, — позволить нам жить в мире, приближая это будущее и действуя по собственному усмотрению. Мы не просим ни о чем, кроме мира и уважения. И еще, сеньорита Филдс, передайте ему: если он не сочтет нужным удовлетворить нашу просьбу о мире, у нас не останется иного выбора, как отстоять его на поле боя.

11 сентября, 18.30 5 километров к западу от Сабинас-Идальго, Мексика

Прилетев в расположение своих войск уже под вечер, Гуахардо стал готовиться к первому серьезному бою с американцами. Он взглянул на часы. Скоро стемнеет, и вокруг появятся ночные хищники.

Со своего командно-наблюдательного пункта, замаскированного рядом с заброшенной каменоломней, полковник наблюдал, как американские части занимают свои позиции, но понимал, что под покровом темноты они, как и его войска, поменяют расположение. Маневр, который сейчас демонстрируют ему американцы, рассчитан на то, чтобы ввести его в заблуждение. Командующий американскими войсками, как игрок в покер, придерживает лучшие карты, пока не представится благоприятный случай их разьпрать. Впрочем, все это не имело особого значения. Чтобы американский командующий ни предпринял в этом секторе в ближайшие часы и во время грядущего боя, он не заставит Гуахардо изменить план обороны Монтеррея.

Соблюдая величайшую осторожность — за исключением нескольких недоразумений, — 16-я бронетанковая дивизия двинулась на юг и остановилась, стянув войска к северу и северо- востоку от города. Одна бригада сосредоточилась севернее Монтеррея, вокруг Лампасоса, другая — к югу от Вальесильо, третья — южнее Aгyэрyaсa, заняв позиции для броска на Монтеррей. Расстояние между американскими бригадами подсказывало полковнику, что командир дивизии не опасается контратаки мексиканской армии: в противном случае он сомкнул бы свои подразделения, развернув их так, чтобы они имели возможность прикрывать друг друга. Современные системы связи, вместе с многочисленными отрядами авиации, способными охранять коридоры между бригадами, давали американцам возможность, растянув атакующие силы, штурмовать Монтеррей с трех направлений сразу. Если сейчас, используя моторизованную часть, напасть на одну из бригад, то самолеты и вертолеты-штурмовики немедленно обнаружат и пресекут угрозу задолго до того, как мексиканцы сумеют войти в соприкосновение с американскими наземными частями.

Впрочем, Альфредо вовсе не собирался рисковать своими немногочисленными моторизованными частями, бросая их в заведомо бесплодную атаку. Во всяком случае, сейчас. Он, как и американский командующий, прибегнул к обманным маневрам. Как игрок, имеющий на руках несколько синих фишек, он не торопился воспользоваться ими, поэтому полковник с самого начала приготовился уступить эту партию — битву за Монтеррей — американцам. Пусть забирают.

Однако, не желая разьнрывать синие фишки в бою за Монтеррей, Гуахардо, тем не менее, не собирался просто сидеть сложа руки. Пусть сейчас он не в силах одолеть американцев, зато он заставит их пролить кровь и научиться быть поосторожнее. А если повезет, то в этой игре ему даже представится случай нанести противнику реальный ущерб. Но полковник знал, что сами собой такие возможности не создаются, и готовился сделать свой первый ход в битве за Монтеррей.

Именно с такими намерениями он разворачивал свои войска. Два батальона пехоты — это были милицейские части — он разместил вокруг городка Вильяльдамо. Здесь они смогут задержать атаку с севера, из Лампасоса, где расположилась одна из американских бригад. У Мамуликскогр перевала два пехотных батальона — один милицейский, другой армейский, — усиленные противотанковой ротой, закрыли прямой подход к Монтеррею с северо-востока из Ларедо. Там путь янки преграждали горы Сьерра-Пикачос, через которые на восток вел Маму- ликский перевал. На востоке и юго-востоке лежали открытые равнины. В этом районе, в окрестностях городка Нуэво-Репуэб- ло, Гуахардо развернул небольшую бригаду регулярной армии, в которую входили один пехотный батальон, один батальон мотопехоты, один батальон милиции, две артиллерийские батареи и рота моторизованной разведки. Они должны были перекрыть дорогу через Сьерра-Пикачос на юг. Именно здесь, по предположению полковника, 16-я дивизия должна сосредоточить основные силы. Выступив из Лампасоса, американцы будут вынуждены двигаться по длинной узкой долине, усеянной множеством деревень и поселков. Наступление через Мамуликский перевал заставит их принять бой на территории, выгодной для обороняющихся. И только на юге, вокруг Нуэво-Репуэбло, была местность, удобная для широких стремительных маневров моторизованных войск.

Гуахардо расположил никарагуанский танковый батальон — единственное мощное подразделение, которым намеревался пожертвовать в битве за Монтеррей, — к югу от города, в местечке под названием Марин. Оттуда танки Т-72 должны двинуться на север, чтобы нанести удар по вражеским войскам, спускающимся с Мамуликского перевала, или на восток — навстречу американским войскам, следующим через Нуэво-Репуэбло. Прибытие танков из Никарагуа было окружено строжайшей секретностью. В ход шли самые разные уловки. Тридцать входящих в батальон машин двигались только по ночам, окольными путями, по одиночке. Это потребовало больших усилий — слишком больших, по мнению некоторых. Ведь даже сам Гуахардо был готов к тому, что американские вертолеты-штурмовики разделаются с ними в два счета. Впрочем, полковник полагался не только на дополнительную боевую мощь. Шок, который испытают американцы при внезапном появлении танков в самом начале кампании, — вот на что рассчитывал Альфредо.

Карта 8: Сражение за Монтеррей 11 сентября

Не все были согласны с тем, чтобы бросить никарагуанцев в бой сразу. Некоторые члены Совета возражали против решения Гуахардо, и это свидетельствовало о расколе некогда единодушного правительства. Кое-кто считал, что использование никарагуанских вооруженных сип приведет к углублению конфликта: Кого-то пугала угроза вторжения в южную часть Мексики или бомбардировка всей страны с целью отрезать ее от других государств Латинской Америки, поэтому они предупреждали, что неразумно понапрасну дразнить американцев. Была высказала мысль о том, что на начальной стадии конфликта нужно постараться обойтись своими силами, не привлекая иностранные войска. Нельзя создавать впечатление, будто Мексика не способна постоять за себя сама.

Однако Гуахардо и Барреда сошлись на том, что все же стоит пролить кровь никарагуанцев. Пусть такое решение усугубит конфликт, но, в то же время, американцы поймут, что рамки войны могут расшириться без их ведома. Ведь они вошли в Мексику ради безопасности своих южных границ, и не рассчитывают, что война охватит весь континент. К тому же, если сразу бросить союзников в бой и заставить их пролить кровь, это усилит их преданность общему делу. Остальные страны Латинской Америки, оставаясь в стороне от настоящих боев, запросто могут изменить своим принципам и отказать Мексике в помощи. Но если кровь пролита, этого уже не сделаешь, не потеряв лица в глазах своих соотечественников и других латиноамериканских народов. Ничто так не объединяет, как кровь, подчеркнул Барреда.

У самого Гуахардо была еще одна причина для того, чтобы бросить в бой никарагуанцев. Он знал, что битву за Монтеррей ему не выиграть. Знал, что сражение окажется стремительным и кровавым. Если в проигранной схватке будут участвовать только мексиканские войска, это станет национальным позором и поставит под сомнение боеспособность мексиканской армии. Дав возможность никарагуанцам разделить поражение, полковник собьет спесь с некоторых офицеров-сандинистов, которые пытаются его поучать, а заодно покажет им и другим союзникам, что с американской техникой и боевой мощью шутки плохи.

Теперь, когда все планы согласованы, и войска заняли свои позиции, роль Альфредо в грядущей битве будет проста. Ему предстоит вынести всего два решения и отдать два приказа. Первое — где и когда ввести в бой никарагуанские танки. Узнав направление главного удара американцев, он сразу примет это решение и отдаст зашифрованный приказ к началу контратаки. И второе — когда закончить бой. Это решение нужно принять, когда мексиканские войска сделают все возможное, и дальнейшие жертвы будут бессмысленны. Как только настанет такой момент, он отдаст приказ, получив который, подчиненные ему командиры смогут выйти из боя. Отойдя на новые позиции к югу и западу от Монтеррея, они перегруппируются и станут ждать, а инициатива тем временем вернется в руки политиков и дипломатов.

11 сентября, 18.40 12   километров к юго-западу от Вальесильо, Мексика

Теперь оставалось только ждать, когда головные части дивизии покинут исходные рубежи и двинутся в атаку. Длинный Эл и подполковник Диксон сидели на командном пункте дивизии в фургоне отдела планирования и в который раз проигрывали ход завтрашнего сражения. Диксон предпочитал бросить основные силы через Мамуликский перевал. Такое решение имело одно важное преимущество — этот, на первый взгляд, самый маловероятный вариант открывал кратчайший путь в Монтеррей. А поскольку холмы по обе стороны от перевала так или иначе необходимо очистить, то штурмовать его все равно придется. Диксон утверждал, что у дивизии более чем достаточно огневой мощи, чтобы подавить сопротивление защитников перевала. Одновременно необходимо в тыл и на фланги противника перебросить по воздуху пехоту, и таким образом изолировать его от остальных сил. Овладев высотами, пехота сможет справиться с теми, у кого еще не пропадет охота сопротивляться.

Этот план вовсе не значил, что Скотт был жесток или кровожаден по натуре. Просто он считал, и заявил об этом Длинному Элу и всем, кто хотел знать его мнение, что крайне важно с самого начала дать противнику почувствовать всю силу американского оружия, урон, который оно способно нанести, и решимость американцев пустить это оружие в ход. В бою на ограниченной территории, за который ратовал подполковник, всю мощь дивизии можно сосредоточить в одном месте. И потери, которые понесут защитники перевала, тоже сыграют не последнюю роль. К тому же, выбив противника с самых хорошо защищенных и самых неприступных позиций, дивизия недвусмысленно даст понять командованию мексиканской армии: как бы хорошо ни были укреплены ее позиции, отстоять их не удастся. В Национальном учебном центре Форт-Ирвина метод лобовой атаки часто использовался бригадой, исполняющей роль "противника", чтобы поколебать уверенность частей, проходивших там обучение. И Диксон, которому однажды довелось отражать одну из таких атак, отлично понимал их психологическую силу.

Однако Длинный Эл был любителем маневра и предпочитал одерживать победу, используя гусеницы танков, а не их орудия. Ему хотелось атаковать к югу от Сьерра-Пикачос, где открытая местность давала моторизованным частям больший простор для маневрирования. Мексиканцы, у которых моторизованные войска всегда были слабым местом, а современного бронебойного оружия нет и в помине, будут быстро смяты танковой атакой.

Пристрастия Длинного Эла совпадали с приказом Министерства сухопутных сил, призывавшим, по мере возможности, избегать крупных столкновений, влекущих за собой большие потери и затяжные бои. Этот приказ и ограничения, наложенные на авиацию, согласно которым, дальность ее действия не должна превышать пятидесяти километров от передовой, несказанно возмущали Скотта: можно подумать, что они должны бить врага, но не слишком усердствовать із этом. Длинный Эл тоже считал, что смешно вводить такие ограничения, когда дело доходит до настоящих боевых действий, нр у него не было выбора — только подчиняться приказу.

Теперь, когда время дискуссий истекло, и успех или неудача завтрашнего боя зависели от капитанов и лейтенантов, Длинный Эл и Диксон невольно сравнивіали свою операцию с кампанией 1846 года. Больше всего их донимало огромное количество руководителей, которые, находясь вне театра боевых действий, активно вмешивались в ход операций. Если бы Тэйлор, возглавлявший кампанию 1846 года, был вынужден подчиняться всем приказам нынешнего президента и его окружения, 16-я бронетанковая дивизия готовилась бьГ сейчас захватить Канзас-Сити, а не Монтеррей.

12 сентября, 00.50 5 километров к северо-востоку от Мартинеса, Мексика

Когда после неожиданного марша объявили, что через десять минут начнется наступление, второй лейтенант Нэнси Козак не ощутила особого волнения. Отчасти это объяснялось тяжелым переходом, когда 2-й батальон 13-го пехотного полка за одну ночь должен был переместиться из Вальесипьо, где стоял дивизионный резерв, на свое нынешнее место, позади Третьей бригады. Сюда батальон прибыл, когда солнце только-только поднялось над горизонтом. Вопреки ожиданиям командира, его часть не бросили в битву, разворачивающуюся вокруг Нуэво-Репуэб- ло, а снова оставили в резерве. Пока батальон находился в пути, ситуация резко изменилась. Командир Третьей бригады, который к моменту прибытия в его расположение 2-го батальона 13- го пехотного полка рассчитывал завершить стремительный прорыв, неожиданно встретил ожесточенное сопротивление мексиканцев, и это спутало все карты.

На летучке, созванной капитаном Уиттвортом после возвращения с КП батальона, Нэнси Козак узнала, что мексиканцы не собираются сдаваться без боя. Просто их войска, противостоящие броску Третьей бригады на юг, под покровом ночи перешли на новые позиции. Когда утром головные части американской армии не обнаружили мексиканцев, они сделали вывод, что противник отступил. Получив приказ перейти от атаки к стремительному преследованию, два головных батальона Третьей бригады стали перестраиваться на ходу, и в это время наткнулись на настоящие позиции мексиканцев. Возникшее в результате замешательство, усугубленное упорным сопротивлением противника и неразберихой, привело к тому, что продвижение Третьей бригады сначала замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Решив, что не стоит рыскать в темноте вслепую, подвергая своих людей смертельной опасности, комаццир отдал приказ выйти из соприкосновения с противником и перейти к обороне. Наступление возобновится, когда рассветет, причем силами только тех подразделений, которые уже вступили в бой. А до тех пор, пока ситуция не прояснится окончательно, 2-й батальон 13-го пехотного полка будет оставаться в резерве, как и прежде, с первого дня вторжения американской армии в Мексику.

Лейтенант Козак решила, что это не так уж плохо. Она чувствовала: дела у нее во взводе обстоят не лучшим образом. И хотя она Затруднялась точно сказать, что тут не так, ей не нравилось, как ведут себя ее люди в последние дни. Сама она морально была готова к бою, но не могла бы поручиться за готовность своих подчиненных, и особенно — взводного сержанта Риверы. С тех пор, как они вошли в Мексику, ее подчинённых будто подменили.

Коща накануне она поделилась своими наблюдениями со штаб- сержантом, он, проявив в разговоре с ней редкую откровенность, сказал, что людям не терпится заняться чем-нибудь стоящим, они застоялись и рвутся в бой. Перспектива получить ранение или даже погибнуть никого не пугала. Конечно, хотелось бы вернуться домой, в Штаты, живыми и здоровыми, но пройти всю кампанию, терпеть лишения и невзгоды, не говоря уже о разлуке с семьей, и не иметь возможности кого-нибудь прикончить — это же просто ни в какие ворота не лезет.

Для Нэнси его слова явились полным откровением. И уж совсем потрясло ее открытие, что она сама испытывает те же чувства. Она убеждала себя, что это — не компьютерная игра, что когда она в следующий раз наведет прицел "Брэдли" на цель, это будет реальная цель — машина, в которой сидят живые люди. И все равно мысль о будущем сражении, в котором она, наконец, докажет себе и всему миру, на что способна, притягивала ее, как магнит. То, что ради удовлетворения ее амбиций кому-то придется погибнуть, казалось мелочью, не имеющей отношения к делу.

Еще труднее было понять странное поведение Риверы. Капитан Уиттворт предупреждал ее о том, что с некоторыми солдатами латиноамериканского происхождения могут возникнуть проблемы. Но Козак и подумать не могла, что взводный сержант, ее главная опора, может раскиснуть. С каждым днем это становилось все более явным. Куда девался расторопный, требовательный служака, которого она знала по Форт-Худу? Со времени пограничного инцидента 7 сентября Ривера замкнулся в себе. Продолжая выполнять свои обязанности, он делал это равнодушно, почти машинально. Постепенно солдаты, привыкшие, что Ривера распекает их за малейшую провинность, стали судачить, что с сержантом творится что-то неладное, притом делали это довольно громко, так, что слышала даже Козак.

Нэнси понимала, что необходимо что-то предпринять, причем незамедлительно, но не знала, с какой стороны подступиться. Когда однажды она попробовала сказать Ривере, что он переменился, сержант накинулся на нее и потребовал перечислить по пальцам, что именно он делает не так. Растерявшись, она не смогла назвать ничего конкретного, и тогда Ривера заявил: если он ее не устраивает, пусть уволит и найдет себе более подходящего взводного сержанта. Отчаявшись добиться чего-нибудь от

Риверы, Козак рассказала об этом разговоре старшине роты и поделилась с ним своими опасениями, но ощутимой помощи не получила. Пожав плечами, старшина посоветовал ей не беспокоиться. На войне и не такое бывает. Как только начнутся настоящие бои, старина Ривера мигом воспрянет, и все встанет на свои места. Хотя слова старшины ее не очень-то успокоили, лейтенант Козак оставила эту тему. Может, он и прав. В конце концов, он, старшина, — ветеран. Кому, как не ему, знать, как оно бывает на войне.

Взглянув сначала на часы, потом на ближние машины, Нэнси решила, что больше пока делать нечего. Насколько она могла судить, все было готово. Нэнси осторожно ощупала нос, и сразу же ее пронзила острая боль. Что за черт! И когда только этот проклятый нос перестанет болеть?

Пока второй лейтенант Козак изо всех сил старалась разрешить проблемы в своем взводе, перед ее коллегами из двух головных батальонов Третьей бригады стояли куда более сложные задачи. Проработав всю доступную информацию о расположении мексиканских позиций, в том числе и данные поспешно проведенной воздушной разведки, командир бригады отдал приказ головным батальонам в 6.00 двинуться на сближение с противником, чтобы обнаружить врага и расправиться с ним. Как только он сам и командиры батальонов будут точно информированы о местонахождении главных позиций неприятеля, они обрушат на них всю огневую мощь. Сам того не подозревая, командир отказался от операции, основанной на маневре, и выбрал боевые действия, использующие лобовую атаку и подавление огнем. Подобная тактика более привычна для американских солдат и напоминает ту, которую с самого начала предлагал подполковник Диксон.

Все эти соображения, какими бы важными они ни казались командирам батальонов и бригады, не будут стоить и выеденного яйца, если молодым капитанам и лейтенантам, возглавляющим моторизованные взводы, не удастся воодушевить своих людей и повести их за собой. Даже профессиональные солдаты, в конце концов, устают. Никакая муштра, никакая физическая подготовка, никакие посулы не могут повлиять на незыблемый факт: человеческий организм не может обходиться без сна сверх определенного предела. И для солдат Третьей бригады этот предел скоро наступит.

Накануне, чтобы ввести мексиканцев в заблуждение, бригаду перебросили на новое место — в двадцати километрах к востоку от Нуэво-Репуэбло. И только в ночь на одиннадцатое сентября, после наступления темноты, бригада заняла предназначенные ей позиции. Этот переход был организован таким образом, чтобы замыкающая часть выходила на исходный рубеж в тот момент, когда головные подразделения бригады уже шли в наступление. Начавшаяся в 22.00 атака на первых порах, казалось, развивалась успешно. В 22.15 произошло первое соприкосновение с противником — как раз на том рубеже, где бригада рассчитывала его обнаружить. Когда в 22.35 соприкосновение прервалось, и стали поступать первые донесения о том, что головные отряды встречают брошенные позиции, командир бригады приказал им перейти от прямого удара к преследованию противника.

Но, когда головные батальоны меняли порядок, предназначенный для атаки, на более сомкнутый строй, необходимый для ведения преследования, произошло соприкосновение с мексиканскими силами, которые не удалось обнаружить разведке. Поскольку сначала все решили, что это — отряды для прикрытия отступления основных сил, подготовка к преследованию продолжалась. Истина обнаружилась позднее, около 23.20. В это время роты, выстроившиеся в колонны повзводно и замыкаемые артиллерийскими расчетами с взятыми на передок орудиями, были втянуты в ближний бой.

Командиры рот на ходу перестраивали свои части и поспешно вели их в наступление. Часть таких атак удалась, и это позволило ротам с боем пробиться в юго-западном направлении. Некоторые атаки захлебнулись, и подразделения отошли на исходные рубежи. Кое-кто из командиров, будучи не в состоянии оценить обстановку, предпочел остановиться и, заняв оборону, ждать дальнейших приказов. В считанные минуты от боевого порядка не осталось и следа. Смятение овладело не только высшими офицерами. Среди рядовых тоже царил хаос.

Неудачное ночное наступление можно сравнить только с кошмарным сном. Горящие машины — танки и "Брэдли" — освещают поле боя призрачным светом. Противник не прекращает вести огонь, его поддерживает уцелевшая после атаки артиллерия. Здесь появляются медики и спасательные команды, возглавляемые старшиной роты, и выносят с поля боя раненых, оказывают первую помощь, буксируют поврежденные машины. Действуя под обстрелом, эти люди порой сами пополняют ряды убитых и раненых.

В это время командиры взводов, если им удается выйти из боя живыми, стараются собрать уцелевших солдат, пересчитать их, выяснить потери и, оценив ситуацию, своевременно передать донесение командиру роты. Часто дело осложняется тем, что командир погибает. В этом случае взводный сержант или, если он тоже убит или ранен, один из командиров отделений должен взять на себя обязанности командира взвода и делать то, что ему делать не приводилось, да еще в самых что ни на есть неблагоприятных обстоятельствах.

Последствия неудавшейся атаки почти всегда выглядят страшнее, чем они есть на самом деле. Но чтобы разобраться в этом, необходимо время. И даже после того, как удается перестроить людей и вывести их с поля боя, моральные последствия неудачи, усугубленные физическим изнеможением и психологической травмой от сражения вслепую, надолго выводят людей из строя. Именно в таких, на первый взгляд, безвыходных ситуациях, молодые офицеры — командиры ро г и взводов — набираются опыта. Ибо неизбежно откуда-то из темноты, силою волшебства, называемого "радио", до них доносится голос невидимого штабного офицера, отдающего новый приказ — приказ снова окунуться в тот ужас, от которого им чудом удалось спастись.

В эти мгновения — от получения нового приказа до команды, отданной своим солдатам, — многие молодые командиры испытывают одиночество и отчаяние. Измотанный до предела, командир роты должен не только мобилизовать все свое мужество и стойкость, чтобы снова броситься в бой, но и суметь повести за собой около сотни солдат. Некоторые называют это отвагой, другие — просто долгом командира. Как ни называй, задача эта неимоверно трудна, и далеко не все способны ее осилить.

К полуночи в рядах Третьей бригады наступил полный разброд. Некоторые подразделения продолжали наступать на Монтеррей. Другие, потерпевшие неудачу в атаке, оказались неизвестно где и пытались восстановить утраченный порядок. Из-за царившей неразберихи вероятность во тьме поразить своих становилась все более реальной. Понимая это и не желая подвергать людей ненужному риску, вскоре после полуночи командир бригады отдал приказ занять спешно подготовленные оборонительные позиции и приготовиться возобновить бой в 6.00.

Но и в течение этих шести часов ни у командования батальона и его штаба, ни у командиров рот и взводов не было ни минуты отдыха. Они мотались по полю боя, оценивая состояние своих частей, наблюдая за перевооружением людей и заправкой боевой техники, получая и отдавая новые приказы. Все это, предпринимаемое в полной темноте, после неудавшейся атаки, лишало командиров последних остатков моральных и физических сил.

Командир Третьей бригады, ощущавший на себе последствия долгой изнурительной ночи, знал, что. через несколько часов люди просто начнут валиться с ног. Назрела необходимость бросить в бой резервный батальон дивизии.

В 'беседе с командующим дивизией командир Третьей бригады объяснил, что собирается своими силами пробиться через мексиканские позиции, которые окажутся на пути. А удостоверившись, что коридор очищен, введет в бой дивизионный резерв — 2-й батальон 13-го пехотного полка — и направит его на Монтеррей.

Генералу Малину пришлась не по вкусу идея командира бригады броситься очертя голову на мексиканские оборонительные рубежи. Диксон, который видел ситуацию в том же свете, что и командир бригады, одобрил его решение. Длинный Эл, который сам страдал от недосыпа и нервного перенапряжения, решил довериться мнению командира, побывавшего на передовой, и утвердил план, бросавший взвод второго лейтенанта Козак в самое пекло.

Глава 20

Наша ненависть не знает границ, и война пойдет не на жизнь, а на смерть.

Симон Боливар

12 сентября, 09.40 5 километров к северо-западу от Нуэво-Репуэбло, Мексика

Взвод лейтенанта Козак, вместе с 13-м полком Второй бригады, двигался через брешь в линии обороны мексиканцев, проложенную силами Третьей бригады.

Движение замедляли саперы, направлявшие головные части колонны к отмеченному вехами проходу через минные поля. Поскольку машины еле тащились, у Нэнси было достаточно времени, чтобы разглядеть место, где Третья бригада вступила в бой с мексиканскими войсками. По мере приближения к неприятельским позициям встречалось все больше уничтоженной и поврежденной американской боевой техники, хотя командир батальонной разведки утверждал, что у мексиканцев почти нет противотанкового оружия! Часть машин еще пылала ярким пламенем, распространяя густые клубы удушливого черного дыма. Другие сиротливо застыли, нацелив орудия в небр — покинутые и бесполезные. Их оживляли лишь зеленые, желтые и красные флажки, оставленные уцелевшими членами экипажа, чтобы спасательные команды могли сразу понять, остались ли на борту раненые, и определить характер повреждения машин. Рядом аккуратно были сложены мешки с телами погибших членов экипажей. Навстречу непрерывной чередой двигались санитарные машины, вывозившие раненых.

Засмотревшись, как тягач берет на буксир подбитую "Брэдли", Козак не заметила мексиканских оборонительных укреплений, пока ее собственную БМП не тряхнуло так, что у нее лязгнули зубы. Она взглянула вниз,,чтобы узнать, на что же они наскочили, и увидела траншею, дно которой устилали трупы. Не успела она осознать увиденное, как "Брэдли" перевалилась через траншею, и страшное зрелище сменилось видом американского полевого госпиталя, окруженного толпой раненых. Среди них были и американцы, и мексиканцы; некоторые лежали на носилках или на пончо, большинство — на голой земле. Врачи трудились в поте лица, спасая раненых. Солдаты, получившие более легкие ранения, стояли поодаль, дожидаясь своей очереди. Одинокий капеллан, чья пурпурная накидка резко контрастировала с коричневато-бурой маскировочной одеждой, преклонил колени над неподвижным телом, исповедуя умирающего. Лежащий относился к той группе раненых, состояние которых было настолько тяжелым, что несчастных оставили ждать, пока не будет оказана помощь другим, если, конечно, они не умрут раньше.

При виде раненых Нэнси ощутила, как сердце у нее болезненно сжалось. Она отвела взгляд и стала смотреть вдаль. Но и это не принесло ей облегчения: она увидела только горящие машины, госпитали и трупы. Так вот оно какое, лицо войны, лицо, которое до сих пор представлялось ей только в воображении. Теперь оно запомнится ей на всю жизнь, во всей своей жуткой реальности. И на всех еще недавно рвавшихся в бой солдат увиденное подействовало, как холодный душ.

Как только "Брэдли" миновала проход в минном поле, ее остановил солдат, в котором Козак узнала водителя Уиттворта. Приказав Фрцдмену притормозить, девушка сняла шлемофон и нагнулась, пытаясь сквозь рев двигателя расслышать, что от нее хотят. Водитель показал на остановившиеся справа три "Брэдли" и, стараясь перекричать грохот, сообщил, что командир собирает там своих взводных, чтобы отдать им распоряжения. Подняв большой палец в знак того, что она все поняла, лейтенант надела шлемофон и сообщила по рации сержанту Ривере, что направляется к машине командира для получения инструкций, и что он на это время остается за нее. В спешке она сняла шлем прежде, чем Ривера успел спросить, где остановить взвод, спустилась на землю и направилась к командирской "Брэдли". Не получив ответа, сержант посмотрел ей вслед и, чертыхнувшись про себя, стал подыскивать свободное место подальше от сцен смерти и последних очагов сопротивления, подавляемых силами Третьей бригады.

Как только Козак присоединилась к лейтенантам, собравшимся вокруг Уиттворта, он обвел присутствующих взглядом и спросил:

— Все здесь?

Лейтенанты переглянулись. Командир явно знал, что собрались все, он ведь только что на них смотрел. "Зачем спрашивать? — недоумевала про себя Нэнси. — Совершенно непонятно. Что это на него нашло?".

После того как заместитель командира подтвердил, что все в сборе, Уиттворт повернулся к "Брэдли", на броне которой была разложена карта. Инструктируя лейтенантов, он указывал фломастером на проставленные на ней значки.

—        В настоящий момент мы находимся здесь, на северной окраине объекта "Аманда". Остальная часть батальона рассредоточена к югу отсюда. Во время утреннего наступления Третьей бригаде удалось прорвать линию обороны противника и наголову разбить его.

"Это еще вопрос, кто кого разбил", — подумала Козак, украдкой бросив взглял на то, что творилось вокруг.

А капитан тем временем продолждл:

—      Пройдя рубежи, занятые Третьей бригадой, батальон двинется їто направлению к цели "Бет", расположенной южнее населенного пункта Марин, и дальше — к цели "Кэрри". Развернувшись в строй "ромб" с отрядом "Чарли" впереди, ротой А справіа...

Внезапно сзади, веет метрах в ста, раздались глухие залпы 25-миллиметровой пушки "Брэдли". Нэнси вздрогнула от неожиданности. Обернувшись, она увидела, что стоящая неподалеку БМП стреляет в траншею. Несколько секунд Козак и остальные лейтенанты, которых внезапные выстрелы тоже застали врасплох, наблюдали, как солдаты Третьей бригады выполняют неприятную работу — "очищают" вражеские позиции с флангов. "Брэдли" работала в паре с танком М-1. Прикрепленным к передней плоскости бульдозерным отвалом танк засыпал траншею землей, начиная с дальнего, от "Брэдли" конца. Он не спеша опускал лезвие и полз вперед, сбрасывая замлю в траншею. Потом пятился назад и повторял все сначала. Время от времени, пока танк отползал назад, "Брэдли" стреляла в еще не заваленную часть траншеи.

Недоумевая, зачем кому-то потребовалось тратить на это время и боеприпасы, Козак обратилась с вопросом к Уиттворту. Тот вздохнул и развел руками:

—     Насколько я понимаю, засевшие в траншее мексиканцы не пожелали сдаться.

Нэнси не сумела скрыть своего потрясения. Она покосилась на траншею как раз в тот миг, когда танк обрушил в нее очередную гору земли. Снова обратившись к капитану, она спросила, пытался ли кто-нибудь уговорить мексиканцев сдаться. Уиттворт усмехнулся:

—     Сомневаюсь, лейтенант Козак, что кто-то из Третьей бригады с ними разговаривал. Есть одно общеизвестное правило: чем ты дольше обороняешься, тем меньше шансов, что у атакующих возникнет желание позволить тебе сдаться. К тому же, это — всего лишь мексикашки.

Взглянув в последний раз на траншею, девушка повернулась к ней спиной. Но забыть об увиденном ей не удалось. Рокот танкового двигателя и периодическое уханье пушки БМП постоянно напоминали ей о том, что происходит рядом. Как назвать людей, которые предпочли быть погребенными заживо, лишь бы не сдаться врагу? Героями? Или глупцами? Что заставило их выбрать такую смерть — гордость или безумие? Невозможно представить, чтобы кто-то из ее взвода, даже самый отъявленный сорви-голова, стал спокойно сидеть в траншее и ждать, пока его прикончат из пушки или зароют живьем. Еще раз покосившись через плечо, Козак решила, что сама бы она предпочла получить 25-миллиметровый снаряд, чем позволить себя закопать.

Обуреваемая подобными мыслями и картинами, Нэнси пропустила мимо ушей большую часть инструкций. Впрочем, ничего нового для нее в них не было. Когда батальон развертывается в строй "ромб", рота В находится справа, на своем обычном месте. Ее 2-й взвод будет охранять правый фланг, заняв место на полторы тысячи метров левее остальных машин. Несмотря на предупреждение Уиттворта о том, что ее взводу придется пробираться через пересохшие речные русла, или арройо, поэтому он будет двигаться медленнее, чем основные силы батальона, Козак не придала этому особого значения. Ее мысли все еще занимала холодная и неумолимая бесчеловечность войны, которая окутывала ее со всех сторон, будто саван.

12 сентября, 09.55 10 километров к северо-западу от Нуэво-Репуэбло, Мексика

Поток американских танков и боевых машин пехоты, проходящих через траншеи бригады, оборонявшей Нуэво-Репуэбло, становился все гуще и гуще, и Гуахардо понял: конец близок. Понял это и полковник, командовавший бригадой. Не в силах видеть истребление своих людей, слышать их крики о помощи и не иметь возможности что-либо предпринять, он оторвался от смотровой щели бункера и шагнул к Гуахардо. Его широкая грудь вздымалась, по щекам катились слезы. Подняв глаза на командующего, он с усилием выдавил:

— Прости меня, Альфредо Гуахардо. Прости за то, что я не оправдал твоего доверия и доверия мексиканского народа.

Захваченный воодушевлением боя, полковник сделал шаг ему навстречу и обнял командира. Потом, отступив, но все еще сжимая плечи полковника, сказал, что ему стыдиться нечего. В схватке со значительно превосходящими силами противника он и его люди проявили себя с самой лучшей стороны. Они показали американцам и всему миру, что Мексика не склонит голову ни перед кем.

Успокоив командира бригады, Гуахардо приказал ему отступить и постараться вывести как можно больше людей. Они сделали свое дело. Теперь нужно их поскорее собрать — пусть готовятся к следующему бою. Обретя былую уверенность, командир бригады козырнул полковнику и стал поспешно отдавать приказы своим подчиненным.

Альфредо проводил его взглядом. Да, бой выдался долгий и тяжелый. Все, в том числе и он сам, еле держались на ногах от усталости. И хотя то, что пережили они с командиром бригады, нельзя сравнить с тем, что выпало на долю простых солдат на передовой, все же напряжение и ответственность за принятые решения, усугубленные недостатком сна, брали свое. Пора заканчивать сражение. Бой удался, его результаты превзошли самые смелые ожидания Гуахардо. Они отразили одну ночную атаку, почти остановили другую и, самое главное, не дрогнули. "Нет, — подумал полковник, — мы не подвели свой народ. Теперь в этой игре осталось сделать всего один ход".

Довольный гем, как все сложилось, он обратился к адъютанту:

— Свяжись с командиром никарагуаицев. Пусть начинают атаку на Нуэво-Ренуэбло. И еще, Хуан, скажи ему, что я советую воспользоваться северным путем, через арройо. Им, конечно, придется двигаться медленно, но зато этот путь обеспечит им лучшую маскировку.

12 сентября, 11.10 15 километров к востоку от Марина, Мексика

Корпус "Брэдли" так раскалился от солнца, что находиться внутри было сущей пыткой. "И как только солдаты выносят это пекло?" — недоумевала лейтенант Козак. Пользуясь положением командира экипажа и взвода, она стояла в открытом люке двухместной башни "Брэдли", подставив лицо встречному ветру. Она и думать забыла о том, что, безрассудно высунувшись наружу, становится отличной мишенью для врага. Даже постоянные толчки, вызванные тем, что машине приходилось то и дело спускаться в арройо, мало беспокоили Нэнси. Она с удовольствием ловила слабые дуновения прохладного ветерка.

Но очень скоро ее блаженству пришел конец: сержант Маупин, чья "Брэдли" находилась правее остальных, доложил, что видит впереди справа большое облако пыли. Взглянув в указанном направлении, Козак тоже заметила его и задумалась. Интересно, откуда оно могло взяться? Сверившись с картой, она убедилась, что ни впереди, ни справа от ее взвода из своих никого быть не должно. И устный приказ Уиттворта, и полученная от него схема свидетельствовали, что ее взвод находится на правом фланге. Оторвавшись от карты, она пересчитала свои машины. Все четыре были на месте. Потом посмотрела влево, на равнину — там, на расстоянии примерно полутора километров, виднелись машины роты А. И хотя они опережали ее взвод, которому приходилось двигаться по более пересеченной местности, там, похоже, все шло гладко. Козак снова повернулась направо. Пора принимать решение.

Совершенно очевидно, что своих в том месте, где виднеется облако пыли, быть не должно. Судя по карте, источник пыли находится в соседнем арройо, тянущемся почти параллельно тому, в которое только что спустился ее взвод. Узкое у начала, оно постепенно расширялось, змеясь по склону, и выходило на открытую равнину. Рассудив, что неразумно всем взводом выбираться наверх и выставлять себя напоказ, лейтенант приказала всем БМП остановиться на дне арройо. Связавшись с сержантом Риверой, она велела ему оставаться с машинами, а сама решила, взяв с собой радиста, отправиться на разведку. Не дожидаясь ответа Риверы, она сняла шлемофон и, открыв дверцу, отделявшую башню от остального экипажа "Брэдли", крикнула радисту, чтобы он готовился к высадке. Потом взяла винтовку и каску и через открытую дверцу люка просунула их наверх. Выбравшись наружу, Козак надела каску, перекинула винтовку через плечо и стала осторожно спускаться.

Раньше она всегда спрыгивала на землю, но с тех пор как сломала нос, стала проявлять большую осмотрительность: каждое резкое движение отдавалось в голове нестерпимой болью. И каждый рар Нэнси вспоминала о досадном происшествии; Надо же, чтобы это случилось именно с ней! Правда, было у этой дурацкой, прямо-таки детской травмы и свое преимущество: до Козак дошли слухи, что во взводе ее перестали называть за глаза "Лейтенант Губки", теперь за ней закрепилось прозвище "Нос". И хотя ничего особо лестного в нем Козак не находила, оно все-таки не намекало на принадлежность обладателя к прекрасному полу.

Оказавшись на земле, девушка столкнулась с радистом Билли Беллом. Он весь взмок от пота, но оставался вполне добродушным.

—      Что стряслось, ЛT? — с улыбкой осведомился Белл.

Нэнси больше не коробило, когда ее называли ЛT, что являлось общепринятым в армии сокращением слова "лейтенант". На первых порах солдаты ее взвода, привыкшие к мужскому окружению, частенько обращались к ней "сэр", что приводило к взаимному замешательству и смущенным извинениям — правда, не всегда искренним. И хотя правильной формой обращения было "мэм", солдатам второго взвода оно давалось с трудом. Постепенно они пришли к неофициальному соглашению, и все, начиная с сержанта Риверы, стали называть ее ЛT. Козак не возражала. В конце концов, каждому порой приходится идти на компромисс.

Сунув сложенную карту в наружный карман брюк, она взглянула на облако пыли, которое явно двигалось в их сторону, потом — на Белла:

—       Придется сбегать вон туда, на вершину холма: выяснить, кто это так напылил.

Белл вздохнул:

— А что, ЛT, обязательно бежать? В такое-то пекло?

Не обращая внимания на шутливый тон радиста, Козак повернулась и стала взбираться наверх, бросив через плечо:

—      Поживее, Белл. Вам не повредит немножко размяться.

Посмотрев на свое брюшко, радист покачал головой. "Вот чертовка, — ворчал он про себя, карабкаясь вслед за лейтенантом но склону арройо, — неужели она никогда не отвяжется от моего пивного пуза? Тем более, что оно — не такое уж большое...".

Вскарабкавшись по откосу, они бегом направились к гребню холма, отделявшего арройо, в котором укрылся взвод Козак, от того, откуда, судя по всему, поднималась пыль. Остановившись на гребне, Нэнси присела на корточки и, переводя дыхание, стала оглядывать открывавшуюся впереди местность. При этом оттуда, где висело облако, она явственно услышала лязг гусениц, доносившийся вместе с глухим рокотом дизельных двигателей.

Танки! Там, впереди, танки... Но чьи? Рокот двигателей не походил на вой турбин М-1. Возможно, рельеф местности и расстояние искажают звук, и все же — вряд ли это свои. Догнавший командира радист бодро воскликнул:

—      Вот и я, ЛT. Лучше поздно...

Обернувшись к нему, Козак приложила палец к губам. Белл недоуменно уставился на нее, потом взглянул на облако пыли, услышал гул и понял все без слов. Присев рядом с командиром, он взял оружие наизготовку.

Лейтенант выждала еще несколько мгновений, присматриваясь и обдумывая ситуацию. Она чувствовала, как колотится сердце, а мышцы живота сжимаются в тугой комок. По спине ручейками струился пот. Тело напряглось, готовое к броску или к бегству, а мозг тем временем рассчитывал следующий шаг. Наконец, собравшись с духом, она встала и медленно двинулась вперед, не сводя глаз с края соседнего арройо. Белл тенью следовал за ней, глядя то на командира, то на облако пыли, вздымаемое невидимыми Пока танками.

Не доходя нескольких шагов до края, Козак медленно опустилась на землю и поползла к обрыву. Белл последовал ее примеру. Добравшись до края обрыва, он заглянул вниз и увидел, как полутора метрами ниже того места, где они лежали, проплыл такой громадный танк, какого ему еще не доводилось видеть. Потрясенный этим, он на миг забыл об осторожности:

—       Господи Иисусе! Это что еще за чертовщина? — вырвалось у него.

Нэнси ответила не сразу: наблюдая за проходящим внизу танком, она пыталась справиться с охватившими ее волнением и страхом.

—       Это танк, — выдавила она, наконец, овладев собой. И, помолчав, добавила: — Т-72.

Внезапно их внимание было отвлечено от проходящего внизу танка: справа, метрах в ста, из облака пыли появился еще один танк. Как будто материализовавшись из воздуха, он возник на гребне холма на противоположной стороне арройо. Приблизившись к краю обрыва, танк остановился — вероятно, водитель не видел, что впереди. Командир, высунувшись из люка, стал отдавать команды; машина проползла еще немного вперед, пока не оказалась на самом краю. Водитель слегка прибавил газ, и огромный танк, перевалившись через край, сполз на дно арройо. В эти краткие мгновения девушка успела заметить, что с того места, где притаились они с Беллом, открывается вид на верхнюю часть башни и заднюю платформу танка. Спустившись на дно арройо, махина повернула направо и, пройдя под ними, устремилась за первым танком, который уже исчез в поднятой им же пыли.

Козак понятия не имела, кому принадлежат танки, но твердо знала, что это — чужаки. Еще хуже было другое: машины направлялись вниз по склону, прямо на правый фланг 2-го батальона 13-го пехотного полка. Вместе с Беллом Нэнси отползла подальше от края обрыва, туда, где они могли сесть, не опасаясь, что противник их заметит. Вытащив из кармана карту, она взяла радиомикрофон и сообщила об увиденном Ривере, стараясь, чтобы голос не выдал охватившего ее волнения. Она знала: остались считанные минуты до того, как вражеские танки столкнутся с остальными взводами ее роты, и у нее просто нет времени на то, чтобы докладывать командиру и ждать его приказаний. Придется действовать на свой страх и риск. В конце концов, она обеспечивает боковое охранение, и ее прямая обязанность — защищать батальон от атаки с фланга. По всем канонам военного искусства, ей полагается действовать: значит, нечего ждать, пока кто-то отдаст приказ.

Нэнси еще раз заглянула в карту. Арройо выходило на равнину южнее того места, іде они сейчас находились. Именно там танки должны развернуться, прежде чем нанести удар по ее батальону. Поскольку 25-миллиметровые пушки и противотанковые управляемые ракеты, составляющие основное вооружение "Брэдли", па малом расстоянии все равно бесполезны, она решила послать гуда все БМП под командованием Риверы, чтобы атаковать танки издали, а пехотинцев, с переносным противотанковым оружием, забрать с собой: в дальнем бою с танками им делать нечего. Таким образом, она сможет разделить колонну танков на две части. Ривера займется теми, которые уже миновали то место, где она находи тся: когда танки сіруппируются, прежде чем атаковать батальон, он ударит по ним с фланга и с тыла. Остается только молиться, чтобы артиллерийской поддержки, которую Ривера должен запросить у Уиттворта, и вертолетов- штурмовиков, которые — она па это надеялась — попросит сам Уиттворт, хватило, чтобы справиться с тапками, ведь об их количестве она не имела пи малейшего представления.

Закончив отдавать приказы, она вернула радиомикрофон Беллу. Заметив, что радист не сводит с нее глаз, Козак вымученпо улыбнулась:

—      Похоже, мы здорово вляпались.

—     Да, неслабо, — кивнул радист.

—      Вы готовы, Белл?

На секунду их взгляды встретились, и в глазах Белла она не увидела страха.

—      На все сто, ЛT, — улыбнулся он. — Будьте уверены.

Вместе с сержантом Маунином командир стала разворачивать свои три отделения пехоты. Справа расположилось первое отделение под командованием самого Маупина. Козак посоветовала ему использовать противотанковую установку "Дракон", причем выпустить ракету именно в тот момент, когда танк начнет переваливаться через край арройо, открыв наиболее уязвимую, верхнюю броню. Поскольку время полета ракеты до цели составит не больше трех секунд, командир вражеского танка вряд ли успеет среагировать. Даже если экипаж заметит ракету, толчок при спуске танка в арройо и вызванная им потеря управления не позволят увернуться от удара. Необходимо очень точно рассчитать момент выстрела, поэтому бой должно начать первое отделение. Когда Маупин кивнул в знак того, что понял свою задачу, лейтенант послала его, вместе с отделением, занимать позицию, а сама стала инструктировать следующего командира отделения.

В центре она поставила штаб-сержанта Стрейнджа с третьим отделением. Для "Дракона" расстояние было маловато, поэтому она велела им применить противотанковые ракеты АТ-4. Если солдаты залягут на самом краю арройо, в том месте, где побывали она и Белл, то оттуда смогут стрелять по танкам сверху. Только пусть пропустят танки немного вперед, чтобы осколки ракет и танковой брони не летели в стрелков.

Когда подошел сержант Зиглер со своими бойцами, Козак отправила их на левый фланг. Задача второго отделения — атаковать танки, которым удастся прорваться мимо людей Маупина и Стрейвджа. Поскольку из-за густой пыли с "Драконами" могут возникнуть проблемы, пусть Зиглер, исходя из ситуации, сам решает, каким оружием воспользоваться. Сержант, вместе со своим отделением, ушёл выполнять приказ, а Нэнси стала наблюдать, как трое командиров быстро расставляют солдат по местам.

Мысль о неудаче и ее последствиях не приходила ей в голову. Не думала она и о том, что будет, когда они ударят из засады и подобьют три первых танка. События разворачивались настолько стремительно, что лейтенант решала встающие перед ней проблемы по одной — в том порядке, в котором они возникали. В данный момент ее заботило одно: поскорее развернуть отделения, пока мимо них не прошел последний вражеский танк. Когда ее подчиненные заняли свои места, Козак присоединилась к обосновавшемуся посередине третьему отделению.

Вернувшись к краю обрыва, она подползла к сержанту Стрейцджу, который, свесившись через край, заглядывал вниз. Увидев ее, Стрейдж оглянулся и прошептал:

— Мы готовы, ЛT. Ждем вашей команды.

Нэнси отползла на несколько метров назад и поднялась на колени. Находившийся справа Маупин махнул ей рукой. Он тоже был готов. Оглянувшись налево, она нашла взглядом Зиглера. Он махнул в ответ. Снова повернувшись к Маупину, лейтенант дала ему знак открыть огонь. Сержант молодцевато козырнул, показывая, что понял приказ. Положив ладонь на плечо стрелка, он наклонился вперед, глядя на дно арройо. Оба — и командир, и стрелок — сосредоточенно ждали, когда цель покажется в поле зрения. Вот Маупин поднял руку и хлопнул наводчика по плечу. "Началось!" — поняла Козак.

Прильнув к прицелу, солдат набрал побольше воздуха и нажал на спуск. Внезапный свист ракетного двигателя и тарахтенье малых двигателей системы наведения заставили солдат второго отделения вздрогнуть от неожиданности. Приближение ракеты заметил только командир атакованного танка, но, как и предвидела Нэнси, сделать ничего не успел. Вцепившись в край открытого люка, он мог только в ужасе смотреть, как выпущенная отделением Маупина ракета неумолимо движется к цели. Она ударилась о плоскую крышу башни перед командиром танка. И хотя тело его защищал люк, ничто не могло защитить голову и плечи, когда рядом взорвалась кумулятивная боеголовка ракеты "Дракон". Даже если полученные им ранения оказались не смертельными, взрыв находившихся внутри танка боеприпасов завершил дело. В целях сохранности все заряды для главного орудия танка Т-72 держат под башней, во вращающемся зарядном устройстве. Случилось так, что наводчик "Дракона" выбрал угол атаки, при котором создаваемая боевой частью ракеты реактивная струя угодила прямо в боеприпасы.

Люди Маупина увидели, как из люка взвился язык пламени и охватил тело командира. Потом, к их изумлению, танк тряхнуло с такой силой, что башня оторвалась и взлетела в воздух. Солдаты забыли о летающих вокруг осколках и, разинув рты, уставились в небо, где кувыркалась башня. Они впервые видели, как взрывается танк.

Бойцы остальных двух отделений слышали грохот взрыва, сокрушившего первый вражеский танк, но были слишком заняты, чтобы наблюдать за его последствиями: они готовились пустить в ход противотанковые ракеты АТ-4. Первое отделение уже нанесло свой удар, а третье не могло открыть огонь, пока цель не удалится на достаточное расстояние. На несколько секунд время словно остановилось. Оглянувшись, чтобы посмотреть, что произошло с шедшим позади танком, командир машины, поравнявшейся с отделением сержанта Стрейцджа, случайно поднял глаза и вдруг увидел прямо над собой солдат противника. Зрелище получилось трагикомическое: вытаращив глаза, танкист замер, глядя, как сержант наводит на его танк две ракеты АТ-4. Его панический вопль услышали и экипаж, и солдаты Стрейнджа. И только когда он потянулся за автоматом, сержант, недолго думая, поднял винтовку и, сняв ее с предохранителя, выпустил короткую очередь. Раненый в плечо и спину, командир рухнул в открытый люк, а танк, не останавливаясь, продолжал двигаться по дну арройо. Когда он удалился на достаточное расстояние, Стрейндж скомандовал своим подчиненным: "Пуск".

Обе ракеты ударились в перекрытие машинного отсека и взорвались. И хотя зрелище получилось не столь эффектное, как у первого отделения, танк загорелся и остановился. Стрейндж и его люди с винтовками и автоматами наготове, не спуская глаз с горящей машины, долго ждали, когда появятся члены экипажа, чтобы не дать им уйти. Но никто так и не выщел. Из подбитой машины раздавались пронзительные крики горящих заживо танкистов, больше похожие на звериные вопли. Убедившись, что экипаж танка выбрал смерть в огне, пехотинцы испытали чувство, похожее на разочарование.

Лейтенанту Козак было не до подобных переживаний. Она заметила, что слева отделение Зиглера уже нанесло удар по своему танку. И вдруг почему-то они выпустили по цели еще две ракеты. Позади второго отделения поднимались клубы черного дыма. Там вступили в бой "Брэдли" сержанта Риверы.

Подозвав Белла, Нэнси стала осматриваться вокруг, ожидая, пока он подойдет. Взгляд ее задержался на противоположной стороне арройо, откуда появлялись вражеские танки. Если раньше она опасалась, что не удастся вовремя развернуть взвод и атаковать машины неприятеля, то теперь у нее появилась новая причина для беспокойства: а вдруг танков осталось еще много, и они сосредотачиваются, чтобы нанести удар? Где же артиллерийская поддержка, которую она запросила? Как только Белл передал микрофон, лейтенант настроила рацию и вызвала Риверу.

Но вместо взводного сержанта ответил его помощник, сержант Кашински. Козак была озадачена:

—       Альфа-два-один-Альфа, говорит Альфа-два-шесть. У вас есть связь с Альфа-два-четыре? Прием.

После короткой паузы Кашински ответил:

—   Два-шесть, говорит Два-один-Альфа. Альфа два-четыре подбита. Прием.

До Козак не сразу дошел смысл слов Кашински — настолько буднично они прозвучали. "Брэдли" взводного сержанта подбита! Как это могло случиться?

—   Альфа-два-один-Альфа. Насколько серьезно поврежден Аль- фа-два-четыре? Он на ходу? Прием.

В ожидании ответа девушка огляделась. По-прежнему никаких признаков артиллерийской стрельбы. Взгляды всех солдат ее взвода были прикованы к дальнему краю арройо: не появятся ли оттуда вражеские танки.

—     Два-шесть, говорит Два-один Альфа. Мы тут слегка заняты. Два-четыре пока двигается. На нем — красный флаг. Больше не могу говорить: мы атакуем танк. Конец связи.

Красный флаг означает, что на борту — раненый. Нэнси задумалась, оценивая ситуацию. Пока Кашински атакует, бесполезно пытаться что-то выяснить. Таким образом, она лишается связи с половиной своего взвода. Сидя здесь, она мало чем может помочь своим "Брэдли", которые ведут бой с неизвестным количеством танков. Да и оставшиеся с ней солдаты вынуждены передвигаться пешком, рискуя в любой момент попасть под удар с той стороны арройо. В довершение ко всему, теперь никак не узнаешь, успел ли Ривера передать донесение командиру роты. Придя к выводу, что положение — хуже некуда, Козак решила, что пора ей самой связаться с Уиттвортом.

Велев Беллу повернуться спиной, она переключила частоту на командную сеть роты, взяла в руку микрофон и вызвала капитана:

—      Альфа-шесть, это АлЬфа-два-шесть. Прием.

Ответ Уиттворта ее ошарашил:

—    Альфа-два-шесть. Говорит Альфа-шесть. Куда вы, к чертовой матери, запропастились? И какой чертовщиной занимаетесь? Прием.

Поскольку Ривера вышел из строя, не исключено, что Уиттворт ничего не знает... Козак попыталась объяснить ему все с самою начала, но капитан не дал ей сказать и двух слов:

—     Два-шесть, говорит Шестой. Повтбряю, что, черт возьми, происходит? Прием.

—      Альфа-шесть, говорит Альфа два-шесть. Пехота развернута в полутора километрах к северу от контрольной точки Чар- ли-три-три. Мы атаковали и уничтожили три вражеских Т-72. Альфа-два-четыре с машинами атакует другие Т-72 вблизи контрольной точки три-три. Альфа два-четыре подбит. Прием.

—       Альфа два-шесть, говорит Альфа-шесть. Прошу подтвердить, что вы атакуете именно Т-72. У мексиканцев нет Т-72. Прием.

Последние слова капитана настолько поразили Нэнси, что она застыла с микрофоном в руке, озадаченно глядя на него. Наблюдавший за ней сержант Стрейндж спросил, что случилось. Уронив микрофон на колени, Козак посмотрела на сержанта:

—     Командир говорит, что у мексиканцев нет Т-72, и требует подтвердить, что мы атаковали именно их.

Перегнувшись через край обрыва, Стрейцдж заглянул на дно арройо, где в десятке метров от них догорал Т-72, потом — на Козак:

—      О чем речь, ЛT? Раньше не было — теперь есть.

Козак усмехнулась и взяла микрофон:

—    Альфа-шесть, говорит Альфа два-шесть. Подтверждаю. Мы атаковали Т-72. Прием.

Уиттворт откликнулся без промедления:

—      Говорит Альфа-шесть. Этого не может быть. Прием.

Неожиданно для себя самой Нэнси снова включила микрофон:

—       Шестой, это Два-шесть. Раньше не было — теперь есть. Если вы подождете минутку, я дам вам поговорить с одним из моих младших командиров. Прием.

Услышав ее ответ, Стрейндж и находившиеся рядом солдаты так и покатились от хохота. Ожидая ответа капитана, девушка, глядя на них, тоже не могла удержаться от смеха. "Что за придурок, — думала она. — Сам не видит, что тут творится, и вздумал меня поучать. Форменный придурок!".

Раздавшийся из рации голос удивил и Козак, и Уиттворта. Он принадлежал командиру батальона, который слушал их разговор по командной сети роты.

—    Альфа-два-шесть, говорит Блю-шесть. Слышал ваш рапорт. Вижу ваши "Брэдли" и Т-72 противника. Отличная работа, Два- шесть. Посылаю к вам "скороходов" и "змей". У вас есть дым, чтобы пометить свои позиции? Прием.

Нэнси понятия не имела, кто такие "змеи", но спросила у Стрейнджа, есть ли у него цветной дым. Вытащив из-за пояса баллон, сержант показал его Козак:

—      Фиолетовый сгодится, ЛT?

Подняв вверх большой палец, Козак сообщила командиру батальона, что цветной дым есть.

—       О'кей, Альфа-два-шесть. Передовой пост наведения просит выпустить дым. "Скороходы" прибудут с юго-востока. Прием.

Лейтенант в растерянности подумала, так уж ли это хорошо — обнаруживать свои позиции. Ведь если свои увидят дым, то противник — тоже. И все же приказ командира батальона нужно выполнять. Поразмыслив, она велела Стрейнджу выпустить дым позади их позиций. Подождав, пока не повиснет густая темно- фиолетовая завеса, она доложила командиру батальона и получила ответ:

—      Вас понял, Альфа-два-шесть. Вижу ваш дым. "Скороходы" — в пути. Как только они управятся, возьмите несколько пленных. Нужно выяснить, кто управляет этими танками. Прием.

—        Блю-шесть, говорит Альфа-два-шесть. Будет исполнено. Сообщим вам, когда они будут у нас в руках. Прием.

Не дождавшись ответа ни от комаццира батальона, ни от Уиттворта, Нэнси сделала вывод, что им сейчас не до нее. Повернувшись, она крикнула командирам отделений, чтобы они предупредили своих людей о скорой атаке с воздуха. Первым заметил самолеты Белл.

—     Вот они, ЛТ!

Взглянув в указанном направлении, Козак увидела две быстро приближающиеся черные точки. Вот они увеличились в размере, потом стали видны крылья. Когда самолеты оказались почти над головой, она узнала характерные очертания F-16. Не долетев до позиции взвода, они сбросили свой груз. "Господи, — испуганно подумала Нэнси, — ведь они попадут прямо в нас!". Борясь со страхом, она смотрела, как бомбы отделяются от самолетов. И только когда сотни бомб мелкого калибра, высыпавшиеся из раскрывшихся кассет, миновали расположение взвода и стали падать на дальней стороне арройо, она перевела дух. Хотя неприятеля она не видела, вторичные взрывы подсказали ей, что F-16 не промахнулись. Прошли еще несколько секунд, и, завершая сражение, в небе появился отряд штурмовых вертолетов.

Они справились! Второй взвод роты А, ее "Пыльные дьяволы" не подкачали! Теперь остается одно — узнать, во что им обошлась эта маленькая победа.

12 сентября, 22.45 10 километров к юго-востоку от Вальесильо, Мексика

Притаившись в засаде, капитан Нино Гарса следил, как колонна грузовиков 16-й бронетанковой дивизии, словно огромная змея, ползет по дороге, ведущей от Вальесильо на юго-восток. Полученные шесть часов назад сведения о том, что командный пункт дивизии снимается с места, оказались верными. Еще больше радовало капитана то, что он правильно угадал, по какой дороге двинется колонна. Допусти он ошибку, оказалось бы, Что сто пятьдесят бойцов войск сельской обороны, которых он разместил вдоль дороги, напрасно провели в засаде несколько томительных часов. Бросив последний взгляд на дороіу, капитан Гарса постарался справиться с волнением — от предчувствия близкого сражения.

Окончательно овладев собой, он спустился со скалы, откуда следил за приближающейся колонной, и подошел к младшим командирам, которые собрались, чтобы получить от него последние инструкции.

— Запомните: не стрелять, пока не ударят минометы. Я приказал им чередовать кумулятивные снаряды с осветительными, чтобы вы могли ввдеть дороіу. И еще раз напомните своим людям: зеленая ракета — сигнал к атаке. Я выпущу ее только тогда, когда условия дня атаки будут идеальными. Не нападайте на колонну по собственной инициативе, какой бы благоприятной ни показалась вам обстановка.

Гарса оглядел своих подчиненных. Они закивали в знак того, что поняли задачу. Капитан отнюдь не был снобом, однако он понимал, что большинство из вверенных ему людей — простые крестьяне и мелкие лайочники, и потому старался не только объяснять все предельно просто, но и не забывать, что у каждого дома есть семья, которую он должен кормить. И хотя эти люди, как и их деды, все до единого были истинными патриотами, готовыми умереть за свой дом и страну, Гарса никогда не забывал того, что сказал ему и другим командирам партизанских отрядов полковник Гуахардо: "Да, нам нужны патриоты, готовые биться с оружием в руках. Но никогда не забывайте, что будущее страны могут строить только живые". Поэтому капитан Гарса, кроме всего прочего, заботился о том, чтобы его подчиненные знали порядок рассредоточения и знали сигнал к его Началу.

— Как бы ни сложились обстоятельства, чем бы вы ни были заняты, — втолковывал он командирам, — как только я или мой заместителе выпустим красную ракету, рота, не медля, начинает рассредоточение. Не ждите ни меня, ни кого-то еще. Ведите своих людей на сборный пункт: пусть почистят оружие, закопают его и отправляются по домам. Я сам свяжусь с вами, как только представится возможность. Ясно?

В последний раз кивнув, командиры взводов растворились в темноте: каждый поспешил к своим людям, чтобы вместе с ними ждать сигнал к началу атаки.

Примостившись среди наваленных коробок и амуниции, капитан Гарольд Керро мирно спал на заднем сиденье машины майора Найхарта. Для него слова "сон" и "движение в колонне" уже давно стали синонимами. С первых дней пребывания в армии он обнаружил, что неспешный черепаший темп колонны, вместе с мерным гулом двигателя, часами работающего на одной и той же скорости, — самое лучшее в мире снотворное. Ему удавалось противиться сну минут десять, максимум — пятнадцать. И хотя сон для солдата всегда — предел мечтаний, офицеру в армейской машине не полагается спать йо время движения. Керро понимал, что стояло за этим правилом, но понимал и другое: никакие правила не властны над человеческой физиологией. Поэтому он изобрел свою систему, позволявшую не противоречить ни тому, ни другому. После того, как его раз-другой пропесочили за сон во время движения, он приучил своих водителей глядеть в оба: не появится ли поблизости офицер в чине майора и выше. Завидев старшего офицера, водитель был обязан тут же разбудить Керро.

Но в эту ночь, чтобы разбудить капитана, от водителя потребовалось бы немало усилий. День выдался на редкость тяжелый и утомительный. Хотя самому Керро не пришлось вести солдат в бой под огнем противника, накопившаяся за день усталость сделала свое дело.

Ядро штаба дивизии составляют старшие офицеры — подполковники и майоры, — которые проводят время в ожидании, когда их произведут в полковники. Капитаны в штабе дивизии не принимают никаких решений и не имеют никакого влияния. Их двенадцатичасовые вахты складываются из многочисленных мелких поручений: приходится отвечать на звонки, принимать информацию, получать и передавать донесения, задавать вопросы штабным офицерам нижестоящих подразделений, отвечать на вопросы штабных офицеров вышестоящих инстанций, вносить исправления и дополнения в карты, — одним словом, заниматься заурядной текучкой. Каждая из этих обязанностей сама по себе до смешного проста. Но когда приходится делать все это в помещении размером с тесный гостиничный номер, к тому же, загроможденном столами, стульями, рациями, телефонами, планшетами, компьютерами, это превращается в каторжный труд, требующий огромного напряжения физических и душевных сил.

И вот, подобно крысам, которых экспериментаторы содержат в тесноте, штабные офицеры, раздраженные необходимостью работать в переполненном фургоне, скоро стали срывать злость друг на другие. Хотя в обычных условиях Керро и другие сотрудники оперативного отдела майора Найхарта отлично ладили, напряжение последних суток могло бы довести до ручки даже святого. Даже хладнокровный подполковник Диксон вышел из себя. Беседуя на повышенных тонах с начальником оперативного отдела корпуса, он внезапно закончил разговор тем, что швырнул телефонный аппарат, едва не задев капитана. Обведя взглядом находившихся в фургоне офицеров, — все они, в свою очередь, замерли на месте, не спуская с него глаз, — Диксон слегка смутился и буркнул себе под нос:

— Человеческая глупость не знает границ! — После чего повернулся и вышел.

И Хотя никто не понял, что он хотел этим сказать, после его ухода все как один продолжили работу, выбросив этот инцидент из головы. Такие сцены стали привычным явлением.

Гарольд надеялся, что сон снимет усталость и накопившееся за день напряжение.

Но Керро не учел планов капитана Гарсы и бойцов войск сельской обороны. Их не учел никто. И очень скоро это обнаружилось со всей очевидностью.

Когда колонна поравнялась с тем местом, ще Гарса намеревался нанести первый удар из засады, он выпустил белую ракету — сигнал открыть огонь из минометов. Находившийся в пятистах метрах от него старик, деревенский сапожник, увидев, что сноп белых звезд взметнулся высоко в небо и начал гаснуть, приказал трем минометным расчетам, бывшим у него в подчинении, открыть стрельбу по дороге. Первым этой чести удостоился расчет, находившийся слева от него и состоявший из крестьянина с двумя сыновьями.

Гарольд внезапно открыл глаза: первый выпущенный из миномета снаряд взорвался меньше чем в сотне метров впереди. Шансы на то, что минометный снаряд, да еще и первый, может попасть в движущуюся машину, минимальны, даже если известно расстояние до цели. Но нельзя не учитывать и другое: даже если шансы равны одному на миллион, кто-то обязательно окажется этим одним — таков закон вероятности.

Фургон разведотдела, пораженный прямым попаданием, опрокинулся в канаву, и сразу же на колонну обрушился ружейный огонь. Капитан увидел, как справа от дороги замигали вспышки винтовочных и автоматных очередей. Пытаясь найти в свалке вещей свою винтовку, он услышал совсем близко треск выстрелов, за которым последовал вопль майора Найхарта:

—      Черт! Я ранен!

Наклонившись вперед, Гарольд увидел, что Найхарт, скорчившись, обеими руками зажимает бедро. Хотя крови не было видно, гримаса боли на лице майора говорила, что ранение — тяжелое.

Он скомандовал шоферу:

—      Сворачивай с дороги влево, да поживее!

Водитель недоуменно вытаращил глаза на Керро, потом перевел взгляд на майора. Подавшись вперед, чтобы заслонить от шофера Найхарта, капитан нетерпеливо повторил приказ:

—      Быстро убирай с дороги свой драндулет, пока нас не накрыло! Влево, тебе сказано!

В этот миг водитель краем глаза заметил, что впереди взорвался еще один грузовик, и сразу обрел способность действовать. Он круто вывернул руль влево и нажал на акселератор. Машина рванулась с места, и, хотя канава слева от дороги не была особо широка и глубока, угодила прямо в нее и, подпрыгнув, остановилась. Керро швырнуло головой вперед на приборный щиток. Найхарт пронзительно вскрикнул.

Перепуганный водитель без толку жал на акселератор и растерянно твердил:

—      Мы застряли, застряли!

Сержант Айкен, помощник Диксона по оперативным поручениям, ехал в кузове грузовика, следующего сразу за машиной Найхарта. Он как раз начал разворачивать установленный в кузове станковой пулемет в сторону засады противника, когда увидел, что машина майора Найхарта одолела канаву и мчится по полю влево. Решив, что будет разумнее следовать за майором, Айкен перегнулся через борт и крикнул шоферу, чтобы тот сворачивал налево и мчался за передней машиной. Айкен тоже понимал, что больше шансов уцелеть, двигаясь в открытом поле, чем стоя на дороге.

Так, сам того не желая, Керро вызвал цепную реакцию: все, кто успел, устремились вслед за машинами Найхарта и Айкена. И хотя езда по ухабистому полю доставляла майору невыносимые мучения, — от каждого толчка тело пронзала острая боль, — капитан скоро понял, что им удалось уйти из зоны вражеского огня. Только оглянувшись, чтобы проверить свое предположение, он увидел, что у него нашлись последователи. Отъехав от дороги на несколько сотен метров, Гарольд велел водителю остановиться. Оставив майора на его попечение, он отправился организовывать круговую оборону.

Подойдя к первой остановившейся радом машине, Керро столкнулся с сержантом Айкеном. Тот, спрыгнув на ходу, бежал ему навстречу. Издали приняв Керро за майора Найхарта, он проговорил:

—        Если вы, майор, собираетесь организовывать оборону, я стану направлять все машины к вам.

Не обращая внимания на ошибку Айкена, капитан невозмутимо ответил:

—      Правильно сделаете, сержант.

Приблизившись, Айкен понял, что обознался, и смущенно извинился:

—      Прошу прощения, сэр, я принял вас за майора Найхарта.

—      Майор ранен, и командовать не может.

—      Нужна помощь?

Гарольд огляделся.

—     Нет, с майором все в порядке. О нем позаботится его водитель. А у нас с вами полно других дел. Если вы будете направлять ко мне подъезжающие машины, я начну выстраивать фургоны в круг.

Айкен открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент над оставшейся на дороге частью колонны вспыхнуло красное созвездие.

—     Что, по-вашему, это значит, капитан?

Глядя на россыпь красных звезд, Керро отметил, что противник усилил огонь:

—     Не знаю, но у меня есть смутное подозрение, что нам еще предстоит это выяснить. А пока давайте поспешим с обороной.

В последний раз бросив взгляд на дорогу, Айкен сокрушенно вздохнул.

—     Длинный Эл будет в ярости.

—       Прошу извинить меня за столь явную неучтивость, сержант, только хрен с ним, с Длинным Элом. В данный момент меня больше заботит та сволочь, которая устроила эту засаду, и что у нее на уме.

Тем временем находившийся за дорогой капитан Нино Гарса, та самая сволочь, которую имел в виду Гарольд, решил прекратить атаку. Внезапное отступление противника явилось для него полной неожиданностью. Похоже, американцы были не так ошарашены, как он рассчитывал. Трудно сказать, что они предпримут дальше. Решив, что не стоит испытывать судьбу, Гарса дал сигнал к окончанию боя.

Выпустив красную ракету, он выждал несколько мгновений, наблюдая, как поведут себя его люди. Выполняя приказ, часть бойцов усилила огонь. Тем временем другие, под руководством своих командиров, стали отступать к сборным пунктам, Минометы тоже усилили огонь, перейдя на стрельбу только кумулятивными снарядами. Они прекратят огонь последними, прикрывая отступление остальных. Путь отхода самого капитана проходил мимо их позиций. Он лично даст им приказ к отступлению.

Удостоверившись, что все идет по плану, Гарса обратился к милиционеру, служившему у него радистом:

—       Нынче ночью мы хорошо поработали. Завтра в домах у многих гринго будет траур.

В меркнущем свете последних осветительных снарядов Гарса увидел лицо милиционера: крестьянский парнишка лет шестнадцати торжествующе улыбался:

—      Зато у нас, капитан, будет праздник!

Глава 21

Обычно солдаты профессиональной армии не утруждают себя размышлениями о нравственности убийства.

Джон Киган. "Лик сражения"

15 сентября, 10.45 Вашингтон, округ Колумбия

В Вашингтоне битва за Монтеррей, которую уже успели окрестить вторым американским Тетом, вызвала не меньшее потрясение, чем в войсках, принимавших участие в сражении. Вместо создания обычной полосы безопасности — а именно это пытались внушить американской общественности президент и его советники, — страна оказалась втянутой в настоящую войну. Формально сражение закончилось победой американской армии, поскольку мексиканцы были вынуждены отступить, позволив противнику достичь южного рубежа, ограничивающего зону безопасности. Однако для Америки это оказалась Пирровой победой. Во время первой же атаки и в последовавших за ней боевых действиях армия Соединенных Штатов понесла большие потери, чем за всю войну в Персидском заливе.

Тягостное впечатление от битвы усугубляли не подвергшиеся военной цензуре выпуски новостей. В отличие от политики, проводимой армией во время войны в Персидском заливе, когда военные жестко контролировали то, что корреспондентам полагалось видеть и обнародовать через средства массовой информации, на этот раз в Пентагоне сочли, что в Мексике все пройдет гладко, и никакой цензуры не потребуется. Однако и правительству, и военному руководству пришлось пожалеть о своем решении. В противовес представителям Пентагона, продолжавшим уверять общественность, что битва за Монтеррей стала тактической победой, телекомментаторы беспрепятственно демонстрировали на всю страну материал, отснятый прямо на поле боя и отражающий истинное положение вещей. В показанном одной из программ новостей двухминутном сюжете фонограмма брифинга в Пентагоне была наложена на кадры, запечатлевшие горящие американские танки, ряды мешков с трупами американских солдат и полевые госпитали, окруженные толпами раненых. Интервью, взятые у солдат, еще не остывших после сражения и, оплакивающих погибших друзей, только подчеркивали абсурдность высказываний военных чиновников и их неосведомленность о реальных событиях в Мексике.

Новости с фронта подтвердили правоту тех членов Конгресса, которые выступали против установления зоны безопасности на территории Мексики и предупреждали об опасности и бесполезности подобной акции. Эд Льюис и другие конгрессмены, открыто заявлявшие о своем несогласии с действиями правительства, использовали теперь каждую возможность, чтобы подчеркнуть: чем дольше армия США будет оставаться в Мексике, тем большие потери понесут обе стороны. "Вся мексиканская кампания, — не уставал повторять Льюис, — не продумана и основана на ложных посылках". На следующий день после "победы" при Монтеррее, вернувшись со специального брифинга, который Белый Дом проводил для избранного круга сенаторов и конгрессменов, Льюис подвел итог проблемам, стоящим перед администрацией. На вопрос репортеров о том, что сообщили на брифинге ему и другим членам Конгресса, Эд с усмешкой ответил: "Президент заверил нас, что смоляное чучелко стоит именно там, где нужно, и мы намерены его как следует проучить".

И вот, в самый разгар страстей, на сцене появилась Джен Филдс с посланием Совета тринадцати, адресованным президенту. Когда третьеразрядный чиновник Белого Дома снисходительно сообщил ей, что передать послание лично, на чем настаивал полковник Гуахардо, не представляется возможным, Джен решила не биться о стену головой, и в отместку обнародовала текст послания в специальном пятнадцатиминутном выпуске международных новостей. Дав в качестве вступления обзор событий, приведших к кризису, и поделившись своими впечатлениями, основанными на интервью, взятых у представителей обеих сторон, Джен зачитала послание полковника Молины. Ее выступление подлило масла в огонь, а результаты превзошли все ожидания. Не прошло и нескольких часов, как Конгресс, во главе с Эдом Льюисом, начал официальное расследование деятельности администрации в отношении Мексики, начиная с 29 июня.

Льюис не удивился, когда накануне его, вместе с двумя десятками других сенаторов и членов Конгресса, пригласили в Белый Дом на специальный брифинг. Однако повторное приглашение застало его врасплох, тем более что на этот раз вызвали его одйого. Может быть, президент, уязвленный замечанием о смоляном чучелке, решил поучить его уму-разуму? Льюис невольно усмехнулся. Да уж, больше президенту делать нечего, в такое-то время...

Он все еще посмеивался про себя, когда из Овального кабинета появился советник президента по национальной безопасности и направился прямо к нему. Уильям Хэстерт, который до того как войти в администрацию Белого Дома, был профессором в колледже, являл собой редкостный экземпляр зануды. "Можно ли ожидать от президента толковых решений, если у него такие советники?" — в который раз удивился Эд. Когда Хэстерт подошел к конгрессмену поздороваться, ни в его рукопожатии, ни в улыбке не ощущалось ни малейшей доброжелательности. Он пробормотал дежурную фразу о том, как они с президентом рады, что Льюис, при всей своей занятости, сумел найти время и так быстро откликнуться на приглашение, причем от Эда не ускользнуло, что советник поставил себя впереди президента.

Желая выяснить заранее, о чем пойдет речь, Льюис, после официального рукопожатия, задержал руку Хэстерта в своей, что явно не понравилось советнику, и спросил:

—      Кто еще приглашен, мистер Хэстерт?

Высвободив руку, советник посмотрел на свою ладонь, потом — на Льюиса:

—        Больше никто, конірессмен Льюис. Гфезвдент пожелал побеседовать с вами наедине. Он готов вас принять.

Так и не сумев ничего добиться от Хэстерта, Эд решил положиться на удачу и свое умение быстро ориентироваться в любой обстановке.

—        Что ж, советник, тогда не будем заставлять президента ждать.

Вслед за советником Льюис миновал приемную и двух охранников, стоявших у дверей Овального кабинета. Оказавшись внутри, он увидел, что президент неподвижно стоит у балконной двери и с отсутствующим видом смотрит на Розовый сад. "Что- то он совсем не похож на довольного собой человека", — подумалось Эду. Ссутуленные плечи, скрещенные на груди руки, опущенная голова — все это говорило о тяжелом бремени забот. Когда Хэстерт доложил о приходе конгрессмена, президент не сразу повернулся к вошедшим. А повернувшись, продолжал стоять, скрестив руки и опустив голову, глядя на Льюиса исподлобья опухшими глазами, обведенными темными кругами.

—     Спасибо, Эд, что так быстро откликнулись. — Даже опустив руки, чтобы указать Льюису на кресло, президент не поднял головы, так что подбородок его почти касался іруди. — Присаживайтесь, пожалуйста. Не выпьете ли кофе?

Льюис хотел отказаться, но передумал. С тех пор, как Аманда повела кампанию против кофеина, он никогда не упускал случая перехватить чашечку Настоящего кофе, если был уверен, что жена об этом не узнает. Она умудрилась проводить свою линию даже в его кабинете в здании Конгресса, строго-настрого наказав его сотрудникам давать ему только кофе без кофеина. Сознавая, что поступает глупо, Льюис все же по привычке опасливо огляделся: нет ли в кабинете посторонних, которые донесут на него Аманде.

Когда они сели, и Льюис получил возможность насладиться запретным напитком, президент приступил к делу.

—       Вчера, Эд, вы с присущим вам красноречием отметили, что я неосторожно схватил смоляное чучелко и увяз обеими руками.

Льюис вздохнул. Он уже почти жалел, что сказал эту фразу. В конце концов, это был дешевый ход, которого не заслуживал даже этот президент. Но теперь он уже был бессилен что-либо изменить. У Льюиса даже мелькнула мысль — не извиниться ли, но он не стал этого делать. Пусть ход был дешевым, зато он ни словом не погрешил против истины.

—     Я попал в скверное положение, Эд, и вам это известно.

Подняв глаза от чашки, Льюис усмехнулся:

—    Да, положеньице у вас, как у того парня, который защемил свое хозяйство "молнией" от ширинки: делать что-то надо, причем срочно, но делай — не делай, боль все равно адская.

Эд выжидательно смотрел на президента. Ему не нравились ни его политика, ни те методы, которыми он пользовался. Президент не нравился ему даже как человек. И все же он — президент и, вдобавок, человек, который попал в беду и нуждается в помощи. Хватит ждать, пока он будет ходить вокруг да около, пытаясь спасти остатки самолюбия. Пора сделать шаг навстречу. К тому же, негоже использовать положение президента в политических или личных целях. Все равно, удовольствие будет испорчено угрызениями совести, которые не оставляли Эда даже после пяти лет пребывания в Конгрессе.

—     Чем могу быть полезен, господин президент?

Испытав облегчение от того, что можно, наконец, говорить начистоту, президент с готовностью открыл свои карты:

—    Мне нужен человек, который отправился бы в Мексику, — человек, имеющий военный опыт и, в то же время, не связанный с армией, который сможет дать мне четкое и непредвзятое представление о том, что думаіют командиры строевых частей и как они оценивают создавшуюся ситуацию.

Льюис искоса взглянул на президента:

—      Уж не хотите ли вы сказать, что не доверяете докладам Объединенного комитета[5]?

—      Эд, дело не в том, что я им не доверяю. Просто я не считаю, что они способны объективно отвечать на мои вопросы. Они, как и ЦРУ, не могут оправиться of шока после битвы при Монтеррее и известия об участии в ней никарагуанцев. Вашингтонские стратеги, стараясь оправдать собственные промахи и как-то спасти существующий план военных действий, в суете упустили из вида конечную цель: национальную безопасность. Мне нужны решения — реальные решения — а не фантазии. Но прежде чем принять эти решения, я должен иметь надежную, неприукрашенную информацию.

Подавшись к Льюису, президент заглянул ему в глаза и, облокотившись на колени, чуть ли не в молитвенном жесте сложил ладони:

—      Вы согласитесь поехать, Эд?

Льюис на миг задумался. Какой отличный способ убрать с дороги противника! Уж не решил ли президент воспользоваться старой истиной: лучше заводить новых друзей, чем умножать число врагов? Может, он решил выиграть время, надеясь, что, отослав несговорчивого конгрессмена в Мексику, избавится от его нападок и сумеет подмять под себя мексиканское правительство? Или он говорит искренне? Ищет реальный выход?

—     Кого, господин президент, вы хотите послать со мной, кому я подчиняюсь и какие ограничения налагаются на мои передвижения внутри Мексики?

Президент развел руками:

—        Выбирайте сами, кого взять с собой. Просто сообщите мне, когда решите окончательно. Что касается передвижений, вы вольны ездить куда угодно и разговаривать, с кем сочтете нужным. Вам предоставляется полная свобода действий.

"Что ж, перспектива заманчивая", — подумал Эд. Отхлебнув больщой глоток кофе, он обдумал ситуацию и решил выдвинуть дополнительные требования. Если уж на то пошло, он хочет действовать осмысленно, а не выполнять роль манекена. Он повертел чашку в руках:

—     Вели верить этой журналистке, Джен Филдс, мы не сумели сделать все, что от нас зависело, чтобы разобраться в проблемах, стоящими перед Советом тринадцати, и правильно оценить их. — Бросив взгляд на Хэстерта, конгрессмен продолжал: — Если иностранное правительство вынуждено обратиться к телерепортеру, чтобы доставить нам свое послание, это говорит о многом..

Не обращая внимания на советника, который пытался не показать, что уязвлен этим выпадом, Льюис обратился к президенту:

—    В любом случае, нам придется как-то договариваться с мексиканцами. Мы уже убедились, что односторонние действия ни к чему хорошему не приводят. И если я поеду в Мексику, то хочу вместе с Джен Филдс побывать в Мехико, и от вашего лица начать диалог с новым правительством.

Отвечая, президент даже не взглянул на Хэстерта, будто заранее предвидел такую возможность:

—    Не скрою, Эд, это больше, чем я ожидал; тем не менее, вы правы.

Хотя он не был в восторге от идеи Льюиса отправиться в Мехико в сопровождении известной журналистки, выбора у него не оставалось. На самом деле президент еще до прихода конгрессмена решил пойти навстречу всем его требованиям. Как метко заметил Эд, что ни делай, все равно будет больно.

—      Мы тут как раз обсуждали, как лучше ответить на послание Совета. Не откажите в любезности захватить с собой мое личное послание мексиканскому правительству. Когда вы сможете выехать?

—     Сегодня вечером не будет слишко рано?

—     Сегодня вечером — как раз то, что нужно. Могу я чем-то помочь вам, кроме улаживания всех формальностей?

Эд собрался было ответить "нет", но вовремя спохватился:

—    Можете, господин президент. Я бы выпил еще чашечку кофе.

15 сентября, 17.05 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Сабинас-Идальго, Мексика

Ни Длинного Эла, ни Скотта Диксона не удивил приказ приостановить наступление и избегать стычек с мексиканскими вооруженными силами. Официально это называлось оперативной паузой. Длинный Эл язвительно заметил, что, должно быть, кому- то в Вашингтоне наконец пришло в голову, что у мексиканцев могут быть свои соображения по поводу присутствия армии США на их территории. Исход сражения при Монтеррее и резкая смена курса политики правительства после нее поставили Длинного Эла, как и остальных полевых командиров американской армии, в трудное положение.

Слишком бурные похвалы, расточаемые армии США, и слишком пренебрежительное отношение к возможностям мексиканской армии не смогли подготовить американских солдат к жестоким боям, в которых им пришлось принять участие. Они были готовы делать свое дело, как сказал корреспонденту один из бойцов. Единственное, о чем они просят, продолжил он, так это о том, чтобы кто-нибудь говорил им правду. К несчастью, в обстановке, когда правда менялась почти ежечасно, Длинный Эл и другие командиры мало чем могли помочь своим подчиненным. Каждый новый приказ, каждое изменение политического курса вызывало у генерала одну и ту же реакцию: "Вьетнам повторяется по-новой", — бурчал он себе под нос. Он делал все, что мог, и просил своих солдат проявлять терпение и снисходительность.

Так, например, он старался беречь свои части, развернув их таким образом, чтобы они могли сами защитить себя, не подвергая ни одно подразделение ненужному риску. Это было непростой задачей, поскольку 16-я бронетанковая растянулась на большое расстояние. И засада, в которую попала колонна КП дивизии, и многочисленные атаки в тылах показали: мексиканцы моїуг отступить, но они никогда не признают себя побежденными.

План передислокации войск и переход к оборонительной тактике потребовали, чтобы Третья бригада отправила 2-й батальон 13-го пехотного полка обратно в резерв. Поскольку в тыловых районах следовало больше опасаться рейдов малых, легковооруженных диверсионных отрядов, нежели атаки регулярных войск, было принято решение направить батальон на охрану тыловых объектов.

Может быть, многие с этим не согласятся, но влияние отдельных личностей на принятие решений в строевых частях ощущается не меньше, чем в Вашингтоне. Примером может послужить то, как 2-й взвод роты А 2-го батальона 13-го пехотного полка оказался на дивизионном КП. Когда майору Тоду Мак-Квайре- ру, офицеру оперативного отдела штаба 2-го батальона, стало известно, что им придется выделить взвод для охраны дивизионного КП, он сразу увидел в этом возможность оказать услугу своему приятелю и собутыльнику, крмандиру роты А Стэнли Уиттворту. Вызвав его на КП батальона, Мак-Квайрер ввел капитана в курс дела:

—      Стэн, мы только что получили из бригады приказ направить один взвод на дивизионный КП, чтобы обеспечить его охрану. — Красноречиво усмехаясь, он посмотрел на Уиттворта в упор. — Может, ты нам в этом поможешь?

Мигом сообразив, что можно избавиться от 2-го взвода и его командира, лейтенанта Нэнси Козак, Уиттворт с готовностью ответил:

—     Что делать, хоть и трудновато придется, все же, пожалуй, я смогу уступить вам 2-й взвод.

Мак-Квайрер отлично знкл, что Уиттворт — порядочная скотина, и все же продолжил игру, стараясь, чтобы находившиеся на КП офицеры и сержанты ничего не заподозрили. С тех пор как Козак изменила свои показания о пограничном инциденте, происшедшем седьмого сентября, капитан только и искал повод, чтобы от нее избавиться.

Новые показания Козак не только ставили его под удар, на и свидетельствовали о том, что у нее нет ни малейшего чувства долга перед ним как своим командиром. Мак-Квайрер считал так же, особенно после того, как Стэнли показал ему ту часть рапорта, в которой говорилось, что его приказы "не были четкими и не учитывали создавшуюся ситуацию". Ей бы на этом и остановиться, но, к несчастью для Уиттворта, она продолжала: "Я делала неоднократные попытки ввести командира в курс дела, но он не пожелал слушать и повторил первоначальный приказ". В результате лейтенанта признали невиновной, а он заработал взыскание. Замечание Мак-Квайрера о том, что будь лейтенант Козак обычным офицером, то есть мужчиной, никто не предложил бы ей переписать рапорт, нисколько не улучшило настроения Уиттворта.

Но как бы ни был неприятен ему этот случай, он не шел ни в какое сравнение с тем, что произошло 12 сентября на подступах к Монтеррею. О разговоре Козак с ним по открытой радиосети стало известно не только каждому взводному роты А, но и командиру батальона, а это уж ни в какие ворота не лезет. Хуже всего было то, что командир батальона не только пропустил мимо ушей наглый выпад Нэнси, но и поздравил ее. Когда на следующий день Уиттворт обратился к нему с протестом, то снова получил взыскание, — на этот раз за мелочность. Теперь у него не оставалось никаких сомнений: Козак должна уйти.

Подмигнув приятелю, Мак-Квайрер изрек:

—      Извини, что приходится тебя напрягать, дружище, но, боюсь, придется тебе пока обойтись двумя взводами. — Чтобы дело выглядело так, будто выбор продиктован соображениями здравого смысла, а не уязвленного) самолюбия, майор, в качестве объяснения, добавил: — Поскольку во 2-ом взводе нет взводного сержанта, а "Брэдли", которой он командовал, потеряла систему управления огнем, это подразделение на сегодняшний день наименее боеспособно. Ну, а на дивизионном КП можно обойтись и без взводного сержанта, и без одной "Брэдли".

Уиттворт деланно вздохнул:

—     Ничего не попишешь, сэр, вы, как всегда, правы. Похоже, у меня нет выбора. Когда они должны выступить?

Лейтенанта Козак новое назначение только обрадовало. Привыкнуть к штаб-сержанту Маупину в качестве взводного сержанта И к сержанту Кашински в роли командира первого отделения не составляло труда. Единственная проблема, которая ее беспокоила, заключалась в ней самой. Меньше чем за неделю все ее представления о мире перевернулись.

До седьмого сентября, когда ее взвод отправился в погоню за мексиканскими грабителями, Козак считала, что не может быть ничего хуже, чем первые шесть месяцев учебы в Уэст-Пойнте. Теперь же все эти тяготы казались пустяком по сравнению с испытаниями, выпавшими на ее долю во время боя. После перестрелки в Нуэво-Ларедо Нэнси едва, не потеряла сознание, когда Ривера застегнул молнию на мешке с телом рядового Гаити. И до сих пор, каждый раз застегивая молнцю на своем спальном мешке, она испытывала приступ безотчетного страха. Потом ее стало преследовать другое воспоминание: сержант Ривера лежит на носилках, белый, как простыня, от шока и потери крови. В ушах эхом отдавалось холодное, будничное замечание наводчика, который находился рядом со взводным сержантом, когда в их "Брэдли" попал снаряд. Когда после боя в арройо Козак, вместе с мотострелками, вернулась к машинам и спросила, как дела у Риверы, наводчик ответил как ни в чем не бывало: "Все в порядке, сержанту здорово повезло — только руку потерял".

Уже во время затишья, после боя, лейтенант осознала, что призошло и, более того — что могло произойти. Как человек, уцелевший в автомобильной катастрофе, она запоздало ужаснулась, представив себе, чем все могло кончиться. Устраивая противотанковую засаду, она и подумать не могла, что на нее и горстку мотострелков, которых она развернула вдоль арройо, может обрушиться целый батальон танков. Если бы не вмешательство командира батальона, который увидел, что происходит, и сумел быстро принять меры, ее попытка связаться с Уиттвор- том и попросить огневую поддержку могла бы иметь самые роковые последствия. На этот раз она оказалась в такой же ситуации, как и во время учений в Форт-Худе, только все было куда серьезнее. Видно, она так и не усвоила урок, который преподал ей тогда капитан Керро. И неизвестно, усвоит ли когда-нибудь...

Поэтому, когда второй взвод получил приказ явиться к коменданту штаба дивизии, Нэнси в трудом скрывала облегчение. В тылу, в штабе дивизии, в относительной безопасности, она сможет разобраться в себе. Ей необходимо время, чтобы забыть все ужасы сражения. И чтобы залечить душевные раны... как, впрочем, и сломанный нос.

15 сентября, 19.35 20 километров к западу от Сабинас-Идальго, Мексика

Как собирающиеся на горизонте облака предвещают приближение бури, так пришедшие в движение подспудные силы обещали лишить лейтенанта Козак самого необходимого ей сейчас — времени.

Оперативная пауза, которая должна была дать вашингтонским политикам время пересмотреть свое отношение к Мексике, стала для сеньора Аламана настоящим подарком небес. Она предоставила ему и его наемной армии прямо-таки идеальные условия для осуществления их нового плана. Теперь, когда американская армия продвинулась в глубь Мексики и, сильно растянувшись, находилась среди враждебно настроенного населения, оказывающего поддержку партизанам, отряды Делапоса смогут без особого труда, свободно передвигаясь в тылу у американцев, нападать на их одиночные посты и колонны. Вне всякого сомнения, вина за эти нападения и зверские расправы падет на головы мексиканцев. Американские солдаты, которые станут свидетелями кровавых террористических актов и будут вынуждены жить в постоянном страхе оказаться жертвами очередного нападения, очень скоро захотят отомстить мексиканцам. Когда они начнут отвечать жестокостью на жестокость, потребуется совсем немного времени, чтобы призывы к разуму и дипломатии утонули в воплях об отмщении. И здесь важно не только выбрать подходящий момент. Как и перед началом рейдов на границе с Техасом, эль Дуэньо предупредил Делапоса, чтобы тот тщательно готовил каждую операцию. "Было бы непростительной глупостью, — повторял он при каждом удобном случае, — зайти так далеко, а потом потерять все из-за излишней поспешности. Сейчас время работает на нас, и мы можем распоряжаться им по собственному усмотрению. И если мы проявим терпение, удача сама пойдет нам в руки".

Жак Лефлер считал подобные разглагольствования шефа теоретическим вздором. Француз редко утруждал себя раздумьями о целях и притязаниях Хозяина. Сам он предпочитал довольствоваться малым. Основными его потребностями были деньги и радость от проделанной работы. И пока находился человек, желающий удовлетворить обе эти его потребности, Лефлер чувствовал себя вполне счастливым. Развалясь на переднем сиденье новенького вездехода, мчавшегося по направлению к Сабинас- Идальго, и задрав ноги на приборный щиток, он с безмятежной улыбкой на лице мурлыкал старые марши Иностранного легиона.

В данный момент он имел все. Предложение Аламана продолжать подрывную деятельность в Мексике за тройную цену, да еще и с оплатой вперед, мог бы не принять только полный идиот. Одного этого было бы вполне достаточно, чтобы привести Жака в благодушное настроение. Но ему светило кое-что большее: его положение в маленькой армии Делапоса внезапно изменилось, поскольку Чайлдресс, неофициальный заместитель и советник Делапоса, впал в немилость. Лефлер не знал наверняка, чем именно вызван конфликт между мексиканцем и американцем. Возможно, отчасти дело заключалось в том, что Рэцдел не одобрял бессмысленные убийства. И хотя новые зверства по своей жестокости превзойдут все, совершенные ими раньше, одного этого было недостаточно, чтобы объяснить поведение американца.

"Нет, — размышлял Лефлер, — дело не в этом". Француз подозревал, что главная причина лежит на поверхности, хотя никто из наемников ни за что в этом не признался бы. Несмотря на всю свою выучку и годы наемной службы, Чайлдресс оставался и всегда останется американцем, так же, как Делапос не может быть никем иным, кроме как мексиканцем. Убеждения, сформировавшиеся под влиянием той среды, в которой каждый из них родился и вырос, наложили на обоих отпечаток, не смываемый никакими деньгами. Рэндел почти не пытался скрыть свои чувства, когда Делапос похвалялся тем, как мексиканская армия утерла нос надменным гринго. Делапос, в свою очередь, не мог пропустить мимо ушей презрительные клички вроде "даго" или "грязные мексикашки", которыми американец награждал его соотечественников. И чем дальше заходила война между двумя государствами, тем шире становилась трещина между бывшими друзьями. Как раз в эту трещину и собирался проникнуть Лефлер.

Не доверяя больше американцу, Делапос стал обращаться за советами к французу. Мексиканец изо всех сил старался угодить Хозяину, но испытывал явные затруднения, когда дело доходило до принятия важных решений — именно эту его слабость и Чайлдресс, и Лефлер неоднократно использовали в своих интересах. Нуждаясь в человеке, с которым можно было бы обсудить план действий, и не полагаясь на Чайлдресса, Делкпос все больше склонялся в сторону француза. Даже такое нудное задание, как разведка, сопряженное с долгими поездками и необходимостью то обманом, то хитростью пробираться через американские и мексиканские заставы и посты, давало Лефлеру лишний шанс стать незамеченным в глазах мексиканца, не говоря уже о жало- ваньи. Пока американец занимался организацией и охраной базового лагеря, Жак знакомился с местностью и подыскивал возможности проникновения в тыл и слабые места в обороне, по которым можно будет нанести удар. Теперь, разведав местность и расположение частей, он, а не Чайлдресс, сможет влиять и на Делапоса, и на ход боевых операций.

Имея при себе фальшивый паспорт и другие документы на имя Поля Перро, реально существующего корреспондента французского Национального агентства новостей, Лефлер беспрепятственно разъезжал по американскому сектору. А поскольку у его спутников были документы, подтверждающие личность француза, и вдобавок, достаточно съемочной и зкукозаписывающей аппаратуры, чтобы усыпить любые подозрения, американцы на дорожных постах редко удосуживались обыскать их самих или их машину. Впрочем, даже если бы они обнаружили автомат под сиденьем Лефлера или оружие, которое имелось у каіждого из его людей, француз сумел бы легко найти объяснение. В конце концов, вокруг рыскают бандиты. Должны же он и члены его группы иметь возможность защитить себя?

Поэтому, Подъехав к контрольно-пропускному пуйкту, который находился у входа в ущелье на пути к Сабинас-Идальго, где размещался КП 16-й бронетанковой дивизии, Жак И бровью не повел. Цепким взглядом профессионала он мгновенно оценил ситуацию — на случай, если вдруг придется прорываться с боем.

КПП обслуживали с полдюжины солдат военной полиции. Остановив машину на почтительном расстоянии от проволочного заграждения, Лефлер спокойно ждал, пока к ним приблизится полицейский с винтовкой М-16. Судя по знакам отличия нк каске и воротнике, - командир отряда. Позади, у самого ограждения, стояли еще двое полицейских, вооруженных М-16 и М-203 — это та же М-16, только на ствольной части у нее укреплен 40-миллиметровый гранатомет. По обеим сторонам заграждения стояли две машины, принадлежащие полицейскому отряду. Лефлер узнал в них бронированные "хамви". Они вполне могли защитить солдат от автоматического оружия, которое было под рукой у каждого из людей Лефлера, но в данный момент никто из американцев не смог бы воспользоваться этим укрытием. Даже полицейские, обслуживающие орудия, установленные на крышах обоих "хамви" — пулемет М-60 и 40-миллиметровый гранатомет М-19, — представляли собой удобную мишень: спасаясь от жары, они вылезли из машин и сидели на крышах машин. Шестой полицейский, женщина, расположилась в тени правого "хамви". Не обращая внимания на Жака и его спутников, она что-то ела из коричневого пластикового пакета. Еще до того, как сержант подошел к машине, Лефлер решил: в случае чего они легко справятся с американцами.

— Привет. Что вас сюда занесло?

Француза не переставало удивлять то разгильдяйское отношение к войне и военной службе, которое американцы возвели в культ.' Если бы во время службы в Иностранном легионе он охранял КПП, как этот сержант, и таким вот образом встретил неизвестную машину, ему досталось бы от начальства. То, что американцы так часто одерживали победы, только подтверждало уверенность Лефлера: справедливости в этом мире не бывает.

Когда сержант остановился рядом с французом, тот предъявил свое корреспондентское удостоверение:

—      Меня зовут Поль Перро. Я — корреспондент французского Национального агентства новостей. — Потом представил каждого из своих спутников по очереди. — Это мой кинооператор, а это — звукооператор, водитель и переводчик.

Каждый из пассажиров машины улыбнулся и помахал левой рукой, прижимая правую к туловищу.

Выслушав ответ Лефлера, полицейский расплылся в улыбке:

—      Вы, наверное, из компании конгрессмена Льюиса?

При упоминании фамилии Льюиса Жак насторожился. Он знал, что это один из американских конірессменов, возражавших против вторжения в Мексику. Не представляя, что имеет в виду сержант, француз, тем не менее, сразу увидел возможность ускорить процедуру прохождения через КПП и радостно подтвердил:

—     Да, мы были с конгрессменом, но в пути слегка отстали.

Сержант снова улыбнулся:

—    Что ж, приятель, вам повезло. Конгрессмен со своими людьми проехал в восточном направлении минут пять назад, не больше. Если поднажмете, догоните его еще до въезда в город.

Все еще не понимая, о чем идет речь, Лефлер учуял благоприятную возможность. Устремив взгляд на восток, он обдумывал сведения, которые так неосторожно выболтал ему сержант. Прикидывая, как ими воспользоваться, Жак на мгновение замешкался. Полицейский же никак не мог понять, чего ждет француз:

—      Времени у вас — в обрез. Скоро стемнеет, и вы упустите конгрессмена.

За годы службы в легионе Лефлер, среди многих навыков, прочно усвоил один, быть может, самый важный: полагаться на свои инстинкты. И сейчас они подсказывали ему, что там, впереди, на дороге, его ожидает крупный выигрыш, которым необходимо завладеть. Что он будет делать с этим выигрышем, Лефлер пока не знал. Зато знал, что упустить его нельзя ни в коем случае. Все равно им предстоит начать кампанию террора, так почему бы не сейчас?

Повернувшись к сержанту, француз улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза:

—       Ты прав, приятель, времени у меня в обрез. Но все же побольше, чем у тебя.

Не понимая, что хочет сказать корреспондент, полицейский продолжал смотреть на него, не замечая, чїо тот потянулся правой рукой под сиденье.

Внезапная автоматная очередь застала всех врасплох. Полицейские у заграждения окаменели, глядя, как тело их командира валится в сторону от машины, рядом с которой он только что стоял. Им понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: командира застрелил пассажир машины. И этими секундами не замедлил воспользоваться водитель. Вскочив со своего места, он выхватил автомат и дал короткую очередь поверх ветрового стекла по двум полицейским, застывшим у ограждения. Первые же пули сразили солдата с винтовкой М-203, которую тот как раз начал наводить на машину Лефяера. Другой полицейский, пытавшийся снять с плеча винтовку, остановился взглянуть на упавшего напарника. Этих секунд вполне хватило французу, чтобы уничтожить американца рядом.

Спутники Лефлера, сидевшие сзади, не нуждались в особых указаниях. Как и водитель, оба выхватили автоматы и, поднявшись, открыли огонь по солдатам, сидевшим на крыше "хамви". Воспользоваться оружием успел только полицейский с пулеметом М-60. К счастью для наемников, первая очередь прошла высоко и никого не задела. А до второй дело не дошло: один из наемников изрешетил его пулями. Его напарник с гранатометом даже не успел снять оружие с предохранителя.

Остался последний полицейский — женщина. Убедившись, что с основной угрозой покончено, Жак огляделся, ища последнюю жертву. Но на том месте, где она сидела, остались только брошенный пластиковый пакет и каска. Лефлер в первый раз почувствовал укол тревоги. Зная, что женщина не могла уйти далеко, он стал медленно обходить "хамви", рядом с которым видел ее в последний раз.

Короткая очередь и крик боли, вырвавшийся у стоявшего рядом с Жаком наемника, обнаружили присутствие последнего защитника КПП. Француз слышал звук рухнувшего на землю тела и знал, что это один из его людей, но не оглянулся. Заметив, что за передним левым колесом "хамви" мелькнуло дуло винтовки, Лефлер метнулся в сторону, к правому борту машины. Несколькими огромными прыжками одолев расстояние, отделявшее его от машины, он обежал ее сзади и настиг свою жертву. Стоя на коленях к нему спиной, женщина медленно пятилась назад. Без долгих раздумий Лефлер вскинул автомат и выстрелил ей в спину. Очередь прошила ее наискось от бедра до плеча. Француз знал, что с ней покончено.

Несколько мгновений он постоял, глядя на застывшее у ног безжизненное тело. "Жаль, — подумал он, — такая здоровая, крепкая телка, и пропадает зря. Может, стоило ее изнасиловать?". Но сразу же отказался от этой мысли: такой поступок, конечно, вполне согласовывался с программой террористических актов, но впереди, ждала куда более заманчивая цель. Опустив ав- томат, он расстрелял в неподвижное тело весь тридцатизаряд- ный магазин. "Сойдет и так", — решил он и бросился к своей машине.

Водитель уже завел мотор и ждал его. Позади машины он увидел двух остальных спутников. Один, колумбиец, лежал на земле в луже крови. Второй, канадец, стоя на коленях, склонился над ним. Подойдя ближе, Лефлер осведомился, что с раненым. Канадец озабоченно покачал головой:

—     Какого Черта ты открыл стрельбу? Мы и так проехали бы спокойно: ведь они ничего не заподозрили.

Француз не привык ни перед кем отчитываться в своих поступках. К тому же, канадец, как и все остальные, должен понимать: нет ничего хуже, чем оставлять свидетелей. Сержант видел Лефлера вблизи, и в случае исчезновения конгрессмена быстро смекнул бы, что к чему. И потом, уничтожив американский КПП, . они положили неплохое начало новой волне террора. Не удостоив канадца ответом, он еще раз спросил о состоянии колумбийца.

—     Кровь хлещет из него, как из забитой свиньи. Нужно срочно остановить кровотечение и оказать ему медицинскую помощь, иначе он долго не протянет.

Лефлер взглянул на раненого, потом перевел взгляд на дорогу, уходящую на восток:

—      Не протянет — так не протянет. Забери его документы и оружие. Пора двигаться.

Канадец колебался:

—      Мы что же, бросим его здесь?

Жак посмотрел на него в упор:

—      Ты сам сказал, что он умрет, если ему срочно не оказать медицинскую помощь. Сейчас у нас такой возможности нет. К тому же, он похож на мексиканца. Когда янки найдут здесь его труп, они решат, что это — мексиканец, и обвинят во всем их. Давай, пошевеливайся. Нужно догнать конгрессмена, пока не стемнело.

Канадец задержал взгляд на раненом товарище, который лежал без сознания, тяжело дыша, потом посмотрел на Лефлера: "Ничего не поделаешь, француз прав". В конце концов, каждый из них знал, на что идет. Вывернув карманы колумбийца, он вскочил в машину. Лефлер в последний раз оглянулся на неподвижное тело и последовал за ним. Он хотел пристрелить раненого, но передумал. Не годится делать это на глазах у двух других наемников. Такие поступки не способствуют развитию у людей доверия и преданности. Кроме того, американское командование наложило официальный запрет на передвижение по ночам,

а раз до утра через КПП больше никто не проедет, колумбиец успеет отдать концы сам, без посторонней помощи. Не думая больше на эту тему, Жак занял свое место в машине и приказал водителю гнать на восток.

15 сентября, 19.45 5 километров к западу от Сабинас-Идальго, Мексика

Увидев, что сзади, сигналя фарами, быстро приближается какая-то машина, водитель Льюиса притормозил.

Заметив это, конгрессмен поинтересовался, в чем дело. Водитель, обернувшись, смотрел, замедлил ли ход фургон, в котором ехала Джен Филдс со своей группой, и не спешил с ответом. Льюис повторил вопрос. Водитель свернул на обочину, остановил машину и только после этого сказал:

—       Прошу прощения, сэр. Кто-то догоняет нас на большой скорости: то ли хочет, чтобы его пропустили, то ли — чтобы мы остановились.

Молоденький лейтенант из отдела по связям с общественностью, отвечавший за охрану Льюиса, задремал. Он проснулся только тогда, когда шины "хамви" зашуршали по гравию обочины.

—      Почему мы стоим, Джексон?

Водитель повторил свое объяснение. Распахнув дверцу, лейтенант увидел вездеход, который стремительно приближался, мигая фарами и оглушительно гудя. Поскольку они уже все равно остановились, лейтенант решил, что надо узнать, чего хотят пассажиры машины. Для порядка он спросил согласия Льюиса:

—        Если вы не против, конгрессмен, я выясню, что нужно этим людям.

Эд, который в свое время служил в Национальной гвардии и разбирался в таких вещах, молча кивнул в знак согласия. К тому же, не мешало бы выйти — размять ноги, а заодно и облегчиться.

В фургоне, который остановился позади "хамви", Джен Филдс задала своим спутникам тот же вопрос. Сидевший за рулем Джо Боб недоуменно покачал головой:

—     Понятия не имею, госпожа начальница. Они остановились, вот я и подумал, что нам тоже пора притормозить.

Джен не любила, когда Джо Боб называл ее "госпожа начальница", но ничего не сказала. Открыв дверцу, она собралась выйти, но как раз в тот миг догнавший их вездеход; бешено сигналя, проскочил мимо. Захлопнув дверцу, Джен выглянула из окна: нет ли позади других машин.

—       Надеюсь, теперь, госпожа начальница, вы поняли, зачем мы остановились?

Джен наградила хихикающего Джо Боба грозным взглядом:

—      Ты у меня дождешься, умник.

На заднем сиденье проснулся Тед и спросил у Джо Боба, что происходит.

—      Народ собрался в кустики, приятель.

Джен пропустила шуточку Джо Боба мимо ушей:

—      Пошли посмотрим, что там за пожар.

Неизвестнее, остановив свой вездеход на другой стороне дороги, не спешили выходить. Они ждали, пока офицер по связям с общественностью подойдет к их машине. Тем временем Льюис и водитель зашли за "хамви" и принялись справлять нужду. Джо Боб с Тедом, укрывшись за фургоном, последовали их примеру.

Сидя в машине и наблюдая за приближающимся американским офицером, Лефлер просчитывал варианты. Самый быстрый и эффективный — уничтожить всех и смыться. Такой ход отлично согласуется со стратегией и тактикой террора. Но он знал, что эти люди — не простые американцы. Будь они обычными солдатами, вроде полицейских на КПП, он бы не стал задумываться ни на миг. Но конгрессмен и известная корреспондентка впридачу — совсем другое дело. Исчезновение одного из собратьев может заставить остальных конгрессменов забыть о разногласиях и потребовать дальнейших, более решительных действий. Американские средства массовой информации тоже не останутся в стороне, тем более, что в списке пропавших будет и их коллега. А прикончить пленников они успеют всегда.

Не испытывая потребности составить "компанию" мужчинам, Джен пошла взглянуть на незнакомцев. Тот, что сидел рядом с водителем, и второй, ехавший на заднем сидении, уже вышли и стояли рядом со своим вездеходом. "Наверное, тоже решили облегчиться, — подумала она. — Похоже, все, кроме меня, страдают недержанием". Услышав вдруг, что один из пассажиров назвался Полем Перро, Джен застыла. Даже в густеющих сумерках она отчетливо видела: этот человек — кто угодно, только не Поль Перро. Несколько лет назад, когда она работала корреспондентом в Париже, Поль был ее любовником. А незнакомец тем временем заявил, что он — репортер французского Национального агентства новостей. Теперь Джен поняла: они попали в беду. Если еще можно было допустить, что есть два Поля Перро, вряд ли оба они работают корреспондентами в одном и том же агентстве. Дальше можно не слушать. Джен повернулась и, стараясь не вызвать подозрений, быстрым шагом направилась обратно к фургону.

Следивший за ней канадец заметил, что она повела себя странно, и предупредил Лефлера, что их раскрыли. Быстро оценив ситуацию, француз поднял автомат и застрелил лейтенанта, стоявшего по другую сторону вездехода.

Внезапная автоматная очередь застала Льюиса и его спутников врасплох. Джен, повернувшаяся к вездеходу спиной, вздрогнула от неожиданности и быстро нырнула в фургон. Следивший за ней канадец вскинул автомат и длинной очередью прошил фургон вдоль. Пули чудом не задели лежавшую на сиденье Джен и стоявших за фургоном Теда и Джо Боба. Тем не менее, автоматная очередь возымела нужный эффект: все мужчины, скрывавшиеся за "хамви" и фургоном, распластались на земле.

Не дав американцам оправиться от потрясения, террористы бросились через дорогу и направили автоматы на конгрессмена и его спутников. Лефлер громко приказал всем выйти на середину дороги. Льюис и его водитель Джексон, а за ними — и Джо Боб с Тедом неохотно повиновались. Каждый по-своему проявлял страх и неуверенность: Джексон дрожал, переводя взгляд с водителя Лефлера на "хамви", где осталась его винтовка; Льюис растерялся, но старался этого не показывать. Вставая, он не отрывал взгляд от водителя Лефлера.

Тем временем канадец держал под прицелом Джо Боба и Теда. Джо Боб, которого случившееся больше разозлило, чем напугало, искоса поглядывал на противника, прикидывая, не удастся ли напасть на него и вырвать оружие. Тед, до глубины души потрясенный происшедшим, еле поднялся с земли. Стоя рядом с фургоном, он трясся, как осиновый лист.

Лежа на переднем сиденье, Джен заметила, что из-под кресла Джо Боба торчит рукоятка пистолета. Она решила попробовать незаметно вытащить его, но ее остановил голос бандита, назвавшегося Полем Перро:

—     Мадемуазель, не соизволите ли присоединиться к нам?

Оглянувшись, Филдс увидела, что он стоит у нее за спиной и, бросив последний взгляд на пистолет, отказалась от своей затеи: она никогда не могла похвастаться скоростью реакции. Медленно и неохотно Джен выбралась из фургона.

Как только Жак подвел ее к остальным спутникам, которые сбились в кучку на середине дороги, Льюис, уже оправившийся от первого шока, властно спросил:

—      Кто здесь старший?

Вместо ответа француз подошел к стоящему рядом с Льюисом Джексону и, сунув дуло автомата водителю под челюсть, выстрелил, обдав конгрессмена фонтаном крови, костных осколков и мозговой ткани.

Джен едва не потеряла сознание. Как в тумане, она услышала собственный крик и почувствовала, что по ногам потекло что-то теплое.

Не обращая внимания на ее вопль, Лефлер с улыбочкой обратился к Льюису:

—     Надеюсь, любезный друг, вы получили ответ на свой вопрос?

Конгрессмен потерял самообладание:

—     Какого черта вы это сделали? — Набросился он на француза, вытаращив глаза от возмущения. — Вы что, псих?

Жак равнодушно пожал плечами:

—      Разве не вы задали вопрос, кто здесь старший?

—      А разве нельзя было ответить на него, никого не убивая?

Француз посмотрел на тело водителя, потом смерил взглядом

Льюиса:

—    Возможно, только его все равно пришлось бы убрать: лишний груз. А теперь, если вы все займете места в фургоне, можно ехать.

Джен, которая, наконец, снова обрела дар речи, задала вопрос, который вертелся на языке у каждого:

—      Что вы собираетесь с нами делать?

Отвернувшись от конгрессмена, Лефлер подошел к ней. Нагло ухмыляясь, он смерил женщину оценивающим взглядом взглядом с ног до головы. Джо Боб, забыв об осторожности, шагнул вперед и угрожающе прорычал:

—     Даже не думай об этом, козел паршивый!

Едва заметным движением руки Лефлер направил на техасца автомат. Джен отчаянно вскрикнула:

—     Джо Боб, назад! Этот ублюдок убьет тебя!

Джо медлил, не отрывая взгляда от дула автомата. Присмотревшись к Джен, француз заметил, что ее брюки намокли:

—     Я должен извиниться перед дамой. Кажется, мой слишком эмоциональный поступок заставил ее, как бы это выразиться... утратить самообладание.

Джен покраснела от гнева. Мерзавец еще и издевается над ними! Играет как кошка с мышью,, специально провоцирует, чтобы получить повод прикончить кого-нибудь еще.

Не дождавшись ответа, Жак бросил взгляд на заходящее солнце.

—     Мы теряем время. Впереди у нас долгий, а для вас, мадемуазель, к тому же, утомительный путь.

С этими словами он дал знак канадцу и своему шоферу заняться пленниками. Всех четверых связали и бросили в фургон. Оставив трупы и ненужный "хамви" на дороге, Лефлер приказал возвращаться назад, в базовый лагерь. "Уж теперь-то американцы должны встать на уши, не будь я — Жак Лефлер", — самодовольно подумал он.

Глава 22

Порой случается, что и настоящий вояка, который искренне считает себя наемником и идет в бой исключительно ради денег, вынужден оберегать свои убеждения так же бдительно, как и любой атеист.

Сэр Джон Хэкетт, генерал

16 сентября, 06.15 4 километра к юго-востоку от Эхидо-де-Долорес, Мексика

Оттолкнув наемника-ирландца, Чайлдресс ворвался в одноэтажное шлакоблочное здание, где кОгда-то находились конторские помещения ныне заброшенного рудника. Ошеломленный ирландец не успел даже выругаться: американец уже распахнул дверь кабинета Делапоса и, влетев внутрь, захлопнул ее за собой.

Делапос и Лефлер, которых вторжение Рэндела застало, как и ирландца, врасплох, прервали разговор и молча уставились на застывшего у порога рослого американца. Ноздри Чайлдресса раздувались, лицо пылало гневом. Не обращая внимания на француза, он сразу набросился на Делапоса:

—      Какого дьявбла ты все это затеял? В наши планы никогда не входило брать пленных. И почему, черт возьми, меня не известили сразу же, как только их привезли?

Удивление мексиканца быстро сменилось гневом:

—    Кто ты такой, чтобы врываться в мой кабинет без спроса и требовать ответа, будто я — твой подчиненный?

Но Рэвдел слишком рассвирепел, чтобы его можно было так быстро образумить. Выставив вперед указательный палец, он продолжал наседать на мексиканца:

—      Я задал тебе вопрос. На кой черт нам эти люди? Ты что, рехнулся?

В словах американца Делапос почувствовал вызов, стерпеть который не смог. Отшвырнув с дороги стул, он сделал шаг с сторону Чайлдресса:

—     Я не собираюсь у себя в кабинете выслушивать угрозы — ни от тебя, ни от любого другого. Ты узнаешь все, что тебе полагается, когда я сочту нужным. А до тех пор твоя единственная забота — охрана базовых лагерей и пленников, пока они находятся здесь.

Несмотря на явный гнев Делапоса, Рэндел не собирался сдаваться. Он наступал на мексиканца, не переставая кричать:

—    У тебя, я вижу, совсем ум за разум зашел! Это же дурость, полнейшая дурость. Когда ты...

Мексиканец пригнулся и, выхватив из-за голенища нож, неуловимым движением выставил его вперед. Выбросив, для равновесия, левую руку в сторону, он напрягся, как пружина, готовый дать отпор зарвавшемуся американцу.

Увидев это, Чайлдресс остановился и, готовясь к защите, потянулся за пистолетом. Но вот незадача: впопыхах он забыл пристегнуть кобуру. Это внезапное открытие сразило его наповал; зная, что вооруженного противника голыми руками не возьмешь, Рэндел отступил.

Его замешательство не укрылось от бдительно следившего за ним Делапоса. Он уже приготовился было броситься вперед, чтобы нанести удар, прежде чем американец успеет пустить в ход пистолет, но, увидев, как изменилось выражение лица Чайлдресса, все понял. Опустив глаза, он убедился, что правая рука американца пуста, и слегка расслабился, выжидая.

—      Ты, кажется, что-то забыл, mon ami[6]?

Ослепленный яростью, Рэндел совсем забыл про француза.

Не спуская глаз с Делапоса, американец осторожно покосился вправо.

Развалясь на стуле, Жак невозмутимо сидел у стола и потягивал пиво. Опорожнив бутылку, он облизнулся, рыгнул и только после этого обратился к Чайлдрессу:

—       Вижу, мой друг, ты пришел с пустыми руками. Может, одолжить тебе нож?

Американец, не ожидавший такого вопроса, сделал еще один шаг назад. Выпрямившись, но по-прежнему держась настороже, он повернулся направо, чтобы держать в поле зрения и Делапоса, и Лефлера:

—      Так это твоя идея, безмозглый сукин сын?

Но Жака было не так-то легко вывести из себя. Вертя в руках бутылку и не глядя на американца, он беспечно ответил:

—        Поначалу я и сам не знал, что делать с американцами. Можно было, конечно, прикончить их на месте. Но мне показалось, что это неразумно. Конгрессмены и звезды телеэкрана встречаются не на каждом шагу, особенно в этих краях.

Как ни взбесила Рэндела издевка француза, ему удалось сдержать свой гнев:

—     Так почему же ты, все-таки, их не прикончил? Ведь именно этого от нас ждут. Что, черт возьми, ты собираешься с ними теперь делать?

Поставив бутылку на стол, Лефлер пошире расставил ноги, тяжко вздохнул и, хлопнув себя по ляжкам, в упор посмотрел на американца:

—      Полагаю, в конце концов мы их прикончим. Мы с сеньором Делапосом как раз обсуждали это, когда ты, гм, изволил к нам присоединиться. Весь вопрос в том, как добиться максимального эффекта. Поскольку в искусстве террора никто из нас не достиг таких высот, как сеньор Аламан, мы решили испросить у него совета в столь деликатном деле.

—      Ты просто спятил!

Француз хохотнул:

—      Может, ты и прав. Зато я, mon ami, вооружен.

—    Убирайся прочь! — рявкнул Делапос. — Ступай и займись своим делом. И впредь никогда не пытайся выкидывать такие фокусы. Погіял?

Переведя взгляд на мексиканца, Чайлдресс увидел, что его шеф и бывший друг не отступил ни на шаг: по-прежнему сжимая в руке нож, он был готов нанести удар. Не спуская с него глаз, Чайлдресс молча попятился и нащупал дверную ручку. Когда он вышел в коридор, там его поджидал ирландец, которого он так бесцеремонно оттолкнул. Однако увидев, что за спиной у Чайлдресса стоит Делапос, угрожающе подняв нож, ирландец счел за благо не вмешиваться. Какое ему дело до разборок между шефом и одним из его приближенных? Ему и без того хорошо платят.

Когда после ухода американца Делапос немного успокоился, Лефлер встал со стула:

—     Похоже, наш американский друг не слишком доволен тем решением, которое мы приняли.

—      Он стал забываться. Я ему больше не доверяю.

Стараясь не выдать своего ликования, Лефлер притворно вздохнул:

—       Может быть, amigo[7], наш друг утратил вкус к американской крови?

—      Возможно, — буркнул мексиканец, сунув нож за голенище. — Как бы то ни было, доверять ему нельзя.

Жак выжидательно помолчал, потом улыбнулся:

—      Что ж, мне пора: уже поздно. Я не закончил разведку, а времени осталось мало. Может быть, к тому времени, когда я вернусь, вы уже получите ответ от сеньора Аламана. В любом случае, окажите мне услуїу: оставьте американцев мне.

Глубоко дыша, Делапос старался взять себя в руки. Он не мог забыть нанесенное Чайлдрессом оскорбление. Этот наглый гринго посмел бросить вызов ему, Делапосу... Все еще мрачно хмурясь, он ответил:

—     Ладно, только при одном условии.

—      Ну, разумеется. Все, что хотите.

—      Прежде, чем избавиться он конгрессмена и его компании, ты уберешь Чайлдресса. Он ненадежен.

—     Понимаю, — ухмыльнулся Лефлер. — Небольшое развлечение перед работой. Как это мило с вашей стороны.

В тесном, железном сарае, куда журналистку бросили накануне вечером, стояла удушливая жара, хотя, судя по солнечным лучам, пробивавшимся сквозь щели в стенах, утро еще только начиналось. Лежа на земляном полу, со связанными руками и ногами и с кляпом во рту, Джен начала жалеть, что не схватила пистолет Джо Боба. По крайней мере, она не испытывала бы теперь мучений. Все было бы кончено быстро, окончательно и бесповоротно, и ей не пришлось бы страдать в этом аду.

С тех пор-как их привезли в лагерь, к ней никто не заходил. Ее даже не удосужились развязать. Ни еды, ни питья не приносили, в туалет не выводили. Просто открыли дверь, втблкнули ее внутрь и снова закрыли, оставив Джен валяться в поту и собственных нечистотах. Возможно, дверь сарая даже не потрудились запереть. Да и зачем? Ведь во рту у нее — кляп, а руки и ноги связаны, как у бычка на родео. И хотя сквозь щели проникал свет, они были слишком малы, чтобы пропускать легкие порывы ветерка. Зато в сарай легко попадали мухи и другие насекомые, облепившие ее с ног до головы, и пыль, которая смешивалась с потом и превращалась в липкую грязь. Все это доставляло ужасные мучения, но Джен знала, что скоро ей будет все равно. Она чувствовала слабость и обморочное состояние — следствие жажды. В конце концов, она или умрет, или сойдет с ума. Ее уже не заботило, каким будет конец.

Неожиданно дверь сарая распахнулась. Яркий свет ослепил женщину, и она перекатилась на бок, лицом к стене. Кто-то оттянул повязку, и она врезалась в углы воспаленного рта. На миг холодный металл коснулся ее шеи за ухом, раздался треск разрезаемой ткани, и кляп выпал изо рта. Джен закашлялась.

Она все еще хрипела, стараясь отдышаться и прочистить пересохшее горло, когда неизвестный склонился над ней и перерезал веревки, связывавшие ее руки и ноги. Освободившись от пут, Джен обнаружила, что ни руки, ни ноги ей не подчиняются: они бессильно упали, как у тряпичной куклы. Она долго лежала, уставясь в потолок, и ждала, когда прекратятся судороги и боль в мышцах. Ее не волновало, кто ее спаситель. Не волновали даже насекомые, по-прежнему снующие по телу. Главное, что больше нет веревок и кляпа во рту. Она мечтала об одном: чтобы, наконец, утихла боль и кто-нибудь дал ей глоток воды.

Так прошла минута или чуть больше. Потом чья-то рука приподняла ей голову. Не успела Джен опомниться, как незнакомец поднес к ее губам кружку с водой. И хотя она умирала от жажды, горло перехватила судорога, и вся вода вылилась на грудь. Незнакомец выждал несколько секунд, давая ей отдышаться, и снова поднес кружку к ее губам. На этот раз Джен удалось сделать глоток. Когда же он хотел убрать кружку, она, испугавшись, попыталась схватить ее дрожащими пальцами, чтобы снова приникнуть к живительной влаге. Но руки не слушались. От толчка вода расплескалась и потекла по шее.

—      Тише, тише, мэм. У меня есть еще.

Голос явно принадлежал американцу. Это свои! Десантники группы "Дельта"! Они пришли, чтобы ее спасти! Джен открыла глаза. Все еще ослепленная ярким светом, льющимся в открытую дверь, она не могла разглядеть ни лица, ни оДежды незнакомца и видела только очертания его головы и волосы, слишком длинные для американского солдата. Нет, она еще не спасена. Это не 7-й батальон Скотта. Зато у него есть вода, а это сейчас — главное.

Неизвестный помог Джен сесть и дал ей кружку с водой. Совладав с трясущимися руками, она взяла ее и стала жадно пить. Только опорожнив кружку до дна, она, наконец, задумалась: кто ее таинственный спаситель и, самое главное, что будет с ней дальше?

Предвидя вопросы, Рэндел решил сам рассказать женщине все, что считал нужным.

—     Я не могу сказать вам ничего конкретного. И вообще, чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас. Во-первых, с друзьями вашими пока все в порядке. О них должны позаботиться. Во-вторых, я не могу сказать, ни кто мы такие, ни чем занимаемся, ни где мы сейчас находимся. Еще раз повторяю: вам лучше знать как можно меньше. И, наконец, я понятия не имею, что с вами будет. Пока мой шеф не получит ответ от своего шефа, не моїу сказать ничего определенного.

Сидящая на полу женщина повертела в руках кружку и в упор взглянула на него:

— То есть вы не знаете, как именно вы нас убьете.

Даже пощечину наемник воспринял бы легче. Женщина была права. Чайлдресс знал, что в конце концов у Делапоса все равно не будет выбора — ему придется убрать журналистку, конгрессмена и съемочную группу. Их просто нельзя оставлять в живых, после того как они видели Лефлера и его людей: слишком рискованно. Кроме того, логика подсказывала Рэцделу, что похищение и зверское убийство конгрессмена полностью согласуется с планом Аламана, цель которого — возбудить негодование американской общественности и армии. А возможность надругаться над Джен Филдс, которая так часто выступала в поддержку мексиканского правительства, — это шанс, который просто нельзя упустить. Чайлдресс знал, что она права, абсолютно права.

Глядя на женщину, он ощущал, каїк ее слова, сливаясь с его собственными мучительными раздумьями, разъедают его душу, словно кислота. Каким же негодяем он стал! Последняя тварь ползучая, и то лучше. Змея хотя бы убивает свою жертву быстро и только для того, чтобы прокормиться или защитить себя. А Делапос с компанией, и он, Чайлдресс, убивают ради денег и чтобы доказать себе и другим, что они — настоящие мужчины.

Нельзя сказать, что американца одолели угрызения совести — для этого он слишком долго прослужил в рядах наемников. Если разобраться, они с Лефлером похожи: оба старались продемонстрировать окружающим, что достигли непревзойденных высот в искусстве убивать. Но, в отличие от француза, Рэцдел предпочитал убивать на расстоянии. Он утверждал, что верх мастерства — сразить противника одним выстрелом, находясь в миле от него. И хотя в этих словах была доля истины, и многие вокруг с ним соглашались, сам Чайлдресс знал истинную причину подобного отношения к убийству. На большом расстоянии не видишь глаз своей жертвы. Даже в самый сильный бинокль все кажется далеким и нереальным. Крика не слышно, а наблюдать, как лицо жертвы удивленно застывает, вовсе не обязательно. Даже запаха страха, смешанного со сладковатым запахом крови, издали не ощутишь. Похоже на стрельбу по мишени.

Вблизи все по-другому. Глядя на Джен, Рэндел видел в ее глазах страх и ненависть. И когда придет время, — а оно непременно придет, в этом он не сомневался, — для того чтобы прикончить эту женщину, никакого искусства не потребуется. Это будет убийство — обыкновенное и жестокое убийство.

Не в силах больше выдерживать взгляд пленницы, Чайлдресс встал и отвернулся. Он сознавал, что понесет за ее смерть такую же ответственность, как и тот, кто спустит курок. Страшно подумать, как далеко он теперь от Бога и своего любимого Вермонта... И сколько бы ему ни заплатили, какими бы словами это ни называли, то, что неминуемо должно произойти, не принесет ему ни радости, ни удовлетворения, ни, тем более, покоя.

Американец молча поставил флягу с водой на пол, вышел из сарая и сделал знак стоящему снаружи часовому запереть дверь.

16 сентября, 16.15 Арлингтон, Виргиния

Заранее зная, что все ее усилия обречены на неудачу, Мигэн Льюис все же сказала:

—       Подождите минутку, я пойду узнаю, сможет ли мама подойти к телефону.

Осторожно положив трубку на стол, она вышла из кухни, и на цыпочках приблизилась к двери комнаты, которую отец приспособил под кабинет. Она остановилась и прислушалась. Ни звука. Тогда Мигэн тихонько постучала.

—        Мама, это снова из Белого Дома, секретарь президента. Президент хотел бы с тобой поговорить и выразить свои соболезнования.

Мертвая тишина.

—       Ну, пожалуйста, мама, скажи хоть что-нибудь. Он звонит уже третий раз. Можно ведь хотя бы выслушать, что он скажет.

Но и эти ее просьбы не вызвали никакого отклика. Подождав еще несколько секунд, Мигэн сокрушенно вздохнула.

—     Я скажу, что ты сейчас не можешь подойти, пусть звонят завтра. Ладно, ма?

Так и не добившись ответа, Мигэн повернулась и медленно пошла на кухню. Она знала: при желании мать умеет быть такой же упрямый, как и отец.

Аманда Льюис неподвижно застыла на своем привычном посту — напротив стола Эда. Дочь, несмотря на оценки после окончания колледжа, которые обеспечивали ей поступление в любой медицинский институт страны, не сможет ее понять. Да и откуда? Она — еще совсем девочка, и только начинает узнавать жизнь. Мигэн еще не знает той силы любви, что узнала ее мать. Ей еще предстоит понять, что громкие титулы и возраст не могут дать некоторым людям ни ума, ни сострадания. Даже Эд, несмотря на "всю свою силу, оставался всего лишь человеком, который пытается разобраться в том, почему временами мир, в приступе, бессмысленной ярости, набрасывается на собственных детей и пожирает их.

Красная лампочка на аппарате Эда перестала мигать — дочь наконец положила трубку, — а Аманда продолжала свдеть, не сводя глаз с телефона. Неужели и с мужем было так же? Только что в человеке билась, трепетала, горела жизнь, мгновение — и ничего? Неужели вся жизнь Эда оказалась лишь краткой и незначительной вспышкой света? Неужели все его стремления, мечты и надежды, о которых свидетельствуют эти кипы бумаг, мгновенно исчезли, как эта вспышка света?

Нет, Эд заслуживает лучшей участи. Его дело не было только мечтой или иллюзией. Пусть старания добиться мира и понимания стоили ему жизни, это не значит, что все его планы умрут вместе с ним. Еще не зная точно, что она предпримет, Аманда решила, что надежды и стремления мужа, какими бы непрактичными они иногда ни казались, не должны быть забыты. Он часто говорил: мало протестовать против несправедливости, необходимо подтверждать это делами. Отказываясь выслушать соболезнования президента и тем самым позволить ему успокоить свою совесть, Аманда выражала свой протест. Но протест ее будет бессмысленным, если не подкрепить его действием.

Обойдя стол мужа, Аманда села в его кресло и рассеянно раскрыла первую попавшуюся под руку папку. Читая рукописные наброски, она думала: что сделать, чтобы уберечь других жен и матерей от той муки, которую переживает сейчас она? Быть может, если привлечь чье-то внимание к тому, что пытался сказать Эд, удастся что-то изменить. Как знать? Нужно попробовать... Хотя бы во имя того, чтобы ее утрата обрела какой-то смысл, не стала напрасной.

16 сентября, 18.45 Сайта Геновева, Мексика

Оставив двух людей у дорожного заграждения, Фернандо На- ранхо отошел на обочину, где еще два бойца его маленького отряда пытались разжечь костер, чтобы сварить кофе — он поможет им не уснуть на протяжении долгой ночи. Впрочем, всем пятерым бодрствовать не обязательно. В конце концов, они — простые крестьяне и пастухи. И хотя каждый из них готов отдать жизнь за свободу Мексики, семьи кормить тоже необходимо. Как и тысячи других милиционеров и бойцов войск сельской обороны, Наранхо и четверо его товарищей выполняли свой воинский долг от случая к случаю, в свободное время. В эту ночь их задание было несложным: установить дорожную заставу за линией мексиканских позиций и не пропускать никого, кроме своих.

Хотя сам Наранхо предпочел бы какое-нибудь более ответственное задание, в глубине души он понимал: ему не место в тылу американцев, іде сражаются его сын и старший внук — слишком уж он стал стар и медлителен. Конечно, он мог настоять на своем, но это было бы проявлением глупости и тщеславия. К тому же, кто-то должен оставаться дома, приглядывать за женщинами и скотиной. Младшие внуки одни не справятся. Вот он и остался, помогая, по мере сил, войскам сельской обороны, коща позволяли время и здоровье.

Тяжело опираясь на винтовку Маузера образца 1898 года, Наранхо стал осторожно опускаться на одеяло, расстеленное у костра, когда улышал шум приближающейся машины. Насторожившись, он посмотрел на дорогу, откуда доносился звук, потом оглянулся на заграждение. Двое его товарищей на дороге тоже услышали шум: держа ружья наизготовку, они стояли, вглядываясь вдаль. Хотя особой опасности ждать не приходилось, старик все же велел двоим у костра повременить с кофе — на случай, если понадобится их помощь.

С трудом разогнувшись, Наранхо заковылял навстречу автомобилю, показавшемуся из-за поворота.

Лефлер задремал и проснулся только после того, как водитель остановился перед самым заграждением. Открыв глаза и увидев, что это еще не лагерь, француз спросил, в чем дело. Сидевший на заднем сиденье канадец рассмеялся:

—      Так, пустяки. Какие-то старики перегородили дорогу.

Выпрямившись, француз увидел заграждение, а за ним — двух вооруженных мужчин. Заметив, что в руках у них — допотопные винтовки, Лефлер тоже засмеялся, пытаясь обратить инцидент в шутку.

—     Как ты думаешь, что древнее: — спросил он, — ружья или их владельцы?

Коща старик, судя по всему, командир отряда, в сопровождении двух вышедших из-за ограждения спутников подошел поближе, канадец расхохотался:

—      Наверняка владельцы. Зуб даю, они здорово запыхаются, пока доберутся до нас.

Наранхо издали увидел, что гринго смеются, и разозлился, поскольку относился к своим обязанностям всерьез. А разозлившись, решил: они у меня еще попляшут, будут знать, как насмехаться. Наставив на Жака винтовку, старик потребовал, чтобы все в машине предъявили документы.

При виде воинственно настроенного старца, размахивающего винтовкой перед самым его носом, француз потерял всякую охоту смеяться. "Старый дуралей опасен", — подумал он. Сделав знак подождать, Лефлер левой рукой полез в карман за поддельным французским паспортом. "Не стоит раздражать старого простофилю", — решил он, протягивая документы.

Наранхо не умел читать по-французски и, разумеется, не понял ни слова, однако решил продемонстрировать свою власть, а заодно и проучить зарвавшихся иностранцев. Сурово хмурясь, он заявил Лефлеру, что тому придется вернуться в деревню: пусть с их документами разбирается офицер, командующий милицейским отрядом.

Ситуация неожиданно принимала отнюдь не комический оборот. Лефлер и канадец разом примолкли, намереваясь пустить в ход оружие. Но от Наранхо и его спутников не укрылось, что незнакомцы внезапно переменились в лице, и, когда водитель сунул руку под сиденье, они насторожились. Старик, державший водителя на прицеле, выстрелил без предупреждения. Почему он так поступил: то ли с перепугу, то ли потому, что заметил оружие, — неизвестно. Так уж получилось. Раненый водитель дернулся, из-под сиденья показался ствол автомата. Его заметил Наранхо, продолжавший держать на мушке француза, и ткнул дулом винтовки ему в живот. Третий милиционер, стоявший у задней дверцы, приставил винтовку к уху канадца.

За проявленную доблесть Наранхо и два милиционера, которые помогли обезвредить Лефлера и его группу, получили автоматы своих пленников. Это современное оружие не только пригодится, когда старик поведет своих людей на новое задание, но и послужит доказательством его доблести в глазах сына и внуков. Наранхо знал, что автомату суждено стать семейной реликвией, которая после него перейдет к сыну, так же, как винтовка Маузера образца 1898 года досталась ему от отца и деда.

Все это было важно, но подарок, который Наранхо и его товарищи преподнесли Гуахардо, не имел цены. Заполучив француза, полковник стал обладателем ключа, который, если воспользоваться им с умом, мог привести его к долгожданной цели — сеньору Аламану.

Глава 23

Какое мне дело до их разногласий или до того, сколько голов у орла, под которым я марширую, — одна или две?

Уильям Мейкпис Теккерей

17 сентября, 19.35 Мехико, Мексика

Сидя за длинным столом, Лефлер следил за двумя стоящими у дверей солдатами. Хотя условия содержания в мексиканской тюрьг ме оказались гораздо лучше, чем он ожидал, это не могло притупить его злость и досаду: угораздило же попасться в руки каких- то крестьян! Что за глупость... Что за непростительная глупость...

В дверь постучали. Один из солдат повернулся и, приоткрыв маленький глазок, посмотрел в него. Закрыв глазок, он отпер дверь, чтобы впустить посетителя. Как только дверь начала открываться, солдат вытянулся по стойке "смирно" и дал знак своему напарнику последовать его примеру. Лефлер в первый раз наблюдал у часовых такую реакцию и понял, что к нему пожаловала какая-то важная птица.

Полковник мексиканской армии, появившийся в сопровождении лейтенанта, оказался высоким и поджарым. Жак окинул его быстрым взглядом. Грудь полковника украшали всего несколько нашивок. Это говорило либо о том, что он получил свое звание ни за что, либо о его скромности, в чем француз сильно сомневался. Скромных полковников в природе не бывает, это он знал точно. Фуражка гостя была надвинута на лоб, так что глаза скрывались в тени козырька. "Явился, чтобы меня запугать, — посмеиваясь про себя, решил Лефлер. — Посмотрим, что может сделать мексиканский полковник такого, чего уже не раз пытался сделать старина-сержант в Иностранном легионе, а после него — с десяток отпетых головорезов...".

Изучая полковника, француз не заметил, как лейтенант отпустил часовых и запер за ними дверь. Заняв место у двери, он кивнул полковнику в знак того, что все готово.

Сняв фуражку, Ґуахардо положил ее на стол и, медленно обойдя Лефлера, остановился у того за спиной. Несколько секунд он молчал, будто обдумывая, с чего начать, а когда, наконец, заговорил, Жак с удивлением услышал английскую речь.

—     Сеньор Лефлер, мне уже известно, что привело вас в Мексику, так что мы можем сразу перейти к делу.

Француз решил потянуть время. Скрестив руки на груди и не глядя на полковника, он возразил:

—      Сеньор полковник, мое имя — Перро, Поль Перро. Я — корреспондент французского Национального агентства новостей. Ума не приложу, почему я здесь. Требую, чтобы мне устроили встречу с кем-нибудь из французского посольства.

Лефлер услышал, как полковник у него за спиной глубоко вздохнул и проговорил:

—       Не пытайтесь меня обмануть, сеньор Лефлер. Ваш приятель из Канады оказался на редкость разговорчив.

Не сдержавшись, Жак огрызнулся:

—      Если канадец оказался разговорчив, тогда зачем вам я?

Возникла пауза. Не видя лица полковника, француз не знал, какую реакцию вызвал его ответ. Стоящий у двери лейтенант, который так и не снял фуражки, хранил непроницаемый вид. Лефлеру не оставалось ничего другого, как сидеть и ждать.

—     Я, сеньор Лефлер, сказал, что ваш приятель оказался разговорчив. Но разговаривал недолго. Увы, он оказался не так крепок, как мы полагали. Внешность бывает обманчива. Видите ли, он умер час назад.

Жак впервые ощутил прилив страха. Услышав известие о смерти канадца, он внутренне напрягся, хоть и постарался этого не показать. Некоторое время француз пытался убедить себя, что полковник хочет взять его на испуг. Зачем им пытать человека до смерти? Ведь они — профессиональные солдаты. Но в глубине души он чувствовал, что полковник сказал правду. Лефлер понятия не имел, кто он и чего от него хочет. Зато знал другое: Мексика недавно пережила революцию, а сейчас ведет войну с Соединенными Штатами. А в таких обстоятельствах все может быть. Пора, пожалуй, соглашаться на сотрудничество.

—      Так чего вы от меня все-таки хотите, полковник?

—     Аламана, — не раздумывая ни секунды, выпалил Гуахардо.

Лефлер колебался. Видно, канадец успел выболтать многое.

Все еще не желая сдаваться, француз пожал плечами:

—     Мне жаль, полковник, но я ничем не смогу вам помочь. Я не знаю никакого Аламана.

Гуахардо предвидел, что Лефлер попытается блефовать, и все же самоуверенная манера француза вывела его из себя.

—     Хуан, пистолет! — бросил он, покосившись на лейтенанта.

Подойдя к столу, лейтенант вынул пистолет из кобуры и передал полковнику. Звук взведенного затвора заставил Жака вздрогнуть. Он услышал, как лейтенант повернулся и направился к своему посту у двери. На лице его француз успел заметать недобрую усмешку, которая только усилила его опасения. Он понял: все было оговорено и продумано заранее.

—      Сеньор Лефлер, прежде чем мы продолжим нашу беседу, соизвольте положить руки на стол ладонями вниз и раздвинуть пальцы.

Не имея представления, что его ожидает, француз повиновался. Опуская ладони на стол, он почувствовал, как на лбу выступили капли пота. Пистолет, мелькнувший у его виска, заставил Лефлера отшатнуться, но не успел он опомниться, как Гуахардо приставил дуло к костяшке мизинца его правой руки и спустил курок.

Зная, что за этим может последовать, полковник проворно отступил в сторону. Лефлер зарычал, словно раненый зверь, и покачнулся на стуле. Увидев, что стул кренится назад, Гуахардо поддел носком сапога его заднюю ножку. Стул перевернулся, и француз распластался на полу; из обрубка на месте мизинца хлестала кровь.

Оправившись от шока, Жак, зажимая левой рукой изувеченную кисть и тяжело дыша, уставился на обрубок пальца. Стоящий поодаль Гуахардо с усмешкой следил за ним.

—      Можете упрямиться, сколько вам угодно, сеньор Лефлер. Но хочу вас предупредить: у меня в пистолете осталось четырнадцать пуль, а у вас — всего девять пальцев.

Лефлер решил, что с него хватит. В конце концов, он — только наемник. Нет никакой выгоды в том, чтобы умереть за Аламана — жизнь-то всего одна.

Надо во что бы то ни стало прекратить это безумие. Взяв себя в руки, он выдавил, что не знает, где находится Хозяин: он ведь — только один из его наемников.

Подойдя, Гуахардо смерил его взглядом сверху вниз:

—      Возможно, вы говорите правду. Тогда вам придется отвести меня к тому, кто знает, где искать Аламана. Вы устроите мне встречу с сеньором Делапосом, в противном случае я лично позабочусь, чтобы ваша смерть была долгой и мучительной — такой, когда от постоянных криков жертва теряет голос раньше, чем умирает. Надеюсь, мы поняли друг друга, сеньор?

18 сентября, 06.35 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Сабинас-Идальго, Мексика

Напускное спокойствие Диксона никого не могло обмануть. Несмотря на то, что затишье на переднем крае было временным,

Длинный Эл подумывал о том, чтобы отправить его в отпуск на недельку-другую. Но потом всё-таки решил, что это только обострит боль утраты. Пока тот в состоянии выполнять свои обязанности, пусть остается в штабе. Длинный Эл знал: в конце концов, Диксон смирится с потерей — Джен Филдс все равно не вернешь.

Это не означало, что поиски прекращены. Напротив, под давлением Конгресса и средств массовой информации, а также пламенной агитации, развернутой Амандой Льюис, президент делал все от него зависящее, чтобы выяснить, что же произошло с конгрессменом Льюисом, Джен Филдс и ее группой. Представители Соединенных Штатов, начиная с отделения Общества Красного Креста, ведающего судьбой военнопленных, и кончая Организацией Объединенных Наций, наседали на мексиканское правительство с требованиями немедленно освободить заложников. В свою очередь, правительство Мексики продолжало отрицать свою причастность к инциденту, а работающие в стране сотрудники ЦРУ не могли обнаружить никаких фактов, опровергающих это. Наоборот, агенты докладывали, что несколько полицейских из разведывательных управлений Мексики тоже прилагают все усилия к тому, чтобы найти конгрессмена и его спутников. Некоторые утверждали, что эти усилия инсценированы, чтобы придать вес заявлениям правительства о своей непричастности к похищению, но других сведений не поступало.

На территории, контролируемой 16-й дивизией, наземные и воздушные поисковые группы продолжали прочесывать сектор, начиная с места похищения и расширяя круг в попытке обнаружить налетчиков на группу Льюиса или, хотя бы, какой-то ключ к загадке ее исчезновения. Учитывалась и возможность того, что Эда и его спутников уже нет в живых. Поэтому поисковые отряды поручили указание: брать на заметку все, что напоминает недавние могилы.

Длинный Эл одобрял все эти действия, но опасался, как бы его солдаты, возбужденные тем, что средства массовой информации без обиняков называли "зверским убийством отряда военной полиции и военного эскорта Льюиса", не вымещали свою ярость на невинных людях. Уже стало известно о двух инцидентах, когда часовые, доведенные до крайности все учащающимися атаками партизан, открыли стрельбу по мирным гражданам. Генерал отдавал себе отчет в том, что если так будет продолжаться, может возникнуть ситуация, когда дивизии придется покинуть занятую с таким трудом территорию.

Керро вошел в фургон оперативного отдела, чтобы сменить после ночного дежурства своего напарника, капитана Марка Грампфа. Он уже собрался хлопнуть капитана по плечу, когда заметил Диксона, сидевшего в углу у стола. Подперев голову рукой, подполковник сосредоточенно изучал журнал дежурств, вчитываясь в каждую запись. Приблизив губы к уху Грампфа, Гарольд шепотом спросил:

—      Давно он здесь?

—      Ушел в два ноль-ноль, а в пять тридцать снова появился здесь.

Капитан выпрямился и покосился на Диксона. Он жалел подполковника. Несколько лет назад, на Среднем Востоке Диксон во время бомбежки потерял жену. И хотя Керро слышал, что они жили врозь, подполковник нелегко перенес утрату. А теперь, в самый разгар войны, он потерял... Капитан задумался. Он не знал, кто для Диксона Джен Филдс. Любовница? Подруга? Сожительница? Странная это была связь, во всяком случае, для солдата: ведь военные всегда кичились тем, что являются самыми консервативными людьми. Никто не обсуждал союз Диксона и Джен, но все знали, что он значил для подполковника очень много. Да и сам Диксон никогда не пытался это скрывать или оправдываться. Джен — очень привлекательная девушка, этого у нее не отнимешь. А какая незаурядная личность! Во многих отношениях они с Диксоном представляли собой отличную пару. И все же Гарольд не мог решить, как назвать их союз. Может, для него просто нет названия? Может, он, как и военная карьера Диксона, принадлежит к тем явлениям, которые не подпадают ни под какие определения и категории?

Покачав головой, капитан собрался подойти к Марку — тот уже стоял у карты, готовый ввести сменщика в курс дела, — когда в фургон влетел начальник дивизионной разведки:

—      Скотти, мы их нашли!

Не понимая, о чем идет речь, Диксон посмотрел на него отсутствующим взглядом:

—      Нашли? Кого нашли?

—        Помнишь, я тебе говорил: странно, что ни там, где перестреляли отряд военной полиции, ни там, где похитили Льюиса, не пропало ни одного ствола?

Диксон не помнил этого, но, на всякий случай, кивнул, желая, чтобы офицер поскорее перешел к сути дела.

—        Во всех других стычках, где, по нашим сведениям, участвовали части мексиканской армии или партизанские формирования, все мало-мальски ценное оружие и снаряжение изымалось. Даже под огнем противника мексиканцы с риском для жизни собирали все, что можно, прежде чем отступить. Видишь ли, партизанские отряды, как и вся мексиканская армия, очень плохо вооружены, и никогда не упускают возможности пополнить свой арсенал.

Разведчик говорил так быстро, что Скотт с трудом улавливал нить разговора, но не останавливал собеседника. Он слишком устал и мечтал об одном: чтобы начальник разведки поскорее закончил. А тот продолжал:

—       К тому же, в тех двух случаях, когда мексиканцы взяли пленных, Международный Красный Крест уже через двадцать четыре часа знал полное имя, звание и номер страхового полиса каждого солдата.

Офицер продолжал ходить вокруг да около, готовясь перейти к главному, которого так ждал подполковник.

—      О'кей. Я уже понял, что эта засада отличается от других. Ну, и что дальше?

Лицо начальника разведки озарилось торжествующей улыбкой:

—    Да то, что мексиканская армия не нападала ни на полицейский пост, ни на Льюиеа. И заверения мексиканцев, будто они не имеют к этому отношения, — чистая правда. Они тут-ни при чем.

Диксон потряс головой:

—       Слушай, ты меня совсем запутал. Твои рассуждения по поводу брошенного оружия весьма интересны, но сами по себе они мало что значат. В конце концов, любой может допустить промах.

Его собеседник извлек небольшую желтую папку с надписью "Совершенно секретно":

—      Раненый мексиканец, которого нашли на КПП, вчера вечером пришел в себя, и его смогли допросить.

Разом сбросив с себя апатию, Скотт подался вперед:

—      Ну и что?

—      В том, что он рассказал, много непонятного. В основном, это бред. Видишь ли, он очень плох. Врачи говорят, что он чудом остался жив. Но сейчас это не важно. Важно, что та обрывочная информация, которую из него удалось вытянуть, согласуется с другими сведениями, в том числе и с тем фактом, что ни в одном из случаев не пропало оружия.

Диксон начал терять терпение:

—      И что же получается в итоге?

Начальник разведки стал не спеша загибать пальцы:

—     Во-первых, он никакой не мексиканец — и даже не работает на мексиканское правительство. Это мы знаем наверняка. Оказывается, он — колумбиец, наемник. Это подтвердило ЦРУ несколько часов назад. Похоже, он работает на какого-то главаря наркомафии, которого называет эль Дуэньо, по-испански — "хозяин". Почему он его так называет, пока не совсем ясно, но это не важно.

Скотт в отчаянии вскинул руки:

—     Послушай, я сдаюсь. Можешь ты мне сказать, что же все- таки важно?

Офицер окинул взглядом помещение, чтобы удостовериться, что в нем нет посторонних. Потом придвинул папку поближе к Диксону.

—       Не могу. Во всяком случае, здесь. Это строго секретная информация. Или читай сам, или приходи ко мне — я расскажу тебе о том, чем, по нашему разумению, заправляет этот тип, эль Дуэньо.

Когда подполковник взял в руки папку, начальник разведки, не в силах удержаться, добавил:

—      Если хотя бы половина того, что в ней содержится, окажется правдой, нашему бесстрашному лидеру в Белом Доме и половине ЦРУ впридачу придется подыскивать себе другую работенку.

18 сентября, 09.15 Паласио Насиональ, Мехико, Мексика

Встреча близилась к концу. Молина обратился к Барреде.

—      Значит, мы договорились, Эмануэль. Ты должен так рассчитать все действия, чтобы полковник Гуахардо мог успешно завершить свое дело. С этим не будет проблем?

Барреда покачал головой.

—      Нет, с нашей стороны никаких проблем не будет. Все зависит от того, какое решение примет командующий 16-й бронетанковой дивизией. Я готов к любому варианту. Если американцы не согласятся явиться на встречу, которую пытается устроить Альфредо, или после встречи кинутся передавать дело в руки Государственного департамента[8], я лично свяжусь с американским поверенным в делах и передам ему все материалы. Если же командующий дивизией согласится сотрудничать с Альфредо, я отложу встречу с поверенным в делах до семи утра двадцатого.

Прикрыв глаза, Эрнаццо кивнул:

—     И для тебя, и для всех нас будет лучше, если дело закончится успешно.

—      Мы с Альфредо уже говорили тебе, Эрнавдо: все зависит от того, как поведут себя американцы.

Открыв глаза, Молина обратился к Гуахардо:

—        Нельзя ли своими силами захватить лагерь наемников и освободить пленников? Неужели надо обязательно информирб- вать американцев?

Полковник ответил, не поднимая глаз от лежащей перед ним папки:

—        Можно попробовать. Я даже могу тебе обещать, что ни один из наемников не уйдет. Но я не могу гарантировать, что американцы останутся в живых, тем более, что мы знаем: даже среди нас, членов Совета, есть предатели.

Слова Гуахардо заставили Молину поежиться: ведь именно он, он один отбирал кандидатуры для Совета тринадцати. Его угнетала мысль, что он ошибся, и тем самым подверг риску общее дело.

—      Почему ты считаешь, что американские солдаты справятся лучше твоих людей?

Альфредо посмотрел сначала на Барреду, потом — на Молину и неторопливо ответил:

—      Не лучше, абсолютно не лучше. Они, как и мы, будут действовать вслепую. Вся разница в том, что вся ответственность ляжет на американцев. Это будет их операция и их ошибка, если заложники, не дай Бог, погибнут.

Молина встал из-за стола, окинул взглядом бумаги, которые передал ему Гуахардо, потом обоих министров и тяжело вздохнул. Подняв глаза к потолку, он еще раз вздохнул, потом подошел к окну и, заложив руки за спину, стал рассеянно смотреть на площадь. Через минуту-другую он бросил взгляд через плечо на Гуахардо.

—        Явись ты ко мне с сообщением, что у дверей кабинета меня ожидает марсианин, я воспринял бы это спокойнее. — Эрнандо скрестил руки на груди и покачал головой. — Не слишком ли мы хитрим, дружище? Ведь так ненароком можно перехитрить самих себя. Мне все-таки кажется, что было бы лучше и надежнее просто публично объявить о том, что нам известно, или передать американцам те сведения, которые у нас имеются. Твоя военная операция, Альфредо, как и дипломатические игры Эмануэля, сопряжены со слишком большим риском. — Повернувшись на каблуках, он в упор посмотрел на Гуахардо. — Нет, по-моему, следует поставить в известность американцев и на этом успокоиться.

Сидя на своем месте, Альфредо разглядывал лежащие на коленях ладони.

—      Мы должны быть реалистами, и видеть правду такой, как она есть, а не такой, какой нам хотелось бы ее видеть. Мы знаем: как только информация пойдет по официальным каналам, она сразу станет известна Аламану, какие бы меры предосторожности мы ни принимали. Господи, мы ведь больше не можем доверять даже своим братьям, членам Совета! — Подняв взгляд, Гуахардо пристально посмотрел в глаза Молине. — Да, мой план сопряжен с большим риском. Но если мы хотим положить конец тому, что происходит, без этого не обойтись. И отчасти риск обусловлен привлечением американской армии для освобождения пленников.

—     А ты что скажешь, Эмануэль?

—      Нельзя упускать из виду тот факт, — проговорил полковник Барреда, — что успех этой операции даст обеим странам возможность с честью выйти из создавшегося тупика. Я полностью согласен с Альфредо. Слишком многое поставлено на карту, чтобы полагаться только на себя. Даже если американцы потерпят неудачу, это даст мне предлог для того, чтобы начать переговоры с ними.

Повернувшись, Молина подошел к столу и, взяв рапорт Бар- реды и Гуахардо, помахал им в воздухе:

—     Надеюсь, вы оба понимаете: если американцы нам не поверят, у нас нет будущего. Светлое будущее народа Мексики, о котором мы мечтаем, превратится в позор и рабство, в будущее, где правят гринго и главари наркомафии. Разве к этому мы стремимся? — Положив бумаги, Молина снова отошел от стола.

Ответ Гуахардо прозвучал спокойно и решительно:

—     Я лично отвечаю за то, чтобы все произошло именно так, как мы запланировали.

Подойдя к соратнику, Молина остановился и посмотрел на него долгим взглядом:

—    Прости меня, дружище, но я не могу тебе позволить поступить так, как ты хрчешь.

Гуахардо медленно поднялся. Глядя другу в глаза, он медленно улыбнулся:

—     Эрнандо, дорогой, я не прошу твоего разрешения. Я прошу только благословения.

Молина нахмурился: он понял, что Гуахардо не шутит.

—     Очень скверно, Альфредо, что мы рещаем этот вопрос, не поставив в известность других членов Совета. Когда обо всем станет известно, ты понадобишься мне здесь, рядом, пока Эмануэль будет занят с американскими дипломатами.

Лицо Гуахардо осветилось улыбкой.

—                   То, куда я, как министр обороны, намерен отправиться, — военная тайна. А поскольку предстоящая операция — дело национальной безопасности, и поэтому ее подготовка ложится на мое ведомство, то я в ответе за ее исход.

Несколько секунд оба молча смотрели друг на друга. Не сдержавшись, Молина сжал ладони Гуахардо в своих.

—       Ты дуралей, Альфредо! Старый упрямый дуралей. — На его лице показалась улыбка. — Ты даже не представляешь, как бы я хотел пойти с тобой... Когда отправляешься, дружище?

—     Отправлю адъютанта с письмом к американцам и сразу же вылетаю в Солтельо.

Глаза Молины увлажнились, он крепко стиснул руки Гуахардо.

—      Vaya con Dios, брат.

18 сентября, 11.30 3 километра к северо-востоку от Монтеррея по Панамериканскому шоссе, Мексика

—     Эй, сержант! Кто-то движется в нашу сторону по дороге и, к тому же, очень спешит.

Хотя большинство солдат у дорожного КПП не услышали, что именно кричал Терри Элисон, голос его прозвучал так пронзительно, что все поняли: на горизонте появилась машина.

На бегу хватая оружие, бойцы отделения сержанта Даррела Джефферсона опрометью бросились по местам. Сам сержант, в расстегнутом бронежилете, метнулся к бункеру, где сидел Элисон. Добежав до укрытия, он прыгнул в узкое отверстие, чуть не заехав Элисону ботинком по заднице.

Тот слышал, как сержант влетел в бункер, но не обернулся. Наблюдая за приближающейся машиной, он сосредоточенно устанавливал на мешках с песком свою автоматическую винтовку. Даже когда Джефферсон заговорил, Элисон продолжал держать автомобиль на прицеле.

—      Ну что, вояка, кто там едет?

—       Какой-то "джип". Жарит прямо посередине, будто какая важная шишка.

Сержант достал из футляра бинокль и, опираясь локтями на мешки, поднес его к глазам.

—      Вцдишь белый флаг?

—     Даже два, сержант. По одному с каждой стороны бампера.

Даррел опустил бинокль и хмыкнул.

—     Я и сам вижу. Думаешь, хотят потолковать?

Будто услышав его вопрос, "джип" замедлил ход и остановился, не доезжая метров сто до бункера, щесидели Джефферсон и

Элисон. Оба ясно видели, что в открытой машине сидят двое мексиканцев и смотрят в направлении бункера, видимо, ожидая от американских солдат каких-то действий.

—     Скорее всего. Не самоубийцы же они, в конце концов. — Помолчав несколько секунд, Элисон вопросительно взглянул на сержанта: — Что будем делать?

—      Оставайся здесь, а я пойду спрошу, что им нужно.

Выйдя из бункера, Даррел приказал остальным солдатам отделения не открывать огонь. Потом взял с собой одного из них и зашагал к "джипу", заходя с противоположной от водителя стороны, а сопровождающему сделал знак держаться позади.

Подойдя к машине, сержант упер приклад винтовки в бедро, направив дуло вверх. У пассажира, офицера в новенькой форме, оружия в руках не было. Предположив, что офицер Говорит по- английски, Джефферсон решил обойтись без обычных, формальностей: во-первых, перед ним — враг, а во-вторых, ему неизвестен чин офицера. Небось, второй лейтенант, не выше.

—      Что вам нужно?

—    Я — майор Антонио Касо. Прибыл по поручению полковника Альфредо Гуахардо, министра обороны республики Мексика. У меня с собой личное послание полковника Гуахардо командующему 16-й бронетанковой дивизией.

Даррел несколько секунд молча смотрел на мексиканского офицера. Первой в голову пришла паническая мысль: "Вот тебе и на! Ну, почему, черт побери, такое должно случиться именно со мной?". Одно дело — дежурить на КПП: здесь все понятно, А вот вести переговоры с неприятелем, да еще и принимать личные послания, адресованные командующему дивизией, — это выше его полномочий. И все-таки придется как-то выходить из положения. Похоже, мексиканец не шутит.

—     Дайте мне взглянуть на письмо.

Касо покачал головой:

—       Извините, сержант, но вам письмо я дать не могу. Мне приказано доставить его лично командующему дивизией.

Увидев, что во взгляде майора нет ни страха, ни неуверенности, Джефферсон окончательно убедился, что тот настроен серьезно. Недолго думая, он решил скинуть это дело на тех, кто старше званием.

—     О'кей, майор. Вы с водителем подождите здесь, а я схожу за командиром. Он знает, что делать.

Даррел чуть не прыснул, представив себе физиономию молоденького командира. Черта с два он знает, черта с два!

18 сентября, 22.30 63 километра к северу от Монтеррея, Мексика

В ожидании прихода полковника мексиканской армии Длинный Эл сидел на стуле, боком придвинутом к старому деревянному столу, и рассеянно смотрел в пол. Диксон нервно мерил шагами помещение. Тишину нарушало только шипение керосиновой лампы — она стояла на столе, освещая комнату неровным светом.

Генерал Малин не меньше, чем его подчиненные, недоумевал: и как это его угораздило вляпаться в это дело? Длинный Эл ни минуты не сомневался, что этот поступок выходит далеко за рамки его полномочий. И он, и Диксон понимали: коща случившееся станет известно вашингтонским чиновникам, сидящим в кабинетах с кондиционерами после безмятежного сна в чистой постели и обильного завтрака, никакая логика, никакие ссылки на здравый смысл их не спасут. И правда: вся эта затея больше походила на сценарий приключенческого фильма, чем на боевую операцию.

С самого начала все — от появления майора мексиканской армии до тайной встречи в старом доме у самой линии фронта — несло на себе отпечаток некоторой театральности. Даже способ связи с министром обороны оказался странным, почти комичным. На вопрос Скотта о том, как передать полковнику Гуахардо ответ, Касо ответил, что у начальника почты в Сабинас-Идальго есть секретный телефонный провод, которым пользуются вожаки местных Партизан: получают приказы и сообщают о передвижениях американских войск. "Сейчас эта линия — в вашем распоряжении, — с улыбкой сказал майор американцам. — Как только вы возьмете трубку, на передовом командном посту полковника Гуахардо в Солтельо зазвонит телефон".

И все же генерал решил, что игра стоит свеч. И вот, не сказав ни слова командующему корпусом, генерал, вместе с Диксоном, отправился на ранчо, которое служило батальонным КП, чтобы там встретиться с полковником Гуахардо, министром обороны и членом Совета тринадцати, и выяснить, что ему известно о судьбе конгрессмена Льюиса и Джен Филдс.

Дверь открылась. В комнату вошел пехотинец и отступил в сторону, уступая дорогу высокому офицеру-мексиканцу. В мигающем свете лампы Длинный Эл и Скотт узнали полковника Гуахардо. Остановившись у края стола напротив генерала, Альфредо отдал ему честь.

— Генерал Малин, полковник Альфредо Гуахардо — к вашим услугам.

Застигнутый врасплох, Длинный Эл встал, козырнул в ответ, потом, повинуясь внутреннему порыву, перегнулся через стол и протянул полковнику руку. Гуахардо машинально ответил ему рукопожатием. Несколько мгновений два командира стояли, глядя друг другу в глаза, будто желая убедиться в надежности и искренности друг друга.

Потом Длинный Эл опустидся на свое место, а полковник выдвинул из-под стола табурет и сел напротив. Диксон, стоя в углу, обратился к пехотинцу, который привел Гуахардо:

—      Свободен. Когда будешь выходить, закрой за собой дверь.

Тот без промедления отдал генералу честь и, круто повернувшись, вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, генерал указал рукой на Диксона.

—       Полковник Гуахардо, это — подполковник Диксон, начальник оперативного отдела.

Гуахардо и Диксон смерили друг друга быстрыми взглядами и кивнули. Скотт повернулся к генералу, но Альфредо, однако, продолжал разглядывать подполковника. "Как странно, — подумал он, — что пришлось встретиться с любовником Джен Филдс при таких обстоятельствах. Впрочем, стоит ли удивляться, когда настали странные времена? Теперь ничто, даже эта неправдоподобная встреча, не кажется невероятным".

Не понимая, почему Гуахардо так пристально изучает Диксона, Длинный Эл поспешил объяснить ему присутствие подполковника:

—    Я взял его с собой в качестве секретаря — и только. Видите ли, полковник, память у меня уже на та, что была когда-то. — При этом генерал бросил на Диксона взгляд, который недвусмысленно говорил: "Держи язык за зубами, а ушки — на макушке".

Гуахардо кивнул:

—     Понимаю, генерал, у меня нет возражений. — Потом, склонившись над столом, положил перед Мал ином две папки. — Я — ваш должник: ведь вы пошли мне навстречу, согласившись встретиться со мной. Ответь вы отказом, я бы нисколько не удивился.

Генерал хмыкнул:

—       Черт бы вас побрал, полковник! После трепки, которую ваши орлы задали мне на днях под Монтерреем, моя карьера и так на ладан дышит.

Гуахардо оценйл и попытку генерала создать непринужденную атмосферу и комплимент в свой адрес — намеренный или случайный. "Может, все и обойдется", — подумал он.

—     В папках, которые лежат перед вами, генерал, содержатся копии отчета, который я составил после допроса наемника, состоявшего на службе у человека по имени Аламан.

При упоминании имени Аламана Длинный Эл повернулся к Диксону и бросил на него красноречивый взгляд. От Гуахардо не укрылись его реакция и удивление, отразившееся на лицах обоих американцев. Значит, им уже что-то известно. Но откуда? Неужто ЦРУ проявило такую прыть? Генерал снова повернулся к нему, и Гуахардо продолжил:

—        Пожалуй, будет лучше, если вы просто ознакомитесь с этим отчетом. Его перевод значительно лучше, чем мой английский.

Длинный Эл передал одну из папок Диксону, и оба погрузились в чтение. Они читали, а Гуахардо наблюдал за их лицами. Поскольку на них ничего не отразилось, он понял: американцам уже известно об Аламане и его наемниках. На какой-то миг Гуахардо испугался. А вдруг американцы в сговоре с ним? Вдруг, чтобы спровоцировать войну с Мексикой и захватить северные штаты, они использовали этого типа? Неужели они способны на такое?

В голове у Гуахардо все еще роились подобные догадки, когда Диксон, а за ним — Длинный Эл закончили чтение. Положив папку на стол, Диксон обратился к своему шефу:

—      Это согласуется с тем, что нашей разведке удалось вытянуть из колумбийца.

Генерал кивнул. Потом, встретив непонимающий взгляд Гуахардо, пояснил:

—        На КПП, в десяти километрах от того места, где была обнаружена машина конгрессмена Льюиса и трупы его водителя и офицера эскорта, мы подобрали раненого наемника-колумбийца. — Малин побарабанил пальцами по папке с отчетом. — И хотя он не был так разговорчив, как этот тип, Лефлер, то, что нам удалось от него узнать, совпадает со сведениями, полученными от Лефлера. — Генерал помолчал, тяжело сопя. — Обе наши страны попались на удочку этого мерзавца. У меня к вам вопрос, полковник: чего вы ждете от нас? Почему ваше правительство не передало эти сведения нашему по дипломатическим каналам? Почему предпочло действовать через нас?

—         Всему свое время. Прежде нужно кое-что предпринять, пока Аламан и его люди не узнали, что нам о них известно. Но для этого, генерал Малин, мне нужна ваша помощь, так же как вам — моя. Вцдите ли, Аламану уже удалось подкупить некоторых членов нашего правительства. Кое-кто в СЬвете тринадцати снабжает этого ублюдка информацией. Конечно, я мог бы со временем собрать отряд из верных людей, но это займет слишком много времени. Самые Способные и надежные из моих ко- мандиров разбросаны по всей стране, многие действуют за линией фронта, во главе партизанских формирований. К тому времени, когда мне удастся их собрать, ваш конгрессмен и мисс Филдс наверняка погибнут.

Услышав имя Джен, Диксон весь подобрался:

—      Вам известно, іде она?

Альфредо кивнул:

—     Лефлер согласился показать нам их лагерь.

Длинный Эл посмотрел на Диксона, потом — на Гуахардо:

—        Этот негодяй уже предал своего хозяина и сообщников. Можно ли ему доверять?

Ответ полковника прозвучал холодно и сухо:

—      Доверие тут ни при чрм. Француз — наемник, и его заботят только деньги да собственная шкура. Он не испытывает особой любви к Хозяину: ведь, умерев за него, он не получит вознаграждения, которым мог бы воспользоваться. У него нет ни чести, ни совести. Он — делец до мозга костей, этот человек, который состоял у Аламана на службе и получал от него деньги. И теперь он ни в чем так не заинтересован, как в сотрудничестве с нами. — На лице Гуахардо мелькнула мимолетная усмешка. — К тому же, у нас с ним — полное взаимопонимание, — добавил он.

Обдумав слова Альфредо, генерал оглядел присутствующих.

—     Я вижу, полковник, вы что-то задумали.

—      Вы правы. Из того, что рассказал мне Лефлер, следует, что конгрессмен и мисс Филдс, возможно, еще живы. Но это не может длиться долго. Как только наемники увидят, что Лефлер не вернулся, они предположат самое худшее и перебазируют лагерь. И тогда мы останемся ни с чем. Поэтому, если вы хотите спасти своих людей, необходимо действовать без промедления. Я предлагаю вам услуги Лефлера в качестве проводника и гарантирую беспрепятственное проникновение штурмового отряда через наш передний край и дальше в тыл.

Подойдя к столу, Диксон нагнулся и посмотрел Гуахардо в глаза:

—        Зачем вам наша помощь, если вы знаете, где находится лагерь, и у вас есть Лефлер в качестве проводника?

Полковник ответил холодно и невозмутимо:

—     Наемники держат в плену влиятельного члена вашего Конгресса и известную тележурналистку. Допустим, вы поверили тому, что здесь написано. Тем не менее, какова будет реакция вашего правительства и народа, если во время операции, проведенной моими людьми, конгрессмен и журналистка погибнут?

Скотт выпрямился. Джен не раз говорила ему, что полковник Гуахардо — холодный, расчетливый сукин сын. И хотя в его словах был определенный смысл, более удобоваримыми они от этого не стали. Если мексиканская армия, пытаясь спасти Льюиса и Джен, потерпит неудачу, вся вина падет на нее. Подставив американцев, мексиканцы их руками избавятся от наемников и, вдобавок, снимут с себя всю ответственность за то, что произойдет с заложниками. Ситуация выгодна для них в любом случае.

Генерал, придя к тому же выводу, что и Диксон, обдумывал предложение Гуахардо.

—      И что же, полковник, вы хотите получить взамен?

—      Первое: я буду лично участвовать в штурме. И захвачу с собой Лефлера. Он укажет нам путь к лагерю. Второе: я использую собственный вертолет. Я знаю, что мой "Белл-212" уступает вашим "Блэкхокам", и, тем не менее, важно, чтобы в этой операции был задействован мексиканский вертолет, а не американский.

Скотт обменялся взглядом с генералом. По выражению его лица Малин понял, что подполковнику это не понравилось. Но Длинному Элу не раз доводилось работать с иностранными военными, поэтому он прекрасно понимал, что скрывается за требованием Гуахардо. Как министру обороны, главнокомандующему вооруженными силами Мексики и члену Совета тринадцати, Гуахардо приходилось заботиться о собственном достоинстве. Пусть операцию будут проводить американцы, но лететь к месту боя на американском вертолете было бы для него равноценно политическому самоубийству. У всех создастся впечатление, будто он не доверяет технике и пилотам своей страны и, что еще неприятнее, вынужден во всем зависеть от американцев. В стране, где внешнее впечатление зачастую важнее реального факта, такого допустить нельзя. И хотя все это имело чисто символическое значение, генерал знал: мексиканский вертолет должен не только лететь с ними, но и выглядеть наилучшим образом.

—     И последнее, — закончил Гуахардо. — Я должен получить человека по имени Делапос — главаря банды наемников, причем непременно живым.

Генерал подождал, не последует ли еще каких-нибудь требований, и, не дождавшись, спросил:

—      Это все? А после операции?

Гуахардо улыбнулся:

—       Ведь мы — солдаты, генерал. Потом за дело возьмутся политики и дипломаты. А с нашей стороны было бы неразумно заниматься чем-то иным, кроме этой неотложной проблемы.

Длинный Эл и Диксон согласились с ним. И хотя правила ведения боевых действий, которым они в данное время подчинялись, запрещали американским войскам пересекать передний край мексиканской обороны, они же позволяли командирам поступать, исходя из необходимости, если дело касалось защиты своих соотечественников. Поэтому Длинный Эл счел, что имеет полное право принять предложение Гуахардо, и без лишних размышлений решил пойти на риск. Он встал..

—      Когда начало операции, полковник?

—      Завтра.

19 сентябряу 01.05 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Сабинае-Идальго, Мексика

Длинный Эл и Диксон начали планировать операцию еще на обратном пути к главному КП дивизии. Проанализировав данные о районе расположения лагеря и дислокации мексиканских войск, а также информацию, полученную от Лефлера — эти материалы дал им адъютант Гуахардо, -— они разработали несколько вариантов и обсудили их. К тому времени, когда вертолет генерала приземлился у КП, у них уже были готовы основная стратегия предстоящей операции и некоторый порядок боевых действий. Оба сошлись на том, что чем меньше народа будет посвящено в их планы, тем лучше.

Как только вертолет совершил посадку, они вызвали начальника разведки дивизии. Заперевшись в фургоне, служившем генералу рабочим кабинетом, Диксон и вызванный офицер подробно разработали план, который Длинный Эл рассмотрел и одобрил. Сразу же встал вопрос: какие части использовать и на кого возложить командование операцией. Диксон посоветовал назначить командиром наземного отряда капитана Керро: он служил в воздушно-десантных войсках, и за плечами у него — немало успешных операций. Длинный Эл согласился и послал за ним своего адъютанта.

Дальше они рассмотрели вопрос о составе отряда. Решено было послать один взвод пехоты, который будут поддерживать с воздуха вертолеты-штурмовики. Чем меньше людей на земле и вертолетов в небе, тем меньше неразберихи. Времени на подготовку оставалось слишком мало, и поэтому план предстояло сделать максимально простым. К тому же, Длинный Эл не имел права снимать с боевых постов основные силы дивизии. В ее распоряжении — не так уж много вертолетов "Блэкхок" для переброски-десанта, поэтому для операции можно выделить самое большее — взвод, возможно, усиленный. С этим согласился и дивизионный начальник авиации, которого тоже вызвали на совещание: ведь именно ему предстояло планировать и координировать движение летательных аппаратов. "У экипажей вертолетов не будет времени на подготовку, — подчеркнул он. — Поэтому необходимо, чтобы количество машин было минимальным".

Когда к ним присоединился Керро, подполковник быстро ввел его в курс дела и сообщил о той роли, которая ему предназначалась. На вопрос о том, какой взвод он посоветовал бы использовать в этой операции, капитан ответил сразу и без колебаний: 2-й взвод роты А 2-го батальона 13-го пехотного полка. Он здесь, под Люком, на дивизионном КП, а кроме того, проявил себя в бою с самой лучшей стороны и успел передохнуть. Но когда Длинный Эл поинтересовался, кто командует взводом и услышал ответ, в помещении повисла тишина.

Керро заметил, как генерал переглянулся с Диксоном. Он понимал, что именно всех смущает и о чем никто не желает заговорить первым. Обратившись к командующему, капитан без обиняков и лишних эмоций заявил, что Козак — отличный командир, и, если руководство операцией поручено ему, он хотел бы, чтобы с ним пошли она и ее взвод.

Длинный Эл с широкой улыбкой обвел взглядом собравшихся:

— Тогда все в порядке. Скотти, попроси моего адъютанта сбегать за лейтенантом Козак.

Очнувшись от глубокого сна, Нэнси Козак не сразу сообразила, что трясущий ее за плечо офицер — адъютант генерала Малина. Ей понадобилось время, чтобы понять, чего он от нее хочет. Выбравшись из спального мешка, она несколько минут возилась с одеждой и снаряжением, постепенно приходя в себя. Наконец, собравшись, Козак поспешила к генеральскому фургону.

Она и раньше видела фургоны главного командного пункта дивизии, но внутри никогда не бывала. Для нее это был чужой, неведомый мир, где царили радиостанции, телефоны, компьютеры и прочее электронное оборудование, назначение которого оставалось для нее загадкой. По сравнению со всем этим рации, которыми пользовался ее взвод, казались детскими игрушками. Проходя мимо, она видела столы, заваленные горами бумаг, штабных офицеров, которые — все до единого — старше ее по званию. Нэнси Козак ощущала вокруг разреженный воздух высших уровней штабной иерерхии и почти не замечала недоуменных взглядов офицеров и сержантов, которые будто спрашивали: как она сюда попала и зачем?

Наконец они подошли к фургону генерала Малина. Адъютант постучал и, не ожидая ответа, открыл дверь. Остановившись на пороге, он жестом пригласил ее войти. Входя в фургон — каска нахлобучена на голову, винтовка перекинута через плечо, — Нэнси Козак почувствовала себя выходящим на арену гладиатором. Устремленные на нее взгляды только усилили это ощущение.

Перешагнув порог, она остановилась и, перехватив ремень винтовки в левую руку, правой отдала честь:

—      Сэр, лейтенант Козак по вашему приказанию явилась.

Длинный Эл окинул ее изучающим взглядом: грязная форма кое-где порвана, на лице все еще видны следы ушибов и недосыпания — веки опухли, ввалившиеся глаза обведены синевой. Обратившись к Керро, генерал язвительно заметил:

—      Мне показалось, вы говорили, будто 2-й взвод хорошо отдохнул.

Капитан пожал плечами:

—      Именно так и выглядит хорошо отдохнувший пехотинец, сэр.

Диксон рассмеялся, к нему присоединились другие офицеры. Козак взглянула на Керро, потом — на генерала. Когда она заговорила, то слова ее удивили всех, кроме капитана. Впрочем, ничего особенного она не сказала; просто в ее словах прозвучали уверенность и задор:

—      Сэр, 2-й взвод готов к выполнению задания. Мы не подведем.

Смех разом прекратился. Длинный Эл взглянул на капитана и одобрительно кивнул:

—      Если весь взвод — под стать командиру, они справятся.

Переведя взгляд на Керро, потом — снова на генерала, Козак спросила уже менее уверенно:

—      Прошу прощения, сэр. А что конкретно нужно делать?

Глава 24

Спартанцы не спрашивают, какова численность противника, они спрашивают, где он.

Агис Спартанский[9]

19 сентября, 06.00 7 километров к северо-востоку от Сан-Ласаро, Мексика

Осторожно выбравшись из лощины, склоны которой усеивали угрожающе нависшие каменные глыбы, Чайлдресс остановился и огляделся. Впереди расстилалась сравнительно ровная местность. Хотя поросшая чахлым кустарником равнина выглядела сурово и неприветливо, все же вид у нее был более гостеприимный, чем у оставшихся позади голых холмов. "Скорее бы убраться отсюда подальше", — подумал американец. Эти края перестали ему нравиться, как и его профессия.

С востока налетел внезапный порыв ветра, и по спине американца пробежали мурашки. Слева, из-за вершин фяды Сьерра- де-ла-Гария, поднималось солнце. Вид у него был на редкость зловещий: вместо обычного бледно-желтого шара, который Рэндел привык видеть по утрам, из-за дальних отрогов медленно поднималось странное красновато-оранжевое светило. Его лучи окрасили все вокруг, даже бесцветные камни под ногами, в зловещий красный цвет. Пока американец стоял, наблюдая это чудо, в голову ему пришла старая поговорка. Слова ее всплыли в памяти, будто кто-то невидимый прошептал их ему на ухо: "Если небо красно вечером, моряку бояться нечего. Небо красно на восходе — перемены жди в погоде".

Оглянувшись через плечо, Чайлдресс окинул взглядом два холма-близнеца, которые только что миновал: не следят ли за ним?

Но ничего подозрительного не заметил. Да он и не опасался преследования: путь его лежал в обход всех постов, расставленных вокруг лагерей Делапоса. Поскольку именно он отвечал за безопасность обоих базовых лагерей, ему были известны каждый пост и каждый часовой.

Карта 9: Базы наемников

Когда они с мексиканцем подыскивали место для лагерей, то пришли к выводу, что наибольшая опасность угрожает с холмов, окружающих территорию с севера и востока и возвышающихся над поселками'горняков, которые они собирались приспособить под лагеря. Есіїи отрядам неприятеля удастся захватить эти высоты и блокировать дороги, ведущие сюда с запада и востока, бегство будет', в лучшем случае, проблематичным. А поскольку захват высот и атака сверху вниз — излюбленный метод как американцев, так и мексиканцев, Делапос сосредоточил все усилия на том, чтобы уберечься от этого. Подход со стороны деревушки Эхидо-де-Долорес, открывавший нападающим быстрый и прямой доступ к базовым лагерям, тоже не остался без внимания. А вот южное и западное направление представляли куда меньшую опасность. Наемники были уверены: если уж ждать противника, то только с севера или с востока, где сама природа создала наиболее благоприятные условия для нападения.

Именно поэтому, решив, что пришло время расстаться с Де- лапосом, Аламаном и их замыслами, Чайлдресс предпочел двинуться на юг. Он и так слишком загостился в Мексике. Да, он — наемник, и ни перед кем не собирался держать ответ за свое прошлое. Но он — не террорист. Пусть этим занимаются мерзавцы вроде Лефлера, не видящие никакой разницы между военным искусством и обыкновенным убийством.

Кровавое пятно восходящего солнца начинало тускнеть. Поправив лямки рюкзака, Рэндел приготовился продолжить 'путь по направлению к Сан-Ласаро и дальше на юг, к Солтельо. Скоро все это — Делапос, Лефлер, неприветливые мексиканские холмы, война — останется позади. Если повезет, он успеет вернуться в милый его сердцу Вермонт, чтобы застать листопад и первый снег.

19 сентября, 07.15 Штаб 16-й бронетанковой дивизии, Сабинас-Идальго, Мексика

Хотя Козак не сказала своему взводу о новом задании ничего определенного, ее подчиненные явно что-то заподозрили. Интуиция, которая вырабатывается со временем у солдат, подсказывала им: в воздухе запахло порохом. Сопровождая капитана Керро во время первой проверки взвода, лейтенант читала на лицах своих людей их чувства. Большинство солдат демонстрировали- уверенность, граничащую с бесшабашностью. Лица других выдавали едва уловимые, тщательно скрываемые признаки страха-

Несколько человек проявляли заметное нетерпение. Понятия не имея, куда им предстоит отправиться, когда и зачем, они желали одного: поскорее приступить к выполнению задания, каким бы оно ни было.

Переходя вслед за Гарольдом от одного бойца к другому, Нэнси размышляла: если бы ей каким-то чудом передалась часть уверенности некоторых солдат! Только какой смысл мечтать о несбыточном... Уверенность, которая так нужна ей сегодня, должна прийти изнутри. Никто —; ни генерал, облеченный властью и высоким званием, ни подполковник Диксон, создатель хитроумных планов, ни даже капитан Керро, уверенный всебе профессионал, не смогут дать ей то, в чем она так отчаянно нуждается. Только крещение огнем может показать, стала ли она тем, кем мечтала, — настоящим солдатом.

Как ни хотелось ей поскорее поверить в себя, те два боя, в которых ей довелось участвовать, не дали ответа на вопрос, удалось ли ей приблизиться к желанной цели. Несмотря на то, что оба эти сражения — ив Нуэво-Ларедо, и севернее Монтеррея — дались ей нелегко, в них было нечто общее. И в том, и в другом случае решение ей подсказывали обстоятельства. Даже в сражении с танками ей не представилось возможности обдумать свои действия заранее: в ее распоряжении оставались считанные минуты. Все происходило стремительно, неожиданно и непредсказуемо — будто это были не бои, а дорожные катастрофы. И хотя она справилась неплохо — так, во всяком случае, говорили, — ей по-прежнему не хватало уверенности, которая приходит, когда знаешь сердцем и умом: у тебя есть все, чтобы вести за собой солдат.

Поэтому Нэнси с нетерпением ждала предстоящего штурма и, в то же время, побаивалась его. Никакие военные игры и учения, никакие лекции и задачи, никакие нашивки и значки не подскажут ни ей, ни идущим в бой пехотинцам, стала ли она настоящим боевым командиром.

Приближаясь к последней шеренге, девушка размышляла: "Сколько же ни в чем неповинных людей погибло в боях только из-за того, что их командиры в последнюю минуту, неожиданно для себя, обнаруживали, что не годятся для этой роли. Сколько могил стало напоминанием о жертвах системы, которая дает право неопытным командирам вести людей в бой". Помедлив, она оглянулась на шеренгу, которую они только что миновали. Только бы ее самонадеянность и тщеславие, и упрямое стремление во что бы то ни стало стать первой женщиной-офицером в пехотных войЬках не привели этих людей к гибели...

Стоя в тени одного из фургонов КП, Диксон наблюдал, как Керро и Козак заканчивают смотр. "Из них получилась бы хорошая пара, — подумал он. — Уверенности Керро вполне хватит на двоих, а у Козак есть та спокойная деловитость, которая необходима для таких рискованных операций".

Донесшееся с востока стрекотанье возвестило о приближении "Блэкхоков". Прищурившись, подполковник смотрел на небо, пока не отыскал тазами вертолеты. Хотя для операции их требовалось только четыре, а в самом крайнем случае хватило бы трех, Скотт решил добавить пятый — на всякий случай. Слишком многое они поставили на карту, и он не хотел, чтобы их операцию постигла участь налета на Тегеран. В конце концов, успех или провал операции слишком много значил для него лично.

Не успели вертолеты приземлиться, как Керро отдал приказ занимать места. Со взводом лейтенанта Козак еще летели два санитара и радист. По просьбе капитана этим радистом стал личный шофер Диксона — Гуляка Эдди. Несмотря на то, что Эдди, как и солдаты Козак, не знал, куда его отправляют, он был рад хотя бы на время улизнуть с главного КП, пусть даже придется таскать на себе рацию.

Кроме пайков, запаса воды на сутки и боеприпасов, капитан приказал взять девять пусковых установок для противотанковых ракет — по три на каждое отделение — и два пулемета М-60 с шестью сотнями патронов для каждого. Хотя у бандитов — так теперь называли наемников — не было транспорта серьезнее "пикапа", ракетные установки и пулеметы пригодятся для подавления пулеметных гнезд или в том случае, если бандиты вздумают укрыться в здании, стены которого окажутся неуязвимы для автоматов и гранатометов. Он даже попытался раздобыть 60-милиметровый миномет, но не успел. Как и всякий уважающий себя американский солдат, капитан обожал огневую мощь: чем больше, Тем лучше.

Вертолеты дожны были доставить отряд Керро туда, где можно будет без помех проинструктировать участников операции, провести кое-какие прикидки, связаться с полковником Гуахардо и его вертолетом и устроить людям короткую передышку. К полудню у него будет все необходимое, за исключением вертолетов-штурмовиков "Апачи". Во второй половине дня можно будет, в случае необходимости, уточнить план и дать людям отдохнуть. Керро надеялся, что сумеет управиться до 21.00 — на этот час бьиґ назначен вылет.

— Я так и знал, Скотти, что найду тебя здесь.

Обернувшись, Диксон даже не козырнул Длинному Элу, который, остановившись рядом, наблюдал за тем, как отряд готовится к отправке. Несколько мгновений подполковник стоял молча, не глядя на генерала, потом спросил:

—      Вы не передумали, сэр?

Не оборачиваясь, генерал произнес "нет" таким тоном, что у Диксона не осталось никаких сомнений: спорить бесполезно. Минуту оба молчали. Чувствуя себя последним негодяем, Длинный Эл обратился к Диксону:

—       Послушай, Скотти, ты слишком стар, чтобы ползать по- пластунски в кромешной тьме, будто юный скаут. И не надо напоминать мне, что мексиканский полковник, по меньшей мере, на пять лет старше тебя: за него я не отвечаю. — Генерал перевел дух и продолжил уже мягче: — К тому же, нам меньше всего нужно, чтобы там находился человек, которого исход операции волнует так, как он волнует тебя. В твоем теперешнем состоянии от тебя все равно не будет никакой пользы — ни для операции, ни для Джен. Поверь, Скотти, я бы рад тебя отпустить, и все же приказываю тебе остаться.

Диксон не ожидал от Длинного Эла иного ответа. Он знал: генерал прав, ему нет никакого смысла идти вместе со всеми. Такая война — не для него, он к ней не готов. И в бою будет не помощью, а помехой. Он уже сделал все, что мог, для обеспечения успеха операции. Все это правильно, все здраво. И все же мысль о том, что он будет сидеть сложа руки, пока другие спасают единственного человека в мире, который ему по-настоящему дорог, жгла его каленым железом. Глядя, как Керро переходит от вертолета к вертолету, проверяя, все ли на месте и готовы к старту, подполковник не чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Генерал все видел, но притворялся, что не замечает. Он молча стоял рядом со Скоттом, следя, как вертолеты один за другим взлетают и берут курс на юг.

19 сентября, 12.00 4 километра к востоку от Эхидо-де-Долорес, Мексика

Делапос отошел от окна и снова принялся мерить шагами маленькую комнату, служившую ему кабинетом. Через несколько минут он остановился у окна и посмотрел в направлении Эхвдо-де-Долорес. Мысль о том, что он лишился и Чайлдресса, и Лефлера, не давала ему покоя. Ведь это Лефлер притащил сюда американского конгрессмена и его спутников, а теперь сгинул, взвалив ответственность за их судьбу на него, Делапоса.

Было бы куда лучше, если бы этот идиот просто перестрелял американцев, и дело с концом. А теперь, если ни Лефлер, ни Чайлдресс так и не появятся, и вестей от Аламана тоже не будет, придется ему решать, когда и как избавиться от пленников.

Пока он расхаживал по кабинету, ему внезапно пришла в голову мысль, что эти двое и предали его: сговорились и сбежали вместе. Но он быстро отбросил ее. Единственное, что роднило американца и француза — это неприкрытая ненависть друг к другу; ненависть, которую Делапос порой успешно использовал в своих целях. Нет, эти двое никогда не смогут поладить.

Хотя нельзя не учитывать возможность, что один из них — или даже оба — попали в руки врага, Делапос был уверен: случись это, его бы известили или, того хуже, сюда бы уже нагрянули мексиканские солдаты. Пока ничто не предвещало опасности, но все же Делапос принял меры предосторожности — приказал удвоить количество постов и наблюдательных пунктов на холмах к северу и западу от лагерей. Он даже послал людей в окрестные деревни, пусть послушают новости: не увеличилось ли число патрулей, не пришла ли в движение мексиканская армия. Если нагрянет беда, Делапос предпочитал услышать о ней загодя, чтобы успеть унести ноги.

Однако эти меры не могли рассеять его заботы и опасения, вызванные исчезновением двух его лучших людей. В очередной раз задержавшись у окна, он устремил невидящий взгляд на запад, стараясь привести мысли в порядок. Он подождет до вечера, а потом известит Хозяина и начнет перебазировать лагеря. Ярый сторонник программы террора, разработанной его шефом, Делапос не хотел, чтобы из-за исчезновения нескольких своих людей, даже самых лучших, поставить ее под угрозу срыва. Если Аламан вернет себе былую силу и власть, то скитаниям Делапоса придет конец, и он сможет жить в свое удовольствие в покое и благоденствии.

Да, так он и поступит. Если к утру ни Чайлдресс, ни Лефлер не объявятся, он начнет переброску людей и снаряжения на новое место, чтобы оттуда начать вылазки. Что касается американцев, от них нужно избавиться по пути.

Отвернувшись от окна, мексиканец начал было снова расхаживать по комнате, но внезапно замер на месте: его осенила новая идея. А что, если еще до рассвета послать своих людей с трупами американцев в Солтельо — пусть оставят их тела на крыльце военного гарнизона, завернутые в утренние газеты. Это положило бы эффектное начало кампании террора и, к тому же, поставило бы перед мексиканским правительством задачу, разрешить которую не сумеет даже самый умный из Совета тринадцати. Решено, так и надо сделать.

19 сентября, 17.58 10 километров к югу от Сабинас-Идальго, Мексика

Затаив дыхание, лейтенант Бласио смотрел со стороны на американских пилотов. Потом, набравшись смелости, направился к ним. Работать вместе с американцами будет нелегко: ведь всего несколько часов назад они были врагами, и завтра, возможно, снова станут ими. С другой стороны, раз полковник ладит с ними, значит, сможет и он. В конце концов, они — такие же летчики, как и он сам.

Бласио не дошел до группы пилотов несколько шагов, когда их разговор постепенно смолк: один из них заметил приближающегося мексиканца и незаметно предупредил товарищей. Полковник Американской армии, начальник авиаотряда 16-й бронетанковой дивизии, ответственный за инструктаж, взглянул на часы, затем посмотрел сначала на своих людей, потом — на Бласио. Удостоверившись, что все в сборе, он приступил у делу:

— О'кей, раз все на месте и готовы начать. Все вы уже успели познакомиться с маршрутом и порядком боевых действий. Полагаю, вы уже наслышаны, что отличительная черта сегодняшней операции — простота и согласованность. Хотя в ней примет участие сравнительно небольшое количество вертолетов, и все будет, как в "гонке за лидером", каждый должен быть начеку и в любую минуту должен быть готов взять роль лидера на себя.

Сказав это, полковник со значением посмотрел в сторону Рафаэля. Лейтенант почувствовал, как в нем закипает гнев, но ничем этого не выдал, а наоборот, ответил полковнику невозмутимым взглядом. "Почему американцы обязательно должны смотреть на нас свысока? — спрашивал он себя. — Только потому, что у них более современная техника?". Он мог бы побиться об заклад, что он налетал больше часов, причем в гораздо худших условиях, чем большинство присутствующих здесь. И не удивительно: у мексиканской армии вертолетов мало, а потребностей в них — хоть отбавляй. В глубине души лейтенант знал, что ничем не уступит любому из пилотов, а кое в чем, возможно, и превзойдет их, за исключением разве что полковника и одного- двух офицеров постарше — пусть только ему дадут равную по техническим возможностям машину. И все равно іринго считают себя заведомо выше на том основании, что их вертолеты новее, быстрее, сложнее и дороже. И хотя ему никогда не удастся заставить их изменить это мнение, все же стоит попробовать дать гринго повод задуматься, так ли велико их хваленое превосходство. И дело тут не только в собственном уязвленном самолюбии. Рафаэль сознавал, что в этот день он представляет всех военных летчиков Мексики, и не должен ударить в грязь лицом.

Полковник продолжил инструктаж, и лейтенант поспешил сосредоточиться. Он понимал английскую речь и сам мог говорить по-английски, и все же ему приходилось напрйгать все свое внимание, чтобы не упустить какую-нибудь важную деталь.

—      Итак, еще раз с самого начала. В 21.00, то есть через три часа, головной "Блэкхок" совершит взлет. На борту будут капитан Керро, его радист и две группы сигнальщиков по два человека каждая. Полковник мексиканской армии Гуахардо, вместе с проводником, проследуют за ними на своем вертолете. Следуя с ''крейсерской'' скоростью — сто узлов — на высоте ста метров, строго придерживаясь рельефа местности, они в 22.10 будут в зоне высадки (ЗВ). Это вот здесь, к западу от Сан-Ласаро. Как только капитан, одна группа сигнальщиков и полковник окажутся на земле, вертолеты переместятся вот сюда, к месту сбора, и будут ждать.

Обернувшись к висевшей позади карте, полковник показывал маршруты и места, о которых шла речь, постукивая по карте складной серебряной указкой.

—      Капитан с радистом и полковник Гуахардо с проводником двинутся дальше пешим ходом, чтобы разведать местоположение бандитских баз и пути к ним до подхода основных сил. Группа сигнальщиков, высадившаяся вместе с ними, пометит зону высадки и обеспечит ее охрану, а вторая группа, добравшись до места сбора, пометит его. В 22.00 основной отряд, под командованием лейтананта Козак, вылетит на трех ванильных "Блэкхоках" в сопровождении санитарного вертолета. Следуя тем же курсом, на той же высоте и с той же скоростью, они будут в зоне высадки в 23.10. Вам все ясно или у кого-нибудь есть вопросы?

Сидевший впереди офицер поднял руку.

—      Прошу прощения, сэр. Можно узнать, почему мы высаживаем пехоту так далеко от лагерей? По-моему, имело бы смысл либо рвануть прямо туда и высадить всех посередине лагеря, либо, если мы хотим обойтись без лишнего шума, высадить их к северу от лагерей, используя для прикрытия холмы.

—        Вы правы. Оба ваши предложения — самые простые и очевидные. Именно поэтому мы остановились на другом решении. Если сведения, полученные от мексиканцев, верны, бандиты уже учли оба ваших варианта и готовы именно на этих участках оказать сопротивление. — Поглядывая в свой блокнот, полковник стал показывать на карте известные ему вражеские позиции. — Здесь, здесь и здесь — три пулемета пятидесятого калибpa. В каждой из этих точек, как минимум, по две зенитные ракеты. Отсюда бандиты могут обстрелять любой вертолет, вздумай он приблизиться к лагерям. Расположенные здесь и здесь наблюдательные пункты загодя предупредят их, если мы попробуем подобраться через лагерь "Запад" или же брать штурмом холмы и пулеметные точки. В обоих случаях возникнет перестрелка, и бандиты успеют избавиться от пленных. Хотя марш-бросок займет больше времени, он даст нам максимальные шансы застать противника врасплох.

Карта 10: Развертывание для осады

В ожидании вопросов полковник обвел взглядом собравшихся пилотов. Бласио понял тактический план, однако терялся в догадках: чем отличаются ванильные "Блэкхоки" от обычных. Ну и Бог с ними, сейчас не время задавать столь банальные вопросы. Может быть, удастся как-нибудь выяснить это после интруктажа, не демонстрируя своего невежества.

—        Капитан Керро оставляет пять часов на пятикилометровый марш вверх по склону холма, через седловину и вниз, в долину, где расположены бандитские лагеря. Возможно, так много времени и не потребуется, но путь может оказаться нелегким, тем более, что ночью освещенность будет не больше двадцати процентов. Собственно штурм, который от начала и до конца займет меньше тридцати минут, начнется где-то после 4.00, перед самым рассветом. Поэтому сразу же после 4.00 всем быть в полной боевой готовности. Сейчас план у нас такой: подобрать всех в зоне посадки (ЗП). Однако ситуация и состояние пленных может потребовать, чтобы мы полетели за ними прямо в бандитский лагерь. Если так случится, — еще раз повторяю! — если так случится, проследите, чтобы установки для сбрасывания тепловых отражателей находились во порядке. Здесь, на холме, к северу от базы, у бандитов установлены зенитные ракеты — А-7 и "Редей".

Бласио глубоко вздохнул. На его вертолете не было установки, предназначенной для защиты от ракет с тепловой головкой самонаведения. Если его атакуют такой ракетой, придется положиться только на скорость, ловкость и удачу.

Полковник нервно постучал серебряной указкой по бедру и предостерегающе добавил:

—      Наш единственный запасной козырь — это "Апачи". Они будут действовать независимо: прибудут в район операции незадолго до 4.00 и займут позицию вблизи ЗВ. Там они будут ждать, когда командир отряда попросит их поддержки для подавления огня противника. Это значит, что они могут оказаться в любом месте, так что будьте начеку. Вы должны сами следить, где находятся "Апачи" и что они делают.

Закончив инстуктаж, полковник сложил указку.

—     Если все пойдет по плану, мы успеем вернуться к завтраку. Дамы и господа, есть еще вопросы?

Некоторое время пилоты изучали свои записи и карты, потом переглянулись. Увидев, что никто не собирается задавать вопросы, полковник пожелал всем успеха. Пока все не разошлись, Бласио отыскал глазами стоявшие поодаль вертолеты. Решив во чтобы то ни стало выяснить, что представляют собой ванильные "Блэкхоки", он спросил стоявшего рядом молодого летчика:

—     Прошу прощения, нельзя ли познакомиться поближе с одной из ваших замечательных машин? Я столько о них слышал, а вот вблизи видеть не доводилось.

Офицер вопросительно посмотрел на проводившего инструктаж полковника. Тот окинул Бласио оценивающим взглядом и после секундной паузы сказал:

—      Конечно, Тим, давай, показывай.

Летчик расплылся в улыбке, как ребенок, которому позволили похвастаться любимой игрушкой:

—     Пойдемте со мной, лейтенант. Устрою вам бесплатную экскурсию.

Глава 25

Против натиска штыков в руках храбрецов устоять невозможно.

Генерал-майор Джон Бергойн[10]

20 сентябряу 04.15 4 километра к юго-востоку от Эхидо-де-Долорес, Мексика

Марш-бросок вверх по холму, через седловину между двумя вершинами, вниз по холму и, наконец, до лагеря наемников "Восток" оказался тяжелее, чем ожидал Керро. Отведенные на него пять часов казались более чем достаточным сроком, когда он прикидывал маршрут по карте, висевшей на главном КП дивизии. Теперь же, взглянув на часы, капитан понял, что не укладывается в составленный им же самим график. Нужно было еще успеть провести разведку, чтобы обнаружить, где держат заложников, вернуться туда, где его ждет взвод Козак, и до зари вывести его к базовому лагерю.

"Ну и ладно, — подумал он. — В конце концов, спешить особо некуда: ведь на дивизионном КП у меня нет никаких неотложных дел. А потом, начать атаку после рассвета — пожалуй, даже лучше". Капитану не давала покоя мысль о том, как вертолеты-штурмовики в кромешной тьме смогут обеспечить им огневую поддержку. Пусть и пилоты, и стрелки — настоящие асы, пусть на вертолетах установлены специальные ночные прицелы, — все равно в этих прицелах и свои, и чужие ночью выглядят одинаково. А при утреннем свете стрелки смогут воспользоваться дневными прицелами и будут смотреть, прежде чем стрелять.

Перед тем как выбраться из лощины, по которой они пробирались последние полчаса, Гарольд обернулся к полковнику Гуахардо и кивнул. Пришло время полковнику и его проводнику занять место во главе группы.

Сорвав пластырь со рта Лефлера, Гуахардо, глядя на француза в упор, еще раз шепотом предупредил его — на случай, если тот забыл:

—      Будешь сотрудничать — увидишь солнце. Попробуешь надуть меня — и ты покойник. Все понятно?

Лефлер кивнул, вытирая рот.

Вынув пистолет из кобуры, Альфредо махнул в сторону лагеря:

—      Вперед, мой друг. Мы — следом.

Все четверо выбрались из лощины и направились в сторону задней стены здания, которое Лефлер называл столовой. Первым шел француз, за ним — Гуахардо, далее — Керро, а замыкал цепь Гуляка Эдци. Столовая располагалась на восточном краю лагеря наемников. На южной стороне находились склад и мастерская, приспособленные под жилые помещения. Здание бывшей конторы в западной части лагеря их главарь Делапос использовал как свой штаб. Если Гуахардо интересовало здание конторы, где должен был ночевать Делапос, то Гарольд сосредоточил свое внимание на инструментальной кладовой и гараже, ограничивавших северную сторону двора. По словам Лефлера, именно там держали заложников. В ходе разведки он собирался это проверить, чтобы облегчить задачу Козак. Тогда, если повезет, ее люди смогут освободить пленников прежде, чем начнется заварушка. А все остальное будет предельно просто: выстроить солдат Козак в шеренгу, и пусть прочешут лагерь, расстреливая всех на своем пути.

Добравшись до задней стены столовой, все четверо прижались к ней и, переводя дыхание, прислушались — нет ли поблизости часовых. Выждав минуту, Гуахардо, обращаясь к капитану, произнес:

—      Ну что ж, мой друг, здесь мы с вами расстанемся.

Даже в предрассветной темноте Гуахардо увидел изумленное лицо Керро. Капитан едва сдержался, чтобы не воскликнуть:

—      Что вы хотите этим сказать?

—      Мне, мой друг, нужен их главарь. И я не могу полагаться на волю случая. Навряд ли мы сможем найти его и взять живьем после того, как ваша красотка-лейтенант и ее люди откроют огонь. Поэтому я забираю проводника и вместе с ним отправляюсь на поиски сеньора Делапоса. Так будет надежнее. Да вы и сами это понимаете.

Гарольд не верил собственным ушам. Он понял, что полковник задумал это с самого начала. Вот ублюдок! Вонючий ублюдок! Нет, так легко он не сдастся!

Эпилог

Veni, vidi, vici[11]

Юлий Цезарь

1 октября, 11.05 Паласио Насиональ, Мехико, Мексика

Полковник Молина не спеша вел членов американской делегации по коридорам президентского дворца. Он рассчитывал таким образом позволить гостям обдумать только что сказанное им, а заодно и полюбоваться фресками на стенах. "Может быть — думал Молина, — американцы наконец научатся видеть в нас гордый народ, с достойным уважения прошлым".

Эд Льюис не подозревал о замыслах Молины, но, тем не менее, красота фресок захватила его. Пока государственный секретарь и его помощники, приглушенно беседуя между собой, вслед за Молиной ушли вперед, он задержался, оглядывая яркие, полные жизни настенные росписи. Кроме своей красоты, они пытались передать ему еще что-то, чего он пока не мог понять. Перед фреской, изображавшей множество людей, Льюис остановился. Приглядевшись, он узнал одного из них. Панчо Вилья. Конгрессмен всмотрелся в его лицо, потом — в лица окружавших этого героя людей, и обратил внимание на то, что лицо Вильи — единственное знакомое ему лицо — было лишь одним из множества, и не занимало центрального или вообще сколько- нибудь заметного положения. "Как это страшно, — подумал он, — единственный мексиканец, которого я знаю, считается у нас, в Америке, бандитом".

Прошло несколько мгновений, прежде чем погруженный в свои думы Льюис заметил, что он — не один. Повернув голову, он без особого удивления увидел, что незаметно подошедший сзади полковник Молина остановился рядом и смотрит на ту же фреску. Когда, не глядя на Льюиса, Молина заговорил, голос его звучал тихо, почти благоговейно:

— Эти фрески создал Диего Ривера между 1929 и 1935 годами. На них прослеживается история нашего народа, начиная с ацтеков и кончая революцией 1917 года. На этой фреске изображены отцы революции — люди, сделавшие Мексику такой, какая она есть сегодня.

Льюис хотел было подробнее расспросить про отдельных персонажей, но решил, что сейчас — не время. Ведь двум правительствам нужно еще решить очень много вопросов. Вывод войск, совместные поиски Аламана и его осведомителей и объединенный пограничный патруль — меры, утвержденные на истекшей неделе, — это лишь временные, самые неотложные решения. Льюис знал: на то, чтобы разрешить все проблемы, осложняющее взаимоотношения обеих стран, уйдут годы. Вздохнув, он обратился к Молине:

—       Нам еще предстоит многое узнать о вашей стране, господин президент. Остается надеяться, что для этого найдутся время и взаимопонимание.

Молина ответил ему улыбкой. Взяв конгрессмена под руку, он повел его по коридору.

—     Мы сами, конгрессмен Льюис, должны позаботиться о том, чтобы для этого нашлось время. В конце концов, мы — мыслящие люди, а не жертвы обстоятельств. И если мы не сделаем все, чтобы жить в мире друг с другом, то это будет наша вина, а не их, — закончил он, указывая на фрески.

1 октября, 14.20 Остров Большой Кайман

Хотя Аламан и не ожйдал увидеть Делапоса, он не скрывал своей радости. Теперь, когда американцы вот-вот уберутся из Мексики, их ждут большие дела. После приветственных объятий оба, в сопровождении двух помощников Делапоса, прибывших вместе с ним, пошли прогуляться по берегу. Спутники Делапоса показались Аламану смутно знакомыми, особенно белокурый американец, но он не обратил на них особого внимания. За редким исключением Аламан не обременял себя запоминанием лиц наемников.

Он выслушал рассказ Делапоса о том, как все закончилось - внимательно, но довольно равнодушно. Прошлое его больше не интересовало. Конечно, он испытывал сильное разочарование после неудачи, особенно, когда успех был так близок, но, будучи деловым человеком, всегда умел принять поражение, и без особых переживаний переключиться на новое дело. Когда Делапос закончил свое повествование, Аламан вкратце познакомил его со своей новой стратегией возвращения в Мексику. Увлеченно беседуя, они незаметно оказались в безлюдной части острова. Остановившись, Делапос спросил Аламана, почему он так стремится вернуться в Мексику, если у него есть возможность жить в таком райском уголке.

Аламан патетично простер руки:

—     Не спорю, это место таит в себе много привлекательного, но первой моей любовью навсегда останется Мексика.

Делапос кивнул:

—     Да, Мексика — неотразимая и требовательная возлюбленная.

—       Полно, — перебил его Аламан. — К чему эта тоска по Мексике? Скоро мы увидим ее снова. Давай вернемся в дом и как следует отпразднуем твое возвращение из царства мертвых.

Повернувшись, он зашагал обратно к дому.

Но Делапос за ним не последовал. Когда Эктор остановился, чтобы выяснить, почему, вперед выступили спутники Делапоса. В последний раз взглянув на бывшего хозяина, Делапос повернулся к нему спиной и пошел дальше, оставив Аламана с двумя незнакомцами. Они долго смотрели друг на друга. Наконец тот, что повыше, сделал еще шаг вперед, снял темные очки и достал откуда-то пистолет с глушителем.

Лицо Аламана исказилось, но не в страхе, а в гневе:

—        Так ты решил предать меня, Делапос? Привел с собой убийц? Но почему?

Делапос не ответил. Вместо него заговорил высокий незнакомец с пистолетом.

—       И ты еще смеешь говорить о предательстве и убийстве? Смеешь говорить о любви к Мексике, после всего того, что с ней сделал?

Глядя на незнакомца, Аламан требовательно спросил:

—     Кто вы, черт возьми, такой, чтобы разговарибать со мной в подобном тоне?

Тот невозмутимо ответил:

—      Когда мне доводилось убивать, я делал это во имя мексиканского народа. В отличие от тебя, у меня не было корыстных целей. Все, что я делаю, — делаю для наших детей, для будущего Мексики.

Аламан все больше распалялся:

—      Назови свое имя, ублюдок!

—      Полковник Альфредо Гуахардо.

Гнев на лице эль Дуэньо сменился изумлением. Не может быть! Сам главнокомандующий мексиканскими Вооруженными Силами? Взяв себя в руки, он указал на стоявшего рядом с полковником белокурого американца:

—     А он?

Американец нa ломаном испанском языке ответил, что он — сотрудник ЦРУ, и прибыл, чтобы его арестовать.

Эль Дуэньо окончательно овладел собой. Сверля взглядом Гуахардо, он с издевкой процедил:

—    Вот теперь мне все ясно. Ты продал честь и славу Мексики американцам, и стал их наемным убийцей.

Эта перепалка наскучила Гуахардо. Зная, что американец не силен в испанском, и познания его ограничены литературным языком, полковник перешел на местное наречие и, обращаясь к Аламану, произнес:

—       Именем республики Мексика и ее народа обвиняю вас в государственной измене и многочисленных убийствах. Как член Совета тринадцати, объявляю вас виновным и приговариваю к смертной казни.

Американец не понял ничего из сказанного Гуахардо, и поэтому для него явилось полной неожиданностью, когда полковник поднял пистолет и всадил три 9-миллиметровые пули Хозяину в живот. Когда Аламан рухнул на колени, обратив на Гуахардо недоумевающий взгляд, представитель ЦРУ возмущенно воскликнул:

—      Вы же сказали, что мы его только арестуем! Что вы передадите его нам!

Глядя на труп Аламана, Гуахардо без тени смущения ответил:

—     Я солгал.

2 октября, 17.25 Международный мост № 2, Ларедо, Техас

Стоя в открытом люке "Брэдли", лейтенант Нэнси Козак обернулась, чтобы бросить прощальный взгляд в сторону Мексики. Как все изменилось за этот месяц! И главное — ее взгляды на жизнь и на себя саму.

Нет, нельзя сказать, что она повзрослела: и до войны, до вступления армии в Мексику, Нэнси уже была взрослым человеком. Наверное, лучше всего выразили эту внутреннюю перемену после первого боя ветераны Гражданской войны — они называли это "нюхнуть пороха". Да, она уже никогда не будет прежней Нэнси Козак.

И хотя нужно время, чтобы целиком осознать произошедшие в ней перемены, хотя кое-что очевидно уже сейчас. Стремление стать первой женщиной-офицером в пехотных войсках, доказать, что женщины могут воевать не хуже мужчин, исчезло без следа. Пусть другие решают вопрос о судьбе женщин в строевых частях, ее он больше не волнует. Возвращаясь во главе взвода на север, в Соединенные Штаты, лейтенант Козак твердо знала: она — на своем месте, и не только заслужила право называться бдевым командиром, но и по-настоящему стала им — душой и телом.

Миновав мост, колонна "Брэдли" сворачивала на автомагистраль, ведущую на север, и Козак заметила стоящий под деревом "хамви". На капоте, поставив ноги на передний бампер, сидели мужчина, в котором она узнала подполковника Диксона, и женщина. Глядя на проходящую мимо колонну, оба пили содовую из огромных кружек. Вытянувшись по стойке "смирно", Козак резко вскинула правую руку, отдавая подполковнику честь.

Козырнув в ответ, Диксон поднес к губам литровую кружку и отхлебнул. Проводив взглядом еще несколько "Брэдли", он обратился к Джен, которая с наслаждением потягивала ледяной напиток:

—     Так, говоришь, наш герой совсем доконал медсестер?

Прежде чем ответить, Джен подождала, пока мимо пройдет БМП.

—      Дорогой, я сказала, что капитан Керро чуть не доконал медсестер, но вчера в город приехала его жена. Старшая медсестра сказала, что теперь она его ублажает с утра до вечера.

Диксон сделал большие глаза:

—      Он уже достаточно окреп для этого?

Джен непонимающе взглянула на него:

—     Для чего — "этого"?

—     Для секса, разумеется!

—      Скотт Диксон, я ни слова не сказала про секс!

—     Как это — не сказала? Ты сказала, что жена ублажает его с утра до вечера. А чем еще можно ублажить настоящего солдата?

Джен состроила гримаску и отвернулась. Наблюдая за проходящими мимо танками, она принялась снова потягивать содо- вую:',,

Так прошло несколько минут, после чего Диксон со вздохом сказал:

—     Кстати, о солдатах. Как ты думаешь, Джен, может известная журналистка быть счастлива, выйдя замуж за отставного танкиста?

Джен отхлебнула еще глоток:

—      Возможно. А что, ты знаешь отставного танкиста, который ухлестывает за журналисткой?

Диксон тоже сделал глоток:

—      Возможно.

Несколько минут оба молча следили за колонной: вскоре танки прошли, их снова сменили "Брэдли". Солнце клонилось к западу, заливая все вокруг красновато-оранжевым светом. Диксон посмотрел на солнце, потом перевел взгляд на Джен:

—      Ну, так что?

—      Что — "что"?

—    Ты полагаешь, журналистка сможет быть счастлива, выйдя замуж за отставного танкиста вроде меня?

Джен посмотрела Диксону в глаза:

—      Это что — предложение?

—      Может быть.

Взяв соломинку, Джен стала помешивать льдинки:

—       Ты заметил, сколько льда они сюда наложили? Просто безобразие!

Диксону, который относился к своему предложению со всей серьезностью, эта игра стала надоедать. Схватив Джен за руку, он притянул ее к себе.

—      Отвечай, черт возьми! Да или нет?

Отлично понимая, что Скотт вот-вот окончательно потеряет терпение, Джен, тем не менее, решила еще немножко помучить его: пусть знает, каково другим, когда с ними играют в такие игры! Напустив на себя невинный вид, она склонила голову к плечу:

—      Прости, так о чем ты меня спрашивал?

—     Джен, ты выйдешь за меня замуж?

Лукаво улыбнувшись, Джен сделала еще один глоток содовой. В глазах ее заплясали озорные искорки.

—      Может быть, — беззаботно ответила она.

Примечания

1

Храни тебя бог (исп.)

2

По шкале Фаренгейта.

3

Первый понедельник сентября.

4

Персонаж фильма американского режиссера Дж. Лукаса "Звездные войны".

5

Объединенный комитет начальников штабов.

6

Мой друг (фр.)

7

Приятель (ит.)

8

Министерство иностранных дел США (разг.)

9

Агис IV (ок. 262-241 до н.э.) — царь Спарты.

10

Английский генерал и драматург, автор популярных в свое время пьес (1723-1792).

11

Пришел, увидел, победил (лат.)

Content

Койл Гарольд
Крещение огнем

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава З

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания