Присцилла Ройал

«Печаль без конца»

«Порою умереть один раз бывает лучше, нежели влачить свои дни в печали без конца».

Эсхил, «Прометей прикованный»

ГЛАВА 1

Где он сейчас?.. Он отер лицо, взглянул на ладонь. Она была влажной. Он плачет?

Человек из Акры, сузив глаза, огляделся: низкое серое небо осыпалось дождем. Как видно, сам Господь Бог плачет.

Остановив взгляд на череде потемневших деревьев, человек содрогнулся: их согнутые ветви напоминали ему боевое оружие вражеских лучников. Дождевые капли больно били по лицу — как частицы песчаной пыли, когда там, в пустыне, бушевал хамсин. Разве Англия перестала уже быть христианской страной? Почему так близко от дома он чувствует такую боль? Такую печаль?..

Как раз перед очередным поворотом дороги порыв ветра почти оглушил его. Не стон ли это чьей-то души, раздавшийся из преисподней? Он невольно оглянулся, но никого не увидел. Однако стон продолжал звучать в ушах, и он подумал, что если это мучится одна из душ, попавшая в лапы к Сатане, то вскоре к ней может присоединить свои стоны и другая душа… Его собственная.

Человек, за которым он следовал, шагал сейчас ненамного впереди него — он это знал и как будто видел: как тот медленно переставляет ноги, сгорбившись под слепящим дождем…

Значит, час пробил? Он судорожно сглотнул в предвидении того, что неотвратимо близилось. Как часто он предвкушал эти минуты — с того самого дня, когда тот человек решил присоединиться к большой группе путников, шедших с побережья в направлении Нориджа. Вообще-то он с самого начала знал, что тот пойдет к своему дому одной дорогой с ним — другого пути, по сути, нет, — даже если в их группе наберется совсем немного людей. Поэтому он не слишком беспокоился и терпеливо ожидал, веря, что придет время и либо Господь, либо Сатана отдадут ему в руки это чудовище в облике солдата-крестоносца.

С того самого дня, когда взошел на борт корабля, он старался тщательно закрывать лицо, оставляя только глаза, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь опознал в нем того, кто должен считаться мертвым. Наверное, его могли принять за язычника, либо даже за прокаженного, которого почему-то не заставили носить предупреждающий знак. И многие держались от него подальше, обходили стороной, что нисколько не задевало его, а, наоборот, вызывало удовлетворение: ведь он не хотел ни с кем общаться…

К тому времени, когда они добрались до деревенской гостиницы в Тиндале, в их группе осталось уже совсем немного путников: большинство направилось прямиком в Норидж к усыпальнице святого Вильгельма. Однако несколько человек, в том числе он сам и тот солдат, остановились в гостинице передохнуть. Здесь он тоже ни с кем не общался, только старался не упустить из вида того, за кем следил.

В базарный день даже последовал за ним на рынок, невзирая на жуткую погоду. Конечно, тот человек не мог не пойти за покупками именно в такой мерзкий день, когда из-за дождя и ветра народа на рынке немного и цены значительно ниже, чем в более благоприятные дни. Это ведь свойственно всем настоящим хищникам: выбирать наиболее подходящий момент, чтобы приблизиться к своей жертве.

Опасаясь обрушить свой смертельный удар на ни в чем не повинного человека, он старался впитать в себя его черты, запомнить их так, чтобы не спутать ни с кем другим, потому как разве мало на свете похожих друг на друга людей? Но этот, кого он избрал своей мишенью, должен стать для него совершенно отличным от всех остальных, не похожим ни на одно другое существо.

Следуя за ним на рынок, он сам испытывал чувство сродни ощущению охотника, преследующего дичь: внимательно, в который уже раз, изучал его внешность, замечая то, что ускользало, может быть, раньше от его взора — кривые испорченные зубы, узкий, неплотно закрытый рот, редкая бесцветная бороденка. Снова и снова он видел эти близко посаженные глаза, плоский нос, и, несмотря на пронизывающую сырость английской осени, его бросало в жар, и пробирал пот. Да, сейчас он, по существу, не кто иной, как охотник, в этой смертельной игре, но в то же время почему-то не может избавиться и от чувства, какое, наверное, должен испытывать приговоренный к смерти перед лицом своего палача.

Он перекрестился. Не достаточно ли я страдал за свои прегрешения? — вопросил он самого себя, стоя на небольшом холме, с которого открывался вид на деревенский рынок. Его слова утонули в очередном порыве ветра, и ответом ему было полное молчание неба. Неужели Бог отвернулся от его жарких молитв?..

Он вспомнил о времени, когда еще, возможно, был готов отступиться от своего намерения, своей цели. Готов был оставить этого человека наедине с собственной совестью, а сам пробавляться надеждой, что, рано или поздно, Господь покарает окаянного, швырнув душу в ад, как мальчишка швыряет камень… Быть может, так и было бы, если бы человек не рассмеялся, а он не услышал его смеха.

О, этот смех!

Он замер, прижав к глазам судорожно сжатые кулаки с побелевшими суставами. Под веками у него заплясали искры и сделалось светло, как при солнечном свете. И еще он вспомнил, как звук этого смеха преследовал его во сне и наяву, в холод и в жару, не умолкая и в часы его коленопреклоненных молитв, когда он просил Небо дать ему передышку. Освободить от ненависти. От желания мести.

Он сглотнул, чтобы не задохнуться, отнял пальцы от глаз и, наклонившись под ветром, зашагал с холма. Правая рука опустилась на рукоять кинжала и не отпускала ее.

Наверное, думал он, ему не следует больше размышлять о том, отчего Бог решил не только не оказывать ему никакой поблажки за все его дела, угодные Небу, но превратил его душу в пылающие угли, дал им сгореть до пепла.

Он вновь остановился, вновь был вынужден зажмурить глаза. Под завесою век возникла страшная картина: женщина лежит лицом вверх на горячем песке пустыни. Ее обнаженное тело слегка запорошено этим песком. Ноги бесстыдно раздвинуты, словно призывают доставить ей наслаждение. Вот она увидела его, страшно закричала, глаза у нее расширились и потемнели от страха. А он… он, как последний трус, стоит неподвижно, словно закованный в колодки, где-то среди окруживших ее людей.

Как… как он мог в те минуты молча стоять и наблюдать, как один из солдат поднимается, застегивая свои испачканные холщовые штаны?.. Он застегнул их, рассмеялся, потом подобрал с земли свой меч и медленно воткнул сверкающий под солнцем клинок между ног женщины.

— Эта шлюха-язычница даже не умеет доставить обычное удовольствие, милорд, — сказал ему солдат с усмешкой и сплюнул на изогнувшееся в смертельной судороге тело. — Надеюсь, дьявол научит ее у себя в пекле получше удовлетворять его любимчиков…

Он стоял сейчас на земле Англии, но перед глазами все еще было изуродованное тело его жены на песке пустыни, и мертвый взгляд ее глаз проклинал его за трусость и ложь. Обратив глаза к серому небу, он закричал на Бога… Закричал как человек, кого сжигают на костре.

Солдат, которого он преследовал все эти дни, обернулся.

Он обнажил кинжал и ринулся вперед…

ГЛАВА 2

— Овцы! Будущее Англии только в них, миледи. И будущее нашего Тиндала тоже.

Брат Эндрю, коротышка-монах с такой лысиной, что ни о какой тонзуре не могло быть и речи, сердито пожал плечами и устремил утомленный возникшим спором взгляд на молодую настоятельницу Дома дочерей Христа в поисках поддержки.

Брат Мэтью, чье тело, казалось, составлено из одних острых углов, протестующе взмахнул костлявой рукой.

— Нет, уважаемый брат, — сказал он. — Я вполне согласен, что шерсть имеет определенную цену, но я твердо знаю, что четвероногие носители этой шерсти болеют, умирают и гниют. Будущее Тиндала как монастырской обители в благоухании святости, так бы я выразился, а не в зловонии овечьих загонов. — Он сморщил нос, словно ощущая тяжелый запах этих животных. — И нам в нашем монастыре, — продолжил он, — нужно больше думать о священных реликвиях, чем об овечьей шерсти. Ибо они, и только они — я говорю о святых мощах — могут привлечь к нам толпы пилигримов, готовых поделиться своими сбережениями… — Он умолк и потом договорил, указывая тонким длинным пальцем наверх, в небо: — За что, несомненно, заслужат милосердие свыше.

Однако брата Эндрю не очень убедила эта прочувствованная речь. Он покачал головой и ответил:

— Только одно возражение, брат. Вы, без сомнения, хорошо знаете гробницу святого Вильгельма в Норидже. Но что там происходит вокруг нее? А? Гостиницы безумно дорогие, порядка мало. Я слышал, что мощи святого понемногу растаскивают… Не грозит ли нам то же самое, появись у нас какая-либо реликвия? Что же касается пожертвований… Не явятся ли они, в большей степени, своего рода благодарностью нам за возможность соприкоснуться со святыми мощами истинного благочестия дарящих?

Брат Мэтью, слушая все это, переминался с ноги на ногу с грацией скелета, вышедшего потанцевать в канун Дня поминовения всех усопших.

В разговор вмешалась наконец Элинор, молодая настоятельница. Пригубив из кружки, стоявшей на столе, монастырского эля, она произнесла:

— Почтенные братья, из вашей беседы я могу заключить главное: вы оба достойно и благотворно печетесь об увеличении доходов нашей обители, что заслуживает всяческого одобрения. Благодарю вас.

Но этих слов брату Мэтью показалось явно недостаточно, и он заговорил вновь, глядя на собеседников горящими, как уголья, глазами.

— Послушайте, миледи, я узнал недавно из вполне надежных источников нечто совершенно определенное и заслуживающее всяческого доверия… И цена весьма подходящая… О чем я говорю? — Он обвел всех торжествующим взглядом. — Я говорю о кусочке бедренной кости. К тому же с коленной чашечкой! Да, да… И принадлежит все это истинному святому.

Брат Мэтью удовлетворенно сложил руки на груди и немного успокоился.

— Что ж, прекрасно, — с легкой улыбкой сказала Элинор и поднялась из-за стола. — Полагаю, у брата Эндрю тоже найдутся еще какие-либо аргументы в пользу разведения овец: например, добропорядочный торговец ими. Но ведь нам не надлежит делать выбор между этими двумя предложениями именно сегодня, не так ли? Как вы знаете, братья, не за горами выборы нового настоятеля нашего монастыря, и, я полагаю, кто бы ни был избран, он скажет свое слово в этом жизненно важном деле. — После некоторого колебания она добавила: — Если избрание будет подтверждено нашей аббатиссой из Анжу…

Оговорку я сделала правильную, — подумала умудренная, несмотря на свой юный возраст, настоятельница. И еще она успела подумать, что проволочка с новым назначением даст ей лишнее время, чтобы о многом поразмыслить и решить, какой путь избрать для себя. Впрочем, она хорошо знала, что и в этом году всякая выборность настоятеля остается под большим вопросом: ведь только прошедшим летом король Генрих III своей властью назначил ее на эту должность, не посчитавшись с правом монастыря на собственное решение. И, разумеется, многие не забывают об этом и понимают, что объявленное право монастырей на самочинные выборы может быть осуществлено на деле лишь в том случае, если король не пожелает или поленится сам вмешаться.

— Миледи, я как всегда с радостью подчиняюсь вашему решению и умолкаю.

Эти слова произнес брат Эндрю, и в его глазах мелькнул веселый огонек — то ли в благодарность за умение, с которым она положила конец этому бесконечному спору, то ли как знак одобрения вообще ее деятельности на своем посту. Он поклонился и направился к выходу.

Когда он шел, становилась весьма заметной хромота — следствие старой, полученной на войне раны, которая наверняка сильнее давала о себе знать в его сырой келье в такую погоду. Элинор не могла не восхищаться этим бывалым воином, избравшим для себя монашескую долю и переносящим все ее тяготы с удивительным долготерпением и без малейших жалоб.

Мэтью не последовал за своим собратом. Он остался на месте, снова поднял указующий перст к небу и напористо повторил сказанное им раньше:

— Подумайте хорошенько, миледи! Бедренная кость и коленная чашечка!

На что настоятельница ответила вежливым, но решительным жестом, направленным в сторону двери, и такими же словами:

— Брат Мэтью, я уже неоднократно слышала ваши весьма достойные аргументы по этому поводу. Если их будет не хватать, я обращусь к вам снова…

— Но я…

Элинор подошла к двери в свои покои, открыла ее, взглянула на монаха. Глаза у нее были цвета осеннего неба за окном.

— Пожалуйста, брат, — сдержанно сказала она, — у меня еще много неотложных дел. Прошу вас…

Высоченный худой монах поклонился с неожиданным изяществом и направился к выходу. Однако в топоте его мягких туфель по каменному полу слышался протестующий возглас, застрявший у него в горле и не вырвавшийся оттуда.

* * *

Элинор с облегченным вздохом прикрыла за собой дверь и перешла из комнаты для приемов в совсем небольшое помещение рядом. Ее в самом деле утомили постоянные препирательства двух монахов, она чувствовала, что, прежде чем приступить к другим делам этого дня, не мешает отдохнуть немного душой.

Обитель настоятельницы выглядела весьма просто. А разве возможно иначе? Единственным украшением здесь был старый гобелен с искусно вышитым изображением Марии Магдалины у ног Христа. Ковер-картина осталась от недавней предшественницы и висела на каменной стене над узкой монастырской постелью. Рядом с постелью стоял украшенный простой резьбою аналой, дерево на нем было отполировано прикосновениями рук множества женщин, побывавших в этих покоях, и мягко отсвечивало в скудных лучах убывающего дня.

Элинор опустилась на колени, склонила голову.

— Пускай будет угодно Господу, — едва слышно произнесла она, — чтобы новым настоятелем здесь был достаточно мудрый человек и чтобы выборы его состоялись без отлагательств и без ненужной суеты и сумятицы.

Впрочем, этого не избежать, понимала она, потому что, как только стало известно, что монастырский приор, старый Теобальд, находится при смерти, тут же появилось немало претендентов на его должность.

Элинор недавно вступила в двадцать первый год своей жизни, большую часть которой провела в монастыре, но, несмотря на это, она не была чрезмерно удаленной от забот, которыми жила страна, и довольно хорошо разбиралась в политических и иных событиях, одной из главных причин которых, как она полагала, всегда являлись людские прегрешения, и среди них — чрезмерное честолюбие, чем страдают многие смертные, в том числе и находящиеся в лоне Церкви, хотя эти последующие вовсю стараются делать вид, что земные заботы их нисколько не волнуют.

Ее тоже беспокоили предстоящие выборы, но отнюдь не по соображениям собственной выгоды, а потому, что им предшествует период, когда вместо того, чтобы объединяться душевно, люди еще больше отдаляются друг от друга, исполнившись гордости и своекорыстия. Такое бывает в политике. То же самое, увы, замечала она и в церковной жизни.

Хорошо еще, что один из главных претендентов на должность настоятеля был брат Эндрю, кого Элинор искренне уважала и чьи взгляды разделяла. К сожалению, он был куда менее красноречив и энергичен, нежели его вероятный соперник брат Мэтью, с воззрениями которого она не чувствовала в себе согласия.

Основным поводом для раздоров был вопрос о главном предназначении их монастыря: станет ли Тиндал местом, где излечивают телесные недуги людей, будут ли на его землях исцелять больных и страждущих и давать приют голодным и умирающим, или здесь отвернутся от них и отдадут все свои силы и умение воспитанию в людях истинной веры и благоговейного почитания святых мощей? Обе эти позиции духовны и высоконравственны, но, к сожалению, несовместимы друг с другом в одном монастыре. А что касается ее самой, то она в большей степени привержена первой из них. Как и брат Эндрю.

Помимо всего, Элинор не была вполне убеждена, что только лишь вера может излечить страждущих. Хотя молитвы милосердной сестры Кристины приносили многим заметное облегчение. Другим же помогала ее помощница сестра Анна, кого Господь наделил талантом подбирать чудодейственные травы и приготавливать из них различные настойки и снадобья. Благотворные результаты подобного лечения сумели несколько поколебать убежденность многих в том, что болезнь — лишь Божье наказание за грехи и что избавление от нее находится всецело в руце Господа. С появлением в монастыре брата Мэтью вера в это вновь начала крепнуть.

И хотя Элинор с молоком матери впитала убеждение, что никому не дано вступать в спор с Богом или пытаться убедить Его изменить решение, ей пришел на память библейский Авраам и его попытка поторговаться с Всевышним по поводу судьбы Содома и Гоморры. Порою она даже была готова последовать примеру праотца и сказать Ему: …вот я осмелилась говорить Господу моему, я — прах и пепел… Но неужели Ты не пожалеешь тех, что сиры, нищи, больны, и не позволишь брату Эндрю встать во главе монастыря и сделать его убежищем, где станут помогать всем этим людям и пытаться их исцелить?.. Или настоятелем будет все-таки брат Мэтью, тоже достойный человек, но вознамерившийся превратить монастырь исключительно в место, куда отовсюду устремятся паломники, чтобы поклониться святым реликвиям?..

Разумеется, при любом исходе выборов она останется во главе Дома дочерей Христа, однако, без сомнения, иметь дело с братом Мэтью было бы для нее более затруднительно, нежели с его соперником, не говоря уже вообще о том, что в этом славном мире участь потомков Евы не очень-то легка.

Элинор вздохнула. И все же монастырю нужен твердый пастырь, и чем скорее он появится, тем лучше для Божьего промысла, который им, облеченным духовным саном людям, надлежит осуществлять.

Она осенила себя крестом и поднялась с колен. Дождь не прекращался, его капли ритмично стучали по деревянным оконным ставням.

Да, пришло ей в голову, монастырь Тиндал со всеми его нерешенными проблемами и неясным будущим весьма похож на страну Англию. Или та — на него. Крепнут слухи о том, что болезнь короля Генриха III усиливается и его старший сын Эдуард уже возвращается из Святой земли, где принимал участие в крестовом походе.

Отец Элинор в своем последнем послании из Уэльса, где он сейчас находится, сообщал дочери, что при королевском дворе настроение спокойное; однако, добавлял он с присущим ему сарказмом, только такие старые болваны, как он сам, пытаются предсказывать даже недалекое будущее. А что касается нынешнего положения в стране, добавлял отец, то ведь наследник еще не ступил на ее землю, а если совершит это до того, как его отец отдаст Богу душу, то никто до сей поры толком не знает о его, наследника, взглядах на те или иные вещи — особенно в отношении разногласий с баронами, что привело страну около десяти лет назад к гражданской войне и к созыву парламента. Как теперь поведет себя новый король, остается только гадать. До настоящего времени принц Эдуард пытался удерживать равновесие между обеими сторонами, но равновесие, как известно, штука шаткая. Еще барон Адам Вайнторп писал, что, как ему кажется, Эдуард умный малый, и, хотя очень похож на отца, есть надежда, что не совершит похожие ошибки и не наступит на те же грабли. Поэтому, делал заключение барон, сильные, по всей вероятности, пребудут в том же положении; те, кто лишены силы и могущества, останутся в положении их жертв, а солдаты, воюющие на границах страны или защищающие их, будут по-прежнему зависеть от извивов политических игр и ожидать в любую минуту любого поворота событий.

Заканчивалось письмо такими словами: «Полагаю, ты, наверное, уже поняла, дорогая дочь, как понял я сам, что, как только люди начинают сражаться за власть, неминуемо льется кровь, и этого, увы, не избежать…»

Таким образом, в душе его дочери рождалось и зрело беспокойство не только за судьбу ее маленького монастыря, но и всей Англии.

ГЛАВА 3

Коронер Ральф опустился на колено в липкую грязь и осторожно ощупал шею лежащего мужчины. Кожа у того еще сохраняла тепло, но пульс не прощупывался.

— Он умер, Кутберт, — сказал Ральф своему помощнику. — Но не так давно.

Оба молчали, прислушиваясь; лес, окружавший их, тихо шумел, отвечая непрекращающемуся дождю; изредка сквозь этот глуховатый шум прорывался птичий щебет.

— Убийца, верно, далеко не ушел, — еле слышно проговорил помощник.

Ральф кивнул.

Помощник выпрямился, вытащил меч из ножен и устремил взгляд на ближайшие к дороге кусты. Все посторонние шумы смолкли у него в ушах. Он шагнул в просвет между мокрыми ветвями и скрылся.

Ральф проводил его взглядом и снова обратил свое внимание на мертвого. Тот лежал лицом вниз. Возможно, он упал с коня, когда на него напали разбойники?

Но шея не сломана, и коня нигде поблизости не видно. Впрочем, его могли увести. Ральф снова пригнулся, чтобы осмотреть обувь убитого. Непохоже, чтобы в таких башмаках ехали верхом: подметки стерты, кое-где неумело залатаны. Нет, этот человек, когда был жив, много и долго шел пешком. Ну, может, иногда удавалось подъехать на повозке.

Коронер приподнял труп за плечи и перевернул на спину. И тотчас, как у тяжело раненного оленя, у мертвеца вывалились кишки, хлынула кровь. Зрелище было ужасающим. Это уж точно не случайность, решил Ральф, и не самоубийство. Это явное убийство. И уж, конечно, не с целью грабежа. Но зачем тогда? Из любви к искусству? Его губы скривились в усмешке.

Он снова поднялся, устремил взгляд на притихший густой лес. Дождь стал неслышен. Даже птицы умолкли. Кто же, черт возьми, скрывается сейчас в этой чаще? Кто убийца? Далеко уйти он не мог: труп еще не остыл, а лес такой густой, что передвигаться по нему нелегко. Зато прятаться удобно. Однако, возможно, убийца был на лошади и давно ускакал. Тогда ищи-свищи!

Ральф внимательно оглядел размокшую дорогу. Следы конских копыт и человечьих ног можно было без труда различить, но о чем это говорило? Мало ли кто, пеший или конный, пробирался по ней в сторону Тиндала, чтобы найти там приют и пищу перед приходом ночи? Тьма наступает рано в это время года, и мало ли какие опасности подстерегают путников на ночной дороге?

Что ж, быть может, и убийца направился туда, чтобы обрести крышу над головой, глоток пива и какую-никакую пищу в монастыре, а также затеряться там среди прочих соблюдающих закон граждан. И если так, то брат Эндрю, исполняющий обязанности привратника и обладающий недюжинно цепким глазом, мог наверняка обратить внимание на кого-то из посторонних.

Ральф еще раз вгляделся в лицо умершего. Нет, определенно этого человека он никогда не видел, а ведь он даже гордился тем, что знает по имени чуть ли не каждого жителя деревни, любого монаха, монахиню и всякого, кто больше одного раза появлялся в Тиндале. В этом смысле я не похож на своего брата, местного шерифа, — бывало, говаривал он, — тот навещает нас лишь по большим праздникам, да и то далеко не всегда, и при этом интересуется больше не событиями, происходящими в его графстве, а интригами внутри королевского двора и делами всего государства английского.

А он, Ральф, любит работать без устали. Хотя бы для того, чтобы в чем-то противопоставить себя старшему брату.

Недавно, — вспомнил он, не отводя глаз от трупа, — я уже сталкивался с подобным убийством. Но это было до того, как в больницу к нам стало прибывать много воинов из тех, кто возвращается из-за океана после окончания последнего крестового похода.

Он еще ниже наклонился, изучая лицо убитого… Сломанный нос, редкие волосы, обтянутые скулы, зубы торчат в разные стороны… Да, тебя не назовешь привлекательным малым, но кто знает, сколько женщин сохнут по тебе и сколько сирот ты оставил на этом свете?.. Ральф вздохнул. Нет, труп, я тебя не знаю и не знал раньше.

Под высоким воротником куртки Ральф разглядел на мужчине порванный грязный нагрудник из оленьей кожи, говоривший о том, что воин был, скорее всего, пехотинцем. Рядом на траве валялся упавший с головы шлем, похожий на котелок для воды. В искромсанном окровавленном животе торчал кинжал, и страшная эта картина начисто отвергала все предположения о самоубийстве.

— Странно, — произнес Ральф, давно привыкший рассуждать вслух с самим собою, — странно: кому нужно было после убийства так потрошить умершего? Или, наоборот, изрезать до такой степени перед тем, как он умер? Зачем?

Он ощупал поясницу убитого. Кошелька на поясе не было. А был ли он вообще? То ли грабители ради него убили этого человека, то ли убийцы забрали кошелек, чтобы то, что произошло, больше походило на ограбление. Ну что ж, может, и так… Брат всегда любил делать не требующие особых усилий выводы. Ральф избегал этого: возможно, в пику брату.

Из чащи появился насквозь промокший Кутберт, помощник Ральфа. К его одежде прилипли сырые листья, башмаки хлюпали по траве.

— Ни черта нет! — пробурчал он. — Никаких следов. Да и как их различишь в этой сырости и грязище? — Он с беспокойством оглянулся через плечо. — Не кажется вам, что все это сделали какие-то пособники Сатаны?

— Сколько мы с тобой, дружище, находили уже таких бедолаг, — проворчал Ральф, — и Сатаной покамест не пахло.

Он потянулся, выпрямляя затекшие ноги. Хотя он был еще мужчиной, что называется, в соку, этот чертов климат начинал уже действовать на суставы. Так и до настоящей болезни недалеко. Пора обратиться к сестре Анне, пускай полечит своими чудотворными травами. Мысль об Анне вызвала ставшее уже привычным чувство смятения.

Кутберт гнул свою линию.

— Сатаной не пахло, — повторил он слова начальника, — а вот теперь запахло.

— Придержи язык! — оборвал его Ральф и тут же виновато поглядел на него: ему вовсе не хотелось срывать на нем свое раздражение и досаду. — Если даже сам Сатана задумал наказать его, — он кивнул на умершего, — то выбрал для исполнения самого обыкновенного смертного. Разве не так?

Судя по всему, помощник придерживался противоположной точки зрения.

— Что тебе кажется таким уж необычным, Кутберт?

Тот ухмыльнулся:

— Уж больно изуродован.

Ральф дружески хлопнул его по плечу:

— Тут ты прав. Но ведь труп не дымится? Не пахнет преисподней? И никаких дьявольских меток на нем…

Кутберт содрогнулся.

— Вроде не видать…

— Кроме того, — продолжал Ральф, указывая в сторону монастыря, — с нашими братьями и сестрами, которые там, никакой дьявол со всеми своими присными нам не страшен. Помни это. Они не осмелятся даже приближаться сюда.

— Дай Бог, чтобы так, — с видимым облегчением проговорил помощник и спросил, кивнув на труп: — А вы не думаете, что это тот самый, кто разные останки святых продает?

Ральф еще раз посмотрел на страшные следы убийства.

— Навряд ли… Так убивают только в страшной ненависти. Но торговца-то за что?.. Уж не за то ли, — предположил он с кривой улыбкой, — что он запросил слишком много деньжат за поддельный кусок Святого Креста?.. И получил намного больше, чем запросил, — заключил он со вздохом. Потом опять нагнулся к распростертому телу. — Нет, Кутберт, человек этот больше похож на воина. А тот, кого мы должны искать, не из воинов. Так мне кажется, по крайней мере… Погляди сюда, на кинжал. Не странно ли?

Тот наклонился тоже, но стараясь все же держаться подальше от распотрошенного трупа.

— Что там, начальник?

Коронер провел пальцами по рукоятке. Она была деревянной, и на одной ее стороне виднелась какая-то надпись.

Резким движением он выдернул кинжал и, побледнев от невольного волнения, поднес его к глазам. Такого оружия он раньше не видел: кинжал был коротким, широким, сделан из бронзы, и надпись украшала не только рукоятку, но и окровавленное лезвие. Оружие было явно не английское.

Теперь он более тщательно осмотрел труп, одежду. Она была из материи, слишком дорогой для простого воина. Возможно, он украл, или… Ральф расправил плащ на груди мертвеца и увидел там аккуратно нашитый алый крест.

— Убитый не простой солдат, — сказал он, повернувшись к Кутберту. — Он крестоносец, возвратившийся из похода. Все это мне весьма не нравится. — Он указал на странную надпись на кинжале. — И вот это тоже…

ГЛАВА 4

— Вы задумались, миледи?

Настоятельница Элинор внимательно рассматривала замысловатую заглавную букву роскошно изукрашенного пергамента, лежащего перед ней на столе. Это была одна из копий Послания апостола Павла, полученная в подарок от ее тетушки из Эмсбери.

— Как тщательно и красиво все сделано, — сказала она, обращаясь к Гите, саксонской девушке, уже больше года находившейся у нее в услужении. — Посмотри на тонкие линии лица этого старика, на чудесный зеленый цвет его одеяния.

Какая жалость, что у них в Тиндале она не знает никого, кто умел бы так работать пером или кистью. Богато иллюстрированные и красиво переписанные священные тексты — гордость любого монастыря.

Гита наклонилась, чтобы лучше разглядеть.

— Очень красиво, миледи. Господь должен быть доволен, что его так отменно славят. — Она перекинула через плечо свою светлую косу. — Жаль только, никто почти не сумеет прочесть это. Одни епископы читают по-латыни.

Элинор не сдержала смеха. Она уже привыкла и привязалась к этой простодушной девушке с острым язычком и добрым сердцем.

— Ты могла бы тоже изучить латынь, Гита, — сказала она. — Однако предпочла научиться грамоте и счету. И весьма преуспела в этом, насколько мне известно.

— Да, миледи, потому что собираюсь помогать своему брату в его делах. А латынь ему не нужна.

Эти знания тебе пригодятся не только для брата, подумала Элинор, но и для будущего мужа, если тот будет заниматься коммерцией. Гита уже на выданье, и несколько претендентов на ее руку обращались к ее брату Тостигу с предложениями. Об этом он сам рассказывал Элинор, когда бывал у нее по своим торговым делам, связанным с производством пива. Однако, опять же говорил Тостиг, двум он уже отказал. Но Элинор понимала: долго так продолжаться не будет, и не пройдет много времени, как она потеряет свою милую преданную служанку. Конечно, ей найдется замена, но память о Гите не скоро исчезнет из сердца Элинор.

Вероятно, эти мысли отразились на ее лице, потому что девушка спросила с беспокойством:

— Я чем-то огорчила миледи?

Элинор покачала головой и ласково притронулась к ее плечу:

— О нет. Я просто подумала сейчас, что брат Мэтью во многом, наверное, прав, когда утверждает, что наш Тиндал не может и не должен быть похож на обычное поместье, где процветает, например, овцеводство, а вера остается лишь призванием. Мы должны преследовать более высокие цели. Святые цели.

Снова обратив взгляд на изящную, тщательно выписанную заглавную букву Послания, мельком оглядев другие буквы, она не могла не согласиться с Гитой, что в нынешнем его обличье этот текст существует только для избранных. Для меньшинства. А ведь долг монастыря, ее долг, — доносить его до всех смертных. И не только пересказывая собственными словами. Может быть, сделать из него поучительные представления и чаще разыгрывать их во время литургии?.. Или как-то еще…

Ее размышления прервал вопрос Гиты:

— Уже принесли в наш монастырь святые мощи, миледи?

В голосе девушки слышалось неодобрение, и Элинор с удивлением приподняла брови: неужели Гита тоже осуждает превращение их бенедиктинского монастыря в прибежище для пилигримов? Однако чем поможет мнение всего одной саксонской девушки, пусть она тоже не хочет, чтобы в их монастыре прервалась долголетняя традиция быть опорой и поддержкой для больных и умирающих? Даже если эта девушка достаточно умная и по нынешним понятиям довольно образованная? Все решат без их, женского, мнения, решат сверху, а им останется только подчиниться.

— Тебе не хочется, Гита, чтобы Тиндал сделался обителью паломников-богомольцев? Почему?

Гита отставила веник, который держала в руке, и ответила:

— Мой брат говорит, это лишь приманит сюда нехороших людей всех мастей, которые назовут себя пилигримами, а на самом деле станут красть святые мощи или откалывать от них по кусочку и торговать ими, заламывая немыслимые цены. Так он считает, и такие истории он слышал не раз от нашего коронера Ральфа, да и от разных путников.

Элинор взяла со стола манускрипт, положила на полку.

— Что ж, — произнесла она потом, — твой брат неплохо осведомлен о происходящем вокруг. А знают ли у нас в деревне о намерениях доброго брата Мэтью, и если знают, то что говорят?

— В базарные дни, я сама слышала, многие судачат про это, и всего чаще люди выражают недоумение, зачем добрый брат с таким упорством высказывает свои мысли: ведь на все воля Господа — так говорят жители.

Элинор представила, как в своих речах, произносимых где-нибудь на рыночной площади, разъярившийся брат Мэтью обрушивается на все, что связано у людей с потребностью их плоти, — на недавно открытый заезжий двор, на дополнительные койки для больных, на торговлю пивом для гостиницы, чем занимается Тостиг, брат Гиты, и помогает ему в этом красивая молодая женщина по имени Сигни, про кого ходят упорные слухи, что в ее услуги входит не только разносить пивные кувшины… Ох, как это, наверняка, бесит брата Мэтью!

Элинор улыбнулась и Гита, словно прочитав ее мысли, ответила веселым смехом.

Неужели и вправду девушка подумала о том же? Лицо у Элинор зарделось. Ей пришло в голову, что ее собственное достаточно снисходительное отношение к подобным вещам — сиречь, к мужскому вожделению — можно, как это ни прискорбно, объяснить тем, что и сама она испытывает похожее чувство… Да, да!.. И если так, то неужели никто ничего не замечает? О Господи! Если проницательный брат Мэтью заподозрил что-то, можно не сомневаться, он использует и свое открытие, чтобы одержать окончательную победу в споре о будущем монастыря… Но хватит об этом…

— Ты повзрослела, Гита… — ласково отметила Элинор. — Так что еще говорят жители о нашей судьбе?

— Больше всего о том, — с готовностью отвечала девушка, — что больница должна во что бы то ни стало сохраниться. Многие нуждаются в лекарственных травах и в другой помощи. А если монастырь станет Домом для хранения мощей, взамен Дома для исцеления людей, большинство скажет, что Тиндалу потребуется теперь намного больше кошек, чем в состоянии наплодить ваш рыжий любимец, миледи, чтобы справиться с крысами, которые тогда займут место людей и обязательно накинутся на все, что тут уже накоплено. Так мне объяснял мой брат.

— Неплохо сказано, Гита, хотя довольно резко. Благодарю тебя и твоего брата за откровенность. Так и передай ему.

Девушка кивнула, подобрала свой веник и с поклоном удалилась.

* * *

Элинор подошла к окну, вдохнула свежий осенний воздух. Услышанная из уст Гиты шутка про рыжего кота Артура, конечно, забавна, однако сейчас ее волновало совсем иное.

Этим иным был брат Томас и ее неутихающая страсть к нему.

Что ж, пыталась она в который уже раз объяснить самой себе: да, я уважаемая в определенных кругах особа, настоятельница уважаемого заведения, но еще я и женщина, слабое существо, подверженное обычным человеческим страстям. Или не совсем обычным — потому что весьма сильным.

…Да, продолжала она шептаться с самою собой, я должна… обязана хранить верность Господу — это избранный мною путь, мое призвание, моя судьба, но… но что я могу поделать, если он так хорош, так привлекателен, этот человек, если его образ лег мне на душу и не отступает…

Он ведь должен вскоре вернуться, едва не произнесла она вслух. Его не было несколько месяцев, и это время было для меня и отдыхом, и мукой…

Когда она полюбила его? Наверное, с того самого дня, как этот красавец с темно-русыми волосами появился в монастыре. И тогда же начала она бороться со своим чувством. Но тщетно. Оно затихало только в те минуты, когда она лежала лицом вниз на холодном каменном полу монастырской часовни — что делала ежедневно по вечерам. Однако сразу же после истовой молитвы все возвращалось с новой силой, и ночи были наполнены греховными видениями, томительными грезами о том, какие телесные наслаждения может сулить ей эта страсть, буде она воплотится в жизнь… Но этого не произойдет!.. Не может произойти… Никогда… Она дала в этом клятву Господу.

Несколько месяцев подобных мучений совершенно измучили ее душу. И тело…

Не раз говорила она себе — не только себе, но обращаясь к темному небу за окошком своей кельи, — что все это можно разрешить простым способом: придумать благовидный предлог и попросить под этим предлогом главную настоятельницу в Анжу перевести брата Томаса в другой монастырь. Неужели ей откажут в такой просьбе?

Однако простым решение казалось только до того мгновения, когда она снова видела Томаса. Его лицо. Его темно-русые волосы. Его походку…

Сколько же времени, спрашивала она себя, сможет она одерживать победу над собой в этой неравной битве с плотскими вожделениями, столь свойственными человеку? Неразлучными с ним?

В последние дни к ее чувству вины перед Богом, перед собой примешалось беспокойство, что брат Мэтью вот-вот дознается о ее тайной страсти, чем причинит ей новые мучения…

К чему мне такая решимость? Такая одержимость? — стенала она в ночные часы, сжимая пальцами пылающую голову. Ведь море рушит камни, размывает скалы. Неужели не найдется силы, которая могла бы покорить и меня, подчинить, успокоить?

Обращаясь к кресту над своей постелью, она повторяла, пытаясь себя в чем-то убедить, а может и оправдать: если то, что со мной происходит, можно назвать женской слабостью и все упирается только в нее, неужели не могу я стать сильнее своего бессилия, подняться над ним и отринуть этого человека без колебаний?.. Нет, не могу, отвечала она себе. Значит, как ни печально, дело не в этом: не в моей слабости. А в чем же тогда? В моей силе?.. Мысли у нее уже начинали мешаться.

Порой в такие минуты она ненавидела собственное благоразумие. И все же…

Нельзя, втолковывала она себе, писать в Анжу о том, чтобы избавить их монастырь от брата Томаса, и по чисто деловым соображениям. Тут в ее поддержку, сама того не предполагая, выступала сестра Анна, ближайшая подруга и помощница Элинор. Анна, которая успешно занималась лечением больных, не скрывая ни от кого, что в этом ей оказывает самую действенную помощь брат Томас, наделенный даром целителя, кого признали уже и в ком души не чают многие страждущие. Как же можно удалять такого человека? Не говоря о том, что немалое число прихожан и монахинь оценили его и как достойного и внимательного исповедника.

Нет, отправить его отсюда только потому, что она взалкала разделить с ним греховное ложе и боится не выдержать искушения, вдвойне греховно и к тому же в высшей степени эгоистично.

Я должна гордиться, не в первый раз пришла она к выводу, что такой человек находится в моем монастыре. Господь благословил меня его присутствием… И одновременно проклял, добавляла она…

Но чем больше думала она о нем, о его скором возвращении в монастырь, тем быстрее бежала кровь по жилам, ее бросало в жар, она ощущала холод, радость и страх одновременно… А также злость — на себя — за отсутствие стойкости. Ужасно!..

Ударив кулаком по аналою, Элинор выскочила из кельи. Дверь за ней захлопнулась и еще долго дрожала.

Гита взирала на дверь с удивлением и легким беспокойством.

ГЛАВА 5

Брат Эндрю осторожно коснулся рукой мертвого тела, уложенного на круп лошади. Та вскинула морду и с надеждой взглянула на монаха: может быть, с нее снимут наконец этот непривычный и малоприятный груз? Однако ничего подобного не произошло — все осталось как было, а помощник коронера повел свою собственную лошадь в конюшню.

Брат Эндрю сокрушенно покачал плешивой головой и произнес, обращаясь к Ральфу:

— Вот так он закончил свои дни, этот крестоносец. Выжил в битвах против сарацин, чтобы умереть у себя на родине от руки соотечественника. Какие времена!

— Убийца, возможно, вовсе не подданный нашего доброго короля Генриха, — возразил коронер. — Кинжал, который я вытащил из груди умершего, не похож ни на один сделанный у нас в Англии. Вот такие дела, брат привратник.

Он ласково похлопал недовольную лошадь по шее, словно извиняясь перед ней за тягостный груз.

— Вы уверены? — переспросил брат Эндрю.

— Вы сами были солдатом, брат. Разве нет?

— И сохранил память о тех днях, коронер. — Брат Эндрю показал на свою хромую ногу.

— Значит, хорошо разбираетесь в чужеземном оружии?

— Где там, коронер. Моя война проходила на английской земле. Впрочем, покажите кинжал.

Ральф протянул ему оружие рукояткой вперед и сказал:

— В отличие от вас, брат, я воевал далеко от наших берегов, был наемником. Но никогда в жизни не видел такого ножика в руках у христианина.

Брат Эндрю осторожно повертел в руках кинжал с запекшейся кровью на лезвии, отстранил его от себя на длину вытянутой руки, потом поднес близко к глазам и наконец медленно проговорил:

— Припоминаю, однажды я видел похожие письмена. Их не так-то легко забыть, они красивые и необычные. У одного жителя в моем селении был кувшин, и на нем похожие знаки. Он говорил, что это трофей, доставшийся от деда, который воевал за океаном под знаменами короля Ричарда Львиное Сердце… — Брат Эндрю вернул кинжал Ральфу со словами: — Это арабские буквы, коронер, и, значит, оружие, по всей видимости, принадлежало сарацину.

Ральф, нахмурившись, вглядывался в кинжал.

— Этого я и опасался, — сказал он и, оглядевшись, продолжил, понизив голос: — Мне приходилось слышать разные истории о людях, которые называют себя ассасины. Про них говорили, что работа у них одна: убивать и убивать. И никакие стены, никакие рвы и сторожевые башни не могут помешать им. А за свою собственную жизнь они нисколько не боятся: готовы умереть в любую минуту… Я говорю об этом вам, брат Эндрю, — если вы, конечно, всего этого сами не знаете, — вовсе не для того, чтобы запугать всякими небылицами, которые люди так любят рассказывать. Вы, я знаю, не из пугливых и не станете без явной причины обмирать от страха. А рассказал я вам все это, брат, потому что история с убийством и с этим кинжалом обеспокоила меня. Я даже опасаюсь, что… — Он замолчал, укладывая кинжал обратно в седельную сумку, и потом спросил: — Вы не заметили сегодня никого постороннего, кто бы выглядел не совсем так, как мы все, живущие на английской земле? Не проходил ли, не дай Бог, такой человек через монастырские ворота?

Брат Эндрю покачал головой.

— Насколько я помню, нет, коронер. Кое-кто, может, и был с темноватым лицом, но ведь в пустыне на Святой земле солнце не жалеет ни христиан, ни неверных. Да и осмелится разве такой человек искать прибежище в стенах христианской обители? Нет, мой друг, не думаю, что мы увидим когда-нибудь сарацина, стоящего на коленях перед нашим алтарем и молящим простить все его провинности.

Тон, каким брат Эндрю произнес все это, можно было назвать полушутливым, но коронер досадливо поморщился и отвернулся. Монах положил руку ему на плечо.

— Впрочем, я вполне разделяю вашу тревогу, — сказал он. — Вам по вашей должности следует быть подозрительным. А истории об этих убийцах, проникающих повсюду, наверняка не лишены смысла. Хитрый противник не остановится ни перед чем и, если потребуется, преклонит колени перед чужим богом ради осуществления своего дела. Неожиданность, непредсказуемость — оружие умных и ловких. Но, повторяю, никого, вызывавшего подозрения, я не заметил.

— Понимаю, брат, — не оставлял своих расспросов Ральф, — что никто не шел мимо вас с обнаженным кинжалом в руке и громко славя своего бога, но все же?.. Какие-то незнакомцы… посторонние?

— Посторонние, — с горечью повторил Эндрю, устремляя взгляд в сторону монастырского помещения, где находились больные и умирающие. — Их поток не прекращается в последнее время, и вы знаете об этом. И, главным образом, это солдаты, которые возвращаются со Святой земли, где бесконечная война. Когда уж она закончится?

— Их появление нисколько не удивляет меня и не вызывает подозрений, — сказал Ральф, делая вид, что не услышал вопроса, на который он все равно не мог дать ответа. — И слава Богу, что заботами нашей молодой настоятельницы и сестры Анны кто-то из этих страдальцев возвращается к жизни.

— Да, — с воодушевлением подхватил Эндрю, — некоторым весьма везет, потому что таких умных целителей, как Анна да еще брат Томас, поискать надо! Слухами о них вся наша округа полнится… Да и на пути к гробнице святого Вильгельма в Норидже тоже останавливается немало несчастных. Кто-то питает надежду, что праведные мощи вернут свет в их пустые глазницы или воротят руки и ноги, оставленные на Святой земле.

Ральф досадливо фыркнул:

— А тех, у кого не хватает сил или денег добраться до порядочной гробницы, перехватывают по дороге ушлые торговцы поддельными реликвиями, и простите, брат, если то, что я сейчас скажу, прозвучит непочтительно, но за последнее время мои люди обнаружили столько фальшивых обломков Святого Креста, продающихся на дорогах нашего графства, что из них можно было бы построить не один корабль для королевского флота. Гоняясь за этими мошенниками, мы и натолкнулись сегодня на этот труп.

Он похлопал мертвого по ноге.

— Торговать поддельными святыми реликвиями — великий грех, коронер, — проговорил брат Эндрю, поднимая глаза к небу. — И я возношу вам хвалу за то, что вы противодействуете этим обманщикам, а также молюсь, чтобы мы в нашем монастыре по-прежнему воздерживались от хранения у нас святых мощей… Но не буду утомлять вас нашими монастырскими делами, а вернусь к вопросу, который вы мне задали. — Он прикрыл глаза, припоминая что-то. — Многих, кто приходил сегодня, я знаю, некоторых — нет.

— Можете перечислить их?

— Несколько женщин привели своих детей с насморком или болью в горле. Теперь как раз время для такого недомогания, и сестра Анна успешно одолевает его. Одна старушка привела мужа. У него что-то серьезное с легкими. Боюсь, он умрет. — Брат Эндрю уже загнул несколько пальцев, считая приходивших. — Несколько придворных пожаловали из самого Вестминстера, но мы были заранее предупреждены об этом. У одного из них разыгралась подагра, у другого вздулись жилы. Сестра Анна занялась ими, а наши конюхи занялись их лошадьми: бедняжкам требуется хороший уход… — он хмыкнул, — …после груза, который они тащили на себе… Ох, да, еще один житель еле приплелся с приступом лихорадки. Хорошо, что только один.

Ральф недовольно покачал головой:

— Все, кого вы назвали, брат, подозрений пока не вызывают. Пускай они с Божьего благословения занимаются собой, детьми и своими делами. Но, может, вы про кого-то забыли упомянуть?

— Ох, Господи, коронер, какой вы настырный!

— Должность такая, — улыбнулся Ральф.

Брат Эндрю задумался, опустив голову, потом вскинул ее и сказал:

— Рано утром постучались несколько солдат. У одного, кажется, проказа, его сразу отделили от всех; еще один так слаб, что непонятно, как он проделал такой путь; у других ничего страшного. Все они у нас впервые, и мы их не знаем, но если нужно, покажем вам для проверки. Но сперва, я думаю, — он кивнул на труп, — следует занести этого несчастного в монастырь. Бедная сестра Анна, ей предстоит заняться им. Правда, тут ее умение бессильно: она уж не вдохнет жизнь в его изуродованное тело. Однако, быть может, сумеет объяснить, при каких обстоятельствах с ним рассталась душа.

Они двинулись к воротам монастыря в молчании. Потом брат Эндрю воскликнул:

— Совсем забыл сказать вам, коронер, что брат Томас вскоре опять будет с нами. Его видели на дороге из Кембриджа.

— Это греет мне сердце, — с улыбкой сказал Ральф. — Я уже успел соскучиться по его шуткам. Он ведь наделен умом ученого и смелостью солдата.

Эндрю согласно кивнул и произнес со смехом:

— А помните, как он яростно защищал от брата Мэтью нашу бедную гостиницу и кружки с пивом, которыми там согревают душу и тело путники и местные жители? Для этого требуется немалая храбрость. А как он заступался за девицу Сигни, кого Мэтью обвинял во всех смертных грехах!

— Иногда я думаю, да простит мне Бог, — сказал Ральф, — что своими обвинительными речами он просто хочет заработать на дармовую кружку. Что же касается меня, то я с доброй душой готов там платить за пиво и за тушеную баранину, а также за то, чтобы почаще видеть красотку Сигни. Ее красота увеличивает аппетит и лишний раз прославляет Господа, создавшего такие совершенные существа!

Брат Эндрю не удержался при этом от смеха, но все же предпочел воздержаться от рассуждений о Божьем промысле и сменить тему.

— Нельзя не согласиться, — сказал он, — что в нынешние дни столько разного люда проходит через Тиндал в Норидж или задерживается в самом Тиндале, что увеличивается опасность и пьянства, и заражения проказой и еще, не дай Бог, чем. Так что беспокойство брата Мэтью можно понять.

— Понять можно, — согласился Ральф, — но простить, когда он своими речами мешает тебе наслаждаться пивом и тушеной бараниной, нельзя. Ни в коем случае! И я не прощаю!

Эндрю хлопнул его по плечу и произнес, указывая на труп:

— Поспешим исполнить наш долг, коронер.

Они двинулись к воротам монастыря.

ГЛАВА 6

Человек из Акры оглядел забитый людьми больничный двор, рот его скривился. Подумать только, как много мучений, плача и страданий из-за такой ничтожной штуки, как жизнь! Ну отчего все эти глупцы не хотят понять, что их бренные живые тела всего-навсего пища для червей? Что касается его, то он уже осознал это и не испытывает ничего, кроме презрения к тем, кто, цепляясь за жизнь, ведут себя как дети, ни в какую не желающие расстаться с любимой игрушкой, хотя она давно потрескалась, сломалась и вообще не стоит их любви или интереса. Эти люди, видно, воображают, что Бог обращает на их мольбы и стоны больше внимания, чем на завывание ветра над пустынным морем.

Он ощутил острый укол боли в глазу. Один раз. Два… Но сдержал стон. Зачем длится боль и длится жизнь? Он не хочет ни того, ни другого. Ему милее как можно скорей стать пищей для тех, кто там, в земле.

Боль отступила, он глубоко вдохнул холодный воздух, который обжег его легкие, как кипяток…

Но ведь было все-таки время, когда он рассуждал так же, как они, верил в то же, во что и они. Он попытался отогнать эти мысли, что удавалось с трудом: мешал свежий осенний запах травы в больничном дворе, придавая неясным воспоминаниям горькую радость, пробуждая смутную надежду на что-то… Капля крови выступила у него на губах, превратилась в струйку, потекла по подбородку.

Он вспомнил другое…

В тот день сладкоречивый священник молился за то, чтобы крестовый поход оказался удачным, прекрасным, напоенным всеми благостными ароматами, как весна в доброй, веселой Англии. Священник обращался ко многим, но ему казалось, он говорит только с ним, только для него, призывая именно его быть смелым, наполняя его силой и желанием утвердить правду на Святой земле.

И он преклонил колени перед служителем Божьим, протянул свой меч к Святому Кресту и убежденно, с полной верой произнес клятву крестоносца. То же задолго до него, он помнил об этом, проделал и королевский сын, принц Эдуард, отправляясь в Акру.

Со всей страстью, на какую был способен, — вспоминалось сейчас этому человеку, — бился он с неверными, отправляя их в преисподнюю с помощью своего меча, и все это время алый крест истинной веры сиял на его сердце. После этих битв израненное тело страдало, но удовлетворение в душе было полным. И не он один испытывал такие чувства. А когда оставался в живых после очередного ужасного сражения, телесное наслаждение бывало более полным, чем может доставить женщина. В такие вечера и ночи он и другие воины, пережившие битву, много пили и распевали веселые песни.

Но однажды Бог оставил его своими заботами… При воспоминании об этом его окровавленные губы искривились, во рту появилась горечь.

Случилось это, когда их отряд попал в засаду и его серьезно ранило. И вот тогда… Уж не сам ли Сатана прислал ему эту женщину-сарацинку? Нет, понял он позднее, — она была орудием Бога. Она спасла его, подняв с залитой кровью земли, дотащив до своей хижины и ухаживая за ним ласково и умело. Потому что ее вера требует от людей милосердия, объясняла она ему.

Он выздоровел, к нему вернулись силы, и он с благодарной настойчивостью позвал свою спасительницу к себе в постель, и она пришла, и они любили друг друга.

А потом, когда в эти места снова пришли его собратья-крестоносцы, он сумел спасти жизнь и честь этой женщины, объявив ее своей пленницей и поклявшись, что она примет христианскую веру. Она так любила его и верила в его любовь к ней, что, когда он предложил ей перейти в христианство и стать его женой, она согласилась. Она приняла его веру, и они тайно обвенчались… Ни один человек не знал об этом…

Он закрыл лицо руками, кончики пальцев утонули в ранних морщинах, избороздивших лоб и щеки.

Да, тайно… А как иначе он мог поступить? Ведь, узнай об этом его боевые друзья, они без сомнения убили бы их обоих и надругались над их телами!.. Так он, во всяком случае, думал. Был уверен в этом.

Спи со своей сарацинкой, если угодно, сказали бы они. Понаделай ей ребятишек. Но жениться на женщине из стана врага ты не смеешь! Это предательство! Подумай, сколько наших убили ее сородичи!..

А оставь они его в живых, ему не было бы уже доверия — особенно на полях сражения…

Предваряя все это и не желая, чтобы так случилось, он поместил ее туда, где содержались другие арабские женщины, захваченные в плен крестоносцами. Так будет лучше для нее, объяснил он ей: она будет в безопасности и рядом с теми, кто говорит на ее языке. А вскоре, говорил он, сам не веря своим словам, вскоре они откроют всем свою тайну и прилюдно объявят себя мужем и женой.

Каким же безумцем был он, воображая, что когда-либо сумеет привезти ее к себе домой, в Англию, и что их сын, который родится (как он мечтал об этом!), сможет унаследовать его земли и поместье, невзирая на смуглый (наверное!) цвет лица. Как мог он вообразить тогда, глупец, что его семья — родители, братья — отнесутся к ней иначе, нежели его сотоварищи-крестоносцы? Каким безмозглым и легковерным нужно быть, чтобы хоть на мгновение поверить в возможность всего этого?..

Он содрогнулся. Ощущение страшного холода пронизало его до костей и вернуло к действительности. У входа во двор, где он сейчас находился, появилась темная фигура монаха, а за ним другой человек с лошадью в поводу. Он не знал этих людей, никогда раньше не видел, но что за груз несет на себе лошадь — знал хорошо. И продолжал ненавидеть того, даже мертвого.

Ненавидеть? Так ли это? Он припомнил, с каким удовлетворением (возможно, радостью?) погрузил кинжал в мягкий живот солдата и потом дернул клинок вверх. И разве не ощутил он чего-то, похожего на удовольствие, увидев, как расширились от ужаса глаза жертвы, а руки стали беспомощно метаться, пытаясь вправить обратно вываливающиеся кишки? До того, как Смерть вцепилась в него?

С легкой печалью припомнил он время, когда не питал к этому солдату ничего, похожего на ненависть. Скорее наоборот: чувство товарищества, братства, сопричастия. Кроме всего, оба отправились в поход из одного селения, хотя там не были знакомы, так как принадлежали к разным сословиям. Они все были родичи! Так почему же тот избрал столь страшный способ, чтобы расправиться с его женой? Дьявол попутал? Да какая теперь разница?

Не в силах отвести глаз от трупа на лошадиной спине, он прикрыл их — и тотчас увидел под собственными веками предсмертный взгляд своей жены, перекошенный в муке рот. Услышал ее последний крик. Как видно, Бог не захотел простить ее за отказ от веры отцов… Но что же он сам? Он ведь поклялся ей, что крещение защитит ее от всех бед. Зачем он лгал?

Нет, я не лгал ей, прошептал он, я свято верил, что говорю истинную правду.

Он пальцами помог себе открыть глаза. Образ жены поблек, голос ее больше не звучал. Но что-то нерасторжимое, протянувшееся из другого мира продолжало связывать их — он ощущал это.

Он снова посмотрел на лошадь, на труп, лежащий там… Нет, в нем больше не было ненависти к человеку, которого он убил. Он завидовал ему. Солдат уже мертв, ему все безразлично, а он пока еще остается под этим холодным солнцем — дрожащий кусок зябнущей плоти, мечтающей о пылающем жаре ада.

ГЛАВА 7

Элинор торопливо шла через внутренний монастырский двор, ворота в который были всегда на запоре, чтобы оградить монахинь от нежелательных контактов и вторжений посторонних. Она как обычно спешила — это было в ее натуре, но сегодня к привычке примешивалось возбуждение и злость на себя.

Когда же, беззвучно шептала она, Господу будет угодно избавить меня от этого греховного наваждения? Когда?..

Ее духовник учит долготерпению, предупреждает, что любострастие, чувственность — коварная и упрямая вещь. Что ж, она это хорошо понимает, будучи и сама достаточно сведущей, однако легче от этого понимания ей, увы, не становится.

Дождь наконец прекратился, но воздух оставался влажным и было холодно. Она умерила шаг, осмотрелась вокруг, плотнее натянула на голову капюшон. Как печально выглядит то, что раньше можно было назвать морем цветов. От них остались только пожухлые потемневшие стебли. Нет, она не любит осень. Уж лучше зима с ее мягкой снежной белизной, которая напоминает о Небесах. А осень… брр!.. сплошное умирание. И мысли приходят тревожные. И грустные.

Я не достойна быть во главе общины истинно верующих, думала она сейчас. Хотя сам король Генрих сделал мне честь своим выбором. Боюсь, его решение оказалось не слишком разумным. Нашим монастырем куда лучше управляла бы сестра Руфь, женщина, чьи страсти, насколько мне дано судить, направлены в другое русло.

Элинор продолжала свой путь по усыпанной гравием дорожке, ведущей к лазарету. Каждый день она обязательно наведывалась туда, понимая, впрочем, что ее молитвы не так уж необходимы там: сестра Кристина совмещает свои с действенной помощью больным, и у нее это получается более умело и с большей пользой. Элинор испытывала искреннее удивление, даже восхищение тем, с каким терпением и добротой Кристина выполняла свои обязанности, рисуя будущую жизнь на Небесах с такой любовью и убежденностью, что, казалось, даже выздоравливающие должны были завидовать тем, чьи дни уже сочтены. Зато Элинор обладала редчайшим умением — могла писать и читать — и этим втайне гордилась.

В Тиндале сейчас скопилось немало воинов Христа, которые были так измучены и больны, что не могли двигаться дальше или находились уже на прямом пути в мир иной, и спасти их никто не был в силах — ни Кристина с ее молитвами и заботами, ни Анна с ее чудодейственными лекарственными снадобьями. Если было известно местонахождение родственников тех, кто умирал, Элинор непременно посылала им письменное сообщение, чтобы они могли утешиться хотя бы уведомлением о том, что любезный их сердцу человек умер во славу Христа. Пускай листок бумаги останется в память о нем — все лучше, чем совсем ничего… Только сумеют ли они прочитать, что там написано?..

Совершая эти малые акты милосердия и утешения, Элинор лишний раз вспоминала и о несчастье, постигшем ее собственную семью, которая уже много месяцев ничего не знала о судьбе Хью, старшего брата Элинор, ушедшего защищать гроб Господень в далекой Палестине. Никто из возвращавшихся оттуда воинов, проходивших через Тиндал или задержавшихся там, и слыхом не слыхал об ее брате. Молитвы и слезы не помогали: Бог хранил молчание, как и Хью.

Облик и жалобные стоны несчастных во дворе лазарета вновь ужаснули ее и укрепили в мысли, что Тиндал должен оставаться приютом и надеждой для страдальцев: он ведь чуть ли не один в своем роде на востоке Англии — во всяком случае, с такими искусными врачевателями, как сестры Кристина и Анна. Не говоря о брате Томасе. А для хранения святых реликвий и других монастырей хватает. Элинор сжала кулаки и поклялась, что по-прежнему будет, не отвлекаясь грешными мыслями и не давая никому, а особенно брату Мэтью, повода заподозрить ее в них, делать все, чтобы Тиндал оставался тем, чем был.

А силы для этого ей придаст истинная вера в Бога и мысль о том, что она, хоть и женщина, однако все-таки дочь своего разумного и волевого отца.

* * *

— Сестра!..

Голос прервал ее размышления. Она подняла голову.

Неподалеку — она еще не успела войти в переполненное помещение лазарета — прямо на земле, на какой-то подстилке сидело двое мужчин: один постарше, другой совсем молодой.

— Прошу прощения, сестра… — повторил пожилой.

— Чем могу служить вам, добрый человек? — спросила Элинор. — Вы недавно явились сюда? Вам кто-нибудь уже пришел на помощь?

Говоривший обратил к ней свое лицо, и она увидела: у него нет одного глаза и пустая глазница воспалена, словно пребывая в ярости от этой потери.

— Никто не подходил к нам, сестра, — сказал мужчина.

Элинор взглянула на того, кто моложе, и сердце ее сжалось от сострадания. На вид ему было столько же лет, сколько ее брату, и, похоже, он такого же телосложения. Но лицо от лба до подбородка пересекал уродливый глубокий шрам. Нет, это был не Хью, она понимала, но все равно не могла сдержать слез. Она приблизилась к нему.

— Вам очень больно? — проговорила она.

Пожилой мужчина вскочил с места и преградил ей дорогу.

— Не приближайтесь к нему, сестра!

Элинор отступила на шаг, удивленная и немного напуганная. Мужчина наклонил голову в легком поклоне.

— Не хотел вас обидеть, сестра, но он может впасть в ярость, если к нему приближается кто-то незнакомый.

С этими словами он поглубже надвинул капюшон на голову молодого, прикрыв его расширившиеся не то от злобы, не то от страха глаза. Дыхание юноши сделалось реже, он начал успокаиваться.

— То, что видите у него на лице, это старая рана, — пояснил пожилой. — Ее сумели залечить, но душа не исцелилась, ее терзает смертельная мука. — Жестом он предложил Элинор отойти еще дальше. — Не сочтите за обиду, — повторил он, — но так будет безопасней.

Она ничуть не обиделась, ее тронуло явное внимание старшего к молодому, его речь выдавала в нем не простого человека. Но кто он может быть?

— Я нисколько не обижена, сэр, — сказала она, подчиняясь и отступая еще дальше. — Если несчастному молодому человеку неприятно присутствие женщины, я поручу его заботам мужчины. У нас в лазарете есть и монахи, и миряне.

— Да, сестра, — в голосе мужчины появились властные нотки. — Я просто требую этого, и пускай тот человек следует моим распоряжениям. Только тогда я могу надеяться, что больной обретет сравнительный покой. Извините, если это нарушает ваши правила.

— Здесь, в Тиндале, мы сделаем все, добрый господин, что может принести пользу страждущим. Я поручу моей помощнице, сестре Анне, узнать все ваши пожелания, а вашему спутнику поможет один из наших братьев.

Пожилой собеседник еще раз поклонился.

— Миледи, я принял вас не за ту, кем вы являетесь…

— Все мы равны под Господом, сэр… Да, я настоятельница Элинор.

— А это, — он кивнул на молодого, — сэр Морис, мой хозяин, рыцарь с далекого севера нашей страны. Мое же имя, если это нужно, Уолтер.

Не очень-то похоже на правду, подумала Элинор, что человек с такой правильной речью и таким полным достоинства взором был всего-навсего слугой этого юноши. Да и одежда, хотя и потрепанная, была у него явно не дешевле, что и у его так называемого хозяина.

Кто же они друг другу, если не хозяин и слуга? Отец и сын? По возрасту вполне подходят. Просто родственники? Изуродованные лица обоих не позволяют заметить сходство, если оно и есть. Но для чего скрывать это?

Что было заметно сразу — на их одежде не нашиты кресты. Выходит, они оба не крестоносцы? Или не хотят, чтобы их считали таковыми. Однако ранения говорят, пожалуй, о противоположном.

В общем, странная, необычная пара, — пришла она к выводу. Но, собственно, какая разница, если надо оказать помощь? К чему даже думать об этом?

К ним уже приближался один из служителей при лазарете, брат Биорн. Она отдала ему все необходимые распоряжения, в том числе повторила слова человека, назвавшегося Уолтером, насчет особой заботы о его хозяине.

Уолтер почтительнейшим образом поблагодарил Элинор, и та отправилась дальше по своим делам, так и не избавившись окончательно от любопытства — кто же все-таки этот человек, у которого даже в словах благодарности сквозит привычка повелевать.

ГЛАВА 8

Коронер Ральф, увидев еще от входа во двор лазарета, что настоятельница вот-вот уйдет в помещение, приложил руку ко рту, чтобы окликнуть ее, но брат Эндрю остановил его.

— Бесполезно, — сказал он, — она все равно не услышит. Здесь и так шума хватает.

— Черт возьми! — раздраженно пробурчал коронер. — Мне надоело уже глазеть на труп, возлежащий на моем коне! Пускай его поскорей отнесут в мертвецкую. Хочу заняться более привычным для меня делом: искать убийцу.

Он произнес все это и сразу пожалел о своем раздражении и нетерпеливости, которые, он-то хорошо знал, связаны были совсем не с мертвецом, а с вполне живым и, слава Богу, здоровым человеком, которого ему и хотелось, и не хотелось сейчас видеть, потому что этим человеком была сестра Анна и каждый взгляд на нее доставлял ему и радость, и боль. Радость — от того, что он любил ее, а боль — так как хорошо понимал, что все его чувства и надежды тщетны: она будет принадлежать только Богу и больше никому. Подобные мысли, увы, не способствовали ни хорошему настроению, и он сорвался, за что испытывал сейчас некоторую неловкость перед братом Эндрю.

Но и тот почувствовал, видно, что-то, так как спросил:

— Из-за чего-то расстроились, коронер? Что вас обеспокоило здесь, во дворе?

Ральф даже слегка вздрогнул от проницательности брата Эндрю и стал лихорадочно искать уважительную и внушающую доверие причину своего внезапного беспокойства. Он быстро нашел ее.

— Вон тот человек… Видите? Он тоже прибыл сегодня?

Палец коронера указывал на худого, как скелет, мужчину в одежде, которая едва держалась на том, что когда-то, вероятно, было телом взрослого. Лицо у него горело, как в лихорадке, бесцветные волосы обрамляли большую лысину.

— Не припомню, когда он появился, — сказал Эндрю. — Сегодня или вчера. Во всяком случае, совсем недавно. Могу уточнить, если нужно. А почему вы обратили внимание именно на него? Здесь таких предостаточно.

— Почему? — Этого Ральф и сам не знал: выбор его был случайным, но теперь, вглядываясь в человека, он подумал, что, быть может, дело не только в игре случая, а само Провидение решило вмешаться… — И добавил более уверенным тоном: — Он из тех, кого можно считать или абсолютно невиновным, или кругом виноватым.

Прежде чем брат Эндрю сподобился ответить на это более чем странное заявление, человек-скелет, стоявший до этого совершенно спокойно, внезапно дернулся всем телом и закричал. Находившиеся ближе к нему в страхе отскочили, а он не переставал вопить и содрогаться, словно исполняя какой-то дикий танец.

— Прочь! Изыди! — были слова, которые он повторял наиболее часто, причем во всю силу легких.

Старая женщина невдалеке от Ральфа несколько раз перекрестилась.

— Его обуяли злые силы! — крикнула она, оглядываясь по сторонам. — И никого из монахов рядом. Когда они нужны, их никогда не найдешь! Всегда у вас так!

Ее волнение и страх передались другим. Молодой парень, опиравшийся на костыль, закричал:

— Он видит дьявола! Борется с ним, вы поняли? Я знаю!

Он тоже начал выделывать странные телодвижения, кружась возле воющего мужчины. Ни монахов, ни кого-либо из работающих здесь мирян поблизости видно не было.

Брат Эндрю быстро подошел к обуянному дьяволом, ласково положил руку ему на плечо, что-то прошептал. И тот почти сразу успокоился, прикрыл лицо руками и, кажется, начал молиться. Переждав немного, брат Эндрю осторожно повел его к входу в лазарет.

Возбуждение вокруг спало, люди снова начали переговариваться друг с другом, бесцельно бродить по двору, нянчиться со своими болячками.

Ральф не сводил глаз с дверей в больничные палаты, ожидая возвращения брата Эндрю. Он хотел сказать ему, что за свою жизнь видел немало тех, кто не только умел изготовлять и всучивать доверчивым людям различные подделки, но и подделываться сам — под кого угодно: под доброго, внимательного, под больного, безумного… Нет, он не составил окончательного впечатления о мужчине, которого сейчас повел Эндрю, но полного доверия к нему не испытал. Все это — и дикие вопли, и жуткий танец, и пену на губах — можно изобразить, для этого не требуется даже большого актерского уменья… Правда, худоба… Да, худоба этого человека, вынужден был признать Ральф, была подлинной…

— Ты пропустил занятное зрелище, дружище, — сказал он своему помощнику Кутберту, когда тот вернулся наконец из конюшни, куда ставил своего коня.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Ральф передал ему повод лошади, нагруженной трупом, потому что внезапно решил не дожидаться брата Эндрю — когда еще тот вернется? — а тотчас отправиться и самому разыскать кого-нибудь… лучше всего, сестру Анну… кто определит мертвеца в надлежащее место.

Сжав зубы, он отправился на поиски.

ГЛАВА 9

Томасу уже не верилось, что когда-нибудь он обсохнет. Приятели-монахи приветствовали его возвращение и сразу освободили место возле огня, поддразнивая, что пар валит от его мокрой одежды, точно от котелка с водой. После того как он переоделся во все сухое, шутки и отдельные восклицания сменились подробными расспросами о том, что делается сейчас в окружающем их всех мире. Какие там радости, беды? И главное, что там нового? Эти мужчины, в основном еще молодые, добровольно оставили свою мирскую жизнь, но отнюдь не утратили интереса к ней. Томас охотно удовлетворял любопытство монашеской братии, рассказывая о разных происшествиях и одновременно изгоняя из тела поселившийся там надолго холод, а из головы — неизвестно откуда взявшееся и уже некоторое время беспокоившее его ощущение, что нечто странное и непонятное происходит в непосредственной близости от него самого и имеет к нему самое прямое отношение.

Что-то подобное было, когда он впервые прибыл в Тиндал. Но тогда он просто ненавидел этот заброшенный на самый берег Северного моря монастырь, почти всегда окутанный туманом и запахом гниения. Так ему в то время казалось. Со временем он привык, даже полюбил эти места, а монастырь сделался для него настоящим домом. И сегодня он так торопился домой, что даже пошел более короткой дорогой — к мельничным воротам через густой и сырой лес, где промок до нитки, но зато на несколько минут раньше достиг стен монастыря.

Но почему все-таки его не оставляет ощущение тревоги? Откуда она взялась?

— Ты еще не сказал нам, как чувствует себя твой больной брат.

Об этом спросил один из братьев, у кого глаза были почти бесцветны, а руки слегка дрожали.

Томас наклонил голову, чтобы не смотреть им всем в лицо, и ответил:

— Он выздоровел. Нашими молитвами.

Присутствующие выразили по этому поводу свою искреннюю радость, а рассказчик еще ниже нагнул голову и тяжело вздохнул, ненавидя себя за ложь, которую произнес, сам того не желая, но не имея права поступить иначе. Эта ложь была продолжением той, к которой он прибегнул раньше, когда оставлял монастырь на несколько месяцев, как ему было велено стоящими над ним людьми: покинуть его и отправиться с важным поручением в город Йорк. Поручение ему передал некий человек, одетый во все черное сотрудник церкви — облеченный тайной властью, так понял Томас, потому что тот сразу же предписал ему все хранить в строжайшем секрете, да и само поручение оказалось весьма щекотливого свойства: нужно было проследить за одним человеком (или целой организацией), кого подозревали в нападении на нескольких служителей кафедрального собора в Йорке. Томас не понимал, почему для этой работы выбрали именно его, но спросить не отважился, да и, по правде говоря, льстило, что ему поручают такие важные дела.

Что касается лжи, к которой пришлось прибегнуть и которая легким облаком, как пар от мокрой одежды, окружает его до сих пор, то ее с полным правом можно назвать ложью во спасение. Потому что задание он с честью выполнил, раскрыл и разоблачил тех, кто посягал на церковное единство, и, значит, спас многих собратьев от последствий распри, зачастую доводящей, как известно, и до настоящих войн…

Обсохнув и отогревшись, Томас покинул теплую компанию братьев-монахов и направился к лазарету. Ну и погодка! Мало кто захочет высунуть нос на двор! Однако кто-то виднеется в сгущающихся сумерках. Снова он испытал неприятное ощущение последних недель: неужели за ним следят? Для чего? Нет, скорее всего, это чувство осталось у него после многомесячной работы ищейкой… Как еще назвать?

Он вспомнил, как, подчиняясь инструкциям черного, как ворон, наставника, он еще по дороге в Йорк отпустил бороду, позволил зарасти тонзуре на голове и сменил рясу с капюшоном на скромную одежду слуги. Когда же дело было сделано, он так же без промедления скинул мирскую одежду и опять стал смиренным, чисто выбритым монахом.

Нет, если за ним и в самом деле следят — что вообще-то полная нелепость, — это не может иметь никакого отношения к его пребыванию в Йорке. Возможно, Сатана просто решил поиграть с ним после того, как он сам поиграл своей ложью и переодеваниями с другими людьми? Вполне может быть именно так: не случайно ведь порывы ветра, когда он сворачивал с дороги в тот лес, где насквозь промок, были так необычно сильны для этих мест. Тут явно поработал Дьявол со своими приспешниками. Шутки над ним шутили! Заставили свернуть с дороги и так промокнуть…

Он вздрогнул, вновь ощутив недавнюю сырость, и ускорил шаги. Ему не терпелось увидеть сестру Анну.

У входа в лазарет его поразила толпа желающих попасть туда. Такого скопления больных и несчастных он не помнил. С трудом он пробирался между ними, здороваясь со знакомыми ему жителями деревни. Кого здесь только не было: женщины с грудными детьми, с детьми постарше, обсыпанными струпьями, горящими в лихорадке… Пожилая женщина привела мужа-плотника, почти отрубившего себе пальцы топором. Бледные как смерть старик и старуха — эти горемычные наверняка пришли в поисках мирной и быстрой смерти.

Раньше для Томаса все было как-то яснее в этом столпотворении. Да и людей было намного меньше. Сегодня, невзирая на ужасную погоду, нестройная, сбившаяся очередь страждущих извивалась по всему двору. И далеко не все пришли с обычными своими болезнями — простуда, ломота в суставах, боли в сердце. Стало куда больше раненых, усталых, изможденных. Появились даже конные — вон те трое, хорошо одетые, определенно из придворных короля Генриха. Что их занесло сюда?.. Хотя, оборвал он свои мысли, показавшиеся ему недостойными, почему нет? Все люди равны в глазах Господа — все болеют, все умирают.

Сестра Кристина, выполняя, видимо, эту заповедь, старалась помочь всем несчастным, находя для каждого слова молитвы и утешения и тем временем определяя, хотя бы приблизительно, характер болезни и в чем действительно нуждается больной, чтобы затем, если необходимо, передать его заботам сестры Анны.

Помощница Элинор, сестра Руфь, тоже показавшаяся во дворе, придерживалась, как видно, несколько отличных от Кристины взглядов на то, кому нужнее ее участие, потому что, приметив трех придворных, сразу же велела сестрам заняться в первую очередь этими больными.

Томас отвел свой взор от рыцарей на превосходных конях и продолжил поиски сестры Анны. Еще раз после довольно долгого перерыва он убедился, что в его воззрениях на исцеление страждущих существенных перемен не произошло: как и раньше, он уважал умение сестры Кристины позаботиться о любом нездоровом человеке — утешить его, разговорить, попытаться успокоить словами Божьими или своими собственными. Однако больше надежд он возлагал на сестру Анну с ее умением… что умением — просто талантом! — подобрать подходящее снадобье, сотворенное из трав, которые она самолично изыскивала, а то и выращивала. Наверное, и в эту минуту она в одной из палат лазарета потчует кого-то этими чудо-средствами.

Он подошел к дверям здания, где сразу обратил внимание на нескольких мужчин — некоторые оставались еще в седлах, — на одежде у которых виднелись кресты. В эту позднюю осень 1271-го особенно много участников крестовых походов возвращались из-за моря. Возвращались, вынужден был признаться самому себе Томас, не столько с новыми победами, сколько с новыми болезнями. На своем пути сюда он наслушался всего: в частности, и о том, что последний, восьмой поход окончился поражением. Правда, говорили об этом понизив голос; куда громче звучали голоса о полной и блестящей победе. Но при этом все-таки признавали, что Иерусалим оставался в руках неверных. Не слишком блестящие оценки давались полководческому искусству наследника престола, принца Эдуарда. Впрочем, не считая себя знатоком военного дела, Томас не составил никакого мнения по этому поводу. Зато он ясно видел, что в глазах возвращавшихся воинов Христа не видно было особого удовлетворения от очередного похода, а радость если и проглядывала, то лишь по поводу более или менее благополучного возвращения домой. А уж рассказы многих и многих о ранах и смертях, о немилосердно палящем солнце, о невиданных болезнях, поражающих словно молния, — все они тяжким грузом ложились на его впечатлительную душу.

Не меньше впечатляли и те, кого он все чаще встречал на дорогах, по которым ходил: множество изуродованных ранами и болезнями — особенно проказой. Как жалко ему было этих людей с навеки испуганными глазами отверженных, и не хотелось уже верить утвердившемуся мнению о том, что болезнь эта посылается Богом за особые грехи. Больше он верил тем немногим, кто считал, что, напротив, этой страшной метой Небо благословляет тех, кто находится ближе к Нему. Но легче ли становилось тем несчастным, кого уверяли в этом? Он молился, чтобы это было так. Продолжая блуждать взглядом по ожидающим свой черед больным, он увидел еще нескольких жертв войны: солдата, у кого не было носа; другого, чье лицо носило страшные следы ожога; еще одного — слепого… Как эти бедняги переживут приближающуюся зиму? Если у них и есть семьи, то наверняка настолько обездоленные, что не в состоянии прокормить лишнего, беспомощного человека… А что же он, Томас, может и должен сделать, чтобы помочь им? Кроме того, что опуститься вместе с ними на колени, повторяя известные ему слова утешения? Он начал понимать: ни слов, ни слез никогда и ни у кого не будет достаточно, чтобы изменить что-то к лучшему…

Он содрогнулся, стряхивая прочь эти мысли, и снова оглядел толпу, которая не убывала. Теперь его внимание привлекли два сравнительно хорошо одетых мужчины, со старшим из которых разговаривал брат Биорн. Младший стоял безучастно, опустив голову, сложив на груди руки. Его капюшон был откинут, несмотря на непогоду. Волосы у него, приметил Томас, были почти белые, выгоревшие на солнце. Так могли они выгореть только на солнце пустыни. Однако отличительного знака крестоносца юноша не носил.

Внезапно он поднял взгляд на Томаса, оглядел его с головы до ног, и монах почувствовал, как все его лицо обдало жаром.

Это длилось какую-то секунду, молодой мужчина отвернулся, Томас пришел в себя и постарался вглядеться в него получше.

Без сомнения, когда-то он был весьма красив, однако широкий багровый шрам, идущий наискосок ото лба через нос к левому углу челюсти, выглядел как насмешка Всевышнего над человеческой плотью. Как мог этот юноша выжить после такого удара, рассекшего голову почти надвое? Невероятно, подумал Томас.

Он перевел глаза на того, кто старше. Продолжая беседовать с братом Биорном, тот беспокойно озирался, следя за окружавшими их людьми и словно отыскивая спрятавшегося среди них врага. Лицо у него было темнее, чем у его спутника, с глубокими складками на лбу и возле рта. Он был ниже ростом, в волосах поглядывала седина, и когда он в очередной раз повернул голову, Томас и обратил внимание, что одного глаза у него нет.

И то, и другое ранение, подумал Томас, выглядели не совсем обычно для людей, не принимавших участия в крестовых походах. Во всяком случае, судя по всему, они наверняка побывали за морем: такой загар, как у старшего, и выцветшие волосы младшего можно приобрести только там, под варварским солнцем Палестины. Но почему же они тогда сорвали со своей одежды кресты? Чего стыдятся? Что скрывают? Насколько Томас знал, даже самые закоренелые грешники, кому совсем нечем было гордиться за время этих походов, не снимали кресты, приносившие им, видимо, хоть какое-то утешение и дававшие лишний повод для тщеславия.

В ожидании, пока брат Биорн освободится, Томас продолжал наблюдать за этими двумя, и ему пришло в голову, что они в чем-то похожи друг на друга. Внешне. У них разного цвета волосы, различный рост, телосложение, возраст, но черты лица определенно в чем-то схожи. Может, они братья, рожденные от разных матерей? Почему нет? У отца Томаса было две жены, и одна из них, служанка, дала жизнь самому Томасу. Может, и тут произошло что-нибудь вроде этого?

В общем, что бы там ни было, пришел он к выводу, они не из очень простых и в отношениях у них тоже не все просто. Я сам непростой человек, усмехнулся он про себя, и глаз у меня наметан. Впрочем, какая разница? Что меня так зацепило?..

Как раз в это время, закончив разговор с братом Биорном, старший из мужчин повернулся к молодому и притронулся к его руке с таким вниманием и нежностью, что у Томаса дрогнуло сердце. Юноша обратил на спутника свой страшноватый немигающий взгляд, тот обхватил его за плечи — как отец сына — и повел ко входу в лазарет.

Как печально все в нашем мире, подумал Томас, не сводя с них глаз: разве должны старики так опекать более молодых? Разве не должно быть все наоборот? Неужели так было всегда и везде, или просто сейчас пришли такие времена к нам в Англию?

Однако долго он не задержался на решении всех этих вопросов, а продолжил поиски сестры Анны.

ГЛАВА 10

И наконец увидел ее.

Вернее, она его увидела, радостно вскрикнула, выронила корзинку с травами, которую держала в руках, и бросилась к нему с явным намерением обнять, но вовремя поняла несоответствие столь искреннего порыва своему рангу и остановилась, беспомощно свесив руки и опустив глаза, из которых еще не исчезло сияние.

— С возвращением домой, — проговорила она, и в ее ликующем тоне так не хватало смирения, требуемого правилами монастырской жизни. — Мы так соскучились!

Улыбнувшись, Томас наклонился, чтобы собрать рассыпавшиеся пучки травы, сложил их в корзинку и отдал в чуть дрожащие руки смущенной Анны.

— Я очень скучал по Тиндалу, — сказал он и в отличие от Анны не был вполне искренен, произнося эти слова.

Потому что, если бы не ее присутствие в монастыре, доброжелательные беседы с ним, работа, к которой она его постепенно приучила и которая его увлекла, — если бы не все перечисленное, то он, этот, в сущности, мрачноватый человек с неясным для всех прошлым, ощущал бы себя в Тиндале не лучше, чем в темнице. Однако с ее помощью, благодаря ее доброте и в немалой степени красоте, душевной и внешней, он сумел почувствовать себя тут почти как в родном доме, перебороть угрюмость и даже полюбить Анну… Как сестру — не только по вере, но и по крови.

Они направились к больничным палатам.

— Вы ничего не сообщали нам, — сказала она ему с легким упреком, — с тех пор, как покинули Тиндал. Как поживает ваш брат? Он…

Она замолчала, боясь услышать горькую правду. Но услышала добрую неправду о том, что брат Томаса выздоровел, хотя лгать сестре Анне было для него мучительно — труднее, чем исповеднику, чем настоятельнице Элинор. Но он не мог, не смел никому, даже ей, выдать церковные тайны. Чужие тайны.

Он отвечал, запинаясь, боясь, что она догадается о его обмане или, что не лучше, примет некоторую бессвязность его речи за волнение, вызванное состоянием брата.

— Время и Божье благоволение требуется для излечения любых недугов, — так закончил он свой ответ и утешил себя хотя бы тем, что в последней фразе не было ни капли лжи.

— Да будет так, — отвечала она. — Я молилась об этом.

Голос ее, как обычно, при произнесении подобных слов звучал бесстрастно-доброжелательно, однако красивые глаза слегка сузились, в них мелькнула еще какая-то мысль. Сомнение? Или ему показалось?

Она, склонив голову, умолкла, и он больше не видел ее выражения, но, как и в некоторых других случаях раньше, когда отвечал на ее вопросы о своей прежней жизни, ему почудилось, что Анна не вполне верит ему и потому отводит глаза и молчит, чтобы скрыть неловкость и не причинять неудобства ему.

— Расскажите, — попросил он, — что происходило тут, в Тиндале, за время моего отсутствия…

Они уже вошли в большую палату, и Анна, не отвечая прямо на его вопрос, начала рассказывать о некоторых из больных — об их самочувствии и какое лечение, как ей кажется, им требуется. Остановившись у постели беспокойно спящего старика, она легко прикоснулась к его впалой щеке и сокрушенно покачала головой.

— Вот так же выглядел перед смертью настоятель Теобальд, — сказала она. — Все наши молитвы о его спасении оказались напрасными.

— Пусть Господь упокоит его душу, — отозвался Томас и удивился, что сумел сейчас искренне пожалеть об этом человеке, к которому не питал никакой симпатии.

Как благотворно все-таки действует на него присутствие Анны!

— Настоятель слег еще до моего ухода, — снова заговорил Томас. — Он долго страдал?

Она ответила не сразу, так как сначала вполголоса что-то проговорила брату милосердия, указывая на человека, лежавшего в страшном жару, и потом сказала Томасу:

— Отец Теобальд переносил мучения как святой. Перед его кончиной у него на теле почти не осталось плоти, кроме огромной зловредной опухоли. Она его и убила. Мы уже не давали ему никаких снадобий, кроме тех, что утишают боль. Господь пожалел его и упокоил душу.

Томасу хотелось сказать на это, что чем раньше Господь пожалел бы несчастного, тем было бы лучше, но проговорил совсем другое:

— Настоятель был довольно слабым человеком, так я думаю, однако не плохим. И он так и не пришел в себя после кончины брата Симеона.

— Его похоронили рядом с ним, — сказала Анна. — Так он просил. Говорил, что грехи его слишком велики для того, чтобы лежать бок о бок с предшествующими ему настоятелями. Сестра Элинор уважила его просьбу, и теперь он лежит рядом с братом Симеоном, неподалеку от брата Руперта.

— Это хорошо.

— Мы все так считаем, брат.

Томас вновь ощутил нечто вроде печали, но тут его ступню задело что-то плотное и мягкое. Он наклонил голову — это была большая полосатая больничная кошка, защитница, как здесь считают, от всякой заразы. Однако заразы все равно хватало: не той, так этой…

— Теперь предстоят новые выборы настоятеля, — сказала Анна.

Томас нагнулся, чтобы почесать пестрого и теплого зверька за ушами и услышать довольное урчание, потом выпрямился и спросил:

— И кто же самый главный претендент из монашеской братии?

Ей послышалась легкая насмешка, она приподняла бровь и ответила также с едва заметным вызовом:

— Вы отвергаете для себя такую возможность?

— О, без малейшего колебания. Для любого братства неприемлемы новички в религиозной жизни. Впрочем, и в другом случае я бы все равно отказался, даже если бы меня очень уговаривали. Я не умею командовать, сестра.

Если опять же быть до конца откровенным, он не только не испытывал подобных амбиций, но и понимал, что при его нынешнем статусе церковного следователя, причем тайного, его мрачные начальники никогда не позволят ему занять какой-либо видный пост.

Анна улыбнулась:

— Блаженны кроткие, ибо они наследуют эту землю.

— Видит Бог, я вовсе не так уж непритязателен, — тоже с улыбкой ответил Томас, — но прошу, скажите мне, кто из нашей братии настолько кроток, чтобы наследовать должность настоятеля?

— Многие. Правда, сейчас их осталось, пожалуй, только двое — брат Эндрю и брат Мэтью.

— Желание брата Эндрю удивляет меня. Я не считал его настолько самолюбивым.

— Он и не таков. Но многие желают видеть его на этой должности. И когда он это понял, то сказал: если так, пусть решает Бог, а я подчинюсь Его выбору.

— Да, пускай Господь наградит нас, избрав брата Эндрю. Поступи Он по-иному, я начну думать, чем мы так Его огорчили, в каких смертных грехах погрязли! И вообще, как может такой самодовольный и пустой человек, как брат Мэтью, даже посягать на должность настоятеля? Разве мы не знаем…

— Не нужно так, брат! Он хотя бы искренен в своих помыслах и у него куда больше задора, чем у нашего прежнего настоятеля. А кроме того, немало последователей, желающих, как и он, превратить Тиндал в место паломничества.

Томас оглядел огромную больничную палату: сжимающая душу и сердце картина!

— Уничтожить все это? — воскликнул он. — Изгнать отсюда больных и страждущих? Закрыть им доступ к нашей, пускай ничтожно малой, но душевной помощи? Да разве не осудит нас за это Господь? Нет, ни в коем случае нельзя, чтобы брат Мэтью пришел во власть. Откровенно говоря, я склонен подозревать, что, когда он спорит о назначении нашего монастыря, в нем говорят не только праведные чувства.

— Соглашусь с вами, брат: его влечет власть — над монахами, над сестрами, над сторожами и привратниками — лишь бы власть. Ему мало той, что ему дана от Бога над людскими душами.

— Избавь нас Господь от такого властителя душ! — с горячностью произнес Томас.

Анна ничего не ответила, лишь позвала его жестом к одной из коек. На них смотрели полные радости детские глаза. Этому мальчику еще до отбытия Томаса в Йорк пришлось после несчастного случая отрезать ногу, и вот теперь он как раз собирался вернуться домой, где давно потеряли надежду когда-нибудь его увидеть.

— …Сложность в том, брат, — сказала Анна, возвращаясь к той же теме разговора, — что, хотя многие здесь не хотели бы закрыть лазарет, но немало и тех, что хотят видеть монастырь хранилищем святых реликвий. И как это совместить?

— Да, большинство не понимает, — согласился Томас, — или не хочет понимать невозможность этого.

— И когда не понимают простые люди, это одно, но если к ним присоединится сестра Руфь…

Анна сокрушенно покачала головой. Томас досадливо произнес:

— Первая помощница сестры Элинор чрезмерно восхищается хорошо подвешенным языком брата Мэтью и немногих его друзей. И верит больше звукам их голосов, нежели тому, о чем они толкуют.

Анна скосила на него лукавый взгляд:

— А вы сами никогда не поддавались ничьим красивым речам?

— Вы правы, сестра, — чистосердечно признался он. — Я когда-то был почти так же слеп, как она, по отношению к брату Руперту. Но я исправился.

— Значит, есть надежда, что с другими будет так же, — с улыбкой предположила Анна и, снова сделавшись серьезной, прибавила: — Однако брат Мэтью не теряет времени даром.

— Что же он сделал, не пугайте меня?

— Он нашел святую реликвию, которую продают недорого, и всячески убеждает нашу настоятельницу приобрести ее.

— Но сестра Элинор тверда, как скала, надеюсь?

— Вы же знаете сестру Элинор!

Томас согласно кивнул:

— Хотя бы одно приятное известие. Оно единственное?

— Почему же? — Анна указала рукой на пеструю пушистую кошку, неотвязно следующую за ними. — Наша красавица принесла трех котят.

— Вот и вторая приятная новость! — Томас пристально вгляделся в кошку, не сводившую с него желтых глаз. Монах отвернулся первым. — Мы-то, помнится, принимали ее за кота, а он взял и разродился. Разве это не чудо? Или это знак того, что мир идет к концу?

— Пусть лучше войны идут к концу, — сказала Анна, не расположенная, как видно, шутить. — Иногда мне приходит в голову, что Господь не должен был разрешать мужчинам убивать тех, кто рождается не без их помощи. Или заставить их самих рожать и кормить грудью.

— Но разве войны против неверных не святое дело? — спросил Томас.

Анна отвернулась, и он понял, что не следует настаивать на ответе, и задал другой вопрос:

— Сейчас стало приходить больше воинов, верно? Они возвращаются?

— Вы сами это видите, Томас.

— Даст Бог, вернется и старший брат Элинор?

— Она давно не имела от него никаких вестей и очень обеспокоена, хотя старается не показывать этого. А уж когда она видит, с какими ранениями сюда приходят, можете представить, что за мысли у нее появляются.

— Не могу не сочувствовать ей, сестра.

— И еще ее весьма беспокоило ваше молчание, брат, — продолжила Анна и после некоторого колебания договорила: — А также состояние здоровья вашего родственника.

Томас опустил глаза, увидел свои покрытые дорожной грязью башмаки.

— Я уже говорил, — пробормотал он, — что не с кем было послать известие. Сожалею об этом.

— Понимаю вас, брат.

О, это тебе дано, подумал он: хорошо понимать других! В этом с тобой, пожалуй, никто не сравнится здесь, в Тиндале.

Он хотел надеяться, что если его ложь разоблачена, то, по крайней мере, всего лишь одним человеком.

ГЛАВА 11

Элинор он увидел первой и уж потом — идущего вслед за ней коронера Ральфа, чье появление, как всегда, не могло означать ничего приятного. Сейчас это подтверждалось и выражением лица настоятельницы.

— Что-то произошло, видите? — Томас кивком головы показал на приближающуюся пару.

Ральф стесненно поздоровался с Анной, кивнул Томасу.

— Сожалею, но приходится беспокоить вас, — сказал он, обращаясь куда-то в пространство между ними.

— Всегда готова помочь вам, Ральф, — любезно ответила Анна. — Если смогу, конечно.

— Благодарю вас, сестра, — с такой же любезностью, однако по-прежнему не глядя на нее, проговорил он и умолк.

Сестра Анна вопросительно посмотрела на Элинор и, не дождавшись объяснения, продолжала, обращаясь к Ральфу:

— Давно не было вас в Тиндале, сэр. Я подумала, что вы отправились вслед за вашим родственником ко двору. Набраться светских манер. Они у вас заметно улучшились, насколько я замечаю.

Ее колкости не были, видно, большой неожиданностью для Ральфа. Он сплюнул и довольно добродушно проговорил:

— Я не из тех, кто ошивается при дворе, вы знаете это, сестра. — И добавил без обиняков: — Я притащил вам труп.

Но Анну трудно было ошеломить этим сообщением: служение в лазарете приучило ее ко многому. И ответ монахини был подобающим.

— Я и не думала, сэр, — сказала она, — что вы пожаловали, чтобы почитать нам любовные стихи.

Доброжелательная улыбка приятно смягчила ироничность слов.

— Да, — поддакнул ей Томас, — хорошие свежие трупы куда больше в духе нашего коронера.

Начавшуюся пикировку прервала Элинор.

— Боюсь, шутки сейчас не совсем к месту, брат Томас, — заметила она сухо. — Легкомыслие и смерть не очень совместимы, как мне кажется.

Томас обиженно моргнул. Почему настоятельница адресует свое замечание только ему? Разве другие не делят с ним это осужденное ею легкомыслие?

— Прошу прощения, миледи, — сказал он с поклоном. — Сожалею, если кто-то умер, не добравшись до койки в нашем монастыре.

— Именно так и случилось, брат, — подтвердила Элинор, пропуская мимо ушей чуть заметную насмешливость в почтительном ответе. — Только умер этот человек не от болезни, а его убили. Зверски убили.

Анна побледнела. С лица Томаса сошло выражение обиды. Ральф негромко заговорил:

— Да, человека убили самым варварским способом. Это произошло в лесу неподалеку отсюда. Поэтому, чтобы избежать распространения слухов, я был вынужден привезти труп сюда.

— Господи, ну отчего на нас обрушивается столько смертей! — воскликнула в отчаянии Анна, воздевая руки, и потом истово перекрестилась. — Простите меня. Стыдно думать о собственном спокойствии, а не о несчастной душе человека, погибшего без покаяния.

— И все же вы правы, сестра, — попытался утешить ее Ральф и даже протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, но не осмелился сделать это. — Монастырю много достается.

— Убитый не был местным жителем, коронер? — спросила Элинор.

— Я не опознал его, миледи. Может, кто другой сможет сделать это. Одёжа на нем солдатская, и, судя по кресту на ней, если он подлинный, человек этот побывал на Святой земле. Крестоносец… Мы с моим помощником обнаружили его, — продолжал Ральф официальным тоном, — в полумиле отсюда, на расчищенной поляне возле дороги, что идет через деревню. Он лежал лицом вниз. Сначала мы подумали — упал с коня или от какой болезни свалился, но когда перевернули… Лучше не смотреть на такое, — добавил он уже совсем неофициально. — Весь исполосован.

— Поляна возле дороги из деревни? — переспросил Томас.

Он вспомнил, что недавно шел там, только потом свернул в лесок, чтобы скорее добраться до монастыря. А ведь мог пройти там же… Слышал ли он что-нибудь? Пожалуй, только завывание ветра да шорох дождя. На человеческие звуки похоже не было — скорей, на дьявольские.

— Я еще не приветствовала вас, брат Томас! С возвращением домой, в монастырь!

Голос Элинор прервал его мысли. Он взглянул на нее в замешательстве: почему опять такая холодность тона? В чем он перед ней провинился? Что ничего не сообщал о себе из Йорка? Но, в конце концов, разве это было так уж необходимо? А она чуть вовсе не забыла поприветствовать его после столь долгого отсутствия. Что совсем непохоже на нее — всегда такую любезную и предупредительную. Но вот она опять заговорила — на этот раз более мягким, слава Богу, тоном.

— …Монахини дружно молились за скорейшее возвращение их исповедника, а сестра Анна, я уверена, ждала вас с особым нетерпением… — Элинор умолкла, раздумывая, не сказала ли чего-то лишнего, и потом договорила: — Словом, здесь ожидали вас. Все без исключения…

Томас молча поклонился. Всё, казалось бы, стало на свои места, и все же ее тон не был таким, как раньше, до его ухода. Что же могло измениться? Чем он мог вызвать немилость?

Как видно, сестра Анна тоже почувствовала некую перемену в отношении к нему настоятельницы, потому что решилась вступиться за него и напомнила:

— У Томаса очень болел брат, и только сейчас…

Элинор, что тоже было ей несвойственно, не дала закончить фразу и быстро проговорила, причем лицо ее покрылось румянцем:

— Тем более прошу простить мне, брат Томас, мою нелюбезность. Но сами видите, какие события происходят у нас под носом… Я не спросила, как здоровье вашего брата? Мы все молились за его выздоровление.

— Благодарю вас, миледи. — Томас снова склонил голову. — Ваши молитвы были услышаны. Он вполне здоров…

Господи, как тяжка ложь — пускай невредоносная, пускай даже кому-то во спасение! И догадывается ли настоятельница об этой лжи? А может, достоверно знает?..

Когда Томаса в этот раз отправляли на выполнение не вполне безопасного задания, он осмелился сказать своему патрону, что не считает более возможным скрывать от настоятельницы монастыря свою тайную работу на пользу церкви, ибо миледи Элинор имеет все основания знать об этом и, более того, выразить несогласие с тем, что монастырский лекарь вынужден отвлекаться на другие дела. А с другой стороны, продолжал Томас, зная о его миссии, она могла бы порою оказать и какую-либо действенную помощь…

Выслушав с кислым видом сбивчивую речь монаха, его начальник лишь отмахнулся и небрежно произнес, что об этом пока еще рано говорить. Томас понял так, что внутри церкви существуют, как и везде, свои взгляды, свои симпатии и антипатии, свои интриги, и что, если настоятельница Элинор окажется волею судеб в стане, враждебном тому, к которому принадлежит этот человек в черном, то противником она будет чересчур серьезным. Не говоря уж о том, что ее отец, барон Вайнторп, — видная фигура при дворе короля Генриха, а ее брат Хью (где-то он сейчас?) — приятель принца Эдуарда, наследника. Так что с семьей Вайнторпов шутки плохи, и обиды, нанесенные ей, не останутся безнаказанными… Впрочем, не дело Томаса в конечном счете беспокоиться об этом. Пускай у других голова болит…

— У монаха, оказывается, есть брат? — услышал Томас голос Ральфа.

С этим вопросом тот обратился к Анне. Господи, когда уже оставят в покое его бедного брата?

— А почему вы спрашиваете, Ральф? — поинтересовалась та. — Вы же слышали уже.

Ральф ухмыльнулся — не злобно, нет, ухмылка была озорная.

— Почему спрашиваю? Да потому, что теперь знаю: Томас родился, как все мы, от женщины, у него нет крыльев, а есть даже кое-какие грешки, как у всех нас.

— Вы сомневались, не ангел ли я безгрешный? — подхватил шутку Томас, с облегчением переключаясь на другую тему разговора. — Нет, я отнюдь не ангел, Ральф. Но успел ли я нагрешить столько, сколько вы, это другой вопрос. Ведь у меня из-за моего положения было куда меньше времени для этого. К сожалению.

Ральф расхохотался.

— Как я соскучился по тебе, дружище! Твой ум острее даже, чем у брата Эндрю.

— Спасибо за комплимент, коронер, но вернемся к печальному. Вы начали говорить об убийстве.

Ральф провел рукой по лицу, окончательно стерев улыбку.

— Да, вернемся. Этот человек был убит и зверски распотрошен. Как подстреленный браконьерами олень.

Томас содрогнулся и подумал, что коронер нашел весьма точный образ.

— Брат Эндрю, — продолжал тот, обращаясь к Томасу, — говорил, что вы возвращались как раз той дорогой. Когда это было и что вы там видели? Напрягите свою память, монах.

— Почему вы так со мной разговариваете? — возмутился Томас: ему не понравилась враждебность в голосе коронера.

Ральф пожал плечами:

— Просто собираю сведения. Должность у меня такая. Ну, так что вы там видели?

— Ничего, что могло бы вас интересовать.

Однако Ральф почему-то не отставал от него, и это не нравилось Томасу и беспокоило его.

— Странно, посудите сами, — говорил коронер, не сводя пристального взгляда с Томаса. — Вы шли по той же дороге, примерно в то же время, и ничего не заметили? А?

Томас считал, что они с Ральфом друзья, но сейчас чувствовал себя, как на самом настоящем допросе, и ему было не по себе. Даже прошиб холодный пот… Потому что вспомнил: однажды его уже допрашивали в подобном роде, после чего он оказался в темнице, где чуть не отдал Богу душу.

— Послушайте, Ральф, — сказал он, силясь оставаться спокойным, — чего вы прицепились? Я уже говорил, что свернул с той дороги.

Спокойствия не получалось: в голосе звучит страх. Ну, держи же себя в руках, говорил он себе.

— Свернули? Когда?..

Кто задает сейчас этот вопрос? — билось в голове у Томаса. — Где я? В Тиндале или в Лондоне? Кто со мной говорит?..

Он услышал свой изменивший тревожный голос:

— Я свернул в рощу и пошел более коротким путем, к Мельничным воротам. Там есть келья, где можно обсушиться. А потом — сюда, к лазарету…

— Услышать исповедь? — Это была уже легкая насмешка, но ему стало легче: значит, его больше ни в чем не подозревают? Допрос кончился. Он оправдан…

— Довольно, Ральф, — произнесла Анна. — Вы не дали брату Томасу отдышаться после долгого похода и сразу набросились с вопросами. Он же совсем измучен.

Она слегка прикоснулась к спине Томаса.

— Прости меня, брат, — сказал ему Ральф. — Как справедливо замечает эта женщина, мне не хватает хорошего воспитания. Но зато вполне хватает моей дьявольской работенки.

— Да, ужасное убийство предстоит раскрыть вам, коронер, — проговорила хранившая все это время молчание Элинор. — И, конечно, любые сведения могут помочь.

Томас понял ее слова как обращенное к нему предложение сказать еще что-то и неохотно заговорил опять:

— С утра сегодня на дороге было много попутчиков, но когда миновали деревню, то потом я уже был один… да, совсем один. Остальные задержались там…

Он замолчал. Что же еще сказать? Про ощущение, будто его кто-то преследует? Нет, это ни к чему. Ну, а раскрывать, зачем он был в Йорке, уж тем более он не имеет права.

Ральф, видимо, позабыл о нем и думать: он уставился на потолок больничной палаты словно плотник, изучающий результаты своей работы, и потом, взглянув на Элинор, произнес:

— Мертвец все еще лежит, привязанный к лошади моего помощника. Я полагаю, сестра Анна должна его осмотреть… Со своей стороны я помогу в чем нужно…

— Конечно, Ральф. Пускай этот скорбный груз доставят ко входу в мужскую часовню. Там его положат на подставку и прикроют, я распоряжусь.

— Благодарю, миледи.

Элинор сделала знак Анне, они обе вышли из палаты. Ральф так долго смотрел им вслед, что Томас решил: тот забыл о его присутствии, и напомнил о себе, кашлянув.

Ральф повернулся к нему и быстро проговорил:

— Вы разве не пойдете в часовню, брат? Когда мертвеца положат там, я бы хотел, чтобы вы взглянули на его лицо. Может, узнаете в нем одного из сегодняшних попутчиков?

— Хорошо, коронер, я пойду туда с вами.

Он на секунду прикрыл глаза и почувствовал, что почти освободился от прежней тяжести, давившей на душу. Но почему она не оставит его совсем? Почему он никак не может забыть то время в темнице, когда он валялся в собственных нечистотах, а крысы шныряли по его беспомощному телу? Пора, пора выкинуть все это из головы и жить настоящим.

А в настоящем требуется, чтобы он пошел сейчас в часовню и посмотрел в лицо мертвецу. И он сделает это. А прошлое пускай остается в прошлом.

ГЛАВА 12

Элинор в тревоге обернулась. Сзади никого не было. Из сумрака смутно выступал угол лазаретного корпуса, из которого она только что вышла. Почему же ей кажется, что кто-то ее упорно преследует? Неужели все это от страшного греха, поселившегося в ее душе? Словно злые насмешливые дьяволята снуют вокруг нее, лишая покоя.

Она содрогнулась и ускорила шаг. Да, она грешна! Больна! Все жилы и кости ее тела ноют, но не от осенней стужи, а от болезненного желания, с которым она не может совладать. Внезапная встреча с Томасом после столь долгого его отсутствия подкосила ее, вновь зажгла тлевший огонь, уничтожила все подпорки, которые поддерживали ее изнутри, лишила возможности разумно рассуждать… Как злилась она, как презирала себя за всепоглощающую слабость!

Оставьте меня… Прочь!.. — бормотала она, обращаясь к упрямым злым силам, невидимым глазу посланникам Дьявола. Как они распоясались, какую волю себе взяли! Особенно теперь, когда и без них столько всего неприятного. Битва с крепколобым братом Мэтью, зверское убийство вблизи от монастыря. Разве этого уже мало?.. Нет, она больше не может позволять себе так распускаться, испытывать такие душевные и телесные муки, едва лишь увидит его благолепное лицо! А значит, должна принять единственно разумное решение и просить, чтобы его перевели из ее монастыря.

Она зашагала еще быстрей, прямо по лужам, и чуть не на каждом шагу клялась себе не распускаться, держать себя в руках. Ведь если убийца и в самом деле скрывается в обители, как предположил Ральф, то ей, настоятельнице, никак нельзя поддаваться женской слабости.

Ее охватил лютый холод. Она посмотрела вниз — башмаки совершенно промокли…

Так на чем она задержалась в мыслях? Чем можно помочь в поисках убийцы? Как чем? Ведь, вполне возможно, он находится сейчас под крышей монастыря, на церковной земле, оскверняя ее своим присутствием. Обязанность и право настоятельницы найти его и отдать в руки людского суда.

Она и не заметила, как вышла за садовую ограду, где одиноко стояла под навесом каменная скамья. Обнаружив на ней сухое место, она села — ноги почти не держали ее.

Что ж, насмешливо сказала она себе, быть может, упорные поиски убийцы отвлекут меня и помогут справиться с настойчивыми призывами плоти?.. Лучше бы, Господи, продолжала она подняв глаза к небу, Ты не допустил кровопролития ради исцеления моей грешной души.

И еще об одном — о, женская непоследовательность! — подумала она: что теперь как раз можно, даже нужно отложить все мысли об отправке Томаса из монастыря. Ведь он необходим Ральфу — если не как подозреваемый, не дай Бог, то как помощник и возможный свидетель. А уж потом Господь пусть сам укажет ей, что делать, и заодно избавит от наваждения. Она же будет молиться и еще раз молиться.

Все было, есть и будет в Твоих руках, прошептала она, вставая со скамьи. Поэтому сейчас у себя в покоях она займется монастырскими счетами и другими бумагами, а потом пойдет в часовню, где к тому времени Ральф и сестра Анна наверняка что-то разузнают о несчастной жертве. Если не о самом убийце.

ГЛАВА 13

Человек из Акры шагнул в тень, прислонился лбом к стене. И, подавив проклятье, ударил кулаком по шероховатым камням.

Как они смеют вносить этот проклятый труп в часовню и класть прямо перед Святым Крестом? Это кощунство! Труп следует сжечь в лесу темной ночью, а пепел оставить в траве, чтобы на нем плясали черти.

Он в отчаянии ударился головой о стену, потом взглянул наверх, туда, где окно. В скудных лучах света плавали пылинки. Они напомнили ему песок в Акре… кровь…

— Грязного убийцу хоронят по-христиански, — проговорил он сквозь зубы. — Его душа, небось, уже на небе, и он там смеется и радуется Божьему благоволению. А моя несчастная жена обречена содрогаться на адском огне.

Глаза человека из Акры горели от боли, он хотел их закрыть и не мог. Все его тело жаждало покоя, но покоя не было. В том месте, где когда-то находилась душа, было пусто, а боль такая, как от свежей раны. Он жаждал умереть, но смерть не приходила.

Он поклялся не убивать себя, еще когда в Сицилии его сняли с корабля. Ему сказали тогда: ты примиришься с Богом и обретешь покой на суше. Только ничего не получилось — он клялся, он хотел смириться, но так и не сумел. Когда его наконец забрали оттуда и повезли в Англию, он пожалел о своей клятве. Он жалел о ней на протяжении всего пути, когда с палубы корабля неотрывно смотрел в ту сторону, где умерла его жена. Где ее зверски убили, после того, как надругались над ней… Он хотел броситься в море… Но ведь он дал клятву.

Снова он прислонился к холодной каменной кладке лазарета, старательно отвернув лицо от часовни, и продолжал следить за летающими пылинками. Сейчас они уже не напоминали ему о песке в Акре, о запекшейся крови — они танцевали так изящно, так спокойно и грациозно… Он сумел даже выдавить улыбку. Только еще сильнее заболели воспаленные глаза. Быть может, пришло ему вдруг в голову, эти танцующие пылинки — на самом деле крошечные ангелы, прилетевшие напомнить ему о хорошем человеке, о друге, который помогал ему там, за океаном, избавиться от смертной тоски. Помогал всего лишь словом — а как еще? — но если бы не тот человек, он бы наверняка не вернулся сюда, в Англию, а продолжал бы сидеть над могилой жены, на песке пустыни, пока солнечные лучи не сожгли бы его совсем, превратив в обуглившуюся головешку и освободив его душу для соединения с ее душой…

Мимо него прошла высокая монахиня. Она вопросительным взглядом посмотрела на него, но он покачал головой, и она проследовала в сторону часовни. Наверное, одна из тех, кому положено исцелить его? Или этим займется вон та, другая, низенькая и толстая, с белыми, словно обсыпанными мукой, руками? Он содрогнулся. Нет, не надо! Ему не нужны такие целительницы.

А если еще одна? Которая разговаривала во дворе с теми расфуфыренными всадниками? Кажется, она назвалась настоятельницей? Глаза у нее как раскаленные угли. Они обжигали, но в них была нескрываемая боль. Или, может быть, ему показалось? Нет, она никакая не исцелительница. Он даже не уверен, что она была настоятельницей. Просто одна из приспешниц Дьявола, затесавшаяся в монастырь, чтобы вылавливать немощные души. Пламя ее взгляда выжигает всю праведность из монашеских клятв и взывает к греховному мужскому естеству.

Он прикусил большой палец, ощутил на лбу капли холодного пота. Неужели все они лгали и лгут ему? Что ж, видно, так. Уж если Господь разрешил самому Сатане призвать сюда подобное существо, чтобы пытаться соблазнить его здесь, значит, и сейчас Он не стал добрее к нему. Добрее, чем был там, в пустыне…

Образ женщины с горящим взглядом бился в его голове, как узник в темнице.

Но разве он не боролся с этим наваждением еще совсем недавно во дворе перед лазаретом? И разве не победил Дьявола в том неравном поединке, отказавшись, несмотря на свое недомогание, стать послушной Его игрушкой, даже когда Дьявол превратил ту женщину в обнаженный призрак его погибшей жены?

Тело женщины — всего лишь ужин для червей! — рычал он, стараясь не смотреть на привидение. Даже твое тело, жена!.. Он захлебывался слезами, они душили его, и тогда, он запомнил это, зложелательное видение отступило, исчезло, а ему осталась только память о нем. И непрекращающаяся боль, которую больше не заглушить слезами, ибо их больше не стало.

Да, он восторжествовал над силами Дьявола, но печаль не ушла из сердца. Печаль была без конца.

Он понимал, что облик его жены с протянутыми к нему руками и молящим взглядом был лишь дьявольским наваждением, но, понимая, не мог не желать ее. Однако, желая, оставался холодным: его мужская сила была так же мертва, как женщина, которую он любил.

Корчась от неутолимого желания, он клялся, что никогда не простит демонов зла и особенно того, кто осмелился предстать перед ним в облике настоятельницы монастыря Тиндал.

ГЛАВА 14

Томас и Ральф продолжали идти по небольшим затененным занавесками палатам лазарета. В них было тихо, если не считать стонов страждущих, шепота монахинь и мягкого шороха, который производили их башмаки, ступая по усыпанному сухими травами полу.

— Еще раз прошу извинения, — сказал Ральф. — Ей-богу, свои вопросы я задавал без всякой задней мысли, Томас. Ты хорошо знаешь это.

Как раз этого я не знаю, подумал тот, но постарался, чтобы в его ответе не прозвучали нотки сомнения.

— Я и не вообразил, что вы подозреваете меня в убийстве, Ральф, или в утаивании правды.

Но именно это он и чувствовал в вопросах коронера, однако не хотел признаваться. Было неприятно за него и за себя.

Они продвигались молча между кроватями дальше, и тут громкий, похожий на предсмертный вопль одного из больных заставил обоих вздрогнуть, и все прежние страхи, если и были они у Томаса, отлетели прочь. Он понял вдруг, что, помимо собственной боязни по поводу того, знает ли Ральф о его пребывании в тюрьме и о причинах этого, существует и некий больший страх, более весомый и значительный, чем все другие.

Он положил руку на рукав Ральфа:

— Могу я говорить с тобой откровенно, коронер?

— Мне кажется, мы оба достаточно откровенные люди, Томас. Говори без экивоков.

— Хорошо… Когда ты с некоторым нажимом спросил меня, вернулся ли я в лазарет, чтобы принять чью-то исповедь, ты ведь имел в виду какого-то определенного человека, верно? Женщину, да? И, судя по твоему тону, ты хотел сказать, что речь идет совсем не об исповеди? Так?

Ральф отвернул голову, как если бы вообще не слышал вопроса. Томас продолжал, понизив голос и после некоторой паузы:

— Только глупец может предположить, что мои отношения с сестрой Анной выходят за рамки дружеского сотрудничества. Если чувства симпатии и уважения считать греховными, то мы, конечно, грешим. — Он снова помолчал и еще тише договорил: — Мы оба с тобой, по-моему, знаем, кто тот единственный, которого она любит, тот, кого она продолжает называть своим супругом.

Опаленное солнцем и ветром лицо Ральфа стало еще темнее.

— Иного я и не думал, — еле слышно произнес он, и в его голосе Томас не без удивления уловил сдерживаемые слезы. — Но, честно признаюсь, когда я понял, что первым делом после прибытия ты начал искать Анну, меня уколола стрела ревности. Однако я тут же выдернул ее из сердца, клянусь, и к тебе мои чувства не изменились. Не знаю, понял ли ты по моему поведению, но эту женщину я встретил и полюбил еще до ее замужества. Если раньше ты не знал этого, то теперь только вы двое посвящены в мою сокровенную тайну. Вот так-то, брат…

Томас хлопнул Ральфа по плечу:

— Твоя тайна будет сохранена, дружище.

Впрочем, Томасу не верилось, что чувства такого прямодушного человека, как коронер, останутся неизвестными хоть кому-то в монастыре.

Видимо, Ральф тоже ощутил облегчение, потому что заговорил более спокойным тоном и уже о другом.

— Я и не сомневался в твоей честности, брат, так что кончим этот разговор. Но чего никак не могу ухватить: что потащило тебя в монастырь? Не очень ты похож на обычного монаха.

— А брата Эндрю ты бы мог назвать обычным, Ральф?

— Но он все-таки был солдатом, и после боев солдата могло потянуть в мирную жизнь. А ты воевал, Томас?

— Нет.

— Ну, а с женщинами… Бывал хотя бы в одной постели?

Томас молча кивнул.

— Тогда можешь понять и согласиться со мной, если скажу, что война похожа на искушенную шлюху. Многие мужчины снова и снова возвращаются к ней, чтобы умереть в ее объятиях, насытившись и утолив желание. Впрочем, есть и такие, кому достаточно провести с нею всего несколько часов, после чего они вырываются от нее в надежде уберечь свои души. Что, надо сказать, далеко не всегда удается. Но никто из познавших ее — я говорю о войне, дружище, — не уходит с ее ложа, не отмеченный особым знаком. Такой знак я вижу на брате Эндрю, а он, без сомнения, видит его на мне.

Томас слушал эти слова с чувством сродни восхищению — они поражали его своей образностью, яркостью и казались почти немыслимыми в устах человека, чьи грубоватые манеры и такой же язык были вроде общеизвестны. Впрочем, если задуматься, то не впервой и не одного Томаса удивлял Ральф свободным переходом от просторечия к куда более правильному, чтобы не сказать изысканному, способу выражения мыслей.

Словно поняв, о чем сейчас подумал собеседник, Ральф усмехнулся и проговорил:

— Все это болтовня, Томас, а если сказать коротко: я хорошо понимаю, почему бывший солдат Эндрю оказался в монастыре, и уважаю этот выбор. Но чего никак, хоть убей, не пойму: зачем такой полный живых сил молодчик, как ты, постригся в монахи?

Томас опять заговорил не сразу, тщательно подбирая слова:

— Прибегая к твоим сравнениям, коронер, осмелюсь сказать, что и мирная жизнь, а не только война, может быть уподоблена коварной блуднице, прельщающей нас, обещающей небывалые радости и приключения. — Томас взглянул прямо в глаза Ральфу. — Некоторые от них умирают. Другие умеют вовремя спастись. Третьи доходят до безумия. Почти до безумия. Быть может, именно эти чаще всего ищут спасения или защиты в монастырях. А иные просто бросаются вниз головой со скалы.

Оба какое-то время молчали, глядя друг на друга, соглашаясь один с другим и не чувствуя ни потребности, ни желания говорить или спрашивать о чем-то. Один из них молчал о своей любви к женщине, добровольно заточившей себя в монастырь; другой не хотел ничего говорить о своей греховной любви к мужчине.

Томас думал с горечью, что Ральф был совершенно прав, неоднократно выражая недоумение, граничащее с подозрением, по поводу его появления в монастыре. Ведь, не будь он застигнут тогда с поличным, обвинен в блудодеянии с мужчиной и брошен в тюрьму; не будь его тело подвергнуто пыткам и надруганию, а дух окончательно сломлен известием о том, что один облеченный властью Божий человек ратует за то, чтобы сжечь его живьем на костре… не будь всего этого, Томас не оказался бы сейчас здесь. И пускай во все прошедшие годы ни один содомит, как говорят, не был сожжен в Англии. Томас мог оказаться первым.

Возвращаясь сейчас памятью к кошмару тюремных дней, он не мог до конца понять, отошел ли уже от той пропасти безумия, на краю которой стоял, или находится над ней до сих пор. Когда он еще только прибыл в Тиндал, он, помнится, временами едва не падал в нее. Или оттуда к нему по ночам приходили демоны. Одни напоминали того тюремщика, кто надругался над ним. Другие были просто голосами, не существами. Самым страшным из них был голос Джайлза, насмехавшийся над ним, над его любовью.

Теперь он по большей части ночами спит, но ощущение жизни оставило его душу, его чресла. Безумен он или уже нет, но он пребудет всегда монахом. Скалистый край у пропасти будет всегда перед его глазами, и вряд ли он отойдет от него хотя бы на несколько шагов…

— Эй, задумался, брат? — голос Ральфа прервал его мысли.

Томас улыбнулся приятелю, благодарный за то, что тот положил конец нахлынувшим тяжелым воспоминаниям.

— Рад, что у нас не осталось недоразумений, коронер. Боюсь, не все так смотрят на мою дружбу с сестрой Анной. Но все равно она остается честной и незапятнанной. Поверь мне.

— Я верю, Томас. И настоятельница Элинор, насколько знаю, самого отменного мнения о вас обоих.

Томас покачал головой. После сегодняшней встречи с ней ему уже так не казалось: что-то она затаила против него. Но что?

Ральф обнял его за плечи:

— Не сомневайся в моих словах. У меня верные сведения. Я вообще много чего про тебя знаю… — Томас затаил дыхание, но то, о чем заговорил коронер, вызвало у него вздох облегчения. — Например, — продолжал Ральф, — о том, какую ты проявил находчивость прошлой зимой, когда находился в замке Вайнторп.

— А, все это преувеличено, Ральф. Мое участие было весьма скромным. Надо же чем-то заняться человеку, если его забросило на самую границу с Уэльсом, да еще во время снежной бури… Да еще когда там произошло убийство. Я превратился бы в ледышку, если бы сидел сложа руки. Но кто действительно помог раскрытию преступления, так это наша настоятельница. Она…

— Эй, перестань скромничать, — перебил его Ральф. — Мои источники самые верные, потому что я услышал все это от Тостига, а он от своей сестренки Гиты. А уж более правдивой девушки не сыщешь на свете!

Томас не удержался от смеха.

— Конечно, я не посмею оспаривать правдивость Тостига и его сестры, однако смею предположить, что они в своих рассказах были чересчур великодушны по отношению ко мне.

— Не обижай моих осведомителей, монах! Такие пригодились бы любому соглядатаю на тайной службе.

Томас вздрогнул от этого неумышленного намека.

— Зайдем уже, наконец, в часовню, — сказал он. — Пока труп окончательно не разложился. Сестра Анна ожидает нас там.

* * *

Она встретила их обоих с легкой улыбкой.

— Как это заботливо с вашей стороны, Ральф, — сказала она, — приготовить свежий труп как раз к появлению брата Томаса после долгого его отсутствия.

Ральф даже отступил на шаг, так его задела эта шутка.

— Анни! — воскликнул он укоризненно. — Как вы можете так говорить!

Однако Томас расценил эти слова как лишнее подтверждение ее дружеских и, быть может, даже достаточно близких отношений с Ральфом в прошлом… Но, возможно, память об этих чувствах она сохраняет и сейчас? Томас не имел никаких оснований сомневаться, что Анна любила своего бывшего мужа и до сих пор хранит эту любовь в душе. Но разве не могут в ней уместиться два подобных чувства? Тем более что теперь она уже навеки обручена с церковью…

— И этот труп, Анна, — произнес он, прерывая возникшую неловкую паузу, — мне предстоит осмотреть и опознать. Иначе Ральф от меня не отстанет. Только, боюсь, я не сумею припомнить этого человека, даже если мы встречались с ним где-то на дороге.

— Ральф очень надеется на вас, брат, — сказала Анна, — ведь он не мог не слышать, как вы отличились той зимой в Вайнторпе. Как помогли там ваша наблюдательность и ваши суждения.

После этих слов она сделала им знак подойти ближе и откинула покрывало с головы мертвеца.

* * *

Томас взглянул на посеревшее лицо бездыханного человека и ощутил вдруг, что его собственное дыхание замирает, а сердце издает последний стук. Ему показалось, он готов был поклясться, что мертвые глаза расширились и уставились на него.

Он в ужасе прикрыл глаза, но тут же открыл их снова.

Что это? Рот мертвеца искривился в злорадной улыбке, кончик языка просунулся между гнилыми зубами.

Томас шумно выдохнул воздух и отпрянул.

— Что случилось? — закричал Ральф, увидев, как его приятель заваливается назад. — Тебе нехорошо?

Его слова слышались Томасу, будто доносящиеся из глубокого колодца. Голова у него кружилась, ноги стали ватными, он чувствовал, что падает в ту самую пропасть.

— Господи, помоги мне, — прошептал он, прежде чем на него навалилась глухая темень и он потерял сознание.

ГЛАВА 15

Очнувшись, он увидел, что лежит на полу часовни, а над ним наклонилась сестра Анна и держит у его носа какое-то неприятно пахнущее снадобье. Он чихнул.

— Ожил! — воскликнул Ральф, отпустил его голову, которую поддерживал обеими руками, и она с глухим стуком упала на пол.

Чувствуй он себя получше, Томас бы рассмеялся. Но ему было не до смеха.

— Помогите ему сесть, Ральф, — сказала Анна. — Или встать, если сможет.

Томас смог. Пока Ральф поднимал его, он успел вознести мольбы к Небу, чтобы сегодняшний день оказался последним в череде столь насыщенных ложью дней, после чего произнес:

— Я лишился чувств от голода. Конечно, это так… Ведь я вышел в путь с восходом солнца… шел очень долго и ничего не ел, кроме куска хлеба, который мне уделил один паломник… — Он освободился от поддерживающих его рук Ральфа. — Давайте я погляжу на труп. Мы же для этого пришли сюда.

— Это может подождать, — сказала Анна, однако на лице Ральфа выразилось недовольство, и она не стала настаивать.

На нетвердых ногах Томас вновь приблизился к трупу. Он не хочет, но должен заставить себя спокойно взглянуть на это лицо. Конечно же, ему просто почудилось то, из-за чего смертельный холод сковал сердце и лишил сознания. Этого не могло быть!..

Он стоял возле трупа спиной к Ральфу и Анне. Стоял с плотно закрытыми глазами. Биение собственного сердца оглушало, ему казалось, он стоит так целую вечность, но постепенно глаза его приоткрылись, он сумел сосредоточенно вглядеться в мертвеца, и из уст у него вырвался вздох облегчения.

Нет, этот человек не был его тюремщиком — теперь он ясно видел это. Впрочем, пожалуй, форма черепа и рот чем-то похожи, но тело определенно не такое крупное.

Он приподнял его руку, посмотрел на пальцы. Они были короткие, толстые и ничем не напоминали те длинные, крючковатые когти, которые издевались над его телом, царапали и выкручивали в самых болезненных местах. Но, даже будучи уверен теперь, что не этот человек был его насильником, Томас не испытывал облегчения: такой, тоже мог вполне им быть! Тошнота подступила к горлу, Томас поспешил отвернуться.

— Ну что? Узнаешь? — раздался голос Ральфа, не сводившего с него глаз. — Говори!

Анна хлопнула Ральфа ладонью по рукаву:

— Хватит! Оставьте его в покое. Человек только-только пришел в себя. Дайте ему время набраться сил. Не все так привычны иметь дело с изуродованными трупами, как вы.

— Благодарю за вашу доброту, сестра, — сказал Томас, — но я уже вполне здоров. — Он немного отошел от стола, на котором лежало тело, и покачнулся. Или сделал вид, что покачнулся, — в этот день непрерывной лжи он уже не мог со всей определенностью сам распознать свои побуждения. Но, искренне желая убедить Ральфа в полной своей правдивости, посмотрел ему прямо в глаза и добавил: — Не думаю, что видел где-нибудь этого человека.

Однако потерпел неудачу: Ральфа, по всей видимости, он не убедил. Возможно, все дело в том, что голос у Томаса прервался в середине фразы, так как разбуженные воспоминания не спешили рассеяться и у него перехватило горло. Как бы то ни было, Ральф не поверил ему — он ощутил это. И, по правде говоря, понимал: на месте коронера он повел бы себя точно так же — и если бы не совсем усомнился, то, во всяком случае, заподозрил, что собеседник утаивает многое из того, что знает. В общем, Томасу было неспокойно.

* * *

Неспокойно было и Ральфу, когда тот по просьбе Анны сопровождал Томаса в келью. Он видел, что спутнику не по себе, понимал, что это не целиком результат внезапного обморока, а в чем причина обморока — тоже уразуметь не мог. Последствия же он видел ясно — настроение у Томаса резко сменилось, всю дорогу он угрюмо молчал. Словом, впал в глубокое уныние. Такие приступы уже случались у него на памяти Ральфа, но тогда причины бывали более или менее явными, а теперь-то что? Не могла же стать поводом смерть совершенно незнакомого мужчины?.. Но тогда напрашивается вывод…

Конечно, убийство, да еще вблизи монастыря, — не слишком большая радость, и для настоятельницы тоже, однако Томас вроде бы успел отдохнуть с дороги, он шутил, смеялся. И вдруг, ни с того ни с сего лицезрение трупа выбило его из колеи в полном смысле слова… И, значит… Значит, что бы он ни говорил, дело тут нечисто. Значит, брат Томас как-то связан с человеком, которого убили, а тот человек связан с ним… Ничего другого в голову не приходит, как ни крути.

Коронер покосился на высокого широкоплечего мужчину, в мрачном безмолвии шагавшего рядом с ним. Молчишь, брат? Ну, ну…

Нет, Ральф не стал бы утверждать, что подозревает Томаса в убийстве, — и вовсе не потому, что считает такое предположение полностью безрассудным, а потому, что, как человек, близкий к закону, полагает: обвинение всегда должно быть подтверждено неоспоримыми доказательствами, а не повисать в воздухе. В данном же случае никаких доказательств у него нет. Лишь догадки, домыслы… Ну, может быть, легкие подозрения, основанные на не совсем обычном поведении Томаса. Но кто сказал, что Томас обычный человек? И много ли их вообще на свете, обычных людей?

Необычность Томаса, продолжал размышлять Ральф, начинается уже с того, что тот избрал совершенно не подходящую для себя стезю — монашество. Почему он это сделал?.. Остановимся на этом вопросе, и если раньше особых причин искать ответа не было, то с сегодняшнего дня они появились и требуют самого скорого решения.

Ну, во-первых, воспитание и то, как Томас говорит, заставляют предположить в нем человека достаточно высокого происхождения. Развивая эту гипотезу, Ральф позволил себе сделать допущение, что Томас мог быть внебрачным ребенком, и вполне вероятно, что недостаточно высокий ранг или титул не дал возможности его отцу определить сына в монастырь, не такой захудалый, как Тиндал. Однако Ральф вскоре отбросил свое первое предположение, потому что припомнил вполне проверенные слухи о том, что мать Томаса отнюдь не посудомойка, а отец не мелкопоместный рыцарь, а берите выше… Лучше всех, наверное, об этом может знать братец Ральфа, шериф, но Ральф не станет связываться с ним, чтобы лишний раз не нарываться на его высокомерие и грубость.

Теперь во-вторых. Каким бы ни было происхождение Томаса, он определенно не из тех, кто надает в обморок при виде трупа. Да и мало разве видел он их в монастырском лазарете? И, наконец, в-третьих. Возможно, все оно так и есть: не понравился трупный запах, с утра ничего не ел, вымотался, устал — вот и свалился без памяти. Но после того как пришел в себя, почему впал в такое уныние — молчит, еле ноги переставляет?..

Ральф удрученно покачал головой: нет, что-то здесь не так. Что-то этот молодой красавец скрывает от всех, кроме, может, своего духовника. И, вполне может быть, тайна его связана с этим Христовым воином, горемыкой-крестоносцем, который причинил ему когда-то какое-то страшное зло. Но какое? И отчего Томас так внимательно рассматривал его руки?

Ральф сжал свои руки в кулаки: в нем закипало раздражение. Что же, в самом деле, получается, черт побери? Как последнюю свинью зарезали солдата — человека, который воевал на Святой земле за Крест Господень… Я же тычусь, как беспомощный теленок в коровье вымя, не могу понять, с чего начинать расследование убийства, за что зацепиться. А тот, кого я считал своим другом, крутит мне мозги, темнит, не хочет сказать ни одного правдивого слова!

Но я все равно найду убийцу этого несчастного солдата, будь я неладен! И если Томас что-то знает, но думает скрыть, я…

Резкий крик прервал размышления Ральфа.

Внезапно, без всякого предупреждения, из темноты выскочила чья-то фигура и бросилась на них.

Ральф схватился за рукоятку меча. Но Томас удержал его, не дал обнажить оружие.

— Не надо, он ничего плохого не сделает, — сказал он, а появившийся человек изгибался и приплясывал в это время перед ними.

Потом он запел высоким, пронзительным голосом на какой-то неведомый мотив:

— Человек остался без потрохов… без потрохов… — вопил он, обхватив себя руками, словно защищая свое тело. — Человек остался без ничего, а слуга закона не охраняет его… — Голос у него сник, и почти шепотом он добавил: — Король остался без шута, а шут без короля… Увы, увы, увы… Ля-ля, ля-ля, ля-ля…

— Тьфу ты! — взорвался Ральф. — Только его не хватало! Это тот самый бешеный, которого я уже видел здесь, когда привез труп.

— Безумный, — уточнил Томас.

— Одержимый! — хотел остаться при своем определении Ральф.

Но и Томас не был намерен сдаваться.

— Одержимые обычно богохульствуют, — сказал он, когда больной, продолжая пританцовывать, стал удаляться от них. — А этот всего-навсего танцует и поет. Если он и одержим, то, пожалуй, только любовью к танцам.

— …Монахи тут, монахи там… — пел объект их разговора, то приближаясь к ним, то опять удаляясь. — Гуляют по святым местам…

— И много у вас безумных здесь? — спросил Ральф.

— Не очень. В Лондоне намного больше.

Ральф фыркнул с отвращением.

— Лондон вообще город безумных! А те, кто сам еще не стал безумным там, страсть как любят смотреть на них на улицах и в сумасшедших домах и отпускать шуточки. Что за удовольствие мы получаем, наблюдая за этими несчастными? Никогда этого понять не мог.

— Наверное, радуемся, что сами не стали такими, — предположил Томас.

— И это очень глупо с нашей стороны, брат. Потому что промежуток между теми, кто пока еще в здравом уме, и теми, кто его уже лишился, весьма узкий. Вот такой…

Ральф раздвинул большой и указательный пальцы руки на едва заметное расстояние.

Впервые за долгое время Томас слегка улыбнулся.

— В мое отсутствие вы начали размышлять на философские темы, коронер, — сказал он.

— Ничего подобного, монах! Все из-за этого проклятого дождя. Он размывает остатки нормальных мыслей, и появляется что-то вроде философии.

Улыбка еще не сошла с лица Томаса, когда безумный снова приблизился к ним и широко раскрытыми от ужаса глазами уставился прямо в него. Томас содрогнулся.

— Зачем ты так смотришь на меня? — невольно прошептал он.

Ральф не мог не заметить этого взгляда, а также впечатления, которое тот произвел на Томаса.

ГЛАВА 16

Ральф с неодобрением взирал на темнеющее небо. Мало того, что не прекращается дождь, морской ветер сделался еще пронзительней и настойчивей. Поеживаясь, коронер заторопился под один из навесов вблизи лазарета. Холод и дождь — это, в общем, противно, но тому, чем он сейчас собирается заняться, они могут поспособствовать.

Убийца почти наверняка находится в такую погодку именно тут. Только отъявленный глупец продолжит путь под таким ливнем. Не упуская из поля зрения тех немногих, кто слоняется по двору под дождем и ветром, Ральф решительно направился к входу в помещение, рассудив, что разумный человек, а убийца поневоле должен стать таким, сообразит, что безопасней всего сейчас было бы проникнуть в лазарет, для чего следует прикинуться куда более больным, чем он мог быть на самом деле, и там раствориться в общей массе среди настоящих больных. А заодно получить горячую еду и сухую постель. Чего доброго, этот негодяй еще уговорил сестру Кристину помолиться за его запятнанную кровью душонку, не открывая, конечно, того, что он совершил.

Ральф был почти уверен, что убийца ни за что на свете не стал бы останавливаться в деревенской гостинице, хотя и условия там получше, и белье почище, да и еда, и питье больше подходят для нормального мужчины. И для паломника тоже. Мясной пудинг и кружка хорошего вина — кто же сравнит это с постной монастырской пищей?.. Ральф был совершенно согласен с теми, кто так считает. Но его немного удивляло, что, насколько он знал, настоятельница Элинор тоже не возражала против открытия гостиницы, которая переманивала немало постояльцев и нарушала тем самым сложившиеся давние традиции. На гостеприимство монастыря претендовали теперь почти исключительно больные да еще небольшое количество странствующих монахов. Однако, в отличие от брата Мэтью, Элинор не предавала анафеме хозяина гостиницы и не призывала громы небесные на его бедную голову и на головы его поставщиков.

Все же для успокоения своей совести Ральф отправил Кутберта в гостиницу, чтобы тот вызнал, кто останавливался там сегодня или, может, возвратился туда после недолгого отсутствия. Кутберт вернулся с сообщением, что по причине жуткой погоды ни тех, ни других, к сожалению, не было, а те, кто уже остановился, никуда из гостиницы не выходили и, на радость хозяев, ели и пили в два раза больше, чем в другие дни.

Ральф мрачно кивал, слушая донесение помощника. Конечно, он предпочел бы расспрашивать обычных здоровых путников в приличной гостинице, где и сам имел бы возможность вкусить горячий мясной пудинг и запить его кружкой доброго эля, а не теребить расспросами больных несчастных людей. Не говоря уж о том, что убийца мог все же не задержаться в монастыре. Или что он настолько ловок, что Ральф его ни за что не разоблачит. В общем, коронер с неохотой, но допускал, что преступник может оказаться не глупее, а то и умнее его самого.

И все это отнюдь не способствовало улучшению его настроения, когда он распрощался наконец с Томасом у входа в монастырские кельи. Вообще, надо сказать, за годы пребывания в солдатах и потом в должности коронера, то есть следователя по делам о насильственной смерти, Ральф пришел к достаточно твердому убеждению, что вовсе не чертенята с раздвоенными хвостами специально вылезают из своей курящейся дымом преисподней, дабы навредить человечеству. Ничего подобного! Оно прекрасно это научилось делать само — вредить себе, — а посланцы князя тьмы только удовлетворенно кивают рогатыми головами да приветливо машут раздвоенными хвостами.

Про себя Ральф знал, что за свою не слишком долгую жизнь он успел уже понаделать и помыслить немало дурного, но знал также, что ему не чуждо, слава Богу, ощущение собственной вины и желание отрешиться от нее осознанием и покаянием.

Ведь не далее как сегодня, к примеру, он в течение нескольких часов испытывал соромное вожделение — мало того что к монахине, но почти одновременно к совсем юной девушке Гите, родной сестре друга своего детства. Когда Гита совсем недавно угостила его хлебом с сыром и произнесла что-то шутливое насчет того, что в пустом желудке чертенята играют в салки, он внезапно увидел, что она уже не ребенок, а настоящая женщина с тугими бедрами и тонкой талией, и, к своему стыду и ужасу, ощутил некое движение в своих чреслах.

Наверное, я более греховен, чем другие мужчины, решил он, но что-то говорило ему: это совсем не так, поскольку даже монахам, тому же Томасу, если судить порою по выражению их лиц и глаз, даже им никуда не деваться от этих чувств. Только они обязаны их таить, скрывать от всех, и в первую очередь — от самих себя. И не только эти чувства, но и все остальные — кроме одного: благоговения перед Господом. Однако Томас не сумел сегодня этого сделать и повел себя весьма странно. Чтобы не сказать — подозрительно… Отчего он был так напуган лицезрением трупа? — вновь и вновь спрашивал себя Ральф. И отчего этот несчастный безумец с таким ужасом взирал на Томаса? Какая между всем этим связь? Или просто цепь совпадений?..

Как в старой детской сказке, все начиналось сначала.

— Проклятье! — вырвалось у Ральфа, он в сердцах сплюнул и резко шагнул вперед, а какой-то человек, находившийся поблизости, в испуге отскочил в сторону.

Ральф даже не заметил его: решительно отбросив все посторонние мысли — о женских бедрах, о девичьей груди, — он направился к дверям в лазарет и вошел туда, осуждая себя, что не сделал этого намного раньше, а потратил уйму времени на осмотр трупа и разговоры. А убийца, небось, давно уже поел, пригрелся, уснул и, быть может, видит светлые сны. Чистые и невинные.

* * *

В больничной палате Ральф первым делом обратился к служителю.

— Слушаю, коронер, — откликнулся тот, повернувшись к Ральфу от женщины с шестью детьми, чьи лица были мелко усыпаны красными пятнами.

— Где сейчас этот… ваш сумасшедший плясун? — спросил Ральф.

— Спит, благодарение Богу.

— Я хочу поговорить с ним.

— Лучше оставить его в покое, коронер. Сестра Кристина только-только утихомирила его своими молитвами. Если разбудить, он снова подымет шум. Пожалейте, коли уж не больных и умирающих, то нас, кто ухаживает за ними.

Произнося это, монах наклонился к маленькой девочке, у которой началась рвота, и брызги попали ему на рясу. Он спокойно отряхнул ее и вытер лицо девочки рукавом. Девочка подняла вверх лицо и заныла, ее мать в отчаянии заломила руки.

Ральф нахмурился: да, всем здесь явно не до него с его расследованием. Подумаешь, убийство! У них у всех свои беды… И у безумца, кого он хочет разбудить, тоже. Только он никакой не безумец — со всей определенностью простучало вдруг в голове у Ральфа. Несмотря на все песни и пляски. И в словах, которые он произносил, несомненно был какой-то свой смысл, хорошо понятный и ему, и, наверное, Томасу. А танец… он был плохо исполнен и не выглядел правдоподобно. Но самое главное — непонятная, однако явная связь между этими двумя людьми: фальшивым безумцем и странным монахом.

Итак, никаких отсрочек — он немедленно допросит того, кто изображает из себя умалишенного. Пускай тот спросонья изображает невесть кого — пусть прыгает на стены, виснет на балках потолка, танцует на койках!

Ральф сжал руку в кулак и потряс им перед прислужником в лазарете.

— Видишь это? Если твой танцор опять начнет свои штучки, я найду способ его надолго успокоить. А сейчас — разбуди его!

Тот недовольно скривился, и поручив монахине заняться женщиной и целым выводком ее детей, двинулся вглубь палаты, позвав Ральфа за собой.

* * *

У палаты для особо тяжелых больных никто не дежурил, и Ральфу это не понравилось, но монах-служитель пожал плечами и сказал, показывая на людей, ожидающих, когда на них посмотрят, выслушают или куда-то уложат:

— Мы не сторожим их, коронер, а пытаемся помочь, насколько в наших силах.

— А что с этим безумным? — У Ральфа был сейчас один интерес. — Кто-нибудь будет изгонять из него беса?

— Сестра Кристина пробует исцелить его. После очередной молитвы он успокоился и заснул. Это хороший признак, так мы думаем, и не хотим ему мешать.

Но Ральф не обратил внимания на этот намек: он уже, как охотничий пес, шел по следу.

— Оставь меня с ним, — сказал он, когда они подошли к койке безумца.

Служитель повернулся и, что-то ворча, ушел.

* * *

Мужчина действительно спал, даже слегка храпел. Если все это опять не было притворством. Так думал Ральф, разглядывая его спокойное лицо: наверное, сон, как и смерть, накладывает на лицо любого преступника печать благочестия.

Тьфу ты! — укорил он сам себя. — Я, кажется, начинаю выражать свои мысли так же, как эти пустобрехи-поэты, дружки моего брата.

Он продолжал вглядываться в спящего. Нет, он не похож на того, кто в прошлом был преступником: ноздри не вырваны, оба уха тоже в целости. Правда, нос хранит следы перелома. Кем же он был в последнее время? Уличным бродягой? Солдатом?

Ральф нагнулся к его руке, лежащей поверх покрывала. Все пальцы на месте, хотя усеяны многочисленными мелкими шрамами. Определенно, человек неплохо знаком с ножами и другими острыми предметами. А может, перед тем, как сорваться с круга, он был добропорядочным ремесленником?

Мужчина пошевелился, перевернулся с бока на спину. Знака крестоносца у него на одежде не было, и вообще ничто не указывало, что он бывший воин. Верхняя одежда со складками вокруг горла и капюшоном напоминала монашескую, вместо пояса была веревка. Ткань грубая, потертая и грязная. Никакого указания на принадлежность к какому-либо монашескому ордену тоже не было.

Судя по багровому цвету лица, можно было вполне предположить, что человек либо отдавал немалую дань вину, либо провел много времени в южных краях. А возможно, и то, и другое вместе. Быть может, он был одним из тех странствующих проповедников вроде Петра Пустынника, кто склонял мужчин, женщин и даже детей к походу в Землю обетованную, чтобы они там воевали — с помощью своих посохов, кулаков и веры — против неверных и по большей части погибали или попадали в плен и становились рабами. Петр Пустынник, как и многие его подражатели и ученики, избежал, слава Богу, этой участи.

Ральфу хотелось, чтобы лежащий перед ним человек не был из числа этих презираемых им шарлатанов, пользующихся невежеством, простодушием или чистой верой своих обманутых последователей. Если бы он оказался из их братии, Ральф с удовольствием подверг бы его таким же испытаниям…

Внезапно он понял, что человек смотрит ему в лицо и сна у него ни в одном глазу.

— Хотите говорить со мной?

Голос был хриплый, речь какая-то невнятная, словно мужчина давно не произносил ни слова. Он приподнялся на койке и надвинул на голову капюшон, но тут же резко откинул его, словно нарочито показывая, что изменил намерению скрывать свою внешность.

— Ты ведь совсем не сумасшедший, — утвердительно сказал Ральф.

— А что такое сумасшествие, коронер?

— Я здесь не для того, чтобы играть словами, приятель. Как ты зовешься?

Мужчина развел руками:

— Как? Адам. Иисус. Вельзевул… Подойдет любое имя.

Ральф схватил его за воротник и посадил прямо.

— Не пытайся валять дурака со мной и снова нести всякую тарабарщину! Представление для публики окончено. Впрочем, можешь, если очень хочется, еще немного потанцевать, но имей в виду: те, кто пляшет для меня, делают это обычно на конце веревки.

— Что ж, коронер, я и вправду люблю танцы и веселье. Но не виселицу. Она мне никогда не заменит даже самый низкий потолок. И разговаривать я предпочитаю здесь, под этой святой крышей. На нашем прекрасном английском, а не на тарабарском языке.

Его слова опять звучали насмешливо, даже нагло, но в глазах затаился страх, Ральф это видел и был удовлетворен. Он толкнул его обратно на койку:

— Кто ты?

— Некто, не стоящий внимания. Вольный человек, пилигрим, который бродит в поисках исцеления своей невидимой глазу раны.

Разве не все мы такие пилигримы? — мелькнуло в голове у Ральфа. — Неплохо сказал наш безумец.

— Ты, разумеется, не безумец, — ответил Ральф самому себе, но обращаясь к мужчине. — Зачем эта игра в безумие?

— Безумие ли, коронер, бояться оруженосца Сатаны, который прячется в лесах вдоль дорог или среди бредущих в одном направлении путников? Помешанного он не трогает, на разумного нападает. Так кто из нас не в своем уме?

Ральф сжал кулаки: он ощутил почти полную беспомощность в словесном поединке с этим человеком.

— По какой дороге ты пришел в Тиндал? — спросил Ральф.

— По той, что ведет через деревню.

— Никто не видел, как ты входил в ворота монастыря. Там есть привратник.

— Надо ли меня обвинять в том, что смертные слепы? Я ведь пришел? Я здесь? И я пока еще не умею перелетать через стены, как посланцы Дьявола. Он не взалкал мою слабую и честную душу паломника, потому что есть души более сильные и крепкие…

Ральф молчал, ожидая, что еще скажет мужчина. Тот не сказал ничего.

— Кого ты видел, когда шел от деревни до ворот монастыря? — спросил Ральф.

— Никого.

Ральф наклонился над ним, почти касаясь своим носом его переломанного носа.

— Чую, как от тебя смердит ложью, плут, — процедил он сквозь зубы. — На той дороге был убит человек, понимаешь? И если не захочешь помочь закону, боюсь, что тебе может стать куда больнее, чем когда лекарь медленно тянет зуб изо рта.

Мужчина откинулся назад, его смуглое лицо побледнело.

— Не пугай меня, добрый человек, — сказал он. — Ты прав, сумасшедшим я малость прикидывался, но это так… забавы ради и чтобы оградить себя от лишних бед. Однако не все, о чем я говорил тебе, вранье. К примеру, слова про невидимую глазу рану в моей душе — чистейшая правда.

— Вонь от твоего вранья становится все сильнее, мошенник! Берегись!

— Да имей ты милосердие, коронер! — возопил тот. — Не заставляй меня наговаривать на людей. Ведь я иду в Норидж, быть может там святой Вильгельм сумеет исцелить меня. Как же я смею лжесвидетельствовать и тем самым, может, делать худо тому, кто служит всем святым и самому Господу? Да ни за что!..

— Что ты мелешь, шут? Будешь говорить толком или…

Ральф снова ухватил его за ворот куртки.

— Не трогай меня! — запричитал тот. — Я скажу. Да, это был монах… На дороге из деревни в Тиндал я видел монаха.

Ральф почувствовал, что его прошиб пот. Только этого не хватало — монаха!.. Неужели?.. Он оттолкнул мужчину от себя:

— Опиши его! Какой он был?

— Вы вместе стояли в часовне. Рядом. Высокий, здоровенный, волосы рыжие… Сегодня утром я видел его у поворота дороги. Недалеко от того места в лесу, которое вроде расчищено…

— Что еще можешь сказать?.. Ну!

— Ветер завывал, как нестройный хор душ, обреченных аду… Монах был высотой до неба… Волосы развевались, как языки пламени… Я подумал, он совсем не монах, а князь тьмы собственной персоной… И я ускорил шаг и нырнул в чащу со страха, а какая-то тропинка привела прямо к воротам мельницы. Поэтому у главного входа меня никто не мог видеть. Клянусь, коронер, все это чистая правда! Только я не хочу возводить поклеп!.. На служителя Божьего… не хочу…

Ральф, не произнося ни слова, продолжал в раздумье стоять возле койки странного больного, а тот осторожно поднялся на ноги и, отойдя немного в сторону, снова принялся танцевать. На этот раз очень медленно и печально, словно невидимый и неслышимый для других арфист наигрывал ему невыразимо грустную мелодию.

ГЛАВА 17

— Поверь мне, Ральф, я в глаза его не видел!

Томас и коронер встретились у дверей приходской церкви, откуда монах только что вышел. Помощник Ральфа стоял поодаль.

— Он точно описал твою внешность, Томас.

— Конечно, потому что мог видеть меня потом, когда мы были с тобой в часовне. Или где-то еще. Если человек не в себе, у него легко смещаются понятия о времени и о месте и он легче поддается всяким фантазиям. Ты это прекрасно знаешь… Во всяком случае, я не видел его на той дороге.

— Его сумасшествие, Томас, приходит и уходит. Я сам наблюдал это. Временами он не безумнее, чем ты или я.

— Значит, у него могут быть какие-то причины навести подозрение на меня, Ральф. Я ничего не утверждаю, но, возможно, он и есть убийца.

— Я поспрашивал кое-кого, дружище, и узнал, что еще утром брат Мэтью говорил брату Биорну, что в деревне появился один путник, который столь тяжело болен, что не может продолжать путь к святым мощам в Норидж, куда идет для покаяния. Брат Биорн нашел этого человека и привел к сестре Кристине, чтобы та своими молитвами и заботой хоть немного подлечила его. Это и был наш полубезумец.

— Но все это не значит, что он не мог совершить преступление, Ральф.

— Да ты только посмотри на него, монах, — нетерпеливо произнес Ральф. — Куда ему справиться с тем солдатом, которого убили? Он слаб духом и телом. Когда он рассказывал о встрече с тобой, он выл и стонал, как больной ребенок, — так ему было тяжело наговаривать на монаха. Он сам об этом сказал.

— Вот и не наговаривал бы.

— Послушай, Томас, ведь речь идет об убийстве, ты можешь, наконец, это понять. Об убийстве воина. Крестоносца. И я обязан найти преступника. — Он замолчал и потом резко произнес: — Еще раз спрашиваю, что ты видел на дороге, о чем не рассказал мне?

Томас ответил не сразу, а когда заговорил, то с таким трудом, словно каждое слово причиняло ему боль.

— Я пытаюсь вспомнить… Я тоже пошел короткой дорогой через лес, к мельнице. Может, он шел позади, не знаю… Я не видел…

— А тебя кто-нибудь видел, Томас? Помимо него, если ему верить?

— Только Бог.

Он выкрикнул эти два слова со злостью, удивившей Ральфа, и тот, не глядя на него, сказал обеспокоенным тоном:

— Томас, пора уже ставить точки над «i». Ты был чрезмерно обеспокоен, чтоб не сказать напуган, когда увидел мертвое тело. Ты слишком долго осматривал его лицо, руки. Тебя видели там, где произошло в то время убийство… Я уверен, ты знаешь обо всем этом гораздо больше, чем говоришь мне.

— Ради всего святого, Ральф, я не убивал его!

— Хочу верить в это, но почему тогда ты что-то скрываешь от меня? Почему словно опасаешься чего-то? Почему падаешь без чувств? Не от голода же, в самом деле?.. — Немного тише, чем раньше, он продолжил: — Я сказал еще далеко не все. Ты готов слушать?

Томас кивнул, подавив гнев.

— Тогда скажу вот что. Если, так или иначе, ты замешан в этом убийстве, но откровенно расскажешь мне обо всем без утайки, обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить для тебя последствия. Если ты защищаешь кого-то и не хочешь… — Ральф замолчал, потому что Томас энергично замотал головой. — Ладно, закончим на этом. Добавлю только одно: если ты скрываешь сведения, важные для раскрытия преступления, я не оставлю этого без внимания и ты будешь наказан в полной мере, а нашим дружеским отношениям придет конец.

На протяжении всего этого довольно долгого разговора цвет лица Томаса менялся с пунцового на бледный и обратно, а выражение — с гневного на смиренно-покорное. В конце концов он с глубоким вздохом ответил:

— Скажу тебе честно, что, как и все потомки Адама, страшусь смерти и суда Божьего и что если бы я убил человека, лежащего сейчас в часовне, то никогда бы не вернулся сюда в монастырь, где никто, кстати, не знал о сроках моего прибытия. Я мог бы давно уже следовать в один из морских портов, чтобы отправиться оттуда во Францию. Или на Святую землю. Разве нет? Так что, Ральф, я не имею отношения к смерти этого человека, какие бы подозрения ни падали на меня по чьей-то воле.

Ральф поднял голову и взглянул ему прямо в лицо:

— Однако тебе что-то известно об этом убийстве.

Томас пожал плечами и отвернулся. В его лице Ральф уловил нечто похожее на презрение. Это оскорбило его до глубины души: что он воображает, монах? Рассчитывает на особое к себе отношение? Нет, он ошибается…

Ральф сделал знак своему помощнику подойти ближе, сам же осторожно взял Томаса за рукав рясы и повернул к себе:

— Клянусь небом, Томас, что хотел бы верить тебе. Но твои поступки, увы, расходятся со словами и ясно говорят о том, что ты знал убитого или что-то о нем. Почему ты не желаешь поделиться со мной? Почему?

Лицо Томаса неприятно исказилось.

— Потому что… Не будем об этом говорить.

— Тогда ты не оставляешь мне иного выхода, как арестовать тебя. Кутберт! Отведи его…

Помощник Ральфа связал руки ошеломленному Томасу и увел его в ночь.

ГЛАВА 18

— Он невиновен. — Элинор пристукнула кулаком по подлокотнику кресла. — В этом не может быть сомнения.

Ральф склонил голову.

— Миледи, никто больше меня не хотел бы верить в это. Тем не менее я не могу отбросить подозрения в том, что, так или иначе, он вовлечен в сие убийство.

— Подозрения? Сомнения? Да о ком мы говорим, Ральф? О постороннем человеке или о том, кого так хорошо знаем и…

Слово «любим» чуть было не сорвалось с ее губ, но она вовремя остановилась, гневно глядя на коронера.

Ральф беспомощно развел руками:

— Сожалею, миледи, но вынужден держать его в заключении, пока он не соизволит дать правдивое объяснение своим поступкам.

— Но он же сказал, что не имеет к этому никакого отношения!

— Его видели очень близко от места убийства, а он утверждает, будто ровно ничего не знает. Не слишком верится в это, миледи. Кроме того, он ведет себя как человек, который в чем-то виноват и чувствует свою вину. Этого он даже не может скрыть.

— Ты опираешься, Ральф, — вступила в разговор Анна, — на слова не вполне здорового человека. Почему ты веришь ему, а не нашему Томасу?

— Я же не утверждаю… — Голос Ральфа звучал утомленно: он устал от препирательств и с самим собой, и с другими доброжелателями. — Я не утверждаю, что он сделал это, а только — что он знает намного больше, чем говорит. И своим молчанием мешает раскрытию преступления. Что тоже своего рода злодеяние.

— Но он же монах! — воскликнула Анна. — Как ты можешь требовать?

Ральф уставился на нее, словно не узнавая, кто перед ним:

— Что ты такое говоришь, Анни? Ты уже забыла, что произошло? Зверское убийство! А монахи, кстати, такие же люди в глазах закона, как все остальные. Разве что макушка выбрита. Что отнюдь, — голос у него сделался громче и резче, — не мешает им тоже совершать различные преступления. Мне это неплохо известно, дорогие леди, и я все больше думаю, что пришло время, когда Церковь должна признать право королевской власти судить и наказывать ее служителей, если они того заслуживают. Обеты, которые они приносят Богу, не должны защищать их от людского суда.

Обе женщины с молчаливым удивлением взирали на разгорячившегося коронера. Что это с ним сегодня?

Наступившую долгую тишину нарушил негромкий голос Элинор:

— По-моему, мы говорили о брате Томасе. Не так ли, Ральф?

Тот покраснел.

— Простите мне резкие слова, сестры. Я почитаю вас обеих и ваше преданное служение Богу, но что взять с грешника, призванного быть опорой закона его страны?

— Мы уже забыли о вашем гневе, Ральф, — милосердно сказала Элинор.

Однако Анна обиженно отвернулась от него: даже если в его словах есть доля правды, почему он позволяет себе повышать голос?..

Элинор тоже была немного обижена, но, догадываясь о чувствах Ральфа к Анне, понимала: ревность, которая, несмотря ни на что, в нем бушует сейчас, подогревает его возмущение. Знала она и о родственных неприятностях Ральфа — о его напряженных взаимоотношениях с двумя братьями, один из которых был служителем Церкви.

— …Так вот, коронер, — продолжила Элинор, — если вы не считаете все же, что наш добрый брат Томас совершил убийство, объясните, пожалуйста, для чего держать его под стражей в нашей монастырской келье? Да еще без разрешения на то настоятельницы? — Она выпрямилась в кресле и твердым взглядом посмотрела в лицо Ральфа. — Должна ли я напомнить вам, сэр, что брат Томас находится здесь под моим началом и только я могу решать его судьбу.

Ральф, почтительно склонив голову, подумал, что вон оно — то самое, о чем он только что говорил тут в повышенном тоне, но не стал возвращаться к этой теме, а негромко произнес:

— Вспомните, миледи, вы были первой, кому я сообщил о произошедшем несчастье. А потом… Согласитесь, было бы глупо с моей стороны, то есть со стороны слуги закона, не принять во внимание ряд вещей. Брат Томас обретался близко от места убийства. Он побледнел и упал в обморок, увидев лицо мертвеца. Тщательно изучал его руки… Зачем? Все эти вопросы ждут ответа, который я пытаюсь получить, но не могу. Почему?

Сестра Элинор хранила молчание. Ральф продолжал:

— Позднее я несколько раз просил Томаса объяснить его поведение, но он отказался. Причем довольно резко. Почему? Не знаю, как насчет убийцы, но с жертвой, я почти уверен, Томас был хорошо знаком. Однако по причинам, которые не объяснил, не хочет признаваться в этом.

— Любой человек побледнеет и у него выступит испарина, — подала голос Анна, — если его заподозрят в убийстве. Ничего удивительного.

Ральф сглотнул, но ни слова не ответил ей на эту короткую, но выразительную защитную речь, и снова обратился к Элинор:

— Мог бы я, посудите сами, миледи, поддерживать королевское правосудие все эти годы и гоняться за теми, кто преступает законы, если поддавался бы в большей степени чувству, а не долгу? И, поверьте, я немного научился за это время отличать поведение виноватого человека от совсем безвинного.

Настоятельница кивнула:

— Я уважаю вашу умелость, Ральф, и не подвергаю ее ни малейшему сомнению. Извините, что вторгаюсь на ваше поле, но отчего бы вам все-таки не обратить больше внимания на того человека, кто вызвался быть свидетелем и пытается бросить тень на брата Томаса? Быть может, он и есть преступник?

— Совершенно не исключаю этого и потому выяснил все подробности его появления в деревне. Он пришел туда за несколько дней до убийства и сразу обратил на себя внимание странным поведением. Об этом сообщил хозяин гостиницы. А погибший солдат уже находился в гостинице, однако никто не видел, чтобы эти два человека общались друг с другом. И если за человеком, кого мы называем безумцем, уже и раньше, до убийства солдата водились странности, то подозрения, что он притворяется, почти отпадают. Не так ли?

Элинор кивнула, предлагая продолжать, что Ральф и сделал.

— Он называл себя паломником, идущим в Норидж, где питает надежду исцелиться от своей болезни: безумия, которое его временами охватывает. Он сам признается в этом, и я почти уверен, он не лжет. И потом… — Ральф покосился в сторону Анны. — Он ведь ни слова не сказал о том, что наш добрый брат Томас убийца, а только лишь — что видел его недалеко от места, где убийство произошло.

— И для вас этого достаточно, чтобы схватить человека и запереть под замок? — с гневом проговорила Анна. — Отчего вы не сделали того же с вашим безумцем?

Ральф устало качнул головой:

— Я уже говорил, но, если угодно, повторю, хотя приятного в этих подробностях мало. Для того чтобы так изуродовать кинжалом тело убитого, нужна незаурядная мужская сила. А вид и телосложение безумца говорят об обратном: такое деяние не для него.

— Час от часу не легче! — воскликнула Анна. — Значит, вина брата Томаса в том, что он крепкий мужчина? Вы уже почти договорились до того, что он и совершил это убийство!

— Успокойтесь, сестра, — нашла нужным вмешаться Элинор, с тревогой глядя на Ральфа. — Вы только что сказали, коронер, — продолжала она, — что вас могут упрекнуть, даже наказать, если вы не арестуете нашего монаха? Кто эти люди? И где они находятся? В монастыре? В деревне? Насколько мы вас знаем, Ральф, вы всегда отличались достаточной самостоятельностью в решениях.

На лице у Ральфа было написано полное нежелание продолжать разговор, но уважение к настоятельнице перевесило.

— Убитый был крестоносцем, достопочтенные сестры, — с любезностью, которая стоила ему немалых усилий, ответил он. — И этот казус, как выразился бы мой уважаемый братец-шериф, делает самое убийство намного более значительным.

— Мнение вашего брата никогда вас особенно не волновало, Ральф, — с ехидством произнесла Анна. — Почему такая перемена?

Как видно, Ральфа не слишком задел ее тон, потому что он начал всерьез растолковывать обеим женщинам, что происходит у них в стране.

— Перемена не во мне, добрые леди, — сказал он, — а в нашем королевстве. Здоровье короля Генриха не становится лучше, он слабеет, а значит, слабеет власть. Но такого не должно быть, и такого не потерпит принц Эдуард, который вот-вот вернется в страну. Насколько я понимаю, мой брат сознает это и не хочет оказаться в числе тех шерифов, кого посчитают слабыми, не умеющими разоблачать, а еще лучше — предотвращать различные преступления. В том числе убийства преданных солдат короля.

— Откуда вы знаете, как будет настроен принц? — спросила Анна.

— Об этом нетрудно догадаться. Лорд Эдуард — истинный воин и не может не испытывать добрых чувств к тем, кто побывал вместе с ним на Святой земле. Подлое убийство такого человека в Англии должно быть раскрыто. Причем как можно скорее. Этого потребуют от моего брата, и, таким образом, его судьба зависит сейчас в какой-то мере от меня. И я не могу с этим не считаться… Времена меняются, должен меняться и я.

— Наш король Генрих, — сказала Элинор, — был достаточно милосерден. Он сохранял жизнь немалому числу преступников, покаявшихся в своих грехах. Не думаю, что мы должны свернуть с этой тропы добросердечия и сострадательности.

— Как раз за это многие называли короля чересчур благодушным, даже женоподобным, и не одобряли его. Не думаю, что принц Эдуард пойдет по стопам своего отца, а мой брат-шериф просто уверен, что такого не будет, и потому уже начинает готовиться к переменам и требует того же от нас. Он успел уже и мне пригрозить, что лишит должности, если я оступлюсь или быстро не слажу с одним из самых важных дел. А убийство крестоносца именно такое дело. — Ральф устало замолчал и попеременно взглянул на обеих женщин. — Извините за прямоту, но не думаете ли вы, леди, — спросил он с чуть заметной улыбкой, — что, если меня прогонят с работы, такого коронера вам больше нигде не найти?

Задумчиво посмотрев на него, Элинор со всей серьезностью сказала:

— Ваш брат, разумеется, не единственный в королевстве, кто умеет быстро сменить одежду сообразно времени года. Однако не думаю, дорогой коронер, что кто-нибудь из нас подвергнет вас осуждению, если вы не окажетесь среди этих людей, а, напротив, будете по-прежнему носить свою одежду честного человека… — Она помолчала. — Арест невиновного человека, Ральф, вероятно, относится к быстрым действиям, но справедливым его не назовешь.

— Я не арестовал брата Томаса, миледи! — почти закричал Ральф. — Я просто поместил его в охраняемое помещение, находящееся в вашем ведении. С точки зрения слуги закона, даже не такого сурового, как мой брат, человек, которого видели в час, когда было совершено преступление вблизи места, где оно было совершено, и кто наотрез отказывается помогать правосудию, — этот человек не должен оставаться на свободе. Даже если он чей-то добрый друг. Пусть даже того, кто расследует преступление. Взятие его под арест, — снова усталым тоном заговорил Ральф, — это предварительное действие, совсем не означающее, что человек в самом деле виновен.

Элинор наклонилась с кресла и притронулась к рукаву Ральфа:

— То, что вы говорите сейчас, я нахожу, пожалуй, достаточно разумным. Однако не нужно забывать, что Томас — монах и находится под защитой Церкви. Производить суд здесь, в Тиндале, и решать правовые вопросы доверено в ее лице мне, и ни ваш брат, ни даже король не могут этого делать.

— Я знаю, миледи, — уныло подтвердил Ральф, — и не один раз выражал свое отношение к таким порядкам. Но ничего не поделаешь.

— Да, — согласилась Элинор, — не нами это заведено. Однако я не собираюсь вторгаться в ваше право творить правосудие, ибо знаю вас, Ральф, и доверяю вам.

— Благодарю за добрые слова, миледи, — без особого воодушевления откликнулся он. — Хочу думать, что вскоре найдется кто-либо еще, кто шел той же дорогой и в то же самое время, что и брат Томас, и сможет опознать его, а может, и того, кто пока еще лежит в часовне. И если такие обнаружатся в пределах монастыря или в больничных палатах, надеюсь, миледи, на ваше любезное разрешение задать им несколько вопросов.

— Конечно, коронер. Я скажу всем служителям, чтобы оказывали вам всяческое содействие.

— Вы добры, как всегда, сестра Элинор.

Ты пытаешься, мой друг, говорить с ехидцей, подумала она, однако, надеюсь, не забываешь, что моя доброта к тебе проявилась и в моем полном молчании по поводу того, что случилось в прошлом году и имеет к тебе прямое отношение.

— …Что же касается брата Томаса, — снова заговорила она, — то не будет ли разумным попросить сестру Анну попробовать разговорить его? Быть может, ей удастся привести его в более спокойное состояние и он расскажет все, что знает… Если действительно знает что-то…

— Если кому-то под силу такая задача, то исключительно ей, — согласился Ральф, не то вполне серьезно, не то с легкой насмешкой, но Анна пренебрегла его эмоциями и ответила на слова настоятельницы:

— Я сделаю это, миледи. Что-то мне подсказывает, он будет более разговорчив со мной, чем раньше.

В ее голосе послышался сдерживаемый смех, и это заставило Элинор поинтересоваться:

— Что вы имеете в виду, сестра?

— Лишь то, миледи, что, как только брат Мэтью узнал об аресте Томаса, он ринулся к нему в камеру, чтобы немедленно изгнать дьявола из его души. Уже час с лишним он его изгоняет, и не скажу про дьявола, но Томасу, наверное, не позавидуешь.

— Целый час один на один с братом Мэтью? — в ужасе воскликнул Ральф.

— Целый час? — в тон ему вскричала Элинор.

Обстановка в комнате разрядилась.

ГЛАВА 19

Колени у Томаса онемели, стали бесчувственны. Но дух жил и трепетал в страхе. В помещении, где держали арестованного, было холодно, однако Томас этого не ощущал: ему было жарко, душно, сердце громко стучало, отдаваясь в ушах стонами обреченных душ. Казалось, каменные стены медленно и безжалостно сдвигаются, чтобы в конце концов раздавить его. Пытаясь удержать крики, он искусал губы, они кровоточили.

Рядом продолжается жизнь, пытался он уговаривать себя, я среди живых, стены стоят на месте, я не сошел с ума…

Стенания в ушах утихли. Он глубоко вдохнул спертый воздух. Стало немного легче. Я ведь не осужден, напомнил он себе, а только временно задержан. И задержал меня не кто иной, как человек, считающий себя моим другом. Да и я считаю его таковым и знаю, что по сути Ральф честен и справедлив.

Он снова вобрал в себя воздух, пахнущий, как он решил, пылью и мехом здоровых животных — мышей и крыс, а не их разлагающимися трупами, как это было в его камере в Лондоне. Несколько раз он нарочно напомнил себе, что он не в Лондонской тюрьме, и от этого тоже стало немного легче.

Но вот его снова бросило в дрожь: слишком явственно предстала перед мысленным взором та камера, ударили в нос те запахи, он даже вновь ощутил боль от цепей, впивающихся в кровоточащие запястья и лодыжки. Он мотал головой, но видение не отступало. Широко раскрывал глаза, убеждая себя, что находится совсем в другом месте: это даже не тюрьма, а просто комнатушка. Чулан, келья. Склад ненужных монастырю вещей.

Здесь не было окна, однако ему оставили подобие лампы: фитиль, горящий в масле, залитом в каменную плошку. За это освещение, принесенное из больничной палаты, он должен был благодарить сестру Анну, что и делал сейчас, поднимаясь с затекших колен и пытаясь их размять.

С переменой позы к нему вернулся страх и ощущение, что он сходит с ума. Комната, где его заперли, действительно была когда-то складом, но он вспомнил, что однажды тут держали человека, которого обвиняли в убийстве. Как и его сейчас! О Боже!.. Он громко застонал.

— Вы молитесь, брат? — послышался резкий голос из темного угла комнаты.

— Да, брат Мэтью, — ответил он. — Да, конечно.

Действительно, подумал он, если я когда-либо и молился по-настоящему, то, быть может, именно сегодня. Но вовсе не потому, что этот человек уже битый час молится вместе со мной, а в промежутках говорит какие-то слова, которых я не слушаю.

— Тогда перестаньте вертеться и стонать, — с укором сказал брат Мэтью. — Человек, грешный перед Богом и молящий Его о прощении, должен думать не о своих затекших членах, а только о Нем.

Прежде чем Томас успел бы ответить, — если бы захотел, — дверь в комнату с лязгом открылась и на пороге показалась освещенная светом из коридора высокая женская фигура. Сестра Анна! Недаром он только что вспоминал о ней.

— Брат Мэтью, — сказала она, — наша настоятельница убедительно просит вас срочно посетить сестру Руфь, которая взывает к помощи ученого человека, запутавшись в неких теологических вопросах.

Наверное, эту витиеватую фразу милая Анна учила всю дорогу, пока шла ко мне, мелькнуло в голове у Томаса, и он с удивлением и радостью почувствовал, как губы его раздвигаются в невидимую никому улыбку.

Брат Мэтью незамедлительно поднялся с колен и отряхнул рясу.

— Иду немедленно, — произнес он. — Достойная женщина, сестра Руфь, не должна испытывать никаких затруднений при изучении святых книг. И другим женщинам, — поучительно заметил он, — не мешало бы взять ее как образец для подражания. Во всем. Особенно в том, как следует вести себя женщине: не забывать об ограничениях, наложенных на нее ее полом. Потому что…

— Я бы сопроводила вас, брат, к сестре Руфь, — вежливо прервала его Анна, — но настоятельница велела мне навестить брата Томаса.

— Монахиня не должна оставаться наедине с мужчиной, — отрезал брат Мэтью, — даже если он священник, ибо и они тоже поддаются…

— Но я буду с ней, — раздался мужской голос, — и воспрепятствую…

Мэтью с отвращением отпрянул от приблизившегося Ральфа и покачал головой.

— Как бывают грубы и бестактны эти миряне, — сказал он. — И почему только настоятельница Элинор разрешает им распоряжаться в монастыре как в своем доме! Впрочем, зачастую женская логика…

На этот раз его прервал Ральф, уже перешагнувший порог комнаты.

— Идите и просвещайте сестру Руфь, монах, — тоном приказа произнес он. — Нам нужно поговорить с братом Томасом о мирских делах. Об убийстве, на этот раз.

— Как вы смеете, коронер…

Но тут вмешалась сестра Анна:

— Пожалуйста, брат Мэтью. Сестра Руфь хотела увидеть вас еще до начала службы.

Мэтью проговорил что-то себе под нос и вышел из комнаты, брезгливо сторонясь их обоих.

* * *

— Пришел немного в себя, упрямец? — спросил Ральф у Томаса.

Тот уже поднялся с колен и сидел на узкой койке, отвернувшись от вошедших.

Анна опустилась возле него на колени и воздела руки.

— Поговори с нами, брат, — умоляющим тоном сказала она. — Мы все верим в твою полную невиновность, но должны услышать от тебя, что именно знаешь ты про убитого. Скажи нам… доверься, это не только откроет тебе замок этой комнаты, но поможет раскрыть преступление.

Томас молчал, уставившись в стену, словно изучая там все царапины и вмятины. Потом склонил голову, и слезы потекли у него по щекам.

Анна обратила к Ральфу умоляющий взгляд и жестом попросила его приблизиться, но тот покачал головой и сделал шаг назад. Тогда она присела на койку рядом с плачущим мужчиной.

— Томас… — проговорила она, но не сказала больше ничего и снова посмотрела на Ральфа, призывая его произнести теплые, дружеские слова участия.

Ральф оставался неподвижен. Анна опять повернулась к Томасу.

— Расскажи нам о своей беде, — прошептала она и, обхватив его за плечи, привлекла к себе. Как мать своего юного сына. — Поделись с нами, Томас, — продолжала она шепотом. — Ральф и я любим тебя, как родного… О, ну не плачь же так!

Томас опустил голову ей на плечо и продолжал рыдать, захлебываясь от слез — и в самом деле, как смертельно обиженный ребенок.

Наблюдая всю эту картину, Ральф молча сжимал за спиной кулаки. Чувства — дружба, ревность, долг — боролись в нем, но силы были равны, и одно никак не одолевало другое. И на его лице, освещенном тусклым мерцающим светом коптилки, можно было различить эту борьбу.

— Говори же, Томас, — проговорил он наконец хриплым голосом. — Анни правильно сказала. Ты нам как родной. Для меня ты больше брат, чем мои братья по рождению. И я не собираюсь держать тебя в этом паршивом месте целую вечность. Только… — Он сглотнул. — Только не совершай ту же ошибку, что и человек, который сидел здесь до тебя. Не молчи.

Внезапно Томас вскочил с койки и ринулся в противоположный угол.

— Оставьте меня! — закричал он оттуда, изо всех сил прижимаясь к стене, словно хотел проломить ее. — Оставьте меня и уходите отсюда! Можете замуровать меня здесь, уморить голодом, но вы ничего от меня не услышите об этом мертвеце!..

ГЛАВА 20

Элинор отошла от мертвого тела и вновь накрыла его полотном. За дверью часовни бушевал ветер, ударяя в стены с такой силой, словно и сама природа была возмущена до самых своих глубин страшным убийством солдата — Христова воина.

Повернувшись к сестре Анне, настоятельница произнесла с дрожью в голосе:

— Удивительно, какая сила была в руке, нанесшей все эти чудовищные удары.

— Доспех на убитом порядком обветшал, — отвечала Анна, — но все равно вы правы, миледи: понадобилась дьявольская сила, чтобы такое сделать. — Она содрогнулась. — Не удивлюсь, если тут поработал один из пособников нечистого.

— Моя тетя часто говорила мне, что князь тьмы совершает свои злые деяния с помощью нас, смертных, — продолжила разговор настоятельница. — Полагаю поэтому: убийцу следует искать среди существ из плоти и крови.

— А это?.. Что же это может значить?

Анна показала на кинжал, найденный в груди убитого.

В самом деле, означает ли оружие с арабскими письменами на рукоятке предупреждение христианнейшему королю Генриху и всем его подданным, что на их землю ступил противник, иноверец, с самыми коварными замыслами? Так подумала Элинор, но ответить на этот вопрос не могла.

— Вы что-нибудь знаете, сестра, о тех, кто называет себя «ассасины»? — спросила она.

— Очень мало. Но слышала, что члены этой секты не нападают на простых людей, к которым прежде наверняка принадлежал покойный.

Элинор кивнула.

— Тогда, возможно, это какой-то исключительный случай и убийство совершено в минуты особого душевного волнения, которому убийца не мог противиться. Под влиянием дикой злобы, например. — Она легко притронулась к груди убитого, словно хотела стряхнуть с него остатки чужого ожесточения. — Чем ты так его озлобил? Своего убийцу? — спросила она у трупа. — И что хотел он сказать тебе и всем нам, оставив в твоей груди этот нож?

Труп молчал. Анна негромко произнесла:

— Мне кажется, что одна эта рана в груди не могла его убить. Клинок не выглядит очень острым, да и вообще не похож на орудие убийства. Длина у него тоже недостаточная. Похоже, человек был сначала зверски убит, а уж потом ему в грудь воткнули нож.

— И кроме всего прочего, причина его смерти — не ограбление, — сказала Элинор. — Так считает Ральф… Но, возможно, убийца хотел, чтобы так подумали, и нож в груди тоже лишь для того, чтобы запутать тех, кто будет расследовать. Но Ральфа обмануть не так просто.

— Да, он хорошо разбирается в подобных делах, — согласилась Анна.

Элинор продолжала — раз уже начала — высказывать свои предположения о происшедшем, и Анне они казались весьма сообразными.

— …Итак, то, как свершилось убийство, не похоже на повадку грабителя. А если не грабеж, то что? Скорее всего, месть за что-то. Быть может, не менее ужасное, нежели эта расправа. Или предупреждение о чем-то, тоже страшном, что должно воспоследовать.

— Кинжал оставлен как бы напоказ, — предположила Анна. — Выходит, он что-то значил и для убийцы, и для жертвы.

— Верно, сестра! Возможно, этим убийством разрешен какой-то давний спор, исполнена какая-то клятва. Вспомните, когда шесть лет назад Монфор, граф Лестерский, погиб в битве с королевскими войсками, его тело тогда разрубили на куски и наш милостивый король отправил их по всей стране как знак окончания баронских раздоров и возвращения прежней власти во всей ее полноте.

— Но этот несчастный, миледи, — Анна кивком головы показала на труп, лежащий на козлах, — он же всего-навсего простой солдат.

— Простые люди могут точно так же вторгаться в жизнь друг друга, мучить и приносить несчастья, как и люди благородного происхождения.

— Значит, вы уверены, что убийца и жертва были знакомы?

— Скорее всего так. Но все равно мы ровно ничего не знаем: ни где и когда они встретились, ни что произошло между ними раньше.

После этих слов Элинор погрузилась в молчание. Слышно было только завывание ветра снаружи.

— Ночь кончается, — сказала наконец Анна. — Скоро утреня. Вы идете?

— Я останусь здесь ненадолго для молитвы.

Анна ушла, оставив Элинор возле трупа.

* * *

Угнетенная происходящим вокруг нее и в ней самой, Элинор преклонила колени на каменном полу часовни и молилась о чужих и своих грехах. О том, чтобы утих огонь, сжигающий ее душу, растаяла постоянная боль в груди. Теперь к этой боли прибавился страх. Она знала, что Ральф в конце концов найдет убийцу, верила в это и хотела этого, но боялась и думать о том, что может открыться в связи с этим.

Конечно, Ральф поступил правильно, задержав Томаса. Это наверняка облегчит расследование, а также, даст Бог, поможет коронеру удержаться в должности, что будет лучше и для него самого — ибо она догадывается, что его привязывает к Тиндалу, — и для жителей селения и монастыря, где его успели узнать и полюбить.

Что же касается брата Томаса, что сидит взаперти и пребывает в ужасном душевном состоянии, то при необходимости она сумеет освободить его в любое время: у нее есть на это право. Ральф об этом знает, хоть и не одобряет такие установления, но ему ничего не останется, как смириться с этим.

Конечно, она не святая, но и не настолько глупа, чтобы лезть на рожон и задевать самолюбие людей, которые не заслуживают этого. Она просто разумна. Во всяком случае, старается быть такой. Но что поделать, если это ей не во всем удается?..

Она еще ниже склонилась к полу, ее лоб коснулся каменных плит, она застонала. Слезы потекли у нее из глаз, она обернулась туда, где лежал изуродованный труп человека, чья душа взывала сейчас о справедливости. О мести, возмездии, наказании… О, Боже, так ли невиновен Томас, как верит в то ее слабое женское сердце, или…

Она в свое время совсем не интересовалась его прошлым. Не задумывалась о нем. Что привело его в монашество? Быть может, он незаконнорожденный? Церковь не слишком охотно принимает их в свое лоно: исключения бывают лишь для тех, чьи отцы — люди знатные. Но об этом ей стало бы известно от аббатисы из Анжу, когда его направляли сюда, в Тиндал. Однако та не обмолвилась ни словом.

Разумеется, Элинор могла бы досконально узнать о прошлом Томаса, но она считала недостойным рыться в чьих-то жизнях и душах без вящей необходимости, а только из любопытства. Для подобных вещей существуют исповедники. Однако не пришла ли сейчас та самая необходимость?

Мог ли он быть отродьем Сатаны, а она настолько незрячей от охватившей ее греховной страсти, что допустила его в стены монастыря? Или он обыкновенный человек, повинный лишь в том, что родился таким ангельски-красивым? Но разве красота — грех?

Она снова повернулась туда, где лежал труп, и прошептала:

— Но я должна… я обязана ради тебя узнать, спросить обо всем… Набраться духа и лицом к лицу поговорить с братом Томасом. Доискаться до истины и, если она окажется ужасной, содействовать, чтобы зло было наказано должным образом… — Она прервала свой страстный шепот не менее страстной молитвой, которую окончила словами: — Если же он невиновен, то укажи мне, Боже, что я должна сделать — оставить его в монастыре или расстаться с ним?..

Элинор поднялась с колен и вышла из часовни, чтобы присоединиться к сестре Анне и другим, отправляющимся на утреннюю службу в церковь.

ГЛАВА 21

Он трясся от едва сдерживаемой ярости, но молчал.

Пусть эта проклятая блудница, увлеченная своей беседой с мерзким трупом, не видит и не слышит, что он стоит здесь, в темноте. О, как он мечтает подкрасться к ней сзади, ухватить за шею и трясти, трясти, пока от ее костей не останутся одни обломки! Если бы не та высоченная монашка у дверей часовни, он бы так и поступил. Но тогда пришлось бы покончить и с той, а этого он не хотел. Она не сделала ему ничего плохого.

Стоны больных и умирающих весь вечер и всю ночь вторгались в его мысли — сбивали, путали их. В сером сумраке рассвета он видел, как чьи-то тени скользят по палате, от койки к койке, как наклоняются, чтобы что-то спросить, дать лекарство, помолиться. Если он и молился в эти часы, то лишь о том, чтобы отправиться поскорее в ад, где он отыщет наконец свою жену и обретет рядом с ней покой.

Доступно ли ему такое? На корабле, плывшем в Англию, он верил, что это сбудется, но тупица-настоятельница сделала все, чтобы пропасть между ним и его возлюбленной сделалась еще шире, чтобы жена снова вступила с ним в битву. Как было уже до их знакомства на Святой земле. А теперь, находясь в лапах у Дьявола, сможет ли она примириться с ним, когда они встретятся?

Он все же надеялся. Сегодня утром он видел призрак жены — в лучах света проплыл он над его койкой. Без слов, без упреков. В молчании ожидая чего-то…

Он поднялся навстречу и протянул руки ладонями кверху в немой мольбе, но тут прилежная ученица Дьявола, называющая себя настоятельницей, появилась рядом, и дух его жены взвился над ними и исчез, растворился в воздухе, сопровождая свое исчезновение громкими стенаниями. Он зажал уши руками, но все равно продолжал слышать эти звуки, чувствовал, что сходит от них с ума.

Он проклинал тех, кто и теперь заставляет его жену так страдать. И больше всех — эту мнимую служанку Господа, которая притворно молится там над трупом. Она догадывается, что главное и единственное его желание — свидеться со своей женой, и делает все, чтобы оно не осуществилось. Даже сам Сатана милостивее, чем эта женщина, — он позволит ему встретиться с его любимой в его царстве — в аду…

Проклятье!

Он шепотом произнес это слово, но оно громом отдалось у него в ушах… Он должен пресечь раз и навсегда ее злобные выпады, хитроумные уловки!..

Вот тогда он и поднялся с койки, поняв, что должен расправиться с этим страшным существом. Сейчас или никогда!

Но у двери в часовню он увидел ту высокую монахиню. Как же ему пройти мимо нее незамеченным? Невозможно. И, значит, нужно убить ее. Убить ни в чем не повинную?.. Нет!

Он вернулся, упал на колени, закрыл глаза. И снова с закрытыми глазами увидел призрак жены в лучах света. Он плыл над ним.

Рыдания вырвались из его горла.

Прости меня, бормотал он, протягивая руки. Клянусь тем вечным огнем, что пожирает тебя сейчас, я хотел лучшего… Хотел, чтобы ты была в большей безопасности, когда отправлял тебя к твоим сородичам, к женщинам-сарацинкам. Как я мог знать, что произойдет то жуткое, которое произошло? Как?..

Так говорил он, перемежая слова рыданьями.

И чья-то рука легла ему на плечо.

ГЛАВА 22

Если бы Томас перестал замечать голые стены вокруг, тесноту помещения, отсутствие окон, он бы мог вполне забыть, что находится в заточении. Потому что на грубых досках стола перед ним стоял большой глиняный кувшин с добрым элем, а рядом — дымящаяся миска с духовитой жирной похлебкой прямо из кухни сестры Матильды. Тут же лежала коврига свежего хлеба и кусок аппетитного янтарного сыра. Настоятельница проявляет редкую заботу о своем собственном заключенном, спасибо ей…

Все это он в конце концов заметил и оценил, как и то, что ножа ему не дали. И несмотря на изобильную пищу, есть сразу расхотелось.

Помощник Ральфа Кутберт смущенно кашлянул:

— Я нарежу вам сыр, если хотите, брат.

— Ничего, пусть так, — ответил Томас с бледной улыбкой. — Я буду грызть его, как здешняя крыса. Но все равно спасибо за желание помочь.

— Полагаю, это не слишком большое утешение, брат, — продолжал Кутберт, — но не могу не сказать: многие в деревне выражают вам свое сочувствие. Особенно те, кому вы в свое время помогли вместе с сестрой Анной. И без нее.

— Значит, в деревне уже все известно?

— Новости шагают споро! Братья и сестры, извините меня, тоже языками работать умеют.

Томас пожал плечами:

— Все мы люди.

Кутберт оглянулся, словно кто-то мог их здесь подслушать, и, понизив голос, произнес:

— Некоторые говорят, что наш коронер перестарался. Запер вас в темницу, чтобы ублаготворить начальника. А еще говорят, что на самом деле в этом замешан кто-то шибко знатный и нашего коронера подкупили.

— А что ты думаешь, Кутберт?

Тот в сердцах сплюнул:

— Наш Ральф скорей даст яйца себе отрезать, чем купится на неправедные денежки. — Он замолчал с таким видом, словно сам не понял, как у него могло вырваться такое, и потом сказал: — Прости, брат, мой грубый язык.

Томас не удержался от смеха.

— Из всего этого, — проговорил он, — я могу сделать вывод, что мужское достоинство нашего коронера вне опасности.

Кутберт радостно затряс головой.

Томас заговорил снова:

— Поскольку в деревне ждут новых вестей, прошу тебя, Кутберт, упомянуть между делом, что я нахожусь в хорошем настроении и жду не дождусь минуты, когда наш коронер схватит убийцу солдата. А мое пребывание в узилище, можете добавить, рассматриваю как необходимый и ловкий его ход и жду скорого освобождения.

— Едва ли они поверят…

— А ты растолкуй им, что людей порою сажают в тюрьму, чтобы оградить от грозящей опасности. Ральф считает, я что-то знаю и это знание может принести мне беду. Ведь я находился на той самой дороге, где произошло убийство, и в то самое время… Вот он и решил… И еще, Кутберт, если будет желание, скажи всем, кто интересуется, что я верил и верю в коронера Ральфа как в честного и благородного человека, кто никогда не позволит закону покарать невиновного.

— Все сделаю как говорите, брат. Ваши слова помогут оберечь нашего Ральфа от пустых обвинений чересчур языкатых людей. Везде ведь есть такие — разве им на рты замок навесишь? Я пойду, пожалуй…

Кутберт поднялся и, почтительно поклонившись, вышел.

Однако, несмотря на явное свое сочувствие к Томасу, помощник коронера, как заметил арестант, плотно закрыл за собой дверь и тщательно проверил замок.

* * *

Томас молча сидел, глядя на разложенные перед ним яства. Оживление сменилось прежним чувством беспокойства и тоски. Тоски и беспокойства. Аппетита не было в помине. На несколько минут он сумел вынырнуть из бездны уныния — и вот снова погрузился в нее целиком. Спасибо сестре Матильде, но ее кулинарное искусство, увы, не спасло.

Внезапная ярость обуяла его, и он с такой силой стукнул кулаком по столу, что брызги похлебки разлетелись во все стороны.

— Я проклят! — простонал он. — Проклят! Но за что?

Раздался стук в дверь, и приглушенный и беспокойный голос Кутберта напомнил, что его охраняют, а также не оставляют своими заботами. Что почти одно и то же. Он прокричал в ответ, что случайно прикусил язык, а вообще все в порядке.

Как бы он хотел, чтобы его невинная ложь о том, что все в порядке, оказалась правдой! Но он должен что-то предпринять! Он не может оставаться взаперти, обуреваемый мыслями о прошлом, — так он вскоре сойдет с ума!

Возможно, лучше было бы рассказать обо всем — Ральфу, или Анне, или обоим. Это могло бы принести облегчение. Но что именно им сказать? И как?..

Кое-что он уже начал было говорить Кутберту, однако вовремя остановился. Ведь стоит только начать — одно потянет за собой другое, а там и… выворачивайся наизнанку… Но если эта изнанка так ужасна, так омерзительна, как у него?..

Ральф тоже хорош… Талдычит о дружбе, а сам… Запер его в этой проклятой каморке и думает утешить супами и сырами из рук Матильды. И разве можно подозревать в самом страшном человека, которого считаешь своим другом? Тогда вычеркни его из числа друзей!

Но тут же это суждение сменилось на прямо противоположное.

Будь я честным человеком, начал он укорять себя, я бы испытывал не обиду, а уважение к тому, кто истину и закон ставит выше дружеских чувств. А сам я мог бы так поступить? Наверное, нет, потому что слаб. Слаб и многогрешен…

А с другой стороны, продолжал рассуждать Томас, безразлично глядя, как остывает похлебка, с другой стороны — что подозрительного в том, что я так торопился домой, в монастырь, что не поел как следует с утра, или в том, что мне сделалось плохо от лицезрения этого ужасного мертвеца. Если бы они знали еще, кого он мне напомнил! Что от усталости и голода я принял его за моего проклятого насильника…

Итак, чему способствует то, что я снова сижу сейчас под арестом? Лишь тому, что снова и снова вспоминается то, что произошло со мной в Лондоне несколько лет назад, а также то, что случилось в прошлом году, когда, рискуя собственной жизнью, я спас чужую… О последнем событии я бы мог спокойно рассказать Ральфу, но разве это помогло бы ему раскрыть убийство солдата?..

Ну, и какой же вывод, Томас, ты сделаешь из всего этого?.. А такой, что Ральф прав, и мое дурацкое поведение может и должно вызывать подозрение. А если так, то меня нужно держать под замком до тех пор, пока не расскажу того, что снимет с меня подозрение, и выходит, что для меня сейчас все сводится к одному: что рассказать?

Разумеется, я не могу признаться Ральфу в том, что долго находился в заключении. А если признаюсь все-таки, то ни за что на свете не решусь сказать за что! За содомию!.. Но Ральф, естественно, как законник и как друг, непременно захочет узнать причину моего ареста. Ну и, предположим, я придумаю что-то. Но тогда у него возникнет другой вопрос: почему? Почему в стране, где за мелкие проступки сроки заключения невелики, меня так долго держали в тюрьме? Не значит ли это, что я совершил что-то весьма серьезное? Что же именно? И вполне возможно, он подумает о предательстве.

А тогда я буду вынужден раскрыть истинную причину и потеряю друга, но этим дело не ограничится. Мой бывший друг задастся вопросом, каким образом человек, осужденный за содомию, по выходе из тюрьмы оказывается принят в монашеский орден, что запрещено любыми канонами. Значит, и здесь что-то нечисто…

Ответ на этот вопрос повлек бы новые трудности для Томаса. И что с того, что он не слишком любит, даже, быть может, ненавидит своего зловещего церковного патрона? Все равно он хранит ему преданность. Скорее, не ему, а тому, кто над ним, его господину, кто в конечном счете спас Томасу жизнь. Он так и не знает даже его имени, однако подозревает, что это человек с очень высоким положением в Церкви. Без всякого желания став монахом, и не просто монахом, но выполняющим тайные поручения, он дал клятву хранить церковные тайны, которые могут сделаться ему известны. И он хорошо знал, что за нарушение клятвы наказание будет неминуемым и чрезвычайно жестоким.

И еще Томас знал, что, каким бы смелым и независимым ни был Ральф, он тоже связан клятвой в верности — верности королю. А поскольку духовные и светские власти не всегда пребывают в добром согласии, между ним и его нынешним другом Ральфом также возможны расхождения и даже конфликты, хотя, слава Богу, не на личной почве. И многого Ральф не поймет или не одобрит.

Вот поэтому, по всем этим причинам, Томас никогда не сможет рассказать Ральфу, как и почему стал монахом, как попал в тюрьму и как освободился из нее…

Он начал возбужденно ходить по своей камере. Да, его положение безвыходно. Ему ничего не остается, кроме… Кроме чего? В горле у него пересохло — от пролитых слез, от рыданий. В конце концов, он устал мотаться взад и вперед, подошел к столу, остановился. Очень захотелось пить. Так вот же целый кувшин питья! Он налил в кружку эля, сделал несколько глотков. Немного горчит, но приятно. Подходит к его настроению. Он допил и наполнил кружку снова. Добрый эль! Молодец Тостиг, брат Гиты, — хороший напиток поставляет!..

Он опорожнил и эту кружку. И внезапно пришло озарение! Он посмотрел на кувшин и благодарно улыбнулся. Не все еще потеряно — он знает, что делать!

Кутберт забрал свой нож, но ложку оставил. Томас схватил ее, повертел в руках и опустил в миску с похлебкой. Кажется, расплескалась и остыла немного, но все равно вкусно — язык проглотишь! И чесноку добавила сестра Матильда — какая умница!

Он откусил большой кусок от ковриги. Давно не едал он такого вкусного хлеба!..

К тому времени, когда он приступил к опробованию сыра, Томас уже досконально знал, о чем и с кем будет в ближайшие часы говорить и что делать, чтобы поскорее выйти из заточения.

ГЛАВА 23

Ральф быстро шел, почти бежал по тропинке. Перед глазами стояли картины минувшей ночи, в ушах звучали голоса. Собственно, один лишь голос — Анны. Как смела она упрекать его в невнимательном, жестоком даже отношении к Томасу, когда тот рыдал у нее на груди?.. Ну, на плече. И как простодушно она спрашивала: неужели эти слезы не доказывают его невиновность? Ведь если уж мужчина позволяет себе рыдать в присутствии другого…

Эх, женщины! Они думают, что мы никогда не плачем. Он, Ральф, не один раз видел плачущих навзрыд солдат. Да и как не заплакать, если видишь, как твои друзья и братья взывают к своим матерям, в то время как раскаленная смола медленно превращает в пепел их тела, когда они умирают от смертельных ран?.. Да, Господь сотворил Еву из ребра Адама, но почему Он не вложил побольше милосердия в ее сердце? Тогда ее дочери не воображали бы, что мужчины не умеют страдать и горевать.

Он сплюнул в лужу и остановился, чтобы перевести дыхание. Дождь, кажется, утих, но ветер по-прежнему пронизывал до костей. Ральф продолжил, уже намного медленней, свой путь к лазарету, размышляя о том же — о женском легковерии.

Да, слезы могут быть вызваны болью — душевной или телесной, но они ни в коей мере не свидетельствуют о невиновности. Какая чушь! Ральф не кривил душой, когда признавался себе, что любит Томаса больше, чем своих братьев, но это вовсе не означает, что он ни в чем не подозревает его. Напротив, убежден, что тот в чем-то виновен и сам чувствует это. И никакие упреки Анны не собьют его.

Монах что-то знает, и, если бы Анна не утешала его на своей… ладно, на плече… если бы не это, он в конце концов признался бы… покаялся, исповедался. Называйте как хотите… Говоря так, Ральф думал о себе: о том, что в объятьях Анны открыл бы все свои секреты и не утаил ни одного из своих многочисленных грехов.

Он с остервенением отшвырнул попавший под ноги камень.

А ведь я ревную, признался он себе. Анни, я зверски ревную тебя, хотя понимаю: это глупо, неразумно. Но, черт возьми, почему я должен всегда быть разумным? Тем более что за свою бесконечную разумность и долготерпение я так и не дождался ни милосердия, ни снисхождения?..

— Осторожно! — послышался крик.

Он поднял голову. Перед ним стояла молодая пара. Юная женщина была беременна — возможно, на последнем месяце. Он чуть не налетел на нее. Нельзя так задумываться на дороге! Но что поделаешь, если все его мысли постоянно сворачивают на одно?

Он пошел дальше. Настроение ухудшалось. Осенью ему часто бывало не по себе, но чтобы так, как сейчас, — он, пожалуй, не помнит.

Неподалеку он увидел знакомую фигуру.

— Эй, брат Биорн! — закричал он, подзывая его жестом.

— Хотите опять помучить того несчастного безумца, коронер? — спросил тот, не выказывая особой радости от встречи.

— Нет, не его. Я получил позволение от вашей настоятельницы опросить всех, кто побывал вчера в часовне и мог видеть мертвого, — не знакомо ли им его лицо.

Биорн пожал плечами:

— Тут их столько побывало, коронер. Как знать, кто по какой дороге шел? Это же с каждым говорить надо.

— Вот я и хочу просить вашей помощи, брат. Мой помощник тоже этим займется, но сейчас я отправил его к одному крестьянину, который утверждает, будто у него украли овец.

Биорн с безнадежным видом поник головой, потом поднял ее и сказал:

— Если настоятельница велит, о чем разговор, коронер. Только с кого начать?

— Начать с тех, у кого на одежде нашит знак крестоносца.

— Ну, это проще простого, коронер. Один из них уже отдал душу Богу, второй слеп и мог лишь что-то слышать, у третьего открылась проказа, и мы его отправляем в лепрозорий в Норидже. Но если мечтаете с ним поговорить, — добавил он с некоторым ехидством, — мы задержим его и приведем прямо к вам.

Ральф не выразил немедленного желания и жестом предложил продолжить перечисление. Он жалел всякого прокаженного и готов был опустить монету в его кружку, если тот попросит, но все же страшился этой неизлечимой болезни. Впрочем, он знал, что все равно поговорит с несчастным, только оставлял его напоследок.

Биорн сказал, что больше всего здесь побывало народу из деревни или из ближних мест. Ральф поручил ему поговорить с ними и спросил о тех, кого можно назвать чужаками. Кто еще?

— Ну, трое из самого Лондона, люди важные и с весом. — Он усмехнулся. — Такие, что без посторонней помощи с коня не слезут. И не влезут.

— Так обвешаны оружием?

— Какое там! Драгоценностями! Такое сверкание — в глазах темно!

Ральф рассмеялся. Ему нравился острый язык брата Биорна. А людей, подобных тем, кого тот описал, он неплохо знал. Если у них и были пристрастия и вожделения, то в основном к драгоценным украшениям и к жареным, украшенным перьями фазанам. И вообще, такие своими руками не убивают. Даже заклятых врагов королевства. Даже на полях сражения.

— Никого не забыли назвать, брат? — спросил он у замолчавшего Биорна.

— А, вот еще двое, — не сразу ответил он. — Один молодой, судя по всему, из знатных. Лицо у него изуродовано, смотреть жалко. И с ним — постарше, одноглазый. Вроде, его слуга. Нашивок у них нет, но, похоже, войны оба не миновали — где еще такие раны заимеешь?

— Вот с них и начнем.

ГЛАВА 24

— Это редкое счастье, миледи! Приобрести коленную чашечку и кусок бедренной кости святого! И по весьма сходной цене! Если мы сейчас не сделаем этого, продавец отправится в Норидж. Надо действовать! Я настоятельно прошу вас принять решение!

Брат Мэтью, говоривший все это, раскачивался от волнения, как тростник под порывами ветра. Сестра Руфь смотрела на него немигающим взором, и в нем непонятно чего было больше: сосредоточенности или обожания.

Однако настоятельница Элинор не казалась столь впечатлительной.

— Я уже решила, — спокойно сказала она. — Мы дождемся нового приора.

— Но, как вы сами правильно заметили, миледи, его назначение зависит от Анжу! — возопил монах. — А место сие так далеко!

В этом он был прав, и Элинор согласно кивнула. Что она еще могла сделать?

— Смеем ли мы так долго колебаться? — продолжал брат Мэтью. — Подумайте о престиже, о благосостоянии, которые приносят святые мощи другим святилищам! Святого Вильгельма в Норидже! Святого Фомы Бекета в Кентербери! — Его голос снизился до восторженного шепота. — Святого Фридесвиде в Оксфорде. Сам король Генрих наезжает туда и преподносит дары. Возможно, он и нам окажет такую честь, когда мы станем владельцами подобных реликвий!

На секунду смежив веки, Элинор с ужасом представила, какие усилия и расходы потребовались бы от них, случись такое в их монастыре.

Брат Мэтью не успокаивался.

— Я вижу в этом перст Господень, — возбужденно говорил он. — В том, что появляются все новые и новые реликвии и мы можем их обрести. И разве мы смеем поворачиваться спиной к этим божественным дарам?

Сестра Руфь наконец моргнула.

— Подумайте, миледи! — воскликнула она. — Целая кость! И коленная чашечка! Как возрастет влияние и значение нашего монастыря во всем христианском мире! Наш добрый брат целиком и полностью прав, ратуя за это!

В ее голосе, обычно суровом и жестком, появилась несвойственная ей елейность.

Элинор сжала зубы. Что, если она не выдержит и сдастся на милость победителя? К чему это приведет? Ну, прежде всего к тому, что Мэтью действительно одержит победу. В первую очередь духовную, которая, несомненно, поможет ему получить еще большую поддержку и выиграть битву за приорат, стать настоятелем всего монастыря. И получится, что она, не желая того, своими руками водрузила его на это место. С другой стороны, если она подтвердит свой отказ от приобретения реликвии, не вызовет ли это еще большей симпатии к Мэтью и не окажется ли большинство в его лагере просто из чувства протеста или негодования: как посмела она отказаться от такого дара Божьего?

Она почувствовала боль в левом виске, приложила к нему руку.

— Могу я прислать к вам продавца, миледи? — услышала она настойчивый голос.

Ох, какой он!.. Никак не отстанет! Чувство досады, поднявшееся в душе Элинор, помогло ей ответить решительно и однозначно и в то же время уклончиво-вежливо.

— Усердие, с каким вы отстаиваете свои взгляды, брат, заслуживает всяческого уважения. Тем не менее я не считаю, что сейчас время для скорых решений, и потому откладываю его.

— Но он может продать реликвию в другое место!

— В Норидже свой святой уже есть. Значит, там покупать не станут, не правда ли? Наш Тиндал, вы знаете это не хуже меня, расположен далеко от больших городов, и поблизости от него нет церквей или монастырей, которые могли бы позволить себе дорогие покупки. Если ваш торговец намерен, как вы говорили, продать реликвию в один из отдаленных монастырей на севере, он согласится еще немного подождать, я уверена. И на этом закончим разговор. Спасибо вам, брат.

— Но…

Два человека в черном, ставшие вдруг так похожи друг на друга, что не отличить, уставились на нее, как ястребы на полевую мышь. Однако эта мышь нашла в себе силы…

— Простите, брат, — произнесла она, — уже довольно поздно, я привыкла эти часы проводить в молитве. Всего доброго.

Боль над глазом стала сильнее.

— Миледи?..

В интонации, с которой сестра Руфь произнесла это слово, слышался вопрос: не нужно ли и ей принять участие в молитве, а также не может ли она рассчитывать на продолжение беседы на ту же тему, но уже вдвоем. Элинор постаралась разубедить ее и в том, и в другом.

— Я хочу остаться одна. Благодарю еще раз. Ваше беспокойство о репутации нашего Тиндала весьма похвально, и я ценю его…

Двое в черном, так похожие на ястребов, одновременно встали и одновременно устремились прочь из покоев настоятельницы.

Элинор проводила их взглядом и пробормотала в отчаянии:

— Ох, если брат Мэтью будет выбран приором, не отвертеться мне от этих костей.

Она подошла к столу, глубоко вздохнула и налила себе в кружку эля. На глаза ей что-то давило. На виски тоже. На сердце… а, что уж тут говорить!

У ее ног произошло какое-то движение. Большой рыжий кот взмыл с пола и в один миг оказался на столе. Она взяла его на руки.

— Иди ко мне, Артур. Посиди со мной и стань моим мудрым советчиком. Твое имя тебя обязывает, ты ведь знаешь это?

Она уселась вместе с ним на стул, зверь удовлетворенно замурлыкал, но советы давать не торопился. Правда, она и не спешила спрашивать. Ждала, пока утихнет головная боль. Боль проходила, но это не мешало Элинор сожалеть о своем упрямом отказе регулярно пить настой из девичьей травы, которая помогает от лихорадки и которую ей упорно советовала Анна. Упрямство, заслуживающее лучшего применения, ругала она себя. Если бы мне хватало его в беседах с настырным Мэтью, уж не говоря о том, чтобы употребить его для борьбы с охватившей ее и не дающей ни покоя, ни передышки греховной страстью. Для победы над которой ей так не хватает истинного упрямства. Или как это назвать?..

А что ты думаешь, Артур, о брате Мэтью с его исключительной настойчивостью, с его застылыми взглядами на все вокруг?.. Впрочем, Бог с ним, с Мэтью, у нее сейчас более насущные заботы… Убийство солдата. Кто это сделал? Где искать убийцу?.. Перестань мурлыкать и ответь!.. Может ли брат Томас быть замешан в этом? Я считаю, что нет, но, возможно, я так ослеплена своим чувством, что потеряла способность разбираться в людях и не в состоянии понять всю страшную правду о его натуре.

Она задумалась, перестала поглаживать кота, и тот подтолкнул головой ее руку.

Но я верю, что он невиновен, сказала она, снова почесывая ему горло. Да, признаюсь, сатанинский огонь вожделения обжег мою душу. Но он не превратил в пепел мой разум.

Кот согласился с этим и свернулся в клубок у нее на коленях. Однако не отказывался слушать ее, потому она продолжала.

Он хороший человек, уверяю тебя, Артур. Я чувствую это — смелый и верный. Ты должен помнить, как он показал себя, когда только прибыл в Тиндал, а еще мы с тобой знаем о его достойном поведении в замке Вайнторп прошлой зимой. Если бы он не помог в разоблачении убийцы, мой брат мог быть приговорен к повешению… Как ты думаешь, если человек так чтит закон, может он сам совершить такое ужасное преступление, как убийство солдата?

Артур фыркнул, подтверждая полную нелепость этого предположения, и потянулся, подставляя хозяйке для почесывания белое пятнышко на груди.

Она улыбнулась, вспомнив, как Артур сразу же после первого знакомства проникся симпатией к Томасу и помчался за ним по двору с радостно поднятым хвостом. За плохим человеком ты бы так не побежал, верно, дорогой?

Кот приоткрыл один глаз и замурлыкал еще громче, а его хозяйка снова улыбнулась и напомнила ему, что к брату Мэтью у него почему-то несколько иное отношение: пару раз он даже осмелился выпустить против того когти…

Элинор сняла кота с колен, встала, подошла к окну. Чувство некоторого облегчения сменилось прежним — тягостным и беспокойным.

Что же все-таки получается? Если Томас невиновен, во что она верит… хочет верить, то что же он так упорно скрывает? Знал ли он убитого солдата, и если да, почему отказывается сказать об этом? Что ему мешает?

Она прикусила губу, задумалась.

Быть может, умерший знал что-то о его прошлом? Но ведь он мертв, а мертвые говорить не умеют. В чем же причина для беспокойства, граничащего с ужасом? И какие-такие тайны мог знать солдат? Что-нибудь о нарушении монахом его обетов безбрачия и целомудрия? О женщинах, в чьих объятиях он испытывал греховную радость? Что ж, он привлекателен, даже красив, и нет сомнения, у него была не одна любовная связь до того, как он постригся в монахи… А после того?.. Ей неизвестно ни о том, ни о другом, и она не собирается предпринимать усилия, чтобы что-то узнать, но, конечно же, в миру, до посвящения в монашество он…

С горькой усмешкой она прервала свои размышления.

Да простит меня Бог! Во мне просыпаются чувства, свойственные ревнивой жене. Какая разница, в конце концов, даже если он был безмерно сластолюбив и спал со всеми замужними женщинами Лондона и их дочерьми? Господь уже простил ему, и ей остается сделать то же самое… И хватит об этом. Нужно подумать о другом. О нависшей над ним угрозе.

У Томаса, как у всех людей, есть семья. Возможно, тайна, которую он хочет сохранить, касается его близких родственников? Она вспомнила человека, одетого во все черное и явно принадлежащего к Церкви, что приезжал прошлой весной на прекрасном сером коне и обратился к ней с просьбой разрешить одному из ее монахов отбыть ненадолго из монастыря к серьезно заболевшему брату. Разумеется, она дала такое разрешение и с болью в сердце смотрела, как Томас выезжает из ворот монастыря вслед за посланцем. В те минуты, когда она давала ему благословение на поездку, ее удивило — она помнит — лицо Томаса: оно выражало не столько беспокойство за здоровье родственника, сколько нежелание ехать, даже злость. Это навело ее на мысль о серьезном разладе в его семье.

Она взглянула на кота, вольготно расположившегося у нее на постели.

Хорошо, сказала она ему. Понимаю, тебе надоели мои долгие размышления, ты считаешь, что пора переходить к действиям. Я согласна с тобой, Артур, и потому решаю незамедлительно увидеться с братом Томасом и, глядя на него строгим материнским взором, прямо спросить о том, что он утаивает от нас. Слово «материнский» я употребила оттого, что как настоятельница дала клятву быть матерью своим монахам, подобно тому, как наша Пресвятая Дева пребывает матерью всех, кого любит Господь.

Что касается Ральфа, то ему есть кем заняться, и он справится со своим делом без моей помощи. Только пускай он меня извинит, но я испытываю некоторые сомнения по поводу его главного свидетеля — того, кто видел Томаса недалеко от места убийства. И, значит, сам находился там. Этот человек безумен, но не всегда, а вроде бы только в те минуты, когда на него что-то находит. Однако Ральф полагается на его свидетельство, а также уверен, что безумец не мог совершить убийство, поскольку слишком слаб для этого телом. Вполне вероятно, что Ральф совершенно прав, однако не нужно ли более подробно и настойчиво допросить этого человека, и не в минуты его безумия, а когда он будет в более здравом разуме?..

Но, кажется, я начинаю вмешиваться не в свои дела — ведь Ральф не указывает мне, как надобно управлять Домом дочерей Христа при монастыре Тиндал.

Элинор нагнулась, чтобы еще раз погрузить руку в теплую рыжую шерсть Артура.

Я ухожу, прошептала она. Спи, и пускай тебе приснится жирная мышь. А я…

— Миледи! — раздался взволнованный крик.

В дверях стояла Гита.

Элинор побледнела.

— Что случилось?

— Пожалуйста, миледи… Вам надо туда пойти, потому что брат Томас…

ГЛАВА 25

Брат Биорн с сомнением посмотрел на Ральфа.

— Не так-то просто до этих двоих добраться, коронер, — сказал он, — хотя они тут, рядом. С молодым сейчас занимается сестра Кристина, читает одну молитву за другой, а другой, одноглазый, ни на шаг не отходит от хозяина. Его не оттащишь! Прерывать сестру я не буду. Боюсь! — Он ухмыльнулся. — Строгая она больно. А молодой и вправду плох. Да еще бы. С таким лицом-то! Так что ждите, пока она от него отойдет.

Ральф коротко кивнул:

— Ладно. Приведите тогда ко мне других. Кто хоть что-то мог видеть или может вспомнить. — Он замолчал: ему показалось, что в глазах Биорна появилось нечто напоминающее насмешку, и потом твердо добавил: — Только прокаженного пока не надо. Вам ведь тоже лишний раз подходить к нему неохота, верно?

Обменявшись уколами, оба успокоились на время. Это была их давнишняя игра.

Ральф не возлагал особых надежд на то, что для раскрытия убийства сможет узнать нечто полезное от всех опрошенных или доставленных к нему братом Биорном. Больше всего его по-прежнему занимали возможные свидетельства всего нескольких человек, среди которых его друг Томас и странный полубезумен, занимали первые места. Но, конечно, мало ли что, или кто, может внезапно выявиться. А еще его беспокоила возможность для убийцы, без сомнения, какое-то время находившегося в монастыре, скрыться, уйти из него. Но пока, видимо, этого не произошло, иначе бы ему стало известно: на возможных выходах из монастыря по местным дорогам он еще вчера поставил наблюдать своих помощников, и ему было сообщено, что дороги оставались пустынными.

* * *

Как он и предполагал, все, кого приводил брат Биорн для обозрения трупа, качали головами в знак того, что первый раз видят лицо этого человека. И смотрели на него без всякого интереса, а скорее со страхом или с жалостью. То ли дело видеть, как на площади вешают или четвертуют — это настоящее зрелище, а тут просто убогий труп, да еще закутанный по горло в покрывало. Не говоря о том, что на площадь ты идешь по собственной воле, здесь же тебя чуть не силком приводят.

Только один раз за время осмотра тела у Ральфа вспыхнула надежда: когда один старик, едва передвигавший ноги, долго глядел на лицо мертвеца, потом с трудом подошел еще ближе и дрожащей рукой дотронулся до его волос. На вопрос Ральфа, узнал ли он этого человека, старик печально качнул головой и ответил, что он напомнил ему давно умершего брата…

— Хорошо, — сказал наконец Ральф, обращаясь к Биорну, — думаю, что наступило время поговорить с этим несчастным юношей и его одноглазым слугой. Если сестра Кристина все еще молится, пускай передохнет. Она заслужила отдых. Да и вы потрудились, спасибо вам, на славу. Никогда не забуду.

Не поняв до конца, всерьез ли его благодарят или это очередная насмешка, брат Биорн повернулся и поспешил из часовни.

* * *

Он вернулся с двумя мужчинами, которые хотя пришли без посторонней помощи, но вид у них был такой, что, как говорится, краше в гроб кладут. Ральфу, когда он глядел на того, кто моложе, просто не верилось, что тот мог остаться жив после такого страшного ранения: удар меча, глубокий след которого, идущий ото лба до челюсти, должен был убить на месте. Но даже если раненый не умер сразу, то как он живет потом? Быть может, молитвы Кристины оказывают такое благотворное действие? Вот кто достоин быть причисленной к лику святых, мелькнула у него серьезная мысль, и тут же к ней добавилась не вполне серьезная о том, что если он сподобится пережить Кристину, то не станет ли свидетелем того, как и за ее кости будет идти соперничество между монастырями. Он отогнал эти неуместные помыслы, даже ругнул себя за них и с поклоном обратился к младшему из пришедших.

— Милорд, — сказал он ему, — я коронер этого графства.

— Знаю. — Голос у юноши был звучный, напряженный, глаза — беспокойные, как у хищной птицы, готовой к нападению.

— А вас зовут… — начал Ральф, но человек без одного глаза не дал ему договорить.

Он выступил вперед и сказал:

— Это сэр Морис из Карела, мой хозяин. Мое имя Уолтер.

— Я и начал говорить с сэром Морисом, — холодным тоном произнес Ральф: ему не понравилась бесцеремонность одноглазого. Слуги так себя не ведут. В его единственном глазу больше наглости, чем у иных в паре.

Ральф снова посмотрел на изуродованное лицо юноши. Взгляд у него сделался ледяным.

— Вы вскоре поймете, отчего я позволил себе вмешаться, — сказал слуга.

Наверное, он прав, одернул себя Ральф. Будь его хозяин в другом состоянии, слуга не вел бы себя подобным образом. И то, что голос юноши звучал вроде бы спокойно, еще не говорит о мире в его душе.

— Я хочу, — сказал Ральф, обращаясь к Уолтеру, — чтобы вы оба взглянули на лицо мертвого. Возможно, вы где-то видели этого человека.

Тот покачал головой:

— Мы не видели никаких покойников на дорогах в последние дни.

— Может, когда он был жив?

— А если и так, к чему нам его запоминать?

Терпение Ральфа иссякло.

— Хорошо, — сказал он со скрытой угрозой. — Я выясню у хозяина гостиницы, когда вы там ночевали в последнюю ночь и куда отправились оттуда. И если…

Уолтер снова не дал ему договорить.

— В этом нет необходимости, — проговорил он. — Мы остановились в гостинице и потом пошли в монастырь по главной дороге.

Ральф решил, что сейчас он слышит правдивые слова.

— Этого человека, — он указал на труп, — нашли на той дороге, по которой вы вчера шли. Вы могли видеть его, а также тех, с кем он шел. Мы ищем людей, которые могли бы его опознать.

— И тех, кто убил его?

— Я ни слова не говорил о том, что его убили.

— Этого и не надо говорить, коронер. Действия, которые вы предпринимаете, не свидетельствуют о том, что он умер от старости.

Ральф нахмурился:

— В мои обязанности входит расследовать любую смерть, не только убийство.

— Если бы на его теле не было никаких ран, коронер, сомневаюсь, чтобы вы стали вынуждать столько паломников и больных людей опознавать его.

Черт побери этого Уолтера, он слишком смел и независим для человека, всю свою жизнь посвятившего прислуживанию богатым и влиятельным. Да и рассуждения его не как у слуги. Что бы ни связывало его с молодым Морисом, но это не хозяин и слуга.

— Вы правы, рассуждая подобным образом, — сказал ему Ральф, смягчая тон и думая о том, что, если правда об истинных отношениях этих двух людей между собой покажется ему необходимой, он продолжит выяснение этого вопроса. Если нет — пускай они хранят свои секреты сколько их душе угодно. А пока… — Пойдемте со мной, — произнес он, — я покажу вам труп.

— Конечно, коронер, — сказал Уолтер. — Только…

— Что «только»?

— Избавьте от этого моего хозяина, сэр, он болен.

— Тут немало больных, и все они приходили. Идемте! — Он обратился к ним обоим.

— Я не могу позволить ему…

— Позволить? — разъярился Ральф. — Я приказываю именем короля.

Лицо Уолтера покрылось красными пятнами.

— Вы не знаете, коронер, кто мой хозяин!

— Думаю, рыцарь, принимавший участие в одном из крестовых походов. Хотя вы и не носите нашивок. Однако, судя по загару на лицах, вы пребывали в стране, где намного жарче, нежели в Англии.

Ральф заметил — или ему показалось? — испуг на лице собеседника, и, кроме того, тот стал заметно сговорчивей и двинулся вслед за ним в сторону часовни. Молодой последовал за ними.

— Он близок к принцу Эдуарду, — шепотом произнес Уолтер, кивая на Мориса.

— А на Святой земле вы не были?

— Для поправки здоровья моего хозяина мы путешествовали по континенту. Как вы знаете, там немало святых мест.

— Насколько я понимаю, Уолтер, вы хотите сказать, что ваш хозяин — свой человек при дворе, где у него много друзей, и среди них мог быть даже принц Эдуард, если бы он не находился, и уже довольно давно, на Святой земле?

— Вы довольно проницательны, коронер.

— Настолько, Уолтер Как-вас-там-дальше, что могу вам прямо сказать: вы не слишком хорошо играете роль слуги. Потому что хороший слуга, помимо всего прочего, должен помочь своему хозяину выполнить предписания человека, состоящего на службе у короля. Тем более если этот человек даже не интересуется, зачем вы ведете игру в слугу и хозяина, а требует лишь одного: чтобы вы оба взглянули на труп убитого человека.

Уолтер беспомощно взглянул на юношу, лицо его смягчилось, в единственном глазу заблестела слеза.

— Прошу прощения, коронер, за упрямство, — сказал он. — Но единственная моя забота сейчас — оградить несчастного юношу от лишних страданий.

— Зрелище смерти в наше время не самое редкое, к сожалению для всех нас. Идемте.

Ральф показал в сторону открытой двери часовни.

— Едва появившись из материнского чрева, — сказал тот, кто называл себя слугой, — мы уже носим на себе печать смерти. Но на некоторых она бывает видна особенно отчетливо.

С этими словами он взял юношу за локоть и подвел к двери.

— Быть может, вы хотите первым увидеть мертвого, Уолтер?

Тот покачал головой:

— Мы сейчас вместе идем по жизни. Морис и я.

— Тогда вперед.

Они подошли к козлам, на которых лежал труп. Ральф откинул покрывало.

Морис пронзительно закричал.

ГЛАВА 26

— Миледи, я благодарен, что вы пришли так быстро.

Даже в полутьме коридора было видно, как бледен молодой стражник, сменивший Кутберта у дверей узилища, куда заключили Томаса.

— Нашему брату очень плохо? — спросила Элинор, убирая в рукава руки, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Не знаю, миледи. Он совсем тихий какой-то. И так просит… так хочет поговорить с вами. Я думал позвать сначала коронера, но не нашел его, и тогда…

— Вы правильно поступили. А каким вам показался брат Томас, когда просил вас позвать меня?

— Каким? Я уже сказал, миледи, — такой тихий, словно уже не из этого мира… Я даже испугался… Такое у него лицо…

* * *

Со скрипом открылась дверь в камеру, где было еще темней, чем в коридоре. Томас повернул голову.

Благодарение Господу — она пришла! В слабом свете коптилки он различал ее черты. Их выражение казалось мягче, чем обычно; голос, которым она произнесла слова приветствия, тоже звучал мягко. Да, он правильно сделал, что решил довериться ей. Только ей!

— Вы очень добры, миледи, что откликнулись на мою просьбу и пришли сюда. — У него перехватило горло. — Нет, — продолжал он окрепшим голосом, — время слез прошло. Их больше нет у меня. Я твердо решил сказать вам правду… Ту правду, которую ждал от меня коронер и, не дождавшись которой, посадил меня сюда.

— Быть может, вам нужен исповедник? — спросила она.

— Я хочу исповедаться вам, моей настоятельнице. Вы имеете право и должны знать обо мне все.

— Но исповедь и предполагает это, брат.

— Миледи, прошу вас не проявлять беспокойства по этому поводу. Это будет не исповедь, а скорее объяснение. Мое искреннее, из глубины души толкование того, что со мной происходило и происходит. И первое, что я хочу сказать: я не убивал человека, который лежит сейчас в часовне.

Он замолчал. Пауза продолжалась так долго, что Элинор решилась прервать ее вопросом:

— Вы знаете его?

Он выдохнул:

— Я никогда не видел этого человека.

— Однако вы повели себя так, словно знали его.

От ее тихого ласкового голоса ему хотелось прижаться к ней, как ребенку к матери, и чтоб она его укачивала и утешала. Ведь он так одинок, в сущности. Всегда был одинок.

Один раз он уже рассказывал на исповеди о том, что перенес, когда находился в заключении. Он исповедовался перед человеком в черной одежде и после этого был принят в монашеский орден, что принесло ему временное облегчение, но не вернуло умиротворения и тепла в душу: холод и боль остались и раздирали ее, как стервятники свою добычу.

А сейчас он хотел, был готов рассказать все — и то, о чем не говорил раньше, — для этого он и осмелился призвать свою настоятельницу, послать за ней стражника. И он поднял голову и собрался говорить… Но понял вдруг, что не может: что-то ему мешало, ставило препоны… Не в ней было дело, а в нем самом. Рассудочность побеждала душевный порыв. Нет, не смеет он сказать больше, чем… чем позволяет разум.

Он тихо произнес:

— Тот человек напомнил мне другого, которого я сам хотел убить. — И после паузы добавил: — И даже сейчас готов сделать это.

— Почему? — тоже негромко и спокойно спросила она.

— Он был моим тюремщиком в Лондоне.

Она больше ничего не спросила, и он продолжил:

— Этот человек был лют. Он любил жестокость. Она грела и вдохновляла его. И я был не единственный, кто страдал от его безжалостности… — По телу Томаса пробежала дрожь, он с трудом унял ее и выбранил себя: ведь он только недавно поклялся, что не будет поддаваться слабости. — Я знаю, — заговорил он снова, — что не должен позволять себе грех непрощения, но есть, наверное, такие людские пороки, обелить которые не в состоянии и сам Господь. Если речи мои нечестивы, миледи, наложите на меня епитимью, я смиренно приму ее.

Она сказала совсем о другом — повторив, собственно, свой первый вопрос, но в другой форме:

— Человек, лежащий в часовне, не тот, кого вы так безмерно ненавидите?

— Нет, миледи, но, когда я увидел его, мысли мои смешались, и на какое-то время я подумал, что это он. Тогда я и потерял сознание… — Он опять прервал свою речь. — Я долгие месяцы молил Бога, чтобы Он избавил меня от встречи с этим человеком, потому что боялся нарушить одну из заповедей и поднять на него руку…

Не зашел ли он слишком далеко в своих признаниях, подумал Томас и до крови прикусил щеку изнутри. У крови, как и у его воспоминаний, был горький привкус.

— Тяжкое признание для человека, посвятившего себя Господу, — услышал он слова Элинор.

В ее голосе не было осуждения — только задумчивость. И раздумья. Это его радовало. И подтверждало его мнение, сложившееся о ней как о женщине с особым складом ума, какого он, пожалуй, не встречал и у мужчин. Да, это радовало, но и вызывало некоторую оторопь, даже страх, какой охватывает порою во время ночных кошмаров, когда спящий видит себя в помещении, куда вот-вот должен войти некто неизвестный и с неведомыми намерениями.

— Можете вы сказать мне, Томас, — снова раздался тот же раздумчивый голос, — какие жестокости творил тот человек? Многие из нас не умеют прощать другого, как повелевает Бог, и лишь немногие обладают способностью и волей не нарушать одну из главных Его заповедей, что даны были Моисею в пустыне.

Эта женщина рассуждает, как ей велено всеми канонами, в которых она росла, воспитывалась и оттачивала свой ум и знания. Но может ли она понять глубину его страстной ненависти? Может ли вообще женщина, избравшая для себя путь подавления страстей, понять всю силу любви или ненависти? И что эти два столь противоположных чувства могут объединиться в едином желании смерти? Слава Богу, никто и никогда не подвергал ее таким же пыткам и унижениям, как его, за одну лишь робкую попытку любить… Однако весьма возможно — его бы это не удивило, — что эта красивая женщина с железным характером тоже захотела бы убить своего мучителя…

Он вздрогнул, поняв, что она все еще рядом с ним и ждет ответа. Сейчас ему следует быть особенно осторожным, чтобы до конца не выдать себя, не раскрыть всей меры своего унижения, однако сказать достаточно для подтверждения своей невиновности в том, в чем его заподозрил Ральф.

— Что сделал тот человек? — с расстановкой повторил ее вопрос Томас. — Он уморил голодом заключенного, у кого не было денег, чтобы выкупить свою жизнь. Он издевался над ним, заставляя глядеть на куски червивого хлеба, до которого тот не был в состоянии дотянуться, и наблюдая за тем, как узник умирает на его глазах.

— Как вам стало известно это?

— Несчастный находился в одной камере со мной, и я тоже видел его смерть.

В полумраке было заметно, как Элинор задрожала.

— И вы ничего не могли сделать? — спросила она ослабевшим голосом. — Простите меня, брат, но я не все могу понять…

— Понять это, наверное, нельзя, миледи, и принять тем более. Но я благодарен вам за желание разобраться. Да, сделать я ничего не мог. Те куски хлеба, которые я получал за день, он просто запихивал мне в рот, чтобы я не мог поделиться с соседом…

Хватит! Достаточно! Я уже много сказал! — так кричал Томас на самого себя. — Зачем мучить ее и себя этими подробностями? Выворачиваться наизнанку до самого конца? Так недалеко и до полного признания…

— Значит, у вас была еда?

— За плату, миледи.

— Но если у вас были деньги, то было и влияние. Возможность помочь другому?

О Господи!.. Но виноват он сам: ведь это он позвал ее для разговора.

— Ни влияния, ни денег у меня не было, миледи.

— Но как же…

— Меня кормили, чтобы на это смотрел тот, кто должен был умереть с голода. Это входило в задуманный мучителем план. А мне была отведена роль соучастника. Невольного соучастника смертоубийства. Можно это забыть? Простить?

Он не хотел, чтобы последние слова вырвались у него как крик души. Не хотел, чтобы кровь прилила к голове, чтобы в ней застучали молотки. Чтобы сознание вновь покинуло его.

Он пересилил себя, но почувствовал такую тяжесть, словно опять у него, как тогда, были цепи на руках и ногах. Без сил он опустился на свое ложе — на матрац, набитый соломой.

— Почему вы не сказали всего этого коронеру Ральфу?

Томас отер ставшее влажным лицо. В самом деле, почему?

— Церковь, миледи, — сказал он, — посчитала возможным простить мне мои грехи по причине, известной лишь Богу. И я не мог, не хотел делиться тайной этой ни с кем из людей, даже с тем, кого считаю своим другом.

Он поднял глаза на стоявшую перед ним женщину, которая, казалось, внимательно вглядывалась в него, прежде чем коротко ответить:

— Я понимаю.

Действительно ли она поняла его, эта женщина? Первая и единственная из всех, потому что он не взял бы на себя смелость утверждать, что понимает себя сам… Он чувствовал, что окончательно изнемог — слов больше не было.

Элинор прервала долгое молчание:

— Брат, я должна задать вам еще всего один вопрос, на который требую прямой и правдивый ответ.

— Я отвечу вам, миледи.

— Совершили ли вы какое-либо действие, которое может быть названо жестокостью, насилием или предательством, что и повело к заключению вас в тюрьму?

У него перехватило дыхание. Можно ли было назвать одним из этих слов его страстную любовь к другому человеку, такому же подданному короля и слуге Господа, как и он сам? Проявил ли он жестокость к Джайлзу, когда тот по своей охоте пришел в его объятья?

— Пусть накажет меня Всевышний, миледи, если я солгу, — произнес он твердо, — но я не совершил ни одного из перечисленных вами действий.

— Тогда я желаю, чтобы вы дали лишь одно обещание…

Томасу хотелось плакать от чувства облегчения, которое он сейчас испытывал. Хотелось кричать и смеяться. Но он только кивнул.

Она продолжила:

— Если вам приведется встретить вновь этого человека, пусть ни один волос не упадет с его головы. Но вы немедленно сообщите мне о его местонахождении. И клянусь, — в ее голосе зазвучал неподдельный гнев, — сделать все, чтобы он поплатился за свои прегрешения.

Томас не знал сейчас, полностью ли отвечает церковным установлениям то, что он слышит из уст своей настоятельницы, но он и не задумывался над этим.

Он упал на колени и сквозь душившие его рыдания произнес:

— Миледи, обещаю вам это! От всей души обещаю.

Она позвала стражника. Когда тот вошел, она еще шире растворила дверь и, не отнимая руки от ее шероховатой поверхности, произнесла:

— По моему распоряжению брат Томас освобождается из заключения. Если коронер Ральф или кто-то другой пожелают оспорить это, направьте их ко мне, и я напомню им, что в монастыре Тиндал, как и во всех других монастырях, правит закон Бога, но не короля.

ГЛАВА 27

Если бы на земле царила справедливость, так рассуждал сейчас Ральф, он сидел бы в эту минуту в зале гостиницы, в меру пьяный, с милашкой Сигни на коленях, согревающей своим тугим телом его порядком захолодавшее мужское достоинство. Однако вместо этого он до сих пор торчит в Тиндале, и не только его мужское достоинство, но и все остальные части тела пребывают в холоде, в голоде и без столь необходимого крепкого зелья.

Очередной припадок молодого Мориса заставил нескольких монахов примчаться в часовню, где они с трудом уложили его на пол, но он еще долго продолжал отбиваться от них с силой десятка демонов, пока наконец не притих, рыдая, как ребенок, и позволил унести себя в постель.

Какое-то проклятье витает над этим трупом! К такому выводу пришел Ральф, а брат Эндрю косвенно подтвердил это, повторив свое предположение о том, что в Тиндале действуют проникшие туда ассасины, члены страшной секты убийц, возникшей еще лет двести назад где-то в Персии или в Сирии.

Но и помимо раскрытия убийства все остальное в эти дни складывалось для Ральфа так, что хуже некуда. Таково было его собственное ощущение. Да и посудите сами…

Сестра Анна — а любовь к ней вспыхивала с новой силой каждый раз, как он ее видел, — злится на него и чуть ли не бросается с кулаками на защиту Томаса. Один безумный из вероятных свидетелей выплясывает перед ним дикие танцы и поет бессмысленные песни вместо того, чтобы давать внятные показания. Другой — падает наземь прямо в часовне и бьется в припадке. В нем самом — с горя, конечно, — проснулось ни с того, ни с сего греховное вожделение к юной сестре Тостига, Гите. Ко всему еще он, быть может, потерял друга, обвинив того чуть ли не в убийстве и заперев в кладовку. Но хуже всего — что от раскрытия убийства он сейчас так же далек.

Он яростно выругался, однако это не улучшило настроения.

Вскоре ему предстоит вновь говорить с Анной — нет, не о чувствах, опять о трупе. О характере ранений и прочих вещах, чему помешал недавний обморок Томаса. А уж потом он доберется наконец до гостиницы и хлопнет, черт возьми, парочку кружек доброго эля. А если не найдется приятной девушки, желающей разделить с ним постель, добавит еще пару кружек и крепко уснет у себя дома.

Он шагал уже по половицам больничных палат в поисках Анны, когда возле одного из занавешенных закутков увидел фигуру танцора-безумца, а невдалеке от него другую, показавшуюся очень знакомой. Томас! Как он мог здесь очутиться? Кто его выпустил?

Ральф направился было к нему, но остановился. Нет, не может этого быть! Ему показалось. Слишком много он думает в последние часы о Томасе, ругает и себя, и его, верит и не верит в его полную невиновность, то есть в то, что тот не знает абсолютно ничего и никого, связанного с убийством.

Он хочет и надеется, чтобы так и было — чтобы Томас ни сном, ни духом… никакого отношения ко всему этому не имел, и очень скоро он, Ральф, найдет убийцу, освободит монаха, и об этом неприятном событии забудется, как и о многом другом в нашей жизни. Брат-шериф останется доволен, Томас простит, и даже Анна, возможно, сменит гнев на милость…

Он, наверное, опять слишком глубоко погрузился в мысли обо всем этом — о Томасе, о своих братьях, об Анне, о настоятельнице Элинор, чье право распоряжаться судьбами монахов и монахинь он грубо нарушил, когда запер Томаса в темную каморку, — и потому не заметил оказавшегося на его пути кота и чуть не наступил на него. Тот с возмущенным шипением ретировался, а Ральф в ожесточении на самого себя довольно громко воскликнул, употребив одно из любимых своих ругательств:

— Яйца Сатаны! Могу я хотя бы видеть то, что делается у меня под носом?.. Вернее, под ногами!

— Иногда можешь, Ральф, — раздался знакомый голос.

Он обернулся. Сзади стояла Анна, и ее улыбка грела его лучше, чем самый добрый эль.

— Слава Богу, кошачья лапа не пострадала. Снова идешь в часовню? Никак не наглядишься на труп?

Он проглотил слова, рвавшиеся из души, о том, как хотел он увидеть ее, и пробормотал:

— Да, и хочу наконец услышать, что ты думаешь о его ранениях и о настоящей причине смерти.

— Тогда идем.

Он пошел вслед за Анной к часовне, с тоской думая, отчего последние два дня они говорят с ней только о мертвом теле. Неужели больше не о чем?

Ведь он так редко видит ее…

* * *

Они стояли перед ним, покрывало с мертвого тела было откинуто. Картина, представшая перед их глазами, казалась ужасной.

— Страшная смерть, — тихо сказала Анна.

— Ты по-прежнему уверена, — спросил он, — что сначала ему выпустили кишки?

Чуть дрогнувшим голосом она ответила:

— Ты видел след от удара на затылке, Ральф? Возможно, его нанесли первым делом. Или он упал на спину после толчка спереди. Кожа в месте удара разорвана, запеклась кровь, но череп, скорей всего, не разбит, и этот человек мог быть жив, даже в сознании, когда его начали потрошить.

Она содрогнулась.

— Да, — согласился Ральф, — он вполне мог удариться головой, когда упал, почва там очень твердая. Как скала. Однако, когда мы нашли его, он лежал лицом вниз… А что ты скажешь насчет ножа? — Он указал на грудь мертвеца. — Был ли он сначала заколот?

— Думаю, это произошло уже после смерти. Рана почти не кровоточила. Вся кровь ушла через другие раны. Кроме того, я почти уверена, что внутренности ему взрезали не этим кинжалом.

— Таково и мое мнение. Но отчего ты так решила?

— Посмотри на клинок. — Она протянула ему кинжал рукояткой вперед. — Совсем не острый. Им даже порезаться трудно. Он скорее для украшения, чем для того, чтобы наносить удары.

— Тогда зачем?..

— Зачем убийца оставил его? Что хотел этим сказать? Я тоже не знаю, Ральф. И сей крестоносец нам ничего не ответит.

— Брат Эндрю считает, что кинжал привезен со Святой земли.

— Надпись на арабском. Вполне вероятно, он прав.

Ральф был давно знаком с этой женщиной, но она продолжала удивлять — чтобы не сказать восхищать — его.

— Тебе известны арабские письмена, Анни?

— Прочитать их я не могу, к сожалению, но по виду определю. У нас в монастыре бывало много воинов, возвращавшихся из походов в Палестину. Я не в первый раз вижу подобные надписи.

Он хотел спросить еще о чем-то, но загляделся на ее лицо, на прелестные карие глаза, так меняющие выражение в дрожащих отблесках горящих свечей, и забыл обо всех вопросах.

— …Что ты сказала?

— Говорю, что солдаты, прибывавшие оттуда, рассказывали всякие истории, и в том числе об одной страшной арабской секте, члены которой готовы убивать всех, кого велит их главарь, не жалея собственной жизни. Даже охотно жертвуя ею. Они называются ассасины. Убийцы. И если убиенный был бы человеком высокого ранга, то вполне можно предположить — на него специально наслали убийцу, чтобы отомстить за что-то. Но Кутберт сказал: он простой солдат, и навряд ли Горный Старец — как называют, говорили мне, главаря ассасинов — стал бы возиться с такой для него мелочью.

— Они могли это сделать, просто чтобы посеять страх, — предположил Ральф. — И как отмщение за все, что делают крестоносцы на Святой земле.

— Не знаю, Ральф, — задумчиво сказала Анна. — Судя по тому, что я слышала, Горный Старец предпочитает натравливать своих убийц именно на сильных мира сего. А если начать убивать всех подряд, и правого, и виноватого, это все равно как дать волю смерчу: могут легко погибнуть и те, кто все затеял. Хотя они не боятся смерти.

Ральф не был вполне согласен с ее размышлениями, но опять же не мог не восхититься ее неженским умением рассуждать. По крайней мере, она подтвердила уже высказанное братом Эндрю предположение о возможном проникновении этих бесноватых ассасинов на землю Англии…

Однако ближе к делу — и он произнес:

— И все-таки никак не пойму, отчего нужно было втыкать этот красивый нож с какими-то письменами после того, как беднягу разделали почище, нежели дикого кабана?

Анна взглянула на него (ох, какие глаза!) и сказала:

— Ответь на этот вопрос, Ральф, и убийца почти в твоих руках.

ГЛАВА 28

Он сосредоточенно прислушивался к тяжелому, сбивчивому дыханию больных и умирающих вокруг него. Почему живущие так ненавидят и боятся умирающих, словно те их кровные враги? Зато уж те, кто умер, наверняка чувствуют его любовь к ним. Живым это не дано… Комки беспорядочных, хаотичных мыслей толклись у него в голове, давили на нее…

Почему тот большой красивый монах так кричал в часовне, когда ему показали растерзанный труп? То был не вопль страха, но исходящий из глубин души крик ярости. Если Бог и Сатана позволили этому нечестивцу лежать в освященном месте, то отчего бы и мне, чьи прегрешения не превышают грехов этого чудовища, не удостоиться подобной благодати?..

Он отер взмокший лоб. Ему показалось, что на ладони у него не пот, а кровь. Презренное существо, зачем он еще бредет по этой Земле? Впрочем, возможно, не все живущие так отвратительны: в душах у некоторых живет подлинная боль. Об этих он готов молиться, чтобы эта боль помогла им спокойно, без лишних мучений уйти из жизни. Другие? Немногих из них он просто жалеет — тех, кто ослеплен, отравлен своей радостью, своим мимолетным счастьем. Остальные — дьявольские отродья, не заслуживающие жалости и сочувствия.

К этим последним относятся и он сам, и толстуха-монахиня, которая почти все время молится, и голос ее скрипит в его ушах, как несмазанные ворота. Как смеет она бесконечно взывать к Божьей милости? Он, возможно, и пребывает в Небесах, но у Него нет ни глаз, ни ушей, а она все тянет к Нему руки и бормочет, бормочет. Качается всем телом, чтобы Он ее заметил. Шлюха!.. Он не услышал мольбы его жены, когда та взывала к Нему, чтобы уберег ее от насилия и смерти. Почему же Он должен слушать тебя, монашка?..

В отличие от этой, другая монахиня — высокая, с красивым лицом, — которая нашла для него эту удобную койку в палате для умирающих, совсем не такая. Он будет за нее молиться…

Было холодно, но лицо его снова раскраснелось, покрылось потом.

А та, дебелая пособница Дьявола, которая только и делает, что молится, уперев глаза в землю! Она не смеет, наверное, взглянуть на Бога, боясь, что Он сразу отвернется от нее. А вот его жена встретила свою смерть с широко открытыми глазами — он помнит это!

Конечно, она дьяволица, такая же, как ее хозяйка-настоятельница. Обе пытаются много говорить, а Бог любит тишину. Болтовня — орудие Дьявола…

Он уставился горящими, больными от напряжения глазами на каменную кладку стены. Сгустки беспорядочных мыслей продолжали биться в голове, причиняя боль, которая все росла.

И в ней, в этой боли, родилась мысль: пора! Пора отправить их обеих обратно к хозяину тьмы! Только кого первой — настоятельницу или ее лживую помощницу?.. А за ними уйдет и он сам…

ГЛАВА 29

Рассветные часы следующего дня были темными, как ночь. Элинор поднялась задолго до заутрени и опустилась на колени перед аналоем. Несмотря на вероломство тела, душа молодой настоятельницы оставалась безупречно преданной Богу.

В комнате царил предзимний холод, но она все же заставила себя умыться из таза, стоявшего возле кровати и наполненного ледяной водой.

Когда колокольный звон позвал к заутрене, она присоединилась к монахиням, после чего собрала их для ежедневной беседы. Вчера она оповестила их о трагедии на лесной дороге, и, к некоторому ее удивлению, сообщение не вызвало особого потрясения. Ко всему привыкают люди, с горечью подумала она.

Святые сестры выглядели вполне спокойными. Что ж, наверное, они правы: за прошедшие сутки в монастыре ничего страшного, слава Богу, не произошло, стены его достаточно крепки, Армагеддон еще не наступил.

Элинор не станет говорить им, что скорей всего убийца до сих пор пребывает в стенах монастыря — зачем поселять в их душах излишнее беспокойство? Тем более что и сами они, безусловно, начнут вскоре догадываться, что, поскольку коронер Ральф упорно не покидает их обители и опрашивает чуть ли не всех подряд, дела, видимо, обстоят не так уж безупречно.

Сегодня Элинор решила сделать все, что в ее силах, чтобы помочь в расследовании убийства, не вмешиваясь, конечно, в полномочия Ральфа. Хотя как назвать то, что она освободила из-под стражи брата Томаса? Впрочем, в данном случае Ральф первым позволил себе вмешаться в права Церкви и нарушить их.

С этими мыслями Элинор шла сейчас по направлению к лазарету. Она ощущала, что вчерашняя молитва на сон грядущий ей помогла: сон был крепким, на душе спокойней, и когда мысли вновь обратились к Томасу, то ставшего уже привычным смятения не появилось.

Да, она поверила тому, о чем он так взволнованно и довольно бессвязно рассказал. Как могла она не поверить? Он был так непритворно правдив, так искренне беспомощен и трогателен в своей попытке довериться ей. Итак, он неповинен в убийстве и ничего о нем рассказать не может, и, значит, искать нужно в другом месте, среди других людей. Но где?

Загадки, кругом загадки и тайны. И… снова мысли вернулись к Томасу… В его отношении тоже они остались. И если еще совсем недавно ей казалось не таким уж важным знать его прошлое и почему он оказался в числе слуг Церкви, то сейчас она думала иначе… Да, он поклялся, и она поверила ему, что не совершил ни насилия, ни предательства, хотя Церковь могла бы ему отпустить любые грехи, им совершенные. Но разве не входит в ее обязанности как настоятельницы знать больше о члене своей общины? Не для удовлетворения праздного любопытства, нет, а ради спокойствия и благополучия всей общины, всего ордена, в конце концов? И если от Томаса она все-таки кое-что услышала, то отчего молчала и продолжает хранить молчание аббатиса из Анжу? Уж не решил ли кто-либо там, наверху, что ей, настоятельнице Элинор, не следует знать всего?..

Дождь бил в лицо, она поскользнулась на размытой дорожке, после чего постаралась думать о другом. Но не получалось: мысли ее переметнулись к Ральфу, которого, быть может, глубоко обидит ее самовольное решение освободить Томаса. И если его обида зайдет так далеко, что он захочет уйти со своего поста или, что еще хуже, его брат-шериф решит, что Ральф слишком слаб, так как позволяет посторонним вмешиваться в свою работу, и заменит его на другого коронера, — если случится то или другое, это будет для нее очень неприятно.

А вывод один: нужно во что бы то ни стало помочь Ральфу как можно быстрее найти и схватить убийцу.

* * *

— …Он рыдает, миледи. Смотрит на меня во все глаза и рыдает… — Сестра Кристина, говоря это, воздевала руки к небу. — Только молитва приносит ему хоть какое-то отдохновение. И это продолжается с тех пор, как коронер Ральф так жестоко обошелся с ним: заставил глядеть на мертвеца! Как можно? Человека с такой больной душой и с таким изуродованным телом! Понимаю, он хочет найти убийцу, но разве можно забывать о душе?

Элинор была несколько удивлена горячностью в голосе своей помощницы, обычно весьма сдержанной и терпеливой.

— Коронер Ральф, — ответила она, — вскоре покинет пределы монастыря. Но в данное время я позволила ему опрашивать всех, кого он считает нужным.

Сестра Кристина склонила голову, но Элинор прекрасно видела, что та не может согласиться с ее словами.

Обе женщины стояли сейчас у занавески, отделяющей от общей палаты две койки, на которых разместились юноша со страшным шрамом на лице и его слуга Уолтер. Последний сидел сейчас со сложенными на груди руками и как будто спал. Молодой Морис лежал с открытыми глазами, уставившись в одну точку. Лицо его было мокрым от слез.

— Чем можно ему помочь? — спросила Элинор. — Что уже сделано?

Сестра Кристина ответила:

— Сестра Анна определила их в этот закуток, чтобы их никто не видел и они не видели никого, а один из братьев сказал, что у юноши никаких открытых ран нет, лихорадки тоже, а страдает он душою, и, как считает брат, из-за чего-то, случившегося в прошлом. Быть может, довольно давно. Лечение же только одно, миледи: молитва.

Элинор кивнула:

— Слуга этого человека говорил мне, что присутствие женщины весьма беспокоит его хозяина. Вы не пробовали прислать к нему монаха?

Сестра Кристина не слышала вопроса: ее лицо было обращено к небу, глаза закрыты, гладкое, полное тело находилось в напряжении, в легкой дрожи. Губы шептали молитву.

Когда Элинор повторила свои слова, она слегка вздрогнула и не сразу открыла глаза, однако взгляд оставался недоуменным, словно она несказанно удивилась тому, что оказалась опять на земле.

Элинор терпеливо ждала, пока та придет в себя.

— Я полагаю, миледи, — услышала она достаточно твердый голос сестры Кристины, — что Господь призвал меня, именно меня, молиться за исцеление этого юноши. И хотя благочестивые мужи не напрасно опасаются козней лукавых дочерей Евы, в молитвах, исходящих из женских уст, есть особая сила. Конечно, если эти уста принадлежат женщине, отказавшейся от плотских страстей.

— Что ж, сестра, — со вздохом сказала Элинор, — следуйте Божественному промыслу, но будьте осторожны. Помните, что ни сам Сатана, ни его посланцы не привыкли без боя расставаться со своими жертвами. И вы, и этот юноша не могут быть ограждены от их нападений.

— Господь обережет нас, миледи, будем надеяться. А вас прошу поскорей избавить этих двух людей от присутствия коронера.

Еще раз не сдержав вздоха, Элинор напомнила себе, что говорящая с ней женщина, вполне вероятно, уже находится на пути к подлинной святости. На том пути, на который ей самой ступить, увы, не дано.

— Я поговорю с ним, сестра, — сказала она, заканчивая разговор, — однако, прошу вас, не забывайте, что Господь никогда не считал Сатану глупцом, и потому снова напоминаю об осмотрительности.

Произнося все это, она отнюдь не была уверена, что сестра Кристина слышит ее, ибо веки той снова сомкнулись.

Прежде чем откинуть занавеску и войти к Морису и Уолтеру, она подумала еще, что, разумеется, очень жаль юношу, на которого так подействовало лицезрение мертвеца, однако остается немаловажным вопрос: отчего он так воспринял это?

* * *

Когда Элинор вошла, Уолтер открыл свой единственный глаз, встал и поклонился ей. Он выглядел совсем больным, и, несмотря на загар, лицо казалось серым.

— Мы с хозяином благодарны вам за гостеприимство, миледи, — сказал он. — Наше паломничество по святым местам было долгим и трудным, и я боюсь… — он с беспокойством и печалью поглядел на хозяина, уже сидевшего на постели, — …боюсь, что оно не сможет продолжиться, пока в здоровье сэра Мориса не наступит заметного улучшения.

— Быть может, у вашего хозяина есть семья, — предположила Элинор, — которой я могу сообщить о том, где он находится, и они сумеют прислать еще кого-то для помощи ему?

— Никого нет.

Ответ был резким. В голосе Уолтера слышался страх. Или злость? Так показалось Элинор. Она мягко произнесла:

— Те, кто обследовал вашего хозяина, заверили меня, что телесных повреждений, причиняющих ему боль, у него сейчас, к счастью, нет.

— Я уже имел честь говорить вам, что ожидаю помощи в исцелении его души, а не бренной плоти.

Элинор почувствовала, как в ней растет раздражение. Хотя по сути его слова были достаточно вежливы, в них она уловила явную насмешку и надменность. Это проглядывало даже в том, как он сложил свои тонкие губы.

— С Божьей помощью, — холодно произнесла она, — того же хотим и мы.

Ее собеседник уронил голову и начал пристально изучать ладони своих рук. Это продолжалось довольно долго.

— В чем причина, по вашему суждению, такого состояния сэра Мориса? — наконец спросила Элинор.

— В том, что у него есть душа, миледи.

— У всех смертных она есть, однако не все приходят в такое состояние и ищут прибежища в монастыре.

— Но вы, миледи, тоже нашли его здесь, не так ли?

Какая у этого слуги правильная, даже изощренная речь. Она испытующе посмотрела на него:

— Я не припомню, сэр: мы не встречались когда-либо в прошлом?

— Нет, миледи. — Голос его зазвучал мягче. — Еще раз прошу прощения за неучтивость моей речи, но мне так давно не приходилось беседовать с благородными дамами.

Она решила пропустить его извинения мимо ушей и сказала:

— И вы, и ваш хозяин пострадали от серьезных ран. Вы были на войне?

— Несчастный случай во время охоты. — Он показал на свой глаз. — Мой хозяин…

Элинор перевела взгляд на Мориса. Юноша пристально смотрел на нее, потом повернулся спиной. Он был раньше весьма привлекателен, подумала она. И потому этот ужасный шрам через все лицо должен причинять ему особенные мучения.

Так и не договорив предыдущую фразу, Уолтер произнес:

— Ухаживать за милордом совсем не просто, и я, как видно, потерял умение управлять собой, за что приношу извинения снова и снова.

Лицо его исказилось гримасой, и Элинор решила, что он испытывает некую душевную боль. Кроме того, она поняла, что он избегает любых вопросов и предпочитает на них не отвечать. В общем же, она не ощущала в нем затаенной злобы и сама не испытывала к нему неприязни; его же отношение к тому, кого он называл хозяином, вызывало у нее только одобрение и симпатию.

— Я от всего сердца прощаю вас, — сказала она. — Но скажите все-таки, как еще мы можем помочь вашему спутнику? Молитвы и лекарственные снадобья — это в наших силах, но что еще?

Уолтер поднял голову. В глазах его читались благодарность и сожаление. Те же чувства были и в голосе, когда он произнес:

— От имени своего хозяина, миледи, приношу вам и сестре Кристине искреннюю благодарность за внимание и заботу.

— Мне сообщили, что коронер Ральф вызвал у сэра Мориса очередной приступ?

Уолтер ничего не ответил. Элинор снова заговорила:

— На него так подействовал вид мертвого человека?

— А кому вид изуродованного трупа может доставить удовольствие?

Теперь была очередь Элинор промолчать, и Уолтер продолжил:

— Конечно, миледи, в иных случаях вид поверженного врага может вызвать удовлетворение. Но это был не тот случай, и мой хозяин кричал не от радости.

Что ж, подумала Элинор, пожалуй, я получила ответы почти на все вопросы, которые хотела задать. Этого Уолтера отличает незаурядный ум.

— Боюсь, стоны больных и умирающих, которые он тут слышит, причиняют вашему хозяину не меньшие мучения, чем опознание трупа, — сказала она.

Уолтер кивнул.

— И потому, миледи, я просил бы об отдельном помещении, если можно. Сэр Морис к тому же обуреваем тяжкими сновидениями. Кошмарами. Он пробуждается от них с криками, которые могут всполошить всех. Или вскакивает и начинает метаться по комнате.

Элинор с участием покачала головой:

— Сожалею, но этот занавешенный угол — все, что мы можем предложить. У нас нет помещений для гостей, монастырские кельи заняты. Я попрошу одного из братьев уделять больше внимания вашему хозяину, и, конечно, сестра Кристина не оставит его своими заботами. С коронером я тоже поговорю, чтобы он больше не волновал сэра Мориса.

Она еще некоторое время молча смотрела на безмерно утомленное лицо Уолтера, подавляя в себе желание задать еще несколько вопросов — правда, без особой надежды на удовлетворяющие ее ответы, — и потом решила оставить его в покое. Из общения с ним она вывела почти твердое заключение, что эти двое не могут быть убийцами. Как и брат Томас. Хотя у них у всех имеются какие-то свои тайны, которые остаются нераскрытыми. Ох, как ей надоели эти тайны! Как они беспокоят, чтобы не сказать — пугают ее! Почти так же, как само убийство.

Надо отыскать убийцу! Если бы она могла как-то помочь в этом Ральфу!

ГЛАВА 30

Примерно в то же время Томас также направлялся к лазарету. В груди клокотала обида, злость, стыд. Первое относилось больше всего к Ральфу, остальные чувства распространялись на самого себя. Они, эти чувства, ускоряли шаг, лицо и тело сделались влажными, несмотря на холодный ветер, и Томас с кривоватой усмешкой подумал, что если он сейчас подхватит сильнейшую простуду и, чего доброго, отдаст Богу душу, то это будет весьма некстати, хотя бы потому, что эта самая душа находится пока еще в лапах Дьявола и никак не вырвется из них.

Он не выполнил предписание своей настоятельницы уделить немалую часть времени молитве, которая принесет успокоение, его что-то подняло с колен — успокоение не наступило, и вот он мчался по монастырскому двору.

Что я наделал только что? — стонал он в душе. Зачем дал настоятельнице ключи к секретам, которые не имел права разглашать? И как я смогу примириться с Ральфом, не открыв ему хоть что-то похожее на правду? Разве его устроят выдумки? И разве это честно с моей стороны? Чем я тогда буду отличаться от тех безумцев или полубезумцев, которых он уже выслушивал?.. Уж лучше, наверное, — пришел он к нелепой мысли, — сидеть и дальше под замком — с такого и спрос иной: на мне — подозрения. Но теперь я снова на свободе, а значит, невиновен и должен как-то эту невиновность подтвердить. Но как?..

Плотные тучи нависли над Тиндалом, серые, словно камень его стен. Томас остановился, обратил лицо к небу, прикрыл глаза. Он ощущал, как чувства перемежаются в нем, переходят одно в другое: тоска в злость, злость обратно в тоску. Вместе же они образуют отчаяние.

Из туч пролился дождь, его капли хлестанули по лицу. Томас опустил голову, зашагал дальше. Он вспомнил вдруг, что подняло его с колен и направило сюда, кроме желания приступить наконец к привычной работе: он хотел найти одного человека и поговорить с ним. Да, поговорить с тем, кто указал на него осуждающим перстом и тем самым если не прямо, то косвенно навлек подозрение, а то и обвинил в преступлении. Может, этот безумец, или кто он там есть, и был убийцей? И поэтому ему необходимо найти кого-то и навлечь на него подозрения. Вот он и нашел — его, Томаса… Впрочем, безумец ли тот человек — большой вопрос. Что-то в нем, в его поведении, даже в его плясках и песнях заставляет думать, что он притворяется, лицедействует. Может, он из бродячих лицедеев? Хотя — нет, в его путаных речах проглядывает незаурядный ум, даже некая ученость… А в общем, кто его знает? Все в этом мире покрыто мраком неизвестности…

Томас толкнул калитку, за которой начиналась дорожка, посыпанная гравием и ведущая прямо к лазарету, поглубже надвинул на лицо капюшон. Сейчас он первым делом отыщет этого человека и поговорит с ним. Если тот действительно не в своем уме, Томас оставит его на попечение Кристины и самого Господа. Но если притворяется… О, тогда Томас вырвет из него признание, зачем тот бросил тень на ни в чем не повинного человека, а если тот заартачится, то свернет ему шею!.. Тут Томас не удержался от ухмылки: зачем сворачивать ему то, что должно пригодиться палачу, чтобы накинуть веревку? Если, конечно, плясун повинен в убийстве…

* * *

У входа в лазарет Томас остановился и прислушался. Обычно в эти предсумеречные часы больные и умирающие притихают, делаются спокойней: больше задумываются, наверное, о жизни и о смерти. То же, по его наблюдениям, бывает и в ранние утренние часы. Возможно, именно в это время Господь больше расположен принимать людские души. А то и сами души испытывают большее умиротворение и желание расстаться с бренным миром.

Томас миновал огромную общую палату, подошел к отгороженным закуткам, вход в каждый из которых был завешен полотнищем. Кажется, в одном из таких определили место для этого безумца? Он задумался, имеет ли право тревожить его. Ведь в темные часы суток обычно появляются не только бледные всадники, ловцы человеческих душ, о коих свидетельствует Иоанн Богослов, но и сомнения и колебания в этих душах и сердцах. И сможет ли он, Томас, говорить с этим человеком достойным образом, сам находясь в подавленном, чтобы не сказать больше, состоянии, когда его собственной душой играют демоны?.. Быть может, те же самые — или их друзья и родственники, — что овладели несчастным безумцем? Сколько раз они уже, бывало, выгоняли Томаса из его кельи в монастырский сад и заставляли метаться там под лунным светом, пока ему не удавалось изгнать их из своей телесной оболочки!..

— Я рада, что снова вижу вас в больничных покоях, брат.

Он повернулся на голос. Позади него стояла настоятельница Элинор.

— Не ошибусь, предположив, что вы ищете кого-то? — продолжала она.

— Миледи! Да, вы правы…

Он покраснел, словно мальчик, которого застали за попыткой полакомиться вареньем, но почувствовал облегчение, вспомнив, что уже наступила спасительная полутьма.

— Я иду, — опять заговорила она, — чтобы поговорить с тем человеком, который совершал вокруг нас причудливые танцы. Но теперь, встретив вас, подумала: будет лучше, если с ним побеседуете вы. Быть может, увидев, что вы на свободе, он от испуга или от неожиданности расскажет что-либо существенное.

Томас склонил голову:

— Я к вашим услугам, миледи. Откровенно говоря, я шел сюда с той же целью.

— Тогда я не войду к нему, а постою снаружи, пока вы попробуете вступить с ним в разговор.

— Как вам угодно, миледи.

— И вы скажете мне потом ваше мнение.

— Да, миледи.

* * *

Томас откинул полог, вошел и остановился у порога комнатушки. Человек, находящийся в ней, танцевал. В полной тишине. Какие странные телодвижения — было первое, что подумал Томас. Так не танцуют ни в деревне, ни во дворце, ни мужчины, ни женщины. Это нечто совсем другое, особенное — чуждое им всем. Возможно, даже чуждое самой природе человека. Но от этого щемит сердце и ком в горле.

— Да пребудет мир с тобой, — негромко произнес Томас.

— А, рыжеволосый монах! — сказал танцующий. Тело его продолжало ритмично раскачиваться. — Тот, кого греховно зачали во время месячных.

Томас решил не обращать внимания на попытку оскорбить его.

— Тебе кажется, что ты узнал меня, — сказал он, — однако на самом деле это не так, я знаю. А сам-то кто такой?

— Каин, — ответил тот, тыча пальцем себя в грудь. — А может, Авель. Потому что Каин может стать Авелем, Авель — Каином. Такова жизнь. Но тебе-то какая разница?

— Некоторые говорят, что ты безумец, но, по-моему, ты скорее мудр.

— О нет, монах, я глупец! Глупцам легче быть безумными. А может, и нет. В этом грешном мире одни не слишком отличаются от других. И тех, и этих родила женщина. — Он потер свой переломанный нос. — Быть может, Господь отметил меня вот этим, чтобы хоть чем-то отличить от моего брата. Как ты думаешь, монах, Он мудр и всезнающ?

— Уверен, что и в том, и в другом Господь превосходит нас, добрый человек, — ответил Томас.

Танцующий приостановил свои движения, в глазах у него появился смех.

— А был ли Он достаточно мудрым и в те минуты, когда, сидя под деревом, слепил мужчину и женщину? О, слава Господу! — Мужчина пригнулся, изобразив задумчивую печаль. — Только, боюсь, монах, эти глиняные игрушки оказались Ему ни к чему!

Томас начал терять терпение от этой игры, но не мог не отдать должного острому уму собеседника. Хотя и помраченному, по всей видимости.

— Ладно, — сказал он, — хватит и умничать, и глупить. Лучше ответь мне, добрый человек, почему ты говорил, что видел меня на лесной дороге к Тиндалу?

— На дороге к Дамаску, брат. По которой шел апостол Павел, когда еще был незрячим Савлом. Мы с тобой вместе шли по ней. И я думаю, ты один из тех, кого Господь лишил на время зрения, и ты свернул с дороги в лесную тьму. А я остался на ней и увидел слепящий свет…

В этих словах определенно есть какой-то смысл, подумал Томас, тщетно пытаясь уловить его.

— Значит, ты шел позади меня? — спросил он.

— Да, но ты свернул с пути до того, как получил спасение, коим Он одарил меня.

— Ты видел, как я углубился в лес?

— Да…

Он снова начал раскачиваться, готовясь, видимо, к танцу.

— И что же еще ты видел на этой дороге в Дамаск? — спросил Томас, уже не надеясь на ответ, хотя бы даже такой маловнятный, как все предыдущие.

Впрочем, если вдуматься, в них была, пожалуй, некая логика. Так может рассуждать человек, притворяющийся безумным, потому что смертельно боится чего-то, но желающий при этом, не подвергая себя опасности, объяснить что-то своему собеседнику с помощью загадок и намеков.

Человек уже начал танцевать под звуки слышимой ему одному арфы, но все же ответил Томасу:

— Что может увидеть такой, как я? Господь ослепил и меня тоже, но сиянием, какое может узреть только бедняк. После чего я оказался здесь, в этом месте. — Он плавно взмахнул руками, выделывая при этом ногами какие-то немыслимые па. — И больше ничего, брат…

Как ни странно, Томас все больше приходил к мысли, что этот помешанный говорит, по существу, одну только правду, однако в слишком замысловатой форме. А если просто и коротко, то — да, он видел Томаса на дороге, но ни одним словом не обвиняет его в убийстве. А сам-то он был свидетелем убийства? И что это за вспышка света, ослепившая его? Очередная игра воображения? Призрак? Видение? Блеск чьего-то меча?..

— Что же могло ослепить тебя, мой друг? — ласково спросил Томас.

И получил ответ, которого ожидал: ровно ничего ему не говорящий.

— Свет, что вывел меня сюда, монах, — пробормотал тот. — А дорогу указал мне ты, за кем я шел. А тебя вел по ней Господь. Вот и все…

Томас задумчиво смотрел на человека, пляшущего перед ним. Он не казался расстроенным, озабоченным, испуганным. На лице, в глазах не видно было ни затаенной злобы, ни желания мстить. Но что же тогда? Что он ощущает и о чем говорит? Интересно, на какие мысли их разговор натолкнул настоятельницу Элинор? Она ведь не могла не слышать его, стоя у занавески.

Что касается его, Томаса, то из услышанного полубреда он сделал уже несколько определенных выводов: во-первых, этот человек должен был видеть труп. Не мог не видеть его, потому что зашел по лесной дороге дальше, чем Томас. Во-вторых… А что, собственно, во-вторых? Он говорит о каком-то ярком свете. Возможно, под этим подразумевает вспышку в своем больном сознании, когда увидел труп. Увидел, но потом понял, что если так, то он легко может попасть под подозрение: бедняк, да с больным рассудком — кого еще легче всего обвинить в преступлении, которого он не совершал? И вот он пытается все путать и темнить, насколько получается…

— А мертвого? Ты видел там мертвого? — решил все-таки уточнить Томас.

В ответ раздалось только пение без слов:

— Та-ра-ра-ра-ра!..

Певец был сейчас похож на упрямого ребенка или на дикаря, открывшего новое слово в языке и упивающегося своим открытием.

Томас спрашивал еще и еще, но все напрасно. Ему хотелось схватить этого человека за плечи и вытрясти из него хоть что-то вразумительное, но он сдерживал себя.

Еще раз взглянув на его вдохновенное лицо, Томас повернулся и вышел.

Когда они с Элинор отошли на приличное расстояние от комнатушки с задернутой занавеской, он спросил:

— Что вы думаете об этом, миледи?

— Я бы, наверное, не исключила его из списка подозреваемых так быстро, как сделал наш коронер, — произнесла она потом. — Не знаю насчет убийства, но в чем-то он, мне кажется, ощущает свою вину…

Снаружи во влажном воздухе зазвучали колокола, призывающие к молитве.

ГЛАВА 31

Ежась от холода, Ральф торопливо шагал в сторону конюшни. Сверкающая на горизонте полоска света между густыми темными тучами и серой поверхностью Северного моря предвещала скорую бурю. Этот яркий проблеск, так говорил Ральф самому себе, напоминает, что в жизни еще осталось что-то радостное, неомраченное, с чем может столкнуться любой человек. В том числе и он, Ральф. Только для этого нужно напиться допьяна. Что он сегодня и сделает. А там будет видно.

По дороге к тому месту, где он оставил своего коня, Ральф миновал широкий быстрый поток, чей непрестанный рокот показался ему сегодня чрезмерно назойливым и насмешливо-вызывающим, и он обругал его, но тот не обратил на это ровно никакого внимания.

В полутьме перед ним уже показались и становились все ярче пятна света от многочисленных свечей, коптилок и факелов, горящих в окнах монастыря и у его входа. Но темноты им все равно не побороть, подумал Ральф, как и ему своего дурного настроения.

Мысли невольно вернулись к убийству. Этот чертов кинжал, торчавший в груди мертвеца, просто преследует его. Ну и что с того, что надпись на нем арабская, как считают Анна и брат Эндрю? Последний продолжает твердить об ассасинах и считает, что нужно искать именно кого-то из них, а найти такого человека на востоке Англии, по его мнению, не так уж трудно. Что ж, пускай попробует!..

Анна с ее разумностью тоже не отвергает этого предположения, однако Ральфу оно по-прежнему кажется нелепым, годным лишь для того, чтобы пугать малых детей, когда те отказываются есть гороховую кашу.

Впрочем, как обычно с некоторой долей иронии подумал Ральф, мой высокопоставленный братец наверняка ухватился бы за эту мысль и обратил бы ее на пользу неким людям, наделенным властью. Ведь если ассасины уже вольготно бродят по английской земле, значит, самая пора увеличивать налоги и повышать поборы с евреев, раз уж тут сарацинов не водится.

Однако следует признать: брат Эндрю и Анна отчасти нравы. Хотя бы потому, что невольно свидетельствуют о накопившейся у нас неприязни ко всякого рода чужакам и страхе перед ними. И убийца, зная это и стремясь направить расследование по ложному пути, оставил улику в виде кинжала с арабскими письменами. Хотел ли он еще что-либо сказать этим и для кого предназначался этот намек, если таковой был, — неизвестно. Но принимать во внимание все это нужно. И я как разумный человек так и поступлю…

Он остановился, поднял с земли камень, швырнул в неумолкающий поток и закричал:

— Может, я и разумный, но не железный, черт меня возьми!

Да, он, наверное, устал. Устал от вечной тревоги. Устал возиться с трупами, и с последними — особенно… Он простой смертный, и в нем живут те же страхи, что в других людях: он страшится неудач, одиночества, пустоты в сердце… И почему он не имеет права, как другие мужчины, отдохнуть от всех своих дел и забот в теплых объятьях женщины?.. Почему?

Он любит Анну. Всегда любил ее и не может… не хочет разлюбить. Но он не хочет… не может все время ждать… Без надежды? Да, без всякой надежды. Однако он крепился. Долго крепился. Но сегодня пришел конец терпению. Он больше не в силах… сегодня он должен найти женщину… любую женщину, кто согреет его у себя на груди и поможет забыть обо всем. Хотя бы ненадолго.

— И я найду ее! — крикнул он, грозя кулаком насмешливо рокочущему ручью.

Но такой женщины не было. Потому что он хотел только Анну. И чтобы она стала его женой. Но этому не быть…

— Да испекись дьяволовы яйца! — прорычал он в туманную пустоту. — Сегодня я… вы все увидите…

Да, сегодня он надерется до положения риз и возьмет женщину. Любую, чье имя он сразу забудет и перед которой притворится, что он вполне удовлетворен. А на следующее утро проснется, слава Богу, один, с тяжестью в голове и в животе, выльет на себя кувшин холодной воды, а дурное настроение сорвет на ком-нибудь, кто заслуживает этого.

Возможно, таким человеком будет какой-нибудь плутоватый торговец поддельными реликвиями, кого он разоблачит и заставит подавиться фальшивым мизинцем святого или таким же соском Богородицы. Но лучше будет, если ему вдруг повезет и он поймает убийцу солдата-крестоносца. Во всяком случае, ему будет на ком выместить дурное расположение духа, потому что преступников и прочих негодяев на свете хватает.

Уже в темноте Ральф разыскал своего коня, оседлал и двинулся к гостинице.

Он не видел, что возле конюшни мелькнули какие-то две тени.

ГЛАВА 32

Боль резко ударила его между глазами. Он обеими руками сжал голову, он тискал и рвал ее, пытаясь выхватить боль, но это не удавалось. Почему приступы вернулись снова и сделались такими сильными? Они не были такими при жизни женщины, которую он называл женой: она умела умерять их.

Жена? Где она сейчас? Он оглянулся кругом, почувствовал, что теряет сознание, и вынужден был опереться о каменную стену.

Она мертва, — услышал он голос, раздавшийся в ушах и повторившийся эхом в мозгу. Конечно мертва. Это он сам убил ее.

Его рука скользнула по стене, он потерял равновесие, упал на пол. И лежал там, прижимаясь щекой к шероховатым камням, боль вонзалась в него раскаленными гвоздями. Он издал вопль, слившийся со стонами тех, кто умирал на своих соломенных постелях.

— Я не мог убить ее! — закричал он. — Я ее любил! — Он привстал на колени. Боль начала утихать, появилась дурнота. — Я должен ее найти, — прошептал он. — Она излечит меня.

Темная тень возникла возле него. Он вперился в нее взглядом, пытаясь определить, что это, но перед глазами все колыхалось, как морские волны. Жестом руки он попросил это существо удалиться, притронулся к нему, но рука вошла в него, как в пелену тумана. Какое-то время тень продолжала еще мерцать перед ним, а потом начала растворяться в пламени свечей, горящих в часовне, и удаляться к выходу.

Он пополз за ней, увидел, как она задержалась возле алтаря, опустилась на колени. Но это не обмануло его: он знал, что Дьявол может придавать своим жертвам самые разные формы и обличья. Только все же удивился: зачем Он прислал к нему жену в облике бесполой монахини? Наверняка это дело рук главной исполнительницы дьявольской воли — здешней настоятельницы…

Теперь он все понял! Она разоблачена! Теперь он знает, что его настоящая жена, будь ее воля, никогда не позволила бы ему так страдать. Значит, это не она, а та, другая…

Головная боль вернулась с новой силой — словно иглами колола глаза, однако он думал только об одном: жена любила и любит его и простила ему прегрешения. Иначе разве она стояла бы на коленях и молилась бы за него? За человека, который не сумел ее защитить, спасти… А может, она вовсе не молится за него, а пришла сюда, в часовню, ради спасения души того, другого, кто надругался над ней и убил ее и чей труп лежит здесь же, рядом?

Он услышал, как насмешливый голос говорит ему: почему бы нет? Ведь ты, ты один виноват в том, что случилось. Если бы ты сказал своим солдатам, что я твоя жена, и взял меня жить к себе в палатку, разве убили бы они меня как распоследнюю шлюху-язычницу?

Это был ее голос, он узнал его, и звуки ранили его острее того кинжала, что торчал еще недавно в груди мертвеца.

Весь дрожа, он хотел крикнуть ей в ответ, оправдаться, но промолчал. А ведь мог бы — разве нет? — сказать, что отомстил за нее, что ее насильник и убийца расплатился за все, что совершил. Тогда она поняла бы, что он не так слаб и труслив, как она думает. Поняла бы и, быть может, вернулась в его объятья, согрела бы его душу и насовсем избавила его от этой страшной боли…

Он собрался с силами, поднялся на ноги. Все крутилось у него в голове, крутилось вокруг. На дрожащих ногах он сделал несколько шагов… туда, где мерцала свеча…

ГЛАВА 33

— Миледи!

Элинор слышала голос, зовущий ее, но не знала, звучит он во сне или наяву.

— Миледи, проснитесь, прошу вас!

Она открыла глаза. Свет факела в чьей-то руке резко ударил в лицо. Но она сразу успокоилась, узнав свою служанку Гиту.

— Что случилось?

— Брат Эндрю сказал, нужно вас разбудить. Он должен что-то сообщить вам.

Элинор отодвинула в сторону пригревшегося рядом кота, поднялась с постели. Ополоснув лицо холодной водой и быстро одевшись, она сказала:

— Идем, Гита, я готова принять его.

Она торопилась, но все же успела провести рукой по густой рыжей шерсти Артура и попросить у него прощения за то, что осмелилась нарушить его сон.

* * *

— На сестру Кристину напали, миледи, — услышала Элинор слова брата Эндрю, когда вышла к нему в комнату для приемов.

— И что… как она теперь?.. — растерянно спросила она, мода Бога, чтобы тот пощадил эту добросердечную женщину.

— Она будет жить. Сестра Анна говорит, что, когда ее нашли, сестра Кристина была без чувств. Однако никаких ранений нет. Только ссадины да царапины.

— Кто ее нашел и где?

— Об этом лучше знает брат Томас, миледи. Он прислал ко мне другого монаха, а сам находится сейчас вместе с сестрой Кристиной и сестрой Анной, чтобы охранять их на случай, если нападение повторится.

— Пойдемте туда, брат, немедленно. Гита, принеси факел!

* * *

Они шли по монастырским коридорам в молчании, чтобы не потревожить сон сестер и послушниц, а когда вышли во двор, говорить стало невозможно: разгулявшийся ветер заглушал слова.

Дождь усилился, и пламя факела в руках у Элинор сникло, а потом он и вовсе потух. Было очень холодно, но дрожь прохватывала ее не из-за дождя и ветра, а от мысли о том, что на их монастырь навалилось нечто страшное и ко всему еще непонятное, с чем самим не справиться, и тут уж без Ральфа и его помощников никак не обойтись. Да и помогут ли они?..

У входа в лазарет, под навесом, их ожидали Анна и Томас.

— Рассказывайте подробно, — сказала Элинор, стряхивая дождевые капли с одежды, — как самочувствие нашей дорогой сестры?

— Она пришла в себя, — не сразу ответила Анна, — только еще не может, или не хочет, ничего рассказывать.

— Так расскажите наконец, что вы знаете.

В некотором замешательстве Анна посмотрела на Томаса, тот на брата Эндрю, который одобряюще кивнул, и Томас начал говорить:

— В самый глухой час ночи меня отыскал человек по имени Уолтер, тот, кто называет себя слугой молодого Мориса, и попросил срочно найти сестру Анну, потому что в часовне произошло несчастье. Там лежит без чувств сестра Кристина… И потом он повел нас туда. Мы с предосторожностями вошли в часовню, потому что, кто знает, возможно, нападавший все еще скрывается там, и увидели…

Томас замолчал. Теперь уже он в смущении смотрел на Анну. И та продолжила:

— Там никого не было… Кроме сестры Кристины. Она лежала лицом вверх. Прямо на каменном полу. Без сознания… Извините, миледи, за подробности… Ноги у нее были раскинуты, одежда разорвана… Мы подумали… мы решили, что совершено насилие…

ГЛАВА 34

Сестра Кристина уже находилась в постели, где неподвижно лежала, тепло укрытая. Лицо у нее было бледное, как простыня, опухшее, с кровоподтеками и синяками. Губы покусаны. Но они слегка шевелились, произнося молитву. В руках, прижатых к груди, она держала большой деревянный крест.

Элинор опустилась рядом с ней на колени, положила свою руку на ее и присоединилась к молитве. Позади нее молились Анна и Томас. Под их коленями шуршали сухие лавандовые листья, положенные на пол, чтобы отгонять блох. У дверей стоял стражник, которого поставили там по распоряжению настоятельницы.

Тихий шепот, едва слышное шуршание — все настраивало на успокоение. Элинор надеялась, что оно вскоре придет, и тогда сестра Кристина будет в состоянии хоть что-то рассказать о происшедшем. А пока в молитву настоятельницы вторгались — как ни старалась она их отгонять — грешные, мирские мысли. Кто осмеливается нарушать определенный свыше порядок вещей?.. Убийство рядом с монастырем! Нападение и, не дай бог, насилие внутри его стен, в часовне! Чего ожидать дальше?.. Сестра Кристина еще так молода — поняла ли она и сможет ли объяснить, когда окончательно придет в себя, что с ней произошло?

Сестра Анна считает, что девственность Кристины не нарушена — быть может, именно потому, что та потеряла сознание при нападении на нее. Однако, судя по тому, в каком положении находилось ее тело и по разорванной одежде, можно, увы, с уверенностью сказать, что нападавший пытался совершить насилие. Возможно, ему помешали?

Но зачем ее так безжалостно избили? Почему пострадало только лицо? И откуда мог взяться у этого доброго и нежного существа такой жестокий враг?..

— …Миледи, как хорошо, что вы пришли…

Голос был почти детский — голос ребенка, впервые открывшего для себя, что в этом мире существует зло, и не понимающего, откуда и зачем оно взялось.

— Я хочу сотворить вместе с вами утреннюю молитву, сестра, — сказала Элинор, осуждая себя за эту незначительную ложь и надеясь, что наказание за нее свыше будет тоже незначительным. — Вижу у вас на груди крест из вашей кельи.

— Да, мне принесла его сестра Анна. Она все время была со мной, я помню.

— А помните вы, сестра, что с вами случилось? Откуда у вас эти следы на лице?

Глаза, которые сестра Кристина медленно повернула к Элинор, слегка затуманились, детское выражение из них исчезло. Зато на разбитых губах начала появляться ликующая улыбка. Однако долго там не удержалась: ее сменила гримаса боли.

— Чему вы улыбнулись, сестра? — спросила Элинор.

— Миледи, моя молитва была наконец услышана! Я хотела узреть — и вот я узрела: Он снизошел ко мне.

— Как это произошло, сестра? Объясните мне.

— Я молилась ночью в часовне и услышала, что Господь наш окликает меня!

— Вы услышали Его благословение или увидели Его самого?

— И то, и другое, миледи! — Лицо сестры Кристины утратило бледность, оно порозовело. — Сначала Он позвал меня, и я опустилась на колени в молитве. А когда повернулась, чтобы видеть, откуда раздается этот чудный голос, я увидела Его! Он стоял позади меня с распростертыми руками, и Он сказал: «Иди ко мне, жена моя возлюбленная. Я так давно мечтаю принять тебя в свои объятия». Вот так он говорил…

Как странно, подумала Элинор. Кто из находящихся в лазарете способен изъясняться таким языком?.. Если, конечно, сестра Кристина верно запомнила слова. Но ведь сама их придумать она вряд ли смогла бы.

— А в каком обличье наш Господь предстал пред вами, сестра? — спросила настоятельница.

Казалось, сестра Кристина не сразу поняла вопрос.

— Он был похож… — начала она потом. — Он был как обычный человек.

— Но как же вы узнали Его в таком случае?

— По голосу, миледи. Никогда раньше я не слышала такого волшебного голоса. Ни у кого из смертных. Каждое слово проникало в меня, словно гром небесный.

Не всё увязывается в этом описании чудесного пришествия, подумалось Элинор, но она оборвала себя: сейчас не до тонкостей! И тем не менее спросила:

— А не показывал ли Он вам язвы на ладонях рук и глубокую рану на своем боку?

Кристина задумалась, после чего покачала головой.

— Нет. Я вообще довольно плохо вижу. Ему это ведомо.

До сих пор Элинор не знала, что у бедной Кристины ко всему еще плохо со зрением. Возможно, поэтому всегда немного растерянный вид и не очень твердая походка. И поэтому она всем другим делам предпочитает молитвы.

— А дальше?.. Что случилось потом?

— Он стоял, раскинув руки и нарекая меня своей возлюбленной… Или я уже говорила это? Его величие ослепило меня, я опустилась на колени и поползла к Нему, рыдая от счастья и называя своим Женихом. А Он… Он ударил меня. Вот сюда… — Она показала на правый глаз. — Я закричала от боли, но Он ударил еще… — Она показала на другой глаз. — Наверное, я опять закричала, потому что Он схватил меня, поставил на ноги и велел открыть глаза и глядеть. Видно, я не сразу послушалась, и тогда Он ударил меня кулаком и обругал. Проклял…

— Проклял? За что?

Элинор с трудом сдерживала возмущение. Да разве может любящий свои чада Вседержитель так жестоко — такими словами и действиями — наказывать столь простодушных и беззащитных овечек, подобных сестре Кристине? И как посмел какой-то негодяй вести себя подобным образом, выступая от Его имени?

Кристина продолжала рассказ о своем видении — теперь уже было трудно ее остановить.

— …Вы спрашиваете, «за что», миледи? Я тоже своим слабым женским умом сначала не могла этого понять. Но теперь знаю. Он ударил меня и проклял за те страдания, которые я Ему принесла… Мы все принесли… Разве мы не сотканы из грехов? Не пропитаны ими насквозь? И разве в попытке спасти нас Он не принес в жертву Своего Сына, беспорочного Агнца?

Элинор нечего было на это возразить.

— Благодарю вас, сестра, — сказала она, — за ваши праведные слова. Но теперь постарайтесь ответить на более простые вопросы. Может быть, вы помните, была у него борода? И какого цвета волосы?.. — Что еще могла заметить женщина с таким слабым зрением? — И вообще, какое у него было лицо? Нам так хочется это знать!

— Увы, я видела так мало, миледи. Он больше был похож на тень, а в часовне так темно. Но все-таки… мне кажется, я…

— Говорите, сестра!

— У Него было лицо странного цвета. На Нем было…

— Что было?

Элинор оглянулась на Томаса и Анну, привлекая их внимание: заявление Кристины показалось ей важным.

Прежде чем ответить, та еще крепче прижала к груди крест.

— Его кожа была не такого цвета, как у обыкновенных людей… На ней лежал отсвет пурпура. Да! — радостно вскричала сестра Кристина. — Царской багряницы. О да, я сподобилась лицезреть Сына Царя Небесного!..

ГЛАВА 35

Уолтер стоял у входа в закуток, как бы загораживая его от посторонних.

— Он не мог сделать такое! — повторял он.

— Но сестра Кристина ясно говорит: у того, кто ее избивал, часть лица была пурпурного цвета. Правда, она не называет это шрамом, но от нее сейчас нельзя ожидать точного описания.

Эти обвинительные слова в адрес его хозяина произносила Элинор. Ее серые глаза горели от гнева.

Уолтер кивнул в сторону Томаса, стоявшего позади настоятельницы:

— Спросите у вашего монаха. Ведь это был я, кто разыскал его, чтобы помочь монахине. И сразу же ответил на все его вопросы, ничего не утаивая. Разве я стал бы заниматься всем этим, если бы думал или знал, что виноват во всем мой хозяин? Да я бы затаился и помалкивал. А еще лучше — мы давно были бы уже далеко отсюда… Как вы можете с такой легкостью обвинять не виновных ни в чем людей?

Однако беспокойство и возмущение настолько овладели Элинор, что ее нисколько не убедили казавшиеся такими искренними слова Уолтера. Хотела она того или нет, сейчас она оказалась почти что в роли коронера Ральфа.

— Можете вы заверить нас, — спросила она, — что находились рядом со своим хозяином все ночные часы? Поклянетесь ли, что он не покидал этого помещения, пока вы спали? И есть ли у вас свидетели, наконец?

С презрительной гримасой он ответил:

— Последнее время я вообще почти не сплю по ночам, миледи. Что же до остального, то должен признаться, что, подчиняясь зову природы, я один раз оставил моего хозяина одного. Но весьма ненадолго.

— И когда вернулись, где он был?

— Там же, где вы его видите в данную минуту. На своей постели.

Уолтер посторонился, чтобы стоявшие напротив него могли увидеть в глубине комнатки спящего Мориса. Неподвижный, со сложенными на груди руками, он напоминал лежащий в часовне труп, что скоро станет прахом и в прах вернется.

Элинор продолжала исполнять взятую на себя роль.

— Скажите, сестра Кристина приходила прошлым вечером к вашему хозяину, чтобы как всегда читать молитву?

— Да, миледи. Стояла возле него на коленях и молилась. Но он не участвовал в молитве, а был нем, как вообще в последнее время. Особенно после встречи с вашим коронером.

— Сестра Кристина находилась близко от сэра Мориса? Я ведь просила вас следить за тем, чтобы она была по возможности на безопасном расстоянии. Вы сами говорили, что после своего страшного ранения он не выносит присутствия женщин.

— Ее молитвы, миледи, успокаивали его, я это заметил. И потом, извините меня, она ведь монахиня, а не женщина.

Это и про меня, — тоже с невольной горечью подумала Элинор, чувствуя рядом присутствие Томаса и боясь повернуть взгляд в его сторону.

— И все же, Уолтер, — мягко сказала она, — монахиня тоже женщина, а к женщинам у вашего хозяина болезненное отношение. Потому я позволяю себе расспрашивать вас о возможных его действиях.

— Он невиновен.

— В какое время сестра Кристина ушла от вас?

Уолтер устало качнул головой. Утомление, а возможно, и плохо сдерживаемое раздражение прозвучали в его голосе, когда он ответил:

— Не знаю. Не имею понятия. Она пришла, молилась, потом ушла. Пожалуй, обо всем этом лучше спросить у нее. Я не привык вычислять время по звездам, луне или солнцу. Даже по песочным часам. Не было необходимости.

Элинор простила ему и раздражение, и явную иронию.

— А после ее ухода, — так же мягко поинтересовалась она, — вы сразу вышли, оставив его одного?

— Не знаю! — выкрикнул он. И уже спокойней: — Не могу сказать.

— Значит, — тоже спокойно сказала Элинор, — он, пусть на короткое время, но оставался один в течение ночи, хотя, как вы сами говорили, у него появилась привычка… потребность… уходить. Бродить где-то в одиночестве. Простите меня, сэр, но я не совсем понимаю необходимость для вас выходить, когда в комнате есть специальный сосуд для этих нужд.

— И вы простите, миледи, — резко возразил он, — я не знал, что здесь принуждают мочиться только в этот сосуд и никуда больше… — Он сбавил тон. — Кроме того, мой хозяин не оставался совсем один. Неподалеку находился человек в монашеском одеянии. Если помните, миледи, я просил вас прислать по возможности монаха мне в помощь, и я был уверен, это он и есть.

Теперь Элинор повернулась к Томасу. Он ответил ей, не дожидаясь вопроса:

— Я ничего не знаю об этом, миледи. Впрочем, пока меня не было, сестра Анна могла подыскать кого-то нового.

— Я спрошу у нее, — сказала Элинор и вновь обратилась к Уолтеру: — Как он выглядел, вы не можете описать?

— Если бы мог, давно сделал бы это.

Опять грубый, насмешливый тон. Элинор стиснула руки под рукавами рясы, и приказала себе не поддаваться чувству гнева в отношении человека, так истомленного усталостью и тревогой за своего хозяина, кого он так трогательно опекает и защищает.

— Он был еще здесь, этот человек, когда вы вернулись? — спросила она.

Уолтер покачал головой, но не вполне уверенно. Потом сказал:

— Здесь определенно его не было. Но мне кажется, я видел его неподалеку от часовни… Во всяком случае, без присмотра мой хозяин мог находиться очень недолго.

Элинор не знала, верить или нет этим словам о каком-то неизвестном монахе в лазарете, а потом около часовни. Хотя почему бы нет? Но уж, во всяком случае, на лице у него не могло быть этого ужасного багрового шрама.

— Хорошо, — проговорила она, — продолжим. Когда вы вернулись из отхожего места, ваш хозяин лежал в постели, а того человека, которого вы приняли за монаха, видно не было. Что произошло дальше?

— Я уже все рассказал вот ему.

Он дернул головой в сторону Томаса.

— Вы должны повторить все это для меня.

Краска бросилась ему в лицо, в единственном глазу зажглась злость.

— Зачем? Я не ваш должник, не у вас в подчинении и не обязан выполнять ваши приказания.

Она почувствовала, что ее лицо тоже наливается краской.

— Вы правы, — сдавленным тихим голосом произнесла она. — Однако вы находитесь на земле монастыря, где пока еще, велением Бога, я распоряжаюсь… — Она понимала: лучше бы, если все эти вопросы задавал ему Томас или уж тот, кто имеет на это право согласно людскому закону, — коронер Ральф, — но оскорбленная гордость взяла верх над логикой, и она громко и властно повторила: — Да, я здесь распоряжаюсь, и вы не покинете этот монастырь, пока с вами не поговорит местный коронер… — И снова ее тон сделался мягче, когда она добавила: — Мы оказали вам здесь посильную помощь, а вы, судя по всему, с неохотой отвечаете на наши просьбы помочь нам.

Уолтер отвернул голову, и Элинор решила дать ему некоторое время, чтобы прийти в себя и, быть может — на что она надеялась, — изменить свое поведение.

Надежда не обманула ее: когда он снова повернулся, на его лице были написаны покорность и согласие.

— Я напрасно горячился, миледи, — проговорил он виноватым тоном, — и снова прошу прощения.

— Вы прощены. Продолжайте, пожалуйста.

Он заговорил.

— Когда я вернулся после недолгого отсутствия и наклонился над лежащим хозяином, то увидел, что он плачет. Потом он сел на постели, глаза открыты, в них такая боль… представить трудно… Боль, страх, печаль… Все вперемешку. — Он замолчал и потер свой единственный глаз. — Успокоить его я никак не мог, и тогда я побежал за помощью. Чтоб ему дали какое-нибудь снадобье, которое подействовало бы, успокоило его душу…

Нет, твердо решила Элинор, человек, конечно, может прикидываться, притворяться, надевать на себя личину… Но не настолько же!

— В поисках помощи, — продолжал Уолтер, — я проходил мимо входа в часовню и заглянул туда: вдруг там тот монах, кого, как я думал, послали для ухода за моим хозяином… И там я увидел ее… вашу монахиню… Она лежала…

Он запнулся.

— Вашу заминку я понимаю, сэр, — сказала Элинор. — Мне известно, в каком состоянии она была.

— И тогда я побежал за помощью для нее, миледи! Ваш монах может подтвердить это.

— И забыли о своем хозяине?

Он посмотрел на нее диким взглядом, словно не понял, о чем она говорит, и потом крикнул:

— Я не могу о нем забыть! Это не так! — И, понизив голос, добавил: — Быть может, вы правы, я не должен был оставлять несчастного юношу надолго, но я подумал: страшное преступление совершено против женщины, и, возможно, виновник не ушел далеко и его можно найти… Но…

— Никто и не собирается вас винить, Уолтер, — сказала она примиряюще, думая уже о другом: что его хозяин скорей всего ни в чем не повинен. Или, что тоже вполне вероятно, Уолтер просто не знает о его злодействе.

Однако Уолтер, судя по всему, не хотел еще ставить точку в разговоре.

— Если вас интересует, что могло произойти в тот промежуток времени, когда я отсутствовал в лазарете, — произнес он, — нужно спросить об этом у тех, кто оставался здесь, — у больных и умирающих, а также у того человека в рясе, кого я принял за присланного вами монаха.

— А также у вашего хозяина, — добавила Элинор и взглянула на Томаса. — Думаю, наш добрый брат сможет это сделать с необходимой осторожностью, чтобы не вызвать очередной болезненной вспышки.

Уолтер раскрыл было рот, чтобы возразить или одобрить, но не смог сделать ни того, ни другого.

Пронзительный вопль потряс воздух, прокатился по всей огромной палате.

За спиной Уолтера стоял Морис, вперив широко открытые глаза в потолок, и кричал:

— Ангел! Ангел Смерти!

Руки его тянулись вверх в попытке схватить и удержать явившийся ему призрак. Потом он пошатнулся и упал на спину, прижимая руки к сердцу, словно защищаясь от чьих-то когтей, нацеленных, чтобы вырвать его.

— Брат! — простонал Уолтер, хватая Томаса за рукав рясы. — Спаси его от демонов!

ГЛАВА 36

Войдя в общую комнату, Элинор остановилась так внезапно, что идущая сзади Гита налетела на нее.

Только этого не хватало! После всех событий, самыми недавними из которых было нападение на сестру Кристину и новый припадок Мориса, ей сейчас предстоит лицезреть брата Мэтью, и не только лицезреть, но и вновь беседовать с ним о реликвиях. Потому что они тоже находились в комнате, помимо самого монаха и его большой почитательницы, сестры Руфи.

И он, и она стояли на коленях и с закрытыми глазами беззвучно молились возле низкого столика, на котором рядом с грубо вытесанным дощатым ящиком лежали две белые, как мел, человеческие кости — бедренная и отдельно от нее коленная чашечка.

Первым делом Элинор вознесла краткую молитву за того, кому они когда-то принадлежали, — был ли он святым или грешником, не имеет значения. После чего разрешила себе поддаться естественному при данных обстоятельствах настроению, отразившемуся, видимо, на выражении ее лица, потому что Гита виновато прошептала:

— Я ничего не могла поделать, миледи: они оба не обратили на меня никакого внимания.

С этими словами она опустила на пол рыжего кота, которого держала в руках и который теперь пошел по комнате с видом истинного и законного хозяина.

— Думаю, сам Господь этого не смог бы, — тоже шепотом утешила свою служанку Элинор, кивая на молящуюся пару, которая не видела и не слышала ничего вокруг.

Рыжий Артур, продолжая неторопливый обход комнаты, подошел к столику с костями и не без интереса принюхался. Элинор с улыбкой смотрела на него: только это невинное существо в состоянии хоть немного исправить ее настроение. Улыбка не сошла с ее лица и когда кот осмелился впрыгнуть на столик.

Сестра Руфь, находясь уже в том возрасте, когда долгое пребывание в одной позе, да еще с согнутыми ногами, представляет определенную трудность, присела на полу, вытянув ноги. И в это время Артур толкнул носом меньшую из двух костей, и та свалилась прямо на ноги сестре.

Та вздрогнула, открыла глаза и закричала.

— Благословен наш Господь! — кричала она, поднимая кость и прижимая ее к груди. — Хвала Ему! Он подал нам знак!

Испуганный кот соскочил со стола и ринулся вон из комнаты.

Гита, едва сдерживая смех, зажимая рот рукой, вынуждена была последовать за ним. Лишь молитва помогла Элинор удержаться от непристойного смеха.

Брат Мэтью открыл наконец глаза, у него был вид человека, с трудом приходящего в себя после долгого сна. Но он сразу увидел и понял главное: рядом с ним была сестра Руфь со святой реликвией на коленях, и ее лицо выражало восторг… нет, даже исступление. И еще он увидел настоятельницу Элинор.

Воздев длани к небу, он возопил:

— Вот! Вот оно, свидетельство! Святой Скаллагрим свидетельствует, что именно Тиндал должен стать прибежищем для его святых мощей! Он передает нам это через нашу дорогую сестру Руфь!

— Видимо, так, — проговорила Элинор, чтобы что-то сказать.

Монах бодро поднялся на ноги, его долговязое тело, казалось, заполнило всю комнату.

— Вы сказали «видимо», сестра? — спросил он, с возмущением глядя на Элинор с высоты своего роста.

— Видимо, брат Мэтью, — решительно повторила та. — Потому что я никогда не слышала о таком святом. Быть может, вы просветите меня?

Он сразу это сделал.

— Это один из местных святых, миледи. Полагаю, вы не знаете о нем, поскольку происходите не из наших мест.

— Он еще не причислен к лику святых? — спросила она.

Элинор была вынуждена проявлять некоторую осторожность в этом вопросе, так как Англию переполняли оставшиеся с прежних времен языческие, но тем не менее любимые духи и божки, постепенно превращавшиеся в сознании людей в праведников и святых. Таким образом сохранялась какая-то преемственность, и, возможно, это было, в общем, неплохо, однако Элинор предпочитала все-таки дождаться, пока сама Церковь решит, кому из древних кумиров будет оказана честь войти в сонм новых святых.

— Это вопрос времени, миледи, — ответил ей брат Мэтью. — И если мы окажемся достаточно мудры, чтобы раньше других признать его святость, он несомненно отблагодарит нас своими чудесами.

— Ах, он такой славный мальчик! — подала голос сестра Руфь, продолжая поглаживать кость.

— Мальчик? — недоуменно переспросила Элинор.

— Разумеется, миледи. Это видно сразу. Стоит только поглядеть на размер костей. Я это понял сразу. — В голосе Мэтью слышалось порицание ее невежественности.

Элинор подошла ближе.

— Действительно, — сказала она. — И отчасти поэтому, брат, я полагаю, эти кости могут пока остаться в Тиндале на попечении сестры Руфи…

Та взглянула на Элинор с благодарностью, которая украсила ее бесцветное маловыразительное лицо, сделав его почти красивым и стерев с него на мгновение следы немалого числа горьких лет, проведенных на этой земле.

— Могут остаться, — продолжала Элинор, — до той поры, когда у вас в руках появятся доказательства принадлежности этих костей поименованному вами человеку, а тот, кто благоволит продать их, появится здесь собственной персоной. Тогда мы и будем решать основной вопрос — о покупке. Согласны?

Брат Мэтью моргнул, прищурился и потом ответил с достоинством:

— Конечно, миледи. Благочестивый продавец святых реликвий давно бы пожаловал в монастырь, если был бы уверен, что его примут, как он того заслуживает. — Он выразительно взглянул на Элинор. — Однако он, как видите, решил все же не лишать нас своего благоволения и потому доверил мне свои сокровища даже без денежного залога.

Уж не знаю, подумала Элинор и сама тотчас же осудила себя за нехорошие мысли, уж не знаю, как вы на самом деле договорились с вашим торговцем, но если дело это решится в конце концов так, как хотелось бы им всем — брату Мэтью, торговцу и, быть может, духу святого Скаллагрима, если его канонизируют в обозримом будущем, — то свою благодарность они должны будут в первую очередь выразить рыжему коту Артуру, который сумел в нужную минуту улучшить мое настроение, что помогло избежать очередного спора и даже привело затянувшееся противостояние к мирному исходу. Пускай на время. Возможно, решила Элинор в заключение, этот Скаллагрим, когда жил на земле — если жил, — любил котов. Особенно рыжих.

Однако брат Мэтью с восхищением взирал не на красавца кота, которого уже не было в комнате, а на невзрачную монахиню, и ей он адресовал свои прочувствованные слова:

— Ваши скромность и благочестие, дорогая сестра, были чудесно вознаграждены сегодня, чему все мы благодарные свидетели.

После чего он бережно помог ей подняться с пола и они направились к двери. Проводив их взглядом, Элинор тоже пошла к себе, думая, что кот Артур определенно заслужил дополнительный кусочек печенки к своему обеду.

ГЛАВА 37

— Сэр!

Ральф приоткрыл один глаз, потом другой. Вкус эля, казавшийся вчера вечером таким превосходным, превратился в горечь, которой впору потчевать в аду грешников. И она, эта гадость, прочно стояла в горле. К тому же болела голова. В очередной раз давая себе зарок, что никогда больше не будет так напиваться и что найдет наконец женщину, которая станет его женой и будет удерживать от всяких излишеств, он поднялся с постели и, еле успев добежать до горшка, излил в него значительную часть накопившейся горечи.

— Сэр! — повторил Кутберт, невозмутимо наблюдавший за всем этим от двери гостиничного номера.

— Гори ты в аду! — прорычал его начальник, утирая рот. — Что тебе понадобилось в такой момент?

— Вас зовут в Тиндал, сэр.

— Он разве еще существует? Зачем я им понадобился спозаранку?

— Настоятельница Элинор послала меня сказать, что там кого-то крепко избили.

— Ох, за что же меня так наказывают? — пробурчал Ральф, пошатываясь, добрался до таза с водой и опустился перед ним на колени.

— Я думал, вы спросите, кого избили и кто это сделал, — сказал Кутберт, без интереса наблюдая, как коронер поливает голову холодной водой, издавая при этом звуки, напоминающие рычание.

— Считай, что я уже спросил тебя обо всем, о чем нужно, и отвечай по порядку!

— Сестру Кристину, — сказал помощник. — И вроде бы не только избили, но и… Правда, сестра Анна говорит, что она осталась девственницей, как и была.

— Слава Тебе, Господи! А переломы, раны?

— Как будто нет. Только синяки, ссадины.

Ральф уже надевал сорочку, она была помята и не безупречной чистоты, но ведь жены у него все еще не было.

— Значит, говоришь, сохранила девственность? — проговорил он, еще не натянув рубашку до конца. — Жаль…

— Сэр! — в ужасе воскликнул Кутберт. — Что вы такое…

— Заткнись! Ты не о том подумал. Я хотел сказать, жаль, что все эти ссадины и царапины достались этой кроткой овечке, а не кому-нибудь другому, кто их заслужил. Хотя бы старому зануде Мэтью.

Он потянулся за своим мечом, потом грузно опустился на кровать. Голова немного кружилась и опять стало подташнивать. Мысли путались. Он начал вспоминать вчерашний вечер… ночь… Да, знатно он нагрузился. А потом… Кажется, к нему подсела Сигни? Или он подкатился к ней? Неважно… Да, он был с Сигни. Или она была с ним… Да что за черт! О чем он думает?..

— Сэр… Настоятельница ждет.

— Молчи!..

Сигни сразу согласилась пойти с ним. Уговаривать не пришлось. Вообще, она славная, добрая девушка… И сначала все было хорошо. И потом тоже… И еще… А после… Что же было после?.. А, он назвал ее Анной! А она как взовьется! Вскочила с постели, хвать свои манатки — и поминай как звали! Но перед этим еще обругала его последними словами…

Он сжал голову обеими руками… Нет, наверное, ему приснилось все это?.. А может, и правда было? Теперь уж не вспомнить.

Кутберт прокашлялся:

— Сэр… Настоятельница…

Ральф зарычал. Что он встревает — мешает вспоминать?.. Хозяин гостиницы был недоволен, что Сигни ушла с ним. А кто будет помогать прислуживать гостям?.. Она хорошая девушка, Сигни. И вовсе не какая-нибудь шлюха. Просто он, Ральф, давно ей нравится. А что? Разве он не может понравиться красивой женщине?.. Эх, Анна, Анна…

Кажется, он опять произнес вслух это имя, но ведь сейчас Сигни рядом не было… Только этот надоедливый Кутберт.

— Сэр…

Ральф выругался, встал и опоясал себя мечом. Кутберт опасливо посторонился.

— Разве ты не видишь, парень? Я готов. Вперед, к Тиндалу! Там я узнаю все, что произошло. А по дороге ты развлечешь меня рассказом о том, как искал пропавших овец, ладно?

ГЛАВА 38

Дождевые капли стучали по деревянным ставням на окнах кельи Элинор. Когда-нибудь он кончится, этот дождь? Так, казалось, должен был думать каждый из находящихся в келье, если бы их не занимали совсем другие мысли.

— Теперь, Ральф, — сказала настоятельница, — после того, как вы услышали рассказ Томаса о нападении на сестру Кристину, я жду, что скажете нам вы.

— Скажу, что кто-то лжет! — изрек тот.

— Мнение вполне приемлемое, — согласилась Элинор. — Но кто? И в чем именно?

— Во-первых, — начал он, с трудом подбирая более или менее осторожные выражения, — прошу простить меня, если, не подвергая сомнению истинность веры, которая живет в душе сестры Кристины, я скажу, что никак не могу поверить в то, что все эти ссадины и синяки ей нанес наш Господь. — Ральф осторожно взглянул на Анну. — При этом я вовсе не думаю, что она лжет…

— Мы тоже не думаем этого, — поспешила согласиться с ним Элинор. — И я буду молиться, чтобы в самом ближайшем времени ей было иное видение, в котором наш Спаситель отнесся бы к ней с куда большей добротой. — Она повернулась к своей служанке. — Пожалуйста, Гита, сходите к сестре Матильде и попросите принести нам свежего хлеба и кувшин эля. По-моему, все мы уже довольно давно постимся.

Ральф надеялся, что никто из присутствующих не заметил, как его передернуло при слове «эль».

Когда за Гитой закрылась дверь, Элинор сказала:

— Благодарю вас, брат Томас, что вы не стали описывать при ней подробности покушения на возможное насилие.

— Его не было, — повторила свое прежнее утверждение Анна. — Однако теперь мы можем похвастаться наличием в монастыре не только убийцы, но и насильника.

Элинор не понравилась некоторая легкомысленная, как ей показалось, насмешливость, которую уловила в тоне своей наперсницы, и, нахмурившись, она сказала, обращаясь к Ральфу:

— Быть может, это один и тот же человек?

— Вряд ли, — ответил коронер. — Насколько мне известно, убитого и сестру Кристину ничто не связывает. А может, они родственники?

— Убитый был простым солдатом. Сестра Кристина происходит из знатного семейства.

— Могу я высказать свое предположение, миледи? — спросил Томас.

— Разумеется, брат, — ответила Элинор, стараясь не смотреть на него.

Тот продолжил:

— Если рассматривать то, что поведала сестра Кристина, с точки зрения, извините, здравого смысла, все подозрения падают все же на этого несчастного юношу Мориса. И, значит, косвенно на его слугу Уолтера.

— А что вы скажете о том неизвестном, — напомнила Анна, — которого, как утверждает Уолтер, он заметил около своего закутка?

— Скорей всего, это выдумка, — ответил Томас. — Или…

— Или чистая правда, — закончил за него Ральф.

— Почему вы так думаете? — спросила у него Элинор.

После недолгого раздумья он заговорил:

— При всей склонности молодого Мориса к буйным припадкам, мы заметили у него только два, в одном из которых я виню себя. И направлены они были не на женщин. Женщины, по утверждению Уолтера, вызывают у его хозяина страх. Однако сестра Кристина помогла ему в какой-то мере преодолеть его, когда подолгу читала молитвы рядом с ним. Она приносила успокоение, и мне не кажется слишком вероятным, чтобы он мог наброситься на нее и попытаться обесчестить. Кроме того, извините, для осуществления этого нужны силы, которых у несчастного юноши очень мало.

— Безумие придает силы.

Это сказал Томас.

— Не всем, брат… Но, конечно, мы оба исходили только из предположений. И как еще одно из них, я хочу сказать… Сестра Кристина говорила о багровом, или пурпурном, оттенке лица. Такого же цвета лицо — не один только шрам, а все лицо — можно увидеть еще у одного из находящихся в лазарете. Я говорю о нашем полубезумце, как мы его назвали. Кстати, одежда на нем напоминает монашескую. Впрочем, ночью, в полумраке часовни, и цвета, и оттенки не очень разберешь.

— Ночью все кошки серы, — сказала Анна.

— Должна ли я так понять вас, коронер, — произнесла раздумчиво Элинор, — что, сняв с этого несчастного безумца подозрение в убийстве, вы выдвинули новое: в попытке обесчестить монахиню?

— Да, — не очень уверенно ответил Ральф, потирая небритые щеки. — Пожалуй, вы правильно это сказали. Он казался мне слишком слабосильным для того, чтобы совершить такое убийство. Но, как мы только что говорили, безумие придает силы. Так что все мои подозрения сохраняются.

— Кроме того, которое падало на Томаса, — чуть улыбнувшись, произнесла Элинор.

Тот, о ком она сказала, не дал возможности Ральфу ответить и ответил сам:

— Мое дурацкое самолюбие привело к этому. Каждый на месте Ральфа отнесся бы ко мне с подозрением. Не удивлюсь, если оно не снято с меня до сих пор.

Анна решила вернуть разговор в прежнее русло и сказала:

— По существу, несчастный Морис ни на кого не нападал. Когда я бывала рядом, он просто не замечал меня.

Как хотелось Ральфу воскликнуть, что этого он, на свою беду, никак не может сказать о себе, но ограничился лишь тем, что снова бросил вороватый взгляд на говорившую.

— Значит, — заключил Томас, — в случае с бедной сестрой Кристиной остается один подозреваемый, который, возможно, не слишком силен, но достаточно хитер и умен. Нападая на нее, он, быть может, хотел отвлечь внимание от поисков убийцы, и если предположить, что он имеет отношение и к смерти солдата, то его поведение можно посчитать вполне разумным.

— Что ж, — сказала Элинор, поднимаясь со стула, — если этот человек сделался средоточием наших подозрений, то следует, я думаю, не откладывая, пойти к нему и сделать то, что умеет Ральф: допросить его. И, сообразно с выводами, которые последуют, придется, возможно, отказать ему в гостеприимстве и даже в лечении и передать в руки королевского закона…

Но когда они пришли в лазарет, человека, которого хотели увидеть, там не было. Он бесследно исчез.

* * *

Никто из больных, никто из сестер и братьев не мог сказать, когда и куда он ушел.

После долгих и бесплодных опросов и поисков Элинор, не сдерживая разочарования и гнева, сказала:

— Теперь, полагаю, мы можем с уверенностью сказать, по крайней мере, одно: наш сумасшедший вовсе не безумен.

Ральф кивнул. Томас склонил голову.

— И никто по-прежнему не знает ни его имени, ни откуда он явился.

Это произнесла Анна.

— Тем не менее, — не свойственным ей властным голосом заявила Элинор, — мы должны искать и найти его. Не так ли, Ральф?..

ГЛАВА 39

— …Как только я обнаружил его, миледи, и понял, что он мертв, то сразу пришел к вам. Как привратник и хранитель мира и покоя обители, я несу свою долю ответственности. Потому что это очередное убийство.

Элинор спрятала глубже в рукава рясы слегка дрожащие руки.

— Вы тут ни при чем, брат Эндрю, — сказала она. — Вина лежит на мне. Это уже второе убийство с тех пор, как я прибыла сюда.

— Его тело нашли за оградой монастырского сада, — почти шепотом произнесла Анна, как бы утешая настоятельницу.

— Это совершенно неважно. — Печаль и гнев были в тоне Элинор. — Я не проявила должного внимания к тому, что произошло, после первого убийства. Даже чуть ли не препятствовала коронеру, о чем запоздало сожалею. Я…

Стук в дверь прервал ее покаянные речи. Гита впустила Ральфа и брата Томаса.

— Теперь, когда коронер здесь, — сказала Элинор, — я попрошу вас, брат Эндрю, повторить все, о чем вы мне только что говорили.

Он повторил:

— Юный лорд Морис Карел был найден убитым возле приходской церкви…

Элинор кивнула, предлагая продолжить.

— Его убили ударом кинжала в спину, но орудия убийства найдено не было. Мы не убрали мертвое тело, но, думаю, до рассвета это нужно обязательно сделать. Иначе может начаться паника.

— Вы совершенно правы, брат Эндрю, — согласилась Элинор. — Что скажет коронер?

— Я немедленно приступлю к осмотру тела, миледи.

— Поскольку это произошло на земле монастыря, сестра Анна и брат Томас помогут вам. А я займусь иными делами. Паника и страх не должны овладеть людьми. И нужно… — Она обратила умоляющий взгляд на Ральфа. — Нужно сделать все, чтобы найти убийцу как можно скорее. Немедленно!

— Кто охраняет труп? — спросил Ральф.

— Я оставил там двух братьев, которые, насколько я их знаю, не очень болтливы, — ответил брат Эндрю.

— А где же его спутник Уолтер? — снова спросил Ральф. — Ему сообщили?

— Я еще ничего не говорил ему.

— Наверняка он ищет повсюду своего хозяина, — сказала Элинор. — Необходимо срочно уведомить его о случившемся и оказать нужную помощь. Это, надеюсь, сделаете вы, брат привратник… Коронер, сестра Анна и брат Томас возьмут факелы и пойдут туда, где лежит убитый. Необходимо его поскорее перенести в часовню, там очередное мертвое тело не будет привлекать особого внимания… Скоро уже рассвет…

* * *

Ноги у него подкосились, и Уолтер упал рядом с трупом, обнимая руками безжизненную оболочку того, кого называл хозяином. Стоны, которые вырывались из его груди, нельзя было слышать без слез. Только любящий отец может так убиваться над телом своего мертвого сына.

Остальные, кто находился здесь, стояли на почтительном расстоянии от Уолтера. Глядя на него, Элинор говорила себе: нет и еще раз нет, это не преданный слуга оплакивает своего хозяина, и пришла пора, печальная пора, положить конец этой лжи!

Приблизившись к Уолтеру и наклонившись над ним, она тихо спросила:

— Он ваш сын?

Тот поднял залитое слезами лицо, покачал головой.

— Нет, миледи. Он был сыном моего брата. — Уолтер с силой ударил себя в грудь. — Но для этого одинокого сердца он был сыном! Зеницей ока!

— Вы не хотели, чтобы кто-то знал об этом?

— После его несчастья для меня было радостью служить ему! — И, помолчав, прибавил: — Он мой Авессалом. Царь Давид тоже любил своего сына и все-таки убил его. Правда, в бою, когда тот пошел против отца.

Уолтер говорил шепотом, но казалось — он кричит на всю округу.

Элинор положила руку ему на плечо и, повернувшись, позвала Томаса:

— Подойдите, брат. Он нуждается в утешении.

Но она понимала, что существует печаль без конца, не знающая утешения и не поддающаяся ему. Во всяком случае, когда свежа. Тут не помогут ни Бог, ни священник. Завтра — быть может, да. Но не сегодня.

Еще она подумала, что, вполне вероятно, этот человек несет ответственность за многое. Но об этом тоже не сегодня, не сейчас.

Сейчас она не потревожит его в горе.

ГЛАВА 40

Томас и Ральф стояли в часовне перед козлами, установленными для второго мертвого тела. По распоряжению настоятельницы вход в часовню был плотно занавешен, чтобы проходившие мимо не видели, как сестра Анна, наклонившись над новым трупом, отводит двумя пальцами волосы с его шеи и затем осторожно приглаживает их. Находящийся тут же Кутберт натянул покрывало на неподвижное лицо.

— Что думаете, Анна? — негромко спросил Ральф, словно боясь потревожить лежащего своим вопросом.

— Все то же, что и при первом нашем осмотре, когда он лежал на земле. Рана только одна, она и стала причиной смерти. Причем быстрой, я думаю. Убийца метил в сердце и не промахнулся.

— Никаких других повреждений?

— Ничего. Никаких следов борьбы. Вид раны говорит о том, что ее нанесли обычным ножом, который убийца, видимо, забрал с собой.

— Совсем не такое убийство, как первое? — указал Ральф на соседний труп.

— Да. В действиях убийцы не чувствуется ярости, как в предыдущем случае. Даже можно сказать: тот, кто убивал, был милосерден. Не хотел причинить лишних страданий. Думаю, он подкрался сзади, со спины, и нанес один сильный и точный удар.

— Все правильно, Анна. Я тоже так считаю. Что еще?

— Еще положение тела, когда его нашли. Помните, он лежал на спине, руки сложены на груди? Словно умер в постели в присутствии священника. Убийца не спешил скрыться, он уложил труп так, как если бы готовил его к погребению. Что говорит о почтении, чуть ли не о благоговении к убитому. Как ни странно…

— Во всяком случае, мы имеем дело с двумя убийцами. Так? — Ральф повернулся к Томасу. — Какие у тебя мысли, брат?

— Сестра Анна и ты совершенно правы. Это дело рук другого человека, а не того, на совести которого убийство солдата. И, значит, предстоит искать двух убийц.

— Полагаю, — подала голос Элинор, — нужно поскорее разыскать нашего безумца и послушать его новые загадки. Может, в них найдем ключ ко всему происходящему.

— Очень может быть, миледи, — согласился Томас, а Ральф спросил:

— Не знаете, прибрали уже место в лазарете, которое он занимал?

— Я просила этого не делать, — ответила Анна, — пока его не осмотрят.

— Тогда я пойду прямо сейчас, — сказал Ральф, — и осмотрю его. С вашего разрешения, миледи.

* * *

По дороге туда он клял себя на все корки, употребляя в основном ругательства, имеющие отношение к некоторым частям тела Сатаны. За что проклинал? За то, что не сообразил сделать этого намного раньше, до того, как безумец-плясун скрылся в неизвестном направлении. Тогда, возможно, несчастный Морис остался бы в живых. Хотя, признался он, утомившись себя ругать, ничего не известно: столько во всем неопределенного и загадочного…

И он попробовал думать о другом. О своей собственной судьбе. О женитьбе… Наверное, давно уже пора. Только что поделать, если он однолюб. Так это, кажется, называется? Он потер ухо, которое задела вчера своим крепким кулачком Сигни, когда не сдержала досады и ревности. Что ж, она права — он на нее не в обиде: у нее тоже есть какая-никакая гордость…

Он уже был на месте, около входа в комнатушку, которую отвели безымянному безумцу, но все еще додумывал то, о чем рассуждал с самим собой по дороге сюда.

Да гори оно все огнем! Вот разберусь, даст Бог, с этими преступлениями, и ноги моей не будет в Тиндале с его монашками, шлюхами и невинными девицами вроде Гиты, на которую он тоже нет-нет да начал заглядываться…

Он откинул дверной полог, вошел в комнату, осветил место в углу, где на узкой койке, покрытой соломой и куском материи, еще недавно спал исчезнувший безумец. Что тут можно увидеть или найти, кроме пыли и разбросанных на полу пахучих трав?

Присев на край койки, он начал рыться в сбившейся соломе. И зачем он только что так яростно корил себя, что не осмотрел сразу это место? Да и вообще, разве похож этот спятивший танцор на убийцу или насильника? Опять вопросы, вопросы… Он сам скоро спятит от них!

Однако должна же быть хоть какая-то ниточка… Пожалуй, за все время службы в должности коронера у него не было такого запутанного дела… Как тут снова не помянуть яйца Сатаны?..

Но вот что-то, словно пчела, зажужжало в голове. А не видел ли он этого субчика раньше? Где? Когда?.. Быть может, на рынке в один из воскресных дней, когда они с Кутбертом отлавливали карманных воришек? Так чего же он до сих пор не велел Кутберту заняться этим типом? А теперь уж бесполезно отдавать такое распоряжение. Эх, ты, коронер! Гнать тебя надо поганой метлою!

Он тряхнул головой. Пчела почти уже перестала жужжать в ней, но память еще подсказывала что-то. Когда Кутберт совсем недавно разбудил его сообщением о нападении на сестру Кристину, в его похмельной башке мелькнул, кажется, облик этого сумасшедшего? Тот вроде бы сидел вчера вечером в зале гостиницы. Или там был высоченный и худющий брат Мэтью? А этот при чем?.. Но все заслонило воспоминание о пышной груди Сигни…

Черт! Почему, когда его пьешь, эль так здорово проясняет голову, а на следующее утро она оказывается никуда не годной?

Он не стал даже пытаться ответить на вопрос, а принялся еще усерднее рыться в постельной соломе, разбрасывая охапки по полу.

И вдруг рука наткнулась на что-то твердое. Он вытащил находку. Ничего особенного — небольшой кожаный кошель, изрядно потертый. Тесемки, которыми он привязывался к поясу, обрезаны. Безусловно, кошель принадлежал последнему обитателю комнатушки, потому что — Ральф знал — солому здесь меняют для каждого, кто поступал в лазарет.

Он отложил кошель в сторону, еще раз перетряхнул всю солому и, встав на колени, заглянул под койку. Там что-то темнело. Это был смятый кусок грубой ткани. Точнее, небольшой мешок. Он осмотрел его под светом факела, увидел, что внутри мешок покрыт серой пылью. Провел по ней пальцем — она оказалась шероховатой, как песок. Но это был не песок.

Он потер то, что у него осталось на пальцах, присмотрелся, даже принюхался. Засевшая в голове пчела снова зажужжала.

Ральф рассмеялся.

— Эй, Кутберт! — закричал он. — Ты здесь? Иди сюда и позови брата Томаса!

ГЛАВА 41

На следующий день робкие лучи солнца сумели прорваться сквозь пелену туч и немного осветить и согреть землю в преддверии нового шторма. Но даже солнце не могло разогнать мрачное настроение сестры Руфи и брата Мэтью.

Оба они находились сейчас в покоях настоятельницы и, судя по всему, чувствовали себя не лучшим образом. Однако не все присутствующие там пребывали в столь подавленном состоянии: Элинор выглядела лишь озабоченной, таким же казался и брат Эндрю, а на лице сестры Анны даже играла легкая улыбка.

Перед ними стояло еще четверо: коронер Ральф, брат Томас и пресловутый безумец. Его руки были связаны, но все равно Кутберт держал его за плечо.

На столе посреди комнаты лежали две вещи: заполненный чем-то мешок и пустой кошель. А рядом с ними еще два предмета, уже известные раньше и находящиеся на особом попечении сестры Руфи: две кости — бедренная и коленная чашечка.

— Повтори, мошенник, то, что уже рассказал! — велел безумцу Ральф, указывая на кости. — Чтобы все услышали и ни у кого не осталось ни тени сомнения.

Задержанный беспокойно оглянулся, прокашлялся.

— Ну да, — произнес он, — чего тут говорить? Правильно. Они овечьи. От овцы то есть.

Брат Эндрю не позволил своему рту растянуться в улыбке. Элинор вообще прикрыла рот рукой.

— Итак, — посчитал нужным разъяснить Ральф, — мощи, которые ты собирался продать монастырю, принадлежат убиенной тобою овце, так? А что припрятано здесь? — Он ткнул пальцем в мешок на столе.

Бывший безумец молчал.

Ральф подошел к столу, начал выкладывать из мешка содержимое.

— Еще немного овечьих костей! — объявлял он, как балаганный фокусник на рынке. — Пузырьки с овечьей кровью!.. Клочки шерсти! Тоже овечьей.

Хозяин всего этого добра молчал, уставившись на свои босые ноги.

— Для чего шерсть? — продолжал пояснения Ральф. — Наверное, чтобы продавать как волосы святых, поседевших от мук… Скажи что-нибудь, негодяй, если я не прав!

— Вы желаете, чтобы я признался, коронер? — спросил пленник.

Голос у него не дрожал, но на лице сквозь сильный загар проступила бледность.

— Можешь признаться, можешь отказаться от признания, теперь это значения не имеет. Улики налицо.

— Вы будете пытать меня?

— Нет необходимости. Все ясно и так. Но разъясню для тех, кому еще не вполне ясно. Послушайте. У одного местного крестьянина пропала овца. Он сообщил куда следует, то есть нам. Я послал Кутберта расследовать. Выяснилось, что волки и прочие дикие звери тут ни при чем и что овцу украли. Кто? Кругом свои, знакомые люди. Мы установили слежку, и мой помощник стал свидетелем того, как ты, — Ральф ткнул в задержанного, — украл на днях еще одну овцу, зарезал ее, освежевал, очистил несколько костей. Все остальное ты запрятал в кусты, а кости и хороший шмат мяса уложил в свой мешок и тоже спрятал, но в другом месте. Кутберт мог бы арестовать тебя тогда же за кражу овцы — наверное, уже не первую, — но решил посоветоваться со мной, поскольку ты уже был у нас на подозрении по другому поводу. И он правильно сделал, так как его рассказ напомнил кое о чем, что мне привелось тогда же увидеть в сельской гостинице.

Задержанный неловко переминался с ноги на ногу, но молчал. Ральф ухмыльнулся:

— Рассказывать дальше? Осталось уже немного. От хозяина гостиницы я узнал, что ты любил беседовать там с теми странниками, у кого водились деньжата. За тобой продолжали следить, и ты сделал то, чего мы от тебя ожидали: пошел туда, где спрятал мешок, и вернулся с ним в гостиницу. Там тебя встретил один из богатых пилигримов, кому ты обещал продать ценную святую реликвию… Сказать какую? Немного крови одного святого… Какого? Если не ошибаюсь… — Ральф взглянул на Томаса. — Святого Поколума, так?

— Святого Поколума Бутири, — уточнил тот.

Всегда сдержанный брат Эндрю фыркнул.

— Масло! — вскричал он. — Причисленный к лику святых горшок масла! Вот что это такое! Бутирон — по-гречески «масло».

Он согнулся от смеха.

— Да, — с улыбкой сказал Томас. — Надо признать, наш продавец реликвий шутник и обладает некоторым знанием латыни и греческого… Вы, часом, не были раньше священнослужителем?

Пленник не ответил.

— Пилигрим латыни не знал, — продолжал Томас, — но я ее знаю немного, и я был рядом с продавцом и покупателем. Конечно, прикрыв лицо капюшоном.

— Слышишь все это, обманщик? — обратился Ральф к задержанному. — Так нужно ли пытать тебя, несчастного, если у нас есть показания моего помощника и брата Томаса?

Молчавший все это время брат Мэтью вдруг воскликнул:

— Но этот человек невиновен! То, что вы рассказали здесь, ничего не доказывает. Его самого могли обмануть. Овца могла сама заблудиться в лесу. Ваш помощник мог выдумать все, что он якобы видел… И потом, — голос его окреп, — если мы верим в явленные нам Господом чудеса, почему нельзя к ним причислить превращение кости овцы в чудотворные мощи святого Скаллагрима?..

— То же самое я думал сейчас, но не смел сказать, — заверил ободренный обманщик.

— Заткнись! — в ярости крикнул Ральф, но было понятно, что он обращается не к нему одному.

— Святого Скаллагрима не существует, — сказала Элинор презрительным тоном. — Это мошенничество и к тому же святотатство.

Брат Мэтью раскрыл было рот, чтобы возразить, но передумал и опять погрузился в молчание. Сестра Руфь и не пыталась ничего говорить: она то краснела, то бледнела, у нее был жалкий вид.

Но задержанный не преминул воспользоваться заступничеством брата Мэтью и почти прежним развязным тоном проговорил:

— Святой отец хотел сказать, я невиновен в святотатстве, ибо сам был обманут, когда купил реликвию.

— Купил? — рявкнул Ральф. — У кого? Имя продавца, его внешность… Когда и где?.. Быстро выкладывай!

— Имя ему он не назвал, но был похож на честного человека. Такой… среднего роста, светлые волосы, темные глаза. Один глаз немного косит.

— Таких людей — половина Англии, мошенник!

— И где же вы купили сии мощи? — спросила Элинор.

— В Норидже.

— Это там крестьяне двух овец недосчитали, — вставил Ральф.

— Совпадение. Чистое совпадение, — лицо брата Мэтью сияло невозмутимостью. — У вас нет свидетелей.

Но схваченный торговец был не столь спокоен. И заговорил другим тоном — жалобным и в то же время неестественным, наигранным.

— Как вы уже знаете, коронер, а не знаете — спросите у здешних сестер и братьев, — мой разум малость замутнен. Я частенько не понимаю, чего говорю и делаю. Могу плясать, петь. Могу овцу, бедняжку, зарезать… когда вдруг покажется, что Господь посылает ее мне в руки, чтобы наполнить мое чрево едой, сиречь поддержать бренное тело. И как раз…

Его перебил брат Эндрю:

— И как раз сейчас, милейший, вы, по-видимому, остановились здесь, в Тиндале, на пути в Норидж, к гробнице святого Вильгельма? Где, надеетесь, вас исцелят от остатков безумия, так?

— Если вы дадите мне, добрый брат, подобный совет и ваше благословение, то я поплетусь туда.

— Не спешите. Я разговаривал с человеком оттуда, который запомнил вас по вашим пляскам и сломанному носу, и он сказал, что вам запретили появляться там, поскольку вы пытались торговать различными вещами, выдавая их за святые реликвии, и вас считают обманщиком. Кстати, ваши танцы, как мне говорил тот же человек, напоминают свадебные пляски сарацин. Вы были в Святой земле?

— Ну и что если был? Многие там побывали в эти годы.

— У нас в часовне лежит изуродованное тело одного солдата оттуда, — сказал Томас.

— Я не имею к этому никакого отношения!

Томас приблизился к нему и крикнул прямо в лицо:

— Так уж не имеешь? Зато охотно перекладываешь на других.

На лице задержанного появились капельки пота.

— Ложь! — взвизгнул он. — Тот, кто это говорит, лжец!

— А кто же тогда ты?.. — продолжил Томас уже спокойнее. — А кто пытался продать нашему монастырю поддельные реликвии? Кто уверял, что они принадлежат святому Скаллагриму, которого не существует? Кто, когда его приперли, признался, что кости — овечьи, но уверял, что силой веры их можно превратить в святые мощи? Кто, когда ему не поверили, придумал, что сам купил их у кого-то и потому его вины вообще ни в чем нет? И наконец, кто прослыл обманщиком в Норидже, у Святой гробницы, и кому запретили там появляться?

Глядя на Томаса ненавидящим взглядом, торговец мощами ответил:

— Монах, ты пытаешься обвинить меня во всех смертных грехах, потому что я видел тебя на дороге недалеко от места убийства и честно рассказал об этом. Наверное, ты и убил его, и теперь хочешь все свалить с больной головы на здоровую и отомстить мне за правду. За честное признание. Жалкий убийца!..

— Негодяй!

Томас бросился на говорившего и, прежде чем Ральф и брат Эндрю сумели удержать его, успел разбить тому нос. После чего успокоился и довольно благодушно сказал:

— Извини меня за этот взрыв негодования, но твое вранье переходит все границы. А ведь я даже питал расположение к твоему острому уму и умению лицедействовать.

Однако эти любезности не слишком утешили задержанного, продолжавшего хлюпать кровоточащим носом.

Элинор обратилась к Ральфу и попросила показать присутствующим, что еще было обнаружено в закутке у торговца, в припрятанном в кустах мешке и на нем самом.

Коронер подошел к столу, сунул руку в мешок, лежащий там, и вытащил кинжал. Ничем не примечательный, если не считать, что на его лезвии и рукоятке были вырезаны совершенно непонятные письмена.

— Эта штука не в Англии сработана, — сказал он, размахивая кинжалом перед носом задержанного. — Это сарацинский нож, точно такой, какой торчал в груди убитого солдата. Так был ты или нет в Святой земле? Отвечай!

— Да!.. Нет!.. — кричал вконец растерявшийся обвиняемый, корчась под крепкой хваткой Кутберта.

— Правду! Говори правду, пройдоха! — требовал коронер.

— Ральф, — увещевала его Элинор, — здесь у нас обитель мира и прощения. Будьте спокойней и терпеливей… Но это не значит, — повернулась она к задержанному, — что мы потерпим ложь. Кстати, — прибавила она, — я родилась и воспитывалась в деревне и сразу, как только увидела кости, смогла определить, чьи они на самом деле.

— Почему же… — начал было брат Мэтью, но сестра Руфь строго взглянула на него, и он потупился и замолчал.

Элинор заговорила снова:

— Только из сострадания к вам, человек с неизвестным именем, и только в том случае, если в дальнейшем ни одно слово лжи не вырвется из вашего рта, я готова просить о снисхождении при определении вашей вины и наказания за нее… — Она подняла руку. — Не надо, не благодарите меня. Я могу вам простить торговлю поддельными реликвиями, поскольку вы уже признались — вернее, не стали отрицать этого. Но чего я вам не прощу — попытки оговорить одного из монахов нашего монастыря. И если вы тотчас же не расскажете всей правды, буду ходатайствовать, чтобы вас примерно наказали.

Пленник бухнулся на колени и возопил:

— Я никого не убивал, миледи! Я расскажу всю правду, только спасите меня от виселицы!

— Говори, олух! — рявкнул Ральф. — Давно пора.

Тот кивнул в сторону Томаса:

— Он ни в чем не виноват, видит Бог. Я видел его на дороге, но он свернул в лес еще до того места, где убили солдата… Это чистая правда, и разве добились бы вы ее от меня, если бы я взаправду был убийцей?

Пот заливал ему лицо, глаза, но он не мог отереть его: руки были связаны.

Элинор взяла со стола кусок ткани и осторожно вытерла ему лоб.

— Продолжайте!

— Я и говорю: я шел за вашим монахом от самой деревни. У меня был мешок с этими… с костями, которые брат Мэтью согласился купить.

Брат Мэтью скосил взгляд на строгое неподвижное лицо сестры Руфи и снова опустил голову.

Пленник продолжал:

— После того, как вот этот молодой монах пошел через лес, я продолжал ковылять по дороге и на повороте наткнулся на троих. Двое из них ругались. То есть спорили друг с дружкой.

Томас нахмурился, припоминая:

— Я ничего не слышал, хотя поворот недалеко от того места, где я свернул.

— И я не слышал, брат. Как тут услышишь? Дождь, ветер… Погодка не приведи Господь…

— Продолжай! — прикрикнул Ральф. — О погоде потом.

— Как скажете, коронер… Значит, увидел я их — и сразу в кусты! Кому охота идти мимо трех мужчин, которые, сразу видно, ссорятся, да еще наверняка вооружены… Миледи, вы обещали мне милосердие, но нельзя ли к нему добавить глоток вина? Все в горле пересохло.

— Еще чего!.. — буркнул Ральф. — Лоб тебе вытерли. Может, бараньим мясом угостить?

Однако брат Эндрю, стоявший ближе всех к кувшину с элем, налил его в кружку и поднес к губам просящего.

Продавец реликвий пил, захлебываясь, потом откашлялся и снова заговорил:

— Было их трое, как я уже сказал. Двое из них — крестоносцы, третий — нет. Один, который с красным крестом, — простой солдат. Другой, кто стоял посередке и вроде утихомиривал их, — тоже из крестоносцев, но повыше рангом.

— Два крестоносца, — повторил, помрачнев, Ральф. — А третий?

— Третий — он стоял спиной ко мне в длинном темном одеянии и с замотанной чем-то головой — был похож на прокаженного. Внезапно он что-то крикнул, и крестоносец, который посередине, оглянулся на него, а который был солдатом — побежал… Тогда третий рванулся за ним.

— Он догнал и убил его? — догадался Томас.

— Он кинул в солдата камень, попал в голову, и бежавший упал. Тогда второй крестоносец бросился на того, высокого, в длинной одежде, и они начали бороться.

— А тот, в кого камнем? — спросил Ральф. — Он что?..

— Тот быстро пришел в себя, поднялся и начал вроде смеяться над теми, кто боролся. И вот… С криком, напоминающим рев дикого зверя, высокий человек в темной одежде накинулся на солдата, приподнял его в воздух, как пушинку, и бросил наземь! Я застыл в ужасе: откуда такая сила?

— Сатана может придать и не такую, — сказала сестра Руфь.

— Ну, и что потом? — поторопил рассказчика Ральф.

— Потом этот, наделенный сатанинской силой, выхватил кинжал, воткнул в живот солдата и просто взрезал его… Все кишки вывалились. Тот вскрикнул один раз — и конец.

Говоривший прикрыл глаза, содрогнулся и заплакал. Настоящими слезами.

Все молчали.

На этот раз слезы ему утер Кутберт, и он, пару раз всхлипнув, заговорил опять:

— Добрые люди, я бывал в сражениях и видел всякое, но то ведь борьба с двух сторон — когда душа молчит, а кипящая кровь говорит. А тут было просто убийство, и убийца… как бы это сказать?., упивался делом своих рук. Да, иначе не скажешь…

Снова наступило молчание, которое прервал Ральф:

— Ты не рассказал всего. Заканчивай, лицедей!

— Я говорю чистую правду! — взревел тот. — Бог свидетель! Это все…

Ральф схватил его за ворот и поднял с колен:

— Нет, не все! Клянусь, я все-таки отправлю тебя на виселицу и буду любоваться, глядя, как ты запляшешь на веревке, словно марионетка в балагане.

Угроза вызвала новый взрыв рыданий. Плакать он умел не хуже, чем петь или танцевать.

Ральф потряс его за плечо:

— Говори, плакун!

— Да чего же еще?.. Тот, кого я обозвал демоном, тоже начал плакать. Чудеса — и только! Сам убил, а сам плачет. Крестоносец подошел к убитому, вытащил кинжал из его тела, а демон…

Томас не дал ему договорить.

— Этим демоном был молодой…

Но пленник хотел сам поставить все точки над «i».

— …Он катался по земле, как безумный, и рыдал. Крестоносец поднял его, обнял и начал утешать, как малое дитя. Потом вытащил из-под плаща свой кинжал… Я думал, он хочет убить молодого…

— Но он не убил его, — проговорила Элинор, как бы продолжая ход своих мыслей.

— Да, он воткнул кинжал в грудь мертвеца, после чего снял свой плащ и накрыл им мертвого, будто тот спит и ему холодно.

Пленник содрогнулся.

— Ты видел их лица?

Это спросил Томас.

— А как же! Который в летах, назвался потом Уолтером. А молодого он именовал Морисом. Сэром Морисом… Ну, теперь уж точно все, коронер. А я тут, клянусь, совсем неповинен, и если в чем и виноват, так только в делишках с овцами. Но миледи обещала мне милость и снисхождение.

— Что же ты молчал столько времени, негодяй? — взорвался Ральф.

— Так ведь боялся. А если и меня они прирежут?

Ральф погрозил ему кулаком:

— Нет, дружочек. Ты все нам наврал. Кутберт, отведи его в тюрьму. Пускай там дожидается веревки.

Пленник опять упал на колени:

— Да не виноват я! Пощадите! Почему вы не верите?

— Потому что у тебя нашли кошелек убитого солдата. Ты убил его и заграбастал денежки.

— Каюсь! Деньги взял! Когда те двое ушли, я подошел к трупу и срезал с пояса кошелек. Деньги-то ведь уже ничьи, разве не так? А я бедный человек, я почти умирал от голода…

— Замолчи, брехун! Ты к тому времени уже набил себе пузо овечьим мясом… А теперь послушайте, что я скажу. — Ральф оглядел всех присутствующих. — Он убил солдата из-за денег. Но потом испугался, что молодой Морис видел это, и убил его тоже. А чтобы запутать все расследование и направить его по ложному пути, он совершил нападение на сестру Кристину… Так что, думаю, убийца нам теперь известен…

ГЛАВА 42

— …Да что же это такое, миледи? — орал пленник, пытаясь ползти на коленях в сторону Элинор. — Я же не могу человека убить!.. Даже из-за денег… Никогда!.. Я мошенник, верно. Даже назовите подлецом — соглашусь. Но чтобы убить! Зарезать, как овцу!.. Клянусь всем святым, не виновен я! Я тоже был солдатом…

Ральф положил руку на рукоятку меча. Но Элинор строго сказала:

— Обнажать оружие, коронер, в обители не следует. Даже если ваша цель — просто запугать задержанного и заставить говорить правду. И только правду… Тем более, — добавила она, едва заметно поморщившись, — что вы его уже достаточно запугали.

Действительно, штаны у бедняги намокли — запах мочи смешался с запахом пота, все вместе благоухало малоприятно.

— Ладно, — сказал Ральф. — Тогда продолжим еще немного. — Он снова обратился к задержанному: — Ты исчез как раз в то время, когда напали на сестру Кристину и когда был убит сэр Морис. И ты клянешься, что не совершал этих двух убийств — солдата и сэра Мориса, — в которых тебя подозревают. Действительно, свидетелей этих преступлений пока что нет. Кутберту удалось стать свидетелем только третьего убийства, но…

— Это не я! — диким голосом закричал пленник.

— Третьим убийством, — продолжил Ральф, — которое видел собственными глазами мой помощник, было убийство овцы. Но оставим его на твоей совести. Я хочу спросить: есть ли у тебя свидетели, которые могут честно и правдиво рассказать о том, где ты находился во время совершения двух убийств и нападения на сестру Кристину?

Брат Мэтью зашевелился на своем месте, прокашлялся и сказал:

— Миледи…

Элинор удивленно взглянула на него и любезно произнесла:

— Вы хотите выступить в защиту обвиняемого, брат?

— Да, — не вполне твердым голосом ответил тот. — Дело в том, что этот человек невиновен. Я не берусь говорить об убийстве солдата, но, видит Бог, к убийству сэра Мориса и к нападению на сестру он непричастен.

— Объясните, брат.

— Я предпочел бы говорить об этом только с вами, миледи, — голос Мэтью понизился до хриплого шепота. — Ибо чем больше людей услышит меня, тем быстрее мои слова распространятся по монастырю и за его пределами.

Брат Эндрю пожал плечами:

— Только не через меня, брат.

— И не через меня, — сказал Томас.

Анна молча наклонила голову, но Мэтью пристально и с печалью продолжал смотреть на сестру Руфь.

Покраснев, она сердито сказала:

— По-моему, брат, вы не имеете причин считать меня болтливой сорокой!

Он с виноватым видом отвернулся.

Элинор посчитала необходимым завершить эту сцену своим кратким выступлением.

— Для нас очень важны любые сведения, брат, и они, разумеется, останутся в сих стенах, если требования закона не заставят нас действовать по-другому. С этим согласны все находящиеся здесь. И потому мы готовы выслушать вас. Продолжайте, пожалуйста.

Он с явной неохотой подчинился и начал так:

— Я могу говорить о его невиновности потому, что встречался с этим человеком как раз в тот вечер, когда сестра Кристина подверглась нападению. Почему встречался? — Он посмотрел на Элинор и в дальнейшем уже не сводил с нее взгляда. — Как вы помните, миледи, вы колебались по поводу приобретения священных реликвий, и для того, чтобы полнее убедить вас в правоте моих суждений, я хотел приобрести их, чтобы при следующем нашем разговоре они своим присутствием помогли вам принять мою сторону. — Его голос окреп. — Я понимаю, то, что случилось… весь этот смехотворный обман… действует не в мою пользу, однако мнение мое осталось прежним и не поколебалось ни на йоту: наш монастырь должен стать хранилищем святых мощей и приютом для паломников, желающих поклоняться им.

Элинор благожелательно улыбнулась:

— И дать вам опору, брат, на предстоящих выборах, не так ли?

Его глаза сверкнули.

— Возможно и так, сестра. Что плохого, если моя убежденность принесет мне симпатии служителей Божьих?

— Я уже не один раз говорила, брат, что ваша идея имеет свои достоинства, которые не подлежат обсуждению. Однако последние печальные события с овечьими костями лишь подтверждают, что во всех серьезных делах необходима осмотрительность и, я бы даже позволила себе сказать, скрупулезность и чистоплотность при выборе людей и средств.

Ее тон по-прежнему был полон любезности и доброжелательности. Брат Мэтью опустил взгляд на свои ноги и некоторое время молчал.

— Пожалуйста, продолжайте, брат, — напомнила ему Элинор. — Мы все ждем вашего свидетельства.

— Я уже говорил… — резко начал он, но осекся и продолжил значительно спокойней: — Я уже рассказал, что встретился с этим человеком, чтобы приобрести у него… взять у него реликвии и показать их вам, миледи, дабы в присутствии священных предметов вы…

— Конечно, — одобряюще произнесла Элинор, — вы уже говорили об этом.

— Где это было? — задал Ральф свой первый вопрос брату Мэтью.

— Где? — повторил тот немного растерянно. — Я разве не сказал? В местной гостинице. Мы там…

Его прервал окрепший голос пленника:

— Не беспокойтесь, миледи, он не нанес ущерба доброму имени вашего монастыря, потому что нацепил поверх рясы плащ какого-то конюха — тот оставил его в конюшне, — а на голову напялил шапку, чтобы тонзуры не видать было.

— Помолчи, глупец! — прикрикнул Мэтью. — Не мешай мне спасать твою немытую шею!

— Не отвлекайтесь, брат, — мягко попросила Элинор. — Постарайтесь завершить наконец вашу откровенную историю. Господь так любит правду.

Лицо Мэтью покрылось багровыми пятнами: уж не насмешка ли это?

— Чтобы не было сомнения в моей откровенности, — продолжил он, — добавлю, что мы заказали там кувшин доброго монастырского эля, и я мог лишний раз убедиться, что мы не напрасно изготавливаем его и продаем…

— В этом никто не сомневается, — заметила Элинор.

Снова вмешался Ральф.

— Когда вы с этим человеком вернулись обратно? — спросил он.

— Сейчас все скажу… Меня же все время перебивают… — с негодованием проговорил Мэтью и продолжил скороговоркой: — Туда, в гостиницу, этот человек принес в ларце старинной работы то, что выдал за реликвии. И потом…

— Потом мы тяпнули еще кувшинчик эля! — радостно сообщил продавец костей. — И тут появились… где они были раньше?., такие девицы, я вам скажу, пальчики оближешь…

Брат Мэтью снова вскочил со стула и крикнул:

— Да заткните ему рот, в конце концов! Я стараюсь вызволить его из тяжкого положения, а этот болван все время ставит мне палки в колеса и пытается позорить своими намеками!.. Да, я заказал второй кувшин эля, и мы распили его. Однако делал я это не по велению плоти, а только для основательной проверки его качества, насчет чего у меня появились свои соображения, которые я не замедлю сообщить изготовителям напитка. Что же касается распутных девиц, а проще говоря потаскушек, которые там обретаются, то единственная, кого я невольно заметил, была та, с кем вел непристойные разговоры наш коронер, который затем удалился с ней наверх, будучи весьма пьян. Порядочные мужчины ищут для себя другие постели, я полагаю.

— Не так уж я был пьян, брат Мэтью, — добродушно проговорил Ральф, — потому что разглядел все-таки вас и этого шаромыжника, как вы ни прятались под чужой одеждой. И видел, кстати, монах, какими глазами пялился ты на пляшущие груди красотки, сидевшей у меня на коленях.

— Нечестивый пес! Как ты смеешь?

— Не бранись! Это ведь почти похвала твоей стойкости. Вместо того чтобы тоже взять девушку, ты просто одной рукой приподнял свою рясу, а другая занялась там же, под столом, своим делом…

— Как ты смеешь обвинять меня в таком непотребстве, нехристь?

— Но согласись, монах, это ведь лучше, чем если бы я обвинил тебя в пособничестве убийце двух человек, не так ли?

Брат Мэтью готов был наброситься на Ральфа, который к тому же посмеивался, говоря все это, но Томас удержал его и усадил на стул.

— Ладно, — сказал коронер, сгоняя с лица улыбку, — не бойся, брат Мэтью. Если ты в чем и повинен, то лишь в любострастии, свойственном любому смертному. А что касается других дел, то я сам свидетель того, что вы с этим любителем овец находились в гостинице как раз в то время, когда на сестру Кристину кто-то напал.

— Почему же ты не говорил нам об этом раньше, Ральф? — спросила Анна.

В ее тоне, в глазах сквозило сострадание, сожаление… К кому?.. О чем?

Прежде чем ответить, он долго смотрел на нее горестным взглядом, в котором было бесповоротное прощание с прошлым, со всеми своими надеждами.

— Эх, я крепко-таки выпил в тот вечер, — потом сказал он, — и все подробности, каюсь, выскочили у меня из башки. А когда в ней прояснилось, я сразу вспомнил об этих двоих в гостинице и какие глаза были у высокого, когда тот смотрел на девушек, которые…

— Разрази тебя гром! — оборвал его Мэтью.

— Уж лучше помолчите, брат, — прошипела сестра Руфь.

Элинор, решив бесповоротно покончить со всеми этими разговорами, заключила, обратившись к торговцу фальшивыми реликвиями:

— Что ж, в нападении на сестру Кристину вашей вины, насколько я поняла, нет. Но остается убийство молодого Мориса. И солдата-крестоносца. Коронер Ральф наверняка захочет задать еще несколько вопросов вам и брату Мэтью.

Последний с завидной ловкостью сорвал свое долговязое тело со стула и бухнулся на колени:

— Пожалуйста, миледи! Умоляю вас о беседе наедине! Я не выдержу, если они…

— Надеюсь, — сочувственно произнесла она, — что они уже сообщили нам все, чего вы должны стыдиться. И этого не так уж много, брат. Поэтому встаньте.

— Нет! Еще не все, миледи! — в отчаянии кричал монах. — Я покаюсь… Только пускай все уйдут! Я хочу покаяться!..

При этом больше всего он смотрел на сестру Руфь. Та поднялась и, поклонившись настоятельнице, сказала:

— Поскольку я никак не связана с разбираемыми делами, прошу вашего разрешения, миледи, покинуть это помещение. Хотя бы из чувства брезгливости.

Элинор кивнула, и сестра Руфь удалилась, однако перед этим взглянула с состраданием на Мэтью и произнесла:

— Я думала о вас лучше, брат. Но буду молить Господа о вашем прощении.

Когда дверь за ней захлопнулась, Ральф повернулся к Мэтью:

— Могу облегчить вам признание, брат, сделав его за вас. После того как наш торговец мощами всучил одному из паломников пузырек с овечьей кровью святого, вы тоже расплатились с ним за кости, но у вас, видно, остались еще деньги, и, чтобы они зря не пропадали, вы отправились с этим типом в одну из комнат гостиницы, прихватив с собой девушку. Наверное, чтобы вместе отметить удачную сделку… Вы хотели в этом признаться, брат?.. Все это только лишний раз доказывает непричастность вашего партнера к убийству сэра Мориса и к нападению на сестру Кристину…

ГЛАВА 43

Кутберт все же отвел продавца святых мощей в тюремную каморку. Брат Мэтью удалился, чтобы найти своего духовника и покаяться во всех грехах, вольных и невольных. Анна и брат Эндрю вернулись к своим повседневным заботам, и в покоях у Элинор остались Ральф и брат Томас. Гита принесла им еще кувшин эля, мягкого белого сыра и тоже удалилась.

— …Ты так на него напирал, на этого прохвоста, — сказал Томас Ральфу, — что на какое-то время я подумал, что он и впрямь убийца.

— Я нарочно запугивал его, чтобы он поскорей раскрыл всю правду, — признался коронер. — Но этот человек из тех, кто уже родился лжецом.

— И вы добились своего, — сказала Элинор и замолчала, видя, что Ральф не расположен к разговору, а также не прикоснулся ни к еде, ни к питью.

Но Томас решил все же вывести приятеля из мрачной задумчивости, причину которой до конца не понимал и относил за счет общих размышлений о греховности людской натуры.

— Вы обещали ему милосердие и помощь, миледи, — сказал он, обращаясь к Элинор. — Он ведь и в самом деле не преступник… не убийца, во всяком случае. На его руках только кровь овцы. Он вор и обманщик, но жалостивый. А главное, и это чистая правда, — больной и бедный, несчастный человек.

— Который чуть не сделал из тебя убийцу! — не выдержал и вступил в разговор Ральф.

— Тем самым дал тебе простор для работы ума, коронер, — с улыбкой сказал Томас. — Но я на свободе, и я простил его. И тебя тоже.

— Осталось только, чтобы его простили обманутые им покупатели святых реликвий, а также зарезанные овцы, — проворчал Ральф. — Кстати, он должен возместить крестьянину пропажу овцы.

— Хорошо, если бы этим и ограничилось наказание, — произнесла Элинор.

Томас с нескрываемым одобрением посмотрел на нее и потом спросил у Ральфа:

— Значит, дело с убийством солдата можно считать раскрытым, так? Мы знаем, что его заколол сэр Морис. А кто же убил Мориса? И за что?

— И кто напал на сестру Кристину? — проговорила Элинор. — Или это один и тот же человек?.. Неужели они уйдут от наказания?

Ральф, так и не притронувшись к своей глиняной кружке с элем, поднялся с места и направился к двери.

— Куда ты? — спросил Томас.

— Надо срочно разыскать Уолтера.

— Да, Ральф, — произнесла Элинор, — я только что хотела вам сказать об этом же. И еще о том, что он не был слугой Мориса, о чем, думаю, мы все догадывались. Сэр Морис — его племянник. И мне кажется, Уолтеру будет о чем рассказать нам.

Что-то в ее тоне заставило Ральфа пристально взглянуть на нее и спросить:

— Вы предполагаете, Уолтер мог убить своего родственника?

— Он горевал над его телом как не всякий отец мог бы, — сказал Томас. — Уж не говорю о том, что ни один убийца не будет так оплакивать того, кто только что погиб от его руки.

— Думаю, лучше всего, если мы услышим его собственный рассказ, — ответила Элинор.

— Боюсь, что не сможем услышать, если не догоним корабль, уже плывущий на всех парусах в Нормандию.

— Нет, коронер, — в голосе Элинор звучала твердая уверенность, — убийца не будет скрываться.

— Почему? — спросил Томас.

— Потому что есть убийство ради убийства и есть лишение жизни во благо…

Ральф печально покачал головой:

— Извините, миледи, но это не предмет для философского спора. Обычно убийца не дожидается, пока веревка окажется на его шее, а спасается бегством.

Элинор тоже встала.

— Я и не думала спорить, Ральф. Но я почти уверена, что Уолтер никуда не исчезал. Он здесь, в Тиндале, и ждет, что мы придем к нему. Идемте же.

Коронер наклонил голову.

— Миледи, ведите нас…

ГЛАВА 44

Вскоре они нашли Уолтера. Он стоял на коленях у алтаря в главной часовне Тиндала и истово молился. Услышав звуки их шагов, повторенные эхом, он встал, повернулся к ним лицом и, вытащив меч, опустил его перед собой острием вниз. Иного оружия у него не было.

— Мир вам, добрый господин, — приветствовала его Элинор, отделившаяся от мужчин и вышедшая немного вперед.

— Мира никогда не было на земле, миледи, — ответил он, кладя другую руку на рукоять меча. — Только наивные глупцы думают иначе.

Ральф сделал шаг вперед и наполовину вынул свой меч из ножен, но Элинор мягко притронулась к его руке, и он вложил его обратно.

— Мир есть, — сказала она Уолтеру. — Он в Божьей любви и в Его милосердии.

Уолтер рассмеялся. Его смех, усиленный эхом, походил на карканье ворона.

— Вы подвергаете это сомнению, сэр?

— Сомнению? Нет. Я не сомневаюсь, что Он прощает, когда этого Ему хочется, но Он жесток и мстителен. Быть может, женщинам легче поверить в Его милосердие, но на меня Он всегда взирал со злобой.

— Возможно, на войне было так, однако сейчас вы стоите на монастырской земле, где царят сострадание и прощение.

Уолтер покачал головой:

— И поэтому вы пришли, чтобы сопроводить меня до виселицы? Это ли не мщение?

— Это справедливость, — сказал Ральф. — Или правосудие.

— Оба эти слова имеют множество значений, — с грустью произнесла Элинор, — но ни одно из них не может подойти сейчас… Вы принесли с собой в наш монастырь смерть и насилие, сэр Уолтер. Зачем?

— Это было не намеренно, миледи. Мы пришли, чтобы исцелиться.

— Морис убил солдата недалеко от этих стен, — продолжала Элинор. — Потом… потом ударом в сердце вы убили Мориса, своего племянника. Ведь так?.. Какое же это исцеление?

Губы Уолтера искривились в горькой усмешке.

— Спросите у вашего Бога, зачем Он сделал так, что они с солдатом встретились здесь? Что касается моего племянника, пораженного в сердце, то Всевышний задолго до меня нанес ему эту рану. Если бы вы знали, что он претерпел и как страдал, то поняли бы, возможно, отчего я решился совершить то, что совершил, зная о веревке, которая меня ждет. — Он обратился к Томасу. — Не я ли просил вас, брат, сделать все, чтобы помочь привести Мориса к исповеди? Особенно после того, как ему привиделся ангел смерти… Да, я восстаю на Бога за Его жестокость по отношению к моему племяннику, но Он ведь все-таки обещает прощение тем, кто признается в грехах. И потому я смею надеяться, что Бог простит его: бедняга был болен душой и сам просил смерти.

Последние слова вырвались у него вместе с рыданиями.

Томас побледнел.

— Должен ли я понимать так, сэр, — проговорил он, — что, если бы его исповедали раньше, вы бы не взяли на себя роль ангела смерти?

Уолтер молчал. Заговорила Элинор.

— Брат Томас, — сказала она, — я знаю о нашем будущем не больше, чем вы, но верю, что душа обретает некий покой в те минуты, когда тот, в чьем теле она пребывает, исповедуется… Что же касается вины за то, что смерть Мориса не была предотвращена, я беру ее на себя. Я должна была предвидеть то, что случилось: знаки этого были, Господь посылал их мне, но я не смогла их вовремя понять. — И, повернувшись к Уолтеру, добавила: — Своего племянника вы отправили на небо с чистой душой, я верю в это.

Морщины и складки на лице Уолтера, казалось, стали еще глубже, когда он ответил:

— С кем он там встретится на небе? Он молил о встрече со своей молодой женой, но она обречена гореть в аду — ведь она язычница, сарацинка. Он же будет до Страшного суда пребывать на небесах, и, возможно, рядом с тем, кто надругался над ней и потом заколол как свинью. Это называется Божьим милосердием, ответьте мне?

Элинор ответила:

— Сэр, что я могу сказать, если ничего не знаю о вашем племяннике?

— Я готов рассказать о нем. Вы станете слушать?

— Мы обязаны выслушать вас.

И он заговорил:

— Мой дорогой племянник, возможно, никогда не оказался бы в Святой Земле, не получил бы страшную рану и не лишился рассудка, если бы не я. За все это, добрые люди, я несу полную ответственность… И тут я вынужден сказать о себе. Я младший сын в семье, у меня не было и нет ни детей, ни жены, и я отправился как наемник за моря, в Акру, чтобы набить кошелек и спасти свою душу. Вражеская стрела лишила меня глаза, а братья-госпитальеры излечили мою плоть, но не душу. Я устал от жизни и от войны и решил вступить в члены ордена рыцарей Святого Иоанна и остаться в Палестине, чтобы помогать больным и раненым. Как раз в это время туда из Англии прибыл Морис.

— Кого вы любили, как царь Давид своего сына Авессалома, — тихо сказала Элинор.

— Да, с самого его рождения. И он отвечал мне сыновней любовью.

— Его отец умер? — спросил Томас.

— Нет. Мой старший брат неплохой человек, но он больше занимался охраной своих владений — они находятся на границе с Шотландией, — чем сыном. Он редко бывал дома, и я стал для Мориса вторым отцом.

— До того, как отправились в крестовый поход, — сказал Ральф.

— За что проклинаю себя. Но я хотел обрести независимость, для чего нужно было заиметь деньги. Брат осудил меня, он говорил, что, если бы я не уехал первым, Морис никогда не оставил бы родной дом. А теперь, писал он мне в своем послании, я должен нести полную ответственность за безопасность племянника и его благополучное возвращение домой.

— Но он получил там страшную рану, — проговорил Томас.

— Да. Когда он не вернулся после очередного сражения и соратники сказали мне, что он убит, я так скорбел, что не мог даже отправить брату весть о его смерти. И хорошо сделал. Потому что вскоре оказалось, что он выжил: его спасла и выходила юная сарацинка. Он вернулся вместе с ней, и она стала его женой.

— Как? — Ральф покачал головой. — Мусульманка?

— Сначала я думал, она его наложница, но он рассказал, как она спасла его и что он ее любит и хочет сделать своей женой. Она приняла нашу веру, и они тайно обвенчались.

Уолтер умолк, и Элинор после непродолжительного молчания сказала:

— Вы упомянули о человеке, который заколол жену Мориса. Ее ужасная смерть так подействовала на разум вашего племянника?

В часовне стояла полутьма, в которой обе глазницы Уолтера казались пустыми. Он ответил не сразу, и слова его предназначались уже не им, а ему самому, такими тихими они были:

— Он любил ее неистовой любовью. И умом тронулся, верно, еще до того, как женился на ней.

— Но ведь она обратилась в нашу веру, — сказала Элинор.

— Миледи, простите, но вы плохо знаете этот мир! Ее соплеменники, ее родня уничтожали нас, как диких зверей! Крестилась или нет, она осталась их семенем — по роду и племени. И он понимал: его сподвижники посчитают то, что он сделал, грехом, даже предательством. Как посчитал его отец, когда узнал об этом. И как посчитал бы я, если бы он мне открылся. Но он, понимая это, молчал. До поры до времени… Он поместил эту женщину — до того, как увезет ее с собой в Англию, — туда, где содержались пленные сарацинки. Он думал: ей там будет лучше среди своих. Он не знал, не мог предположить, что тот дом станут навещать наши солдаты, и однажды встретил там одного из нашего отряда, который выбрал для своей услады его женщину. Она сопротивлялась, но он овладел ею, а потом — и это случилось уже на глазах у Мориса — стал глумиться над нею и заколол, вонзив меч в промежность… Вот когда мой племянник сошел с ума.

— И его тайна раскрылась? — спросил Томас, на глаза которого навернулись слезы.

— Только его безумная любовь к ней, но не их тайный брак. Он так сокрушался, так стонал и кричал, что солдаты были не в силах его унять и притащили ко мне. Я тоже не мог с ним справиться, пришлось связать несчастного и отобрать оружие. Когда он немного успокоился, я сопроводил его в Англию.

— Где он зарезал крестоносца, — сказал Ральф. — За что?

— Это был тот самый, кто надругался над его женой.

— Женой! — с гневным презрением произнес Ральф. — Этот солдат был наверняка смелым воином и славным боевым товарищем. А что ваш Морис с ним сделал? И почему вы ничего не сделали, чтобы такого не случилось? Вы же знали… Были рядом с ним…

— Я мало что знал, увы… Этот солдат возвращался с нами на одном корабле, и Морис уже тогда лелеял мысль об отмщении, но я это понимаю только теперь, потому что племянник не посвящал меня в свои замыслы. Он вообще не говорил. Был как не от мира сего. Дважды пытался выброситься за борт… У меня хватало забот.

— И что за странное совпадение… — в голосе Ральфа звучало недоверие, — что вы встретились на дороге к Тиндалу. Не вы ли для чего-то направляли племянника по следу солдата вместо того, чтобы всячески стараться развести их?

— Отбросьте, коронер, излишние подозрения. Встреча действительно оказалась случайной: просто мы шли в одном направлении, а там, на дороге, солдат начал насмехаться над Морисом и чуть ли не петь себе осанну за то, как он расправился с той паршивой шлюхой. И тогда я уже не смог остановить племянника…

— Возможно, Господь простит там… — Элинор указала на небо, — этому крестоносцу его гнусную жестокость. Но только после того, как подвергнет заслуженным мучениям в аду. Эти мучения начались для него еще на земле.

Уолтер задумчиво посмотрел на нее, видимо не совсем понимая, что она вкладывает в эти слова.

Ральф сказал о том же намного проще:

— За содеянное этот солдат заслужил самое страшное наказание, вы правы, миледи. Однако и с ним поступили не лучше. И преступлению не только не помешали, но даже, быть может, содействовали вы, сэр Уолтер. Зачем?

— Клянусь чем угодно, коронер, я не хотел такого! — воскликнул тот. — Когда они снова встретились, это было для меня подобно какому-то знаку свыше. Прихотью или шуткой Бога. — Говоривший повернулся к Элинор. — Еще одним знамением. Его справедливости, быть может?

— Все это останется Его тайной, — ответил за нее Ральф. — Лучше поговорим о делах земных. Итак, вы сознались в убийстве, сэр…

— Подождите, Ральф. Еще несколько вопросов, Уолтер, если позволите. — Тон Элинор был вежлив, но непреклонен. — Вы и ваш племянник оба с запада Англии. Почему вы с ним оказались здесь, так далеко от знакомых мест?

— Потому что в меня вселил надежду на его исцеление тот, кого вы хорошо должны знать; кто, в отличие от многих других знавших о женитьбе Мориса, по-доброму отнесся к нему. Я говорю о вашем брате, миледи, которому вы писали о лазарете в Тиндале и что здесь пытаются лечить не только тела, но и души. Лорд Хью рассказывал мне…

— Отчего же вы сразу не сообщили об этом настоятельнице? — спросил Ральф. — Странно как-то.

— Ничего странного, коронер. Это бы могло повести за собой много других расспросов, а я не хотел, чтобы нас узнали. Думаю, вы сделали бы так же, если бы ваш племянник только что убил человека и вы считали бы, что он поступил по совести, и хотели не только сохранить ему жизнь, но и вылечить от душевной болезни.

— И чтобы сделать первое, — сказал Ральф, — то есть запутать расследование, вы воткнули в мертвое тело солдата кинжал с арабскими письменами?

— Да, коронер. Этот кинжал я привез с собой из Акры. И с этой же целью я обвернул труп в мой плащ — чтобы у шерифа было две версии: месть сарацинов или смертельная ссора двух бывших крестоносцев.

— Что ж, запутать нас вы сумели, — признался Ральф. — Но почему после этого не скрылись из Тиндала? Даже не пытались.

— Потому что любил Мориса, — не сразу ответил Уолтер и, повернувшись к Элинор, прибавил: — Вы не представляете, миледи, как благотворно на него почти сразу подействовало общение с сестрой Кристиной! Я видел своими глазами его преображение, и во мне проснулась надежда, что еще немного, и я смогу привести домой, к отцу, исцеленного сына.

— Но что же произошло? — спросил Томас. — Почему все так окончилось?

— Не в моих силах ответить — почему, могу только рассказать, что произошло. Заранее прошу прощения, миледи…

— Продолжайте, сэр, — сказала Элинор.

— Как я уже говорил, в ночь, когда было совершено нападение на вашу монахиню, я ненадолго отлучился из комнаты, а когда вернулся, Мориса не было, и я отправился на поиски. Проходя мимо часовни, услыхал шум, зашел туда и увидел его там… Сестра Кристина лежала на полу без чувств, избитая, а он… — Уолтер замолчал.

— Говорите, — произнесла Элинор.

— Он пытался овладеть ею, миледи. Клянусь своей честью, он не понимал, что делает, и вовсе не желал нарушить ее девственность. Да и не мог бы… Мужской силы в нем не было… Когда я его оторвал от нее и поставил на ноги, он разрыдался, как ребенок, и стал спрашивать у меня, отчего его жена вернулась к нему в обличье монахини. Потом начал просить, чтобы я сказал ей, что он не хотел причинить ей ничего плохого — просто глаза у нее были почему-то открыты, и он пытался закрыть их, как полагается умершим… Я привел в порядок его одежду, отвел его в палату, уложил в постель, заставил выпить лекарство…

— И оставили сестру Кристину в беспомощном состоянии, не оказав помощи? — спросил Томас. — Как вы могли?

— Признаюсь, что сделал это сознательно. — Уолтер взглянул на Ральфа. — Все с той же целью: пустить вас по ложному следу. Чтобы вы связали это нападение с убийством солдата и окончательно запутались… Да и в самом деле, как можно было подумать, что все эти действия мог совершить мой совершенно больной, беспомощный и слабый племянник? Поэтому я даже на ка-кое-то время почувствовал успокоение.

— Отчего же вы убили его? — спросил Ральф.

— Отчего? — со стоном повторил Уолтер. — В ту страшную ночь я вдруг со всей отчетливостью понял, что Морис безнадежно болен. Что он неизлечим, и его удел — остаться навеки безумным. И что он не только никогда не сможет стать наследником моего брата, но само его существование будет вечной угрозой для семьи и для него самого. И еще я понял… — Голос его дрогнул. — Понял, что самым добрым и милосердным будет сейчас передать его в руки Бога и на Его суд. Только свершить это следует после исповеди и так, чтобы его плоть не испытывала мучений. Достаточно он уже настрадался и душой, и телом за свою недолгую жизнь.

— А вы сами?.. — заговорила Элинор после продолжительного молчания, повторяя вопрос, уже заданный ему Ральфом. — Почему вы не попытались скрыться после этого?

— Потому что виновен перед племянником… Я говорю не о его смерти… Еще до нее. И хочу понести за все заслуженное наказание… Нет, я не звал его на Святую землю вслед за собой, и не я был причиной его страшного ранения и того, что за этим последовало, — его связи с язычницей и женитьбы на ней. Я был против и говорил ему об этом, пытался удержать. Но он был словно одержим, на него нашло затмение. Не знаю, что и как я мог сделать, однако я был ему там как отец и обязан был за ним уследить… Оградить его… И ее тоже, черт возьми. Не допустить, чтобы она жила там, куда он ее по неразумению поместил и где наши солдаты могли делать с ней все, что им заблагорассудится… — Он опять замолчал, словно подавился словами. Потом заговорил почти шепотом: — А теперь… Теперь у меня нет ни сил, ни смысла жить, миледи. И я знаю, что мне приготовлено уже место в аду… Так куда же мне бежать? И зачем? Я остался здесь, чтобы сказать вам все это. Исповедаться перед вами. Считайте, я это сделал.

Элинор посмотрела на Ральфа. Тот нахмурился и передернул плечами, как бы говоря: ну, что тут тянуть, все уже ясно, и нужно действовать по закону, который у нас существует. Она склонила голову и задумалась.

— Об одной лишь милости я прошу вас, миледи… — услышала она негромкий и твердый голос Уолтера. — Не ко мне, нет, а к моему племяннику. Можете вы обещать мне ее, миледи?

— Если ваша просьба не выходит за рамки справедливости, сэр, — ответила она, не поднимая головы. — Говорите.

— Я прошу вас до того, как коронер отправит меня на виселицу, послать моему брату, отцу Мориса, сообщение, что его сын умер от старой раны. И это не будет ложью: всем, кто видел его изуродованное лицо и знал искалеченный дух, должно быть понятно, что исцелить человека с такими ранами нельзя… А меня, коронер, — Уолтер повернулся к Ральфу, — вы повесите за убийство солдата на дороге. Какая разница — одно убийство или другое, зато моего племянника никто не назовет убийцей…

— Хорошо, — произнесла наконец Элинор, — я сообщу вашему брату, что его сын скончался от ранения, полученного на войне, что, по сути, чистая правда. Что же касается вас, то посылать на эшафот за убийство, которого вы не совершили, по меньшей мере незаконно. Да и что можно сказать о причине этого убийства вашему брату, если вы не хотите, чтобы он когда-нибудь узнал о женитьбе сына в Святой земле и обо всем, что за этим последовало?

— И все же, миледи, — сказал вдруг Ральф, — просьба этого человека мне кажется справедливой и честной.

Удивленная такими словами служителя закона, но постаравшаяся скрыть свое недоумение, Элинор осторожно ответила:

— По-моему, Ральф, вы не совсем правы, однако я хочу сказать немного о другом… Убийство солдата-крестоносца раскрыто, сам убийца мертв — умер от старых ран. Когда ваш брат-шериф узнает об этом, он будет удовлетворен, не так ли? И вряд ли его особенно заинтересуют подробности: имя убийцы и где его похоронили. Верно?

— Моему брату, — отвечал Ральф, — будет вполне достаточно знать, что в его графстве благополучно расследовано еще одно дело о насильственной смерти. Но, миледи, ведь еще один настоящий убийца все-таки стоит сейчас перед нами.

— Убийца? — повторила с сомнением Элинор. — Вы были в сражениях, Ральф. Вам никогда не приходилось видеть, слышать, а то и, не дай бог, самому…

Она запнулась.

— Что, миледи?

— Я говорю о тех случаях на поле боя, Ральф, когда один воин вынужден облегчить страдания своего товарища тем, что по его просьбе или без оной… когда тот мучится и кричит от немыслимой боли…

Он замолчала. Ральф кивнул головой:

— На войне как на войне, миледи. Да, я знал и такое.

Элинор обратилась Уолтеру:

— Вы тоже солдат, сэр. И вы наверняка знаете, что такое истинная доблесть, что пересиливает и страх, и боль?

Тот с некоторым удивлением смотрел на нее: к чему сейчас говорить об этом?

— Почему же вы, — продолжала Элинор, — трусливо призываете к себе смерть, в то время как гораздо более смелым поступком было бы жить?.. Продолжать жить…

— После того, как я убил своего племянника… сына? — крикнул Уолтер. — Жить?..

Больше он ничего произнести не мог и погрузился в молчание.

— Уверена, вы понимаете, что я хочу сказать, — вновь заговорила Элинор. — Разумеется, вы должны понести наказание… Но не смертью… Возвращайтесь на Святую землю монахом… монахом-госпитальером и посвятите остаток жизни уходу за больными и ранеными. И ежедневной молитве о душе поруганной жены вашего племянника. Разве та, кто спасла его после страшного ранения на поле битвы, не заслужила хотя бы этого?.. Да, геенна огненная ожидает вас, но я твердо надеюсь, что, живя в постоянном сокрушении о содеянном, помогая несчастным, вы сумеете заслужить милость Господа, а возможно, и Его прощение.

Наверное, не только Уолтер был поражен ходом мыслей настоятельницы, но он первым ответил ей:

— С какой стати Бог будет прислушиваться к моим молитвам об этой женщине, если Он не делал того же, когда я всем сердцем молил Его о Морисе? Как видно, Он вообще не думает о людях!

Элинор прикрыла глаза, как бы припоминая что-то, и потом произнесла с глубоким вздохом:

— Вы сомневаетесь в Его попечении о вас? А не показалось ли вам удивительным, что ваш племянник и солдат-убийца в одно и то же время отплыли из Акры? Уж не говоря о том, что вскоре после этого они столкнулись лицом к лицу на дороге возле Тиндала и это дало возможность Морису отомстить за поругание и смерть жены? Не Божий ли это промысел — вы не спрашивали себя?

Уолтер побледнел. Потом молча выхватил свой короткий меч, направив острие в сторону находящихся в часовне. Ральф рванулся к нему, но тот уже опустил оружие и протянул его со словами:

— Я отдаю себя и свой меч на вашу милость, миледи, возле этого алтаря. Могу я просить, чтобы брат Томас принял его? Я же готов оставить суетный мир и служить Господу без оружия…

ГЛАВА 45

В Тиндал пришла зима, и в то утро, когда Элинор с трудом открыла прижатые сильным ветром деревянные ставни, все вокруг было белым-бело. Мир выглядел чистым и непорочным, как истинный рай.

Дрожа от холода, но стараясь не поддаваться ему, она некоторое время стояла у раскрытого окна, однако вскоре сдалась, затворила ставни и приблизилась к радушному огню согревающего комнату очага, возле которого уютно свернулся клубком рыжий Артур.

Усевшись на стул, она взяла кота на колени, погрузила пальцы в его теплую шерсть и задумалась.

Интересно, испытывают ли кошки душевную боль? Наверное, нет. Наверное, Бог милосерднее относится к твоему роду, Артур, чем к моему, человеческому… Она сдержанно рассмеялась, поглаживая его спину… Да, уважаемый сэр, сказала она ему, у тебя и дела с противоположным полом, и с потомством, по крайней мере здесь, в Тиндале, намного лучше и проще, нежели у людей, верно?.. Кот широко зевнул и прикрыл зеленые глазищи.

Элинор тоже закрыла глаза, поднесла руку ко лбу. Голова сегодня не болит. Видно, недаром, уступив настояниям сестры Анны, она начала наконец принимать приготовленные ею порошки из пиретрума. Если бы так же легко излечивалась боль в сердце! В душе…

После того как завершились все дела, связанные с убийствами, она мало и плохо спала и много ночных часов проводила на коленях, прося у Господа дать ее душе побольше успокоения и рассудительности — и того, и другого ей так не хватает. В конце концов она в сердцах ударила рукой по аналою и, повысив голос, потребовала, чтобы Он даровал ей хотя бы разумение, если не хочет дать покоя. Неужели ей суждено до скончания века ожидать и того, и другого?

А потом на нее снизошел крепкий сон, и она, к стыду своему, даже проспала утреню.

Да, судя по всему, молитва ее была все-таки услышана, потому что в этот же день на нее снизошло и некоторое успокоение, и понимание того, что следует и чего не следует ей делать. Так она окончательно решила, что ни в коем случае не отправит Томаса из Тиндала, поскольку тот не должен расплачиваться за ее грех сладострастия и она не смеет проявлять недостойной слабости.

А вот брат Мэтью оставил Тиндал, однако без всякого участия в этом настоятельницы. Он сам принял решение после того, как слухи о его попытке приобрести фальшивые мощи разнеслись по всей округе, а также о безрассудной пьяной ночи, проведенной не то с торговцем поддельными реликвиями, не то с продажной красоткой, а то и с обоими вместе.

Элинор не испытывала симпатии к брату Мэтью, но не могла не признать, что далеко не всякий так искренне кинулся бы на защиту человека, подозреваемого в убийстве, хотя подобное заступничество обязывало его признать свою собственную вину в ряде неблагопристойных действий, что влекло за собой потерю доброго имени, а также возможности продвижения в церковной иерархии.

Элинор удовлетворила прошение брата Мэтью об уходе из монастыря Тиндал и отправила его, по его собственной просьбе, в Анжу, снабдив письмом к тамошней аббатисе, в котором отмечала его достоинства, но умалчивала о недостатках. Позднее она узнала, что он перешел в другой монашеский орден — цистерцианский, — и упросил отправить его в монастырь, где совсем нет женщин.

Брат Эндрю без особых помех был избран настоятелем Тиндала, и это обрадовало Элинор. Если бы все люди были так честны и рассудительны, со вздохом сказала она себе, то… Здесь она призадумалась и решила, что, во-первых, тогда жизнь была бы неимоверно однообразной, а во-вторых, Господь бы, наверное, совсем заскучал.

И затем, хотя с тех пор прошло уже немало времени, она снова вспомнила те осенние дни, когда она вступилась за Уолтера, и способствовала тому, что этот человек, добровольно признавшийся в убийстве, оставался жить, чтобы помогать другим и молиться о своем прощении. И опять она спросила себя — в который уже раз: не согрешила ли сама, когда высказала суждение, что убийство того солдата неподалеку от их монастыря было чуть ли не Божьей волей?..

Припомнила она, как была тогда удивлена, что Ральф не только не возразил ей, но повернулся и, ни слова не говоря, вышел из часовни. Это было его молчаливым согласием с ней, с ее доводами. Около полутора месяцев после этого Уолтер находился в монастыре, пока Ральфу не удалось с помощью надежных людей перевезти его на корабль, отправлявшийся на Святую землю. После чего Элинор оставалось только молиться, чтобы зимние штормы пощадили судно…

Так все же, правильно ли поступила она в отношении Уолтера? Она не знала ответа. Но верила, что Уолтер благородный человек и не подведет ее, а сделает так, как они говорили: вступит в орден госпитальеров и в звании брата Уолтера будет выхаживать больных и раненых, не забывая молиться о душе замученной возлюбленной своего племянника.

И вполне может быть, думала Элинор, что милостивый и грозный Вседержитель освободит душу несчастной язычницы от мук ада и в конце концов воссоединит ее с мужем, главным грехом которого была неистовая к ней любовь, которая и ввергла его в безумие.

Бедняга Морис… Отец увез его останки, чтобы захоронить на своей земле. Возможно, он чувствовал даже облегчение от того, что его искалеченный безумный сын скончался от раны, полученной в крестовом походе, и обрел наконец благодатный покой.

Да, а этот ловкач — продавец священных реликвий?.. Элинор не сдержала улыбки, вспоминая, как тот разыгрывал целые представления. Проходимец, конечно, однако отнюдь не злодей и не лишен сострадания. Брат Эндрю уговорил своих собратьев в Норидже допустить этого обманщика к мощам святого Вильгельма, где его попробуют исцелить от танцев и пения, а попутно, быть может, и от более пагубных наклонностей…

Жаль, что Ральф уже довольно давно исчез с их горизонта и совсем не появляется в пределах монастыря. Она ценила его за прямоту и справедливость, за то, что он, судя по всему, чтил закон больше, чем людей, призванных его творить, и сам не был тупым исполнителем, а думал и рассуждал. Иначе разве он согласился бы отпустить Уолтера и скрыть от своего облеченного властью брата-шерифа то, что произошло на самом деле в те печальные осенние дни.

Элинор не только отдавала должное явным достоинствам Ральфа, но и не могла не жалеть его, потому что понимала истинную причину его длительного отсутствия: несбыточность, неосуществимость его чувств к Анне. Кому, как не Элинор, было сейчас впору понять его? Она и рада была бы ему помочь, но как? Ни для него, ни для себя выхода она не видела… Такова жизнь. Печаль без конца…

Но хватит этих невеселых мыслей! Слава Богу, ее опять потянуло в сон, рыжий кот блаженно мурлыкал у нее на коленях, и последние слова, прозвучавшие в голове перед тем, как она окончательно уснула, были, насколько она помнит, такие: «Ах, как давно я не видела мою милую тетушку из Эмсбери…»

ЗАМЕТКИ АВТОРА

Мы проживаем нашу историю в данный момент, однако узнаем о ней, всматриваясь в тени прошлого.

Без этого взгляда назад нам не дано как следует понять ее движение в каждый отрезок времени. Ведь, если отбрасывать незначительные, по нашему разумению, подробности и старательно избегать путей, ведущих вроде бы в никуда, путей, которыми, так или иначе, шли наши предки, мы рискуем утерять всякую связь времен, а также лишить себя возможности учиться на их ошибках и делать более или менее правильный выбор, когда наступит такая необходимость.

Неумение ясно понимать, куда ведут те или иные исторические события, вызывает порой самые разрушительные последствия, хотя неведение на короткие сроки может быть даже благотворным, ибо содействует всеобщему успокоению.

Для Англии 1271 года ближайшее будущее, казалось, не должно было предвещать ничего дурного. Однако уже вскоре смена правителя — впрочем, ожидаемая — принесла не только ослабление всей правовой системы (если ее можно было так назвать), но и непрерывные войны на всех границах страны, а также трагические последствия для двух народов — евреев и валлийцев…

Немного подробней о том времени.

Сын правящего короля Генриха III принц Эдуард благополучно вернется в Англию из Святой земли и через год с лишним начнет править страной с уверенностью и жестокостью, не свойственными его отцу. Гражданских войн при нем уже не будет — только с соседями, однако мятеж Симона де Монфора, графа Лестерского, происшедший восемь лет назад и вылившийся в четырехлетнюю гражданскую войну, забыт не был. Многочисленные сторонники Монфора из различных слоев населения — от крестьян до принцев крови — были еще живы, и некоторые из них пытались даже причислить его к лику святых, хотя до своей смерти он был уже дважды отлучен от Церкви. Однако вокруг гробницы с его изуродованными после четвертования останками жило и распространялось множество мистических, чудодейственных историй о нем.

Это было отчасти следствием того самого неумения извлекать уроки из прошлого, чем отличался еще король Генрих II, казнивший сто лет назад архиепископа Кентерберийского Фому Бекета. Но будущий король Эдуард I так поступать не будет…

Итак, смену власти в конце 1271 года ожидали в Англии все. Однако во время событий, о которых рассказывает эта книга, Генрих III был еще жив. Подобно занявшей его престол спустя 565 лет английской королеве Виктории, он правил очень долго (56 лет, Виктория — 64 года), и его правление можно считать для того времени сравнительно благополучным. Королем он стал в 1216 году в девятилетнем возрасте после смерти отца, короля Джона (Иоанна Безземельного). К счастью для мальчика-короля, его помощниками и наставниками, а позднее — советчиками и исполнителями, были, по-видимому, люди достаточно умелые и честные. Возможно, поэтому он оставался жив и не был свергнут с престола столь длительное время.

Но историки не были к нему добры. Даже Данте в своей «Божественной комедии» поместил его всего только в чистилище, обвиняя в религиозном фанатизме и пренебрежении к нуждам подданных. А еще его называли малосильным и малосведущим правителем, который ни в какое сравнение не может идти со своими предками — блестящим Генрихом II (дедом), знаменитым отцом (Джоном), не говоря уже о воинственном сыне Эдуарде I.

Такое мнение кажется мне чрезмерно суровым и не очень справедливым, поскольку Генрих III был вовсе не лишен определенных достоинств. Разумеется, у него были и сторонники, и противники, однако последние редко обвиняли его в жестокости и злобности. Даже в поздние свои годы он, в отличие от многих других королей, не выродился в полоумного, своенравного монстра, а еще больше углубился в религию.

В семейной жизни это был весьма достойный человек. У него, не в пример его отцу, не было побочных связей и внебрачных детей (во всяком случае явных), он был беспредельно предан своей супруге, Элеоноре Прованской, на которой женился, когда ему было двадцать восемь, а ей двенадцать, и брак их, по всей видимости, вполне можно назвать счастливым.

В шестнадцать она родила первого ребенка, а всего их было пятеро, не считая умерших при рождении или вскоре после него. Родители очень переживали болезни и смерти детей, и, когда их четырехлетняя глухонемая дочь Кэтрин умерла, они сами серьезно заболели от горя.

Несмотря на горячий нрав, унаследованный от предков по анжуйской линии, король Генрих III был, как уже говорилось, в достаточной степени добросердечен и разумен. К примеру, когда его сестра тайно обвенчалась с его противником и будущим мятежником и претендентом на трон Монфором, король был страшно разгневан, однако вскоре простил обоих и даже позволил снова находиться при дворе. Другие монархи на его месте заключили бы супругов в тюрьму, а то и обезглавили. Он также проявлял терпимость и снисходительность к преступникам: смягчал наказания для браконьеров, осмеливавшихся охотиться на королевских оленей, и нередко делал денежные пожертвования в пользу узников и вообще бедняков.

Еще он был известен как поклонник искусств и человек, перестроивший Вестминстерское аббатство.

В общем, он был, видимо, из тех людей, которые хотят и даже пытаются переносить постулаты своей глубокой веры в Бога на свои действия. Его вдова придерживалась тех же взглядов и пыталась во всем подражать супругу, однако его сын и наследник повел себя совсем иначе: ему не нужны были сопоставления с мягкосердечным отцом…

Средние века отличались не только безудержным мистицизмом, но и здоровым духом скепсиса в отношении различных средств от всех на свете болезней, а также в отношении священных реликвий. Это происходило отнюдь не от недостатка веры в божественный промысел, но, как и нам в наше время, тогдашним людям порою, видимо, не очень нравилось, когда их обманывали всяческие ловкачи. Подобно нам, они приходили от этого в ярость или просто насмехались над ними.

Святые места, куда устремлялись отовсюду паломники, кишели такими шарлатанами, многие из которых стали уже известны, и их гнали взашей.

В те годы люди, как и мы теперь, наверняка понимали, что все новое обладает какой-то особой силой и привлекательностью, только, быть может, затруднялись объяснить эту магию нового — она просто пугала их. Однако обманщики неплохо понимали основное: что их поддельные лекарственные снадобья, а также реликвии, старея, утрачивали свою прежнюю силу, и, значит, снижались доходы самих обманщиков.

Чтобы избежать этого, реликвии зачастую пытались перемещать с места на место, с севера на юг и обратно. Порою это происходило даже без ведома и согласия владельцев или охранителей всех этих святых мест. Иначе говоря, вокруг гробниц с останками развелось немало грабителей, которые крали целиком или частями, сами уже не зная, истинное это или поддельное, уносили и продавали все, что могли, — бесчисленные обломки Святого Креста, десятки бедренных костей одного и того же святого, галлоны святой крови, даже святую пыль с реликвий — они слизывали ее, потом выплевывали, сушили и продавали. (Так что, можно сказать, бывали по-своему честны.) Если их ловили и приходилось оправдываться, они нередко заявляли и божились, что святой лично являлся им и просил сменить место упокоения своих останков…

Истинно верующие ненавидели и презирали обманщиков, их действия нередко становились предметом насмешек. (Почитайте «Кентерберийские рассказы» Дж. Чосера.)

Что касается людских болезней, они в ту пору были многочисленны и ужасны. А средства лечения — еще ужасней. Достаточно упомянуть, к примеру, порошок из размельченных драгоценных камней или настой из овечьих вшей. Причины заболеваний тоже звучали довольно необычно для нашего уха. Так, например, считалось, что проказой можно заболеть, если впадешь в один из страшных грехов: познаешь свою жену в дни ее месячных.

Но с другой стороны, то, что у нас в XXI веке называется чуть ли не достижением современной медицины, применялось, оказывается, лет семьсот назад, и вообще корни многих открытий в этой сфере следует искать в далеком прошлом.

Возвращаясь к причинам заболеваний, нельзя не отметить, что и тогда одной из главных считался «плохой воздух». Правда, он исходил не от автомашин и заводов, а в основном от нечистот, которые выбрасывались прямо на улицу. (В том числе испражнения.) Хотя тогдашним жителям городов и селений были известны и примитивные очистные сооружения, а кроме того, роль санитаров с большой охотой выполняли свиньи.

Существовали тогда и больницы — главным образом предназначенные для бедных, и, как зачастую и сегодня, на пожертвования богатых. (Сент-Джеймсский дворец в Лондоне стоит на земле, некогда принадлежавшей больнице.)

Хотя вскрытие тел осуждалось Церковью (впрочем, в случае насильственной смерти это разрешалось), врачи, тем более хирурги, изучали анатомию на практике — во время почти беспрерывных войн — и зачастую уже могли в знаниях соперничать с врачами-мусульманами.

И не только медицинские познания позаимствовали западные христиане у тех, кого называли «язычниками», но и разные другие науки, в том числе философию, а также кулинарные изыски. Впрочем, это их мало утешало: войну за освобождение гроба Господня они считали проигранной, поскольку Иерусалим остался в руках у «неверных»…

Принц Эдуард находился в Тунисе и был полон сил и желания продолжать борьбу с мусульманами до полной победы, когда, к ужасу своему, прослышал, что уже подписан мирный договор. Он посчитал это святотатством и хотел было нарушить его, но все ж таки смирился и покинул Святую землю, где прослыл чуть ли не героем…

В заключение замечу, что о физических и нравственных последствиях всяческих войн для мужчин, женщин и детей сказано и написано немало во все века, начиная с древних греков, но все же лучше и ценнее, когда это делают те, кто сам побывал на войне.

Кратко и предельно ясно выразил все это американский генерал, участник Гражданской войны 1861–1865 годов, Уильям Текумсе Шерман. В одной из своих речей он сказал: «Многие парни смотрят сейчас на войну как на верный способ обрести славу. Нет, парни, это верный способ узнать, что такое ад…»

Content

Присцилла Ройал
«Печаль без конца»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ЗАМЕТКИ АВТОРА