Деннис Смит

Пожарная команда № 82

Фрагменты книги

Вниманию читателей «Иностранной литературы» предлагается необычная публикация — отрывки из книги дневниковых записей, облеченных в художественную форму, работника американской пожарной службы. Необычен и сам автор: кадровый пожарный в крупнейшем городе США, он закончил вечернее отделение Нью-йоркского университета, получил звание магистра искусств и, не оставляя службы, занялся литературной деятельностью. Первая его книга — с ней мы и знакомим наших читателей — вышла в 1972 году, а вторая, под названием «Последний пожар», — в 1975-м.

Книга «Пожарная команда № 82», ставшая в США «бестселлером», заинтересовала американских читателей именно необычностью темы: не часто появляется в мировой литературе документальная проза, посвященная людям этой тяжелой и опасной профессии, людям, для которых тушение пожаров, спасение детей, женщин, стариков — будничная, привычная работа, хотя и связанная ежедневно, ежечасно с риском для собственной жизни. Читается она, по словам одного из американских критиков, «как военный роман, принадлежащий перу солдата, который в отличие от журналиста не может избежать личного участия в боях».

Действие книги происходит главным образом в Южном Бронксе — одном из самых бедных и запущенных районов Нью-Йорка, где, как пишет автор, «на каждую квадратную милю площади приходится больше убийств, больше наркоманов и проституток, чем в каком-либо другом районе США». Значительную часть населения этого района — «гетто», как говорит о нем автор, — составляют «цветные», то есть негры и эмигранты из Пуэрто-Рико — фактической колонии США, именуемой «свободно присоединившимся государством».

Что удерживает «храбрейших города», как называют пожарных в нью-йоркских газетах, на этой опасной и, увы, далеко не всегда благодарной работе? Приличный заработок, обеспечивающий возможность содержать семью, дать детям образование, жить в респектабельном, зажиточном пригороде? Да, разумеется. Но, как свидетельствует автор, не только это. Когда мать уговаривает Денниса отказаться от беспокойной должности пожарника «в этом паршивом районе» и подыскать себе тепленькое местечко в муниципалитете, он отвечает: «В этом паршивом районе, мама, живет много хороших, работящих людей, но оттого, что они черные, или оттого, что они говорят по-испански, у них нет возможности поселиться в центре Манхэттена, даже в таком перенаселенном и запущенном доме, как твой. А право на услуги города имеют даже те, кто не работает, хотя и мог бы работать. Вот я и предоставляю им услуги. Обслуживаю людей, оказываю им неотложную помощь. И мне нравится так зарабатывать себе на жизнь».

Деннис Смит и его товарищи по команде любят свою профессию. Но, любя ее, не могут без боли и горечи наблюдать, как доведенные до отчаяния обитатели грязных, вонючих кварталов поджигают мало пригодные для жилья квартиры, как гибнут от болезней, алкоголя и наркотиков юноши и девушки. Они не могут не сетовать на «отцов» города, на «аристократов и их прислужников», которых мало волнует судьба обездоленных. «Я никогда не считал, — рассуждает про себя Смит, — что аристократы действительно озабочены проблемами, бедности и невежества, что они действительно сочувствуют людям, вынужденным ютиться в трущобах, именуемых жилыми домами, где кишат паразиты. Напротив, я считаю, что закрытые учебные заведения, в которых они воспитывались, и замкнутый светский круг, в котором они вращались, развили в них склонность к снисходительной благотворительности, которая так привлекательна на бумаге и в их предвыборных речах. Наркомания, распространенная в нашей стране, не представляла для них никакой проблемы, пока не стали сажать за решетку их собственных детей».

Сказанное Смитом — крик души простого американского труженика, которому приходится, в силу своей профессии, каждодневно сталкиваться с картинами ужасающей бедности, запустения и человеческой деградации. Сами-то пожарные избавлены от необходимости жить в таких условиях, но надолго ли? Ведь «кризис городов», о котором так много пишут в газетах, сегодня непосредственно касается всех трудящихся капиталистической Америки.

Ныне Нью-Йорк, много лет считавшийся цитаделью капиталистического мира, стоит на грани банкротства. Его задолженность по краткосрочным и долгосрочным займам достигла в мае 1975 года двенадцати миллиардов долларов. Только на выплату процентов по ним и на погашение облигаций расходуется ежегодно около двух миллиардов долларов. А платить стало нечем. Доходы города, этого «ярчайшего светила в созвездии городов», как величал Нью-Йорк писатель-географ Джон Гантер, непрерывно падают. Таков парадокс богатейшей капиталистической страны. Причина кризиса — в порочности налоговой системы, в огромном наплыве в Нью-Йорк бедного населения, нуждающегося в пособиях, в массовом бегстве в пригороды представителей состоятельных слоев, не желающих платить высокие муниципальные налоги. Хотя бедность — это общенациональная проблема, часть расходов на социальное обеспечение ложится на местный бюджет, а точнее — на плечи городских налогоплательщиков, которым и без того приходится туго из-за роста цен, инфляции и безработицы. Администрация города, не получая финансовой помощи от правительства, ищет выход в выпуске дополнительных займов, дальнейшем повышении налогов, сокращении штатов полиции, пожарной службы, школ, больниц и т. д., но эти меры лишь усугубляют положение. Кризис финансовый грозит превратиться в кризис политический — недаром вопрос о Нью-Йорке стал одной из центральных проблем в межпартийной борьбе в связи с президентскими выборами 1976 года.

Нет нужды доказывать, что социальные беды, о которых рассказывает в своей книге Деннис Смит, заложены в самой капиталистической системе. Правда, автор «Пожарной команды № 82», по-видимому, недостаточно четко представляет это себе. Иначе нельзя объяснить его слова: «Зло проникло в самое нутро человеческое, независимо от социальной среды, в которой живут люди. Мы разучились дорожить жизнью...»

Значит, корни социального зла надо искать в самом человеке?

Но верит ли в это наш автор? Теория о том, что человек ничего не изменит, пока не изменится сам, что именно в нем, а не в эксплуататорском обществе заложены все пороки, — старая и давно опровергнутая концепция. К тому же она не согласуется с фактами, приводимыми автором в его правдивой и талантливой книге.

К. Чугунов

В этой книге речь идет о людях, которые борются с пожарами в Южном Бронксе, но описанные здесь события дают представление о деятельности всех пожарных, работающих в нашей стране. Трудности у них одни и те же — и в Бостоне, и в Кливленде, и в Чикаго, и в Детройте, и в Лос-Анджелесе. Разные только имена.

Мы почти все сидим в кухне и смотрим по телевизору «Передачу для полуночников», когда раздается сигнал тревоги. Делаю последний глоток чая и считаю про себя: «Раз-два, раз-два-три-четыре-пять, раз, раз-два-три-четыре-пять». На последнем «пять» стулья пустеют. Пожарный извещатель 2515. Район Интервэйл-авеню и Келли-стрит.

Когда наша машина сворачивает на Интервэйл, в нос ударяет запах дыма; привычно подтягиваем до бедер специальные сапоги, защелкиваем карабины на куртках, надеваем рукавицы. Машина останавливается, перед зданием почти на углу Келли-стрит. Начинаем разматывать шланг, и в это время внутри здания раздается душераздирающий вопль. Из дверей выбегает парень — его рубашка и волосы в огне.

31-я команда с брандмейстером Солвином подъехала вслед за нами, и один из их команды бросается на помощь этому парню. Вилли Ниппс подхватывает пожарный рукав и бежит в здание, мы с Кэрролом устремляемся за ним, тащим остальные скатки рукавов. Ройс и Бойл еще на улице — надевают противогазы.

Лейтенант Уэлч ждет нас на втором этаже, присев на корточки перед дымящейся дверью. На площадке — четыре квартиры, три двери распахнуты настежь — жильцы бежали. По лестнице поднимается брандмейстер Солвин, останавливается на последней ступеньке, потом бросается в квартиру, соседнюю с той, где пожар. Он начинает пробивать стену. В образовавшуюся дыру вырывается черный дым, заполняет квартиру, распространяется на лестницу. Мы с Ниппсом задыхаемся от кашля; приходится лечь ничком на пол — ждем, когда в рукав начнет поступать вода. Кэррол побежал вниз еще за одним противогазом. Ясно, что работенка будет пыльная, не пустячная.

Билли-о и Арти Мэррит начинают взламывать дверь. Дышать мне, уткнувшись носом в каменный пол лестничной площадки, трудно, а каково сейчас Арти и Билли-о? Ведь они, стоя во весь рост в густом дыму, колотят пo двери топором и поддевают ее ломом. Дверь крепкая, никак не поддается.

Появляется капитан Фраймс, за ним — Чарли Маккарти.

— Кто с ломом — ко мне! — кричит брандмейстер Солвин; и капитан Фраймс вместе с Маккарти бросаются в ту квартиру, которая примыкает к горящей.

— Там кто-то есть, я слышал голос, — говорит Солвин.

Чарли расширяет пролом в стене. Брандмейстер и капитан Фраймс стоят на коленях возле. Чарли бешено рубит, и вот в стене образовался шестнадцатидюймовый лаз. Через это отверстие Чарли пытается протиснуться в соседнюю квартиру, но не может — мешает противогаз. Он отступает, хочет снять маску, за эту минуту в дыру уже пролез капитан Фраймс.

А входная дверь в квартиру все еще не выломана, и Фраймс понимает, что пламя в любую минуту может охватить все комнаты, тут единственная надежда лишь на счастливый случай да на помощь божью. Он ползет к входной двери, разводя перед собой руками, словно плывет брассом. Ладонь его натыкается на лежащее на полу тело. Человек, похоже, крупный, капитан Фраймс с трудом тащит его к пролому в стене. Огонь бушует в трех комнатах в конце коридора и быстро распространяется к фасаду здания.

В это время Маккарти как раз просунул голову и плечи в пролом и видит капитана: тот волочит свою ношу куда-то.

— Сюда, капитан! Сюда! — орет Маккарти.

Дым такой густой, что капитан Фраймс потерял направление. Маккарти обхватывает пострадавшего и тянет его на себя.

Билли-о и Арти все еще ломают дверь. Капитан Фраймс ныряет обратно в дым и пробирается к двери по звуку их ударов. Он нащупывает длинный стальной стержень засова. Капитан Фраймс знает любые замки как свои пять пальцев, он опускается на колени и, повозившись, отпирает дверь. Едва он успевает отскочить — дверь распахивается: Билли-о и Арти подхватывают капитана — он наглотался дыма, еле держится на ногах — и вытаскивают его из квартиры.

Из соседней двери на лестницу выходит Чарли Маккарти, с ним пострадавший. Это рослый парнишка, негр лет 16—17. Но Маккарти — сильный мужчина, он легко несет его мимо нас и спускается на улицу. Парень еще дышит; но едва-едва. Ему необходим кислород, иначе он не выживет; и Маккарти делает ему искусственное дыхание «рот в рот».

Билли-о и Арти волокут капитана вниз по лестнице, и в это время рукав наконец наполняется водой. Лейтенант Уэлч дает «добро» Ниппсу, и мы начинаем ползти по коридору. Вот мы уже у первой горящей комнаты, Ниппс открывает кран ствола. Трещит пламя, гудит бьющая по потолку водяная струя, грохочет осыпающаяся штукатурка, дымит и шипит на мокром полу.

Огонь сбит, но дым доходит до самого пола. От него нет спасения, Ниппс понимает; надо отойти в угловую комнату, немного передохнуть.

— Подтащите мне рукав! — кричит он, и лейтенант Уэлч передает этот приказ по коридору:

— Трави полуторадюймовый!

Рукав продвигается вперед, и Ниппс вместе с ним.

Подходит Бойл, он в противогазе, дышать ему легко. Бойл должен сменить Ниппса у ствола, но посреди комнаты он спотыкается. Быстро шарит по полу — обо что он споткнулся? — и рукой нащупывает человеческое тело.

— Еще один пострадавший! — кричит он сквозь противогаз. К нему тут же подбегает Кэррол, и вдвоем они выносят тело.

У ствола уже Ройс. Ниппс говорит, что еще не устал, но лейтенант Уэлч приказывает ему отойти, Ройс берет ствол, а Ниппс встает во весь рост и бежит к выходу, скорее на свежий воздух. Но он уже наглотался дыма. Его рвет — прямо мне на сапоги и на спину. Ниппс даже не останавливается извиниться.

Винни Ройс методично, не торопясь, обрабатывает вторую и третью комнаты. Лейтенант Уэлч рядом.

— Все нормально, Винни, молодец. Все в порядке, — повторяет он и при этом беспрестанно кашляет.

Я иду следом за ними, что есть силы подтягиваю рукав, напрягаюсь, стараюсь держать покрепче: напор воды в стволе пятнадцать фунтов на квадратный дюйм, одному Винни удержать его трудно. Вот и в третьей комнате пламя сбито, и тогда я подбегаю к пожарному окну и вылезаю наружу. Прислонясь спиной к узким стальным ступеням пожарной лестницы, глубоко вдыхаю свежий воздух, словно пью из него кислород, ни на что вокруг не обращаю внимания.

Бойп и Кэррол кладут второго пострадавшего на тротуар, рядом с тем парнем, которого вынес Маккарти, — теперь он хлопочет над ним с аппаратом искусственного дыхания. Кэррол смотрит на лежащего перед ним негра. Тоже подросток, одежда на нем сгорела, кусками припеклась к телу, как обуглившаяся бумага. И сам он сильно обгорел, мышечная ткань на лице местами обнажена, похоже, будто на черную кожу наложили розовые заплаты. Бойл отворачивается, его рвет. Между тем Бенни включает кислородную маску... Аппарат нагнетает в легкие чистый кислород, там создается противодавление, и легкие выталкивают кислород обратно. Бенни прижимает маску обеими руками, чтобы обеспечить плотное прилегание, — если есть утечка, аппарат не сработает. Бойл кладет парню на грудь руку, поверх нее другую и начинает нажимать на грудь в ритме работы сердца — 60 раз в минуту.

— Поможет как мертвому припарки, — говорит Бойл.

— Так-то оно так, — отвечает Бенни, — но все равно надо попытаться.

73-я команда проложила рукавную линию на верхний этаж над огнем. Одна комната сгорела дотла, но пожар прекратили. Теперь они свернут рукава и возвратятся в свое депо на Проспект-авеню. Пожарные 31-й и 48-й команд все еще заняты делом — вскрывают потолки и стены. Винни снял противогаз и дожидается, когда спасательная команда закончит работу. В последний раз прольем квартиру водой и вернемся в часть.

Операцией руководит брандмейстер Солвин, и Аллен Сайбек, орудуя багром, спрашивает его:

— А что с тем парнем, который горел, шеф?

— Отправлен в больницу на полицейской машине. Но вряд ли он доехал. Скорее всего, врач констатировал «смерть до прибытия».

— Как же ему, черт побери, удалось выбраться оттуда? — спрашивает Ален.

— Наверно, вылез через пожарное окно, спустился на нижний этаж, а потом по лестнице — и в вестибюль.

В комнате появляется Билл Финч, помощник брандмейстера Солвина.

— Что делать с канистрами, шеф? — спрашивает он.

— Не трогать, — отвечает Солвин. — Скоро сюда прибудут пожарные инспектора.

Осматривая комнаты, Билли-о нашел две канистры из-под бензина, третью Арти обнаружил в коридоре. В этой еще и бензин оставался.

— Доказательство налицо, верно? — говорит Винни и неприязненно морщится. — Не иначе как эти ребята подожгли. А когда полыхнуло, их же самих и прихватило. Грех говорить, но если бы такое случалось почаще, меньше было бы поджогов.

Подходит лейтенант Уэлч, и мы начинаем разбирать этот случай, как делаем обычно после каждого вызова.

— Вы обратили внимание на то, как все вокруг опалено? — спрашивает Уэлч, вводя нас в прихожую сгоревшей квартиры. Мы осматриваем стены комнат — штукатурка облупилась и потрескалась от жара. — Как видите, — говорит он, — стены испытали воздействие высокой температуры, а когда мы прибыли, горели всего три комнаты. Мальчишки, наверно, все вокруг полили бензином, и огонь вспыхнул повсюду одновременно. За несколько секунд бензин выгорел, и огонь погас, за исключением, разумеется, трех комнат по фасаду: там было достаточно кислорода, чтобы поддерживать горение. Это все равно что зажечь свечу в майонезной банке, а потом накрыть крышкой: свеча будет гореть до тех пор, пока в банке не кончится кислород.

Прибывают два пожарных инспектора, берут показания у брандмейстера, капитана Фраймса и лейтенанта Уэлча. На инспекторах — пиджаки с широкими лацканами и яркие галстуки. Встреть я их где-нибудь в баре, я принял бы их за сыщиков, потому что пиджаки у них не застегнуты, а лица хоть и красивые, но совершенно каменные. Они, в сущности, те же полицейские сыщики, но занимаются лишь преступлениями, которые связаны с пожарами. Они пожарные, как и мы, но предпочитают носить на боку пистолет, а не держать в руках пожарный ствол. Мне один раз предложили стать инспектором. Но я потому и пошел в пожарные, что хотел бороться с пожарами. Если бы меня привлекало расследование преступлений, я поступил бы в полицию.

Инспекторы записывают данные, которые представляют для них интерес, и едут в больницу. Один из троих парней ещё жив, и они надеются, что успеют получить у него ответы на кое-какие вопросы. Канистры они забирают с собой.

Пожарные завершают тщательный осмотр помещения, и Винни в последний раз проливает комнату водой. Мы выпускаем из рукава оставшуюся воду, скатываем его и уезжаем обратно, в часть. Сейчас около шести утра, и в Южный Бронкс пробивается дневной свет.

Снова на кухне. Ребята даже не дали себе труда умыться. Перед ними — чашки с дымящимся кофе, на лицах — сажа и грязь. Иронизируют о справедливости возмездия на пожарах, но называют они это не возмездием, а «сущим дерьмом». Никто из нас никому не желает гибели, но горечь иронии — в том, что перед огнем все равны. Мы перебираем в памяти случаи явных поджогов; вспоминаем проломы в полу, затянутые линолеумом нарочно, чтобы пожарник провалился; вспоминаем, как погибли люди на верхнем этаже только из-за того, что в квартире под ними муж поругался с женой и поджег дом; вспоминаем свои ожоги, раны, переломы, которые достались на нашу долю по их вине. И сегодня мог погибнуть любой из нас. Но на этот раз погибли сами поджигатели.

В кухню входит Билли Ниппс, и я не могу отделаться от мысли о том, как Винни Ройс смывал блевотину у меня с робы и сапог. Тогда я и думать об этом забыл, но Винни заметил, в каком я виде, и направил на меня струю воды. В таких случаях я не прочь пошутить, надо бы сказать что-нибудь вроде: «Эй, Ниппс, когда в следующий раз поедешь на пожар, не забудь прихватить с собой ведерко. Ясно?» Но сейчас мне не до шуток — я слишком устал.

Через четыре дня Бенни Кэррол спросил у меня:

— Слыхал про пожар, что был на днях, когда погибли два парня?

— Я же был там, Бенни, дырявая ты башка.

— Да я не о том, дубина, я о расследовании.

— Нет, не слышал. И что же там выяснилось?

— Так вот, вчера приезжали инспектора, рассказывали, как было дело. Оказывается, домовладелец хотел выселить жильцов из той квартиры, он знал, что в ту ночь их не будет дома. И заплатил одному типу, чтобы тот устроил у них пожар. А тип нанял на это дело трех мальчишек, но когда они разлили бензин, сам бросил туда спичку и запер их в горящей квартире. Теперь его разыскивают по делу о двойном убийстве. Третий парень, которого вытащил капитан Фраймс, кажется, будет жить.

Бенни не успевает закончить рассказ. Раздается сигнал тревоги. На этот раз на задней ступеньке машины стою я. Рассказ Бенни не идет у меня из головы — так, значит, опять никакого справедливого возмездия не было. Вышло так, как всегда в Южном Бронксе. Настоящий злодей остался цел и невредим, жертвами оказались дети...

■

Меня зовут Деннис Смит. Я — нью-йоркский пожарный, один из «храбрейших города», как именуют нас газеты. В Нью-Йорке живет около восьми миллионов человек, двенадцать тысяч из них — пожарные. Мы отличаемся от всех остальных людей, живущих и работающих в этом городе: от банкиров, служащих рекламных бюро, водителей грузовиков, секретарей, продавцов и покупателей; для каждого из них есть большая вероятность, что после работы он возвратится домой на своих собственных ногах. Пусть усталым, но целым и невредимым. Пожарный ни в чем не может быть уверен. Жена пожарного, целуя мужа перед уходом на работу, молит судьбу, чтобы он возвратился домой. Чтобы ей не пришлось в отчаянии искать, на кого оставить ребенка, и сломя голову мчаться к мужу в больницу. При каждом звонке в дверь у нее замирает сердце — не начальник ли это пожарной команды, который пришел вместе с пастором и представителем профсоюза, чтобы сказать ей, каким хорошим, самоотверженным и храбрым человеком был ее муж?

Я пожарный из команды № 82. Наша пожарная часть расположена на перекрестке Интервэйл-авеню и 169-й улицы, в гетто, известном под названием Южный Бронкс. Из трех крупнейших гетто Нью-Йорка о Южном Бронксе говорят реже всего. Вы наверняка слышали о Гарлеме... может быть, и о Бэдфорд-Стайвесенте, откуда вышли разные знаменитые люди. Но Южный Бронкс не примечателен ничем.

Тут же, за углом, находится сорок первый полицейский участок Южного Бронкса. Это самый бойкий полицейский участок Нью-Йорка. Здесь на каждую квадратную милю площади приходится больше убийств, больше наркоманов и проституток, чем в каком-либо другом районе США.

В нашей пожарной части на Интервэйл-авеню — четыре команды. Команды № 82 и № 83 работают с пожарными рукавами на всем участке. Команда № 31 выполняет лестничные работы, а оперативно-контрольное подразделение № 12 осуществляет все остальные виды работ.

У каждой из этих команд примерно по 700 выездов в месяц. Можно с уверенностью сказать, что наша пожарная часть — самая загруженная в городе, а может быть, и во всем мире... В среднем в Нью-Йорке при исполнении служебных обязанностей ежегодно гибнет 8 пожарных. Только в прошлом году погибло 6 человек, и не хочется думать о том, скольких мы потеряем в этом или будущем году. 5 тысяч пожарных получили травмы во время исполнения служебных обязанностей. Эти травмы обошлись городу в 65 тысяч отпускных дней по болезни.

В кухне нашего депо висит плакат. Он не бросается в глаза и звучит довольно неопределенно: «МОЖЕТ БЫТЬ, СЕГОДНЯ!» Мы не говорим в депо об опасностях нашей профессии. Зачем говорить о том, что. даст бог, с нами может и не случиться? Но такая уж у нас работа, и мы, как фанатичные кальвинисты, принимаем все, что нам предуготовано.

Вот только вчера погиб один из нас. Он был пожарным спасательной команды № 1 и работал на крыше горящего пакгауза. Крыша прогорела и рухнула, и человек провалился в вентиляционную шахту. Он пролетел восемь этажей и ударился о землю.

Я сидел на кухне нашего депо, когда раздался сигнал: пять коротких звонков — пауза, еще пять — и снова пауза, снова пять звонков — и опять пауза, и наконец пять заключительных звонков. Сигнал 5-5-5-5. Для нас он имеет особое значение: приспустить флаг на мачте и ждать сообщения по внутреннему радио.

У входа в пожарное депо есть кабина — в этом небольшом помещении находится дежурный, заносящий сигналы в специальный журнал. Он включает местное радио, и мы собираемся вокруг приемника. Получив сигнал, дежурный приспускает флаг на мачте, затем возвращается к пульту и заносит сообщение в журнал. Лицо дежурного задумчиво — он задает себе тот же вопрос, что и каждый из нас: знал ли я этого парня?..

У меня был друг, о котором мы теперь стараемся не говорить. Его звали Майк Карр. Сильный, честный человек. Мы выбрали Майка нашим профсоюзным делегатом. Всего за несколько дней до его гибели я сказал ему, что было бы неплохо освободить старый шкаф и использовать его для профсоюзных нужд. Шкаф был облезлый, старый, но в нем можно было хранить медицинские бланки, рабочие контракты, информационные бюллетени и другие профсоюзные документы. Майк решил, что это неплохая идея; не откладывая дела в долгий ящик, он сразу же освободил шкаф и стал его красить. Все, что могло принести хоть какую-то пользу пожарным, интересовало его, и, не жалея сил, Майк трудился на благо ребят из нашего депо.

В один прекрасный день какой-то мальчишка дотянулся до рукоятки сигнала пожарной тревоги и дернул ее вниз. Такое часто случается в Южном Бронксе. Остальные ребята с хохотом бросились за угол смотреть, как приедут пожарные машины.

Сигнал поступил из пожарного извещателя 2787, угол Южного Бульвара и 172-й улицы. Завыла сирена. Машина на полном ходу свернула с Интервэйл на Фримен-стрит. Майк, стоявший сбоку на подножке, не удержался и отлетел на мостовую. Заскрежетали тормоза. Марти Хэннон и Хуан Моран соскочили на землю еще раньше, чем водитель успел остановить машину. Всюду была кровь. И сразу стало ясно, что Майк не дышит. Марти вытер его лицо носовым платком и стал делать искусственное дыхание «рот в рот». Единственное, что врезалось ему в память в эти страшные минуты, — это оглушительный голос брандмейстера, радирующего в часть: «Передаю сигнал 10—92. Пожарный извещатель 2787. Преднамеренно ложная тревога».

На следующий день в городских газетах появились сообщения о том, что за любые сведения, содействующие аресту виновника ложной тревоги, Пожарная ассоциация обещает награду в размере тысячи долларов. В тот же самый день тяжелые железные двери сорок первого полицейского участка захлопнулись за девятилетним мальчишкой. Новости распространяются в Южном Бронксе мгновенно. Другие ребята рассказали обо всем родителям, и те вызвали полицейских.

Пока в полиции допрашивали виновного, пожарные из соседней части покрасили сигнальную коробку № 2787 черной краской и повесили на ней объявление, в котором на двух языках — по-испански и по-английски — было написано: «ЗДЕСЬ ПОГИБ ПОЖАРНЫЙ, ВЫЗВАННЫЙ ПО ЛОЖНОЙ ТРЕВОГЕ». Не успела просохнуть краска, как отсюда же был подан еще один ложный сигнал тревоги. Пожарные из 85-й команды сами сняли это объявление.

У Майка было два сына. Два славных перепуганных мальчугана семи и девяти лет. И теперь они идут возле своей матери за блестящей красной машиной, сопровождаемой толпой школьников и пожарных. Они не сводят глаз с покрытого флагом гроба и с гордостью думают о том, что вся эта церемония — в честь их отца. Но при этом они перепуганы, ведь они уже достаточно выросли и понимают, что отныне им предстоит жить без отца.

Мальчишка в полицейском участке также перепуган. Но по другому поводу. Он не может взять в толк, отчего взрослые так расстроены? Ведь все ребята вызывают пожарных по ложной тревоге. По крайней мере те, с кем он бегает по улицам. Пять лет назад он приехал сюда из Пуэрто-Рико, и мальчишки этого квартала научили его, что в Южном Бронксе каждый должен сам находить себе развлечения. Можно играть в заброшенных зданиях, на больших мусорных кучах, в провонявших крысами подвалах. Когда-то в этом районе был детский клуб. Но он сгорел и больше не открылся. Этот ребенок усвоил также, что, дернув рукоятку пожарного сигнала, ты оказываешься в самом центре событий — из-за тебя поднимается столько шума, вой сирен, автомобильные гудки. Так чем же взрослые так расстроены?

Я-то знаю, чем я расстроен. Только за прошлый год одна наша 82-я пожарная команда выезжала по сигналу ложной тревоги больше двух тысяч раз. И в большинстве случаев — по вине вот таких же мальчишек, которым некуда пойти и нечем заняться. Мальчишек, чьи родители никогда не уделяют им внимания, не дарят подарков, никогда их не приласкают. Чья роль в семье сводится к получению нескольких лишних долларов в ежемесячном пособии на многодетность. Детей, чьи родители, не имея никакого представления о противозачаточных средствах, так и не научились любить своих нежеланных потомков, детей, рожденных в невежестве и нищете и обреченных на лишения.

Как поступить с девятилетним мальчишкой, который в шутку потянул за ручку сигнала пожарной тревоги, а это повлекло за собой смерть человека? Проще всего сказать, что смерть — результат несчастного случая, явление печальное, но непосредственно не связанное с подачей ложного сигнала тревоги. Еще проще сказать, что провинившемуся всего девять лет и поэтому, чтобы довести до его сознания всю тяжесть его поступка, его следует просто отдать под надзор районных патронажных организаций. Именно так, кстати сказать, с ним и поступили.

Я не ратую за то, чтобы ребенку отрубили руку, но я убежден, что его следует поместить на год в исправительное заведение. Я понимаю, он живет в тяжелых социальных условиях, все так, но я не могу больше слышать разговоры о том, что виновник преступления — нищета, а не малолетний хулиган. Всякий, кого признают виновным в преднамеренной подаче ложного сигнала тревоги, должен отбыть год заключения в тюрьме, а если преступник несовершеннолетний, то в исправительно-трудовой колонии. Но за восемь лет, что я проработал пожарным, я видел только один случай, когда человека посадили, хотя за эти годы я выезжал по тысяче преднамеренно ложных сигналов тревоги.

В прошлом году пожарные Нью-Йорка сделали 72 060 выездов по ложной тревоге — в среднем 197 ложных тревог ежедневно. И при этом судья и полиция не считают подачу ложного сигнала тревоги серьезным преступлением. Редко кого арестовывают, еще реже признают виновными и совсем уж изредка подвергают наказанию.

Кроме Майка Карра, за последние восемь лет я знаю два случая, когда пожарные погибли во время выезда по ложной тревоге. Но страдают не только пожарные. Нередки случаи, когда мы выезжаем по ложной тревоге в один конец своего участка, а тем временем на другом конце вспыхивает настоящий пожар. В борьбе с огнем самое главное — время. Сколько раз бывало: появись мы на несколько минут раньше, и нам, возможно, удалось бы спасти людей. В прошлом году в Нью-Йорке во время пожаров погибло триста семь человек. Я не располагаю статистическими данными, но могу с уверенностью утверждать, что некоторые из этих смертей не удалось предотвратить только потому, что в нужную минуту пожарных отвлекли по ложной тревоге.

Майк Карр мертв, и вдове с семьей придется существовать на половину его жалованья. Кажется странным, что если бы в результате этого несчастного случая Майк остался нетрудоспособным, ему была бы назначена пенсия в размере трех четвертей жалованья. И сам он был бы жив, и жена не лишилась бы мужа. Но Майк погиб, и вдова будет получать на содержание семьи только половину того, что он зарабатывал. То же самое относится и к вдове того парня, который вчера провалился сквозь крышу.

Мы в депо не говорим о Майке Карре, но часто думаем о нем. Для наших мыслей и чувств не так-то легко подобрать слова.

■

- Деннис, Деннис, — смутно доносится до меня чей-то голос. Не хочу просыпаться, но понимаю, что выхода нет. Мне снился сон. Не помню, какой именно. Кажется, сон был приятный, потому что я чувствую себя отдохнувшим и освеженным. — Деннис, Деннис, — зовет меня мать. Голос звучит неуверенно. Ему недостает убедительности, ей, видно, не хочется меня будить, да никуда не денешься, надо. — Деннис, Деннис— Голос ее пробивается ко мне, и я пытаюсь подняться. И вдруг, совершенно неожиданно, в моей памяти возникают вместо маминых другие слова: «Руфус, Руфус!» Я снова опускаю голову. Что делает сейчас эта женщина? Утром, перед уходом с работы, я узнал, что Руфус скончался по дороге в больницу, и теперь у меня в ушах звучит тоскливый, умоляющий голос его жены.

— Деннис.

— Все в порядке, ма. Все в порядке. Я уже встал.

— Приготовить тебе яичницу с ветчиной?

Смотрю на стенные часы в кухне:

— Нет. Спасибо. Не успею. Уже половина пятого.

Я стараюсь приезжать в часть до пяти, но сегодня буду там не раньше половины шестого.

— Может, выпьешь кофе или чаю?

— Да. Чаю. Спасибо. — Поднимаюсь с кушетки, ищу брошенные на пол носки. Становлюсь на колени, заглядываю под кушетку. Вот они. Теперь брюки. Я оставил их на стуле, но их здесь нет.

— Ма, ты не видала мои брюки?

— Я повесила их на вешалку. Должен же кто-то следить за твоей одеждой. Они висят у меня в шкафу.

Порядок. А где же моя рубашка?

— Послушай, мама, ты не знаешь, куда девалась моя рубашка?

— Она здесь, на кухне. Я только что выгладила ее.

Выхожу на кухню, целую маму в щеку.

— Спасибо, мама, рубашка как новая.

Сажусь за стол и кладу сахар в чай. Мама придвигает ко мне два куска поджаренного хлеба и идет к холодильнику за банкой с вареньем.

— Знаешь, мама, — говорю я, — тебе бы носить фамилию Гольдберг. Ты бы меня еще куриным бульончиком пичкала.

— Я урожденная Хоган, — говорит она. — А по мужу Смит. Но мать все равно мать, какая бы у нее ни была фамилия, она должна заботиться о своих детях. — Она садится напротив меня. — И раз уж на то пошло, хотя мне, может, и не надо бы вмешиваться, — продолжает она, — но я считаю, что в последнее время ты слишком много работаешь, Деннис. Почему бы тебе не переменить место? Ты уже отработал больше пяти лет в этом паршивом районе, на этих бесконечных пожарах. Подыскал бы теперь должность в муниципалитете или еще где-нибудь.

Моя мама считает, что на городской службе я стану влиятельным лицом, что делать мне там ничего не придется, только сидеть и руководить. В Нью-Йорке многие, как мама, помнят времена Демократических клубов и патронажной деятельности «Таммани-холла[1]». Им невдомек, что с этим покончено навсегда.

— Послушай, ма, — говорю я со всей убежденностью, на какую способен, — в этом паршивом районе живет много хороших, работящих людей, но оттого, что они черные, или оттого, что они говорят по-испански, у них нет возможности поселиться в центре Манхэттена, даже в таком перенаселенном и запущенном доме, как твой. А право на услуги города имеют даже те, кто не работает, хотя и мог бы работать. Вот я и предоставляю им услуги. Обслуживаю людей, оказываю им неотложную помощь. И мне нравится так зарабатывать себе на жизнь. Если наступит день, когда моя работа мне разонравится, — тогда я подыщу себе другую. А пока давай не будем больше об этом разговаривать.

— Тебе лучше знать. Может, ты и прав, но, по-моему, это просто безумие оставаться на такой работе, когда ты мог бы получить место в центре города, в хорошей, чистой конторе.

— Спасибо за чай, мама. Я к тебе на днях еще заеду.

Я уже давно усвоил, что одного объяснения в день на любую тему вполне достаточно. Если объяснять все свои поступки, не останется времени на то, чтобы что-то делать.

■

Я живу в небольшом городке Вашингтонвилле. Это милый городок в 60 милях к северу от Нью-Йорка, и единственное, что мне не по душе в нем, — это его слишком длинное название. Окрестности Вашингтонвилла — пологие холмы, на которых пасут скот. Всего лишь десять лет назад местные фермеры начали продавать горожанам земельные участки. Люди приезжали и по сей день приезжают сюда из Нью-Йорка, чтобы приобрести собственный клочок Америки. Полицейские, пожарные, монтажники, учителя, машинисты, автомеханики покидают насиженные места вблизи своей работы. А почему бы и нет? Прожив всю жизнь в тесноте многоквартирных домов, я хочу своим сыновьям дать немного больше простора, чем имел сам, хочу, чтобы они могли гонять на велосипедах и дышать чистым воздухом.

Мой клочок Америки — это дом с четырьмя спальнями и прилегающие к нему пол-акра земли. Дом расположен на вершине холма, из окон — вид на дальние горы и на соседский двор. Здесь царят мир и простота. Правда, мне не дано наслаждаться безмолвием, описанным у Торо, — до меня то и дело доносятся крики играющих во дворе детей, треск соседской газонокосилки или снегоочистителя, но зато — если захочется — я могу посадить здесь грядку фасоли.

Несколько лет назад в Бойсе, штат Айдахо, умерла одна старушка. Она не оставила завещания, и ее имущество разделили между дальними родственниками. Дядя моей жены, слепой бедняк, живущий в Ирландии, стал по тамошним представлениям богачом, состоятельный кузен стал еще состоятельнее. На долю моей жены также пришлось несколько тысяч долларов, как раз достаточно для первого взноса за дом. Из жалованья пожарного нам никогда не удалось бы накопить этих денег. Такова жизнь — я с женой и тремя сыновьями должны были ютиться в трехкомнатной квартире, пока где-то, за тысячу миль, не умерла незнакомая старушка.

Вашингтонвилл — твердыня голдуотеровских республиканцев. Добрососедством мы похвастаться не можем. Здесь каждому предоставляют заниматься своим делом, и до тех пор, пока соблюдаются законы, учащиеся колледжей не устраивают беспорядков и не растут налоги, — горожане ни во что не вмешиваются. Но стоит, как это было недавно, какому-то школьнику, озадаченному выстрелами в Кенте, нарисовать американский флаг, обрамленный вопросительными знаками, а учителю рисования вывесить этот рисунок в школьном коридоре, как здешнее общество Джона Берча тут же сочло своим долгом выступить в защиту американских идеалов и потребовать увольнения учителя. Это были самые впечатляющие местные события с тех пор, как мы здесь живем. Три дня подряд берчисты бесновались на страницах газет. Но наделав много шуму, они в конце концов все же ничего не добились. Рисунок остался висеть в коридоре, учитель остался на работе — обстоятельства, которые внушают надежду моему ирландско-католическо-демократическому сердцу.

В свое время через наш городок тайно переправляли на Север негров, и еще до Гражданской войны многие обрели здесь свободу. Вот почему в Вашингтонвилле живет много черных. Но здесь даже негров и тех не затрагивают сложности, с которыми сталкиваются жители больших городов. Здесь нет настоящей бедности и лишений. Лишь очень немногие значатся в окружных списках на получение благотворительного пособия. В городе нет гетто для черных, во всех кварталах смешанное население. Одна негритянская семья живет на нашей улице, а недавно в дом через два двора от нас въехали негры-молодожены. По этому поводу не было никаких разговоров. Вот чем мне нравится Вашингтонвилл. Жаль только, что пришлось отъехать на шестьдесят миль от Нью-Йорка, чтобы найти такое место.

Как и большинство пожарных, уехавших из Нью-Йорка, я прежде всего думал о своих детях. Я хочу, чтобы мои сыновья ходили в школу, не опасаясь, что старшеклассники отнимут у них деньги на завтрак. Здесь, на просторе, мои ребята могут гонять на велосипедах, потом оставить их где-нибудь и пойти побродить по лесу, а возвратившись с прогулки, найти их в целости и сохранности. Здесь они могут научиться защищать себя и в споре с соседскими детьми отстаивать то, во что они верят. Их не будут терроризировать банды малолетних хулиганов. Таких здесь нет. Здесь мои сыновья смогут расти без лишних травм.

Обстановка, разумеется, как и люди, меняется день ото дня. Возможно, наступит время, когда придется собрать семью, пожитки и снова тронуться в путь. Как глава семейства, я должен бдительно следить за переменами, которые могут повлиять на наше положение в местном обществе. Пока мы чувствуем себя уверенно. Но может быть, завтра нам придется оставить насиженное место. Это не бегство, скорее — попытка своевременно уйти от безумия.

Нью-Йорк попросту чересчур велик. Я слишком долго в нем жил, чтобы его ненавидеть, но слишком хорошо его знаю, чтобы любить. До сих пор я все еще воспринимаю себя как его частицу, но уже смотрю со стороны, словно бывший жокей, который стал конюхом. Я зарабатываю тем, что ухаживаю за своим питомцем, но что тут поделаешь, если не мне с ним работать, не мне вести его к победе, не мне завоевывать призы. Хозяева Нью-Йорка — это либо аристократы, не знающие, что такое труд, либо пробившиеся в верха политические пройдохи. Я никогда не считал, что аристократы действительно озабочены проблемами бедности и невежества, что они действительно сочувствуют людям, вынужденным ютиться в трущобах, именуемых жилыми домами, где кишат паразиты. Напротив, я считаю, что закрытые учебные заведения, в которых они воспитывались, и замкнутый светский круг, в котором они вращались, развили в них склонность к снисходительной благотворительности, которая так привлекательна на бумаге и в их предвыборных речах. Наркомания, распространенная в нашей стране, не представляла для них никакой проблемы, пока не стали сажать за решетку их собственных детей. И против войны в Азии они находят лишь самые легковесные моральные доводы, это не их детей привозят домой в прямоугольных ящиках, и не им приходится смотреть в глаза смерти.

Гораздо больше я уважаю политиков старого толка.

Те, по крайней мере, способны были увидеть, что наша система уродлива, и обучились искусству управлять в ее рамках. Они платили налоги городским властям, а не подкупали их. Они научились правильно складывать салфетки после обеда, пробиваться в первые ряды, когда щелкают фотоаппараты, бойко отвечать на любые вопросы. Они никогда публично не отдавали приказов полицейским, а тихо обращались за помощью к капитану полиции. Они делали свое дело.

Теперь в Нью-Йорке плохо идут дела. Город умирает. Городские налоги утекают в Олбани, столицу штата, и мало что поступает в обмен. Финансы богатейшего в мире города контролируются людьми, представляющими в государственном законодательстве фермеров. Это нелепо.

Последняя реальная надежда для Нью-Йорка блеснула, когда Норман Мейлер и Джимми Бреслин выставили свои кандидатуры соответственно на пост мэра города и председателя муниципального совета. Мейлер намеревался превратить Нью-Йорк в 51-й штат — разбить город на множество небольших городков-спутников, хотя население каждого все равно превосходило бы население штата Вермонт. А Бреслин — один из немногих людей, понимающих сегодня, что речи, которыми обмениваются в углу за столиком водопроводчики, представляют определенный интерес. Но оба претендента потерпели в этих скачках поражение — силы были неравны. Когда колесо Демократии не спеша обернется и подойдет черед следующих выборов, я уже не буду принимать в них участия. Я собираюсь остаться вне игры. Подобно жокею, я люблю эту лошадь, и мне горько, что результат скачки от меня не зависит.

Да, Нью-Йорк для меня слишком велик. И не только для меня, я думаю. В нем слишком много людей, слишком много школ, слишком много чиновников, слишком много заключенных, слишком много «кадиллаков», слишком много безработных, слишком много банков, слишком много заброшенных зданий, слишком много бед.

Но мы — вся наша семья из пяти человек — по сей день ютились бы в трехкомнатной квартире нью-йоркского многоквартирного дома без лифта, если бы не старушка, которая забыла оставить завещание...

■

Сижу у себя дома на кухне и смотрю, как моя жена Пэт готовит омлет с грибами. Она стоит ко мне спиной и сбивает в сковородке яйца. Сейчас три часа дня. Дети гуляют. Мне хочется обнять жену, сказать ей, как я ее люблю, приласкать. Но нет времени — надо ехать на работу, успею только съесть омлет и выпить чаю...

— Уже четверть четвертого, — говорит Пэт, — если хочешь поспеть в часть к пяти, надо торопиться.

Она наливает чашку чаю и садится напротив. Проницательные, чуткие глаза устремлены на меня, нижняя губа прикушена, Это ее привычка: она всегда прикусывает нижнюю губу, когда у нее что-нибудь на уме. Принимаюсь за омлет. Пэт пристально смотрит на меня и молчит. Я ем, а она молчит. Наконец доедаю омлет и кладу сахар в чай.

— Ну хватит, Патриция Энн, нечего прикусывать губу, — говорю я, размешивая сахар в чашке. — Выкладывай, что там у тебя.

— Так, не важно.

Всякий раз, когда предстоит важный разговор, Пэт сначала говорит, что это не важно.

— Не хитри. Если ты вот так смотришь на меня, прикусив губу, значит, тебе надо мне что-то сказать.

— Честное слово, ничего особенного. Просто беспокоюсь, хорошо ли ты себя чувствуешь, можно ли тебе снова выходить на работу.

— Я совершенно здоров, дорогая. Ей-богу. Если бы я знал, что ты так беспокоишься, я бы принес справку от врача.

— Не валяй дурака, Деннис. На днях я разговаривала с твоей мамой...

— Ах вот оно что! — прерываю я жену.

— Вот именно. И она совершенно права! Сколько лет еще ты намерен оставаться в Южном Бронксе? Когда ты работал в Куинсе, я была гораздо спокойнее, тогда ты, по крайней мере, возвращался хоть похожий на человека. А теперь ты добираешься до дому полумертвый от усталости — если вообще не оказываешься в какой-нибудь больнице, где тебе делают рентген, накладывают швы, лечат ожоги. Даже из Вьетнама солдат отпускают домой через год службы, а ты работаешь в своей 82-й пожарной команде уже больше пяти лет.

Пэт искренне расстроена; и меня это удивляет — раньше она никогда открыто не выражала своего беспокойства. Жена каждого пожарного тревожится о своем муже, но до сих пор Пэт держала себя в руках. Ее лицо морщится, годами подавляемая тревога готова вырваться наружу. Надо переубедить, успокоить жену. Но что я могу сказать, чтобы развеять ее страхи? Сколько еще лет? Никогда не задумывался над этим. Может, действительно наступило время перебираться в чистый район с хорошо обеспеченным белым населением, где ложные тревоги происходят лишь по вине приезжих европейцев, по ошибке принимающих коробку пожарного сигнала за почтовый ящик? Где нет заброшенных зданий или брошенных автомобилей, которые так удобно поджечь. Сколько лет? Почему я остаюсь работать в Южном Бронксе — из чувства некоего абстрактного морального долга, потому что считаю, что бедных надо защищать от огня и что защищать их —моя обязанность? Ведь пожары, как преступления и болезни, больше всего угрожают беднякам. Что же я, воюю со злом или просто делаю свою работу?

Наклоняюсь над столом и беру жену за руку.

— Послушай, малышка, — говорю я, — перестань тревожиться. Я уже не раз говорил тебе: если пожарному суждено получить увечье или даже погибнуть, это с таким же успехом может произойти в Куинсе или Статен-Айленде, как и в Южном Бронксе. Ты права — иногда я возвращаюсь домой усталым. Но я еще молод. Мне все это по силам. Разве ты слышала когда-нибудь, чтобы я жаловался на свою работу?

— Я о другом, Деннис, — умоляюще говорит она, — я просто не понимаю, почему ты хочешь заниматься именно этим, когда можешь получить место учителя в средней школе рядом с домом. Ты мог бы работать там с девяти до трех. Рождество проводить дома, отдыхать целое лето. К тому же ты бы и зарабатывал больше. Но дело не в деньгах. Просто я не могу тебя понять.

Чувствую себя беспомощным, разоблаченным. Ведь мне действительно нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что я люблю именно эту работу. Ставлю пустую чашку в раковину, подхожу к жене и сжимаю в ладонях ее милое лицо.

— Послушай, Пэт, — говорю я почти шепотом, — через каких-нибудь двенадцать лет я выйду на пенсию и буду получать половину теперешнего жалованья. Мне исполнится всего сорок два года, и мы сможем переселиться в какой-нибудь тихий университетский город в Новой Англии, или уедем в Ирландию, или вернемся в Нью-Йорк — куда душе угодно. Сможем жить в свое удовольствие, ни о чем не думать. Дети подрастут. Захотим — будем путешествовать, не захотим — не будем, у нас, по крайней мере, появится возможность выбирать, А пока — мне нравится мое дело. Оно доставляет мне удовлетворение и как рабочему и как человеку. Я могу приносить людям пользу.

Звонит телефон. Это Арти Мэррит, живущий в десяти милях от нас. Он хочет, чтобы я подбросил его на работу. У него сломался автомобиль. Уже половина четвертого, пора ехать. На прощанье целую Пэт. Понимаю, что объяснение не успокоило ее. Но здравый смысл побеждает — я вижу это по ее глазам, — и вопрос о моей работе в пожарной команде № 82 остается висеть в воздухе.

■

Завтра пасха. У меня выходной, и я проведу его дома вместе с Пэт и мальчиками. К нам в гости приедут брат с семьей и мама. Брат станет рассказывать об умственно отсталых детях, которых он учит читать и писать, и мы будем ругать наших собственных детей за то, что они так шумят. Я буду рассказывать о пожарах и пожарных, а мама — об успехах и неудачах моих одноклассников и сверстников. Мы будем смеяться и петь песни вместе с детьми. Малыши начнут хватать струны моей гитары, и пение прервется. Мы наедимся до отвала, а потом дети станут уговаривать меня сыграть на волынке, и я буду отказываться, ссылаясь на усталость и набитый живот. Когда уберут со стола, аккуратно завернут в целлофан остатки окорока и умолкнет отвратительное завывание посудомойки, мы сядем у камина вместе с женщинами, станем потягивать бренди, грызть орехи и бросать скорлупу в огонь. Славный будет день.

Сейчас 8 утра, я только что переехал через мост Джорджа Вашингтона. Транспорт на автостраде Бронкс-экспрессвэй движется медленно. День выдался холодный, я вижу, как выхлопные газы впереди идущих машин поднимаются над землей и смрадный туман становится еще гуще.

Проезжая по Хоум-стрит, замечаю, что одна из верхних механических дверей нашего депо все еще сломана и по-прежнему полуоткрыта. Эта дверь неисправна вот уже две недели, а наш официальный запрос о починке все пересылается из одного департамента в другой. По радио только что передали прогноз погоды: сегодня один из самых холодных апрельских дней в истории Америки, а дверь прикрыта лишь тонким куском брезента. Ставлю автомобиль и направляюсь в депо — хорошо бы организовать сидячую забастовку. Я уже звонил в профсоюз, и в свою очередь начальники команды справлялись о судьбе нашего запроса. Но и от администрации, и от профсоюза получен один и тот же стандартный ответ: «Вопрос рассматривается». Они будут рассматривать вопрос, а у нас пока будут отмерзать задницы. Надо бы объявить забастовку до тех пор, пока городские власти не примут меры. Хороший профсоюз не удовлетворился бы таким ответом и потребовал бы перевода людей в теплое помещение. Не поднимай шума, говорю я себе, не то загонят тебя куда-нибудь на самую окраину Статен-Айленда. Поступит приказ: «Пожарного первой категории Денниса Е. Смита перевести из пожарной команды № 82 в пожарную команду № 400». И тогда на дорогу до работы у тебя будет уходить три часа в одну сторону. Нет, не поднимай шума, повторяю я про себя. Лучше напяль еще один свитер.

Двадцать минут десятого. Иду в кухню выпить кофе. Здесь, как всегда, в центре внимания Чарли Маккарти. Он рассказывает о своих похождениях прошлой ночью на Вестчестер-авеню. Ребята с чашками в руках сгрудились вокруг него, и Чарли разливается соловьем: «И вот под конец занесло меня в один кабак где-то возле 174-й улицы. За стойкой — красотка. Чуть ли не в чем мать родила. Буфера что надо, но фальшивые. Расчет на дураков. Ясно? Я, значит, принимаю стаканчик виски, а сам оглядываюсь по сторонам. Вокруг полно хорошеньких пуэрториканочек, но каждая — со своим ухажером. Так что остается краля за стойкой. Только я на нее уставился, появляются трое. И дураку ясно: полицейские — спортивные пиджачки, начищенные ботиночки и все такое прочее. Один подходит к стойке, облокачивается и начинает разглядывать кабак, словно он здесь хозяин. Пиджак расстегнут, рука на поясе, и кобуру видно. Ну, думаю, и дерьмо же ты. Не стал с ним связываться и смотался домой».

Ребята ухмыляются, но хохота не слышно. Билли-о бросает газету на стол и говорит:

— И это все, Чарли?

Чарли стоит спиной к стене, словно готовится отразить нападение.

— Не помню, — отвечает он. — К сожалению, я оставил свои заметки в шкафу.

— Ну так сходи загляни в них, — говорит Билли, — потому как твоя история остроумием не блещет.

— Подумаешь какой профессор остроумия нашелся, — обрывает Чарли.

— Я, может, и не самый остроумный человек на земле, — говорит Билли-о, — но уж тебя-то я знаю как облупленного и россказни твои могу оценить по достоинству. За эту историю ты получаешь кол. Не больше.

— Да что ты понимаешь, Билли? Ты хорошей шутки в глаза никогда не видел, а увидишь — не узнаешь. Ну, ладно, время девять тридцать. Тащи наверх свою «Нью-Йорк таймс», сможешь подтереть ею пол.

Раздается проверочный сигнал. Одиннадцать звонков, потом еще одиннадцать. Время для уборки помещения. Мы все дали согласие поработать сегодня сверхурочно. Решили оставить депо в чистоте для тех, кто завтра будет здесь разговляться. Если мы сегодня поработаем на совесть, на долю завтрашнего караула останется не слишком много дел. Нехорошо заставлять людей драить полы в светлое пасхальное воскресенье.

Разбиваемся на группы — у каждого свои обязанности. Билли-о идет в раздевалку, я беру метлу и направляюсь к лестнице, ведущей в подвал. Выходя слышу, как Чарли, взгромождая стулья на столы, ворчит:

— Неудивительно, что он не может понять хорошую шутку, — у читателей «Нью-Йорк таймс» не бывает чувства юмора.

Спускаясь по лестнице, усмехаюсь про себя.

В подвале нашего депо стоят большой биллиард, маленький биллиард-карамболь и стол для пинг-понга. Мы купили их на свои деньги, но поиграть удается не так уж часто, мне во всяком случае. Только начнешь партию в биллиард или в пинг-понг — раздается сигнал пожарной тревоги. А когда возвращаемся с пожара, мне уже не до игры. Но некоторых наших ребят не так-то легко вывести из равновесия, и от пожара до пожара они торчат в этом сыром, грязном подвале. Я же провожу свободное время в кухне — читаю журналы, смотрю телевизор или просто болтаю с пожарными из гаража.

Стою посреди подвала. Большую часть его занимают отопительный котел и бак с горючим. Здесь же стол, несколько деревянных скамеек, которыми мы разжились в соседней школе, и десятка три деревянных подпорок, их недавно поставили для укрепления потолка — балки перекрытия подгнили. Цементный пол весь в масляных пятнах, возле биллиардных столов усыпан раздавленными окурками. Начинаю подметать. Возле котла замечаю, что решетка слива сдвинута и в полу — дыра. Кто-то из ребят оправлялся прямо здесь, вместо того чтобы подняться наверх в уборную. Бросаю метлу, беру шланг, соединенный с водяной системой котла, и обмываю пол вокруг слива. Потом подталкиваю ногой решетку, прикрываю ею дыру в полу и тщательно промываю все это струей воды. Теперь здесь будет немного чище.

Покончив с уборкой подвала, возвращаюсь в кухню. Билли-о как раз прикалывает на доску объявлений какой-то листок. Брандмейстер Лэни заболел инфекционной желтухой, говорит он.

— Я, конечно, не ручаюсь, но по-моему, он подцепил ее именно здесь. И у нас есть единственный способ оградить себя от заразы. Вот, читай.

Читаю написанное отчетливыми, разборчивыми буквами объявление:

К СВЕДЕНИЮ ВСЕХ ОБИТАТЕЛЕЙ БОЛЬШОГО ДОМА.

В связи с недавно выявившимся случаем гепатита у одного из наших служащих (второй случай на протяжении года) был проведен общественный опрос о мерах улучшения санитарных условий в кухне, а также и во всех других помещениях. Один из З.П. (завсегдатаев подвала) предложил установить над сливом биде, другой посоветовал приобрести дезинсекционную установку, а третий — приспособить огнетушитель, чтобы персонально обмывать себя и свою драгоценную «мадам сижу» до и после работы. Но верх одержал здравый смысл — большинство высказалось за покупку одной или двух новых посудомоек. На это, естественно, потребуются средства, а посему предлагается вносить с каждой зарплаты по доллару до тех пор, пока мы не соберем 700 долларов (7 взносов). Дело это, разумеется, добровольное. Но в противном случае — проказа, сифилис, гонорея, грипп и т. п.

Благодарю за внимание.

Билли О'Манн.

— Дохлое дело, Билл, — говорю я, — мне нравится твой пыл, но до тех пор, пока посуду будут мыть стажеры, ты никого из наших не заставишь раскошелиться на семь долларов.

— Именно. Пока посуду моют стажеры, она никогда не будет чистой. Они работают без души.

Билли-о прав. Тарелки и столовые приборы у нас в депо всегда сальные — посудомойка нам действительно нужна. Но мы только что собрали 300 долларов на мясорезку, и вряд ли найдутся охотники вносить деньги на посудомойку, поскольку в ней нет крайней необходимости. Инфляция ударяет по каждому из нас.

Сейчас четверть одиннадцатого. Раздается сигнал пожарной тревоги. Пожарный извещатель 2743. Первый выезд за смену. Угол Шарлотт-стрит и 170-й улицы. Без вызова из пожарного извещателя 2743 дня не проходит.

Сбрасываю ботинки, чтобы залезть в сапоги. Холод пронизывает ноги. Сегодня дежурит Марти Хэннон из 85-й команды — на нем толстая брезентовая роба, вокруг шеи обмотан шарф. Дежурный раздвигает сломанные двери, и пожарная машина выезжает на Интервэйл.

На пронизывающем ветру нас ждет молодая девчонка, худая, бледная, лет 22. Отороченные мехом домашние туфли, полы бумажного халатика плещутся на ветру.

— Мой муж перебрал наркотиков, — говорит она.

— Адрес? — спрашивает капитан Олбергрей.

— Сиберри-плейс, дом 811, квартира 6, — отвечает она.

Машина трогается с места, девчонка идет следом. До Сиберри-плейс всего один квартал. Подъезжаем к дому 811. На лестнице кто-то нацарапал прямо на каменной стене: «НАРКОМАНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ВХОДЯ, ВЫ БЕРЕТЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА СЕБЯ». Лучше не придумаешь. Поднимаемся по лестнице на второй этаж. Капитан Олбергрей и я— впереди, за нами — Дэнни Гейнфул, Билли-о и другие пожарные 31-й команды. Дверь в квартиру № 6 открыта. На полу в кухне лежит красивый молодой пуэрториканец. Над ним склонились какие-то ребята — парень и девушка.

— Принесите льда, — говорит Дэнни, обращаясь к девушке. Она в дурмане и, кажется, не понимает, что происходит вокруг.

— Лед несите! — кричит Дэнни, но девчонка по-прежнему бессмысленно глядит на него. Парень идет к холодильнику. Дэнни и я становимся на колени по обе стороны распростертого на полу тела. У Дэнни в руке лед — он кладет его пуэрториканцу под мошонку. Я тоже беру кусок льда и подкладываю его парню под затылок. Дэнни шлепает пуэрториканца ладонью по лицу, щиплет ему щеки, а я изо всех сил трясу его за плечи. Появляется брандмейстер Ниброк; он приказывает лейтенанту Лайерли послать одного из пожарных 31-й команды вниз, за аппаратом искусственного дыхания, но Билли-о уже пошел за ним.

— Как его зовут? — спрашивает Дэнни у девчонки.

На этот раз вопрос доходит до нее.

— Питер, — следует ответ.

Я проверяю зрачки пуэрториканца. По-прежнему сужены. Пульс едва прощупывается.

— Эй, Питер! — зову я. — Очнись! Вставай! Скажи мне что-нибудь. Как ты себя чувствуешь? Не очнешься — наркотик убьет тебя. Давай-давай!

Входит Билли-о с аппаратом искусственного дыхания. Он проверяет точность установки на «вдох» и прикладывает маску к лицу парня. Кислород оказывает свое действие. Жена парня стоит рядом и скулит:

— Он не наркоман. Не наркоман он!

— Какого же черта вы его накачали? — спрашивает Дэнни.

— Он сам! Он сам перебрал лишнего! — кричит она.

— Перебрал, — повторяет Дэнни, взглянув на меня. — И чуть на тот свет не перебрался.

Я понимаю его чувства. На лице Дэнни гримаса отвращения. Он хорошо знает, какое это бедствие, наркотики — распростертый на полу парень, клюющие носами дружки, беспомощная жена, — но он столько этого перевидал на своем веку, что убежден: бороться бесполезно. Появляется санитар «скорой помощи» с каталкой, и мужчины выносят парня из дома. Выходя из квартиры, Дэнни говорит:

— Ну и помойная яма.

Я оглядываюсь вокруг и киваю в знак согласия.

— Позор, — возмущается он.

Спускаясь вниз по лестнице, думаю о разоблачительных романах начала XX века. Дела тогда были плохи. Жестоко обращались с еврейской беднотой, тяжко приходилось ирландцам и немцам, сербам и итальянцам — всем, у кого не было денег. Но это было 50—70 лет назад. У обитателей Южного Бронкса по-прежнему нет денег, но до них вообще никому нет дела. Они брошены на произвол судьбы, погружены в апатию, а их дети колют себя наркотиками.

Снова в кухне. Часы показывают одиннадцать. Билли-о и Джерри Герберт готовят завтрак. На стойке стоят две огромные сковороды. Билли-о заполняет их длинными тонкими колбасками. Джерри Герберт режет зеленый перец, потом смешивает его с уже нарезанным луком. Четырнадцать итальянских хлебцев лежат в углу стойки и ждут, когда их разрежут пополам, — получится двадцать восемь сандвичей. Сытный завтрак за 60 центов.

Занятие поваров прерывает сигнал тревоги. Дневальный кричит:

— Восемьдесят вторая и тридцать первая! Симпсон-стрит, 1335, третий этаж. — Он повторяет адрес и добавляет: — Брандмейстер тоже едет.

Пожарная машина в сопровождении грузовика спасателей и легкового автомобиля брандмейстера выезжает из депо. Едем по 169-й улице. Сворачиваем на Симпсон-стрит. Сквозь оконную раму на третьем этаже пробивается дым.

— Проложить линию на три скатки! — приказывает капитан Олбергрей, торопливо проходя мимо. Мы выполняем приказ, машина отъезжает к гидранту... Винни Ройс со стволом в руках бежит в здание. Вилли Ниппс и я следуем за ним, подтягивая пустой рукав.

Навстречу нам по лестнице спускаются пуэрториканцы всех возрастов и состояний - старики пытаются бежать, хоть им это и не по силам, девчонки тащат грудных младенцев и кричат на детей постарше, красивые подростки сводят по ступеням дряхлых старух. Суматоха все усиливается. Спотыкаясь, падает старик, рыдает женщина, истерически кричит мать, потерявшая малыша. Экспрессивная испанская речь, подстегиваемая волнением, звучит еще стремительнее и эхом отдается на лестничной клетке. От пронзительных криков этот исход кажется еще более паническим, чем на самом деле. На третьем этаже мимо нас протискиваются трое подростков. Двое тащат телевизор, третий — портативный магнитофон. В доме пожар, и бедные люди пытаются спасти самое ценное.

Мы ждем на площадке, пока Билли присоединит насос пожарной машины к гидранту и откроет вентиль. 31-я команда осмотрела помещение. Горящая квартира пуста и необитаема. Ричи Риттмен стоит на коленях, лицо его перепачкано, из глаз и носа течет.

— Горит только в одной комнате, — говорит он Ройсу, — ничего страшного, работа — раз плюнуть.

Вода пошла по стволу, и Ройс весь напрягся, чтобы его удержать.

— Двинулись, Винни, — говорит капитан Олбергрей.

Ползком они пробираются в горящую квартиру, а я следом за ними тащу рукав. Длинный грязный коридор. Винни проникает в крайнюю комнату и открывает воду. Сначала на потолок. На стены. Кругами. 150 галлонов в минуту. Через мгновенье огонь исчезает. 60 секунд льется вода — и здание спасено. От воды почти ничего не пострадало. Отличная работа. Не придется освобождать квартиры на нижнем этаже — потолки не промокнут, не обвалятся.

Ниппс берет ствол из рук Винни, и тот идет к открытому окну подышать чистым воздухом. Ждем, пока рассеется дым. Брандмейстер Ниброк внимательно осматривает все вокруг, потом уходит наверх: надо убедиться, что пожар никуда не распространился. Маккарти и Билли-о остались в горевшей комнате — они отбивают баграми обуглившуюся и вздувшуюся штукатурку. Время летит быстро. В последний раз проливаем комнату легкой струей воды. Дело сделано. Отбой.

В коридоре суматоха.

— Ограбили, обворовали! — кричит какая-то женщина. Около нее двое малышей. — Украли мой телевизор и магнитофон!

Смотрю на малышей. Двое мальчиков-дошколят в одинаковых курточках. Милые ребятишки. На их лицах — уныние. Пожар в соседней квартире окончился. Дело прошлое. А у них дома теперь какое-то время не будет ни субботних мультипликационных фильмов, ни «Улицы Сезам», ни «Мистера Роджерса».

Брандмейстер записывает данные — фамилию, номер квартиры. Он доложит в пожарную часть. А потом и полиция начнет расследование.

Помню, сестра Мэри Джин говорила нам, что украсть у соседа — грех более тяжкий, чем украсть, скажем, в универсальном магазине «Мейси». Я тогда учился в пятом классе и поверил, что так оно и есть. Я и сейчас верю.

В детстве я жил на восточной 56-й улице, в одном квартале к западу от Саттон-плейс. Всего лишь один квартал. Контраст между черным и белым миром я запомнил на всю жизнь. Уже тогда в Саттон-плейс жили только миллионеры. Зимой загорелые мальчики в пальтишках из верблюжьей шерсти дожидались на углу такси или школьного автобуса. У них в карманах всегда были деньги, на завтрак — во всяком случае. Но нам и в голову не приходило отнимать у них эти деньги. Потому что они люди. Вместо этого мы отправлялись в универсальный магазин «Блумингдейл». Три квартала вверх и два наискосок. Кожаные перчатки. Бейсбольные рукавицы. Карманные ножи. Рубашки. Галстуки. Запонки. Мы тащили все, что можно было продать. Универсальный магазин «Блумингдейл» — это всего лишь магазин. Людей же мы никогда не обворовывали.

— Думаешь, эти парни нарочно устроили поджог, чтобы словить рыбку в мутной воде? — спрашивает Винни, стаскивая по лестнице пожарный рукав и оглядываясь назад.

— Похоже на то, — отвечаю я; большего не скажешь. — Хорошо еще, — добавляю я, — что мы так быстро приехали. Не то бы к нам теперь еще один сигнал тревоги поступил.

— Точно, — отвечает Винни. — Нам крупно повезло.

Возвращаемся в часть. На часах — двенадцать тридцать...

Едим спокойно.

Бросаю в кружку 60 центов за сандвич и кипячу воду для чая. Я пью чай по-ирландски — напополам с молоком. На столе лежит чей-то журнал. По телевидению передают идиотское дневное шоу. Раздаются сигналы, но они адресованы только 85-й команде Пожарные этой команды стремительно выбегают из кухни. Беру журнал. Богачи с Парк-авеню сложились и выкупили из тюрьмы группу «черных пантер». В одном из фешенебельных небоскребов на Парк-авеню был устроен роскошный прием: разодетые дамы и господа и «пантеры» в туниках Статья раздражает — из головы не выходят ребятишки, у которых больше нет телевизора... Хватит философствовать. Посмотри на окружающий тебя мир. Хотя бы на Симпсон-стрит.

Снова звонки тревоги. Пожарный извещатель 2558. Выбегая из кухни, швыряю в мусорный ящик пакетик из-под чая. Угол Интервэйл-авеню и 165-й улицы. Капитан Олбергрей изо всех сил нажимает на кнопку сирены. Тридцать децибелов — в пустом помещении. Вой врывается в уши, бьет по нервам. Едва ли это безвредно.

Едем. За нами 31-я команда и машина брандмейстера. Сверкают красные огни, воют сирены, машина вздрагивает и подскакивает по булыжнику мостовой Интервэйл-авеню. Холод обжигает кожу, и я поднимаю воротник брезентовой робы.

Машина останавливается перед деревянным трехэтажным домом. Горит верхний этаж, и пламя уже выбило оконные стекла. Здесь потребуется большой рукав — в два с половиной дюйма. Беру ствол, три скатки рукавов и начинаю прокладывать линию в дом. Мимо пробегают ребята из 31-й команды. За мной следует Вилли Ниппс, за ним Билл Келси — они тащат рукава. Винни Ройс достает из пожарной машины сумку с противогазами, открывает ее и надевает противогаз. Космо Поскуло с водителем присоединяют насос к гидранту.

Капитан Олбергрей ждет на третьем этаже. Дым густой, почти липкий. Темные, коричневые клубы не находят выхода — один из пожарных прорубает отверстие в крыше. Но вот рукав набухает водой. Подхожу к капитану Олбергрею, чуть поворачиваю кран ствола. С шумом вырывается наружу воздух, словно из вентиля кислородного баллона. За ним — вода, она бьет об пол прямо передо мной.

— Порядок? — спрашивает капитан Олбергрей.

— Порядок.

— Тогда пошли.

Горят две комнаты окнами на улицу и, возможно, чердачное помещение. Круто разворачиваем рукавную линию вокруг перил на лестнице.

— Протяните рукав еще на десять футов! — кричу я Ниппсу и Келси.

Они волокут рукав, а я продвигаюсь к самому огню. Ползу на животе. Рядом капитан Олбергрей. Сзади — Ниппс, он поддерживает наполненный водой шланг. Во время работы у нас течет из носа, рот полон слюны. Задыхаюсь от кашля, но продолжаю работать со стволом — вверх, вниз, вокруг. Ройс перекатывается через Ниппса и хлопает меня по плечу.

— Беру ствол, Деннис, — доносится до меня его приглушенный противогазом голос. Подходит Космо, он тоже в противогазе. Теперь мы с Ниппсом можем перевести дух.

Снова на улице. Келси надевает противогаз, на тротуаре позади него лежит еще один — для капитана Олбергрея. Но теперь он уже не потребуется. Смотрим наверх, на третий этаж. Пламени нет. Сквозь обугленные рамы пробивается только дым. Пожарные из 73-й и 94-й команд стоят перед домом и волнуясь ждут приказа приступить к работе. Но им не велят двигаться с места. Через несколько минут они услышат приказ: «Отбой».

Мы с Ниппсом сидим на задней подножке машины. Я совсем выбился из сил. Закурить бы сигарету, да легкие не принимают. Пока обойдусь без курева. Сидим молча, обессиленные, зато исполненные сознания завершенного дела.

Молодой парень — негр лет 22 — ходит по комнате, качает головой. Невысокий, на вид кроткий человек, он, кажется, потрясен увиденным. Одет модно — расклешенные брюки и блестящая синтетическая куртка. Осторожно переступает через мусор на полу, чтобы не запачкать манжеты брюк.

— Вы здесь живете? — спрашивает его брандмейстер Ниброк.

— Да, это мой дом, начальник. Точнее, все, что от него осталось.

Брандмейстер записывает его фамилию и расспрашивает о причине пожара. Нет, он понятия не имеет, он сидел неподалеку, в баре, и вдруг слышит — пожарные машины.

Неожиданно в коридор врывается высоченная женщина.

— Где этот сукин сын? — вопит она. — Где этот сукин сын!

В ее руке огромный нож-мачете. Глаза выпученные, бешеные.

— Где этот сукин сын! — Это не вопрос. Утверждение. Она знает, кого ищет, знает, что найдет его здесь. Женщина крупная, но не толстая. Пудов пять. Она появляется внезапно, как дикарка из зарослей сахарного тростника. И стремительно бросается вперед с занесенным ножом в руке.

— Берегитесь, шеф!

Брандмейстер оборачивается, и в этот самый миг Маккарти обхватывает женщину сзади. Но она все еще неистово размахивает ножом и совсем немного не достает до брадмейстера.

— Я убью тебя, сукин ты сын! — кричит она, заливаясь слезами. — Я убью тебя.

Молодой негр, стоявший рядом, убегает в соседнюю комнату. Женщина отбивается. Трое пожарных с трудом удерживают ее. Маккарти, наконец, заставляет ее выпустить нож, берет его и бросает на пол. Женщина разражается истерическими рыданиями.

— Эта баба сошла с ума. Уберите ее отсюда! — кричит молодой негр. Он выглядывает из дверей, убеждается, что она больше не буйствует, и, чувствуя себя в относительной безопасности, снова выходит в переднюю. Легкий чад все еще поднимается от обуглившейся мебели.

Маккарти и Риттмен — двое дюжих мужчин — крепко держат женщину. При виде парня на нее снова находит бешенство, и она делает попытку вырваться. Но Чарли и Ричи ей не одолеть. Она убеждается в этом и стихает. Не отрывая глаз от парня, она говорит с ненавистью:

— Это дело твоих рук, и я убью тебя.

Парень всплескивает руками и отворачивается. Потом говорит тихо, но нервно, кривя губы:

— Разве я это сделал?

Женщина не отвечает, но по-прежнему пристально, с ненавистью смотрит на него. Парень повторяет свой вопрос, на этот раз громко, зло:

— Я это сделал? Боже мой, с какой стати я стал бы жечь свое добро, зачем мне сжигать дотла собственный дом?

— Ты сказал моей дочери, что сожжешь дом, — резко отвечает женщина. — Сегодня утром, когда она вышвырнула тебя отсюда, ты сказал, что сожжешь дом.

Вижу, как в ней снова закипает ненависть, желание ударить его. Она рвется из рук, и парень опять прячется в соседнюю комнату — видно, боится, что пожарные ее не удержат.

— Я убью тебя, сукин ты сын! — вопит женщина.

Брандмейстер Ниброк приказывает Чарли и Ричи свести женщину вниз. По транзисторному радиотелефону он передает своему помощнику приказ вызвать по радио наряд полиции.

— Полиция уже на месте, шеф, — следует ответ.

На этаже появляются двое полицейских. Брандмейстер перебрасывается с ними несколькими фразами, и они направляются в соседнюю комнату, чтобы допросить молодого парня. В комнату входит капитан Олбергрей и вежливо просит всех присутствующих выйти в переднюю — у пожарных здесь есть еще кое-какая работа. Комнату освобождают, и Космо открывает ствол для последней проливки.

— По окончании работы можете возвращаться в часть. — говорит брандмейстер нашему капитану. Тот же самый приказ поступает лейтенанту Лайерли и 31-й команде. Но пожарные 31-й команды остаются, чтобы помочь нам с рукавами: они всегда готовы помочь нам расцеплять, опорожнять и скатывать рукава.

Выходим — не видно ни молодого парня, ни женщины, ни полицейских. Чарли говорит, что все уехали на полицейской машине На мой взгляд, парень искренне возмущен тем, что его обвинили в поджоге, но разбираться в преступлениях — это уж не мое дело, на то есть полиция.

■

Кипячу на кухне кастрюльку с водой для горячего шоколада. Винни Ройс и Вилли Ниппс играют в шахматы. Я научился играть в шахматы еще подростком. Некоторое время наблюдаю за партией, но Вилли уже выиграл ферзя и обоих слонов — силы явно неравные. Чарли Маккарти и Ричи Риттмен разглагольствуют о футболе, об асах защиты. До меня доносятся фразы вроде: «Ну, он кому хочешь даст прикурить! Для такого игрока ничего не жалко, ей-богу!» Разговор этот меня раздражает.

Пробую шоколадный напиток, но он еще слишком горячий.

На столе лежит журнал «Плейбой». Перелистываю несколько страниц, вот интервью с актером Эллиотом Гулдом. В нашей стране немного надо, чтобы произвести впечатление. Принимаюсь за интервью, но меня опять выручает сигнал тревоги. Два звонка, потом девять, пять и шесть. Стэббинс-авеню и Фримен-стрит. Это совсем рядом, за углом.

— 82-я и 31-я на выезд. Брандмейстер едет тоже.

В нижнем этаже, где гараж, голос дневального на холоде звучит не так оглушительно. Он снова начинает что-то кричать, но тут звонит внутренний телефон. Дневальный снимает трубку.

— 31-я, отставить. 712-я, на выезд, — кричит он.

Выезжаем из депо, видим, как машина команды 712 уже несется по Интервэйл-авеню. Через полминуты мы на перекрестке Стэббинс-авеню и Фримен-стрит. Пожар в угловом доме, но горит лишь одна комната на нижнем этаже. Гидрант как раз напротив дома, тут требуются всего две скатки рукавов. Плевое дело.

— Проложить линию в два с половиной дюйма, — приказывает капитан Олбергрей.

Этот пожар можно было бы потушить и рукавом с меньшим сечением, но инструкция предписывает при тушении пожаров в подвалах и нижних этажах диаметр в два с половиной дюйма. У нас, как и в армии, проще всего действовать точно по уставу.

Отсоединяю ствол, Келси и Ниппс подтаскивают две скатки рукавов. Конец второго рукава присоединяется к насосу пожарной машины. Поднимаюсь на крыльцо дома. Никсон и Майк Рэнион под наблюдением капитана Олбергрея и лейтенанта Коглина взламывают запертую дверь. Замок простой, один раз поддеть ломом — и открылся. Дверь немного поддается, но тут же снова захлопывается. Никсон налегает плечом, но кто-то держит дверь изнутри. Слышен приглушенный, задыхающийся голос:

— Я хочу умереть. Я хочу умереть.

Никсон с силой толкает дверь и она распахивается. По длинному узкому коридору убегает человек лет сорока. Убегает в глубь квартиры. Подальше от огня.

Дым довольно густой, но вырывается через окно, свободно уходит вверх. Ползу на коленях, рядом капитан Олбергрей, за ним — Ройс с противогазом, на всякий случай. Но горит всего одна комната, и я проникаю в нее без труда.

Никсон и стажер побежали ловить того, кто не давал открывать дверь. Разыскивать и спасать людей — их обязанность. Майк Рэнион бежит по комнатам и распахивает окна, а этот — в кухне, забился в угол, словно загнанное животное. В руке у него большой кухонный нож. Стажер пытается осторожно приблизиться к нему. Но человек взмахивает ножом и бросается на него. Лезвие рассекает стажеру щеку. Человек снова забивается в угол, а Джон тащит залитого кровью стажера вон из кухни.

— Пойди, пусть тебе обработают рану, — говорит Джон, захлопывая дверь в кухню. — Пусть шеф позовет полицейских. А я пока подержу этого психа взаперти.

Джон крепко держит ручку двери, но человек и не пытается открыть ее.

— Я хочу умереть! — исступленно кричит он. — Дайте мне умереть! Я хочу умереть!

Пожар потушен. Ниппс сменяет меня у ствола. Брандмейстер Ниброк смотрит, нет ли где еще огня и одновременно — в безопасности ли Никсон. Другие пожарные команды № 712 прорубают дыры в потолках и стенах. Брандмейстер тщательно освещает фонарем каждое отверстие, внимательно проверяет, не распространился ли огонь.

В коридоре появляются двое полицейских с револьверами в руках.

— Где он? — спрашивает один.

— Вон там, — шеф указывает в конец коридора.

Джон отпускает ручку двери и говорит:

— Осторожнее. Он ненормальный.

Полицейский резким толчком распахивает дверь. Человек стоит в углу, все еще вопит, что хочет умереть. Полицейские входят осторожно, не торопясь.

— А ну, бросай нож! — громко и четко приказывает один из них.

С безумным, злобным воплем человек, занеся нож, бросается на полицейского. Другой полицейский стреляет. Человек выпускает нож и падает. Он не перестает вопить, но теперь он лежит скорчившись на кухонном полу и обхватив раненую ногу. Пуля попала чуть выше колена. Полицейский поднимает с пола нож. Другой с удовлетворением вкладывает пистолет в кобуру: ведь ему только что удалось спасти человеческую жизнь.

Никсон разрезает штанину на раненой ноге сумасшедшего, а Рэнион раскладывает рядом санитарную сумку. Человек утихомирился, лишь время от времени раздаются прерывистые всхлипывания. Джон залепляет рану небольшими кусками пластыря — все равно в больнице будут накладывать другую повязку. Один из полицейских пишет в свой журнал отчет о происшествии. Билл финч, помощник брандмейстера Ниброка, тоже делает у себя в блокноте запись: «Джон Уилкс, возраст 42 года, напал на пожарного Артура Мазарака, ранен в левую ногу полицейским Хиллери из 41-го участка».

— Больше мне никаких данных не надо, — говорит Финч полицейскому. — Спасибо.

Полицейские решают, не дожидаясь «скорой помощи», отправить арестованного в больницу на своей машине. На него уже надеты наручники. Он больше не рыдает, затих, почти оцепенел. Мы сажаем его на стул и выносим на улицу. Перед домом толпа. Усталые, изможденные лица, печальные лица негров. Люди переговариваются друг с другом. Гадают, что произошло.

У стажера забинтовано лицо. Он сидит в машине брандмейстера и ждет «скорую помощь». Шеф что-то говорит ему, — стажер выходит из автомобиля и покорно садится в полицейскую машину. Она с воем отъезжает, в ней рядом с шофером сидит стажер, сзади — виновник нападения.

Рукава упакованы. Работа окончена. Возвращаемся в часть. На повороте замечаю блестящий, синий с белым, указатель — название улицы, — прибитый к фонарному столбу: «Фримен-стрит». Подходящее название — улица Свободного Человека, — ничего не скажешь. А машина тем временем, свернув за угол, несется по Интервэйл-авеню.

Половина шестого. Эдди Пенан входит в гараж. В одной руке у него каска и брезентовая роба, в другой — сапоги. Подойдя к задней двери нашего пожарного автомобиля, он бросает сапоги в машину. Потом вытаскивает оттуда мою робу и каску и вместо них швыряет на скатки рукавов свою амуницию. Я стою на пороге кухни с чашкой кофе в руках. Увидев меня, Эдди говорит:

— Сдавай дежурство, Деннис.

— Спасибо, Эд, — говорю я, принимая от него мои вещи, вешаю на вешалку робу, кладу на полку каску.

— Как прошел день? Много работы? — спрашивает Эд.

— Да. Парочка вызовов была, — отвечаю я, подымая сапоги с пола.

— Вот как? А противогазами пользовались?

— Пользовались, — отвечаю я и ставлю сапоги на подставку для обуви. — Но Космо и Винни как следует прочистили их и сменили цилиндры.

— Порядок, — говорит Эдди и входит в кухню. — До скорого.

Потом останавливается и спрашивает:

— Завтра работаешь?

— Нет. Свободен.

— Тогда счастливого праздника, — говорит он.

Приму душ — и домой, надо помогать Пэт готовиться к завтрашнему приему гостей. Пасха будет для меня днем отдыха. Настоящего домашнего отдыха...

■

Июльское солнце стоит прямо над нашей пожарной частью, и кажется, оно никогда не было ближе к земле, чем сейчас. Скоро полдень, лежу на койке и думаю о пожаре, с которого мы только что возвратились. Жильцы недавно покинули дом на Фокс-стрит, и дневной жар прогрел кучу отбросов, сваленных в парадном, — вонь была чудовищная. Я тащил через эту кучу рукав и старался не дышать, но сразу там не перелезешь, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Горело на четвертом этаже — так, ничего особенного. Огонь был всего в двух комнатах, и Вилли Ниппс без труда работал стволом. Когда огонь погасили и дым рассеялся, я увидел тараканов, они были повсюду — на стенах, на полу, во всех комнатах, кроме сгоревших, в длинном узком коридоре. Я сказал Вилли, Бенни и лейтенанту Уэлчу, что, раз делать особенно нечего, я подожду отбоя на улице.

Вонь проникала с лестничной клетки на все этажи, и, пока я спускался, от нее не было никакого спасения. Оказавшись снова на улице, я испытал странное чувство свободы, словно меня отпустили с многолетней каторги. Я стоял перед этим домом, не зная, что делать, испытывая глубокое облегчение и счастье оттого, что я уже не там. На жаркой, удушливой Фокс-стрит дышалось удивительно легко.

В вентиляционных трубах надо мной мягко урчит воздух, окутывая прохладой наши шестнадцать коек. Полы сверкают чистотой, стены — свежевыкрашены, симметрично расставленные койки аккуратно заправлены. Второй этаж нашей пожарной части напоминает мне казарму — здесь мы отдыхаем. Но даже лежа на койке, я все думаю о многоквартирных домах на Фокс-стрит. Я устал на пожаре, который мы только что потушили. А жара на улице, пока я выливал воду из ствола, скатывал и упаковывал рукав, окончательно меня вымотала. Хочется отдохнуть. Расслабиться. Закуриваю сигарету и закашливаюсь при первой же затяжке. Будь я полицейским, водопроводчиком, школьным учителем или бизнесменом, я бы отказался от этой отвратительной привычки. Но стоит ли бросать курить, если каждый пожар, который мне приходится тушить, страшнее тысячи блоков сигарет «Пэл Мэл»? Кури. Успокойся. День наполовину прожит. Но успокоиться я не могу. Все думаю о многоквартирных домах на Фокс-стрит, о людях, живущих на Фокс-стрит, о Тине де Вега.

Тине де Вега 18 лет. Она родилась в Пуэрто-Рико, и шестилетним ребенком вместе с тремя сестрами и четырьмя братьями мать привезла ее в нашу страну. Тина мало что знает о Южном Бронксе Ей неизвестно, что уголовный отдел в их полицейском участке на Симпсон-стрит за каждый месяц расследует больше убийств, чем где бы то ни было еще в городе. Ей неизвестно, что на долю нашей пожарной части — всего в трех кварталах от ее дома — приходится больше ложных тревог и больше пожаров, чем в любом другом районе Нью-Йорка. Не знает она и того, что показатель венерических заболеваний и детской смертности здесь в три раза выше, чем в любой другой части города. Тина знает только, что цена ей пять долларов и что с недавних пор она вынуждена соглашаться на четыре. Наступили трудные времена, инфляция ударила даже по проституткам Южного бульвара. Бульвар этот кишит девчонками. Но медленно проезжающих машин с клиентами на всех явно не хватает. На промысел снова вышли сорокалетние проститутки в застиранных свитерах и полуспущенных нейлоновых чулках.

Тина встает в одиннадцать утра. И каждый день все начинается сначала. Она разыскивает своего хозяина и получает у него немножко героина; героин, как всегда, приводит ее в себя, у нее появляется аппетит. Она идет в закусочную Амиллио Бодеги и берет на завтрак бутылку пепси-колы и несколько сосисок. Потом возвращается домой, смотрит по телевизору очередную мелодраму из серии «Семейная жизнь» и клюет носом.

Живет Тина рядом с тем покинутым домом, где в парадном огромная куча отбросов, с тем самым домом, откуда мы только что возвратились. Я сидел на подножке старого брошенного автомобиля и вдруг увидел ее — она медленно шла ко мне. С нашей последней встречи прошло несколько лет, но такое лицо не забывается. Безупречная смуглая кожа, узкая кость европейской аристократки, тонко очерченные губы, изящный нос, много повидавшие глаза. Они не сияют как прежде, они едва видны из-под полуоткрытых век — это все наркотики. Раньше эти глаза беспрестанно излучали счастье или, по крайней мере, радость, теперь все исчезло. На ней короткая белая нейлоновая юбка, обтягивающая бедра, и тонкая красная спортивная рубашка, подчеркивающая грудь. При других обстоятельствах можно было бы подумать, что со временем она станет привлекательной, элегантной дамой. Она в сандалиях на босу ногу, и ноги у нее сильные, красивые. Неприятное в ней — только глаза и исколотые руки.

— Дениза, Дениза! — окликает она, произнося мое имя как женское. — Как поживаешь? — Голос у нее глухой, протяжный, но в нем звучит искренняя радость. — Вот это встреча!

Она откидывает с лица прядь длинных черных волос и кладет мне на плечо руку с такой простотой и изяществом, которым могла бы позавидовать любая выпускница привилегированного колледжа. Какая ирония — пятидолларовой девчонке с Фокс-стрит даны такие изящные и естественные манеры, которые могли бы украсить самую элегантную студентку.

Мы разговариваем недолго, и все это время ее рука лежит на моем плече. Тина рассказывает, что живет в квартире с еще двумя женщинами и четырьмя детьми. Одна из женщин получает благотворительное пособие, это ее дети. Тина тоже хотела получить пособие, но все не доходят руки подать нужные бумаги. Честно говоря, она вовсе не нуждается — хозяин выдает ей достаточно из ее собственных заработков, так что она вполне довольна. В квартире, где все они живут, две спальни, общая комната, кухня и ванная. Горячей воды за все пять месяцев, что она там живет, им не включали ни разу, и на плите у них всегда кипит кастрюля с водой. Я спросил, много ли у них тараканов.

— Еще бы, — ответила она, — и мышей тоже.

И еще Тина сказала, что пыталась бросить наркотики, да вот пока не получается. Может, в другой раз. О наркотиках она говорит покорно, безнадежно, видно, она не хуже моего понимает, что рано или поздно они ее убьют.

Из подъезда выходят Бенни с ребятами, они тащат за собой мокрый рукав. Тина снимает с моего плеча руку и протягивает ее мне на прощание.

— Ну, до свиданья, Дениза, — говорит она, — до встречи. Да?

— До встречи, — отвечаю я, пожимая ей руку, и Тина, кивнув, медленно отходит. Я окликаю ее, но она не слышит или делает вид, что не слышит. — Береги себя, Тина! — кричу я ей.

И вот теперь, лежа в прохладной, удобной казарме, в полной безопасности, я думаю о том, какими глупыми должны были ей показаться мои слова: «Береги себя!» Она ведь так и делает. Бережет себя. Тина борется за существование как умеет.

Впервые я встретил ее четыре года назад, это была застенчивая, восприимчивая четырнадцатилетняя девочка, ученица средней школы. В то время она вместе с семьей жила на Хоум-стрит. Ее маленькому брату нравились пожарные машины, и однажды она привела его в наше депо. В тот день я был дежурным, и мы по-доброму разговорились с ней. Я спросил, в какой школе она учится и нравится ли ей заниматься. Поиграл с ее братишкой Филлипо. После этого они стали часто приходить в депо — они жили на соседней улице. Она спрашивала: «Где Дениза?» — и ребята, подтрунивая надо мной, называли меня «кумир желторотых». Тина призналась мне, что ей надоело жить дома с младшими братьями и сестрами и надоело ходить в школу — ведь она и читать-то толком не умеет, ей хочется работать, чтобы покупать себе красивые платья, но бросать школу ей еще нельзя — слишком мала.

Перед ней стояли те же проблемы, что и перед миллионами других американских подростков. Она росла и хотела быть человеком, а не лишним голодным ртом в доме, не тем, кто спит на раскладушке в проходной комнате и кто оказывается хуже всех на уроках родного языка в английской школе, потому что английский язык ему не родной.

Через два или три месяца — не помню точно — Тина перестала появляться в нашем депо. Я совсем забыл о ней, пока снова не встретил сегодня утром на Фокс-стрит. Но забыл о ней не я один на этом ее коротком пути в три квартала — от Хоум-стрит, где она жила тогда, до Фокс-стрит, где обретается теперь. Разговаривал ли с ней хоть раз школьный воспитатель или учитель? Помню, ее мать получала пособие — знает ли чиновник из бюро социального обеспечения о том, что у нее есть или была дочь? Неужели не нашлось ни одного тактичного человека, который поговорил бы с этой застенчивой, умной девочкой? Попытался бы рассказать ей, как справляются с душевными сложностями, которые неизбежны для молодого, взрослеющего человека? Был ли рядом с ней кто-нибудь, кому доступны хотя бы такие понятия, как руководство, совет, достижение цели, независимость, самоуважение? А может, дело вовсе не в этом. Может, дело вовсе не в недостатке советов или наставлений. Может, все попросту связано с теми условиями, в которых она росла. Разве можно толковать о самоуважении девочке, которая вынуждена донашивать обноски с сестриного плеча? Разве можно говорить с ней о независимости, если у нее никогда не было отдельной комнаты и нормального дома? И какие цели может она перед собой ставить, когда она в жизни еще не получила новой пары туфель за 10 долларов и путешествовала только один раз — из Пуэрто-Рико в Америку?..

Наша пожарная машина с воем вылетает из гаража, на часах 12.45. Машина 31-й команды с воем следует за нами. Врываемся на Тиффани-стрит, впереди — пляшущие клубы дыма... Надеваю брезентовую робу. Ох и жарко будет: роба не пропускает воздуха, рубашка сразу прилипает к груди. Смотрю за борт машины — что горит? — и вижу: Билл Келси пристегивает сзади 30-фунтовый аппарат с кислородом. Дым поднимается высоко, широко расплывается по небу — предстоит тяжелая работа.

Обитатели многоквартирных домов на Фокс-стрит, спасаясь от полуденной духоты своих жилищ, высыпали на улицу поглазеть на пожар. За рулем нашей машины — Билли Валенцио. Он изо всех сил сигналит, пытаясь проехать сквозь толпу. Настроение толпы праздничное. С криками и шутками люди расходятся на тротуары, пропуская машину.

Почему городские власти так долго не сносят такие дома, думаю я, когда мы приближаемся к заброшенному дому, в котором уже были. На этот раз поджигатели - кто бы они ни были — поленились подыматься на четвертый этаж, огонь полыхает в окнах второго. Машина останавливается напротив дома, лейтенант Уэлч, вбегая в подъезд, кричит, чтобы мы развернули полуторадюймовую рукавную линию. Билл Келси бросается нам на помощь. Ниппс со стволом в руках перебирается через кучу отбросов, сваленных в парадном. Пожарные 94-й команды прокладывают вторую рукавную линию следом за нами. Чак Радек, Билли-о и другие ребята из 31-й команды входят в здание, их задача — обеспечить вытяжку дыма. А Кейджи Далланд бросается в соседний дом — ему нужно пробраться оттуда на крышу горящего здания. Валенцио выруливает машину к гидранту. А вот и машина 48-й команды Их дело проверять этажи над огнем.

Я на втором этаже, работы у меня здесь немного — лишь проложить рукав. Лейтенант Уэлч и Ниппс обрабатывают квартиру с левой стороны коридора, ребята из 94-й команды пробиваются в квартиру справа. Вскоре в коридор выползает Вилли Ниппс, его круглое лицо блестит от пота. Он вытирает нос и сплевывает.

— Господи, ну и пекло, — говорит он. — Дым еще можно вытерпеть, но жара убийственная. Честно говоря, я мог бы еще поработать, но у Келси противогаз, и я решил: какого черта.

Действительно, какого черта, думаю я. Надеюсь, наступит день, когда пожарные вообще откажутся входить в заброшенные здания без противогазов.

— Подтащите рукав! — кричит Винни Ройс из дверей, и я тащу. Рядом со мной пожарный из 94-й команды тоже тянет рукав. Наши команды одновременно продвигаются в глубь горящих комнат. Справа огонь и слева огонь. Но вот пламя в обеих квартирах сбито. Для такого огня, конечно, нужен был бензин, но пожар быстро прекратили, верхние перекрытия не успели загореться. Брандмейстер Ниброк с фонарем в руках неторопливо обходит обе квартиры, тщательно проверяя, не горит ли еще где-нибудь. Обо всем увиденном он радирует помощнику начальника 6-го подразделения, тот остался на улице и оттуда руководит всеми операциями.

Дым рассеивается, оглядываюсь вокруг — интересно, есть ли здесь тараканы? Но тараканов не видно, стены обгорели дочерна и облупились. Билл Келси снял противогаз, он сидит на корточках в коридоре и курит. Мы подходим к нему: ребята из 31-й команды обрушивают потолки и выламывают рамы из окон и дверей, а нам пока делать нечего. Потом им надо будет еще обнажить все стены и проверить, нет ли где огня. Сижу на корточках в коридоре, смотрю, как работают ребята из этой команды. Билли-о острым концом багра выламывает из стены оконную раму. Он справляется быстро: еще один толчок — и трехстворчатая рама с грохотом летит вниз. Кейджи Далланд и Хорас Брюстер обдирают с потолка дранку, обрушивают балки перекрытия — и вот потолка нет. Комната наполняется пылью, она прилипает к мокрому лицу Кейджи, пудрит добела красивое черное лицо Хораса. Сплевывая известку, ребята продолжают работу. Обнажить комнату «до костей» наши ребята умеют как никто. Этот тяжелый труд для них — еще не работа. Настоящая работа, которую они делают лучше всех, — это работа в горящем здании, когда подвергаются риску человеческие жизни.

Начальник подразделения приказывает команде № 94 собрать свою линию и возвращаться к себе в часть на Сенека-авеню, Потом радирует брандмейстеру Ниброку, что команде № 82 предстоит еще один выезд: пожар на 138-й улице. Ответственный за операцию — снова брандмейстер Ниброк. Здесь же нам остается всего-навсего в последний раз пролить помещение водой.

Вода стекает по ступеням, охлаждает отбросы, и, когда мы спускаемся по лестнице на улицу, отвратительное зловоние уже не так бьет в нос. Появилась полиция, полицейские стараются сдержать толпу, но людей собралось множество, а полицейских всего трое. Машину 31-й команды облепила детвора. Тут всегда так — ведь в районе нет ни парков, ни площадок для игр.

«Пожарный извещатель 2188 — второй сигнал пожарной тревоги. Брук-авеню и 138-я улица», — вопят радиопередатчики в машинах. Капитан 48-й команды запрашивает диспетчера, выезжать ли им по этой тревоге. По радио следует ответ, что 48-й команде надлежит выезжать по следующей тревоге, и рвущиеся в бой пожарные 48-й команды разочарованы.

Подтаскиваю рукав к машине. Ребята из 31-й и 48-й команд помогают нам разъединить его, опорожнить и скатать.

— А что там? — спрашивает кто-то у Валенцио.

— Жилой дом горит, — отвечает он. — Большой ли пожар, я не расслышал. Но похоже, горит вовсю.

Винни Ройс стоит на тротуаре напротив здания, которое мы только что потушили. Его мокрые рукавицы лежат на крыле чьего-то автомобиля; прежде чем приступить к упаковке рукавов, он пытается хоть немного прийти в себя. Все мы изнываем от жары, взмокли от пота, но Винни только что помогал Биллу Валенцио отсоединять шестидюймовый рукав от гидранта, и это окончательно выбило его из сил. Наконец, Винни начинает стягивать с себя тяжелую брезентовую робу, и вдруг рядом с ним — всего за полшага — сверху с грохотом падает урна для мусора. Еще немного — и угодила бы в него. Винни прячется в ближайшем подъезде. Люди, толпившиеся на улице, разбегаются, дети спрыгивают с машины и со всех ног бегут по переулку. Улица, застроенная по обеим сторонам шестиэтажными жилыми домами, — точно ущелье. Глаза всех сразу же устремляются к крышам.

— БЕРЕГИСЬ! — кричит Бенни Кэррол и прячется под козырек подъезда, где уже укрылся Винни. Сверху обрушивается град двухдюймовых железных гаек. Одна из них вдребезги разбивает ветровое стекло пожарной машины. Трое полицейских по одному ныряют в подъезды ближайших домов. Некоторые ребята из пожарных команд бегут вслед за ними — надо обыскать крыши. Одна из гаек отскакивает от машины и падает рядом со мной. Я поднимаю ее и бегу в укрытие, туда, где стоят Бенни и Винни. Гайка напоминает отпиленное колечко от ножки старинной школьной парты. Кладу гайку в карман и вспоминаю о своем дядюшке Томми, как он вернулся из Германии в 40-х годах и в карманах у него было полно стреляных гильз.

Полицейские и пожарные из 31-й и 48-й команд возвращаются. Неизвестные, находившиеся на крыше, скрылись — либо в квартире у знакомых, либо, спустившись по пожарной лестнице, у себя дома, либо же, уйдя по крышам, преспокойно выбрались где-то на улицу. Кто бы они ни были, им удалось уйти от расплаты — как и в прошлый раз, когда случилась такая же история. И в следующий, с горечью думаю я, удастся, наверно, тоже.

Возвращаемся на улицу, осматриваем сброшенную с крыши урну. Она лежит на боку, в ней было полно золы. Боже, думаю я, а если бы Винни погиб, неужели их тоже так и не поймали бы? Ведь это была явная попытка убийства, правда, случилось так, что никто не пострадал, никто даже не был ранен, — так что оснований для серьезной тревоги вроде и нет. Но душа у меня горит. Полная урна золы! А Винни все еще не может прийти в себя. Он тихонько покачивает головой. И какой парень — загляденье! Ирония судьбы: Винни, потушившего больше пожаров, чем любой из нас, едва не убила урна с золой.

Лейтенант Уэлч вызывает дополнительный наряд полиции. Укладываем рукава в машину, а сами все глядим вверх. В переулок с воем врываются три полицейские машины, теперь мы чувствуем себя немного увереннее. Рукава уложены, и мы, поглядывая на крыши, выезжаем с Фокс-стрит. Вот и все. Вернемся в депо, лейтенант Уэлч доложит о происшествии, и делу конец. Может быть, пожарные инспектора позвонят по телефону, захотят получить более подробные сведения для своего отчета. Но никого не пошлют на Фокс-стрит, чтобы по-настоящему допросить свидетелей. Слишком хлопотно, ведь обошлось без жертв. Но я лично думаю, что если бы на месте пожарного Ройса оказался мэр Линдсей, злоумышленники, сбросившие с крыши урну для мусора, сегодняшнюю ночь провели бы за решеткой.

По дороге в часть получаем приказ следовать на Бостон-роуд и Сиберри-плейс. Но 45-я команда прибыла туда раньше нас и передает нам сигнал: 10—92 — ложная тревога. Возвращаемся в депо, бегу на второй этаж, к воздушному кондиционеру. Снимаю рубашку, растираю руки и грудь махровым полотенцем. Вынимаю из шкафчика чистую рубашку. Разворачивая тщательно отглаженные рукава, думаю о жене. Думаю о своих детях и о детях на Фокс-стрит, облепивших пожарную машину. Думаю о том, как в юности сидел под дождем на ступеньках нашего крыльца - лень было подниматься по лестнице домой и нечем было заняться. Думаю о школьных партах, падающих с неба; о лютиках, которые мы вместе с моими мальчиками рвали на пологих зеленых холмах; о том, как мы гуляли с милой моей женой в тихую звездную ночь; как я разговаривал с красивой проституткой на Фокс-стрит. Надо бы помыться, но в свежей рубашке я чувствую себя почти чистым.

В казарму входят Бенни и Винни. Они умылись и сменили рубашки. Лежу на койке и слушаю радио. Передают популярную музыку. Такую обычно включают в учреждениях и лифтах. Справа и слева от меня лежат на койках Бенни и Винни, умытые, в чистых рубашках. Мы разговариваем о недавнем происшествии. Трудно сказать, что это было. Бенни говорит, что это организованное нападение. Винни думает, что просто хулиганство, такие сейчас пошли времена. Может быть, они оба правы, но, по-моему, все дело в том, что у нас, к сожалению, утрачено уважение к человеческой жизни. У обитателей Фокс-стрит могут быть серьезные основания ненавидеть нас, но не об этом речь. Я тоже в детстве ненавидел многих людей, однако мне не приходило в голову убивать их.

Раньше я считал, что если люди швыряют камнями в пожарных, то в этом повинны тяжелые условия их жизни на дне американского общества. Я думал, что главными проблемами нашего времени являются жилищная проблема и проблема образования, что люди перестанут швыряться камнями, если им дать приличное жилье и равные права на образование. Теперь я в это не верю. Теперь я считаю, что это значило бы лечить внешние симптомы болезни. Сама болезнь скрыта глубоко и более злокачественна, чем бездушие домовладельцев или бюрократизм школьных чиновников. Зло проникло в самое нутро человеческое, независимо от социальной среды, в которой живут люди. Мы разучились дорожить жизнью...

■

Полдень. На плите шипят котлеты. Джим Стэк помогает Бенни разрезать булки. Арти Мэррит моет накопившиеся в раковине кружки. Раздается сигнал тревоги — пожарный извещатель 2544. Кричит дневальный, ребята стремглав вылетают из кухни и спускаются по столбам вниз.

— 82-я и 31-я — на выезд. Юнион-авеню и 166-я улица. Обе команды — во вторую очередь. В.первую очередь 50-я и 19-я команды, это их участок.

Капитан Олбергрей и наш постоянный шофер Билл Валенцио в отпуске. Правда, вместо того чтобы отправиться отдыхать во Флориду, Билл подрядился на другую работу, на его месте, за рулем — шофер Джим Стэк. Капитана Олбергрея заменяет мягкий, тихий человек по фамилии Коллинз. Лейтенант Коллинз получил повышение всего две недели назад — до этого он был рядовым, и мне кажется, он не очень рад новому назначению. Хотя разница между пожарным и лейтенантом в 2000 долларов и одно это — серьезный стимул стремиться к повышению в должности, но как только пожарный становится начальником, он отрывается от ребят, которых успел полюбить, с которыми столько лет работал плечом к плечу, с которыми любой труд не в труд. Теперь у него не будет времени посидеть вместе с ними на кухне, посмеяться или поспорить — его положение изменилось. Теперь он должен научиться следить за ними, и лейтенанту Коллинзу это трудно. Он не любит отдавать приказы, не любит проверять пожарных, но со временем это пройдет, он привыкнет, из него получится хороший начальник — в нем живет природное уважение к подчиненным.

На углу Юнион-авеню и 166-й улицы горит весь второй этаж трехэтажного дома. Это нежилое, заброшенное здание, которое кто-то поджег — для смеха, или из любви к острым ощущениям, или в надежде увидеть гибель одного из нас.

Команда № 50 растянула рукавную линию диаметром в два с половиной дюйма, а пожарные 19-й команды прочесывают здание — может быть, в нем почует какой-нибудь бродяга или наркоман, до беспамятства накачавшийся зельем. Мы с Бенни Кэрролом бежим к пожарному насосу, находящемуся в машине: надо проложить вторую линию. Огонь вырывается из окон, но еще не успел распространиться на верхний этаж. Кэвин Макмен и Космо Поскуло, наша молодежь, надевают противогазы, а мы с Бенни тянем рукав на верхний этаж. К счастью, перед зданием есть гидрант — прокладывать линию приходится недалеко.

На втором этаже сквозь дым я различаю у стены неподвижную человеческую фигуру. Кричу Бенни, чтобы задержался на минуту, а сам иду посмотреть, в чем дело. Приблизившись, по грубым очертаниям брезентовой робы вижу, что это пожарный. В крыше уже пробита дыра, дым начал рассеиваться, и я узнаю этого человека. У него изможденное лицо, из носа вытекают две черные струйки.

— Как самочувствие, Луи? — спрашиваю я.

Луи Минелли, старший пожарник из 50-й команды, отвечает:

— Все в порядке. Я потушил две комнаты. Остальные потушит Майк Роберти.

Луи хочет сказать, что 50-я команда справится с работой без посторонней помощи.

Лейтенант Коллинз дожидается нас на третьем этаже. Дым расходится, но над огнем всегда плохо.

— Вторая линия, наверно, не понадобится, — говорит Коллинз в пространство.

Мы с Бенни сидим на корточках в коридоре. Из квартиры, находящейся надо мной, выползает Арти Мэррит, в одной руке у него лом, в другой — топор. Его дело — тщательно осмотреть помещение.

— Все в порядке, — говорит Арти. — Стены теплые, но огонь, по-моему, не распространился.

Появляются Кэвин и Космо. Им легко дышать в противогазах. Работы для них нет, и они усаживаются рядом с нами на корточки.

Мимо проходит начальник 17-го подразделения. Он исчезает за дверью квартиры, потом появляется снова и говорит:

— Отбой, 82-я. Пожар потушен. 50-я команда отлично справилась без нашей помощи...

166-я улица запружена машинами из пяти пожарных частей. Моторы работают, вопит радио. От наставленных лестниц эхом отдается усиленный динамиком голос диспетчера:

— 82-я и 31-я! Вы готовы?

У нас за рулем Джим Стэк. Он кричит лейтенанту Коллинзу:

— Мы готовы, верно, Лу?

Лейтенант Коллинз кивает. Бенни укладывает ствол на последнюю скатку рукава. Мы бежим к своей машине и слышим из динамиков голос Джима:

— 82-я к работе готова.

— Порядок, 82-я. А 31-я? — спрашивает диспетчер.

Отвечает начальник 17-го подразделения:

— 31-я завершает операцию. Небольшая задержка.

— Передача 10—4. Подразделение 17. 82-я, на выезд. Телефонный сигнал тревоги. Оповещатель 2509. Адрес: Интервэйл-авеню, 1335. 82-я, подтвердите прием.

Звучит в ответ голос Джима:

— 10—4, вас понял. 82-я следует по указанному адресу.

Мы покидаем Луи Минелли и обугленное, курящееся дымом здание. Дом 1335 по Интервэйл-авеню — через улицу от нашего депо. Мы были бы на месте через тридцать секунд. Теперь на дорогу уйдет три-четыре минуты.

Дым виден за пять кварталов. Мы в боевой готовности. Проезжаем наше депо с шипящими на плите котлетами. Двери открыты, внутри ни души. Вот горящий объект — пятиэтажный жилой дом. Вижу: пожарные из 85-й команды прокладывают рукавную линию. Этот пожар не на их участке, но они, наверно, получили специальный вызов — ведь мы в это время находились на другом объекте.

Огонь вырывается из двух окон нижнего этажа. Мы с Бенни, Кэвином и Космо спрыгиваем с подножки еще до того, как Джим Стэк останавливает машину, и бежим к дому. Пожар был бы как пожар, если бы пожарные лестницы и вверху и внизу не были бы облеплены отчаянно вопящими людьми. Спасательная команда еще не прибыла, мы понимаем без слов: наше дело — спасать людей. Тушить пожар будет команда № 85.

— Сюда, сюда! — вопят перепуганные люди. Лестница не закреплена, ходит под ногами ходуном. Карабкаюсь по тонким узким ступеням — скорей бы уж приехала спасательная команда! Передо мной на лестнице — Бенни, другие позади. В окне третьего этажа панически кричит человек, стараемся скорее добраться до него, но пожарные лестницы забиты спускающимися вниз жильцами дома.

— Скорее, будьте добры. Держитесь за поручни. Смотрите под ноги. Пропустите, пожалуйста. Дайте пройти.

Человек на третьем этаже протягивает из окна ребенка. Руки вытянуты вперед. Кажется, что он приносит младенца в жертву, как праотец Авраам. Бенни берет ребенка. Совсем маленький, ему нет и месяца. Младенец, надрываясь, кричит тоненьким, писклявым голоском. Мужчина отворачивается от окна, наклоняется вниз. Он поднимает с пола и протягивает Бенни еще одного младенца. Бенни укладывает близнеца на вторую руку и начинает спускаться по пожарной лестнице. В квартире дым, кашляет девочка. Ей три года, и, когда отец передает ее мне, маленькие руки крепко обвивают мою шею. Спускаюсь с ребенком на руках по пожарной лестнице, за мной — обнаженный до пояса босой мужчина.

Космо и Кэвин вынесли детей со второго этажа и передали их в бережные руки соседей. Огонь бушует в коридоре первого этажа, и пожарные 85-й команды отступили на лестницу. Им долго не удавалось включить воду. Кто-то, наверно, испортил гидрант, отвинтил какую-нибудь медяшку или в шахту сунул пустую бутылку.

Скорей бы, скорей бы прибыла спасательная команда № 31. Но они где-то задерживаются. Бенни снова карабкается по пожарной лестнице, я — следом за ним. Люди на улице кричат, что на четвертом этаже остались дети Бенни лезет в одно окно, я — в другое. Густой дым растекается теперь по всему дому. На стене комнаты висит дешевая окантованная пластиком картина — солнечный закат на Дальнем Западе. Заглядываю под обитую клеенкой мебель В спальнях лезу под кровати, внимательно осматриваю чуланы, уборную. Глаза слезятся, из носа течет, но в кухне и ванной — никого. Ни потерявших сознание взрослых, ни перепуганных, плачущих детей.

Вылезаю на пожарную лестницу. Не знаю, что делать — продолжать осматривать здание или спуститься на улицу и прокладывать вторую линию на верхний этаж, расположенный над огнем. Все решается само собой: по Интервэйл-авеню стремительно несутся пожарные машины 31-й и 48-й команд. Теперь обыскивать помещения и выпускать дым будут «спасатели». Я спускаюсь вниз и думаю о пожаре. Горит вовсю, очень может быть, что огонь уже распространился на второй этаж. Но сверху меня окликает Бенни. Он спускается по пожарной лестнице с маленькой девочкой на руках. Встречаюсь с ним между первым и вторым этажами.

— Снеси ее вниз, Деннис, — говорит Бенни. — Я нашел ее в кроватке. А я — опять туда.

Его лицо почернело от дыма, из носа течет. Ребенок плачет. Это хороший признак

Возле пожарной лестницы внизу стоит женщина.

— Мария! Мария! — истерически кричит она, другая женщина держит ее за плечи. Передаю им ребенка. Вижу счастливое выражение в ее глазах, мокрых от слез. Это особое счастье, его может испытать только мать. Она не знакома с Бенни, вспомнит ли она о нем, помолится ли за него?

Лейтенант Коллинз, Космо и Кэвин — на улице. Брандмейстер Ниброк отдает распоряжения. В его радиотелефоне грохот и треск. Сообщения из горящего дома почти не слышны. Можно разобрать лишь слова: «крыша» и «чердачная дверь».

— Прошу повторить сообщение. Вас плохо слышно. — Медленно и четко передает брандмейстер.

В ответ только вой и треск.

Брандмейстер смотрит на Коллинза и на нас. Команда № 45 уже прокладывает рукавную линию на второй этаж, и он приказывает нам помочь им. Проложить вторую линию должны были мы, но мы в это время занимались другим. Лейтенант Коллинз, Космо и Кэвин спускали людей по пожарным лестницам и обыскивали квартиры на нижних этажах. И вот теперь, не принимая непосредственного участия в тушении пожара, мы должны помочь 45-й команде прокладывать вторую линию. Остаемся на лестничной площадке, сидя на корточках, ждем дальнейших указаний, а 45-я команда тем временем пробивается со стволом сквозь огонь.

Команда № 85 успешно работает на своем участке. У ствола — Марти Хэннон и Джим Баррет. Они уже проникли в квартиру, но не добрались еще до самой дальней комнаты — огонь по-прежнему вырывается из окон. За ними идет Билл Робби с противогазом, но Марти и Джим справляются сами. Сопровождающий их капитан Конак, как всегда, подбадривает ребят.

— Молодец, Марти, — кричит он, — попал в самую точку. Попробуй продвинуться еще немного, Робби, подтяни-ка поближе рукав!

Бенни — в квартире на пятом этаже. Тщательно осматривает ее. Квартира пуста. Бенни открывает дверь в коридор, и его сразу же обдает жаром. Он бросается на пол, волна жара прокатывается над ним. Он захлёбывается от безудержного кашля. Такого густого дыма еще не бывало. Хочется отступить к спасательной лестнице, но он заставляет себя еще крепче прижаться лицом к покрытому линолеумом полу и расслабиться. Совладав с кашлем, он слышит слабые стоны, они доносятся с лестничной площадки. Бенни прислушивается. Похоже, кто-то стонет на площадке между верхним этажом и крышей. Ползком, на животе Бенни пробирается вверх по лестнице. Жара невыносимая. Силы на исходе. Он добирается до последней площадки и видит на ней страшную картину.

Площадка — это сущий ад. Здесь лежат вповалку семь человек — пятеро взрослых и двое детей. Они попытались, выбраться из горящего дома через дверь, ведущую на крышу. Но дверь оказалась запертой на цепь, чтобы наркоманы не могли проникнуть в дом через крышу. А жар от огня, бушующего внизу, поднялся вверх и не находит выхода. И семеро людей задыхаются в этом страшном пекле перед запертой на цепь дверью.

Снаружи в дверь яростно бьют обухом топора по лому. В кирпичной стене двухдюймовое отверстие, такое же отверстие в покрытой стальными листами двери, через них пропущена цепь, схваченная изнутри замком. Кольца этой цепи крепкие, прочные, пожарным их не разбить. Они пытаются сорвать дверь с петель.

У Бенни на руках и на этот раз двухлетняя девочка. Но она не дышит. Бенни относит ее в квартиру на пятом этаже и закрывает за собой дверь, чтобы не напустить дыма. Бережно кладет девочку на пол в кухне. Ей надо сделать искусственное дыхание, но ведь его ждут те, .что остались на площадке. Он изо всех сил дышит ей в рот—раз и два, даст бог, поможет — и сразу же возвращается на лестницу. Подхватывает под мышки крупную женщину, она беременна и поэтому кажется совсем огромной. Бенни тащит ее из последних сил, истекая потом. Нет, ее ему не сдвинуть с места. Он задыхается от жары и дыма, сейчас потеряет сознание. И вдруг чья-то рука протягивается через него и перехватывает у него женщину. Это Арти Мэррит. Он пробил отверстие в крыше, увидел дверь на цепи и спустился сюда по пожарной лестнице... Вместе они тащат вниз беременную. Она еще дышит, хотя сильно обгорела. Кладут ее на кухне, рядом с девочкой, и возвращаются на площадку. Арти задыхается от кашля, но он все-таки помогает снести вниз мужчину. Бенни берет на руки второго ребенка, в это время чердачную дверь удается сорвать с петель, и она повисает на цепи. Жар и дым вырываются наружу, и пожарные с крыши устремляются вниз по лестнице. Бенни и Арти вздыхают с облегчением: самое страшное позади. И они снова спешат на помощь людям, чьи жизни им дороже своих собственных.

Команда № 45 гасит огонь, распространившийся по стенам. На всякий случай дожидаемся в коридоре, хотя нам ясно: пожарным из 45-й команды наша помощь не потребуется. Кэвин, Космо и я выходим на улицу следом за лейтенантом Коллинзом, он совещается здесь с брандмейстером Ниброком. Тот приказывает нам возвратиться в дом и еще раз тщательно обыскать все квартиры.

В подъезде сталкиваемся с крупным негром в белой рубахе и одном башмаке. Лицо его обожжено и залито кровью. Белая рубаха вся в крови. Он покачнулся и падает, я едва успеваю его подхватить. Ребята уходят в здание, а я остаюсь с пострадавшим на улице.

Проходит минут пятнадцать, я осторожно обтираю носовым платком кровь с его лица. Потом Оскар Бьютин, пожарный из 85-й команды, принес мне мокрое полотенце. У пострадавшего рана во рту. Наверно, упал, спускаясь по лестнице. Я расстегнул на нем пояс, подложил ему под голову вместо подушки свой сапог. Насколько я понимаю, состояние у него не тяжелое. Стараюсь уложить его поудобнее. Вызвана «скорая помощь». Она должна прибыть с минуты на минуту.

Перед зданием собралась большая толпа. Какой-то мужчина возбужденно кричит:

— Почему вы не отправляете его в больницу на пожарной машине?

Он правильно строит фразу, в его речи нет и намека на негритянский диалект или жаргон гетто. Стараюсь не обращать внимания на его слова, мне ясно — он ничего не смыслит в распределении наших обязанностей. Мы не отвозим людей в больницы, потому что это отрывало бы нас от главного. В нашей работе счет идет на секунды и минуты. От минут, от секунд зависит жизнь или смерть. Но он этого не понимает. Ему ясно одно: человек на улице истекает кровью и нет «скорой помощи», чтобы немедленно отправить его в больницу.

— Вам, сволочи, нет дела до негров, — кричит мужчина. — Если б этот парень был белым, вы бы уже давно доставили его в больницу!

Многие в толпе кивают. Другие с интересом прислушиваются. Смотрю на лежащего у моих ног человека, потом — на крикуна. Рассказать бы ему о нашей работе. О людях в этом самом районе, которые остались живы только благодаря пожарным. Но говорить об этом бессмысленно. Он не станет меня слушать. Не здесь. Не теперь. Может, в другой раз удастся объяснить этому крикуну, что мне, как и ему, больно за этого истекающего кровью негра, лежащего у моих ног. И спросить его, почему он считает, что мне нет дела до пострадавшего?

На Интервэйл-авеню сворачивают четыре санитарные машины, бригада неотложной помощи из больницы Бронкс-Лебанон. Брандмейстер передает об этом в дом: пожарные начинают выносить пострадавших. На стульях, на носилках. Санитар подвозит ко мне кресло-каталку, мы сажаем раненого. Санитар подкатывает кресло к машине, и водитель помогает нам поднять пострадавшего в ее стерильно чистое нутро.

Сегодня в депо никто не ест котлет, они подгорели и пересохли. Но если бы они и не подгорели, все равно, не думаю, чтобы у кого-нибудь появился аппетит.

Сейчас начало седьмого. Сидя на койке в своей казарме, надеваю чистые носки. Шеф позвонил з больницу, и ему сообщили, что трое пострадавших доставлены туда мертвыми. Не доехала женщина на восьмом месяце беременности. И двое мужчин. Но в девочку Бенни все-таки удалось вдохнуть жизнь.

Сам Бенни лежит теперь в мужской палате больницы Бронкса. Он донес ожившую девочку до «скорой помощи» и упал, потеряв сознание. Больница Бронкса — ужасное место. Я видел многих пожарных, которые поступали туда после травм, полученных во время работы. В полутемной мрачной комнате — 16 коек. Рядом с Бенни лежит Джо Мазилло, один из тех, кто пробивался с крыши в здание, рядом с Джо — лейтенант Коннел, ответственный за работы на крыше. Врач отделения сказал, что они пробудут в больнице не меньше трех дней — пока придут в себя и будут сделаны необходимые обследования: анализ крови и рентген. А вот Джиму Стэку придется пробыть там подольше. Он лежит в коридоре, в отделении реанимации, — у него угрожающе подскочило давление и начались сердечные перебои. Внезапная боль пронзила Джима, когда он помогал Джорджу Хаймену присоединить насос к гидранту. Арти Мэррита перевели в манхэттенскую клинику глазных и ушных болезней и оставили там на ночь. У него повреждена роговица глаза — пробиваясь сквозь дым, Арти наткнулся на угол стола. Погибло трое и десять находятся в больнице в результате пожара, который можно было бы считать обычным

Что это — неопровержимое подтверждение истины: бог дал — бог взял? А может, если бы в Нью-Йорке не было наркоманов, людям не приходилось бы запирать на цепь двери, ведущие на крышу?..

■

...Утро вступает в свои права. Уличные фонари меркнут в свете наступающего дня. Сейчас семь часов. В кухне полно людей и пустых кружек из-под кофе. Команда № 85 только что возвратилась с третьего вызова по тревоге. Разговариваем о пожарах. Билли Валенцио сменил Ниппса на посту дневального, мы с Ниппсом сидим за столом и вспоминаем, как впервые появились в 82-й команде. Он, Келси и я получали назначение одновременно. Сейчас Келси с повязкой на глазу спит. После окончания смены Ниппс отвезет его домой. Тони Индио отправлен в больницу.

Раздается новый сигнал тревоги.

— 85-я на выезд! — кричит Валенцио.

И ребята из 85-й команды стремглав выбегают из кухни.

Проходит несколько минут, и снова тревога. На этот раз — извещатель 2743, наш всегдашний 2743: угол 170-й и Шарлотт-стрит.

— 82-я и 31-я едут сами знаете куда, — острит Валенцио. — Брандмейстер едет тоже.

На углу Шарлотт-стрит у подножия пожарного извещателя в луже крови лежит старик с перерезанным горлом. Мы опоздали — голова старика запрокинута, и мне видна глубокая рана на шее. Глаза закатились за открытые веки навсегда. Спасти его могло лишь предотвращение убийства. Подходит Маккарти с одеялом и осторожно накрывает тело, защищая его от грязи Шарлотт-стрит.

Рядом с нами останавливается негр средних лет с седеющими волосами. Его гордое, значительное лицо угрюмо.

— Хороший был человек, — говорит он, указывая на покрытое одеялом тело.

— Вы знали его? — спрашивает лейтенант Уэлч. — Как его фамилия?

— Нет, — отвечает прохожий. — Я не знаю его фамилии. Здесь все его называли «старый еврей». И только. Он был хозяином вон той маленькой прачечной. Каждое утро приходил сюда с мешком мелочи для стиральных автоматов. Наверно, из-за этого мешка с мелочью его и убили.

Десять лет назад Южный Бронкс был в основном районом евреев и ирландцев, но со временем они стали жить лучше и перебрались из многоквартирных домов Южного Бронкса в более благоустроенные квартиры Северного Бронкса или на небольшие пригородные фермы Лонг-Айленда. По мере того как они выезжали, район заселялся неграми и пуэрториканцами. И тогда менее преуспевающие белые тоже стали перебираться в другие дома, пусть многоквартирные, но в районы для белых. А здесь и по сей день еще остаются бары под вывесками «Шэнон» или «Драгоценный изумруд», но их завсегдатаи — черные. На стенах заброшенных синагог поверх звезд Давида из цветного стекла висят кричащие испанские надписи «Iglesia Christiana de Dios[2]». Но некоторые лавочники продолжают оставаться здесь, упорным трудом добывая себе скудные средства к существованию. Вот такие, как этот старик, который перед смертью успел подать сигнал тревоги и вызвать пожарных. Он не хотел умирать.

От прачечной до пожарного извещателя на расстоянии в десять шагов тянется кровавый след. Прохожие шли мимо, разнесли кровь на ногах. Люди спешат на работу, останавливаются на минуту, задают два-три вопроса и идут дальше.

Прибыла «скорая помощь», укладываем тело на покрытые простыней носилки. Маккарти складывает измазанное кровью одеяло. Придется снести в чистку или вот в такую же прачечную. Появляются полицейские, расспрашивают брандмейстера Ниброка. Наша работа окончена. Отъезжая, вижу с подножки пожарной машины, что в замке на двери маленькой прачечной торчит забытая всеми связка ключей.

Без десяти восемь, солнце начинает пробиваться сквозь нависшие тучи. Через час приму душ, сменю одежду и поеду на целый день домой отсыпаться. А пока пью кофе и дожидаюсь, когда заступит дневная смена.

На кухне, как обычно, в центре внимания Чарли Маккарти. Все ребята сидят усталые, отдыхают после трудной ночной смены. Один Маккарти расхаживает по кухне и распекает стажера за плохую уборку.

— В нашем деле, — говорит он, — девяносто процентов — это пожарная работа, борьба с огнем, спасательные операции и тому подобное, а остальные десять процентов — дерьмо в чистом виде...

На лице стажера Фрэнка Пэрриса, собирающего со стола пустые кружки, появляется улыбка.

— И эти десять процентов дерьма, — продолжает Чарли, — как раз твои обязанности, а именно: содержать в чистоте кухню и следить за тем, чтобы всегда был свежий кофе. Будешь исполнять свою работу хорошо, тогда мы, может быть, обучим тебя остальному.

Пэррис — один из самых добросовестных стажеров. Как и все мы, он понимает, что Чарли просто сотрясает воздух. Пэррис вытирает губкой стол, а Чарли продолжает разглагольствовать.

— Когда я был стажером, — говорит он, — я из кожи вон лез, чтобы угодить старшине. Вам, молодежи, этого не понять. То были времена кожаных мехов для искусственного дыхания и деревянных колодцев, а пожарные насосы тогда возили лошади... Вот тогда стажеры знали свое место.

Чарли развлекает ребят, его болтовня вызывает смех, слушают его с интересом. Но звучат три резких сигнала, и Чарли Маккарти забыт.

— 82-я и 31-я — на выезд! — кричит Валенцио на все депо. — Брандмейстер едет тоже, — добавляет он. — Келли-стрит, 1280.

Дым чувствуется, как только мы отъезжаем. Мчимся на Тиффани-стрит по 165-й улице. Сворачиваем на Келли-стрит — дым стелется так низко, что не видно и в десяти шагах. Валенцио останавливает машину возле первого гидранта. Придется прокладывать рукав вокруг машины, но по крайней мере мы знаем, что этот гидрант действует. Горит жилой дом, и прежде всего надо будет сбить пламя.

Прибывает 73-я команда и помогает нам прокладывать линию. В просветах дыма видно, что работа предстоит на верхнем, пятом, этаже. Людей, чтобы прокладывать линию, достаточно; поэтому бегу к мешку с противогазами. Надеваю противогаз; Валенцио уже соединил насос машины с гидрантом; Джерри Герберт наставил с машины к пятому этажу спасательную лестницу, рядом с домовой пожарной. Подбегая к дому, вижу, как он лезет по ней вверх.

Пятый этаж весь в дыму — почти ничего не видно. Билли-о и Маккарти пытаются взломать дверь горящей квартиры, но она заложена изнутри на длинную стальную перекладину, как ворота форта в старые индейские времена. Дым ужасающий, и, работая топором, Билли задыхается от кашля. Чарли изо всех сил налегает на лом, а Билли колотит обухом.

Наконец дверь начинает поддаваться. Чарли и Билли работают слаженно, как одна машина, орудуя где ломом, где топором. Образуется щель. Кашляя и задыхаясь, Чарли налегает плечом, сорванная с петель дверь падает на пол в прихожей.

Чарли и Билли-о бросаются ничком на пол — огонь вырывается на площадку. Ствол в руках у Вилли Бойла. Прошу передать его мне, ведь я в противогазе, но Вилли отвечает, что справится сам.

— Тронулись, — командует лейтенант Уэлч.

Бойл продвинулся в квартиру футов на десять. Дом старый, и с потолка летят огромные куски штукатурки. Они сбивают каску с головы Бойла. Лейтенант Уэлч приказывает мне встать у ствола. Бойл должен отойти — находиться в этом аду с незащищенной головой не дело.

Герберт проник в квартиру через окно. Он слышит, как Маккарти и Билли-о ломятся в дверь. Вся квартира в огне, кроме последней комнаты, но в ней открыто окно, и создалась тяга. Джерри ползет по полу, понимая, что с минуты на минуту и здесь все вспыхнет. С кровати, стоящей посреди комнаты, до него доносится слабый стон. Вокруг черным-черно от дыма, и Джерри ощупью ползет на голос. Когда он добирается до кровати, огонь уже лижет потолок. Дым заслоняет вокруг все, но Джерри знает — теперь отступать поздно.

Вслепую он ощупывает кровать, рука натыкается на мягкое женское тело. Рядом с женщиной — ребенок. Джерри хватает его и ползет к окну. В эту секунду в окне появляется Риттмен. Джерри передает ему ребенка, и Риттмен вылезает наружу. Джерри понимает — дело плохо: огонь настигает его. Он хватает женщину под мышки и тащит к окну... Женщина легкая — тащить ее нетрудно, Наконец он вытаскивает ее на пожарную лестницу и слышит, что ребятам удалось взломать входную дверь. В эту же минуту комната вспыхивает как свеча.

Я работаю со стволом, обдавая струей потолок. Пол засыпан мусором, обломками мебели, обвалившейся штукатуркой, пробираться вперед трудно.

— Продвигайся, Деннис, — командует лейтенант Уэлч. — Продвигайся.

— Травите рукав! — кричу я ему сквозь противогаз. И Уэлч приказывает Ройсу и Ниппсу подтащить рукав. Мы на пороге последней комнаты. В поисках надежного упора переставляю ногу, но пол подо мной рушится, и нога, зажатая между тлеющими досками, проваливается вниз. Лейтенант Уэлч видит, что случилось, и посылает к стволу Ройса.

— Осторожно, — говорю я Ниппсу, когда тот приходит мне на помощь. — Тащи меня, только осторожней.

Ройс обработал последнюю комнату, дым рассеивается, и я сдираю маску противогаза, чтобы легче было дышать.

— Спускайся вниз, сними противогаз и проверь, нет ли серьезных повреждений, — кричит мне лейтенант-Уэлч.

Пытаюсь выйти, но в прихожей сгрудились ребята из 31-й команды. Они стоят на коленях.

— Это ребенок, — говорит кто-то. Отхожу к окну, чтобы глотнуть немного воздуха. Противогаз тяжел, хочется спать. Дыши. Это ребенок. Дыши глубже... Чувствую, что меня сейчас вырвет. Я, должно быть, переполз через него... Посреди прихожей.... Дыши... Воздух так хорош... Мы все должны были переползти через него... Во рту отвратительный вкус рвоты, я перегнулся через подоконник, и душу мне холодит утысячеренный детский ужас.

Наконец прихожая опустела. Схожу на несколько ступенек вниз, снимаю противогаз и кладу его на лестницу, потом спускаю штаны. Осматриваю ногу выше колена. Ничего страшного, только ушиб и ссадина. Поднимаю тяжелый баллон с кислородом и тащу его вниз по лестнице.

Внизу на ступенях в ожидании санитарной машины сидит Билли-о. У него на руках ребенок, завернутый в какое-то покрывало. Небольшой сверток с загубленной жизнью, которая и начаться-то толком не успела.

Кладу противогаз на пол и сажусь ниже Билли-о, на самой последней ступени. Смотрю на него, Билл качает головой. У него течет из носа, лицо покрыто сажей и темными хлопьями обгоревшей краски. Он чувствует, нет, он твердо знает: этого ребенка надо было спасти.

— Как это успел разгореться такой пожар? Почему не сразу подали сигнал тревоги? — Билл продолжает качать головой. — А тут еще этот запор на дверях. Какое страшное клеймо бедности...

— Кто это? — спрашиваю я, глядя ему на руки.

— Девочка. Годика два. Не повезло ей. Зато удалось вынести ее мать и сестру.

— «Рот в рот» пробовал? — спрашиваю я.

—- Бесполезно. Страшные ожоги, кожа на личике совсем обгорела. Бедняжка. Ей не повезло.

Я не произношу ни слова. Билли-о тоже молчит. Заглядываю в его глаза. Они почти закрыты, но я вижу — они полны слез. Веки покраснели от жара и дыма, в этих залитых слезами глазах отражается свет — они блестят. Мне хотелось бы, чтобы моя жена, мать, все, кто спрашивает меня, почему я работаю пожарным, увидели бы сейчас, какой добротой, человечностью, болью светятся его глаза, — это мой ответ.

■

Из рубрики "Авторы этого номера"

ДЕННИС СМИТ — DENNIS SMITH (род. в 1940 г.).

Американский писатель. Более пятнадцати лет работает профессиональным пожарным. Приобрел известность документальными книгами о нелегкой профессии пожарного.

(Подробнее см. вступительную статью К. Чугунова.)

Мы печатаем отрывки из книги Денниса Смита «Пожарная команда № 82» («Report from Engine Co. 82». New York, Pocket & Books, 1973).

■

Примечания

1

Политический центр демократической партии в Нью-Йорке.

2

Христианская божья церковь (исп.).

Content

Деннис Смит
Пожарная команда № 82
Фрагменты книги

Примечания