Готфрид Келлер

Кузнец своего счастья

Предисловие

Среди прозаиков и поэтов, писавших во второй половине XIX века на немецком языке, видное место занимает знаменитый швейцарский реалист Готфрид Келлер (1819–1890).

В силу исторически сложившихся условий швейцарцы в разных частях страны говорят и пишут на немецком, французском или итальянском языке, и национальная швейцарская литература слагается из произведений, созданных на этих трех языках. Немецко-швейцарская литература выдвинула, кроме Готфрида Келлера, еще и таких больших писателей, как Иеремия Готхельф, Конрад Фердинанд Мейер, Карл Шлиттелер и другие. Вместе с тем немецко-швейцарская литература неотделима от немецкой литературы в целом. Литература Германии, Австрии и говорящих по-немецки швейцарцев тесно связана вековой культурной общностью.

На протяжении многих столетий Швейцария состояла из двадцати двух самостоятельных и независимых друг от друга карликовых государств-кантонов. После революции 1848 года была принята федеральная конституция, узаконившая превращение Швейцарии из союза государств в единое союзное государство. Тем самым были устранены препятствия для развития промышленности и торговли, для превращения Швейцарии в буржуазно-демократическую республику. Общественные преобразования ускорили также развитие в этой маленькой стране прогрессивной национальной литературы, самым выдающимся представителем которой был и остается Готфрид Келлер.

Келлер родился в семье цюрихского ремесленника. Рано потеряв отца, мальчик обучался в школе для бедных, а затем в ремесленном кантональном училище, которое, однако, ему не удалось окончить. 1840–1842 годы Келлер проводит в Мюнхене, где занимается живописью, но отчаянная нужда заставляет его отказаться от искусства. Вернувшись на родину, он принимает живое участие в движении за объединение Швейцарии и в 1845 году выпускает свою первую книгу — сборник политических стихов «Песни самоучки».

В 1848–1849 годах молодой поэт слушает в Гейдельберге публичные лекции знаменитого философа Людвига Фейербаха «О сущности религии», под влиянием которых становится убежденным сторонником фейербаховского материализма и атеизма. С 1850 по 1855 год Келлер живет в Берлине; в этот период созданы его лучшие реалистические произведения: автобиографический роман в четырех томах «Зеленый Генрих» и сборник новелл «Люди из Зельдвилы» (издан в 1856 году), К этим годам относятся также и первые наброски последующих сборников новелл, завершенных Келлером значительно позже («Семь легенд», второй том «Людей из Зельдвилы», «Изречение» и частично «Цюрихские новеллы»).

После возвращения на родину Келлер получает должность первого секретаря Цюрихского кантона. Писательскую деятельность он смог возобновить только в 70-е годы, когда выходят один за другим новые сборники его новелл и переработанное издание (фактически второй вариант) романа «Зеленый Генрих». В 1883 году Келлер издает «Собрание стихотворений», куда включает все свои лучшие стихи. Уже на склоне лет швейцарский писатель приобретает европейскую известность. Особенно большой успех снискали его новеллы.

В период, последовавший за событиями 1848–1849 годов, «когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела»[1], все формы буржуазно-демократической мысли в странах Западной Европы постепенно приходят в упадок.

Особенность идейно-творческих позиций Готфрида Келлера определяется тем, что он и после 1848 года продолжает стойко сохранять верность идеям эпохи подъема буржуазно-демократической мысли. Писатель отстаивает принципы реалистической эстетики и фейербаховского философского материализма, защищает суверенные права каждого народа на независимое существование, выступает как решительный противник всякой агрессии и резко критикует реакционное пруссачество.

Своеобразие творчества Келлера ярче всего проявляется в обеих книгах его лучших новелл — «Люди из Зельдвилы». Келлер выступает здесь как сатирик и моралист, борющийся с пережитками средневековья и с пороками нового буржуазного общества.

Подразумевая под Зельдвилой типичный швейцарский городок, Келлер юмористически, а иногда и с сарказмом изображает мещанский быт швейцарского захолустья, высмеивает стяжательские инстинкты, эгоизм и бессердечие человека-собственника.

Смех у Келлера, говоря словами Белинского, становится «великим посредником в деле отличения истины от лжи».

В новелле «Кузнец своего счастья», входящей во вторую книгу «Людей, из Зельдвилы» (1874), юмористический эффект создается не только комизмом самих положений, но, главным образом, разительным несоответствием между сущностью и видимостью явлений: отрицательное, безобразное, смешное пытается прикинуться положительным, величественным, прекрасным и занять не принадлежащее ему место.

Зельдвильский парикмахер Джон Кабюс, недовольный своей скромной долей, надеется достичь большего, уповая преимущественно на звучность своего «улучшенного» имени (на самом деле его зовут Иоганн Кабис) и на свои неотразимые «атрибуты» (очки в золоченой оправе, брелоки, перстни, камышовая трость с набалдашником-биноклем и т. д.), придающие ему вид солидного преуспевающего дельца. Все эти вещицы помогают Джону Кабюсу казаться не тем, чем он является в действительности. Подробное описание пустяковых предметов, занимающих первостепенное место в жизни и помыслах героя, помогает автору создать гротескный портрет ничтожного человека, поражающего своим скудоумием и душевным убожеством.

Паразитическая психология этого зельдвильца, охваченного жаждой наживы, особенно беспощадно бичуется Келлером в тех эпизодах, где Джон Кабюс пытается «выковать» свое счастье в доме аугсбургского буржуа Адама Литумлея, выдав себя за его дальнего родственника. Но благодаря собственной глупости мнимый наследник, добровольно взявший на себя неблаговидную роль продолжателя «знатного и крепкого рода», остается с носом и посрамленный возвращается в Зельдвилу. Взявшись затем по необходимости за скромный труд гвоздильщика, Иоганн Кабис «познал, хоть и поздно, счастье простого постоянного труда, который поистине освободил его от всяких забот и очистил от дурных страстей».

Этой многозначительной концовкой подчеркивается глубоко демократический смысл произведения: всему аморальному, наносному, вредному, что порождено в Зельдвиле капиталистической конкуренцией и страстью к обогащению, Келлер противопоставляет честный повседневный труд, в котором видит высшее благо жизни.

Новелла «Кузнец своего счастья» ярко характеризует Готфрида Келлера и как сатирика-моралиста и как первоклассного художника, обладающего острой наблюдательностью, умением схватить яркую и неповторимую деталь, неизменно восхищающего читателя точностью и выразительностью описаний, удивительной меткостью эпитетов и сравнений.

Е. Брандис

Джон Кабюс, видный мужчина лет под сорок, всегда любил говорить, что стать кузнецом своего счастья человек может, должен и обязан, но без суеты и шума.

— Спокойно, лишь несколькими искусными ударами, надлежит настоящему мужчине выковать свое счастье, — говаривал он, понимая под словом «счастье» удовлетворение не только насущных потребностей, но и всех желаний и даже прихотей.

Так, уже в ранней молодости он сделал первый искусный удар, превратив свое настоящее имя Иоганн в английское Джон, чтобы заранее подготовиться к своей необычной и счастливой будущности, благодаря чему он выделился из числа всех прочих Гансов и создал себе, сверх того, ореол англосаксонской предприимчивости.

После этого он в течение нескольких лет жил спокойно, не особенно утруждая себя учением и работой, притом не делая ничего очертя голову, а лишь разумно выжидая.

Но поскольку счастье не пожелало клюнуть на брошенную ему приманку, он сделал второй искусный удар, переменив в своей фамилии Кабис букву и на ю. Таким образом это слово (в некоторых местах его произносили «капес»), означающее «капуста», получило оттенок некоторой изысканности и благородства, после чего Джон Кабюс еще с большим, по его мнению, основанием стал дожидаться своего счастья.

Минуло еще немало лет, а счастье все не желало являться. Между тем Джону пошел уже тридцать первый год, и он, несмотря на всю бережливость и расчетливость, доедал последние крохи своего незначительного наследства. Тут он стал серьезно тревожиться и задумал одно нешуточное предприятие.

Уже давно в нем возбуждали зависть многие зельдвильцы своими фирмами, звучавшими особенно внушительно благодаря присоединению к фамилии основателя имени его жены. Мода эта появилась внезапно, неизвестно как и откуда, но, как бы то ни было, этим господам казалось, то она как нельзя больше под стать их красным плюшевым жилетам. И вот весь город во всех концах зазвучал пышными двойными именами. Ими были исписаны большие и малые вывески, входные двери, ручки от звонков, кофейные чашки и чайные ложечки. А еженедельная газета одно время так и пестрела извещениями и объявлениями, данными с единственной целью — поставить под ними подпись союзной четы. Особенно молодожены видели одну из первых своих радостей в том, чтобы сразу после свадьбы напечатать какое-нибудь извещение. Не обходилось и тут без зависти и неприятностей: стоило какому-нибудь захудалому сапожнику или другой мелкой сошке посягнуть на некоторую долю уважения и тоже завести двойную фамилию, как ответом ему были косые взгляды и презрительные усмешки, хотя бы он и состоял в законнейшем сожительстве со своей половиной. Ведь было не безразлично, вотрется ли таким путем один или несколько неподходящих людей в благополучное дело общественного кредита, ибо опыт показал, что в механизме этого кредитования женское имя, удлинявшее, по обычаю знатных семейств, название фирмы, является одной из важнейших и чувствительнейших деталей.

Что же касается Джона, то для него успех такой коренной перемены был вне сомнения. Нужда была уже достаточно велика, чтобы нанести давно приберегаемый искусный удар, как и подобает старому кузнецу своего счастья, который не бьет молотом впустую, и Джон исподволь, но упорно стал присматривать себе жену. И — удивительное дело! — казалось, что одно это решение уже приворожило ему счастье. На той же неделе прибыла в Зельдвилу и поселилась там пожилая вдова с дочерью на выданье; звали ее госпожа Олива, а дочку — девица Олива. «Кабюс-Олива!» — так сразу же зазвучало у Джона в ушах и откликнулось в его душе. Если под такой фирмой открыть даже небольшой магазин, он должен через несколько лет вырасти в большой торговый дом. И Джон благоразумно приступил к делу, вооружившись всеми своими атрибутами.

Они состояли из очков в золоченой оправе, трех эмалевых запонок на золотой цепочке, длинной золотой цепи от часов со множеством брелоков, перерезавшей расцвеченный жилет, огромной нагрудной булавки со вделанной в нее миниатюрой, изображавшей битву при Ватерлоо, далее — из трех или четырех массивных перстней и толстой камышовой трости с набалдашником в форме перламутрового бочонка, который мог служить одновременно биноклем. В карманах у него всегда находились следующие предметы, которые, усаживаясь, он вынимал и раскладывал перед собою: большой кожаный футляр, где покоился мундштук для сигары, изображающий Мазепу, привязанного к коню, — когда он курил, эта группа доходила ему до бровей и была настоящим шедевром; затем красный портсигар, в котором лежали отличные сигары в обертке с вишнево-красными и белыми полосами, причудливое, щегольское огниво, серебряная табакерка и вышитая записная книжка. Носил он с собой также сложнейший и изящнейший кошелек со множеством потайных отделений.

Все это снаряжение казалось ему идеальным для человека, наделенного счастьем. Он приобрел его как смело задуманное обрамление будущей жизни еще в то время, когда проедал последние крохи своего состояния; но был в этом еще более глубокий смысл. Эти побрякушки были не столько украшением безвкусного и тщеславного человека, сколько школой терпения и выдержки, утешением в тяжелые времена, подготовкой к достойной встрече с долгожданным счастьем, которое все же могло явиться, яко тать в нощи. И он скорее умер бы с голоду, чем согласился продать или заложить самое ничтожное из этих украшений. Ведь благодаря им он не казался нищим ни свету, ни себе самому, почему и приучил себя терпеть крайнюю нужду без ущерба для своего внешнего лоска. Чтобы ничего не потерять, не разбить, не испортить, сохранить все в порядке, требовалась достойная и спокойная манера держать себя. Ничего хмельного, никаких волнений не мог он себе разрешить и действительно сохранил своего Мазепу в течение десяти лет в целости, не отломив от него ни уха, ни развевающегося конского хвоста, а колечки и крючочки его футляров и несессеров закрывались так же исправно, как в день их создания. При всех этих украшениях приходилось также сохранять в опрятности сюртук и шляпу, всегда носить чистую манишку, чтобы показывать свои запонки, цепочки и булавки на белоснежном фоне.

Правда, все это требовало больших усилий, чем он соглашался признать в своем изречении о немногих искусных ударах, но ведь всегда ошибочно считали, что творения гения создаются без всякого труда.

Если две упомянутые женщины были счастьем, то оно не прочь было попасть в сети, расставленные искусным мастером; благодаря своему благопристойному виду и многочисленным украшениям он показался им как раз тем мужем, в поисках которого они приехали в этот город. Его праздный образ жизни говорил за то, что они имеют дело с обходительным и обеспеченным человеком, живущим на проценты со своего капитала, с рантье, который, наверно, хранит ценные бумаги в надежной шкатулке. Они завели было речь о собственной обеспеченности, но, заметив, что господин Кабюс не придает этому особого значения, благоразумно замолчали, решив, что бескорыстного человека пленили только их личные достоинства. Короче говоря, не прошло и нескольких недель, как он обручился с девицей Олива и сейчас же уехал в главный город, чтобы выгравировать богато разукрашенную визитную карточку с пышным двойным именем, заказать роскошную вывеску и установить торговые связи для кредитования будущего мануфактурного магазина. Он даже так возгордился, что купил два или три аршина из полированного сливового дерева, несколько дюжин вексельных бланков с торговыми эмблемами, прейскуранты, золотообрезные бумажки для наклеек, торговые книги и многое другое.

В радостном настроении вернулся он в свой родной город к невесте, единственным недостатком которой была несоразмерно большая голова. Его встретили приветливо и радушно и в ответ на отчет о его путешествии сообщили, что все документы, требуемые для венчания, невеста получила. Но сообщение это было сделано с несколько смущенной улыбкой, словно его хотели подготовить к какой-то незначительной и все же щекотливой подробности. В конце концов все выяснилось. Мать действительно была вдовой по имени Олива, но дочь, рожденная ею до брака, в официальных бумагах и гражданских актах носила фамилию матери. Фамилия же эта была Хайптле. Невеста называлась девицей Хайптле, а будущая фирма — «Джон Кабюс-Хайптле», что означает попросту «Ганс — капустная головка».

Безмолвно стоял жених перед своей невестой, созерцая злосчастную половину своего последнего мастерского произведения, и, наконец, воскликнул:

— И с такой огромной головой называться «головка»!

Невеста, потупившись, испуганно и смиренно ждала, пока пронесется буря, так как еще не подозревала, что Кабюса главным образом прельстила ее звучная фамилия.

А господин Кабюс без лишних разговоров отправился домой, чтобы обдумать, как ему быть дальше. По дороге местные балагуры окликали его Ганс Капустная Головка, ибо тайна его уже была раскрыта.

Три дня и три ночи пытался Джон перековать свое неудачное произведение. На четвертые сутки он решился и сделал предложение матери своей невесты. Но возмущенная женщина, успевшая за это время разнюхать, что у господина Кабюса никакой шкатулки красного дерева с ценными бумагами не имеется, с презрением указала ему на дверь и переехала со своей дочерью в соседний город.

Так растаяло перед взорами господина Джона блистательное «Олива», словно радужный мыльный пузырь в голубом эфире, и он стоял, растерянно сжимая в руке молоток, которым ковал свое счастье. Этот неприятный случай стоил ему последних сбережений, и поэтому он должен был приняться за настоящую работу или искать по крайней мере какой-то реальной основы своего дальнейшего существования. Проверив свои возможности, он нашел, что умеет только отлично брить, а также, править и точить бритвы. Он снял в нижнем этаже узенькую комнатушку и устроился там со своим тазом для бритья, прибив к двери дощечку с надписью «Джон Кабюс». Эту дощечку он собственноручно выпилил из роскошной вывески своей будущей фирмы, отделив от нее с тихой грустью утерянное «Олива». Однако прозвище Капустная Головка за ним так и осталось, и благодаря ему он даже приобрел клиентов, так что в течение нескольких лет жил довольно сносно, скоблил щеки, правил бритвы и, казалось, окончательно забыл о своем заносчивом изречении.

Но однажды завернул к нему человек, только что вернувшийся из длительного путешествия. Сидя в кресле с намыленным лицом, он небрежно спросил:

— Судя по вашей вывеске, в Зельдвиле проживают еще Кабюсы?

— Я последний в роде, — ответил не без достоинства цирюльник, — но почему вы меня об этом спрашиваете, разрешите узнать?

Незнакомец промолчал, и лишь после того, как Джон побрил и почистил его и получил полагающееся вознаграждение, он ответил:

— Я знал в Аугсбурге одного богатого старого чудака, который все уверял, что бабушка его была швейцарка, урожденная Кабис из Зельдвилы, и ему было бы весьма интересно знать, остался ли там кто-нибудь из этого рода.

После этого клиент удалился. Ганс Капустная Головка думал-думал без конца, волновался и, наконец, стал смутно припоминать, что среди его родни была женщина, вышедшая много лет тому назад замуж в Германию и не подававшая потом о себе никаких вестей. В нем внезапно проснулось трогательное семейное чувство, романтический интерес к родословному древу, и он с тревогой спрашивал себя, зайдет ли путешественник еще раз. Судя по скорости, с какой росла его борода, он должен был прийти через два дня. И тот действительно явился точно к сроку. Джон намыливал и скоблил его, еле сдерживая дрожь нетерпения, и когда все было закончено, его, наконец, прорвало, и он стал настойчиво выпытывать более точные сведения. Собеседник ответил: зовут старика попросту господин Адам Литумлей, он женат, но детей у него нет, и живет он в Аугсбурге на такой-то улице.

В течение еще одной бессонной ночи Джон все обдумал и преисполнился решимости стать настоящим счастливцем. На следующее утро он закрыл ставни, упаковал свой праздничный костюм в старый ранец, завязал все свои бережно хранимые знаки отличия в отдельный узелок, запасся удостоверением личности, многочисленными выписками из метрических книг и отправился в Аугсбург тихо и незаметно, словно пожилой подмастерье.

Увидав перед собою башни и зеленые валы города, он еще раз пересчитал имеющуюся у него наличность и нашел, что ему придется теперь во всем себя урезывать, чтобы, в случае неудачи, хватило на обратный путь. Поэтому он остановил свой выбор на самой скромной гостинице, которую ему после долгих поисков удалось найти. Войдя в столовую, он увидел висевшие над столами эмблемы всех ремесел, и среди них эмблему кузницы. Посчитав это добрым предзнаменованием, старый кузнец своего счастья уселся под ней и подкрепил свою плоть завтраком, ибо время было раннее. Потом он спросил себе отдельную каморку, где и переоделся. Он расфрантился в пух и прах, обвешался всеми своими украшениями, а также привинтил к палке бинокль, так что хозяйка, когда он в таком виде вышел из комнаты, даже испугалась его великолепия.

Прошло немало времени, пока он отыскал улицу, которой жаждало его сердце. Наконец он очутился в широком переулке с большими старинными домами, но, казалось, совершенно безлюдном. Лишь несколько времени спустя он увидел служанку с блестящей кружкой пенистого пива. Она хотела прошмыгнуть мимо него, но он задержал ее и осведомился о господине Адаме Литумлее. Служанка указала ему как раз на тот дом, перед которым он стоял.

Джон с любопытством взглянул вверх. Над внушительным подъездом возвышалось несколько этажей с высокими окнами, широкими карнизами и профилями, открывавшими взору бедного искателя счастья вздыбившееся море броских ракурсов. Ему стало не по себе, и он сам испугался грандиозности своего предприятия: ведь он стоял перед настоящим дворцом. Все же он осторожно нажал на тяжелую створку двери, проскользнул внутрь и очутился в роскошном вестибюле. Наверх вела каменная лестница с двумя маршами, широкими площадками и украшенными богатой резьбой перилами. Внизу в пролете лестницы и через открытую дверь светило солнце, и видны были цветники. Джон тихо прошел туда в надежде встретить там слугу или садовника, но увидел только большой старомодный сад с чудесными цветами и каменным фонтаном, украшенным многочисленными фигурами.

Казалось, все кругом вымерло. Вернувшись, Джон стал подниматься по лестнице. На стенах висели большие выцветшие от времени ландкарты, планы старинных имперских городов с крепостными сооружениями и великолепными аллегорическими фигурами по углам. Среди многочисленных дубовых дверей одна была неплотно закрыта. Бесцеремонный пришелец приоткрыл ее и увидал лежащую на кушетке довольно красивую женщину, которая, уронив на пол вязанье, мирно спала, хотя было десять часов утра. Так как кушетка находилась в глубине большой комнаты, Джон с бьющимся сердцем поднес палку к глазам и стал рассматривать представившееся ему видение в свой перламутровый бинокль. Шелковое платье и округлые формы спящей еще усилили впечатление заколдованного замка, которое произвел на него этот дом. Он выскользнул из комнаты и, сгорая от любопытства, стал осторожно и бесшумно подниматься вверх.

Наверху вестибюль переходил в настоящую оружейную палату, увешанную снаряжением и оружием всех столетий. Заржавленные кольчуги, железные шлемы, парадные кирасы эпохи кос и мушек, боевые мечи, золоченые запальники — все это было развешано вперемежку. В углу стояли изящные маленькие пушки, позеленевшие от времени. Словом, это был вестибюль знатного вельможи, и душу господина Джона охватил торжественный трепет.

Внезапно раздался совсем близко чей-то крик. Казалось, будто кричал больной ребенок, и так как он не умолкал, Джон воспользовался случаем и пошел на голос туда, где, очевидно, были люди.

Открыв первую дверь, он вошел в большую галерею, сверху донизу увешанную фамильными портретами. Паркет был сложен из шестиугольных разноцветных плит. Вверху, на лепном потолке, казалось, почти свободно парили гипсовые фигуры людей и животных в натуральную величину, гирлянды плодов и гербы. Перед каминным зеркалом, высотой примерно в десять футов, стоял крохотный, седой как лунь старичок, не тяжелее козленка, в халате из ярко-красного бархата, с намыленным лицом. Он нетерпеливо топал ногами и плаксивым голосом кричал:

— Я не могу так бриться, я не могу так бриться, лезвие притупилось! И никто не приходит мне на помощь! Ой, ой, ой!

Увидев в зеркале незнакомого человека, он замолчал, обернулся и, с бритвой в руке, испуганно и удивленно уставился на господина Джона, который, сняв шляпу, подходил к нему с низкими поклонами. Отложив шляпу в сторону, он с улыбкой взял из рук старика бритву и попробовал ее лезвие, проведя им несколько раз по сапогу, потом по сжатому кулаку, взял мыло, взбил густую пену, словом меньше чем в три минуты выбрил старика на славу.

— Простите, милостивый государь, — сказал Кабюс, — за смелость, которую я взял на себя. Но, видя вас в таком затруднении, я почел это за лучший способ вам представиться, если я действительно имею честь стоять перед господином Адамом Литумлеем.

Старик все еще с удивлением смотрел на незнакомца, потом, взглянув в зеркало, убедился, что еще никогда не был так чисто выбрит, снова со смешанным чувством одобрения и недоверия оглядел мастера своего дела и был вполне удовлетворен его приличным видом. Тем не менее он все еще ворчливым тоном спросил, кто он и что ему угодно.

Джон, откашлявшись, ответил: он некий Кабюс из Зельдвилы. Находясь в путешествии и проезжая через этот город, он не хотел упустить случай повидать и приветствовать потомка своей прабабки. Все это говорилось с таким видом, будто он с детства только и слышал что о господине Литумлее. Тот с радостным удивлением весело и приветливо воскликнул:

— Вот как! Значит, род Кабисов еще процветает! Надеюсь, что он многочислен и уважаем?

Джон, словно странствующий подмастерье перед писцом у заставы, выложил и предъявил все свои бумаги. Указывая на них, он с важностью сказал:

— Род этот немногочислен, ибо я последний его отпрыск. Но честь его остается незыблемой.

Старик, удивленный и растроганный этими словами, протянул Джону руку и приветствовал его в своем доме.

Оба господина скоро выяснили степень своего родства, и Литумлей снова воскликнул:

— Как близко соприкасаются ветви нашего родословного древа! Подойдите же, мой дорогой родственник, и взгляните на вашу благородную и достопочтенную прабабку, мою родную бабушку!

Он обошел вместе с Джоном весь огромный зал и остановился перед чудесным портретом женщины в костюме минувшего века. Бумажная полоска, прикрепленная в углу рамы, удостоверяла личность вышеупомянутой дамы; такие же бумажные полоски были прикреплены к остальным портретам. Правда, рядом имелись и другие надписи, по-латыни, не совпадающие с теми, которые значились на бумажках. Но Джон Кабюс стоял как вкопанный и рассуждал сам с собой: «Значит, ты все-таки ковал искусно. Ибо в этом богатом рыцарском зале благосклонно и приветливо глядит на тебя родоначальница твоего счастья!»

Мелодично и созвучно этому внутреннему голосу доносились до него слова господина Литумлея: о дальнейшем путешествии не может быть и речи, уважаемый внучатный племянник должен оставаться его гостем как можно дольше, чтобы установить более тесную связь. Очевидно, мишурное убранство господина внучатного племянника уже бросившееся старику в глаза, выполнило свое назначение на славу и преисполнило его доверием.

Тут Литумлей изо всех сил дернул ручку звонка, после чего на зов маленького властелина приплелись один за другим несколько слуг, а вслед за ними явилась дама, спавшая в первом этаже, с разрумянившимся со сна лицом и полуоткрытыми глазами. Но когда ей представили вновь прибывшего гостя, она широко раскрыла их и отнеслась к этому неожиданному событию с явным интересом и удовольствием. Джона повели в другие покои, где он основательно закусил, причем супружеская чета ему усердно помогала, напоминая детей, которые охотно едят в любое время. Это чрезвычайно понравилось гостю, так как он видел, что эти люди ни в чем себе не отказывают и умеют пользоваться благами жизни. Он же со своей стороны не давал маху, стараясь, чтобы произведенное им впечатление с каждым часом становилось все благоприятнее. Это ему безусловно удалось, особенно во время обеда, когда каждому из супругов подавали его любимые блюда, а Джон Кабюс все пробовал, все находил превосходным, причем свойственное ему спокойное достоинство придавало его суждению еще больший вес. Они ели и пили на славу, и никогда еще трое почтенных людей не наслаждались вместе более роскошным и в то же время безгрешным существованием. Джон Кабюс чувствовал себя как в раю, но в таком, где грехопадение было невозможно.

Словом, все шло как нельзя лучше. Джон прожил в этом почтенном доме уже неделю и знал все его углы и закоулки. Он всеми способами помогал старику коротать время, ходил с ним на прогулку, брил его с легкостью зефира, что старику пришлось особенно по вкусу.

Между тем Джон заметил, что господин Литумлей часто задумывается и пугается при мысли о возможности его отъезда, на которую он сам время от времени Довольно прозрачно намекал. Тогда он решил, что настало время отважиться на новый, не сильный, но искусный удар, и в конце недели прямо объявил своему благодетелю, что должен безотлагательно уехать по той причине, что дальнейшее промедление только усугубит тяжесть разлуки и ему потом труднее будет мириться со своим скромным образом жизни. Ибо он желает мужественно нести свой удел, удел последнего отпрыска, который обязан в суровом труде и уединении хранить честь своего рода, пока тот не угаснет.

— Поднимитесь со мной в фамильную галерею, — сказал господин Адам Литумлей.

Они взошли. Пройдясь с торжественным видом несколько раз взад и вперед, старик продолжал:

— Выслушайте, дорогой внучатный племянник, мое решение и мое предложение! Вы — последний в роде, и на вас лежит нешуточная ответственность. Но не меньшую ответственность несу и я. Взгляните на меня! Во мне вы видите перед собою первого в моем роде.

Старик горделиво выпрямился, но Джон смотрел на него и никак не мог понять, что все это означает. Старик продолжал:

— Мои слова о том, что я первый в роде, означают следующее: я решил основать собственный род, такой же знатный и значительный, как тот, члены которого изображены на портретах этой фамильной галереи. Ибо это вовсе не мои предки, а члены какого-то знатного, уже вымершего рода в Аугсбурге. Когда я тридцать лет тому назад прибыл сюда, этот дом со всем своим оборудованием и памятниками старины как раз продавался, и я купил его с аукциона как основу для осуществления своей заветной мечты. У меня было большое состояние, но не было ни имени, ни предков, и я даже не знаю имени моего дедушки, который был женат на женщине по фамилии Кабис.

Вначале я довольствовался тем, что объявил своими предками всех, этих господ и дам, превратив их с помощью надписей, которые вы здесь видите, одних — в Литумлеев, других — в Кабисов. Но моих семейных воспоминаний хватило всего на шесть-семь портретов, что же касается остальных, созданных за четыре столетия, то они только глумятся над моими замыслами. Тем настоятельнее встал вопрос о будущем, о необходимости оставить свой собственный знатный и крепкий род, прославленным зачинателем которого я мог бы явиться. Уже давно заказал я свой портрет, а также родословное древо с моим именем у корня. Но злой рок упорно преследует меня. Я женат в третий раз, а между тем ни одна из моих жен не подарила мне даже дочери, не говоря о сыне и продолжателе рода. Мои первые жены, с которыми я развелся, после этого со злости прижили с другими мужчинами кучу детей, и если бы я прогнал мою теперешнюю жену, с которой я живу семь лет, она, наверно, поступила бы точно так же.

Ваше появление, дорогой внучатный племянник, внушило мне мысль об искусственной подмоге, к которой часто прибегают, как гласит история, большие и малые династии. Что бы вы сказали на такое предложение: вы живете в моем доме как родной сын, и я делаю вас своим законным наследником? От вас же потребуется следующее: вы жертвуете формально всеми вашими семейными преданиями (ведь вы последний в роде) и при вводе в наследство, то есть после моей смерти, принимаете мою фамилию. Я же исподволь начну распространять слух, что вы мой незаконный сын, плод сумасбродной юношеской шалости. Вы эту выдумку поддерживаете, не опровергаете ее. Быть может, впоследствии можно будет сочинить какой-нибудь документ, мемуары, маленький роман, какую-нибудь необычную любовную историю, в которой я буду выведен как ее пламенный и безрассудный герой, натворивший много бед, но искупивший в старости свою вину. И, наконец, вам надлежит принять из моих рук ту супругу, которую я выберу для вас из среды знатных девиц нашего города для дальнейшего осуществления моей цели. Вот в целом и в частности мое предложение!

Слушая эту речь, Джон попеременно краснел и бледнел, не от стыда и ужаса, а от радости и умиления перед лицом долгожданного счастья и собственной мудрости, которая его к этому счастью привела. Все же, будучи себе на уме, он сделал вид, будто ему трудно решиться пожертвовать своим честным именем и законным рождением и в вежливых и красноречивых выражениях попросил дать ему сутки на размышление, а затем, как бы в глубокой задумчивости, стал разгуливать взад и вперед по великолепному саду. Прелестные цветы — левкои, гвоздика и розы, царский венец и лилии, грядка герани и жасмина, мирты и олеандры — умильно на него поглядывали и склонялись перед ним, как перед своим господином.

Насладившись в течение получаса ароматом и солнцем, тенью и прохладой фонтана, Джон с глубокомысленным видом вышел на улицу, завернул за угол, вошел в кондитерскую и съел там три горячих пирожка, запив их двумя рюмками хорошего вина. Затем он вернулся в сад и снова ходил в течение получаса взад и вперед, закурив на этот раз сигару. Мимоходом он нашел грядку маленькой, нежной редиски. Вырвав себе пучок, он вымыл его у фонтана с каменными тритонами, которые преданно таращили на него глаза, и направился в прохладную пивную, где запил редиску кружкой пенистого пива. Там он завязал занимательный разговор с посетителями и даже попытался подменить свой родной диалект более мягким швабским, ввиду, той немаловажной роли, которую ему со временем придется играть среди этих людей.

Прошел обеденный час, но Джон с умыслом решил опоздать к обеду. Чтобы разыграть полную потерю аппетита, он предварительно съел три мюнхенские колбаски и выпил вторую кружку пива, которая показалась ему еще вкуснее первой. После этого, нахмурив лоб, он вошел в столовую и с отсутствующим видом уставился на свою тарелку супа.

Старик Литумлей, который, наталкиваясь на препятствие, становился болезненно упрям и не терпел никаких возражений, уже испытывал гнев и опасение, что его последняя надежда стать родоначальником разлетится прахом, и с недоверием стал поглядывать на неподкупного гостя. Наконец неизвестность — суждено ли ему стать основателем рода или нет — стала невыносимой, и он потребовал от Джона сократить суточный срок, данный ему на размышление, и сейчас же принять какое-нибудь решение: он боялся, что суровая добродетель его родственника будет возрастать с каждым часом. Затем он собственноручно принес бутылку очень старого рейнского вина из погребов, о которых Джон еще не имел никакого понятия. Когда духи солнца, освобожденные из плена, стали, благоухая, незримо витать над хрустальными бокалами, издававшими мелодичный звон, когда с каждой каплей жидкого золота, попадавшей на язык, вырастали под носом цветники, суровая Душа Джона, наконец, смягчилась, и он дал свое согласие. Немедленно послали за нотариусом и, попивая чудесный кофе, составили законнейшее завещание. После этого мнимый побочный сын и праотец будущего рода заключили друг друга в объятия. Но то было не горячее объятие людей с плотью и кровью, а нечто гораздо более торжественное, скорее — столкновение двух великих принципов, встретившихся на пересечении своих орбит.

Наконец Джон добился полного счастья. Теперь ему оставалось только не упустить выпавших на его долю благ, с известным вниманием относиться к своему почтенному отцу и тратить карманные деньги, имевшиеся у него в избытке, наиприятнейшим для себя образом. Все это он проделывал с большим спокойствием и достоинством; причем одевался он как барон. Из ценных вещей ему ничего не пришлось докупать, и в этом обнаружилась его прозорливость, так как ему вполне хватало приобретенного много лет тому назад в достаточном количестве и с точным учетом того, что потребуется ему в зените счастья. Битва при Ватерлоо сверкала и гремела на успокоенной груди, цепочки и брелоки колыхались на ублаготворенном чреве, глаза сквозь золотые очки бросали довольные и горделивые взгляды, камышовая трость служила не столько опорой, сколько украшением умного мужчины. Прекрасный портсигар был всегда полон отличных сигар, которые он с толком курил из мундштука со знаменитой группой. Дикий конь приобрел лоснящуюся коричневую масть, а сидящий на нем Мазепа стал бледно-розового, почти телесного цвета, и в результате объединенных усилий скульптора и курильщика это произведение искусства поистине вызывало восхищение всех знатоков. Папаша Литумлей был им также очарован и стал учиться у своего приемного сына обкуриванию пенки, для чего и приобрел целую партию пенковых трубок. Но старик был слишком беспокоен и нетерпелив для этого благородного искусства, так что Джону нужно было все время приходить ему на помощь, направлять его, чем он внушил старику еще большее уважение и доверие к себе.

Вскоре им обоим представилось более важное дело. Папаша стал настаивать, чтобы они сообща придумали и написали роман, который должен был возвести Джона в звание незаконнорожденного сына. Предполагалось, что это будет тайный семейный документ в форме отрывочных воспоминаний. Чтобы предотвратить ревность и беспокойство со стороны госпожи Литумлей, решено было писать этот роман тайком и незаметно спрятать его в будущем семейном архиве. Лишь со временем, когда род Литумлеев расцветет, этот документ должен был появиться на свет и поведать миру историю его происхождения.

Джон заранее решил называться после смерти старика не просто Литумлей, а Кабюс де Литумлей, так как питал к своей фамилии, которую он выковал с таким изяществом, вполне простительную слабость. Что касается документа, который они собирались сочинить, то, поскольку он лишал его законного происхождения и превращал его мать в распутницу, Джон решил со временем сжечь его без всяких церемоний. Но пока ему приходилось принимать участие в работе над его созданием, что несколько омрачало его благополучие. Все же он благоразумно подчинился необходимости и однажды утром заперся со стариком в садовом павильоне, чтобы взяться за дело. Они уселись за столом друг против друга, и тут им вдруг стало ясно, что осуществить эту идею труднее, чем они полагали, так как ни тот, ни другой в своей жизни не написал и сотни связных строк. Им никак не удавалось начало, и чем больше они шушукались, тем труднее было им что-либо придумать. Наконец сын сообразил, что для создания документа, рассчитанного на долгое хранение, требуется прежде всего стопа плотной и красивой бумаги. Обоим это соображение показалось убедительным. Они вышли и в поисках такой бумаги дружно обошли весь город. А так как погода, стояла жаркая, они сразу рассудили, что нужно зайти в кабачок освежиться и собраться с мыслями. Там они с удовольствием выпили по нескольку кружек пива, поели орехов, хлеба, сосисок, после чего Джон вдруг заявил, что начало романа он уже придумал и должен прямехонько побежать домой, чтобы на свежую память записать его.

— Ну, беги скорее, — сказал старик, — а я пока придумаю продолжение. Чувствую, что дело к этому идет.

Джон со стопой бумаги в руках вошел в павильон и записал следующее:

«Это случилось в 17… году. Год этот был урожайный. Ведро вина стоило семь гульденов, ведро яблочного сидра — полгульдена, литр вишневой настойки — четыре бацена, булка весом в два фунта — один бацен, а такая же буханка ржаного хлеба — полбацена, а мешок картофеля — восемь баценов. Урожай сена был хороший, мера овса стоила два гульдена. Урожай гороха и фасоли тоже был хороший, а льна и пеньки — плохой, масличных же растений, сала и всякого жира было вдоволь, так что в общем получилось такое странное явление, что населению еды и напитков хватало, но с одеждой дело обстояло плохо, с освещением же, напротив, хорошо. Так закончился старый год, и каждому, само собой разумеется, было интересно знать, что принесет ему новый. Зима была такая, как хорошей зиме полагается быть — холодная и ясная. Теплая снежная пелена лежала на полях и защищала молодые всходы. Но тут в конце приключилось нечто странное. В течение февраля месяца снегопад, оттепель и мороз так часто следовали друг за другом, что появились не только всякие болезни, но и образовались во множестве ледяные сосульки, так что вся местность напоминала большой стекольный магазин, а жители ходили с дощечкой на голове, чтобы предохранить ее от падающих острых ледяшек. Однако в общем цены на продукты оставались те же и поколебались лишь при наступлении той достопримечательной весны».

Тут примчался старик, выхватил у Джона лист и, не прочитав того, что было написано, без лишних разговоров написал следующее:

«Но вот явился Он, и звали его Адам Литумлей. Он шутить не любил и родился в 17… году. Налетел он поэтому как весенняя гроза. Уж был он таковский. Носил он красный бархатный камзол, шляпу с пером и шпагу на боку. Носил он золотой жилет с изречением: «Молодости все дозволено!» Носил он золотые шпоры и ездил верхом на белом коне. Он поставил его в конюшне в первой попавшейся гостинице и воскликнул: «Ну, черт с ним! Теперь весна, а молодость должна перебеситься!» Он за все платил наличными, и все ему удивлялись, он пил вино, он ел жаркое, он говорил: «Все это мне нипочем». А потом сказал: «Приди ко мне, любимая красотка, ты мне дороже, чем вино и жаркое, серебро и золото. Мне на них наплевать! Уж ты как хочешь, но чему быть, того не миновать!»

Тут старик неожиданно застрял и не мог больше ничего придумать. Прочитав совместно все написанное, они нашли, что сделано недурно, а потом в течение недели собирались с мыслями для дальнейшей работы, причем вели очень ветреный образ жизни и часто заходили в пивную в поисках вдохновения; но счастье улыбается не каждый день. Наконец Джон снова поймал нить рассказа и, прибежав домой, написал продолжение:

«С такими словами обратился молодой Литумлей к некоей девице Лизелейн Федершпиль, которая жила на окраине города, где было много садов и начинались рощицы и перелески. Это была одна из самых прелестных красавиц, которые когда-либо рождались в этом городе, с голубыми глазами и маленькими ножками. Она была так чудно сложена, что ей не приходилось тратиться на корсет, а ввиду своей бедности она скопила из этих сбережений некоторую сумму и купила себе фиолетовое шелковое платье. Но все это было омрачено общей грустью, которая также трепетала не только на миловидном лице, но во всех гармонических членах девицы Федершпиль, так что в тихую погоду, казалось, слышны были печальные аккорды эоловой арфы. Ибо наступил достопамятный месяц май, когда смешались все времена года. Вначале шел снег, и соловьи пели с хлопьями снега на голове, так что казалось, будто, на них надели белые колпачки. Потом вдруг наступила такая жара, что дети купались на свежем воздухе и вишни зрели, о чем повествует хроника в следующем четверостишии:

Снег и морозы,

Зреют вишни, цветут лозы,

Купаются дети в пруду.

Все в мае смешалось в этом году.

Эти явления внушали людям тревогу и действовали на них по-разному. Девица Лизелейн Федершпиль, будучи особенно чувствительной, предалась раздумью и впервые поняла, что ее радость и горе, ее добродетель и падение — в ее собственных руках; вот почему, держа весы и взвешивая на них эту ответственную свободу, она очень опечалилась. Но как раз в это время предстал перед ней тот повеса в красном камзоле и без околичностей сказал:

«Федершпиль, я люблю тебя!»

Услышав это, она по велению судьбы изменила свой, образ мыслей и звонко рассмеялась».

— Дай-ка я буду продолжать, — воскликнул старик, который прибежал, запыхавшись, вслед за Джоном и прочитал через его плечо то, что было написано. — Это как раз для меня! — и стал писать дальше:

«Тут смеяться нечего, — сказал он, — я шутить не люблю».

Словом, случилось то, что должно было случиться. А потом в лесочке на горке сидела моя Федершпиль среди зелени и все еще смеялась. Но рыцарь уже вскочил на своего коня и так быстро умчался вдаль, что через несколько минут лишь мелькнул голубым пятном в далекой воздушной перспективе. Он исчез и не вернулся больше, ибо был настоящим отродьем дьявола».

— Ну, это самое уже произошло! — воскликнул Литумлей и бросил перо. — Я свое дело сделал, а ты дописывай конец, я совсем из сил выбился с этими дьявольскими выдумками. Клянусь Стиксом, меня ничуть не удивляет, что родоначальников знатных семей так почитают и рисуют во весь рост: теперь только я почувствовал, какого труда стоило мне основание моего рода. А ведь я все это здорово придумал, не правда ли?

Джон написал дальше:

«Бедная девица Федершпиль была весьма недовольна, заметив, что молодой соблазнитель исчез почти одновременно с достопамятным месяцем маем. Тем не менее со свойственным ей присутствием духа она решила признать все случившееся не случившимся, чтобы привести весы в состояние прежнего равновесия. Но недолго наслаждалась она этим эпилогом своей невинности. Пришло лето, началась жатва, от обильного золотого урожая было желто в глазах. Цены снова значительно снизились. Лизелейн Федершпиль стояла на горке, на все смотрела, но ничего не видела из-за своего горя и раскаяния. Пришла осень, каждая лоза была струящимся фонтаном, земля все время гудела отпадавших на нее груш и яблок; все пили и ели, продавали и покупали. Каждый делал запасы, вся округа превратилась в одну сплошную ярмарку, и хотя все было дешево и имелось в изобилии, люди с хвалой, любовью и благодарностью принимали всякий избыток. Лишь благодать, которая снизошла на девицу Федершпиль, не имела никакой цены, на нее не было спроса, как будто всей этой людской толпе, утопавшей в изобилии, в тягость был один лишний ротик. Тогда она замкнулась в своей добродетели и месяцем раньше положенного времени родила крепкого мальчика, которому суждено было стать кузнецом своего счастья.

Этот сын так мужественно пробивался в жизни, что чудесная судьба свела его, наконец, с отцом, который принял его с почетом и восстановил в законных правах. Это и есть, как известно, второй основатель рода Литумлей».

Этот документ старик скрепил следующей подписью: «Прочел и удостоверил Иоганн Поликарп Адам Литумлей». Джон также поставил свою подпись. Затем господин Литумлей приложил свою печать с гербом, на котором были изображены три половинки золотых удочек на синем фоне и семь трясогузок в белую и красную клетку, сидящих на гербовом щите.

Все же их удивило, что это произведение не вышло более объемистым, так как из целой стопы бумаги они исписали не больше одного листа. Тем не менее они спрятали его в архив, приспособив для этого старый железный ящик, после чего пришли в хорошее настроение и остались очень довольны друг другом.

В таких и тому подобных занятиях время проходило самым приятным образом. Удачливому Джону становилось почти жутко при мысли, что ему уже не надо надеяться, чего-то опасаться, что-то ковать и придумывать.

Подыскивая себе какую-нибудь новую деятельность, он вдруг возымел подозрение, что супруга хозяина дома, судя по выражению ее лица, как будто им недовольна и смотрит на него с подозрением. Правда, это было только его предположение, утверждать с уверенностью он ничего не мог. Из-за других своих дел он мало внимания обращал на эту женщину, которая если не спала, то всегда чем-нибудь лакомилась, ни во что не вмешивалась и, когда не нарушали ее покой, всем была довольна. Теперь он вдруг стал бояться, как бы она не придала его делу плохой оборот, не настроила бы против него своего мужа и тому подобное.

Приставив палец к носу, он сказал:

— Стой! Теперь будет как раз кстати нанести последний штрих. Как это я мог упустить из виду такое важное обстоятельство? Что хорошо — то хорошо, но что лучше — то еще лучше!

Старик как раз вышел на тайные поиски подходящей супруги для продолжателя своего рода, о чем он ему, однако, ничего не сказал. Джон тут же решил пойти к хозяйке дома с неясным намерением поухаживать за ней, вкрасться к ней в доверие и таким путем наверстать упущенное. Чинным, еле слышным шагом спустился он по лестнице до комнаты, где она по большей части находилась, и нашел дверь, по обыкновению, полуоткрытой, так как при всей своей лени она была крайне любопытна и любила прислушиваться ко всему, что происходило в доме.

Он осторожно вошел и увидел, что она, как обычно, дремлет, держа в руке недоеденное малиновое пирожное. Сам еще не зная, с чего начать, он на цыпочках подошел к ней, взял ее полную руку и почтительно поцеловал ее. Она даже не пошевельнулась, только глаза ее полуоткрылись и, пока он стоял перед ней, смотрели на него с весьма загадочным выражением. Смущенный, он что-то пробормотал и убежал в свою комнату, но все время, пока он сидел у себя в углу, перед ним неотступно стоял взгляд ее прищуренных глаз. Он поспешно сошел вниз, женщина лежала по-прежнему неподвижно, только когда он подошел, опять приоткрыла глаза. Он снова убежал, снова уселся в углу своей комнаты, в третий раз вскочил, сбежал с лестницы, шмыгнул к ней и оставался там до тех пор, пока не пришел патриарх.

Не проходило дня, чтобы эта парочка не встречалась, причем они умудрялись так ловко обманывать старика, что он ни о чем не догадывался. Сонливая женщина вдруг по-своему оживилась, а Джон платил своему благодетелю самой разнузданной неблагодарностью, с единственной целью упрочить свое положение и окончательно приковать к себе свое счастье.

Оба грешника прикидывались при этом такими внимательными и преданными в своих отношениях с обманутым Литумлеем, что он чувствовал себя прекрасно и считал свою семейную жизнь образцовой; и трудно было даже решить, кто из двух мужчин более доволен собою. Но однажды утром победу, по всей видимости, одержал старик, имевший таинственный разговор со своей женой. Он с каким-то необычным видом расхаживал по дому, ни одной минуты не стоял на месте, все пытался насвистывать какие-то мотивы, что ему из-за отсутствия зубов плохо удавалось. Он как будто даже вырос за одну ночь на несколько дюймов. Словом, являл собой воплощение самодовольства. Но в тот же день победа стала клониться на сторону молодого, когда старик неожиданно его спросил, не желает ли он предпринять длительное путешествие, чтобы свет повидать, самому поучиться и главным образом ознакомиться с методами воспитания в различных странах, с господствующими там на этот счет принципами, особенно применительно к знатным сословиям.

Ничто не могло быть для Джона более соблазнительным, чем такое предложение, и он с радостью согласился. Его быстро снарядили в дорогу, снабдили чеками, и он в полном блеске отправился в путь. Сначала он посетил Вену, Дрезден, Берлин и Гамбург, потом отважился даже съездить в Париж, и всюду вел роскошный, но благоразумный образ жизни. Там он познакомился со всеми увеселительными местами, летними театрами, всеми зрелищами, обегал все залы редкостей во дворцах, не пропускал ни одного парада и в полдень, стоя на солнцепеке, слушал музыку и глазел на офицеров до тех пор, пока не наступало время обедать. Стоя среди тысячной толпы и созерцая все это великолепие, он испытывал необычайную гордость, как бы ставя себе в заслугу весь этот блеск и звон, и считал каждого, кто там не присутствовал, невежественным простофилей. Но с умением наслаждаться он сочетал величайшее благоразумие, желая доказать своему благодетелю, что тот послал в путешествие не какого-нибудь вертопраха. Ни разу не подал он нищему, ни у одного бедного маленького разносчика ничего не купил, в гостинице упорно увиливал от чаевых, не терпя от этого никакого урона для себя, и долго торговался за каждую оказанную ему услугу. Больше всего забавляло его дурачить и высмеивать погибших созданий, с которыми он развлекался на балах в компании двух-трех своих единомышленников. Словом, он жил обеспеченно и в довольстве, как старый коммивояжер по винной части.

На обратном пути он не мог отказать себе в удовольствии проехаться в свой родной город Зельдвилу. Остановившись в первоклассном отеле, он сидел за табльдотом с таинственным видом, еле цедил сквозь зубы слова, заставляя своих земляков ломать себе голову над вопросом, чем же он стал. Правда, они не сомневались, что он и теперь ничего путного из себя не представляет, но так как он, несомненно, стал состоятельным человеком, они воздерживались от насмешек и только хмуро щурились на золото, которое он все время выставлял напоказ. Он, однако, ни разу не поставил им бутылки вина, хотя на их глазах распивал самые лучшие сорта, думая при этом только, чем бы им еще больше досадить.

В конце своего путешествия он неожиданно вспомнил о данном ему поручении — ознакомиться в разных странах с существующими там методами воспитания и выработать принципы, на основе которых будут воспитываться отпрыски рода, основанного Литумлеем и продолженного Кабюсом. Выполнить это задание в Зельдвиле было ему особенно по душе, потому что тут он мог, разыгрывая важного чиновника просвещения, облеченного высокой миссией, еще больше дурачить зельдвильцев.

В этом ему повезло. С некоторых пор зельдвильцы подыскали себе великолепный источник дохода — делать из своих дочерей воспитательниц и отсылать их на чужбину. Умных и глупых, здоровых и болезненных детей готовили к этой специальности в соответствующих учреждениях, для всех требований. Подобно тому, как варят, жарят и фаршируют форелей, готовя из них разнообразные блюда, так стряпали из этих бедных девочек воспитательниц с разными уклонами — более религиозным или более светским, со знанием языков или главным образом музыки, для знатных домов или для купеческих семей, в зависимости от части света, куда они предназначались и откуда шел спрос. Замечательнее всего было то, что к этим различным специальностям зельдвильцы относились одинаково равнодушно и безразлично, не имели также никакого понятия об образе жизни нанимателей, а хороший сбыт объяснялся тем, что получатели этого экспортного товара были столь же невежественны и равнодушны, как и отправители. Какой-нибудь зельдвилец, разыгрывавший непримиримого врага церкви, не возражал, когда его дочерей, предназначенных для Англии, заставляли разучивать молитвы и воскресные песнопения; другой, с благоговением упоминавший в своих публичных речах имя благородной жены Штауфахера, этого украшения свободной швейцарской семьи, отсылал пятерых или шестерых дочерей в страны, где царил произвол и деспотизм, обрекая их на безрадостное существование на чужбине.

Для этих почтенных граждан важно было одно: снабдив бедняжек заграничным паспортом и дождевым зонтиком, изгнать их как можно скорее из дому, чтобы потом припеваючи жить на присылаемый ими заработок.

Со временем выработались даже некоторая традиция и сноровка в деле внешней подготовки этих девочек, и Джону Кабюсу пришлось изрядно потрудиться, чтобы собрать и записать все эти курьезные принципы, представшие в еще более курьезном виде в его толковании. Он обошел все учреждения, где фабриковались эти гувернантки, расспрашивал начальниц и учителей, стараясь в особенности узнать, как лучше всего наладить воспитание мальчика из знатной семьи, притом за счет наемных людей и без всяких усилий и забот со стороны родителей.

По всем этим вопросам он заготовил любопытную докладную записку, которая благодаря его усердным записям вскоре разбухла до объема в несколько листов; при этом он старался привлечь своей работой как можно больше внимания. Эту записку он спрятал в специально изготовленный жестяной футляр, который носил при себе на кожаном ремне, перекинутом через плечо. Заметив это, зельдвильцы решили, что он подослан к ним с целью выведать секреты их производства и передать их заграничным конкурентам. Они обозлились и выгнали его с проклятиями и угрозами из города.

Довольный тем, что ему удалось причинить им неприятность, он уехал из Зельдвилы и прибыл в Аугсбург, веселый и жизнерадостный как молодая щука. В прекрасном настроении вошел он в дом, где царило не менее радостное оживление. Первой встретилась ему расторопная, пригожая крестьянка с высокой грудью. Увидав у нее в руках кувшин с горячей водой, Джон принял ее за новую кухарку и довольно благосклонно на нее посмотрел. Ему все же не терпелось поздороваться с хозяйкой дома, но она не могла его принять, так как лежала в постели, хотя в доме все время слышался какой-то странный шум. Производил его старик Литумлей. Он бегал взад и вперед, пел, кричал, хохотал, с кем-то спорил и, наконец, появился, пыжась, отдуваясь, с выпученными глазами, багровый от радости, гордости и высокомерия. Он бурно, но с достоинством приветствовал своего любимца и тут же убежал по какому-то делу: видно, хлопот у него был полон рот.

Время от времени доносился откуда-то приглушенный писк, словно игрушечной трубы. Полногрудая крестьянка снова появилась с охапкой белых пеленок и крикнула:

— Иду, мое сокровище, иду, мой мальчик!

«Ах, чтоб тебя! Что за лакомый кусочек!» — подумал про нее Джон, глядя на ее белую шею и не переставая в то же время прислушиваться к неумолкавшему писку.

— Ну что! — сказал снова приковылявший Литумлей. — Разве эта птичка не чудесно поет? Что ты скажешь на это, мой дружок?

— Какая птичка? — опросил Джон.

— Ах, господи Иисусе! Неужели ты ничего не знаешь? — воскликнул старик. — У нас, наконец, родился сын, продолжатель рода, здоровый как поросенок, лежит себе в колыбели. Все мои желания, все мои давнишние мечты, наконец, исполнились.

Кузнец своего счастья стоял как вкопанный, правда еще не учитывая всех последствий этого события, как ни ясны они были. У него только стало очень скверно на душе, он вытаращил глаза и сжал губы так, словно должен был поцеловать ежа.

— Ну что же! — весело сказал старик. — Ты только не огорчайся! Конечно, наши взаимоотношения теперь несколько изменятся. Завещание свое я уже отменил и сжег, как и тот забавный роман, который нам теперь не нужен. Но ты по-прежнему останешься в доме и будешь руководить воспитанием моего сына. Ты будешь моим советником, моим главным помощником и, пока я жив, ни в чем не будешь терпеть недостатка. А теперь пойди отдохни, а я поищу этому маленькому бутузу подходящее имя. Я уже трижды пересмотрел весь календарь, теперь хочу порыться в старой хронике, там встречаются родословные древа с такими необычными именами!

Джон ушел, наконец, в свою комнату и уселся в угол. Жестяной футляр с заметками о воспитании все еще висел у него через плечо, и он машинально сжимал его меж колен. Наконец, уяснив себе создавшееся положение, он стал проклинать коварную женщину, сыгравшую с ним такую злую шутку и подсунувшую наследника. Он проклинал старика, воображавшего, что сын родился от него. Только себя он не проклинал, себя, который, будучи единственным, настоящим виновником появления на свет маленького крикуна, тем лишил себя наследства. Он барахтался в сетях, будучи не в силах разорвать их, и, наконец, побежал к старику с безрассудным намерением открыть ему глаза.

— А вы действительно поверили, что это ваш сын? — спросил он его задыхающимся голосом.

— Что? Как? — переспросил Литумлей, отрываясь от хроники.

Джон в сбивчивых выражениях старался навести его на мысль, что он не мог стать отцом, что его жена, очевидно, повинна в измене.

Но когда старикашка понял его, он вскочил и, как бесноватый, стал топать ногами, фыркать и кричать:

— Убирайся с глаз моих, неблагодарное чудовище, гнусный клеветник! Почему это я, по-твоему, не могу иметь сына? Говори, мерзавец! Так-то ты платишь мне за мои благодеяния? Чернишь своим подлым языком честь моей жены и мою честь! Счастье, что я своевременно узнал, какую змею отогрел на своей груди! А! Значит, уже в колыбели отпрыскам знатных родов грозят происки завистников и себялюбцев. Вон! Немедленно убирайся из моего дома!

Дрожа от бешенства, он подбежал к письменному столу, схватил пригоршню золотых монет, завернул их в бумагу и швырнул злосчастному Джону под ноги.

— Вот тебе на бедность, и чтобы духу твоего здесь не было! — с этими словами он ушел, все еще шипя как змея.

Джон поднял пакет, но из дома не ушел, а пробрался ни жив ни мертв в свою комнату, разделся до рубахи, хотя дело было днем, и улегся в постель, дрожа и жалобно стеная. Не сомкнув глаз в течение всей ночи, он, при всем своем горе, пересчитал брошенные ему деньги и те, которые, как было сказано, сберег во время путешествия.

— Чепуха! — сказал он себе. — Я и не собираюсь уходить, я хочу и должен здесь остаться!

Тут в дверь постучались двое полицейских, вошли и велели ему встать и одеться. В страхе он повиновался, затем они приказали ему собрать свои вещи, которые, впрочем, и без того были сложены самым аккуратным образом, так как он еще не успел распаковать свои дорожные чемоданы. Затем полицейские вывели его из дому, слуга вынес вслед за ним его вещи и, поставив их на улице, захлопнул дверь перед его носом.

После этого полицейские предъявили ему приказ — под страхом наказания никогда не входить в этот дом..

Потом они ушли, а он еще раз взглянул на обитель своего утерянного счастья и увидел, как приоткрылось одно из высоких окон и пригожая кормилица сняла пеленки, которые сушила там по деревенскому обычаю. При этом снова послышался писк ребенка.

Джон побежал со своим имуществом в гостиницу, снова разделся и улегся в кровать, где его уже никто не потревожил. На другой день он в отчаянии пошел к адвокату, чтобы узнать, нельзя ли предпринять что-нибудь. Но тот, даже не выслушав его до конца, сердито закричал:

— Убирайтесь отсюда, осел вы этакий, и бросьте ваши дурацкие плутни с наследством, не то я засажу вас в тюрьму!

Совершенно уничтоженный, Джон в конце концов уехал в свою любезную Зельдвилу, которую покинул всего несколько дней тому назад. Он снова поселился в гостинице, где осмотрительно тратил свои наличные деньги, и по мере того как они таяли, с него сходила прежняя спесь.

Зельдвильцы отнеслись к нему со свойственным им юмором, и так как теперь он сделался доступнее, они разведали кое-что о постигшей его судьбе и об имевшемся у него небольшом капитале, который уже шел на убыль. В конце города как раз продавалась старая маленькая гвоздильня, и они предложили Джону купить ее, уверяя, что она вполне может прокормить своего хозяина.

Чтобы собрать деньги на покупку, ему пришлось продать все свои атрибуты и украшения, что он и сделал с легким сердцем, так как больше не возлагал на них никаких надежд. Они всегда его обманывали, и он не хотел о них заботиться.

К этой скромной кузнице, где выделывались два-три сорта простых гвоздей, он получил в придачу старого подмастерья, от которого без особого труда выучился новому ремеслу и стал отменным гвоздарем. Вначале он ковал по необходимости, а со временем — с большой охотой, так как познал, хоть и поздно, счастье простого постоянного труда, который поистине освободил его от всяких забот и очистил от дурных страстей.

С чувством благодарности смотрел он, как у стен его низенького закопченного домика подымались красивые тыквы и вьюнки, высокие кусты бузины давали тень его жилищу, а в горне всегда поддерживался приветливый огонек.

И только иногда, в ночной тишине, он обдумывал свою судьбу, и несколько раз в годовщину того дня, когда увидал госпожу Литумлей с малиновым пирожным в руке, кузнец своего счастья бился головой о горн, каясь в той нецелесообразной помощи, которую вздумал оказать своему счастью.

Но мало-помалу прекратились и эти припадки, по мере того как улучшалось качество гвоздей, которые он ковал.

1874

Примечания

1

В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

Content

Готфрид Келлер
Кузнец своего счастья

Примечания