Костас Кодзяс

Забой номер семь

Часть первая

Глава первая

В дождливый зимний день по грязному тротуару Центрального рынка медленно шел Клеархос Мавридис, высокий юноша с впалыми щеками и густыми черными волосами; его холодные глаза порой загорались и тогда напоминали хищные глаза ястреба. Яркий пиджак, шерстяной свитер с желтыми оленями на груди, небритое лицо, давно не стриженные волосы придавали его облику изысканную небрежность, вошедшую в моду среди молодежи в послевоенные годы. Но старые, дырявые, стоптанные ботинки свидетельствовали о его крайней бедности.

На нем не было ни пальто, ни плаща. Воротник пиджака у него был поднят, на лацкане красовался облезлый значок футбольной команды; руки, сжатые в кулаки, глубоко засунуты в карманы.

Он шел, ничего не замечая вокруг.

В рядах с фруктами и овощами толпилось особенно много народу. Торговцы выкрикивали что-то нечленораздельное. Какой-то зеленщик, вытянув шею, вопил, как бесноватый. Дальше на лотках были разложены мясо, рыба, сыр. На грязной мостовой отпечатались следы пешеходов и лошадей.

Под канализационной решеткой притаились крысы, терпеливо дожидаясь ночной тишины.

Клеархос почувствовал, что кто-то дергает его за рукав.

– Ты что, не видишь – на человека наступил!

Женщина средних лет лежала ничком у его ног на тротуаре; она, видно, поскользнулась и упала. Только тут он заметил, что наступил грязным ботинком ей на платье. Еще шаг, и он споткнулся бы об упавшую.

– Каланча ты этакая, нагнись да помоги ей! – крикнул тощий старик, по-видимому пенсионер, бывший чиновник какого-нибудь министерства.

Клеархос перешагнул через женщину и молча продолжал свой путь.

– Ну и бессовестный, полюбуйтесь-ка на него! А еще говорят – молодежь! Вот мы и катимся в пропасть.

Тощий пенсионер, бросив завистливый взгляд на равнодушно удалявшегося юношу, прицепился теперь к бакалейщику и начал разглагольствовать, брызгая слюной. Как все старики, что достойно прожили серую, безрадостную жизнь в плену мещанских предрассудков, он не упустил случая выразить свое возмущение «упадком нравов» теперешней молодежи.

Зеленщик продолжал истошно вопить, вытянув шею. На грязной мостовой отпечатывались все новые следы пешеходов и лошадей.

Крупная капля скатилась с крыши и упала на лицо Клеархоса. Мягким кошачьим движением он повернул голову и вытер щеку о плечо. Дойдя до конца тротуара, он остановился, задумавшись, потом двинулся дальше, перескакивая через лужи.

Клеархос проснулся сегодня почти в полдень и долго еще оставался в постели. Сначала он приподнялся и, как всегда, закурил. Но в подвале было холодно, и вскоре рука, державшая сигарету, окоченела. Клеархос бросил окурок на цементный пол и, чтобы согреть руки, спрятал их между коленей.

Последние дни стоит Клеархосу открыть глаза, как им овладевает смертельная тоска. Поэтому он опять вытягивается на кровати и накрывается одеялом с головой. Он старается отогнать от себя всякую мысль, связанную с его жалким существованием. Пытается снова задремать.

Но Клеархос проспал уже около одиннадцати часов. Он снова откидывает с лица одеяло. Его взгляд теперь приковал к пятнам плесени на стене. Он долго рассматривает их очертания. Различает странные лица стариков, видит всадников в средневековых доспехах, животных, даже голых женщин. Взгляд Клеархоса блуждает по отвратительной серой стене, но это его личное дело, как и все, что касается его совести. Глаза его видят, мысль работает, но в то же время он словно находится под гипнозом.

Почти целый час он не спит и даже не вспоминает, что в четыре часа его ждет в своей конторе тот человек.

А для того чтобы не вспоминать об этом, он сосредоточенно разглядывает большое пятно плесени рядом с гвоздем, где висит рваный халат его матери.

С улицы доносится визг детей трактирщика, что живет наверху.· Во дворе две женщины судачат о галантерейщике, который торгует на углу, – он, мол, совсем потерял голову из-за какой-то вертихвостки.

– Этот дурачок в конце концов женится на ней, – говорит одна из женщин.

– Ну и потаскуха, ни одного мужика не пропустит! в прошлом году хотела подцепить даже подручного у водопроводчика, еще сосунка. Но о самом кошмарном я умолчу, а то еще скажут, что я сплетница, – говорит другая и тут же выпаливает «самое кошмарное».

Клеархос различает только отдельные слова. Но противный голос жены Николараса, похожий на гоготанье гусыни, ему знаком так же хорошо, как голос его матери. (Нищий Николарас поселился с семьей в подвале, в соседней комнате, еще до рождения Клеархоса.) Наконец голоса умолкли. Деревянные башмаки одной из женщин простучали по двору.

Клеархос рассеянно протягивает руку, чтобы проверить, сколько денег у него в кармане пиджака. Стул с одеждой стоит около стола, и ему не удается до него дотянуться. Он слегка приподнимается, но сразу вспоминает, что все его богатство – лишь жалкая мелочь.

Он осматривает комнату. В прошлом месяце он продал скатерть, простыни, тряпье, которое хранилось в сундуке, даже нарядные лакированные туфли матери. Туфли с маленькими бантиками были почти новые. Мать не надевала их больше десяти лет, с тех пор как его отец погиб в шахте. Они были завернуты в фланелевую тряпку и для лучшей сохранности набиты бумагой.

Эта находка удивила Клеархоса. Он не мог представить себе, что опухшие ноги матери – она была прачкой, у нее болели ноги, и каждый вечер она их парила – влезали когда-то в такие изящные туфельки. За них ему дали в скупке всего лишь двадцать драхм. В тот же вечер он просадил деньги, играя в кости.

Клеархос смотрит на голые стены, стол, покрытый засаленной клеенкой, табуретки, керосинку, рваный халат матери, висящий всегда на гвозде рядом с посудной полкой. Если бы нашлось еще что-нибудь подходящее, он давно бы продал.

Он закуривает вторую сигарету. Следит за дымком медленно распространяющимся по комнате. Хочешь не хочешь, а надо думать об англичанине, который ждет его в четыре часа в своей конторе.

Перед глазами Клеархоса возникают светлые густые усы и пухлые румяные щеки. Он снова пытается уговорить себя, что удачно встретился с ним в полицейском участке. Во-первых, именно англичанин спас его от тюрьмы – в этом он, Клеархос, убежден. Во-вторых, ему предстоит отправиться в контору, где он получит сколько угодно виски и сигарет да еще и деньги. Так уж было не раз. И визу ему обещали.

Клеархос следит за колечками дыма, которые вьются над его головой. Рваный халат висит на гвозде. Начинается дождь. Жена трактирщика, высунувшись в окно, зовет ребятишек домой.

Клеархос вскакивает с кровати, одевается и, не умывшись, выходит из комнаты.

Старый одноэтажный дом, где он живет со своей старухой матерью, построен в виде буквы «Г», как и большинство домов в этом квартале. Над ними находится квартира хозяина, а подвал заселен беднотой. Все комнаты подвала выходят в узкий длинный коридор. В конце его пять-шесть крутых каменных ступенек, ведущих во двор. Жена Николараса поставила на лестницу жаровню и раздувает в ней угли. Это толстая женщина с курчавыми волосами и со следами оспы на лице. Рядом с ней сидит мальчик с болячками под носом.

Клеархос остановился, дожидаясь, чтобы ему дали возможность пройти. Но женщина не двинулась с места и раздраженно указала на ребенка.

– Вот чурбан, отец зовет его в комнату, а он будто не слышит.

– Не пойду, – упрямо сказал малыш. – Он пьяный.

– Смотри, получишь ты у меня!

И Клеархос и его мать терпеть не могли эту семью. Женщина была болтунья и сплетница. Клеархос в детстве боялся ее мужа, который раньше работал вместе с его отцом в шахте. Это был грубый, мрачный человек с низким хриплым голосом. Дети переставали играть, когда он появлялся из-за угла. Во время немецкой оккупации у него от голода умерли два сына. Николарас зашил трупы в мешок и сам закопал их. Говорят даже, что с телом одного из сыновей он завернул в кабачок, напился и пришел ночью домой, прижимая мешок к груди. В конце оккупации жена его родила мальчика – этого, с болячками под носом, и он рос единственным ребенком в семье.

Бродяга и пьяница, Николарас был в то же время нежным и любящим отцом. С 1948 года добыча угля стала катастрофически падать, и больше половины шахтеров лишились работы. Оказавшись без работы, Николарас взял палку и отправился по ярмаркам попрошайничать. С тех пор он не брался ни за какую работу. Время от времени исчезал из дому. Возвращался всегда с мешком, полным всякого добра. Жена спешила изучить его содержимое, а Николарас хватал сына на руки. Он выходил с мальчиком на солнышко, опрокинувшись на спину, как медведь, обхватывал его своими здоровенными ручищами, щекотал, ласкал, кувыркался с ним или рассказывал ему смешные истории, и оба они надрывались от смеха. Через несколько дней Николарас снова исчезал. Его жена появлялась на улице всегда размалеванная, свои кудряшки она тщательно укладывала, смачивая волосы разбавленным уксусом. В других кварталах она выдавала себя за жену трамвайного кондуктора.

– Замолчи, а то отец услышит, – прошипела женщина и бросила испуганный взгляд на дверь комнаты.

– Не замолчу. Он пьяный, – твердил малыш.

Женщина наклонилась к Клеархосу. От резкого запаха уксуса, исходившего от ее волос, его начало мутить.

– У-у, скотина! До вечера еще далеко, а он уже нализался, – прошептала она ему на ухо и, захлебываясь от злости, стала осыпать бранью своего супруга. Но вдруг, напустив на себя строгий вид, она повернулась к мальчику. – Неблагодарная свинья, чего тебе еще надо? – напала она на сына, чтобы отбить у него охоту осуждать отца. – Разве он не приволок тебе целый узел барахла? Ботинки, костюмчики, теплые рубашонки – все как раз по тебе… Что поделаешь: у отца разболелась нога, – прибавила она с притворным огорчением. Соседи знали, что муж ее совершенно здоров, но она не уставала всем повторять, будто у него распухла нога. – Ведь нет ничего зазорного просить у людей помощи. Вот если ты сводник или жулик, тогда другое дело.

– И вовсе нога у него не болит. Он обманщик, лентяй, грязный нищий! – упрямо кричал мальчик.

– Несчастный! Не сносить тебе головы. Прости меня, господи, какой бес в него вселился! – причитала женщина, обращаясь то к Клеархосу, то к сыну, – Последнее время он даже не хочет разговаривать с отцом. Вы и не представляете, как отец обожает мальчишку. Разве он не кормит тебя, не одевает прилично? Он собирается отдать его в школу, подумайте только! Тебя дразнят эти замухрышки, дети трактирщика? Ну и что с того? Они изображают хромых и нищих, передразнивают его отца. Мальчишка бросился однажды на них с кулаками, но ему здорово досталось.

Клеархос с трудом сдерживался, слушая болтовню женщины; она говорила обо всем сразу, и он ничего не мог понять в этом потоке слов. Он отстранил малыша и уже хотел подняться по лестнице, как из двери предпоследней комнаты вышел толстый небритый мужчина, одетый в лохмотья. Правая нога у него была замотана в грязные тряпки и казалась огромной. В руке он держал палку, украшенную яркой соломкой и двумя флажками. Сверху он прикрепил к палке изображение богородицы, которая косила на один глаз. Каждый день он заботливо украшал свою палку и собирался даже приделать к ней велосипедный звонок.

Николарас был в благодушном настроении. Он растянулся рядом с сыном на ступеньках. Громко смеялся, не замечая никого, кроме мальчика. На Клеархоса и свою жену он даже не взглянул. Малыш низко опустил стриженую голову. Отец пощекотал его. Мальчик вздрогнул и готов был убежать. Но Николарас грубо схватил его за плечо и притянул к себе.

– Почему удираешь, глупыш? Что я тебе расскажу сейчас!

– Не рассказывай ему свои истории, ребенок и так совсем одичал, – сказала жена.

Николарас не обратил на ее слова никакого внимания. Он ухватил мальчика за шиворот и своими толстыми пальцами потрепал его за ухо.

– Вижу я траурный крест на двери, – начал он свой рассказ, – Гм, здесь есть чем поживиться, говорю я себе. Крышка гроба не более полутора метров, вся резная, разукрашенная. Богатый дом! – Николарас злорадно засмеялся. – Прихрамывая, подымаюсь по лестнице. Все плачут, убиваются. Какой-то господин стал выталкивать меня на улицу. Но от меня не так-то просто отделаться, я как клещ. Падаю матери в ноги: «У меня тоже ребеночек, госпожа, такой же махонький, как твой несчастный». Ну, я тут слезу пустил, а она начала рвать на себе волосы. «Дай мне какой-нибудь одежонки, и пусть бог успокоит его душу». Она бросилась как сумасшедшая к шкафу, открыла его. Ой-ей, мать моя, сколько там было добра! «Бери, бери, чтоб я никогда больше всего этого не видела!» – кричала она.

Николарас говорил хриплым тягучим голосом и противно посапывал. Своими толстыми пальцами он то и дело трепал мальчика по щеке. Женщина наблюдала за ним с каким-то безотчетным страхом, будто предчувствуя беду.

– Я связал все в узел и собрался уже отчалить, – продолжал Николарас, – как вдруг смотрю: идет по коридору краснощекая толстуха, ни дать ни взять сорокаведерная бочка, – он раскатисто засмеялся, – тетка покойного! Едва она увидела своего племянника в гробу, как икнет со страху! – Он опять залился веселым смехом.

– Хороши шутки, нечего сказать! – заметила жена Николараса и со смущенной улыбкой посмотрела на Клеархоса.

Малыш сжался в комок. Вдруг он в бешенстве впился зубами в руку отца, ласкавшего его, и бросился бежать по коридору, Николарас завыл от боли.

– Иди сюда, глупыш. Иди сюда.

Мальчик стоял перед комнатой Клеархоса, прижавшись к двери. Увидев, что отец встал со ступенек, оп упрямо закусил губу.

– Ну, глупыш… – Пьяный Николарас шатался из стороны в сторону. Посмеиваясь, протягивал к сыну руки.

– Ты грязный нищий, – раздался злой голос ребенка.

У Николараса перекосилась физиономия. Красные гноящиеся глаза заблестели, из груди его вырвался какой-то хрип, похожий на рычание. Жена бросилась к нему и уцепилась за его пиджак. Но он схватил стоявшую в стороне палку и с силой запустил ее в голову малыша.

– Боже мой, ты убил его! – завопила мать.

В доме поднялся переполох.

Сверху спустились жена и теща трактирщика, прибежала старуха из крайней комнаты. У мальчика из раны на лбу ручьем текла кровь. Его взяли на руки.

– Скорей в аптеку, там его перевяжут! – кричали женщины.

Николарас прислонился к стене. Его взгляд беспокойно блуждал по лицам окружающих. Он громко сопел. Вдруг он схватил Клеархоса за лацкан пиджака.

– Грязный нищий… – прошипел он. – Смеются надо мной… При такой дерьмовой жизни только такими дерьмовыми заработками и можно сводить концы с концами. Смеются надо мной. Пойдешь работать за тридцать драхм в день, так и на гроб себе не заработаешь. Глупый мальчишка. Почитай своих родителей, учит Христос. Не так ли он учит, черт возьми?… Скорей, паскуда! Скорей в аптеку! – закричал он на жену.

Ледяные капли дождя упали Клеархосу на лицо и волосы. Выйдя из ворот, он пробежал по переулку, спускавшемуся к шоссе. Запыхавшись, остановился под навесом. После одиннадцатичасового сна потоки дождя, холодный зимний ветер и быстрый бег вывели его из оцепенения. Он ощутил, как напряглись его мышцы, как жадно вбирают легкие сырой воздух. Несколько минут он испытывал наслаждение, какое дает человеку ощущение абсолютного физического здоровья. Вдали от дома он почувствовал облегчение, как вое, кто живет в ненавистном им окружении. Подвал е серыми стенами, отвратительная физиономия нищего, шум, знакомые лица в дверях и окнах, вонь от общей уборной, кухонный чад – все словно исчезло и перестало его преследовать.

Но вдруг мороз пробежал у него по спине. Он беспокойно приник лицом к стеклянной двери кондитерской. Его взгляд задержался на выцветшей дешевой картинке, изображавшей лесную фею. Старые стенные часы показывали четверть второго.

«Что он, наконец, хочет от меня? Почему играет со мной, как кошка с мышью?» – задал он снова себе вопрос, сознавая, что беспокойство его растет по мере того, как приближается час встречи с англичанином.

Дождь тем временем стих.

Клеархос поднял воротник, засунул руки в карманы и устремился к центру города, перебегая от навеса к навесу.

Глава вторая

У каждого человека жизнь могла бы сложиться совсем не так, как сложилась; в этом его беда, в этом и его счастье.

Отец Клеархоса родом из Малой Азии, бежал в Грецию после катастрофы 1922 года.[1] Все соседи помнят здоровенного мужчину с пышными усами, который за один присест выпивал оки[2] две вина и шел работать в шахту. Когда он бывал в хорошем настроении, то говорил: «Жрать, пить вино, спать с бабами – вот это жизнь». И на губах его появлялась блаженная улыбка. Но когда он был не в духе, то крутил кончики усов и, низко опустив голову, бурчал: «Проклятая жизнь, каждый день одна и та же волынка». Затем распрямлял свои могучие плечи и кричал во всю глотку: «Сволочи!»

Он женился на одной из тех женщин, что выходят замуж как будто для того, чтобы сразу подурнеть и состариться. Его жена была высокая, костлявая, болезненная и сварливая. Зимой появился на свет Клеархос. Через год она снова забеременела, но тяжело захворала и родила мертвого ребенка. После этого врач запретил ей рожать.

Клеархос вырос около материнской юбки. G малых лет изо дня в день слышал он бесконечное брюзжание матери. Она бранила мужа за то, что он пьет, своих братьев потому, что они не помогают ей; проклинала сырую дыру, которая служит им жильем и сведет ее в могилу, простыни, ставшие ветхими. Она ворчала с утра и до вечера: когда стирала, чинила белье, мыла пол или готовила обед. Иногда ее охватывал какой-то безотчетный страх. Тогда она порывисто прижимала к себе ребенка и заставляла его целовать себя.

В детстве Клеархос был трусливым и запуганным. Он любил играть морскими камешками и пуговицами. Во дворе он отыскивал укромный уголок и прятал там ржавый перочинный нож, чтобы мать не нашла его и не выбросила. В тот день, когда немцы вошли в Афины, Клеархос научился свистеть. Мальчик был на седьмом небе и чувствовал невероятную гордость. Он долго свистел и требовал, чтобы его слушали, но никто не обращал на него внимания. Его представления о мире взрослых были весьма своеобразны. Стрельба, которая каждый вечер начиналась на улицах, казалась, ему таким же обычным явлением, как дождь. Отчего в подвале такой переполох? Почему все прячутся и испуганно глядят в окна? Ему нравилось смотреть на дождь. Когда потоки воды заливали окно, мать беспрерывно сновала по комнате, подтирая лужи. А он забывал про игру в камешки и, раскрыв рот, как зачарованный смотрел через стекло на улицу. Клеархос боялся только вспышек молнии да раскатов грома и удивлялся, когда взрослые говорили так спокойно: «Опять гроза!»

Несчастный случай в шахте произошел в конце оккупации. Запыхавшись, прибежал Николарас и рассказал о происшедшем. Мать бросила тряпку, которой мыла пол, схватила Клеархоса за руку и выскочила на улицу. Мальчик увидел огромное тело отца, распростертое на носилках. Глаза, нос, усы – все превратилось в грязное кровавое месиво. По решению суда семья должна была получить пособие, но компания выплатила его с опозданием, и деньги к тому времени уже обесценились. Чтобы не умереть с голоду, вдова взялась за стирку у чужих людей. Вечером она возвращалась домой усталая и приносила мальчику в банке почти все, что давали ей на обед. Она уже не ворчала, как прежде, а садилась на табуретку, опустив голову, скрестив на груди руки, и беседовала с ним. Чем больше она старела, тем ласковей становилась с сыном.

В четырнадцать лет Клеархос уже работал в универсальном магазине, и мать заставляла его ходить в вечернюю шкоду. Прачка с поразительным упорством старалась обучить его грамоте. Но ему приходилось вставать на заре, чтобы успеть, подмести магазин, и к концу рабочего дня от бесконечной беготни он еле держался на ногах. Вечером Клеархос засыпал на занятиях. В конце концов он почувствовал отвращение к учебе и бросил школу.

Клеархос несколько раз менял работу. Он не пил, не курил, не водил дружбы с молодежью своего поселка. С девушками был робким, с матерью ласковым; прачка умела по-своему направлять жизнь сына. В полдень Клеархос съедал на завтрак хлеб с сыром и маслинами. Вечером с жадностью набрасывался на обед, который приносила ему мать из домов, где она стирала. Два раза в год он постился и причащался, откладывал по драхме, никогда не читал газет и не интересовался политикой. Мать и сын спали тогда еще в одной кровати.

Возмужав, Клеархос стал острее чувствовать свою бедность, лучше разбираться в людях и понимать, какую власть имеет над ними золото. В то время он служил торговым агентом в конторе господина Герасимоса, уроженца острова Кефалония, и приобрел большую клиентуру в своем поселке. Он уходил рано утром, нагруженный двумя тяжелыми чемоданами. Вечером, усталый, приводил в порядок карточки клиентов и занимался подсчетами. Прачка, сидя поодаль, чинила белье при свете лампы. Неискушенному юноше свойственно помечтать. Со счастливой улыбкой слушала она, как он складывал цифры, вычисляя, какую прибыль получит к концу года и что сможет приобрести на свой маленький капитал. Сначала для своего будущего предприятия он использует под склад комнату, в случае необходимости придвинет стол к шкафу (что поделаешь!), потом арендует небольшое помещение. Прачка не мешала ему строить планы. Она беседовала с ним о том о сем, частенько о господах, которым стирала белье, – все они начинали с пустыми руками, но постепенно «с помощью бога и экономии стали видными людьми и обзавелись светлыми драповыми пальто». Неизвестно почему, но еще с детства она считала, что светлое драповое пальто у мужчин – признак наивысшего благополучия.

Вскоре Клеархос понял, что попал в какое-то болото. Бедность и безработица были страшным бичом всего рабочего поселка. Итак, доход, о котором он мечтал, остался всего лишь цифрами на карточках клиентов. Ему, как и всем агентам, приходилось предоставлять ненадежной клиентуре все больший кредит, и в конце концов он сам оказался по горло в долгах у господина Герасимоса, хозяина торговой конторы. Сначала он пытался выпутаться из этой беды. С утра до ночи бегал из дома в дом и, как нищий, вымаливал у клиентов взносы. Но со дня на день выручка уменьшалась, а его долг хозяину увеличивался. Каждый вечер в конторе разыгрывалась одна и та же сцена. Войдя туда, Клеархос бросал беспокойный взгляд на небритую бескровную физиономию хозяина. Господин Герасимос сверлил его глазами. Клеархос доставал из кармана несколько кредиток и пытался оправдаться. Хозяин трясся от гнева, лицо его желтело, и он разражался грубой бранью. От страха у Клеархоса язык прилипал к нёбу; опустив голову, он ждал, чтобы ему вернули расчетОн потерял охоту мечтать о будущем. У него пропал даже аппетит: он с трудом проглатывал обед. Клеархос похудел, стал неразговорчивым. Его мать по-прежнему чинила белье по вечерам, а он лежал на кровати, повернувшись к стене.

Чтобы избежать унижения, ему каждый день приходилось отдавать господину Герасимосу и свои деньги. Но это нисколько не помогало. Ведь и самому хозяину грозило разорение. Кризис словно подымался со ступеньки на ступеньку, чтобы задушить всех по очереди. Господин Герасимос задолжал разным фабрикам, крупным предпринимателям и жил в сплошном кошмаре, как тысячи мелких торговцев в послевоенной Греции. С утра до вечера он имел дело с неоплаченными векселями, исками, судебными исполнителями. Нервы у него сдали, он совсем потерял голову. В бешенстве набрасывался он на агентов, считая их всех жуликами и виновниками своего краха. Сколько денег ни приносил ему вечером Клеархос, хозяина начинало трясти, как в припадке падучей. Несколько раз господин Герасимос был близок к тому, чтобы придушить его.

Клеархос очутился в безвыходном положении. Каждый день хозяин грозился упрятать его в тюрьму. Но самыми страшными были не денежные затруднения, а угнетенное душевное состояние. Ему уже исполнилось восемнадцать лет. Надежды приобрести со временем собственный магазин улетучились, но желание обзавестись деньгами грызло его, как жук-древоточец. Патриархальный уклад жизни и моральные преграды, которые он сам для себя создал, доставляли ему раньше радость и самоудовлетворение, а теперь все это представлялось бессмысленным и глупым. Он начал курить. Уединенная жизнь стала для него невыносимой; он примкнул к компании молодежи и молча прислушивался к их разговорам и шуткам. Постепенно он ощутил в себе какое-то стремление спастись. Но от чего спастись? От долгов и постылой работы, с которой он связался? От жалких надежд, разлетевшихся в пух и прах? Или нужно, искать спасения от самого себя, от своей чистоты? Он казался самому себе бесконечно смешным, бесконечно униженным. Но вместе с тем день ото дня чувствовал все больше, как в нем растет другая, новая сила, страшная, неумолимая: слепая сила, более могучая, чем порядочность, воля и обостренная юношеская чувствительность. Его удерживала и мешала решиться на что-то только трусость.

Изо всех сил он старался побороть ее.

В течение нескольких месяцев Клеархос жил в каком-то оцепенении. Он небрежно относился к работе, пропадал в кофейне и бильярдной, ходил в кино или кутил с кем придется. То и дело он возвращался домой за полночь. Мать никогда не жаловалась, не ворчала, что он оставляет ее одну, но стала стелить себе на полу, по-своему выражая свою обиду. Сын делал вид, что не замечает перемены, и ложился на кровать. Теперь он спал крепко, глубоким сном и поздно просыпался.

В это самое время Клеархос свел знакомство с одним парнем, Зафирисом, и они стали неразлучными друзьями. Зафирис продавал контрабандные сигареты и просаживал деньги, играя в кости в «Мазик-сити» и в кабаках, где можно послушать бузуки.[3] Клеархос вначале бессознательно искал общества Зафириса. Потом он пригляделся к нему, и у него стал вызывать удивление или, вернее, зависть уравновешенный характер нового приятеля и полное равнодушие, с каким тот смотрел на жизнь. С Зафирисом он нередко проматывал дневную выручку конторы. Чтобы не навлечь на себя гнев хозяина, он подтай совывал цифры на карточках клиентов, лгал и прикидывался дурачком. Что касается брани, то он уже привык выслушивать ее и только иронически усмехался.

В этом падении Клеархос обрел душевное равновесие. Теперь он чувствовал себя более сильным, уверенным, крепче стоящим на ногах в том мире, который его окружал. К нему вернулись хорошее настроение и аппетит. Рано он никогда не возвращался к себе в подвал, чтобы избежать разговоров с матерью. Ему нравилось шататься по улицам небритым, заложив руки в карманы, нагло поглядывая на прохожих. Временами он казался рассеянным, словно погруженным в свои думы, и тогда его глаза цвета черного дерева загорались и напоминали хищные глаза ястреба.

Однажды вечером, войдя в контору господина Герасимоса, он застал своего хозяина и его племянника за какими-то подсчетами. Племянник состоял членом христианского союза, и его мать мечтала, чтобы он стал священником. У него были глупые, вытаращенные глаза и мясистая родинка на остром подбородке. С тех пор как дядя взял его в свою контору в качестве помощника, он повадился каждый вечер прятать потихоньку себе за пазуху пару чулок или женское белье, а потом продавал их за полцены в галантерейные лавки.

Господин Герасимос казался необыкновенно взволнованным. Ломая пальцы, он нервно шагал из угла в угол. Он уже принял решение закрыть контору и надуть таким образом своих кредиторов. Все до мелочей было продумано. Чтобы его не арестовали, он спрячется у своей любовницы в районе Перистери и даст указание племяннику собрать все счета, изъяв их у клиентов. Он даже не ответил на приветствие Клеархоса. Словно не замечая его, I продолжал ходить взад и вперед. Вдруг он остановился перед Клеархосом и с угрозой в голосе потребовал у него выручку. Юноша ответил, что не получил сегодня ни драхмы, и в доказательство своей правоты протянул хозяину карточки.

– Кому ты это говоришь, мошенник? Кому, жулик?

Клеархос глядел на него с той обычной нагловатой усмешкой, с которой в последнее время смотрел на людей. Тогда господин Герасимос, выйдя из себя, схватил, карточки и швырнул их на пол.

– А ну, собирай-ка их, да побыстрей, и проваливай! – заорал он, дрожа от гнева.

– Вы меня выгоняете, господин Герасимос? – спросил удивленно Клеархос.

– Проваливай, тебе говорят!

– Хорошо. Как вам будет угодно.

Клеархос нагнулся, чтобы подобрать карточки. Но хозяин, подбежав, наступил на них ногой.

– Подними их и положи вместе с другими карточками! – крикнул он своему племяннику.

– Нет, обождите, хозяин, покупатели ведь мои.

Господин Герасимос буквально захлебнулся от злости, слова со змеиным шипением полетели у него изо рта.

– Что ты сказал, мерзавец, подонок! – И он наградил Клеархоса увесистой оплеухой.

Перед открытой дверью конторы собрались подмастерья и девушки из соседних мастерских.

Чтобы защититься, Клеархос закрыл лицо рукой и попятился к двери. Крупные капли пота выступили у него над верхней губой.

– Нет! – вскинув голову, крикнул он страдальческим голосом, и на его лице отразилась детская растерянность.

Зрители отпускали шутки и подзадоривали его:

– Наподдай ему, каланча!

– Силенок, видно, маловато.

– Ах, бедняга, у него кровь пошла носом! – закричала с притворным испугом какая-то девушка.

Племянник господина Герасимоса надрывался от смеха.

– Прохвост! – завизжал хозяин и отвесил Клеархосу еще одну оплеуху.

– Ох! Как он вывеску ему разукрасил! – комично пропищал член христианского союза и сделал вид, что чешется, чтобы поглубже запрятать к себе под рубашку украденные чулки.

Вокруг все так и покатывались со смеху.

Вдруг Клеархос с силой оттолкнул столпившихся у двери людей и, выскочив в коридор, прислонился к стене. Из носа у него шла кровь, дыхание было прерывистым. Он вытер ладонью лицо, размазав кровь по подбородку.

Ему хотелось убежать, скрыться, но он стоял как прикованный, прижавшись к стене. Видел, как портной схватил хозяина за руку… В голове у него шумело, ему казалось, что он катится в пропасть и должен немедленно за что-нибудь ухватиться, иначе ему крышка. Он с остервенением вонзил зубы себе в палец и ощутил острую боль.

Портной тащил за руку господина Герасимоса. Ему помогал подмастерье. Девушки визжали. Хозяин вопил, что банда разбойников – торговых агентов – погубила его и еще доведет до сумасшедшего дома или самоубийства.

Но понемногу шум стал стихать.

Клеархос больше не дрожал. Он совсем успокоился. Кто-то сказал ему тихо:

– Теперь уходи, потом разберешься.

Клеархос ничего не ответил. Его взгляд был прикован к ножу, торчавшему у сапожника из кармана фартука.

Быстрым движением он выхватил нож и зажал в правой руке. Какой-то подмастерье подскочил к нему, чтобы предотвратить несчастье.

– Все назад! – крикнул Клеархос, целясь подмастерью в живот.

Лицо его исказила такая злоба, что все в испуге отступили. Он заметил, что племянник хозяина шмыгнул в комнату и спрятался за конторку. Растерянность окружающих придала Клеархосу уверенности. Он медленно приближался к господину Герасимосу, угрожающе сжимая в руке сапожный нож. На бледной физиономии хозяина отразился ужас.

– Ты сошел с ума, в тюрьму угодишь! – бормотал он и заслонялся руками от наступавшего на него парня.

Вся эта сцена продолжалась лишь несколько секунд. Неужели в припадке ярости Клеархос не отдавал себе отчета в своих действиях? Нет, он действовал совершенно хладнокровно, и это было самым удивительным. Увидев нож, он тут же подумал: «Один шаг – и нож мой. Надо схватить его за рукоятку, иначе я обрежу пальцы». Он был уверен, что зеваки в страхе разбегутся. Только бы преодолеть ему трусость, ту трусость, которая до сегодняшнего дня приносила ему столько унижений.

Он сделал еще шаг.

Острие ножа почти коснулось вытянутой руки хозяина. Их взгляды встретились. У господина Герасимоса дрожала нижняя губа. Клеархос нагло усмехнулся.

– Я дарю тебе карточки, подлец, – сказал он хозяину и швырнул ему нож. Затем, не оглядываясь, спустился по лестнице и смешался с уличной толпой.

Это случилось несколько месяцев назад. С тех пор Клеархос и не думал искать другую работу. Иногда он вместе с Зафирисом завязывал знакомства с иностранными моряками, которые через него сбывали контрабандные товары, водил их в бар или к проституткам и получал кое-какие гроши от хозяина бара и содержательницы публичного дома.

Зафирис был старше его на два-три года. Это был парень среднего роста с узкими плечами, маленькими, глубоко сидящими глазками. И без того бескровное лицо Зафириса становилось мертвенно-бледным, когда, он накуривался гашиша. Его лицо наркомана с густыми бровями и красными чувственными губами не могло не обращать на себя внимание.

Большую часть дня они проводили в бильярдной. Играли или же просто болтали: обсуждали различные авантюры, обменивались мнениями о футболе и гангстерских фильмах. По вечерам частенько появлялись в притоне Однорукого Апостолиса. С девушками Клеархос стал вести себя развязно, как все робкие юноши, поборовшие наконец свою робость. Когда он оставался без гроша, то просил денег у матери. Прачке нередко приходилось отдавать ему весь свой дневной заработок. А стоило ей отложить на черный день драхм пятьдесят, как он тут же выкрадывал их, куда бы они ни были припрятаны, и проигрывал в кости.

Новый образ жизни больше устраивал Клеархоса. Он просыпался в полдень и возвращался домой на рассвете. Голова его была занята игрой в кости, бильярдом, кинофильмами, денежными махинациями, женщинами, будущими путешествиями. Его не беспокоило, к чему все это приведет, куда он катится. Единственной мечтой его было сбежать за границу. Иногда его охватывала жажда приключений, ему хотелось сесть тайком на пароход и уплыть все равно куда. Несколько раз прачка осмеливалась заговаривать с ним о будущем, спрашивала, собирается ли он начать работать. Сын набрасывался на нее с бранью. Его отношение к матери изменилось так же разительно, как и отношение к девушкам. Он стал груб с ней, будто ни с того ни с сего возненавидел ее.

Дней десять назад в послеобеденное время Клеархос я Зафирис бродили по Пирею, разыскивая одного подозрительного субъекта, задолжавшего им некоторую сумму. Они не нашли его в тех притонах, где он бывал обычно, и без денег бесцельно слонялись по порту, глазея по сторонам.

Время шло. Уже несколько раз они прошли по набережной мимо кофейни. Как всегда, вели праздный разговор, перебрасывались шутками, даже увязались за двумя модисточками. Клеархос был не прочь развлечься.

Стало смеркаться. Приятели шли молча. С наступлением темноты им еще больше захотелось покутить. Они завернули на рынок. В пивной им удалось подсесть к двум английским морякам. Один из них тут же заказал узо.[4] Стали шутить, петь, обниматься. Быстро опустошались отопка за стопкой. Один из моряков, немногословный толстый мальтиец, то и дело доставал из кармана пачку денег и расплачивался за все. Потом они бродили по улицам. Около полуночи зашли в отдаленный бар в районе Трубы.

Англичан совсем развезло. Клеархос заказал сладкого самосского вина. Вдруг они с Зафирисом многозначительно переглянулись. Приятели без слов поняли друг друга; Клеархосу показалось, что Зафирис трусит. Это его подзадорило, и он наклонился к уху приятеля.

– Мы их затащим в поселок, – шепнул он.

Эти слова прозвучали как призыв к действию. С той минуты в друзей словно вселился бес. Клеархос вскочил и начал плясать как одержимый. Но то и дело их тревожные взгляды встречались. Они приходили все в большее возбуждение, скрывая друг от друга свое беспокойство. Откупорили вторую бутылку. Возможно, чтобы оттянуть время. Хозяин бара уже спустил до половины двери железную штору.

– Давай, джонни, до дна!

– Ка-ре-кла,[5] – забавно пропищал веснушчатый моряк помоложе.

Ему нравилось повторять заученные греческие слова. Толстый мальтиец сидел сонный, уронив голову на грудь. Теперь он напоминал бурдюк. Только когда Зафирис сунул ему под нос порнографические открытки, он встрепенулся, цинично прищелкнул языком и опять повесил голову. Его стошнило прямо на брюки.

Зафирис расхохотался. Когда он смеялся, у него обнажалась верхняя десна.

– Ну, теперь пошли к девочкам! Good?[6]

Они повели англичан узкими пустынными закоулками. В тишине ночи раздавались только их шаги и посвистывание Клеархоса. Он шел позади, таща толстяка. «Бурдюк» повис у него на плече.

Клеархос все время насвистывал. Внезапно он подумал о камне. О гладком большущем камне, которым подпирают ворота у них в доме. Он даже ощутил его холод, отчего пальцы у него судорожно сжались. Теперь он насвистывал какой-то веселый мотив. Подвыпивший «бурдюк» мурлыкал в тон ему.

За бараками начинался пустырь, куда сваливали мусор и всякий хлам. Клеархос неожиданно толкнул толстого моряка. Покачнувшись, «бурдюк» сделал два-три шага и упал около груды камней. Клеархос наклонился и увидел, что тот спит. Его лицо и одежда были испачканы блевотиной. Клеархос поморщился от отвращения и сел на камень поодаль.

В стороне стояли освещаемые луной молодой моряк с веснушками и Зафирис. Англичанин был оживлен. Как и все, кто находится далеко от родины, он любил показывать фотографии своих близких.

– О yes![7] Этот мама… Этот папа…

Клеархос поглядел по сторонам.

Домишки поселка тянулись по склону холма, купаясь в лунном свете. Вокруг царила таинственная тишина. Он поднял камень и, спрятав его за спину, подошел к молодому моряку. Зафирис отступил на шаг.

Взгляд Клеархоса остановился на коротко остриженных рыжих волосах англичанина. Белую бескозырку тот лихо заломил на левую сторону, и затылок у него оказался открытым. Размахнувшись, Клеархос швырнул камень. Моряк даже не вскрикнул. Раздался лишь глухой звук, и он рухнул на землю. На лице Зафириса отразился страх.

Несколько мгновений Клеархоса шатало. Его охватил ужас. «Что я натворил?» – подумал он и невольно сделал движение, чтобы поднять англичанина. Но в ту же минуту холодный внутренний голос шепнул: «Что случилось, то случилось. Ты же мужчина, так не будь смешным!» Он поднял камень и забросил его подальше.

– Ты дрожишь? – с презрением спросил он приятеля.

– Смотри, кровь, – пробормотал Зафирис.

– Выверни им поскорее карманы.

Они взяли деньги, сигареты, мундштук, часы у спящего толстяка и скрылись в переулке.

Приятели долго бежали и, когда добрались до центральной улицы, завернули в кофейню. Попросили воды Тяжело дыша, тут же осушили по стакану. И вдруг по говоря ни слова, оба рассмеялись нервным смехом.

На другой день, выйдя во двор, Клеархос увидел камень, которым подпирали ворота. Ему послышался глухой звук – удар по черепу. Он отвел глаза и направился к площади.

Побродил по центру. Купил новый ремешок для часов, пестрый галстук, бриллиантин, съел за один присест три пирожных и тут же почувствовал тошноту. Остальные деньги он проиграл в кости.

На следующее утро за ним пришли полицейские.

Перед полицейским участком под открытым небом сидели за столиками писари и ждали клиентов. Клеархоса повели по ветхой деревянной лестнице. За всю дорогу он не обменялся ни словом с сопровождавшими его людьми. Его ввели в просторную комнату, стены которой были увешаны фотографиями молодых полицейских, погибших при выполнении своего долга или убитых во время декабрьских событий.[8]

– Подожди здесь, – сказал ему один из сопровождающих, указав на деревянную скамью у стены.

Из кабинета дежурного офицера через открытую дверь слышался невообразимый шум. Там допрашивали зеленщицу, на которую пожаловалась невестка, что та ее избила. Обе женщины были возбуждены и кричали, размахивая руками. Офицер то и дело резко обрывал их.

Рядом с Клеархосом с краю на скамейке сидел хорошо одетый господин средних лет и курил. У него были аккуратно подстриженные светлые усики, голубые глаза и такие толстые щеки, словно он их надул. Господин повернулся я пристально посмотрел на Клеархоса.

– Это вы тот молодой человек, который… – он запнулся, словно подыскивая слово, – запустил камнем в моряка?

– Да, я, – вызывающе ответил Клеархос.

Господин улыбнулся. Он с интересом прислушивался к допросу в соседней комнате. Потом наклонился к Клеархосу и прошептал:

– А эта женщина, – он засмеялся, указывая на зеленщицу, готовую наброситься с кулаками на невестку, – запустила в ту сковородкой.

Он начал со всеми подробностями рассказывать их историю. Оказывается, невестка уговаривала мужа отделиться от свекрови. Но зеленщица ни за что не хотела расставаться с сыном. Она обвиняла невестку в том, что та ворожит, чтобы погубить ее, и оскорбляет, называя «вруньей» и «старой ведьмой». В конце концов в ход пошла сковородка.

Господин свободно говорил по-гречески и спотыкался только на некоторых словах, выдавая этим свое иностранное происхождение.

Он на секунду задержал взгляд на лице Клеархоса и прибавил, обращаясь к нему теперь уже на «ты».

– Моряк, как тебе, молодой человек, наверно, известно… – Он сокрушенно покачал головой, словно хотел сказать «умер».

Клеархос побледнел. Незнакомец нарочно закашлялся, чтобы понаблюдать за реакцией юноши, и наконец закончил фразу:

– …находится в больнице. Удар был очень сильный. – На его лице появилась холодная улыбка. – Чего ты испугался?

Клеархоса душила ярость. Засунув руки в карманы брюк, он откинулся на спинку скамейки. Поднятый воротник пиджака наполовину закрывал его лицо.

– Оставьте меня в покое, – процедил он сквозь зубы.

– Жаль, молодой человек, что ты рта не желаешь раскрыть!

– А кто вы такой? Чего вам надо?

– Мне поручили в посольстве заняться этим делом.

Голубоглазого господина с надутыми щеками, как Клеархос узнал позже, звали Джон Ньюмен. В прошлом капитан британских колониальных войск, он уже давно служил в Греции торговым представителем. Англичанин подробно рассказал Клеархосу об ограблении моряков, которое шутливо назвал «проделкой». Ему показалось очень забавным, что Клеархос истратил украденные деньги на галстук, бриллиантин и игру в кости. Он не скрывал своей симпатии к юноше.

– Ах, молодежь, молодежь! – сказал он. – Каждый день читаешь в газетах так много интересного о молодежи. На прошлой неделе один паренек сел в роскошный «кадиллак», выхватил из кармана пистолет и пристрелил шофера. Потом вышел из машины, выволок труп в канаву, вытер следы крови и сел за руль. – Англичанин весело рассмеялся. – Совершил убийство ради того, чтобы погонять на машине. Ты не читал в газете?

Тон, каким он рассказывал об атом случае, и его странные голубые глаза – он не спускал с Клеархоса пристального взгляда – нагоняли на юношу непонятный страх.

– Нет, – пробурчал Клеархос, втянув голову в плечи.

Тем временем продолжался допрос зеленщицы, то и дело прерываемый криками.

– Это я-то ворожила? Нет! Это она втыкала мне в платье булавки, – негодовала невестка.

– Не слушайте эту врунью, господин полицейский! Три года я кормлю и пою ее. На улице подобрал ее мой сын, дурачок такой. Колдунья! И вместо благодарности она меня же обзывает старой ведьмой!

Англичанин больше не обращал внимания на допрос. Весь его интерес сосредоточился на Клеархосе. Вдруг он наклонился к его уху и многозначительно прошептал, что постарается замять дело.

– Заходи после обеда ко мне в контору… Вместе напишем объяснение этой… проделке. Договорились? Я буду ждать тебя.

Он вручил Клеархосу свою визитную карточку, вежливо попрощался с дежурным офицером и ушел. Через два часа Клеархоса отпустили.

Клеархос два раза приходил в контору к англичанину. Капитан в отставке радушно принимал его: угощал сигаретами, охотно одолжил денег и обещал найти легкую и выгодную работу. Как только он узнал, что юноша мечтает уехать за границу, он с готовностью предложил ему свою помощь. Каждый раз Джон Ньюмен брал лист бумаги, чтобы изложить происшествие с моряками. Но не написал ни строчки. Откладывал ручку и расспрашивал Клеархоса о его жизни, взглядах, друзьях, любовных похождениях и разных пустяках. Слушая юношу, англичанин удовлетворенно улыбался. От виски у Клеархоса кружилась голова. Но стоило ему выйти из кабинета, как его охватывал безотчетный страх. Он убеждал себя, что ему повезло: ведь он повстречался с человеком, который спас его от тюрьмы и, конечно, еще не раз придет ему на помощь. Но смутное беспокойство не покидало его. Чего он боялся? Он и сам не мог понять. Иногда ему казалось, что он попал в ловушку, откуда ему никогда не выбраться.

Деньги, полученные от англичанина, он просадил в кости. Клеархос всегда играл с азартом. А в минуты удачи он не знал удержу и лихорадочно увеличивал ставки, охваченный желанием скорее увидеть перед собой на столе кучу драхм. В такие мгновения его страсть граничила с помешательством.

Позавчера прямо из конторы англичанина он отправился в притон однорукого Апостолиса. Ему чертовски везло, то и дело выпадали шестерки. Выигрыш перевалил уже за пять тысяч. Он совсем потерял голову. Перед ним возникло лицо англичанина, его надутые щеки и светлые усики. Клеархос удвоил ставку. Пока катились кости, его трясло как в лихорадке. Голубые глаза капитана неотступно преследовали его. Выпала четверка. Чья-то рука загребла часть его денег. В запальчивости Клеархос опять поставил. Он перемешал кости и бросил их. Снова кто-то отобрал у него деньги. Счастье изменило ему.

Проиграв последние пятьдесят драхм, он смертельно побледнел. Глаза закрылись, руки безжизненно повисли, и он почувствовал, что теряет сознание. Стол с разбросанными костями, свет ацетиленовой лампы, лица игроков – все исчезло. И ему почудилось, что он лежит в грязном, мрачном забое. (До того как стать торговым агентом, Клеархос десять дней проработал на шахте. Но два раза у него были такие сильные приступы удушья, что его вытаскивали наверх в глубоком обмороке.)

Он скоро пришел в себя. Растерянно улыбаясь, посмотрел вокруг и покинул притон. Подойдя к своему дому, он тихонько поднял камень, подпиравший ворота, и забросил далеко в поле. Он решил, что ноги его больше не будет в конторе англичанина, пусть его лучше арестуют. Хотя он знал, что ему долго придется сидеть в тюрьме.

Клеархос перепрыгнул через лужу и укрылся под навесом на другой стороне улицы.

«В конце концов, случись что-нибудь, я убегу из Афин. Пусть попробуют меня найти!» – подумал он, и эта мысль принесла ему некоторое облегчение.

Глава третья

Из подвального ресторанчика на рынке в лицо Клеархосу пахнуло тяжелым чадом. Ощутив пустоту в желудке, он вспомнил, что сегодня у него не было во рту па крошки. Остановился и пересчитал мелочь. Потом спустился по лестнице и заглянул в зал.

Ресторанчик был почти пуст. Хозяин, мужчина средних лет, державшийся неестественно прямо из-за огромного живота, который мешал ему сгибаться, разговаривал с посетителем. Официант в грязном переднике подбежал к столику Клеархоса, перевернув наизнанку скатерть, положил меню, написанное каракулями, и замер в ожидании заказа.

«Что со мной?» – с беспокойством спрашивал себя Клеархос. И тотчас вспоминал надутые щеки капитана, который поджидал его в своем кабинете.

– Ну, что прикажет подать господин? – во второй раз спросил официант.

Ведь еще в полицейском участке и особенно потому избежав неожиданно тюрьмы, Клеархос понимал, что англичанин потребует от него расплаты за освобождение. Он не знал, какой именно, и, может быть, поэтому его тревога все возрастала.

Как странно: ему казалось (нет, пожалуй, Клеархос даже поручился бы головой), что он совсем не думал о «расплате», но на самом деле мысль о ней не оставляла его ни на минуту, даже когда он был увлечен игрой.

Официант поставил перед Клеархосом тарелку с фасолью. Он жадно проглотил несколько ложек. Как раз напротив него, на стене, выкрашенной масляной краской, висели часы, такие же старые, как часы в кондитерской.

– Какая баба на тебя польстится? Ишь какой богач и красавчик выискался! – послышался насмешливый голос хозяина.

У его собеседника, по-видимому грузчика с рынка, под рваным пиджаком была надета грубая рубаха, а вместо фартука повязан мешок. Он залпом осушил стакан и вытер ладонью губы. Взгляд его беспокойно блуждал по сторонам.

– Оставь меня в покое, толстяк! – закричал он, потеряв терпение.

Толстый живот хозяина колыхался от смеха. Потом, продолжая поддразнивать грузчика, толстяк с сокрушенным видом обратился к Клеархосу.

– У бедняги была девчонка, он давно путался с пей, да она его бросила, – сказал он, подмигнув юноше.

«Через час, как и позавчера, я буду сидеть в кожаном кресле. Ровно через час и четыре минуты», – думал Клеархос, растерянно глядя вокруг.

– Она хотела, чтобы он открыл лавочку и женился на ней, – добавил тихо официант.

– Врете вы все! – рассердился грузчик.

– Почему вру? Ты из кожи лез, гнул спину по двадцать часов в сутки, чтобы отложить на черный день. И в конце концов с чем ты остался, Фотис? – Хозяин повернулся к Клеархосу. – У нее живот раздулся, как арбуз. Ну и подлые твари эти бабы! – заключил он, с трудом удерживаясь от смеха.

Клеархос машинально проглотил ложку фасоли. Он попытался сосредоточиться и понять колкие шутки хозяина. Но лишь насмешливо улыбнулся, глядя на грузчика, который ерзал на стуле и почесывался.

– Она вовсе не подлая! – неожиданно вырвалось у Фотиса.

– Вот чудак, скажешь тоже – не подлая. Мужчина ты или нет? – опять подзадорил его толстяк и обменялся довольной улыбкой с официантом, потому что грузчик наконец вскипел.

Клеархос рассмеялся.

– Задал бы ты ей хорошую трепку, – посоветовал официант.

Рассвирепевший Фотис вскочил. Сутулый, сильный и ловкий, как обезьяна, он стоял перед хозяином, почесывая одну босую ногу о другую. Потом вдруг заговорил быстро и неразборчиво:

– Я сам ее выгнал, толстяк. Провалиться мне на этом месте, если вру.

– Брось, бедняга.

– Вот те крест. Начистоту сказал ей: «Фотис не женится на тебе. Ты что, хочешь спать всю жизнь прямо на рынке между корзин с овощами?» Я же мужчина, а не старый чурбан. Девчонка была хороша со мной. Семь лет мы вместе; сам знаешь, что распространяться об этом! Я-то уже считал ее женой, своей половиной. Но бывает, упрется человек как осел и не хочет посоветоваться с другим Фотисом, что сидит вот здесь, внутри! – Он ударил себя в грудь. – «Что ты делаешь, Фотис? – надо было его спросить. – Что ты делаешь, сволочь? Сажаешь еще кого-то себе на шею? Сегодня отложил двадцать пять драхм, завтра – ни одной. Разве есть что-нибудь надежное в нашей жизни? Тебе голову негде приклонить, ведь ты ночуешь между корзин на рынке!»

– Спалил я свою хибару, чтобы блохи меня не заели, – давясь от смеха, пропищал официант, уверенный, что удачно сострил.

– Когда-нибудь окочурится с перепоя, – шепнул хозяин Клеархосу.

Грузчик услышал его слова и усмехнулся.

– Я окочурюсь? – переспросил он. – Меня, толстяк, смерть не отыщет. Смерть бродит по домам и стаскивает людей с кроватей, а меня где она найдет? Среди корзин? Я от нее улизну.

Долго звучал раскатистый смех хозяина. А грузчик тяжело опустился на стул и внимательно посмотрел на Клеархоса.

– Соврал я, все мы врем! Как не посоветоваться с другим Фотисом? И вор, и убийца, и негодяй вступает в сделку с тем; кто сидит внутри него. Не так ли, парень? – И, не дожидаясь ответа, он продолжал: – Я вступаю с ним в сделку, как только продираю глаза. А просыпаюсь я в два часа ночи, когда начинают съезжаться на рынок подводы. Со сна меня шатает, желудок огнем горит от вина. И вцепляется в меня, так сказать, парень…

– Кто? – спросил хозяин.

– Другой Фотис, тот, что внутри.

Хозяин и официант расхохотались.

– Ну и сказанул!

Грузчик готов был разразиться бранью, но поймал на себе тревожный взгляд юноши. Успокоившись немного, он снова заговорил:

– Вцепляется в меня, подлец, в два часа ночи. Котом оборачивается, зараза, вот те крест, парень, и впивается в меня когтями, рвет на части. Тогда я становлюсь, так сказать, своим собственным судьей, сажаю второго Фотиса на скамью подсудимых и спрашиваю: «Чего ты, дядя, добился за свою жизнь, за свои сорок лет? Тьфу ты! Ни дома, – ни штанов, ни матраца у тебя нет. Чего ты добился, пропойца? Ну, чего ты добился, пропойца?» И бьюсь головой о стенку.

Он тревожным взглядом окинул зал и продолжал жалобным голосом:

– Однажды она забеременела. Ей хотелось ребенка. Но я отвел ее к бабке в поселок. Та поставила ее перед собой на колени и дала ей несколько пинков в живот. Хлынула кровь, она потеряла сознание, и ребенку – крышка.

Хозяин попытался перебить его, чтобы снова придать разговору шутливый характер, но это ему не удалось.

– Тогда я выставил ее, но она вернулась ко мне вся в слезах. Столько лет мы прожили как муж с женой, вот я и размяк. Сказал ей: «Ступай, глупая, поищи другого, пока ты еще чего-то стоишь». А сам растаял. И, дурак, опять принял ее. Прошел еще год. Что изменилось? Снова беременность, пинки, кровь. Опять выгоняю ее. И говорю самому себе: «Если она, гадюка, снова проймет тебя плачем, значит, ты не мужчина». Приходила она ко мне, и не раз приходила, подлая. И стоило мне ее увидеть, как я таял. Как-то раз набросился я на нее, бил по лицу, по голове, рвал на ней платье. Слова не обронила. Ни словечка. Еще минуту – и я упал бы к ней в ноги, целовал бы ее. Но я схватил ее за горло: «Не смей появляться здесь, гадюка, а то я руки на себя наложу». Она сжалилась надо мной, и больше я ее в глаза не видел.

– Во всем ты, дурак, сам виноват. Если бы не был пьяницей, имел бы теперь свой угол.

Грузчик печально покачал головой.

– Если б я не был пьяницей! Разве в этом дело, толстяк?

– Ну брось, у каждого человека свое счастье, и написано оно у него на лбу, – заметил многозначительно официант.

– Нет, дорогой, сильно ошибаешься. Счастье человека написано на его руках и в голове, – глубокомысленно изрек хозяин.

Грузчик почесал ногу о ногу. Его желтые заплывшие глаза с презрением остановились на пузатом хозяине.

– Может, еще скажешь, что благодаря своей голове и рукам заполучил ты этот ресторан?

– Нет, его открыла для меня моя тетка, хромая! – закричал возбужденно хозяин. – А сам-то я пришел босиком в Афины… Знаешь, сколько лет я был мальчиком на побегушках и спал в прачечной у дяди?

Ему, видно, нравилось рассказывать свою историю. Он встал посредине зала, выпятив толстый живот, и не позволил никому перебивать себя: он разглагольствовал даже о своем ревматизме – «боевом ранении», как он выразился, полученном им на тяжелой работе.

– Да, своего счастья я добился собственными руками и головой, – прибавил он, бросив торжествующий взгляд на официанта и Клеархоса.

Но захмелевший грузчик решил возразить.

– Загибаешь, – пробурчал он. – Впрочем, мне наплевать на тебя. И на твоих учителей, что выучили тебя такой грамоте, мне тоже наплевать.

Несколько раз он повторял одно и то же. Бормотал еще что-то, пытаясь выразить образно свою мысль: длиннющие очереди голодающих, дескать, выстраиваются перед рестораном. Для большей убедительности он припо «мнил какого-то Янгоса, которого подобрали замерзшим здесь на ступеньках в прошлом месяце. Язык у него за «плетался, и никто не понимал, что он хочет сказать. Грузчик опять наполнил свой стакан, выпил его залпом и попробовал собраться с мыслями. Потом он вернулся к «судье», который сидит в каждом из нас.

– Ну, видишь, что я плюю на тебя? – закончил он.

– Ты, дурень, сам не знаешь, что говоришь.

– Я не знаю, что говорю? Почему же тогда ты не возражаешь? Приходит к тебе Янгос и просит: «Ни драхмы не заработал сегодня, дай мне порцию фасоли, а то в животе бурчит». За ним тащится второй, третий. Потом еще и еще, все голодные, и все без гроша. Что ты будешь с ними делать, толстяк?

– Пинками вышибать их отсюда. Мой ресторан не общественная столовая с бесплатными обедами.

Грузчик подскочил на стуле и расхохотался.

– Вот твое счастье – пинками! Не головой, не руками, а именно пинками добился ты своего счастья.

– Не знал я, что тружусь для того, чтобы кормить бездельников, что все нажитое пойдет псу под хвост. С утра как проснусь, так за весь день и не присяду. Вот посмотри, как распухли у меня ноги. Кто мне за это заплатит?

– Заплатит, заплатит! Ну и подлая жизнь!

Сначала Клеархос с холодным сочувствием наблюдал за Фотисом – так обычно молодежь смотрит на стариков и неудачников. Но вскоре он понял, что слова грузчика вызывают у него почему-то странное волнение. Он смущенно взглянул на Фотиса. Выражение его лица показалось Клеархосу трагическим. Странно!

Клеархос в замешательстве повертел в руке нож, поскреб им по скатерти. Наверно, во всем была виновата минутная стрелка часов, которая неумолимо двигалась вперед. Да, вот что его тревожило. Грузчик снова обратился к нему. А Клеархосу вдруг показалось, что он сам поделился наконец с кем-то своими переживаниями и что этот человек открыл ему, чего именно потребует от него сегодня англичанин. Внезапно другая мысль промелькнула у него в голове, от которой кровь застыла в жилах: «Может быть, мне страшно только потому, что я уже принял решение?»

– Заплатит… – опять повторил грузчик, глядя на хозяина, который, подняв левую ногу, показывал, как она распухла.

Вдруг грузчик судорожным движением распахнул рубашку, оголив волосатую грудь. На ребрах под сердцем выделялся огромный рубец – след пули. Официант, очевидно уже не раз видевший его рану, полученную на войне, равнодушно отвернулся.

– Кто мне заплатит за это? – закричал грузчик. – Кто? К чертовой матери такую жизнь!

– Заткнись! Идут посетители, – оборвал его хозяин и ушел за стойку.

Вошла компания лоточников и, сложив в сторонке свои товары, заняла крайний столик.

Они ссорились из-за каких-то иконок, и их крики разносились по всему ресторану. Один из них отобрал для себя богородицу и святого Георгия, а другой хотел всучить ему несколько иконок святого Фануриоса, которые никто не хотел покупать.

– Да что я с ними буду делать? Солить, что ли? – кипятился первый.

Спор сразу прекратился, как только официант поставил на стол макароны.

Грузчик подсел к Клеархосу. Его уже совсем развезло. Несколько минут он молчал, глубоко задумавшись, потом; стукнув кулаком себя в грудь, бессвязно заговорил:

– Тут, внутри, решается твоя судьба… Тут подстерегает тебя судья. Можешь ты его обмануть? Ослепить, оглушить? Только если он проявит к тебе слабость, парень, добьешься ты своего счастья. – Он замолчал и почесал под стулом одну ногу о другую.

Их взгляды встретились. Клеархос опустил глаза.

Он поспешно расплатился. Поднялся по лестнице и, оказавшись на улице, затерялся в толпе.

Глава четвертая

Анна вошла на цыпочках в спальню. Утреннее солнце едва проникало сквозь закрытые ставни и задернутые шторы и робко освещало комнату, где витали еще молчаливые ночные призраки. Она наклонилась над кроватью, чтобы дотронуться до плеча спящего мужа, по застыла с протянутой рукой и несколько секунд не отрываясь смотрела на Алекоса.

Его правая щека спряталась в подушку, рот был полуоткрыт. Он ровно дышал. Там, где он прикасался губами к наволочке, она стала немного влажной. Такое пятнышко оставлял он на подушке с самого детства. На его лице, которое смягчилось и как будто утратило выражение суровости и едва уловимой печали, свойственной зрелости, лежала печать милого простодушия, как на лицах всех спящих.

«Такое же лицо было у него, когда он приходил ко мне под окно. Такое же простодушное, ребяческое, красивое. Он так приятно насвистывал», – с грустью подумала Анна. Ей захотелось погладить мужа по щеке, по волосам, но она удержалась и тотчас принялась расталкивать его. Возможно, она испугалась, что он откроет внезапно глаза и увидит порыв ее нежности.

– Вставай, Алекос, – прошептала она.

Он повернулся на спину и, потягиваясь, взглянул на нее. Его опухшая физиономия казалась теперь неприятной. По исказившей ее гримасе было видно, что соприкосновение с действительностью рассеяло приятное забытье, какое часто приносит утренний сон.

– Что случилось? – спросил он хриплым голосом.

Ледяной взгляд, словно пощечина, ударил Анну. Она невольно отвернулась и поспешила поправить сползшее одеяло. Ее бледное, но все еще красивое лицо не светилось теперь лаской. Она озлобленно посмотрела на мужа, которого давно уже подсознательно считала чужим.

– Господин Фармакис просил тебя срочно позвонить, ты ему нужен, – сказала она холодным, безразличным тоном, каким привыкла теперь разговаривать с мужем. Затем молча взялась за повседневные дела.

Она отдернула шторы, распахнула ставни и закрыла окна. Выдвинув ящик комода, бросила на кровать чистые носки, проверила, не загрязнился ли воротничок на рубашке Алекоса. Она быстро двигалась по комнате. С шумом открывала и закрывала шкаф, стучала ящиками, складывала и швыряла белье с таким видом, будто говорила мужу: «Сейчас кончу и уйду. Оставлю тебя в покое, не буду раздражать своим присутствием». Но в то же время она находила массу мелких дел, чтобы подольше задержаться в комнате. Достала даже нарядный костюмчик сына и принялась чистить его щеткой.

Алекос сел на постели и закурил. Он с явной неприязнью наблюдал за женой, медлившей с уходом. Злился, но молчал, как немой. Если он произнесет хоть слово, то ни с того ни с сего разразится нелепый скандал, мучительный для обоих. Он пытался успокоиться, курил, глубоко затягиваясь, но не мог отвести глаз от ее рук. Они беспрерывно мелькали: хватали, бросали, искали что-то, с грохотом выдвигали ящики. На ее лицо он старался но смотреть.

– Зачем ты понадобился Фармакису?

– Понятия не имею.

– Ведь он увидит тебя в конторе. Или он не бывает там?

– Нет, почему, бывает.

– В чем же тогда дело?

– Не лезь туда, где тебя не спрашивают.

Дверца шкафа с шумом захлопнулась. Стоявшая наверху шляпная картонка с игрушками упала на пол. Анна вышла из себя и злобно бросила:

– Иди к черту!

Затем она нагнулась, чтобы поднять деревянную лошадку, закатившуюся под стул. Он молча наблюдал за женой. Дрожа от негодования, она схватила его рубашку.

– Опять будешь менять рубашку?

– Нет, а что?

– Ничего, – ответила она резко.

Ее тон задел Алекоса.

– Ты спросила меня совсем неспроста, и не прикидывайся, пожалуйста. Ты сказала «опять» и вся перекосилась.

– Я? Ты ошибаешься. Я спросила только, будешь ли ты опять менять рубашку, потому что последнее время ты слишком тщательно следишь за своим туалетом.

– Откуда ты это взяла? – закричал он, едва сдерживая бешенство.

– Разве ты не сшил себе костюм? Не купил пальто, галстуки, носки, ботинки? И все для того, чтобы ходить на приемы к господину Фармакису?

– Какие приемы? Всего один раз он пригласил меня к себе на свадьбу своего сына.

– А ты только и ждешь нового приглашения. Лишь это у тебя на уме. В то время как я хожу в тряпье.

– Замолчи ты, черт побери! – огрызнулся он.

– Что я такого сказала? Почему ты бесишься?

– Заткнись, я тебе говорю.

Анна словно наслаждалась его яростью. Она повернулась к нему спиной и принялась аккуратно складывать свою ночную рубашку.

– Если думаешь, меня интересует, куда ты идешь и что собираешься делать, то жестоко ошибаешься.

– Ты сумасшедшая, на тебя смирительную рубашку надо надеть.

– Спасибо.

Голос Анны дрогнул. Внезапно она разрыдалась опустилась на стул прежде чем сесть, отложила в сторону его брюки, чтобы не смять их, и закрыла лицо руками.

– Скорей бы умереть, умереть! – Всегда их ссоры кончались тем, что она грозилась умереть. – Но как подумаю, что станется без меня с ребенком… Если бы ты хоть чуточку любил меня, то пожалел бы. Посмотри, какая я стала!

– Да я-то чем виноват? – заорал он во всю силу своих легких.

Анна похолодела.

– Ты еще раскаешься, раскаешься! – прокричала она сквозь душившие ее слезы и выбежала из комнаты.

Гнев Алекоса сразу остыл, сменившись глубоким состраданием к жене. Как ни выводили его из себя слова Анны, истерики и даже просто ее присутствие, за раздражением следовала всегда глубокая жалость к ней. Жалость более страшная и мучительная, чем взрыв ненависти. Вся эта неразбериха чувств приводила его в смятение, и ему казалось, что он попал в тупик.

«Так дальше не может продолжаться. Надо разойтись. Да, только такой выход и остался. В конце концов, что в этом страшного? Наоборот, очень просто и, безусловно, более честно, чем притворяться и лгать», – подумал он.

Мысль о разводе часто занимала Алекоса, особенно последнее время. Подчас он считал даже, что уже принял твердое решение, но лишь обманывал себя, потому что в душе сознавал, что не способен на такой шаг. Решение этого вопроса он все время откладывал, так же как свое исследование творчества Паламаса,[9] которое давно забросил.

Алекос был женат уже более десяти лет. Тяжелые, тревожные годы, годы лишений, преследований, ссылки. С Анной он познакомился в конце оккупации, когда она заменяла в их районе пропагандиста, ушедшего партизанить в горы. Он помнил, как на первое собрание пришла девочка с косами. Она с улыбкой пожала ему руку, вытащила из подкладки пальто свернутую в трубочку записку и начала тараторить. Он смотрел ей в глаза проникновенно, совсем не так, как привык глядеть на других девушек из молодежной организации. По-видимому, и она что-то почувствовала, потому что вдруг смутилась и щеки ее вспыхнули. Она твердила: «Ну, так вот», – π не знала, что еще прибавить. Как только кончилось собрание, она исчезла…

Убеждать себя, что он никогда не любил Анну и что они не подходили друг другу, было бы, конечно, глупо Алекос считал, что, если бы не напряженная политическая обстановка и не их стесненное материальное положение – он любил пускаться в рассуждения, – они не очутились бы в этом печальном тупике, куда попадает столько супругов-мещан. Мещанский душок последнее время все больше проникал в их жизнь, и при мысли об этом Алекос презрительно поморщился. Конечно, он знал, что его теща отвратительная старуха, ко многому приложила руку. Можно ли спокойно смотреть, как Анна чадит по всему дому или варит кутью? Чуть только заболеет ребенок, теща посылает Анну за знахаркой, теткой Стаматулой. И это еще не все… Старухе, черт возьми, удалось так повлиять на свою дочь, что у нее совершенно изменился характер!

Алекосу не хватало твердости, чтобы положить всему этому конец, и скоро он оказался в тупике. По малейшему поводу он набрасывался на жену, бранил, унижал ее. А когда она разражалась рыданиями, его ярость мигом утихала и он чувствовал только жалость к ней, от которой страдал еще больше.

Алекос откинул одеяло и вскочил, чтобы броситься за Анной, но тотчас раздумал.

«Что бы я ни сказал, все будет не по ней. Лучше оставить ее в покое, пусть выплачется, и ей станет легче. Одно только я знаю твердо: наш брак – самая большая ошибка в моей жизни. Если бы я не женился, все было бы иначе. Да, годы идут, а я… скоро мне тридцать пять, а я еще ничего не добился». Когда Алекос касался больного вопроса – карьеры, он чувствовал себя опустошенным.

На мгновение в нем вновь вспыхнуло раздражение против жены. Он закурил вторую сигарету, но промозглая сырость в комнате мешала ему сосредоточиться. Чтобы освежиться, он открыл окно, бросил окурок во двор и глубоко вдохнул утренний зимний воздух. Потом начал одеваться.

Умывание, бритье, свежий ветерок, утренние запахи успокоили его. Он почувствовал даже приятную легкость и необыкновенную бодрость. Алекос посмотрел на себя в зеркало. Конечно, он еще молод, привлекателен и здоров как бык. Ему предстоит долгая жизнь. Самое главное, что он избавился наконец от нудной бухгалтерской работы.

«Сколько лучших лет я нелепо растратил! Да, нелепо, бессмысленно, глупо», – подумал он.

– Глупо, – повторил он вслух, чтобы и в ушах прозвучало это слово.

Алекос Фомопулос, как почти вся послевоенная молодежь, жил сознанием, что все в его жизни преходяще. Едва он вернулся из ссылки, как его теща, считая, что он слоняется без дела, принялась пилить его. Много раз на день припоминала она ему бессонные ночи, которые ее несчастная Анна провела за шитьем, чтобы посылать ему «роскошные» посылки на остров.

Алекос вынужден был взяться за первую подвернувшуюся ему работу, не раздумывая долго над тем, что бухгалтерия не его призвание и что не ей мечтал он посвятить свою жизнь.

Итак, он сидел ежедневно с восьми до двух и с четырех до семи вечера на темных антресолях треста автомобильных шин. Ничтожное жалованье и никакого будущего. Шесть лет он был привязан к одному и тому же стулу с серой подушкой, к одним и тем же ненавистным ему бухгалтерским книгам. Каждый день то же самое: вежливое обхождение хозяина (холодная вежливость вышестоящего, несомненно, более унизительна, чем дурное обращение), те же глупые сплетни владельца кофейни о продавщицах соседних магазинов. А самое страшное – в конце концов он и сам уже не мог обойтись без сплетен, так же как без сигарет.

Алекос был младшим сыном Ставроса Фомопулоса, десятника на шахте. Вскоре после рождения Алекоса его отца вызвал к себе Фармакис и сказал:

– Моя жена говорит, у тебя родился еще один сын, а она хочет быть его крестной матерью.

И действительно, госпожа Фармаки стала крестной матерью Алекоса.

Жена хозяина, полная приятная женщина, происходила из хорошей семьи и училась когда-то в католическом пансионе. У дам из высшего общества, начинающих стареть, появляются обычно, кроме страсти к сплетням, еще две страсти: карты и благотворительность. Но карты всегда вызывали у Эмилии Фармаки сильную мигрень, и поэтому она всецело ушла в благотворительность. Она проявляла трогательную заботу о своем крестнике, весной и осенью посылала ему старые костюмчики и ботинки своего старшего сына. Давала десятнику деньги, чтобы тот откладывал их в копилку, и спрашивала, аккуратно ли малыш ходит в церковь. Однажды до нее дошел слух, что мальчик не лишен способностей. Тогда она пообещала Фомопулосу, что поможет крестнику получить образование, и сдержала слово.

Таким образом, судьба Алекоса отличалась от судьбы остальных детей десятника, а у него их было еще шестеро: четыре сына и две дочери. В обносках, которыми снабжала его крестная, чистенький мальчик разгуливал по поселку. Иногда мать брала его с собой на виллу Фармакиса, и он подолгу играл с хозяйскими детьми. Каждый день, проведенный в атмосфере, столь отличной от жизни его семьи и поселка, производил на мальчика впечатление волшебной сказки и надолго врезался в память. Даже и теперь, вспоминая те далекие дни, Алекос испытывал странное волнение. Практичная госпожа Эмилия решила, что будет лучше всего, если ее крестник обучится торговому делу. И Алекос окончил высшее экономическое училище, хотя не чувствовал ни малейшей склонности к коммерции. Его увлекали литература и гуманитарные науки. Поэтому, получив диплом, он вместо того, чтобы занять в конторе Фармакиса ожидавшее его место помощника бухгалтера, предпочел поступить в редакцию небольшой газеты. Это произошло за год до начала войны.

Во время оккупации Алекос внезапно прекратил всякую связь с семьей Фармакисов. Отца его уже не было в живых, а один из братьев погиб на фронте. Но крестная не забывала его. Она постоянно напоминала через свою кухарку, тетку Пагону, – сестра кухарки жила по соседству с Алекосом, – чтобы он зашел повидаться с ней. Однако Алекос твердо решил, что ноги его никогда больше не будет на вилле. При встрече с теткой Пагоной он с презрением спрашивал:

– Ну как твои хозяева, эти толстые буржуи? Не лопнули еще от обжорства?

Он не мог побороть чувства унижения, просыпавшегося в нем при воспоминании о семье Фармакисов.

«Да, бессмысленно, глупо! И во всех бедах, во всех самых бесцельных, самых нелепых моих поступках, в том, что растрачены впустую самые лучшие годы, – во всем этом виновата дурацкая чистота борца-революционера, то, чем я жил раньше, – с горькой иронией говорил он себе, завязывая галстук. – В том, другом обществе можно быть чистым, воистину чистым и гордым. А здесь, в этом прогнившем и грязном мире, здесь чистота – нелепое донкихотство».

Он вспомнил, что шесть лет назад, когда госпожа Эмилия добилась его возвращения из ссылки, она через несколько дней сообщила ему, что убедила своего мужа принять его на службу в угольную компанию. Алекос отказался от места. Он даже сочинил письмо. Поблагодарил ядовито за внимание к нему. Однако она забывает, писал он госпоже Эмилии, что он борец, который воевал, был ранен, сослан (для него это честь) и что он видеть не может физиономию ее мужа-предателя. Но он разорвал свое послание, так и не отправив его.

– К чему столько лет носился я со своей гордостью, в то время как ни Фармакис, ни его жена, ни их дети даже не подозревали о ней? Если бы я исчез с лица земли, никто из них и не вспомнил бы обо мне, – прошептал он, глядя на себя в зеркало.

Действительно, никто из семьи Фармакиса, кроме его жены, много лет не вспоминал сына старого десятника с шахты. Алекос предпочел темные антресоли треста автомобильных шин, и долгое время мысль о гордом отказа приносила ему горькое удовлетворение. Но годы шли. Утомительная работа сломила его, расходы по дому все увеличивались: он сделал ошибку, став отцом. Постепенно он перестал читать, забросил свое сочинительство, его духовные интересы угасали, и день ограничивался характерным для обывателей кругом: дом, антресоли, соседняя кофейня и снова дом. Несколько раз в месяц они с женой ходили в кино. Он следовал принципу: «Как живет большинство людей, так должен жить и я». Но прежние мечты все же не оставляли его. Только теперь он откладывал их претворение на будущее. Все его планы отодвинулись на завтра, «когда наконец изменится обстановка». Ему хотелось, чтобы быстрее катилось время и пришло в конце концов долгожданное завтра. Но однажды Алекос остро почувствовал, что жизнь уходит безвозвратно и что «завтра» может наступить слишком поздно или оказаться химерой. С той минуты он потерял покой. Потрясенный до глубины души, он уже не расставался с мыслью о смерти. Этот кризис продолжался несколько месяцев.

Год назад Алекос случайно повстречал свою крестную И был на редкость вежлив и предупредителен с ней. Часа два терпеливо выслушивал рассказ о ее служанке, которая влюбилась в кого-то и украла у нее столовое серебро Он стоял, угодливо улыбаясь, а сам с беспокойством думал: «Я должен за нее держаться, чего бы это мне ни стоило». Он знал, что Фармакис был в то время занят переоборудованием своего предприятия. В поселке много говорили о новых штреках, прессах и разных машинах, которые он заказал за границей. А рядом со старыми штольнями выросла огромная коробка нового здания.

Из-за частых мигреней бедной госпоже Эмилии давно уже пришлось отказаться от благотворительности. Но на этот раз она так настойчиво просила своего мужа, что уговорила его принять на работу сына десятника. Алекосу довезло. Фармакис успел уже разочароваться в способностях старшего сына, а младший не проявлял никакого интереса к делу, и ему нужен был человек, на которого он мог бы положиться. Вскоре ему представилась возможность оценить деловые качества крестника своей жены.

Алекос еще раз самодовольно взглянул на себя в зеркало, поправил крахмальный воротничок, изучил свои зубы, усы, прическу. Затем принялся насвистывать, но сразу перестал, чтобы его не услышали в соседней комнате. Когда он увидел себя во всем своем великолепии – последнее время он одевался исключительно элегантно – и преисполнился благодушия, ему, конечно, стало стыдно перед женой за свою несдержанность. Он дошел до двери, но остановился в нерешительности. О! Алекос прекрасно знал, в каком она состоянии! Он стал смущенно ходить из угла в угол, не осмеливаясь выйти из комнаты.

Дверь вдруг отворилась, и на пороге показался узкогрудый мальчик с продолговатой, как дыня, головой.

– Папа!

– Входи, Петракис, – приветливо сказал Алекос, настолько громко, чтобы его голос был слышен в соседней комнате.

Малыш, словно пиявка, вцепился ручонками в левую ногу отца и, подняв голову, посмотрел на него.

– Мама плачет!

– Тс-с! – прошептал Алекос, подмигнув ему. – Мама сошла с ума…

В приоткрытую дверь он видел Анну. Она сидела понурившись на стуле у стены. У ног ее валялись совок и веник. Алекос отстранил сына: ребенок своим измазанным личиком мог запачкать ему брюки. Он опять поправил крахмальный воротничок и не спеша, с достоинством вышел из комнаты.

Глава пятая

После того как Анна выплакалась, примирение произошло без особого труда, само собой. Но очень редко случалось, чтобы вспышка нежности после очередной ссоры надолго сближала супругов, некогда страстно любивших друг друга. Вероятно, поэтому такие редкие минуты были самыми печальными в их совместной жизни.

Алекос коснулся рукой волос Анны.

– Ну полно, полно… Все это чепуха, – снисходительно проговорил он.

– Оставь меня, – прошептала она.

– Ну полно, полно! Все это нервы. Не плачь.

Последовала небольшая пауза. Потом Анна вытерла слезы и стала застегивать Петракису штанишки. Она посетовала на усталость, на то, что ей надо готовить обед, припомнила счет за электричество, опять пожаловалась на усталость. Говорила она тихим и монотонным голосом. Когда она снова взяла в руки веник с совком, Алекос вздохнул с облегчением и направился в кухню пять молоко. Немного погодя туда пришла Анна и остановилась около стола.

– Может быть, хочешь еще хлеба?

– Нет.

– Знаешь, в «Сине-палас» идет новая картина. Говорят, очень хорошая. Не пойти ли нам в воскресенье?

– Хорошо, хорошо, там будет видно.

– Мы целый месяц не ходили в кино.

Она смотрела на него, ожидая, чтобы он прожевал кусок хлеба и ответил ей. Но в эту минуту раздался звонок. Анна пошла открывать. Алекос равнодушно прислушивался к стуку ее каблуков, скрипу наружной двери, всегда с трудом открывавшейся, потом к голосу какой-то девушки. Слов он не разобрал. Дверь опять захлопнулась.

Анна вернулась с письмом в руке. Ее лицо выражало недоумение. Она положила конверт рядом с хлебом, но потом, взяв его, помахала им перед мужем.

– От кого, как ты думаешь? – спросила она.

Алекос приметил сразу необычное оживление в глазах жены. Он стал соображать, от кого могло быть письмо, и глядел на нее с растерянной улыбкой, как смотрят люди, снедаемые любопытством.

– Не знаю, не приходит в голову! От кого, Анна? – И он протянул за письмом руку.

– От твоего старого друга, – она отпрянула назад с неловким кокетством, спрятав конверт за спиной.

Дав ему помучиться еще некоторое время, она прибавила:

– Кто был во время оккупации командиром ЭЛАС[10] в поселке? С кем прежде…

– От Фанасиса? – в растерянности перебил он ее.

Перед ним возникло давно забытое и ставшее уже чужим лицо человека, с которым он теперь не расположен был встречаться. Но постепенно чувство неудовольствия сменилось удивлением.

– Что ему надо? Кто принес письмо?

– Какая-то работница. Ты никогда не говорил мне, Алекос, что видишься с ним.

– Я вовсе не вижусь с ним. Если мы и встречались после моего возвращения из ссылки, то не больше двух-трех раз. Да, подумать только, был командиром ЭЛАС! А теперь у него собственная трикотажная мастерская с машинами.

– Я знаю. Говорят, у него водятся деньги, – добавила жена.

– О-о! Как меняются времена!

Он взял письмо, надорвал немного конверт. Но как это часто бывает, когда человек получает неожиданное послание, ему захотелось, еще не распечатав его, угадать содержание.

Во время оккупации Алекос восхищался Фанасисом Пикросом. В Фанасисе было что-то молодцеватое; наверно, такое впечатление создавала его грудь колесом, выражение лица, манера держать автомат и отдавать приказы подчиненным. Тогда, может быть из болезненного самолюбия, Алекос скрывал свое отношение к нему. Сам он ощущал свою неполноценность по сравнению с товарищами, сражавшимися с оружием в руках. Ведь он входил в группу пропагандистов, писал революционные стихи и пьесы, распространял листовки, но до декабрьских событий ни разу не держал в руках пистолета. Правда, он утверждал, что интеллигентные люди приносят больше пользы делу революции, даже, вероятно, верил в это, по тем не менее чувствовал себя ущемленным каждый раз, как видел Фанасиса. Хотя он и не признавался себе в этом, ему казалось, что сам он не такой сильный и храбрый, как его друг, и страдал от сознания собственного ничтожества.

В тот период жизни Алекос поклонялся многим кумирам: политическим деятелям, революционерам, писателям, героям! Но молодежь, настроенная романтически, как и Алекос, слишком легко создает себе кумиров. Она выбирает их в соответствии со своими идеалами, не имея терпения дождаться проверки их временем, которое выносит окончательный приговор человеку. Но он был молод и восторгался Фанасисом. И поэтому жестоко разочаровался в нем, когда вскоре после декабрьских событий услышал, что его друг отрекся от своих убеждений и ценой этого вышел из тюрьмы.

Алекос случайно встретился с ним после того, как вернулся из ссылки. Они посидели немного в баре на площади. Фанасис угощал его пивом, рассказывал о трикотажной мастерской, о сестре, которую выдал замуж. Затем они расстались. На этот раз старый друг показался Алекосу преждевременно постаревшим скучным человечком.

Алекос поглядел на жену.

– Жизнь – великая грешница, а время – большое решето! К сожалению, мало осталось людей, которые… – рисуясь, начал он разглагольствовать, имея в виду, очевидно, что мало осталось таких людей, которые продолжают бороться с прежним пылом; себя он причислял к этим немногим.

На самом деле Алекос давно забросил даже небольшую работу в комитете защиты мира в своем поселке. Но ему хотелось, чтобы другие считали (как ни странно, он и сам верил в это), что он все такой же борец, как прежде.

Не ответив ни слова, Анна печально кивнула. Он покосился на ее усталое лицо; растрепанные волосы торчали в разные стороны, как лук-порей. На ней был рваный халат, из которого она дома никогда не вылезала.

Они смотрели друг на друга. Алекос догадывался, что и ее мысли блуждают в прошлом. На минуту, мучительную для обоих, они почувствовали, что не время виновато в их печальном положении. Ни тот, ни другой не осмеливались заговорить об этом. Наконец Анна прервала томительное молчание:

– Что ему от тебя надо, Алекос? О чем ты задумал ся? Вскрой конверт, посмотри, что там. А если ты увидишься с ним, то спроси…

– О чем?

– Сколько он возьмет за жакетку для меня… Поинтересуйся и детским костюмчиком.

Он совсем не ожидал, что разговор примет такой оборот. Услышав о жакете, он раздраженно надорвал конверт. Письмо состояло из нескольких торопливо и небрежно написанных строк.

«Дорогой Алекос!

Со мной стряслась беда, нужна твоя помощь. Я бы и сам забежал к тебе, но не могу ни на секунду оставить мастерскую. Если тебе не трудно, сообщи, где я найду тебя вечером.

Φанасис».

Сколько Алекос ни ломал голову, он не мог представить себе, какая беда могла приключиться с другом и зачем тому понадобилась его помощь. Некоторое время он рассеянно вертел в руках конверт. «Не нужны ли ему деньги? Возможно, но тогда он не обратился бы ко мне. Ему, черт возьми, слишком хорошо известно мое материальное положение. Не дошли ли до него слухи, что я служу в угольной компании, и не собирается ли он попросить Фармакиса о каком-нибудь одолжении? Не исключено. Но маловероятно. Что же ему от меня надо?» Вспоминая теперь Фанасиса, он не чувствовал к нему прежней неприязни. В тот день, когда они сидели в баре на площади, в военном трибунале шел один из последних процессов над участниками гражданской войны.[11] Судили около тридцати активистов поселка; среди них был и Стефанос Петридис, секретарь молодежной организации Сопротивления. А в это самое время Фанасис разглагольствовал о вязальных машинах и о замужестве своей сестры. Алекосу хотелось вскочить и крикнуть ему прямо в лицо: «Перестань, трус, прихлебывать свое пиво! Ты не слышал разве что судят Стефаноса, разбитого параличом после побоев в тюрьме?» Но он не проронил ни слова. Как скажешь, черт побери, другому человеку: «Почему, трус, ты не нашел в себе силы умереть?», когда тебя самого столько раз преследовал страх смерти?

Последующие роды принесли с собой много перемен; постепенно изменилось и отношение Алекоса к жизни. Он перестал осуждать людей с прежней непримиримостью, свойственной нравственно чистой молодежи. Сначала, быть может, из-за глубокого разочарования, которое принесло поражение в революционной борьбе. А потом, оказавшись во власти своих собственных слабостей, он стал терпимей относиться к недостаткам других. Правда, как все эгоисты, он находил немало оправданий своим поступкам, которые никогда не простил бы другому.

– Что, черт возьми, ему нужно? Пусть он сам отыщет меня. Я не побегу к нему, – пробормотал он наконец и бросил письмо на стол.

Алекос допил молоко, еще раз поправил крахмальный воротничок и направился к двери. С порога он заметил свою тещу, которая мыла выложенный плитами двор. Мать Анны с сыном и невесткой занимала две комнаты в задней половине того же дома. Она была низкая, толстая, но подвижная женщина с воспаленными глазами и шишкой на затылке с куриное яйцо. Увидев Алекоса, она демонстративно отвернулась и проворчала что-то.

Алекос не ладил с тещей – предлог для ссоры всегда находился. Он терпеть не мог эту женщину. Вечно она вертелась у него перед глазами, всюду совала нос: ее интересовало, что у них будет на обед, как оденут ребенка, пойдут ли они с Анной куда-нибудь вечером и что купят, когда он получит жалованье. Он слышал, как она своим пронзительным голосом подолгу распекала дочь. Старуха из-за всякого пустяка приходила в неописуемую ярость и осыпала молодых проклятиями. А стоило заболеть малышу, как она отправлялась за теткой Стаматулой, чтобы та сняла с него порчу. Это больше всего выводило Алекоса из себя. Недавно теща довела его до бешенства. Как-то, с месяц назад, он возвратился домой на рассвете. Проснувшись около полудня, он услышал, как она наговаривала своей дочери:

– Содержанку завел твой красавчик.

Он вскочил с постели, бросился на нее, не помня себя, и схватил ее за шиворот.

– Если ты еще хоть раз покажешься здесь, я тебе руки и ноги переломаю! – закричал он и вытолкнул ее зa дверь…

Алекос хотел пройти по двору, не обращая на нее внимания. Но вдруг в брюзжании тещи он уловил слова «большевик вонючий». Он знал, что она постоянно награждала его за спиной подобными эпитетами. Алекос вскипел:

– Что ты сказала, глупая?

Старуха испуганно посмотрела на него воспаленными глазами. Ничего не ответив, она опять принялась судорожно тереть тряпкой плиты.

– Скажи ей, чтобы она заткнулась, а то я когда-нибудь размозжу ей голову! – крикнул он жене, изо всей силы хлопнул дверью и быстро пошел к воротам.

Теща, выпрямившись, плюнула ему вслед и снова взялась за работу.

Дойдя до угла улицы, Алекос завернул в булочную, чтобы позвонить по телефону Фармакису. Он понадобился хозяину, потому что накануне вечером в шахте произошел несчастный случай. Оборвался трос подъемного крана, и уголь рухнул вниз. Тяжело ранило оказавшегося поблизости рабочего. Фармакис просил его немедленно найти десятника и уладить дело.

– Это нелегко… – сердито возразил Алекос.

– Почему, дорогой? Найди какого-нибудь свидетеля, – перебил Фармакис, не давая ему возможности высказаться.

– Они обращались в министерство… Профсоюз направил еще один протест… Господин Фармакис, вникните в положение…

– Чтобы мы заменили крепления, говоришь? Сейчас не Бремя…

– И крепления, и тросы – все гнилое, – горячился Алекос.

Но Фармакис спокойно прервал его:

– Хорошо, хорошо. Я сказал уже: нужен свидетель, который заявит следователю, что рабочий не должен был находиться там, где он находился. Остальное – мое дело. Мы сможем, Алекос, избежать уголовной ответственности и выплаты пособия. – Он употребил местоимение «мы», словно все им сказанное, а также вопрос об ответственности касался в равной мере и его служащего.

Алекос вынужден был дать обещание уладить дело и тотчас же отправился на шахту. Пройдя немного, он остановился. «Почему я должен искать ему свидетеля? Это уж слишком. Я не какой-нибудь десятник», – подумал он.

За бараками поселка узкая мощеная улица ведет к северному склону горы. Вокруг ни деревца. Сухие колючки и тимьян растут среди камней и стелются по всему склону. То здесь, то там на горе вырыты шурфы. Домишки попадаются редко. Все они каменные и снаружи не побелены. Во многих двери и окна забиты досками или завешены мешками. К концу зимы земля вокруг пестрит маками и другими дикими цветами. После окончания смены девушки-шахтерки вдыхают здесь ароматы весны. У самых молоденьких румянец еще не сошел с лица. Они резвятся, хохочут, как год назад, когда возвращались из начальной школы. Потом цветы увядают и остаются лишь колючки и тимьян.

Сокращая путь, Алекос направился прямо через ручей. Чтобы не замочить ботинок, он перепрыгивал с камня на камень. После вчерашнего дождя погода прояснилась. Но хотя солнце и пригревало, он не решался вынуть руки из карманов. Изо рта его шел пар. Неподалеку малыши бросали камешки в жестянку. Какая-то женщина, стоя во дворе, звала своего сына и бранила его.

Алекос выбрался на другой берег и остановился.

«Раз я оказался около его берлоги, зайду к нему. Все равно сегодня утром я могу не заглядывать в контору. Ну почему не выпить кофейку со старым другом, который, в конце концов, был мне всегда симпатичен, ведь у него золотое сердце», – размышлял он, прогоняя от себя мысль о неприятном разговоре с Фармакисом.

Но ему не столько хотелось встретиться с Фанасисом Пикросом, сколько его мучило любопытство и не терпелось узнать, какая беда с ним стряслась. Или, вернее, как это часто бывает, любопытство подогревало его желание свидеться со старым другом.

Алекос остановился перед железными воротами и окинул взглядом дом. Те же самые облезлые ставни, беседка увитая виноградом, тесный дворик, выложенный красно-белыми плитами. К забору на том же самом месте, как и двадцать лет назад, прислонены два разбитых умывальника покойного старика Пикроса: отец Фанасиса был мраморщиком. На задворках лежит узкая длинная плита из бетона, и вокруг нее несколько рядов кирпичей.

В мастерской Фанасиса работало десять человек. Когда Алекос вошел туда, девушки стояли вокруг благочестивого племянника господина Герасимоса, который держал в руках пачку карточек. Одни кричали, что он вор, и возмущались тем, что за ними числится большая сумма, чем они задолжали; другие отпускали шутки по поводу родинки у него на подбородке.

Больше всех шумела девушка в ярко-красном платье с длинными волосами, перевязанными лентой. Алекос заметил, с какой жадностью выхватила она несколько разноцветных комбинаций из чемодана торгового агента, проворно подбежала к окну, кокетливо стала прикладывать их к себе, рассматривая свое отражение в тусклом стекле. Затем девушка подлетела к маленькой работнице с ожогами на лице и вырвала у нее из рук серьги.

– Послушай, зачем тебе, с такой рожей, украшения? – сказала она, заливаясь смехом, и, на ходу вдевая серьги в уши, направилась к окну.

Смех ее звучал простодушно и вместе с тем нагло. Маленькая работница рассердилась. Она бросилась за ней и вцепилась ей в плечо.

– Грязная тварь, бесстыжая, мало тебе дурной славы среди соседей.

– Ты порвешь мне платье.

– Счастье твое, что я чту память твоей матери, а то я задала бы тебе.

Задорный хохот девушки мигом умолк. Она повернулась к Коротышке – так прозвали маленькую работницу, – бледная и растерянная. Не проронила ни слова. Сняла серьги и бросила их в чемодан. Потом, спрятавшись за вязальной машиной, села там на стул. Алекос подошел к ней.

– Здравствуй, Катерина. Я не знал, что ты здесь работаешь.

Она подняла на него глаза. Его внезапное появление несколько смутило ее, но она тут же овладела собой.

– Хозяин у себя. Хочешь, я пойду предупрежу его?

Ее темно-серые глаза изучали лицо Алекоса с бесцеремонностью ребенка. Но внезапно девушка преобразилась и стала необыкновенно женственной. Она вызывающе откинула назад голову, кокетливо улыбнулась.

«Правду говорят, она совсем недурна», – подумал он, припоминая доходившие до него время от времени сплетни о любовных похождениях Катерины.

Алекос стоял в замешательстве. Он не решался ответить на ее вызывающую улыбку, но и не мог уйти, не сказав ни слова. Дело в том, что он встретился с ней впервые – после расстрела ее матери. (Мать Катерины вместе со Стефаносом Петридисом и тридцатью другими активистами поселка была приговорена к смерти трибуналом и расстреляна через два месяца после вынесения приговора.) Конечно, прошло уже столько лет, но он чувствовал, что необходимо сказать ей что-нибудь, напоминающее о прошлом.

– И ты, я вижу, стала вязальщицей… – он покачал сокрушенно головой, – как твоя мать.

– Я не вязальщица, у меня нет никакого желания работать на машине. Я развожу заказы по магазинам.

Алекос пропустил ее ответ мимо ушей. Он задал вопрос только для того, чтобы завести разговор о ее покойной, матери. Вспомнить о ней он считал своим долгом. Да, в последний раз он видел ее мать незадолго до своей ссылки, сказал он, кажется в комитете защиты мира, он не помнил хорошенько. Конечно, с ними был и Стефанос… Алекос запнулся. Ему. показалось, что он напрасно распространяется об этом. Он снова внимательно поглядел на Катерину.

– Да, ты на нее очень похожа, особенно глаза. Только она была чуть-чуть…

– Прямо-таки похожа! – презрительно проворчала Коротышка, следившая за их разговором. – А мне вот не верится, что эта шлюха – ее дочь.

Катерина сделалась белой как полотно.

– Перестань, пожалуйста! – закричала она на Алекоса.

Член христианского союза покончил со сбором взносов. Он спрятал в карман деньги, которые отдаст своему дяде. А две бумажки по пятьдесят драхм свернул в трубочку и засунул в носок. Он был вполне удовлетворен. У него в чемодане лежало несколько брошюрок священника Прокопиоса «Справочник христианина», π он счел теперь момент подходящим, чтобы раздать их девушкам.

Подбежав к низкой двери, Катерина прислушалась к тому, что происходило за ней, и снова вернулась к Алекосу.

– Он еще ругается с Кирьякосом. Каждый день хозяин ругается с ним из-за сверхурочной работы, – пояснила она.

– Почему ты не сказала ему, что я пришел?

– Подожди минутку, ты мне нужен… – прошептала Катерина и, схватив его за руку, потянула за собой в угол.

Исподтишка она бросила взгляд на Коротышку: ей, несомненно, не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал ее слова.

Алекос в замешательстве посмотрел на нее.

– Как поживает твой отец, Катерина?

Этот вопрос, видно, пришелся ей не по душе, потому что она состроила недовольную гримасу. Не стоило ему спрашивать об отце. Ведь он хорошо знал, как тот поживает, – отец Катерины работал ночным сторожем на шахте.

Она сердито ответила:

– Лакает, все время лакает. Разве десятник не наушничает на него в конторе?

– Да, кажется, он много пьет. Я слышал, позавчера его нашли на складе опять пьяным в стельку. Боюсь, как бы в конце концов его не выгнали.

– Ну и пусть выгонят, – раздраженно бросила она.

Но раздражение ее тут же улетучилось. Выражение лица снова изменилось; на него смотрели теперь ее серые глаза, ласковые, как у ребенка. Странно, но сейчас ее взгляд меньше всего напоминал взгляд взрослой женщины. Она приподнялась на цыпочки и почти коснулась губами его уха.

– Стефанос вышел из тюрьмы.

– Правда? Когда?

– Несколько дней назад.

Он не успел ни о чем больше расспросить ее, – из соседней комнаты выбежал Фанасис.

– Спасибо, спасибо, что ты пришел, Алекос, – взволнованно сказал он, пожимая ему обе руки.

Фанасис Пикрос был полный, невысокого роста сорокалетний мужчина с маленькими, аккуратно подстриженными усиками и вьющейся шевелюрой. Его добродушный взгляд, мягкий голос и приветливость вызывали расположение я нему с первой минуты знакомства. Короче говоря, оя был из тех людей, которые редко выходят из себя и никогда не подводят компанию, – при больном желудке даже пил вино только для того, чтобы не обижать своих приятелей, – он был один из тех, о ком говорят «золотой человек».

Он обнял Алекоса за плечи π повел в маленькую пристройку, приспособленную под контору. Там, облокотившись на тюки с шерстью, стоял невысокий мужчина в резиновом фартуке и курил.

– Пожалуйста, Кирьякос, оставь нас, – обратился к нему Фанасис.

– Мы, значит, договорились, иначе в пять часов я прекращаю работу, – ответил резко Кирьякос и вышел, закрыв за собой дверь.

Фанасис натянуто улыбнулся. Он понимал, что нужно объяснить как-то Алекосу свое столкновение с мастером.

– Сколько неблагодарности на свете! Ты слышал, что он сказал? А ведь он из наших. Когда он вышел из тюрьмы, то умолял меня взять его на работу. И вот вам благодарность! Два месяца дела в мастерской шли с грехом пополам, и двадцати штук в день он не вырабатывал, а зарплата зарплатой. Теперь, когда работа немного наладилась, я говорю ему: «Посиди часок-другой, Кирьякос, чтобы мы успели выполнить заказы и я немного стал на ноги, ведь долги меня задушили». Что же он мне отвечает? «Идет, но за сверхурочную работу платят вдвойне». Одно огорчение, Алекос. Никто не относится ко мне по-человечески.

Как все мелкие предприниматели, сталкивающиеся с непреодолимыми трудностями, Фанасис считал рабочих в своей мастерской неблагодарными лентяями. И хотя эта точка зрения противоречила его убеждениям, он придерживался ее, беседуя с другими хозяевами. В конце концов, все варятся в одном и том же котле, и каждый вправе говорить о своих невзгодах. Вдруг ему показалось, что на лице Алекоса мелькнула насмешливая улыбка. Фанасис не отличался ни умом, ни широким кругозором. Но был очень чутким человеком. Он понял по взгляду друга, что тот пытается заглянуть ему в душу. Он опустил голову и почувствовав укоры совести, понял, что должен сказать что-нибудь в свое оправдание. К счастью, его зять, владелец мастерской на площади, где шили мужские рубашки, все уши ему прожужжал своими рассуждениями о сознательности рабочих.

– Знаешь, в чем загвоздка, Алекос? – продолжал Фанасис мягким, приятным голосом. – У большинства из них, будь то даже левые, побывавшие уже в ссылке, нет зрелого рабочего сознания. – Об этом сердито трубил «фабрикант» рубашек каждый раз, как подмастерье требовал, чтобы он правильно наклеивал марки ИКА[12] в трудовые книжки. – Они не понимают, что подохнут с голоду, если задушат меня, ничтожного, и я повешу замок на мастерскую, – закончил он, повторяя дословно фразу своего зятя, и облегченно вздохнул.

Алекос не пытался скрыть иронии. Наоборот, его улыбка становилась все более саркастической. Фанасис совсем растерялся. Он понимал, что жеваные и пережеванные слова зятя еще больше запутывают и без того сложную ситуацию. Зачем заводить такой разговор, и особенно в ту минуту, когда ему нужна вся его смелость, чтобы исповедаться прежнему товарищу?

Фанасис обеими руками схватился за голову. Он и сам не знал, зачем заговорил о своем мастере, но на сей раз это был крик его души.

– Вот куда мы скатились, – пробормотал он.

Беседу о трикотаже, машинах, кризисе мелких промышленников продолжать было не к чему. Они стали вспоминать свое прошлое, какие-то забытые подробности. Например, что у Фанасиса было два пистолета – один немецкий, другой английский. Или что Алекос – трудно поверить – ел лук в ту минуту, когда его ранило на баррикаде. Потом оба замолчали, не зная, о чем еще говорить; так обычно случается с людьми, которые давно не виделись: исчерпав общие воспоминания, издавна их связывающие, они смущенно замолкают.

Прояснившееся было лицо Фанасиса снова стало грустным. Он покачал головой и вздохнул.

– Ох, ошибки, ошибки, – произнес он.

– Они-то нас и погубили, – отозвался сухо Алекос.

Фанасис посмотрел на него с некоторым облегчением.

Разговор об ошибках постепенно сблизил их. Как те, кто в послевоенные годы вынужден был порвать всякую связь с революционным движением, они получали какое-то особое удовольствие, пережевывая одни и те же старые ошибки партийного руководства.

Алекос говорил с жаром. В его словах звучали высокомерие и напыщенность человека, уверенного в своей исключительной эрудиции. Он упоминал какие-то события, международные соглашения, пленумы, не замечая, что Фанасис с трудом следит за нитью его мысли. Наоборот, он старался еще больше напустить туману в свои рассуждения. Алекос наслаждался звуком собственного голоса, витиеватостью каждой фразы и ощущал удовлетворение, глядя на восторженно-растерянное лицо друга. Ему достаточно было того, что Фанасис время от времени одобрительно кивал головой. Но потом он понял, что приятель сбит с толку и не слышит уже ни слова.

– Что с тобой, Фанасис? – помолчав, спросил он.

Фанасис судорожно сжал в руке клещи, которые оказались на столе.

– Это ужасно, ужасно, – сказал он, сморщившись, словно от боли. – Я попал в такой переплет! Знаешь, Стефанос вышел из тюрьмы.

– Знаю, мне только что сказали. Да, я забыл спросить, как поживает Элени? Ну, Фанасис, и удивился же я, когда услышал, что ты женился на Элени.

– Женился, ты говоришь? Это-то и ужасно, – вздохнул он. – Как можно было жениться на ней? Как? Если тот не знал, что жена бросила его. Он ведь и сейчас ничего не знает. Что ты смотришь на меня с таким удивлением? Ох! Страшная история! В голове не укладывается. Сейчас я тебе расскажу, и ты все поймешь. Нет, нет, ничего но поймешь. Это не та история, в которой способен разобраться человек. Даже я, переживший страшные дни, ничего не понимаю. Кто виноват? Иногда я говорю себе: «Во всем виновата старуха». Ты помнишь мать Стефаноса? Она уже умерла. Но потом думаю: «Нет, не старуха виновата в том, что несчастная Элени попала туда, где я сейчас находится». Ах, как это ужасно, – повторил он опять, но сразу спохватился. Ведь его друг никакого представления не имел обо всей этой истории и вряд ли что-нибудь понял из его бессвязных слов, а значит, не сможет понять и его беды. – Я тебя, наверно, совсем сбил с толку, – добавил Фанасис – Я расскажу тебе все по порядку, как это случилось…

Несколько мгновений он держался за виски, словно желая собраться с мыслями. Из-за стены доносился монотонный стук вязальных машин.

Глава шестая

– Я обещал рассказать тебе все, – начал Фанасис. – Знаешь, Алекос, я почувствовал вчера… да, вчера, что никогда не осмелюсь встретиться со Стефаносом, и тогда решил, что единственный человек, способный помочь мне, – это ты. Со вчерашнего дня я обдумываю то, что ты должен узнать. Сегодня ночью я глаз не сомкнул. Попытался привести все в какую-то систему. Иначе, клянусь, Алекос, ты ничего не поймешь! Старуха, видишь ли, многое запутала. Ох, что за человек, прости ее господи! Но она, несчастная, потеряла двух сыновей – одного в Албании, другого расстреляли немцы. Что говорить! Стефанос – это все, что оставалось у нее на свете…

Он помолчал с минуту. Потом рука его скользнула во внутренний карман пиджака, и он достал несколько мелко исписанных листков бумаги. Когда Фанасис расправил их, то на сгибах показались едва заметные следы времени. Он печально улыбнулся другу.

– Сколько я выстрадал, Алекос, сколько горя хлебнул! И все-таки мне не удалось спасти бедняжку! Ночью я думал: «Все расскажу ему, но как дать почувствовать другому то, что я сам, честное слово, не могу понять?» Временами я близок к помешательству. Ни один человек в мире не в состоянии понять ее муки. Ах, бедная Элени! К счастью, сохранилось это письмо… письмо, которое в позапрошлом году она написала Стефаносу. Да, она так и не отправила его, иначе все было бы хорошо. Черт возьми, чем больше я говорю, тем больше все запутываю! Но не сердись, я дам прочитать тебе это письмо. Тогда ты хоть чуточку разберешься. Ты поймешь Элени. Ведь если ты не поймешь ее, то будешь как в темном лесу.

Алекос испытующе посмотрел в глаза другу. Несколько раз он пытался прервать его, спросить о чем-то, чтобы вникнуть в суть этого монолога. Но странное выражение лица Фанасиса настолько поразило его, что губы у него плотно сжались.

– Да, как в темном лесу, – повторил Фанасис, бросив украдкой взгляд на Алекоса. Потом он принялся опять вертеть в руках клещи, избегая смотреть на друга. – Знаю, что ты думаешь: Фанасису стыдно, потому что он нечестно поступил. Нет, клянусь, Алекос, я не поступил нечестно. Когда я подписал отречение, тогда вот мне стыдно было признаться в этом. У меня на шее сидели две сестры и мать, а это что-нибудь да значит! Но у других, кто устоял не было разве матери и сестер? Я сдался, знаю. Однажды вечером Бубукас и еще несколько человек схватили меня и притащили к ручью. Ты помнишь, что вытворяли хитосы[13] после декабрьских событии? Меня избивали целый час, я харкал кровью, да… Ну, довольно, что сейчас говорить об этом. Факт остается фактом: я наложил в штаны… Еще и женщины дома голову мне заморочили… Сдался дело прошлое. Но с Элени все обстояло совсем иначе. Ты спросишь, почему я не могу рассказать все с самого начала, честно, открыто. Виновата ли старуха? Вот что еще меня мучает! За три года, что мы прожили вместе с Элени, мы сменили четыре квартиры. В последний раз ютились в каком-то подвале. Ты совсем не помнишь Элени? Послушай, если ты ее помнишь… Ах, наказание! Чего она боялась? Клянусь, я не понимал. Нет, вру, сердцем я понимал, но умом не мог постичь. И думаю, она тоже. Вот отчего мы оба потеряли покой. Последнее время она редко выходила на улицу. И когда меня не было дома, запиралась в комнате. Я возвращался и заставал ее шагающей из угла в угол. Она была возбуждена, дрожала как в лихорадке. Потом говорила: «Пойду прогуляюсь. Ничего я не боюсь». Она садилась перед зеркалом, тщательно причесывалась, казалась веселой… Пожимала мне руку и уходила. Но через несколько минут возвращалась испуганная. «Опять видела ее», – бормотала она и бросалась на кровать. Потом долго плакала. У нее, видно, были галлюцинации. А, может быть, она и в самом деле видела старуху? Кто знает. Однажды я сказал ей: «Такая жизнь, Элени, не может продолжаться. В конце концов, Стефанос избрал свой путь, мы – свой». Я знаю, Алекос, ты скажешь, что он сильный человек, герой! А мы маленькие людишки! Да, это так, но я вел себя честно. Я любил ее давно, таял в ее присутствии. Если не говорил об этом, то потому, что она была невестой Стефаноса. Вскоре они поженились, и мне уже не на что было надеяться. Ох, но как я терзался!

– Почему вы не написали ему? – спросил Алекос.

– Почему? Вот в этом вся трагедия, вся загадка! Словно старуха нарочно добилась того, чтобы превратить вашу жизнь в ад. Словно хотела отомстить Элени. Да что я болтаю! Чем виновата старуха! Иной раз карает самf жизнь. Или, Алекоc, клянусь тебе, может быть, революция наказывает тех, кто отошел от нее, не так ли?

Произнося эти слова, он смущенно посмотрел на Алекоса. Тот курил и слушал его с бесстрастным лицом, но тут стал машинально шарить по карманам в поисках сигарет.

– Наверно, я мелю чепуху, ты так, видно, считаешь?

– Конечно, все, что ты мелешь насчет наказания, чепуха, – проговорил поспешно Алекос и затянулся.

– Ну, ладно, – прошептал Фанасис – Возможно, я ошибаюсь. Сейчас ты прочтешь ее письмо и сам решишь. Прошел, значит, год, а мы с каждым днем жили все хуже. Я обратился даже к врачу, а он говорит мне: «Присматривайте за ней, душа у нее не на месте, какой-то червь ее точит». Вернулся я домой, сел рядом с ней и говорю: «Элени, пе убийцы мы и преступления не совершили. Стефанос поймет это лучше всех. Нужно сегодня же написать ему обо всем». Она обрадовалась. Да, я видел это по выражению ее лица. Словно что-то встрепенулось в ее душе. Внезапно она вскочила. «Да, я сейчас же напишу ему». Она обняла меня и заплакала, как дитя. Всю ночь писала. Я не спал и ходил по комнате. Сначала она то и дело бросала перо, хваталась за голову. Я боялся, что она разорвет бумагу. Но постепенно Элени ваяла себя в руки. Я наблюдал за ней. Лицо ее оставалось серьезным. Задумается, погрызет кончик ручки и лотом снова поспешно принимается писать. Приближался рассвет, когда она кончила. Я обнял ее и приласкал. «Я сам поеду на Корфу, увижусь с ним и как-нибудь передам письмо, – сказал я ей. – Завтра отправлюсь, Элени». Я заклеил конверт, не читая письма, и мы легли спать. Но, к сожалению, дела помешали мне уехать на следующее утро. Ох, если бы я поехал, все было бы иначе и она, несчастная, не оказалась бы там, где находится теперь.

Он помолчал немного, попытался улыбнуться. Его круглое лицо, по-детски удивленное, выражало страдание.

– Понимаю, я снова сбил тебя с толку, – добавил он. – Но как трудно рассказать другому про свои терзания, возможно пустые терзания. Они как воздух, который ловишь, а он ускользает из рук. Она лучше справилась с этой задачей. Сейчас я прочту тебе. Нет, не могу, читай сам. Возьми, пожалуйста.

Алекоc взял в руки смятые листка. Его, поглощенного мыслью о поисках свидетеля, как будто не особенно занимала странная история, в которой, по существу, он не понимал ни начала, ни конца. Но удивительное дело, сбивчивый рассказ приятеля парализовал его. Он хотел сказать Фанасису, что занят и должен уйти, но точно припое к месту. Не говоря ни слова, Алекос закурил еще одну сигарету.

Его друг откинулся на спинку стула и закрыл глаза, словно не желая мешать ему даже взглядом, пока он не прочтет письма.

Глава седьмая

Как только Алекос расправил смятые листки и стал читать, он поразился: ровные вначале и красиво выведенные буквы сменились вдруг каракулями, и он с трудом разбирал слова. Внимание его невольно рассеялось, и он попытался воскресить в своей памяти лицо Элени. У нее были карие миндалевидные глаза и приятная улыбка. После освобождения он часто встречал ее в молодежном клубе. Она собирала детей шахтеров, разучивала с ними игры, песни и читала им сказки. Она была учительницей в какой-то начальной школе. Когда молодчики из банды Бубукаса бросили в окно клуба гранату, ее ранило в руку.

Алекос пробежал глазами несколько строк. Мысли его витали в прошлом, и смысл слов от него ускользал.

«Что же заставило Элени бросить Стефаноса?» – спросил он себя. Как потрясла его когда-то эта новость!

Однажды в воскресенье, незадолго до начала гражданской войны, – он помнил все так ясно, словно это было вчера, – он увидел Элени у конечной остановки автобусов. Рядом с ней стоял Стефанос, свежевыбритый, в начищенных до блеска ботинках. Алекос осмотрел его с ног до головы и пошутил: «Наконец-то наш секретарь надел галстук, хотя и криво повязал его», Стефанос, рассмеявшись, откинул назад голову, будто любовался небом. Алекос чувствовал себя в тот день окрыленным и поспешил поделиться с ними: «Вечером в клубе будет спектакль, поставили мою одноактную пьесу. Вы слышали? Знаешь, Стефанос, я доволен, получилось совсем неплохо». И он рассказал им подробно содержание своей пьесы. «Ну, придете?»

Стефанос и Элени обменялись взглядами. Какими о казались счастливыми! Ее лицо сияло. «Подумай, почти всю неделю мы не виделись», – весело улыбаясь, сказала она Алекосу. Стефанос по своему обыкновению нахмурил брови. «Алекос, дорогой, сегодня мы запланировали прогулку, уничтожение пирожных, непринужденную беседу и романтическое возвращение домой, но… – Он поглядел лукаво на свою жену. – По-моему, наш долг, Элени, не пропустить премьеры талантливой пьесы новоявленного Горького». Все трое весело рассмеялись. Месяца через три Стефаноса арестовали.

«Подумать только, ведь прежде я завидовал им. Пожалуй, это даже была не зависть, потому что в то время я был счастлив со своей женой. Но на Стефаноса и Элени было приятно смотреть, их связывала какая-то особенно крепкая дружба, доступная только нравственно чистой молодежи нового общества. Как ни стремились мы с Анной нам так и не удалось обрести ее», – с грустью размышлял Алекос. Наконец он понял, что из прочитанного до его сознания не дошло ни строчки. Тогда он снова бросил взгляд на начало страницы. Письмо было датировано 16-м марта 1951 года. Вдруг мороз пробежал у него по коже.

«Жива ли она?» – задал он себе вопрос.

Алекос взглянул украдкой на Фанасиса. У его старого друга глаза были по-прежнему закрыты. Клещи лежали на краю стола. Алекос не решился спросить его. Он сунул в рот сигарету. Его мучило уже не любопытство, а нечто другое. История Элени все больше и больше волновала его. Он сосредоточился и снова начал читать.

«Любимый мой Стефанос! Я подыскиваю мысленно первую фразу и долго сижу, застыв с пером в руке. Но я знаю, что надо отважиться и рассказать тебе обо всем, да, мой любимый, рассказать просто и·откровенно, как мы с тобой умели беседовать друг с другом. (Тут буквы начали путаться, залезать одна на другую, словно внезапно сбились с ритма.) Боже мой, какая я подлая, лживая, если пытаюсь сама себя обмануть. Я сказала «просто и откровенно», но за год послала тебе столько писем, столько лживых писем! Целый год только то и делала, что издевалась над тобой. И лишь страшная пытка, через которую я прошла, придает мне какую-то смелость надеяться, что я смогу честно посмотреть тебе в глаза. Нет, я ни в чем не виновата, любимый мой, клянусь тебе, всему причиной твоя мать! Вот я опять поспешила найти оправдание. Пишу: «виновата твоя мать», хотя совсем не уверена в том. И это, кажется, самое страшное! В душе я понимаю, что тороплюсь с самого начала выставить целый ряд оправданий моему поступку… Мне хочется разорвать этот листок. Не могу, не могу…

Нет, нужно набраться смелости и продолжать. Я говорю себе: «Сегодня или никогда». Если не решусь, то знаю, что меня ожидает, и боюсь этого. Но я уверена, что нет иного пути. Я расскажу тебе откровенно все по порядку.

Прошел год, любимый мой, как я ушла из твоего дома, бросила тебя и живу с Фанасисом Пикросом. Короче говоря, я уже его жена, и как только ты получишь мое письмо, я буду считать, что попросила развода, чтобы официально оформить наши с ним отношения. У Фанасиса золотое сердце. Он, пожалуй, самый добрый человек из тех, кого я встречала. Но иногда мне ненавистна его доброта. Я думаю: «Доброта его и виновата во всем – она исцелила меня, когда я не хотела выздоравливать, да, но хотела». Клянусь, что не хотела, любимый мой. А может быть, в душе-то хотела и сейчас пишу неправду.

Фанасис – единственный человек, показавший себя настоящим другом в те трудные годы, что я пережила. Посмотрел бы ты на него тогда: он с ног сбился во время суда над тобой. С ума сходил, бедный, чтобы спасти тебя. Он заплатил известному адвокату, который тебя защищал. Разыскал людей со связями, добрался до влиятельных политических деятелей. После целого дня беготни говорил мне: «Не волнуйся, Элени, один туз дал мне слово похлопотать за него». Если бы военный трибунал единогласно приговорил тебя к смертной казни, тебя расстреляли бы, Стефанос. Вероятно, Фанасису я обязана тем, что за смертный приговор проголосовали три члена трибунала против двух. Подумай, вероятно, ему я обязана тем, что ты, любимый мой, жив до сих пор. А может быть, судьи сжалились, увидев на суде тебя, разбитого параличом. Ах, боже мой, я не хочу вспоминать те страшные дни! Врач сказал, что с тех пор я повредилась в уме. На меня напала тоска, по ночам мучили припадки… Я вставала впотьмах с кровати и бродила по улицам. Твоя бедная мать не удерживала меня, так как ее напугал врач. Она закутывалась в платок и молча шла за мной следом, чтобы помешать мне в приступе безумия наложить на себя руки.

Так прошел весь сорок седьмой год. Из школы меня давно выгнали. Я не могла нигде найти места учительницы. Про приготовительный класс, о котором я столько тебе писала, я выдумала; я лгала по настоянию твоей матери, чтобы ты не беспокоился обо мне. Мне удалось устроиться в одну частную контору, но я опять заболела и потеряла работу. Тогда твоей восьмидесятилетней матера пришлось торговать сигаретами на улице, чтобы заработать нам на кусок хлеба (она не хотела, чтобы я и об этом писала тебе).

Фанасис часто заходил повидаться со мной. Он изобретал тысячи способов, чтобы помочь нам, не обижая нас этим. Часами сидел со мной. В то время я не вставала совсем с постели: хотя голове моей стало легче, от меня остались кожа да кости. Я была убеждена, что моему здоровью угрожает серьезная опасность и что все скрывают это от меня. Видишь ли, когда после твоего ареста меня держали в асфалии в одиночке, я спала на цементном полу. Два месяца меня трепала лихорадка. Что они хотели от меня? Стоит мне вспомнить те дни, как мои мысли путаются, меня охватывает ужас, я вскакиваю и хочу бежать, словно спасаясь от погони. На допросах ко мне приставали с какой-то подпольной типографией. Много раз я теряла сознание – вот все, что я помню отчетливо. Боже мой, не там ли я сошла с ума?

Когда после приговора, вынесенного тебе, я лежала в постели, то казалась спокойной. Но в глубине души знала, что конец мой близок, р думала: «Доживу я разве до завтрашнего утра? Нет, наверно, сегодня ночью умру. Я таю. Даже старуха знает об этом. Ей сказал врач, поэтому она сидит, скорчившись, на сундуке и молчит». Так говорила я сама себе. Как странно, любимый мой, тогда я не боялась смерти. Я беседовала с тобой и слышала, как окружающие произносили шепотом: «Тс-с! Она бредит!» В душе я смеялась – никто не мог понять, что в те минуты я была с тобой. Внезапно хлопала дверь и входил Фанасис.

Он пытался шутить. Садился у моего изголовья. Карманы его были набиты тыквенными семечками и конфетами. Грызла семечки и твоя мать. Он рассказывал нам то содержание какого-нибудь фильма, то подробности воскресного футбольного матча, то развлекал пас веселыми историями. Его преданность трогала меня. Как странно: смерть отступила, и я стала постепенно интересоваться футболом, фильмами, производством трикотажа, его делами. Сама не понимаю, как случилось, что моя жизнь заполнилась всем этим. Я уже не могла обойтись без ежедневной беседы с Фанасисом.

Мое здоровье улучшилось, я встала с постели. Он навещал меня после работы, и я стала понемногу выходить с ним на улицу. Он из кожи лез, чтобы развлечь меня. Однажды вечером я засмеялась – человек так устроен, что может снова начать смеяться, – пишу тебе об этом, любимый мой, а сердце мое разрывается. Да, я засмеялась, даже залилась смехом из-за пустяка. Внезапно я увидела слезы в глазах Фанасиса. И подумала: «Боже мой, как оп меня любит». Эта мысль, вместо того чтобы испугать меня, принесла облегчение.

Много раз я задавала себе вопрос, почему жизнь идет по тому, а не по иному пути. Я выздоровела – да, это было так – и принялась снова искать работу. Рано утром уходила из дому, обивала пороги контор, магазинов, заводов, обращалась к знакомым. Особенно по утрам я чувствовала, что вновь воскресла. Врач, осмотрев меня, удивился – как быстро исчезли симптомы болезни. Он сказал, что мне уже ничего не грозит. Не ошибся ли он, решив, что я поправилась? Или, возвратившись к жизни, человек обречен оставаться калекой и носить в себе частицу своей прежней, умершей уже души? Не удивляет тебя, любимый мой, что я не искала места учительницы? Ты спросишь почему? Да, я все время твердила себе: «Куда ты ни пойдешь, тебя выгонят». Может быть, меня и не взяли бы ни в одну школу, но я уже сама не хотела и не могла учить детей. И стоило мне подумать об этом, я сразу бледнела и чувствовала, что качусь в пропасть. Помнишь те немногие дни, что мы провели вместе? Помнишь, с каким восторгом я говорила о своей работе? Помнишь, как еще во время оккупации я увлекалась изучением новых методов воспитания? Помнишь, как я предавалась мечтам, горела энтузиазмом?

Все погибло! Все, все, все! Теперь я чувствую отвращение к той работе. Все, что я писала тебе последнее время, я писала по настоянию твоей матери – и все это ложь.

Но самое страшное – поймешь ли ты? – что ты сам вместе с моими идеалами умер в моем сердце. Ты умер вместе с великой прекрасной эпохой, которую мы пережили и которая никогда не повторится. Однажды я даже спросила себя: «Жив ли он? Да, жив, раз я получаю от него письма. Но они причиняют мне боль, он рассуждает в них, как прежде. Они полны той же веры. Неужели он не изменился? Возможно ли это? Нет, он умер. Остался только голос, который мучает меня». Чтобы избавиться от этой пытки, я старалась хоть чем-нибудь заполнить свою жизнь. Нашла место продавщицы в универсальном магазине, подстригла коротко волосы, стала одеваться по моде ходить в кино, у меня появились скромные мечты, маленькие желания. Не раз ловила я себя на том, что радуюсь пустякам, льстящим моему женскому тщеславию. Я перестала интересоваться политикой. Несколько раз заходили ко мне жены заключенных и просили принять участие в комиссии, добивавшейся амнистии. Сначала, признаюсь, я разволновалась: их появление вывело меня из сонного оцепенения. Но я не хотела просыпаться. Что-то бешено сопротивлялось во мне и причиняло боль. Я не раз обманывала их, и в конце концов они перестали меня беспокоить.

Сначала, как только закрывали магазин, я сразу возвращалась домой. Заставала твою мать на ее обычном месте. Она по своему обыкновению что-то вязала тебе, сидя в углу. Много раз распускала и потом начинала снова. Не знаю почему, но последнее время она упорно заводила со мной бесконечные разговоры о тебе. Я услышала о твоем детстве, о твоих проделках, капризах, о подвигах. Каждый день одни и те же истории, с теми же мельчайшими подробностями, в тех же самых выражениях. Может быть, она забывала, что уже тысячу раз рассказывала мне их? Или догадывалась о том, что творится у меня в душе, и нарочно делала это? Меня начинало трясти – невозможно было каждый день выслушивать ее рассказы. Я стала позже возвращаться в надежде застать ее спящей. Но она не ложилась, дожидаясь меня до полуночи.

Однажды вечером, когда мы гуляли по шоссе, Фанасис объяснился мне в любви. Меня это не удивило: я догадывалась и раньше, что он скрывает свое чувство и страдает. Но меня испугало его признание. Я попрощалась с ним и поспешно ушла. В ту ночь я подумала: «Теперь мне уже нельзя ходить с ним гулять». Но мы опять гуляли и говорили опять о том же самом, и опять, и опять. Вскоре мы уже только об этом и говорили.

Фанасис любил меня, и я его жалела, потому что он хороший человек. Он часто сидел молча и смотрел на меня страдальческим взглядом. У меня родилась странная мысль, в которой я не хотела признаться ни ему, ни себе. Я думала: «Как спокойно текла бы моя жизнь, если бы я была свободна и вышла замуж за Фанасиса!» Да, любимый мой, Фанасис сулил безмятежность, забвение, которого я искала. Я открывала ему все свои мысли, тем самым не отклоняясь от темы, занимавшей нас последнее время. Но, может быть, этим я невольно торопила его принять решение. Кто знает! Ясно только одно: я не нашла тогда в себе смелости заглянуть в свою душу. А он решился и попросил меня выйти за него замуж. Я, Стефанос, согласилась, приняла предложение, и мы стали обсуждать, как написать тебе об этом, – последнее занимало нас куда больше, чем жалкие мечты о нашей будущей совместной жизни. Но тут вмешалась твоя мать.

Незадолго до того, как я покинула наш дом, я почувствовала, что она следит за мной. Она перестала говорить о тебе, совсем рта не открывала. Я была уверена, что она догадывается о принятом мною решении. Сколько ни пыталась я хоть намеком коснуться моего душевного состояния – упоминала о своем одиночестве, о годах, которые проходят, о том, что ты, наверно, никогда не вернешься, – она упорно хранила молчание. Но я ощущала неловкость, потому что она стала проявлять по отношению ко мне не свойственную ей заботливость: стирала мое белье, чистила туфли; чтобы я не зябла, накрывала меня ночью шинелью твоего покойного брата – раньше она висела в шкафу и твоя мать не позволяла никому к ней прикасаться. Меня всегда ожидал накрытый стол, и, пока я ела, она стояла рядом со мной и подавала мне. Короче говоря, я не могла понять, старалась ли она ухаживать за мной как твоя мать или как служанка. Вспомни, какой суровой и непреклонной женщиной была она прежде. И я признаюсь тебе теперь, что она никогда не любила меня. Она не способна была любить никого на свете, кроме тебя и твоих умерших братьев. Сама того не желая, она всегда презирала меня; ни ты, ни другие не замечали этого. Как многие старые крестьянки, она хотела, чтобы невестка была рабой в доме ее сына. И хотя она никогда не подавала виду, я была уверена, что меня она терпеть не может. Ее возмущало, что я ухожу рано утром, ни перед кем не отчитываясь, куда я иду и поздно ли вернусь, а ведь часто, когда затягивалось какое-нибудь собрание, я возвращалась только в полночь. Ее возмущало, что ты никогда не делал мне замечаний о беспорядке в шкафу, о грязи во дворе (одно время она нарочно не убирала нигде), о моей неумелой стряпне. Когда однажды мы с тобой поспорили о чем-то и ты признался под конец, что я права, она вся вспыхнула от гнева, услышав твои слова. Ты не понимал ее, хотя она и твоя мать. Только я видела, насколько страшным становился ее взгляд в такие минуты. Ее бесило, что я образованная, что я не разделяю ее предрассудков, не крещусь перед иконами, забываю ее кулинарные советы. Никогда она не помогала мне по хозяйству. Даже во время болезни я вставала, чтобы сварить обед.

Я пишу тебе, Стефанос, не как невестка, обвиняющая свою свекровь. Ведь я любила ее именно потому, что понимала: она не может иначе относиться ко мне, хотя в душе и желает этого. Нет, я не виню ее ни в чем, а лишь хочу, чтоб ты понял, насколько удивила меня перемена в пей. Ее странная преданность буквально потрясла меня. Настолько, что я готова была отказаться от мысли покинуть наш дом. Я решила даже сказать Фанасису, что передумала, но почувствовала, что снова схожу с ума.

Да, я была связана и каждый день ощущала это все больше. Я потеряла покой, и снова меня начало преследовать предчувствие смерти. Порой меня охватывало страшное возбуждение. Сначала нежные заботы твоей матери удивляли меня, но постепенно стали тяготить. Почему? Не знаю. В то время я не в состоянии была спокойно заглянуть себе в душу, наверно, вследствие болезни, или это были признаки нового приступа безумия. Иногда на меня нападало бешенство. Сижу, например, на скамейке во дворе, а она тихонько подходит, кладет ласково руку мне на плечо и спрашивает, не надо ли постирать мне чулки, Я вся киплю, но не отвечаю ей. Она настойчиво предлагает выстирать мои простыни. А я думаю: «Старая ведьма, она нарочно так обращается со мной, так как догадывается, что я хочу уйти. Чтобы унизить меня, она ведет себя как служанка». И прихожу в ярость; точно бешеная, набрасываюсь на нее, вместо того чтобы взять себя в руки. Я ненавидела ее все сильней и сильней, грубила ей и по малейшему поводу закатывала истерику. Бедняжка молча страдала, ни разу не попрекнула меня.

Однажды вечером я ужинала, избегая глядеть на нее. Она стояла рядом и чистила мне яблоко. Тень от ее головы двигалась по моей тарелке. Я закричала на нее: «Иди ловись!» Она ни с места. Кусок застрял у меня в горле. Тень от ее головы все двигалась и двигалась передо мной. «Возьми яблоко, дочка», – сказала она. Я оттолкнула ее руку, и яблоко упало на пол. Она опять ни с места. «Ты, дочка, наверно, устала», – пробормотала она. Я вскочила и вцепилась ей в горло. «Чего ты стоишь над душой? Почему не идешь спать?» Я была вне себя от бешенства и внезапно закричала: «Довольно, я ухожу, а то окончательно рехнусь и задушу тебя».

Не сказав больше ни слова, я поспешно собрала вещи. Кажется, она прошептала: «Я знала, что ты уйдешь». Она стояла и смотрела, как я запихивала в чемодан свои платья. «Если хочешь, дочка, возьми одеяло, чтобы тебе не зябнуть», – предложила она мне. Я закрыла чемодан, надела шляпу и направилась к двери. Она остановила меня. «Я хочу, чтобы ты оказала мне одну услугу», – обратилась она ко мне. Ее глаза сверкали. Она попросила ничего не писать тебе о моем решении, пообещав, что сама по-своему расскажет тебе обо всем. Ты не представляешь, какое облегчение принесли мне ее слова. Сколько раз мы с Фанасисом собирались написать тебе, но не находили в себе сил и откладывали на завтра.

Так я покинула наш дом раньше, чем предполагала, – иначе, быть может, я никогда не ушла бы оттуда. Я пишу тебе не для того, чтобы оправдать себя тем, будто я совершила безумство или поддалась мимолетному настроению. Нет, Стефанос, у меня созрело решение избрать именно этот путь. Если бы не произошел взрыв, я, так и не отважившись на этот шаг и примирившись с жизнью, подобно многим людям, влачила бы, наверно, изо дня в день жалкое существование.

Я переселилась к Фанасису. Его мать умерла, сестры вышли уже замуж, поэтому я оказалась в пустом, почти необитаемом доме. На задворках Фанасис строил трикотажную мастерскую. Мне хотелось отдохнуть. Первые дни я занималась немного хозяйством: переставила старую мебель, починила занавески и повесила их на окна, прибрала, украсила квартиру. То и дело я останавливалась в растерянности и, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, спешила убедить себя в том, что делаю все с охотой, И бросала взгляды вокруг, гордясь своими достижениями. Фанасис казался обеспокоенным. Мы беседовали о наших домашних делах, о его мастерской, и оба делали вид, что заняты Наверно, потому, что не могли притворяться счастливыми. Но когда расходились работницы, наступал вечер и мы оставались одни, нельзя было не говорить о тебе. Нас обоих терзала одна и та же тревога. Мы считали дни. Я не находила себе места. Однажды сказала ему: «Сегодня, пожалуй, он получит письмо от старухи». Фанасис ответил: «Должен получить, прошло восемнадцать дней. – И, подумав, добавил: – Если только его не задержала почта». Я тут же закричала: «Он уже получил, я уверена». Тогда он потер руки, словно они у него озябли: «Но как, Элени, оп отнесется к нему?» – «Не спрашивай об одном и том же, Фанасис. Ты только злишь меня». Опять мы замолчали. Потом он пробормотал: «К субботе придет ответ».

Мы утешали себя надеждой, что ты нас поймешь, что в твоем письме мы найдем слова и доводы, которые придадут нам смелости. Да, мы ждали ответа, как избавления. Эти вечерние беседы причиняли мне невероятные страдания, которые я пыталась скрыть. Оставляла Фанасиса и запиралась в соседней комнате, чтобы выплакаться потихоньку от него. Он все понимал, но не хотел мешать мне. Терпеливо ждал, курил одну сигарету за другой.

Прошло немногим больше месяца с того дня, как я ушла из твоего дома. Я собиралась пойти навестить твою мать и справиться о тебе. Но вдруг однажды рано утром она постучала ко мне в дверь. «Я узнала, дочка, что ты тут живешь», – сказала она мне с ласковой улыбкой. Но когда она подняла на меня глаза, я заметила в них странный блеск и испугалась. «Что случилось? Что написал тебе о нас Стефанос?» – спросила я с тревогой. Она печально поглядела на меня. «Сын беспокоится, не получает от тебя весточки. Справляется, не больна ли ты». У меня сжалось сердце. «Почему ты не написала ему, что я ушла из дому? Почему? Отвечай мне!» Мутные старушечьи глава впились в меня. «Нет, он не должен узнать об этом. Ради бога! Не должен! Разве вправе мы причинить ему там такое горе? Увечный он, одинокий! – жалобно пробормотала она. Потом презрительно и сухо повторила: – Ты не имеешь на это права».

Я вся дрожала и чувствовала, что мной овладевает бешенство. Мне хотелось броситься на нее, впиться ногтями в горло и задушить ее. Она молча наблюдала за мной. Сидела в прихожей, словно ожидая, когда пройдет у меня приступ. Я взяла ее за руку и ввела в нашу уютную столовую. Она опустилась на стул и скрестила на груди руки. Внезапно какое-то странное чувство проснулось во мне: я вдруг поняла ее беспредельное молчаливое горе. Мне показалось, что она стала еще более сморщенной и согнутой, чем раньше. К горлу у меня подступил ком. «Прости меня, мама, – пролепетала я и упала перед ней на колени. – Прости меня», – повторяла я, содрогаясь от рыданий.

Я почувствовала, как она своей морщинистой ладонью нежно гладит меня по волосам. О, какое облегчение принесла мне ее ласка! Если бы в эту минуту она попросила меня вернуться обратно, клянусь, любимый мой, я тотчас собрала бы свои вещи и последовала за ней. Но она не хотела. Ее принципы не допускали этого. Да, она предпочла бы увидеть меня мертвой, но не разрешила бы мне снова переступить порог нашего дома. До своего последнего часа, я уверена, не простила она мне моего поступка.

Твоя мать продолжала гладить меня по голове и ласково говорить со мной до тех пор, пока я не устала плакать. И тогда вдруг она сказала: «Сядь теперь, дочка, и напиши ему хоть два слова». Я подняла голову и в растерянности посмотрела на нее. Ее лицо приняло необычайно суровое выражение. Боже мой, в ту минуту мне померещилось, что ее лицо, обрамленное черным платком, похоже на те жестокие, страшные лики византийских святых, которых я так боялась в детстве. «Встань-ка, возьми перо». Я встала, как автомат, и взяла ручку. Она монотонно диктовала: «Я чувствую себя хорошо… Не беспокойся… У ребятишек в школе сейчас каникулы… Жду тебя с нетерпением…» Не соображая, что я делаю, я написала слово в слово все, что она продиктовала мне.

Только когда твоя мать ушла, я осознала, что натворила. И похолодела. «Теперь я окончательно пропала», – подумала я. Мне хотелось догнать ее и отобрать письмо, но я не нашла в себе сил. Именно моя слабость, неспособность принять определенное решение превратили мою жизнь в муку. Я берусь за какое-нибудь дело. Например, наливаю воду в глиняный горшок, чтобы сварить суп. Открываю кран. Вода бежит, а я жду. И вдруг я оказываюсь у твоей постели. Твоя голова откинута на подушку. Ты смотришь с улыбкой на меня, а я шепчу те самые слова, которые заставила меня написать она. Да, я вижу сколько радости доставляют они тебе. «Боже мой, почему я ощущаю такую безумную боль? Почему меня душит что-то?» – кричу я, как безумная. Мой собственный голос приводит меня в чувство. Вода перелилась через край и течет на пол. Я вижу, как суетится перепуганный Фанасис. «Ничего, ничего не случилось. Уходи», – прогоняю я его. Все мое тело болит, я не в силах поднять руку, хотя день только начался. С трудом бреду к кровати.

Все чаще и чаще я теряю сознание. Каждый день Фанасис убеждает меня написать тебе правду, а сам испуганно выжидает и не в состоянии ничего предпринять. Его мягкость, нерешительность невероятно раздражают меня. В глубине души он сам понимает, что если я и запрещаю ему повидаться с тобой или написать тебе, то он обязан, не спрашивая меня, сделать это. Моя судьба в его руках. Но его безграничная доброта, глупая, нелепая доброта делает его неспособным принять наконец какое-то решение. Он видит, что я качусь в пропасть, погибаю, но у него не хватает мужества отважиться на что-нибудь самому. Стоит ему взглянуть на меня, и он страдает еще больше, чем я, – такой он добрый. Теперь меня преследует желание унизить его. Я издеваюсь над ним, припоминая ему, что он подписал отречение от своих убеждений, что сестры вили из него веревки, что он дрожит, когда к нему приходят с подписным листом от демократической организации поселка. Никогда я не думала, что он настолько трусливый и безвольный. Я потешаюсь над ним, хотя в глубине души знаю, что смеюсь над собой. Бедняга всегда пытается оправдаться, говорит со мной кротко, ласково, никогда не выходит из себя, в то время как я киплю от ярости. Но у него не хватает духу написать тебе обо всем.

Однажды вечером Фанасис внезапно расплакался, точно ребенок. Все время твердил: «Когда-то я был молодцом, Элени, не дорожил своей жизнью. Меня могли убить тогда, да, могли. Проклятье! Лучше бы мне погибнуть». Я отвернулась, чтобы не видеть его заплаканного лица. Конечно, через несколько минут он говорил опять о векселях, о трикотаже, который завтра должен сдать заказчикам, но я знала, Стефанос, что ты нас обоих сломил.

Через месяц снова пришла твоя мать и потребовала, чтобы я написала тебе второе письмо. Сначала я отказалась. Она настаивала. Я умоляла ее не просить меня больше об этом. Помню, когда я сказала ей, что сойду с ума, она как-то странно улыбнулась. Она принесла с собой и прочла открытку, которую ты мне прислал. Я написала несколько строчек и прогнала ее. Даже крикнула вслед, чтобы она не трудилась посылать тебе мою открытку, потому что я все равно напишу тебе правду. Едва она ушла, как я взялась за перо. Но, как и раньше, когда я пыталась рассказать тебе, что произошло, я разорвала в конце концов недописанное письмо. Я думала: «Нет, пусть лучше он узнает обо всем, когда меня уже не будет в живых!» Но я обманывала себя, потому что не собиралась кончать жизнь самоубийством. Наоборот, я хотела избавиться как можно скорей от этого кошмара и жить, жить. Каким отвратительным становится человек, когда старается прикрыть лицемерием свою трусость! После того как твоя мать явилась в третий раз и заставила меня продолжить мучительную переписку с тобой, я сказала Фанасису, что надо запаковать вещи и переселиться на другую квартиру.

Мы сняли комнату в районе Зографоса. Сначала я думала, что вскоре успокоюсь. Я решила отправиться на Корфу, повидаться с тобой и рассказать обо всем. Теперь мои дни проходили в одиночестве: Фанасис уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Я редко выходила из дому. Ничего не делала. Когда мы начинали задыхаться от грязи и пыли, комнату убирал Фанасис. Я проводила время в постели или у окна. Уже не злилась, не кричала, почти не разговаривала. Была совершенно спокойна.

Не понимаю, почему Фанасис часто приводит ко мне врача. Ему, видно, внушает опасение мое здоровье. Но я веду себя хитро. Когда приходит врач, я встаю, встречаю его улыбкой, беседую с ним о всяких пустяках, даже шучу. Врач шепчет что-то Фанасису, и тот улыбается счастливый. «Обманула их, – думаю я, но в тот же миг меня охватывает дрожь. – Обманула их, что я не сумасшедшая? Значит, на самом-то деле я сумасшедшая?» Голова у меня идет кругом. Дрожа, я глотаю две таблетки снотворного и вскоре засыпаю глубоким сном. Однажды утром, когда я в задумчивости смотрела в окно, я увидела издали твою мать. Неодетая, растрепанная, я пулей вылетела на улицу и заорала: «Убирайся, убирайся, старая ведьма!» Она была ласкова со мной, привела в комнату, терпеливо терла мне виски, чтобы я пришла в себя, И наконец заставила меня снова написать тебе.

Два раза мы меняли квартиру. И оба раза она отыскивала меня. Вот уже неделя, как мы живем в ужасном подвале: нет окна, нет света – настоящая могила, но я чувствую себя здесь уверенней. Не выхожу совсем. Заслышав шаги, вздрагиваю. Если снова увижу ее перед собой, свалюсь замертво. Но я знаю, рано или поздно она меня найдет. Для поездки на Корфу у меня уже нет мужества. Мои ноги налились свинцом, я с трудом волочу их, делая всего лишь два-три шага по комнате. Фанасис живет в постоянной тревоге. Хоть он старается скрыть ее от меня, я понимаю его состояние. Все время поедом его ем, чтобы он был осторожен и старуха не выследила его. Он убегает из дому, словно спасаясь от погони. Ночью мы оба места себе не находим от страха. Бедный, он настолько любит меня, что живет моими кошмарами… Дни идут. Она появится… Скоро утро… Я не в силах написать больше ни строчки…»

Дальше шло какое-то неразборчивое слово – Алекосу показалось, что Элени написала «помогите». А может быть, под влиянием своих мыслей он так прочел его. Наверно, там просто стояло «целую тебя». Внизу было ее имя. Он медленно собрал листочки и положил их на стол.

Фанасис сидел в той же позе. Но теперь глаза его были открыты и смотрели на друга. Алекос опустил голову, чтобы избежать его взгляда. Несколько минут оба не шевелились, не произносили ни слова.

Глава восьмая

– Я знаю, о чем ты думаешь, – проговорил после некоторого молчания Фанасис. – Ты, несомненно, считаешь, что я виноват, потому что оказался тряпкой. Пожалуй, ты прав. Но, Алекос, клянусь, ты не представляешь, сколько раз я готов был, не сказав ей ни слова, сесть на пароход, идущий на Корфу. Наконец я решился: поеду в тюрьму, увижу Стефаноса и признаюсь ему во всем, как на духу, во всем с самого начала. Однажды я даже купил потихоньку билет. Ты спросишь, почему я раздумал ехать? Да? Что па это сказать?! Я и сам себе не мог ответить честно на этот вопрос…

Он помолчал несколько минут. Снова взял в руки клещи и держал их перед собой, вперив в них печальный взгляд.

– Да, купил билет и положил в чемодан смену белья.

Чтобы Элени ни о чем не догадалась, я отдал его на хранение в кофейню. Накануне отъезда я внезапно подумал: «Что ты, дурак, собираешься делать, не видишь разве, как она следит за тобой? Только ты сядешь на пароход, она тут же покончит с собой». Я испугался. Провел ночь без сна, стараясь прогнать от себя эту мысль. Нельзя мне было уезжать, нельзя было оставлять ее одну. Так я и не поехал. Отчего, Алекос, пришла мне в голову такая странная мысль? Ее ли поведение вызывало у меня тревогу или на меня напал глупый страх? Не знаю, что тебе сказать… Загадка!

– Но, Фанасис, объясни мне кое-что, я не все понимаю, – попросил Алекос. – Значит, Стефанос так и не получил этого письма?

– Ах, не спрашивай, – перебил его со вздохом Фанасис. – А почему не получил? Потому что на следующий день утром черт принес эту старуху!

Алекоса удивило такое объяснение.

– Элени пишет, что ее свекровь не знала, где вы живете, – произнес он только для того, чтобы дать возможность другу продолжать.

– К несчастью, ей опять удалось отыскать нас. Наверно, она пришла на рассвете и стерегла на улице. Она, по-видимому, спряталась за какой-нибудь калиткой, ожидая, когда я отправлюсь в мастерскую. Она всегда появлялась перед Элени, только убедившись, что я ушел. Она постучала в дверь. Как только Элени увидела свою свекровь, она сразу бросилась душить ее. И задушила бы, если бы соседки не вырвали старуху из ее рук. Что ожидало меня в тот день дома? Моя жена лежала навзничь на кровати и билась в истерике. Соседка держала ей руки. «Убей ее! Убей ее!» – закричала она, едва увидев меня. Оглянувшись, я увидел в углу съежившуюся старуху. Я растерялся. Выпроводил соседку, подошел к старухе и начал говорить по-хорошему: «Будь добра, пожалей ее. Не требуй, чтобы она скрывала от него правду». Она ни слова не ответила. «Не видишь разве, как она страдает?» Я до сих нор помню, как злорадно она засмеялась, показав свои гнилые зубы. «Ты просишь меня пожалеть ее? А за что жалеть? Страдает, говоришь? Да разве это страдание но сравнению с теми муками, которые столько лет терпит мой мальчик? Кто считался с ним? Кто? Кто помнит, что он еще живой? Живой, дышит и знает, что у него есть жена и мать. Что у него еще осталось в жизни? Только томиться и ждать. А вы взяли да вычеркнули его из памяти, поспешили похоронить. Вы оба трусы, падаль!» Я словно получил оплеуху. «Мы виноваты…» – пробормотал я запинаясь. Потом старуха подошла к кровати, где лежала Элени. «Вставай!» – приказала она. Элени с трудом поднялась и села за стол. Я наблюдал за ними, но даже двинуться с места не мог. Помню только, что прошептал: «Ты ее в гроб вгонишь». Старуха не обратила на мои слова никакого внимания. Она протянула Элени карандаш, чистую открытку и принялась диктовать. В моих ушах до сих пор, точно это было вчера, звучит ее хриплый голос.

– Что она заставила написать ему? – спросил потрясенный Алекос.

– Что пишут всегда в открытке, самые обычные вещи: что обе они здоровы, что адвокат надеется вызволить его, раз кончилась гражданская война и он тяжело болен, что его ждут с нетерпением, чтобы прижать к своей груди, за тому подобное. Едва Элени кончила писать, старуха схватила открытку и сунула за пазуху. Надо было в эту минуту видеть ее лицо! Губы у нее дрожали от радости, честное слово! Да, Алекос, никогда в жизни не забуду я этой минуты! Перед тем как уйти, она повернулась и сказала Элени: «Я, дочка, опять приду, как только получу ответ».

Фанасис печально покачал головой. Вдруг он стукнул клещами по столу.

– Так все кончилось, – произнес он.

– Что кончилось?

– В тот же вечер у Элени был сильный припадок. Врач позвонил куда-то, приехали люди и забрали ее. Отвезли в Дафни, в психиатрическую больницу.

– Она сошла с ума?

– Да, и нет надежды, что к ней вернется рассудок, Ох! Слушай дальше. В приемные дни туда являлась старуха и виделась с пей. Я уверен, Алекос, что она заставляла ее писать Стефаносу. Ах, я не знаю, что и сказать! Ее свекровь умерла прошлым летом. Я хоронил ее. Ведь больше у нее никого не было. Элени до сих пор не верит, что она умерла, все время ее ждет. Три раза в неделю я хожу в больницу навещать ее. Ты был знаком с ней раньте по если бы увидел теперь, пришел бы в ужас. Кожа да кости!

Дверь приоткрылась, s какая-то работница заглянула в комнату. Она доложила, что пришел служащий из одного магазина.

– Пусть возьмет два пакета там, на прилавке, – сказал Фанасис. – Да, а принес он векселя? Дай сюда. Так, так. Мы же договорились, что за него поручится его зять. Сколько раз ему твердить одно и то же! Позвонить ему? Еще этим я должен заниматься? – Он поднял трубку, и минут пятнадцать продолжались переговоры. Наконец он распорядился отдать служащему пакеты. Дверь снова закрылась.

– Зачем я тебе нужен, Фанасис? – спросил Алекос.

– Чтобы ты пошел к Стефаносу и рассказал ему все, что слышал. Передай ее письмо… Скажи ему: «Фанасис придет как-нибудь повидать тебя… Возможно, не скоро, но обязательно придет».

Выйдя во двор, Алекос рассеянно посмотрел на разбитые умывальники старика Пикроса, прислоненные к забору; время, видно, забыло их. Он чувствовал себя не в своей тарелке. В воротах он остановился, словно не зная, куда направиться.

«Старуха, конечно, нисколько не виновата. Как могла она помешать им написать Стефаносу правду? Тогда в чем же дело? В характере Элени? Чем вызвано ее помешательство? Может быть, гибельным для нее оказалось сознание, что она убила навсегда свое прежнее «я».

Внезапно другая мысль промелькнула в голове у Алекоса. Это была одна из тех мимолетных мыслей, которые на мгновение озаряют, как молния, тайники человеческой души и тотчас исчезают, прежде чем успеешь хорошенько разобраться в них. Ему показалось, что страдания Элени помогли ему осознать все величие революционной борьбы.

«Но, значит, величие революционной борьбы отражает величие самого человека? А если так, то самое прекрасное, самое замечательное в людях – это их совесть, и поэтому следует быть жестоким, неумолимым р не прощать, как другие». Эта мысль, а также неотступно терзавшая его мысль о поисках лжесвидетеля молнией промелькнули у него в голове, и вдруг он вздрогнул; Алекосу почудилось, что кто-то стоит за его спиной и наблюдает за ним. Он оглянулся и увидел Катерину, которая, прислонившись к зеленому забору, жевала кусок хлеба.

– Вот, вышла перекусить, – сказала она просто. – Ну зачем ты понадобился хозяину? Или это секрет? – прибавила она, засмеявшись.

– Не скажешь ли мне, Катерина… – Он достал сигарету из пачки.

– Что с тобой, почему у тебя дрожат руки?

– Ты видела Стефаноса?

Девушка кивнула и, насмешливо посмотрев на него продолжала:

– Скрываешь? Но я-то знаю, что ему от тебя надо. Он говорил с тобой о ней? Да? – Она помолчала, прожевывая хлеб. – Ступай скажи ему, что Стефанос ни разу не произнес ее имени. Передай ему, чтобы он не боялся: Стефанос с него не спросит. Я ему все рассказала! – Последнюю фразу Катерина произнесла с таким глубоким удовлетворением, что можно было подумать, будто она имела основание ревновать Стефаноса к бывшей жене.

– Что все? – живо откликнулся Алекос.

– То, что нашептывают соседи о его жене и моем хозяине. Я сказала ему то, что написала мелом Коротышка вот тут, на входной двери.

– Коротышка?

– Эта сука с отметинами на роже… Немцы раскаленными щипцами жгли ей лицо. Когда та красотка убежала из дому и стала, жить тут с моим хозяином, Коротышка прямо осатанела. Все время ругалась, ворчала: не могла переварить, что та бросила мужа. Коротышка злая и мстительная. Чтобы досадить ей, она однажды написала мелом на двери крупными буквами ее имя, а внизу прибавила: «шлюха». – Катерина захохотала. По-видимому, ее рассмешила собственная дерзость: она ведь произнесла бранное слово. – Как только та прочла, – Катерина продолжала весело смеяться, – тут же грохнулась в обморок! А хозяин перепугался. Сбежался народ, брызгали ей в лицо водой… На другой день они сняли квартиру в другом районе.

– Чего заливаешься, Катерина? Что тут смешного?

– А мне так нравится, – равнодушно пожав плечами, заявила девушка, но смех ее сразу умолк. Она нагло смотрела на него своими серыми глазами.

– Ну и потаскуха же ты, правду о тебе говорят, – пробурчал себе под нос Алекос.

Разве мог он понять, почему девушка смеялась по такому, казалось бы, неподходящему поводу и отчего потом равнодушно пожала плечами? А если бы он даже услышал о том, что Катерина еще девочкой влюбилась в Стефаноса, то безусловно, не придал бы этому никакого значения.

Катерине тогда едва исполнилось пятнадцать лет. Кто замечал ее тогда? Действительно, в то время никто не обращал на нее внимания. Еще до гражданской войны однажды в полдень Стефанос увидел, как она развешивала белье на веревке, – они жили в те годы на одном дворе. Кто мог подумать, что Катерина сто раз ходила взад и вперед с бельем лишь для того, чтобы дождаться его прихода? Он всегда останавливался поболтать с ней. В тот день у него в руке была красная гвоздика, и он подарил ее Катерине. Как счастлива она была целых три дня и три ночи, особенно ночи! Она пораньше забиралась в постель и укутывалась с головой одеялом. Там, забыв обо всем на свете, она предавалась своим девичьим мечтам. Этого, конечно, никто не мог бы понять!

На обратном пути Алекос опять перешел через ручей. Малыши собрались теперь на противоположном берегу и ожесточенно спорили о футболе. Их тоненькие голоса напоминали издали птичье чириканье. На шоссе Алекос остановился, посмотрел, не видно ли грузовой машины угольной компании, а затем быстрым шагом направился к шахте.

Глава девятая

В то время как Клеархос спускался по лестнице в ресторанчик на рынке, бывший капитан британских колониальных войск Джон Ньюмен возвращался в свою контору. Обычно послеобеденное время он проводил в салоне гостиницы, где жил постоянно. Сперва он перелистывал газету «Таймс», которую получал два раза в неделю авиапочтой из Лондона, потом просматривал разные журналы, лежавшие на столике. Ежедневно ровно в три часа двадцать три минуты он вынимал свои часы и заводил их. Вставал, прогуливался два раза – от салона до лифта и от лифта до картины в глубине салона: всего шестьдесят пять – шестьдесят шесть шагов. В три часа тридцать четыре минуты спускался по лестнице, садился в такси, ожидавшее его у подъезда гостиницы, и в три часа сорок минут входил в вестибюль конторы.

Но сегодня за десертом Ньюмен почувствовал подозрительное покалывание в затылке и встревожился. Он тут же сорвал салфетку с жилета, потребовал счет и в растерянности выбежал на улицу. Эти странные припадки нарушали его распорядок дня. Он шел быстрым шагом, стараясь вобрать в легкие побольше воздуха. В гостинице провел всего лишь минут пятнадцать. Бросил взгляд только на первую страницу газеты, не стал заводить часы. Тяжело дыша, вошел в приемную своей конторы, где белокурая секретарша, не ожидавшая его прихода, делала маникюр.

Девушка испуганно вздрогнула. За пять лет, что она прослужила у капитана в отставке, в обычном распорядке его рабочего дня не раз происходила непонятная путаница. Он внезапно появлялся перед ней в самое неурочное время. Врывался в контору и тотчас запирался в своем кабинете. Она заметила даже, что в эти примечательные дни его физиономия выражала страх; последнее обстоятельство страшно возбуждало ее любопытство. Большей частью он оставался всю ночь в кабинете, неподвижно сидел в кресле, не занимаясь никакими делами: она следила за ним в замочную скважину. И самым странным было то, что он никогда не зажигал света. Периодически повторяющиеся душевные кризисы Ньюмена приводили девушку в недоумение. И так как глупенькая, легкомысленная фантазерка обожала романы, она в конце концов пришла к выводу, что существует, несомненно, таинственная роковая женщина, которая время от времени возникает, как привидение, на пути ее начальника. Она все больше убеждалась, что жизнь капитана полна похождений и напоминает историю доктора Стива, влюбленного в призрак женщины, героя приключенческого романа «Дама с вуалью», который печатался из номера в помер в одном еженедельном журнале. Секретарша давно уже собиралась попросить Ньюмена повысить ей жалование, но никак не могла решиться.

– Sorry,[14] – при виде его испуганно пробормотала она, поспешно убирая флакончики с лаком.

Он даже не взглянул на нее.

– Меня здесь нет ни для кого, кроме молодого человека, который будет спрашивать меня в четыре часа, бросил он ей на ходу.

Девушка обратила внимание на его виски, покрытые капельками пота, одышку, белые как полотно щеки. «Боже мой, опять с того света явилась Элен и, приподняв вуаль, с неугасимой ненавистью обожгла его своим сверкающим взглядом», – подумала секретарша, знавшая наизусть последний выпуск загадочной истории доктора Стива.

Хлопнув дверью, Ньюмен скрылся в своем кабинете.

«Может быть, я опять ошибаюсь, – размышлял он, пытаясь успокоиться. – Столько раз я уже ошибался, думая, что начинается новый приступ, а потом все обходилось. Наверно, у меня просто от переутомления кружится голова».

Он сел в кресло и закурил сигарету. Несколько раз нервно затянулся и потушил ее. Немного погодя сунул в рот вторую сигарету. Его пальцы дрожали, когда он держал в руке горящую спичку. Он дал ей погаснуть, продолжая сидеть с незажженной сигаретой в зубах. Закурил значительно позже. Его толстые щеки раздувались, когда он выпускал струйки дыма. Как нередко случалось с ним в подобные минуты, он погрузился в воспоминания, стая перебирать события своей жизни, точно пытался найти в них что-то в надежде избавиться от страха смерти.

Джон Ньюмен родился в Манчестере в бедной семье и вступил в армию еще юношей; он мечтал стать кадровым офицером. Много лет провел он в Индии и за долгие годы военной службы заработал три ордена. Первую награду он получил, будучи еще сержантом сторожевой службы на берегах Ганга. Ему удалось всего лишь с тридцатью солдатами подавить волнение, грозившее распространиться по всей провинции. Он проявил такое усердие, что за два часа спалил три деревнн и расстрелял из пулеметов больше двадцати крестьян. За этот подвиг, помимо ордена, он был удостоен офицерского звания, которым очень гордился.

Джон Ньюмен всегда выполнял приказы начальства беспрекословно и педантично, как и подобает настоящему офицеру английских колониальных войск, офицеру, который верил когда-то, что в мире все преходяще, кроме славы Британской империи. Да, Джон Ньюмен считал себя одним из ее столпов. Разве не были самыми прочными ее столпами эти вояки, кучка людей из метрополии, избранные представители расы, сочетавшие в себе дипломатический дар Талейрана с жестокостью Чингисхана? Разве по воспевали их подвиги многие отечественные поэты и писатели? Разве жизнь их не послужила темой для пьес и кинофильмов? Да, они были губами льва, который восхищал и устрашал весь мир.

Итак, во имя славы империи капитан Джон был способен хладнокровно убивать, сжигать деревни, заставлять своих солдат совершать самые бесчеловечные преступления, и при этом сердце его преисполнялось гордости и уверенности, что он следует своему долгу и служит родине и королю. Он не пренебрегал, конечно, более мирными средствами. В его распоряжении их было немало. Но самым надежным он считал вербовку среди местного населения голодных невежественных парней, которые за тарелку супа вступали в отряды янычар. Он коварно насаждал братоубийство, считая его самой прочной опорой своей власти. Авторитет его в армии возрастал. Этот жестокий честолюбец был склонен к мечтательности и часто с тоской вспоминал свой родной город.

А когда наступал голод и он видел вокруг миллионы человеческих существ, умирающих от истощения, он с гордостью обращал взор на тяжело груженные английские суда, отплывавшие к нему на родину. Тогда он вспоминал витрины магазинов в Манчестере, коммерсантов, прогуливающихся с женами по парку после воскресной службы в церкви, свои школьные годы, когда учитель заставлял их повторять хором: «Индия производит…» Боже мой, какую тоску по родине чувствовал он в такие минуты! И невольно насвистывал себе под нос популярную песенку: «Путь далек до Типперери…», точно набираясь сил для своей «патриотической» миссии.

Ньюмен во всем был примерным, дисциплинированным солдатом: пуговицы и пряжки начищал до блеска, каждый день брился, четко отдавал рапорт перед строем, выполнял все точно так, как того требовали приказы и устав.

В часы, свободные от службы, он пил вино, играл в карты или забавлялся со своей собакой. И другие офицеры любили и держали животных. Многие из них были членами общества покровителей животных – человек ведь ощущает потребность изливать на кого-нибудь свою нежность. Да, свою собаку Джон Ньюмен обожал и, когда она подохла, долго сокрушался. Закопал ее за казармой, прошептав: «Да упокоит бог ее душу». И так как англичане обычно обставляют торжественно даже самые нелепые свои действия, он после ее похорон совершенно серьезно принимал соболезнования офицеров.

Так протекала жизнь Джона Ньюмена, и приближалось время, когда он должен был получить пенсию и вернуться на родину. Но однажды утром он со своими солдатами, шагая к Лахору, попал в засаду к партизанам. Спаслось человек двадцать, он был ранен в голову. На самодельных носилках его донесли до ближайшей больницы, а оттуда на самолете отправили в Англию. Его оперировали, но не смогли вытащить осколок; осколок, величиной с булавочную головку, слегка задев мозг, застрял в черепе.

Когда он еще лежал в лондонской больнице, с ним внезапно случился припадок. Он почувствовал сильную головную боль, и тело его онемело, словно сквозь него пропустили слабый электрический ток. Это ощущение длилось около пятнадцати минут, потом все прошло. Через десять дней припадок повторился. Тогда врач попросил его передать родным, чтобы они зашли в больницу. У Джона Ньюмена не осталось никого на свете. Но, в конце концов, он же был солдат, а не баба. Они могли бы сказать все и ему самому, кричал он. Тогда врач присел к нему на кровать и предложил сигарету. Сначала болтал о крикете, но потом осторожно объяснил, что по неизвестной причине осколок обладает способностью двигаться и есть опасность, что он коснется какого-то нервного центра, находящегося от него в нескольких миллиметрах. Именно это обстоятельство и помешало удалить осколок. Конечно, может быть, ничего не случится. Но если во время припадка, кто знает, осколок случайно заденет тот центр, тогда, безусловно… смерть наступит мгновенно. «Простите меня», – сказал напоследок врач.

Джон Ньюмен понял, что он не может уже жить беззаботной жизнью офицера в отставке, жизнью, о которой он столько лет мечтал на чужбине. Он рассчитывал купить со временем участок земли, чтобы самому обрабатывать его, жениться на порядочной женщине – ему хотелось, чтобы она была высокой и красивой, но прежде всего женщиной строгих правил, и он написал в Манчестер своей старой соседке, которая, как он слышал, занималась сватовством. Но теперь об этом нечего было и думать. Немыслимо жить в одиночестве на ферме, каждую минуту ожидая смерти, – он сошел бы с ума. В больнице лечились и другие офицеры колониальных войск, спасшиеся от смерти. Он видел вокруг себя хромых, безруких, слепых, паралитиков. Все они, как ему казалось, заслужили покой и отдых – награду родины за преданность ей. А он нет. Его случай был исключительный, страшный. «Да, страшный», – беспрестанно повторял про себя капитан. Всякое увечье, полученное на службе, он считал честью для офицера, но этот малюсенький осколок в голове, по его мнению, ставил его в исключительное положение.

Рана, однако, закрылась, и здоровье Джона Ньюмена более или менее восстановилось. Еще до выписки из больницы он послал в министерство рапорт с просьбой принять его туда или перевести на какую-нибудь секретную работу, ибо врачи признали его негодным для строевой службы. А так как способности капитана были известны, его рапорт вскоре попал к сэру Антони Уосброу. Сэр Антони Уосброу руководил секретной службой, и никто не знал, кому он подчиняется и как действует. Но в его обязанности, согласно получаемым приказам, прежде всего входило обеспечивать определенный уровень английского экспорта. Он принял капитана в отставке в своем огромном кабинете. Как обычно, с трубкой в зубах, он шагал из угла в угол, заложив руки за спину.

– Я слышал, ты сущий дьявол, дорогой Джон, – заявил он. – Жаль, что твое здоровье не позволяет тебе отправиться в Восточную Европу. Но и в Грецию, куда ты поедешь, тебя призывает патриотический долг.

Сэр Антони называл обычно «патриотической» всякую деятельность за пределами метрополии, даже распространение наркотиков среди народов слаборазвитых стран Африки и Азии. Так и теперь слова «патриотический долг» имели в виду лишь контроль над послевоенным производством греческого угля. Он объяснил капитану, что в период немецкой оккупации добыча бурого угля в Греции значительно увеличилась и возникла опасность, что ее потребности будут удовлетворены своим твердым топливом. Сэр Антони разложил на письменном столе карту и показал линейкой Флорину, Птолемаиду, Козани.

– В одном только этом бассейне, по расчетам пробного бурения, имеются залежи в триста миллионов тонн. Ну, пожимаешь, друг мой, какая это серьезная опасность?

– Признаюсь, сэр, я еще не совсем разобрался, – пробормотал Ньюмен.

– Очень просто, друг мои…

Сэр Антони зажал в зубах трубку и продолжал методично объяснять смысл задания. Короче говори, он привел к следующему выводу: если греческим предприятиям удастся освоить добычу и обработку местного угля, английский уголь, несмотря на все его преимущества, потеряет надежный довоенный рынок. Но была еще более серьезная опасность: располагая богатыми энергетическими ресурсами, Греция разовьет свою индустрию, что в настоящий момент не отвечает интересам Англии.

Сэр Антони сопоставлял статистические данные, донесения. Через час он тепло пожал руку капитана.

– Я полагаюсь на твои способности, дорогой Джон, – сказал он и проводил капитана до вестибюля. После него он сразу принял бывшего заключенного, занимавшегося контрабандой опиума, который переправляли из Китая в Америку.

Так через несколько месяцев Джон Ньюмен обосновался в Афинах и открыл торговую контору в старинном особняке на улице А. В этом доме размещалось много учреждений. Полы и стены пострадали от времени и отсутствия ухода за ними. Лишь на высоких потолках сохранились лепные украшения и цветная роспись с румяными амурчиками и маркизами эпохи Людовика XV. Эта роспись привела в восторг капитана в отставке, который терпеть не мог скучную современную архитектуру. На огромной двери в конце коридора была табличка с надписью «Импорт».

Джон Ньюмен с головой ушел в новую работу, пытаясь забыть о крохотном осколке, застрявшем у него в черепе. Он трудился без передышки по пятнадцать часов в день, а иногда и больше, пока не доходил до изнеможения и не забывался тяжелым сном. Он старался, чтобы его голова была непрерывно занята каким-нибудь делом, даже во время еды. Если хоть на минуту он отвлекался от текущей работы, его мысли назойливо, как мухи, кружились вокруг осколка. Тогда, не выдержав страшной пытки, он выскакивал из конторы и бегал в панике по улицам: ему хотелось кричать, умолять прохожих о помощи. Но он зная никто не смог бы ни понять его, ни помочь ему. Впервые в жизни почувствовал он свое одиночество, страшное одиночество и несправедливость к себе, человеку, оказавшему неоценимые услуги родине.

Время от времени припадки повторялись. Они носили всегда один и тот же характер: сначала резкая боль, словно ему сверлили мозг, а потом электрический ток пронизывал все тело. Припадок длился от десяти минут до получаса. В эти кошмарные минуты он, всегда считавший, что презирает смерть, превращался перед ее лицом в настоящую тряпку. Не раз он плакал, как ребенок. Припадки повторялись нерегулярно. В позапрошлом году он мучился раз пятьдесят и дошел уже до такого отчаяния, что решил покончить жизнь самоубийством. Раздобыл сильнодействующий яд и носил его всегда с собой, спрятав вместе с орденами в серебряный портсигар. Но следующие шесть месяцев прошли спокойно. И у него уже появилась надежда. Как-то он даже принялся робко насвистывать: «Путь далек…» Но внезапно утром во время бритья ощутил знакомую боль.

В первые годы после войны осколок, как угроза близкой смерти, занимал все мысли капитана Джона. Однако в душе он всегда гордился собой, бедным мальчиком из Манчестера, который своим героизмом и самоотверженностью способствовал славе империи. Но послевоенные перемены поставили его в тупик. Он видел, как одна за другой колонии освобождаются от господства Англии, перекраивается карта мира, рушится империя. Прочие, обыкновенные люди равнодушно приспосабливались к новому порядку, ни о чем не задумываясь и считая, что жизнь идет своим чередом. Но он не принадлежал к числу обыкновенных людей: возможно ли походить на других, если чувствуешь себя мертвецом среди живых?

Как это случилось, он и сам хорошо не понял, но, по-видимому, маленький осколок выскользнул из черепа и застрял у него в душе. Именно это он ощутил впервые, когда Англия, чтобы сохранить последние колонии, вынуждена была отправить свою королеву с визитом к королям африканских народов. Высокие титулы, мундиры, парады, церемонии с детства восхищали Джона Ньюмена. Но когда он случайно увидел в журнале, как его королеву со всеми почестями и церемониями принимает чернокожая королева с кольцом в носу, что-то оборвалось в его душе, С этого дня золотой жезл лорд-мэра и высокие с султанами шапки королевской гвардии казались ему такими же нелепыми, как это кольцо в носу. И с того дня пытка стала для него вдвойне нестерпимой.

Капитан стал вспоминать свою жизнь. Словно в предсмертные минуты, картины прошлого, необычайно ясные и отчетливые, проходили у него перед глазами. Они не имели печального привкуса воспоминаний, но оставляли странное ощущение холода, от которого волосы вставали дыбом. Особенно когда перед ним возникал образ худого, как скелет, Рабифиана.

Рабифиан был молодой индус, которого задержали однажды в подвале комендатуры в Лахоре. Ему удалось незаметно проскользнуть туда с запасом динамита; индуса случайно обнаружили в тот момент, когда он уже готовился поджечь запальный шнур. По длине шнура капитан Джон понял, что Рабифиан решил взорваться и сам.

У высокого тощего индуса были темно-зеленые глаза тигра, настолько странные, что капитан испугался, когда заглянул в них впервые. Никогда в жизни не встречал он у людей таких глаз. В течение всего допроса Рабифиан смотрел на него, не произнося ни слова, и на другой день совершил побег, напустив на охрану кобру, которую ему передали с воли его товарищи.

Потом капитан Джон забыл о нем и о многих революционерах, прошедших через его руки. Но внезапно тощий Рабифиан стал настойчиво являться ему. Индус стоял всегда молча, устремив на него пристальный взгляд своих страшных глаз. Затем, будто признав капитана, он улыбался ему, рылся в его бумагах, предлагал маленьких костяных слоников. Рабифиан делал это, чтобы отвлечь его внимание, так как всегда пытался дотронуться до его черепа – там, где застрял осколок. Джон Ньюмен приходил в ярость, вскакивал с места, но тут замечал, что его окружают бесчисленные Рабифианы, которые хотят прикоснуться к его черепу. Он хватал автомат и как безумный строчил по ним. Но никто не падал, даже не шевелился.

И Джон Ньюмен приходил в себя, мокрый от пота.

Он был глубоко уверен, что это страшное нервное возбуждение предвещает близкий конец. «Но какой, какой же конец? Может быть, осколок никогда не сдвинется с места», – в ужасе проговорил он и почувствовал, что еще скорей наступит его духовная смерть.

«Я умираю каждый час, каждую секунду, – шептал он из последних сил. – Но прошло столько лет, а я еще жив. Довольно, довольно думать. Впереди работа, работа и работа!»

– Где конверт? – закричал он вдруг на свою секретаршу, хотя конверт лежал перед ним на столе.

Джон Ньюмен успокаивался немного только тогда, когда целиком погружался в какое-нибудь дело. Его работа стада теперь единственной нитью, которая привязывала его к жизни. Правда, он не находил в своем занятии ничего особенно привлекательного, а последние приказы сэра Антони приводили его в желчно-ироническое настроение. По он цеплялся за работу с таким отчаянием, с каким умирающий цепляется за жизнь. Бесстрастный, методичный и вместе с тем одержимый, он всегда ухитрялся найти путь к достижению своей цели. Прошло три года с того дня, как бывший капитан обосновался в конторе на улице Б., и половина шахт в Греции за это время обанкротилась. Ежегодная добыча угля с 320 тысяч тонн в 1942 году упала до 125 тысяч в 1948 году. В этом же году сэр Антона с удовлетворением отметил на своей карточке: «1948. Ввоз в Грецию жидкого топлива – 822 121 тонна. Твердого топлива – 306 891 тонна». И сразу подумал, что должен представить своего подчиненного к награде. Ньюмен получил вскоре бумагу, с сургучной печатью и неясным оттиском какого-то высокого герба. Но он не испытал никакой радости и показался себе еще более несчастным.

Капитан вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна. Его пальцы тотчас нащупали толстый, не вскрытый еще конверт. На зеленом конверте заглавными буквами было напечатано,· «Материалы об угольных шахтах Фармакиса». Он вскрыл его и просмотрел последнее донесение своего осведомителя.

После гражданской войны в Греции Англия потеряла свое влияние на нее. Постепенно всем начали заправлять американские миссии, и положение с углем осложнилось. Добыча его значительно увеличилась, английский импорт резко снизился, и год от года Джон Ньюмен все больше чувствовал, что рискует выпустить дело из своих рук.

В то время Фармакису – владельцу одной из самых богатых шахт вблизи столицы – удалось добиться от министерства разрешения на строительство завода по переработке бурого угля. Это представляло серьезную опасность, потому что уголь в окрестностях Афин, во-первых, хорошего качества, а во-вторых, находится по соседству с промышленными центрами. Спрессованный в брикеты, он стоил бы в три раза дешевле импортного, не уступал бы ему по калорийности, а при снижении зольности его можно было бы применять на многих предприятиях, для которых раньше он был непригоден. Если бы американцы согласились субсидировать такой завод, то через несколько лет английское топливо было бы окончательно вытеснено с греческого рынка.

Джон Ньюмен срочно послал в Лондон рапорт, в котором подробно объяснял серьезность положения и просил дальнейших указаний. Вместо ответа он получил секретный документ, озаглавленный «План лисы». Этот план получил такое наименование благодаря вдохновению сэра Антони, который любил давать разным документам, направляющим действия его агентов, названия животных. Он состоял из десяти пунктов и был разработан специально для американизированных районов. «У джонни на десять ног одна капелька ума», – так остроумный сэр Антони отзывался об американских офицерах из миссий; на лице его при этом отражалась та желчная ирония, с какой обедневший аристократ смотрит на разбогатевшего неотесанного выскочку, покупающего его особняк.

Как все англичане, капитан в отставке ненавидел американцев и чувствовал громадное удовлетворение каждый раз, когда ему удавалось перехитрить их. «План лисы» помог Джону Ньюмену ловко и тонко подойти к вопросу об угле. Несмотря на огромные связи в правительственных кругах, Фармакис за целый год не добился согласия комитета национального восстановления на субсидию для строительства завода. Работы там приостановились. Он продолжал бешено сражаться, но Джон Ньюмен имел основания надеяться, что разрешение на заем не будет дано и предприятие в конце концов обанкротится. Компания уже больше двух месяцев не платила рабочим зарплаты.

Да, капитан не сомневался в исходе борьбы. Кроме «джонни с десятью ногами», которых он мог шантажировать осложнениями с нефтью на Среднем Востоке, на горизонте всплыл кипрский вопрос, позволивший ему легко разрешить угольную проблему. Джон Ньюмен давно бы, пожалуй, спрятал зеленый конверт в свой архив, но внезапно шахтеры подняли шум вокруг этого дела. Через несколько дней в левой газете появилась заметка о подозрительных действиях и «странном влиянии, которое оказывает на соответствующего министра какой-то английский импортер». Капитан был страшно обеспокоен, потому что шумиха все нарастала и нарастала, а она всегда ведет к беспорядкам и непредвиденным последствиям, как он знал из опыта многолетней службы в колониях. Он стал собирать материалы, относящиеся к этому вопросу.

В донесении прежде всего освещалась деятельность рабочей комиссии угольной шахты Фармакиса. Осведомитель подробно писал о последних действиях профсоюзного деятеля Илиаса Папакостиса, который, по-видимому, очень интересовал капитана. Далее он сообщал, что газета центра «Алитья» собирается опубликовать серию разоблачительных статей об угле, направленных против политического курса правительства. Сегодняшний номер «Алитьи» уже содержал комментарий о том, что Греция ежегодно непроизводительно расходует валюту на импорт твердого топлива. А в заключение там говорилось, что правительство «с преступным безразличием обрекает на прозябаний местные угольные предприятия» и так далее.

Капитан прочел комментарий рано утром. Особенно его взбесил абзац, где было написано: «Прошло уже время, когда престарелый Альбион своим авторитетом решал судьбы мира. Британский лев уже не ревет, а скулит».

«Именно этого я и опасался, – встревожился он, выводя что-то на полях донесения. – Сперва нарушает мир левая газета, а за ней и печать центра…»

Он откинул назад голову, и ему вдруг показалось, что кто-то окликнул его. Он похолодел. Это был малюсенький кусочек железа в его черепе. Давно уже между капитаном и его осколком установились странные отношения.

«Джон! Я здесь…»

«Что тебе опять надо? Оставь меня в покое».

«Брось уголь, коммунистов и сэра Антони. Какое тебе дело до всего этого?»

Они частенько беседовали. Иногда Джон Ньюмен обращался к нему:

«Я получил бы самое большое удовольствие в жизни, если бы ощупал тебя пальцами».

«Но я так спрятался, что тебе до меня не добраться!» – отвечал: кусочек железа.

Этот необыкновенный товарищ вызывал у капитана самые противоречивые чувства. Иногда он его ненавидел. В других случаях рассказывал ему о своих страданиях и просил сжалиться над ним. Однажды он в истерике кричал осколку: «Чего еще ты хочешь от меня, подлец? Все твои капризы я исполняю. Не наклоняюсь, не поворачиваю резко голову, не пью вина, не хожу быстро… С утра до вечера изобретаю для себя пытки, только бы не нарушить твой покой. Сдвинься наконец, сдвинься с места – я тебя не боюсь!» – И он принялся бить кулаком по голове.

С этим товарищем делил он бесконечные часы своего одиночества. На секунду он отвлекался от дел и видел перед собой тайники своего мозга и гнездышко, где поселился его маленький друг. Джону Ньюмену хотелось плакать. Жалость к самому себе давно была его единственным прибежищем.

– Отстань от меня, дьявол, я занят, – прошептал он, и взгляд его упал на поля донесения, где он бессознательно начертил что-то карандашом. Это был ряд заглавных букв, которые образовали имя «Папакостис». Он сразу пришел в себя, поспешно зачеркнул написанное и набрал номер телефона, чтобы попросить информацию о газете «Алитья».

В эту минуту раздался робкий стук в дверь.

– Пришел молодой человек, которого вы ждете, – сказала певучим голосом секретарша и бросила испуганный взгляд в дальний угол кабинета. Вероятно, она вообразила, что где-нибудь там стоит таинственная дама с вуалью.

Капитан встретил Клеархоса довольно холодно; не двигаясь с места, указал ему на кресло.

– Садись, Клеархос. Если хочешь впеки, открой бар.

И Джон Ньюмен опять склонился над своими бумагами. Он выдвинул ящик и достал оттуда пачку голубых карточек, подобранных по алфавиту. На каждой из них была написана фамилия, ниже – возраст, семейное положение и так далее. Потом следовали краткие анкетные данные и другим столбиком – примечания капитана. Все было написано аккуратно, без единой помарки – так он привык содержать свой архив. Он бросил взгляд на юношу. Тот наполнил стакан и осушил его залпом.

– Пей еще! Виски никогда не повредит желудку. Бери сигареты, Клеархос!

Юноша вертелся в кресле. Выпил второй стакан. «Он нарочно притворяется занятым, хочет вывести меня из терпения», – подумал он, развязно вытягивая ноги. Он готов был расхохотаться в лицо англичанину, настолько смешным показался он ему со своими надутыми щеками.

– Пей еще, Клеархос, – пробормотал опять Ньюмен, изучая внимательно одну из карточек.

Капитан хорошо продумал свой план. Правда, некоторые сомнения у него еще оставались, но это можно было отнести за счет преувеличенного педантизма. Десятый пункт циркуляра сэра Антони содержал четкие указания: «При непредвиденных обстоятельствах без колебаний используйте старые надежные методы». Но вопрос был в том, что именно считать непредвиденными обстоятельствами, а он знал, что самое большое достоинство английского солдата – инициатива.

Наконец капитан перестал копаться в своих бумагах, откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки. На его лице появилась холодная улыбка.

Глава десятая

– Значит, Клеархос, ты раньше работал под землей, – проговорил с притворным удивлением Ньюмен.

Уже около часа он морочил ему голову разговорами о шахте. Клеархос понятия не имел, что хотелось узнать капитану, и не придал большого значения его вопросам. Приятная истома распространилась по всему его телу. Глоток за глотком потягивал он крепкий напиток, с наслаждением покуривая ароматные сигареты. Внезапно виски придало ему смелости. Он встал, громко засмеявшись.

– Вы наводили обо мне справки, мистер! – воскликнул он. – Я догадывался, клянусь! Я говорил себе: этот англичанин будет наводить обо мне справки. Так вы выяснили уже! Да, три года назад я работал в шахте, но не выдержал я двух недель.

– Почему?

– Почему? Сейчас расскажу. – Его охватило неудержимое желание болтать. – Я и пошел-то туда сдуру. Надоело быть на побегушках в магазине. У тебя уже усы пробиваются, а получаешь пинки да подзатыльники; к черту такую работу! Но только узнала старуха – моя мать. Когда погиб отец, она поклялась, что скорее умрет, чем увидит меня рабочим в забое, А когда на старуху найдет, она кого хочешь может свести с ума. Клянусь, у подлой две глотки. Одной говорит – голос обычный, как у всех людей, а другой заговорит – голос топкий, визгливый, точно идет из самого нутра!

– Ну, ладно, ладно, – перебил его Ньюмен с холодной улыбкой.

– Нет, выслушайте меня, мистер Джон, выслушайте. Лопнете со смеху! Помню, старик отец задыхался от кашля и синел. А старуха как разойдется – не остановишь, мелет о своих ногах, соседях, сырости, вони, клопах, пауках – обо всем на свете! Отец вскакивал с кровати и кричал, чтобы она заткнулась! Да куда там! Она продолжала разоряться. Тогда ему становилось невмоготу, он уходил, посиневший от кашля, и возвращался мертвецки пьяный. На меня старуха никогда не ворчала, только на отца. Но когда я работал в шахте, она брюзжала каждый вечер! – На мгновение он замолчал и в растерянности посмотрел вокруг. – Я завелся и не могу остановиться… Налью еще капельку виски, а?

Капитан внимательно наблюдал за ним. Когда Клеархос наполнял свой стакан, руки у него дрожали. Он развалился в кресле. Ему казалось, что он совершенно спокоен, но его самого удивляла собственная словоохотливость. Он весь взмок от пота. Щеки его пылали. К правой он прижал стакан и одним глазом покосился на карточку, которую крутил в руке англичанин.

– Скажи-ка, Клеархос, не знаешь ли ты одного рабочего с шахты… Как его… Панакостис…

– Старик? Как можно его не знать! В поселке все зовут его Стариком. С пеленок его знаю. Когда погиб мой отец, он хлопотал о пособии для матери. Что за пособие? Дерьмо! Мать терпеть не может Старика, всех коммунистов терпеть не может.

Чем больше он болтал, тем ярче пылали его щеки. Рубашка у него прилипла к телу. Дрожащей рукой он поставил стакан на стол, помолчал несколько секунд, а потом вдруг закричал раздраженно:

– Почему вы не скажете мне напрямик, что вам от меня надо?

– Я хочу помочь тебе, Клеархос… Помнишь вашу проделку с моряками?

Ироническая улыбка капитана еще больше взбесила Клеархоса. Он настолько опьянел, что от робости его не осталось и следа.

– Довольно о моряках, говори прямо…

Внезапно исчезли тревога и неуверенность, столько дней изводившие его. Не помня себя от ярости, он подскочил к Ньюмену. У него было такое же выражение лица как в тот момент, когда он выхватил у сапожника нож.

– Я не боюсь тебя, слышишь? Я в тебе не нуждаюсь! – в бешенстве кричал он. – Звони по телефону чтобы меня арестовали.

– Виски ударило тебе в голову, – сказал Ньюмен, не теряя хладнокровия.

– Ну, звони же скорей! Начхать мне, буду я сидеть в тюрьме или нет. Звони!

Капитан посмотрел ему в глаза и спокойно положил руку на телефонную трубку. Он медлил поднять ее и хранил молчание.

– Чудной у тебя характер, Клеархос! – проговорил он наконец. – Только что ты смеялся, пил, весело болтал… Л теперь у тебя дрожит подбородок. И в тот вечер с моряками, держу пари, ты был в запале. С веснушчатым парнем ты, наверно, тоже говорил о своей старухе. Может, вы даже обнимались… – Ньюмен медленно цедил фразу за фразой, следя за Клеархосом, который не спускал глаз с его руки, лежавшей на трубке. – Забавно! Потом, Клеархос, ты подумал: «Мне нужен бриллиантин для волос и галстук!» Но ты потерял хладнокровие. Камень не показался тебе слишком тяжелым именно потому, что ты потерял хладнокровие. Поэтому, Клеархос, ты и убил его, – неожиданно добавил он.

Пот уже катился градом по лицу Клеархоса. Он то и дело доставал платок, вытирал им лицо и снова прятал платок в карман. Щеки у него стали пунцовыми.

– Я не убивал его! Я не дурак, чтобы убивать человека из-за жалких двухсот драхм.

Глаза Ньюмена сверкнули.

– А если бы из-за большей суммы? Скажем, десять тысяч?

Клеархос помертвел: его внезапно озарило. Он понял наконец, что нужно от него англичанину. Ярость его погасла. Потеряв дар речи, он стоял, прислонившись к книжному шкафу. Слышалось только его прерывистое дыхание.

– Я не дурак, – пробормотал он.

– Двадцать тысяч?

– Нет, нет!

– Пятьдесят тысяч?

Лицо капитана неузнаваемо изменилось. Посмеиваясь, называл он цифры, словно пытался убедить юношу, что вся эта торговля лишь игра. Он даже встал, чтобы наполнить пустой стакан и передать его Клеархосу.

– Что ты сказал? Пятьдесят тысяч мало?

– Я ничего не говорил, – прошептал Клеархос.

– Уверен, что ты об этом подумал. – Капитан дружелюбно похлопал Клеархоса по плечу. – Какой ты чудак! Несколько минут назад ты хотел задушить меня, а теперь мы опять стали друзьями.

Он снова сел за письменный стол и начал с увлечением рассказывать ему какую-то скучную историю про свою службу в Индии. Клеархос схватил костяного слоника, стоявшего на книжном шкафу. Он изо всех сил сжимал его в ладони, словно хотел раздавить.

Когда он вспоминал позже об этой минуте, ему казалось, что он почувствовал тогда непонятное облегчение. Словно в душе его не осталось больше ни страха, ни тревоги, ни сомнений – главное, сомнений. Он ощущал только, как алкоголь расслабил все его тело. Тогда он перестал скрывать от самого себя – он знал это давно, – чего от него добивался англичанин. И самое странное: хотя он дал себе клятву никогда не думать об этом, он неожиданно понял, что не только непрерывно об этом думал, но уже с самого начала принял решение.

«Какой бес в меня вселился? И чего я столько дней с ума сходил? – подумал он. – Чего я боялся? Когда я пришел сюда в первый раз, он заговорил со мной о работе, о которой будем знать только мы с ним. А я сказал ему: «Потом, мистер Джон, вы отправите меня в Бразилию». Помнится, англичанин ответил мне: «Там, куда я пошлю тебя, Клеархос, ты заживешь значительно лучше, будешь получать семь шиллингов в день и питание». Конечно, в каком-нибудь ящике у него лежит заготовленный для меня паспорт. Семью шиллингами и питанием меня не соблазнишь. Но я хочу поехать в Бразилию, я скажу ему об этом. На будущей неделе я наверняка буду уже на пароходе».

Он поставил на место костяного слоника и, присев па ручку кресла, стал прислушиваться к скучной истории, которую рассказывал ему капитан. Некоторое время он чувствовал только, как приятная истома распространяется но всем его членам. Затем его увлек поток собственных слов. Он встал, прошелся по комнате и, остановившись перед капитаном, принялся, размахивая руками, выкладывать подряд все, что приходило ему в голову.

– Старуха, видите ли, хотела, чтобы я кончил школу. Вы слушаете меня, мистер Джон? Она хотела, чтобы я устроился на службу и сшил себе на первую получку светлое драповое пальто. – Он весело засмеялся. – Мать спятила. Все время крестится! А что толку? Если бросят атомную бомбу, все взлетит на воздух. Правда ведь, мистер? Что говорить, люди дураки…

Клеархос продолжал пренебрежительно рассуждать о людях, громко смеялся, то и дело подливая виски себе в стакан. Потом он переменил тему, вспомнив свою соседку – дочь бакалейщика с рынка. Девица маленькая, толстая, голова у нее ушла в плечи, так что шеи не видно. У бакалейщика, ходят слухи, больше десяти тысяч лир.

– Удивительное дело! Увижу ее на улице – катится она, как шар, – и думаю: «Что за милашка!» Вы скажете, пожалуй, что лиры бакалейщика меня ослепили? Нет, черт подери! Она действительно казалась мне красавицей. ў лиры – они сами по себе. – Он опять засмеялся. – Однажды я выиграл в кости две тысячи драхм. Когда у тебя в кармане две тысячи драхм, с твоих глаз вроде падает пелена. Только я вышел из дому, как встретил ее у пекарни. «Что это за чучело?» – подумал я. Клянусь, чуть не лопнул со смеху!

Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и не мог остановиться. О дочери бакалейщика он рассказал, желая, наверно, показать, что мир, окружавший его с детства, насквозь фальшивый, и если людям кажется в нем что-нибудь красивым, это нищета делает их слепыми. Сам того не понимая, он внезапно увлекся самоанализом. Наконец он заметил, что англичанин уже не в состоянии выносить его болтовню, и остановился.

Наступило гробовое молчание.

– Сколько вы мне дадите?

– Сто тысяч и паспорт.

– Вы серьезно говорите – сто тысяч? Только чтобы потом не возникли осложнения…

– В тот же вечер, Клеархос, ты отплывешь в Судан.

– Вы сказали – в Судан? Где это – Судан? Впервые о нем слышу. Красиво там, мистер? Я хочу поехать в Бразилию. И больше никаких темных дел с вами иметь не желаю. Слышите? Сто тысяч меня вполне устроят.

– Я написал о тебе. Ты будешь получать семь шиллингов в день и питание.

– Хорошо, я поеду в Судан. Мне все равно. Но с меня хватит…

Свежевыбритые румяные щеки Ньюмена, раздувшиеся, как два пузыря, напоминали щеки маленького ребенка. Он достал из ящика новую пачку сигарет и с улыбкой протянул ее Клеархосу. Потом стал объяснять, что «операция» потребует большой осторожности. Понадобится смекалка, находчивость, решительность. Да, вот направление: Клеархос поступит шахтером в забой номер семь. Следует выбрать подходящий момент, припасти оружие. Если его поймают на месте преступления, пусть не рассчитывает на помощь. Как только Клеархос закончит «операцию», он должен немедленно позвонить по телефону. С этой минуты ему уже нечего опасаться.

Когда Джон Ньюмен служил в Индии, политической убийство было обычным делом, не нарушавшим привычного хода службы. Офицеры в канцелярии называли «блохами» лиц, от которых надо было «отделаться». Так окрестил их однажды в клубе юный лейтенант, и словечко это – типично английский юмор – прижилось. Даже в донесениях можно было прочитать: «Имею честь сообщить, что блоха ускакала», или: «В провинции такой-то блохи размножились: ждем указаний». Конечно, со временем капитан перестал находить остроумными подобные донесения, потому что даже тонкий юмор в конце концов приедается. Но с того дня, как дело Фармакиса приняло опасный оборот, он все чаще думал о периоде «блох». Нет, эти воспоминания не были ему приятны и не вызывали у него сомнений в эффективности такой тактики. На протяжении всей своей карьеры он при исполнении долга проявлял себя как человек аккуратный, старательный, свободный от сантиментов, но, пожалуй, несколько ограниченный и чересчур приверженный старым методам. Но ограниченность и педантичность – это обычные недостатки офицеров, служивших в колониях, может быть даже более распространенные, чем ревматизм.

Джон Ньюмен принял решение без всяких колебаний, даже не уяснив себе, какой ему прок от уничтожения этой «блохи». Впервые за свою многолетнюю службу решился он на «пробное» убийство, пробное, поскольку не знал, какую извлечет из него пользу, но Ньюмену просто необходимо было поднять внезапно шумиху. Именно на это и на возмущение профсоюзной организации шахтеров делал он ставку. Как удастся ему потом воспользоваться этой шумихой для повышения импорта в Грецию английского угля, он пока еще не представлял, но шумиха нужна была непременно. Капитан закрыл на минуту свои голубые глаза, погрузившись в печальные воспоминания. «Неужели этот план ничего не стоит? Неужели все уже тщетно?»

– А… кого вы хотите, чтобы я убил? – послышался нерешительный голос Клеархоса.

Он увидел, как англичанин поднял веки. Клеархос перевел взгляд на его пальцы, поглаживающие голубую карточку. Не отвечая, Ньюмен протянул руку. Клеархос взял карточку. Он прочел: «Илиас Папакостис, или Старик, – 53 года, женат…» И так далее.

– Старика?! – в изумлении воскликнул он.

Имя человека, которого он взялся убить, поразило его как удар грома среди ясного неба. И он спросил с наивным недоумением:

– За что, за что вы хотите… чтобы я его…

– Оставь вопросы. Кто проявляет нерешительность, никогда не заработает ста тысяч.

Тон Джона Ньюмена стал теперь ледяным. Он достал из бумажника три тысячи драхм и пренебрежительно бросил Клеархосу. Затем подошел к двери и взялся за ручку. Он стоял так несколько секунд, давая понять, что разговор окончен и Клеархосу пора уходить. Юноша помедлил немного, прежде чем выйти. Его голос дрожал.

– А если я передумаю?

– Ты не можешь уже передумать. Ни в коем случае.

– Почему?

– Слишком поздно. Моряк, в которого ты запустил камнем, умер вчера утром в больнице.

…Ньюмен опять остался один в своем кабинете. Конверты, карточки, заметки, последнее письмо сэра Антони – все было разложено перед ним. Он принялся приводить в порядок бумаги.

Но вдруг уставился, как завороженный, на чернильницу.

«Неужели все это глупо и тщетно?» – подумал он с беспокойством.

Ведь если отбросить мундиры, ордена, торговые фирмы с их историей в двести – триста лет, если отбросить средневековое одеяние лорд-мэра и напыщенные слова, то останутся только черви, пожирающие друг друга из-за хлопка, нефти и рынков сбыта. Джону Ньюмену хотелось ни о чем больше не думать, а лишь страдать, бесконечно страдать. Он понимал, что с ним обошлись страшно несправедливо все, начиная с королевы и кончая сэром Антони. Его забросили на чужбину, и никому из них дела нет до его мучений. Никто никогда не сказал ему: «О, как ты мучаешься, Джон!» Никто никогда не понимал, как он нуждается в ласковом слове.

Он стал вспоминать свои детские годы, вызвал в памяти образ матери. Как ему хотелось, чтобы она сидела у камина, а он, забравшись к ней на колени, показывал ей свои школьные рисунки! Как ему хотелось воскресить ее, чтобы она приласкала его! Он силился оживить эти мертвые видения. Да, он мечтал оказаться в родном доме, в Манчестере, и жадно хлебать ложкой суп.

На улице стемнело. Белокурая секретарша закрыла машинку, деликатно постучала в дверь, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Прежде чем уйти, она понаблюдала за ним некоторое время через замочную скважину.

Капитан достал из портсигара маленький конвертик с ядом, взял стакан, наполнил его до краев виски. Наконец после стольких лет он в последний раз вспомнит его вкус. Но у него есть еще время, и свет ему мешает. Он погасил электричество. В темноте боль воспоминаний казалась еще нестерпимей. Он резвился, пел, ласкался к матери, играл с товарищами, блуждал по всему Манчестеру. И если случайно перед ним возникала картина из более позднего периода его жизни, он с ужасом и отвращением прогонял ее.

Уже приближалась полночь. Джон Ньюмен устал. И усталость притупила все его чувства. Он поднялся. Зажег свет. Собрал конверты, карточки и свою переписку. Разложил все в порядке по ящикам. Виски убрал в бар, конвертик с ядом – в портсигар. Он даже подумал, что ему давно пора быть в постели: ведь ему нельзя не спать по ночам. «Из этого убийства не извлечь никакой пользы не потому, что план никудышный, а потому что все уже тщетно, все тщетно, раз погибла империя», – с горечью размышлял он.

В коридоре было темно. Он пробрался ощупью к двери и вышел на улицу.

Часть вторая

Глава первая

В забое номер семь работают тринадцать шахтеров: девять мужчин и четыре подростка, из которых самому старшему едва исполнилось шестнадцать лет. Высота выработки достигает здесь лишь половины человеческого роста, и каждый по-своему приноравливается, чтобы ползать в этой мгле. Если бы насосы исправно откачивали воду, то самым удобным, конечно, было бы отбивать уголь, стоя на коленях. Но насосы все старого образца, они часто портятся, и их используют только в исключительных случаях. Молодые шахтеры не обращают на это внимания и рубят уголь, стоя на коленях прямо в воде. Но те, кому перевалило за сорок, знают, что если они будут долго работать в таком положении, то наверняка заболеют и потеряют часть зарплаты. Они вынуждены сгибаться, буквально сложившись вдвое, и изловчаться, чтобы как-нибудь приспособиться. И так как бледный свет шахтерских ламп перебегает с одной стены на другую, в каждой норе можно увидеть самые причудливые очертания человеческих фигур.

Ежедневно в забое номер семь взрывают около пятидесяти зарядов. Земля от взрыва содрогается так, словно происходит землетрясение. Волна ядовитых газов и угольной пыли распространяется по выработке. Вентиляторов не хватает, и рабочие часто страдают от удушья. Потерявших сознание вытаскивают наверх. Рядом со складом находится маленькая комната, к двери которой дирекция прикрепила табличку с надписью «Аптека». Там никогда не найдешь самых элементарных средств первой помощи: в шкафчике хранится только немного марли, бинты и коробочка с аспирином. Тех, кто сразу не приходит в себя, укладывают на раскладушки. Десятник отмечает в карточке время, и у пострадавшего пропадает часть заработка. Конечно, рабочий, страдающий от удушья, не в состоянии спуститься в забой раньше чем через сутки. Когда к нему возвращается сознание, он стоит и в растерянности смотрит, как вагонетки с углем катятся по галерее. Потом наклоняется над большой бочкой с водой, моет лицо и руки, черные от угольной пыли, и бредет в поселок кофейню.

Самые настырные всегда затевают с десятником спор:

– Почему я получу только за три часа?

– В десять тебя выволокли наверх.

– Скоро полдень.

– Балда, ты проспал добрый час в аптеке.

– А это разве не в счет?

– Проваливай, мы не платим бездельникам!

Иногда возмущенный рабочий с отчаяния кричит:

– Я снова спущусь в шахту, шкура ты этакая.

– Подохнешь.

– Ну и пусть.

Но в большинстве случаев, не способный привести свою угрозу в исполнение, он отправляется в кофейню.

Если светит солнышко и десятник, сидя на камне, наблюдает за девушками, отгребающими лопатами уголь, перепалка принимает более добродушный характер и может затянуться на целый час.

Еще большую опасность, чем удушье, представляют для шахтеров обвалы. Крепь поставлена временная, дерево уже сгнило, и нередко после взрыва обрушивается кровля. Иногда в мгновение ока глыбы породы оседают, ломая крепь, и люди, находящиеся в забое, оказываются погребенными заживо. Если удается тут же откопать их, они спасены от смерти. Но большей частью из шахт извлекают трупы. Их на время переносят в склад, заваленный кайлами и резиновыми сапогами. Как только кончается смена, перед складом собирается больше сотни шахтеров, мужчин и женщин, которые молча ждут. В конторе старший десятник выполняет необходимые формальности, прежде чем отдать родным тела погибших.

Из шахтеров, работающих под землей, и один из десяти не дотягивает до пенсии. Многие гибнут от легочных болезней, не дожив до пятидесяти лет. Девушки, которые толкают вагонетки или сортируют уголь в галереях, через несколько лет становятся инвалидами.

«Хлебнут горюшка и мужчины, которые женятся на них», – говорят старухи в поселке. А когда они слышат о каком-нибудь несчастном случае, то крестятся и бормочут: «Не работа, а верная погибель».

Несчастья случаются часто. Родственники погибшего или сам шахтер, если ему посчастливилось отделаться тяжелым увечьем, обращаются в суд. Там они имеют дело с лжесвидетелями, которых выставляет предприятие, юристами, знакомятся с судебной волокитой и несут большие расходы. В конце концов они получают пособие или компания, вынужденная пойти на сделку, выплачивает им какую-то сумму.

Бухгалтерия компании учитывает расходы, связанные с несчастными случаями, и Фармакис внимательно изучает в годовом отчете их итог. Каждый год неукоснительно он проверяет соотношение этой суммы с капиталом, который потребовался бы при замене старого оборудования шахты. Другими словами, вопрос, разрешаемый предприятием, состоит в том, нет ли опасности, что пособия, выплачиваемые ежегодно семьям погибших, превысят вложения капитала, необходимого для предупреждения несчастных случаев. Но на беду цифры показывали, что этот расход пока еще не оправдан. Если жертв станет вдвое больше, только тогда встанет вопрос о новом оснащении. «Конечно, печально, что у нас часто гибнут люди, но виноват кризис, который бьет по шахтам», – говорил Фармакис.

Как все предприниматели, он твердил о кризисе не только при деловых переговорах и заключении сделок, но вспоминал о нем и для своего «морального» оправдания, обманывая других и самого себя. Слово «кризис» в любом случае снимало ответственность с предприниматели. И Фармакис возмущенно добавлял избитую фразу: «От этой работы нет уже никакого проку, лучше семечками торговать».

Димитрис Фармакис был приземистый, толстый, для своего возраста хорошо сохранившийся человек, с жизнерадостным лицом и большой лысиной, которую он искусно скрывал, зачесывая волосы с висков наверх. В то утро он явился в контору, раздраженный неприятным разговором с директором банка. Когда, отдуваясь, он вытирал о коврик ноги, швейцар доложил ему, что наверху его ждет Старик с двумя шахтерами.

– Опять они пришли, – пробормотал он, совсем не удивившись.

Несколько секунд он постоял в нерешительности. За последнюю неделю рабочая комиссия в пятый раз добивалась у него приема. Но ему удавалось незаметно выскользнуть из кабинета и избежать встречи с ней. Он очень хорошо знал, чего от него хотят. Предприятие задержало на два месяца выплату многим шахтерам жалованья и надбавки за вредную работу. Именно по этой причине он потерял самообладание и накричал на этого тупицу, директора банка, который очень вежливо отказал ему во всякой помощи. Конечно, банк и сам директор всегда готовы, но… они не имеют права никому выдавать деньги без предварительного утверждения комитета национального восстановления. «К сожалению, господин Фармакис, размещением наших капиталов распоряжаются американцы, а от меня ничего не зависит», – прибавил он с иезуитской вежливостью. Тогда Фармакис обрушился на правительство и американцев, но это, конечно, не значило, что он не голосовал бы опять за тех же политических деятелей или что он перестал быть сторонником американцев. Он удалился из банка возмущенный.

Фармакис знал, что в конце концов ему не избежать встречи с комиссией. Вчера ночью ему пришла в голову мысль, что, пожалуй, неблагоразумно в трудное время постоянно «отсутствовать» в конторе.

И вот он уже с улыбкой пожимал руку Илиасу Папакостису.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, я прикажу подать кофе, – сказал он рабочим и поспешил сам пододвинуть стул одному из них.

Он всегда принимал Старика с большой сердечностью. Как только он видел этого старого шахтера с пышными пепельными усами и морщинистой кожей на лице, напоминавшей сухую, растрескавшуюся землю, он издавал такие радостные восклицания, что можно было подумать, будто приветствует друга, которого не видал много лет. Прежде всего он интересовался здоровьем их дальнего родственника. Как-то давно в разговоре случайно выяснилось, что оба они троюродные братья какого-то мясника. С тех пор каждый раз, как комиссия приходила в кабинет Фармакиса, он так много болтал о здоровье, делах и детях их троюродного брата, что Старик терял терпение. То же самое повторилось и сегодня.

– К черту троюродного брата! У нас есть дела поважнее, – не выдержал Старик.

Фармакис рассердился, он не любил, чтобы его перебивали, но не подал виду и попытался улыбнуться.

– Хорошо, хорошо. Сейчас я выслушаю ваши жалобы.

Вы, как видно, явились относительно вчерашнего несчастного случая? Не понимаю, как мог оборваться трос? – · спросил он, как обычно в таких случаях выражая крайнее удивление.

– Эти тросы надо было заменить еще в прошлом году, – громко сказал высокий, худой, сутулый шахтер по фамилии Кацабас.

Фармакис кивнул.

– Вы правы. Частичное обновление оборудования, безусловно, потребуется… Но это не значит, что все никуда не годится, как вы о том кричите каждый день в министерстве труда. Не будем преувеличивать, ведь в других шахтах, сами знаете, что творится! А доказательство – то, что у нас ежегодно бывает меньше несчастных случаев, чем всюду. Как бы там ни было, а компания оплатит больницу, если даже будет доказано, что виноват сам рабочий.

Последние слова должны были означать: «Я уверен, что рабочий тут ни при чем, но если, имея один шанс из тысячи, удалось бы доказать, что он сам виноват, то компания все равно оплатила бы больницу». Произнося их, он счел себя вправе самодовольно взглянуть на Старика, стоявшего перед ним.

Старик по привычке поглаживал свои пышные усы.

– Пока мы здесь болтаем, бедняга, наверно, уже отдал богу душу. Всю ночь он мучился в агонии. Ну что ж, не придется платить за его лечение.

Хозяин и рабочий посмотрели друг другу в глаза. Они были знакомы больше двадцати пяти лет. Когда, еще до диктатуры Метаксаса, Папакостиса впервые избрали в профсоюзный комитет, Фармакис готов был ссудить его небольшой суммой на постройку домика, но тот отказался. На следующий год он выразил желание быть шафером на свадьбе у Папакостиса. Но шахтер отговорился тем, что уже дал слово брату своей невесты. Фармакис разозлился и однажды, когда подвернулся случай, сказал ему с издевкой: «Находятся глупцы, которые верят, что вот-вот придут большевики и сделают их хозяевами. Но скоро они поплатятся за это головой». Он решил окончательно, что имеет дело с недалеким человеком, не понимающим собственной выгоды.

Конечно, сердечный прием, кофе, шутки и болтовня о троюродном брате были только внешней стороной их отношений. Нет, Фармакис обычно вел себя так не из тактических соображений и не из страха перед своим противником. У него вошло в привычку обращаться с рабочими запанибрата, даже если в душе он презирал их. Просто ему нравилось кичиться перед ними своей карьерой. А чтобы похвастать, нужна была непринужденная обстановка которую он и не упускал случая создавать: Фармакис принимал членов комиссии в своем кабинете, рассаживал в глубокие кресла, с улыбкой выслушивал их требования и почти всегда соглашался с ними. И все это для того, чтобы в удобный момент перевести разговор на свою собственную персону. Как и все, кто своими силами достигает чего-то в жизни, он испытывал истинное наслаждение, рассказывая о своем детстве, о том, как по праздникам он продавал свечи. Он разглагольствовал, размахивая руками, а его кошачьи глаза следили за лицами слушателей. И всегда самодовольно заканчивал: «Умные в жизни преуспевают, а дураки погибают».

Долгие годы шла жестокая война между компанией и шахтерами. Папакостис за время своего знакомства с Фармакисом сумел организовать четыре крупные забастовки, которые подорвали дела компании и заставили ее отступить, приняв требования рабочих. «Подлец, он умеет выбрать момент, чтобы нанести удар!» – кричал разъяренный Фармакис своему старшему сыну.

Но Фармакис сумел постепенно возвратить то, что вынужден был уступить в «трудные» времена. Например, после оккупации компания была обязана выдавать каждому шахтеру рабочую одежду, сапоги и обед. Через год бесплатную столовую закрыли, а во время гражданской войны сапоги и спецовку шахтеры получали уже только в кредит. То же самое произошло с зарплатой, увольнениями, надбавкой за вредную работу и так далее. Еще в «хорошие» времена Фармакис позаботился отправить Папакостиса и нескольких опасных шахтеров «отдыхать» на идиллические пустынные острова Эгейского моря (при диктатуре Метаксаса Папакостис был арестован и на три года сослан на остров Анафи).

Папакостис убежал с острова на лодке за несколько дней до вступления немцев в Грецию и всю оккупацию работал под чужой фамилией. Тогда ему не было еще и сорока лет, но волосы его уже посеребрились, а лицо утратило свежесть и покрылось морщинами. Речь у него была неторопливая и несколько назидательная. Прозвище Старик, которое дали ему позже шахтеры, постепенно прижилось к нему.

В те годы положение на шахте изменилось. Английский уголь не попадал в оккупированные немцами районы, и спрос на бурый уголь значительно увеличился. Компания открыла новую шахту, добыча велась посменно круглые сутки. Выработка возросла в пять pas по сравнению с довоенным уровнем, и все равно топлива не хватало. Фармакис продавал уголь немецким и греческим заводам, а также на черном рынке. Неожиданная удача вскружила ему голову. Он стал строить грандиозные планы и вступил в переговоры с большой австрийской компанией о создании огромного предприятия, которое занималось бы добычей угля во всей Аттике. Но именно в эти дни шла великая битва под Сталинградом. Ее исход заставил Фармакиса спуститься с небес на землю и прекратить всякую переписку с австрийцами.

Папакостис снова пошел работать на шахту в начале 1942 года. Старый десятник, хорошо знавший в лицо всех шахтеров, погиб во время какой-то драки. Состав служащих значительно обновился. За работой следил немецкий сержант, который пьянствовал день и ночь. Однажды утром Кацабас привел с собой Папакостиса.

«Он двоюродный брат моей жены и приехал с Корфу… Итальянцы – дерьмо. На Корфу они все воруют и воруют», – сказал он сержанту и сунул бутылку коньяка ему в карман шинели.

Папакостис, отпустивший длинные усы, с улыбкой смотрел на немца. Он достал фальшивое удостоверение личности, но сержант внес его в список, даже не проверив документов…

– И я много в жизни намаялся и хорошо знаю, что такое бедность, – произнес неожиданно Фармакис, придравшись к словам одного из рабочих, чтобы перейти к рассказу о своей карьере.

Он поджал губы, стараясь припомнить что-нибудь такое, что поразило бы слушателей. Но утреннее столкновение с директором банка испортило ему настроение, и он не нашел ничего лучшего, чем повторить тысячу раз сказанную и пересказанную историю про свечки.

– Да, бедность, – повторил он. – Когда-то у моего покойного отца отобрали кусок земли из-за двадцати драхм по курсу того времени. Отнял эту землю ростовщик из нашей деревни. Из-за двадцати драхм, друзья мои, а нам есть было нечего. Иду я тогда к лавочнику в Захаро и говорю ему: «Дяденька, дай мне пятьдесят свечей, и я поцелую здесь, перед тобой, икону богоматери, что сразу, как продам их, принесу тебе деньги». Он косится на меня: стоит ли разговаривать с двенадцатилетним щенком? Сердце у меня так и колотится. Он ни слова. Выходит из-за прилавка, берет пакет со свечками и дает мне. «Бери, но заплатишь за каждую по две монеты. Если пустишь деньги на ветер, с живого тебя шкуру спущу», – говорит он мне. Так начал я свой путь, – с торжеством заключил Фармакис, – и даже теперь, когда я стал тем, кто я есть…

– Интересная история, дядюшка Димитрис, да не ко времени, – перебил его Старик, и на его изрытом морщинами лице появилась улыбка, совсем не понравившаяся хозяину.

– Дай мне кончить, – раздраженно проговорил Фармакис.

– Да вы, дядюшка Димитрис, век не кончите.

Обращение «дядюшка Димитрис» еще больше разозлило Фармакиса. В нем прозвучало не только непризнание его заслуг, которое он прочел в глазах Старика. Как все крестьяне, пробравшиеся в высшее общество, он не переносил слово «дядюшка». Он позволял себе рыгать за столом в присутствии гостей, распускать ремень, когда у него раздувался живот, и оскорблять дам своими грубыми манерами – ему безразлично было, какое впечатление производит он на других. Однако он требовал – и прежде всего от своих служащих и рабочих, – чтобы они почтительно называли его «господин Фармакис».

Он не выразил открыто своего недовольства, потому что на людях проявлял всегда такую сердечность к этому рано постаревшему шахтеру, что сносил все. Но его бесило то, что с годами он невольно все больше восхищался своим противником! Фармакис никогда не пытался объяснить причину этого восхищения, самолюбие мешало ему признаться в нем.

– Мы пришли сюда, чтобы вы выслушали нас. Вы отлично знаете, что дело спешное, – продолжал Старик.

– Прекрасно. Так я слушаю.

– Компания задолжала рабочим за пятьдесят – шестьдесят дней и еще…

– Ну и что с того, братец? – перебил его презрительно Фармакис, как бы говоря: «Из-за такого пустяка вы явились ко мне и еще запугиваете, будто случилось что-то серьезное?» – Передайте им, – продолжал он, – чтобы они немного потерпели, им все заплатят.

– Потерпели? – с горькой иронией переспросил Старик.

– В магазине больше не отпускают в кредит. Нам есть нечего, – сказал третий шахтер, который беспрестанно вертелся, словно кресло было утыкано иголками.

– Да, в кредит не дают, – подтвердил Кацабас – Все лавочники напугались… По поселку прошел слушок, что компания идет ко дну.

Фармакис не придал значения словам двух других членов рабочей комиссии. Чтобы у них пропало всякое желание продолжать, он остановил пренебрежительным жестом Кацабаса и демонстративно повернулся к Старику.

– Ну ладно, ладно! Я сказал уже: вам заплатят, – повторил он холодно и затем прибавил с улыбкой: – Зачем же, братец, ты впутал в это дело адвоката своего профсоюза? Он возбудил двести дел из-за задержки зарплаты!

– Ваш адвокат опять добился отсрочки суда. Ну, дядюшка Димитрис, чтобы не бросать слов на ветер, в субботу вы выдадите очередную зарплату и часть старого долга. Так мы решили, – сказал сухо Старик.

– В эту субботу невозможно, невозможно! – воскликнул Фармакис.

– Мы пришли предупредить, чтобы вы приняли меры. Иначе в понедельник никто не спустится в шахту.

Фармакис помрачнел. Он не ожидал, что ему будут угрожать забастовкой. Конечно, он знал, что если и впредь компания будет придерживаться той же тактики, то не избежать возмущения рабочих. Но непосредственная опасность пока как будто ему не угрожала. Шахтеры продолжали бы протестовать, обращаться в министерство, пожалуй, устроили бы двухчасовую стачку – он хорошо знал приемы, которые пускал в ход профсоюз. Между тем шли бы недели, а самым важным для Фармакиса было выиграть время. «Нет, невозможно, не может быть, чтобы в эти два дня разразилась забастовка. Нет, Старик запугивает, просто запугивает», – подумал он.

– Вы разве не понимаете, что англичане ведут со мной беспощадную войну! – возмущенно проговорил он.

– Я знаю. Поэтому до сих пор мы многое терпели – · ответил серьезно Старик.

Фармакис сразу повеселел. Лицо его расплылось в улыбке. Он принялся с воодушевлением толковать о предстоящем расширении компании. Посулил членам комиссии, что, как только начнет функционировать завод, он примет в три раза больше рабочих и организует предприятие на новых началах, самодовольно названных им «социалистическими». Под социалистическими началами он понимал следующее: ежегодно оделять приданым десять дочерей шахтеров, устраивать рождественский праздник с щедрыми подарками для детей и – самое поразительное – после составления годового отчета разыгрывать по жребию среди рабочих сто акций. Таким образом, вскоре «все станут акционерами и будут получать свою долю прибылей». Он разглагольствовал с жаром и красноречием, в то время как его кошачьи глаза перебегали с лица одного слушателя на другое, чтобы определить производимое им впечатление.

Затем он встал, потирая руки, и зашагал по кабинету.

– Я знаю, что ограниченные люди, которые сели нам на шею и тащат нас в пропасть, назовут меня коммунистом, но мне наплевать, – добавил Фармакис и внезапно запнулся: он подумал, что стоит ему повернуться спиной к шахтерам, как они насмешливо улыбнутся. – Я буду придерживаться своих принципов.

Члены комиссии дали ему закончить. Молча обменялись взглядами и все трое одновременно встали. Фармакис пристально посмотрел в глаза Старику.

«Нет, не запугивает», – подумал он с беспокойством, глядя вслед рабочим, направлявшимся к двери.

Ему захотелось вернуть их, но он стоял в нерешительности, нервно потирая руки. Самодовольная болтовня и все ухищрения, в иных случаях доставлявшие Фармакису большое удовольствие, показались ему сегодня непривлекательными и унизительными. Но самоуверенность и врожденная живость помешали Фармакису предаться грустным раздумьям. Не в его характере было заниматься самоанализом. К тому же сегодня вечером должно состояться заседание комитета национального восстановления, и он не терял надежды, что вопрос о субсидии решится окончательно. В таком случае компания станет всесильной. (Давно уже Фармакис жил мечтой о ее будущем могуществе.) Тогда, конечно, его не будет беспокоить перспектива забастовки. Наоборот, забастовка была бы со стороны рабочих необдуманным шагом и позволила бы ему устранить наконец Старика и коммунистов от руководства профсоюзом. Он поспешно схватил телефонную трубку и попросил соединить его с кабинетом министра.

Выйдя из конторы компании, Старик послал Кацабаса и другого рабочего в министерство в последний раз попросить министра вмешаться, а сам направился к главному редактору газеты «Алитья» Петропулосу, чтобы передать ему материалы профсоюза, которые тот запросил.

Старик шел усталым шагом, с любопытством наблюдая за снующими вокруг прохожими (у него была привычка оглядывать на улице людей). Он с наслаждением дышал холодным воздухом. При каждом вдохе слышался тихий скребущий звук, словно терлись друг о дружку два камешка с неровной поверхностью. Пройдя два квартала, он почувствовал, как у него защекотало в горле. Он зашелся кашлем, остановился и вытащил большой коричневый платок. Он долго кашлял, отхаркивал, и платок его пропитался черной мокротой.

Старик знал, что давно пора ему бросить работу на шахте. Он сильно сдал: ослаб, пожелтел и каждую ночь его мучила рвота. А скоро и совсем ног таскать не сможет. Все это знакомые ему симптомы. Если он не перестанет спускаться в забой, то пропадет.

Чтобы отдышаться, он прислонился к стене.

Последнее время что-то неладное стало с ним твориться. Отбивает, например, он уголь, и вдруг им овладевает страшное беспокойство; ему хочется бросить кайлу и выйти на свет. Нечто подобное пережил он, когда впервые спустился в шахту, – от этого страдает большинство новичков. Ему кажется, что, если он пробудет там еще несколько секунд, ему придет конец. Молодых шахтеров, первый раз в жизни попавших в забой, сразу парализует ужас. Но из самолюбия они не спасаются бегством, иначе им было бы стыдно смотреть людям в глаза. Точно такое же чувство испытывают солдаты-новобранцы, когда их бросают на передовую. Но постепенно и те и другие берут себя в руки и разделяют участь своих товарищей.

Старик, конечно, не боялся оставаться под землей. Он был настолько опытен, что умел оберегать себя от случайностей. Просто Старика угнетало его физическое состояние. До поры до времени, как все люди с железным здоровьем в молодости, он не обращал внимания на свои болезни, недомогания и упрямо не сдавался, хотя силы его уже были подорваны. Словно желая наказать себя за свою слабость, он взял дополнительную нагрузку: устройство летнего лагеря для детей членов профсоюза. Но эта упорная война с собственными недугами расшатала его нервы, и он потерял власть над собой.

Иногда у него начинались галлюцинации. Он прекращал работу. Его тревожный взгляд останавливался на сырых стенах. Ему мерещилось, что они рушатся на него; он хочет отползти, убежать, но лежит неподвижно на спине, скрестив на груди руки, и спит вечным сном. Ему становилось страшно. Он снова хватал кайлу и с ожесточением принимался долбить. Приходил в бешенство из-за того, что дал волю таким мыслям. «Всех ждет один и тот же конец. Что об этом думать? Смысл имеет только жизнь», – философствовал он.

Именно о цене короткой человеческой жизни печально размышлял он сегодня по дороге в редакцию «Алитьи». Он был озабочен сейчас не собственной судьбой. Нет, ведь еще в юности, даже в самые тяжелые минуты, когда Папакостиса постигало горе или разочарование, он меньше всего заботился о себе. Однажды Фармакис сказал ему в связи с каким-то требованием рабочих: «Ты вправе жаловаться на то, что я отказываюсь выполнить твою просьбу. Но скажи мне, Старик, если бы ты был на моем месте, а я на твоем, как бы ты поступил?» – «Пошел бы и утопился», – ответил тот. И сказал это не в сердцах, не для того, чтобы задеть хозяина. Он искренне верил, что может быть только таким, каков он есть. Ведь в ином случае жизнь не имела бы никакого смысла. Поэтому он любил повторять вычитанные им где-то слова: «Если бы человеку дано было умереть и вновь воскреснуть, я опять избрал бы тот же самый путь».

Старик давно наблюдал за хозяином и понял сегодня, что тот тоже сдал. Пока Старик находился в его кабинете, он следил за выражением лица и повадками Фармакиса с таким любопытством, будто впервые увидел его.

«Бывает, знаешь человека долгие годы и вдруг замечаешь, как он изменился, – думал он. – Да, хозяин на ладан дышит, а из кожи вон лезет, чтобы увеличить свои капиталы. Почему он, дурак, не бросит все это и не поживет в свое удовольствие хоть последние годочки? Чепуху я мелю. Никто не может отступиться от своей страсти: его манит золото, как муху мед. Муха сядет на мед, пьет, пьет его, а сама вязнет и погибает… И его когда-нибудь опустят в такую же могилу, как и меня, и на него посыплются комья земли. Но он незнаком с подземельем номер семь. До последнего вздоха он будет думать, что преуспел в жизни; что окружающие его люди – сборище глупцов и неудачников, предназначенных судьбой в этом проклятом обществе гнуть спину, как рабы, ради выгоды кучки хитрых и ловких дельцов; что так было извечно и во веки веков ничего не изменится; что золото всегда будет господствовать над тяжелым трудом, совестью, гуманностью и другими человеческими ценностями. Да, до своего последнего дня хозяин будет надуваться от гордости. В его взгляде, устремленном на тебя, можно прочитать: «Я, умный, выиграл в жизни и стал победителем, а ты, дурак, проиграл». Двадцать пять лет одно и то же читаю я в его взгляде».

Всегда после встречи с Фармакисом он долго не мог отделаться от мыслей о нем. Как ни пытался Папакостис убедить себя в том, что относится к нему объективно, он ненавидел приземистую фигуру и физиономию хозяина. Он ненавидел его с тех пор, как пошел впервые работать проходчиком. Тогда почти каждый день он встречал Фармакиса, который сам распоряжался погрузкой угля на автомашины. Потом постепенно появилась компания, акционеры, контора в центре города, и хозяин уже редко показывался на шахте. За двадцать пять лет их знакомства Папакостис наблюдал рост компании и подъем рабочего движения. И хозяин и рабочий становились сильнее день ото дня. И чем больше они крепли, тем больше увеличивалось отделяющее их расстояние. Фармакис не переносил Папакостиса, а Папакостис терпеть не мог Фармакиса. И под их неприязнью и отвращением скрывалась безграничная взаимная ненависть, которая с годами становилась чисто личной и в которой оба из самолюбия отказывались признаваться. Когда Папакостис слышал слово «плутократ», «буржуа», «коллаборационист», перед ним тотчас же возникала самодовольная физиономия и кошачьи глаза Фармакиса. Но и тот, едва произносили слово «коммунист», невольно вспоминал землистое лицо старого шахтера.

Всю свою жизнь Папакостис смотрел на Фармакиса как на врага рабочего класса, с которым надо непрерывно бороться. Хозяин был для него одним из представителей олигархии, карикатуры на которых попадались ему иногда в газетах. Он никогда не пытался заглянуть в душу этого человека.

Сегодня утром ему показалось, что во взгляде Фармакиса промелькнула искорка беспокойства, чисто человеческого беспокойства, удивившего Старика. А может быть, все дело в его собственном душевном состоянии? Он почувствовал нечто вроде жалости к хозяину, но сразу же ее сменило странное ощущение, будто сегодня впервые ему приоткрылась душа его врага.

«Разве кто-нибудь убедит Фармакиса, что в жизни он оказался не победителем, а побежденным?» – подумал Папакостис.

Ему вдруг почудилось, что враг его бежит, падает и оказывается погребенным вместе с ним под землей в забое. В глазах хозяина он читает: «Я, умный, выиграл в жизни». Старику хочется сломить его уверенность; он чувствует, как сильно это желание. Но комья земли начинают засыпать обоих…

Старик удивился, обнаружив, что стоит перед высоким зданием редакции.

Глава вторая

Главный редактор Петропулос, как всегда хмурый, пересек длинную и узкую комнату бухгалтерии и вошел в кабинет директора. Петропулос, человек лет сорока, высокого роста, с лицом, изрезанным морщинами, не выпускал изо рта сигареты. Дым разъедал ему глаза и заставлял его то и дело щуриться, но казалось, он получал от него какое-то особое удовольствие. А в это время владелец газеты «Алитья» ссорился со своей любовницей, элегантной актрисой эстрадного театра, которая стояла посреди кабинета, держа на поводке мохнатую собачонку. Актриса дрожала от бешенства и даже забыла придать своему взгляду томное выражение, недавно удачно найденное ею во время ежедневных репетиций перед зеркалом. (Она старалась заткнуть рты своим недоброжелателям, считавшим ее слишком холодной артисткой.) Сейчас она стояла перед своим другом, ощерившись, как кошка, и кричала визгливым голосом:

– Я не думаю, чтобы тебе было приятно увидеть меня голой на премьере!

А он, прикидываясь дурачком, жалко бормотал в ответ:

– Перестань, моя птичка, там видно будет.

Пока он увлекался какой-нибудь женщиной, он был к ней внимателен, щедр, швырял деньги, не считая. Но как только она ему надоедала, он, прикидываясь несчастным, жаловался, что задыхается от долгов.

– Ты что опустил глаза? Пуговицы, что ли, считаешь? Отвечай мне! – вопила актриса.

Р-р-р! – рычала собачонка, рассвирепев от крика своей хозяйки.

Появление главного редактора помешало ей дать лестную характеристику своему любовнику. Таща за собой на поводке собачку, она удалилась, оглушительно хлопнув дверью.

– Вы вызывали меня? – спросил Петропулос.

– Да, господин Петропулос, заходи, – сказал директор, лицо которого сразу стало веселым и довольным.

Хмурый Петропулос, не расстававшийся со своей сигаретой, прищурил глаза. Вот уже десять лет, как он работает в «Алитье» и продолжает обращаться на «вы» к ее хозяину только для того, чтобы держать его на почтительном расстоянии от себя, но тот грубо разговаривает с ним на «ты». А главное, директор все больше вмешивается в дела газеты, которая скоро будет годиться только на обертку. Когда Петропулос стал главным редактором «Алитьи», он поставил два условия: первое – самому определять ее – политический курс и второе – получать в месяц двадцать тысяч драхм. Хозяин согласился, так как знал, что такой человек, как Петропулос, придаст газете вес и увеличит число читателей. В то время Петропулос был одним из самых влиятельных политических деятелей страны. Хоть он и не принадлежал ни к какой политической партии, после освобождения он жил иллюзией, что придет день, когда ему вручат бразды правления государством.

Сын священника из пелопоннесской деревни, он учился, работая по ночам корректором в газете, и еще в студенческие годы вступил в коммунистическую партию. Но в 1925 году, когда он был уже членом центрального комитета, у него возникли разногласия с линией партии и он вышел из ее рядов. Однако на самом деле не принципиальные разногласия, а его характер послужил тому причиной. Заносчивый, самовлюбленный, честолюбивый, он презирал почти всех людей и считал невеждами и тупицами большинство своих товарищей. После выхода из партии он примкнул к троцкистской группе и начал выступать в буржуазной газете. Умный и образованный, он умел своим бойким пером извращать идеи и с ядовитой иронией нападать на то, во что некогда верил. И тогда он убеждался, нисколько не удивляясь, что перед ним открываются все двери.

Петропулос ненавидел старых политиканов, после освобождения снова появившихся на сцене. Для одного из первых номеров «Алитьи» он написал статью под заголовком «Привидения», где осуждал тех, кто исчез в тяжелые для нации времена (он имел в виду годы диктатуры и оккупации), а теперь «один за другим выплывают на поверхность, выпрашивая, точно милостыню, министерские портфели у союзников», – да, он употребил именно это выражение. Своими статьями, как и закулисными действиями, он пытался шантажировать то англичан, то американцев, чтобы получить приглашение сотрудничать с ними.

Именно для этого ему понадобился серьезный политический орган. Но очень скоро начались трения с хозяином газеты, который вмешивался во все и требовал, чтобы каждый номер был броским, с фотографиями декольтированных женщин, полицейским репортажем, эффектными иллюстрациями, пророческими предсказаниями, сенсационными сообщениями и детективными романами. Петропулосу оставалось только одно: покинуть редакцию. Но, к сожалению, двадцать тысяч драхм приучили его жить широко, с комфортом, и ему трудно было от них отказаться. Итак, он предпочел, прикусив язык, уступать желаниям директора.

– Ну, садись, потолкуем немного. В сегодняшнем номере ты, кажется, объявил, что собираешься опубликовать серию статей о шахтерах?

– Да, завтра пойдет первая, – скрывая свой страх, холодно начал Петропулос. – Есть одно интересное дело. Думаю, нам удастся разоблачить экономический крах правительства… – солгал он, будучи уверен, что стоит ему приоткрыть закулисные интриги в истории с углем, как он тут же получит приглашение на обед к английскому послу и удостоится сердечной беседы с ним.

– · Прекрасно, но… – Лицо директора снова приняло удрученное выражение. – Но, к сожалению, мы вынуждены сбавить тон нашей полемики…

– Какая же, в конце концов, у нас газета – оппозиционная или нет? – закричал взбешенный Петропулос.

– Правильно, оппозиционная. Кто возражает? И я уверен, что если бы мы поддержали правительство, то рисковали бы потерять читателей. Но наша полемика не по вкусу многим министрам, и я боюсь, что они откажут нам в денежной помощи, которую банки предоставляют другим газетам. Я полагаю, друг мой, что можно быть в оппозиции, но не выступать против правительства по существу. Не так ли?

Лицо Петропулоса стало непроницаемым. «Видно, правительство обещало его субсидировать», – подумал он, не подозревая, что директор познакомился уже с Джоном Ньюменом.

– А мне кажется, что одним из главных условий нашего сотрудничества является моя свобода и право придерживаться своих политических убеждений, – прошептал он, побледнев от ярости. – В противном случае…

Он уже готов был произнести «я ухожу из редакции», но увидел, что директор изучает свои пуговицы с таким же огорченным видом, с каким только что делал это, пытаясь отделаться от своей любовницы. «Я больше ему не нужен!» – пронеслось как молния в голове Петропулоса. Его сразу бросило в холод, и он запнулся.

Давно уже главный редактор начал терять свой прежний престиж. И в этом был виноват не столько упадок, переживаемый газетой, которая держалась его именем, сколько постепенное изменение политической обстановки. Раньше он писал по две статьи в неделю с разными политическими прогнозами или критикой Советского Союза и коммунистического строя. Правда, вскоре события показали, что Петропулос просчитался. Но он не пересмотрел свою позицию. Его душила ненависть: каждую удачу Советского Союза он принимал как личное оскорбление. Его статьи приобретали все более истерический характер. Вместе с тем он вынужден был идти на всякие компромиссы, и не только для того, чтобы не лишиться своего жалованья, но и для того, чтобы стать угодным в кругах, где, по его мнению, ему когда-нибудь помогут осуществить его честолюбивые мечты. Позавчера, например, в заголовке одной информации он назвал убийц негра «фанатиками-антинеграми», так как боялся, что слова «преступники-расисты» не поправятся американцам. Или, будучи сторонником димотики,[15] он писал на чистом кафаревусе,[16] чтобы не произвести дурного впечатления на своих покровителей. Международное положение изменилось, и из-за беспочвенности своей позиции – теперь уже явной – он все больше терял престиж в глазах политических деятелей и читателей газеты. Даже многие фанатически настроенные правые считали теперь, что главный редактор Петропулос отнюдь не выдающаяся личность, как они думали прежде, а просто антикоммунист по профессии. Именно поэтому последнее время хозяин «Алитьи» стал задумываться, не пустое ли место главный редактор и не бросает ли он на ветер двадцать тысяч драхм.

Петропулос не произнес «я ухожу из редакции». Однако он был настолько ослеплен яростью, что не замечал собственного падения. Ему казалось, что если он до сих пор не достиг власти, то в этом повинна мерзкая личность, его хозяин, превративший газету в оберточную бумагу. Нужно показать ему спину и искать место в более солидной редакции. Но тут он подумал о новой квартире, снятой им в Колонаки,[17] о расходах своей жены, о сыне, уехавшем учиться в Америку…

На несколько секунд воцарилось молчание. Директор выжидал, печально разглядывая пуговицы на своем пиджаке. Наконец он понял, что напрасно притворяется огорченным.

– Мне звонил утром по телефону… – И он назвал имя одного из министров. – Он интересовался статьей, которую мы собираемся печатать. – И тут же подумал: «Ну и простофиля же ты, Петропулос. С чего ты взял, что англичане выложат денежки тебе, а не мне, владельцу газеты?»

– Он невежественный болван… – горячо начал Петропулос, но внезапно промелькнувшая мысль не позволила ему дать выход своему негодованию. – Почему, однако, он преждевременно проявляет такой интерес? В конце концов, мы ничего еще не поместили, кроме одной заметки об угле Не тут собака зарыта.

– Не тут? Возможно, – с лукавым смешком сказал директор, – А что слышно о новом детективном романе? Нашел что-нибудь? И еще… нам нужен сногсшибательный репортаж… Итак, этих статей не давать. Договорились господин Петропулос? – сказал он, улыбнувшись, и мысленно прибавил: «Ступай себе, дурак, жалкий писака».

– Как хотите, – пробормотал главный редактор и встал, не прибавив ни слова.

Хмурый Петропулос пересек опять комнату бухгалтерии. В коридоре его поймал лысый редактор в очках и заговорил, размахивая руками:

– Мы обеспечены на завтра материалом для первой полосы. Правительство объявило о новых налогах…

Ничего не ответив, Петропулос прошел вперед и скрылся в своем кабинете. Он не обратил никакого внимания па плохо одетого мужчину с пышными пепельными усами, который ждал его у двери, держа в руке кепку. Лысый редактор прошмыгнул в дверь вслед за Петропулосом и принялся перечислять все виды товаров, на которые увеличат налоги.

– Какой заголовок пустим? – спросил он.

– Оставьте этот материал для четвертой полосы. Меня он не интересует. Что еще?

– Одно преступление. Я позаботился о репортаже. Из международных новостей – ничего особенного. Кажется, умер какой-то министр в России.

Табачный дым окутал лицо Петропулоса. Он прищурился. Затем стал не спеша отдавать распоряжения, а лысый редактор, заглядывая ему в глаза, при каждом новом указании кивал головой.

Вдруг Петропулос увидел в дверях сильные жилистые руки, мявшие кепку.

– Что тебе надо? – сердито спросил он.

– Я принес материалы нашего профсоюза, которые запросила газета, – ответил Старик и достал из кармана листочки.

– А, прекрасно! – вмешался лысый. – Господин главный редактор звонил недавно, справлялся, почему их не присылают.

Петропулос бросил на него такой свирепый взгляд, что лысый редактор растерялся·. Затем лицо Петропулоса исказила гримаса. Они не понадобятся, – сказал он холодно и нажал пальцем кнопку звонка. – Газета не будет заниматься углем.

Старик попытался что-то возразить, но главный редактор не соблаговолил обратить на него внимания. Он повернулся к лысому редактору и стал отдавать ему еще какие-то распоряжения. В это время в дверях показался швейцар.

– В другой раз не разрешай никому ждать меня у дверей кабинета, – сказал главный редактор тем спокойно-презрительным тоном, который позволяет глупым честолюбцам сохранять иллюзию собственного превосходства.

Глава третья

Угольные копи Фармакиса занимали площадь почти в шестьдесят тысяч квадратных метров. Первые разработки в конце прошлого века начала одна французская компания. Ее директор и главный акционер, некий господин Летурно, был истинным джентльменом, как его называли в салонах того времени. Бывший государственный чиновник, промотавший все свое состояние на женщин и за карточным столом, он отрекомендовался в афинском обществе как отпрыск одного из наполеоновских маршалов. Умный и обаятельный мужчина, он вскоре оказался замешан во многие скандальные истории и нажил огромное богатство, как и все иностранцы, грабящие время от времени Грецию. Вернувшись к себе на родину, он написал книгу воспоминаний, где, как и подобает истинному джентльмену, счел долгом довести до сведения культурных людей, что все греки sont les fripons.[18]

После ликвидации французской компании копи долгие годы были заброшены. Можно написать целую книгу о том, как эти копи попали в руки тестя Фармакиса. Но было бы опрометчиво обвинять в мошенничестве этого старого политического деятеля, который всю свою жизнь оставался честным и примерным семьянином. Стоит ли отвлекаться от живых и заниматься мертвыми? Интерес могут представлять только краткие сведения: когда Фармакис торговался со своим будущим тестем, что тот даст дочери в приданое, он с пренебрежением отказался от прав на копи Он заявил: «И бумажонки припрячьте в свой сундук вместе с царскими рублями».

Итак, престарелому политическому деятелю вместо угольных копей пришлось дать за дочерью два дома в пеятре Афин, нажитые им честным трудом. Но после смерти тестя копи тоже перешли в собственность Фармакиса.

Интерес к ним появился у Фармакиса в 1925 году. Сначала он пытался использовать штольни, пройденные прежней компанией у подножья горы. Но пласт угля в этом месте залегал глубоко, и добыча обходилась дорого. Вскоре он забросил старые штольни и заложил новые далеко в долине, образованной склоном горы и небольшим холмом. Ему повезло, потому что здесь со значительно меньшими затратами он добывал ежедневно почти вдвое больше угля. Затем благодаря беженцам, переселившимся в эти края после малоазиатской катастрофы, он за ничтожную плату получил в изобилии рабочие руки. Постепенно интерес его к копям возрастал. Фармакис наладил систематическую эксплуатацию, вложил капитал, привез оборудование, пригласил специалистов, а затем создал ныне существующую компанию.

Старик поднимался в гору по мощеной дороге, с трудом волоча ноги. Он с грустью смотрел на кусты тимьяна и колючки, приютившиеся на склоне среди камней. Мертвая тишина царила во всей ложбине. Вдали виднелись лачуги и надшахтные здания. Утренняя смена еще не кончила работу. Дойдя до крайнего строения, он надел, как обычно, спецовку, сапоги и до гудка решил пройтись немного.

В первой галерее группа молодых женщин и ребятишек отгребала лопатами уголь, подымая тучу черной пыли. Подальше другие грузили его на машины. Несколько человек толкали вагонетки по рельсам. У женщин и девушек платки были низко надвинуты на лоб. Они работали молча, не разгибаясь, погруженные в свои мысли. Старик остановился около кучи угля.

– Опять ты привела с собой дочку? – сказал он высокой, болезненного вида женщине, закусившей зубами уголок платка.

Она подняла на него глаза, и платок выскользнул у нее изо рта.

– Не получается иначе, Старик, Четверо других, поменьше, просят есть.

И, отерев пот с лица, она тотчас с силой налегла на лопату. В нескольких шагах от нее худенькая девочка сортировала уголь. Платок сполз у нее с головы, и растрепанные волосы висели прядями.

– Погибнет она у тебя, Фотини… – в раздумье проговорил Старик.

Девочка повернула головку и смущенно улыбнулась.

– Я знаю, может, она и погибнет, – отозвалась поспешно женщина. – Но как быть? Как быть? – повторила она настойчиво. – Ей надо привыкнуть, притерпеться, чтобы она все могла вынести… все, что ожидает ее впереди, пока не наступят лучшие времена.

– Ты жестокая и всегда была жестокой, – сказал Старик.

Фотини работала на шахте еще до того, как овдовела. Ее муж был крепильщиком. Раз пять у него шла горлом кровь. После освобождения однажды вечером его поймали молодчики из банды Бубукаса и избили до потери сознания. У него опять пошла горлом кровь, и через две недели он умер. Некогда эта высокая, рано увядшая женщина была самой красивой девушкой в поселке. Когда она в воскресенье прогуливалась по шоссе, парни пожирали ее глазами. Здоровенный, как буйвол, Сотирис (он был один из тех, кто избил ее мужа) застывал на месте и смотрел на нее, разинув рот. Но Фотини гордо проходила мимо. Она не отвечала ему даже взглядом. И теперь, хотя она столько лет проработала на шахте, ее фигура еще сохранила стройность. Когда рот ее не сводила судорога, лицо у нее по-прежнему было обаятельное.

– Зачем ты об этом говоришь! – сказала она с тревогой, видимо догадываясь, что скрывается за словами Старика.

– Ты, Фотини, играешь с огнем.

– Сотирис и тебе плакался? Напьется, привяжется к кому-нибудь и изливает свою душу. Говорят, даже слезу пускает. Ты должен заткнуть ему рот.

Он ответил не сразу, точно что-то обдумывал.

– Я зайду как-нибудь вечерком к тебе домой. Потолкуем.

Фотини вспыхнула. Она готова была негодующе крикнуть ему: «И ты на его стороне? Как у тебя совести хватает?» Но, закусив дрожащие губы, не произнесла ни слова и тотчас снова взялась за работу.

Глубоко задумавшись, Старик брел за рабочим, толкавшим по рельсам пустую вагонетку. Они вышли из галереи. Рабочий и вагонетка исчезли в темной арке штольни. Старик остановился. Он вспомнил, как много лет назад здесь крутила ворот лошадь. Когда она подохла, ее отвезли на телеге за город и закопали в лощине. Теперь скреперы с углем подымала лебедка.

«Как быстро бежит время! – с грустью думал он. – Будто вчера похлопывал я по спине конягу, а минуло двадцать пять лет. Как быстро проходит жизнь!»

Старик всегда предавался печальным думам, когда чувствовал душевную усталость. Последние дни он жил в каком-то напряжении. Он предчувствовал, что приближается самое большое и серьезное в его жизни сражение. Но одно дело предчувствие, другое – логика, а самое главное – ответственность. Ему надо было разобраться в стольких вопросах, что голова шла кругом. Он рассеянно прошел вперед и оказался в штольне. От угольной пыли у него сразу перехватило дыхание. Он остановился около лебедки и вступил в разговор с одним из проходчиков.

– Сегодня пришел какой-то новичок. Справлялся о тебе, – сказал ему рабочий.

– Кто же это?

– Не нравится мне его рожа, Старик… Говорит, что знает тебя хорошо.

– По работе?

– Говорит, будто работал здесь мальчишкой. Но, кажется, он непривычный, белоручка. Тебе, видно, невдомек, кто это? А? Я слыхал, как он просил десятника, чтобы тот завтра поставил его в твою смену.

В нескольких метрах от входа штольня резко шла вниз и спускалась на глубину ста метров. Едва Старик очутился под землей, как все его чувства обострились. Что-то насторожило его. Что именно, он и сам не мог понять; ведь он готов был поклясться, что чувствует себя внизу так же уверенно, как наверху. Старик прошел вдоль рельсов. На главном штреке двое крепильщиков устанавливали стойки под опасным выступом породы.

– Осторожно, Старик! Подожгли запал, – сказал один из них.

Папакостис нагнулся и исчез в выработке, высота которой не достигала метра. Сделал несколько шагов, потом опустился на колени в грязную жижу и пополз, Вдруг раздался оглушительный грохот, земля содрогнулась. Его начал душить кашель. За первым последовал второй взрыв.

Тусклый свет шахтерской лампы придавал странное выражение черным лицам людей. Теперь кайлы двигались с удвоенной быстротой. Опять землю сотряс взрыв. Новичок выбился из сил. Он отошел в сторону и пристроился на куче угля. По его лицу, рукам, волосатой груди стекали, смешиваясь с черной пылью, крупные капли пота. Кто-то подошел к нему и сел рядом. Новичок посмотрел на него своим ястребиным взглядом.

– А! Это ты, Клеархос? Решил вернуться к нам? – сказал ему, улыбаясь, Старик и дружески обнял его за плечи.

Глава четвертая

Тем временем Алекос сидел на складе и дожидался десятника. Он видел, как Старик, опустив голову, прошел мимо. Алекос чуть не окликнул его. На секунду его лицо вспыхнуло от радости. Так радуются честолюбивые люди при виде человека, на которого хотят произвести впечатление. При встрече со Стариком Алекос всегда вступал с ним в разговор. Вернее, Алекос болтал, не закрывая рта, а Старик стоял и слушал, как тот осуждал Фармакиса, излагал свою точку зрения на международные события, говорил о подъеме промышленности в социалистических странах или неизбежной в будущем гибели капитализма. Он рассуждал всегда с увлечением, как и прежде, когда ему хотелось поразить Фанасиса своей исключительной эрудицией. Старику он даже давал советы – какие методы должен использовать профсоюз в своей работе. О чем бы он ни разглагольствовал, он всегда красовался звучанием собственного голоса, гибкостью фраз и только при разговоре со Стариком взвешивал каждое слово, потому что тот не раз осаживал его. Но большей частью шахтер слушал Алекоса не перебивая, и его морщинистое лицо выражало удовлетворение, пожалуй даже восхищение, и тогда Алекос преисполнялся самодовольства.

Алекос заблуждался, считая, что Старик восхищается его умом и знаниями. Он и не подозревал, что шахтер не придает никакого значения его рассуждениям, но, как все старые рабочие, отдавшие жизнь делу своего класса, с умилением прислушивается к образованной молодежи, сочувствующей рабочему движению. Алекос ораторствовал, а Старик теребил свои пышные усы и размышлял: «Значит, тридцать лет борьбы не прошли даром. Когда лошадка Псарис крутила ворот, нас, коммунистов, было раз-два и обчелся. А теперь словно принесли плоды тысячи семян». И его лицо с морщинистой кожей, напоминавшей сухую, растрескавшуюся землю, преображалось от гордости и вводило в заблуждение Алекоса.

Алекос готов был догнать Старика, чтобы поздороваться с ним, но тут же передумал. Или, вернее, неожиданная мысль удержала его.

«Лучше, чтобы сегодня он меня здесь не видел, – подумал он. – Конечно, я ни в чем не виноват и не имею никакого отношения к грязным делам Фармакиса. Я пришел просто передать десятнику, что хозяин приказал найти во что бы то ни стало подставного свидетеля. Я обыкновенный служащий, ничего больше. Зачем я тут торчу? Надо немедленно уходить».

Склад был завален лопатами, кайлами и резиновыми сапогами. Алекос принялся нервно шагать между грудами инструментов, по небольшой площадке, оставшейся свободной. Он пришел на шахту полчаса назад. Десятник, расположившись около жаровни, читал газету. Узнав о распоряжении Фармакиса, он покачал недовольно головой и пробормотал, что нелегко замять это дело: несчастный случай произошел средь бела дня, наверху, и все видели, как оборвался трос.

– Хозяину на этот раз не удастся выйти сухим из воды, – сказал он и, чтобы встать, отодвинул ногой жаровню.

В это время пришел кто-то и сообщил, что рабочий умер и сейчас придут из жандармерии снимать допрос. Десятник попросил Алекоса подождать и побежал звонить по телефону в контору компании.

– Мне здесь больше делать нечего, – пробурчал Алекос, продолжая возбужденно ходить по складу.

Но в душе он знал, что Фармакис послал его не просто предупредить десятника – для этого существовал телефон. Его послали уладить дело. Он уже не мог обманывать себя тем, что он обыкновенный служащий. Целый год од пытался изо всех сил доказать, что он не просто служащий, расторопно выполняющий приказы начальника, а приятный и прежде всего способный человек. С первого же дня, как он расположился в кабинете старшего сына хозяина, он стал обдумывать план своих будущих действий. Алекос начал модно и элегантно одеваться, усвоил благородные манеры и зачастил к крестной. Он ждал случая познакомиться со всей семьей Фармакисов, получить приглашение на приемы и посещать их дом запросто, как друг. Поэтому он испытывал особое удовольствие, когда ему удавалось услужить хозяину в «их» щекотливых делах (Фармакис в таких ситуациях всегда употреблял в разговоре с Алекосом множественное число, словно они были компаньонами). Переговоры с инспекцией, финансовые махинации, подкупы, тайные сделки Фармакис поручал Алекосу, потому что его нерасторопный сын только назывался директором предприятия.

Иногда, взявшись за какое-нибудь щекотливое дело, Алекос попадал в дурацкое положение. Так, например, с месяц назад однажды утром Фармакис, вызвав его к себе, сообщил, что их контору собираются посетить один депутат и американский генерал из миссии, которые помогут уладить вопрос о субсидии для шахты. Хозяин дружески обнял Алекоса за плечи и, усадив в кожаное кресло, объяснил, улыбаясь, что в их интересах польстить немного гостям. Он поручил ему устроить прием и подготовить короткое приветствие, полное национального пафоса. Алекос, черт возьми, понимает в этом толк!

Алекос, правда, не «понимал в этом толка», но знал, что депутат – ловкий авантюрист, злоупотребляющий своим положением (за всякое посредничество он требовал вознаграждение только в золотых лирах). Генерал же занят лишь тем, чтобы помешать развитию греческой промышленности и увеличить экспорт американских товаров. Он знал также, что завтра утром оба они, важные и надутые, будут стоять рядом с Фармакисом в окружении служащих конторы, вырядившихся в черные костюмы, и внимать речи Алекоса Фомопулоса. Другими словами: тот, кто воевал, был ранен, сослан и продолжает до сих пор защищать прогрессивные идеи, будет вынужден унижаться, приветствуя депутата, «верного поборника национальных идеалов», и американского генерала, «спасителя Греции».

В подобных случаях, как ни странно, реакция у него наступала не сразу. Он продолжал спокойно работать или выходил па улицу, но внезапно у него словно начинался приступ морской болезни, и тогда он пытался прогнать терзавшие его мысли. Спешил завернуть в бар и заказывал рюмку коньяку. Выпивал ее залпом и заказывал вторую. Курил сигарету за сигаретой. И наконец принимался беззаботно насвистывать, будто с ним ничего не произошла. Но вдруг его охватывало презрение к самому себе, и он шептал: «К черту все. Завтра же утром пойду и скажу ему напрямик, что ухожу от него». И хотя эта мысль приносила ему некоторое облегчение, ненависть к Фармакису по-прежнему душила его.

Всю ночь он не мог заснуть и вертелся с боку на бок. Картины славного прошлого и прежние мечты не выходили у него из головы. «Я уйду от него, обязательно уйду!» – шептал он. Терзаемый тревогой, он проникался необыкновенной нежностью к жене и сыну. Тихонько вставал, зажигал свет и с волнением смотрел на лица спящих. Потом снова ложился и накрывался одеялом с головой.

Сон пришел только на рассвете. Утром Алекос проснулся разбитый, будто всю ночь таскал тяжелые камни. Но на душе у него было спокойно. Он отправился в контору самодовольный, элегантный и как ни в чем не бывало поздоровался со своим хозяином. После того, как од тепло и сердечно приветствовал высоких гостей и заслужил одобрение Фармакиса, он, правда, не упустил случая ядовито заметить своим сослуживцам, что депутат глуп, а у генерала рожа, как у обезьяны. Но постепенно смирился с неизбежным унижением…

В сильном возбуждении Алекос шагал из угла в угол по тесному складу. Он прекрасно понимал, что не может уйти. Но причастность к делу с подставным свидетелем его сильно беспокоила, особенно с той минуты, как он узнал, что рабочий умер. Именно потому, что он не мог уйти отсюда и оказаться ничтожным трусом в глазах хозяина, он еще больше ненавидел его. Алекос подошел к двери и стая наблюдать за грузовиком, готовым тронуться с моста.

Вдали появилась статная фигура десятника Лукаса. Этот сорокалетний красавец, не выпускавший изо рта стебелек базилика, шел но торопясь и, переступив порог, уселся на набитый чем-то куль.

– Что он тебе сказал? – с интересом спросил Алекос.

– Хоть из-под земли достать свидетеля. Вот несчастье свалилось на мою голову, – проворчал Лукас.

– Послушай, Лукас, я поеду на грузовике…

– Он просил вас остаться и сообщить ему новости. Он будет ждать. – Лукас пососал стебелек базилика, выплюнул его и продолжал другим тоном: – Вы даже не представляете, господин Алекос, сколько раз я предупреждал его. Все тросы гнилые. Ни за что ни про что пропал человек.

Алекос не придал никакого значения тому, что десятник пожалел погибшего. Он имел возможность убедиться, что сердобольность Лукаса не мешала ему неукоснительно выполнять приказы хозяина. Десятник не был груб с рабочими и не отказывался пойти на ту или иную уступку, если дело зависело от него. В шахте его не любили за другое: он не давал прохода ни одной женщине. Если ему удавалось увести какую-нибудь из них в заброшенную штольню и добиться своего, то он снимал ее с тяжелой работы и каждую субботу выписывал ей деньги за несколько часов переработки. Но честные женщины презирали его и называли иродом.

– Хорошо, я подожду. А ты что думаешь делать? – спросил Алекос таким безразличным тоном, будто говорил: «Так или иначе, я не собираюсь вмешиваться. Посмотрю, что будет, а потом пойду в контору и передам, что все уладилось». И чтобы убедить себя самого, что его дело сторона и он не одобряет махинаций Фармакиса, добавил презрительно: – Неужели найдется какой-нибудь подонок, который даст в жандармерии ложные показания?

– Кажется, я кое-что придумал! – Лицо Лукаса оживилось. – Есть один человек, как раз то, что нам нужно. Пошли, отыщем его.

– Кого?

– Ночного сторожа…

– Отца Катерины?

– Подпоим его уз о и посулим немного денег… Дочка не оставляет ему ни драхмы. Так что паше дело в шляпе.

Лукас быстро шел по галерее. Алекос молча следовал за ним. Он старался держаться на некотором расстоянии от десятника. Наверно, для того, чтобы убедить попадавшихся навстречу рабочих, что он здесь ни при чем. Но вскоре Лукас остановился и схватил Алекоса за руку. Его пухлые чувственные губы расплылись в улыбку.

– Скажите, господин Алекос, вы хорошо знаете Катерину? – И он лукаво подмигнул.

– После большого перерыва я сегодня утром видел ее в мастерской, где она работает.

– Правда, что с ней путается младший сын хозяина? Вы, наверно, что-нибудь слышали… – Глаза Лукаса заблестели.

– Я ничего не слышал, – резко ответил Алекос.

– Потаскушка, – сказал Лукас, противно хихикнув.

Алекос отдернул свою руку и опять немного отстал. Но десятник остановился и ждал его.

– Вы знали ее мать?

– Да.

– Ее расстреляли?

– Да.

– Говорят, она была коммунисткой. Вот проклятая! Подумать только, у этого пьянчуги ночного сторожа была такая жена! Их тогда вместе судил военный трибунал. Так ведь? Но он в штаны наложил, всех выдал. Я слышал, что во время суда он валялся в ногах у своей жены и умолял ее подписать отречение, чтобы спасти свою шкуру…

– Лукас, зачем ворошить то, что быльем поросло, – перебил его Алекос, не расположенный вступать с ним в подобный разговор.

Но тут внимание Лукаса отвлекла группа шахтеров, собравшихся у входа в штольню. Они окружили жандарма, который что-то записывал.

– Скоты… я наказывал им: если кто-нибудь придет снимать допрос, чтобы нашли сначала меня. Ступайте в барак и ждите меня там, я сейчас приду, – бросил десятник Алекосу и побежал к рабочим.

Барак, где жил ночной сторож Стелиос Кацарос, стоял на отшибе, вдали от поселка, почти на вершине небольшого холма. Когда подымался сильный ветер, ржавые листы жести на крыше со страшным шумом бились друг о дружку. На задворках в курятнике без дверцы, полном сухого помета, давно уже не было кур. Веревка, привязанная к вилам, воткнутым в землю, тянулась к открытой ставне окна. Шелковая комбинация с кружевами, пара чулок и еще какое-то женское белье, прикрепленное защипками, развевалось на ветру.

Алекос постучал в дверь. Ему никто не ответил.

«К счастью, его нет дома», – с облегчением подумал он. Оглянулся, не идет ли Лукас, и снова постучал, погромче. Опять никакого ответа. Он робко толкнул дверь и заглянул внутрь.

В глубине комнаты на низкой скамеечке сидел неподвижно старик с редкими спутанными волосами. Он откинулся на спинку кровати, склонив голову к правому плечу. Несмотря на то что рядом с ним горела жаровня, он был по шею укутан в коричневое солдатское одеяло.

«Нет, не может быть. Не может быть, чтобы за несколько лет так изменился человек!» – подумал, содрогнувшись, Алекос.

Сначала ему показалось, что сторож спит, и он хотел притворить дверь и уйти. Но вдруг увидел его глаза, обведенные синими кругами: они смотрели на него с поразительным спокойствием.

– Извини меня, я постучал, но…

– Я слышал. Здесь никто не стучится. Приходит то один, то другой, неизвестно зачем… Потом они уходят, – сказал с улыбкой сторож.

Дыхание у Стелиоса было тяжелым. Перед каждым глубоким вздохом он подымал голову и раздувал ноздри, а его бледное лицо с заостренным носом искажала болезненная гримаса.

– А тебе что надо? – равнодушно спросил он.

– Ты нужен десятнику… он скоро придет. Я подожду его. Мы с ним условились… Постарел ты, я тебя не узнал…

– А я тебя сразу узнал. Слыхал, ты служишь в конторе, да не приходилось встречаться. Что же ты стоишь?

Алекос сел на табуретку и огляделся вокруг. Против него на стене висела большая фотография Катерины. Волосы у нее были собраны в высокий пучок, и она кокетливо улыбалась. Такие фотографии девушки посылают на конкурс красоты. Осколок зеркала украшали портреты кинозвезд.

– Не приходилось встречаться, – повторил Стелиос – Тут я устроился, так сказать, временно, после той истории…

– Знаю, – пробормотал Алекос.

– Временно, – повторил он, несколько оживившись, – Разве это работа – бродить, так сказать, точно привидение, ночь напролет? А жалованье – двадцать пить драхм в день. Я же мастер. Помнишь…

– Да.

– Я мастер, не чета этим халтурщикам.

Он дрожал и лязгал зубами, хотя был закутан в одеяло.

– Ты болен? – спросил Алекос.

– Нет… но не могу никак согреться. Тело у меня всегда ледяное. Даже летом… Рассчитываю, так сказать, пойти на старую работу. Сейчас, когда строятся огромные домины, паша профессия выгодная. Я просил одного знакомого подрядчика, чтобы он поимел меня в виду…

Он говорил медленно, с трудом и все время облизывал пересохшие губы.

Действительно, Стелиос Кацарос работал раньше маляром на стройке, но не был таким хорошим специалистом, каким считал себя. Он с большим удовольствием слонялся без дела, чесал языком и распивал винцо. Иногда ему в руки попадалась какая-нибудь серьезная книга, и отдельными фразами из нее он долго потом козырял в разговорах.

Коммунист, стоявший в стороне от всякой партийной работы, он женился на дочери старика подрядчика, с которым вместе малярничал. Самое забавное, что тесть заходил к нему иногда пропустить стаканчик, а дочери своей говорил: «Хороший у тебя муженек, Мария, но смотри, как бы он не сделал из тебя большевичку!»

В годы немецкой оккупации активная деятельность жены приводила в недоумение маляра. Еще больше его удивляла происшедшая в ней перемена. Марию можно было причислить к тем странным людям, которые до поры до времени робко, с каким-то страхом наблюдают за окружающим, но вдруг, совершенно неожиданно, в них пробуждается страсть к кипучей деятельности. Мария пеклась о своем доме, готовила обед, растила ребенка, работала на текстильной фабрике и вместе с тем становилась одним из самых активных членов организации Сопротивления в поселке. Маляр гордился ею, считая ее своим творением.

«Что ты думаешь? Когда я обвенчался с ней, это была запуганная шестнадцатилетняя девчонка, верившая, как и ее покойный отец, что император Константин окаменел в соборе святой Софии[19]», – сказал оп однажды с улыбкой Алекосу, добавив, что это он открыл ей глаза на окружающий мир.

Возможно, в этом и была крупица правды, но маляр и не подозревал, что в душе Марии таится чудесная искра.

Потом разыгралась трагедия…

Алекос смотрел на мертвенно-бледное лицо Стелиоса, не слушая его болтовни (тот объяснял ему, что подмешивают в краски теперешние халтурщики). Время шло. Алекос почувствовал, что у него пересохло в горле и начало першить. Он закурил сигарету. Поцарапал обгорелой спичкой по клеенке, постеленной на стол. Бросил ее. Уже не первый раз после того, как они расстались с Фанасисом, он сунул руку в карман, чтобы проверить, на месте ли письмо Элени. На складе он достал его, просмотрел отдельные места и снова спрятал. Вдруг ему показалось, что он слышит чьи-то шаги. Он насторожился. Нет, это не Лукас.

– Думаю наведаться к подрядчику…

– Ты знаешь, Стефанос вышел из тюрьмы, – сказал внезапно Алекос.

Стелиос вздрогнул.

– Не помню такого… Совсем не помню…

Его пробирала дрожь, зубы стучали. Путая слова, он пытался еще что-то сказать о подрядчике.

– Ты его не помнишь? – воскликнул возмущенно Алекос. – Столько лет вы жили на одном дворе! – Мутные глава Стелиоса умоляли его не продолжать. – За ним охотилась асфалия, и он скрывался… Подпольщику в то время трудно было найти надежное убежище. Стефаноса арестовали ночью на стройке, в кладовке, где маляры хранят свои материалы. Ты не помнишь?

– Меня ведь отпустили на свободу. – От звука его голоса у Алекоса по телу пробежали мурашки.

Воцарилось молчание. Алекосу опять показалось, что кто-то идет. Он встал и подошел к двери. Стелиос решил, что тот собрался уходить.

– Подожди, – закричал он, задыхаясь.

– Чего тебе?

– Подойти поближе.

Одеяло сползло с его плеч, и изумленный Алекос увидел, что сторож привязан к спинке кровати. Грязная веревка скручивала его руки и обвивалась вокруг груди.

– Развяжи меня, пожалуйста, – умоляюще прошептал он и, прочтя удивление на лице Алекоса, попытался улыбнуться: – Катерина связала меня. Не хочет, чтобы я пил… Хоть я и клялся, что капли в рот не возьму… Я дождался бы ее, да спешу… Надо пойти в поселок поискать подрядчика…

– Старик ненормальный! По всему видно. Конечно, ненормальный! – громко проговорил Алекос, не считаясь с тем, что его могут услышать.

Он подошел и развязал сторожа. Затем попросил передать десятнику, что не дождался его… Да, он сию минуту уйдет… Он не собирается вмешиваться в грязные дела компании… Ему не позволяет совесть, его прошлое… Поэтому, возможно, он бросит службу. Именно из-за этого бросит… Алекос внезапно умолк: он разглагольствовал сам с собой. Стелиос спал, язык его, как змея, выскользнул изо рта. Катерина улыбалась с фотографии на стене. Алекос ощупал карманы. Да, ведь сигареты кончились, он только что выбросил пустую коробку. «Если я сделаю и это, окончательно опозорюсь», – подумал он. Вышел из барака и, не заходя в контору, направился домой таким быстрым шагом, словно за ним гнались.

Стол был уже накрыт. Анна ждала его. Он принялся машинально есть. С трудом проглотил несколько ложек и отодвинул тарелку.

– Нет, нет, ты ни при чем, Анна, обед вкусный; пожалуйста, не огорчайся: просто у меня нет аппетита, – сказал он ласково жене.

Она убрала со стола и пошла на кухню гладить.

Два часа. Он сидит неподвижно все на том же стуле, погруженный в свои мысли. У его ног играет малыш. Улыбнувшись ему, он сажает его к себе на колени. Мальчик смелеет и начинает задавать вопросы. Алекос отвечает ему односложно.

– Петракис, пойди к бабушке, попроси иголку, – кричит из кухни Анна.

Малыш оставляет па коленях у отца игрушечную машину и убегает.

Алекос смотрит на свои книги, расставленные на этажерке у окна. Три года он к ним не прикасался. Встает подходит к окну.

– Скажи своей умной маме, что детям нельзя брать иголку в руки, – разоряется во дворе его теща.

Голос тещи не доходит до его сознания. На самой нижней полке лежат его запылившиеся рукописи. Он принимается перебирать их. Хотя в его работе о Паламасе больше ста страниц – Алекос не думал, что так много сделал, – она осталась неоконченной. Он писал ее в ссылке. Но вот ему попадается толстый конверт с его стихами. Он просматривает их…

Когда пришло освобождение, Алекос напечатал свои стихи в одном из литературных журналов, и все заговорили о его таланте. После бесплодных занятий в высшем экономическом училище и работы журналиста, к которой у него с некоторого времени пропал интерес, он наконец окончательно выбрал себе путь, с увлечением занявшись сочинительством.

В ссылке Алекос много трудился, но мало чего достиг. Он не соглашался с мнениями других людей о его стихах, их суждения обижали его. Обижали холодные, безразличные лица друзей, которых он приглашал к себе в палатку, чтобы прочитать им свои творения. Обижали трафаретные хвалебные отзывы. В этих неудачах виновато было его честолюбие. Алекос стремился поразить всех и, выбирая животрепещущие темы, недоумевал, почему ему это не удавалось. Ведь литераторы, с чьим мнением он считался, признавали его талант. Иными словами, с ним произошло то, что случается с большинством молодых людей после триумфального выступления на поприще искусства. Они уповают па свой талант, не подозревая, что истинный художник, помимо таланта, должен обладать огромным терпением, упорством и чудовищной трудоспособностью.

Вернувшись из ссылки, Алекос еще некоторое время продолжал свои литературные опыты. Но то ли из-за скучной возни с бухгалтерскими книгами па антресолях треста автомобильных шин, то ли из-за материальных затруднений (приходилось постоянно одалживать у соседей деньги), то ли из-за разочарования в искусстве, в котором он видел лишь путь к легкой славе, его пыл угас. По вечерам, вместо того чтобы читать, он все чаще решал кроссворды. На сиену прежнему энтузиазму пришло безразличие. Образ жизни и привычки Алекоса менялись так медленно и незаметно, что в душе он продолжал верить, будто не порвал связи с литературой. Так же постепенно отходил он и от революционной борьбы. Он утешал себя тем, что «сочинения» ждут его на нижней полке этажерки и, как только ему вздумается, он с головой уйдет в работу и поразит всех, кто считает, что он выдохся.

Половина четвертого. Он уже не листает свои труды. Он думает о Стефаносе: ведь тот его, конечно, спросит, что им сделано за эти годы. А правда, почему он все забросил?

Из комнаты в комнату снует Анна в рваном халате, из которого она никогда не вылезает. Она не вступает с ним в разговор и собирается чинить рубашонку Петракиса.

Четыре часа. Он решительно встает и надевает габардиновый плащ.

– Поеду в Кифисию повидаться с Фармакисом.

– Зачем?

– Пожалуйста, Анна, не спрашивай меня сейчас ни о чем… С этого дня все переменится. Решительно все, – говорит он, подчеркивая последние слова.

Алекос поднимает воротник и выходит. Анна равнодушно смотрит на дверь, которую он закрыл за собой. Она не впервые слышит эти слова… Вот она собирает с полу разбросанные им бумаги. Кое-как засовывает их па нижнюю полку этажерки.

– Ничего не переменится. Ничего, – бормочет она.

Затем сердито отряхивает пыль с кончиков пальцев.

Глава пятая

Как только Стелиос остался один, он разыскал свою одежду. Потом налил воды в таз и умылся. Он тяжело дышал, и его знобило. Мелкими шажками ходил он, спотыкаясь, по комнате и трясущимися руками хватался то за одно, то за другое. Наконец вытащил из кармана скомканный листок, где записал свои расчеты на подряд, и начал читать по слогам.

«Клеевые краски, пожалуй, покажутся ему дорогими черт побери, и он разворчится», – подумал Стелиос.

Послюнив карандаш, он исправил цену.

Вдруг он заторопился. Оставив бумажку на столе подбежал к шкафу и вытащил из-под него толстую малярную кисть. Пощупал пальцами ее густой длинный волос удовлетворенно улыбнулся и спрятал на место. Затем нахлобучил выцветшую шляпу и вышел из барака. Холодный ветер, пахнувший ему в лицо, остудил его пыл. Он остановился. Растерянно посмотрел вокруг. Вдалеке рабочие толкали вагонетки. Наконец он, как видно, решился и стал поспешно карабкаться на вершину холма.

Метрах в тридцати от барака виднелась небольшая куча камней. Стелиос опустился около нее на колени и стал отшвыривать камни с такой быстротой, с какой нагадившая собака закапывает свои следы. Он достал бутылку узо, вытащил пробку и, жадно отпив глоток, вытер рот. Потом нагнулся, чтобы снова спрятать ее среди камней, но передумал; постоял немного в нерешительности. Губы у него посинели от холода. Наконец, засунув бутылку за пазуху, он проворно спустился к бараку. В дверях он столкнулся с десятником.

– Стелиос, что ты прячешь там наверху?

– Ничего, ничего, – ответил смущенно Стелиос и прикрыл горлышко бутылки лацканом пиджака.

Лукас подмигнул ему.

– Не бойся, не выдам тебя дочке. Давай зайдем. Поднесешь мне стаканчик.

Стелиос придурковато улыбнулся.

– Ладно, пожалуй, угощу тебя, Лукас. Только что тут был секретарь Фармакиса.

– Он ушел? – удивился десятник. – Ничего тебе не сказал?

– Да. Что-то просил передать тебе, но я не понял.

Лукас бросил взгляд на женское белье, колыхавшееся на ветру. Он подтолкнул Стелиоса, чтобы тот шел вперед, а сам приостановился. Своими толстыми пальцами он исступленно сжал комбинацию, тут же отпустил ее, и веревка начала качаться. Потом, толкнув ногой дверь, вошел в барак.

Стелиос поставил на стол два стакана и, наполнив их, залпом осушил свой. Лукас тем временем устроился поудобнее на сломанном стуле. Ноги он водрузил на табуретку.

– Пойдешь со мной в жандармерию, чтобы дать показания, – строго сказал он.

– Какие показания?

– О вчерашнем несчастном случае.

– Что за несчастный случай? Понятия не имею. – Стелиос снова наполнил стакан и жадно выпил.

– По дороге поговорим об этом. Выпей еще стаканчик, и пойдем.

Лукас маленькими глотками потягивал узо, не сводя глаз с фотографии Катерины.

– Хороша у тебя дочка.

– Раз меня там не было, я не могу давать показания. – Схватив бутылку, он стал жадно пить из горлышка.

– Ладно, ладно. Хватит, не пей больше… Я там был, а это одно и то же. По дороге поговорим… Если в чем-нибудь нуждаешься… Надевай шляпу. Эй, остановись, хватит. – Достав из кармана несколько ассигнаций, он показал их сторожу.

– Ты сказал, Лукас, надевать шляпу? А куда мы пойдем? Я должен сбегать к подрядчику и отдать ему смету. Куда я девал листок? – Ему стало жарко, и он расстегнул рубашку. – Вот посмотри, я записал все цены.

– Пойдем, проветришься. Правильно делает твоя дочка, что не дает тебе прикладываться к бутылке. Что ты распахнул грудь? От двух стаканчиков ты уже не в себе. Так все алкоголики. После первого глотка их в дрожь бросает. После второго – с катушек долой. Потом их забирают в сумасшедший дом, и там они помирают. А ты, бедняга, раньше времени отправишься на тот свет.

– Раньше времени, ты сказал? – Эти слова произвели на Стелиоса большое впечатление, и он несколько раз повторил их заплетающимся языком. Потом снова взял бутылку, которую десятник вырвал у него из рук.

Лукас встал, нахлобучил на Стелиоса смятую шляпу и потянул его за рукав.

– Раньше времени я…

– Пойдем, черт возьми, ну, чего заладил?

– Раньше… Посмотри на меня, Лукас. Сядь, зачем ты вскочил? Не тяни меня. Посмотри. Все бедняки раньше времени протягивают ноги! Кошмары… они являются мне… а потом исчезают… Не тяни меня. Посмотри. Знаешь, Лукас, кто не умирает в свой час, тот проклят. Пожалей, не тяни меня. Тот проклят! – повторил он, сильно качнулся и ударился лбом об стол. Согнувшись, он положил голову на руки и тут же захрапел.

Лукас проклинал его на чем свет стоит. Хотя свидетель требовался срочно, нельзя было в таком виде тащить его на допрос.

– Черт тебя побери, пьянчуга! – пробормотал он.

Выйдя из барака, Лукас увидел приближающуюся Катерину. Прислонившись к дверному косяку, он ждал, пока она подойдет.

– Здравствуй, куколка, – приветствовал он ее, с игривой улыбкой преградив ей путь.

– Брось свои штучки, мне не до тебя.

– Обожди минутку.

Он схватил ее за руку.

– Что тебе, наконец, от меня надо? – закричала девушка.

От овладевшего им желания лицо Лукаса покрыла мертвенная бледность, глаза налились кровью. Он не ответил ни слова, но изо всей силы сжал ей руку.

– Ай! Мне больно! – вырвалось у Катерины.

– Куколка моя!

– На что ты мне сдался! Я ведь говорила тебе – ты мне не нравишься. Не ходи за мной по пятам.

Лукас не придал никакого значения ее словам и неожиданно обнял ее.

– Ну что ты ломаешься?

– Отпусти меня, а то закричу.

Своими пухлыми чувственными губами он впился ей в – рот.

– Ты меня всю обслюнил, негодяй, – сказала Катерина с отвращением и вытерла подбородок.

Униженный мужчина обезумел от ярости. Не помня себя, он замахнулся, чтобы дать ей пощечину, но сдержался. Глаза его сверкали, по разгоряченному лицу блуждала глупая ухмылка. Оп жадно уставился па ее крепкие груди, обрисовавшиеся, когда она подняла руки, чтобы поправить волосы.

– Я голову из-за тебя потерял, будь ты проклята, – пробормотал он и потянулся, чтобы снова обнять ее.

Катерина с силой оттолкнула его.

– Почему ты не хочешь?

– Так.

– Сама себе добра не желаешь. Таскаешься с мальчишками, со всякой шпаной. Правда, что ты завела шашни с хозяйским сыном? Не воображай, что он пойдет с то бой под венец. Публичным домом кончишь.

– Это мое дело.

– Тебе нужен хороший муж… Ты когда-нибудь задумывалась, что тебя ждет? Старика своего в расчет не принимай, ему дорога одна – в сумасшедший дом. Посмотри, на кого он похож…

– Опять напился? – спросила она смущенно.

Лукас хотел задержать ее, но она ловко отстранила его руку и проскользнула в комнату.

– Пропади она пропадом. Совсем я голову потерял из-за этой потаскухи, – ворчал он, спускаясь по тропинке.

Войдя в комнату, Катерина увидела, что отец ее лежит на полу. От негодования краска залила ей лицо. Она бросилась к Стелиосу и принялась тормошить его, истерически крича:

– Опять нализался! Чтоб ты сдох наконец и развязал мне руки… Слышишь ты или притворяешься глухим? Чтоб ты сдох, я тебе говорю, чтоб ты околел! Пей, пей сколько влезет, мне все равно. Слышишь? Чтоб ты сдох, как последняя собака!

Стелиос проснулся. Лицо его подергивалось, и на лбу выступили крупные капли пота. Его мутные глаза испуганно впились в дочь.

– За что, Мария? За что? Тебя расстреляют… – прошептал он.

Катерина похолодела.

– Перестань! Перестань! Снова у тебя кошмары?

Первые годы после суда, когда отец во время припадка путал ее с матерью, Катерина убегала из дому и рыдала, забравшись на вершину холма или спрятавшись в кусты тимьяна. Потом она стала в подобных случаях приходить в неописуемую ярость, наполняла ведро водой и выливала ему на голову. Но последнее время она пыталась держать себя в руках: ведь скоро ему конец. Она хорошо знала, что долго он не протянет. Придет день, и его увезут умирать в больницу. Но она старалась об этом не думать, гнала от себя такие мысли. Следила за отцом, искала его тайники, разбивала бутылки с узо и часто перед уходом на работу привязывала его к кровати.

Она уже решила, как распорядиться своей судьбой. Однажды утром она встанет, приготовит белье, зеленое бархатное платье с нижней юбкой, ножницы, бигуди, фотографии и даже ту шерстяную кофту матери, которую после долгих колебаний надевала два-три раза. Купит чемодан, сложит туда все аккуратно, и ноги ее больше не будет в этом проклятом бараке.

Она собралась уже две недели назад. Выгладила все вещи, купила на дорогу несколько пакетиков жевательной резинки. Она поедет с группой кинематографистов на Крит и будет сниматься в эпизодических ролях. Все взвешено и решено. Она не дурочка и прекрасно понимает, что оператор, предложивший ей это, просто хочет поразвлечься с ней. Но ее это не смущает. Она бы все равно удрала из дому, если бы не встретила случайно на улице угольщика дядюшку Димитриса. Катерина остановила его и поинтересовалась, что со Стефаносом. А тот, ни слова не говоря, вынул из кармана ключ и отдал ей. Пусть она приберет в доме, сказал он ей, ведь его ни разу не открывали с тех пор, как умерла старуха, а там через несколько дней, выйдя из тюрьмы, будет жить человек.

Эта новость ошеломила Катерину. В ней снова проснулось смутное беспокойство, без всякой причины терзавшее иногда ее душу и переходившее в глубокую печаль. На этот раз смятение было настолько сильным, что все ее планы спутались. Она надела бархатное платье, причесалась, навела красоту и отправилась на свидание с оператором. Но с полдороги вернулась и, переодевшись в юбчонку, в которой ходила каждый день на работу, до ночи скребла и мыла квартиру Стефаноса.

То, что она обманула оператора, ее нисколько не удручало. Раз она решила рассчитывать главным образом на свою привлекательную внешность, случай всегда подвернется: акушерка из поселка проходу ей не давала, предлагая устраивать свидания с состоятельными мужчинами на пригородной вилле в Экали. И она сама не понимала, почему вот уже две недели, как взвалила себе на плечи неожиданную заботу. Дом Стефаноса она прибрала так, что он блестел от чистоты. Сначала все шло хорошо. Через два дня дядюшка Димитрис привез на тележке своего племянника (угольщик приходился братом покойной старухе). Их встретила Катерина. Парализованного Стефаноса положили па кровать.

«Надеюсь, ты позаботишься о нем, Катерина. Я заплачу тебе, чтобы ты первое время готовила ему и прибиралась, а там видно будет», – сказал угольщик.

Катерина промолчала, но каждый день после работы приходила к Стефаносу, топила печку, варила обед, подметала пол, стирала. К чему ей все это?

Сегодня у нее появилась и другая причина развязаться с этими заботами: в полдень ее выгнали с работы. Как только ушел Алекос, она сцепилась с Коротышкой. Оттаскала ее за волосы. Каким покладистым ни был хозяин, ему пришлось дать ей расчет: видите ли, та слыла хорошей мастерицей.

«Этот дурак боится с ней расстаться», – сказала она другим девушкам и продолжала во всеуслышанье:

«Пойду скажу дядюшке Димитрису, пусть поищет какую-нибудь женщину ухаживать за Стефаносом. Я должна быть теперь свободна, в любой момент может подвернуться подходящий случай… Забыла послать в другую студию свои фотокарточки. Но фотокарточки – ерунда, все равно скажут – приходите через месяц. Акушерка ждет меня, чтобы познакомить с каким-то директором компании… С самим директором, слышите?»

– За что, Мария? – раздалось снова.

Эти слова, произнесенные шепотом, вывели Катерину из раздумья. Она судорожно схватила бутылку, стоявшую на столе, и, выплеснув из нее остатки узо, швырнула за дверь. Доволокла отца до кровати, уложила его и укрыла грязным солдатским одеялом. Вскоре Стелиос захрапел.

Не зная, чем заняться, она бесцельно покрутилась по комнате, открыла и тут же закрыла шкаф. Полюбовалась на фотографии кинозвезд, с видом покорительницы сердец взглянула на себя в осколок зеркала и начала напевать какой-то лихой джазовый мотивчик. Вдруг она остановилась, глубоко вздохнула и, опустившись на скамеечку, принялась выщипывать пинцетом волосы на ногах. Она с ожесточением выдергивала каждый волосок и гут же растирала ногу. Вырванные волосы она аккуратно складывала в кучку. Если хоть один волосок отлетал в сторону, находила его и добавляла к остальным. Катерина получала своеобразное удовольствие, видя, что кучка волос все растет. Если бы она не взвалила себе на плечи заботу о Стефаносе, она не медля надела бы бархатное платье и отправилась в центр города. Ей нравилось глазеть на витрины, холодная погода не помеха. А если бы встретился кто-нибудь из знакомых, завсегдатаев «Мазик-сити», она выставила бы его на билеты в кино.

Стелиос продолжал храпеть на всю комнату. Катерина стала насвистывать, надеясь, что это ее успокоит. А в общем, что ей волноваться? Раньше, когда она была тонконогой девчонкой, она могла почувствовать себя счастливой, получив в подарок гвоздику или ласкаясь, как кошечка, к матери. Она радовалась жизни, играя по вечерам с. отцом в карты и обсуждая с ним, как устроены инкубаторы. (Брошюру об инкубаторах и птицефермах Стелиос прочитал за полгода до ареста и долго говорил па эту тему с дочерью или с кем-нибудь еще, кто попадался под руку.) Только в последний месяц перед арестом, когда обстановка усложнилась, отец все больше молчал, ходил беспокойно по комнате, и стоило стукнуть двери, как он вздрагивал. Катерина вспомнила ту ночь, когда к ним пришли полицейские, вооруженные пистолетами. Она вспомнила, как мать ее, не произнеся ни слова, поспешно оделась, вспомнила руки матери, погладившие по ее щекам, губы, которые тесно прижались к ее губам. Отец был настолько напуган, что даже не взглянул на дочь. Но к чему теперь она вспоминает все это, к чему?

Катерина машинально продолжала насвистывать.

Как бы ни обстояли ее дела, она уже наметила себе путь в жизни. Если бы она не повстречала дядюшку Димитриса, то сегодня была бы уже на острове с кинематографистами. Развлекалась бы, танцевала, пила вино; во всяком случае, она не чувствовала отвращения к оператору; глядишь, через некоторое время он устроил бы ей небольшую роль. Она ведь привыкла иметь дело с мужчинами, привыкла к их похотливым взглядам, чувственности и необыкновенной предупредительности в начале знакомства. А потом… оскорбительное для нее самодовольство па лице, эгоизм, заглушающий все другие человеческие чувства, слова уже не такие любезные, как прежде; затем снова страстные объятия и снова страшная стена отчуждения. Она знала, что постепенно все они начинают смотреть на нее как на проститутку, от которой надо отделаться: или надавать ей пощечин. Поэтому, как только у нее остывала страсть, она тоже становилась жестокой и наглой. Она способна была в присутствии своего любовника делать авансы другому, вести себя как уличная девка, и уже не раз мужчины задавали ей хорошую трепку.

Почему она выкидывала такие фокусы? Она никогда не задумывалась над этим серьезно и не пыталась обуздать себя. О мужчинами она начала путаться, еще когда ее отец сидел в тюрьме. Она жила тогда у своей дальней родственницы, устроившей ее в ателье обучаться шитью. Она связалась с торговым агентом, который предлагал ей даже перебраться к нему на мансарду. Она отказалась, ни с того ни с сего бросила его и стала появляться на своей улице с высоким зеленщиком, заядлым футболистом. Зеленщик влюбился в нее и вскоре попросил ее выйти за него замуж. Катерина, шедшая рядом с ним, не ответила ни слова и только до боли впилась ногтями себе в ладонь. Они попрощались. В тот же вечер, когда она вернулась домой, тетка села рядом с ней и, глядя на нее глазами, полными слез, спросила дрожащим голосом:

«Ты ничего не знаешь о маме? Сегодня утром, Катерина, ее расстреляли».

И тетка ласково обняла ее, чтобы дать ей выплакаться у себя па груди.

В эти тяжелые дни зеленщик помогал ей, чем мог. Вскоре выпустили ее отца, и началась жизнь в бараке. Катерина чувствовала, что с каждым днем все больше задыхается. Зеленщик поговаривал о том, что на пасху они сыграют свадьбу, он заказал себе черный костюм, а ей подарил серьги своей покойной матери. Тем временем Катерина каждую неделю меняла поклонников. Ее словно охватила непонятная страсть изменять ему. Дело дошло до того, что друзья насели на зеленщика, чтобы он порвал с «проституткой». Он явился к ней бледный и потребовал назад сережки. Она была уверена, что стоит ей хоть чуточку приласкать его, и он все простит. Но она предпочла наговорить ему кучу оскорбительных слов и в тот же вечер, хохоча до слез, рассказывала об этой сцене своим друзьям из «Мазик-сити».

«Ну, пора кончать. Оденусь и побегу к дядюшке Димитрису сказать, чтобы он искал другую женщину. Вещи уложены, хотя позавчера акушерка предупредила, что не нужно брать с собой даже трусиков. Как только появятся деньги, куплю себе шубку. Обязательно! Оденусь и побегу сказать ему. Пора кончать».

Последний волосок она выдернула неудачно: ей стало больно. У нее вырвался вздох. Но она не желала оставить на Ногах ни волоска.

– Ox! – вздохнула она опять. – Одеваюсь и бегу.

Во дворе ветер продолжал раскачивать развешенное белье. Теперь, когда солнце спряталось за облака, воздух стал удивительно прозрачным. Из штолен группами выходили шахтеры. Кончилась первая смена.

Катерина сняла с веревки белье и вернулась в дом. Она надела вишневое платье с нижней юбкой, зачесала наверх волосы; как настоящая дама, прихватила сумочку.

Стелиос похрапывал. Перед тем как уйти, Катерина принялась расталкивать его.

– Просыпайся. Вставай. Дождешься, что тебя выгонят…

Он зевнул и приоткрыл глаза, но Катерина выбежала, прежде чем он успел ей что-нибудь ответить.

Катерина быстро шла по улочкам поселка. Мужчины отпускали ей вслед грубые шутки. Стоявшие у ворот женщины прервали беседу и оглядели ее с ног до головы. Катерина поежилась. Сопровождаемая их пристальными взглядами, она придала еще большую развязность своей походке.

– Скажу дядюшке Димитрису и потом побегу к акушерке, – прошептала она.

Катерина скрылась в воротах своего прежнего дома. В комнате, где прошло ее детство, теперь жила уже немолодая портниха со своим любовником. Они постоянно ссорились. Стефанос с женой и матерью занимал раньше всю переднюю часть дома. Она вошла на кухню и через открытую дверь бросила взгляд в комнату. Ей не видно было лица Стефаноса, откинувшего голову высоко на подушку.

«Он, наверно, спит», – подумала она.

На цыпочках Катерина сделала несколько шагов по комнате и остановилась. Посмотрела, как от дыхания спящего на нем ритмично подымается и опускается одеяло. Затем вернулась на кухню и в ожидании дядюшки Димитриса села на скамеечку.

Глава шестая

Скрестив на груди руки, Катерина старалась не шевелиться. Как только она меняла позу, скамеечка скрипела. Дядюшка Димитрис на этот раз запаздывал. И она так долго сидела не шелохнувшись, что потеряла в конце концов терпение. Она наклонилась и стала двумя пальцами раскачивать отставшую плитку пола.

Когда ей удалось наконец приподнять плитку, она обнаружила тайник. В глубокую, но узкую щель с трудом проходила рука. Полная любопытства, она принялась выгребать вещицы, припрятанные там, как видно, старухой.

Сверху лежали старые семейные фотографии: мужчина с закрученными усами, в рубашке с высоким крахмальным воротничком; молодая женщина, одетая по моде того времени, облокотившаяся на спинку кушетки в ателье фотографа; маленький Стефанос и два его брата в гимназических фуражках. Потом она извлекла расческу, запонки и обернутую в папиросную бумагу медаль старшего сына старухи, погибшего в Албании. Затем она вытащила вставную челюсть – конечно, ее покойного мужа. Ниже был спрятан кожаный мешочек со стеклянным глазом. Ей стало не по себе, как только она дотронулась до него. Катерина вспомнила – ей говорила об этом ее мать, – что у одного из братьев Стефаноса, расстрелянного немцами, не было одного глаза.

Она нашла обмылок, шнурки для ботинок, разбитые темные очки, полтюбика бриллиантина, перочинный нож… Жалкие реликвии бедной семьи! Теперь, когда старуха покоится в могиле, все эти вещи никому ни о чем не говорят. Но для того чтобы и самой не расставаться со своими близкими, она положила свои девичьи сережки на вставную челюсть мужа.

На дне тайника Катерина нашла какие-то бумаги. Сначала она не обратила особого внимания на коробки из-под сигарет и грязные, смятые листочки папиросной бумаги. Старуха свернула их в трубочку и завязала веревкой. Но когда Катерина распутала шпагат и расправила листки, она увидела, что они густо исписаны с обеих сторон.

Это был дневник Стефаноса, который он вел в камере предварительного заключения. Пока шел суд, ему удалось переправить его своей жене – он даже вложил для нее записку. Дневник перехватила старуха и, по-видимому, так и не показала ни своей невестке, ни кому-либо другому.

Катерина подперла щеку рукой и начала читать.

«16 октября 1948 года. Может быть, сегодня и не шестнадцатое число. С того дня, как меня сюда посадили, я сделал на стене двадцать две отметки. Я отсчитываю дни по хриплому кашлю караульного. Кажется, его сменяют всегда ночью, в одно и то же время. Я слышал позавчера, как он кричал и ругался. У меня очень темная камера, по глаза мои уже привыкли, и я вижу довольно хорошо. Мне даже мерещится, что иной раз я вижу лучше, и тогда говорю себе: «Сейчас день». Но, возможно, я ошибаюсь, меня подводят глаза. Моя камера метр двадцать на метр тридцать. Пол цементный. Я сижу в углу, жду и все время думаю. Иногда я вижу па стене какого-нибудь жучка. Слежу за тем, как он ползет, не даю ему спрятаться в щель. Это мой единственный товарищ. Но, в конце концов, он все равно скроется от меня или я его потеряю из виду: ведь внимание иногда рассеивается. Недавно чертенок убежал и спрятался в трещинку. Я расковырял ее пальцем и вдруг нашел огрызок карандаша. Он был обернут кусочком плотной бумаги.

Какая драгоценность в моем положении – карандаш! Сначала я этого не ощутил, но едва я взял его в руки, как почувствовал присутствие друга, который жил здесь до меня. А теперь я думаю: «Каким неопытным был я в первые дни: ведь карандашик – настоящий клад».

Двадцать два дня и двадцать две ночи сижу я тут взаперти. Меня никуда не выводят отсюда, не допрашивают. Парашу приходит менять тюремный надзиратель – необычайная предупредительность с их стороны. Иногда он появляется два-три раза в день, а то исчезает на несколько дней. То же самое и с едой. «Они, несомненно, добиваются, чтобы я потерял чувство времени, а когда человек теряет чувство времени, он сходит с ума. Они хотят сначала сломить меня, а потом будут допрашивать», – размышлял я, разгадав их игру. Но они не учли кашля караульного и моих отметок на стене. Уже в первую неделю я почувствовал, что схожу с ума. Я вставал, шагал по пространству немногим больше одного квадратного метра; щеки у меня горели, мысли путались, как клубок ниток. Мне становилось страшно, я сворачивался калачиком и пытался уснуть. Сон не приходил. Я вскакивал. Мне хотелось бежать куда-то, кричать. Стены наступали на меня, и мне казалось, что я попал в коробку, которая становится все меньше и меньше.

На десятый день я не выдержал и принялся стучать кулаками по стене, пока на руках не выступила кровь. От боли я пришел в себя. Я был весь в поту, меня знобило. Я съежился в своем углу и заснул. Очнулся через некоторое время и чувствую, что пальцем не могу пошевелить. Лежал и думал. Я немного успокоился и пытался убедить себя, что я в здравом уме и мне не грозит снова такая потеря самообладания. Но я чувствовал себя разбитым и все время спрашивал в тоске: «Как могут люди так жестоко обращаться с подобными себе?»

Вскоре снова началась пытка. Мысли разбегались. Лицо пылало. Я поднялся и шагал сначала вдоль стен, потом крест-накрест – из угла в угол. Но постепенно коробка, куда я был заперт, стала снова уменьшаться. На этот раз меня обуял нестерпимый страх. «Нет, не буду ни о чем думать, не пошевельнусь, иначе я пропал», – сказал я себе. Но продолжал ходить. Затем стал прыгать. Я понимал, что не в состоянии остановиться. Кусал себе изо всей силы руки. Слюна стала соленой от крови. И вдруг я рванулся к двери. Колотил по ней и орал как безумный.

По-видимому, караульный услышал мои вопли и сбегал предупредить начальство, потому что вскоре пришли какие-то люди и остановились у двери. Чей-то голос спросил насмешливым и холодным тоном: «Что тебе надо, Петридис»?» Я сразу опомнился. «Ничего», – ответил я. Человек что-то сказал остальным, и все удалились. Я сел в свой угол. Мне было стыдно. Конечно, господин «Что надо» считал, что через несколько дней выиграет игру.

Я долго ругал себя. Они и сами не ожидали, что я так скоро раскричусь. Господин «Что надо», наверно, думает: «Я, видно, ошибся: Петридис не такой уж твердый орешек, как значится в донесениях». От этой мысли я озверел. Понял, что нужно немедленно перейти к обороне. Не как? Какие оборонительные меры можно принять в темном колодце площадью метр двадцать на метр тридцать? Однако после случая с господином «Что надо» я убедился: за все время, что меня держат здесь, я совершаю только ошибки. Я, правда, еще не совсем себе четко представлял, какие именно. Когда я успокоился, то начал анализировать свои поступки.

После мучительного раздумья я пришел к таким выгодам: борец должен продолжать борьбу, даже если он арестован. Но как бороться в этой могиле? Прежде всего мне надо установить для себя определенный режим. С тех пор как меня сюда бросили, я ничем не занимался, у меня не было определенных часов для сна и отдыха – все переметалось. Как не сойти с ума?

Я тут же стал думать, каким образом организовать мою здешнюю жизнь. Прежде всего установил время сна: решил засыпать, когда заступает на пост караульный с кашлем, и непременно просыпаться при следующей смене караула. Рассчитал, что это промежуток времени в шесть часов. Мне достаточно. Как только проснусь – разденусь и сделаю получасовую зарядку, нетрудную, потому что кормят меня плохо, но необходимую для того, чтобы суставы не потеряли гибкость. Потом я должен сразу уйти с головой в работу. Но в какую работу?

Этот вопрос оказался для меня самым трудным. Я перебрал несколько возможностей и принял наконец решение. На трех стенах камеры я вычерчу постепенно план города и, поскольку я электротехник по специальности, электрифицирую его. Знаний у меня маловато, но времени достаточно, чтобы делать расчеты и исправлять их. Я решил, что в моем городе будет пятьсот тысяч жителей, заводы, метро, сто пятьдесят кинотеатров, театры и так далее. Как организовать отдых – подумаю завтра. Я свернулся клубком на полу и уснул с мечтой о своем городе.

17 октября. Впервые после ареста я проснулся таким спокойным. Слышу – смена караула. Раздеваюсь и приступаю к гимнастике; чувствую, как приобретает гибкость онемевшая поясница, руки, ноги. Глубоко вдыхаю сырой воздух. Зарядка и мысль о городе придают мне бодрости. Одеваюсь. Хочется есть. Еду приносят в неопределенные часы, и поэтому нечего ждать. Пососал свой язык, чтобы проглотить немного слюны. Вытащил шнурок из ботинка, который случайно у меня не отобрали; железка от него нужна мне, чтобы чертить по штукатурке. Я начинаю от двери. Пытаюсь изобразить схематически сначала улицы поселка, где я жил. Пишу их названия. Стараясь припомнить названия улиц, вспоминаю и о многом другом. Но я знаю, что сейчас не время предаваться мечтам, и гоню от себя мысли о прошлом.

Работа продвигается медленно, но верно. Я размещаю жилые дома, заводы. Записываю расход электроэнергии на каждый сектор. По мере того как дело идет вперед, возникает тысяча неожиданных вопросов. Я по-настоящему увлекся. Случайно я бросил взгляд в другой угол, и совершенно неожиданно стена показалась мне огромной: я уже здорово устал, а план пока занял всего лишь десять квадратных сантиметров. Меня охватило странное волнение, я сел и принялся насвистывать.

21 октября. Мой город растет. С каждым днем набираюсь все больше опыта и знаний. Кроме того, с тех пор как я нашел карандаш, моя жизнь стала полнее. Я решил аккуратно вести этот дневник. Что бы со мной ни случилось, моим товарищам будет полезно прочитать его: они как бы совершат путешествие в одиночную камеру (при слове «путешествие» я невольно улыбнулся). Итак, помимо электрификации города каждый день у меня боевое задание. И со мной происходит то, о чем я раньше не мог и предположить: когда я пишу эти строки – как странно! – то не чувствую себя одиноким. Мне кажется, что я обращаюсь к моей жене, матери, друзьям! У надзирателя, который приносит мне еду, я попросил бумажную прокладку от сигаретных коробок – сказал, что она мне нужна для туалета. Он поверил, и вот я обеспечен бумагой. Исписанные листочки прячу в трещину стены. Может быть, позже представится случай переслать их Элени.

25 октября. Мой отдых пока еще плохо организован. Мне удалось отковырнуть от стены куски извести. Я расчертил пол для игры в шашки; кусочки извести заменяют мне шашки. Играю в шашки с женой. Когда раньше мы с Элени увлекались этим в клубе, чаще побеждала она. Но теперь, конечно, ей не удалось бы выиграть, потому что я повысил свое мастерство. Ограничиваюсь только одной партией. Если играешь за себя и за противника, словно раздваиваешься. Поэтому больше одной партии в день играть вредно. Я открыл новые приемы тавли[20] и придумал особую игру в камешки, довольно увлекательную. Пытаюсь изобрести еще что-нибудь забавное. Когда устаю, отдыхаю, наблюдая за маленькими жучками. То и дело изобретаю для себя какое-нибудь новое занятие. Даже отдых мне осточертел. Больше нет сил! Свернувшись клубком, ложусь на пол.

26 октября. Сегодня, вычерчивая площадь, я услышал в коридоре шаги. Но дверь в мою камеру не отперли. По каким-то неуловимым признакам я догадался, что это господин «Что надо». Кажется, он вышел уже из терпения. Я выжидаю. Вскоре шаги удалились. Улыбаюсь, вполне удовлетворенный. Потом думаю: «Если он потерял терпение, значит, скоро начнут допрос».

27 октября. Утром меня повели на допрос. Когда я попал в полосу солнечного света, меня – так мне показалось – словно изо всей силы ударили чем-то по лицу. Я шел как пьяный. Караульный привел меня в кабинет на втором этаже. Толстый лопоухий человек со сплющенным, как у жителей Эпира, черепом говорил по телефону. Я тотчас узнал голое господина «Что надо». Э, да я представлял «го совсем иначе: поменьше ростом и довольно хилым. Как можно ошибиться! Окончив разговор, он обратился ко мне: «Садись, Петридис». Я сел. «Хочешь закурить?» – «Нет, я бросил», – ответил я. Не глядя на меня, он листал дело. Я подумал: «Ну и толстая папка! Сколько пота и чернил потратили на мою особу!» Скрестив на груди руки, наблюдал за тем, как оп читает.

Внезапно лопоухий поднял глаза и посмотрел мне в лицо. «Ты коммунист?» – «Да», – сказал я. Он улыбнулся. Встал, подошел ко мне поближе и присел на угол письменного стола. «Куда ты спрятал рацию?» – «Какую рацию?» – «Не притворяйся, Петридис». – «Понятия не имею, о чем вы говорите», – ответил я.

Он сделал вид, что поверил мне, и слегка потер свой сплюснутый череп. Спросил меня о Марии Кацару и некоторых других, находящихся, как мне известно, в подполье. Он сказал, что их всех арестовали. Я не поверил и подумал, что он расставляет мне ловушки. Сухо ответил ему, что впервые слышу эти имена. Он улыбнулся, и мне совсем не понравилась его улыбка. Потом дал мне прочитать какую-то бумагу и сел за стол. Это были показания маляра. Я растерялся. Последнее время мне казалось, что маляр сильно изменился. Он был чем-то удручен и при встрече со мной то и дело оглядывался в страхе, что за нами следят. Если бы он не был мужем Марии, то давно бы от пас отступился, а возможно, никогда, бы не примкнул к нашему движению. Он из числа тех людей, что только на словах сокрушают государственный строй, а сами ни на шаг от соседнего кабачка. Но он не хотел оказаться трусом в глазах своей жены (я уверен, что он боялся потерять ее). На стройке, где работал Кацарос, кроме меня, пряталось ночью еще несколько подпольщиков. Поэтому, как только я убедился в том, что он выдал всех, я растерялся, но взял себя в руки, чтобы господин «Что надо» не понял моего волнения. «Не знаю никого из тех, о ком оп пишет», – сказал я и отдал ему бумагу. Он засмеялся. Нажал на кнопку звонка и обратился к полицейскому, появившемуся в дверях: «Приведи сверху арестованных».

Не знаю, черт побери, как до их прихода зашел разговор о болезнях, но он поделился со мной, что у его матери больная печень. И моя старуха страдает из-за печени. Он спросил меня, чем ее лечат. Я посоветовал ему испробовать одно проверенное средство, которое прописал моей матери врач, и «у нее тотчас пройдут боли». Он закивал головой и записал название лекарства. Потом дружелюбно обратился ко мне: «Послушай, чтобы мы не теряли времени даром (дел и без тебя у нас достаточно), сознайся во всем и спасешь свою несчастную голову. Я разрешаю тебе спокойно подумать». И приказал отвести меня в камеру.

28 октября. Я опять стою перед лопоухим. Не знаю, купил он лекарство для своей матери или нет, но сегодня, по-моему, он особенно сдержан. В тот же самый кабинет привели Кацароса, его жену и еще двух подпольщиков, арестованных, как я слышал, в тот же вечер, когда и я. Прочли вслух показания маляра. (Он подробно описывал совершенно фантастический заговор со шпионами, бомбами, рациями; его руководителем и вдохновителем оказался я.) При каждом слове маляр утвердительно кивал головой. Я смотрел на него в упор, но он избегал моего взгляда. У его жены было непроницаемое лицо. Он украдкой поглядывал на нее, словно вымаливая каплю ласки и сочувствия. Я закричал: «Все это ложь, его заставили силой написать это, чтобы впутать нас!» Кацарос испуганно подскочил: «Меня не заставляли, я сам написал».

Потом произошло то, чего я никогда в жизни не забуду. С довоенных времен я жил на одном дворе с маляром я его женой и прекрасно знал, как он обожал, ее. Когда ой случалось заболеть, все соседи подшучивали над ним, потому что он бросал работу и не отходил от ее постели. А теперь чем холодней и сдержанней становилась его жена тем больше он терялся. Вдруг я услышал робкий шепот: «Мария!» Она не ответила. «Говори с ней, не стесняйся», – сказал лопоухий. Кацарос набрался духу, подошел и взял ее за руку. Мария вырвалась от него. Но он опять схватил ее за руку, наклонился и начал целовать. «Мария, сознайся, пожалуйста, во всем, иначе мы пропали». Она – ни слова. «Подумай, прошу тебя, о дочке!» Мария словно окаменела. Вдруг она повернулась и плюнула ему в лицо. У меня по спине пробежали мурашки. Кацарос сделал вид, что ничего не произошло. Только вытер щеку… «Забрать их», – приказал господин «Что надо». Потом обратился ко мне: «Теперь мы одни». Он закурил. В тот момент, когда их уводили, я успел заметить, как Мария, с глазами, полными слез, гордо отвернулась, чтобы муж не увидел ее лица».

У Катерины комок подступил к горлу. Она сидела, съежившись, на скамеечке, положив на колени прочитанные листки. Взяла в руки остальные и, чтобы не разрыдаться, продолжала читать шепотом.

«2 ноября. Мой город растянулся по всей левой стене камеры. Я записываю, сколько электроэнергии в сутки должен расходовать каждый строящийся квартал. Вычисления делаю на полу куском известки. Огрызок карандаша берегу для дневника. С тех пор как начался допрос, меня каждое утро водят опоражнивать парашу. Я умываюсь под краном. К сожалению, выбирают время, когда я не могу встретить никого из заключенных. Пока я умываюсь, караульный, лениво подпирая стенку, ждет меня. Иногда завязывается беседа. Так, сегодня утром зашел разговор о том, где лучше жить – в городе или в деревне, и, между прочим, он стал хвастать, что у него в деревне на молоке сливки в два пальца толщиной. Сейчас, вспоминая об этом, мне хочется улыбнуться: «Сливки в два пальца толщиной». Надо работать, хватит мечтать. Но я лежу на полу и долго чищу себе ногти.

3 ноября. Вот уже три дня, как меня не вызывают на допрос. По-видимому, господин «Что надо» разочаровался во мне. Но я очень обеспокоен: раз они продолжают держать меня в одиночке, значит, замышляют что-то недоброе. Меня беспрестанно осаждают всякие тревожные мысли. Никак не могу отвлечься; строю тысячи предположений о своей участи. Постоянно ловлю себя на том, что мне, страшно. Пытаюсь играть в шашки. Но я очень рассеян. Все время вижу перед собой Элени, свою мать, знакомые лица соседей. Они преследуют меня. Я чуть не плачу. Если бы выйти на волю, если бы выйти на волю и продолжать жизнь вблизи них! Я вскакиваю. Опять камера сужается, надвигается, душит меня!..

4 ноября. То же отчаяние, те же страхи, та же беспрестанная пытка. Мой город кажется мне безобразным и нелепым – стена, исчерченная кривыми линиями. Я готов ногтями соскрести с нее все. Сейчас время отдыха. Но я сижу неподвижно, сжавшись в комок. Передо мной параша, рядом куски известки. Почему я вдруг пал духом? Мрачно слежу за ползущей букашкой.

5 ноября. Надзиратель принес мне обед. Ворчит, что сменщик вечно его задерживает. Как только приходят сменять его, он отправляется в кабачок напротив и напивается. Если бы он и не сказал мне об этом, я догадался бы сам, потому что от него всегда несет винным перегаром. Медленно жую. Сегодня я немного успокоился. Ведь в глубине души я знаю, что меня ждет впереди. Как обмануть себя самого? Последний кусок застрял у меня в горле. Надзиратель забрал миску и ушел. Пора работать. Мой взгляд прикован к стене. С отвращением гляжу на нее.

6 ноября. Три дня непрерывной борьбы с самим собой. Сегодня кое-как соблюдал установленный режим. С трудом закончил электрификацию четырех кварталов. Выбился из сил, делая расчеты для бумажной фабрики. Но я знаю, что надо работать не только для того, чтобы занять чем-нибудь голову. Необходимо полюбить жизнь в камере так же, как я любил ее на воле. Разве это возможно? Новели мне не удастся, как смогу я хладнокровно стоять перед карательным отрядом? Впрочем, я привык уже к здешней жизни. Послышался кашель караульного. Пора спать. Но глаза мои открыты.

Перед сном хочу побывать у себя дома. Стучусь в дверь. Открывает Элени. Пальцы у нее вымазаны чернилами, па столе разложены тетрадки ее учеников. Мать проводит рукой по моей спине, чтобы проверить, не сырая ли у меня майка: ей всегда в присутствии невестки хочется показать, что только она проявляет обо мне заботу.

Я остаюсь опять наедине с моим беспредельным страданием, остаюсь, не страшась уже ничего. Так я засну. Завтра, как паук, у которого прорвали паутину, начну сызнова строить свою жизнь. Глаза у меня по-прежнему открыты. «Закрой их, закрой…»

17 ноября. Прошло две недели, а меня все не ведут на допрос. Стараюсь поменьше думать об этом. Мой город скоро будет окончен, поэтому я работаю до изнеможения, Я люблю его, люблю его улицы, люблю железку от моего шнурка, помогающую мне вычерчивать его. Люблю шашки из известки, свои игры, жучков, которые выползают там, где их не ждешь. Люблю свою парашу, обед, алюминиевую миску, физиономию надзирателя, его хриплый, унылый голос. Люблю его пустую болтовню, жалобы на подагру, его медвежью походку. Люблю свои прогулки до уборной, ее вонь, солнечный свет, проникающий сквозь мутное, запыленное стекло. Люблю кран, струю воды, прохладу, распространяющуюся по моему лицу; окошечко в коридоре, в которое мне удается иногда заглянуть. Сегодня я крутился но камере, весело напевая: «Дай мне напиться, красотка Вангельо». Мне вдруг пришла на намять эта песенка. С чего, черт возьми, пришла мне охота напевать? Да, я молод, молод еще.

21 ноября. Обо мне не забыли. Утром привели в кабинет на третьем этаже. Меня встретил тщедушный человечек с оттопыренной нижней губой. Рядом с ним стояли еще двое. Без долгих разговоров он предложил мне подписать протокол допроса: сознаться в том, что у меня была рация и я передавал за границу военные тайны. Я отказался. Тогда он выхватил пистолет и приставил к моему виску. «Подпиши, а не то…» Сердце у меня бешено заколотилось. «Испытывает или вправду пустит пулю?» Я не дрогнул. Рта не открыл. Тут на меня бросились все трое и начали бить. Я упал. Удары сыпались один за другим. Я сжался в комок, чтобы не угодили мне в живот.

Пришел в себя на полу в своей камере. Все тело разламывалось. Попытался пошевельнуться, но безуспешна. Сильнее всего болела поясница. Я помню, как мне двинули по ней изо всех сил. Именно в это мгновение я потерял сознание. С большим трудом повернул немного голову. Силюсь поднять ее… Словно электрический ток пробежал по всему позвоночнику. Я снова потерял сознание. Обморок, по-моему, продолжался недолго. Открыл глаза. «У меня что-то серьезное стряслось с позвоночником», – подумал я. На секунду мне показалось, что рядом со мной стоит моя мать. Я пытался прогнать это видение, но мама возвратилась. Потом я вдруг очутился у себя дома, сел за стол. Напротив меня старший брат ждал, проголодавшись, когда ему положат на тарелку фасоль. Младший брат, расстрелянный во время оккупации, читал газету. Он всегда держал ее немного сбоку и читал вслух, водя по строчкам своим единственным глазом. Другой, вставной глаз оставался неподвижным. Вот и мать идет, улыбаясь, из кухни с глиняным горшком в руках: ей хочется скорей ублажить нетерпеливого старшего сына… «Я распухаю», – думаю я сквозь забытье.

23 ноября. Кто-то расталкивает меня. Открываю глаза. Это надзиратель с миской в руке. «Пить», – прошу я его. Он принес мне воды. К еде я не притронулся. Они сломали мне позвоночник, потому что я молод… Ни малейшего облегчения.

24 ноября. Тупая боль. Теперь я могу поднять голову, но от пояса и ниже не владею своим телом. Надзиратель прикрыл меня одеялом. Горько смотреть на противоположную стену, где раскинулся мой город. Я отправляюсь блуждать по его улицам, стараясь ни о чем больше не думать. «Как замечательно было, когда я мог прыгать по камере, ходить в уборную, – с тоской подумал я. – Теперь от жизни на воле меня отделяет еще целая жизнь». Рядом в щели – бумага и мой карандашик. У меня нет ни малейшего желания притрагиваться к ним. Тут же на полу надзиратель оставил миску с едой – картошку с застывшим салом. Меня чуть не рвет. Но я должен, как она ни отвратительна, во что бы то ни стало ее съесть. Если перестать питаться, организм не выдержит и я умру. Взял миску и принялся с трудом глотать картошку. Вылизал застывшее сало. Старался не ощущать его вкуса, как в детстве, когда пил слабительное. Потом отшвырнул миску.

Чтобы вытянуться, я распростерся в камере по диагонали. Не могу уже, как раньше, свернуться в клубок. Лежу на спине, все на спине и на спине. Боль камнем давит мне грудь. Я сплетаю и расплетаю пальцы, изображаю старуху, вяжущую спицами, чищу один за другим ногти… Проходит час, два, три, пять, десять… В голове вертится беспрестанно тот же самый вопрос: хочу ли я жить, чтобы бороться, или бороться только для того, чтобы жить? В моем теперешнем положении самоанализ, которым я упорно занимаюсь, невероятная пытка. Но сейчас я хорошо понял: убеждая себя раньше полюбить жизнь в тюрьме, я знал, что это единственный путь вынести предстоящие муки. Иными словами, борьба за жизнь стала для меня якорем спасения. Вот почему каждый новый, более сильный удар повергал меня в бездну отчаяния. Я взял карандашик и заношу все эти мысли в дневник. Когда записываю, чувствую некоторое облегчение. Прячу бумагу в щель. Но карандашик не спешу убрать, верчу его в пальцах. Он теперь самое ценное, что у меня есть. Стоит мне взять его в руки, как я ощущаю присутствие друга, жившего до меня в этой камере. Сегодня, прежде чем положить карандаш на место, я впервые поцеловал его. На глаза навернулись слезы. Волнение спасло меня от беспрерывных мучительных раздумий. Я засыпаю.

26 ноября. Сегодня надзиратель пришел с врачом. Во время осмотра я от боли чуть не потерял сознание. Они ушли, не сказав мне ни слова. Когда они запирали дверь, я уловил только шепот надзирателя: «Собака, как и все они!» Эта фраза доставила мне необычайную радость. Я стараюсь не забывать звук его голоса, все время настораживаюсь и слышу эти слова опять. О, если бы они знали, какой подарок сделали мне сегодня! Я не замечаю движения времени. Не меняя положения, осторожно приподнимаюсь на руках и ощущаю радость. Радуюсь, что я такой, каков есть. Радуюсь, что я не сдался и стал «собакой, как и все». Стараюсь найти, на что бы пожаловаться в моей судьбе. Где жалость к себе? Где муки отчаяния? Все исчезло.

Дрожа от волнения, ищу карандаш. Пишу, а сам весь горю, меня лихорадит. Сейчас надзиратель начнет ворчать и не замолчит до тех пор, пока не подойдет его время пять вино. Выпив, будет опять ворчать. Завтра повторится все сначала. А я весел. И господина «Что надо», и тщедушного с пистолетом, и тех, что избили меня до полусмерти, ожидают заботы и мучения. А я весел. Как могут они представить себе, что человек, проведя целые месяцы в темной могиле, способен продолжать борьбу и что после того, как ему переломали кости и сказали: «Теперь уже у него в жизни ничего больше не осталось», – он внезапно чувствует себя сильнее, чем когда бы то ни было.

Я съел картошку с салом. Надзиратель, который пришел забрать миску, сообщил мне, что всех нас будет судить военный трибунал. Черт возьми, я забыл попросить у него бумаги. Хотелось так много записать. Чуточку приподымаюсь, опираясь на руки, может быть, удастся встать. Нет, не могу. Но сегодня что-то странное произошло со мной. Элени, мать, старые друзья с моей улицы приходят ко мне в камеру. Их присутствие меня больше не мучает. Мне кажется, что… Да, конечно, со мной происходит то, о чем я только что подумал. На моем листочке едва хватает места для двух слов. Записываю, весь дрожа: «Я готов».

Катерина прикрыла тайник плиткой и почувствовала, как слезы бегут у нее по щекам. Они смешались с краской, которой были подведены ее глаза. Она тихонько открыла кран и умылась. Услышала скрип наружной двери и потом шаркающую походку дядюшки Димитриса. Да, вот он вошел в комнату. Стефанос, кажется, проснулся, – до нее доносились обрывки их разговора.

Катерина выскользнула из кухни и очутилась на улице. Всю дорогу она бормотала: «Что со мной? Что со мной? Во всяком случае, я же не могу готовить, стирать, мыть полы. Я сказала дядюшке Димитрису, что я никудышная хозяйка. В курятнике у нас дома я продырявила сетку, чтобы куры разбежались и мне не приходилось убирать за ними. Да, рано утром возьму свой чемоданчик, уйду куда глаза глядят, и никто из соседей меня больше не увидит», – решила она.

Катерина вышла из поселка. На конечной остановке автобуса в это время бывало большое оживление. Она скрылась в шумной толпе.

Часть третья

Глава первая

Вилла Димитриса Фармакиса в Кифисии, старинное трехэтажное здание, терялась в глубине огромного сада. Он купил ее по сходной цене у вдовы финансиста, который повесился, лишившись состояния. В ту же зиму Фармакис перестроил дом, провел паровое отопление, сделал облицованную мрамором ванную комнату, новые полы, дубовую внутреннюю лестницу, заказал во Франции стекла для дверей, обзавелся солидной мебелью и люстрами.

Эмилия Фармаки настаивала на приобретении этой усадьбы, ее привлекала тишина, царившая вокруг. Смерть отца, известного политического деятеля, отразилась на ее нервах, и она стремилась жить вдали от городского шума. Она находилась в таком угнетенном душевном состоянии, что не позволила рабочим подновить фасад. Ей нравился серый, мрачный, несколько отсыревший дом, вся стена которого была увита плющом, доходившим до высокой крыши.

Фармакис, покупая виллу, делал вид, что хочет угодить жене. Она и сама не могла поверить, что ради нее муж так быстро подыскал дом, спешил с ремонтом и переездом. «И ради детей», – с улыбкой говорил он ей в ответ на слова благодарности. На самом же деле водворение в роскошную, богато обставленную виллу входило в планы Фармакиса. Он стремился упрочить свое положение среди новых соседей, принадлежавших к избранному обществу. Впрочем, стоило лишь сказать чувствительной Эмилии, что на чердаке нашли повесившегося финансиста, и покупка сразу же сорвалась бы.

За садом особенно не ухаживали. Перед мраморной лестницей раскинулся небольшой партер, засаженный цветами, затем широкая аллея вела к массивным воротам с решеткой. Усадьба была заброшена, и деревья так разрослись, что по обе стороны от аллеи образовали непроходимую чащу. Апельсины, грейпфруты, померанцы гнили на ветвях, Там, где густая листва не пропускала лучей солнца, от влажной земли исходил тяжелый запах, Слой сухих листьев покрывал глинистую почву, потому что садовник, следивший за цветами, редко добирался туда со своей тачкой.

Фармакис кончил обедать, когда в столовую бесшумно вошел старичок.

– Тебя к телефону, Димитрис.

– Кто?

– Я не спросил.

Фармакис бросил на него недовольный взгляд.

– Я тебе тысячу раз говорил: когда звонят, поинтересуйся кто.

– Ты прав, извини меня, Димитрис, – сказал старичок.

Это был старший брат хозяина, Вангелис Фармакис, неудачник в жизни. Когда умерла его жена и он остался одиноким, Димитрис приютил его у себя на чердаке.

Сгорбленный, худой, всегда занятый какими-то пустячными делами, он стремился услужить другим. Его сморщенное лицо принимало испуганное выражение, когда он смотрел на кого-нибудь. Старичок остановился, наблюдая, как ест его младший брат, и когда тот встал из-за стола, чтобы подойти к телефону, посторонился, уступая ему дорогу, и потом· засеменил следом.

Звонили из жандармерии. Фармакису сообщили, что накануне ночью его младший сын вместе с двумя приятелями, вооружившись ломами, разбил все витрины на площади. Фармакис вскипел.

– Где этот хулиган? – закричал он, бросившись в комнату сына.

Не в первый раз его выводил из себя Никос. Не проходило и недели, чтобы он не услышал о какой-нибудь новой его проделке. Когда отец перестал давать ему карманные деньги, чтобы заставить учиться, тот стащил у матери драгоценности и продал их. Госпожа Эмилия ничего бы не рассказала мужу – она всегда покрывала Никоса. Но купивший их ювелир во избежание неприятностей стал наводить справки и через несколько дней приехал на виллу, чтобы поставить обо всем в известность отца. Месяца два назад Фармакиса вызвали в жандармерию, так как сын угнал автомобиль. К счастью, дело удалось замять.

Но самая большая неприятность произошла на прошлой неделе, когда Никос ни с того ни с сего поджег заброшенный флигель в глубине сада. Эта выходка напугала Фармакиса. Он наконец понял, что с Никосом творится что-то неладное. Но, к сожалению, неотложные дела не позволили ему в этом разобраться. Он ограничился тем, что схватил его, как обычно, за шиворот и, стукнув головой о стенку, назвал «тронутым»…

– Надо принять решительные меры, решительные меры, – бушевал Фармакис, подымаясь по лестнице.

Старичок робко следовал за ним. По-видимому, услышав крик, Никос успел прыгнуть с балкона в сад и скрыться. Войдя к нему в комнату, Фармакис увидел, что балконная дверь открыта. Он разразился бранью и отправился вымещать гнев на жене.

Как все отцы, не интересующиеся воспитанием своих детей, он предпочитал, чтобы мать отвечала за их поведение. Но у госпожи Эмилии в тот день была страшная головная боль. Она по обыкновению лежала в шезлонге на закрытой веранде, прикладывала к носу платок, смоченный одеколоном, и вздыхала.

– Пожалуйста, не говори мне ни о чем. Разве ты не видишь, как я мучаюсь? – простонала она, не дав мужу возможности рассказать о новом подвиге ее любимчика.

– С тех пор как я знаю тебя, только и слышу что о твоих мучениях, – пробурчал он сердито.

– Ах, сжалься надо мной!

– Я лишу его наследства!

Он пригрозил скорее для того, чтобы поддеть жену, я вышел. В коридоре он налетел на брата и бросил на неге сердитый взгляд. Он знал, что во время семейных неурядиц брат обычно подслушивал, стоя под дверью. Старик сделал вид, что оттирает пятно на стене, и хотел ускользнуть.

– Подожди минутку, Вангелис, – остановил его младший брат.

– Да, да, я жду, Димитрис, – отозвался испуганно тот.

– Почему ты вечно крутишься под ногами? У тебя есть комната. Закройся там, сиди и отдыхай.

Вангелис Фармакис носил шерстяную шапочку, прикрывавшую уши, и потертое пальто о плеча брата, настолько широкое, что приходилось, глубоко запахнув, закалывать его булавкой. У него вошло в привычку, наклонившись к собеседнику, шептать ему на ухо.

– Я сегодня занят, Димитрис. – Он подошел к брату поближе. – Пришел садовник… У нас много работы. – Димитрис Фармакис отпрянул назад. – Будем убирать газон. – Он сделал еще шаг. – Если останется время, соберем…

– Я все слышу. Зачем ты лезешь мне в лицо и обдаешь меня своим смрадным дыханием?

– Ты прав, – прошептал робко старик…

Фармакисы происходили из пелопоннесской деревни. Их отец, человек скромного достатка, сам обрабатывал землю. Простодушный, хозяйственный, крепкий физически, он исходил из двух принципов: первое – совесть должна быть всегда незапятнанной и второе – дети честных родителей должны жить лучше отцов. На свое несчастье, сколько он до самой старости ни бился, так ничем и не помог своим сыновьям. Как большинство небогатых крестьян, он дал приданое дочерям, разделив между ними имущество, а сыновья, едва достигнув шестнадцати лет, один за другим покинули деревню. Ему пришлось залезть в долги, и он умер с горечью на сердце, но из самолюбия до последнего часа притворялся перед односельчанами, что умирает со спокойной совестью человека, исполнившего свой жизненный долг.

Старший сын ушел из деревни еще до того, как у него начала пробиваться борода. Он гнул спину в Египте, потом в Смирне и в начале века обосновался в Афинах. Женился, стал торговать кожей и открыл лавку. Он написал в деревню Димитрису, последышу в семье, чтобы тот приезжал в столицу, что он поможет ему выйти в люди.

Димитрис Фармакис был на двадцать лет моложе брата. Он поселился в его доме и помогал в лавке. Он был тогда робким, молчаливым деревенским пареньком, который пытливо присматривался к людям, не открывая им никогда своих сокровенных мыслей. Он слушал старшего брата и уважал его.

Вангелис Фармакис пошел характером в отца. Это был человек бережливый, осторожный в делах и хороший семьянин. Он любил младшего брата, как сына, давал ему советы и считал своей обязанностью покровительствовать ему. Когда Димитрис вернулся с военной службы, Вангелис открыл портсигар и, предложив ему сигарету, сказал:

«Теперь, Димитрис, ты уже мужчина, но лучше не привыкай к этой отраве». И прибавил, что можно купить трехэтажный дом, если, бросив курить, откладывать в течение пятнадцати лет сэкономленные на сигаретах деньги и пускать их в оборот. А закончил так: «Поживешь у меня еще годика два, наберешься ума-разума, а потом я одолжу тебе денег, чтобы ты открыл свое дело. Когда станешь на ноги, вернешь мне их».

Так и случилось. Но младшего брата не удовлетворяла мелкая торговля, которой он научился в лавке у старшего. Он постепенно развертывал дело, и во время Балканских войн ему удалось стать поставщиком армии. Счастливый случай помог ему быстро разбогатеть. В отличие от старшего брата с его консервативными взглядами, мешавшими ему дать размах своему делу, Димитрис умел ловить момент и наживался в тяжелое для страны время. Ловкий, беспринципный, жестокий, он знал, с кем вести дружбу, и принимал у себя полезных ему чиновников, военных и политических деятелей. На поставке одной партии тухлого мяса на фронт он заработал столько, сколько его брат не заработал бы и за многие годы.

После малоазиатской катастрофы Вангелису грозило разорение, и он вынужден был обратиться за помощью к брату. Димитрис давно уже жил отдельно, но каждое воскресенье приходил к нему обедать. Между братьями сохранились хорошие отношения, но поведение Димитриса изменилось. Он оставил прежний почтительный тон и часто перебивал старшего брата словами: «Это чепуха, Вангелис!» Или то и дело вставлял хвастливо: «Я считаю, что…», «Раз я говорю, так оно и есть». Но все эти перемены произошли постепенно, незаметно, и оба полагали, что все осталось по-старому.

Однажды, в воскресенье после обеда, Вангелис сказал брату:

– Димитрис, пришел мой черед обратиться к тебе зa помощью.

Тот нисколько не удивился.

– Я же давно говорил тебе: нужно продать в Смирне весь товар. Ситуация была вполне ясной.

– Не хотелось мне верить. Сердце не позволяло. Я же грек. А теперь я на краю гибели, – добавил Вангелис и принялся сокрушенно перечислять все злосчастные последствия этой кампании.

Димитрис, откинувшись па спинку стула, постукивал пальцем по столу.

– К сожалению, Вангелис, у меня все деньги помещены… – начал он.

Лицо Вангелиса стало желтым, как лимон.

– Димитрис, ради бога! У меня жена, сын, не оставь меня в беде, – пролепетал он, уверенный, что тот лжет.

– Я не так богат, чтобы бросать деньги на ветер, – отрезал младший брат. – Возьмись за ум.

После банкротства, чтобы хоть что-то заработать, Вангелис бегал целыми днями, устраивая чужие дела, и жил кое-как с женой и сыном в убогом подвале в районе Плаки. Около двадцати лет братья не разговаривали. Димитрис каждый месяц аккуратно посылал старшему брату двести драхм. Сначала тот отправлял их тут же обратно, но затем возвращение денег стало задерживаться – сначала на несколько дней, потом на недели, и в конце концов он начал принимать их. С тех пор каждый раз Димитрис при своих детях клал деньги в конверт, объясняя им, что он вынужден выполнять свой «долг» по отношению к легкомысленному, неблагодарному брату. Во время оккупации сына Вангелиса расстреляли немцы. Вскоре умерла и его жена. Тогда Димитрис приютил брата на чердаке своей виллы.

– Я в долгу перед ним, он меня вырастил, – сказал Димитрис жене. – Он будет присматривать за прислугой в доме, и нам одной заботой меньше.

Однажды зимним вечером, повязав голову шарфом своей жены, Вангелис появился в комнате у Димитриса. Он дрожал от холода. Подойдя к брату, он стал целовать ему руки, бормоча со слезами:

– Человек!.. Человек, Димитрис!

Что он хотел этим сказать, осталось тайной. Но с того дня он выполнял обязанности эконома в доме брата. Обедал всегда на кухне с теткой Пагоной, окуная в соус свои седые усы. Когда входил брат, он почтительно вставал…

– Я не поручал тебе следить за домом, – сказал ему сухо Димитрис Фармакис.

Лицо у него было багровое, но ярость улеглась. Как у всех самодовольных людей, гнев его быстро остывал. Но ему правилось напускать на себя грозный вид, особенно в присутствии трепетавших перед ним людей. Он получал огромное удовольствие, внушая другим раболепный страх перед своей особой; ему было очень приятно, когда хвалили его способности, когда его появление в государственных учреждениях производило впечатление и служащие, внимая его славам, подобострастно кланялись или стояли навытяжку.

– Типичный шут, и глупый притом, – говорил о нем младший сын.

Он пошел по коридору, а старик поспешил за ним. Вдруг он робко коснулся руки младшего брата. Димитрис Фармакис обернулся, сердитый.

– Что тебе еще? Оставь меня наконец в покое.

– Димитрис, будь добр… Там наверху, на чердаке… В те зимы я не жаловался па холод… – Старик хотел нагнуться к уху брата, но удержался. – А в этом году, Димитрис, у меня дурные предчувствия… Зуб на зуб от холода не попадает. Я думаю спуститься в подвали ночевать рядом с котельной.

– Но там спят служанки.

– Пристроюсь и я в уголке, – пробормотал старик.

– Это ни к чему, Вангелис. Ты же Фармакис, пойдут всякие сплетни… Нет, нет.

– Всякие сплетни… – повторил, как эхо, старик, смущенно глядя вслед брату, скрывшемуся за дверью своего кабинета.

Через несколько минут Фармакис уже забыл о неприятности с сыном. Правда, сегодня с утра он был чрезвычайно возбужден. На дневном заседании комитета национального восстановления должен был обсуждаться вопрос о субсидировании его шахты. Он встал на час раньше, чем обычно, и прямо в пижаме пошел звонить по телефону своему свату. Его сват, небезызвестный Александр Георгиадис, глава партии независимых, еще спал, и горничная попросила Фармакиса позвонить немного позже. Он положил трубку, процедив сквозь зубы:

– Чтоб ему пусто было.

Долго слонялся он в пижаме по комнате, глядя каждую секунду на часы.

Старший сын Фармакиса женился на единственной дочери Александра Георгиадиса несколько месяцев назад, и высшее общество одобрило этот брак, соединивший знатное имя с богатством. Финансовые дела Александра Георгиадиса обстояли далеко не блестяще. Он дал в приданое за дочерью всего лишь квартиру, где поселились молодожены, и старый дом в районе Плаки – последние крохи огромного недвижимого имущества, которое постепенно поглотила жизнь на широкую ногу. Последнее время он даже вынужден был тратить на личные нужды деньги, принадлежавшие партии, что вызывало недовольство некоторых депутатов. Но, породнившись с Фармакисом, он без колебаний «занимал» в кассе партии столько денег, сколько ему было нужно. Его сват умел «под видом подарков» восполнять эти суммы. Он всегда подписывал чек со странной улыбкой, словно говоря: «Дорого я заплатил за родство с этим бездельником. Но дочка у Георгиадиса не какая-нибудь завалящая невеста. Я не дурак, и терпения у меня хватит: придет время, когда я получу сторицей». Но сейчас, когда решалась судьба его предприятия, он убеждался, что Георгиадис забыл об оказанных ему благодеяниях.

Фармакис позвонил своему свату через полчаса, но ему ответили, что господин председатель в ванной. Наконец, в третий раз, он уже сам подошел к телефону. Георгиадис заверил Фармакиса, что считает вопрос решенным, и попросил позвонить после обеда, когда кончится заседание комитета и он сможет известить его о результатах. Но Фармакиса не успокоили слова свата. Тревога его все росла. Особенно после приема рабочей комиссии он чувствовал, что больше пяти минут Ее в состоянии усидеть на стуле. Он ходил взад и вперед. Беседовал по телефону с каким-то министром, посылал старшего сына в десятый раз навестить знакомого американского генерала, а сам добивался приема у премьер-министра. В душе он понимал, что все его судорожные метания бесполезны. Но ему не хватало терпения, ничего не предпринимая, дожидаться вечера.

– Этот негодяй ободрал меня как липку, – ворчал он. – Аристократ паршивый, в долг берет, а долгов не возвращает. Не может пустякового дельца обстряпать, развратник этакий. Только и способен, что швырять на проституток деньги из моего кармана. – Фармакиса душил гнев, терпение его лопнуло. – Я тебе покажу, аристократ паршивый, мошенник, кто такой Фармакис, – вне себя бормотал он.

Фармакис снова схватил трубку.

– Господина председателя, пожалуйста…

– Господин председатель отдыхает, – ответила горничная тоненьким голоском.

– Пожалуйста, девушка, это Фармакис, попросите его подойти! Он срочно нужен! – раздраженно кричал он. Он прождал у телефона целых десять минут. Прислушиваясь к шуму, доносившемуся в трубку, ворчал: – Спит, одевается, бреется, отдыхает, чтобы ему пусто было! Затеял игру в кошки-мышки!

Наконец Георгиадис подошел к телефону.

– Я просил тебя позвонить вечерком, мой дорогой. Пока нет никаких новостей.

– Я хочу, председатель, сказать тебе, что министр… – Он во всех подробностях передал ему беседу с министром. Сват то и дело перебивал его, повторяя равнодушно: «Знаю, знаю». А Фармакис настойчиво повторял все тот же вопрос, который задавал сегодня утром, вчера, позавчера и месяц назад. Он всегда выходил из равновесия, когда решалось какое-нибудь серьезное дело. Но впервые в своей жизни он был так возбужден.

– Нет, нет, американцы не возражают. Я сказал тебе, только англичане не соглашаются, – говорил господин председатель, растягивая, как всегда, слова, чтобы голос его звучал благородней.

– Я боюсь, что у американцев на языке медок, а на уме ледок, – закричал Фармакис, нарочно ввернув народное выражение, потому что терпеть не мог, когда его сват разыгрывал из себя аристократа. – Их интересует своя нефть, а уголь…

– Извини, дорогой, ко мне пришли, – перебил его Георгиадис, потеряв терпение.

– Если бы американцы захотели, кто тогда посчитался бы с англичанами? – вопил Фармакис, боясь, что сват бросит трубку. – Не можете ли вы нажать на американцев?

– Сегодня главное – это кипрский вопрос, и они могут настоять на своем… Позвони мне вечерком.

Последняя фраза окончательно вывела из себя Фармакиса.

– Если ты не уладишь это дело, больше на мои деньги не рассчитывай, – вырвалось у него невольно.

– Как вы сказали? – раздался удивленный голос на другом конце провода. – Значит, господин Фармакис, нам нечего больше рассчитывать на сторонников моей партии? – холодно спросил Георгиадис, особо подчеркнув слово «сторонников».

– Извините ради бога, господин председатель. Я не это имел в виду, – пробормотал Фармакис, но Георгиадио не ожидая ответа, повесил трубку. – Алло, алло, – кричал он.

Фармакис походил немного по комнате. Почувствовал какую-то тяжесть в желудке. Громко рыгнул. В его столе лежало четыре неоплаченных векселя Георгиадиса. Ничего не стоило добиться конфискации его имущества. Вождь независимых сейчас как никогда казался Фармакису лишь Достойным насмешки. Пытаясь хоть чуть успокоиться, он лег на диван.

– Другого пути нет. Ни одному греческому предприятию не избежать этого. Я возьму в компанию американскую фирму.

Встав с дивана, он еще раз рыгнул.

Глава вторая

Старые тополя, обрамлявшие пустынную дорогу в Кифисию, купались в лучах закатного солнца. Алекос шел быстрым шагом, рассеянно глядя на отцветший жасмин, скрывавший ограды, на гигантские сосны в парках, на опущенные жалюзи в домах, которые казались необитаемыми. Красивые виды, тишина, воздух, напоенный ароматом сосен, к которому примешивался тяжелый, удушливый запах гнили, богатые люди, беззаботные и счастливые (он чувствовал их присутствие, хоть и не видел их), волшебство заката – все это умиротворяло Алекоса.

Поравнявшись с виллой Фармакиса, он перепрыгнул через узкую канавку, тянувшуюся по обочине дороги, и подошел к ограде. Несколько минут его взгляд блуждал до деревьям с засохшими листьями, по партеру, по мрачному фасаду дома с опущенными жалюзи. Его охватило то странное волнение, какое чувствует взрослый человек, очутившись в местах, напоминающих ему детство. И сегодня опять, как и тогда, когда впервые после ссылки он появился на вилле, усадьба показалась ему не такой огромной, как он представлял. Даже старая сосна у веранды словно стала ниже.

Несколько раз в год мать приводила его к крестной. Она будила его на заре, мыла, наряжала в красивый костюмчик, специально для этого случая выстиранный и отглаженный. Когда она причесывала Алекоса, доставив его между своих колен, то наставляла его, нахмурив брови: «Смотри, будь умницей, не кидайся камнями. Поцелуй руку У госпожи Эмилии. Когда с тобой заговорит, не молчи как немой, не чешись и не нагибай голову, словно козел…» Целый день мальчик играл в усадьбе. А вечером, зачарованный чудесами этого сказочного мира, возвращался в бедный домик рабочего поселка.

В дальнем углу около забора, под большим гранатовым деревом, у него и Элли был устроен тайник. Дочь Фармакиса, тоненькая, гибкая девочка, которая была на два года моложе Алекоса, взбиралась за ним на деревья, бегала так же быстро, как он, и подбивала его на всякие «героические подвиги», порой плохо кончавшиеся. Однажды Алекос чуть не утонул, спускаясь по трубе в колодец. На веранде мадам Ортанс занималась со старшим сыном Фармакиса.

– Répétez le, Georges,[21] – раздавался голос сухопарой француженки.

А он повторял, как попутай:

– Nous avons, vous avez, ils ont.[22]

В то время в высшем обществе французский язык еще не был вытеснен английским. Долговязого нескладного Георгоса одевали в матроску и бдительно следили, чтобы он не выпачкался. Если отец видел, что он кувыркается на земле с младшим братишкой, то раздраженно говорил? «Георгос, неужели тебе не стыдно играть с малышом?» Родители часто заблуждаются, прежде времени считая своих детей взрослыми. В доме постоянно раздавался крик:

– Нельзя, Георгос, как тебе не стыдно!

И мальчик смотрел е. презрением, а может быть, даже с завистью на маленького. Никоса, возившегося у нор няни. А если Никос случайно притрагивался к книгам старшего брата, тот набрасывался на него, вопя:

– Уберите сопляка, а то всыплю ему.

Иногда с первого этажа в сад долетали тихие звуки рояля. Элли брала Алекоса за руку, и они пробирались в гостиную. Госпожа Эмилия, прикрыв глаза, молча поворачивала к ним голову. Она часами сидела, за роялем, играя старинные вальсы и романсы. Волосы ее были уложены в большой пучок, заколотый длинными костяными шпильками. Изредка, прерывая игру, она подзывала к себе Алекоса и трепала его по подбородку. У нее были всегда такие холодные руки, что мальчик вздрагивал.

Когда Алекосу исполнилось четырнадцать лет, весь этот сказочный мир детства внезапно разлетелся в пух и прах. В день святого Димитриса мать испекла сладкий пирог и послала его поздравить Фармакиса с именинами; сама она страдала ревматизмом, и ей трудно было идти на виллу. Тогда Алекос впервые надел костюм с длинными брюками (заштопанный костюм Георгоса из яркой шотландки). На его впалых щеках появились первые прыщи – признак переходного возраста. Изменился не только его внешний облик, но и поведение – он стал более робким и сдержанным. За один год мальчик вдруг превратился в подростка.

Когда он утром пришел на виллу, семья была в столовой. Развалившись в кресле, Фармакис читал газету, верней, лишь держал ее в руках, в сотый раз обдумывая подробно один из своих планов, – он собирался открыть новую шахту, не рассчитывая на большую добычу угля, а лишь для того, чтобы повысить стоимость акций своей компании на бирже. Госпожа Эмилия, как всегда, изнемогала от мигрени. Она то и дело наклоняла голову, нюхала надушенный носовой платочек и глубоко вздыхала, упорно глядя на своего супруга, словно желая заставить его посочувствовать ее мукам. Но тот не отрывал глаз от газеты. Никоса и Элли не было дома.

Когда госпожа Эмилия отчаялась вытянуть хоть слово из своего мужа, она вздохнула еще глубже и безнадежнее и обернулась к старшему сыну, который объяснял ей теорию магнетизма (от скуки она только что задала ему вопрос, почему магнит притягивает булавки).

– …и другой полюс, мама, который называется отрицательным, – продолжал Георгос, словно отвечая заученный урок.

– Какой полюс, mon chéri?[23] – переспросила сонным голосом госпожа Эмилия.

– Я объясню тебе все сначала, мама, – сказал он, судорожно подергивая длинной шеей.

– Ne faites pas ça Georges![24] – закричала госпожа Эмилия, которую всегда пугал нервный тик сына.

– Магнетизм был открыт…

– Почему бы и тебе не послушать, Димитрис? Мальчик рассказывает нам о серьезных вещах… – обратилась к мужу госпожа Эмилия.

Фармакис издал невнятное «гм» и перевернул страницу газеты.

– А-а-ах! – послышался вздох. – Послушай, почему бы и тебе немного не просветиться? – прибавила она.

Фармакис, как и все необразованные люди, веривший в дедовский предрассудок, что учение «притупляет мозги», с презрением посмотрел па жену.

– Знания все равно не сделают из него человека, – углубленный в свои мысли, отрезал он. – Я в его возрасте торговал свечами на ярмарках.

– Пожалуйста, Димитрис, не надо сегодня про свечи. У меня страшная мигрень! – Она повернулась к сыну.

– А магниты, мама, применяют…

– А-а-ах! – снова прервал его страдальческий вздох.

– …при изготовлении компасов и электромагнитных механизмов, – продолжал Георгос, стараясь унять нервное подергивание.

В дверях появился Алекос. В прошлые годы тетка Пагона тотчас уводила его в кухню и подвигала ему большую тарелку, полную сладостей. Толстая, расплывшаяся женщина садилась против него и, улыбаясь, смотрела, как он с жадностью набрасывался на угощенье. Как только малыш опустошал тарелку, она вела его за руку к хозяину. Фармакис доставал из жилетного кармана монету в пять, драхм и протягивал мальчику. Но на этот раз Алекоса впустила в дом новая служанка. Она взяла у него блюдо с пирогом и провела его в столовую, где собралась семья. При виде его госпожа Эмилия обрадовалась так, как потерпевший кораблекрушение, который заметил на горизонте сушу.

– Георгос, ты расскажешь мне об этом в другой раз, – сказала она сыну и встала, чтобы приласкать гостя. – Добро пожаловать, мое золотко.

Алекос робко поздоровался, смущенный таким сердечным приемом, и присел на самый краешек стула. Госпожа Эмилия, театрально закрыв глаза, поднесла к носу надушенный платок.

– А-а-ах! Эти мигрени! Я давно не видела твою маму, мой мальчик. Как ее больные руки?

– Но это не Петрос, мама! – вырвалось у Георгоса.

– Разве не Петрос? Ну хорошо, хорошо. Mais qui est done?[25] – смущенно проговорила госпожа Эмилия, которой лицо мальчика и особенно костюм из яркой шотландки показались знакомыми, – Разве ты не сын господина Явасоглу, что живет напротив, в красном особняке? – поспешно спросила она.

Алекос покраснел. Только теперь он понял, что крестная приняла его за богатого мальчика из соседней усадьбы. Так вот почему она встретила его сегодня с поразившей его сердечностью! Госпожа Эмилия относилась с трогательной нежностью к друзьям своих детей. Она собралась прощебетать еще что-то, но разговор прервался. Фармакис опустил газету и окинул мальчика равнодушным взглядом.

«Сейчас они вспомнят, кто я такой, и начнут смеяться», – подумал Алекос, краснея еще больше.

– Неужели ты не узнаешь его, мама? Это же твой крестник! – воскликнул Георгос, стараясь не подергивать шеей.

– Ах! Боже мой! Ты прав, Georges, это он! Как ты вырос, мой мальчик! – И лицо госпожи Эмилии приняло то покровительственное выражение, какое появляется у дамы из высшего общества, когда она встречает свою бывшую служанку, получившую от нее в подарок на свадьбу старые платья. Она снисходительно улыбнулась. Алекосу, встала и взяла его за руку.

– Тебя пришел поздравить сын твоего десятника Ставроса. Ты слышишь, Димитрис?

Фармакис, углубленный в чтение, рассеянно достал из жилетки кармана монету в пять драхм и протянул ее в пустое пространство, пробормотав:

· – Не мешайте мне.

– Возьми деньги! – сказала госпожа Эмилия, – А теперь ступай на кухню и скажи Пагоне, чтобы она угостила тебя чем-нибудь сладеньким. Хорошо? – И, проводив мальчика до двери, она снова села, вздыхая.

Как бы ни был незначителен этот случай, он оставил глубокий след в душе Алекоса. Впервые почувствовал он унижение, принимая деньги. Он почти не притронулся к сладостям, которые положила ему на тарелку толстая кухарка, и убежал, ни с кем не простившись. С ним происходило что-то странное. Раньше он гордился своим костюмом, выделявшим его среди бедно одетых соседских ребятишек. Но в тот день он вышел из автобуса и пустился бегом по грязным улочкам поселка. Ему было стыдно и хотелось спрятаться. Его душил клетчатый костюм Георгоса. Алекос бежал, прикрывая рукой заплаты. Его неотступно преследовало лицо крестной, покровительственно глядевшей на него. Придя домой, он расплакался. Сказочный мир детских грез исчез навсегда. Выплакавшись, он пришел в бешенство и стал мысленно изобретать тысячи способов мести. Но кому мстить? За что? Тогда он не мог разобраться в своих переживаниях. Его мать, как обычно, стояла на улице, судача с соседками. Он е недоумением посмотрел на себя в зеркало. Провел рукой по щекам, покрытым пушком.

Алекос распахнул тяжелую калитку. Около мраморной лестницы, заложив руки за спину, стоял старший брат хозяина, присматривая за садовником. Увидев молодого человека, он заспешил к нему и вежливо поздоровался, приподняв шапку.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Ты хочешь повидать Димитриса? Что-нибудь срочное? Если не очень срочно, лучше подожди немного. Ну, как тебе нравится наш сад?

– Дело очень спешное, я не могу ждать.

Вангелис Фармакис всегда приветливо встречал Алекоса. Однажды он узнал о том, что крестник его невестки побывал в ссылке, и с тех пор, едва завидев его, крутился вокруг, точно комар. Как-то он заговорил с ним о своем сыне. На вилле за все годы он ни разу не обмолвился о своем единственном сыне, расстрелянном немцами во время оккупации. Алекосу старик порядком надоел, потому что при каждой встрече рассказывал ему в тек же самых выражениях те же самые истории, которые Алекос выучил уже наизусть. Глаза старика увлажнились и, вытащив дырявый платок с монограммой брата, он вытер слезы.

– Я очень тороплюсь, – пытаясь ускользнуть, пробормотал Алекос, как только старик произнес фразу, которой обычно начинал свой рассказ.

– Э! Куда ты? Постой! – закричал ему вслед старик. – Лучше подожди немного, а то Димитрис сейчас не в духе.

Схватив Алекоса за руку, он со всеми подробностями доложил ему о дебоше, учиненном младшим сыном Фармакиса, и в заключение прибавил:

– В голове не укладывается! Чем объяснить его поведение, сынок?

– Он перебил витрины в магазинах? Но чему же вы удивляетесь? Это болезнь нашего времени, – возразил раздраженно Алекос.

– Нашего времени? – как эхо, отозвался шепотом старик.

– Завтра еще не то услышите. Да, да, именно так. Не ждите ничего хорошего.

– Ничего хорошего? Но кто виноват в этом?

– Кто виноват? Никто. Гниет, разлагается молодежь, – возбужденно сказал Алекос и весело засмеялся. – Разложилась уже.

Внезапно старик помрачнел, словно припомнив что-то. Он посмотрел Алекосу в глаза.

– Есть судья, – прошептал он, не объясняя своих слов. – Да, есть судья.

Некоторое время они оба молчали. Потом старик снова заговорил:

– Посиди, подожди немного. Хочешь подняться ко мне на чердак? Я приготовлю тебе кофейку. У меня есть кофейник и спиртовка. Там, наверху, потому что по ночам я варю кофе. С трудом засыпаю на пару часов. А ночь длинная, как дождаться утра? Раньше я вставал и бродил по дому. Но Димитрис выбранил меня. Сказал, что не хочет, чтобы его сон нарушали привидения…

Не переставая болтать, он поднялся, шаркая ногами, по мраморным ступеням и вошел в холл. Во всем доме царила мертвая тишина. Может быть, из-за этой тишины, Алекос, стараясь не шуметь, нехотя последовал за стариком. Поднявшись по внутренней лестнице и пройдя длинный коридор, они взобрались по узкой лесенке на чердак. Тесная комнатушка с фанерным потолком была заставлена поломанной, пыльной мебелью. Сырой воздух отдавал затхлостью. Старик поспешил прикрыть одеялом неприбранную постель со смятыми, грязными простынями и усадил Алекоса на край кровати.

– Стулья пыльные, испачкаешь свой костюм, – сказал он. – Сюда, наверх, никто не заглядывает. А вот кофейник. Если со мной что-нибудь случится, пройдет много дней, прежде чем меня хватятся. Какой ты пьешь кофе, сладкий? У каждого свои заботы. Тебе не холодно? Суровая нынче зима! Если не секрет, зачем тебе Димитрис?

– Я хочу уйти из конторы. И пришел именно это сообщить ему. Пусть поищет кого-нибудь другого, – произнес сухо Алекос.

– Вот как! Но ведь тебе платят приличное жалованье!

– Дело не в деньгах. Жалованье, ничего не скажешь, хорошее… Нелегко теперь получить такое… Но мое достоинство несовместимо с интересами компании, – добавил он сердито и в то же время взволнованно.

Старик тотчас отставил коробочку с кофе и, обернувшись, бросил на него удивленный взгляд.

– Я не знаю, что произошло, но сохраняй хладнокровие, оно у тебя есть, – проговорил он, покачав головой. – Раздражение, упрямство, вспышки гнева – все это признаки слабого характера. А слабый человек в конце концов мирится с обидами. Смотри, как бы этого с тобой не случилось. – Он повернулся к столику, где стояла спиртовка. – Видишь ли, у моего брата своп взгляды. Его ни в чем не переубедишь, впрочем, ему наплевать, что творится в душе у другого. Всегда было наплевать. Поэтому сначала обдумай хорошенько свое решение.

– По-твоему, я слабый человек? – спросил дрожащим голосом Алекос.

– Таковы многие люди. По существу ты похож на меня. С первого дня, как я с тобой познакомился, ты мне очень понравился… У стариков богатый опыт, и надо их слушать! Возможно, твое сердце обливается кровью, ты злишься и думаешь: «Довольно! Не могу больше терпеть эти унижения!» Я не говорю о больших унижениях, убивающих наповал. Я говорю о мелких, которые терпишь и не теряешь аппетита, перевариваешь обед, спишь и доволен собой. Вижу, тебя поразили мои слова. – Он не переставал помешивать воду в кофейнике. – Я кое-что понимаю в жизни. Правда, кончил только начальную школу, но моя покойная жена владела двумя языками. Когда наш сын Лабис учился, она помогала ему готовить уроки. А я в уме решал его задачки по арифметике. Ты любишь кофе с пеной?

– Мне все равно.

Он налил Алекосу кофе в грязный стакан, а себе в треснутую чашечку.

– Мы давно уже поссорились с Димитрисом, – продолжал он. – Как говорится, не сошлись характерами. Но когда он узнал, что я разорился, то послал мне двести драхм, Я тут же побежал в его контору и бросил их ему в лицо. Он не рассердился и не удивился. Через месяц я получил деньги опять, и повторилось то же самое. Но он знал, что в конце концов я от денег не откажусь. Видишь ли, нужда влечет за собой и разные унижения. Задолжал я бакалейщику, зеленщику, молочнику, понимаешь? Покойная жена моя все очень близко к сердцу принимала. Когда бакалейщик сказал ей однажды: «Хватит, госпожа, расплатись-ка сначала с долгом», – она сразу захворала. Я рассвирепел, решил бежать к лавочнику и швырнуть деньги ему в лицо. Вот я и оставил двести драхм, которые прислал мне брат. Иными словами, человек идет на одно унижение, чтобы спастись от другого. Не смешно ли? Тогда еще, можно сказать, положение было сносным. Потом стало труднее. Я не только оставлял каждый месяц деньги, но даже написал в письме, что прощаю его. Простить брата, разорившего тебя, нелегкое дело. В особенности когда ты принял его к себе в дом, кормил, поил. А затем наступает день, когда ты нуждаешься в его помощи и он может спасти тебя, но покидает в беде. Простить его – значит совершить поступок, угодный богу. Но я простил его не для того, чтобы показать свое великодушие. Я показал только, как низко я пал. Я простил его, чтобы получать от него побольше денег. Он понял это и с тех пор стал присылать мне на сто драхм больше. Всего на сотню. Мне пришлось попросить его прибавить еще.

– О нет, в такой переплет я никогда не попал бы. Лучше умереть! – воскликнул горячо Алекос.

Старик с печальной улыбкой посмотрел на него.

– Не спеши осуждать других, сын мой, ибо нет конца лестнице, по которой все ниже и ниже спускается человек.

– Пет, не могу представить себе большего падения!

– Но моя история довольно обычная. Сколько примеров вокруг! Ах, ты еще не знаешь, какая подлая душонка у жалкого человека… Достаточно сахара?… Ты не представляешь, как быстро я уговорил себя, что он обязан помогать мне. Ну, думал я, пусть мне не везет, пусть я обанкротился, живу в нужде, но по крайней мере я сохранил чувство собственного достоинства. Да, так в то время я считал! Был у меня, видишь ли, сын, и его надо было растить, я оправдывал себя этим. В конце концов, ради своего ребенка жертвуешь всем. Из семи миллионов человек, что живут в нашей несчастной стране, все мы, за исключением нескольких тысяч, терпим маленькие унижения ради наших детей. Вот все мы и лжем, обманываем сами себя. – Его внезапно охватила дрожь, и он поставил чашечку на стол, чтобы не пролить кофе. – Мы рассуждаем так, потому что не желаем задуматься над тем, что кто-то умер пли умирает ради чего-то иного. Да, я уверен, такие люди вызывают недоумение у Димитриса, сбивают его с толку. Моего сына Лабиса расстреляли за то, что он, говорят, был коммунистом.

Старик вытащил из кармана пальто дырявый платок и вытер глаза. Но тут же поспешно спрятал его и, взяв себя в руки, продолжал уже более спокойно:

– Я тебе морочу голову моим сыном, но ты не бойся, сегодня я не буду говорить ни о моем горе, ни о моей несчастной жене, которую оно унесло в могилу. Знаешь, когда расстреляли его, я плакал и думал: «Раз человек нашел в себе силы умереть, но не сдаться, значит, когда-нибудь жизнь станет лучше». Ах, какое облегчение приносила мне эта мысль! Я рассказывал в кофейне о своем сыне и весь дрожал. Тогда я снова принял решение возвратить деньги брату. Я положил их в чистый конверт, написал адрес и пошел на почту. Но, к сожалению, у меня не хватило мужества бросить конверт в ящик. Я сунул его в карман и вернулся домой. Не знаю, почему я рассказываю тебе все это, не знаю, что на меня нашло. Наверно, потому что ты, сынок, как я слышал, был в ссылке, – проговорил он с особым уважением. – Может быть, ив моих слов извлечешь ты для себя пользу, ведь по твоему лицу видно, что… – Немного помолчав, он продолжал: – Если ты не можешь быть ни вором, ни жуликом, ни пьяницей, то есть человеком без чувства собственного достоинства… Видишь ли, мы привыкли считаться с тем, что говорят о нас люди. Что тогда тебе остается! Сохранять собственное достоинство и быть униженным? Да, таковы мы все, кроме тех, кто следует по пути моего сына!

Он смотрел теперь на Алекоса с саркастической улыбкой. Лицо его оживилось, и глаза заблестели каким-то странным блеском.

– Знаешь, когда я понял это? В тот день, когда я надел ботинки, присланные братом. Ведь я, видишь ли, не только не вернул денег, но сел и написал ему письмо. Я спрашивал, не найдется ли у него старая пара ботинок. Мои развалились, и мне стыдно было ходить в них. Итак, я надел ботинки, которые он прислал мне, и сидел, довольный, в кофеине, выставив вперед ноги. Мои друзья, чиновники, вышедшие на пенсию, придавали значение одежде. G тех пор я стал назойливым, писал ему чуть не каждую неделю, выпрашивал у него то шляпу, то рубашку, то носки и даже старые кальсоны! Да, я, потерявший сына, – а я знал, он погиб, чтобы спасти от унижения людей, – попивал кофе с пенсионерами, и мне казалось, что я сохраняю чувство собственного достоинства, так как на мне костюм без заплат.

Все это он произнес торопливо, задыхаясь, и внезапно остановился. Алекос открыл рот, чтобы сказать что-то, но старик опередил его и продолжал:

– Минутку, минутку, ты еще не слышал самого страшного! Все эти годы я брата в глаза не видел. Когда умерла моя жена, он предложил мне переехать к нему. Двадцать лет мы не виделись. Я ждал, что он упадет со слезами мне на грудь. Разве я не простил его великодушно? Видишь ли, на несколько минут я забыл о подачках! Но когда я увидел, что он встречает меня с улыбкой, полный самодовольства и презрения, – так мне по крайней мере показалось, – я потерял окончательно чувство собственного достоинства и право прощать. Униженный человек с чувством собственного достоинства не прощает – его прощают, да! Он всегда виноват, потому что позорит род человеческий. Итак, я склонился перед ним, дрожа от волнения, целовал ему руки и плакал. А потом служанка привела меня на чердак – в доме были гости.

Вдруг старик смущенно умолк, будто устыдился своей словоохотливости. Он допил из чашечки остатки кофе и быстро спрятал кофейник и спиртовку.

– Пойдем теперь к Димитрису, – сказал он и засеменил впереди Алекоса.

Они вошли в маленькую гостиную. Старик указал ему на трехстворчатую стеклянную дверь в глубине и, подойдя к ней на цыпочках, заглянул в замочную скважину. Его длинное пальто, застегнутое булавкой, почти касалось ковра.

– Он у себя в кабинете. Я лучше пойду в сад, чтобы не попадаться ему на глаза, – проговорил старик и поспешно вышел, закрыв за собой дверь.

Глава третья

В подвальчике «Мазик-сити» люминесцентные лампы разного цвета рядами тянутся по стенам и низкому потолку. Здесь тесно, и в часы большого наплыва посетителей воздух становится сизым от дыма. В одном углу зала – тир и игра в кольца. Рядом – игровые автоматы с раскрашенными рисунками и огоньками. Бильярды, механический футбол теснятся друг к другу, заполняя весь зал. Вокруг каждого автомата стоят юноши. Они бросают монеты, крутят ручку автомата, кричат, ругаются. Прислушиваясь к гулу их голосов, невольно вспоминаешь о школьной перемене. На многих узкие джинсы, яркие рубашки, кожаные куртки с меховым воротником. Сами они небритые, давно не стриженные. Те, кто поглупев, принимают нарочито небрежный вид, подражая героям американских кинофильмов, или похлопывают себя по бедрам, словно нащупывая спрятанный пистолет. Другие, у кого нет денег, слоняются от одной компании к другой и следят жадными глазами за игрой, выклянчивая сигарету или окурок, чтобы затянуться хоть несколько раз. Среди юношей, завсегдатаев этого заведения, многие курят гашиш. На некоторых лицах видны следы ранних пороков.

Клеархос остановился на нижней ступеньке и оглядел вал. Музыка, шум, свет ламп вывели его из оцепенения, в которое он был погружен, пока шел сюда. Едва кончилась смена, он поплелся домой и повалился на кровать. Все суставы у него онемели от работы в согнутом положении и страшно болели. Руки, лицо, грудь стали черными: сколько он ни мылся, въевшаяся угольная пыль во сходила. Кожа у него горела – так сильно он тер ее. Он настолько устал, что ему хотелось лишь одного – спать. Но едва он начал погружаться в сов, как тотчас вскочил: приближалось время возвращения прачки, а Клеархос не хотел видеть мать. Он вынужден будет разговаривать с ней и слушать ее брюзжание. Наклонившись над тазом, он еще раз помыл шею. Потом, одевшись, вышел из дому и быстро зашагал по улице.

Как только Клеархос услышал оживленные голоса, знакомый звон и стук, он почувствовал себя в привычной обстановке, и все происшедшее с ним за последние сутки на мгновенье показалось ему всего лишь сном. Пока он стоял на ступеньке, от ослепительного света у него закружилась голова. Клеархос схватился за лоб.

– Нет, это не сон, – прошептал он.

Клеархос подошел к автомату и хотел бросить драхму, чтобы выбрать пластинку. Но парень с испанскими бачками и грязными ушами схватил его за руку.

– Моя очередь, болван!

– Катись к… Ублюдок!

– Что ты сказал? – завопил парень. Он готов был броситься на Клеархоса, но испугался, увидев ястребиные глаза, устремленные на него.

– Ну ладно, уж больно ты прыткий, – поспешил он добавить с презрением и пошел к тиру, на ходу ковыряя в ушах.

Клеархос же направился к бильярду в глубине зала. Наклонившись над зеленым сукном, Зафирис целился кием в шар. Дожидаясь своей очереди, рядом стоял сын Фармакиса – Никос. Он посмотрел на вошедшего, сухо пробормотал «здравствуй» и продолжал машинально натирать кончик кия мелом. Клеархос стал наблюдать за катящимися шарами. Вдруг он почувствовал, как кто-то дружески похлопывает его по спине, и понял, что задумался.

– Здорово, Клеархос, – сказал, улыбаясь, Зафирис – Подожди. Еще пять карамболей, и я выйду из игры… Э, да не случилось ли чего? Что у тебя за рожа?

Чуть подальше, около механического футбола, кричали толпившиеся там парни. Радиола играла теперь негритянскую мелодию. Ее бешеный ритм увлек всех, кто не был поглощен играми. Несколько человек подергивались в такт музыке. Парень с испанскими бачками завывал, подражая негритянскому певцу. Со всех сторон слышался смех.

– Отойди чуть-чуть, ты мне мешаешь, – обратился к Клеархосу Никос, отстраняя его кием.

Клеархос отступил назад, но наскочил на молодых людей, стоявших вокруг механического футбола. Ему пришлось совсем забиться в угол.

Внезапно он подумал: «Зачем я пришел сюда? Неужели мне здесь нечего больше делать? Почему я, черт возьми, словно чужой среди своих ребят?»

Как только Клеархос вышел из своего подвала, ему захотелось повидаться с приятелями. По дороге оп решил, что сразу, как придет, поставит свои любимые пластинки, потом сыграет с Зафирисом партию в бильярд, подурачится немного… Он пытался уговорить себя, что такое времяпрепровождение будет ему, как всегда, приятно. Когда он на улице думал об этом, к нему ненадолго вернулось беспечное настроение. Но едва он оказался в шумном «Мазик-сити», как почувствовал стеснение в груди. Словно он попал в совершенно чуждую ему атмосферу веселья и беззаботности. В результате он не поставил ни одной пластинки. Улыбка Зафириса показалась ему притворной, неискренней. Без всякой причины он пришел в мрачное расположение духа и исподлобья наблюдал за Никосом и своим другом, увлеченными игрой и не замечавшими его присутствия.

– Что за дураки! Из кожи вон лезете, чтобы получился карамболь. Ну и глупая игра бильярд, – сказал он, но никто не обратил внимания на его слова.

Однако в глубине души он им завидовал. Завидовал именно потому, что они, беззаботные, могут увлекаться такой глупой игрой. И внезапно он понял, что отделен стеной от своих прежних друзей. Засунув руки в карманы, он прислонился к колонне. Чтобы отвлечься, стал думать о своем путешествии в Судан.

«У меня нет больше друзей. Даже с Зафирисом я не могу поделиться тем, что со мной случилось. Он, в сущности, трусливый и глупый парень. До сих пор я дружил с ним, но хватит! Быть может, напишу ему из Судана. Там видно будет…»

– Нет ли у тебя сигареты, Клеархос? – послышался женский голос.

Он обернулся и увидел Катерину, сидевшую на диване как раз за колонной. Достал пачку сигарет и протянул ей. Потом сел рядом. Катерина подвинулась и слегка прислонилась своими обнаженными плечами к спинке дивана.

– Мне режет глаза, – сказала она. – Всегда, когда в долго засиживаюсь здесь, у меня кружится голова. Все из-за этих ламп. Как поживает София?

– Хорошо, – неохотно ответил он.

– Она поступила в «Колорадо» – мне говорил Зафирис…

Клеархос протянул руку, словно желая остановить ее. Но Катерина вдруг засмеялась.

– Ну и глупая девчонка! – воскликнула она, не обращая внимания на то, что Клеархос внезапно переменился в лице. – Когда ты в первый раз пришел с ней в нашу компанию, она все спрашивала меня: «У вас дома фасоль готовят с сельдереем и морковью?» Ты сам отвел ее в бар, чтобы она помогала хозяину обирать посетителей?

– Да, я. Ну и что из того?

– Как ты уговорил её? Неужели она не противилась?

Чтобы не закричать, Клеархос с силой сжал кулаки. Слышно было, как он скрежещет зубами.

– Нет. Только плакала, – прошептал он.

Клеархос знал Софию еще в те времена, когда служил в торговой конторе господина Герасимоса. Он часто встречал ее на улице, но долгое время они не были знакомы и не здоровались. Но она ему очень нравилась, и он заглядывал ей в глаза, когда она проходила мимо. Она тотчас опускала взгляд, и на ее лице можно было прочесть волнение, какое охватывает скромную девушку, едва она завидит соседского парня, проявляющего, как она об этом догадывается, к ней интерес. Если она несла булку, то от смущения не знала, в какой руке держать ее, а если ставила куда-нибудь горячие судки с обедом, с которыми шла домой, то тотчас хватала их, обжигая себе руки, и спешила свернуть за угол.

Отец ее был судьей и провел двадцать лет в провинции, в разных городах. Ограниченный человек, с устарелыми, консервативными взглядами, в пятидесятилетнем возрасте он женился на дочери директора гимназии из города Волос. Супруга его была далеко не первой молодости; она быстро привыкла к характеру мужа и безропотно подчинялась ему, во всем. Судья переселился окончательно в Афины за два года до того, как смертельно заболел. Его болезнь затянулась, и он был в таком тяжелом состоянии, что размеренная, упорядоченная жизнь семьи полностью была нарушена. Почти каждый день София носила мочу на анализ, бегала за лекарствами и часто выходила поздно ночью, чтобы позвать врача. А прежде, едва стемнеет, она носа не высовывала за дверь, так как судья кричал, что только проститутки слоняются вечером по улицам. Однажды, возвращаясь в сумерки из аптеки, она встретила у моста Клеархоса. Это случилось как раз в тот период, когда Клеархос пытался побороть свою робость перед женщинами.

Он увидел ее издали и остановился. У нее было крепкое, несколько полное тело, круглое личико и две перекинутые на грудь золотистые косы, которые придавали ей сходство со славянкой. Девушка приближалась, она сжимала обеими руками склянку с лекарством. Смущенно потупив глаза, София промелькнула мимо него, как молния. Но когда она дошла до другого конца моста, то услышала позади себя его быстрые шаги.

– Подожди минутку… Куда ты спешишь? – прошептал он.

Она не ответила и пошла быстрее. Тогда он схватил ее за руку. Сердце девушки готово было выскочить из груди.

– Оставьте меня, пожалуйста.

– Одну минутку, мне надо кое-что сказать тебе…

– Оставьте… не держите меня…

– Одну минутку, будь добра…

Он и сам был смущен своим нахальным поведением. Отпустил ее руку и пошел рядом с ней. Его голос стал ласковым.

– Я хочу сказать тебе… Ну, пожалуйста…

Девушка остановилась, прижимая к себе склянку с лекарством.

– Что вам надо? – прошептала она и стала красной, как помидор.

У него щеки тоже горели. Он попытался улыбнуться, но не знал, что сказать.

– Как тебя зовут? – еле слышно проговорил он.

– София.

– А, София!.. Я встречал тебя столько раз, но… Где ты живешь? В переулке за футбольным полем? Туда ты сворачиваешь…

Они прошли несколько шагов, храня молчание. На углу она сказала испуганно:

– Пожалуйста, не идите дальше, а то кто-нибудь нас увидит.

– Хорошо, я уйду… уже ухожу. Завтра в это же время я буду ждать тебя на мосту… Придешь?

– Если смогу…

На другой день, к вечеру, она ускользнула из дому раньше, чем проснулся; отец. Она долго бродила по центральной улице и каждую минуту смотрела на часы в магазинах. Ей было шестнадцать лет, и впервые в жизни ей предстояло свидание с молодым человеком. Она не опоздала. Но на мосту уже валялось несколько окурков, брошенных Клеархосом. С того дня началось их знакомство. Пока болел отец, София находила разные предлоги, чтобы вырваться вечером из дому, и они встречались ненадолго где-нибудь в поселке в укромном уголке.

После смерти судьи Клеархос привел ее однажды к себе в подвал. Она отдалась ему без всяких колебаний. Они появлялись всюду вместе, не обращая внимания на сплетни соседей. Мать прожужжала ей уши избитыми нравоучениями: девушка из порядочной семьи, слоняющаяся с мужчиной, с которым она не обручена, губит свою репутацию; ах, если б отец был жив… Или: если бы у него были честные намерения, он пришел бы просить ее руки. Но София не придавала никакого значения словам матери.

Сначала Клеархос не только любил Софию, но и безгранично уважал ее. Он долго не решался привести ее в свою компанию и связь с ней держал в тайне даже от Зафириса. Когда он бывал со своей любимой, к нему словно возвращалась его прежняя чистота. Его трогала наивность Софии, ее простодушные суждения, ее нежность – она так ласково гладила его по щекам, что ему хотелось выбежать на улицу и кричать от счастья. Но постепенно он стал уставать от внутренней раздвоенности (в то время он уже привык равнодушно выслушивать нападки хозяина и растрачивал взносы клиентов). Он убеждал себя, что сам надоел Софии, и подумывал, как бы от нее отделаться, но жалел ее. И так как ее близость не только не давала прежнего ощущения чистоты, но стала докучать ему, он тащил Софию в компанию «Мазик-сити».

Внезапно София оказалась в совершенно новом для нее окружении. Ей оно было не по душе, но из страха быть брошенной она молчала. Чтобы нравиться Клеархосу, старалась угодить ему. Постригла волосы, начала краситься, курить, пить, ночи напролет развлекаться, стала грубой и бессердечной с матерью, которая пыталась удержать ее от окончательного падения. Но чем больше София применялась к образу жизни Клеархоса, тем меньше он уважал ее. Он жестоко обращался с ней и несколько раз гнал прочь. Она уходила в слезах, а на другой день ждала его около бильярда. Девушка выводила его из себя. Он не разговаривал с ней, а однажды шепнул Зафирису:

– Что делать, черт поберите этой пиявкой?

Зафирис расхохотался.

– Опять мучаешься? – подмигнул он. – Скажешь, она молоденькая, красивая, глупая и влюблена в тебя… Почему тебе не уговорить ее пойти к Карабецосу? (Так звали владельца «Колорадо».)

Клеархос разозлился. Он хотел стукнуть приятеля кием по голове, но одумался, поняв, что покажется смешным. Зафирис и вся компания сочтут его дураком, если увидят, что такое предложение задело его.

– Карабецос платит двадцать пять франков за девушку. Войдешь в сделку: десять франков Софии, пятнадцать тебе. Ты представляешь, какой доход она может принести заведению за один вечер?

– Она ни за что не согласится, – заметил Клеархос. – Скорее умрет. – Ему приятно было тешить себя этой мыслью.

Зафирис насмешливо улыбнулся, обнажив верхние десны.

– Ей нравится приносить себя в жертву, она согласится! – сказал он.

Клеархос хоть и старался убедить Софию пойти в «Колорадо», но в глубине души надеялся, что она наотрез откажется. Поэтому он хотел, чтобы Зафирис присутствовал при уговорах и сам услышал ее ответ. И вот однажды вечером, когда они втроем сидели в баре, «чтобы попытаться еще раз», Зафирис обратился к Софии:

– Ну ладно, София. Раз ты не хочешь – не надо. Будто тебя съедят джонни, если ты потанцуешь с ними? Не надо, хватит!.. Я тебе открою один секрет: Клеархос собирается сесть на пароход и улизнуть. Не так ли, Клеархос? – И он подмигнул ему.

– Да, – вынужден был ответить тот.

Девушка пришла в смятение.

– Почему?

– Ты его все равно потеряешь. Или предпочитаешь, чтобы его упрятали за решетку? Если все мы не соберем денег, чтобы заткнуть рот видевшему его тогда полицейскому, Клеархосу крышка… – И он рассказал ей фантастическую историю о взломе, в котором участвовал ее друг.

София слушала его, пи о чем не спрашивая. Потом посмотрела в глаза Клеархосу.

– Я пойду в «Колорадо», – сказала она.

В тот же вечер, когда они остались вдвоем, Клеархос без всякого повода избил ее так, что у нее все лицо было в крови.

Смех, крики, звон рулетки, стук бильярдных шаров, сумасшедшая музыка – все гудело и звенело вокруг. Катерина приуныла и отодвинулась в угол дивана. Если она и продолжала свои расспросы, то только для того, чтобы освободиться от тяжести, которая лежала у нее на сердце.

– Правда, что мать выгнала ее из дому? – спросила она серьезно.

– Мать ее не выгоняла. Она сама ушла. Не хотела больше жить там. Не знаю, что ее заставило.

– Зафирис говорит, что другие девушки в «Колорадо» издеваются над ней…

Он бросил на Катерину сердитый взгляд.

– А тебе-то что? Занималась бы лучше своими делами. Слышишь, не смей лезть, раз тебя не спрашивают! – закричал он в бешенстве.

Его грубость сначала смутила Катерину. Но тотчас какая-то искорка сверкнула у нее в глазах. Она от души рассмеялась.

– Ты ее любишь, милый? Этого, клянусь, я не ожидала! – выпалила она и встала, увидев, что ее друг окончил партию.

Никос Фармакис крутил теперь в левой руке цепочку, с печальным видом наблюдая за окружающими. Он был невысокий, худой и с такой гладкой и нежной кожей, что на шее и ушах у него просвечивали тоненькие красные жилки. Глаза у него всегда оставались необыкновенно грустными. Сколько бы он ни пил, он никогда не пьянел, но на него находило тогда какое-то странное безумие. Им овладевала страсть крушить и ломать все вокруг, и он смеялся наводящим ужас смехом. Он знался со всякого рода людьми – е актерами, студентами, нищими, бродягами, проститутками, но все ему быстро надоедали. Изредка он появлялся и в «Мазик-сити». Клеархос терпеть его не мог за то, что этот богач, садясь однажды при нем в автобус, грубо оттолкнул какого-то старика. Когда автобус тронулся, Никос расхохотался, увидев, что старик упал.

– Пойду пройдусь, скучища страшная, – бросила Катерина, проходя мимо Никоса.

– Пойдем вместе… Постой… Подожди минутку, – сказал Никос.

– Надоело все. Кружится голова. Не могу больше. А тебе я уже говорила: с тобой я не пойду.

Он посмотрел на нее с насмешливой улыбкой.

– Но это была только шутка, – сказал он, делая ударение на последнем слове.

– Нет, это была не шутка, – отозвалась поспешно Катерина, и в глазах ее мелькнул страх.

– Поэтому ты столько дней пропадала?

– Если бы я знала, что увижу тебя здесь, я ни за что бы не пришла сюда сегодня.

Недели две назад Никос зашел после обеда за ней в барак. Их связь была самой обычной. Их не соединяла ни любовь, ни дружба, ни просто симпатия. Катерина стала его любовницей однажды вечером после какой-то пирушки, и они встречались несколько раз. Продав драгоценности матери, он заехал за ней. Они взяли такси и развлекались два дня подряд. Он даже купил ей духи. А потом исчез. Ее это нисколько не огорчило. Когда спустя какое-то время они лежали, обнявшись, в номере отеля, она сказала ему равнодушно:

– Ты появляешься, как комета.

В тот день они взобрались на гору и оказались над шурфами. Сначала он ругал своего отца.

– Он все грозится лишить меня наследства, – сказал он.

Потом принялся шутить: он, мол, собирается подговорить Зафириса убить отца.

– Каждый на моем месте прикончил бы его ради такого большого наследства! – Но тотчас прибавил другим тоном: – Все это одна болтовня.

Они бродили среди колючего кустарника. Катерина ободрала о колючки руки и ноги. Они приблизились к обрыву. У их ног зияла пропасть. Внизу, на глубине примерно ста метров, грузили щебенкой машину. Никос сделал еще один шаг. Она заметила, как лихорадочно заблестели у него глаза. Словно зачарованный, смотрел он в пропасть.

– Не нагибайся так, – попросила Катерина.

Он продолжал стоять молча, не шевелясь, устремив взгляд в бездну. Вдруг он сжал ей руку.

– Прыгай вместе со мной! – закричал он.

У Катерины вырвался вопль, и она изо всех сил потянула его назад…

– Нет, это была не шутка, – повторила она тихо, но достаточно твердо.

– Ты и вправду напугалась? – спросил весело Никос.

– Ты бы прыгнул в обрыв и меня за собой увлек.

Она посмотрела на него. Тоненькие жилки на его ушах и шее налились кровью. Хотя лицо Никоса было веселым, взгляд, как всегда, оставался печальным и рассеянным. Цепочка с невероятной быстротой мелькала у него в руке.

– Ты сумасшедший! – пробормотала Катерина.

Зафирис собрал шары в угол бильярда и начал играть сам с собой. Он не выпускал изо рта сигарету. Парень в джинсах словно прилип к тиру. Он бросил на стойку скомканную бумажку в десять драхм и смотрел с вожделением на девушку с длинными ресницами. Девушка с заученной улыбкой, не обращая внимания на пылкие взгляды молодых людей, продолжала сосредоточенно заряжать ружья. Клеархос неподвижно сидел на краю дивана. О и наклонился вперед, зажав руки между колен.

«Как я его убью?… Опять камнем?» – пронеслось внезапно у него в голове.

Это «опять» заставило его вздрогнуть. Перед его мысленным взором возникло лицо веснушчатого моряка в белой бескозырке, задорно сдвинутой набок. Терзания человека, совершившего убийство из мести, начинаются с того момента, когда после убийства его ненависть к жертве исчезает. Без этой ненависти он чувствует себя потерянным. Но обыкновенный убийца, которым не движет страсть, может хладнокровно вспоминать лицо убитого. Он испытывает муки, лишь ощутив внезапно, что отделен стеной от других людей.

«Почему мне пришло в голову это «опять»? Нет, не может быть, чтобы он умер. Лжет этот подлец. Он сказал так, чтобы держать меня в руках», – думал Клеархос, намереваясь встать, взять кий и сыграть партию в бильярд со своим приятелем.

– Давай вечерком покутим. В последний раз, – сказал Никос Катерине. – Не бойся, мы будем не одни.

– Нет, – ответила она со скучающим видом, который означал: «Не хочу, хоть делать мне нечего».

– Мой старик улетает сегодня вечером на самолете в Салоники. Я пригласил к себе кой-кого из друзей. Выпьем, потанцуем… Вдвоем не будем сидеть, не бойся.

Он увидел, что она стоит в нерешительности, и спрятал цепочку в карман.

– Пошли, – сказал он, схватив ее за руку.

Зафирис изо всей силы ударил по шарам и бросил кий. Он подошел к Клеархосу и сел на диван рядом с ним. По бледному лицу Зафириса пробежала судорога. На улице смеркалось. Ночь, страшная ночь неумолимо надвигалась, по капле вливая отраву в его кровь. Сначала перед ним на секунду возник притон. Он откинулся назад и с наслаждением потянулся. Почувствовал, как его пальцы сжимают чубук. В ореховой скорлупе горит гашиш. Мундштук прикасается к его губам. Прежде чем затянуться, он с удовольствием сосет его.

– Пойдем к Апостолису? – предложил Зафирис.

Клеархос встал.

– У меня есть одно срочное дело.

– Обстряпаем его вместе.

– Нет. Я сам. Может, приду попозже.

Он растолкал каких-то парней, которые преграждали ему путь, и исчез, не сказав Зафирису больше ни слова. По улице он бежал и остановился только недалеко от площади Омония, у двери, ведущей в подвал. Иностранные буквы одна за другой то гасли, то загорались: «COLORADO. Dansing – Varieté». Он быстро спустился по лестнице.

Глава четвертая

Было рано, и главный зал заведения еще не наполнился посетителями. Круглая эстрада в центре пустовала. Десяток девушек в ярких безвкусных вечерних платьях сидели за двумя столиками, болтая между собой. Вокруг эстрады и на потолке горели бесчисленные красные, желтые, зеленые и синие лампы, придавая нечто феерическое всей обстановке. Пианист и скрипач, оба плохие музыканты, с подъемом играли самбу. Старик в шарфе, замотанном вокруг шеи, то и дело кашлял, вытирая рукавом губы, и поспешно засовывал мундштук саксофона себе в рот.

К Клеархосу подошла высокая, ярко накрашенная девушка.

– Лили (так окрестили в «Колорадо» Софию) там с каким-то джонни, – сказала она ему, указывая на ложу в глубине вала. – Ты не представляешь, как мы смеялись. Этот верзила двухметрового роста явился, едва мы открыли, вылакал пять бутылок шампанского и осоловел. Но захотел выпить еще и продал с себя… совсем новый костюм. Его купил Карабецос за триста драхм. Мы дали ему надеть, – девушка расхохоталась, – старые брюки… они ему до колен… и пиджак официанта. Хочешь, я ее позову?

– Нет, нет, я не тороплюсь.

Девушка направилась в гардероб, к зеркалу, чтобы наложить еще один слой румян на лицо.

Несколько минут Клеархос стоял в растерянности.

«Зачем я сюда пришел?» – подумал он. Но в глубине души Клеархос понимал, что София – единственный человек, с которым он может поговорить об этом. Он пристроился у стойки с краю на табурете, опустил голову – подбородок его касался груди – и, нервно передернувшись, зажмурил глаза. Сам того не замечая, он стал громко говорить и даже размахивать руками.

– Зачем я пришел к ней? Разве я могу ей все рассказать? Ах, если бы мне удалось увести ее отсюда сейчас же! Пусть вопит Карабецос. Мы вышли бы па улицу, прижавшись друг к дружке, и я начал бы говорить… Глупости, что толку? Лучше не терять времени попусту, ведь нужно раздобыть пистолет. Помнится, у этого буйвола Сотириса был пистолет, и он его продавал… – Вдруг он вздрогнул. – Значит, я принял решение – пистолетом!

В маленькой ложе в глубине зала сидел высоченный американец средних лет. Он вытянул вперед ноги и разглядывал обтрепанные брюки, доходившие ему до щиколоток. Его белые худые ноги смешно торчали из штанин. Он крепко держал в руке стакан и бормотал что-то себе под нос. Отпил еще глоток и потрепал по щеке Софию, которая приникла к нему бледная и молчаливая.

– Gour name?[26] – спросил он ее в четвертый раз.

– Лили.

– Лили, Лили! – печально твердил американец.

София старалась не смотреть на полотняный пиджак и короткие брюки американца. Она не понимала почему, но его смешной наряд все время заставлял ее думать об отце. Судья выходил и утром и вечером в черном поношенном костюме, начищенных до блеска ботинках, нацепив высокий белый крахмальный воротничок. Но София знала, что внизу на нем надеты штопаные-перештопаные кальсоны и дырявая рубашка. Его тощая шея тонула в крахмальном воротничке. Летом он обливался потом, но даже у бакалейщика не появлялся без пиджака. Когда она была еще девочкой, он изводил ее такими нравоучениями: «Добродетель более ценное сокровище, чем золото» – или: «Лицо порядочной девушки сияет как солнце». Он требовал, чтобы жена обучала Софию ведению хозяйства, вышиванию и благородным манерам. Каждое воскресенье утром они отправлялись все вместе в церковь и выстаивали службу до конца. Потом, выйдя в церковный двор, судья здоровался с инспектором, начальником полицейского участка, нотариусом; директора налоговой кассы он избегал, считая его кутилой. По дороге домой снова следовали нравоучения.

Когда они приехали в Афины, он отдал Софию во французскую школу, чтобы она изучила язык. Болезнь его затянулась надолго, они продали даже граммофон из приданого матери. Однажды судья понял, что умирает. Он позвал жену и со слезами на глазах начал говорить ей о своей последней воле. Это было пережевывание все тех же наставлений, которые жена и дочь выслушивали в течение многих лет.

Жена разрыдалась и поцеловала ему руку. Но, обливаясь слезами, она припомнила и высказала ему то, что мучило ее уже давно.

– Леонидас, выкинь из головы мысль о смерти. Что с нами станется, если… На что мы будем жить? Как я выдам дочку замуж? – София, стоя в дверях, молча наблюдала эту сцену. – Мне придется пойти в услужение, чтобы свести концы с концами.

Умирающий растерялся.

– Но я оставляю вам пенсию и доброе имя…

– Я ведь задолжала, Леонидас, и если бог во сжалится над нами и приберет тебя, у меня удержат твою пенсию за полгода. Жалкая пенсия! Ее не хватит, чтобы за квартиру уплатить…

– Евгения! – прошептал судья и стал белее простыни.

– На что мы будем жить? – повторила жена.

Все нравоучения, все красивые слова, которые с волнением готовил в уме судья, – а именно они придавали ему силу смело и достойно встретить смерть, – улетучились, как только были заданы эти простые вопросы.

София чувствовала, что какие-то кошмары мучили ее отца и отравляли его последние дни. Может быть, виновата была болезнь, может быть, страх смерти. Он стонал, мычал, беспрерывно ворочался в постели и не произносил больше ни слова. Не раз за годы службы ему представлялся случай улучшить свое материальное положение, согласившись на одну из тех уступок, на какие обычно шли его сослуживцы. Судья всегда нападал на своего двоюродного брата, инспектора, сразу после выхода на пенсию купившего виллу и автомобиль. Мать Софии слушала стоны мужа и догадывалась, какие страдания испытывал он в свои предсмертные часы.

– Ах, Леонидас! Насколько я была бы спокойнее, если бы наша девочка сейчас имела свои домик. Коливас (двоюродный брат судьи) оказался умнее. Его дочка вышла замуж за врача, хирурга… – укрыв больного одеялом, продолжала бормотать жена. – Коливас выстроил себе домик, а ты нет. Ты всегда был до глупости честный… Чего молчишь?

Умирающий мычал, спрятав лицо в подушку. Вдруг он сел и так вцепился в одеяло, словно хотел разорвать его. Он пытался закричать, но ему не удалось издать ни звука. Потом началась агония, и, не приходя в себя, он скончался…

Американец заказал еще одну бутылку шампанского. Официант тотчас доложил об этом хозяину. Пришел важный Карабецос и поклонился с подозрительной предупредительностью.

– Что угодно, мистер?

– Bottle,[27] – пролепетал тот заплетающимся языком.

– Three hundred[28] драхм, – ответил с улыбкой Карабецос.

Посетитель смущенно осклабился и указал пальцем на свои золотые зубы. Лицо его оживилось.

– Bottle, champagne,[29] – с трудом выговорил он.

Хозяин не понял и собирался повторить еще раз, сколько стоит вино, но американец засунул руку себе в рот и вытащил челюсть с золотыми зубами. Физиономия его сморщилась, он сразу постарел лет на двадцать. Даже его смущенная улыбка казалась теперь отталкивающей. София вся сжалась, чтобы не закричать от ужаса. Карабецос взял челюсть в руки и, внимательно осмотрев ее, приказал официанту подать шампанское.

Опять старый музыкант задыхался от кашля. Он вытирал рот, а пианист, чтобы заполнить паузу, изо всех сил бил по клавишам. Американец обнял своей огромной ручищей Софию. Они чокнулись. Он продолжал беседовать с ней. Если бы она понимала, что бормотал он своим беззубым ртом прямо ей в лицо, она узнала бы историю маленькой девочки. Девочку звали Алис. У Алис были такие же золотые волосы, как у Софии. Прежде чем покинуть домик на окраине города с небоскребами, он вырезал ей из дерева лошадку. Хотя он был простым, неотесанным шофером, может быть совсем неподходящим для службы в дипломатических миссиях, его с детства тянуло к скульптуре. И дочка его приходила в восторг от разных зверюшек, которых он вырезал ей в часы досуга. А письмо… он получил его сегодня утром. Жена ничего от него не скрыла. Она обо всем написала ему с тысячью подробностей, как обычно пишут женщины: как она побежала за врачом, потому что у Алис подскочила температура, как меняла девочке простыни, сколько времени осматривал ее доктор… в как ее спешно увезли в больницу. Потом Алис подключили к механическим легким. Его жена с утра до вечера сидит у изголовья дочки, прислушиваясь к ритмичному дыханию огромных легких. И сам он слышит его беспрерывно с той минуты, как получил письмо.

Но София не понимала ни слова и, мертвенно-бледная, не сводила глаз с голых щиколоток американца. На его лицо после того, как он вытащил челюсть, она не могла глядеть.

Он погладил Софию по щеке. В нем, поглощенном своим горем, внезапно проснулась необузданная чувственность. Его рука скользнула к ней за пазуху… София почувствовала, как он присосался к ее уху. Вдруг она откинулась назад и потеряла сознание.

Американец вскочил и поднял ее на руки. Сбежались девушки, официанты. Ее принесли в кабинет Карабецоса и опрыскали водой. Как только она пришла в себя, Клеархос оттолкнул американца и девушек, стоявших вокруг Софии.

– Пойдем, пойдем! – накинув ей на плечи пальто, вне себя закричал он.

Когда Карабецос попытался задержать их, Клеархос ударил его кулаком в живот, и тот упал, пошатнувшись.

– Пойдем! – заорал он опять и, схватив Софию за руку, потащил ее к двери.

София жила в меблированных комнатах в доме старухи вдовы, красившей волосы в рыжий цвет. Две другие комнаты старуха сдавала почасно разным парочкам. Они поднялись на цыпочках по деревянной, вымытой до блеска лестнице.

– Только бы не услыхала хозяйка и не завела разговор, она очень болтливая, – сказала София и потянула Клеархоса за рукав вперед по коридору. Когда они оказались в комнате, она заперла дверь и устало опустилась на кровать.

– Полежи немного.

– Клеархос, отчего ты такой бледный? Не заболел ли?

– Пустяки. Я здоров.

Подойдя к умывальнику, Клеархос налил в таз воды и умылся. Он медленно вытирал лицо. В этой убогой комнатке на окне висели серые занавески и пыльная лампа мерцала, как ночник. Сначала он посидел немного на стуле потом встал, подергал занавески, повертел в руках безделушки Софии, стоявшие на туалете, затем принялся опять за занавески. Он готовился заговорить с ней об этом, и беспокойство его все росло.

– Не тяни их так, порвешь петли, – сказала София.

Он оставил в покое занавески и подошел к туалету. Повертел в руках пудреницу. Он не знал, с чего начать что сказать ей и будет ли какой-нибудь толк от его признания. София взяла гребень и принялась расчесывать прядь волос, слипшуюся от воды, которую вылили ей на голову когда приводили ее в чувство. Она радовалась, что сегодня так рано они оказались вместе.

– Эфи купила меховую шубку. Когда я увидела ее у входа в «Колорадо», просто не узнала. Ей очень идет. Эфи хорошая девушка, я люблю ее… После обеда, Клеархос, мы ходили с нею в кино. Ах, ты не представляешь, какую замечательную картину мы смотрели…

Она болтала, не переставая. Эта болтовня выводила его из себя, и он бил Софию каждый день. Сначала его удивляло, что она так быстро приспособилась к новому образу жизни. Порой она и сама изумлялась, как можно ходить с Эфи по магазинам, покупать юбку, выбирать материал на платье или просто бродить по улицам, выкинув из головы все прочее. Она стала давать деньги своей матери. Вдова судьи брала их и покупала себе отбивные котлеты, потому что страдала диабетом и ей нужна была белковая пища. Фотография отца в высоком крахмальном воротничке висела над туалетом Софии. И когда она смотрела на нее, вспоминала его заштопанные кальсоны и рваную рубашку.

В висках у Клеархоса стучало. Он хотел крикнуть, чтобы она замолчала. Самое ужасное, что Старик отнесся к нему с большой симпатией. По окончании смены он задержал его у выхода из штольни, чтобы поговорить об его отце. К ним подошел и десятник. Он был в хорошем настроении и рассказал об одной работнице но имени Фильё, шестнадцатилетней девчонке – складненькой, полногрудой, пальчики оближешь, – которая пошла уже по рукам. «В Афинах полно борделей», – со смехом сказал он. «Полно борделей и филиалов иностранных банков; растут, как грибы», – сердито ответил Старик…

Клеархос опять дернул серые занавески. Образ Старика потонул в болтовне Софии.

– После кино я была возбуждена, – продолжала София, расчесывая волосы. – Эфи даже спросила меня, почему я такая красная. – Она остановилась и с нежностью посмотрела на него. – Знаешь, мне кажется, я опять беременна. Потому и упала в обморок…

– Заткнись, паскуда! – заорал вдруг Клеархос.

– За что ты меня ругаешь?

Она обратилась к Клеархосу спокойно, не удивляясь его неожиданному взрыву, она привыкла к этому. Встав она поправила перед зеркалом прическу, намазала тонким слоем крема щеки.

– Вся кожа у меня потрескалась, – пробормотала она. – Эфи советует втирать глицерин с апельсиновым соком. Очень помогает…

Когда он взял суконку и стал чистить себе ботинки, она решила, что его раздражение прошло. И подошла к нему. София любила, засунув руку ему под рубашку, гладить ее по груди…

Толчок был сильным. Она отпрянула назад, но, потеряв равновесие, ударилась о спинку кровати.

– Не бей, но бей меня…

София припала к ногам Клеархоса. Крепко обняла его колени.

– В чем я перед тобой виновата? Скажи, Клеархос, открой мне свою душу! Не скрежещи так зубами, мне страшно. Чем я провинилась? Если я виновата в чем-нибудь перед тобой, то не знаю в чем. – Он не отвечал, и голос ее стал еле слышным: – Завтра-послезавтра я пойду избавлюсь… У Эфи есть врач, который дешево берет…

Он с ожесточением стал бить ее по лицу и голове. Она продолжала цепляться за его ноги, но вдруг стукнулась виском об умывальник и рухнула на пол. По ее лицу потекла струйка крови, залила левый глаз, окрасила щеку, скатилась в уголок рта. Кровь закапала на потертый линолеум.

Его гнев остыл. Пыльная лампа едва освещала комнату. Тень от умывальника наполовину скрывала лицо Софии. Ее бросало то в жар, то в холод, зубы у нее стучали. Но вскоре она успокоилась. Взгляд ее был прикован к глазам Клеархоса. Она поднялась с пола и легла на кровать.

– Ты уходишь? – спросила она.

– Да, у меня есть одно срочное дело.

– Жалко! Я же сказала тебе, сегодня вечером я свободна и мы могли бы пойти куда-нибудь. – Вдруг она спрятала лицо в подушку: – Погаси свет! Погаси свет!

Клеархос повернул выключатель и вышел.

Глава пятая

После того как Вангелис Фармакис ушел из гостиной, Алекос постоял несколько минут в нерешительности. На матовом стекле трехстворчатой двери появилась, а затем исчезла тень хозяина. Он сделал несколько шагов по направлению к кабинету. Его удивило, что рассказ старика произвел на него такое сильное впечатление. Ему даже показалось – но он не в состоянии был объяснить это, – что исповедь старика, как ни странно, имела нечто общее с письмом Элени. Он не мог отделаться от этой мысли и чувствовал подсознательно, что обе эти истории непосредственно касаются его. Он снова остановился в нерешительности. Наконец предпочел не стучать, а дождаться, когда хозяин услышит, что кто-то ждет его в гостиной. Он с удобством устроился на мягком диване, пододвинув к себе столик с пепельницей.

Вскоре он забыл о Фармакисе. Подчас, когда он оказывался один в непривычной ему обстановке и особенно когда после захода солнца все предметы вокруг погружались в вечерний мрак, он терял на минуту ощущение реальности. Алекосу почудилось, что он попал в сказочный мир. «Кто я? Зачем я существую? Как очутился здесь? Что мне надо?» – промелькнуло у него в голове.

Если бы кто-нибудь спросил его раньше, для чего существует сознание, он ответил бы: «Каждый человек независимо от своей воли – лишь солдат несметной армии борцов, которая сражается веками за то, чтобы пройти путь от животного до высшей ступени развития млекопитающих – человека. Социальная борьба – лишь этап, правда наиболее значительный, этой беспрерывной борьбы. Величие человека – это завоевание самого человека, а не дар бога. Следовательно, единственный путь к счастью – это борьба за воплощение идеалов, а не за удовлетворение животных инстинктов. Вот корень сознания». Сколько раз в ссылке Алекос беседовал на такие темы с адвокатом, который жил с ним в одной палатке! Но жизнь, полная веры, любви к товарищам, мечтаний, сменилась прозябанием с жалобами на судьбу, брюзжаньем и сплетнями о том или ином партийном руководителе. И вместо того чтобы бороться, он упорно повторял: «После поражения в гражданской войне кризис буржуазного общества оказал пагубное влияние на партию». Так оправдывал он свое стремление найти для себя выход из тупика.

Истории Элени и Вангелиса Фармакиса заставили его снова задуматься о неизбежном решении своей судьбы. «Нет, для умного человека есть и другой путь», – размышлял он, закидывая ногу за ногу. Обстановка роскошной гостиной, приятное тепло калорифера, тишина постепенно убаюкивали его. Внезапно он встрепенулся.

«Зачем я пришел сюда, если в глубине души знаю, что ничего не скажу ему? Значит, я трус, ничтожество?» – мелькнуло у него в голове.

В это мгновенье за дверью послышались голоса.

После обеда Димитрис Фармакис обычно отдыхал на диване в своем кабинете. Он снимал только туфли и лежал одетый на спине, скрестив на груди руки, как покойник. Он страшно сердился, если жена в присутствии гостей утверждала, что у ее супруга «сон всегда наготове», приводя как пример его послеобеденный отдых.

Почти каждый день, едва он гасил сигарету, в комнате раздавался громкий храп, или, вернее, приглушенный львиный рык; он проникал через закрытые двери в коридор и достигал верхнего этажа. Услышав его, страдающая от мигрени госпожа Эмилия подносила к носу надушенный платочек и вздыхала.

«Ну конечно! Не успеет он голову донести до подушки… А потом говорит, что не спал», – обращалась она к дочери.

Но вот уже месяц, как Фармакис действительно не спал после обеда. Или, если ему удавалось задремать на несколько минут, как это случилось сегодня, он тотчас вскакивал, пытаясь поймать нить мыслей, которые спутало первое забытье.

Он услышал, как из коридора открылась дверь.

– Принеси мне кофе, Кула, – сказал он, думая, что вошла служанка.

Но, подняв голову, он увидел своего старшего сына, стоявшего посреди комнаты.

– Здравствуй, Георгос! Что случилось? Ты здесь, в такое время? Не звонила ли тебе опять твоя матушка, чтобы сообщить, что она нездорова? – насмешливо спросил он. – С тех пор как ты женился, она все время выдумывает разные предлоги, чтобы ты приехал повидаться с ней.

– Нет, папа.

Услышав в кабинете разговор, Алекос сразу же узнал голос Георгоса. Старший сын Фармакиса приходил каждое утро в контору и сидел там до обеда, проводя время за чтением иностранных книг. Хотя формально он был директором предприятия, он не имел ни малейшего представления о деле, и отец считал его неспособным выполнить самое простое поручение. Когда кто-либо из служащих обращался к Георгосу за разрешением какого-нибудь делового вопроса, он внимательно выслушивал все и записывал в блокнот, чтобы получить потом справку у Алекоса, и снова углублялся в книгу, не замечая иронической улыбки на лице служащего. Однажды Фармакис случайно услыхал, как кассир с насмешкой отозвался о его сыне. Долго хранил он молчание, словно обдумывая что-то, затем громко· сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

«Многие полагают, что мой сын дурак. Но надо вам сказать, что голова его действительно устроена иначе, чем у нас: лучше, чем у тебя, у меня и у всех здесь присутствующих. Прежде учителя считали его одаренным… – Он хотел добавить еще что-то, но запнулся. – Ну ладно», – пробормотал он и заперся у себя в кабинете.

На стеклянной двери промелькнула тень длинного худого Георгоса – его тонкий нос, очки в золотой оправе, острый, дрожащий подбородок. Алекос представил себе» как он ломает пальцы, передергивает плечами и беспрерывно вытягивает шею, отчего на первый взгляд кажется смешным.

На венчание своего сына с дочерью главы партии независимых Фармакис позвал всех служащих конторы. Крестник его жены получил особое приглашение на прием» который давали в тот вечер на вилле и где собралось избранное афинское общество. При виде молодоженов Алекос чуть не рассмеялся: таким комичным показался ему тощий, близорукий жених, его растерянное лицо и нервный тик. Он нисколько не подходил невесте. Дочь Георгиадиса, задорная, высокая, стройная, в золотом декольтированном платье, сияла от удовольствия, видя, какое впечатление производит на мужчин. Алекос позавидовал сыну Фармакиса. В тот вечер он особенно остро почувствовал, что ему, не имеющему прочного положения и материального достатка, нет места в этом обществе. Он забрался в угол и стал пить вино…

До Алекоса доносились обрывки разговора в соседней комнате. Он встал и, стараясь придать своему лицу серьезное и полное достоинства выражение, взялся за ручку двери. Еще мгновение – и он бы постучал, но из любопытства прислушался к беседе отца с сыном.

– Нет, мама мне не звонила. Я приехал повидать тебя.

– Ну хорошо, садись… Одну минутку, я только скажу» чтобы мне приготовили кофе, – произнес рассеянно отец.

Присутствие сына не могло отвлечь Фармакиса от его мыслей. Возможно, проделки Никоса ставили его в тупик. во от Георгоса его отделяло еще большее расстояние. Он, например, никогда не мог понять, почему учителя отзываются о его старшем сыне как о талантливом математике. И, решив в конце концов, что Георгос глуп, он начал бранить жену за то, что ее воспитание, няньки, иностранные языки и аристократические учебные заведения превратили сына в идиота.

В школе Георгос был всегда первым учеником. Но он жестоко страдал, потому что товарищи смеялись над нервным тиком и заиканьем, которое мучило его с детства. Их издевательства повлияли на его характер. Он избегал развлечений, общества своих сверстников и чем старше становился, тем больше уходил в себя. Он запирался в своей комнате или библиотеке и читал часами. Еще в гимназии он увлекался работами Ньютона, Планка, Эйнштейна, Ланжевена. Ему хотелось посвятить себя физике. Он разработал несколько вопросов, связанных с макрокосмом, и переписывался с одним оксфордским профессором. Письма от него он всегда с гордостью показывал отцу.

Фармакис не принимал всерьез мечты своего сына. И говорил ему всегда шутливо:

– Молодец, Георгос! Итак, ты собираешься поехать в Англию и стать ученым? – А заканчивал всегда, качая головой: – Посмотрим, посмотрим, время покажет.

Но когда пришло время и сын сообщил ему, что послал свои документы сэру Ричарду и записался к нему на факультет, лицо Фармакиса стало необычайно серьезным – таким бывало оно обычно, когда он рассуждал о важных экономических вопросах. Он тотчас усадил Георгоса в кресло.

– Ну ладно, – сказал он. – Брось эту чепуху, ты уже не ребенок.

– Чепуху? – пробормотал Георгос.

– Отправиться на край света изучать звезды, когда у нас здесь целое предприятие… Ты понимаешь?

– Нет, папа, я вас не понял. – Он тогда еще говорил отцу «вы».

– Твое место – в моей конторе. Ты мой сын, и когда-нибудь к тебе перейдет все мое дело. Тебе следует научиться руководить предприятием. Ты уже взрослый, и хватит добивать себе голову всей этой книжной ерундой.

И, не замечая, как побледнел юноша, он повторил ему историю про свечки, добавив:

– Итак, Георгос, ты поступишь в высшее экономическое училище и с завтрашнего дня будешь ходить в контору.

Фармакис принял такое решение, поскольку с его точки зрения оно было вполне разумным. Любой капиталист, владеющий таким доходным предприятием, распорядился бы столь же категорично будущим своего сына. Точно так же никто из знакомых не осудил бы его за то, что он не разрешил Георгосу жениться на его соученице, некрасивой девушке в очках, которая в течение трех лет дружила с· ним. Даже госпожа Эмилия, обожавшая Георгоса, заявила тогда, что она «не переживет, если это чучело, от которого» пахнет потом, станет ее невесткой»…

Стараясь не шуметь, Алекос снова опустился на диван: и весь обратился в слух.

– Я не могу больше жить с этой женщиной, – сказал: Георгос, не отрывая взгляда от большой картины, висевшей на стене за спиной отца. Когда он бывал расстроен, то всегда избегал смотреть в глаза собеседнику.

Фармакис сразу помрачнел.

– Почему?

– Я не могу вернуться к ней в дом. Я не могу ее видеть. – Голос у Георгоса дрожал.

– Почему? – Фармакис крикнул так, что у него побагровела шея. – Георгос не отвечал и не смотрел на него. – Открой же наконец рот и перестань глазеть на картину. Ты меня раздражаешь. – Затем, несколько смягчившись, он добавил: – Ну, Георгос, скажи мне, что случилось. Может быть, ты поссорился с Зиньей? Э, да все супруги рано или поздно…

– Супруги – да, но мы не супруги. Почему, папа, ты притворяешься, что не знаешь этого?

– Ты в своем уме?

– Мы никогда не были супругами, кроме нескольких ужасных, отвратительных минут. – Он помолчал немного, а потом спросил шепотом, не отрывая глаз от картины: – Зачем ты делаешь вид, будто ничего не знаешь, ведь ты распорядился всем, как хотел. Ты распорядился моей судьбой!

– Подожди, успокойся, Георгос. Прежде всего сядь в это кресло. Прекрасно! – Он сам сел напротив и по привычке раздвинул колени. – Посмотри теперь на меня Так! Я тебя спрашиваю: ты когда-нибудь понимал, какое значение для предприятия имеет наше родство с Георгиадисом? Этот мошенник мне еще заплатит… – Фармакис встал и принялся шагать по комнате. – Я лучше чувствую себя когда хожу, – сказал он, закуривая. – Я не знаю, что произошло у тебя с женой. Ты мне расскажешь. Нет, не перебивай, дай кончить. Перед твоей женитьбой дела наши были не блестящи, ты знаешь. Англичане с ожесточением нападали на нас… Без ссуды… другого выхода не было. Чуть не пришлось за бесценок продать мои акции. – Он был настолько взволнован, что забыл о своем дипломатическом «наши». – Мы сидим на золоте. У нас самые богатые в Греции залежи и самый калорийный уголь. Я могу на одну треть удовлетворить потребность страны в топливе, – Его рука, державшая сигарету, дрожала. Он затянулся несколько раз подряд. – Больше того. Двадцать лет я боролся за это… и вот продавай за бесценок свои акции! С Георгиадисом нелегко было сначала поладить. Он поддерживал клику авантюристов, которая по дешевке скупала в Македонии шахты. Американцы прислушиваются к Георгиадису и считаются с ним гораздо больше, чем с правительством. Они прочат его в премьер-министры и держат в своих руках. Да, мы воюем с самим богом и чертом, но пришло время!.. – завопил вдруг он. Затем, помолчав немного, продолжал уже более спокойно: – Для тебя это темный лес. Ты умел только твердить, как попугай, о луне и звездах и шататься по лекциям и концертам с этой… с этим чучелом, как называла ее твоя мать. А наше предприятие – наш хлеб! Ну ладно, к счастью, мне удалось выкрутиться. Еще до твоей женитьбы на Зинье мы получили ссуду. Я пустился во все тяжкие, продал все до нитки и заказал оборудование, пробил новые штольни, начал строить завод и теперь жду. Как только нам утвердят субсидию, акции компании поднимутся в десять раз… Да вот твой тесть, этот мошенник… – Он потянулся за телефонной трубкой.

– Хватит, наконец! Я слышу об этом с утра до вечера в конторе! – вдруг закричал с надрывом Георгос и заткнул уши, – Я… я говорил тебе… Зачем ты заставил меня жениться на Зинье?

– Неужели ты такой дурак, что не понимаешь? – заорал возмущенный Фармакис.

– Дурак… – голос Георгоса прозвучал тихо и печально.

Фармакис сразу остыл. Смущенно и вместе с тем виновато смотрел он на сына.

– Прости меня, – пробормотал он.

– Ничего, папа. Я с детства привык слышать это, – сказал тот с горькой улыбкой. – Дурак! И жена назвала меня так в первую брачную ночь. Я хотел поговорить с ней серьезно… Пока мы были помолвлены, я не нашел удобного случая, чтобы поговорить с ней. Или мешали другие люди, или, куда бы мы ни пошли, она оставляла меня одного. Но в тот вечер в номере гостиницы я понял, что время пришло. Как можно, не объяснившись друг с другом, строить совместную жизнь и оставаться честными и искренними? – Он запнулся. Видимо, ему было трудно и в то же время противно открывать свою душу. – По правде говоря, Зинья мне страшно нравилась. Я был всегда робок с женщинами. Единственной девушкой, в присутствии которой я никогда не стеснялся, была… чучело, как вы с мамой ее называете. Но история с этой девушкой будет мучить только меня, и никого больше. Да, Зинья понравилась мне с первой минуты, как только я увидел ее. Меня очаровало ее лицо, фигура, голос, кокетливая манера сидеть, ходить, разговаривать, ее смех, шутки, даже пустая болтовня – любимое занятие женщин ее круга. Я вообразил, что она ждет этого объяснения и повернулась спиной для того, чтобы мне легче было начать. Я подошел к ней. От нее исходил запах духов, от которых у меня закружилась голова. Все же я заговорил. Но не успел кончить, как она резко повернулась ко мне и крикнула: «Не валяй дурака!» – «В чем дело, Зинья?» – пробормотал я. «Наш брак, мой дорогой, всего лишь mariage blanc,[30] и только». Она принялась возбужденно ходить из угла в угол, шепча: «Боже мой, какая скучная ночь!» Потом попросила, чтобы ей подали вина. Она пила бокал за бокалом. Я потерял дар речи и только смотрел на нее. Вскоре Зинья опьянела и начала смеяться. «Mariage blanc, – восклицала она, и ее душил смех. – Mariage blanc, но мы ничего по потеряем, если проспим эту ночь вместе». У меня волосы встали дыбом. Я хотел убежать, чтобы не слышать ее пьяного смеха, но прирос к месту и не мог пошевельнуться. Она сбросила с себя платье, затем белье. Танцевала передо мной и пела. Вдруг она остановилась. «Что за тоскливая ночь! Скажи наконец хоть слово, Георгос», – сказала она, Я молчал. Раздетая, она продолжала пить. Потом вконец опьянев, сорвала с меня очки и прижалась ко мне. Было так страшно, так страшно!

Его тонкое лицо покрылось капельками пота. Он снял очки и протер носовым платком стекла.

– Бесстыжая! – вырвалось у Фармакиса, и он стукнул кулаком по столу. – Чего ждать от дочки этого дегенерата?

– Но самое ужасное: вместо того чтобы презирать Зинью, я влюбился в нее как безумный. Мне надо было уйти в ту же ночь, но я не нашел в себе сил. Если человек оказался тряпкой и сдался, ему трудно потом поднять голову. Все это время мы жили под одной крышей. Утро я проводил в конторе. После обеда сидел дома и читал. Научные исследования, за которыми я следил по журналам, выводили меня из равновесия. Я забросил все. Думал: какой толк? Время ушло. Рула, чучело, вышла замуж. Жизнь, которую я мечтал прожить с ней, погублена из-за моего безволия. На что еще надеяться? Я от тебя не скрою, Рула все время уговаривала меня бросить контору и уехать в Лондон или Америку. Я пошел бы даже в дворники, чтобы учиться, если бы ты отказался присылать мне деньги.

– Глупости, – возразил Фармакис. – Имея состояние, изучать звезды, а йотом вернуться на родину и зарабатывать гроши!.. Что же будет с моими шахтами?

Он готов был добавить хвастливо: «Не все ли равно, кем быть – ученым или лавочником? Чтобы добиться успеха в обществе, нужны деньги. О том, чего ты стоишь, люди судят по твоему карману, а не по чепухе, которую ты мелешь».

Но сын не дал ему договорить.

– Что поделаешь! – пробормотал он, печально покачав головой. – У Зиньи была своя компания, свои друзья, и часто она возвращалась домой на рассвете. Мы жили каждый своей жизнью, как многие супружеские пары из высшего общества. В конце концов люди ко всему привыкают. А я вот не мог привыкнуть. Мучился и страдая. С одной стороны, я любил Зинью и без памяти ревновал. С другой – презирал себя за то, что так низко пал и не нахожу в душе мужества покончить с этим унизительным положением. Когда она представила мне одного молодого человека и по их обращению друг с другом я понял, что это ее любовник, во мне с новой силой вспыхнули два чувства – ревность и презрение к себе. Они душат меня.· На прошлой неделе я вошел к ней в комнату в то время, когда она одевалась. Стал умолять ее, чтобы она не уходила, осталась со мной, изменила образ жизни. Повернувшись, она в недоумении посмотрела на меня. «Зинья, – воскликнул я, – больше я не выдержу. Сжалься надо мной!». – «Ты с ума сошел, Георгос», – сказала она. «Ради бога, постарайся понять меня, так дальше продолжаться не может», – решительно заявил я. «Пожалуйста, не суй нос в мою жизнь, – бросила она, – ты не имеешь на это никакого права. Я же никогда не вмешиваюсь в твои дела».

Фармакис с изумлением слушал рассказ сына. Его толстая шея и щеки побагровели, а на висках бились жилки. В нем проснулся мужик.

– Она ушла, а я остался сидеть у нее на кровати и, вдыхая аромат ее тела, сходил от ревности с ума. И чем больше я ревновал и валялся у нее в ногах, тем больше презирал себя. Я должен набраться мужества и уйти, иначе я совсем пропаду, думал я. Вечером она вернулась со своим любовником. Я следил за ними, спрятавшись за дверью. Еще секунда – и я вошел бы в гостиную и там в его присутствии стал бы умолять ее, чтобы они оба сжалились надо мной. Но у меня хватило силы воли убежать в свою комнату. Я заперся и выкинул ключ в окно, чтобы не выйти оттуда, если снова потеряю власть над собой. Всю ночь я твердил: «Я должен уйти, должен уйти». Вскоре у моей жены завелся новый любовник – молодой офицер морского флота. Каждый вечер в течение недели они уходили вместе и, возвратившись после полуночи, часами сидели в гостиной. Каждую ночь я следил за ними. Вчера я лишился самообладания – вошел к ним как был, в пижаме и ночных туфлях. Помнится, я даже держал под мышкой журнал, который читал перед тем. В смятении я забыл швырнуть его куда-нибудь. Они сидели рядом на диване. Ее голова покоилась у него на плече. Они молчали. Я упал к ее ногам. Да, прямо на глазах у того человека! «Зинья скажи, чтобы он ушел!» – кричал я. Потом слова мои стали путаться, и не знаю, что я еще говорил. Ее любовник встал. Я казался, наверно, ужасно смешным, – ведь, несмотря на свою растерянность, он не мог не улыбнуться. Жена моя вспылила. Она дернула меня за руку и сказала: «Что это за безобразие? Никогда не думала что ты такой дурак!»

– Подлая проститутка! Убить ее мало! – кипятился Фармакис.

Когда он был десятилетним мальчиком, в их доме разыгралась драма. До сих пор он так ясно все помнил! В деревне узнали, что одна из его сестер живет с поновичем. Вечером отец ворвался в дом и схватил сестру за шиворот. Он бил ее нещадно. Мать отвела в сторону других девочек и Димитриса и молча наблюдала за этой сценой. Отец выволок девушку в погреб и привязал к балке вниз головой. Прихватив ружье, он поспешно ушел, бросив на ходу: «Убью того, кто отвяжет ее». Часы шли, а мать все стояла молча. Вдруг прибегает сосед и говорит: «Дядя Георгос ввалился в дом к попу и выстрелил в его сына!» К счастью, юноша был ранен не смертельно и выжил. Вмешались его родственники, все уладили, и в конце концов молодые поженились. На свадьбе жених с невестой и ее отец плясали, взявшись за руки.

Много лет спустя в его собственной женитьбе главную роль сыграло, конечно, приданое. Однако Фармакис едва ли решился бы остановить свой выбор на женщине, не отвечавшей его требованиям. Как все мужчины в то время, он стремился к тому, чтобы супруга была лет на двадцать моложе его, привлекательна, скромна, порядочна и посвятила бы свою жизнь дому и детям. В избранной им девушке он нашел почти все эти качества. Эмилия только что окончила католический пансион, и, хотя ей прочили в женихи неотесанного приземистого сорокалетного мужчину с деревенским говором, очень далекого от ее романтических девичьих грез, мягкий характер и взгляды на жизнь не позволили ей возразить. Итак, если не считать мигреней, холодности в любви и редких приступов меланхолии, она всегда была ему доброй и верной женой.

В прежние годы жизнь в доме Фармакиса шла по строго заведенному порядку. Отец запрещал детям читать журналы. Если случайно он узнавал, что у какой-нибудь служанки завелся дружок, немедленно прогонял ее. Он заботился о том, чтобы его собственные измены сохранялись в тайне, но чем больше старел, тем развратнее становился.

– Подлая! – повторил он более спокойно.

Несколько минут, не произнося ни слова, он ходил в растерянности по комнате. Потом сел за письменный стол и схватился руками за голову.

– Я с ума сойду! – пробормотал он.

Но с ума он не сошел. Вращаясь столько лет в высшем свете, он постепенно привык к его утонченной развращенности. Сначала не мог освоиться с самыми невинными обычаями новой для него среды. Не умел, например, непринужденно болтать, ухаживать за чужими женами в присутствии их мужей или спокойно относиться к тому, что кто-нибудь уединяется с его собственной супругой. И гордился тем, что дамы из общества считают его неотесанным мужланом. Но со временем стал чувствовать себя несколько ущемленным. Кроме того, понял, что его грубые манеры не только делают его предметом насмешек, но и вредят его интересам. Он постарался приспособиться. И чем больше перенимал «культуру» светского общества, тем напористей и жестче становился в деловых отношениях.

Лицо Фармакиса оставалось еще растерянным – он напряженно обдумывал создавшееся положение. Вскоре возмущение невесткой прошло. И его не удивило, что вместо жалости к сыну он почувствовал к нему огромное презрение.

– Я сойду с ума, Георгос! – повторил он с тем деланным сочувствием, с каким обычно встречал шахтеров, членов рабочей комиссии. Его кошачьи глаза впились в лицо сына. – Да, все это ужасно, – продолжал он. – Но сейчас разводиться… Подумай, Георгос, какой скандал…

– Что ты говоришь? – прервал его сын, вскакивая с места.

– Бога ради, выслушай меня сначала! Твой тесть не простой человек. Без его поддержки мы погибли. И не помышляй о разводе.

– Папа, я уже поставил в известность своего адвоката.

– Ты ненормальный! – закричал перепуганный Фармакис – Слушай меня и не доводи до того, чтобы я снова назвал тебя дураком.

Сын отвернулся и не сводил глаз с картины, висевшей на стене. Он был бледен и исступленно ломал свои костлявые пальцы.

– Я дурак, погубивший свою жизнь только потому что был тебе послушным сыном. Гордись делом твоих рук.

– Постой, Георгос, – проговорил Фармакис уже другим тоном. – В конце концов, раз эта мерзавка желает жить по-своему, пусть живет! Знаешь что: в конторе ты все равно не справляешься, и мы обойдемся без тебя. Директором компании я назначу Алекоса. Я собирался на днях сказать ему об этом. Если ты так рвешься отсюда, поезжай в Америку. Как тебе нравится мое предложение? Итак, сообщи адвокату, чтобы он ничего не предпринимал, и возвращайся к жене. Договорились? – Он поднялся с дивана и встал за спиной сына, Произнося последние слова, Фармакис ласково похлопал Георгоса по плечу. – Почему молчишь? – нетерпеливо спросил он, желая поскорее услышать его ответ.

– Ты подлец, – прошептал сдавленным голосом Георгос и поспешно вышел из кабинета.

Глава шестая

Алекос сидел не шевелясь на диване в гостиной, прислушиваясь к разговору в соседней комнате. Он и сам не знал, почему его мучило любопытство и ему так хотелось. проникнуть в тайны этой семьи. После одного неожиданного события, происшедшего на прошлой неделе, его мечта завоевать дом, который с детства внушал ему зависть, перестала казаться такой несбыточной. Конечно, он ни в коем случае не сознался бы себе в том, что намеченный им план совершенно неосуществим. Именно поэтому он продолжал обманывать себя, что приехал на виллу только для того, чтобы заявить о своей отставке.

Вдруг дверь из коридора отворилась и вошла Элли, дочь Фармакиса. Желтая спортивная кофточка красиво облегала ее полную грудь. Несмотря на свои тридцать лет, она сохраняла девичью стройность. Лишь темные круги под глазами и тяжелый взгляд, устремленный на мужчину, который ей нравился, выдавали женщину, немало повидавшую на своем веку. Она с улыбкой протянула Алекосу руку и села рядом с ним.

– Я услышала от дяди, что ты пришел, и спустилась вниз повидать тебя, – сказала Элли. Устроившись с ногами на диване, она одернула юбку и скрестила на груди руки.

Элли Фармаки-Бусиу жила одна в загородной вилле недалеко от отцовского дома и каждый день после обеда навещала свою мать. Маленького сына от второго брака она воспитывала в закрытом колледже. Ее первый муж умер, прожив с ней несколько лет. Государственный советник Бусиос был человек пожилой, безукоризненно одевался, красил волосы и, чтобы выглядеть моложе, ежедневно занимался гимнастикой. Каждое утро, спустившись в столовую, он галантно целовал жене руку. Умный и острый на язык, он умел высмеивать всех знакомых их круга и особенно поклонников Элли. Супруги были уверены, что легкая светская жизнь, которую оба вели, если не самый приятный, то по крайней мере наименее скучный способ убивать время. Но однажды вечером государственный советник, громко чихнув, умер от разрыва сердца.

Элли считала свой первый брак счастливым. Но она совершила ошибку, решив выйти замуж вторично, и еще больше ошиблась, остановив выбор на последнем любовнике. У него была контора по продаже холодильников и других электротоваров, и до свадьбы он выдавал себя за состоятельного человека. Еще при жизни государственного советника Элли остыла к своему любовнику. Она вышла за него замуж только потому, что привыкла к нему и надеялась вести с ним такую же ветреную жизнь, как прежде. Но очень скоро она поняла, что ее нового супруга больше всего привлекало ее богатство (государственный советник, умирая, оставил жене четыре дома в центре города). Сначала он просил ее продать дома, чтобы построить завод. Элли отказалась. Тогда он сознался ей, что задолжал и нуждается в ее помощи. Она согласилась передать ему лишь часть ренты, предупредив, чтобы он больше ни на что не рассчитывал. Тем временем родился ребенок. Когда муж потерял надежду прибрать к рукам ее имущество, он изменил свое отношение к ней: стал устраивать сцены ревности, угрожал скандалом и нагло шантажировал ее. Чтобы избавиться от него, Элли вынуждена была в конце концов пойти на уступки. Иными словами, помимо мучительных переговоров с адвокатами, развод стоил ей целого дома, после продажи которого ее супруг положил денежки себе в карман. Чтобы прийти в себя после неудачного замужества, она отправилась путешествовать за границу.

Алекос встретил свою подругу детства па вечернем приеме по случаю женитьбы Георгоса Фармакиса. Элли тогда только что вернулась из Парижа. Они немного потанцевали. Он старался держать себя с ней непринужденно, и с его лица не сходило насмешливо-пренебрежительное выражение. В этом светском обществе он чувствовал себя не в своей тарелке и боялся выглядеть неловким и смешным. При первых на он не решался раскрыть рта. Чтобы выгодно отличаться от других кавалеров, он хотел блеснуть какой-нибудь оригинальной фразой. Впрочем, ему показалось, что Элли глубоко задумалась. Он промямлил несколько слов о Париже и спросил, не привезла ли она стихи Элюара и не даст ли ему почитать. Элли недоуменно взглянула на него и поинтересовалась, кто такой Элюар. В ответ он неловко улыбнулся и, уже не пытаясь перещеголять других кавалеров, заговорил о нелепых дамских модах. Но партнерша, не слушая его, перебрасывалась шутками с молодым человеком, танцевавшим в соседней паре. Наклонившись, она шептала ему что-то на ухо, и оба они заливались смехом. Алекос осекся: может быть, она издевается над его глупостью? Угораздило же его заговорить об Элюаре! Он замолчал и, решив, что голубые глаза его подруги детства напоминают кошачьи. глаза ее отца, почувствовал к ней неприязнь.

Танец кончился. Элли извинилась, что в праздничной суматохе не может уделить ему достаточно внимания, и пригласила зайти к ней как-нибудь вечерком, чтобы вспомнить детство. Оживление в гостиной нарастало.

Алекос с надменным видом прошел между танцующими и, отыскав свой плащ, покинул дом. Всю ночь он ходил по разным заведениям в центре города и пил. Под утро явился домой пьяный.

За весь прошлый год Алекос ни разу не навестил Элли. Но недели две назад, когда он вошел в кабинет своего хозяина, она стояла там рядом с отцом. И опять Алекос имел возможность убедиться, насколько похожи их глаза, «Тигр и пантера», – с горечью подумал он, пожимая ей руку. Но в тот день Элли показалась ему иной – более простой, милой, сердечной. Она пожурила его за то, что он забыл ее, и подчеркнула, что принимает, как и раньше, по вторникам. Но перед тем как уйти, попросила его заглянуть к ней в понедельник: у нее никого не будет и они смогут спокойно поболтать вдвоем. Он обещал прийти.

Алекос явился к ней в условленное время, одетый с иголочки, в новом галстуке и с золотыми запонками; жена полдня выводила пятна на его габардиновом плаще. На площади в Кифисии он сел в такси. Не торопясь, расплачивался с шофером, чтобы ему открыли дверь прежде, чем уедет машина. Они сели с Элли на закрытой веранде, откуда открывался великолепный вид. Служанка подала в серебряных вазочках фисташки, миндаль и соленое печенье. Из бутылки, стоявшей на столике, Элли налила в два стакана виски. Они непринужденно болтали, припоминая то один, то другой эпизод из их детства.

– Я была когда-то дикаркой. Мой сын на меня совсем не похож, – проговорила Элли, но внезапно запнулась и потом спросила: – Ты женат?

– Да, к сожалению, – сказал Алекос удрученным тоном, который появлялся у него всегда, когда речь заходила о его жене.

– Почему к сожалению? – улыбнулась лукаво Элли.

– В молодости всегда совершают опрометчивые поступки. Не потому, что я женился на плохой женщине… наоборот, она очень хорошая… Именно в этом моя драма. Не знаю, поймешь ли ты меня. – Не отвечая, она глядела на него с насмешливой улыбкой. – Думаю разойтись… Но разойтись с плохой женой легко, а вот с хорошей страшная мука… Почему ты на меня так смотришь?

Она молчала. И тут их словно подменили. Голос, слова, жесты стали вдруг вкрадчивыми, обольстительными. Будто под гипнозом, они старались пленить друг друга. Это уже была не словесная схватка, не невинный флирт интересного мужчины с красивой женщиной. Внезапно налетевшая страсть, которую они прятали за безразличными фразами, долгими взглядами, воркующим смехом и шутками, придала им смелости. Они точно помолодели.

– Ты, верно, обманываешь меня… Не так ли? – сказала с улыбкой Элли и грациозно склонила голову набок, словно говоря: «Посмотри на меня! Разве я не прелестна? Нравлюсь я тебе?»

Алекос рассеянно смотрел на открывшийся с веранды вид.

– Нет, не обманываю. Порой я чувствую себя таким опустошенным, – ответил он многозначительно.

– Разочарованность производит впечатление на женщин, – заметила Элли и, томно опустив веки, прижалась щекой к спинке дивана. – Самое страшное, что ты всем пресыщен, ни к чему не стремишься. – Лицо ее вдруг стало серьезным, застыло в неподвижности, кожа собралась в морщины, и Элли точно сразу постарела. – Ты еще притворяешься, а я выдохлась. Хочешь послушать музыку?

Она встала и включила приемник. Потом наполнила стаканы и снова села рядом с ним па диван. Он повернулся к ней.

– Кто это? – небрежным голосом спросил он, указывая на миниатюру, висевшую над их головами.

– Какой-то французский революционер… Я привезла из Парижа… Кажется, Мирабо.

– Предатель, – вырвалось у него.

Она сидела, откинувшись, и юбка, плотно обтягивающая ее крепкие бедра, едва прикрывала колени. Она засмеялась и, обращаясь к нему, прикоснулась рукой к его плечу.

– Он, несчастный, был влюблен в Антуанетту и предал дело революции… Прекрасная музыка, правда? Ты бы предал ради женщины?…

– Свои идеи? Никогда, – тут же ответил он.

– У меня от виски немного кружится голова, – пропустив его слова мимо ушей, сказала Элли.

– Налей мне еще капельку, – попросил он, придвигаясь к ней.

Их побледневшие лица сблизились. Она пристально смотрела ему в глаза. Судорога желания пробежала по ее лицу. Элли отпила глоток. Алекос готов был уже страстно приникнуть к ее губам, но отстранился и сам налил виски в стаканы. Проклятые воспоминания детства оставили в его душе неизгладимый след.

– Уже стемнело, – сказал он.

– Ты собираешься уходить? Так рано?

– У меня есть дело, Элли.

– Жаль. Хочешь, я отвезу тебя в Афины на своей машине?

Она опьянела и бешено гнала машину. Алекос за всю дорогу не произнес ни слова. Не отрываясь смотрел перед собой на асфальт. Из-за головокружения он был удивительно сдержан. К сожалению, они доехали очень быстро. Она отвезла его в ту часть города, куда он просил. Перед тем как выйти из машины, он чуть не наклонился к ней и не шепнул на ухо: «Дело у меня не такое важное, я могу отложить его, и мы проведем вместе всю ночь».

– Я как-нибудь зайду к тебе. Значит, ты всегда принимаешь по вторникам?

Алекос бесцельно бродил по ярко освещенным центральным улицам. От виски приятно кружилась голова, и ему казалось, что он счастлив. Он не ощущал холода. Остановившись у какого-то магазина, поправил перед зеркалом галстук и с удовлетворением посмотрел на свое элегантное отражение. «Вдова, вторично вышедшая замуж, разведенная, с ребенком, – подумал он, – нелегко ей найти жениха своего круга, только если кто-нибудь не женятся на ней из-за денег. Но она сама сказала, что к таким людям питает отвращение. Хорошо, что я не спутался с ней. Здесь нужна другая тактика». Он с наслаждением вспомнил красивую виллу, чудесный вид с веранды, изящную современную мебель, толстые ковры и опьяняющий запах духов Элли. И, не признаваясь себе в том, что в голове у него уже созревает – определенный план, отдал себя во власть этих раздумий. Когда он попал в поселок и столкнулся с внушающей ему отвращение действительностью, у него сразу испортилось настроение. Он застал жену за чисткой сковородки. Ему бросилось в глаза ее изможденное лицо, нечесаные волосы, рваный халат. В комнате пахло цветной капустой и ладаном. Он разделся, поеживаясь от холода, и забрался под одеяло…

Сегодня Элли показалась ему еще привлекательнее, чем позавчера. Когда она сказала Алекосу, что утром заглянула мимоходом в контору компании, он понял: она приходила лишь для того, чтобы увидеть его. Он ответил, что был в это время па шахте, ходил туда улаживать очередное недоразумение с «этими рабочими». Его лицо приняло озабоченное выражение, когда он пренебрежительно произносил последние слова. Так буржуа говорят обычно о неприятностях, причиняемых им трудящимися. Эллы была согласна с ним и кивнула, словно добавляя: «Все они такие». Потом внезапно они замолчали, глядя друг другу в глаза…

– Вчера я ждала твоего звонка…

– Я собирался позвонить тебе, но… – Рука Алекоса касалась ее колена.

– Собирался? Правда?

Он почувствовал на своей руке ее руку.

Вдруг он прижал Элли к своей груди и впился ее в губы. Она приоткрыла рот ж со страстью ответила на его поцелуй. «Она страшно чувственная, я так и предполагал», додумал Алекос, целуя ее. Он увидел на стеклянной двери кабинета тень хозяина и поспешно отстранился от Элли.

При виде Алекоса Фармакис притворился приятно удивленным.

– Ба, добро пожаловать. Мне не сказали, что ты пришел, – обратился он к нему.

– Я приехал доложить вам о том деле… – У Алекоса сжалось сердце, и он запнулся. – Считал, что надо поспешить.

Фармакис с нежностью приласкал Элли. Он питал слабость к дочери.

– Сегодня прекрасная погода, прямо весна, – проговорил он.

Когда Фармакис принимал кого-нибудь у себя в доме, то, прежде чем начать деловую беседу, считал своим долгом вставить несколько слов о погоде или о своем желудке. Таким образом он отдавал дань вежливости. Если за этим должен был последовать серьезный разговор, после небольшой паузы он замечал: «Ну, а теперь приступим к делу».

– Но когда заходит солнце, холод так и пробирает, – продолжал он. – О чем ты?… О каком деле? Ах да! Хорошо, там видно будет. Элли сказала мне сегодня утром, что ты собираешься разойтись с женой. Это правда?

Неожиданный вопрос смутил Алекоса. У него появилось ощущение, словно острым ножом полоснули его по сердцу. Хозяин приветливо улыбался ему, внимательно изучая его своими кошачьими глазами. Алекос понял, что это не праздное любопытство. Значит, Элли говорила о нем со своим отцом?

– Да, думаю… Я не жалуюсь на нее… Но мы не подходим друг другу… – пробормотал Алекос.

– Когда супруги не подходят друг другу, они должны немедленно расстаться, – подхватил неуверенно Фармакис, вспомнив о своем предшествующем разговоре с Георгосом. – Я всегда говорил, что у тебя хорошая голова. Ты достоин лучшей участи. Помню, как твоя мать приводила тебя сюда, совсем малыша… Разве мог я подумать, что со временем этот соплячок станет моей правой рукой! Я предполагал переговорить с тобой после возвращения из Салоник. Но раз ты явился сегодня…

Элли встала.

– Я покидаю вас – Она с чувством пожала Алекосу руку. – Позвони мне в восемь. Буду ждать. До свидания. – И легкой походкой Элли вышла из комнаты.

Когда они остались одни, Фармакис закурил и сел напротив Алекоса, широко раздвинув колени.

– Послушай, Алекос… Но что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– Да нет, пустяки… немного кружится голова… Я слушаю вас.

– Ты, наверно, объелся за обедом. И я от этого страдаю, особенно когда ем фасоль. У меня вздувается живот, потом… – У он стал подробно рассказывать о всех своих ощущениях. – Не пройти ли нам в кабинет? А впрочем, здесь тоже неплохо. Я тебя не отпущу, мы поужинаем вместе – самолет отправляется в десять. Надеюсь добиться отсрочки суда. (Ему предъявили иск за ряд неоплаченных векселей.) Тебе стало лучше? Прекрасно! Возможно, мой старший сын на некоторое время уедет в Америку, да если и останется здесь, толку от него никакого. Он помешан на заумных книгах и звездах, что с ним поделаешь? Из другого сына… ничего не выйдет. Жаль, что Элли не родилась мальчишкой. Я хочу назначить тебя директором компании. Раз уж что решил, тянуть не люблю.

– Меня? – пролепетал Алекос.

– Ты поражен? Но я не дурак, знаю, что ты ждал этого. С прошлого года захаживаешь к крестной, сидишь часами, слушаешь ее болтовню. Только у тебя хватает терпения иметь с ней дело. Но тебе удалось перетянуть ее на свою сторону, и она точит меня, чтобы я помог тебе выйти в люди. Ты вбил себе в голову пробраться в мою семью. Не так ли? Ты не хмурься. Я выкладываю все начистоту. Пойми меня правильно.

– Простите… я должен идти, – проговорил покрасневший Алекос и вскочил.

– Сядь, я еще не кончил. Не так давно у меня начались сильные боли в печени. Врач сказал, что надо сделать анализ. Он предполагает, наверно, что у меня рак. А я не стал ничего делать и больше не пошел к нему. Ну что ж, пока у меня еще есть силы… Если собираешься уходить, тебя никто не держит. Говорю тебе напрямик, Алекос хотел в бешенстве крикнуть ему: «Ну нет, довольно. Мне наплевать, что станет с твоими шахтами, я не нуждаюсь в должности, которую сегодня ты вынужден мне предлагать, и жениться на твоей дочери, этой проститутке, я не желаю». Но так как ему не хватало на это смелости, он молча слушал Фармакиса, подобострастно кивая головой.

– Ты умница. Я никогда не ошибаюсь в оценке людей. Должность директора компании я создал для того, чтобы ее занимал один из Фармакисов. Не знаю, что творится с моими детьми! Элли, овдовев, вышла замуж за мошенника. Чтобы послать его к черту, мы откупились от него золотом. Недавно к ней сватался королевский адъютант, пожилой человек и, кажется, без гроша за душой, но и это большая удача. Не так ли? Но только я, сам не знаю почему, против этого брака. Утром в конторе у меня с ней случайно зашел разговор о тебе. Я понял, что ты ей нравишься, и подумал: «Вот то, что ей надо». – И, не сводя с Алекоса своих кошачьих глаз, он добавил: – Догадываешься, что я имею в виду? Мы рассчитываем все, как лавочники, с карандашом и бумагой в руках. Ведь тут еще другое… самое серьезное. У моей дочери значительное состояние. Господин королевский адъютант собирается продать недвижимость и жить в Каннах. Между нами говоря, он картежник. А компания может попасть в затруднительное положение, и потребуются капиталы. Следует все предвидеть. Состояние Элли будет вложено в мое дело. Ясно, как белый день… Я уговорю ее. Видишь ли, она страшно честолюбива: ей очень хочется стать придворной дамой. Женское общество в Кифисии ей порядком наскучило. Так она говорит. Но в конце концов мы ее уломаем. Если продать один из домов, мы оплатим все долги компании. Позвони ей, она же тебя просила. Хочет просто развлечься с тобой, но мы, в конце концов, ее уломаем.

Выйдя в сад, Алекос увидел издали старшего брата Фармакиса, но сделал вид, что не заметил его, и прибавил шагу. Старик, шедший ему навстречу, остановился и помахал рукой. Подняв воротник габардинового плаща, Алекос свернул к калитке.

Глава седьмая

Притон Однорукого Апостолиса находился в длинном бараке зa церковью святой Ирины, в одном из самых узких переулков поселка. Он состоял из двух комнат. Первая служила хозяевам спальней. На широкой кровати с медными завитушками спал Апостолис со своей женой, сухопарой сорокалетней женщиной с крестьянским говорком. Весь день жена его работала не покладая рук, а вечером дремала, сидя на стуле, пока не расходились посетители. В эту комнату до глубокой ночи Апостолис носил из кухни зажженные трубки. Трубки изготовляла мать Апостолиса, старуха Панорея, из глиняных копилок и сухого тростника.

Едва темнело, притон наполнялся всяким сбродом. Посетители садились на супружескую кровать, на сундук с приданым, застеленный вязаным деревенским покрывалом, на табуретки и просто на цементный пол. Молча курили крепкий ароматный гашиш. Потом расплачивались и уходили.

Старуха Панорея, сидя в кухне перед жаровней, прокаливала ореховую скорлупу. Она всегда охотно помогала сыну, но ничего не делала для невестки.

Рядом со старухой на низенькой скамеечке сидела ее маленькая внучка Вула. На коленях у нее лежал букварь, и она читала его по складам. В этом году девочка пошла в начальную школу. Два старших сына Апостолиса возвращались домой поздно, после полуночи.

Задняя комната была просторнее, чем спальня. Под висячей ацетиленовой лампой за большим столом с засаленным сукном шла игра в барбути.[31] Сюда собирались содержатели публичных домов, мошенники, оптовые торговцы овощами, зазывалы и мясники с рынка, молодчики с ножами за поясом, молодежь, жаждущая шальных денег, пройдохи и простаки. Многие из них курили гашиш, но некоторые приходили только ради игры.

Почти каждый вечер в банке скапливались большие суммы, и часто споры игроков кончались поножовщиной. Но Однорукий Апостолис умел разнимать дерущихся. Од бросался в кухню, хватал допотопный пистолет с рукояткой из слоновой кости и кричал хриплым голосом:

– Убрать ножи, сволочи! Если по милости кого-нибудь из вас мне придется закрыть заведение, убью негодяя, как последнюю собаку.

Его морщинистая физиономия с оттопыренными ушами, выпученные желтые глаза – он часто болел желтухой – нагоняли страх на разошедшихся игроков. Они знали, что он способен привести свою угрозу в исполнение Ведь Однорукий Апостолис уже отсидел десять лет за убийство. Страсти тотчас утихали, и игра продолжалась А из кухни опять доносился тонкий голосок Вулы, читающей по складам букварь…

Покинув Софию, Клеархос вышел на улицу и на автобусе доехал до поселка. Его душила ненависть к любовнице, и в то же время он чувствовал облегчение от того, что ничего не сказал ей. Он чуть не поддался минутной слабости. Потеряв самообладание, бросился разыскивать ее и мог бы наделать глупостей. С прошлым – с матерью, друзьями, Софией – навсегда покончено. К этому уже нет возврата. Мысль о загубленной жизни неотступно преследовала его весь день. Ему казалось, что он стал сильнее, так как сумел уберечь от всех свою тайну. Клеархос ощутил прилив сил, когда понял, что остался совершенно один. Но, вместо того чтобы успокоиться, он рвался поскорее развязаться с предстоящим ему делом.

«Что бы ни случилось, пусть случится немедленно, – думал он, представляя себе ту минуту, когда, избавившись от этой пытки, с деньгами в кармане окажется на палубе парохода. – Да, немедленно. Надо сегодня же вечером улучить удобный момент, разделаться и бежать».

Он зашел в кофейню на площади и спросил официанта:

– Здесь Сотирис Хандрас?

– В такое время он никогда не приходит. Оставишь ему записку?

– Нет, нет, я хотел повидать его самого…

– Тогда прогуляйся и через часок загляни опять.

У входа в притон его встретил Маньос. Несмотря на холод, он был до пояса обнажен. На шее у него болталось ожерелье из крупных бусин и потемневших серебряных монет, которые звенели при каждом его движении. Завсегдатай заведения, педераст и дебошир, он не расставался с ножом, засунутым за пояс. Когда у Однорукого Апостолиса бывало много работы, Маньос охотно помогал ему. В притоне он был как у себя дома: перекидывался шутками с посетителями, щекотал крошку Вулу, обнимал старуху. Он даже жалел новичков и убеждал их не курить крепкие наркотики.

– Добро пожаловать, дружище, – весело приветствовал он Клеархоса и с трубкой в руках, шутки ради, пустился отплясывать какой-то восточный танец.

Комната, утопавшая в клубах дыма, освещалась только лампадой, горевшей перед иконами. На сундуке сидела, сгорбившись, старая проститутка с замотанной шеей и, сплевывая время от времени, бормотала: «Дерьмо!» Рядом с ней, прислонившись к стене, стоя, дремал Зафирис.

Чуть подальше два парня пускали пузыри из трубок и заливались веселым смехом. На кровати сидел их приятель, белый как полотно. Он то и дело нагибался к ним и испуганно шептал, что пора уходить.

– Там идет крупная игра, – сказал Маньос Клеархосу.

Клеархос не ответил и приблизился к другу. Не пошевельнувшись, Зафирис приоткрыл глаза.

– Ты пришел, Клеархос…

– Опять тебя развезло, – брезгливо поморщился тот.

– Будешь играть?

– Нет.

– Зеленщик там выиграл почти тридцать тысяч. Везет ему, – сказал Зафирис, и его безжизненный взгляд остановился на лампаде.

Клеархос сжал руки, запрятанные глубоко в карманы. У него не было никакого желания играть. Он пришел сюда только по привычке, чтобы убить время до возвращения в кофейню. Игра в кости потеряла для него всякий интерес. Но, услышав о выигрыше зеленщика, он встрепенулся. У него проснулась смутная надежда. Может быть, он спасется, выиграв так же много денег?

– Тридцать тысяч? – прошептал он.

– Дерьмо! – сказала проститутка и сплюнула.

Бледный юноша, наклонившись к своим приятелям, прошептал:

– Как бы не началась полицейская облава… Пошли.

– Полицейская облава! Ты что, дружок, принял нас за коммунистов? С чего это полицейская облава? – насмешливо заметил мясник с прилипшими ко лбу волосами. – Здесь порядочное заведение.

– Мальчик-то неиспорченный, – сказал Маньос и поспешил сесть рядом с ним.

– Не лезь, Маньос, – послышался голос Апостолиса.

– Дерьмо! – пробормотала опять проститутка.

Клеархос вошел в соседнюю комнату. Яркий бледно-желтый свет ацетиленовой лампы падал на лица игроков, стоявших вокруг стола. Удачливый зеленщик, низенький человек с волосами, торчащими ежиком, прежде чем бросить кости, поплевал на них и потом долго тряс в руках.

– Четверка! – раздался чей-то голос.

– Наконец-то счастье ему изменило.

– Малый будет играть? – спросил высокий сводник перебирая четки.

– Да, – ответил Клеархос.

Ему уступили место, и он пролез между высоким сводником и мокрым от пота юрким человечком в шляпе набекрень, который беспрерывно сыпал ругательства. Из трех тысяч драхм, что дал Клеархосу англичанин, он не истратил и сотни. Что-то удерживало его от траты этих денег, и у него каждый раз сжималось сердце, когда приходилось где-нибудь расплачиваться. Поэтому он не купил утром модных ботинок на толстой подошве. Долго стоял перед витриной и смотрел на них, но в магазин не зашел.

Расстегнув дрожащей рукой кармашек, он вынул ассигнации, сложенные вчетверо, и положил перед собой на стол. Странное возбуждение мешало ему собраться с мыслями. Он рассеянно поставил две сотни и проиграл. У него над ухом раздались пронзительные выкрики:

– Бросай! Бросай!

Во второй кон Клеархос проиграл еще триста драхм. Когда он отсчитывал деньги для новой ставки, руки у него тряслись.

«Что со мной?» – подумал он и попытался сосредоточиться на игре.

У зеленщика опять выпала шестерка, и перед ним снова выросла куча денег.

– Сволочь! – разозлился сводник.

– Бросай кости, парень!

Клеархос растерянно смотрел на кости, которые держал в руках. Перед ним по столу были разбросаны ставки игроков.

– На все пойдешь, паренек?

– Выдержит твой карман?

– Ставьте! Парень сегодня при деньгах, – сказал человечек в шляпе набекрень. – Не так ли?

Клеархос не ответил.

Тебе не везет. Не рискуй! – закричал зеленщик, останавливая его.

Клеархос не сводил глаз с бумажек, раскиданных по столу . Вдруг словно безумный он стал перемешивать в руке кости. Он был совершенно невменяем. Кости стучали все громче и громче. Громче и громче! Их стук, словно трещотка, отдавался у него в ушах. Он подумал: «Я пропал». Ему хотелось остановиться, не бросать кости, но они уже покатились и запрыгали по грязному сукну.

– Двойка! – воскликнул кто-то.

– Неудача, парень.

Сводник продолжал перебирать четки.

Одна кость попала как раз в круглую дыру на сукне. Можно было подумать, что она особенно заинтересовала Клеархоса, – он не сводил с нее глаз. «Я болен», – подумал он точно в забытьи. Сосед в шляпе набекрень толкнул его в бок.

– Что смотришь? Плати…

Клеархос протянул руку к деньгам, лежавшим перед ним, и только тут заметил, что у него осталось всего несколько сотен и ему их не хватит, чтобы покрыть и половину проигрыша. Он испугался. Машинально пошарил по карманам. Игроки, замолчав, уставились на него.

– Я болен, – прошептал он, схватившись за лоб.

Наступила мертвая тишина. Все ждали. Вдруг среди напряженного молчания из кухни донесся тонкий голосок Вулы:

– О-те-е-це!

– Отец, – поправила ее старуха.

– Ну, дружок, раскошеливайся.

– Надоело ждать, – добавил сосед Клеархоса.

Клеархос, сделавшись белый как мел, выложил на стол завалявшуюся в кармане мелочь. Он окинул быстрым взглядом лица игроков.

– Мне не по себе… Я забыл… У меня нет больше денег, – громко проговорил он.

– Что ты сказал?

– Брось свои фокусы! Мы тебя спрашивали, и ты ответил, что все в порядке.

– Небось выигрыш положил бы в карман.

– Негодяй, нашел дураков, – произнес сводник протяжным голосом. – Плати!

– Я сказал, у меня нет больше денег. Принесу завтра. После…

– После чего? – заорал кто-то у него над ухом.

Двое игроков угрожающе подошли вплотную к Клеархосу. Сосед, еще ниже надвинув шляпу, схватил его за пиджак.

– Будешь платить? Говори! – вопил он, вытаскивая из-за пояса нож, прикрытый рубахой. – Будешь платить сволочь?

– Завтра парень разбогатеет, – раздался чей-то насмешливый голос.

Выигравший зеленщик бросился разнимать дерущихся. Его оттеснили в сторону. Кто-то вооружился перочинным ножом. Все шумели, ругались, толкали друг друга. Из соседней комнаты прибежал Маньос и прыгнул на стол. Клинок коснулся воротника Клеархоса.

– Все по местам, сволочи! – раздался голос Апостолиса.

В левой руке держа пистолет, он угрожающе размахивал правой с ампутированной кистью. Он скомандовал, чтобы Клеархос отправился в кухню, а сам подошел к посетителю в шляпе набекрень.

– Выкладывай нож, наркоман! Мальчишку знают в заведении. Поделите эти деньги, а остальное он принесет завтра… – Он обратился к Клеархосу: – Завтра? Даешь слово?

– Завтра расплачусь, – сухо ответил тот.

Когда затих шум и возобновилась игра, Клеархос сидел уже на низкой скамеечке рядом со старухой. В его ноги упирались колени девочки, которая читала букварь.

– Де-и. П-е-а-пе-а… – тянула Вула.

– Нет, смотри лучше, в начале еще «и».

– Ах да, бабушка!

– Будешь стараться, станешь хорошей ученицей, – сказала старуха, помешивая в жаровне ореховую скорлупу.

Потом она достала из кармана фартука полотняный мешочек и высыпала немного гашиша, чтобы набить трубки.

– Плохо кушает малышка. Вот дядя будет бранить ее. Будешь бранить ее, дядя?

Клеархос скорчил страшную рожу. Девочка хотела спать. Она отложила букварь и забралась на колени к матери, дремавшей тут же на кухне.

Проходя через спальню, Клеархос увидел Зафириса, продолжавшего стоять в той же позе, прислонившись к стене. Его прищуренные глаза были устремлены на красное дрожащее пламя лампады.

– Дерьмо! – пробормотала проститутка.

Клеархос медленно брел по узким переулкам. Ночь была облачная. В его рваных ботинках хлюпала вода. Бараки, лепившиеся друг к другу, погрузились в глубокий сон. Изредка то в том, то в другом окне мелькал свет ночника. От общественной уборной на углу распространялась удушающая вонь… На кухне в одном из домов что-то жарили. Усталый женский голос затянул грустную народную песню:

В богом забытом поселке пашем

Только страданья полною чашей.

Ночь ли наступит иль рассветает —

Знаем: нас горе одно ожидает.

Девушки бедные

Семечки щелкают,

Шелуху на порог выплевывают.

Помоги, богородица, бедным.

Горе, только нужду и горе

Новый день сулит, наступая.

Будь же проклята жизнь такая.

Башмаки все чиненые,

Малыши истощенные.

Девушки бедные

Семечки щелкают,

Шелуху на порог выплевывают.

Помоги, богородица, бедным.[32]

Сотириса Хандраса Клеархос нашел в пустой кофейне.

Сотирис, огромного роста, здоровенный, как буйвол, в молодости отличался необыкновенной физической силой. Еще в то время, когда он был связан с бандой Бубукаса, друзья как-то шутки ради предложили ему согнуть толстый гвоздь. Он взял его в руку и сжал так сильно, что лицо и шея от напряжения стали у него красные, как спелый помидор. Но гвоздь поддался.

Однажды ночью во время пожара он руками защитил лицо от огня. Из-за ожогов атрофировались мышцы, и пальцы у него стали скрюченными, как у птицы. Даже рубец на правой щеке и шее, доходивший до волосатой груди, был менее страшным. Сотирис работал на шахте десятником. По окончании вечерней смены он ужинал в ближайшем кабачке, а потом шел в кофейню. Часто, засидевшись допоздна, он оставался один в пустом зале, наблюдая, как официант подметает пол и ставит на место стулья. Он тихонько напевал печальную восточную песню или беседовал с хозяином.

Как только он увидел Клеархоса, лицо его просияло от радости. Так радуются люди при встрече с человеком, от которого могут услышать хотя бы самые незначительные новости о любимой женщине. Он засуетился, подвигая ему стул, и готов был угостить его чем угодно. Клеархос, находившийся еще в возбужденном состоянии, заказал коньяк.

– Давно не видал тебя, Сотирис… Ты что-то не появляешься теперь в нашем доме.

– Да… То есть прохожу иногда мимо, но не заглядываю. Она не говорила тебе, что прогнала меня?

– Нет, но я слышал кое-что от этой потаскухи, жены Николараса. А Фотини… Мне и не к чему с ней разговаривать.

– Как она живет? – жалобным голосом спросил Сотирис.

– Хорошо.

– А дети?

– Хорошо… Знаешь, Сотирис, я хотел…

– Куда она решила перебраться? – перебил его тот. – Каково в прачечной женщине с пятью ребятишками! После пожара я предложил ей: «Переходи, Фотини, ко мне в комнату хоть ради детей, а я буду жить где-нибудь в другом месте».

– Знаешь, Сотирис…

Опять он не дал ему ничего сказать.

– Ты еще молод, Клеархос, потому не в состоянии понять. И большинство людей не понимает. Они думают: «Так ему, подлому, и надо. Чего он хочет? Чтобы она валялась у него в ногах?» Да, она прогнала меня, но если я скажу тебе, как это случилось…

Он положил на стол свои изуродованные руки. Правой доверительно коснулся плеча Клеархоса. Тот вздрогнул. Ему хотелось отстраниться, но он постеснялся.

– Двадцать лет я люблю ее. Вот тебе крест! Двадцать лет…

Клеархос знал эту историю и не имел ни малейшего желания снова ее выслушивать. Но Сотирису необходимо было с кем-нибудь поделиться своим горем. Он наклонился в смущении поглаживая изуродованными пальцами Клеархоса по плечу. Как только тот открывал рот, Сотирис крепко сжимал ему плечо и не давал говорить.

Еще до войны Сотирис Хандрас жил напротив дома Фотини. Увидав ее, он останавливался и, разинув рот, смотрел на девушку. Но она гордо проходила мимо или, если стояла у окна, тут же его захлопывала. Он следил за ней, ходил по пятам, а в воскресенье, прихватив кого-нибудь из друзей, отправлялся на шоссе. Она, задорно хохоча, гуляла там под руку со своими подружками.

Все считали Фотини самой красивой девушкой в поселке. Но Сотирис робел перед женщинами. Когда он бывал пьян, то подговаривал приятелей пройти с ним мимо ее дома. Он останавливался под окном Фотини и пел низким приятным голосом. Но ему не хватало смелости заговорить с ней. Он стеснялся своего огромного роста и понимал, что стоит ему подойти к ней на улице, как язык у него прилипнет к гортани и он покажется смешным. Они познакомились случайно, перед тем как он пошел на военную службу. Когда он уезжал, она махала ему рукой из своего окна.

Сотирис отслужил двухлетний срок, но не успел демобилизоваться, как началась война. Он вернулся домой лишь после того, как немцы, прорвав фронт, вступили в Афины. Фотини давно уже вышла замуж. На следующее утро по приезде он увидел, как она стояла у калитки, держа за руку дочку. Через несколько дней появился ее муж. Сотирису он показался чахоточным и некрасивым. Повстречав их вместе на улице, он наклонял голову, как буйвол, и проходил мимо, не здороваясь…

Клеархос залпом выпил коньяк. Отодвинув немного стул, он откинулся на спинку, чтобы Сотирис не дотянулся до его плеча. Возбуждение его все росло. Он хотел встать и уйти, но наконец улучил момент, когда Сотирис прервал свой монолог, и заговорил о пистолете. Он, мол, слышал уже давно… от приятеля Якова… что у Сотириса есть хороший шестизарядный… что он, мол, продает его…

Сотирис подскочил как ужаленный.

– У меня нет никакого пистолета! – возмущенно закричал он.

– Но я слышал от Якова…

– Когда он тебе это говорил?

– О, давно… Может, года два назад. Глупо, конечно сейчас просить у тебя пистолет, ведь прошло столько времени! Глупо, конечно, я понимаю… глупо… – растерянно твердил Клеархос – Ты, наверно, давно уже продал его.

– Я его выкинул, – сказал Сотирис. – Отломал курок разбил камнем дуло и зашвырнул пистолет в речку.

– Почему?

Нагнув голову, Сотирис по старой привычке потер затылок изуродованным пальцем. Он не ответил на вопрос Клеархоса и испытующе, с удивлением смотрел на него.

– Зачем тебе, Клеархос, пистолет?

Клеархос уже готов был оборвать его, чтобы он не совался не в свое дело, но смолчал. В раздражении он чуть не смахнул рукавом стакан с коньяком. Он сам не знал, что побудило его спросить:

– Когда ты убил его… Тогда, давно… ее мужа… что ты чувствовал потом, Сотирис?

– Я не убивал его. Нет, я не убивал его. Он был больной, я не виноват…

– Все говорят, что ты его убил.

Такой неожиданный оборот разговора взволновал Сотириса. У него внезапно побагровел шрам на щеке и шее.

– Я не виноват, я не хотел… И она знает это! Иначе я должен был бы исчезнуть… Так говорят все? До сих пор говорят? – Он запнулся, подняв на Клеархоса печальные и покорные, как у овцы, глаза, – А может, они и правы, – со вздохом закончил он.

– Ты, вижу, и сам не уверен. – Клеархос не сводил с собеседника пытливого взгляда. – Лучше бы ты был уверен, что убил его. Не так ли?

У Сотириса заблестели глаза. Над ним, недалеким и необразованным человеком, частенько потешались, так как он способен был поверить самым нелепым выдумкам. Но порой сознание вины порождает неожиданную ясности мысли даже у глупых людей.

– Да, так. Потому что тогда я спасся бы, – прошептав он.

– И я это говорю.

– Ты меня не понял, Клеархос. Я сказал – спасся бы.

Он так странно произнес последние слова, что Клеархос невольно вздрогнул. По лицу Сотириса он понял, что, будь у него такая уверенность, он покончил бы с собой.

Сотирис опустил голову и хотел по привычке потереть затылок, но удержался.

– Ну и чудеса! Подумай, какой мы завели разговор! – прошептал он дрожащим голосом. – Никогда, ни с кем па свете я так не откровенничал.

– Я тоже, – как эхо отозвался Клеархос.

Кофейня закрылась, и они вышли на улицу.

Некоторое время молча, втянув голову в плечи, шагали они в ночной тьме, стараясь согреться. Потом Сотирис снова начал рассказывать о Фотини. Краем уха Клеархос уже слышал эту историю. После пожара Фотини сняла прачечную у них во дворе. Она побелила ее, засыпала землей мусорную яму поблизости и перевезла свои пожитки. Через неделю появился весь забинтованный Сотирис. Когда Фотини не бывало дома, он, усевшись на каменной ступеньке, вступал в разговор с матерью Клеархоса или рябой женой Николараса. Иногда и Клеархос пристраивался рядом. Хотя он знал эту историю, сегодня ему показалось, что он слышит ее впервые. Он молчал, не перебивал Сотириса.

– Да, когда-то я стоял под ее окном и пел серенады, – продолжал Сотирис. – А потом как напьюсь да войду в раж… Подговорю приятелей пойти к ее дому и ору во всю глотку: «Ну, коммунисты проклятые, мокрого места от вас не останется!» И мы затягиваем «Великую Грецию».[33] Я знал, что она дрожала за своего мужа. Он был коммунист, и Бубукас наметил расправиться с ним. Однажды вечером мы швыряли в ее окно камни. На другой день я столкнулся с ней на улице. Она с презрением отвернулась от меня. Я рассвирепел. Схватил ее за руку. «Скажи своему муженьку, чтобы он не лез на рожон, а то наплачешься по нему», – предупредил я и сильно сжал ее руку. Она посмотрела мне в глаза и зло сказала: «Тьфу, продажная шкура!» Тогда я разъярился еще больше. Ну, думаю, покажу я тебе, гадина! Ночью с двумя приятелями мы сторожили на углу. Я ходил взад-вперед. В окне у нее горел свет. Подойдя поближе, я смотрел на нее. Она гладила. В ту минуту я ненавидел ее, вот тебе крест. Но она показалась мне такой красивой! Чудо какое-то! Она всегда кажется мне красивой и молодой. Даже и теперь, хотя прошло столько лет! Когда вдали показался ее муж, я крикнул приятелям: «Держите его!» Мы втроем бросились па пего в повалили на землю. Я с остервенением бил его, пинал ногами, пытался схватить за горло. Он закричал. Распахнулись окна и двери. Переполошились все соседи. Люди выбежали на улицу. Я испугался: в поселке жили сплошь красные, в, если бы мы попали к ним в руки, нам бы не поздоровилось. Пришлось отступить. Мы выхватили пистолеты и, удирая, стали палить в воздух. Но вдруг как из-под земли передо мной выросла Фотини. «Убийца!» – крикнула она мне вслед. Отстреливаясь, я в страхе крался по улицам. В полночь пробрался домой, точно вор. Как только я вошел, мой отец, теперь уже покойник, перекрестился. «У него горлом пошла кровь. Отвезли в больницу», – сказал он. А потом все время испуганно бормотал: «Поднявший меч от меча и погибнет». Я не обращал на него внимания, – разбитый параличом старик был умом тронутый. Муж Фотини умер через две недели. Она забрала покойника домой и всю ночь сидела подле него. Во время похорон улица была забита людьми. Я, спрятавшись дома, наблюдал из-за закрытой ставни. Держал наготове два пистолета. Вынесли гроб. Потом показалась она, вся в черном. Боже мой! Какая красавица! На секунду она остановилась и, подняв голову, пристально посмотрела на мое окно. Да, она, конечно, знала, что я стою у окна и слежу за ней. До конца дней своих не забуду ее страшного взгляда.

Голос Сотириса дрожал. В глазах его стояли слезы.

– Бедняк, Клеархос, родится слепым. И если в юности он не прозреет, так и останется слепым. Я был тогда молод, и меня привлекала удаль. Кроме того, у Бубукаса были связи, и я думал, что он мне поможет где-нибудь устроиться. Ничего не вышло. Если тебе не везет, сколько ни бейся, так и не повезет. У всех нас одинаково горькая судьба. Бубукаса убили в притоне во время драки. Какой-то шофер раскроил ему череп заводной ручкой. В поселке облегченно вздохнули. Я пошел работать на шахту. Годы шли. Все больше седых волос появлялось на моей голове. После смерти отца я жил один. Не женился. Сватали мне двух девушек, но, как только подумаю о свадьбе, сердце холодеет. Ее я встречал почти каждый день. Она знала, что я переменился, что все забыли о моих прошлых делах и уважают меня. Это, верно, еще больше ей досаждало. Едва увидит меня, кривит рот и отворачивается. Словно ей сатана явился. Вот тебе крест! Я не решался заговорить с ней. Однажды вечером, после конца смены, я нес забытые в забое кайлы. Когда выходил из второй галереи, столкнулся с ней. Она собирала угольную пыль, чтобы протопить печурку. Я хотел пройти мимо, но не выдержал – упал на колени, уцепился за юбку Фотини, потом схватил ее за руку. «Прости меня, прости меня, Фотини, я не виноват!» – бормотал я, обливаясь потом. Тут она вроде растерялась. Да, она, конечно, растерялась, потому как задрожала вся и не сразу оттолкнула меня. Но вдруг вырвала руку. «Убийца!» – прошептала она. Лучше бы она всадила в меня нож! «До каких пор… до каких пор, Фотини… такая пытка… Что ты хочешь, чтобы я сделал?» – «Накинь петлю на шею и удавись», – ответила она и поспешно ушла.

Он задыхался, торопясь выложить все, прежде чем Клеархосу надоест его слушать и он убежит от него, – так случалось со многими его слушателями. Но Клеархос шел рядом, не произнося ни слова.

– И она отвадила всех своих женихов, – продолжал Сотирис изменившимся внезапно голосом. – К ней сватались несколько состоятельных людей, которые позаботились бы о малышах. Почему она им отказала? Почему? Часто ломал я над этим голову! Почему? – опять спросил он, словно ожидая ответа. – Ночью, когда случился пожар, я проснулся от криков и выскочил на улицу. Крыша ее дома была окутана дымом. Из переднего окна вырывалось пламя. Взорвался примус, и, прежде чем удалось потушить огонь, вспыхнул стол, стулья. Она стояла с распущенными волосами в толпе и кричала, как сумасшедшая: «Тасия! Тасия!» Так звали ее старшую дочь, что работала с ней на шахте. Двое мужчин держали ее за руки, – она хотела броситься в огонь. Младших детей она сама успела вывести на улицу. Тасия бежала за ней, но рухнула балка, и девочка оказалась в мышеловке. Мы слышали во плач, доносившийся из дома. Соседи суетились, таская в ведрах воду. Ну и чудаки! Я бросился, не раздумывая. Вскарабкался на подоконник и прыгнул внутрь. Сразу почувствовал, как пламя обожгло мне лицо, и невольно закрылся руками. Мгновение я ничего не видел. Потом в дыму различил девочку – она стояла посреди комнаты а тряслась как в лихорадке. Я подбежал к ней и накрыл ее своим пиджаком. Вынес Тасию из дома на руках и… прямо к ее матери. Но не сделал и двух шагов, как упал, потеряв сознание.

– А она что? – с любопытством спросил Клеархос.

– Мне говорили, что она стояла молча надо мной. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась. То же самое случилось с ней недавно. Ну, после того происшествия я уже приходил к ней домой, мог видеть ее, ты же знаешь. Она позволяла мне приласкать Тасию, поиграть с ребятишками. Сама сидела всегда на табуретке, штопала или раздувала жаровню. Не говорила со мной и не отвечала, о чем бы я ее ни спрашивал. Но не прогоняла меня. И я ходил каждый день. Привык разговаривать только с детьми. Однажды у малыша мячик закатился под кровать. Я наклонился, чтобы достать его. Вдруг слышу, как она говорит мне: «Осторожно, твои руки!» Я оглянулся. Она отвернулась от меня. «Фотини, надо кончать», – обратился я к ней. Как у меня хватило смелости раскрыть рот – не знаю. «Перестань, перестань», – прошептала она дрожащим голосом. Я подошел к ней. «Пожалей меня, Фотини… Пожалей. Прошло столько лет. Если я виноват, меня толкнула ревность, ты это знаешь лучше всех. Любовь ослепляет людей… Неужели ничто не смоет греха?» – умоляюще бормотал я. «Только могила», – ответила она, спрятав в ладонях лицо. И вдруг у нее вырвалось рыдание. Я понял, как тяжело Фотини видеть меня каждый день… И к ее ребятишкам я привязался. Мне было тоже очень тяжело, но я подумал: «Сотирис, перестань ходить к ней, ты ее мучаешь и сам мучаешься». Вот почему я больше туда ни ногой… Ты не сказал мне, как она живет. Покрыла ли толем крышу? Как ее кашель? Малыши-то здоровы?…

Оставшись один, Клеархос слонялся некоторое время по улицам, не зная, куда себя девать. И вдруг заметил, что уже третий раз проходит мимо дома Старика. Одно окошко было освещено. Перемахнув через забор, он бесшумно пробрался по двору и прильнул к стеклу.

Глава восьмая

В девять часов вечера Фармакис отправился на аэродром. А через час перед виллой остановилось пять автомобилей, битком набитых оживленными юношами и девушками. В руках у них были бутылки с вином, свертки с закусками, транзисторные радиоприемники. Выйдя из машин, они начали танцевать тут же на дороге. Никос Фармакис первым вошел в дом. Он прогнал своего дядю, который, испуганно цепляясь за него, принялся во всех подробностях рассказывать, почему после обеда отец был не в духе. Потом, отослав спать прислугу, он зажег свет на первом этаже. Гости разместились в трех гостиных и в огромной столовой, где стояли тяжелые резные кресла.

Тощего художника с бородкой, всегда напускавшего на себя меланхолию, осенила мысль, которая была с восторгом принята всеми: сегодня они устроят нечто вроде пикника. Словно под открытым небом, они разложили свертки с закусками на толстом ковре в большой гостиной и уселись в кружок, поджав по-турецки ноги.

А сам заводила лениво растянулся на диване, водрузив рядом бутылку коньяку, и стал делать какие-то странные наброски, время от времени отхлебывая из бутылки. На полу у его ног уселась девушка в брюках. В ней было что-то роковое. Прижавшись щекой к его колену, она курила, уставившись отсутствующим взглядом в одну точку на ковре. Вангелис Фармакис приник к замочной скважине, изумленно наблюдая за забавами этой компании.

Сначала все с жадностью пили и ели. Некоторые девушки сняли туфли. Одна сбросила даже юбку и осталась в шортах. Бутылки переходили из рук в руки. Из промасленной бумаги от закусок скатывали шарики и бросали друг в друга. Но гости пока еще не развеселились. Они обменивались довольно пресными шутками, торопясь покончить с едой, и с интересом прислушивались к спору, вспыхнувшему между другим художником – толстым – и двумя студентами.

Катерина сидела на полу чуть в стороне, прислонившись к ножке кресла. Она несколько растерялась: впервые в жизни попала она в такой богатый дом. Рассматривала мебель, люстры, картины, вазы, горки с хрусталем и фарфором – все, что так потрясало ее воображение в кинофильмах. Она, конечно, догадывалась по наружному виду особняков, как красиво должны быть они убраны внутри. Но одно дело фантазия, а другое – вдруг очутиться самой среди этой сказочной роскоши, прикасаться к дорогим вещам, ощущать их удобство и красоту. Она с благоговением прислушивалась к рассуждениям небритого рыжего студента, размахивавшего руками.

– Э, нет, друг мой, форма в произведении искусства не подчиняется содержанию, – перебил его толстый художник, сидевший на ковре по-турецки. Он снял свитер и, расстегнув рубашку, поглаживал себя по волосатой груди. – Самая жгучая проблема современности – это мучительные поиски выразительных средств. А поиски выразительных средств – это и есть поиски формы. Поиски выразительных средств! – значительно повторял он, засовывая себе в рот огромный кусок мяса.

– Смотри, подавишься! – закричала, смеясь, одна из девушек.

– Я тоже такого мнения, – отозвался неторопливо и важно разочарованный в жизни художник, растянувшийся на диване. – Поиски формы – это сейчас самая животрепещущая проблема. А содержание, мой дорогой, – он обратился к студенту, – уже пройденный в искусстве этап!

– Но как в произведении искусства, лишенном содержания, могут найти выражение духовные богатства человека? – не выдержал рыжий студент, сидевший напротив Катерины.

– Какие там духовные богатства? – воскликнул другой студент, посвятивший себя изучению философии. – В наше время развеян этот миф. Если что-нибудь полезное и сделала атомная бомба, польза от нее в том, что она покончила с жившими в нас с давних пор ложными представлениями о духовных богатствах человека. Наконец-то, без предрассудков, мы можем подойти к нашим инстинктам.

– Ты поддерживаешь эту точку зрения, поскольку твоего отца обвиняли в том, что он, министр, продал незаконно двести шоферских удостоверений! – живо откликнулся рыжий студент.

– Какое это имеет отношение к разговору?

– Самое прямое. Или надо, плюнув на отца, уйти из дому, или проповедовать выгодные тебе теории и тратить без зазрения совести деньги, которые отец дает тебе на карманные расходы.

Студент нисколько не обиделся.

– Чепуха, – с презрением сказал он, потянувшись к бутылке.

На втором этаже госпожа Эмилия давно уже спала. Помимо своих воображаемых недомоганий, она страдала болезнью печени, и врач посоветовал ей пораньше ложиться в постель. Кроме того, сон благоприятно действует па кожу, а эту даму, как и всех праздных дам, вечно преследовал страх перед морщинами. Но внезапно она проснулась от шума. Испугавшись, накинула халат и вышла на лестницу, не стерев с лица крем. С верхней ступеньки она увидела своего деверя, который, согнувшись, наблюдал за гостями через замочную скважину. Старик удовлетворил ее любопытство, и, успокоившись, она вернулась в спальню. Прежде чем уснуть, госпожа Эмилия взяла с тумбочки надушенный платок и подержала его немного у носа.

Между тем рыжему студенту понадобилось выйти, и в дверях скатанная в шарик бумага попала ему в лицо. Он схватил бутылку и облил коньяком девушку, выстрелившую в него шариком. Она завизжала. Гости уже опорожнили половину бутылок. Ни у кого теперь не было настроения серьезно спорить. Поэтому, как только художник, сидевший по-турецки, опять заговорил о поисках формы, девушка в шортах с разбегу прыгнула ему на плечи. Она покатилась по ковру, перевернув бумажную тарелку с рыбным салатом.

В соседней гостиной включили на полную мощь радиолу, и несколько пар принялись танцевать. Транзисторы были настроены на разные станции. В результате гремела какая-то адская музыка, действующая на молодежь возбуждающе. Почти все повскакали с мест, оставив после себя на огромном ковре разбросанные объедки. Только рыжий студент, устроившись на сброшенной с дивана подушке, продолжал беседовать с художником.

Никос сделал последний глоток из бутылки. На ушах и шее у него проступили тоненькие жилки. Он смотрел вокруг печальным, отсутствующим взглядом. Бросив пустую бутылку на кресло, он взял со столика другую, с остатками коньяка.

– Ты запачкал обивку, – закричала одна из девушек.

– Посмотрите, что творится на полу, – продолжала она, хохоча как безумная, и принялась отплясывать между тарелками и остатками пиршества.

У Катерины вдруг защемило сердце. В этот день после обеда, не доходя до «Мазик-сити», она остановилась перед витриной магазина, где продавалось электрическое оборудование для кухни. За огромным столом красивый манекен – дама в хорошо отутюженном передничке – вынимала из духовки противень с жарким. Рядом с ней стояла кукла – девочка с румяными щечками. Девочка весело смеялась. Прижавшись лицом к витрине, Катерина, как завороженная, смотрела на счастливую улыбающуюся куклу-маму. О, как хотелось ей в ту минуту стать этой куклой! Она бы поставила жаркое на стол и прижала девочку с румяными щечками к своей груди. Она бы ласкала и целовала ее. Снова ласкала и так сильно сжимала бы в своих объятиях, что девочка и она превратились бы в единое неразрывное целое… Никогда раньше не возникало у нее такого странного желания. Сейчас она бродила по гостиным, разглядывала яркие безделушки на рояле, гладила полированное дерево. Затем робко приблизилась к Никосу.

– Как у вас красиво! Если бы я жила в таком доме, никогда бы не выходила на улицу, – поспешно сказала она, чтобы отвлечься от своих горьких мыслей.

Он протянул ей бутылку.

– Пей, шлюха! – закричал он, заливаясь диким смехом.

– Не хочу больше.

– Пей! – с тупым упрямством настаивал он.

– Нет, у меня кружится голова, – Она сжала руками виски. – Я хочу плакать, плакать, плакать! Что со мной, о боже!

– Пей! – твердил он, дрожа всем телом.

Тут она заметила, как блестят у него глаза.

– Я хочу уйти. Мне страшно. Ты белый как полотно. Почему все так орут? Скажи им, пожалуйста, чтобы они перестали. Скажи, чтобы перестали… Да что со мной? Что со мной?

– Пей! А то задушу тебя!

– Нет, нет…

Он вдруг поднял бутылку над головой и с размаху швырнул ее в другой угол гостиной. Бутылка, задев хрустальную люстру, угодила в горку с фарфором. Раздался оглушительный звон, и осколки разбитой посуды посыпались на пол. Танцы прекратились: все побежали смотреть, что случилось.

Судорога исказила лицо Никоса. Он медленно наклонился и молча поднял с пола другую бутылку.

– Не надо! – крикнула Катерина.

– Крушите всё! Всё! – завопил Никос.

Вторая бутылка вдребезги разбилась о картину над горкой. Гостиная огласилась радостными криками. Девушки скакали, заливаясь смехом. Их кавалеры подкидывали ногами разбитую посуду. Даже роковая девушка, оторвав взгляд от ковра, наблюдала за общим безумием.

– Крушите всё! – вопил хозяин.

– Что на него сегодня нашло? – спросил рыжий студент, глядя в растерянности по сторонам.

Художник с бородкой готов был рассмеяться, но, по-видимому, решил, что это ему не к липу. Он медленно поднял голову и, пустив кольцо дыма в потолок, печально посмотрел на своего собеседника.

– Мне отвратительны богачи, которые стараются быть оригинальными, – проговорил он.

– Никос и не стремился к этому. Я знаю его по университету. Он просто гнилой парень. Самый гнилой из всех, кого я встречал в своей жизни.

– Чепуха! Что значит гнилой?

– Когда отец перестал давать ему карманные деньги, он ради заработка продавал студентам гашиш. Он и сам наркоман. А возможно, и шизофреник.

– Ну и что? Что значит гнилой? – настаивал художник.

В эту минуту снова раздался оглушительный звон. На сей раз Никос запустил в стеклянную дверь бронзовым дискоболом, украшавшим камин. Матовое стекло с красивым рисунком превратилось в осколки.

– Крушите всё! Всё!

В дверях гостиной показалась фигура испуганного старика. Стоя в нелепом пальто, заколотом булавкой, он растерянно смотрел вокруг.

– Никос, дитя мое! Что здесь происходит? – пробормотал он, подойдя к племяннику.

– Убирайся отсюда! – закричал тот. – Убирайся!

– Что скажет твой отец, когда увидит все это?… Ой-ой! Разбился сервиз! Не наступайте на чашки! Я разбужу Кулу, чтобы она прибрала.

Никос схватил его за воротник пальто.

– Проваливай! Я подожгу дом.

– Накос, дитя мое, ты что, с ума сошел…

– Проваливай немедленно!

– Хрусталь стоит больших денег…

– А тебе какое дело? Ты здесь приживала, которого кормят из милости. – Никос тряхнул старика, держа его за шиворот.

– Никос, твой папа…

– Какое тебе дело? Он молит бога, чтобы ты убрался поскорей на тот свет. Ты же подслушиваешь под дверьми. Если ты не умрешь, тебя отправят в богадельню. Иди отсюда, от тебя воняет. Выкатывайся, а до всего, что разбито, тебе дела нет.

У старика закружилась голова. Как только Никос отпустил его, он протянул руки, ища, за что бы ухватиться, и упал на пол.

– Никос… – прошептал он.

Пытаясь подняться, он встал на четвереньки. Пальто его распахнулось. Рваные брюки не были застегнуты. Когда он приподнялся, обнажилось дряблое тело. Девушки завизжали, со смехом указывая на него друг дружке. Он стыдливо прикрылся руками. Молодой поэт, выпустивший два сборника и причислявший себя к эстетам, отпустил грубый каламбур и бросился помогать старику. Но, наклонившись над ним, он пресмешно зажал себе нос и убежал.

– Пахнет дерьмом, – закричал он, захлебываясь от хохота.

Неудержимый истерический смех напал на гостей, столпившихся вокруг старика. Раскрасневшись от алкоголя и возбуждения, они уже не знали удержу: хохотали, держась за животы, прыгали, кричали. Кто-то катался по ковру, задрав ноги.

Бледная Катерина, облокотись на рояль, наблюдала со стороны за этой сценой. Она не могла унять дрожь. Старик, все еще не поднявшись с пола, расширенными ох ужаса глазами смотрел на следы разрушения.

– Позор! – в разгаре общего веселья прозвучал голос рыжего студента.

В это время Никос, схватив обеими руками стул, бросил его с размаху в камин.

– Крушите всё! Слышите?

Схватив старого дядюшку за плечи, он волоком потащил его из гостиной.

Теперь творилось что-то неописуемое. Молодые люди, глядя на хозяина, осмелели и били вазы, безделушки, хрусталь. Их смех и крики звучали все громче и громче. Началась форменная оргия. Покончив со стеклом и сервизами, они стали опрокидывать стулья и швырять ими друг в пружку. В разгар этой войны вспомнили и о картинах: их срывали со стен и, продырявив, нацепляли: противникам на шеи, как воротники. Слышался треск раздираемых холстов. Сломанные рамы служили рапирами. Высокий худой юноша с густой шевелюрой, сын какого-то промышленника был ранен в щеку. Не прекращая борьбы, он слизал кровь языком и с воплем «ура!» устремился на своего противника.

Никос, как пантера, вспрыгнул на диван. Вооружившись перочинным ножом, он стал срезать обивку. Выскочили пружины, полетела хлопьями вата. Ему помогал толстяк с веснушками, недавно кончивший колледж.

– Это самый прекрасный вечер в моей жизни! – кричала, захлебываясь, какая-то девушка, силясь сорвать портьеру.

– Déluge![34] Вакханалия! – визжала сестра толстяка, длинными ногтями разрывая в клочья штору.

Упал карниз, на котором держались портьеры, и обе девушки завизжали, как сумасшедшие.

– La nouvelle mode,[35] – заметила третья.

Юноши подбирали с полу вату и гонялись за девушками, чтобы засунуть ее им за шиворот. Толстяк пытался повиснуть на люстре.

– Ура-а-а! – орал сын промышленника.

В течение многих лет домашний учитель обучал его музыке, но сейчас, подняв крышку рояля, он выдергивал струны. Толстяк повис наконец на люстре, раскачался, и люстра вместе с большим куском штукатурки рухнула на пол.

Госпожа Эмилия опять проснулась. В темноте прислушалась к шуму. «Ах, молодежь, молодежь!» – вздохнула она, массируя кончиками пальцев жирные от крема щеки. Надушенный платок стал сухим. Она нащупала на тумбочке флакон и смочила платок одеколоном. Понюхала и глубоко вздохнула… Затем повернулась на другой бок, чтобы скорей уснуть.

Шум в гостиных затих. Горела только маленькая на стольная лампа, уцелевшая после разгрома. В полутьме, тесно прижавшись, танцевали пары. Транзисторы издавали еле слышные звуки. Во время танца сын промышленника вытягивал длинную шею и целовал свою даму в губы. Несколько раз эта пара прошла перед Катериной.

Никос давно уже исчез куда-то из гостиной. Катерина стояла не шевелясь около опрокинутого кресла и наблюдала за танцующими. Рядом с ней, прислонившись к стене, застыл рыжий студент. В суматохе их оттеснили дверям столовой. Катерина заметила, что на его лице написано недоумение. Может быть, поэтому она старалась держаться поближе к нему, и был момент, когда она даже схватила его за руку. Потом он перешел в другую комнату, и она невольно последовала за ним.

Катерина приблизилась к студенту и почти коснулась его руки. Ей хотелось сказать ему: «Пожалуйста, уйдем отсюда». Но она не решилась. Снова устремила взгляд на дверь. Танцующие пары, тесно прижавшись, медленно кружились в полутьме.

Вдруг из подвала донесся пронзительный женский крик:

– Помогите! Помогите!

Студент первым ринулся к двери.

Бросив своих дам, за ним побежали несколько юношей. Они спустились по деревянной винтовой лестнице, пронеслись по коридору и, миновав котельную, остановились возле комнаты прислуги. Тетушка Пагона в ночной рубашке с распущенными волосами, закрывавшими ее спину и толстый зад, стояла перед открытой дверью чулана. Она то рвала на себе волосы, то истово крестилась. Рядом с ней закрыв лицо руками, застыла Кула, крепкая деревенская девушка. При приближении молодых людей она подняла голову и молча посмотрела на них.

Они оттолкнули кухарку и вошли в чулан. Но тут им открылась такая страшная картина, что они, словно громом пораженные, замерли на пороге.

На веревке, прикрепленной к трубе отопления, под потолком, висел Никос Фармакис.

Когда Катерина, протолкавшись вперед, из-за спины тетушки Пагоды увидела самоубийцу, у нее подкосились доги. Его глаза, вылезшие из орбит, казалось, впились в нее страшным, как у всех мертвецов, взглядом. Если бы кухарка не подхватила ее, она упала бы без чувств. Катерина вцепилась в ее ночную рубашку и спрятала лицо на ее широкой груди. Запах горячего тела привел девушку в себя.

– Он этого хотел, – сказала Катерина. – Впервые в жизни видела я человека, который хотел умереть.

– Не будите, пожалуйста, госпожу. Ах, бедняжка! Каково ей будет услышать об этом! – воскликнула тетушка Пагона.

– Но почему он покончил с собой? – спросил кто-то.

– Он говорил мне, что покончит с собой, – прошептала Катерина, – что эта пирушка прощальная. Я не решилась предупредить людей, струсила. Но я знала, что он не лжет.

– Нет, нет, не трогайте его.

– Надо сообщить в полицию.

– Где дядя? Разбудите старика… – попросила Кула тетушку Пагону.

Все испуганно толпились в узком коридоре, не зная, что предпринять. По очереди подходили к двери, стояли несколько минут, с ужасом взирая на покойника, и прятались за спины других.

В панике никто не заметил рисунка, нацарапанного углем на стене, – кусок угля нашли потом на полу. Словно сделанный рукой большого художника, набросок, несмотря на примитивность, был необычайно выразителен. Рисунок изображал хозяина дома: голова с редкими волосами, едва прикрывающими плешь, кадык, кошачьи глаза, узкий смеющийся рот, прячущийся среди отвратительных, толстых, обвислых щек. Подбородок был только намечен. Казалось, Фармакис, посмеиваясь, смотрел на всех и в глубокого колодца. Внизу надпись: «Свинья, которая считала, что своим углем завоюет мир».

– Он нарисовал это сегодня днем, – сказала Катерине тетушка Пагона. – Спрятался здесь от отца, тот допекал беднягу. Боже мой! – воскликнула вдруг она. – Веревку он привязал к трубе еще в полдень. Только что припомнила я, что уже видала ее. Да, да. Но и в голову не пришло тогда…

Вангелис Фармакис, пригнувшись, спустился по деревянной лесенке. Гости уже собрались на первом этаже и ждали приезда начальника полиции с инспекторами. Служанка и тетушка Пагона перешептывались, сидя на верхней ступеньке. Они боялись оставаться одни в подвале.

Старик миновал пустой коридор и оказался возле чулана. Постояв немного на пороге, он подошел к повесившемуся и поднял глаза. Их взгляды встретились. Старик вынул руки из глубоких карманов пальто – они немного дрожали, – прикоснулся к груди юноши, потом встал на цыпочки и трясущимися пальцами погладил покойника по щеке.

– Сыночек, сынок мой… Ты ни в чем не виноват, – запричитал он. – Правильно сделал, что сокрушил все в доме. Пусть твой отец полюбуется… И правильно сделал, что меня, жалкого, протащил волоком по полу, – я этого заслужил. Да, заслужил. Потому что есть судия. – И он засмеялся каким-то странным смехом. – Пусть Димитрис полюбуется на всю эту красоту. Да, его поразит смерть сына; ведь его никогда не заботило, что творится в душе У людей… А я спрошу тебя, сынок, не сердись на меня, почему ты не желал слушать своего дядюшку, когда он принимался рассказывать тебе о своем сыне? Почему, мальчик? Я говорил: «Никос, моего сына, твоего двоюродного брата, расстреляли, и тогда твой отец послал мне пару стоптанных ботинок и две рубашки с потертым воротом». А ты перебивал меня: «Не приставай ко мне, отстань, идиот, выживший из ума старик». И уходил в другую комнату. Ты был прав. Ведь признаюсь тебе, мальчик, я сам написал твоему отцу: «Пришли мне, Димитрис, прошу тебя, всю свою старую одежду, которую ты больше не носишь». А прошлым летом, когда я работал в саду, ты подкараулил меня с ружьем для подводной охоты. Ох, мальчик, ты и не представляешь, как мне было больно, когда ты запустил мне в ногу эту железяку. Вот погляди, какой рубец. Видишь? Но я ни слова не сказал об этом твоему отцу. Димитрис ворчал тогда: «Залежался в постели Вангелис, надо поскорей отправить его в больницу, чтобы он не отдал дома концы». Что было у тебя на душе, мой мальчик, когда ты слышал эти слова? Да, от той раны у меня поднялась высокая температура… – Так старик беседовал с повешенным, пока не пришел жандармский офицер.

Глава девятая

Тасия Папакости бросила взгляд на двух соседок, судачивших на углу. Пробормотав сухо «добрый вечер», она прошла мимо. Они прекратили разговор и с любопытством проводили главами сгорбленную фигуру этой молчаливой женщины с изнуренным, бесцветным лицом. Смотрели, как она медленно шла усталой походкой, с булкой в руке, как, толкнув дверь, вошла в барак. Тогда только они снова принялись болтать.

Тасия положила булку на стол перед тарелкой мужа. Он тотчас отломил горбушку и начал есть.

Она стояла позади него, молча глядя на его сутулую спину, худую шею, седые волосы, морщины, преждевременно состарившие его. «Боже мой, только бы его не мучил сегодня опять этот проклятый кашель!» – думала она. Тасия вспомнила, что не подала ему маслины, и сделала шаг к шкафу.

– Я больше ничего не хочу. Сыт уже.

– Поешь. Ты очень исхудал.

– Ерунда.

– Тонешь в своем костюме.

Он прожевал кусок хлеба.

– Девочки на улице?

– Нет. Играют во дворе напротив.

Тасия стояла, опершись руками об угол стола. На ее губах застыла горькая усмешка. Затем она вывернула немного фитиль у лампы и, собрав со стола крошки, постелила чистую салфетку, чтобы поставить на нее прикрытую тарелкой еду для сына. Папакостис пододвинул табуретку к лампе. Закашлялся. Жена тревожно прислушалась.

Старик держал в руке газету из четырех страниц – еженедельный орган своего профсоюза. Он надел очки. Всегда, прежде чем приступить к чтению, он с любовью изучал ее: проверял качество бумаги, заголовки, расположение материала, принюхивался к запаху свежей типографской краски. Папакостис покосился на Тасию, желая убедиться, что она за ним не наблюдает. Если бы она спросила, зачем он нюхает бумагу, что бы он ей ответил.

Его лицо с морщинистой кожей, напоминавшей сухую растрескавшуюся землю, расплылось в довольной улыбке. С тех пор как руководство профсоюза избавилось от «незидов», оно выпустило уже восемьдесят семь номеров газеты На цифру восемьдесят семь рядом с названием газеты он смотрел несколько минут с особым удовольствием.

«Незидами» звали сторонников шахтера Незоса, назначенного правительством во время гражданской войны председателем союза шахтеров. Войдя в сделку с зятем-подрядчиком и пользуясь своим положением, оп строил в пригородах домики для перепродажи и под большие проценты учитывал векселя мелких торговцев. Как только обстановка разрядилась, шахтеры пожаловались на его злоупотребления. Но, обычное явление, он не был поймав с поличным, как того требовал закон. На следующих выборах горнозаводчики всеми правдами и неправдами помогли Незосу остаться во главе профсоюза. Но даже самых консервативных рабочих возмущали авантюры и дешевая антикоммунистическая пропаганда, проводимая верхушкой профсоюза, и ущемление ими интересов рабочих. Палакостис тогда только что вернулся из второй ссылки. Прибегнув к «бюллетеню общего доверия», сторонники разных партий дружно избрали его председателем профсоюза. Хозяев больше всего озадачило то, что его кандидатуру поддерживали даже самые оголтелые правые. За «незидов» никто не голосовал. Когда Фармакис узнал о результатах выборов, он негодующе воскликнул:

– Коммунисты опять подняли голову, мы катимся в пропасть!

Одним из первых шагов нового руководства был выпуск газеты. Когда напечатали первый номер, Папакостис с гордостью показал его Тасии. Покачав головой, она равнодушно посмотрела на него.

– Скоро они тебя снова арестуют, – сказала она.

После короткого раздумья он ответил:

– Возможно. Некоторые считают, что, убрав меня, они нарушат наше единство. Да, встречаются глупцы, которые верят в это! Но единство держится не на мне – сегодня я жив, завтра умер, – оно в борьбе народа. А народ уничтожить – все равно что море ковшом вычерпать.

Тасия, не понимая, пропустила его слова мимо ушей. Она проговорила только:

– Опять мы будем мучиться.

Через год на муниципальных выборах поселок одержал новую победу. С каждым днем росло рабочее движение. Его подъем и боеспособность шахтеров спасли Папакостиса от тюрьмы. Джон Ньюмен неоднократно вступал в переговоры с «неким лицом», но ему отвечали, что арест Старика вызовет неприятные осложнения. Выпуск шахтерской газеты и статьи в ней о большом значении добычи угля для развития национальной промышленности побудили англичан финансировать буржуазную прессу, чтобы она опровергала эту точку зрения.

Папакостис развернул газету и углубился в чтение. Он не замечал, как суетилась жена, как заволновалась, услышав его сухой кашель. Вскоре Тасия примостилась на краешке сундука и скрестила на груди руки. На нее, усталую, равнодушную, молчаливую, снизошло спокойствие, тупое смирение, вековое смирение женщины, которая после дня хлопот не ждет никакой радости от жизни. Вскоре она заснула, сидя на сундуке…

Когда много лет назад, выйдя замуж, Тасия водворилась в этом бараке, она чувствовала себя как чужеземец, пускающий корни на новом месте. До этого она жила с братом Кирьякосом в другом районе, в оставшемся после отца старом домике. Осиротев в детстве, она сама научилась вести хозяйство, стряпала, стирала, чинила белье Кирьякоса и каждый вечер печально наблюдала за оживлением на улице.

Она всегда была некрасивой. А когда накладывала на лицо толстый слой пудры и закалывала непослушные выгоревшие каштановые волосы, становилась похожа на куклу-петрушку. Конечно, если бы брат дал ей в приданое дом, она не сидела бы до тридцати пяти лет в старых девах. У Кирьякоса по соседству была маленькая сапожная мастерская. Обжора, лентяй, эгоист, он по вечерам пропадал в кабаках и не задумывался о будущем сестры. Он любил повторять: «По твоей милости я не женился и остался бобылем». В конце концов Кирьякоса прибрала к рукам Евлампия, хромая бабенка, жившая напротив его мастерской, и оп обвенчался с ней. До свадьбы Евлампия молчала, словно воды в рот набрав. Но едва переступила порог дома, как дала волю своему длинному языку. Каждый день она устраивала золовке сцены и не упускала случая нажаловаться на нее сапожнику. Кирьякос, смотревший теперь на свою сестру как на обузу, приходил в бешенство, называя ее в сердцах «красоткой», «требухой в муке», и попрекал тем, что всю жизнь она сидела и будет сидеть у него на шее. Тасия молчала. Но иногда по ночам в тишине супруги слышали приглушенное рыдание.

– Черт побери! С чего это во сне на тебя напала икота? – спрашивал наутро сестру Кирьякос.

Когда однажды вечером Кирьякос возвращался из кабака, Тасия нагнала его у крыльца. Он остолбенел, узнав, что недавно она познакомилась с кем-то. И сегодня вечером – нет, ему это не приснилось – этот кто-то сказал ей: «Я хочу, Тасия, чтобы ты стала моей женой».

– Кирьякос! – прошептала она.

Подбородок у нее дрожал; она схватила брата за pyки и долгое время не могла выговорить ни слова.

Жених не внушал сапожнику доверия.

– Он, наверно, зарится на твою половину дома. Но ты ведь знаешь, у тебя ничего нет. Посчитай сама, что ты мне стоила, сколько лет я тебя кормил.

– Кирьякос, его не интересует приданое.

– Нет? На рожу твою ое польстился? Откуда такой взялся?

– Он рабочий с шахты.

– Голодранец! – рассмеялся он.

Всю ночь супруги не смыкали глаз. Кирьякос молча сидел на кровати, а Евлампия, как комар, жужжала ему в уши. На другой день после обеда он повел Тасию к нотариусу, и она отказала ему свою часть наследства.

– Ступай теперь обсыпься мукой – и, может, произойдет чудо, – с издевкой сказал он ей, выходя от нотариуса.

Итак, одним весенним днем Тасия перевезла свой скарб в поселок. Переполошился весь переулок. Женщины и ребятишки толпились около подводы, чтобы поглазеть на приданое невесты. Кое-кто подшучивал над Папакостисом. Шарманка на углу играла «Тиритомбу». Жених снял пиджак, чтобы разгружать вещи. Но когда Тасия подошла к этому чудаку, он поднял ее на руки. Раздались веселые возгласы.

Вся дрожа, она обхватила его за шею. Когда Папакостис опустил ее на пороге, Тасия, видно, хотела сказать что-то, губы ее задергались, но она не могла произнести ни звука. Сделав несколько шагов по комнате, она упала ничком на пол. Все бросились к ней. Но Тасия, с нежностью прижавшись щекой к цементу, не шевелилась…

Она побелила стены, потолок, и жизнь пошла своим чередом, полная забот и маленьких радостей. Летом они несколько раз ходили в кино, но Тасия засыпала в середине фильма. На нее напала мания опрятности, и она с утра до вечера стирала, мыла пол, начищала до блеска бронзовые завитушки на кровати, терла золой кастрюли. Она не разделяла убеждений мужа, порой они даже внушали ей страх, который она старалась скрывать. Каждое воскресенье Тасия ходила в церковь, постилась, причащалась. Иногда, после долгого колебания, она делилась с Кирьякосом своими сомнениями.

– Э, он настоящий большевик! – вздыхал Кирьякос. – Скажи ему, бедняжка, чтобы он не больно трепыхался, а то как бы его не посадили на лед[36]… – И он принимался расхваливать методы, применявшиеся в период диктатуры, чтобы «образумить» коммунистов. – Посидит он на льду, а потом подпишет отреченьице и образумится, – прибавлял он.

В начале февраля арестовали, Папакостиса и еще нескольких шахтеров. Тасии вскоре предстояло рожать. До самого вечера стояла она в толпе женщин перед зданием асфалии. Их разогнали. На следующее утро она опять пришла к асфалии. Большинство арестованных отпустили. Она видела, как какой-то человек с гнилыми зубами обнимал свою жену. Женщина, крестясь, твердила: «Бог наставил тебя, Стаматис, на истинный путь, и ты подумал о детях». Тасия, недоумевая, осталась одна. Она не трогалась с места. Вдруг она бросилась с рыданиями к часовому, прося, чтобы ей разрешили свидание с мужем. Дежурный офицер посмотрел на ее вздутый живот и сжалился над ней.

Тасию отвели в подвал. В дверях, запиравшихся снаружи на засов, появилась худая фигура Папакостиса. Он не успел ни улыбнуться ей, ни сказать хоть слово. Она изо всех сил вцепилась в него, ее ногти впились ему в тело, а губы жадно приникли к его лицу.

– Ты не хочешь выходить отсюда! Я тебе надоела! – кричала она, вся дрожа.

Он растерялся.

– Тасия, ты с ума сошла!

– Я тебе надоела, я уродина… Страшная уродина, я ведь знаю. Поэтому ты меня больше не любишь! – В страстном порыве она прижимала его голову к своей груди. – Но что со мной станется без тебя, Илиас? – Она резко отстранилась от него. Ее огромный живот вздрагивал от рыданий. – Если ты не выйдешь, Илиас, я руки на себя наложу!

– Тебе не следовало приходить сюда, Тасия, не следовало приходить! – шептал Папакостис.

Вернувшись в барак, она закрыла ставни и, полная отчаяния, села на край кровати. В руке она держала чашку с разведенным купоросом.

– На тебя падет этот грех, – бормотала она.

Тасия поднялась и уставилась на себя в зеркало.

Потрогала свои выгоревшие каштановые волосы, увядшие щеки. Поднесла чашку ко рту. Но, как это чаще всего случается с женщинами, которые хотят покончить с собой из мести, она опомнилась и немного погодя вылила купорос в раковину. В ту же ночь она родила.

Выйдя из больницы, она отправилась повидать брата. Кирьякос испугался, когда увидел ее на пороге с малышом на руках.

– Я выполнил свой долг, Тасия, и даже больше того, – в замешательстве сказал он. – И шкаф я вам купил, и кровать. Уж не говорю о лакированных ботинках для твоего жениха.

По его лицу Тасия поняла, что он ее гонит. Она остолбенела.

– Я не хочу, Кирьякос, быть тебе в тягость. Я пришла лишь за тем, чтобы ты капельку посочувствовал мне…

– Ну, можешь считать, что стала вдовой, – заключил он. – Во всяком случае, он оставил тебе конуру: есть где приклонить голову. Постарайся приискать себе какую-нибудь работенку, чтобы вырастить сына и вывести его в люди.

Она ушла, не сказав больше ни слова, и с тех пор не переступала порог его дома.

Папакостис совершил побег с пустынного острова в те дни, когда немцы вошли в Афины. Долгое время он скрывался в каком-то подвале и встречался с женой далеко от дома. Только после того, как он устроился под чужим именем на шахту и проработал несколько месяцев, Тасия успокоилась. Однажды в воскресенье они вышли погулять. Она надела старенькое светлое платье и напудрилась, как в былые времена. Они сидели в пивной. Поблекшая женщина, похожая на разодетое чучело, молчала.

– Да что с тобой наконец? – спросил Папакостис.

Она не сразу ответила, наконец пробормотала что-то о своем отце и родне. (Отец Тасии был курьером в министерстве и постоянно с восторгом твердил о великих благодетелях нации.)

Как все мещанки, Тасия мечтала в юности выйти замуж sa человека не очень состоятельного, но по крайней мере торговца или чиновника. Она любила Папакостиса, но если бы ей не грозила опасность засидеться в старых девах, она никогда не решилась бы выйти за рабочего. Ее двоюродные сестры со стороны матери хорошо пристроились – у них были бакалейные лавки, и они страшно важничали; а одна даже вышла замуж за адвоката. Именно поэтому после замужества Тасия избегала встреч с ними. Она стеснялась, но лелеяла в душе надежду, что со временем ее муж преуспеет; она поедом его ела, чтобы он переменил работу. Тогда, наконец, они бы уехали из этого грязного поселка, может быть, приобрели бы участок земли, построили домик, дали бы образование сыну. Она строила тысячу подобных планов, и если бы они осуществились, ее «положение в обществе» вернуло бы ей старые родственные связи.

В тот воскресный вечер, когда Тасия сидела густо напудренная и слушала граммофон, из которого неслись звуки грустной народной мелодии, она почувствовала, что годы ее безвозвратно прошли и мечты никогда не сбудутся. Она заговорила озлобленно, резко. Осуждала соседок, ворчала, что в бараке протекает крыша, припомнила своего покойного отца, которого «уважали даже министры», и причитала, что муж заболеет или его посадят в тюрьму и расстреляют, а она станет горемычной вдовой. Но что бы ни случилось, ее уже ничего не трогает: она сдохнет такой же бедной и несчастной, какой была всю жизнь!.. С того дня она перестала пудриться и выходила из дому закутанная по-старушечьи в черный платок. Перед освобождением она родила в третий и последний раз. Кашель мужа вывел Тасию из раздумья. Она в беспокойстве прислушалась к его хриплому дыханию.

– Ляг в постель. Я сделаю тебе припарки, – ласково сказала она.

– От них никакого толку.

– Тебе не повредит. Почему ты такой упрямый? – вздохнула Тасия.

– Недолго осталось терпеть…

– Ты имеешь в виду пенсию?

– Да. После забастовки… Я уже решил…

– Опять забастовка? – встревоженно спросила она.

– Кажется, да, – ответил Старик.

Тасия печально покачала головой. Лампа тускло светила. На большом старом шкафу – подарке Кирьякоса – зеркало потемнело от сырости. Над широкой кроватью висел в футляре венец Тасии. На полу в ряд лежали два матраца: па одном спали дочки, на другом – сын.

Тасия вышла на улицу и позвала девочек. Обе пришли голодные. Старшая сняла тарелку, которой был прикрыт ужин для брата, и схватила картофелину.

– Вот наказание! Опять голодные! – Тасия рассердилась и ударила девочку по руке.

Девочка горько заплакала. Мать сунула дочкам по куску хлеба и стала раздевать младшую. Посмотрев на ее худенькое тельце, она отвернулась, закрыв глаза. Когда девочки улеглись на матраце, она сокрушенно вздохнула. Папакостис поднял голову и взглянул на жену. Она отвела глаза и, поспешно встав, вышла по нужде.

Общественная уборная находилась в конце улицы. Тасия понуро брела, еле волоча ноги по грязному тротуару, В нескольких метрах от их дома какой-то мужчина на костылях стоял, опираясь на каменный столб забора. Она прошла мимо, не обратив на него внимания.

Мужчина переставил один костыль, потом другой и с трудом продвинулся всего на шаг. Потом, сделав еще два шага, остановился. Из верхней части переулка донесся приглушенный усталый голос. Женщина пела:

В богом забытом поселке нашем

Только страданья полною чашей.

Ночь ли наступит иль рассветает —

Знаем: нас горе одно ожидает.

Девушки бедные

Семечки щелкают,

Шелуху на порог выплевывают.

Помоги, богородица, бедным!

Глава десятая

Еще в больнице Стефанос стал чувствовать себя немного лучше, но на полное выздоровление надеяться не приходилось. После суда кровоизлияние, вызванное переломом позвоночника, рассосалось, и он стал понемногу вставать. Его даже перевели тогда из больницы в тюрьму. Но постепенно состояние его ухудшалось, и через полгода последовал новый удар. Врач не мог объяснить его причины и советовал переправить осужденного в афинскую больницу. Послали запрос, но соответствующая инстанция не дала согласия на перевод. Так Стефанос и лежал в областной тюремной больнице.

Вскоре адвокат предпринял новые попытки перевести его в Афины. В просьбе опять отказали. Шли месяцы, годы. Стефаноса ничем не лечили, считали его безнадежным больным. И так как его жизни не угрожала опасность, за ним перестал наблюдать врач. Он лежал, всеми забытый, на крайней койке больничной палаты. Ничего не оставалось, как ждать распоряжения об отправке его домой или в какой-нибудь приют. Но, несмотря на диагноз врачей и хлопоты адвоката, прошло несколько лет, прежде чем удалось добиться освобождения его из тюрьмы как неизлечимого больного.

Стефанос не терял веры в выздоровление. Он и сам но мог бы объяснить, откуда брался его непонятный оптимизм. Но порой он сознавал, что нет никаких оснований для надежды, и на него нападала отчаянная тоска. Когда врач перестал следить за ним и проводить какое-либо лечение (ему давали лекарства только для того, чтобы снять боли в позвоночнике), он решил выработать для себя особый режим. Запасшись несколькими кирпичами, он ежедневно два-три раза в день лежа делал с ними упражнения для поясницы. Возможно, с медицинской точки зрения эта гимнастика была бесполезна, но она помогла ему сохранить надежду. Остальное время он читал, жадно следил за международными событиями, борьбой народов за мир, внутренней политической обстановкой. День за днем он с удовлетворением убеждался в том, что рабочее движение приобретает все больший размах. «Мы стали более зрелыми, и это серьезное достижение. Хоть мы и заплатили за него кровью и слезами, но это большой успех в нашей борьбе», – размышлял он.

Незадолго до перевода в Афины у него внезапно наступило некоторое улучшение, правда незначительное: он не мог еще сделать ни одного движения в кровати без помощи рук, но почувствовал какую-то странную легкость в нижних конечностях. Ему казалось, если кто-нибудь возьмет его за плечи и поставит на пол, он сможет, не падая, стоять на ногах. Но он не решался сказать об этом врачу.

Его перевезли в столицу, а через месяц освободили. Рано утром дядя Димитрис явился за ним в больницу. Всю дорогу он вел под уздцы лошадь, впряженную в повозку. На рытвинах Стефаноса то и дело подбрасывало от тряски. Он лежал на грязной подстилке, краем которой были прикрыты его ноги. Под голову ему подложили доску, Бледный, худой, он печально смотрел на дома, машины снующих людей.

По мере приближения к поселку возбуждение его росло. Дядя Димитрис шел молча, опустив голову. У булочной они свернули. Опершись на локти, Стефанос попытался приподняться. Все вокруг было таким знакомым и близким, что на несколько секунд он потерял чувство времени. Ему померещилось, будто он даже на день не расставался с поселком. Глядя на облезшие ставни своего дома, он вдруг подумал, что найдет на кухне свою мать, а Элени, возможно, куда-нибудь вышла или же, сидя в комнате, проверяет ученические тетради. Его вывел из раздумья внезапный крик – дядя Димитрис вызывал кого-то из дома напротив. Стефаносу давно уже было известно, что Элени вышла замуж за Фанасиса. Он терзался недоумение ем, зачем писала она ему изредка в тюрьму. И, как ни странно, он сам отвечал ей, словно ничего не произошло. «Зачем я делал это? – подумал он. – Неужели обманывал себя, верил открыткам, а не реальным фактам?»

Парализованного перенесли на руках в дом. Он смотрел на развешанное во дворе белье, на старые вещи и мебель, которые странным образом меняются, когда не видишь их много лет. Впитывал в себя тишину комнаты. Сейчас, оказавшись дома, он заново переживал смерть матери.

Его уложили на кровать. Свежевыглаженные простыни пахли чистотой. Сквозь закрытые ставни проникали лучи утреннего зимнего солнца. Он не помнил, как заснул глубоким, спокойным сном.

Стефанос проспал, наверно, больше трех часов. Проснувшись, он увидел Катерину, которая прибирала в комнате. И обрадовался. Нашел ее сильно изменившейся. Это была уже не прежняя девочка, стрелой пробегавшая по двору в лавку за покупками. Она стала женщиной. Когда, присев на край кровати, она принялась болтать с ним, его внезапно охватило волнение. Он горько усмехнулся, и его руки под одеялом вцепились в простыню.

– Тебе больно? – спросила она.

– Нет, нет, говори, Катерина…

Она сообщила ему массу новостей. Но, конечно, – она долго мялась – ей хотелось поговорить с ним о его жене. (В прошлом году из письма дяди Димитриса Стефанос узнал, что Элени находится в сумасшедшем доме.) Катерина не отходила от Стефаноса, пока пе выложила ему все сплетни про Элени и Фанасиса. Она выпалила даже то слово, что написала на двери Коротышка. Он схватил ее за руку, прося замолчать. Катерина, по-видимому, спохватилась: тотчас встала и ушла взволнованная.

Когда Стефанос остался один, он попытался приподняться в кровати. Снова почувствовал удивительную легкость в нижних конечностях. Сбросил одеяло и, уцепившись за железные планки, подтянулся к краю постели. После непродолжительного колебания соскользнул вниз и уперся ладонями в пол. Сжал зубы. Еще немного! Ноги гулко ударились о цемент. Он содрогнулся от нестерпимой боли: Но пополз по полу. Потом попробовал перекатываться с живота на спину, затем опять пополз, опираясь на ладони. Так он сделал круг по комнате. Влезть на кровать оказалось куда трудней. Стефанос бился над этим около часа. Он приподымался, цепляясь за железную раму кровати, но руки ослабевали, и он снова падал. Ободрал себе грудь и живот. Когда ему удалось наконец лечь, он ощутил страшную боль. Но это была не та обычная невралгическая боль, а боль от ушибов и царапин, наполнившая его беспредельной радостью и давшая ощущение жизни. Потом он долго лежал на спине в постели, вспоминая прошлое.

На следующий день ладони у него так саднили, что он не отважился повторить свой опыт. Зато через день добрался уже до кухни. Около печки у стены стояла деревянная лесенка, по которой его мать забиралась на полати. Он подполз к ней и ухватился за нижнюю ступеньку. Подтянувшись, вцепился во вторую. Парализованные ноги приподнялись немного. Пот ручьем струился по шее. Если бы руки у него не выдержали и разжались, он ударился бы лицом о лестницу.

Держась за шестую ступеньку, Стефанос почти выпрямился. Собрал последние силы и подтянулся еще. Ступни коснулись пола. Он встал на ноги.

Именно в этот момент и увидел его дядя Димитрис.

– Стефанос! – испуганно закричал он и подбежал, чтобы подхватить его.

– Я опираюсь на руки, – сказал тот. – Как только я увидел» ту пустую комнату, понял наконец, что больше нет матери, и сразу почувствовал, что буду стоять на ногах. Разве это не странно?

– Странно, – отозвался дядя Димитрис.

Стефанос хотел добавить, как тяжело ему было получать от Элени открытки, но промолчал.

Через неделю при помощи костылей он смог добираться от кровати до стола.

Стефанос сделал еще два шага. Опять прислонился к самому низкому столбику забора. Он чувствовал слабость во всем теле. Вот-вот упадет. Сердце бешено колотилось. Он прекрасно понимал, что его сегодняшняя прогулка – чистое безумие. Со вчерашнего дня он во всех подробностях ее обдумывал. Угольщику не сказал ни слова: дядя Димитрис увязался бы за ним и только помешал. Сегодня, чтобы сохранить силы, он не вставал с постели. До вечера ждал Катерину, но девушка почему-то не пришла. Он был удивлен, что ее отсутствие сильно огорчает его. Видно, он привык к ее ежедневным посещениям.

Стефанос лежа оделся и с большим трудом встал, опираясь на костыли. К бараку, где жил Старик, нужно было спуститься по улице до второго перекрестка. Он тронулся в путь, как только стемнело. Передвигался от дома к дому. Чем дальше уходил, тем больше мучил его безотчетный страх. В течение нескольких лет прикованный к постели, ой отвык от движения и перемены обстановки. Стефанос ощущал себя неразрывно связанным с кроватью, одеялом, стенами, предметами обихода на тумбочке у изголовья – там чувствовал он себя в безопасности. Но как только из поля зрения исчезли привычные вещи, ему показалось, что он очутился в пустоте.

Его путали дома, люди, холодный ветер. Несколько раз он готов был отступить: постояв па углу, уже повернул было назад, подгоняемый безотчетным страхом. Но изменил решение. «Выдержу», – подумал он и продолжал свой путь.

Он пересек первый перекресток и, дойдя до общественной уборной, завернул за угол. Старик жил на улочке, круто спускавшейся вниз, и идти по ней было трудно. Каждые полметра приходилось останавливаться. Он доковылял до маленькой калитки и, тяжело дыша, прислонился к забору. Костыль выскользнул у него из-под мышки, и Стефанос упал прямо в грязь.

Он чуть не закричал. Но в ту же минуту мысленно представил себе сцену, которая за этим последует: сбегутся встревоженные люди, подымут его на руки и донесут до кровати. И все будут говорить: «Что за безумие! Вышел на улицу!» То же самое скажут дядя Димитрис и Катерина. То же скажет Старик. То же скажут старые товарищи, узнав, что его выпустили из тюрьмы. Потом все они придут навестить его. Нет, этого он не хотел, во всяком случае у него были другие планы. Поэтому он тянул столько дней и до сих пор не известил их, что вернулся.

Он прижался щекой к обломку кирпича.

Кирпич был твердый и сырой. Стефанос увидел в окошечке барака бледный свет лампы.

Возвращаясь из уборной, Тасия снова прошла мимо него. Он видел, как она, понурившись, вошла в калитку и закрыла ее за собой. У Стефаноса перехватило дыхание. Он пошарил руками, чтобы найти костыли. Изо всех сил рванул их к себе. Подтянулся и оперся о забор. Потом, отчаянно вцепившись в перекладину калитки, встал на ноги.

Тасия вымыла посуду. Прежде чем вытереть ее, она выглянула из кухни, чтобы проверить, как спят девочки. Старшая раскрылась во сне. Из-под лоскутного одеяла высовывалась нога ее младшей сестренки.

– Паршивка, она простудит ребенка! – рассердилась мать на старшую дочку и наклонилась, чтобы накрыть девочек.

Папакостис продолжал читать газету. Тасия села напротив него на скамеечку и принялась помешивать в жаровне горящие угли.

– Кирьякос и Евлампия купили участок земли в Мангуфане.[37]

– Да что ты!

– Один стремм…[38] – Она сокрушенно покачала головой. – Все люди чего-то добились. Только мы…

Тасия с раздражением смотрела, как он опять углубился в чтение. Хотела сказать: «Ты всю жизнь был разиней». Но она привыкла сдерживать себя. И как все женщины, которые уважают и вместе с тем боятся своих мужей, вымещала зло на детях.

– Эта здоровая дубина крутится во сне, как волчок. Вот снова раскрыла малышку. Пропади она пропадом! – проворчала она, вставая.

В эту минуту послышался стук в дверь. Тасия прислуг гналась.

– Кто бы это мог быть в такую пору?

– Открой, – сказал Папакостис.

Она отодвинула засов, а Папакостис, опустив на колени газету, повернулся к двери. Тасия испугалась. Перед ней стоял на костылях молодой мужчина. Его одежда, руки, лицо были перепачканы в грязи.

– Чего тебе надо?

Человек окинул изучающим взглядом комнату. Едва он увидел сидевшего за столом шахтера, как глаза его радостно заблестели. Не говоря ни слова, он улыбнулся Таски. Опираясь на костыли, сделал шаг и остановился на пороге.

– Э, да ты удивлен, Старик? Один твой давнишний друг пришел навестить тебя, – сказал он и засмеялся.

Папакостис вскочил, уронив газету на пол. Звук голоса рассеял последние сомнения. Нет, он не ошибся. Перед ним стоял бывший секретарь молодежной организации Сопротивления!

Они не виделись с гражданской войны. Когда Папакостис встречал своих старых товарищей, возвратившихся из тюрьмы или ссылки, он от всего сердца обнимал их и целовал в обе щеки.

– Ба! – радостно воскликнул он, бросившись к двери.

Но вдруг, встревоженный, остановился. Только теперь разглядел он изувеченное тело друга, беспомощно повисшее па костылях, грязную одежду, струйки крови на лбу. А когда Стефанос, засунув костыли под мышки, протянул к нему руки, оп увидел на них ссадины.

Изборожденное морщинами лицо Старика стало серьезным. Не шевелясь, стоял он в двух шагах от Стефаноса, стараясь побороть свое волнение. Но руки его дрожали, когда он здоровался с другом.

– Добро пожаловать, товарищ, – пробормотал он: ему хотелось, чтобы его приветствие звучало торжественно. – Бой был жестоким… – И запнулся, так как понял, что слова неуместны в эту минуту. Тяжело дыша, Старик оперся руками о стол и расправил грудь. Он казался необыкновенно суровым. Стефанос, побледнев, смотрел на пего. – Дай бог здоровья нашей партии, – прошептал Старик. – Она воспитала мужественных людей… Позволь обнять тебя, Стефанос.

На глазах у обоих навернулись слезы. Приблизившись к Стефаносу, старый шахтер обнял его и поцеловал.

Тасия молча наблюдала за ними. Лицо ее, как всегда, не выражало никаких чувств. Печально покачав головой, она заперла дверь и подошла к девочкам, чтобы прикрыть их. С улицы доносилась грустная песня:

Горе, только нужду и горе

Новый день сулит, наступая.

Будь же проклята жизнь такая.

Башмаки все чиненые.

Малыши истощенные.

Девушки бедные

Семечки щелкают,

Шелуху на порог выплевывают.

Помоги, богородица, бедным!

Часть четвертая

Глава первая

Было решено начать забастовку на шахте Фармакиса в среду. В понедельник после обеда рабочая комиссия в полном составе посетила некоего министра и попросила его помощи. Он был против забастовки и обещал заставить компанию выплатить задержанную заработную плату. Через час министр попивал прохладительные напитки на приеме в иностранном посольстве и, изощряясь в остроумии, говорил своей собеседнице, что с тех пор, как он стал во главе министерства, его преследует запах пота от ног рабочих и невольно он вспоминает времена армейской службы. (Сам он, бывший профсоюзный деятель, в период диктатуры присосавшийся как пиявка к союзникам, не отличался любовью к чистоте и частенько ленился мыть ноги.) В тот день компания уволила шестьдесят рабочих. Положение еще больше обострилось. Все почувствовали, что предстоит жестокая борьба. Между тем профсоюзная касса могла оказать своим членам лишь незначительную помощь, а лавочники в поселке давно перестали отпускать шахтерам в кредит. Если забастовка затянется, угроза голода нависнет над двумя сотнями семей.

Перед отъездом в Салоники озабоченный Фармакис нанес визит своему свату. Георгиадис, высокий, хорошо сохранившийся старик с пышной седой шевелюрой, много лет проживший в Европе, любил поболтать о традициях английской аристократии. Окрестив неотесанного свекра своей дочери Цанакой,[39] он относился к нему иронически. Но ярость Фармакиса в тот вечер привела его в восторг, и оп изображал потом жене всю сцену, подражая простонародному говору свата.

Глава партии независимых вдруг услышал крики в передней, и к нему в кабинет, как медведь, ввалился его родственник, хотя служанка, по приказанию хозяина, отвечала по телефону Фармакису, что господина председателя нет дома. Лицо Георгиадиса приняло самодовольное выражение (самодовольство столь же неотъемлемо от политических деятелей нашей страны, как стетоскоп от врача), и он начал красноречиво разглагольствовать о статистических данных ЮНЕСКО, махинациях какого-то депутата, вышедшего из их партии, красотах острова Капри и любовных похождениях принцессы Маргариты. Фармакис вертелся как на иголках и бормотал себе под нос: «Если бы я мог задушить эту каналью!» Между прочим Георгиадис сообщил ему, что комитет национального восстановления окончательно отклонил просьбу Фармакиса о субсидии. Американцы решили, с улыбкой объяснил он, сократить добычу греческого угля, так как они заинтересованы в сбыте своей нефти.

– Лишь в том случае, если… – начал Георгиадис.

– Понятно, понятно, – перебил его Фармакис. – Если я по дешевке уступлю несколько своих шахт американской компании… Это шантаж. Я так и знал, – прибавил он тихо.

– Та же судьба ждет все греческие предприятия. Международный капитал, дорогой мой, помогает развитию экономики. – И вождь независимых принялся разъяснять ему преимущества новой экономической политики.

Потеряв дар речи, Фармакис смотрел на своего свата. И лишь когда тот довел до его сведения, что ему удалось добиться небольшого займа в одном из банков, он дал выход своему негодованию. Он поносил всех политических деятелей, называя их подлецами и лакеями американцев, способными только ходить на задних лапах, красить ногти, как женщины, картавить и сорить деньгами, – в последние слова, адресуя их свату, он вложил все свое презрение. Фармакис настолько увлекся, что чуть не вывалил Георгиадису в лицо, что дочь его – проститутка, но вовремя спохватился. Развалившись в кресле, он раздвинул колени.

– Ну, так мне отвалят хоть два миллиона? – спросил он, уставившись на свата своими кошачьими глазами.

Георгиадис внимательно слушал Фармакиса, стараясь запомнить обороты его речи, чтобы потом повторить жене. С тем же напускным самодовольством он ответил высокопарно, что «политика согнутой поясницы» вызвана необходимостью бороться с коммунистической опасностью. В этом вопросе между сватами царило полное единодушие.

Когда Фармакис вернулся из Салоник, известие о самоубийстве Никоса скорее удивило, чем огорчило его. Он заперся у себя в кабинете и долго припоминал все последние проделки сына, пытаясь дать им какое-нибудь объяснение: Как случилось, что юноша, которому не хватало лишь птичьего молока, который при желании мог бы стать директором компании, взял веревку и повесился? Кто виноват? Вдруг он почувствовал странное смятение и страх.

С огорченным видом Фармакис стал рассказывать знакомым, что его сын ударился в детстве головой и после этого страдал каким-то заболеванием мозга. Эту версию он услышал от жены. Обеспокоенная престижем Семьи, госпожа Эмилия не переставала причитать сквозь слезы: «Ах, боже мой! Что подумают Петимезадесы и Явасоглу? Ах, пташка моя, зачем ты это сделал?» И, вздыхая, припоминала все знакомые семьи своего округа. Но теперь Фармакис, охваченный беспокойством, часто прерывал работу и бродил в одиночестве по аллеям своего сада или по пустынному берегу Саронического залива.

На похоронах Никоса присутствовали только близкие родственники. Покойника не разрешили отпевать в церкви. По дорожке кладбища Алекос шел рядом с Элли. Впереди их, держа под руку мужа, выступала Зинья в траурном платье, сшитом по моде. Госпожа Эмилия запаслась двумя носовыми платочками: один был смочен эфиром, другой – одеколоном. После погребения Фармакис покосился на старшего сына, который дрожащими руками протирал очки. Их взгляды встретились. Судорожно вытянув длинную шею, Георгос опустил голову. Зинья чмокнула свекра в щеку. На обратном пути муж вел ее под руку. Рассеянно поглядывая на впереди идущих людей, Фармакис одиноко замыкал шествие, двигавшееся к воротам кладбища. Прежде чем сесть в машину, он подошел к Алекосу и пригласил его вечером к себе на виллу, чтобы потолковать о стачке.

Когда в полдень Алекос заглянул домой, там царил необычайный переполох. Незадолго до этого его сынишка упал во дворе с пожарной лестницы и ударился грудью о стоявший внизу цветочный горшок. Когда его раздели, у него на тельце обнаружили большой синяк. Взяв мальчика на руки, Анна принялась его убаюкивать.

– К счастью, ничего страшного, – сказала она своей матери.

Но малыш все бледнел и бледнел. Он уже не плакал, не шевелился; повернув головку, только испуганно смотрел на мать. Вскоре вернулся с работы брат Анны, Анестис. Шурин Алекоса, сухопарый, лопоухий человек с морщинистым лицом, на котором навеки застыло недоуменное выражение, даже дома не расставался с кепкой. Он имел привычку сто раз повторять какую-нибудь историю, при этом беспрерывно перебирая четки.

Еще в дверях он начал рассказывать о последнем происшествии на своей работе. Но старуха, оттолкнув его, побежала на кухню кипятить воду для примочек.

Он сам доставил машину в мастерскую, – невыразительным голосом продолжал Анестис. – Хотел, чтобы мы исправили выхлопную трубу: обо что-то задел ее. Мастер Николас подмигивает мне, а сам пристает к нему: «А вы, господин министр, что скажете, будет война?»

Старуха влетела в комнату и опять толкнула сына. Тупо уставившись своими бесцветными глазами на мальчика, он обратился к сестре:

– Он побелел как полотно. Не отнести ли тебе его в больницу, чтобы посмотрел врач?

– Замолчи, не пугай ты ее. Это от ушиба, – вмешалась старуха, моргая воспаленными глазами.

– Думаю, его надо отправить в больницу, – робко повторил Анестис. Хотя ему вскоре должно было стукнуть пятьдесят, он все еще побаивался своей матери.

– Сбегай, Анестис, позови тетку Стаматулу, чтобы она заговорила ушиб, – попросила его старуха и снова скрылась в кухне.

Если бы в эту минуту не вернулся домой ее муж, Анна закутала бы Петракиса в одеяло и понесла бы его к врачу. Алекос вошел с равнодушным и рассеянным видом. Он бросил безразличный взгляд на малыша, не заметив, как оживились его глазенки.

– Я тороплюсь. Похороны состоятся в четыре, – сказал он сухо жене и сел за стол, ожидая, когда ему подадут обед.

Его поведение насторожило Анну. Она понимала, что ха последние дни нечто важное произошло в жизни ее мужа, чего он в глубине души ждал и что окончательно разлучит их. Женское чутье подсказывало ей это. Хотя он и не обмолвился с ней ни словом, она читала по его лицу и была уверена, что между ними уже все кончено.

Когда позже она вспоминала, о чем думала в то время, у нее сжималось сердце. Прежняя Анна военных лет давно умерла в ней. Она знала это, но, не пытаясь вернуть прошлое, часто впадала в тоску. Она любила своего мужа, так ей казалось. Но ее любовь была настолько бессмысленной, что трудно было сказать, любовь это или просто долголетняя привычка. Чтобы не потерять Алекоса, она готова была терпеть самые большие унижения, но и его жизнь была способна превратить своими истериками в ад. Чем дальше она отходила от прошлого, от революционной борьбы и общественных интересов, тем ближе ей становились отсталые взгляды и суеверия матери, в атмосфере которых она выросла. Она сама не замечала, как все больше суживались горизонты ее жизни.

В тот вечер, когда Алекос вернулся с виллы Фармакиса, Анна прочла у него в глазах решение. «Лучше бы он умер», – подумала она. На эту мысль ее натолкнуло не унижение и не мимолетное желание отомстить ему. Она рассуждала совершенно хладнокровно, что, оставшись вдовой, сможет жить в том же окружении, видеть своих соседей, родственников. И несмотря на горе, ей приносило бы облегчение сострадание близких. Но жить покинутой мужем она не смогла бы. Нет, невозможно выслушивать притворное сочувствие и пересуды. Не веря в ворожбу, на следующий день она отправилась к тетке Стаматуле. Потом спрятала за пазуху завернутые в бумажку волосы в зубы, которые дала ей знахарка, и дома сунула их под подушку Алекоса…

Анестис, не снимая кепки, стоял у кроватки мальчика. Он то и дело окунал палец в кастрюлю с ромашкой и говорил:

– Мне кажется, она остыла.

Старуха меняла Петракису примочки. Сначала она испытывала некоторое беспокойство, – ведь зять застал ее на их половине дома, но когда она увидела, что Алекос, не обращая на нее внимания, сидит за столом и ждет обеда, то осмелела.

– Дай, глупая, поесть человеку, он же спешит, – обратилась она к дочери.

Анна не двинулась с места.

Анестис приподнял кепку, чтобы вытереть пот со лба.

– Ну вот, сегодня утром заявился министр в мастерскую. Сам доставил свою машину, чтобы мы исправили выхлопную трубу: обо что-то задел ее. Мастер Николас подмигивает мне…

– Ну, что стал на дороге? Только мешаешься, – сердито заворчала на сына старуха и, отстранив его локтем намочила тряпку в кастрюле.

– Тебе больно? – не поднимаясь из-за стола, спросил Алекос мальчика.

Петракис утвердительно кивнул. Алекос повернулся к Анне.

– Надо вызвать врача, – сказал он.

– Анестис сбегает за теткой Стаматулой. Иди, недотепа! – И старуха подтолкнула сына.

– Опять приведете сюда эту колдунью? – спросил язвительно Алекос.

Его тон вывел из себя Анну. Щеки ее запылали.

– Прекрати издеваться, – раздраженно накинулась она на него. – Некоторые считают себя умнее всех.

– Как тебе не стыдно!

– Я знаю одно: как только заболевал ребенок, вызывали ее – и на другой день он поправлялся…

Анну трясло. Ей хотелось броситься на мужа с бранью, вцепиться ногтями ему в лицо. Но ярость ее остыла, пока она в исступлении защищала знахарку; не отдавая себе отчета, она заступилась за нее только потому, что ее оскорбил ехидный тон Алекоса.

– Ну беги же! – закричала она истерично на Анестиса.

Алекос саркастически улыбнулся.

– Хорошо, делай что хочешь, – равнодушно сказал он, вставая из-за стола.

Анна слышала, как он переодевался в соседней комнате. В голове у нее помутилось. Забыв о больном ребенке, она прислушивалась к шагам мужа, нервно теребя пуговицу на своем старом халате. Старуха склонилась над Петракисом.

– Потерпи, моя пташка, сейчас придет добрая бабушка, помажет тебе щечки маслом, и ты поправишься, – с улыбкой говорила она ребенку, глядя на него воспаленными глазами.

Из соседней комнаты появился важный Алекос, тщательно одетый, в черном галстуке. Он подошел к сыну и поиграл немного у него перед глазами своей цепочкой. Мальчик слабо улыбнулся отцу.

– Слава богу, ему лучше. Не волнуйтесь! – Алекосу хотелось, чтобы так было, потому что он торопился уйти. – Пустяки, перекушу где-нибудь. Я должен успеть на виллу, – пытался он оправдаться, покидая их в тяжелую минуту.

Анна не вымолвила ни слова. Он посмотрел на нее. Она отвернулась. Алекос нерешительно направился к двери. Открыв ее, оглянулся.

– Позови все-таки врача, – сказал он жене спокойно и даже ласково.

Она ничего не ответила.

Как только он захлопнул за собой дверь, Анна так рванула пуговицу на халате, что оторвала ее. Со злостью она бросила пуговицу на пол, опустилась на стул и, закрыв лицо руками, начала истерически всхлипывать. Мать покосилась на нее, что-то невнятно промычав.

Когда вернулся Анестис с теткой Стаматулой, старуха поспешно вытерла руки о фартук и побежала встречать знахарку.

– Упала моя пташка с лестницы и ушибла себе грудку… – И она принялась со всеми подробностями рассказывать о несчастье, сообщая попутно, какой она готовила обед и что она мешала суп, когда услышала крик ребенка.

Тетка Стаматула, хорошо сохранившаяся высокая старуха в очках, говорила пришепетывая и никогда не улыбалась. С суровым лицом приблизилась она к малышу и молча посмотрела на него через очки.

– Немножко масла из лампады и ножницы, – распорядилась она.

– Быстро ножницы! – повторила мать Анны.

Потом она послала сына к себе домой за чудотворной иконой святого Пантелеймона.

Анестис возвратился, осторожно, словно поднос с посудой, держа обеими руками икону. Пот струйками стекал по его лбу из-под кепки. Мать вырвала у него икону и поставила ее у изголовья Петракиса.

– Сегодня утром заявился министр в мастерскую, – начал Анестис, подойдя к кроватке. – Сам доставил свою машину. Задел обо что-то выхлопной трубой. Тогда мастер Николас подмигивает мне…

– Закрой быстро ставни! – крикнула ему мать. Она стояла рядом с теткой Стаматулой и держала зажженную лампу над головой мальчика.

– Потерпи, моя пташка, потерпи, – шептала она ему на ухо, чтобы не мешать знахарке, которая крестилась не переставая.

Встав со стула, Анна подошла поближе. Теперь тельце мальчика изогнулось, как лук. Оп вздрагивал, грудь его приподымалась, он пытался поймать ртом воздух, – по-видимому ребенок отшиб себе легкие. Вскоре начались судороги. Петракис повернулся и посмотрел умоляющим взглядом на мать, словно прося ее о помощи. Только тогда Анна опомнилась.

« Боже мой, что вы делаете? Вы с ума сошли! – в ужасе закричала она.

Мать схватила ее за руку.

– Замолчи, проклятая!

Окунув кончил пальца в масло, тетка Стаматула помавала мальчику царапину на груди. Потом она отстригла у него ножницами прядь волос и забормотала торжественно важно:

– Пошли святой Пантелеймон и святой Демьян по горам и по долам за ружьями да за копьями, за саблями да, за собачьей кровью. Встречает их хозяин Христос и матушка Богородица и говорят им: «Куда путь держите, святой Пантелеймон и святой Демьян?» – «Пошли мы по горам и по долам за ружьями да за копьями, за саблями да за собачьей кровью». – «Возвращайтесь назад и помажьте ему волосы маслом, вот он и поправится».

Тут она положила волосы на ранку и стала сквозь зубы повторять все сначала, продолжая смотреть через очки на лицо ребенка.

Вдруг грудь Петракиса заходила ходуном от кашля и рот наполнился кровью.

– Помогите! – раздался крик Анны.

Отстранив мать и резко оттолкнув знахарку, она схватила сына и прижала к груди.

– Анестис, скорей, скорей, понесем его в больницу! Боже мой, что я, преступница, наделала! Скорей одеяло…

Анестис стянул с кровати одеяло. Он хотел укутать им мальчика, но в ужасе остановился.

– Что случилось? – спросила встревоженная Анна.

– Он умер, – прошептал Анестис.

Тетка Стаматула перекрестила подушку и сквозь зубы процедила что-то. Она удалилась с таким же мрачным лицом, с каким и пришла. Мать Анны бессильно опустилась на стул и уронила голову на грудь. На затылке у нее выступала красная шишка, величиной с яйцо. Рядом с ней стоял в кепке Анестис и ковырял пальцем в носу.

Посреди комнаты застыла Анна с мертвым сыном на руках. Она уже не прижимала его к себе. Не плакала. На нее нашло оцепенение. Ненависть к Алекосу погасла. Смерть, войдя в дом, парализовала ее взвинченные нервы. Новое горе застало ее врасплох.

Анна машинально сделала несколько шагов, положила ребенка на кровать, потом так же машинально запахнула расстегнутый халат. Она держалась прямо, движения ее были замедленны. Страдание преобразило ее лицо. Никто па свете, даже Алекос, не мог унизить ее в такую минуту. Выдвинув ящик комода, она достала чистую простыню и накрыла ею мертвого сына.

Глава вторая

Вечерняя смена уже давно спустилась в шахту. У склада собралось около тридцати рабочих. Они что-то громко кричали. Открытую дверь заслоняла статная фигура десятника Лукаса. Он не выпускал изо рта стебелек базилика. Отвечая на вопросы, то и дело задирал голову и поглядывал на галереи. Он проявлял нетерпение, желая поскорей вырваться из плотного кольца, которым окружили его уволенные шахтеры.

– Что вы ко мне привязались, чудаки вы этакие? Я-то чем виноват?

– Ты вычеркнул нас из списков, – возразил один из рабочих.

– Фамилии указали в конторе. Из утренней смены тоже уволили многих. Компании туго приходится.

Со всех сторон посыпались насмешки:

– Ты сказал, Лукас, туго приходится? Пусть тогда нас пошлют продавать тот уголь, что мы добываем…

– Компания выручает по пятьсот драхм за топну, – добавил другой.

Видно было, что десятник нервничает. Он вытащил изо рта стебелек базилика и ехидно заметил:

– Ты, бедняга, не умеешь даже расписаться, а корчишь из себя бухгалтера!

Рабочий с презрением посмотрел на Лукаса.

– Вашей хитрой науке я не обучен, потому что не ходил в школу. Но уж считать-то я как-нибудь умею. Один забойщик и два проходчика выдают на-гора по крайней мере десять тонн за восемь часов. Это примерно пять тысяч драхм. А что мы с того имеем? Гроши.

Лукас опять бросил нетерпеливый взгляд на галереи.

– Ну ладно, – попытался он прекратить спор. – Если хотите, отправляйтесь в контору и там высказывайте свое недовольство, – прибавил он, чтобы избавиться от рабочих, и закрыл склад на замок.

Но уволенные снова подняли крик.

– Никуда мы не пойдем!

– Мы не сдвинемся с места, пока с нами не рассчитаются.

– Да брось, что попусту слова тратить, – сказал пожилой рабочий с продолговатым лицом. – Послезавтра поговорим об этом.

– Он прав. Только забастовка вправит им мозги.

– Вот именно, – подтвердил пожилой рабочий и повернулся к Лукасу. – Конец тоннам – конец и сотням тысяч драхм, которые получает каждый день компания.

– А мне какое дело? – бросил равнодушно Лукас.

– Как же! Ты ведь рассуждаешь, точно сам акционер, – насмешлива заметил пожилой рабочий.

В это время к ним подошел Кацабас. Он торопился и тяжело дышал. Шахтеры тотчас оставили Лукаса и окружили Кацабаса. Посыпались вопросы. Некоторое время Кацабас молча стоял, переводя дух. Потом, распрямив сутулую спину, крикнул, чтобы все замолчали. Он сообщил, что забастовочный комитет утвердил следующие основные требования: компания должна выплатить задолженность до заработной плате и пособие; принять на работу всех уволенных шахтеров; увеличить пособие за вредность с пяти драхм в день до двенадцати.

Он говорил сухо, сдержанно. И даже когда он сказал в заключение, что предстоит жестокая борьба и что все должны вооружиться мужеством и верой, голос его звучал так же спокойно.

Он всегда был замкнутым, хмурым человеком. Много лет назад он потерял жену, умершую от белокровия. Три раза его арестовывали и ссылали, последний раз в конце гражданской войны. Вернувшись, он узнал, что обе его дочери стали проститутками. Старшая уехала в провинцию с какой-то подозрительной балетной труппой. Младшую он разыскал в одном из тысяч заведений, которыми кишмя кишат Афины. Снаружи красовалась вывеска: «Люси-Сорагья». Он вошел. Его дочка, полуодетая, весело смеялась и курила. При виде отца она растерялась.

Кацабас пристроился на диване рядом с каким-то солдатом и, не произнося ни слова, смотрел на нее. Взгляд его выражал бесконечное страдание. Солдат встал и попросил, чтобы малютка пошла с ним: видно, испугался, что ее уведет сосед. Поднялась с места и его дочь. Кацабас низко опустил голову и ушел, не оглянувшись.

Он жил в поселке один и много сил отдавал профсоюзной работе. Почти каждый месяц асфалия находила какой-нибудь предлог, чтобы арестовать его. Кацабаса держали несколько суток, но затем отпускали благодаря энергичным действиям его товарищей. О своей семье он никогда ни с кем не говорил: Лишь изредка, не выдержав, бурчал с горькой иронией: «Родина! Религия! Семья!»

Кацабас достал из кармана погашенную сигарету и наклонился к соседу, чтобы прикурить. Опять посыпались вопросы. Кацабас смотрел на шахтеров сумрачно и серьезно.

– Болтовней делу не поможешь, – сказал он. – Компания попытается привезти рабочих из других мест. Мы займем на рассвете все дороги в округе… – Он помолчал немного, выпуская клубы дыма, и его худое лицо при этом сморщилось. – К черту! – добавил он с негодованием, словно отвечая на мучившую его мысль.

Между тем Лукас приближался к первой галерее. Он прошел мимо группы женщин, которые, увидев его, принялись работать с особым рвением, и остановился около деревянной стойки. Прислонившись к ней спиной, он со странной улыбкой наблюдал за работницами. В уголке его губ торчал обкусанный стебелек базилика.

В нескольких метрах от него Катерина отгребала лопатой уголь. Она стояла спиной, не замечая Лукаса.

– Эй, ты! – тихонько позвал он ее.

Обернувшись, она окинула его равнодушным взглядом.

– Опять ты здесь, – сказала она. – Не надоело тебе, в конце концов, торчать около меня и глупо скалить зубы!

Лицо Катерины, руки, ноги были черны от угольной, пыли. Платок, туго завязанный вокруг шеи, намок от пота, струйками стекавшего по ее свежим щекам. Растрепанные, слипшиеся волосы прядями выбивались на лоб. Трудно было узнать в ней кокетливую, задорную девушку, на которую заглядывались мужчины, когда она, красиво причесанная, в широкой юбке, развязной походкой шла по улочкам поселка. Катерина снова повернулась к Лукасу спиной и продолжала отгребать уголь.

Десятник подошел к ней.

– Тебе еще не надоело? Не собираешься бросить эту работу?

– Нет, не брошу. Никогда не брошу, – упрямо ответила она.

– Не будь дурой. Скоро в такую страшилу превратишься, что никто и не посмотрит в твою сторону. Хочешь, устрою тебя в лавку?

Она продолжала работать, не обращая внимания на его слова. С лица Лукаса не сходила улыбка, злая улыбка оскорбленного мужского самолюбия.

– Лучше, глупая, стать проституткой, – поддразнивал он ее.

Она молчала.

– Ну, хорошо! Продолжай гнуть спину! – Он уже собрался уходить, но, повернувшись, наклонился к ее уху. – Не скажешь ли, отчего повесился сын хозяина? По твоей милости, моя куколка?

Лопата выпала из рук Катерины. На лице ее отразился ужас. Она в растерянности посмотрела на Лукаса. И вдруг сжала кулаками виски.

– Перестань! Не смей напоминать мне о нем! – прерывающимся голосом закричала она.

– Что с тобой? – растерялся десятник. – С чего это вдруг ты так переменилась? – удивленно пробормотал он.

В тот вечер на прошлой неделе Катерина вернулась к себе в барак, подавленная и растерянная; только раздеваясь, она заметила, что ее бархатное платье все в пятнах от вина и закусок. Словно охваченная безумием, она принялась рвать платье в клочки. Катерину трясло как в лихорадке. Возбуждение сменил мучительный страх. Ее отец в это время был на работе. Она легла на кровать, укутавшись одеялом, закрыла глаза.

Страшные видения проносились перед ней, сменяя друг друга: сказочно красивая вилла, люстры, Зафирис, наклонившийся над бильярдом, игровой автомат с звенящими колокольчиками, друзья Никоса, с дикими выкриками сокрушающие все вокруг. И среди этих кошмаров – отвратительная, безобразная, отталкивающая физиономия ее повесившегося любовника. Она ворочалась с боку на бок, зарывалась лицом в подушку, пытаясь прогнать его образ. Но как она ни прятала голову, ни зажмуривалась, его взгляд был прикован к ней, и со всех сторон ее обступали картины того трагического вечера.

С диким криком она вскочила с постели.

– Где я? – озираясь, прошептала Катерина.

Она различила в темноте очертания знакомых предметов, окошечко барака и с облегчением вздохнула. Но вдруг увидела, как напротив нее, над сундуком, раскачиваются ноги самоубийцы. В ужасе она закрылась с головой одеялом. Зубы у нее стучали. Ей казалось, что вот-вот Никос коснется ее спины. Тогда она уже не сможет сопротивляться…

Тут она впала в забытье, в котором трудно было отличить сон от яви. Пальцы Никоса гладили ее по плечу. Потом он вдруг сдернул с нее одеяло. Открыв глаза, она в недоумении смотрела на него.

«Что это? Я думала, ты повесился… Нам об этом сказала толстая повариха, наверно, чтобы прогнать нас, а то мы слишком расшумелись», – обратилась она к Никосу.

«Одевайся, пройдемся немного», – сказал он.

«Нет, я не пойду с тобой на гору!» – закричала она…

Катерина встала, надела старое платье, накинула шарф и вышла из барака. Вдалеке, возле склада, она заметила фигуру своего отца. Он медленно шагал взад и вперед, потирая замерзшие руки.

«Ему нечего выпить, я разбила его бутылку узо», – подумала она.

По тропке она дошла до поселка. У второго перекрестка машинально свернула за угол.

«Нет, нет, не этой дорогой. Не хочу, чтоб он меня видел. Почему я сегодня сбежала от него: не пришла готовить обед?» – подумала она.

Улица словно вымерла, все ставни были закрыты. Возле дома Стефаноса Катерина остановилась.

– Он, наверно, спит, – прошептала она.

Тут показался Стефанос. Он шел с трудом, опираясь на костыли.

Катерина пустилась бежать. Свернув за угол, перепрыгнула через забор и, тяжело дыша, присела на порог какого-то дома. Время шло, а она все сидела, понурившись. Думала о своей жизни: о своих делах, о сумасбродных поступках, о неопределенных и легкомысленных планах на будущее. Мысленно возвращаясь к событиям ужасного вечера, Катерина не теряла самообладания и не чувствовала внутреннего разлада. Раньше, когда ей случалось пережить какое-нибудь несчастье или позор, воспоминание о них лишало ее душевных сил и толкало на необдуманные решения и отчаянные выходки, хотя в глубине души она знала, к чему это может привести. Так, например стоило ей оставить свой дом и уехать с оператором на остров как стряслась бы беда. Или, если бы что-нибудь вывело ее из равновесия, она потеряла бы власть над собой и пошла к знакомой акушерке, чтобы та устроила ее в одно из заведений Кифисии. Она воскрешала в памяти все страшные минуты своей жизни, но теперь уже не стремилась броситься в омут.

Застыв в холодном спокойствии, она исследовала глубины своей души. Любимые, ненавистные и даже безразличные ей лица проходили перед ее глазами, как на экране кинематографа. Отец, друзья, работницы из мастерской Фанасиса, соседи, оператор, бывший жених, Стефанос, тетка, у которой она жила, когда расстреляли ее мать… и она сама!

Впервые мысль о матери не оставила в ее душе ощущения одиночества, которое будоражило ее и толкало на самые дикие выходки. Катерина старалась припомнить забытые черты матери. В ту ночь, когда Марию арестовали, она на прощанье прижала дочку к своей груди и в глазах у нее стояли слезы. То было последнее воспоминание. Оно не изгладилось из памяти Катерины. Она попыталась представить себе мать перед казнью. На помощь ей пришли страницы из дневника Стефаноса.

Бывают мгновения, когда человек отбрасывает словесную оболочку и проникает в глубокий смысл скрытых за ней явлений. Никогда Катерина не могла предположить, что цепь унижений, через которые ей пришлось пройти, имеет какую-то связь с жизнью и казнью ее матери. Но в эту удивительную минуту ей открылось истинное значение слов «борец за народное дело». Она не пробовала да и не способна была проследить за ходом своих мыслей. Все беды, и не только те, в которых была повинна бедность, но и другие, выпавшие на ее женскую долю, – она привыкла бороться с ними, играя роль задорной, кокетливой, легкодоступной девушки, – имели связь с этими словами, пославшими ее мать на смерть. Катерина подняла голову: вокруг в ночной тишине проступали очертания домов.

– Мама, – растерянно прошептала она.

Решение работать в шахте Катерина приняла в ту же дочь. Сначала она думала пойти в какую-нибудь белошвейную мастерскую. Но отказалась от этой мысли, поняв, что в таком случае ничего не изменится в ее жизни. Смешно сказать, работать в белошвейной мастерской, когда она ни разу не держала в руках иголку! Если ее возьмут, то только на подсобную работу – относить сшитые рубашки в гладилку и убирать помещение, как и в мастерской Фанасиса Пикроса. Но теперь она уже женщина, не девчонка. А если из упрямства она не желает обучиться ремеслу, то виновата в этом она сама, и никто другой. Быть на побегушках – разве такое занятие отвечает тому созревшему в ней решению?

Как и все молодые люди, кто решает, какой путь избрать в жизни, Катерина задумалась над своим будущим. И предпочла избрать для себя нелегкий, пожалуй даже героический, жизненный путь. Ей вспомнилось, как еще позавчера она сказала Стефаносу, что предполагает уехать; куда отправиться, она не знает, но уедет во что бы то ни стало – ей надоела грязь, нищета, все надоело. Она исчезнет, упрямо повторяла она; быть может, просто пойдет да утопится. Стефанос с улыбкой протянул ей руку, но она отскочила, словно ее ударило электрическим током… А когда он понял, что это не пустая болтовня и ее действительно терзают сомнения, он стал серьезным.

– Не грызи, Катерина, ногти, – сказал он. Она молчала, а он продолжал: – Все бедняки стремятся избавиться от нужды. В твоих словах нет ничего нового.

«Опять завел свою песню», – думала Катерина. А Стефанос говорил, что счастье вокруг нее, среди грязи и нищеты. Нет, он не шутил. Счастье в общей борьбе людей за то, чтобы превратить этот поселок с его убогими лачугами в земной рай. Погибнуть ни за что ни про что – разве это помощь общему делу? Катерина проявляла нетерпение, она была уверена, что он сейчас вспомнит и о ее матери. Встав, она принесла ему из кухни обед и холодно спросила, не нужно ли ему еще чего-нибудь. Он посмотрел ей в глаза. Щеки у нее пылали.

– Нужно тебе что-нибудь? – повторила она. И вдруг, показав ему спину, убежала, напевая бойкую американскую песенку.

Было уже, наверно, около четырех часов утра, а Катерина, сидя на пороге, продолжала размышлять. Женщин работавших в шахте, она видела каждый день. Увядшие, грязные, в убогих платьях и грубых ботинках, низко повязав на лоб платок, они понуро брели по дороге после окончания смены. Она испытывала жалость и в то же время какую-то непонятную зависть к ним. Когда чувствуешь себя одиноким, всегда с огромной завистью смотришь на людей (пусть даже их жизненные условия хуже твоих), которые беседуют и шутят, живут и работают, связанные между собой общими интересами. Не раз, забравшись в заросли тимьяна, она наблюдала, как они группами шли в поселок, слышала их разговоры, шутки. Потом дорога пустела. В такие минуты она еще острее чувствовала свое одиночество.

– Он прав, – прошептала она. – И мама моя права.

Катерина решила работать на шахте из желания наказать себя. Она поняла это на другой день вечером, когда, придя с работы, стояла перепачканная, потная, лохматая перед осколком зеркала. Взяв лампу в руки, она долго, с огромным удовлетворением изучала свое лицо. Потом порвала в клочья фотографии кинозвезд. Да, она с рвением неофита мстила себе за свою женственность, привлекательность, кокетство, вульгарные повадки, так долго унижавшие ее человеческое достоинство.

Усталая и измученная, Катерина вскоре заснула.

Рано утром она встала и отправилась разыскивать десятника. Она попросила его принять ее на работу в вечернюю смену. Лукас удивился, но не стал возражать. Потом Катерина пошла к Стефаносу.

Она столкнулась с ним во дворе: Стефанос передвигался, опираясь на костыли. Он очень обрадовался, увидев ее. Она остановилась перед ним, тяжело дыша, и сказала:

– Я не уеду, буду работать на шахте.

– Выдержишь ли ты, Катерина? Это тяжелая работа, – сказал Стефанос. – Через пару дней ведь бросишь ее, – добавил он, засмеявшись.

– Скорее умру! – воскликнула Катерина.

И тут, словно догадавшись о происшедшей в ней перемене, он тепло улыбнулся. Она покраснела.

– Не грызи ногти, – сказал он…

Вспышка Катерины смутила Лукаса. Он попытался успокоить ее.

– Ну ладно, ладно, я пошутил. Он повесился не из-за тебя… он был тронутый, так все говорят в конторе… Вижу, мы с тобой не найдем общего языка, – заключил он, обкусывая стебелек базилика.

Лицо Катерины стало холодным. Она повернулась и пристально посмотрела на Лукаса.

– Ступай, делай свое дело, Лукас, – уже спокойно сказала она.

Но в ее спокойном топе скрывалось столько презрения, что десятник обиделся. Он выплюнул стебелек и, поникший, побрел к складу.

Глава третья

В это время в забое номер семь произвели четвертый взрыв. Молодой шахтер быстро пополз по грязи и исчез в глубине квершлага. Там уже укрылись несколько рабочих. Это была небольшая, давно заброшенная выработка. Теперь сюда подходил штрек, и по квершлагу прокладывали рельсы, так как это был более короткий путь на поверхность. Рельсы укладывали только рабочие первой смены, и в этот час здесь бывало пусто.

Раздался грохот. Земля содрогнулась. Клеархос почувствовал, как куски породы градом посыпались ему на голову. Он испуганно посмотрел на деревянную крепь.

– Не бойся, она выдержит. Беда обычно обрушивается на человека, прежде чем он успеет ее заметить, – сказал Старик.

Он сидел рядом с Клеархосом, прислонившись к стойке. Достав из кармана грязный носовой платок, Старик зажал им рот, чтобы предотвратить приступ кашля.

– Сколько еще будет взрывов? – спросил Клеархос.

Но приступ кашля помешал Старику ответить. Так как рот его был зажат платком, он показал на пальцах, что ожидается еще два. Через несколько минут земля опять содрогнулась. Клеархос старался не дышать глубоко, пока воздух был отравлен газами и угольной пылью. У последней стойки мерцал тусклый свет шахтерской лампы. Из главного штрека доносился скрип лебедки.

Старик и Клеархос дожидались пятого взрыва. Пристроившись позади других рабочих, они сидели, прижавшись друг к другу плечами. Это прикосновение смущало Клеархоса. Он отодвинулся немного, в замешательстве разглядывая свои черные руки.

Прошло еще минуты три.

– Вроде запаздывает, – обратился Старик к толстому шахтеру, стоявшему перед ним на коленях.

– Что-нибудь не ладится, – ответил тот. – Костас, у тебя, наверно, шнур отсырел и погас, – сказал он своему соседу, взмокшему от пота парню, который все время бормотал:

– Ну взорвись же, взорвись наконец!

Парень стоял, скорчившись, как раз в том месте, где квершлаг соединялся со штреком. Остальные шахтеры забоя номер семь успели уже доползти до штрека. Они ждали, спрятавшись за вагонетками. Прошло еще две минуты. Издалека донесся голос десятника:

– В чем дело-о-о?

– Насморк схвати-и-ил! – отозвался толстяк, приставив руки воронкой ко рту.

– Так что же теперь? Значит, будем ждать у моря погоды?

Выплывая из глубины, голос десятника разносился по штреку, доходил до шахтеров и терялся в квершлаге.

– Ладно, черт побери… Сейчас посмотрим, – пробурчал себе под нос толстяк. – Пошли, Костас.

Пройдя немного вперед, он исчез в штреке и пополз к тому месту, где был заложен динамит. Парень вытер потное лицо и последовал за ним.

Как только Клеархос остался вдвоем со Стариком, его охватило волнение. Он быстро оглянулся. В глубь темного квершлага уходили рельсы. В той стороне сейчас не было ни души. Он бросил взгляд на Старика. Тот стоял, прислонившись к стойке, прижав ко рту платок. «Сейчас или никогда», – молнией пронеслось в голове Клеархоса. Но вдруг на него нашло странное оцепенение.

В ту ночь, когда Клеархос, прижавшись лицом к стеклу, увидел в окно старого шахтера, читавшего газету, он понял, что никогда по найдет в себе силы выполнить требование англичанина. В растерянности постояв немного у окна, он вернулся домой. Лег, не раздеваясь, на кровать, прикрылся одеялом и погрузился в глубокий сон. Но на следующий день он попросил десятника назначить его в вечернюю смену. На него напала апатия, он избегал думать о деталях предстоящей «операции». В «Мазик-сити» он не пошел. Хотел повидать Софию, но, дойдя до меблированных комнат, повернул назад.

Часа три Клеархос бесцельно бродил по улицам, глазел на витрины. Вдруг он принял решение: он пойдет к Джону Ньюмену. Да, пойдет тотчас, немедленно. Скажет ему напрямик: мол, неправда, будто моряк умер в больнице. Конечно, неправда. Его не интересует ни паспорт, ни деньги. К черту и паспорт и деньги! Больше всего он хочет вернуть то, чего лишился: свою беззаботность, бильярд, пирушки, друзей! Нет, даже и это все гроша ломаного не стоит. Лишь бы избавиться от этой пытки. Жизнь прекрасна, даже когда просто смотришь на солнце. Пусть англичанин поищет кого-нибудь другого…

Клеархос пустился бежать. Но когда, с трудом переводя дыхание, он подымался по лестнице старинного особняка на улице Α., при одной мысли о встрече с Ньюменом его бросило в дрожь. В памяти всплыла холодная улыбка англичанина. Он подумал: «Если бы даже моряк выжил, тот был бы способен убить его, только чтобы держать меня в руках». Но он овладел собой. «Чепуха!» – пробормотал он, распахивая дверь.

Белокурая секретарша испуганно бросилась к нему, преграждая дорогу в кабинет. Оттолкнув ее, Клеархос повернул ручку двери.

Как только он почувствовал на себе пристальный взгляд англичанина, он понял, что тот уже разгадал его намерение. Стараясь казаться спокойным, Клеархос сделал несколько шагов и сел напротив него.

– Держу пари, тебе понадобились деньги, – сказал Ньюмен. В голосе его звучали жесткие, презрительные нотки. – Мне известны твои вчерашние подвиги. Ты проиграл в кости, и тебе нечем было расплатиться. Понимаю, ты хотел выиграть во что бы то ни стало. А если бы тебя пырнули ножом?

Клеархос растерялся. «Подлец, следит за мной», – подумал он.

– Никто с помощью игры не уйдет от своей судьбы, – заметил Ньюмен, улыбаясь.

У Клеархоса комок подступил к горлу.

– Я не убийца, – прошептал оп.

В голосе у него промелькнуло: «Он следит, куда я хожу, что делаю. Стоит мне предпринять попытку к бегству, как он моментально сообщит в полицию, чтобы меня задержали». И он надрывно крикнул:

– · Я не убийца!

– Ты убийца, – отозвался Ньюмен. Выдвинув ящик письменного стола, он достал фотографию и бросил Клеаркосу. Она изображала шестерых моряков на палубе военного корабля, которые держали на плечах гроб. – Там лежит парень с веснушками, – сказал оп.

– Вы лжете, лжете, издеваетесь надо мной! – чуть слышно пролепетал Клеархос.

– Дело об убийстве здесь, у меня в столе. Все улики против тебя. Хочешь, я передам дело в асфалию? – спросил Ньюмен и, раскрыв бумажник, протянул ему тысячу драхм.

«Я в его руках», – подумал Клеархос. Не сказав ни слова, он взял деньги и вышел. Уже в коридоре пробормотал: «Я пропал».

В антикварной лавке он отыскал маленький восточный кинжал в расшитом золотом футляре и купил его. Выкинув футляр в водосточную трубу, он спрятал кинжал под рубаху. «Надо его наточить. Он совсем тупой», – подумал · оп и пошел искать уличного точильщика. После обеда он явился на шахту и вместе со второй сменой спустился в забой номер семь.

Прошло всего несколько дней, а Клеархос успел ужо превратиться в тень Старика. Он стремился работать рядом с ним, разбивался в лепешку, чтобы оказать ему какую-нибудь услугу, и по вечерам провожал его до профсоюзного комитета или до дома. Старик относился к нему с большой симпатией. Когда они возвращались с работы, оп часто брал Клеархоса под руку и, отстав от других шахтеров, вступал с ним в беседу. Он считал, что тот умный парень, но дурное окружение и отсутствие идеалов губит его, как и многих других молодых людей в поселке. Догадываясь, что его гложет какое-то горе, Старик избегал задавать вопросы. По его мнению, тяжелая работа, которую Клеархос избрал для себя, должна была вывести его из оцепенения. Старик своеобразно рассуждал об общественных проблемах. Однажды, когда они шли домой, Старик, сказал:

– Послушай, Клеархос, вот в трех словах вся книга мира, начиная с его пеленок. – Он остановился. Остановился и юноша. Разжав худую мозолистую руку, Старик стал по одному загибать пальцы. – Ну, скажем, – он взялся за мизинец, – вот человек; то, что ему требуется, – пища, одежда, мебель, украшения, – все это он изготовляет сам в своем доме. Средствами передвижения пользуется самыми примитивными – передвигается на арбе. Потом, – он загнул безымянный палец, – мануфактура и – бац! – телега. Дальше: завод и – бац! – автомобиль, пароход, аэроплан. И наконец… – он взялся за указательный палец и чуть не задел им Клеархоса по носу, – бац! – социализм с ракетой. Видишь, все находит свою пару, как, скажем, болт и гайка.

Клеархос не раскрывал рта. Опустив голову, он шел рядом с Папакостисом. Думал: «Опять ему донесут, что видели меня со Стариком. Значит, мне не грозит опасность, меня не посадят в тюрьму». Что-то душило Клеархоса, ему трудно было дышать, он хватался руками за пылающий лоб. «Сколько я еще смогу тянуть? – бормотал он себе под нос. – Завтра, только не сегодня! Завтра все обдумаю, намечу план».

Тяжелая работа, опасность – он проводил ежедневно столько часов в могиле номер семь – не пугали Клеархоса. И он с радостью согласился бы до старости работать шахтером. Бывали такие мгновения, что он согласился бы даже никогда, ни на минуту не выходить из забоя, лишь бы избавиться от своих мучений. Оп старался не вступать в разговоры с шахтерами. Когда во время обеденного перерыва Старик присоединялся к ним, Клеархос садился один в стороне. Он быстро проглатывал свой завтрак, поглядывая украдкой на шахтеров. И в нем просыпалась зависть к ним. С отвращением выплевывал он неразжеванный кусок хлеба. «Надо кончать, – шептал он, скрежеща зубами. – Все равно я пропал». В глубине души он сознавал, что, оттягивая время и принимая дружбу Старика, он лишь умножает свои страдания и готовит себе еще более страшный конец. Его сковывало оцепенение, он бессильно откидывал голову к стене и, закрыв глаза, пытался представить свою жизнь в Судане.

Вскоре на шахте распространили первую листовку с призывом к стачке. Клеархос прочел ее. Помимо своей воли он вошел в число пятидесяти шахтеров, направленных для переговоров в министерство. Рядом с ним какой-то рабочий держал в руках левую газету, и Клеархосу бросились в глаза крупные буквы заголовка: «Шахтеров преследуют» и «Если не примут наших требований, забастовка охватит все шахты». Вдруг Клеархос увидел перед собой надутые щеки англичанина. «Клеархос, больше нельзя медлить», – прозвучало у него в ушах.

Он выскользнул из толпы шахтеров, которые кричали перед дверями министерства, и бросился бежать. Пока не стемнело, он лежал дома на кровати. Держал в руке кинжал и смотрел на него. То легонько гладил клинок, то покалывал себя им, то сковыривал штукатурку со стены. Услышав шаги матери, спрятал кинжал под подушку.

Прачка не обратила на сына внимания. Поставив бидон с супом на стол, она подошла к окну и передвинула немного горшок с цветами. Гвоздика дала уже первый бутон. На лице прачки мелькнула улыбка. Одинокие люди обычно улыбаются загадочной и грустной улыбкой.

Обернувшись, она увидела Клеархоса, но ничего не сказала. Развязала платок, куда прятала дневную выручку – сорок драхм. Села на табуретку и, охая, сняла туфли. Потом принялась жаловаться на свои опухшие ноги, на боли во всем теле, на стиральные машины, которые вытесняют ее из хороших, богатых домов! Ах! До конца жизни не видать ей ни одного счастливого денечка, потому что ее сын, единственное детище, связался в конце концов с той же проклятой работой, что и его отец. Она брюзжала хныкающим, отвратительным голосом.

Клеархос вскочил.

– Заткнись! – в бешенстве закричал он.

Но мать продолжала ныть:

– Ты меня ругаешь, а сам ни разу не подумал, чем я пожертвовала, чтобы поставить тебя на ноги. Школа тебе надоела. У тебя была хорошая работа, мог бы выйти в люди, и я бы, несчастная, когда-нибудь гордилась тобой перед людьми. А ты все бросил. Деньги пот любят. А тебя, как ж твоего покойного отца, засыплет в этом аду. Скоро дойдешь до того, что будешь кричать вроде коммунистов: долой богатых!

– Заткнись! – завопил Клеархос.

– А если не будешь почитать бога, он тебе за все отплатит, нашлет па тебя хворь. Бог видит, как ты обижаешь свою мать… – Тут она заметила, что у сына глаза налились кровью, и замолчала, вздохнув.

Вдруг раздался истошный крик.

– Злодейка! Злодейка, ты во всем виновата! – · И, вне себя, Клеархос бросился вон из комнаты, с остервенением хлопнув дверью.

Прачка перестала ворчать. В первое мгновение ее смутили слова сына, но она не задумалась над ними, потому что давно привыкла к его выходкам и брани. Достав из-под кровати старую коробку с пуговицами и нитками, она разложила на коленях рваные кальсоны Клеархоса.

– Как он их протирает, – проворчала она и, послюнив нитку и широко раскрыв воспаленные глаза без ресниц, принялась вдевать нитку в игольное ушко.

– Сейчас или никогда, – снова пробормотал Клеархос.

Он не шевелился. Нервы его были предельно напряжены. Он весь обратился в слух, ловя шепот толстого шахтера, долетавший из штрека, в то время как глаза Клеархоса перебегали от сгорбленной фигуры Старика к темной глубине, где терялись рельсы. Он прикинул, что рабочим понадобится по крайней мере три-четыре минуты, чтобы поменять запал и вернуться обратно. Если он разделается со Стариком тотчас, не колеблясь, то успеет незамеченным выбраться на поверхность.

Его рука, скользнув под рубашку, прикоснулась к клинку. «Если сейчас у меня не хватит смелости, я уже никогда не смогу». Пот струился по его черному лицу, шее, рукам. Он почувствовал, что вся спина у него стала мокрой. Час назад, когда он подходил к штольне, зимнее солнце неожиданно выглянуло из-за туч. Веселым теплым светом залило весь склон горы. Клеархос остановился, окинул взглядом горизонт. «Пойду в полицию и признаюсь. Да, так я сразу от всего избавлюсь», – подумал он и немного успокоился. Но когда он снова оказался в забое номер семь по колени в грязной жиже, от мимолетного облегчения в его душе не осталось и следа. «Я сам себя обманываю, – прошептал он. – Глупо губить свою молодость в тюрьме. Все равно я пропал, другого выхода нет. В конце концов, лучше Судан, чем тюрьма».

Клеархос сжал рукоятку кинжала. От Старика его отделяло всего лишь полметра. Он подполз еще ближе. Старик поднял голову. Кашель его прекратился.

– Они дошли, – сказал он, вытирая платком затылок. – Если фитиль не отсырел и внезапно произойдет взрыв, они оба погибнут ни за что ни про что. Однажды мне довелось видеть такое… – Клеархос не мог выдавить из себя ни слова. – Что с тобой, парень? Вот, скажу тебе о чем я только что думал. И не знаю почему, пришло мне такое в голову именно сейчас, когда я беспокоился, ждал взрыва… Человек сам сотворил бога и поклоняется ему с дедовских времен. Ему и невдомек, что этот всемогущий, всесильный, всезнающий, как его называют, бог не кто иной, как завтрашний человек. Да что это ты сегодня, приятель, словно воды в рот набрал? Что скажешь о забастовке? Ты новичок, и, бьюсь об заклад, Лукас возьмет тебя в оборот. Он положит, тебе двойную зарплату, если ты но присоединишься к забастовщикам и останешься работать. Но заруби себе на носу – к шахте и муха не подлетит. Па этот раз мы будем бороться не на жизнь, а на смерть. Скажи, как поживает твоя мать? Да, она крепко пилила покойного… Ты что молчишь, как немой? – вдруг спросил он.

Старик почувствовал, как что-то холодное вонзилось ему в спину. Он вскрикнул. Его изрытое глубокими морщинами лицо свела судорога. Оглянувшись, он несколько мгновений смотрел в недоумении на Клеархоса.

– За что ты меня? – прошептал он. – За что?

Но в ту же секунду лицо его стало страшным. Стоя па коленях, он повернулся всем телом и, собрав последние силы, распрямил спину.

– Червяк! Поганый червяк! – взвыл он, пытаясь вцепиться Клеархосу в горло.

Клеархос отпрянул назад. Он дрожал, но не произносил, ни слова. Старик потянулся за ним. Тот оцепенел, застыл на месте. Потом пробормотал что-то. Старик поднялся на ноги. Но, когда он ухватился за рубашку Клеархоса, силы оставили его. Он качнулся и с глухим стуком рухнул лицом в грязь.

Солнце уже садилось, когда Клеархос, перевалив через гору, бегом спустился по склону в предместье Афин. Несмотря на холод, лицо у него пылало. Ноги и руки он ободрал о колючки и камни. Клеархос, наверно, был в бреду, потому что позднее, воскрешая в памяти события того дня, не мог понять, происходили они на самом деле или померещились ему в тяжелом, мучительном сне.

Клеархос помнил, что у подножья горы стояла церквушка. По-видимому, был какой-то праздник, так как около нее настроили балаганов для торговцев и фокусников. Люди толпились, покупая для ребятишек глиняные игрушки, мячи, свистульки. Он помнил, как смешался с толпой. На помосте безрукий человек искусно брился ногами. Около Клеархоса крутился мальчишка. Он грубо оттолкнул его и вдруг увидел голую ногу нищего, страдавшего слоновой болезнью. Огромное, как бурдюк, бедро, вывалившись из разорванных штанов, распласталось по земле. На другой ноге нищего, костлявой и кривой, положив на нее голову, как на подушку, спал грязный ребенок. Клеархоса трясло. Надо было скорее спрятаться.

Приземистый торговец зазывал двух женщин:

– Купите образок. Всего три драхмы.

Клеархоса охватил страх. Как вырваться отсюда? Он не мог пробраться сквозь толпу, его теснили со всех сторон, в ушах у него стоял треск трещоток.

Клеархос помнил, как он остановился около старой торговки свечами и ладаном, уставившись на пламя ацетиленовой лампы. Он не мог оторвать глаз от пламени. Старуха бормотала:

– Кому свечи, кому свечи? Одна драхма за пару!

Пламя ацетиленовой лампы колебалось на ветру. Он чувствовал, как оно увлекало его за собой. Его толкнули. Кто-то окликнул его по имени:

– Здравствуй, Клеархос.

Рядом с ним стоял его сосед, попрошайка Николарас.

– Где я? Когда успело стемнеть? – прошептал он.

Клеархос помнил, что Николарас показал ему свою палку.

– Вот и звоночек я приспособил.

Нищий дал подзатыльник какому-то малышу, и лишь тогда Клеархос заметил сына Николараса.

– Ну, постреленок, шапку в руки – и отправляйся! – закричал Николарас на мальчика и подтолкнул его.

Рожица ребенка была вся в синяках от побоев. Он подошел к женщине, протягивая ей шапку. Николарас весело засмеялся.

– Только так он научится уважать своего отца.

Клеархос хотел забраться в балаган. У него зуб на зуб не попадал, но без билета его не пустили.

Он помнил, как его окружили маленькие попрошайки «Где я? Куда я иду?» – спросил он себя.

Зазвонил церковный колокол. Какая-то девушка крикнула:

– Крестный ход!

Люди побежали смотреть шествие.

Наконец Клеархос выбрался на дорогу. Как только его окутала тьма, он увидел над головой звезды. Он проходил мимо рощи. Несколько размалеванных проституток прогуливались вдоль опушки с одеялами под мышкой. Старые, некрасивые, дешевые, без комнат, они расстилали одеяла недалеко от дороги и устраивались там со своими клиентами.

Он почувствовал, что кто-то схватил его за руку.

– Пройдемся, красавчик?

У женщины с густыми кудрявыми волосами увядшие губы были накрашены сердечком.

– Пять драхм – и как тебе понравится…

Он отдернул руку.

– Давай три драхмы, всего лишь па порцию макарон…

Он прибавил шагу. Проститутка не отставала.

– Пойдем, дашь только одну сигарету. До смерти охота курить.

В ту ночь, вернувшись из «Колорадо», София нашла его· у своей двери. Он сидел, съежившись, на лестнице, его лихорадило, он бредил.

Глава четвертая

Уже смеркалось, когда Кирьякос добрался до дома Илиаса Папакостиса. Он остановился, счищая грязь с ботинок о забор. Прежде чем постучать, несколько раз оглянулся и равнодушно посмотрел вокруг.

Дверь открыла худая женщина, закутанная в черный платок.

– Царство ему небесное, Тасия, – прошамкал он печально сквозь пожелтевшие зубы; лицо его при этом так сморщилось, что кончик крючковатого носа спрятался в длинных обкуренных усах.

Сестра посторонилась, пропуская его в комнату. Она чуть было не коснулась рукой его плеча, но смутилась. Возможно, она отвыкла уже от такой фамильярности с родными. Возможно, ее напугали женщины, которые, собравшись перед домом, наблюдали за ними. Она поспешно закрыла дверь.

Кирьякос остановился и глубоко вздохнул. Он ощутил аромат ладана, смешанный с тяжелым запахом плесени. Затем равнодушным взглядом окинул комнату.

На полу на матраце спали девочки. На широкой железной кровати, покрытой красным вязаным покрывалом, были разложены черный пиджак, в котором венчался Папакостис, залатанные коричневые брюки, отутюженная рубашка и тут же рядом его огромные ободранные ботинки. Тасия завесила простыней зеркальный шкаф. Лампа была погашена. Горела только свеча, воткнутая в бутылку.

– Ты хорошо сделала, что послала за мной своего сыпка.

– Где он, Кирьякос? – спросила шепотом Тасия.

– Где же он может быть? Конечно, в морге, – ответил брат.

Тасия разрыдалась.

– Ах! Я, горемычная, знала, что он кончит этим.

– Да, пришел ему конец, – пробормотал Кирьякос. Он не спеша опустился на стул и, распрямив спину, продолжал: – Ты помнишь, Тасия, я всегда говорил… Думай о чем хочешь, но сиди, братец, да помалкивай…

Слова брата задели Тасию. Она стала нервно ломать пальцы. Потом предложила Кирьякосу кофе. Но тот· отказался, он, мол, бросил курить и пить кофе – не преминул похвастать своей твердой волей, – затем опять заговорил о Папакостисе.

«А он все такой же. Зачем только я позвала его», – подосадовала Тасия. Хоть в глубине души она и была согласна с братом, ей неприятно было слышать из ого уст подобные высказывания о муже. Тем более в такую тяжелую минуту она никому не позволит осуждать его.

– Всегда находятся дураки, которые сами лезут на рожон, – не унимался Кирьякос, считая себя кладезем мудрости, как и все недалекие люди. – А те, что их подстрекают, и в ус не дуют…

Подняв свое бледное сморщенное лицо, Тасия посмотрела в упор на брата.

– Ах, что ты, Кирьякос! Спросил бы лучше, найдется ли у нас хоть что-нибудь поесть.

Кирьякос забеспокоился.

– И на похороны нет? – поспешил спросить он.

По лицу сестры он понял, что у нее не было денег не только на похороны, но и на хлеб. Он помрачнел. После обеда сын Тасии пришел сообщить ему, что в шахте убили его отца, и Кирьякос, повязав замусоленный галстук с торжественным и серьезным видом приготовился к выполнению своих печальных обязанностей. Когда оп вместе с племянником уходил из дому, жена, оттащив его в сторону, прошептала ему на ухо: «Сколько лет твоя красавица сестричка знаться с нами не хотела. А теперь, когда пришла нужда, сменила гнев на милость! Ты не обязан тратить на нее ни гроша».

– Ну, а как же… – снова начал он, в замешательстве почесывая затылок. – Деньги-то ведь нужны.

– А где их взять? Я совсем растерялась, несчастье свалилось на нас так неожиданно… Детей я уложила спать голодными… они плакали! Я сойду с ума, Кирьякос! – внезапно вырвалось у Тасии.

– Хорошо, а твой сынок?

– Деньги у моего сына? Где, по-твоему, работает моя сын. А?

– Откуда мне знать.

– Он работает па шахте, с самого детства работает там. Им не платили два месяца, – проговорила она дрожащим голосом.

Кирьякос немного помолчал… «Права была Евлампия: зачем я, дурак, бегал всюду и выставлялся напоказ. И в морге и в полиции записали мое имя. Меня будут разыскивать, если мы не заберем его из морга». Пораскинув умом, он пришел к выводу, что раз он с самого начала не притворился больным, значит, теперь придется раскошелиться. Поэтому он решил разыграть из себя благодетеля.

– Хорошо, не беспокойся, Тасия, я все утрясу, – сказал он, вынимая четки. – Я никогда не уклонялся от выполнения своего долга, бог свидетель, – прибавил он, бросая взгляд на шкаф и кровать.

Тасия немного успокоилась. Она чувствовала себя настолько несчастной и одинокой; что готовность брата помочь ей приняла за сострадание. Она снова смотрела на него как на своего защитника и покровителя. Когда человек в горе, он ищет у людей хоть крупицу сочувствия. Так и Тасия пыталась прочитать сочувствие на лице Кирьякоса, ей так не хватало тепла близкого человека. Она не думала о том, как брат относился к ней прежде, что много лет они жили как чужие. Тасия помнила лишь то время, когда она, его сестра, стирала ему, стряпала, любовно ухаживала за ним. Ее глаза наполнились слезами. Сама не понимая, что она делает, она упала перед братом на колени и схватила его за руки.

– Кирьякос! – раздался ее душераздирающий крик. – Спасибо тебе.

А в это время в узкой и длинной свежевыбеленной комнате, где ютился профсоюзный комитет, заседала рабочая комиссия. Угроза забастовки заставила министра (того, что не отличался любовью к чистоте) созвать представителей федерации горняков и сообщить им, что он «просил лично господина премьер-министра немедленно вмешаться и изыскать возможность выплатить рабочим шахты Фармакиса задолженность по заработной плате и пособие уволенным, отработавшим свыше ста двадцати пяти дней». Секретарь федерации тотчас известил обо всем Кацабаса. Создалось настолько серьезное положение, что, несмотря па неожиданное потрясение, вызванное убийством Старика, комиссия ни на миг не могла приостановить свою работу.

В тот вечер на заседании чуть было не решили отказаться от забастовки. Это предложение выдвинул рабочий по имени Лефас. Приземистый, лысый, с мясистым носом на худом лице, он казался до смешного уродливым, но это впечатление несколько сглаживал его низкий и звучный голос. Когда Лефас выступал, он не смотрел на своих слушателей, но не сводил глаз с какой-нибудь бумажки, которую обычно крутил в руках.

Лефаса избрали в комитет вскоре после его возвращения из ссылки. Он сразу обрушился на левых членов комитета, обвиняя их в отсутствии политической зрелости и догматизме. После поражения в гражданской войне усталость и разочарование сменили его прежний энтузиазм. Но не один он был так настроен, многие борцы Сопротивления переживали теперь тот же кризис. Не понимая, что критика догматизма и культа личности свидетельствует о подъеме и зрелости всемирного рабочего движения, Лефас по-прежнему брюзжал, вспоминая старые ошибки. Он знал, что шахтеры, члены партии, осуждали ликвидацию партийных организаций, и обычно, когда при нем заходил об этом разговор, он смеялся с удовлетворением или негодующе восклицал: «Из-за нашей ограниченности мы беспрерывно совершаем те же самые ошибки». В кофейне он сидел всегда за крайним столиком, и его низкий, звучный голос заглушал даже крики споривших преферансистов «Как, брат, случилось, что те люди, по милости которых мы докатились до теперешнего положения, меняют нынче свои убеждения?» – вещал он. Мишенью для его нападок бывал обычно не столько Старик, сколько Кацабас, которому он насмешливо говорил: «Решил Манольос переодеться спозаранку, да натянул рубаху наизнанку».

Лефас с самого начала возражал против идеи боевого выступления. Он полагал, что правительство пустит в ход все средства, чтобы сорвать забастовку, и в результате нарушится единство и выиграют обанкротившиеся «незиды». Старик же, напротив, утверждал, что при ситуации сложившейся на шахте Фармакиса, отказ от забастовки явится предательством по отношению к рабочим.

«Единство бесполезно и даже вредно, – глухим голосом говорил спокойно Старик, – когда ведет к недопустимым и позорным компромиссам. Не объявить забастовку при создавшихся обстоятельствах – это трусость, предательство. Я знаю, против нас будут использованы все средства. Но и мы в крайнем случае забаррикадируемся внизу, в забоях. Если не примут наших требований, только мертвыми извлекут нас оттуда».

Пока готовились к забастовке, Лефас не выдвигал никаких возражений. Даже в кофейне воздерживался от ядовитых замечаний. Казалось, доводы Старика окончательно убедили его. Он с головой ушел в работу, писал статьи, печатал прокламации, ходил вместе с другими шахтерами к министру и впервые за долгое время распил как-то вечером с Кацабасом бутылочку узо. Придя на шахту к концу второй смены, Лефас услышал трагическую весть.

Вечернее заседание комиссии началось в половине десятого. К одиннадцати часам еще не было принято никакого решения. Лефас держал речь целый час, скручивая и раскручивая папиросную бумажку. Обещания министра ou рассматривал как некоторую победу и требовал, чтобы отложили забастовку. Двух консервативно настроенных членов комиссии убедили его аргументы, и они готовы были поддержать его у одного из них на протяжении всего заседания перед глазами стоял мертвый Старик – страшный труп, который он видел на складе. Он даже испуганно заметил:

– Мне кажется, нам следует немного охладить свои пыл ведь они намереваются расправиться со всеми.

Хмурый Кацабас сидел согнувшись, по привычке упираясь локтями в колени. В третий раз он повторил, что не доверяет обещаниям министра.

– Однако кое-что они дают, – перебил его Лефас. – Мы выждем, потом снова атакуем министерство, а там посмотрим. Следует помнить, что мы не вправе легкомысленно рисковать тем немногим, что нам удалось отстоять после хаоса гражданской войны. Разве можно требовать от всех политической сознательности? Решил Манольос переодеться спозаранку, да натянул рубаху наизнанку, – насмешливо прибавил он.

Кацабас бросил на него презрительный взгляд. В руке он держал лист бумаги, где набросал, что нужно подготовить к похоронам Старика. Он быстро сунул листок в карман, решив, что пора вмешаться.

– Раз наш друг любит поговорки, напомню и я одну: лучше привязать осла, чем искать осла. Кто хочет называться профсоюзным активистом, пусть зарубит себе это на носу. В ином случае лучше привесить камень ему на шею и бросить в море.

– Горькая правда, – отозвался Лефас, который, оказавшись в тупике, любил бросать глубокомысленные фразы, не относящиеся к делу.

– Минутку, Лефас, я еще не кончил. Шахты для нас – вопрос сложный и запутанный, – спокойно продолжал он. – Известно, что из-за нашего угля сталкиваются многие интересы и плетутся сети невидимых интриг. Эти происки мы чувствуем, конечно, на своем горбу. Ясно одно: если мы отступим, шахты будут закрывать одну за другой. Старик говорил на собрании: «Шахтер борется не только за свои требования, он борется за нечто более важное, за то, чтобы иностранцы не задушили местные производительные силы, которые помогут Греции освободиться от экономического порабощения. Борьба шахтера – это национальная борьба». Те же слова бросил он в лицо министру, то же напечатал в газете. За это его и убили из-за угла. Но убийцы обнаружили по только свою трусость, во бессилие и растерянность. Я объявляю вам что с сегодняшнего дня эти слова Старика станут лозунгом нашего союза: «Борьба шахтера – это национальная борьба». С таким лозунгом весь профсоюз поддержит нашу забастовку.

Пока говорил Кацабас, Лефас все крутил в руках папиросную бумагу.

– Слова, слова! – воскликнул он раздраженно. – Мы сыты словами по горло! Если мы и решим отражать направленные на нас удары, скажи мне, чем накормить столько семей? Что ты им ответишь, когда они окружат тебя и будут кричать, что голодны? Через несколько дней большинство сдастся и побежит выпрашивать работу. Словно мы этого не знаем! Воду в ступе будем толочь. А потом, конечно, займемся самокритикой и скажем: «Допустили ошибку». Знакомая история.

Нет, Лефас, допускаешь ошибку ты, – перебил его Кацабас, теперь уже с трудом сдерживая дрожь в голосе – Мы попали в необычайно сложное и тяжелое положение, и как единственный выход ты предлагаешь покориться судьбе. Иначе говоря, ты отказываешься от борьбы. Я уверен, что твоим словам рукоплескал бы Фармакис. – Oн запнулся, лицо его исказила душевная боль. – Лефас, – прошептал он, стараясь скрыть свое волнение, – пока не поздно, раскрой глаза – и увидишь, что ты камнем летишь вниз. Ты родился рабочим, жестоко боролся и знаешь, что мы воюем не только с голодом, но и с самим дьяволом. – Тут он вдруг встал. – Уже одиннадцать, а нам надо еще о многом поговорить, – доставая из кармана листок, прибавил он.

– Но мы еще не приняли никакого решения, – заметил кто-то.

– Послушаем, что скажет Лефас, – ответил Кацабас.

Лефас испуганно поднял голову, почувствовав на себе взгляд Кацабаса. В тесной комнатке воцарилась мертвая тишина. Лефас был смущен. Надо сказать, что каждый раз, как ему удавалось возразить кому-нибудь, он испытывал истинное удовлетворение, хотя часто спорил лишь из упрямства, а по для того, чтобы отстоять свои убеждения. Какое-то мгновение он следил за клубами табачного дыма, плывшими по комнате. Члены комиссии молча курили. Бумажка в руках Лефаса стала совсем черной. Он еще немного покрутил се.

– По-моему, мы уже решили, – пробормотал он. – Будем бастовать. Я просто предупредил вас, чтобы вы хорошенько продумали все. Правда всегда горькая… Ну, что дальше?

С четырех часов утра забастовщики, мужчины и женщины, заняли дорогу и тропинки, ведущие к шахте. В шесть часов с шоссе свернул грузовик с новыми рабочими, приглашенными компанией. Как только водитель заметил сгрудившихся вдалеке шахтеров, он, испугавшись, затормозил. Несколько забастовщиков подошли к нему и предложили повернуть назад. Вынырнув па шоссе, машина быстро скрылась из виду. Вскоре на дороге показались еще два грузовика. На этот раз вместо того, чтобы остановиться, водители дали газ, и машины на большой скорости понеслись к шахте. Рядом с шофером в переднем грузовике сидел десятник.

В радиатор второй машины попал камень и пробил его. Грузовик продолжал мчаться вперед. Тогда камни полетели дождем. Штрейкбрехеры выпрыгивали па ходу и разбегались во все стороны. Кто-то крикнул водителю:

– Поворачивай и убирайся отсюда, а то мы сбросим машину в ров.

Второй грузовик развернулся и стал удаляться от шахты.

Испуганный Лукас обратился к шоферу:

– Скорей назад, пока тебе или мне не раскроили череп. Я позвоню хозяину и расскажу, как обстоит дело. – Вынув белый носовой платок, он помахал забастовщикам, чтобы те перестали бросать камни и дали им возможность повернуть назад.

Телефонный звонок десятника разбудил Фармакиса. Поспешно одевшись, он добрался до поселка и направился прямо в жандармерию. Вскоре начальник жандармского участка, высокий мужчина средних лет, с густыми бровями и большой бородавкой под правым глазом, в сопровождении двадцати жандармов двинулся к шахте. Когда они шли по расположенным в низине переулкам, оглушительно зазвонил церковный колокол. Из всех домов и дворов выбежали женщины с грудными младенцами па руках, дети, старики и старухи; все в один голос кричали, чтобы жандармы убирались вон. Жандармы с трудом прокладывали себе дорогу, окруженные плотным кольцом детей и женщин, голоса которых звучали все более угрожающе.

Начальник жандармского участка приказал своим людям, во избежание осложнений, оружие в ход не пускать но очистить дорогу и продолжать путь. Он попытался и сам продемонстрировать свою выдержку, молча выслушивая ругань рассвирепевших женщин. Босая толстуха, повязанная платком, когда он проходил мимо, закричала, указывая пальцем на его бородавку:

– Чтоб она у тебя превратилась в рак, как у моей матери!

Начальнику жандармского участка стало не по себе, а он подумал: «Придется все-таки удалить бородавку». Издали он увидел толпу забастовщиков.

Когда жандармы уже приближались к шахте, им наперерез бросился маленький человечек с густыми поседевшими волосами и острым носом.

– Остановитесь! – размахивая руками, яростно кричал он.

Это был мэр. Его, бывшего рабочего-текстильщика, в период Сопротивления капитана народной армии, после освобождения Афин от оккупантов подвергавшегося преследованиям за свою деятельность и взгляды, избрали мэром через год по выходе из тюрьмы. На этих выборах после поражения в гражданской войне народ одержал первую большую победу. Несмотря на препятствия, чинимые номом,[40] и финансовые затруднения муниципалитета, ему удалось за короткое время превратить в парк зловонный пустырь, рассадник микробов, засыпать овраг, создать клуб для молодежи и добиться отстранения членов муниципалитета, присваивавших общественную землю. Ловкий, подвижный, энергичный, он не присаживался ни на минуту с раннего утра до позднего вечера. «Какой камень ни подымешь, глядь, а он там», – говорил о нем в шутку Старик.

Так как жандармы продолжали двигаться вперед, мэр, пробравшись через толпу, подошел к начальнику участка. Тот остановился.

– Что вы собираетесь делать, господин капитан?

– Абсолютно ничего. Скажу им только, чтобы они шли работать, вот и все. Я и не думаю заставлять их силой. Но ведь они не имеют права мешать предприятию использовать других рабочих.

– Имеют право! – горячо возразил мэр.

– Господин мэр, прошу вас не вмешиваться. Я выполняю приказ.

– Чей приказ?

Капитан нахмурил густые брови. Он прекрасно знал, что за бестия этот мэр. Когда между ними возникали трения, мэр обычно подымал страшный шум, и, чтобы покрыть вышестоящих, всю вину в конце концов сваливали на начальника жандармского участка. Приказа у капитана, конечно, не было, потому что он не позаботился позвонить в полицейское управление.

– Я требую, чтобы вы мне ответили, кто отдал такой приказ. Я тотчас пойду с протестом к министру! – кричал мэр.

Капитан стоял в нерешительности. Женщины и старики молча наблюдали за ним. Он бросил хмурый взгляд на грозную толпу забастовщиков, преграждавших тропу. «Гм, и не подумаю таскать для начальства каштаны из огня», – решил он.

– Мои люди останутся здесь, – сказал он с той напускной суровостью, которая всегда помогает военным спасти свою честь при отступлении. – Я не допущу никаких беспорядков. Вы, господин мэр, за это ответите.

– Будьте спокойны. Не произойдет никаких беспорядков, если ваши люди будут вести себя разумно, – ответил со скрытой насмешкой мэр.

Когда Фармакис услышал, что нанятые им рабочие не могут попасть на шахту, он вышел из себя.

– Потерпите до завтра, и все уладится, – утешал его начальник жандармского участка.

Фармакису необходимо было отгрузить партию угля по срочным заказам. Он отправил жандарма на переговоры с забастовщиками. Они ему ответили, что ни один рабочий, будь то постоянный или временный, не возьмет лопату в руки. Если хозяину приспичило, пусть сам нагружает столько машин, сколько его душе угодно, – это его право.

Фармакис пришел в контору, дрожа от ярости. Он тут же заперся в кабинете и схватил телефонную трубку. Потом, чтобы успокоиться, походил немного из угла в угол. Остановившись перед маленькой дверью, обитой красным Дерматином, он резким движением распахнул ее. Соседняя комната была так же роскошно обставлена, как и его кабинет. В глубине за дубовым письменным столом сидел шегольски одетый Алекос.

В ту ночь Алекосу приснился страшный сон. Было за полночь, когда он ушел от Элли. Вернувшись домой, он застал жену неподвижно лежащей на кровати. Он был уверен, что она лишь притворяется спящей, но разговаривать с ней не стал.

Накануне утром они похоронили сына. Придя домой, Анна тотчас легла в постель и закуталась с головой одеялом. Он молча сидел на стуле. Через час пробурчал, что в конторе его ждет спешная работа и, к сожалению, ему надо идти. Анна не пошевельнулась. «Ее мучают угрызения совести», – подумал Алекос. Он вышел на цыпочках, бесшумно закрыв наружную дверь.

Вот уже неделя, как Алекос восседал за дубовым письменным столом с двумя телефонами и электрическими звонками. Он срочно сшил себе новый костюм, обращался со служащими с холодной вежливостью и готовил план реорганизации предприятия. Иногда он ловил на себе полный любопытства взгляд Фармакиса.

Позавчера после обеда за ним заехала на своей машине Элли. Они отправились в отдаленную бухту. Алекос много пил и быстро опьянел. Вспоминая о жене, он всякий раз бормотал: «Ее мучают угрызения совести». Утром, уходя из дому, оп оставил ее неподвижно лежащей на кровати «И в том же положении нашел Анну поздно ночью.

Алекос разделся и лег. Он не хотел и даже не мог строить какие-то определенные планы па будущее. И считал, что пока еще рано, но на самом деле ему было страшно. С каждым днем страх перед адвокатами и бракоразводный процессом становился все мучительнее. Чтобы быстрее заснуть или, вернее, чтобы избавиться от тяжелых мыслей, он принял снотворное. Но долго еще крутился с боку на бок. Вдруг ему показалось, что он стоит на вершине горы. Все вокруг тонуло в густом тумане. Недалеко от него виднелась хижина. Вдруг оттуда донесся детский крик. Он вбежал в хижину и увидел, что упала этажерка в рассыпались книги. На Полу сидел его сын. Мальчик, радостно вскрикивая, вырывал одну за другой страницы.·(Отец всегда запрещал Петракису притрагиваться к книгам.) При виде его малыш испуганно пустился наутек. Алекос бросился за ним. Вдруг мальчик ухватился за отцовскую ногу и спрятал свою голову, продолговатую, как дыня, в его колени. Тогда, взяв тонкую, необыкновенно тонкую цепочку, Алекос стал в бешенстве хлестать его по лицу, по ногам, по всему телу.

Проснулся он потрясенный и долго лежал без сна, борясь с приступом удушья. Он старался прогнать от себя видение, но мальчик, вцепившись ему в ногу, испуганно смотрел на него. Всякий сон таит в себе скрытый смысл, он или приносит облегчение, или преследует, как кошмар, даже когда не вспоминаешь, что тебе снилось.

Алекос слышал рядом с собой прерывистое дыхание жены.

«Я страдаю, как и она, – думал он. – Но в чем я виноват? Она, потеряв голову, позвала знахарку. Врач сказал, что мальчика спасли бы, если бы сразу обратились в больницу. Она виновата во всем».

Но как ни пытался он убедить себя, что ни в чем пе виновен, тоненькая цепочка, которой он во сне бил сына по лицу, не давала ему покоя.

Вдруг неровное дыхание Анны затихло.

«Проснулась», – подумал Алекос.

Жена догадалась, что и он не спит. Из другой комнаты доносилось равномерное тиканье часов. Они лежали, не касаясь друг друга, на широкой супружеской постели, и оба молча, не шевелясь, прислушивались среди ночной тишины к тиканью часов.

Так они дождались рассвета.

Фармакис рассказал Алекосу об утренних событиях па шахте. Он казался уже почти спокойным. Алекос спросил с интересом, что он предпримет, если забастовка продлится. Пожалуй, наиболее разумным было бы договориться с рабочей комиссией, найти какое-нибудь компромиссное решение. Алекос был доволен своим предложением, оно успокаивало его совесть. Поэтому он был несколько удивлен, заметив на лице Фармакиса хитрую усмешку.

– Бог любит вора, но любит и хозяина, – сказал Фармакис.

– Не понимаю…

– Я уже связался по телефону с министром. Увидишь что будет завтра…

Фармакис в упор смотрел на Алекоса, словно колеблясь, открыть ему свои планы или нет. Но, возможно, в это мгновение он думал о Никосе, покоящемся в земле, и о своем старшем сыне. Хотя Георгос вернулся к Зинье, он уже никогда не появится ни в конторе, ни у него дома – Фармакис был уверен в этом. Он старался заглушить чувство растерянности и одиночества, которое мучило его последние дни. Все эти невеселые мысли отразились в его странном испытующем взгляде.

Несколько минут он не произносил ни слова. Вдруг губы его снова сложились в улыбку. Пройдясь по комнате, он остановился за спиной Алекоса и с нежностью коснулся пухлой рукой его плеча.

– Теперь уже, сынок, ты не чужой в моей семье. Ты и Элли станете, в конце концов, моими наследниками.

Затем, сразу оживившись, он стал перечислять ему все меры, которые решил принять, чтобы застигнуть врасплох шахтеров и заставить их прекратить забастовку.

– Мы их доконаем, должны доконать, ведь американская фирма, с которой мы будем сотрудничать, слышать не хочет о забастовках.

Глава пятая

Уходя от сестры, Кирьякос распорядился, чтобы она прислала к нему пораньше утром своего сына Бабиса – они вместе займутся подготовкой к похоронам. На другой день к девяти часам парень еще не явился. В нетерпении сапожник слонялся по дому, ворчал:

– Ну и осел! Как будто ему поручили сбегать к соседям!

Его супруга ковыляла из комнаты в кухню и обратно, обмениваясь с ним такими замечаниями:

– Тебе, дураку, больше всех надо!

– Я выполняю свой долг, Евлампия, и перестань молоть чепуху.

– Чепуху? Скажешь, я не права? Говорю тебе, ступай, открой мастерскую и плюнь на них.

Но сапожник продолжал ходить взад и вперед, поджидая племянника. Он отнесся со всей серьезностью к своим обязанностям. И не только потому, что решил взять на себя все издержки по похоронам. Он не мог отказать себе в удовольствии, оплатив расходы, присутствовать – тем более в роди распорядителя – при этом печальном обряде.

Отчаявшись дождаться племянника, он повязал на рукав широкую траурную повязку и отправился к хозяину похоронного бюро, которому чинил ботинки. Кирьякос торговался около часа, сокращая излишние расходы (отказался даже от подушечки под голову покойника).

– Эх, брат, зачем ему в гробу подушка? Все равно в землю закопают. Ты что-то дорого просишь, плут, – говорил он хозяину.

Экономии ради он выбрал для отпевания церквушку на маленьком кладбище позади поселка, где проходило шоссе, ведущее в пригород. Возложив все дела на хозяина похоронного бюро, он пошел к сестре. Туда уже успела явиться его жена.

Тасия, с измученным лицом, сидела, закрыв глаза и запрокинув голову. Она чувствовала такую слабость, что не в силах была даже взглянуть на брата.

– И здесь нет этого бродяги! – удивился Кирьякос.

– Он очень занят сегодня. У них забастовка, – произнесла Тасия таким усталым голосом, словно хотела сказать: «Не спрашивай ни о чем, меня ничего не интересует, не могу я сейчас говорить с тобой».

Такой прием пришелся не по душе Кирьякосу. Он ожидал, конечно, что сестра с тревогой станет расспрашивать его о подготовке к похоронам. Тогда он, поджав губы, ответит ей: «Все улажено, Тасия».

Безразличие сестры возмутило его. Он бегал, хлопотал, принял на себя все расходы, а жене покойного и сыну – креста на них нет – все нипочем.

– Гм… Занят! Забастовка! – проворчал он и сел, надувшись. – И вам не совестно? Хорошо, Тасия, предположим, я заболел бы. Кто бы тогда позаботился обо всем?

– Да, но люди знают, что ты на ногах, можешь похлопотать, потратиться, – ядовито вставила его жена.

Тасия не промолвила ни слова, только выпрямилась и посмотрела на них.

– Во всяком случае, я все устроил. Гм! Ну и жулик этот хозяин похоронного бюро… Трешку за то, трешку за это… Готов раздеть тебя. – Он долго перечислял расходы, которые разорили бы его вконец, если бы он не сократил их елико возможно. При упоминании каждой новой суммы лицо Евлампии становилось все более свирепым. – Отпевание будет в час дня в кладбищенской церкви… – продолжал он.

Теперь Тасия растерянно повернулась в его сторону.

– Но, Кирьякос, – перебила она брата, – недавно забегал Бабис и сказал мне, что его перенесли к святому Лефтерису.

– Что ты говоришь! Кто его перенес? Кто распорядился?

– Сами рабочие…

– А кто будет платить?! Да ты знаешь, сколько стоят похороны у святого Лефтериса?

– Не спрашивай меня, Кирьякос, я ничего не знаю, – прошептала Тасия, бессильно уронив голову на грудь.

Евлампия метала громы и молнии, а Кирьякос так поджал губы, что кончик его носа спрятался в пышных усах.

– Пойди скорей и скажи им, чтобы немедленно забрали его оттуда! – накинулась Евлампия на мужа. – Это твой сын виноват, Тасия. Он должен был прийти к нам с утра и договориться обо всем со своим дядей.

– Ах, прошу вас, я не могу больше слышать этих разговоры.

– Нет, уж ты послушай, Тасия. Раз хочешь пускать пыль в глаза, выкладывай вперед денежки, а потом хорони своего муженька с музыкой, как короля какого, – не унималась Евлампия. – Кирьякос не обязан…

– Не виноват Бабис. Это устроил профсоюз, – прошептала растерянно. Тасия.

Еще некоторое время продолжались бесполезные пререкания. Хмурый сапожник ходил взад-вперед по комнате. Конечно, он понял, что, раз профсоюз организовал похороны, ему теперь незачем идти в церковь. Он не высказал вслух своих соображений, ему не нравилась эта история.

Прежде всего он лишался удовольствия присутствовать при печальном обряде в роли главного лица. А кроме того, его мучило и кое-что другое. Людей, которых общественные организации хоронят за свой счет, он признавал «выдающимися», а разве мог он подозревать в своем зяте нечто подобное? Человек темный, эгоистичный, злобный и алчный, Кирьякос, захватив долю наследства Тасии, жил все равно впроголодь, припрятывая каждый грош; чтобы не слышать ворчания жены, он проводил время или в кабаке, или в сапожной мастерской; купил земельный участок, голосовал всегда за самые консервативные партии и вот теперь, в трудную минуту, явился похвастать – перед кем? Перед слабым существом, перед своей сестрой: ведь прежде она жила в его доме на положении служанки и всю жизнь считала себя неудачницей, его же – образцом ума, добродетели и здравомыслия, а своего покойного мужа – пропащим человеком. Кирьякос требовал уважения к себе, в особенности после того, как он принял на себя все расходы по похоронам зятя, а у его родственников гроша за душой не оказалось.

Евлампия опять набросилась на мужа, чтобы он пошел и уладил недоразумение, но он продолжал шагать из угла в угол.

– Отстань. Придет Бабис, и мы узнаем, в чем дело, – пробурчал он.

Как только в комнату вошел племянник, Евлампия вскочила.

– Кто будет расплачиваться в церкви? – был ее первый вопрос.

– Ну ладно, ладно, Евлампия, я переговорю с ним сам, не торопись, – пробурчал Кирьякос, выведенный из терпения вмешательством жены в чисто «мужские» дела.

Бабис был болезненный подросток с живыми черными глазами; по улице он ходил всегда быстрым шагом, наклонив немного голову и размахивая руками, как веслами. Чтобы отдышаться, он остановился на пороге и тут был, застигнут врасплох вопросом тетки. Но тотчас по лицу матери Бабис понял, что она расстроена разыгравшейся здесь сценой.

Он подбежал к ней и, став на колени, сжал ей руки.

– Что случилось? – спросил он.

Закрыв глаза, Тасия покачала головой, словно говоря: «Ничего, ничего, успокойся, а они пусть болтают, что им вздумается». Но Бабис пришел в негодование.

– Что это они забеспокоились вдруг о нас? – произнес он достаточно громко, чтобы дядя с женой его услышали.

И, презрительно посмотрел на Кирьякоса, он сказал ему, что никто не просил его бегать по похоронным бюро и лезть не в свое дело. Что касается расходов на церковь пусть дядя успокоится: и речи нет о том, чтобы просить у него хотя бы грош.

Кирьякос рассердился, но смолчал. Он стоял перед шкафом, изучая рисунок дерева, и изредка поглядывал украдкой на жену, которая, услышав о том, что им не грозят никакие траты, тотчас смягчилась и приняла скорбный вид, выражая сочувствие золовке.

– Беги скорей в похоронное бюро, возьми обратно свои денежки, дурак ты последний, – сказала она мужу.

Евлампия подмела пол, прибрала в комнате, приготовила чай и побежала во двор напротив посмотреть, что делают девочки.

Хотя похороны были назначены на три часа, они по-стариковски собрались идти уже в двенадцать, чтобы «спокойно» дойти до церкви.

Церковь святого Лефтериса находилась в центре поселка, метрах в двухстах от их переулка. Без кровинки в лице, Тасия шла медленно, чуть не падая при каждом шаге. С одной стороны ее поддерживал сын, с другой – невестка. Кирьякос понуро плелся за ними, перебирая за спиной четки. Он уже получил аванс в похоронном бюро, но не полностью и, поругавшись там с подрядчиком, пригрозил подать на него в суд.

Солнце скрылось. Темные тучи медленно собирались над поселком. В пустой церкви еще не зажигали паникадило. В глубине виднелся гроб и огромные свечи, обвитые лиловыми лентами. Они вошли в церковь и опустились на стоявшую в стороне скамью. Долго никто из них не прерывал молчания.

Кирьякос не мог примириться с тем, что неожиданно умалили его достоинство. Поэтому через некоторое время он попытался завести разговор о своем участке в Мангуфане. Поджав губы и бросив суровый взгляд на дерзкого племянника, он сказал нарочито небрежным тоном, что рассчитывает к лету построить там домик; а стоит прожить в этом благодатном крае с месяц, как помолодеешь на десять лет.

– Когда у вас все наладится, приезжай к нам погостить на денек-другой, – сказал он Тасии.

– Конечно, конечно! – подхватила с притворной любезностью Евлампия.

– А ты, мой дорогой племянничек, должен теперь за ум взяться, тогда и толк будет. Я, как ты знаешь…

Но Бабис не придал значения ни описанию великолепного участка, ни строительству домика, ни приглашению в гости. Он даже перебил дядю как раз в тот момент, когда тот принялся разглагольствовать на эту тему. А перебил он, сказав, что Тасия поедет летом за город, в шахтерский лагерь. И еще имел наглость бесстыдно расхваливать этот лагерь… По его словам, члены профсоюзного комитета, и в том числе его отец, боролись годы, чтобы создать его. Туда поедут и его сестренки. Для детей там есть воспитатель, и ежедневно, помимо обычной еды и молока, им дают витамины. Пока удалось все наладить, раздобыть продукты и лекарства, рассказывал он, десять шахтеров упрятали в тюрьмы и угнали в ссылку.

Дядя хмуро слушал племянника, нетерпеливо постукивая пальцами по скамье. Между тем церковь начала наполняться людьми, и беседа прекратилась. Зажглось паникадило.

Вскоре к ним подошел Кацабас и, взяв Тасию под руку, усадил ее около гроба.

– Погляди-ка, Кирьякос, у всех на рукавах траурные повязки, – смущенно шепнула Евлампия мужу.

То же самое заметила и Тасия. Сначала она очень удивилась, что столько народу собралось в церкви. Неужели все эти незнакомые мужчины с черными повязками, серьезные и молчаливые, и все эти женщины в темных платках – неужели все они собрались сюда ради ее мужа? Она почувствовала, что ее душат рыдания, и невольно сжала руку сына.

У гроба в два ряда выстроились десять шахтеров. Появилась девушка с первым венком. Люди расступились; она торжественно пронесла его и возложила на гроб. За ней следовала группа юношей и девушек с траурными повязками; они несли цветы и венки. Кацабас побежал к дверям.

– Довольно. Для венков уже нет места, – говорил он не пуская больше никого в церковь.

В это время появился маленький подвижный мэр. Он выразил соболезнование вдове и сыну Папакостиса. Чтобы пожать ему руку, Кирьякос отстранил свою жену и вылез вперед.

– Какая внезапная и тяжелая утрата, господин мэр! – со скорбным лицом проговорил он.

Мэр посмотрел на него своими живыми глазками.

– Им это дорого обойдется, – бросил од на ходу и занял предназначенное ему место.

– Черт возьми, что здесь происходит? – пробормотал в замешательстве Кирьякос.

Пока не окончилось отпевание, Тасия стояла, опираясь на руку сына. Дрожь пробегала по всему ее телу. Она не сводила глаз с гроба, убранного цветами, с лица мужа. Церковной службы она не слышала.

Прямо перед ней застыл в неподвижности шахтер из почетного караула. Время от времени она бросала взгляд на его суровое лицо. Такие же суровые лица были не только у тех, кто стоял в почетном карауле, но и у остальных шахтеров, наполнявших церковь. Такие же суровые лица были у женщин, юношей и девушек из шахтерского клуба, у представителей рабочих организаций, членов муниципалитета, у старух из общества матерей политических заключенных и ссыльных. Такое же суровое лицо было у мэра. И Тасия прониклась этой волнующей торжественностью и уже не могла унять охватившую ее нервную дрожь.

После отпевания с покойным попрощался, произнеся речь, только представитель федерации горняков. Остальные должны были выступать уже па кладбище, потому что руководители профсоюзов хотели, чтобы их слова услышала вся толпа, собравшаяся перед церковью. Подняв гроб па плечи, почетный караул медленно двинулся к дверям.

Когда Тасия с помощью Кацабаса и сына подошла к выходу, она совсем растерялась: и на площади и на прилегающих улицах толпился народ. Начальник жандармского участка выстроил свой отряд на противоположном тротуаре и готов был в любой момент вмешаться, если начнут выкрикивать что-нибудь крамольное об убийстве или «известные коммунистические лозунги». Но не было слышно ни звука. И эта мертвая тишина, распространившаяся по всей площади, была столь устрашающей, что жандармы, чтобы унять пробиравший их озноб, стали топать ногами по плитам тротуара.

Отстраняя и расталкивая людей, ловко проскальзывая сквозь толпу, маленький мэр пробрался вперед; он дал указания, в каком порядке нести венки, и, поздоровавшись за руку со всеми музыкантами небольшого оркестра, выстроил их перед гробом. Этот оркестр, созданный им самим из молодых музыкантов-любителей, играл по воскресеньям в парке, разбитом на пустыре. Страстный поклонник музыки и особенно хорового пения, мэр обладал тонким слухом и улавливал малейшую фальшь. Поэтому каждый раз, как оркестр в парке начинал фальшивить, он вскакивал возмущенный и убегал.

– Смотри, приятель, играй хорошо, чтобы у меня волосы не встали дыбом, – сказал он тромбонисту.

И, снова приняв серьезный и полный достоинства вид, он вернулся на свое место.

При первых же звуках похоронного марша Тасия разразилась рыданиями. Кирьякос шел следом за ней, ведя под руку жену.

– Даже оркестр… – прошептал он.

– Смотри, Кирьякос, сколько народу, сколько венков! Прямо как крестный ход. Впервые за всю жизнь вижу такое. Кем же он был, твой зять? – недоуменно пробормотала Евлампия.

– Рабочий, шахтер… Я и сам, Евлампия, ничего не понимаю.

– Ты растяпа, – заявила она ему, не входя в дальнейшие объяснения.

Похоронная процессия медленно приближалась к кладбищу. А темно-серые тучи сгущались и опускались все ниже it земле. Казалось, они задевают вершины высоких кипарисов. Небо теперь стало похоже на удивительную, полную тайн лунную долину. Люди рассыпались среди могил. Около вырытой ямы шахтеры опустили гроб и открыли крышку.

Старик лежал в своем черном пиджаке и огромных стоптанных ботинках. Когда могильщики передвинули гроб, его голова слегка склонилась к скрещенным на груди рукам, а лицо с морщинистой кожей, напоминавшей сухую растрескавшуюся землю, еще больше сморщилось.

Около открытой могилы, рядом с мэром и несколькими представителями рабочих организаций, стоял высокий и сутулый Кацабас. Окинув хмурым взглядом толку, растянувшуюся до ограды кладбища, он повернулся к покойнику. Его била дрожь.

– Старик! – начал он низким, глухим голосом. – До последнего вздоха ты ни на минуту не отрекся от нашей борьбы. Мы клянемся следовать твоему примеру. Ни бедность, ни унижения, ни пытки, пи тюрьма не могли сломить тебя. Ты стоял как скала… Мы клянемся, Старик, тоже стоять как скала. Ты сказал: «Борьба шахтера – это национальная борьба». Мы клянемся никогда не забывать твоих слов…

Душераздирающие рыдания Тасии прервали речь Кацабаса. Крепко обняв мать за плечи, сын пытался успокоить ее. Резким движением она отстранила его и упала на гроб.

– Не надо, не надо, не трогайте меня! – как безумная, закричала она, когда к ней подбежали, чтобы поднять ее.

Через несколько минут Тасия с трудом встала, но долго еще не отрывала глаз от спокойного лица мужа.

– Прости меня, Илиас! – прошептала она и нежно погладила его по волосам.

Заходящее солнце заливает таинственным светом комнату барака, цементный пол в трещинах, старый громоздкий шкаф, подарок Кирьякоса, давно не беленные стены. Перед раскрытым сундуком сидит Тасия. Сегодня утром она сняла с веревки позади дома рубашку мужа, завернула в нее бритву и только что спрятала ее на дно сундука, Кирьякос, прихлебывая, пьет кофе.

– Знаешь, Тасия, я хочу, чтобы ты оказала мне небольшую услугу… – он запнулся и почесал в затылке. – Давай завтра сходим вместе к мэру… Хочу обратиться к нему насчет одного дельца… Если ты попросишь… Ради покойного…

Тасия повернулась и пристально, без тени удивления, посмотрела на него. И во всей своей неприглядности перед ней словно предстали грязные отбросы чуждого уже ей мира.

– Ступай-ка домой, Кирьякос. Уже смеркается, – сказала она.

Глава шестая

Рассказав, каким образом министр намеревается сорвать забастовку, Фармакис попросил Алекоса представлять компанию на похоронах Папакостиса. Желательно даже, продолжал он, чтобы Алекос, уже в качестве директора, сказал надгробное слово о заслугах старого шахтера. Тогда даже самые неразумные убедятся, что компания не только не несет ответственности за это убийство из-за угла, но и осуждает его. Кроме того, в такой критический момент, когда наблюдается сильное брожение умов, совсем не домешает, наставлял его Фармакис, присутствие директора предприятия, венок, трогательное надгробное слово о человеке, которого любили и уважали все шахтеры. Да, конечно, признался он, устремив взгляд в потолок, словно пытаясь воскресить в памяти изрезанное морщинами лицо старого профсоюзного деятеля, да, конечно, представляется удобный случай утихомирить разбушевавшихся рабочих, пообещав им выплатить задержанную заработную плату.

– Я слыхал, они собираются сбросить машины в ров! То есть мы снова возвращаемся к сорок пятому году! – кипятился Фармакис, приглаживая рукой редкие волосы на вспотевшей на лысине. – Ты был знаком с ним?

– С кем? Со Стариком?

– Человек своеобразного склада! Он был настоящим идеологом. Посули ему горы золотые, а он не отступился бы от своего. Поразительно.

Фармакис глубоко задумался. Лицо Старика заслонило физиономию его сына-самоубийцы и старшего, который шептал испуганным голосом: «Ничего, папа, ничего, я привык к тому, что все называют меня дураком!» Он вздрогнул. Нить его мыслей оборвалась. Он беспокойно вертелся в кресле. Вдруг его невольно потянуло к Алекосу. В его взгляде проскользнула отеческая нежность.

– Ты не глуп, Алекос. Так намотай себе на ус: среди шахтеров есть немало мелких хозяйчиков, которых интересует только их собственная работенка. Мы должны стать ловкими политиками, чтобы другие не заморочили им голову.

И он снова умолк. Казалось, ласковые нотки в его голосе изумили его самого. Он бросил взгляд на Алекоса. Тот сидел в тяжелом кожаном кресле, откинувшись на высокую спинку. На лице крестника его жены, выражавшем предупредительность, добродушие, отзывчивость, проступила жестокость, знакомая ему жестокость дельцов и коммерсантов. На секунду Фармакису представилось, что он видит себя самого в молодости. «У этого волчья хватка!» – удовлетворенно подумал он.

Хозяин встал и принялся шагать по комнате.

– Тех кто завтра утром приступит к работе, ты заставишь прежде всего выполнить заказ компании минеральных удобрений. А то нам придется заплатить ей штраф, – с мрачный видом добавил он и, закурив сигарету» удалился в свой кабинет.

В течение всего дня, до поздней ночи Алекос ощущал странное спокойствие. Даже самые острые впечатления, самые страшные воспоминания не способны были вывести его из этого состояния. Покинув контору, он вышел на улицу.

В шикарном костюме, с высокомерным видом он шел, то и дело бросая самодовольные взгляды на прохожих, особенно на женщин. Но в то же время размышлял с горькой улыбкой, что теперь, когда сбылись все его надежды и перед ним открылись большие перспективы – в том смысле, какой придает этому слову современное общество, – именно теперь, когда оп достиг цели, что-то словно оборвалось у него внутри и вместо счастья он чувствует лишь усталость и тоску.

Оказавшись на площади, Алекос изумился при виде собравшейся там толпы. Он затесался между двумя рабочими, стоявшими около венков. Внезапно сильной волной его отнесло назад и прижало к какому-то старику. Теперь он не мог шевельнуться. Невольно в памяти его всплыл один забытый эпизод славного прошлого. Однажды – он так живо все помнил, словно это происходило вчера, – Алекос шагал с этой толпой. Она разворачивалась бесконечной лентой, начало которой терялось внизу, там, где проходили асфальтированные улицы. Вдруг кто-то закричал: «Ближе друг к другу, товарищи!» Враги каждую минуту могли напасть, и следовало сомкнуться в более тесную колонну, чтобы отразить их натиск. И тогда тысячи людей слились и стали единым целым. И колонна продолжала маршировать к центру города.

«Как странно! – размышлял Алекос. – Можно прожить годы в одном поселке и видеть только кабаки, притоны, знахарок, грязь, слышать брюзжанье и сплетни! Так вот бывает с застоявшейся водой, поверхность которой затянута плесенью. Ограниченные люди не верят, что под этой плесенью может быть что-то иное. Но стоит воде немного всколыхнуться, как из глубины подымается чистая, прозрачная струя, а всю плесень уносит течением. Черт возьми, как долго я не замечал истинной красоты!»

Отстраняя людей, Алекос важно поднялся па паперть. Подошел уже к двери, но, передумав, повернул назад.

Прячась в толпе, следовал он за похоронной процессией. То и дело спрашивал себя, как он оправдается перед Фармакисом в том, что господин директор официально не представлял предприятия на похоронах. В то же время ему было смешно, что он ломает голову над таким пустяковым вопросом. «Скажу Фармакису, что, по-моему, в этом не было необходимости. Пора ему научиться считаться с моим мнением. В конце концов, теперь он во мне нуждается», – подумал Алекос.

После погребения он поспешил покинуть кладбище. Было всего лишь шесть часов. На десять он назначил Элли свидание у Зонарса. Алекос сел в автобус, сошел в центре и долго изучал фотографии кинозвезд. Потом купил билет в кино и уселся в покойном кресле. Он старался следить за содержанием фильма. После окончания сеанса зашел в бар. Тотчас заказал коньяк и выпил его залпом. Потом заказал еще, еще и еще. Опьянев, он преисполнился уверенности и самодовольства. Стрелка часов приближалась к половине десятого. Позвав официанта, он расплатился. Встал, поправил перед зеркалом прическу а галстук. Но вместо того чтобы уйти, снова сел и заказал еще один коньяк.

Без пяти десять он поднялся.

«Куда мне пойти с Элли? – подумал он. – Ах да, мы договорились потанцевать сегодня в «Астерии». Ему вдруг захотелось уйти, бежать из бара, но, как ни странно, он не мог сдвинуться с места, точно прилип к табурету. Алекос побился бы об заклад, что сегодняшний день – самый спокойный день в его жизни. Но он ошибался. Нервы у него были страшно взвинчены, и, чтобы уравновесить это возбужденное состояние, его мозг постепенно сковывало оцепенение. Именно оно позволяло ему с иронией наблюдать за самим собой и создавало впечатление абсолютного спокойствия.

Вдруг оп увидел, что на часах бара ужо около одиннадцати. «Теперь она уже ушла», – подумал он.

Алекос сел в такси и добрался до первых переулков поселка. Дальше машина не могла проехать. Он продолжал путь пешком. Среди развалин показалось несколько бараков малюсеньких, будто спичечные коробки. Он сильно постучал в одну из дверей.

– Я пришел вместо с вами. Не видал ты Фотини?

– Кажется, она впереди…

Огромный, как буйвол, Сотирис, пригнувшись исчез в квершлаге. И эта выработка до самого конца была бита людьми.

Он дополз до того места, где обрывались рельсы. Шахтерская лампа, подвешенная к последней стойке, отбрасывала бледный свет. Дальше в полутьме он различал еще несколько фигур и наконец увидел ее.

Сотирис пробрался по грязной жиже и сел рядом с Фотини. Некоторое время оба хранили молчание. Он прижался к ней плечом.

– Зачем ты спустился? – вдруг спросила она.

– Просто так.

– Потому что меня увидал…

– Я стоял на часах. Всех нас, десятников, заставили нести сегодня вахту. Как только Лукас заметил вдалеке первых забастовщиков, он побежал звонить по телефону. Я ему здорово наподдал…

Снова последовало молчание.

– Зачем ты спустился? – опять спросила она.

– Просто так.

– Глупый ты. Тебя наверняка выгонят. А где ты с такими руками найдешь работу?

– Ах, Фотини! – вздохнул Сотирис – Ты меня никогда не жалела – ни здорового, ни калеку. Ах, Фотини?…

Голос его звучал жалобно. Согнувшись, он спрятал голову в колени.

Вдруг он почувствовал, как пальцы Фотини, легко скользнув по его руке, сжали ее. Он вздрогнул. Она смотрела на него влажными от слез глазами.

Близился рассвет, когда Кацабас послал Катерину и еще нескольких женщин принести воды забастовщикам. Бочка с водой стояла около лебедки. Мутный свет проникая между вагонетками, преграждавшими путь в штольню. Сделав несколько шагов, Катерина высунула голову и посмотрела наверх. Дождь уже перестал. Вдали остальные забастовщики вместе с женщинами, детьми и стариками ждали не шевелясь, не спуская глаз со входа в штольню. Капитан прогуливался перед своими жандармами, дожидаясь приказа начальства.

Внезапно Катерина заметила человека, опиравшегося на костыли. «Конечно, это он!» – подумала она, чувствуя, как ее обновленная душа трепещет от радости.

Наполнив ведро водой, она пошла следом за двумя женщинами.

А в это время за горой, как прекрасный фейерверк, рассыпались лучи медленно встающего солнца. Люди в забое изредка перебрасывались отдельными фразами.

– Это пятая голодная забастовка за мою жизнь, и я прекрасно знаю, что говорю… – сказал кто-то.

– Да ты, как вижу, совсем не похудел.

– Брось свои шуточки, я говорю серьезно.

– Шутки не запрещаются, – вмешался третий голос. – Впереди у нас очень тяжелые годы. Мы, так сказать, представляем историю, продолжение и конец которой еще не написаны.

– Хочешь узнать продолжение своей истории? По-моему, угодишь опять в ссылку, – проговорил со смехом шутник.

– Да, пока не написан конец истории, нас ждет еще немало мытарств. И поэтому шутки нам просто необходимы.

– Толкайте все вагонетки ко входу в штольню, – раздался вдалеке голос Кацабаса. – Жандармы попытаются, наверно, занять забой.

Примечания

1

В 1922 году поражением греков в Малой Азии окончилась греко-турецкая война (1919–1922). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Ока – в данном случае мера емкости 1,25 литра.

3

Бузуки – народный музыкальный (струнный) инструмент.

4

Узо – греческая водка.

5

Стул (греч.).

6

Хорошо? (англ.).

7

О да! (англ.).

8

Имеется в виду декабрь 1944 года – начало английской интервенции в Греции, когда отряды полицейских и другие реакционные элементы боролись на стороне захватчиков.

9

Костис Паламас (1859–1943) – известный греческий поэт.

10

ЭЛАХ – народно-освободительная армия Сопротивления.

11

Гражданская война в Греции 1946–1949 годов.

12

ИКА – организация социального обеспечения.

13

Хитосы – члены греческой антикоммунистической организации, сотрудничавшей с немецкими оккупантами во время войны

14

Извините (англ.).

15

Димотика – современный разговорный и литературный греческий язык.

16

Кафаревуса – архаический книжный стиль, искусственно приближающий новогреческий язык к древнегреческому.

17

Колонаки – аристократический район Афин.

18

Мошенники (франц.)

19

Существовала легенда, что последний византийский император (1449–1453) Константин XII Палеолог, при котором произошло падение Византийской империи, окаменел в соборе святой Софии в Константинополе и оживет вновь, когда Греция освободится от турецкого ига.

20

Фавли – один из видов игры в кости.

21

Повторите это, Жорж (франц.).

22

Мы имеем, вы имеете, они имеют (франц.).

23

Мой дорогой (франц.)

24

Не делайте так, Жорж! (франц.)

25

Но кто же это? (франц.)

26

Как вас зовут? (англ.).

27

Бутылку (англ.).

28

Триста (англ.).

29

Бутылку, шампанское (англ.).

30

фиктивный брак (франц.).

31

Барбути – игра в кости.

32

Перевод И. Федорина.

33

Песня греческих националистов.

34

Потоп! (франц.)

35

Новая мода (франц.).

36

В период диктатуры Метаксаса коммунистов пытали, сажая на лед.

37

Мангуфана – местность около Афин.

38

Стремм – тысяча квадратных метров.

39

Цанака – глиняный горшок (греч.).

40

Hом – административная единица в Греции.

Content

Костас Кодзяс
Забой номер семь

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания