П. П. Толочко

Власть в Древней Руси. X–XIII века

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предложенная вниманию читателей книга является результатом многолетних обращений автора к проблеме древнерусской государственности и состоит из серии очерков, посвященных основным институтам власти на Руси X–XIII вв. По каждому исследуемому здесь вопросу имеется обширная литература, поскольку тема эта принадлежит к числу наиболее обсуждаемых в отечественной историографии.

Начало специальному историко-юридическому ее изучению положил в 60-е годы XIX в. В. И. Сергеевич. В конце XIX в. — начале XX в. ей посвятили обстоятельные монографические работы Н. П. Павлов-Сильванский, И. А. Линниченко, М. Ф. Владимирский-Буданов, М. А. Дьяконов, А. Е. Пресняков. В советское время древнерусские властные институты исследовались С. В. Юшковым, Б. Д. Грековым, М. Н. Тихомировым, Б. А. Рыбаковым, В. Т. Пашуто, В. Л. Яниным, В. А. Кучкиным, И. Я. Фрояновым, автором этих строк и другими историками. Не исчез интерес к этой теме и в новое время, свидетельством чему явились публикации монографий и статей М. Б. Свердлова, Н. Ф. Котляра, А. П. Толочко, Т. Л. Вилкул, П. В. Лукина, Ю. Гранберга, В. М. Рычки, А. С. Щавелёва.

Приходится однако констатировать, что, несмотря на большое число работ, проблема древнерусской государственности так и не получила адекватного разрешения. Суждения историков оказались не только разноречивы между собой, но, нередко, и внутренне противоречивы. Сказанное относится как к пониманию социальной природы отдельных властных институтов, так и древнерусской государственности в целом. Для одних Русь X–XIII вв. полноценное сословно-классовое государство, для других — общинно-родовое образование.

Одним из первых, кто подверг сомнению государственный статус Руси, был С. М. Соловьев. Отметив, что государственному быту в восточнославянском обществе предшествовал родовой, он полагал, что их смена произошла только начиная с XII в. По существу, близких взглядов придерживалось и большинство историков древнерусского права конца XIX — начала XX в. В советское время преобладало представление о феодальной социально-экономической природе Руси X–XIII вв. Исключение представлял И. Я. Фроянов, по существу, повторивший выводы историков XIX в. об общинно-народоправном характере власти на Руси.

Недавно сомнения в существовании государства Киевская Русь высказали российские историки И. Н. Данилевский и В. Д. Назаров в «Очерках истории России».[1] На полном серьезе они поставили на обсуждение вопрос: можно ли считать Киевскую русь государством? Ответов предложили два.

Первый: Если принимать за основу классическое марксистское определение государства, то Киевскую Русь считать таковым невозможно. Прежде всего, будто бы, потому, что ее общество разделялось не на классы, а только на сословия или социальные страты. Кроме того, еще и потому, что трудно говорить об экономическом господстве определенной группы в древнерусском обществе.

Второй: При очень большом желании (авторы не уточнили чьем) Киевскую Русь можно называть государством. Но при одном непременном условии. Если придерживаться мягкого определения государства и не настаивать на том, что для признания его существования необходима четкая классовая структура общества, единые границы, язык, культура, этнос, экономическое и правовое пространство.[2]

Из сказанного видно, что авторы смешали понятия — государства, как юридически правового института, и государства, как административно-территориального образования. Первое, без единых границ, экономического и правового пространства, немыслимо. Второе, без единых этноса, языка, культуры и даже четкой классовой структуры общества существовать может, хотя Русь и не являлась примером такого многоязычного и мультикультурного образования.

Свои сомнения в государственном статусе Руси авторы поддержали авторитетом В. И. Сергеевича, согласно которому, наша древность, будто бы, не знала целостного государства, но имела дело с множеством небольших государств. Это, далеко не безусловное утверждение, подвигло авторов на рассуждения о том, что право князя или веча (надо думать, киевских) не распространялось на всю территорию. Русь разделялась на ряд небольших территорий, в каждой из которых могли действовать свои законы и свои «аппараты насилия».[3]

Что касается законов, то, наверное, могли. Если бы создавались в каждой из этих небольших территорий. Но авторы должны же знать, что в Киевской Руси действовала «Русская Правда», совершенствовавшаяся и пополнявшаяся в продолжении всей древнерусской истории, как единый общерусский юридический кодекс.[4] «Аппараты насилия» действительно были в каждой земле-княжестве, но, во-первых, не всегда независимые от центра, а, во-вторых, это не обеспечивало им суверенного государственного статуса.

Удивительно, что названные авторы очерков, как и их предшественники, чьими идеями они и вдохновились, не увидели смысловой парадоксальности утверждений об отсутствии на Руси единого государства и одновременном существовании многих небольших государств. В первом случае государственность отрицается, во втором — признается. Но с юридической точки зрения совершенно неважно было ли на Руси одно большое государство или несколько малых. Принципиальным является здесь признание наличия русской государственности, которая была не некоей метафизической абстракцией, но вполне конкретным политическим институтом, состоящим из целого ряда властных структур.

Признание юридического статуса целого с неизбежностью обуславливает признание такого же статуса и составляющих его частей. Между тем, во многих исследованиях эта логика нарушена. В одних признается древнерусская государственность и отрицается институциональный характер органов, без которых она немыслима. В других, наоборот, утверждается их институциональность и отрицается наличие государства.

Исследования историков русского права XIX — нач. XX в., как и некоторых современных авторов, показывают, что они как бы абстрагированы от времени, явления которого объясняют. Прошлое меряется завышенными мерками, иногда чуть ли не современной государственной практики. Но такой подход или, выражаясь словами А. Е. Преснякова, такое «подведение древней жизни под понятия нашего времени», заведомо неисторично и некорректно. Конечно, властные институты в Древней Руси еще не обрели юридически четких учрежденческих форм, однако были достаточно структурированными, чтобы обеспечивать управление огромной страной.

Верховным правителем страны (земли-княжества) был князь, обладавший законодательной и исполнительной властью. В своей деятельности он опирался на разветвленный административный аппарат, куда входили воевода, тысяцкий, посадник, тиун, дворский, городник, сотские и десятские, стольник, мечник и др. чиновники. При князе функционировала дума (совет), состоявшая из наиболее авторитетных бояр. Кроме того, важными органами власти на Руси были княжеские съезды и вечевые собрания.

В свое время, М. А. Дьяконов, отвечая на сакраментальный вопрос — была ли Русь государством? — пришел к положительному выводу. Существенными признаками государства, согласно ему, были три элемента: совокупность населения, образующего общественный союз; власть, стоящая во главе общественного союза; и территория, занятая данным населением.[5]

Определенно, это не исчерпывающий перечень признаков, однако вполне достаточен для того, чтобы считать Древнюю Русь государственным образованием. При всей внешней аморфности ее политических институтов, они оказались способными не только сообщить восточнославянскому общественному союзу внутренний юридически регламентированный распорядок жизни, не только очертить его территориальные пределы и защитить их, но и поддерживать межгосударственные отношения, в том числе договорные, династически-брачные, церковные.

Глава 1

Князь

Проблема характера княжеской власти в Древней Руси постоянно обсуждалась в исторических исследованиях. В дореволюционной историографии преобладало мнение, идущее от В. О. Ключевского, что русский князь являлся чуть ли не наемным слугой вечевой общины земли. Правда, высказывались и другие суждения, в которых княжеское начало противопоставлялось общинному. Согласно А. Д. Градовскому, призвание князей было реакцией против общинного быта. Князь должен был заменить общину, как политический организм и вытеснить ее из политической сферы.[6]

В. И. Сергеевич также видел в факте призвания варяжских князей решительные последствия для всей Русской земли, положившие начало особой породе людей, которые в силу своего происхождения от призванного князя считались способными к отправлению высшей судебной и правительственной деятельности.[7] В более поздних своих работах он склонялся к отождествлению княжеской власти с народной, хотя и не был последователен в этом своем убеждении. Ему принадлежит также тезис, что политический строй Древней Руси характеризовался «смешанной формой правления, в котором участвуют два элемента, а именно: монархический в лице князя и народный в лице веча».[8]

Представителем веча и общины считали князя Н. И. Костомаров и Ф. И. Леонтович,[9] а М. А. Дьяконов полагал, что отношения к князю покоились преимущественно на взаимном доверии, степенью которого определялись и подробности условий в заключаемых, при занятии стола, договорах князей с населением земли. В составе государственной власти каждого княжения князь занимал существенно иное положение. Он был представителем власти в земле и в его компетенцию входили все вопросы внешней и внутренней государственной жизни страны. Княжеская власть, согласно историку, была столь исконным и столь же повсеместным институтом как и вече. У отдельных славянских племен «княжения» упоминаются задолго до призвания Рюриковичей. Вслед за В. И. Сергеевичем, он подчеркивал, что князь был необходимым элементом государственной власти всех русских земель и ни одна из них (даже и Новгородская) не могла обойтись без него. Те редкие моменты в жизни той или иной земли, когда там не было князя, изображены современниками как бедственные и опасные для целости страны.[10]

В представлении А. Е. Преснякова высокое положение древнерусского князя обусловлено двумя обстоятельствами. С одной стороны необходимостью защиты страны от внешних врагов и охраны внутреннего мира, в чем проявлялась роль князя, как народной власти. С другой стороны — особым его положением в системе общественных отношений, ставящих его не только во главе обычно правового уклада народных общин, но и вне их, в сфере особого княжого права. Положение князя могло определяться в его рядах с вечем, однако, кроме Новгорода, содержание таких договоров, как думал А. Е. Пресняков, не сильно стесняло свободу князей. Нет никакого намека на то, чтобы вне новгородского севера население принимало на себя задачу определять общественное положение князя. Князья сами его строили, создавая и свое особое княжое право внутри волости. Оно развивалось и окрепло, прежде всего, в области княжого быта и княжого частного хозяйства, служа цементом для здания общественного положения князя, его социальной силы, восторжествовавшей над вечевыми общинами.[11]

В отличие от В. И. Сергеевича и М. А. Дьяконова, А. Е. Пресняков не видел в княжеской власти государствообразующего начала и на уровне земли. «Не развившись до государственного властвования в отдельных волостях, в частности и Киевской, — утверждал он, княжая власть не могла стать той силой, которая создала бы единое русское государство, преодолев раздельность княжого владения и все нараставшую обособленность русских земель».[12]

Больше единства в вопросе о социальном характере княжеской власти наблюдается в историографии советского периода. После исследования, осуществленного Б. Д. Грековым, практически все историки были согласны в том, что княжеский институт олицетворял власть знати, а не общины. Это не самодержец, но представитель правящей знати. Последняя признавала над собою власть великого князя и в своих собственных интересах разделяла с ним власть. Функции князя в области законодательства, управления страной и суда, по мнению историка, еще больше подчеркивают значение его власти в политическом строе Древнерусского государства.[13]

М. Н. Тихомиров, уделивший особое внимание княжеской власти в городе и утверждавший, что именно «княж двор» был центральным местом политической и административной жизни города, тем не менее большую роль отводил ремесленникам и купцам, представлявшим сплоченную группу горожан, осознававших свое значение и ограничивавших роль князя. Как ему казалось, горожане в своей борьбе за городские вольности стремились сажать к себе на стол только угодных им князей, часто вмешивались в междукняжеские отношения и не считались с княжеским старейшинством.[14]

В целом, в историографии советского периода княжеская власть рассматривалась с позиции сословно-классовой ее сущности и считалась институтом феодальной государственности. Соответственно и русский князь представлялся как феодальный государь.

Особое мнение о социальной роли и общественном положении князя в советское время высказал И. Я. Фроянов. Нельзя сказать, чтобы оно было совершенно оригинальным, чем-то, чего не знала отечественная историография XIX в., но определенно не созвучным выводам большинства современных ему историков. В его представлении древнерусский князь не феодальный правитель страны или княжества, обладавший широкой законодательной и исполнительной властью, а такой себе патриарх, слуга народа, заботившийся исключительно об его интересах. Считать князей X–XI вв. раннефеодальными монархами, как ему представляется, невозможно прежде всего потому, что Русь в это время, как, впрочем, и в XII–XIII вв. к феодализму еще не пришла. Поэтому русские князья кажутся ему сродни вождям героической эпохи доклассового общества. Они предводительствуют в дружине, лично участвуют в сражениях, входят в договорные отношения с народным собранием и превращаются «в известном смысле в общинную власть, призванную блюсти интересы местного общества».[15]

И. Я. Фроянов упрекает тех исследователей, которые полагали, что князь олицетворял власть древнерусской знати и стоял на страже ее интересов. Свое несогласие с этим положением советской историографии он облек в такую форму, пользуясь которой можно доказать, что забота об интересах народа являлась одной из важнейших функций и монархов нового времени. «Князья Руси XI–XII вв., — утверждает И. Я. Фроянов, — властвовали во имя интересов знати. Но вместе с тем они правили и во благо народа».[16]

Ну, разумеется. Но разве это особенность только древнерусского княжеского правления? И разве можно на этом основании видеть в князьях представителей общинной власти?

Обстоятельный анализ социальной природы княжеской власти на Руси, а также различных ее форм — старейшинства, отчины, дуумвирата, коллективного сюзеренитета, родового или семейного владения и др. — содержится в специальной монографии А. П. Толочко. После книги А. Е. Преснякова «Княжое право в древней Руси» это наиболее обстоятельное исследование этой темы. Автор представил достаточно реалистичную картину эволюции княжеской власти. Она не была линейной и одномерной. В продолжении всей древнерусской истории различные ее формы находились в определенном диалектическом взаимодействии, хотя на разных этапах их место в жизни страны определялось конкретными условиями ее социально-экономического развития и правовыми традициями княжего рода, как общего суверена всего государственного пространства.[17]

Значительное место княжеской власти в жизни Древнерусского государства уделено в содержательной монографии М. Б. Свердлова «Домонгольская Русь». К сожалению, тематическая ее всеохватность не позволила автору исследовать эту проблему с одинаковой полнотой, многие ее аспекты поданы в очерково-историографическом виде, что неизбежно привело к зависимости авторской позиции от выводов предшественников. И, тем не менее, общая схема эволюции государственного строя Руси, как целостной социально-политической системы, представляется вполне корректной.[18]

В данной главе не предполагается исследования всего обширного спектра властных полномочий князя и его места в эволюции государственного строя Руси. Здесь нас больше интересует институт князя в системе управленческой власти. В том числе его социальная природа. Была ли она общинной и вечевой, как это представлялось многим историкам XIX в., или же сословно-классовой, как полагали историки XX в.

Как известно, княжеская власть на Руси в том виде, в каком ее зафиксировали летописцы, считается внешним по отношению к восточнославянскому обществу элементом, и уже поэтому, как будто, не может рассматриваться через общинную призму. Но приглашение варяжских князей вовсе не свидетельствует о том, что до этого восточные славяне вообще не знали такой формы правления. Известия о славянских вождях или князьях догосударственного периода имеются в отечественных и зарубежных письменных источниках и поэтому отрицать происхождение княжеской власти в среде восточных славян также не приходится.

Но одно дело генезис явления, а другое его развитая форма. Что касается княжеского института, такая определенно имела место уже с конца IX в. И неважно, была ли Русь в это время сословно-классовым организмом или общинно-племенным. Важно, что образовалось обширное восточнославянское объединение с центром в Киеве и оно нуждалось в определенной системе власти и управления. И такая сравнительно быстро сформировалась. Сначала в ее симбиозной княжеско-племенной форме, а затем, после реформ Ольги, Святослава и Владимира, и в княжеско-родовой.

И, конечно же, киевские князья в это раннее время меньше всего зависели от общины. В летописи на этот счет нет и малейшего намека. Ни в одном летописном сообщении о военных походах князей, будь-то на Византию, Болгарию или же на своих восточнославянских соплеменников, ничего не говорится о том, что князья выполняли поручение общины. Князья могли интересоваться ее мнением через совет с городскими старейшинами, как это было при обсуждении вопроса о принятии новой религии, но решение принимали сами. Иногда, как в случае с походами Святослава, община (точнее, те же старейшины), могла быть недовольна действиями князя, но оказать влияние на его решения была не в состоянии. Выслушав упрек киевлян, — «ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабивъ»,[19] — Святослав вновь пошел на Дунай, собрав для этого многотысячную армию воев.

Согласно С. В. Юшкову, правительственные функции первых Рюриковичей не отличались особой сложностью. Правда, принявшись их перечислять, исследователь по существу, сам же и возразил себе. Среди них он назвал организацию военных ополчений, установление и взимание дани с подчиненных племен, реализацию товаров на внешних рынках. При этом, отметил и тенденции к усложнению этих функций, которые достаточно отчетливо обозначились, будто бы, со второй половины X в. Одну из них он видел в стремлении Ольги установить связи с Византией и принять христианство.[20]

Но в этом стремлении Ольги нового было не так много. Разве не этой же тенденцией характеризовалась деятельность ее предшественников? Уже Олег предпринял поход на Византию не с целью элементарного грабежа, а чтобы «построить мир и положити ряд межи Русью и Грекы»,[21] другими словами, заключить с мировой империей договор о торгово-экономических отношениях. Аналогичную задачу решал и Игорь, стремившийся «створити любовь съ самѣми цари, со всѣмъ болярьствомъ и со всѣми людьми гречьскими на вся лѣта».[22] Еще более амбициозные цели, связанные с территориальным расширением своего государства, были у Святослава. Они не отличались реализмом, но определенно характеризуют его как государственного деятеля.

В X в. русские князья являлись не только военными руководителями, но и гражданскими управленцами, обладавшими судебной и законодательной властью. По мнению Л. В. Черепнина, уже в начале этого века существовал какой-то правовой кодекс, служивший руководством для суда. Он называл его «Уставом и поконом русским» и видел в нем ранний прототип «Русской Правды».[23] А. А. Зимин полагал, что «уставы» и «поконы» имели место уже при Игоре, а Ольга подвела юридическую основу под княжеское хозяйство и ввела закон, охранявший дружинников.[24]

Исследователям, отводившим князьям ранней поры только роль военных предводителей, такие выводы представлялись весьма сомнительными. Но, в таком случае, им следовало бы хоть как-то отреагировать на те аргументы, на которых они покоятся. К примеру, показать некорректность замечания составителя «Повести временных лет» о том, что восточные славяне «имяху обычаи свои и закон отець своих», равно как и ссылок в договорах Руси с греками на «Закон русский». Кроме того, следовало бы подвергнуть сомнению летописные свидетельства об установлении княгиней Ольгой «уставов» и «уроков» по «всей земли», а также составления «Земляного устава» Владимира, о чем также говорится в летописи. «Бѣ бо Володимеръ любя дружину, и с ними думая о строи земленѣм, и о ратехъ и о уставѣ земленѣм».[25]

Очевидно, эти первые княжеские уставы основывались на обычном праве, но они определенно приобретали и новые социальные черты, особенно ясно обозначенные в договорах Руси с греками.[26] И, конечно, существовали не только в устной форме, как это кажется многим исследователям, но и в письменной. В пользу этого может свидетельствовать, в частности, летописное известие о десятине, выделенной Владимиром Святославичем Русской православной церкви. Это было не изустное обещание князя, но грамота или устав, который положили в ризницу Десятинной церкви. «И положи написавъ клятву въ церкви сей».[27] Непонятно, как, зная это, можно утверждать, что до 1015–1016 гг. «Закон русский» существовал в виде устного права. О наличии каких-то записей общинного права, сделанных киевскими князьями, говорил и А. А. Зимин, основываясь на сложности текста Ярославого кодекса.[28]

Кроме законодательной и судебной деятельности, киевские князья X в. занимались административно-территориальным обустройством страны (Ольга, Святослав, Владимир), внешнеэкономическими связями (Олег и Игорь), реформой в сфере веры (Владимир), укреплением государственных границ (Владимир). По существу, занимались тем же, чем и их правящие коллеги соседних стран, с которыми они поддерживали постоянные отношения, дипломатические и брачные. Не случайно известие о думах Владимира «о строе земленом» подытожено летописцем сообщением о его международных успехах. «И бѣ живья съ князи околными миромь, съ Болеславомъ Лядьскымь, и съ Стефаномъ Угорьскымь, и съ Андрихомь Чешьскымь. И бѣ миръ межи ими и люки».[29] Если прибавить к этому союзные отношения Руси с Византией, закрепленные браком Владимира и принцессы Анны, то окажется, что киевские князья в X в. совсем не выглядели как военные вожди эпохи разложения родоплеменных отношений. Определенно это были уже государи.

Их власть была ограничена советом городских старейшин («старцев», по летописной терминологии), но не происходила от них, а поэтому считать князей ставленниками вечевой общины, которая в это раннее время, как будто, и вовсе не обнаруживала себя, можно только по недоразумению. Удивительно, но природу власти первых русских князей лучше, чем некоторые современные историки, определил еще Н. М. Карамзин. Он писал, что первые русские государи, хотя и делились правами с дружиной, и оставляли за народом некоторые вольности, обладали верховной судебной и законодательной властью.[30]

Еще более сомнительным является определение князей XI–XII вв., как военных вождей и предводителей старых времен. На том основании, что им приходилось принимать непосредственное участие в битвах в качестве передовых воинов, увлекавших своим мужеством дружину и воев.[31] Действительно, приходилось, но разве это может быть аргументом для определения характера княжеской власти. Так ведь можно отождествить с «вождями старых времен» даже европейских и российских монархов нового времени. Им тоже приходилось принимать участие в боевых кампаниях и личным примером увлекать своих солдат (Карл XII, Петр I, Фридрих II, Наполеон и многие другие).

Если смотреть на русских князей XI–XII вв. не только через призму их занятий военным делом, то окажется, что на них лежало и много других обязанностей, в том числе в законодательной и судебной сферах, во внутреннем наряде, в образовании, церковном строительстве и др. И далеко не все князья этого времени отдавали предпочтение военному делу.

К примеру, Ярослав Мудрый, после утверждения на великом киевском столе, вообще не участвовал в военных кампаниях. Но зато вошел в историю как законодатель и просветитель. Ему принадлежит первый юридический кодекс, известный в литературе как Правда Ярослава или Правда русская. Она была ответом на требования новгородцев защитить их от произвола варяжской дружины. Кроме статей об убийстве и оскорблении, в ней содержится также законоположения о нарушении прав собственности. Поэтому, несмотря на новгородскую приуроченность, имела общерусское значение, поскольку отвечала изменившимся социальным отношениям на Руси, связанным, в том числе, с формированием княжеского и боярского хозяйства.

А. А. Зимин считал возможным назвать Правду Ярослава правовым оформлением процесса создания Древнерусского государства, в результате чего княжеская юрисдикция распространялась не только на дружину, но и на все восточнославянское общество.[32]

К законодательной деятельности Ярослава Мудрого относится также Покон Вирный. Как считали Л. В. Черепнин, А. А. Зимин и другие исследователи, новый кодекс был приурочен ко времени посажения на новгородский стол Владимира Ярославича, о чем и сказано в летописной статье 1036 г. Новгородской четвертой летописи. «В лѣто 6544 Ярослав посади сына своего Володимера Новегороде и епископа постави Жидяту и людемъ написавъ грамоту, рекъ: По сеи грамоте даите дань».[33] Грамота Ярослава как бы дополняла его же Правду от 1015–1016 гг. и четко регламентировала дани с Новгородской земли, поступавшие в княжескую казну, и отчисления от них в пользу вирников. Определенно у Ярослава при составлении этой грамоты были помощники, однако указаний на это нет, что позволило А. А. Зимину утверждать единоличное авторство Ярослава Мудрого.[34]

Следующий этап сложения древнерусского законодательства представлен Правдой Ярославичей. Содержательно она уже Правды Ярослава, но отражает значительно более высокий уровень сословной и имущественной стратификации древнерусского общества. Практически целиком подчинена обеспечению интересов княжеского хозяйства, защите жизни княжеских слуг, сохранности княжеского имущества, говорит о княжем дворе как центре судопроизводства. Отмечаемые многими исследователями эти особенности Правды Ярославичей представляются существенными в плане определения того, кто был заинтересован в появлении такого юридического кодекса.

Конечно, князья, которые и названы в заголовке этого кодекса. Это Изяслав, Всеволоди Святослав. Однако среди тех, кто «совокупился» для уставлення для Русской земли Правды, присутствовали также Коснячко Перенег, Микифор Киянин и Чудин Микула, в которых И. Я. Фроянов видит представителей городских общин — киевской и вышгородской. На этом основании делает вывод об их причастности (через своих представителей) к составлению Правды Ярославичей.[35] Не показав, какими конкретными статьями кодекса можно подтвердить законотворческое участие названных народных представителей, он высказал еще более смелое предположение и о возможном участии народного собрания в фиксации этих правовых норм.[36] Ввиду отсутствия свидетельств на этот счет в письменных источниках, спорить с данными утверждениями нет смысла. Можно только заметить, что они не находят подтверждения в самом кодексе, который меньше всего отражает интересы простого народа. Несомненно, названные мужи были высокопоставленными чиновниками, тысяцкими и воеводами Изяслава, Всеволода и Святослава.[37]

Новый судебный устав, вошедший в литературу как «устав Владимира», был составлен Мономахом в 1113 г. и явился своеобразным ответом на народные волнения в Киеве. Утвержден на совещании в загородной княжеской резиденции в с. Берестово, где кроме самого Владимира принимали участие киевский, белгородский и переяславский тысяцкие, «муж» черниговского князя Олега Святославича, другие бояре. Есть основание согласиться с выводами тех исследователей, которые полагают, что совещание в Берестове проходило в тот момент, когда в Киеве еще продолжались волнения. Владимир должен был появиться в мятежном городе с реальным ответом на требования народа.[38]

«Устав» Владимира несколько ограничивал ростовщичество, облегчал положение закупов, что несомненно следует рассматривать как уступки городской и сельской бедноте. Но это было и в интересах экономического развития всей страны, поскольку создавало более целесообразные условия для хозяйствования крестьян и городского торгово-ремесленного населения.

Право законодательной инициативы, выражаясь современным языком, оставалось за княжеской властью вплоть до монголо-татарского нашествия. Согласно Л. В. Черепнину, два устава следует связывать с деятельностью великих киевских князей Всеволода Ольговича и Изяслава Мстиславича.[39] Исследователи выделяют комплекс статей в «Пространной Правде», которые предположительно были результатом законотворчества Всеволода Большое Гнездо. О том, что он вершил суд «истинен и нелицемерен», свидетельствует Лаврентьевская летопись.[40] В 1209 г. он дал новгородцам «уставы старых князей», что определенно свидетельствует о его причастности к законодательной деятельности. Косвенным подтверждением этому могут быть слова Всеволода, адресованные мятежному племяннику Мстиславу Ростиславичу: «Помысливше высокоумѣем своимь, не вѣдуще яко Богъ даеть власть емуже хощеть, поставляеть бо цесаря и князя Вышний, аще кая земля управится пред Богомь, поставляеть ей князя праведьна, любяща суд и правду, аще бо князи правдиви бывають, то много отдается согрешенья земли той».[41]

Кроме создания общерусских светских сводов законов, князья составляли церковные уставы или грамоты (Владимир Святославич, Всеволод Мстиславич, Ростислав Мстиславич, Святослав Ольгович), в которых определялись объемы юрисдикции митрополии, епископии, а также размеры княжеских, в том числе и земельных, пожалований церкви.

Основываясь на свидетельствах преамбулы Уставной грамоты Ростислава Мстиславича Смоленской епископии, где сказано, что князь составил ее «сдумав с людьми своими», И. Я. Фроянов пришел к выводу об участии в ее составлении веча. «Сдумав с людьми своими», согласно ему, следует понимать как «рассудив на вече».[42]

Но «свои люди» это определенно не вече, особенно в понимании его историком, как общенародного собрания города и округи. Под «своими людьми» здесь следует видеть служилое окружение князя, среди которого, не исключено, был и епископ. На вече такие юридические документы не могли быть выработаны по определению. Да русская законотворческая практика и не знает такого прецедента. На вече княжеские грамоты только оглашались, чем, по сути, и вводились в действие.

Еще одной сферой, где княжеская воля имела определяющее значение было церковное управление. Уступив церковной администрации целый ряд, казалось бы, чисто светских функций, князья сохранили за собой значительные права участия в делах церкви. Таким, в частности, было право на поставление церковных иерархов. Удельные князья, как правило, определяли кандидатов на епископство, а великие киевские, вместе с митрополитами, их поставляли. В летописи эта процедура не нашла подробного освещения, но в тех немногих случаях, когда встречаются более подробные описания поставлений, первым упоминается великий князь. «В лѣто 6634. Постави князь Ярополкъ игумена Марка святаго Иоана, его же постави Никита митрополитъ епископомъ Переяславлю».[43]

Как следует из летописных известий, право киевских князей на поставление епископов в разные земли Руси сохранялось за ними вплоть до монголо-татарского нашествия. Особый интерес в этом отношении представляет статья 1183 г., сообщающая, что суздальский князь Всеволод Юрьевич, не принявший на епископскую кафедру Ростова Николая Гречина, попросил епископа у Святослава Всеволодовича и митрополита Никифора из Киева. «Посла Киеву ко Святославу ко Всеволодичю и к митрополиту Никифору рекъ: „Не избраша сего (Николая Гречина — П.Т.) людѣе землѣ нашѣѣ, а мнѣ постави Луку смиренаго духомъ и кроткого игумена святого Спаса на Берестовомъ“». Митрополит под давлением Святослава «постави Луку епископомъ в Суждальскую землю».[44]

В 1189 г. Белгородская епископская кафедра была замещена Рюриком Ростиславичем даже без участия митрополита. «Того же лѣта преставися епископъ Бѣлгородьский Максимъ; Рюрик же в него мѣсто постави епископомъ отца своего духовнаго, игумена святаго Михаила Андрѣяна Выдобычиского».[45] Под 1190 г. в летописи содержится сообщение о том, что Всеволод Юрьевич послал «Кыеву Святославу ко Всеволодичю и к митрополиту Никифору отця своего духовнаго Иоана на епископство».[46]

В 1192 г. в Киев для поставлення в сане новгородского архиепископа прибыл Мартирий Рушанин. Летопись сообщает: «И прия их (новгородское посольство — П.Т.) с любовию князь Святослав и митрополит и поставиша и (его — П.Т.) декабря 10 на память святого Мины и Ермогена».[47] В 1231 г. в стенах Софии Киевской состоялось торжественное поставление ростовского епископа Кирилла, которого послал в Киев «к Володимеру Рюриковичу и преосвященному митрополиту» Василько Константинович.

И. Я. Фроянов отказывает княжеской власти в ее сословно-классовом характере на том основании, что Русь, будто бы, и в XI–XII вв. не пришла к феодальным общественным отношениям. И теперь русские князья кажутся ему сродни вождям доклассовой эпохи, а не феодальными государями. Но такой вывод не только не находит подтверждений в письменных источниках, но разительно расходится с ними. Чтобы составить объективное представление о социальном облике русского князя, достаточно обратиться к летописным свидетельствам Ипатьевской летописи 1146 г. о разграблении дворов новгород-северского князя Святослава Ольговича. Один из них находился в Игоревом сельце, а другой — в Путивле и оба были богатейшими феодальными хозяйствами.

«Идоста (черниговские князья Давыдовичи — П. Т.) на Игорево селче, идеже бяше устроилъ (Святослав Ольгович — П. Т.) дворъ добрѣ, бѣ же тоу готовизны много въ бретьяничахъ и в погребѣхъ вина и медовѣ, и что тяжкого товара всякого, до желѣза и до мѣди, не тягли бяхоуть от множества всего того вывозити. Давыдовича же повелѣста имати на возы собѣ и воемъ, и потомъ повелѣста зажечи дворъ и церковь святаго георгия, и гумно его, в немже бе стогов девять сот».[48]

«И ту (в Путивле — П.Т.) дворъ Святославль раздѣли на три части, и скотьницѣ бретьяницѣ, и товаръ иже бѣ немочно двигнути, и в погребѣхъ выло 500 верковьсковъ меду, а вина 80 карчагъ, и церкви святого Вознесения всю облупиша, съсуды серебреныя, и индитьбѣ и платы служебныя, а все шито золотом, и кадѣльничѣ двѣ, и кацьи, и еоуанглие ковано и книгы, и колоколы».[49] К этому следует еще прибавить захваченных союзниками «кобылъ стадныхъ 300, а коней 1000».

Такие дворы были не только у Святослава, но и у других русских князей. Согласно статьи 1175 г. Лаврентьевской летописи, двор Андрея Боголюбского в Боголюбове имел «злато и сребро, порты и паволокы, и имѣнье емуже не бѣ числа».[50]

Любопытные сведения о княжеском хозяйстве содержатся в летописной статье 1149 г., рассказывающей о заключении мира между Изяславом Мстиславичем, потерявшим Киев, и Юрием Долгоруким, добывшим его себе. Согласно его условиям, Изяслав уступал Юрию Киев, а Юрий возвращал Изяславу «всѣ дани Новгороцкыи». Кроме того, Юрий Долгорукий должен был вернуть Изяславу и все награбленное в Переяславском полку. «Иди стада, иди челядь, что ли кому будеть свое познавши, поимати же по лицю». Для опознания своего имущества Изяслав «посла мужи своя и тивуны своего дѣля товара и своихъ дѣля стадъ, егоже бѣ отшелъ, а мужи своего дѣля, они самѣ ѣхаша, а друзии тивуны своѣ послаша».[51]

В летописи княжеские хозяйства-вотчины получили название «жизнь». Рассказывая о разграблении княжеских дворов в Игоревом сельце и Путивле, летописец уточняет, что пострадали не все села, но только княжеские. «А жизнь есмы его (Игоря — П.Т.) взяли, а имѣнье его раздѣлилѣ».[52] В послании к князьям Давыдовичам Святослав Ольгович жаловался, что они «се еста землю мою повоевали, а стада моя и брата моего заяли, жита пожьгли и всю жизнь погубила еста».[53] В 1148 г. аналогичная ситуация имела место с имениями черниговских князей в окрестностях Чернигова и Любеча, подвергшимися разграблению воями Изяслава Мстиславича. «Нача Изяславъ молвити: „Се есмы села их пожгли вся и жизнь их всю, и они к намъ не выидуть, а поидемъ к Любчю, идеже их есть вся жизнь“».[54] О том, что представляла собой «вся жизнь» волынского князя Ярополка Изяславича узнаем из статьи 1158 г. Ипатьевской летописи. «Они ко Ярополкъ вда всю жизнь свою (Печерскому монастырю — П.Т.), Небльскую волость, и Дерьвьскую, и Лучьскую, и около Киева».[55] О «всей жизни» князя Рогволода Борисовича говорится в статье 1159 г. Полочане, решив отступиться от Ростислава Глебовича, тайно послали приглашение занять полоцкий стол друцкому князю. При этом, повинились за то, что раньше изгнали его и разграбили именья. «Оже въстахомъ на тя без вины, и жизнь твою всю разограбихомъ».[56]

Кроме собственных хозяйств, князья, являясь верховными собственниками земли, имели право на определенную долю прибавочного продукта из подвластной территории, который изымался через систему податей. Зная все это, как-то даже неудобно всерьез рассуждать на тему социального статуса княжеской власти в X–XIII вв. И при очень большом желании обнаружить ее общинный характер невозможно.

По мнению ряда историков, князь в Киевской Руси, несмотря на значительный общественный вес, все же не стал подлинным государем. Этому, будто бы, воспрепятствовала самодеятельность народных общин. К сожалению, в этих общих утверждениях осталось необъясненным, что такое «подлинный государь», а также что понимать под «самодеятельностью народных общин». Согласно И. Я. Фроянову, она проявлялась в том, что князь, приезжая в ту или иную волость, должен был входить в соглашение с вечевой общиной и принимать выдвигаемые ею условия, ставившие его в определенные рамки. В ряде своих работ он распространил эту «самодеятельность» даже на право избирать князей.[57]

Если руководствоваться мерой влияния общины на княжескую власть, тогда окажется, что князья X — первой половины XI вв. были более подлинными государями, чем князья последующих времен. Всех их сажал на столы великий киевский князь, ни в какие договорные отношения с общиной они не входили, а следовательно и не были стеснены ее условиями.

Но ведь и во второй половине XI — начале XIII вв. ситуация с вокняжениями не была принципиально иной. Князья не просто приезжали в ту или иную волость или избирались ее общиной, а ставились великим киевским князем, занимали столы по принципу старшинства, вотчинного права, утверждались на них посредством силового захвата. И реже всего по приглашению. Так называемая вечевая община, могла оказывать на это лишь косвенное влияние. На народных собраниях эти вопросы не обсуждались, и никакие ряды-договоры о занятии столов не составлялись. Тем более между вечевой общиной и князьями. Ни одного такого договора древнерусская общественно-политическая жизнь и не знает.[58]

Историки, настаивавшие на практике рядов, как правило, ссылаются на фразу в рассказе о призвании варяжских князей, — «поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву»,[59] — в которой ничего о договоре не сказано. В переводе на современный язык фраза может означать: «Управлять по закону, по праву», м.б. по справедливости, а не по какому-то специальному соглашению. К тому же, в ней ничего не говорится, что решение это принимало народное собрание. И. Я. Фроянов, утверждая это, ссылается, в том числе, и на В. Т. Пашуто, но совершенно некорректно, поскольку последний склонялся к противоположному выводу. «Призванный князь, выражая волю местной знати, „рядил по ряду, по праву“. Право это порождено частной собственностью, феодальной по своей социальной природе».[60]

Для XII в. в качестве примеров практики договорных отношений князя и вечевой общины приводятся свидетельства летописи о киевских княжениях Ростислава Мстиславича и Мстислава Изяславича. В первом случае речь идет не о договоре между князем и городом вообще, а лишь о заручительстве поддержкой киевлян для осуществления похода на Чернигов. Против него были мужи Ростиславли, которые и посоветовали князю обратиться за поддержкой к киевлянам. «А ты ся еси еще с людьми Киевѣ не утвердилъ».[61] С какими людьми в Киеве должен был утвердиться Ростислав, в летописи ничего не сказано.

Во втором — свидетельство летописи более конкретное. Мстислав Изяславич, вступив в Киев, «възма рядъ съ братьею и съ дружиною и с кияны».[62] Как видим, «кияне» здесь стоят в одном ряду с князьями Владимиром Мстиславичем, Рюриком и Давыдом Ростиславичами, а также с дружиной, что свидетельствует о каком-то общем соглашении-ряде. К тому же, под «киянами» здесь следует понимать не все народонаселение Киева, а его лучших представителей, которые вместе с князьями-братьями приглашали Мстислава занять Киев.

Ситуация практически повторилась в 1172 г. при новом занятии Киева Мстиславом Изяславичем. На этот раз в Киев его никто не приглашал. Он, как пишет летописец, пошел туда ратью, заручившись поддержкой брата Ярослава, Святополка Юрьевича, Святослава Всеволодовича и «галичан». Как ив 1169 г., путь его пролегал через черноклобукское Поросье, где его силы пополнились дружинами берендеев и торков. Заняв Киев, Мстислав «взъма рядъ съ братьею, и съ дружиною, и с Кианы».[63]

В обоих случаях Мстислав Изяславич не просто был посажен в Киеве, а овладел им с помощью военной силы. В 1169 г. только Ярослав Галицкий выделил ему в помощь пять полков. Киевляне всегда принимали сторону сильного, однако говорить об их суверенном выборе себе князя в таких условиях не приходится.

Показательным в определении роли общины в посажении князей может быть пример с Изяславом Давыдовичем. В трудное время, когда грозила опасность половецкого нападения, а Киев покинул Ростислав Мстиславич, свои услуги предложил киевлянам Изяслав Давыдович: «Хочю к вамъ поѣхати». Они послали к черниговскому князю епископа Демьяна Каневского и пригласили его в Киев: «Ты еси нашь князь, а поѣди». Изяслав занял киевский стол, но понимая, что воля киевлян не является гарантией прочности его киевского княжения, начал переговоры со Святославом Ольговичем о том, «якоже бы Изяславу у Киевѣ сѣдѣти, а Святославу у Черниговѣ».[64]

Вскоре его опасения и сбылись. К Киеву пришел Юрий Долгорукий и потребовал освободить стол на том основании, что «мнѣ отцина Киѣвъ, а не тобѣ». Изяслав сослался на волю киевлян: «Ци самъ есмь ѣхалъ Киевѣ? посадили мя Кияне». После этого отказался от Киева. Киевляне не стали защищать свой прежний выбор, а по поводу занятия Киева Юрием Долгоруким их никто и не спрашивал. Как подытожил летописец, Юрий «сѣде на столѣ отець своихъ и дѣдъ», то есть занял его на основании отчинного права.

Эти и другие аналогичные свидетельства летописи указывают на то, что главным содержательным смыслом так называемых рядов были не условия, на которых князь получал стол (в таком случае ряды бы заключались до утверждения князя на том или ином столе), а те взаимные обязательства, которые принимали на себя князь и другие участники договора. Как можно заключить по летописным свидетельствам 1147 г., главным среди них было обещание праведного правления. «Святославъ же рече имъ: «Язъ цѣлую крестъ за братомъ своимъ, яко не будеть вы насилья никоторого же, а се вы и тивунъ а по вашей воли»». После этого, «поима лутшѣи мужѣ киянѣ и ѣха с ними брату своему Игореви». Здесь Святослав заявил Игорю, что «целовал к нимъ хрестъ, оже ти я имѣти въ правду и любити».[65]

О том, кому или перед кем давали клятву князья Игорь и Святослав, можно заключить из следующих деталей рассказа о вече у Туровой больницы. «Святославъ же съсѣдъ с коня и на томъ целова хресть к нимъ у вѣчи, кияне же вси съсѣдше с конь».[66] Конечно, это не широкие киевские низы. Игорь и вовсе присягал «мужам лучшим», которые на конях поехали вместе со Святославом на встречу с ним.

В случаях, когда князья приглашались на тот или иной стол, ни разу не сказано, что делалось это на общенародном вечевом собрании. Наоборот, судя по ряду деталей летописных свидетельств, можно заключить, что решалось это сравнительно узким кругом знати. На совете (или думе) в 1113 г., когда в Киев был приглашен Владимир Мономах, на съезде дружин от Ростова, Суздаля и Переяславля, когда, после убийства Андрея Боголюбского в 1175 г., стол Владимира-на-Клязьме был предложен князьям рязанским Мстиславу и Ярополку Ростиславичам.

Конечно, князьям приходилось считаться с настроениями не только боярской знати, не представлявшей в XII–XIII вв. единой консолидированной силы, но и широких городских и сельских кругов, нередко взрывавшихся мятежами, но считать князей представителями общинной власти совершенно невозможно.

В реальной жизни древнерусский князь был феодальным правителем с чрезвычайно широкими управленческими и судебными функциями, символом государственной стабильности. В том числе и в Новгороде. Здесь наибольшего развития получила система боярского самоуправления, однако политической фигурой номер один несомненно был князь. Находки большого числа княжеских печатей свидетельствуют о регулярном исполнении ими правительственно-судебных функций. Боярские кланы, постоянно интриговавшие против князей, тем не менее, не создали альтернативных княжеским и независимых от них властных структур. И, конечно, государственные порядки Новгорода только с большой долей условности можно называть республиканскими. Без князя город и земля не могли существовать, иногда оказывались в экономической блокаде. Так, в частности, было в 1140/1141 гг., когда великий киевский князь Всеволод Ольгович отказал новгородцам в присылке князя из «племени Володимеря» и задержал в Киеве их посольство во главе с епископом в продолжении зимы и лета. Летописец по этому поводу заметил, что «новгородци не стерпяче безо князя сѣдити, ни жито к ним не идяше ни откуду же».[67]

К сожалению, юридическая практика времен Киевской Руси не выработала четкой системы междукняжеских отношений. Особенно в престолонаследной сфере. Если вотчинное право было хоть как-то определено, то принцип «старейшинства» (в различных его вариантах) покоился только на моральных основаниях. Они же нередко нарушались и тогда, в Киеве или других городах князья утверждались не по принципу «старейшинства», а по праву силы. Отсутствие на Руси юридического кодекса о порядке наследования столов, а также существование убеждения о равенстве всех представителей правящего княжеского рода, порождали условия для бесконечных взаимных претензий и обид, выливавшихся нередко в военные конфликты. Особенно вокруг великокняжеского стола, который в продолжении всей истории Руси являлся вожделенной мечтой многих представителей рода Рюриковичей.

Место киевского стола в государственно-политической системе Руси очень хорошо определено в ответе черниговского князя Ярослава Всеволодовича на предложение Рюрика Ростиславича и Всеволода Юрьевича не претендовать на Киев: «Не искати отцины нашея, Кыева и Смоленьська, подъ нами и подъ нашими дѣтми, и подо всимъ нашимъ Володимеримь племенемь: како насъ раздѣлилъ дѣдъ нашь Ярославъ по Дънепръ, а Кыевъ вы не надобе». Князья Ольговичи прислали грамоту Всеволоду, в которой обещали не добиваться Киева только при жизни Рюрика, но не отказывались от своего права на него в будущем. «Ажь ны еси вмѣнилъ Кыевъ тоже ны его блюсти подъ тобою и подъ сватомъ твоимъ Рюрикомъ, то в томъ стоимъ; ажь ны лишитися его велишь отъинудь, то мы есмы не Угре, ни Ляхове, но единого дѣда есмы внуци; при вашемъ животѣ не ищемъ его, аж по васъ, кому Бог дасть».[68]

Содержательно близкий ответ черниговских князей имеется в летописной статье 1196 г. Никоновской летописи, хотя не обошлось здесь и без некоторой интерпретационной его обработки. «Князь велики же Черниговскій Ярославъ Всеволодичь з братьею своею того не хотяше, но глаголаше сице: „Не буди мнѣ отлучитися великого стола, и главы, и славы всеа Руси Кіева, но якоже и отъ прадѣдъ нашихъ лѣствицею каждо восхожаше на великое княженіе Кіевское, сице же и намъ и вамъ“».[69]

Особой ролью Киева и его стола объясняется появление на Руси практики дуумвирата — одновременного соправительства в Киеве двух князей, иногда представителей соперничавших за старейшинство княжеских семей. Так как это было в годы киевского княжения Рюрика Ростиславича и Святослава Всеволодовича. Фактическим соправителем киевского князя был Всеволод Большое Гнездо, основанием чему, по-видимому, служило обладание им волостью в старой Руской земле.

Без Киева или, хотя бы, причастия в великокняжеском домене, как родовом наследии русских князей, претензии на общерусское старейшинство не могли быть реализованы. Это хорошо видно на примере взаимоотношений Андрея Боголюбского и князей Ростиславичей, которые, как казалось суздальскому князю, были причастны к отравлению его брата Глеба. Отказавшись выдать главных виновников этой смерти, Ростиславичи, как пишет летописец, «воли его не учиниша». Это послужило основанием нового похода владимиро-суздальского князя на Киев, который однако не имел для него успеха.

Перед походом он направил к Ростиславичам мечника Михна со следующим распоряжением. «Не ходите в моей воли, ты же, Рюриче, поиди вь Смоленьскь къ брату во свою отчину; а Давыдови рци: „А ты поиди вь Берладь, а в Руськои земли не велю ти выти, а Мьстиславу молви: „В тобѣ стоить все, а не велю ти в Рускои землѣ быти““».[70]

Великий киевский князь не был неограниченным монархом, но определенно являлся старейшиной русских князей. Причем не только на раннефеодальном этапе, но и в период феодальной раздробленности Руси. Был сюзереном удельных владетелей, что выражалось, по терминологии древнерусского времени, формулами «быть в воле», «ходить в послушании», быть «во едино сердце». Вот только несколько примеров этому. Под 1140 г. летопись сообщает о возвращении на родину двух полоцких княжичей, сосланных Мстиславом Владимировичем в Царьград за то, что они «не бяхуть его воли». В 1168 г. великий киевский князь Мстислав Изяславич приказал черниговским князьям прибыть в Киев. Летописец в связи с этим заметил: «бяху тогда Ольговичи в Мстиславли воли». Ростислав Мстиславич согласился на предложение князей занять великокняжеский стол при условии, что они будут считать его своим отцом и в «его послушании ходити».

Здесь княжеско-родовое старейшинство обретало политическую форму сюзеренитета, что, в свою очередь, порождало систему вассальных отношений. Но также в их специфическом родовом варианте.

Глава 2

Княжеская (боярская) дума

Своеобразным продолжением князя в X–XIII вв. являлось его ближайшее окружение, с которым он обсуждал и решал наиболее важные вопросы в жизни страны, княжества или волости. В летописи эта практики зафиксирована уже для середины X в. Закончившийся трагически поход 945 г. на древлян, был навязан князю Игорю его дружиной. «Поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы. И послуша Игорь».[71] Святослав заявил Ольге и боярам о желании жить в Переяславце на Дунае: «Рече Святослава къ матери своеи и къ боляромъ своимъ: „Не любо ми есть в Киевѣ быти, хочю жити в Переясллвци на Дунаи“».[72]

Результатом совместных дум князя Владимира и его советников явилось принятие Русью восточного христианства. Неоднократно приходилось Владимиру собирать бояр и старцев градских на думу для обсуждения этого непростого вопроса. В изложении летописца, именно думцы предложили князю послать мужей добрых и смышленых для испытания веры и они же окончательно склонили его к принятию христианства из Византии. «Аще бы лихъ законъ гречьский, — говорили бояре Владимиру на очередном совместном совете, — то не бы баба твоя прияла Ольга, яже бѣ мудрѣиши всѣхъ человѣкъ».[73]

В свое время исследователи пытались ответить на вопрос, кто скрывается под определением «бояре и старцы». Одни видели в них земских бояр, другие княжеских. В. О. Ключевский думал, что под старцами следует понимать военно-правительственную старшину торгового города. Разумеется, это важно знать. Но, в данном случае, более существенным является не то из какого сословия происходили княжеские думцы, а то, что они представляли органическую часть княжеской власти. Без них, без того чтобы не «сгадать с мужьми своими», не поведать «мужемъ лѣпшимъ думы своея», князья обычно ничего не предпринимали.

Точнее, не должны были предпринимать. Это следует из «Поучения» Владимира Мономаха своим детям, в котором он призывает их начинать день с молитвы Богу и совета с дружиной. «И сѣдше думати с дружиною, или люди оправляти, или на ловѣ ѣхати».[74] В пользу такой практики свидетельствует и «Житие Феодосия Печерского», в котором говорится, что возвращаясь утром из загородного княжеского дворца, он встречал по дороге бояр, спешивших на совет к князю.

Прежде чем продолжить анализ летописных известий о княжеской думе, необходимо хотя бы коротко остановиться на отношении к ней историков. Оно не отличается единомыслием Одни считали думу органом княжеского управления, другие отводили ей значение совещательного элемента. Такого мнения, в частности, придерживался В. И. Сергеевич. Он утверждал, что князья имели не совет, а лишь советников, выслушивали их мнения по разным вопросам, но эти мнения не были для них обязательными Князья могли действовать и помимо воли думцев, правда, это было сопряжено с определенными для них рисками. Общие действия возможны были, согласно В. И. Сергеевичу, только тогда, когда думцы соглашались с князем, в противном случае ему приходилось отказываться от задуманного. Думы как учреждения на Руси не было, а в летописях нашли отражения лишь акты думания или советования князя с людьми, которым он доверял.[75]

Как видим, несмотря на решительное неприятие думы как властного института, думцам или советникам князя В. И. Сергеевич все же отводил существенное место в жизни княжества — земли.

В. О. Ключевский считал княжескую думу учреждением постоянным, действовавшим ежедневно. Князь обладал суверенным правом в выборе себе советников, мог разойтись с ними во мнениях, но не мог обойтись без этого учреждения. Совещание с боярами было не политическим правом бояр или обязанностью князя, а практическим удобством обеих сторон. Собиралась дума случайно, по мере надобности.[76]

Еще более определенно о политическом значении княжеской думы высказался М. Ф. Владимирский-Буданов. Согласно ему, дума являлась обязательным элементом в составе государственной власти каждой земли. Он называл ее третьим властным учреждением, аристократическим по своему содержанию, поскольку думцами князя были лучшие люди земли — княжие мужи и бояре.[77]

Обстоятельное исследование княжеской думы выполнил М. А. Дьяконов. Продолжая мысль В. О. Ключевского о том, что нельзя смешивать политическую обязательность с практической необходимостью, он подчеркнул, что в сфере обычного права факт и право не только не могут быть противополагаемы, но нередко не могут быть и разграничены. Право рождается из фактов, то есть из практики. Явления, порождаемые практической необходимостью, служат самой благопристойной почвой для зарождения и укрепления обычного права. Политические интересы каждого князя, утверждал М. А. Дьяконов, изо дня в день повторяющиеся, порождали все государственные порядки и не могли не найти отражения в государственном строе.[78]

А. Е. Пресняков в своем исследовании княжего права на Руси отмечал, что «сѣдше думати съ дружиною» — входило в расписание постоянных занятий князя, как это можно заключить на основании свидетельства «Поучения» Мономаха. О постоянных совещаниях князей с дружинами говорит нам и летопись. И, тем не менее, А. Е. Пресняков не видел в этих совещаниях государственный институт. Их характер, согласно ему, носил личностный и бытовой отпечаток. Они стояли вне политического строя земель-княжений, как более или менее частное дело князя, а его «дума» с дружиною не сложилась в учреждение. Князь, будто бы, думал не с советом должностных лиц, а с близкими окружавшими его людьми.[79]

Разумеется, вывод этот не бесспорен, поскольку различить «близких людей» и «должностных лиц», находившихся в окружении князя, не так просто. Как и В. И. Сергеевич, А. Е. Пресняков не был последователен в своих определениях. Наряду с приведенными выше, ему принадлежат и другие, в которых значение дружины приравнивается к княжескому двору, а советы с ней названы такими, которые сильно влияли на действия князей.[80]

Не большей определенностью по отношению к княжеской думе характеризуются взгляды С. В. Юшкова. Они также не лишены внутренних противоречий. Одним из неопровержимых аргументов в пользу отсутствия думы как учреждения в Киевском государстве он считал тот, что источники не знают такого названия. Ни «княжеской», ни «боярской» дум в них нет. При этом сослался на В. О. Ключевского, утверждавшего, что термин «боярская дума» ученый, а не документальный. «Уже этот один факт отсутствия названия — восклицал С. В. Юшков, — является одним из сильнейших доводов, говорящим против существования предполагаемого учреждения».[81]

В действительности, отсутствие адекватного термина не может являться аргументом в пользу отсутствия и самого явления. С. В. Юшков определенно знал, что ученое или кабинетное происхождение имели и термины «Киевская Русь» или «Киевское государство», между тем не был столь щепетилен в их употреблении и не считал отсутствие их в источниках «сильнейшим доводом», говорящим против существования такого «учреждения».

Из дальнейших рассуждений становится ясным, что С. В. Юшков, как и его идейные предтечи, был категоричен не столько в отрицании явления, сколько его названия. «Князь, — утверждал он, — не нуждался в особой боярской думе потому, что, начиная с момента образования Киевского государства, у него был нормальный, постоянно действующий совет — его дружина». Правда, озаботившись вопросом состава княжеского совета, он пришел к выводу, что его составляла не вся дружина, а только определенная группа феодалов — боярства и министериалитета, составлявшая окружение князя.[82]

Но ведь княжеский совет ничем не отличается от княжеской думы. В первом случае его название образовано от слова «советоваться», а во втором — от слова «думать». Второй термин в летописях встречается чаще и, видимо, поэтому историки XIX в. именно от него образовали название этого княжеского органа.

Исследуя содержание термина «дружина», С. В. Юшков полагал, что он употребляется в летописях в двух значениях, широком — близкие люди, товарищи, спутники и узком — ближайшие соратники и сотрудники князя или боярина. В этом последнем смысле, утверждал он, дружина не является специфической особенностью русского общественного строя феодальной эпохи, но может быть признана всеевропейским институтом.[83] Но если дружина в специальном значении этого слова это институт, то непонятно почему не может быть таковым дума или совет, представленные той самой дружиной.

Заключая свои рассуждения о княжеских советниках, С. В. Юшков, по существу, признал институциональный характер боярской думы. «В большинстве земель-княжений, — подытожил он свои размышления, — идет процесс образования при княжеском дворе определенной группы феодалов — боярства и министериалитета, составляющей окружение князя. Эта группа, решавшая наиболее важные вопросы в земле-княжении, по своему организационному типу близка к так называемой феодальной курии западноевропейского средневековья».[84]

Обстоятельное исследование княжеского совета принадлежит В. Т. Пашуто. Согласно ему, возникший при князе как верховный орган раннефеодального государства, совет эволюционировал в однопалатный сословный орган, давший устойчивый институт политического строя древней Руси. С развитием политической раздробленности Руси аналогичные киевскому советы действовали при князьях отдельных земель-княжений.[85]

Из приведенного историографического очерка следует, что, несмотря на длительное изучение проблемы княжеской думы, историки так и не пришли к общему согласованному мнению. Во многом это объясняется завышенными претензиями к институциональному ее содержанию, о чем скажем ниже.

При обращении к летописным известиям о княжеской думе или совете, необходимо иметь ввиду их неполноту, в определенной мере случайность попадания на страницы летописи. Их отсутствие в какой-то исторический период не является свидетельством затухания или исчезновения думской практики, равно как и увеличение числа упоминаний о ней, не может быть аргументом в пользу ее особой активности. Немного известий в летописи о думе и думцах после принятия Владимиром крещения, хотя такая акция как строительство крепостей в старой Русской земле и их заселение мужами лучшими «отъ словенъ, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь», не могла быть осуществлена без согласия его ближайшего окружения. То же можно сказать и о возведении кафедрального храма Пресвятой Богородицы, для чего Владимир «приведе мастеры от грекъ».[86] Косвенным свидетельством участия думцев в одобрении княжеского замысла может быть то, что именно им Владимир устроил празднество в честь свершения Десятинной церкви. «И створи прдздникъ великъ въ тъ день боляромъ и старцамъ градским».[87] Определенно, это те же люди, которые раньше советовали ему принимать крещение.

Видимо, с ними Владимир решал и дела, относящиеся к установлению законопорядков в стране. В летописи об этом говорится со всей определенностью. «Бѣ ко Володимеръ любя дружину, и с ними думая о строи землѣнѣм, и о ратехъ, и о уставѣ земленѣм».[88] Из свидетельства о разбойниках следует, что среди советников князя были и духовные лица. Это они предложили Владимиру применить к участникам разбоев смертную казнь, с чем он и согласился: «отвергъ виры, нача казнити разбойники».[89]

Важное известие о княжеских советниках или думцах относится к 1068 г. После поражения русских князей Изяслава, Святослава и Всеволода на реке Альте от половцев, в Киеве начались народные волнения. С подола киевляне двинулись на Гору к двору воеводы Коснячка. Не обнаружив его там, направились к двору Брячеслава, чтобы освободить из поруба «дружину свою», а также полоцкого князя Всеслава. Изяслав в это время находился, как пишет летописец, «на сѣняхъ с дружиною своею» и выслушивал ее советы относительно Всеслава. Одни призывали его усилить охрану полоцкого князя, другие полагали, что его следует убить. «И рекоша дружина князю: „Се зло есть; посли ко Всеславу, ать призвавше лестью ко оконцю, пронзуть и (его — П.Т.) мечемь“. И не послуша сего князь».[90]

Неизвестно, к чему бы привело следование советам дружины, однако, отказавшись от каких бы то ни было решительных действий, Изяслав вынужден был бежать из Киева.

Содержательные сведения о княжеских советниках находятся в посмертном панегирике князю Всеволоду Ярославичу. Перечислив его добродетели, летописец затем заметил, что в старости и недугах своих князь «нача любити смысла уных, свѣтъ творя с ними; си же начаша заводити и (его — П.Т.) негодовати дружины своея первыя и людем не доходити княже правды».[91] Из сказанного следует, что все беды начались тогда, когда Всеволод отодвинул от себя «дружину свою первую» и начал советоваться с молодыми. Определенно, летописец увидел в этом нарушение давнего порядка.

Нечто похожее имело место во время короткого княжения в Киеве Святополка Окаянного. Свою сентенцию о его злокознях летописец заключил такими словами. «Лютѣ во граду тому, в немь же князь унъ, любяй вино пити съ гусльми и съ младыми свѣтники. Сяковые бо Богъ дасть за грѣхы, а старыя и мудрыя отъиметь».[92]

Аналогичным образом представлен летописцем и Владимир Ярославич, занявший галицкий стол после смерти Ярослава Осмомысла. «И бѣ бо любезнивъ питию многому, и думы не любяшеть с мужми своими». В конечном итоге это привело к тому, что «мужи галичькии» вынудили молодого князя бежать «во Угры ко королеви». Судьба его могла сложиться и более печально, однако от расправы над ним мужей галицких остановило отсутствие единомыслия в их среде. «Мужи же галичькыи совокупивше полкы своя и утвердившеся крестомъ, и восташа на князь свой, и не смѣша его изымати, ни убити, зане не вси бяхуть в думѣ той».[93]

Тема «смысленных и несмысленных» советников нашла отражение и в рассказе о начальном периоде киевского княжения Святополка Изяславича. Сперва он, «не здумавъ с болшею дружиною отнею и стрыя своего», заключил в истопку пришедших к нему на переговоры половецких послов, а затем, послушав «несмысленных», чуть было не выступил в поход на половцев с 700 отроками. В конце концов, прислушался к мнению «смысленных» и послал к Владимиру Мономаху гонцов за помощью.[94]

Из приведенных известий следует, что, в представлении летописцев, законными советниками князей были старшие дружинники, так называемая дружина «передняя» или «большая». Она же, видимо, была и «смысленные», с мнением которых князь обязан считаться, тогда как «уные» (они же «несмысленные») всегда плохие советники. Очень хорошо это отражено в рассказе о походе Святополка, Владимира и Ростислава на половцев к реке Стугне. Прежде, чем переходить реку и вступать в битву с половцами, князья собирают дружину на совет. «Созваша дружину свою на совѣтъ, хотяче поступити чересъ рѣку, и начаша думати». Предложение Владимира Мономаха заключить с кочевниками мир, «стояче чересъ рѣку», поддержали «смыслении мужи, Янь и прочий». Киевляне «не восхотеша совѣта сего» и настояли на необходимости сражения. В результате битва была проиграна, а Ростислава на глазах у Владимира затянула стугнинская трясина.[95]

Мнение думцев не всегда было лучшим, но князья, чаще всего, вынуждены были следовать ему. Так как это случилось с Владимиром Мономахом в 1095 г. В Переяслав прибыл половецкий хан Итларь для заключения мира. В это время из Киева «пришелъ Славята к Володимеру от Святополка на нѣкое орудие». Из дальнейших событий следует, что этим «орудием», скорее всего, был совет убить половецкого хана. «И начаша думати дружина Ратибора со княземъ Володимером о погубленьи Итларевы чади». В начале этой думы Владимир был против такого коварного убийства, однако затем согласился с доводами дружины и («посдуша ихъ») отдал приказ убить Итларя.[96]

С дружиной князья обдумывали планы военных походов на половцев, примером чему является летописный рассказ 1103 г. о встрече Святополка и Мономаха под Киевом. Как пишет летописец, «снястася думати на Долобьскѣ». Думали они не одни, но с дружинами. Уточнение, что все собрались «въ единому шатрѣ», указывает на относительно небольшое число участников этой думы. Определенно, с каждым князем прибыли только наиболее доверенные их люди. Начало «думания» не предвещало достижения согласия. Киевская дружина заявила, что «негодно нынѣ веснѣ ити», мотивируя свои сомнения тем, что можно «погубити смерды и ролью ихъ». Однако Мономаху удалось убедить киевскую дружину. После приведенных им аргументов в пользу похода, как пишет летописец, «не могоша отвѣщати дружина Святополча». Вслед за ней свое согласие выразил и Святополк: «Се язъ готовъ уже».[97] В летописной статье 1111 г. этот рассказ повторен с некоторыми подробностями, но с тем же содержательным наполнением. Поход на половцев не мог состояться без одобрения его княжескими советниками.

Мнением ближайшего окружения князья дорожили и позже Изяслав Мстиславич, узнав об убийстве в Киеве Игоря Олеговича, заявил своей дружине: «То мнѣ есть порока всякого отъ людии не уйти, тѣмъ есть речи: Изяславъ велѣлъ (убити), но тому Богъ послухъ, яко не повелѣлъ, ни науцилъ». В ответ его мужи сказали, что «Богъ вѣдаеть и вси людье, яко не ты его убил, но убили суть братия его».[98]

Содержательно близкое свидетельство находится в летописной статье 1170 г. Мстислав Изяславич, оговоренный боярами Нестером и Петром Бориславичами, будто хотел пленить князей Давыда и Рюрика Ростиславичей, ужаснулся мысленно «и яви дружинѣ своей» Дружина успокоила князя тем, что наветы исходят от злых людей, тогда как он прав перед Богом и людьми. «Княже! Не лепь ти велита брата крестъ цѣловати: цѣ да будуть злии человецѣ, завидяче твоей любви, вложили будуть зло слово, а ты всякъ правъ предъ Богомъ и прѣдъ человѣки». Из продолжения речи дружины следует, что без нее князь просто не мог ничего подобного замыслить, а тем более осуществить. «Тобѣ без насъ того нельзя было замыслити, ни створити, а мы вси ведаемъ твою истиньную любовь къ всѣй братьѣ». После этого последовал совет дружины послать Давыду и Рюрику заверения в любви, что Мстислав Изяславич и исполнил.[99]

Приведенное свидетельство, по существу, впервые с такой откровенной обнаженностью отразило суть отношений князя и его боярско-дружинного окружения. Последнее не допускало и мысли, чтобы князь мог самолично, без совета с ним, принимать важные решения. Видимо, фраза — «Тобѣ без насъ того нельзя было замыслити» — имеет не только конкретный, но и более широкий смысл. Скорее всего, это было общим правилом княжеско-дружинных властных отношений.

Подтверждением сказанного может быть летописное известие 1169 г. о конфликте дорогобужского князя Владимира Мстиславича с Мстиславом Изяславичем. Послушавшись галицких бояр Чагровичей, Владимир решил отречься от крестного целования Мстиславу. Об этом он объявил своим боярам, но одобрения не получил. «И рекаша ему дружина его: „О собѣ еси, княже, замыслилъ, а не ѣдемъ по тобѣ, мы того не вѣдали“».[100] Как видим, принятое князем решение без думы с боярским окружением, ни к чему его не обязывало. Судя по заявлению, бояре оскорбились не столько самим решением, сколько тем, что принято оно было без их участия.

В свидетельствах летописи о противостоянии Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого из-за великокняжеского стола неизменно упоминаются и их советники, без которых князья не предпринимали каких-либо действий. В 1147 г. Изяслав и Ростислав Мстиславичи обсуждали с «мужи своими и с дружиною» как им продолжать борьбу с черниговскими князьями и их союзниками половцами. По совету дружины решено было идти к городу Всеволожу, с чем князья и согласились.[101] В 1149 г. перед сражением с Юрием Долгоруким под Переяславлем Изяслав и Ростислав Мстиславичи «съзваша баяры свое и всю дружину свою, и нача думати с ними, хотя поѣхати к Гюрьги на ону сторону за Трубежь». Как это случалось неоднократно и раньше, Изяслав получил разноречивые советы. Одни мужи «отговаривали» его от сражения, другие «понуживали». Изяслав прислушался ко вторым, что и привело его к поражению.

Любопытное свидетельство о поведении княжеских советников Юрия Долгорукого относительно того, кому владеть Киевом, содержится в летописной статье 1150 г. Ипатьевской летописи. Узнав о том, что Юрий «поваби Вячеслава на столъ Киеву», его бояре решительно воспротивились этому и убедили князя не уступать Киева. «Бояре же размолвиша Дюрга, рекуче: „Брату твоему не удержати Киева, да не будеть его ни тобѣ, ни оному“». Подытожил летописец свой рассказ почти что традиционной фразой: «Дюргеви же посдушавшю бояръ».[102]

Показательное известие о роли советников в принятии княжеских решений содержится в статье 1171 г. Ипатьевской летописи. Когда Киев осадили войска Андрея Боголюбского, дружина Мстислава Изяславича предложила ему немедленно оставить город. «Мьстиславу же начаша дружина молвити: „Что, княже, стоите, поѣди из города, намъ ихъ не перемочи“». Князь подчинился такому решению и бежал в Василев.[103]

Решения князей, согласованные с их думцами и советниками, представлялись настолько естественными для летописцев, что случаи нарушения такой практики неизменно вызывали у них осуждение. Характерным примером этому может быть рассказ о попытке Святослава Всеволодовича изгнать из Киевской земли Рюрика Ростиславича, а из Смоленской — его брата Давыда, чтобы одному принять «власть Рускую». Из этой затеи ничего не вышло. И, прежде всего, потому, что Святослав «не поведѣ сего мужемь своимъ лѣпшимъ думы своея». Да и дума эта, согласно летописцу, не была богоугодной. Не случайно, он заметил, что «Богъ не любить высокия мысли нашия, възносящегося смиряеть». После этого привел слова Святослава о том, что «немочьно ми быти в Киевѣ».[104]

Показательным для определения сущности княжеской думы является летописная статья 1185 г. В ней впервые княжеские советники названы термином «думцы». Когда Игорь Святославич, по совету сына тысяцкого и конюшего, принял решение бежать из половецкого плена, то думцы не одобрили этот план. «И рекоша Игореви думцы его: „Мысль высоку и неугодну Господеви имеете в собѣ“»… «Князь же Игорь приимъ во сердцѣ съвѣтъ ихъ».[105] Правда, как только появилась возможность, Игорь бежал в Русь.

Без дум с дружиною не мог обойтись даже такой авторитарный князь, как Всеволод Большое Гнездо. Его поход на Болгар в 1184 г. представлен летописцем как результат дум не только с братиею своею, но и с дружиною. Нарядив полки для штурма Великого города, Всеволод, как пишет летописец, «поча думати с дружиною».[106] Когда в 1200 г. к Всеволоду Юрьевичу пришли «лѣпшиѣ мужи» из Новгорда просить у него сына на княжение, тот «здумавъ с дружиною своею и утвердивъ ихъ крестомъ честнымъ на всей своей воли, да имъ сына своего Святослава».[107]

Значительное число известий о княжеских советниках или думцах содержится в Галицко-Волынской летописи. Являясь, фактически, реальной политической властью в годы малолетства князей Данила и Василька Романовичей, их боярское окружение и в последующем представляло собой влиятельную силу. Нередко, враждебную князьям. Как свидетельствует летописная статья 1230 г., безбожные галицкие бояре дважды пытались лишить жизни Данила Романовича. И оба раза это должно было произойти во время думского собрания.

Вот, что об этом говорится в летописи, «В лѣто 6738. Крамолѣ же бывши во безбожныхъ боярехъ галичькыхъ, съвѣтъ створше со братучадьемъ его (Данила — П.Т.) Олександромъ на убьенье и преданье землѣ его. Сѣдящимъ же имъ в думѣ и хотящимъ огнемь зажещи». После того, как этот коварный план был разрушен Васильком, галицкие бояре придумали новый. Решили пригласить Данила на второй совет и там убить его. «Другим съвѣтъ створиша на убьенье его». Князь уже был на пути в Вишню (место второго совета), когда его встретил посол тысяцкого Демяна и сказал, чтобы он не шел в этот совет. «Яко пиръ золъ есть, яко свѣщано есть безбожнымъ твоимъ бояриномъ Филипомъ и братучадомъ твоимъ Олександромъ, яко убьену ти быти».[108]

Приведенные летописные свидетельства о совещаниях (или думах) князей со своими дружинами, разумеется далеко не исчерпывающие. Тем не менее, не оставляют сомнений в том, что это была обычная практика княжеского правления. Настолько обычная, что нередко его результаты в общественном мнении представляются как последствия хороших или плохих советов княжеского окружения. Как писал Даниил Заточник, «с добрымъ бо думцею князь высока стола додумается, а съ лихимъ думцею думаетъ и малого стола лишенъ будетъ». Согласно ему же, «князь не самъ впадаетъ во многия въ вещи злыа, но думци вводятъ».[109] Так, в частности, летописец объясняет отказ Олега Святославича прибыть на съезд в Киев: князь «послушавъ злыхъ совѣтникъ».

Кто входил в круг княжеских советников и насколько он был широк? Из буквального свидетельства летописных известий можно придти к выводу, что совет этот составляла старшая дружина, городские старцы и, возможно, как предполагал В. О. Ключевский, церковные иерархи. Позже, в XI–XII вв., княжеские советники обозначены в летописи термином «дружина», иногда с уточняющими словами «отня», «старейшея», «передняя», а также «мужи» и «бояре». В конце XII — нач. XIII вв. входят в употребление термины «советники» и «думцы». В летописи отмечены случаи, когда в качестве княжеских советников выступают так называемые «уные», под которыми следует понимать младшую дружину. Однако это не правило, а исключения из него, причем, как и подчеркнуто всякий раз в летописи, имевшие отрицательные последствия.

О численном составе княжеских советников или думцев в летописных известиях прямых известий нет. М. А. Дьяконов, отметив, что, согласно немногим свидетельствам, число княжих мужей, принимавших участие в совещаниях, равнялось пяти-семи, видел в них всех наличных думцев князя.[110] Трудно сказать, так ли было в действительности, но то, что думцами не были все княжеские дружинники, пусть только и старшие, определенно.[111]

Во время восстания киевлян 1068 г. Изяслав Ярославич «сѣдящу на сенѣхъ с дружиною своею». Скорее всего здесь под «дружиной» подразумевались только ближайшие княжеские советники. Главным среди которых был воевода Тукы, отрекомендованный летописцем как «Чюдиновъ брат». Не указывает на большое число княжеских советников и летописная статья 1103 г., в которой говорится, что князья Святополк и Владимир со своими дружинами поместились «в единомь шатрѣ».

Косвенные данные о количественном составе думцев содержаться в летописной статье 1169 г. Совет об отступлении от крестного целования Мстиславу Изяславичу Владимир Мстиславич получил от бояр Чагровичей — Чекмана, его брата Ташмана и Маночюка. Будучи рад «думѣ их», князь объявил ее еще трем боярам — «Рагуйлови Добрыничю и къ Михалеви и къ Завидови», которые не были в том совете, но определенно состояли в нем. Немногим выше Рагуйло и Михаль отрекомендованы летописцем как «мужи» Владимира Мстиславича, участвовавшие в переговорах с такими же доверенными лицами вышегородского князя Давыда Ростиславича: тысяцким Радилом и двумя Василиями, из которых один назван по отчеству — Волкович. Еще раньше в летописи сказано, что Рагуйло был тысяцким Владимира.

О том, что в числе княжеских советников могли находиться и церковные иерархи свидетельствует летописная статья 1164 г. В Чернигове умер князь Святослав Ольгович. Опасаясь, что стол может захватить новгород-северский князь Святослав Всеволодович, княгиня вместе с боярами мужа и епископом Антонием приняли решение утаить княжью смерть, а тем временем послать по его сына Олега. Все участники поклялись на иконе св. Спаса хранить тайну. В том числе и епископ Антоний. Тысяцкому Гюрги показалось, что «не лѣпо дати пискупу цѣловати святого Спаса», поскольку он является святителем. Но, как оказалось впоследствии, именно епископ и нарушил клятву, тайно написав грамоту Святославу Всеволодовичу. В летописи этот поступок получил оценку «злого преступления» и объяснен тем, что Антоний был греком.[112]

Определенное представление о количественном составе княжеского совета дает летописный рассказ об отступлении окружения умершего великого князя киевского Всеволода Ольговича от клятвы верности брату Игорю. Совет этот назван злым, а начальниками его объявлены тысяцкий Глеб, воеводы Иван Воитишич и Лазарь Саковский, а также Василь Полочанин и Мирослав Хилич. Они «совокупиша около себе кыяны и свѣщашася, како бы имъ узъмощи перельстити князя своего».[113]

Примерно такое количество ближайших княжеских людей называет и летописная статья 1171 г. Настигшая князя Мстислава Изяславича, бежавшего из Киева на Василев, Бастиева чадь захватила в плен Дмитра Хороброго, Олексу Дворьского, Сбыслава Жирославича, Иванка Творимировича, Рода Тиуна. Были пленены и «ины многы», но то, что летописец только некоторых назвал по имени свидетельствует об особом их социальном статусе.[114]

Из приведенных известий следует, что в состав княжеской думы входили, прежде всего, представители служилой княжеской администрации. Определенно тысяцкий и воевода, о чем говорится в летописи.

Наверное также и тиун, предполагать участие которого дает основание его высокий административный статус и неизменное присутствие в княжеском окружении. Для опознания награбленного дружиной Юрия Долгорукого имущества Изяслава Мстиславича, последний «посла мужи своя и тивуна своего».[115] Ростислав Мстиславич, после смерти Вячеслава Владимировича, «ѣха на Ярославль дворъ, и съзва мужа отца своего Вячеславли и тивуны и ключники».[116] Когда Мстислав Изяславич был приглашен своей братиею и киевлянами на киевский стол, то впереди себя он послал в Киев Василька Ярополковича и «тиунъ свои посла».[117] Согласно приведенному выше летописному известию 1171 г. названный по имени тиун Род находился в окружении Мстислава Изяславича, когда он вынуждено покинул Киев.

В ближайшем окружении изгнанного киевского князя находился дворский Олекса, что позволяет также причислить его к княжеским советникам. Из известий, содержавшихся в Галицко-Волынской летописи, следует, что дворские находились на одной из высших ступеней в княжеской администрации. Когда в 1236 г. Даниил Романович подошел к Галичу, то, под давлением галичан, приглашение ему направили епископ Артемий и дворский Григорий. Они заявили: «Прииди, княже Данило, приими градъ».[118] В летописной статье 1247 г. сообщается, что вместе с князьями Даниилом и Васильком в преследовании литовских дружин принимал участие и дворский Яков со своими воями.[119] Одна из ведущих ролей в сражении Данила Романовича с венграми и Ростиславом Михайловичем в 1249 г. принадлежала дворскому Андрею, который предводительствовал профессиональной дружиной. Он же пленил венгерского воеводу Филю и привел его к Данилу на расправу.[120]

Все последующие упоминания дворских в Галицко-Волынской летописи представляют их как ближайших военных помощников князей Данила и Василька Романовичей. В летописной статье 1268 г. сказано: «Служащии же князи Данилови и людье Василкови, Юрьи, Олекса дворьскый, инѣи ѣхаша на нѣ» (на литовцев — П.Т.).[121]

В число думцев определенно входил милостник, который, хотя и не занимал никакой служивой должности, был одним из наиболее приближенных к князю лиц. В пользу этого свидетельствует, в частности летописная статья 1180 г., рассказывающая о замыслах Святослава Всеволодовича лишить столов Рюрика и Давыда Ростиславичей. Об этом, как пишет летописец, он «сдумдвъ с княгинею своею и с Кочкаремь, милостникомъ своимъ».[122]

Можно полагать, что среди княжеских советников были и их кормильцы, имевшие высокий социальный статус и политический вес. Причем, не только при малолетних князьях, но и при взрослых. Летописец упоминает их, как правило, при описании острых политических событий, связанных с междукняжескими конфликтами. В походе Ольги и Святослава на древлян в 946 г. находился и кормилец князя Асмуд. В битве 1018 г. на Буге принимал участие кормилец Ярослава Будый, исполнявший, скорее всего, воеводские функции. Под 1151 и 1171 гг. в летописи упомянут кормилец дорогобужского князя Владимира Андреевича. В первом случае он запретил своему князю участвовать в сражении на Лыбеди: «Володимира же не пусти кормилець его, зане молодъ бѣ в то время», во втором — исполнял какие-то посольские функции во время вооруженного конфликта между Мстиславом Изяславичем и Владимиром Андреевичем.

В 1208 г. среди великих галицких бояр, бежавших от репрессий князей Игоревичей в Венгрию, назван и кормилец Володислав. Вместе с другими боярами — Судиславом и Филиппом, он вел переговоры с венгерским королем о посажении на галицком столе Данила Романовича. Под 1231 г. упомянута вдова кормильца Нездилы, однако, как и в случае с Володиславом, в летописи нет уточнения у какого князя Нездило был кормильцем.

В XIII в. наряду с термином «кормилец» упоминается и другой — «дядько», являвшийся синонимом первого. Когда княгиня Романова узнала, что над ее сыновьями нависла смертельная опасность, она «съвѣтъ створи с Мирославомъ и с дядькомъ, и на ночь бѣжаша в Ляхы. Данила же возмя дядька перед ся, изыде изъ града».[123] В 1289 г. Лев Данилович послал к сыну своему «Семена своего дядьковича».[124] В поздних летописных списках слово «кормилец» заменено словом «дядько», что убедительно указывает на их содержательную однозначность.

Видимо, такими дядьками были Добрыня при Владимире Святославиче и Георгий Шимонович при Юрие Долгоруком. Оба занимали очень высокие места в княжеской администрации. Первый стал новгородским посадником, а второй — суздальским наместником. «По лѣтехъ же мнозѣхъ сѣде Володимеровичь въ Киевѣ, тысяцкому же своему Георгиеви, яко отцю, предасть область оуздальскую».[125]

Кроме служилых и семейно близких лиц, в думу входили и старшие или великие бояре, не занимавшие административных должностей. Это были так называемые бояре «думающие», гибель которых на Каяле оплакивал Игорь Святославич. В известиях о княжеской думе они скрываются, чаще всего, под терминами «дружина старшая», «дружина передняя», «смысленные», тогда как служилые лица определяются терминами «мужи княжи» или «мужи свои». Князь Изяслав и Ростислав Мстиславичи думали с «мужами своими и с дружиною». Советниками Юрия Долгорукого были просто бояре, а Владимира Святославича — «бояре и старцы градские».

Из сказанного явствует, что дума являлась постоянно действующим органом власти, без которого не мыслилось княжеское правление. Она была не только «актом думания или советования князя с людьми», как утверждал В. И. Сергеевич и другие историки, но вполне действенной политической институцией, участвовавшей наряду с князем в выработке решений по всем вопросам жизни страны или земли, которые подлежали княжеской юрисдикции.

Отказывая думе в институциональности, С. В. Юшков мотивировал это тем, что развитие феодальной власти не дошло еще до того уровня, когда нужно было бы создание какого-то особого органа, стоявшего над князем и его окружением.[126] Слово «окружение» тут явно лишнее, потому, что именно оно и было этим самым органом, правда, стоящим не над князем, а рядом с ним. Не была дума и частным делом князя, как это представлялось А. Е. Преснякову. Она в такой же мере древний политический институт, как и князь. Вместе с князем дума олицетворяла княжеский правящий двор.

В. И. Сергеевич, на собственный риторический вопрос — был ли князь обязан иметь советников? — отвечал, что «конечно нет». Однако, как остроумно заметил М. А. Дьяконов, не мог указать ни одного князя, у которого не было бы советников.[127] Но если практика княжеских советников или думцев была давней и постоянной, то не является ли это доказательством того, что она стала нормой политической жизни, пусть и не закрепленной юридическим актом. Это осознавал не только князь, но и его думцы. Показательным здесь может быть заявление дружины Мстислава Изяславича о том, что князь без них не мог ни замыслить зла против Рюрика и Давыда Ростиславичей, ни исполнить его. «Тобѣ без нас того нѣльзя было замыслити, ни створити».

Таким образом, содержащиеся в летописи свидетельства, позволяют видеть в княжеской думе постоянно действовавший орган государственной власти. Конечно, это еще не учреждение, как полагал В. О. Ключевский и другие историки, и, тем более, не однопалатная парламентская структура, как утверждал В. Т. Пашуто, но определенно политический институт, вполне соответствовавший уровню государственного развития Древней Руси X–XIII вв.

Глава 3

Княжеские съезды

В недавно опубликованной статье, посвященной институту княжеских съездов на Руси, московский историк А. С. Щавелёв посетовал на то, что со времени обращения к этой теме Г. Г. Тельберга (1905) мера ее изученности возросла не принципиально.[128] Если иметь в виду количество специальных публикаций, то, наверное, с таким утверждением можно согласиться. Действительно, их не много, хотя и больше, чем об этом знает молодой исследователь.[129] Если же говорить о постижении сущности этого явления, а также его места в государственном развитии Руси, то придется признать полную некорректность такого высказывания, «мера» изученности княжеских съездов в работах советских историков-руссистов оказалась такой, что принципиально выйти за ее методологические пределы не удалось и автору новой публикации.

В. Т. Пашуто считал княжеские съезды «высшим органом власти феодалов», а А. С. Щавелёв — политическим институтом, в котором наблюдается «нарастание феодальных элементов за счет привлечения на них представителей светской и духовной знати некняжеского происхождения».[130] Новации же его свелись, по существу, к тому, что, в отличие от предшественников, считавших съездами только социально значимые княжеские сборы, он в качестве таковых видит любые встречи князей. Потому и насчитал их в домонгольский период 170, полагая, что и эта цифра не является исчерпывающей. Многие из них не попали на страницы летописей, что вполне возможно.

Прежде, чем приступить к анализу известий о княжеских съездах на Руси, необходимо отметить, что их выборку составят сравнительно немногие летописные свидетельства. По существу, только те, в которых действительно отражены общерусские проблемы, требовавшие коллективных княжеских решений. Будь-то в сфере законодательства, внутреннего миропорядка или же внешних отношений. Чаще всего князья собирались для обсуждения вопросов войны и мира с половцами. Инициаторами их созыва на снемы или сонмы, как правило, были великие киевские князья, местом их проведения — Киев или какой-либо пункт Киевской земли. Институт этот действовал вплоть до монголо-татарского нашествия, хотя и не имел сколько-нибудь четкой процедурной регламентации. В том числе и по периодичности его функционирования, в чем никакой регулярности не было. Съезды собирались от случая к случаю.

В свое время исследование вопросов места и роли съездов в политической системе Руси я начал с анализа известий о Любечской встрече князей. При этом, назвал ее первой в ряду аналогичных общерусских встреч. Если исходить из количественного состава участников, то, наверное, ее можно квалифицировать и так. Но если из характера обсуждаемых проблем, первенство придется отдать встрече Ярослава Мудрого и Мстислава Тмутараканского, состоявшейся в 1026 г. у Городца. На ней были приняты решения чрезвычайной важности, имевшие безусловно общерусское значение.

В летописи сказано, что братья поделили Русскую землю по Днепру: «Ярославъ прия сю сторону, а Мьстиславъ ону».[131] Формально произошел раздел сфер влияния, фактически же была установлена дуумвирная форма правления на Руси, покончившая с длительной княжеской усобицей. При этом, старшим князем признавался Ярослав. Это определенно следует из слов Мстислава: «Сяди в своемь Кыевѣ: ты еси старѣйшей братъ, а мне буди си сторона».[132] Летописец подытожил свой рассказ следующей фразой. «И начаста жити мирно и в братолюбьствѣ, и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли».[133] Особенно примечательным здесь является то, что несмотря на раздел, для летописца Русская земля осталась единой. Тишина установилась не в землях, но в земле.

Раздел по Днепру, о котором, время от времени, будут вспоминать киевские Мономаховичи и черниговские Ольговичи, был не государственным, но обычным административным размежеванием владельческих полномочий между Ярославом и Мстиславом. Именно так его понимали уже Ярославичи, когда он не стал преградой для вокняжения в Киеве Святослава, а затем и Всеволода. И в последующем черниговские князья неоднократно будут занимать великий стол киевский. На попытки князей из клана Мономаховичей обосновать незаконность их претензий на Киев ссылкой на соглашение Ярослава и Мстислава, черниговские Ольговичи неизменно отвечали, что имеют равные права с Мономаховичами. Так было в 1174 г., когда великий киевский князь Ярослав Изяславич напомнил Святославу Всеволодовичу о давнем разделе по Днепру, а также в 1195 г. когда аналогичный аргумент был предъявлен Рюриком Ростиславичем, Всеволодом Юрьевичем и Давыдом Ростиславичем Ярославу Всеволодовичу. В обоих случаях черниговские князья не считали себя связанными этим давним договором. Мотивация их равных прав на Киев была совершенно бесспорной. Они являлись единого деда внуками.

1174 г. «Он же (Ярослав Изяславич — П.Т.) поча ему (Святославу Всеволодовичу — П.Т.) молвити: «Чему тобѣ наша отчина, тобѣ си сторона не надобѣ»». На что Святослав ответил: «Я не угринъ и не ляхъ, но единого дѣда есмы внуци, а колико тобѣ до него (Киева — П.Т.), толико и мнѣ».[134]

1195 г. «Тое же осени сослався Рюрикъ со Всеволодомъ сватомъ своимъ и с братомъ своимъ Давыдомъ послаша мужи свои к Ярославу и ко всимъ Олговичам рекше: „Целуй к намъ крестъ со всею своею братьею, яко вы не искати отчины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими дѣтьми и под всимъ нашими Володимеремъ племенемь. Како насъ раздѣлилъ дѣдъ нашѣ Ярослав по Дънѣпру, а Кыевъ вы не надобе“».

«Ольговичи же сдумавше и пожалиша себе рекше ко Всеволоду: „Ажь ны еси вмѣнилъ Кыевъ тоже ны его блюсти подъ тобою и подъ сватомъ твоимъ Рюрикомъ, то в в томъ стоимъ, аже ны лишитися его велишь отинюдь, то мы есмы не угре, не ляхове, но единого дѣда есмы внуци. При вашем животѣ не ищемь его, ажь по вас кому Богь дасть“».[135]

В летописи сказано, что встреча Ярослава и Мстислава произошла у Городца, хотя и не уточнено у какого: Остерского или Киевского. А. С. Щавелёву кажется, что предпочтительнее отнести ее к Остерскому Городцу, поскольку он находился точно посредине между «столицами» двух братьев — Киевом и Черниговом. Однако, в любом случае, согласно ему, встреча проводилась во владениях Мстислава, что будто бы свидетельствует о его доминировании.[136]

Но в том-то и дело, что не в любом случае. Если в Городце Киевском, в пользу чего свидетельствует летописное известие, то тогда определенно во владениях Ярослава. «В лѣто 6534. Ярославъ совокупи воя многы, и приде Кыеву, и створи миръ с братом своим Мьстиславомъ у Городьця».[137] Ведь известно же, что и после раздела за Киевом оставалась на Левобережье полоса шириной до 15 км. Тем более это справедливо ко времени до раздела. Однако, если бы встреча братьев состоялась и в Городце, что на Остре, она не могла бы свидетельствовать о каком-то доминировании Мстислава. Здесь нужно руководствоваться не сомнительными домыслами, а словами самого Мстислава, признавшего старшинство Ярослава и отказавшегося от претензий на Киев.

Следующий съезд князей, судя по свидетельству летописной статьи 1054 г., был собран Ярославом Мудрым, чтобы огласить сыновьям свое политическое завещание. В летописи не сказано, когда он состоялся, но, видимо, незадолго до смерти Ярослава. В исторической литературе это событие не получило должной оценки, хотя было несомненно очень важным политическим актом. В определенной мере завещание Ярослава можно рассматривать предтечей решений Любечского съезда. Закрепив за сыновьями главные столы и земли, Ярослав призвал их жить в мире и согласии, не допускать розни и распрей, которые погубят «землю отець своихъ и дѣдъ своихъ, юже налѣзаша трудомъ своимъ великимъ». При этом, старшим князем Руси, согласно завещанию Ярослава, был Изяслав, получивший Киев. «Се же поручаю в собе мѣсто столъ старѣйшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, якоже послушаете мене, да тои вы будеть в мене мѣсто».[138]

К сожалению, в завещании Ярослава ничего не было сказано о том, кому должен был перейти киевский стол после Изяслава. По мнению А. П. Толочко, этим рядом предусматривался переход власти к братьям по старшинству.[139] Исходя из реальной практики, наверное, так оно и было. Правда, уже в 1073 г. Святослав и Всеволод этот порядок поставили под сомнение. Они изгнали из Киева Изяслава, а великим князем стал Святослав. Но даже если бы этого не случилось и братья поочередно правили в Киеве, неизбежно должен был встать вопрос: кому княжить после кончины последнего Ярославича? Из ответа Владимира Мономаха, как будто, следует, что и это было предусмотрено: старшему из рода Изяслава. Однако, на этом, по-видимому, и заканчивалось, если не юридическое, то моральное действие Ярославого ряда. После смерти Святополка Мономах нарушил его, а своей передачей киевского стола сыну и вовсе от него отказался.

В исторической литературе можно встретить мысль, что своим завещанием Ярослав Мудрый положил начало процессам дробления страны, поскольку утверждал в каждой земле равноправного князя.[140] Из содержания завещания это не следует. Наоборот, в нем подчеркнуто старейшинство киевского стола и князя, которому он отходил. Именно Изяславу вменялось в обязанности поддерживать порядок между братьями. «И тако раздали имъ грады, заповѣдавъ имъ не преступати предѣла братня, ни сгонити, рекъ Изяславу: „Аще кто хощеть обидѣти брата своего, то ты помогай“».[141]

На основе завещания, как полагал Б. Д. Греков и другие историки, «три старших Ярославича заключили между собой союз, образовали триумвират и, таким образом, поддерживали мир и единство огромной территории Восточной Европы».[142] Наверное союз этот можно назвать триумвиратом, но при одной несомненной констатации, что старшим в нем был киевский князь.[143] В пользу этого свидетельствуют общие мероприятия Ярославичей — походы на чудь и голядь, торков, половцев, на Всеслава — во главе которых летопись всегда называет Изяслава. О старшинстве киевского стола говорит и тот факт, что именно он был вожделенной мечтой каждого из старших Ярославичей. Святослав для ее достижения не остановился даже перед нарушением принципа старшинства.

По мнению Л. В. Черепнина, такая организация правительства была основана на вассально-иерархических отношениях между членами правящей княжеской фамилии.[144] А. Е. Пресняков также видел в этом «ряде» не установление нового строя власти, но согласование начал государственного единства Руси и их компромисса с практикой семейного раздела земель.[145] Несмотря на закрепление их за несколькими князьями, власть над ними сохранялась за Киевом. В пользу этого свидетельствует, в частности, летописная запись о вокняжении третьего Ярославича — Всеволода, «Всеволодъ же сѣде Кыевѣ на столѣ отца своего и брата своего, приимъ власть русьскую всю».[146] Эта «вся русская власть» позволила ему произвести новое перераспределение столов, в результате чего сыны Изяслава Святополк и Ярополк получили Новгород и Владимир Волынский, а его сын Владимир был посажен в Чернигове.

Еще один съезд Ярославичей состоялся в 1072 г. в Вышгороде. Поводом для него послужило перенесение мощей Бориса и Глеба во вновь выстроенный Изяславом храм Однако кроме участия в этих торжествах князья, как полагал М. Н. Тихомиров, составили и новый судебный кодекс, т. н. Правду Ярославичей.[147] Б. Д. Греков, исходя из наличия в заголовке уточнения «по Ярославе», утверждал, что кодекс этот мог быть выработан раньше, вскоре после 1054 г.[148] Присутствие на съезде боярина Чудина Микулы, о котором говорится в летописной статье 1072 г., что он держал тогда Вышгород, дает все же больше оснований приурочивать создание Правды Ярославичей к этому времени.

Однако независимо от того, когда был составлен новый кодекс, совершенно очевидно, что это был плод коллективного творчества князей и их ближайших помощников. Как следует из самой Правды, главным в нем была отмена кровной мести. «И отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати, а ино все, яко же Ярослав судил, тако же и сынове его уставиша».[149]

Б. Д. Греков склонялся к мысли, что это замечание относилось к древнейшей Правде, данной Ярославом новгородцам, а Правда Ярославичей имела и другие нововведения. В частности касающиеся неприкосновенности княжеской вотчины, сохранности княжеского хозяйства, охраны представителей княжеской администрации и некоторые другие.[150] Доказать это сложно, но вряд ли бы столь представительное княжеско-боярское совещание собиралось только для отмены кровной мести. Определенно новый судебный устав был полнее Правды Ярослава и свидетельствовал об укреплении роли государства, озаботившегося созданием единого законодательства для всей страны.

Инициированный Изяславом, вышгородский княжеский съезд несомненно преследовал цель консолидации старших Ярославичей в деле укрепления (может быть восстановления нарушенного событиями 1068–1069 гг.) политического единства Русского государства.

В череде княжеских съездов, особое место занимает Любечский, состоявшийся в 1097 г. Подробно описанный в летописи, он проливает свет не только на тот круг вопросов, которые постоянно приходилось решать князьям, но также и на то, какая подготовительная работа предшествовала их встречам и каков был состав их участников. Все это очень хорошо видно из приглашения направленного Святополком Изяславичем и Владимиром Мономахом Олегу Святославичу. «Поиди Кыеву, да порядъ положимъ о Русьстѣи земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших, и пред людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых».[151]

Выбор Киева местом съезда мотивировался Святополком и Владимиром тем, что он был столом «отець наших и дѣдъ нашихъ», а также старейшим городом во всей земле. Олег отказался участвовать в этом совете и тогда киевский и переяславский князья решили вынудить его к этому силой. При этом, видимо, уступили ему в том, где должен состояться княжеский сбор. Вместо Киева для него был определен черниговский город Любечь.

Из летописного рассказа о самом съезде явствует, что в нем приняли участие практически все старшие князья Руси. «В лѣто 6605. Придоша Святополкъ и Володимеръ, и Давыдъ Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичь, и брат его Олег, и сняшася Любячи на устроенье мира».[152] О присутствии на съезде княжеских мужей, представителей духовенства и горожан ничего не сказано, однако вряд ли следует сомневаться, что они там были. Князья приняли чрезвычайно важные для всей страны решения: о солидарности и единстве, необходимых для обороны Русской земли от половцев («отселѣ имемся въ едино сердце и блюдем Рускыѣ земли»), а также о внутреннем мире («каждо да держить отчину свою»).[153]

Как казалось А. Е. Преснякову, в решениях Любечского съезда не было двух представлений: о единстве владений князей Ярославова потомства и о старейшинстве над ними киевского князя.[154] А. П. Толочко, согласившись с первой частью этого утверждения, подверг справедливому сомнению вторую. Из летописных свидетельств предшествующих съезду и следующих за ним отчетливо явствует, что Святополк получил сюзеренные права, которые были естественны для него как держателя Киева, являвшегося старейшим городом Русской земли.[155]

Мне представляется далеко не бесспорной и первая часть. Ведь в решении съезда о единстве Русской земли, что практически равно владениям Ярославого потомства, сказано вполне отчетливо. «Да нонѣ отселѣ имемся въ ѣдино сердце и блюдем Рускыѣ земли». Против нарушителя мира должны были выступить все князья «и вся земля Руская».

Правда, справедливости ради следует отметить, что у А. Е. Преснякова есть и другие высказывания на этот счет. Он полагал, что эпоха княжеских съездов во времена киевского княжения Святополка приносит, в значительной степени, утверждения княжеских прав на отчины. Но в практике общих действий младшие князья остаются в зависимости от старейшинства владеющих на Руси Святополка, Владимира и Святославичей. Потомки старших Ярославичей унаследовали не только их отчины, но также и совместное властвование в земле Русской.[156]

Общий вывод А. Е. Преснякова о Любецком и других княжеских съездах конца XI — нач. XII вв. и вовсе расходится с высказыванием об отсутствии представлений о единстве. «Отрицание руководящей роли за Святополком Изяславичем, — утверждал он, — еще не убило до конца представления о необходимости власти, которая защищала землю от внешних врагов, объединяя для этого все ее силы, и от внутренних раздоров, умиряя рознь князей-отчичей. Княжеские съезды конца XI — начала XII в., худо ли, хорошо ли сохранили эту традицию в совместных действиях наиболее сильных князей этого времени». Русские князья, полагал он, сознавали себя членами более широкого целого, чем отдельные волости, их отчины, и это целое не было для них только суммой отдельных и независимых волостей-княжений.[157]

Двойственным было отношение к решениям Любечского съезда и Б. А. Рыбакова. Подчеркнув, что они были направлены на соблюдение единства Русской земли перед лицом внешней опасности, он, тем не менее, считал, что съезд впервые провозгласил принцип ее династического разделения между различными княжескими ветвями.[158]

Согласно А. Е. Преснякову, Любечский съезд не принес полного торжества началу отчинного раздела и раздельного владения. Оно, по его мнению, еще не созрело для такой победы, прежде всего потому, что не имело под собой определенных территориальных основ.[159]

В значительной мере это действительно так. Хотя, если придерживаться свидетельства летописи, следует говорить не столько о провозглашении вотчинного разделения, сколько о призыве не нарушать уже существующие границы отчинных владений. Но ведь ничего принципиально нового, чего бы не знала практика политической жизни Руси, в этом призыве не было. Забота о внутреннем мире посредством объявления неприкосновенности владений, имела место и ранее. Во время раздела сфер влияния между Ярославом Мудрым и Мстиславом Черниговским, а также при закреплении земель-княжеств за сыновьями Ярослава, согласно его завещанию. Принцип «не преступати предела братня» содержательно практически ничем не отличается от постановления Любечского съезда «каждо да держить отчину свою».[160] И конечно же, во всех случаях, имелись ввиду не разделы единого государственного целого на независимые и суверенные части, а, выражаясь современным языком, регламентация административно-территориального управления этим целым.

Как справедливо заметил М. Б. Свердлов, из формулы Любечского съезда следует, что «князья, восходившие к разным генеалогическим ветвям потомков Ярослава Мудрого, в полной мере сознавали, что они принадлежат к одному этнокультурному и политическому пространству — Русской земле (в широком значении), т. е. Русскому государству».[161]

По Б. А. Рыбакову, княжеские съезды не были средством выхода из кризиса, а благородные принципы, провозглашенные в живописном днепровском городке, не имели гарантий и оказались нарушенными через несколько дней.[162]

Действительно послесъездовские события показали, что желаемого единства достигнуть не удалось. Не все князья были одинаково удовлетворены размерами своих вотчин. Инициатором новой усобицы на Руси выступил Давыд Игоревич, который должен был поделиться частью Волыни с галичскими Ростиславичами. При пособничестве (или попустительстве) великого киевского князя Святополка Изяславича он осуществил злодейское ослепление Василька Ростиславича.

Однако, все это случилось не потому, что решения Любечского съезда не имели гарантий. Гарантии как раз были предусмотрены. Князья целовали крест на том, что нарушителя клятвы должно постигнуть коллективное наказание остальных князей. «Да аще кто отселѣ на кого будеть, то на того будем вси и крестъ честный». В следующей фразе добавлено: «и вся земля Русьская».[163] Следовательно, смысл достигнутых договоренностей заключался не столько в том, что они должны были исключить междукняжеские противоречия в будущем, сколько в создании механизма их преодоления.

Когда Мономах узнал о случившемся, то немедленно послал к Ольговичам грамоту с просьбой придти к Городцу, чтобы совместно наказать виновников. Поход названных князей на Святополка был остановлен митрополитом Николой и мачехой Мономаха, а также обещанием Святополка лишить Давыда Игоревича волости. В конечном итоге это и произошло. «А на второе лѣто Святополкъ, Володимерь, Давыдъ и Олегъ привабиша Давыда Игоревича, и не даша ему Володимеря, но даша ему Дорогобужь».[164]

Несмотря на то, что информация эта содержится в летописной статье 1097 г., событие, по-видимому, произошло уже после следующего княжеского съезда, о котором рассказано под 1100 г. На этот раз он состоялся в Уветичах, в которых, не исключено, следует видеть древний днепровский городок Витечев. Его участниками были те же князья, которые собирались и в Любече, за исключением Василька Теребовльского. Кроме заключения мира между Святополком, Владимиром, Давыдом и Олегом Святославичами, на съезде был рассмотрен и вопрос о вине Давыда Игоревича. О принятом решении его уведомили мужи Святополка (Путята), Владимира (Орогост) Давыда и Олега (Торчин). «Послании же придоша к Давыдови и рекоша ему: „Се ти молвять братья: не хочемъ ти дати стола Володимерьскаго, зане вверглъ еси ножь в ны. Да се мы тебе не имемъ, ни иного ти зла створим, но се ти даем: шед сяди в Бужьскѣмь въ Острозѣ, а Дувенъ и Черторыескъ то ти даеть Святополка“».[165]

Как видим, князья поступили в полном соответствии с клятвой, принесенной ими в Любече. Они проявили солидарность в лишении Давыда Волынского стола, хотя и не подвергли его изгойству. Поэтому, вряд ли корректны рассуждения А. С. Щавелёва о применении к нему процедуры изгнания из рода.[166] Они не только виделись с ним на съезде, но и объяснили ему для чего позвали в Уветичи. На начальном этапе съезда Давыд Игоревич, как пишет летописец, сидел с остальными князьями на одном ковре. «И отвѣща ему (Давыду — П. Т.) Володимеръ: „Ты еси прислалъ к нам: хочю братья прити к вам и пожаловатися своея обиды. Да се еси пришелъ и сѣдишь с братьею своею на одином коврѣ“».[167] Выслушав объяснения Давыда Игоревича, князья затем без его присутствия пришли к соглашению о необходимости лишить его владимирского стола.

Важный княжеский съезд состоялся в Киеве в 1145 г. Собрал его киевский князь Всеволод Ольгович, чтобы огласить свою волю о дальнейшей судьбе великокняжеского стола. «В лѣто 6653. Посла Всеволодъ по братью свою, по Игоря и Святослава, и по Давыдовича по Володимира, и Изяслава и придоша Киеву»[168] После пропуска в тексте какой-то части речи Всеволода следует ссылка на исторические прецеденты, когда Владимир Мономах посадил в Киеве после себя сына Мстислава, а тот брата Ярополка. Они, по мнению Всеволода, являлись основанием для него передать киевский стол брату Игорю, «Оже мя Богъ поиметь, то азъ по собѣ даю брату своему Игорю Киевъ».[169] После этого состоялось клятвенное целование креста. В том числе и Изяславом Мстиславичем, который сам вынашивал планы на занятие киевского стола. Как замечает летописец, «много замышлявшу».

По мнению С. М. Соловьева, едва ли не единственного, кто обратил внимание на содержательную сторону съезда князей 1145 г, «приемство Мстислава после Мономаха и приемство Ярополка после Мстислава нарушало в глазах Ольговичей старый порядок, по которому старшинство и Киев принадлежали всегда старшему в роде. Так как Мономаховичи первыми нарушили этот обычай в пользу своего племени, то теперь он, Всеволод, считает себя вправе поступить точно так же — отдать Киев после себя брату»[170].

Из данного рассказа летописи, как и из предыдущих, не ясно, оглашали ли свои решения Мономах и Мстислав на аналогичных съездах. Возможно и нет, поскольку передача ими великокняжеской власти осуществлялась, в чем они были убеждены, на законных основаниях. Киев должен был принадлежать «Володимеровому племени», как Чернигов Ольговичам. Всеволод своим захватом великокняжеского стола, а затем и завещанием его брату Игорю уравнивал престолонаследные права Ольговичей и Мономаховичей. По существу, поступил так же, как Владимир Всеволодович, который не имея вотчинного права на Киев, тем не менее, и сам утвердился в нем, и передал его своему сыну. Вот почему Всеволоду было важно, чтобы новый порядок киевского престолонаследия признали не только его братья — князья Ольговичи, но и Мономаховичи в лице наиболее амбициозного из них Изяслава Мстиславича. Определенно его претензии на Киев были известны не только летописцу.

Не исключено, что на этом съезде было принято решение о коллективном походе князей на Володимирка Галицкого, который состоялся в 1146 г. Участие в нем приняли семь русских князей, причем не только Ольговичи и Давыдовичи, но и Мономаховичи, что было бы невозможным без предварительного обсуждения этого вопроса.

По существу, с аналогичной повесткой дня прошел княжеский съезд, собранный Юрием Долгоруким в 1149 г., вскоре после своего первого утверждения в Киеве. На нем присутствовали черниговские князья Владимир Давыдович и Святослав Ольгович, а также сыновья Долгорукого Ростислав, Андрей, Борис, Глеб и, возможно, Василько. Съезд понадобился Юрию Долгорукому для того, чтобы придать юридическую легитимность перераспределению столов между своими сыновьями, а также восстановить территориально-владельческие права Святослава Ольговича, нарушенные Изяславом Мстиславичем. «И тако ся уладивше, — подытожил свой рассказ летописец, — разъѣхашася».[171]

Еще один княжеский съезд состоялся в 1155 г., когда Юрий в очередной раз занял киевский стол. «Тогда же Дюрги иде на снемъ съ Изяславомъ съ Давыдовичемъ и съ Святославомъ съ Ольговичемъ, и ту сняшася у Лутавы». И вновь главным вопросом на нем было установление мира с оппозиционными князьями. «Тогда же Гюрги въда Изяславу Корческъ, а Святославу Олговичу Мозырь, и ту уладивъся с нима иде въ свой Киевъ».[172]

С княжеского съезда начал свое правление в Киеве и Ростислав Мстиславич. В летописной статье 1160 г. Ипатьевской летописи говорится: «Том же лѣтѣ снимася Ростиславъ съ Святославомъ Олговичемъ Моровийски, месяца мая въ первый день. Бысть же съѣздъ ею на великую любовь».[173] Летописец не говорит о присутствии на этой встрече других князей, тем не менее называет ее съездом. Судя по формуле «на великую любовь», старшие князья в стане Мономаховичей и Ольговичей достигли согласия прежде всего по вопросу принадлежности киевского стола. Это было тем более важно, что перед Ростиславом в Киеве короткое время сидел Изяслав Давыдович и черниговские князья могли представлять новому князю серьезную оппозицию.

Аналогичные встречи с князьями — Ольговичами происходили и тогда, когда на великом киевском столе утверждался их сородич. Так было при Изяславе Давыдовиче, собравшем в Лутаве в 1159 г. Святослава Ольговича, его сына Олега, Игоря Всеволодовича и Владимира Святославича, а также при Святославе Всеволодовиче, призвавшем в Любечь в 1180 г. свою братию. О том, что это были не просто дружеские встречи свидетельствуют скупые летописные ремарки. В первом случае сказано, что князья достигли полного взаимопонимания («бысть любовь велика межи ими»). Во втором — содержится конкретная ссылка на заключение каких-то договоров. «Иде Святославъ к Любчю и призва к собѣ братью свою, Ярослава, Игоря, Всеволода; ряды ему деющю».[174] Еще об одной княжеской встрече в таком же составе летопись сообщает под 1194 г. На этот раз великий киевский князь собрал свою братию в Рогове «и поча с ними думати, хотя на рязаньскии князи, бяхуть бо имъ рѣчи про волости».[175] Замысел Святослава не получил воплощения, поскольку не был поддержан Всеволодом Юрьевичем, но определенно обусловливался какими-то территориальными спорами.

Обстоятельное известие о съезде князей находится в статье 1195 г. Оставшись после смерти Святослава Всеволодовича единоличным великим князем, Рюрик Ростиславич пригласил в Киев на совет своего брата Давыда, княжившего в Смоленске. В приглашении ему сказано, что поскольку они остались старейшинами в Русской земле, им необходимо обсудить взаимоотношения в Володимерем племени. «Брате, се вѣ осталася старѣши в Руской землѣ, а поѣди ко мнѣ Кыеву; что будеть на Руской землѣ думы и о братьи своей, о Володимерѣ племени, и то все укончаевѣ».[176] Затем, после обмена взаимными обедами и подарками, князья, как утверждает летописец, «ряды вся уконча о Руской землѣ и о братьи своей, о Володимерѣ племени».[177]

С похожей повесткой дня состоялся княжеский съезд 1205 г. в днепровском городе Треполе. Сообщение о нем в Лаврентьевской летописи содержится после рассказа об успешном походе южнорусских князей на половцев. Судя по летописному свидетельству, в Треполе собрались не все участники антиполовецкого похода. С уверенностью можно говорить о четырех князьях: Рюрике Ростиславиче, двух его сыновьях Ростиславе и Владимире, а также о Романе Мстиславиче. Главной их заботой, как подчеркнул летописец, было «мироположение въ волостехъ», которое основывалось на личных заслугах каждого из участников съезда перед Русской землей: «Кто како терпелъ за Рускую землю».[178] Имелись ли ввиду заслуги князей в последнем победном походе на половцев или же совокупные за все время их княжений, сказать сложно.

С уверенностью можно только утверждать, что критерий этот не сработал. Роман Мстиславич, надеявшийся на свое первенство в этом «терпении» и не удостоившийся такой чести, решил захватить власть над всей Русской землей. Рюрика Ростиславича он насильно постриг в монастырь, а его сыновей — Ростислава и Владимира — пленил и увез с собой в Галичину. Сам, таким образом, стал, фактически, и князем киевским.

Такой поворот событий не понравился Всеволоду Большое Гнездо. Он немедленно отправил к Роману своих послов с требованием отпустить сыновей Рюрика и согласиться с тем, что на киевском столе сядет его зять Ростислав. Как заметил летописец, «Романъ же послуша великого князя и зятя его пусти, и бысть князь Киевьскый».[179]

На съезде князей — Ольговичей и Ростиславичей, состоявшемся в Чернигове в 1206 г., обсуждался их коллективный поход на Галич. «Совокупишася Олговичи вси в Черниговъ на снемъ, Всеволод Чермны с своею братьею, и Володимеръ Игоревичь с своею братьею, и Мстислав Романовичь из Смолиньска приде к нимъ с своими сыновци». В какой мере решения этого съезда обязывали великого киевского князя Рюрика Ростиславича, сказать трудно, но только он со своими сыновьями Ростиславом и Владимиром также принял участие в этом походе. Как и на съезде князей Володимерового племени 1195 г., в Чернигове, по-видимому, обсуждался вопрос о замещении галицкого стола. Это следует из дальнейшего рассказа летописи. Галичане, опасаясь, что с уходом венгерского короля, русские князья продолжат свой поход на Галич, пригласили на его стол черниговского князя Владимира Игоревича. Еще раньше король, надо думать, не без согласия галицких бояр, пригласил в Галич переяславского князя Ярослава Всеволодовича — сына Всеволода Большое Гнездо. Тот поспешил в Галич, но за три дня до него там утвердился Владимир Игоревич.

Кроме вопросов внутреннего устройства, на княжеских съездах периодически обсуждалась проблема войны и мира с половцами. Причем, не только на раннефеодальном этапе истории Руси, но и в период феодальной раздробленности. Летописные свидетельства о трудных взаимоотношениях с половцами убедительно показывают, что, несмотря на сепаратистские тенденции удельных князей и привлечения для внутренних разборок половцев, на Руси сохранялось представление о том, что борьба со степняками являлась общей задачей всех русских князей. Как собственно и то, что возглавлять ее должен великий киевский князь.

Первый съезд, на котором эта проблема получила общерусское звучание, состоялся в 1101 г. в Киеве на Золотче. На него прибыли киевский князь Святополк, переяславский — Владимир, черниговские — Давыд, Олег и Ярослав. Сюда же прибыли и половецкие послы, как отметил летописец, «ото всѣхъ князь къ всей братьи», которые запросили мира. Князья приняли предложения половецких ханов и определили местом заключения соглашения заднепровский городок Саков. «И сняшася у Сакова, — записал летописец, — и створиша миръ с половцы и пояша таль межи собою, мѣсяца семьтября въ 15 день, и разидошася разно».[180] Летописец не объяснил, для чего нужно было заключать мирный договор непременно в Сакове, но, можно думать, таким было условие половецких ханов, которые опасались идти в Киев.

В летописи нет сведений о том, что половцы нарушили свои обязательства не воевать с русскими, но очевидно было именно так. Иначе невозможно объяснить новый съезд князей на Долобском в 1103 г. Он был менее представительным, чем предыдущий, но принятые на нем решения Святополком Изяславичем и Владимиром Всеволодовичем, судя по последующим событиям, имели обязательную силу для остальных южнорусских князей. В поход на половцев выступили Святополк, Владимир, Давыд Святославич, Давыд Всеславич, Мстислав Давыдович, Вячеслав Ярополкович и Ярополк Владимирович. Не принял в нем участия только Олег Святославич, известный своими дружескими связями с половцами. Правда, свой отказ он объяснил болезнью: «не здоровлю».

Аналогичные коллективные походы на половцев были предприняты в 1107 и 1111 гг. Летописец не сообщает о том, что им предшествовали княжеские съезды, но трудно себе представить, чтобы столь грандиозные военные предприятия не были предварительно обсуждены. Правда, перед походом 1111 г. князья Святополк и Владимир, после обмена грамотами, таки встретились друг с другом. Их решение было поддержано черниговским князем Давыдом Святославичем. В поход три старших князя в Южной Руси привлекли и своих сыновей.

Принципиально не изменилась ситуация с организацией обороны страны от половецких вторжений и в период феодальной раздробленности Руси. Об этом свидетельствует, в частности, грандиозный поход русских князей на половцев в 1167 г. Согласно летописному известию, целью его было обезопасить прохождение купеческих караванов, следовавших по Греческому и Залозному торговым путям. В нем приняли участие дружины двенадцати князей. Свои полки выставили даже Смоленск и Галич. Сбор князей, по настоянию Ростислава Мстиславича, состоялся в Киеве, на котором, несомненно, была обсуждена стратегия и тактика этого похода[181].

О большом княжеском съезде, обсуждавшем вопросы войны и мира с половцами, рассказывается в летописной статье 1170 г. на этот раз инициатором его выступил великий киевский князь Мстислав Изяславич. «И съзва братью свою и нам а думати с ними, река имъ тако: „братье, пожальтеси о руской земли и о своей отцинѣ и дѣдинѣ, оже несуть хрестьяны на всяко лѣто у вежѣ свои, а с нами роту взимаюче, всегда переступаюче: А уже у насъ и Греческий путь изъотымають, и Соляный и Залозный, а лѣпо ны было, братье, възрече на Божию помощъ и на молитву святоѣ Богородици, поискати отець своихъ и дѣдъ своих пути и своей чести“». «Благая весть» Мстислава Изяславича нашла горячий отклик у его братии, а их общее решение о походе на половцев обрело обязательную силу. «И всимъ угодна бысть дума его, Мьстиславля».[182] В походе приняло участие не менее тринадцати князей, представлявших практически все южнорусские княжества, а также Смоленское.

В годы правления в Киеве дуумвиров Рюрика Ростиславича и Святослава Всеволодовича аналогичные походы в степь состоялись в 1183, 1185, 1187, 1192 годах. Летописец представляет их как результат совместных дум киевских князей, но поскольку круг участников этих походов был значительно шире, можно думать, что и число собиравшихся в Киеве князей не ограничивалось только Рюриком и Святославом. В статье 1183 г., в частности, сказано, что после того как Бог вложил в сердце киевским князьям мысль пойти на половцев, они послали по окольных князей, а те «совокупишася к нима».[183]

Обязательность съездовских решений зиждилась не только на моральных принципах, но также и на юридических нормах. Об этом мы узнаем из свидетельства летописной статьи 1177 г. Посланные великим киевским князем Романом Ростиславичем полки против половцев потерпели сокрушительное поражение у городка Ростовца. Причину его современники видели в том, что в сражении не принял участия брат Романа Давыд: «Давыдъ же бяше не притяглъ». Претендент на великое княжение Святослав Всеволодович решил воспользоваться благоприятным случаем и предъявить Роману претензию за несоблюдение ряда. «Молвяше же Романови Святославъ: „Брате, я не ищю подъ тобою ничего же, но рядъ нашь такъ есть, оже ся князь извинить, то въ волость, а мужь у голову, а Давыд виноватъ“».[184]

Соблюдение этого «ряда», судя по обращению Святослава, было обязанностью великого князя. Роман не стал лишать Давыда волости, чем проявил свою великокняжескую несостоятельность и, по мнению черниговского князя, сам заслуживал наказания. Собрав войско, Святослав пошел на Киев и изгнал из него Романа.

Большой общерусский съезд князей, обсуждавший вопрос участия русских в борьбе с половцами, состоялся в Киеве в 1223 г. Кроме Мстислава Романовича, Мстислава Мстиславича и Мстислава Святославича, бывших старейшинами в Руской земле, на съезд собрались, как пишет летописец, «млади князи: Данилъ Романовичь, Михаилъ Всеволодичь, Всеволодъ Мьстиславичь инии мнози князи». Из старших князей на съезд в Киев не прибыл только суздальский князь Юрий Всеволодович, хотя, по-видимому, участие его также предполагалось. Если бы нет, летописец не стал бы отмечать факт его отсутствия: «Юрья же князя великого Суждальского не бы в томъ свѣтѣ».[185]

Князья собрались в Киеве для достижения соглашения об оказании помощи половцам, которые подверглись нападению монголо-татар. Были единодушны в своем решении выступить в поход, которое мотивировали тем, что «луче ны бы есть прияти я на чюжеи землѣ, нежели на своеи».[186] Летописец не называет численного состава русских дружин, выступивших в поход, но, судя по его косвенным замечаниям, он был очень значительным. Только галицкие вои приплыли к днепровским порогам на тысяче лодьях. Кроме них в русском войске находились полки киевские, черниговские, смоленские, волынские, курские и др.

Последний княжеский съезд состоялся в Киеве в 1230 г. Формальным поводом к нему, возможно, явились торжества по освящению епископа Ростовского Кирилла в Софийском соборе, но фактически князья прибыли в Киев на сонм. Причем, судя по ремарке летописца, как будто даже независимо от церковных дел. «Бяхуть же в то время инии князи Русьстии на сонмѣ в Кыевѣ: Михаила князь черниговьскый, и сынъ его Ростиславъ, Мстиславъ Мстиславич, Ярославъ, Изяславъ и Ростиславъ Борисовичь, и ини мнози князи».[187] Выше летописец назвал киевского князя Владимира Рюриковича и его сына Ростислава.

О чем совещались южнорусские князья в данном летописном сообщении не сказано. Однако, судя по предыдущему рассказу, их, скорее всего волновали взаимоотношения черниговского князя Михаила и владимиро-суздальского Ярослава Всеволодовича. Не исключено, что результатом этого сонма была отсылка посольства к Юрию Всеволодовичу с просьбой мира Михаилу Черниговскому. Это тем более вероятно, что посольство это возглавил преосвященный митрополит всея Руси Кирилл. «Си три (епископ черниговский Порфирий, игумен монастыря спаса на Берестовом и «муж Володимерь Гюргий» — П.Т.) приходиша с митрополитомъ, прося мира Михаилу сь Ярославомъ, бѣ бо Михаилъ не правъ в крестномъ целовании при Ярославѣ, и хотяше Ярославъ ити на Михаила».[188]

Приведенные примеры общерусских княжеских съездов определенно не являются исчерпывающими. Здесь не учтены те снемы князей, которые имели место во время военных походов в степь или против князей, нарушавших внутренний мир. К тому же, не все съезды получили освещение в летописях. В пользу сказанного свидетельствует, в частности, надпись на стене Софийского собора в Киеве: «Месяца декембря въ 4-е сътвориша миръ на Желяни Святополкъ, Володимир и Ольгъ». С. А. Высоцкий датировал заключение этого мира временем княжения Святополка Изяславича (1093–1113).[189]

В последнее время особое внимание исследователями уделяется обрядовой или этикетной стороне междукняжеских взаимоотношений. С кем князья собирались на съезды, где находились, как пировали, что дарили один другому, как клялись на кресте и др.[190] Разумеется, это любопытно, хотя придавать всему этому излишнюю сакральность вряд ли следует. Даже и самому крестоцелованию, которое, как утверждает А. С. Щавелёв, нельзя было нарушать и невозможно искупить грех его попрания.[191]

Еще как можно было. Князья легко клялись на кресте и легко же нарушали свои клятвы, вовсе не заботясь тем, чтобы «передать» их какому-либо духовному пастырю. Пример Мстислава Владимировича кажется единственный в этот роде. Значительно чаще они относились к этому ритуальному действию так, как галицкий князь. На замечание посла Изяслава Мстиславича, что Володимерко целовал крест к «брату своему къ Изяславу» тот ответил циничной фразой: «Сии ли крестець малый?».

Главный смысл съездовских встреч князей конечно же не в этикетной обрядовости, а в политической содержательности, месте в государственной системе власти. Именно так они рассматривались в историографии советского периода, хотя, чаще всего, исследователи видели в них не свидетельства государственного единства Руси, а ее распада. Согласно Б. Д. Грекову, княжеские съезды оказались неспособными примирить противоречивые интересы феодальных владетелей. Сильный феодал имел возможность игнорировать постановления съездов.[192] Близкие мысли высказал и Б. А. Рыбаков, по которому княжеские съезды не были средством выхода из кризиса, а их благородные принципы не имели гарантий.[193]

На этих жестких выводах, по-видимому, сказалось убеждение советских историков в том, что так называемая феодальная раздробленность Руси была несовместима с ее государственным единством. Рубежным в этом отношении считался Любечский съезд, на котором, как думал Б. Д. Греков, было констатировано наличие нового политического строя. Владимир Мономах, согласно ему, предпринял попытку удержать Русь от расчленения, но она не имела продолжения. Б. А. Рыбаков прибавил к этому еще и время княжения Мстислава Владимировича, после чего Русь будто бы окончательно разделилась на 15 суверенных княжеств-королевств.[194]

Между тем, ни на Любечском съезде, ни после него, не произошло ничего такого, что бы давало основания утверждать о наступлении нового политического строя. Призыв «каждо да держить отчину свою» был злободневен для Руси и до Любечского съезда. Впервые, о чем шла речь выше, был заявлен и реализован сыновьями Владимира Святославича Ярославом и Мстиславом в 1026 г., поделившими отцовское наследие на две части, а затем и Ярославом Мудрым, разделившим Русскую землю на три удела. Аналогичные призывы будут звучать и после Любечского съезда, что определенно является свидетельством сосуществования на Руси не только системы вотчинного права, но и старейшинства в различных его видах. Старейшинства от отца к сыну, от старшего брата к младшему, старейшинства княжеской ветви, старейшинства киевского стола.

И, наконец, было еще представление о единородности и равноправности князей, которое являлось основой для так называемых «родового» и «коллективного» княжеских суверенитетов над Русью.[195] В сущности, что было уже отмечено в литературе, несмотря на определенные терминологические новации обе эти концепции являются традиционными для отечественной исторической мысли.[196] В их основе теория «родового владения» С. М. Соловьева или «семейного владения» А. Е. Преснякова. Историки, обосновавшие эти суверенитеты, почему-то ограничили их во времени: родовой, будто бы, имел место только на первом этапе истории Руси, а коллективный — на втором. Такое хронологическое их соотнесение представляется некорректным, поскольку коллективный владельческий статус княжеского рода Рюриковичей с X по XIII в. не претерпел принципиальных изменений.

Не случайно, многие князья претендовали и получали в старой Русской земле так называемые «части» или наделы (Всеволод Юрьевич, Роман Мстиславич, Мстислав Мстиславич). По существу, претензии на «причастие» основаны в том числе и на вотчинном праве. Князь уже давно и прочно сидел в своей земле, но знал, откуда он родом и поэтому претендовал если не на Киев, то хотя бы на какую-то часть владений в великокняжеском домене, как общем родовом наследии. Юрий Долгорукий, на изгнание из Русской земли его сына Ростислава, воскликнул: «Тако ли мнѣ части нѣту в Рускои земли и моимъ дѣтемъ».[197]

Отражением коллективного сюзеренитета являлись княжеские съезды, которые, несмотря на их нерегулярность, все же можно считать высшим законодательно-распорядительным органом страны.

Одним из проявлений коллективного сюзеренитета являлось соправительство на киевском столе. Особенно когда на нем утверждались представители двух соперничавших за обладание Киевом княжеских ветвей.

Может показаться парадоксальным, но в одном ряду с различными формами старейшинства и коллективного сюзеренитета находилась и вотчинная система, так и не приведшая к независимому существованию русских княжеств. Прежде всего потому, что не обрела четких правовых понятий. Каждый удельный князь мог применить отчинное право не только к конкретной волости, перешедшей ему непосредственно от отца, но и к другой, где когда-либо княжил его отец или дед, и даже к Киеву, на столе которого сидели представители различных ветвей княжеского рода.

Система отчины не могла являться антитезой единству Руси и в том случае, если бы зиждилась исключительно на нерушимой наследственности уделов. Ведь кроме малой на Руси всегда сохранялось понятие большой отчины, принадлежавшей всему правящему княжескому роду, происходящему от единого прародителя.

Именно так представляла Русь православная церковь. Когда в 1189 г. венгры оккупировали Галичину, то митрополит обратился к киевским соправителям Рюрику и Святославу со следующим призывом: «Се иноплеменьници отъяли отчину вашю, а лѣпо вы бы потрудитися».[198]

По существу, аналогичным было и княжеское понимание отчины. Характерный пример этому содержится в статье 1178 г. Ипатьевской летописи. Новгородцы прислали приглашение Мстиславу Ростиславичу занять новгородский стол. Мстислав ответил отказом, мотивируя его тем, что не хочет уходить из своей отчины. «Он же не хотяше ити из Рускои земли река имъ: Яко не могу ити изъ отчины своеѣ». Братьям этот аргумент не показался убедительным, поскольку Новгородская земля для них также являлась отчиной. «Но понудиша и (его — П.Т.) братья своя и мужи свои рекуче ему: „Брате, аже зовуть тя съ честью, иди, а тамо ци не наша очина?“».[199]

В свою очередь, и Русская земля (в узком значении этого термина) во главе с Киевом представлялась отчиной для князей удельных. Кроме черниговских Ольговичей, о чем речь шла в первой главе, такие права на нее заявляли и князья Северо-Восточной Руси. Узнав, что Киев захватил Всеволод Чермный, изгнавший из него Рюрика Ростиславича, Всеволод Большое Гнездо решил выступить в поход на Чернигов. При этом, мотивировал свое решение необходимостью защитить Русскую землю, которая была и его отчиной. «Того же лѣта слышавъ великый князь Всеволодъ Гюргевичь, внукъ Володимерь Мономаха, оже Олговичи воюють с погаными землю Рускую, и сжалиси о томь, и рече: „То ци тѣмъ отчина однѣмъ Руская земля, а намъ не отчина ли?“».[200]

Своей отчиной считали владимиро-суздальские князья третий центр Русской земли — Переяславль. Регулярно посылая туда князей из своего семейного клана, они неизменно подчеркивали этот его владельческий статус. В одном случае обосновывали свое право на обладание Переяславлем тем, что там сидели их деды и прадеды, в другом — просто утверждали, что это их вотчина. Наглядными примерами этому могут быть статьи Лаврентьевской летописи 1201 и 1213 гг.

«Посла благовѣрный и христолюбивый князь великий Всеволодъ Гюрговичь, внукъ Володимерь Мономаха, сына своего Ярослава в Переяславль в Русьскый княжить на столъ прадѣда и дѣда своего».[201]

«Изведъ Гюрги из Москвы Володимера и посла и (его — П.Т.) в Руский Переяславль на столъ, на отчину свою».[202]

Примерно так владимиро-суздальские князья смотрели и на Новгородскую землю, что давало им основания постоянно претендовать на замещение там княжеского стола. Со временем, их вотчинные права признали и сами новгородцы, что следует из свидетельства статьи 1200 г., рассказывающей о просьбе новгородского посольства прислать им князя. «Ты господинъ князь великый Всеволодъ Гюргевичь, просимъ у тобе сына княжить Новугороду, зане тобѣ отчина и дѣдина Новгородъ».[203]

Пикантность ситуации заключалась в том, что отчинные права на Переяславль и Новгород со стороны владимиро-суздальских князей не были безусловными. Такими, если не большими, являлись права на эти города киевских князей, «деды и прадеды» которых также занимали их столы. О том, что они считали Новгород своей отчиной, убедительно свидетельствует, цитировавшаяся выше, статья 1178 г. Ипатьевской летописи.[204]

Из сказанного видно, что никакого принципиально нового политического строя на Руси в XII — нач. XIII вв. не образовалось. Функционировала все та же система родового владения и управления страной во главе с великими киевскими князьями и Киевом, как столицей и символом единства Русской земли. Киевское старейшинство хотя и потеряло свою прежнюю привлекательность, все же не было окончательно устранено из политической жизни Руси, а вотчинное право не обрело четкой и нерушимой определенности. С каждой новой генерацией князей престолонаследные и владельческие принципы усложнялись и запутывались настолько, что разобраться в них не было никакой возможности. Причем не только на общерусском уровне, но и на земельном. Каждое княжество в миниатюре напоминало собой всю Русь. И не случайно, кроме общерусских имела место также практика созыва земельных или региональных княжеских съездов, на которых обсуждались вопросы внутреннего миропорядка.

Характерным примером этому может быть съезд князей 1229 г., состоявшийся в Суздале. Формально он собрал представителей только одной княжеской ветви — Всеволодовичей, но фактически превосходил этот формат. Кроме Юрия Всеволодовича — великого князя владимирского, на съезде были его братья Ярослав и Святослав, занимавшие соответственно новгородский и переяславский столы, Василько Константинович — князь ростовский, его братья — Всеволод и Владимир, сидевшие на столах в Ростовской земле.

Поводом к съезду послужило непослушание Юрию Всеволодовичу его брата Ярослава. «Слушая нѣкыихъ льсти», как заметил летописец, новгородский князь привлек на свою сторону и трех племянников — Василька, Всеволода и Владимира. В летописи это выражено формулой «отлучи отъ Юргя Константиновича три». Чтобы уладить возникшие разногласия, причина которых осталась нераскрытой, владимирской князь призвал князей «на снемъ в Суждаль». В результате его работы, Всеволодовичи «исправивше все нелюбье межю собою, и поклонишася Юрью вси, имуще отцемъ собѣ и господиномъ».[205]

При всем несовершенстве такой коллективной формы правления как княжеские съезды, будь-то на уровне страны или княжества, уже одно то, что она имела место, является убедительным свидетельством наличия на Руси единой государственно-политической системы, пусть и пораженной ржавчиной удельного сепаратизма. Принципиальным здесь является не то, что княжеские съезды не смогли преодолеть противоречия в стане «феодальных владетелей», а то, что они вообще функционировали. Причем, практически, до самого монголо-татарского нашествия. В условиях независимого и суверенного существования княжеств, а также отсутствия у князей сознания, что все они принадлежат к единому этническому, политическому и церковному пространству, такой институт был бы просто немыслим.

При внимательном изучении принятых на съездах решений оказывается, что далеко не все они были безрезультатны. Это относится и к урегулированию междукняжеских отношений, и, еще в большей мере, к выработке общей стратегии борьбы с половецкой опасностью. «Поганые в сим нам суть обчий ворог» — говорили на съездах русские князья и объединялись для борьбы с ними. Ведущую роль в консолидации их усилий играли великие киевские князья. Они не только инициировали походы в степь, но и возглавляли объединенные дружины.

Из всего сказанного определенно следует, что княжеские съезды являлись одним из реальных институтов государственного строя Русской земли, в ее широком значении.

Глава 4

Воевода

Институт воеводства на Руси, так или иначе, затронут в работах почти всех историков-руссистов. Судя по их утверждениям, особой загадки он не представлял. Ни в плане происхождения, ни в плане функционального содержания. Согласно большинству, воевода — это руководитель профессиональной княжеской дружины.

Может только мнение А. Е. Преснякова несколько нарушало это общее единомыслие. Как ему казалось, воевода являлся историческим предшественником тысяцкого, княжим мужем, который стоял во главе ополчения воев. На эту мысль историка натолкнула летописная статья 1043 г., рассказывающая о походе русских на Константинополь под водительством сына Ярослава Мудрого Владимира. В ней сказано, что для этого похода Ярослав «вда ему (Владимиру — П.Т.) вои многы, а воеводьство поручи Вышатѣ, отцю Яневу».[206] Из этого сообщения А. Е. Пресняков сделал вывод, что своего воеводы «народное войско» не знало, но получало его всякий раз от князя. Без его организующей деятельности население не могло мобилизовать своих сил.[207]

«Наши тексты, — утверждал он, — представляют древнерусского воеводу определенным должностным лицом, причем при каждом князе мы видим одновременно лишь одного воеводу; об этом лице имел какие-то сведения Ибн-Фадлан, когда писал, что у русского князя есть наместник, который предводительствует войсками, нападает на врагов и заступает его место у подданных».[208]

Несмотря на некоторую нечеткость формулировок, у А. Е. Преснякова не было сомнения в том, что воевода был профессиональным военным, независимо от того, предводительствовал он княжей дружиной или собранными в поход воями.

К такому выводу склоняется и М. Б. Свердлов, полагающий, что воеводство поручалось людям опытным в военном деле. Чаще других воеводами становились, подобно Яну Вышатичу, тысяцкие, которые руководили своим тысяцким ополчением. Правда, выполняли они больше «организационные», а не полководческие функции.[209] К сожалению, М. Б. Свердлов не поделился секретом, как ему удалось вычленить эту организационную приоритетность воеводы.

Особое мнение на этот счет принадлежит И. Я. Фроянову, считающему, что должность воеводы была временной, обусловленной лишь военной ситуацией. И исполнял ее представитель общины. Наличие в Киевской Руси земских воевод и тысяцких неоспоримое свидетельство самостоятельности военной организации вечевых общин.[210]

Мне уже приходилось отмечать недоказуемость этих выводов, но историк остался верен им и в последующих своих работах. При этом, так и не подкрепив их конкретными аргументами. Их просто нет. Наши летописи, являющиеся единственными источниками на этот счет, не содержат ни единого примера, когда бы вечевые общины самостоятельно организовывали военные ополчения для походов и сами же назначали для них воевод.

По имеющимся письменным известиям нетрудно определить время появления института воевод, поскольку свидетельства о них встречаются уже на начальных страницах летописи. Первым в ряду киевских воевод назван Свенельд. В годы княжения Игоря, он первое лицо после князя. Предводительствовал отдельной (от княжеской) дружиной. Получил право сбора даней с Древлянской земли, чем вызвал зависть дружины Игоря: «Отроци Свѣньлъжи изодѣлися суть оружьемъ и порты, а мы нази».[211] После гибели Игоря Свенельд становится воеводой Святослава. В 946 г. он предводительствует княжеской дружиной в походе против древлян, в 971 — участвует в походе Святослава на Византию. К этому времени он не только первое лицо после князя, но, по существу, его соправитель. В пользу этого говорит договор Святослава с византийским императором Иоанном Цимисхием, в начальных строках которого назван и Свенельд: «Ровно и другого свѣщания, бывшего при Святославѣ, велицѣмъ князи рустѣмъ и при Свѣналъдѣ».[212]

Судя по всему, был у Святослава и еще один воевода. Когда в отсутствие Святослава Киев осадили печенеги, на выручку ему поспешил, уведомленный киевским юношей, воевода Претич. И возглавлял он не воев, собранных общиной, а профессиональную дружину. Как пишет летописец, посланная с «оной страны» ладья подобрала отважного юношу и «привезоша и (его — П.Т.) къ дружинѣ». Скорее всего, она оставлена была в Киеве Святославом для защиты города. Это хорошо видно из следующих слов воеводы. «Подъступимъ заутра в лодѣяхъ и попадше княгиню и княжичѣ умчимъ на сю страну; аще ли сего не створимъ, погубить ны имать Святославъ».[213]

Заметной фигурой во время правления в Киеве князя Ярополка был воевода Блуд. Не случайно, именно к нему Владимир отправил послов с предложением сдать город. За это обещал почитать его как отца и оказывать почести. «Поприяй ми, аще увью брата своего, имѣти тя начну въ отца мѣсто своего, и многу честь возмеши отъ мене».[214] Блуд, как утверждает летописец, не смог убить Ярополка, но ему удалось уговорить его не вступать в бой с Владимиром и сдать Киев. Услуга, видимо, была не полной, поэтому Блуд не оставил своего князя, а бежал вместе с ним в город Родень, что в устье Роси. Здесь он убедил Ярополка пойти на мировую с Владимиром и вернуться для этого в Киев. Это согласие вызвало решительный протест некоего Варяжка, полагавшего, что это возвращение грозит ему смертью. «Не ходи, княже, убьють тя, побѣгани в печенеги и приведеши вои».[215] Какую должность занимал Варяжко в администрации Ярополка, в летописи не говорится. Можно лишь предположить, что он был профессиональным дружинником. Не исключено, что и воеводой. В пользу этого свидетельствует тот факт, что увидев гибель Ярополка, он бежал из Киева в печенеги и затем долгое время воевал вместе с ними против Владимира. В конце концов Владимиру удалось смирить мятежного Варяжка («И о два приваби и, заходивъ к нему ротѣ»), однако о его дальнейшей судьбе летопись ничего не сообщает. Не исключено, что его постигла та же участь, что и Ярополка. Как, впрочем, и Блуда, который, согласно свидетельству летописи В. Н. Татищева, был казнен Владимиром за предательство своего князя.

Под 984 г. в «Повести временных лет» сообщается о том, что во время похода Владимира на радимичей его воеводой был Волчий Хвост. Он шел с дружиной впереди основных княжеских сил и, по существу, сам одержал победу над ними. «И сретѣ радимичи на рѣцѣ Пищанѣ и побѣди Волчий Хвостъ радимичи, тѣмъ и Русь корется радимичемъ, глаголюще: Пѣщаньци Волъчья Хвоста бѣгають».[216] О дальнейшей судьбе этого воеводы в летописи сведений нет.

Уже в следующем, 985, году в походе Владимира на Волжских болгар принял участие его дядя Добрыня, который определенно выполнял воеводские функции. В реальности он был больше, чем высокопоставленный княжеский чиновник. По существу, являлся наставником Владимира. В 970 г. ушел с ним в Новгород, когда тот был приглашен на новгородский стол.

Два воеводы упоминаются в рассказах летописи о борьбе за княжеский стол между Святополком и Ярославом Владимировичем. Первый, не названный по имени, был предводителем киевских дружин и воев в битве с новгородцами под Любечем в 1015 г. Второй, названный кормильцем и воеводой Ярослава Буды, являлся главным действующим лицом в бездарно проигранном сражении Болеславу и Святополку на Буге в 1018 г. Летописец стереотипно описал их поведение перед сражениями. Оба, будто бы, обратились к противной стороне с уничижающими ее достоинство оскорблениями. Воевода Святополка: «Что придосте с хромьцемь симь, а вы плотници суще, а приставимъ вы хоромомъ рубити нашимъ».[217] Воевода Буды: «Нача укоряти Болеслава, глаголя: „Да то ти прободемь трѣскою черево твое толъстое“».[218]

Для данной темы не важно, были ли провозглашены эти оскорбительные спичи в действительности или их придумали потом. Существенно то, что вложены они в уста именно воевод, как главных военачальников. Буды, к тому же, был и кормильцем Ярослава, что автоматически придавало ему определяющее не только военное, но и политическое влияние при дворе.

Кормилец впервые упомянут в летописи во время правления Ольги. Речь идет об Асмуде — кормильце Святослава, положение которого во властной иерархии, по существу, ничем не отличалось от воеводского. Решение о начале битвы с древлянами принимал не только воевода Свенельд, но и кормилец Асмуд. «И рече Свѣнелдъ и Асмудъ: „Князь уже почалъ, потягнѣте, дружино, по князѣ“».[219] По существу, все свидетельства о кормильцах или дядьках указывают на особый их правительственный статус. В последующем, а то и одновременно с выполнением своих гувернерских обязанностей, они становились воеводами, тысяцкими, посадниками. О Буды это сказано в летописи определенно, но, по-видимому, такой же путь прошли воевода Ярополка Блуд, а также Добрыня, ставший наместником Новгорода. Не случайно польский летописец Длугош, приводя летописные известия о Блуде, называл его consiliarius и palatinus.

А. Е. Пресняков, исследуя этот сюжет, счел возможным отождествить воевод Блуда и Буды один с другим, будто бы на том основании, что в ряде летописей оба имени подаются как варианты одного. Правда, привел и мнение С. М. Соловьева, который считал их разными людьми.[220] Конечно, такое отождествление не корректно. Даже если бы эти имена и абсолютно совпадали, у нас не было бы никаких оснований полагать, что у Ярополка Святославича и его племянника Ярослава Владимировича был один и тот же кормилец и воевода.

Чрезвычайно интересные сведения о воеводах содержатся в уже упомянутой статье 1043 г., рассказывающей о походе русских на Константинополь. Возглавил поход сын Ярослава мудрого Владимир, однако воеводство над воями многими, как пишет летописец, было поручено «Вышатѣ, отцю Яневу». Из дальнейшего текста следует, что в походе принимал участие и еще один воевода Иван Творимирович. Он отрекомендован воеводой Ярослава и, определенно, предводительствовал его профессиональной дружиной.

Можно предполагать, что в данном случае мы имеем дело с двумя различными воеводами — одним профессиональным, дружинным, и другим назначенным только на время военного похода, командиром ополченцев. Чаще всего в литературе именно так и объясняется это двойное воеводство. Разумеется, так вполне могло быть. Весь вопрос заключается в том, чем это можно подтвердить. Обращение к летописному тексту не позволяет предполагать, что Вышата, которому было поручено воеводство над воями, не принадлежал к высшему дружинному сословию. Из буквального содержания той части текста, где говорится в постигшей флотилию русских кораблей катастрофе, следует, что, во-первых, среди выверженных на берег 6 тыс. русичей были не только вои, но и дружинники, а, во-вторых, Вышата не рассматривал себя только как воеводой воев. Когда никто из княжеской дружины не изъявил желания идти с «выверженными» в Русь сухопутным путем, тогда эту миссию принял на себя Вышата. При этом он произнес такие слова «Азъ пойду с ними». И высѣде ис корабля к нимъ, рекъ: «Аще живъ буду, то с ними, аще либо погыну, то с дружиною».[221] Конечно, такой поступок достоин профессионального воина и воеводы.

В 1068 г. в Киеве произошли крупные социальные волнения, вызванные поражением русских князей от половцев на реке Альте. Одним из адресатов, на которого обрушился гнев киевлян, являлся воевода Коснячко. «И идоша с вѣча на гору, и придоша на дворъ Коснячьковъ».[222] В литературе, в том числе и автором этих строк, высказано мнение, что Коснячко, возможно, был не только воеводой, но и тысяцким, и именно поэтому киевляне имели к нему особые претензии. Исключать подобное нельзя, хотя из летописи это и не выплывает. Скорее можно сделать вывод, что Коснячке не простили поражения на Альте, а также и того, что он, как и его князь Изяслав Ярославич, не смог удовлетворить требования киевлян о предоставлении им коней и оружия для нового сражения с половцами. Из контекста летописного рассказа следует, что решение идти к воеводе было вызвано отказом князя. «Изяславъ же сего не послуша. И нача людье говорити на воеводу на Коснячь».[223]

Когда восставшие пришли на двор воеводы, его там не оказалось. Теоретически можно предположить, что он находился вместе с князем на великокняжеском дворе. В пользу этого, по-видимому, свидетельствует летописное уточнение о том, что во время восстания киевлян княжеская дружина (наверное, какая-то ее часть) находилась при нем. «Изяславу сѣдящу на сенѣхъ с дружиною своею».[224] Правда, по имени летописец называет только Чудинового брата Тукы, который, вероятно, и был воеводой княжеской дружины. Подтверждением этому, видимо, может служить летописная статья 1078 г., сообщающая о гибели Тукы в битве с половцами на р. Сожици. «И мнози убьени быша ту, убьенъ бысть ту Иван Жирославичь и Тюкы, Чюдинь брат».[225] Нет сомнения, что оба названные бояре были воеводами.

В статье 1089 г. Лаврентьевской летописи об освящении Успенской церкви Киево-Печерского монастыря содержится первое свидетельство об особом типе воеводства. Не княжеского, профессионально-дружинного, но, так называемого, общинного или земского, рассказав об освящении храма, перечислив церковных иерархов и князей, принимавших участие в этом обряде, летописец затем добавил: «Воеводьство держащю Кыевьскыя тысяща Яневи».[226] Более подробно об этом речь пойдет в главе о тысяцких, здесь же необходимо отметить высокий социальный статус должности, коль ее обладатель назван среди немногих участников освящения, вслед за княжескими особами.

Практически аналогичное сообщение содержится в лаврентьевской летописи под 1231 г. И также при сходных обстоятельствах. Рассказав о поставлении Кирилла на Ростовскую епископскую кафедру, летописец уточнил, что было это «при князи Володимири, и при сынѣ его Ростиславѣ, воеводьство тогда держащю тысящая Кыевьскыя Иоанну Славничю».[227]

Особо доверенным лицом князя Святополка Изяславича был его воевода Путята. В 1097 г., по поручению князя, он предпринял поход на Волынь против Давыда Игоревича. Действовал совместно с черниговским князем Святославом Давыдовичем (Святошей) и, по существу, представлял великого князя. Не случайно, в летописи несколько раз Путята назван в паре со Святошей. «И приде Святоша и Путята августа в 5 день, Святоша и Путята переяста городъ».[228] Следующее упоминание Путяты относится к 1100 г. Князья Святополк, Владимир, Давыд и Олег Святославичи выступили против Давыда Игоревича. Судя по замечанию летописца, о том, что «сташа уся Братья на конихъ», а также о том, что каждый князь пришел «со своею дружиною», можно предположить участие в этом походе только профессиональных дружинников. Следовательно, мужи союзных князей — Орогост, Ратибор и Олег Торчин, посланные на переговоры с Давыдом Игоревичем, являлись воеводами. О Путяте мы это знаем наверное, но несомненно такими же были и остальные мужи. В данном случае они, как видно, кроме основных своих обязанностей, выполняли и посольские, порученные им князьями.

В 1106 г. Путята вместе с Яном Вышатичем, Иванком Захарьичем и Козариным, по приказанию Святополка Изяславича, выступили к городу Заречску, чтобы отразить половецкое вторжение. Поход их окончился полным успехом. Половцы, как свидетельствует летописец, были посечены и отогнаны к Дунаю, а захваченные ими русские пленники возвращены на родину. Судя по тому, что кроме Путяты в походе принимали участие и другие знатные мужи, в том числе и Ян Вышатич, воеводствовавший над киевской тысячей, это была крупная военная акция, потребовавшая возможно усилий не только профессиональной дружины, но и народного ополчения, так называемых воев.

Имя Путяты встречается в летописи еще раз, в рассказе о киевских волнениях 1113 г. Правда, теперь уже не как воеводы, а как тысяцкого. Восставшие киевляне подвергли разграблению его двор: «Кияни же разгърабиша дворъ Путятинь тысячьского».[229] Можно думать, что Путята к этому времени стал уже воеводой киевской тысячи, т. е. тысяцким, возможно сменив на этой должности Яна Вышатича.

В годы княжения в Киеве Всеволода Ольговича его воеводой был боярин Иван Воитишич. Об этом мы узнаем из статьи 1146 г. Готовясь к обороне Киева от наступления дружин Изяслава Мстиславича, Игорь Ольгович призвал к себе своих мужей — Улеба и Ивана Воитишича — и заявил им, чтобы они служили ему так же, как служили его брату. Судя по тому, что первый из них был тысяцким, второй, очевидно, являлся воеводой. В канун предполагавшегося сражения за Киев, оба командовали киевскими полками. Это видно из последующего летописного рассказа. Высказав свою просьбу, Игорь приказал Улебу и Ивану Воитишичу отбыть в свои полки. «Поѣдите, кратья, въ своя полки, а како мы с ним (Изяславом Мстиславичем — П.Т.) Бог росудить, и Улѣбови тысячкому своему и Иванови Воитишичю такоже рече: „Поѣдита въ своя полки“».[230]

Судя по более ранним известиям, Иван Воитишич был профессиональным военным и служил в воеводском чине уже во времена великого князя Владимира Мономаха. В 1116 г. он ходил по поручению Владимира на Дунай, вернул под контроль Киева города, принадлежавшие ранее зятю Мономаха Леону, и посадил в них княжеских посадников. В 1128 г. участвовал в знаменитом походе союзников Мстислава на Полоцк, возглавляя торческий корпус. В 1140 г. вел переговоры с новгородцами по поручению Всеволода Ольговича. «И посла к нимъ (Всеволод — П.Т.) Ивана Воитишича, прося у нихъ мужъ лѣпшихъ и поимавъ ѣ приведъ къ Всеволоду».[231]

Несколько воеводских имен находим в летописных рассказах о борьбе за Киев князей Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого. Воеводой первого был боярин Шварн. Впервые упомянут в летописной статье 1146 г. Участник походов Изяслава Мстиславича против черниговских князей. В 1151 г. во главе сторожевой дружины защищал Зарубский брод, чтобы не дать возможности переправиться на правый берег Днепра войскам Юрия Долгорукого. Задачи своей не выполнил. Летописец объяснил это тем, что тут не было князя, а «боярина не вси слушають». В 1161 г. служил Изяславу Давыдовичу. В бою под Киевом, у Булич, был пленен дружинами Мстислава Изяславича. В 1167 г. взят в плен половцами за Переяславлем. «Томъ же лѣтѣ яша половцы Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша и взяша на немъ искупа множьство».[232] Судя по всему, в это время Шварн служил воеводой у Ростислава Мстиславича.

Среди приближенных Юрия и его сына Глеба находился боярин Жирослав. В 1147 г. он выступал в качестве советника князя Глеба, убеждал того в особом расположении к нему переяславцев и советовал идти в Переяславль. В 1148 г. принимал участие в походе объединенных сил Юрия Долгорукого и Вячеслава Владимировича на Изяслава Мстиславича к Луцку. Судя по всему, командовал в этом походе передовым отрядом половцев. Это явствует из следующего летописного сообщения. «И бысть ночь пополохъ золъ яко половцемъ вснм бѣжати назадъ, съ своимъ воеводою Жирославомъ».[233] Не исключено, что об этом воеводе говорится и в летописной статье 1160 г. Теперь он находился на службе у Ростислава Мстиславича. «Послалъ же бяше Ростиславъ исъ Киева помочь Рогъволоду исъ Жирославом съ Нажировичем торкъ 600».[234] Рогволод Полоцкий тогда воевал с Ростиславом Глебовичем, князем минским.

Жирослав, по-видимому, не был единственным воеводой у Ростислава Киевского. В том же, 1160 г., ему пришлось снарядить значительную военную экспедицию против берладников, захвативших важный киевский опорный пункт в низовье Днепра Олешье. Это угрожало безопасности прохождения торговых караванов по Днепру, а поэтому Ростислав отреагировал на этот захват немедля. «Томъ же лѣтѣ посла Ростиславъ ис Киева Гюргя Нестеровича и Якуна в насадехъ на берладники, иже бяхуть Олешье взяли».[235] Наличие двух воевод в походе, возможно указывает на то, что в нем принимала участие не только киевская дружина, но и вои. Поход был успешный, берладники потерпели поражение у г. Дциня, а многие и пленены.

На заключительном этапе великого княжения Ростислава летопись называет еще одного его воеводу — Володислава Ляха. Ему было поручено командование киевскими воями в 1167 г., посланными князем к порогам, чтобы обезопасить прохождение гречников по Днепру. «Се же увѣдавшы половцы оже князи не в лювви живуть, шедше в порогы начаша пакостити гречникамъ. И посла Ростиславъ Володислава Ляха с вои и възведоша Гречникы».[236]

О воеводе Володиславе в летописи говорится еще четыре раза. Согласно статье 1172 г. он служил сыну Ростислава Давыду, занимавшему в это время вышгородский стол. Узнав, что Мстислав Изяславич ушел из Киева, Давыд решил использовать этот случай, чтобы нанести ему поражение. Миссия эта была поручена воеводе Володиславу. «И посла Володислава Ляха с половци по нѣм (вслед Мстиславу — П.Т.), и постигоша я у Борохова, и ту стрѣлявшеся с ними, възвъратишася».[237] Под 1173 г. летопись рассказывает о походе братьев киевского князя Глеба Юрьевича Михалка и Всеволода на половцев, в котором во главе торческих и берендейских отрядов шел воевода Володислав. «Михалко же и Всеволодъ послушлива сын идоста вборзѣ по половьцѣхъ и зъгониша я за рекою Бугом с береньдѣи и с торки, с воеводою своимь Володиславомъ».[238] Имя воеводы не снабжено здесь фамильным определением Лях, но вряд ли может быть сомнение в том, что это был именно он. В пользу этого может свидетельствовать статья 1174 г. После смерти киевского князя Глеба Юрьевича, воспользовавшись неурядицами в стане Ростиславичей, Киев захватил Всеволод Юрьевич. Согласиться с этим Ростиславичи, разумеется, не могли и, после безуспешных переговоров с Андреем Боголюбским, осуществили ночной наезд на Киев. В результате, их пленниками оказались Всеволод Юрьевич, его племянник Ярополк, а также Володислав Лях. «И яша Всеволода Юрьевича и Ярополка Юрьева внука и Ляха Володислава».[239] В статье 1171 г. воевода Володислав назван братом Яна, что указывает на высокий социальный статус последнего, однако, в летописи он, почему-то, так и не объяснен.

Значительное число известий о южнорусских воеводах относится к последним десятилетиям XII в. они активные участники междукняжеской борьбы за Киев, особенно между Рюриком Ростиславичем и Святославом Всеволодовичем, и предводители русских полков в борьбе с половцами. Весьма примечательным в этом плане может быть известие летописной статьи 1180 г. Узнав, что в Киев въехал Святослав, привлекший себе в помощь половцев, Рюрик немедля двинул против него значительные силы своих сородичей. «И посла Мстислава Володимерича с черными клобуки, и Лазаря воеводу своего с молодыми своими и Бориса Захарьинича со Сдеславомъ со Жирославичемъ со Мстиславлемь полкомъ изъ Трьполя, Борис Захарьич с Володимерими людьми княжича своего».[240]

Из трех бояр, возглавивших полки своих князей, только Лазарь назван воеводой. Уточнение, что он шел «с молодыми своими» указывает, по-видимому, на то, что под его началом оказалась младшая княжеская дружина. Что касается Бориса Захарьича и Сдеслава Жирославича, то и они, возглавляли княжеские полки, а следовательно были профессиональными воеводами. Так они и наименованы летописцем. Когда союзные Рюрику черные клобуки решили ударить по лагерю половцев, находившемуся у озера Долобского, то «воеводы же рускѣи не веляхуть имъ».[241]

Ослушание черных клобуков закончилось тем, что, получив решительный отпор половцев, они в панике бежали с поля боя и увлекли за собой Мстислава Владимировича. Оставшиеся на позициях три княжьи полки во главе с уже названными воеводами нанесли половцам, приведенным к Киеву Игорем Святославичем, сокрушительное поражение. Было убито несколько половецких ханов, а знаменитый Кончак бежал вместе с Игорем к Городцу.[242]

Сражение у озера Долобского примечательно тем, что оно произошло и было выиграно, по существу, без участия в нем князя. В конце XII–XIII вв., особенно во времена княжения Данила Галицкого и его брата Василька, а также их сыновей такая практика будет иметь более широкое распространение.[243]

Прибегал к ней и Святослав Всеволодович, нередко посылавший против половцев своих воевод, в то время как сам занимался обустройством своей вятичской вотчины. «Тоѣ же веснѣ (1185 г.) князь Святославъ посла Романа Нездиловича с берендици на поганѣѣ половцѣ».[244] О том, кем был Роман Нездилович узнаем из летописной статьи 1187 г. В ней сказано: «Тое же зимы сдумавъ Святославъ со сватомъ своимъ с Рюриком, посласта черный клобукъ на вѣжа за Днепръ и Романа Нездиловича воеводою».[245] Нет сомнения в том, что во главе черноклобукского конного войска мог быть только профессиональный воевода.

Из статьи 1188 г. узнаем о еще одном южнорусском воеводе, Славне Борисовиче, который был послан Рюриком Ростиславичем вместе со своим сыном Ростиславом в помощь Роману Мстиславичу. В летописи не сказано, чьим воеводой являлся Славн Борисович, можно лишь предполагать, что он служил Ростиславу Рюриковичу.

Содержательно близкие южнорусским известия о воеводах находятся также во владимиро-суздальском летописании. Во всех случаях это княжеские люди, часто особо доверенные лица. Показательным в этом отношении может быть свидетельство летописной статьи 1182 г. о походе Всеволода Юрьевича на болгар. Дойдя на ладьях до волжского острова Исады, князь одну часть войска пересадил на коней для продолжения похода, а другую оставил охранять ладьи. Во главе оставшихся летописец назвал воеводу Фому Назаковича, Дорожая, названного отцовским слугою, а также других воевод неназванных по имени. «И ту оставиша всѣ насады и галѣѣ и Бѣлозерьскии полкъ остави же у иихъ, воеводу Фому Назаковича, а другого Дорожая то бо бяше ему отнь слуга, иныѣ воѣводы оставиша».[246] Когда в 1228 г. великий князь Юрий Всеволодович решил отправить в поход на мордву своего племянника Василька Константиновича, то воеводой при молодом князе назначил «своего мужа Еремѣя Глебовича».[247] В 1237 г. Юрий Всеволодович, занятый организацией обороны земли от монголо-татар поручил воеводство над своей дружиной Жирославу Михайловичу. «И нача Юрьи князь великый совокупляти воѣ противу татаромъ, а Жирославу Михайловичю приказа воеводьство в дружинѣ своей».[248] Вряд ли может быть сомнение, что свою дружину Юрий Всеволодович поручил профессиональному воеводе.

Много известий о воеводах находится в Галицко-Волынской летописи, рассказывающей о трудной борьбе Данила Галицкого за Романово наследство, а затем и за галицкий княжеский стол. Не всегда они отрекомендованы летописцами именно так, но контекст этих известий не оставляет сомнений в том, что многие из бояр, вовлеченных в круговорот этой борьбы, являлись профессиональными военачальниками.

Это следует уже из первых сообщений, содержащих информацию о военных действиях. Особенно примечательным в этом плане может быть свидетельство летописной статьи 1211 г. В ней сказано, что когда польский князь Лешко собирал силы русских князей для борьбы за Галич, то больше всего воинов было у Данила, поскольку на его стороне выступили все великие бояре его отца. «Бѣ во вои Даниловѣ болши и крѣплѣиши бяху бояре велиции отца его вси у него». В том же году некоторые из них сражались, вместе с польскими союзниками, с мятежным галицким боярином Володиславом. «А от Данила же, — пишет летописец, — Мирослава и Дьмяна, а от Мьстислава Глѣбъ Зеремѣевичь и Прокопьича Юрия бывши в сѣчи велицѣ».[249]

В 1213 г., когда поляки вторглись в пределы Руси и начали воевать по Бугу, Данил снарядил против них своих воевод Гаврила Душиловича, Семена Олуевича и Василька Гавриловича. Поход оказался успешным, полки названных воевод отбили у поляков русских пленников и «с великой славой» вернулись во Владимир. Из дальнейшего рассказа следует, что в походе принимал участие и еще один воевода Клим Христинич, погибший на поле брани. О его высоком социальном статусе свидетельствуют следующие слова летописи. «Тогда же Климъ убьенъ бысть Хрьстиничь единъ от всихъ его воинъ, егоже крестъ и донынѣ стоить на Сухой Дрогви».[250]

О галицких воеводах говорится в статье 1224 г., повествующей о Калкской битве. Это Юрий Домамырич и Держикрай Володиславич. Они, как пишет летописец, прибыли к острову Хортице во главе так называемых галицких выгонцев на тысяче ладий. «А выгонци галичькыя придоша по Днепру (по Днестру — П.Т.) и внидоша в море, бѣ бо лодей тысяща, и воидоша во Днѣпръ и возведоша порогы и сташа у рѣкы Хортицѣ на броду у Протолчи, бѣ бо с ними Домамѣричь Юрьгий и Держикрай Володиславичь».[251] Видимо, даже для Данила Галицкого это было неожиданностью. Он прискакал посмотреть на эту подмогу, как и другие князья. Возникшее сомнение о боеспособности галицких выгонцев развеял воевода Юрий Домамырич. «Юрьги же имъ (князьям — П.Т.) сказавше, яко стрѣлци суть». Ему не поверили: «Инии же молвяхуть, яко простии людье суть пущей половець». Тогда Юрий поехал в стан князя Мстислава (по-видимому Мстиславича) и еще раз подтвердил сказанное ранее. «Юрьги же Домамыричь молвяшеть: „ратницы суть и добрая вои“. Приѣхавше же и сказаша Мстиславу». [252]

О том, кто скрывается под термином «галицкие выгонци», среди исследователей до сих пор нет единого мнения. Можно полагать, что речь здесь идет о тех галичанах, которые колонизовали регион Нижнего Поднестровья и Попрутья и назывались ранее по главному городу края берладниками. На взгляд князей они были простыми людьми, но в действительности, как сказал Юрий Домамырич, являлись ратниками, поскольку вся их жизнь была сопряжена с военным делом.

Из последующего текста следует, что кроме названных в Калкском сражении принимали участие и другие галицкие воеводы, пришедшие вместе с князем Данилом Романовичем. Речь идет о Семионе Олуевиче и Васильке Гавриловиче, которые с малолетства Данила исполняли воеводские обязанности.[253] Карьера Василька Гавриловича имела продолжение после сражения на Калке. Упоминание о нем находим в статье 1231 г., когда он, вместе с боярином Давыдом Вышатичем, отражал нападение на город Ярославль венгерского короля. Рассказывая о возникших распрях между Давыдом и Васильком, летописец представляет последнего как человека верного рыцарской чести. На слова Давыда, что город удержать невозможно, Василько ответил категорическим несогласием. «Василкови же молъващу ему (Давыду — П.Т.): „не погубимъ чести князя своего, яко рать си не можеть града сего прияти“. Бѣ во мужь крѣпокъ и храбръ».[254] Несмотря на отчаянную храбрость Василька, Давыд все же сдал Ярославль. Возможно, он был посадником в этом городе, а следовательно и обладал правом решающего голоса.

Вероятно, воеводскую должность исполнял один из ближайших бояр Данила и Василька Мирослав, на протяжении более тридцати лет находившийся в самой гуще борьбы названных князей за столы. В 1208 г. он участвовал в отражении претензий черниговских князей Святослава и романа на княжения в Галицкой земле. В 1213 г. вместе с Данилом ушел из осажденного поляками и венграми Галича, а в 1227 г. принимал участие в осаде и взятии города Черторыйска. Летописец не называет Мирослава воеводой, впрочем как и других бояр Данила и Василька, но отдельные из свидетельств позволяют это предполагать. Особенно, содержащиеся в статьях 1229, 1231 и 1232 гг. Согласно первому из них, Мирослав командовал отдельным полком во время осады Конрадом и Данилом польского же города Калуша. По распоряжению Данила и Василька Мирослав должен был занять позиции с обратной стороны города. «А Мирослава посласта в задъ града и иныи полкы».[255]

Под 1231 г. летописец сообщает о том, что в помощь Данилу в его походе на Перемышль прибыл и Мирослав: «А Мирославу пришедшу к нему (Данилу — П. Т.) на помощь с маломъ отрокъ».[256] Кем были эти отроки, сказать сложно, но не исключено, что под ними подразумевалась младшая дружина.

В статье того же года содержится рассказ о необычном проступке Мирослава. Летописец полагает даже, что он стал результатом помутнения рассудка боярина. Случилось это во время военного конфликта венгерского короля Андрея и Данила Галицкого. Взяв Ярославль и Галич, король подошел ко Владимиру. Ни Василька, ни Данила в нем не было. Город должен был защищать Мирослав. Летописец замечает, что он бывал храбр на рати, однако теперь решил заключить мир с королем, не дав ему боя. «Мирославъ же бѣ во граде, иногда же храбру ему сущю. Богъ вѣдать тогда бо смутися умомъ, створи миръ с королемъ вез свѣта князя Данила и брата его Василка».[257] Сообщив об этом беспрецедентном проступке, летописец заметил, что оба Романовича были очень недовольны этим. Можно было ожидать, что на этом карьера Мирослава и закончится, но этого не случилось. В летописи он упомянут еще дважды, под 1232 и 1234 гг., причем, по-видимому, в том же качестве воеводы и доверенного лица Данила Галицкого.

Воеводой, судя по летописным известиям, служил и еще один волынский боярин Глеб Зеремеевич. Впервые упомянут в летописи под 1211 г. вместе с боярами Данила Мирославом и Демьяном. Причем, был мужем Мстислава. В статье 1213 г. он назван вместе с Дмитрием и Мирославом. Поскольку Дмитрий представлен летописцем как тысяцкий, два других боярина были, скорее всего, воеводами. В пользу этого свидетельствует и то обстоятельство, что Глеб Зеремеевич, уйдя с Данилом из Галича, храбро сражался с наступавшими полками венгерского короля Коломана и союзных ему поляков. «Данилъ во младъ бѣ и видѣвъ Глѣба Зеремеевича и Семьюна Кодьниньского, мужескы ѣздяща и приѣха к нима укрѣпляя и».[258]

После этого Глеб Зеремеевич упомянут летописью в событиях междукняжеской борьбы на Волыни и в Галичине. Судя по этим известиям, не отличался особой верностью своему сюзерену. В последние годы жизни Мстислава Мстиславича служил ему. В 1231–1232 гг. переметнулся на службу венгерскому королевичу Андрею вместе с Болоховскими князьями. В 1234 г. отступился от королевича и вновь поддержал Данила Галицкого. Когда большая половина Галича, как пишет летописец, встречала своего князя Данила, среди встречающих был и Глеб Зеремеевич. В благодарность за это Данил одарил бояр и воевод городами. «И разда городы бояромъ и воеводамъ и бяше корма у нихъ много».[259]

В летописи под 1261 г. содержится любопытный рассказ о том, как во время осады Холма войсками Бурундая, князь Василько прибег к необычной хитрости. Будучи мирником татарского воеводы, он пообещал, что прикажет холмлянам сдать город. Однако, речь его, сопровождавшаяся загадочным бросанием на землю трех камней, содержала прямо противоположный смысл.[260] Для нашей темы важным является то, к кому обращался Василько. По летописи, это были Константин и Лука Иванкович. Василько называл их холопами, но нет сомнения, что они были старейшинами городскими.

Судя по подобным парным упоминаниям, содержащимся в Киевской летописи, можно думать, что мы возможно имеем здесь дело с воеводой и тысяцким. Когда в 1146 г. Всеволод Ольгович осадил Звенигород и жители города уже готовы были сдать его, в события резко вмешался воевода и, посредством казни паникеров, предотвратил капитуляцию. «И бѣ у нихъ воевода, Володимеръ муж, Иван Халдѣевичь, изоима у нихъ мужи 3, и уби я, и когождого ихъ перетенъ на полъ, поверже исъ града, тѣмъ и загрози имъ».[261]

Особенностью следующего исторического этапа, отмеченного правлением в Юго-Западной Руси сыновей Данила и Василька, было возрастание роли воевод. Последние нередко просто заменяют в военных походах и битвах своих князей. Когда в 1273 г. потребовалась помощь польскому князю Болеславу, то Лев и Мстислав Даниловичи лично повели свои дружины, а Владимир Василькович ограничился посылкой своего воеводы. «Володимеръ самъ не иде, но посла свою рать со Жилиславомъ».[262] Предлогом служило то, что заратились ятвяги, но так Владимир будет поступать и позже. Равно как и другие галицкие и волынские князья.

Впрочем, практика перекладывания своих обязанностей на воевод имела место и ранее. Достаточно вспомнить княжение Ярослава Осмомысла. В посмертном панегирике ему сказано о том, что он «гдѣ во бяшеть ему обида, самъ не ходяшеть полкы своими».[263] На заключительном этапе правления так поступал и Андрей Боголюбский, поручавший руководство походами на Киев, Новгород или на Болгар своему воеводе Борису Жидиславичу. Когда в 1174 г. он собрал силы многих своих союзников для похода на Киев, то «посла с ними сына своего Юрья и Бориса Жидиславича воеводою».[264]

В 1273 г. галицкие и волынские князья принимают решение осуществить объединенный поход на ятвягов, на также сами не идут, а поручают его воеводам. «Посемъ же сдумавше князи поити на Ятвязи. Приспѣвши же зимѣ, сами князи не идоша, но послаша воеводы своя ратью. Левъ же посла со своею ратью Андрея Путивлича, а Володимиръ посла со своею ратѣю Желислава, а Мьстиславъ посла со своею ратью Володъслава Ломоносаго».[265] О какой бы-то ни было мобилизации ополченцев в летописи не говорится, что свидетельствует, по-видимому, о том, что поход был осуществлен силами княжеских дружин.

Ситуация повторилась и в 1276 г. Когда прусы пришли в помощь литовскому князю Тройдену и были размещены в Гродно и Вислониме, Владимир Василькович и Лев Данилович решили отреагировать на это своим походом, но не сами пошли на неприятеля, а послали к Вислониму «рать свою».[266] Во время похода князей Мстислава, Юрия Львовича и Владимира к Новогрудку, первые два князя втайне от Владимира послали впереди «лучших своих бояр» во главе с воеводой Тюймой. В 1281 г. поход в помощь Конраду польскому были отряжены воевода Тюйма с холмлянами, воевода Василько Вислонимский с владимирцами. С ними же были воеводы Желислав и Дунай. На Висле русские полки соединились с польскими и дальше пошли вместе к городу Сохачеву. «Василко же поиде своимъ полкомъ, а Желиславъ своимъ полкомъ, а Дунай своимъ полкомъ а Тюйма своимъ полкомъ».[267]

В летописи не говорится, кто составлял эти полки. Можно лишь предположить, что в помощь Конраду были направлены не ополченцы, а профессиональные дружинники. В пользу этого свидетельствует следующая реакция Владимира Васильковича. Как пишет летописец, князь «печалуя по велику, зане не бяшеть вѣсти от полку его». Когда же он узнал, «оже вси добрѣ сдоровѣ идуть с честью великою», то был рад «оже дружина его вся цѣла».[268] Следовательно, в поход была отправлена княжеская дружина.

После первых успехов Владимир Василькович приказал своим воеводам не распускать полки, но продолжать военные действия. «Володимеръ же князь указаль бяшеть своим воеводамъ тако: Василкови и Желиславу и Дунаеви не распущати воевать, но поити всимъ к городу».[269] в следующем, 1282 г., Владимир посылал своего воеводу Дуная, как пишет летописец, «возводить литвы», а также совместно с Львом Даниловичем — воевал против Болеслава. «Левъ же и Володимеръ сама не идоста, но посласта воеводы. Левъ посла со своею ратью Тюйма и Василка Белжанина и Рябца, а Володимѣръ посла со своею ратью Василка князя и Желислава, и Оловянъца и Вишту. И тако поидоша на Болеслава».[270] Небезынтересно отметить, что в 1287 г. одному из этих воевод — Оловянцу Владимир поручил вести переговоры с Мстиславом Даниловичем. Вместе с ним были епископ Владимирский Евсигний и некий боярин Борок.[271] Не исключено, что в это время Оловянец мог занимать и должность тысяцкого.

Воеводой, как и прежде, был Дунай. Собираясь занять Краковский стол, польский князь Конрад попросил у Владимира в помощь себе Дуная: «Брате ти господине молвить: „Пошли со мною своего Дуная, ать ми честьно“».[272] Владимир удовлетворил просьбу Конрада: под стенами Люблина вместе с ним сражался и «Дунай Володимиров».[273]

После смерти Владимира Васильковича, владимирский стол перешел к Мстиславу Даниловичу. Он же взял на себя и все обязательства двоюродного брата. Среди них были и союзные отношения с князем Конрадом Мазовецким. В 1289 г. Мстислав послал ему в помощь «Чюдина воеводу».[274] Это был последний волынский воевода, о котором упоминается в летописи.

Приведенные летописные известия позволяют воссоздать достаточно полную и непротиворечивую картину организации военного дела на Руси. Оно изначально находилось в компетенции княжеской власти. Князья были и первыми воеводами дружин, возглавляли ближние и дальние военные походы. По существу, эту свою функцию они сохраняли и тогда, когда появился институт воеводства. В тех случаях, когда во главе военного похода стоял князь он и был воеводой, независимо от того, участвовал ли в нем профессиональный воевода или не участвовал.

На этот счет в Галицко-Волынской летописи имеется весьма характерное известие. На помощь польскому князю Конраду, желавшему занять краковский стол, выступили русские дружины. Когда они появились под Люблином и об этом узнал Конрад, первым вопросом, который он задал русским ратникам, был вопрос о воеводстве. «Кондратъ же вопроси ратьныхъ: «Кто есть воевода в сей рати?». Те ответили: «Князь Юрьи Лвовичь»».[275] Разумеется, это не означало, что в походе не принимал участия воевода князя.

В литературе уже давно поставлен вопрос о социальном статусе воевод. О том, что они принадлежали к боярскому сословию практически ни у кого из исследователей сомнений не было. Таковые возникали, когда надо было определить из каких бояр происходили воеводы: из княжеских или земских. А. Е. Пресняков, С. В. Юшков и ряд других историков полагали, что все высшие должностные лица определенно были княжескими людьми и набирались из старшей княжеской дружины. Согласно А. Е. Преснякову, подробное изучение данных относительно древнерусского боярства показывает ненужность гипотезы о земских боярах для объяснения каких-либо явлений исторической жизни.[276] По мнению С. В. Юшкова, хотя дворяне и бояре противополагаются как две разные служилые группы, они не были совершенно замкнутыми.[277]

Что касается характера власти воевод, то поскольку центром, откуда осуществлялось управление страной, землей или уделом являлся княжий двор, они, как и другие чиновники, были несомненно княжескими. Практика пожалований бояр имениями, существовавшая на Руси, по меньшей мере, со времен Владимира Святославича, делала деление их на княжих и земских весьма условным.

Близкое мнение высказал Н. П. Павлов-Сильванский. Утверждая, что в древнейшем киевском периоде нашей истории высший класс распадался на два разряда лиц, различных по своему положению и происхождению — бояр княжеских и так называемых бояр земских, он также полагал, что эти разряды не были замкнутыми. Получив пожалования, княжеские бояре становились боярами земскими.[278]

В советское и новое время тема эта не дебатировалась так остро, как раньше, видимо потому, что для большинства исследователей в ней не было проблемы. Может только И. Я. Фроянов не разделял вывода о классовой (или сословной) природе власти и ее институтов в Киевской Руси, предложив некий общенародный вариант русской государственности, зиждившийся вплоть до начала XII в. на родоплеменной основе. В последующем древнерусские города-государства, будто бы, представляли собой самоуправляющиеся городские и сельские общины во главе с народным собранием — вечем. На эту, больше никем не замеченную особенность Руси, историка натолкнули параллели из жизни городов-государств Востока времен первых цивилизаций и «доклассической» Греции.[279]

Соответственно с таким пониманием политической структуры Руси X–XII вв. оценивается им и институт древнерусских воевод. Это, земские чиновники, стоявшие во главе самоопределяющихся воинских подразделений. Кроме земских воевод, в «источниках, согласно ему, мелькают и княжеские воеводы, которым князья поручают командование «воями», что, впрочем, не означало подчиненности народного ополченья или ущемления его прав». Наличие в Киевской Руси земских воевод, согласно историку, неоспоримо свидетельствует о самостоятельности военной организации вечевых общин.[280]

Ничего подобного из летописных известий о воеводах не следует. Приведенные выше, практически с исчерпывающей полнотой, они неоспоримо указывают на воеводу, как на княжего мужа, профессионального военного. Назначение воеводы, даже и для воев, не говоря уже о княжеской дружине, исключительная прерогатива князя. Примеры командиров народного войска, куда историк зачислил воевод Претича, Коснячке и Тита, не только не подтверждают его вывод, но и находятся в явном противоречии с ним.

Претич, как это следует из летописи, воевода не воев, но дружины. Не исключено, что и княжеской киевской, иначе как объяснить его беспокойство за свою судьбу в случае, если им не удастся спасти княжескую семью. На это со всей определенностью указывают следующие слова. На вопрос печенежского князя — «А ты князь ли еси?», Претич ответил: «Азъ есмь муж его, и пришел есмь въ сторожахъ».[281]

Не больше оснований видеть предводителя народного ополчения и в воеводе Коснячко. Из летописи такой вывод сделать невозможно. Претензии к нему восставших киевлян скорее указывают на то, он один из виновников поражения русских от половцев на реке Альте, княжий воевода. Не исключено, что его считали ответственным и за то, что не было выполнено требование киевлян выдать им коней и оружия для продолжения борьбы с половцами. Решение идти на Коснячков двор последовало сразу же после отказа Изяслава. И, наконец, в летописи нигде не говорится, что князья Изяслав, Святослав и Всеволод привлекли для похода ополченье.

Сложнее определить социальный статус берестейского воеводы Тита, преследовавшего во главе отряда в семьдесят человек поляков, воевавших русские села вблизи Берестья. Небольшая дружина берестейцев указывает скорее на ее профессиональный характер, чем на ополченский. Да и воеводу летописец характеризует как профессионального ратного. «Бяшеть бо у нихъ воевода Титъ, вездѣ словый (славный — П.Т.) мужьствомъ на ратѣхъ и на ловѣхъ»[282] Можно думать, что принадлежал он к дружинному сословию и был человеком князя. В сходных обстоятельствах звенигородский воевода Иван Халдеевич, руководивший обороной города в 1146 г., назван «воеводой Владимира».

Во всех других свидетельствах о воеводах определенно указывается, что они были княжескими мужами и назначались на свои должности князьями. Многие из них занимали их в продолжении длительного времени, исчислявшегося, нередко, десятками лет. Ни одного случая, когда бы должность воеводы была замещена по решению общины, в летописи нет, что, по существу, делает дискуссию о земских воеводах беспредметной.

Как, собственно, и о каком-то мифическом земском войске, которое, к тому же, было суверенным и не находилось в княжеском подчинении.

Никакого земского войска на Руси не было. Были профессиональные княжеские дружины, которые в случаях больших военных кампаний, дополнялись ополченцами, названными в летописи «воями». Но, во-первых, такое войско формировалось на короткое время, для выполнения конкретной задачи, а, во-вторых, оно находилось в полном подчинении князя (или князей) и его воевод. Теоретически можно придумать все, что угодно, но практически, что определенно следует из летописи, такое войско имело жесткую военную организацию, состояло из полков, находившихся под командованием князей и их воевод. Или только воевод, когда сами князья в поход не шли. Однако и в этих случаях летописцы именуют воевод и полки, которые они возглавляли, по князьям. Нет сомнения, что такие полки состояли не только из воев, но и княжеских дружинников, которые составляли их основу.

По существу, как правильно определил еще Б. Д. Греков, такое войско во времена Киевской Руси оказывалось в подчинении не у своих выборных или частично наследственных вождей, как это имело место в период «военной демократии», а у государства, во главе которого стояли князь и окружавшая его знать. В дальнейшем развитие организации войска шло по пути усиления его специального военного профессионального ядра.[283]

Утверждая суверенность вечевой общины в деле организации военных походов, И. Я. Фроянов приводит примеры, которые об этом не свидетельствуют вовсе. Главный из них относится к 1068 г., когда, после поражения русских князей от половцев на реке Альте, в Киеве собралось вече и потребовало от князя коней и оружия. Но, если согласиться с историком в том, что вечевая община обладала суверенитетом в военных вопросах, тогда выставленные ею требования кажутся бессмысленными. Собирайте и вооружайте ополченцев, и отправляйте их на войну с половцами. Но, оказывается, без князя осуществить это невозможно.

У общины не было ни лошадей, ни вооружения, ни, что также очевидно, военных предводителей. Изяслав не выполнил требования веча и суверенность общины свелась лишь к тому, что ее члены предались разграблению дворов воеводы и князя.

Киевские события 1068 г. свидетельствуют как раз об обратном тому, что утверждает И. Я. Фроянов. Никаким суверенитетом в организации войска община не обладала. Ни до этих событий, ни после них в летописи не зафиксировано ни единого случая, когда бы та или иная вечевая община самостоятельно организовывала военный поход. Известны случаи, когда князь лишался поддержки и даже предавался своим окружением, но община тут, скорее всего, была не при чем. Эти интриги происходили в боярско-дружинной среде, которая в междукняжеской борьбе искала свою собственную выгоду. В таких случаях, как правило, окружение князя делилось на противостоящие группировки.

И. Я. Фроянов в пользу своего мнения приводит известные слова, сказанные Изяславу Мстиславичу перед походом на Юрия Долгорукого. «Княже, ты ся на насъ не гнѣвай, не можемъ на Володимире племя рукы въздаяти, оня же на Олговичь хотя и с дѣтьми».[284] Однако, из летописного контекста не следует, что под термином «кияне» надо обязательно видеть «воев». Это могли быть и знатные киевляне, симпатизировавшие Мономаховичам. Скорее всего, так оно и было. Но главное в этом сообщении является то, что киевляне таки пошли вместе с князем. Причем, добровольно, без каких-либо вечевых решений. «А тотъ добръ, — сказал Изяслав, — кто по мнѣ поидеть. И то рекъ, съвъкупи множество вои».[285]

В летописи зафиксированы случаи обсуждения вопросов «войны и мира» с половцами, но их участниками, как правило, были или одни князья, или князья и их боярско-дружинное окружение. Когда в 1093 г. Святополк Изяславич решил выступить на половцев с небольшой дружиной, то «смысленные мужи» сказали ему, что, если бы он собрал и 8 тыс. воинов, то их было бы не много. К тому же посоветовали привлечь для похода переяславского князя Ростислава. Князья Святополк и Владимир обсуждали в 1103 г. со своими дружинами на Долобском под Киевом предполагавшийся поход на половцев. Определенно, обсуждались князьями и все последующие антиполовецкие походы, в которых принимали участие несколько князей. Нередко эти междукняжеские думы облечены летописцами в формулу Божьего провидения. «Вложи Богъ у серьдце Русьскимъ княземъ мысль благу, Святополку и Володимеру, и снястася думати на Долобьскѣ».[286] Чаще сбор большого числа князей и их дружин на войну представлен в летописи, как следование воле киевского (или старшего удельного) князя, но никогда, как исполнение решения вечевого собрания.

По существу, у нас нет никаких оснований говорить о существовании на Руси народного войска, формировавшегося вечевыми собраниями. Крестьяне (смерды) и горожане привлекались для участия в больших военных кампаниях, будь-то походы на кочевников или же на князей-конкурентов, но инициатором таких мобилизаций всегда были князья. Исключительно их прерогативой являлась организация войска и определение для него военачальников. И. Я. Фроянов подкрепляет свой невероятный вывод о самостоятельности военной организации вечевых общин ссылкой на то, что в летописи, при описании военных событий, иногда не упоминаются князья или их воеводы. В качестве примера цитирует статью 1135 г. Лаврентьевской летописи, в которой говорится: «Тое же зимы бишася Новгородци с Ростовцами на Ждьни горе, и побѣдиша Ростовци Новгородцевъ».[287]

Надо сказать, пример совершенно неудачный. Здесь элементарная неполнота информации. В Новгородской первой летописи, где это событие описано пространнее, говорится о том, что поход на Суздаль и Ростов возглавлял Всеволод Мстиславич. Аналогичные сведения содержатся и в Московском летописном своде.[288] Однако, если бы их и не было, невозможно себе представить народную спонтанность этого похода и отсутствие в нем княжеско-воеводского военачалия. Это ведь не уличная драка.

Совершенно некорректно привлечено историком и свидетельство «Слова о полку Игореве» о курянах, весь смысл которого сводится к тому, что Буй-Тур Всеволод характеризует как раз свою профессиональную дружину. «А мои ти Куряни свѣдоми къмети: подъ трубами повити, под шеломы възлелѣяны, конець копия въскоръмлени, пути имь вѣдоми, яруги им знаеми, луци у нихъ напряжены, тули отворени, сабли изъострены, сами скачють аки сѣрыи вълци в полѣ, ищучи себе чти, а князю славѣ».[289]

Определенно, это образ не ополченцев-воев, но дружинников, находившихся на службе у князя и постоянно занятых ратным делом. У воев такого набора оружия просто не могло быть. В свое время это убедительно показал Б. Д. Греков, приведший свидетельства летописей о более чем скромном вооружении так называемых пешцев. Это, преимущественно, топоры и сулицы.[290] О том, что у народа не было своего вооружения следует и из, упоминавшейся выше, статьи 1068 г. Поэтому, нет абсолютно никаких оснований утверждать, как это делают некоторые исследователи, что на Руси все рядовое население было вооружено.[291] Совершенно противоречат этому выводу и археологические источники. Раскопки древнерусских городов, городищ, поселений и могильников не обнаруживают такого количества предметов оружия, какое должно было быть при всеобщем народном вооружении.

Выше уже приводилось мнение А. Е. Преснякова, согласно которому «при каждом князе мы видим одновременно лишь одного воеводу». Основано оно, видимо, на интерпретации летописных свидетельств начального периода истории Киевской Руси. Хотя и в них такая жесткая закономерность не просматривается. Во времена Игоря воеводские обязанности, судя по всему, выполняли Свенельд и Асмуд, при Святославе — Свенельд и Претич, при Ярополке — Блуд и Варяжко, при Владимире — Волчий Хвост и Добрыня, при Ярославе — Буды и Иван Творимович. Что касается последующих периодов древнерусской истории, особенно XIII в., то князья определенно имели больше, чем одного воеводу. Об этом свидетельствуют как конкретные свидетельства о княжеских воеводах, где они называются по именам, так и общие, указывающие на воевод во множественном числе без имен.

Вот только два примера. Летописная статья 1281 г.: «Володимеръ же князь указалъ бяшеть своимъ воеводамъ тако, Василкови и Желиславу и Дунаеви, не распущати рати, но пойти всимъ к городу».[292] согласно свидетельству статьи 1234 г., Данил Галицкий, «прия землю Галичьскую, и разда городы бояромъ и воеводамъ и бѣаше корма у нихъ много».[293]

При чтении летописных сообщений о назначении князьями воевод может создаться впечатление, что должности эти не были постоянными, но поручались тому или иному боярину исключительно на время военного похода.[294] В пользу этого, как будто, свидетельствует и терминология этих назначений. Ярослав Мудрый «поручи» воеводство Вышате, а Мстислав Данилович и вовсе «нарек Чюдина воеводу».[295] Что касается воеводства над ополченцами — воями, то наверное так оно и было. Хотя это вовсе не означало, что воеводство поручалось людям случайным, занимавшимся между походами «выращиванием капусты». Судя по летописным известиям, они принадлежали к высшему дружинному окружению князей и были, выражаясь словами летописца, мужами смысленными в ратном деле.

Многие из них исполняли воеводские обязанности в продолжении десятков лет, причем не только в одного и того же князя. Чаще всего, в качестве примера долголетнего служения, исследователями называется Ян Вышатич, но такими же были и другие воеводы. У Мономаха — Ратибор, у Святополка — Путята, у Всеволода Ольговича — Иван Воитишич, у Изяслава Мстиславича — Шварн, у Юрия Долгорукого — Жирослав, у Ростислава Мстиславича — Володислав Лях, у Данила Галицкого — Мирослав и Глеб Зеремеевич, у Владимира Васильковича — Желислав и Дунай и др.

Учитывая, что в неспокойное время феодальных муждуусобиц, а в окраинных русских княжествах и постоянных вооруженных конфликтов с иностранными соседями, войны были перманентным явлением, можно думать, что у так называемых ополченских воевод их временный статус превращался в постоянный. Это особенно характерно было в жизни Галичины и Волыни, где внутреннее княжеско-боярское противостояние дополнялось необходимостью отражения венгерских и польских вторжений, а также военным присутствием русских дружин в польских междуусобицах. В летописи зафиксированы многие эпизоды этой борьбы с участием русских воевод. Отдельные из них настолько отличились, что были желанными союзниками соседних правителей. Не случайно польский князь Конрад просил у Владимира Васильковича воеводу Дуная: «Пошли со мною своего Дуная».

Кроме «временных», у князей определенно были и постоянные воеводы, как постоянными были их княжеские дружины и постоянной — военная опасность. Далеко не всегда для ее отражения князья собирали воев-ополченцев. Как и для походов за пределы русских рубежей. Основная тяжесть ратного дела конечно же лежала на профессиональных воинах — дружинниках и их воеводах. По существу, воеводы были своеобразным продолжением князей, исполнителями тех же функций. Это со всей отчетливостью следует из соответствующего места «Поучения Мономаха», где говорится о том, как должен поступать князь во время войны. «На войну вышедъ, не лѣнитеся, не зрите на воеводы, ни питью, ни ѣденью не лагодите, ни спанью и сторожѣ сами наряживаите, и ночь отвсюду нарядивше около вои тоже лязите, а рано встанѣте, а оружья не снимаите с себе».[296] Не «зрите» — означает здесь — «не полагайтесь». Следовательно, все, чем рекомендует Мономах заниматься своим детям было непосредственной обязанностью воевод.

Иногда, даже и в присутствии князя, функции военачальника исполнялись исключительно воеводами. Так, в частности, было в 1153 г., когда «мужи» галицкие, под предлогом молодости князя Ярослава Владимировича, не позволили ему принять участия в сражении с дружинами Изяслава Мстиславича под Теребовлем. По-видимому, такими же полномочиями обладал и воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич во время похода 1172 г. на болгар. Несмотря на то, что в походе принимал участие и княжич Мстислав, «нарядъ весь» находился в руках воеводы.[297]

Значительными управленческими полномочиями располагали воеводы и в мирное время. Это определенно следует из послания митрополита Никифора великому киевскому князю Владимиру Мономаху. «Якоже бо ты, княже, сѣдя зде, в сеи своеи земли, воеводами и слугами своими дѣиствуеши по всей земли, и сам ты еси господин и князь».

Из всего сказанного выше определенно следует, что древнерусские воеводы X–XIII вв. это всегда профессиональные военные, независимо от того возглавляли они постоянные княжеские дружины, или временные ополченья, так называемых воев. На свои должности назначались исключительно князьями. Происходили из высшего боярства. Одни из них начинали свою служилую карьеру княжескими посадниками, другие завершали ее княжескими тысяцкими. Никогда не были ни представителями вечевых общин, ни выразителями их интересов. В летописи они всегда названы «княжими мужами». В правительственной табели о рангах вплоть до возвышения роли тысяцких (конец XI в.) занимали второе место.

Глава 5

Тысяцкий

Исследуя тему административного управления города, мне пришлось убедиться в том, что практически все, что связано с институтом тысяцких: время его возникновения, социальный статус, компетенция и др. имеет в исторической литературе множественные и разноречивые объяснения.

Н. Н. Хлебников, М. Ф. Владимирский-Буданов, Н. П. Павлов-Сильванский, М. А. Дьяконов считали тысяцких, как и всю десятичную систему, порождением еще догосударственного периода истории восточных славян. М. А. Дьяконов полагал, что в древнерусское время десятичная система сохранялась в своей пережиточной форме, потерявшей исконное военное содержание. «Наши памятники, — утверждал он, — не сохранили никакого следа военного значения сотен. Только должность тысяцкого продолжает сохранять довольно долго военный характер. А стоящие во главе сотен сотские, о которых упоминает летопись при Владимире Святом, скорее финансовые правители, а не военачальники».[298]

Согласно М. Ф. Владимирскому-Буданову, тысяцкие имели доисторическое происхождение. На этапе сложения государства заменили собой прежних племенных князей и были предводителями народных ополчений.[299] По М. С. Грушевскому, десятичную военную организацию мы встречаем в готовом виде уже в первые времена Русского государства. Земля делилась на сотни, сотни на десятки и все это вместе составляло тысячу, во главе которой находился тысяцкий, высший военный чин земли или княжества. Ко времени Владимира Святославича, как думал М. С. Грушевский, десятичная военная организация уже переживала упадок.[300]

Среди историков советского периода вывод о древнем происхождении десятичной системы поддержал Б. Д. Греков, полагавший, что приписывание учреждения тысячи князьям не основывается на русских источниках. При этом, он привел примеры многих народов, в которых имела место десятичная (сотенная и тысячная) система. Высказал предположение, что зарождение десятичной системы у восточных славян падает на период военной демократии, который приходился уже на VI в.[301]

Одним из первых, кто решительно возразил против докняжеского происхождения десятичной (сотенной или тысячной) военной организации, был А. Е. Пресняков. Прежде всего, на том основании, что об этом никак не следует из русских источников. Как представлялось ему, тысячно-сотенная организация появилась с развитием городского строя и преобладания городов над землями — волостями. И породили эту систему варяжские князья. «Не вижу оснований, — писал он, — искать носителей организующих городской строй сил вне князей, вне варяжских вождей».[302]

По мнению С. В. Юшкова, тысяцкие и сотские, вероятно, существовали с момента возникновения Киевского государства. Что касается названий — тысяцкие, сотские и десятские, то они имеют военное происхождение. У восточных славян при переходе к племенному строю, а тем более в период разложения племенных отношений, войско делилось на тысячи, сотни и десятки.[303]

М. Н. Тихомиров не высказал четко своего отношения к вопросу о времени происхождения десятичной системы. Однако, утверждая, что институт тысяцких окончательно утвердился на Руси только в конце XI в., по-видимому, склонялся к отнесению этого явления к государственному периоду.[304]

Не больше историографической определенности и в вопросе социального содержания десятичной системы. Одни историки, о чем шла речь выше, видели в ней военно-административное членение земли или княжества, другие — административно-фискальное, причем не всей земли, а только городских округов. Так, в частности, считал И. А. Линниченко. «По нашему мнению, — утверждал он, — на сотни делилось население, поселенное в ближайших к городам селам».[305] Близкое утверждение имеется также у М. С. Грушевского. «Тысяча обнимала собой, — писал он, — очевидно, город и городскую околицу, которая тянула к нему: местное ее население делилось на сотни и десятки». «Сто» грамоты Мстислава Даниловича это не что иное, как административно-финансовое подразделение пригородного люда.[306]

По существу, аналогично представлял себе сотню и А. Е. Пресняков. Комментируя грамоту Мстислава Даниловича, он утверждал, что термин «сто» обозначает в ней сельское население, отличное от горожан. Полемизируя с выводом В. И. Сергеевича, гласившим о том, что воеводские функции тысяцких появились от военного деления на тысячи, А. Е. Пресняков утверждал исключительно территориальное административно-судебное содержание десятичной системы. Больше оснований, согласно ему, видеть в «тысячи» наших источников понятие территориальное. Свой вывод он подкрепил ссылкой на летописное известие, в котором говорится о передаче Святославом Ольговичем Юрию Долгорукому «Курска с Посеймьем и Сновской тысячи». «Если сотня имеет отношение к военному делу, то лишь как территория, на которую падает известное число воинов, различное, как различны размеры сотен». Сотня, по А. Е. Преснякову, судебный округ, основная ячейка того, что можно назвать древнейшей государственной организацией.[307]

В отличие от А. Е. Преснякова, С. В. Юшков не склонен был проводить функциональные различия между тысяцкими, сотскими и десятскими. Согласно ему, все они суть звенья одной системы и функции их были однородны, отличаясь лишь объемом полномочий. Что касается характера этих функций, то были они, прежде всего, не судебными, а военно-административными. Тысяцкие являлись начальниками гарнизонов, расставленных в основных центрах Руси.[308]

Не обнаруживается согласия среди историков и относительно того, чьей была десятичная система. М. Ф. Владимирский-Буданов называл ее земской, полагая, при этом, что имелись два рода тысяцких — земские и княжеские.[309] А. Е. Пресняков утверждал, что тысяцкие и сотские на юге Руси не являлись народными должностными лицами, а были представителями княжеской власти. Одновременно они входили в строй городской общины необходимым ее элементом, но всегда были княжими мужами, представляли органы княжего, а не вечевого управления. Вне Новгорода наши источники знают только назначаемых князем тысяцких, мужей княжей дружины.[310] Полностью разделял этот вывод и С. В. Юшков, полагавший, что тысяцкие и сотские являлись княжескими, а отнюдь не земскими.[311]

Более земский, нежели княжеский характер должности тысяцкого, отстаивал М. Н. Тихомиров. «В известиях о тысяцких, — замечал историк, — мы обычно обнаруживаем непосредственную связь их деятельности с жизнью городского населения». Говоря об Иване Воитишиче, бывшем боярином Мономаха и его сына Мстислава, а позже и Всеволода Ольговича, он неожиданно пришел к выводу, что боярин этот был связан не столько с князем, сколько с определенным городом. Представителем киевской общины М. Н. Тихомиров считал и тысяцкого Улеба, в пользу чего, будто бы, свидетельствует его измена Игорю Ольговичу. Тысяцкий хоть и назначается князем, становится представителем городского населения. И совсем уж неожиданным представляется его утверждение о том, что Киев, Полоцк, Смоленск и Галич находились на путях к выборности тысяцких.[312]

Более убежденным сторонников земского характера десятичной управленческой системы является И. Я. Фроянов. Говоря об участии тысяцких (совместно с князьями) в выработке русского законодательства, он полагает, что они были должностными лицами киевской, белгородской и черниговской общин. Таким образом земщина, будто бы, направляла законодательство в нужное для себя русло. Представителем черниговской вечевой общины он считает и Иванка Чудиновича, хотя в летописи он определенно назван «Ольговым мужем». Нет сомнений в историка и в выборности тысяцких, несмотря на отсутствие каких-либо данных для этого.[313]

М. Б. Свердлов полагает, что тысяцкие назначались преимущественно из числа княжих мужей и бояр княжеского двора, и назывались в равной мере по тысяче, которую возглавляли, и по князю, которому служили. В летописании XII в., согласно ему, тысяцкий стал называться по князю, а не по городу.[314]

На столь разноречивых высказываниях историков сказался не только недостаток источников, но и определенная неисторичность в осмыслении института тысяцких. В какую бы глубокую древность не относили его истоки исследователи, совершенно понятно, что в феодальном обществе и государстве он, как и вся десятичная система, не сохранил своего общинного первородства. Был приспособлен к новым условиям жизни.

Прежде чем высказать свое мнение по дискутировавшимся вопросам, попытаемся посмотреть на институт тысяцких глазами летописцев. Вполне определенно они говорят о киевских тысяцких с конца 80-х годов XI в. Впервые в статье 1089 г. Лаврентьевской летописи, рассказывающей об освящении Успенской церкви печерского монастыря. Перечислив сановитых участников этого действа: митрополита, епископов, великого князя Всеволода Ярославича с сыновьями, — летописец затем сделал примечание, что «воеводьство держащю Кыевская тысяща Яневи».[315] Оно, скорее всего, указывает на присутствие названного тысяцкого на церковных торжествах. Возможно, это был Ян Вышатич, служивший ранее воеводой у брата Всеволода Святослава.

В летописи говорится, что в 1071 г. он ходил на Белоозеро для сбора дани и отправления правосудия. С. В. Юшков полагал, что действия Яна Вышатича носили не судебный, но административный характер.[316] Однако грань между этими функциями была в те времена столь неотчетлива, что нельзя утверждать о принципиальной невозможности их исполнения одним лицом. Особенно, если это лицо было крупным чиновником и действовало от имени князя. Не исключено, что уже тогда Ян Вышатич объединял власть военную (воеводы) и гражданскую (тысяцкого).

О совмещении должности воеводы и тысяцкого еще раз говорится в лаврентьевской летописи под 1231 г. и также при сходных обстоятельствах. Рассказав о поставлении епископа Кирилла на ростовскую кафедру, летописец уточнил, что было это «при киязе Володимири и при сынѣ его Ростиславѣ, воеводьство тогда держащю тысящая Кыевьскыя Иоану Славничю».[317] Последний также, видимо, был среди участников освящения епископа Кирилла в Софии Киевской.

Из приведенных сообщений можно сделать два вывода. Первый: Киевские тысяцкие в указанное время были одновременно и воеводами. Второй: В княжеской администрации они занимали наивысшую ступень. Сложилась ли такая ситуация только к концу XI в. или имела место и раньше, сказать сложно. Некоторые летописные свидетельства позволяют склониться ко второму предположению.

Показательным в этом отношении может быть свидетельство статьи 1043 г. Ярослав Мудрый отправил против греков сына Владимира «со многими воями». Воеводство над ними поручил Вышате. Но в походе участвовал и воевода Ярослава — Иван Творимирович, который, судя по всему, предводительствовал княжей дружиной. Когда никто из нее не захотел присоединиться к «выверженным» бурей на берег киевским воям, это сделал Вышата. Из буквального прочтения летописного текста можно сделать вывод, что он, в данном случае, исполнял воеводскую должность как киевский тысяцкий. К такому выводу склонялся в свое время М. А. Дьяконов.[318]

По-видимому, есть все основания видеть тысяцкого и в Коснячке, упомянутом в событиях 1068 г. Летопись, правда, называет его воеводой, но поскольку он стал одним из главных объектов, против кого был обращен гнев киевлян, можно предположить, что в его руках находилась власть и над киевским населением. Возможно, именно он предводительствовал киевским полком в походе на половцев.

Для выяснения эволюции института тысяцких на Руси большое значение имеют свидетельства летописи о киевском боярине Путяте, сподвижнике князя Святополка. Уже первое упоминание вполне определенно указывает на его воеводское звание. 1097 г. «Святополкъ же посла Путяту, воеводу своего. Путята же с вои пришедъ к Лучьску к Сятоши, сыну Давыдову».[319] Через три года к Давыду Игоревичу направилось большое посольство от князей Святополка, Владимира, Давыда и Олега Святославичей. «И сдумавше послаша к Давыду мужи своѣ, Святополкъ Путяту, Володимеръ Орогостя и Ратибора, Давыд и Олегъ Торчина».[320] В последующих известиях 1104 и 1106 гг. Путята отрекомендован как воевода Святополка. В 1104 г. он во главе дружины ходил на Минск, а в 1106 г. — вместе с братом Яном Вышатичем отражал вторжение в пределы южнорусского пограничья половцев. К концу правления Святополка Путята занял должность киевского тысяцкого. Об этом определенно сказано в летописной статье 1113 г. «Кияни же разъграбиша дворъ Путятинъ тысячьского».[321] Правда, из этого известия нельзя заключить был ли он только тысяцким или, как раньше Ян Вышатич, исполнял и воеводские обязанности.

Видимо, уже в конце XI — нач. XII в. институт тысяцких (по крайней мере на юге Руси) был явлением вполне определившимся и распространенным. В его ведении все более сосредотачивались гражданские дела города и земли. Возросла роль тысяцких и в государственном управлении. События 1113 г. в Киеве показали это со всей очевидностью. Под давлением киевских низов Владимир Мономах вынужден был внести ряд изменений в существующий кодекс законоположений. Прежде всего в статьи о закупах, регулировавших отношения между ними и землевладельцами. Основной смысл изменений сводился к тому, чтобы противодействовать бытовому порабощению закупов. Кроме того, претерпели изменения статьи о резах, в которых уменьшались проценты роста на занятые суммы денег. Подверглись регламентации также и правила, связанные с торговыми операциями.

В данном случае важным является не столько создание нового законодательного устава, сколько то, что Владимир Мономах исполнил его совместно с южнорусскими тысяцкими. «А се оуставъ Володимиръ Всеволодиця: по Святополци съзва дроужину свою на Берестовѣмъ: Ратибора Киевьского тысячьского, Прокопия тысячьскаго Бѣлгородского, Станислава переяславьского тысячьского, Нажира, Мирослава, Иванка Чюдиновича, Олгова моужа».[322] Видимо в таком же статусе были бояре Коснячко Перенег, Микифор Киянин и Чюдин Микула, принимавшие участие вместе с князьями Изяславом, Всеволодом и Святославом Ярославичами в составлении Устава Ярославичей (или Правды Ярославичей) в Вышгороде в 1072 г.

Из этого следует, что в компетенции тысяцких определенно находилась сфера гражданского судопроизводства в городе и селе. О наличии такой функции у новгородских тысяцких определенно говорится в грамоте. Они должны были «управляти всякая дела торговая и гостинная, и суд торговый». У нас нет оснований думать, что в других городах и землях эти обязанности исполнялись другими княжескими чиновниками.

Косвенным подтверждением того, что тысяцкие являлись градоначальниками, могут быть городские мятежи, во время которых народный гнев всякий раз обращался прежде всего именно на них. В своей деятельности тысяцкие определенно опирались на сотских. В рассказе о восстании 1113 г. в Киеве они названы сразу же после тысяцкого. «Аще ли не поидеши, то вѣси яко много зла оуздвигнеться, то ти не Путятинъ дворъ, ни соцькихъ, но и жиды грабити и паки ти поидуть на ятровь твою и на бояры».[323] Как видно, именно тысяцкий и сотские рассматривались киевскими низами виновниками своего тяжелого положения. Характерно, что такими же были претензии к тысяцким и у новгородцев. В 1228 г., как свидетельствует летописец, «Възмятеся всь городъ, и поидоша с вѣца въ оружии на тысячьского Вяцеслава, и разграбиша дворъ его».[324] В 1231 г. при аналогичных обстоятельствах подвергся разграблению двор тысяцкого Бориса.

Есть основания полагать, что в отсутствие князя, первым административным лицом в городе становился тысяцкий. Это следует, в частности из описания киевских событий 1147 г. Ушедший в поход Изяслав Мстиславич, обращается к брату Владимиру, митрополиту Климу и тысяцкому Лазарю, чтобы они созвали киевлян на двор Софии Киевской, где его посол должен был уведомить их об измене черниговских князей. Услышав это, возмущенные киевляне бросили клич убить Игоря Ольговича и немедленно направились к церкви св. Федора. Протесты названных действующих, от имени великого князя, лиц не возымели действия и расправы над Игорем избежать не удалось. Когда Владимиру сказали, что тело черниговского князя подвергается поруганию на Торговище, он послал на Подол тысяцкого Лазаря, который «повелѣ взяти Игоря, и вземше и положиша въ церкви святаго Михаила». При этом вину за случившееся Лазарь возложил на киевлян и обратился к ним с призывом: «Ать похоронимъ тѣло его».[325]

Большинство летописных свидетельств представляет тысяцких как ближайших военных помощников князей. С. В. Юшков полагал, что тысяцкие были прежде всего руководителями военных сил княжения или округа, однако в их руках сосредотачивалась и вся административная власть — финансовая, судебная, полицейская. Входя в состав верхушки министериалитета, тысяцкие, будто бы, постепенно превращались в воевод, начальников всех вооруженных сил княжеств.[326] Еще раньше подобные мысли высказывал А. Е. Пресняков, правда, не отводил тысяцким столь главенствующей военной роли в княжестве. Согласно ему, тысяцкие водили в поход городские полки (киевский, смоленский и др.) лишь тогда, когда была необходимость их участия. Когда же городской полк не привлекался для военного похода, руководимого князем, тысяцкий в нем также не принимал участия. В качестве примера он приводил события 1147 г., когда киевляне не пошли на Ольговичей, а поэтому остался в Киеве и тысяцкий.[327]

Пример не очень корректен. Как известно, киевляне таки пошли на Ольговичей, а почему не пошел вместе с Изяславом Мстиславичем его тысяцкий Лазарь из летописи неизвестно. Скорее, это исключение из правила. В большинстве случаев тысяцкие являлись участниками таких больших походов, которые редко осуществлялись силами одной только профессиональной дружины.

О военном характере власти тысяцкого говорил и М. С. Грушевский, полагавший, что об этом свидетельствует его второй титул «воевода», тысяцкий являлся начальником воев, но предводительствовал нередко и княжеской дружиной. Кроме военной, согласно историку, за тысяцкими была закреплена и общеадминистративная функция.[328]

Несколько примечательных летописных известий на этот счет относится к концу 20-х — 40-х годов XII в. Из рассказа о большом походе на Полоцк, организованном великим киевским князем Мстиславом Владимировичем, следует, что в нем принимали участие и княжеские тысяцкие. На них были возложены, в частности, обязанности переговорщиков со сдавшими свой город лагожанами. «И бы вечеръ. Воротиславъ Андрѣевъ тысячькый и Иванко Вячеславъ (тысяцкий — П.Т.) въсласта отрокы своя в городъ».[329]

Важная роль тысяцкого, как военачальника, прослеживается в известиях о битве Ярополка и Андрея Владимировичей с Ольговичами на реке Супое в 1136 г. Как свидетельствует летописец, в решающий момент союзники Всеволода Ольговича половцы дрогнули и побежали с поля боя. Преследовать их пустилась «Вододимерича дружина лучшая», то есть профессиональная дружина обоих князей. Бой тем временем не принес особого успеха киевским князьям и они «отѣхаша въ свояси». когда преследователи половцев, избив их, вернулись на полчище, то попали прямо в руки Ольговичам. «Яша бояръ много, Давыда Ярославича тысяцьскаго, и Станисдава Доброго Тудъковича и прочих мужий и внук Володимерь Василко Млричичь убьенъ бысть ту».[330] Из летописи следует, что именно тысяцкий и возглавлял «дружину лучшую». «Тысячкыи же съ бояры ихъ переже гнаша по половчихъ, избиша ѣ».[331]

О том, что военная функция была обычной для тысяцкого свидетельствует также летописная статья Ипатьевской летописи 1146 г. Готовясь отражать наступление дружин Изяслава Мстиславича на Киев, Игорь Ольгович, позвав бояр Улеба и Ивана Воитишича, заявил им: «Како еста у брата моего, такоже будете и у мене, а Оулѣвови рече: „Держи ти тысячю, какъ ей у брата моего держалъ“». Из дальнейшего рассказа следует, что оба боярина командовали отдельными полками, в которые их и отослал Игорь Ольгович. «И Оулѣвови тысячкому своему и Иванови Воитишичю тако же рече: „Поѣдита въ свои полкъ“». Изяслав Мстиславич шел на Киев со своим тысяцким, который, судя по всему, также предводительствовал отдельным полком. Именно ему и предались киевляне накануне сражения. «Кияне пославшеся и пояша у Изяслава тысячкого и съ стягомъ, и приведошл и к собѣ».[332]

Содержательные, хотя и не всегда четкие свидетельства о военной составляющей обязанностей тысяцких в Южной Руси датируются 80-ми годами XII в. В них не всегда содержится конкретное указание на должность, иногда имеет место смешение должностей тысяцкого и воеводы, но во всех случаях речь идет о них как ближайших княжеских сподвижниках. Под 1180 г. упомянуты киевский воевода Лазарь с Рюриковым полком, Борис Захарьевич с полком Владимира Рюриковича и Сдеслав Жирославич с полком Мстислава Владимировича. Как видно, только Лазарь назван воеводой, другие, не исключено, могли быть и тысяцкими, хотя в данный момент все они исполняли обязанности воевод.

В ряде известий одно и то же лицо выступает в двух ипостасях — и как тысяцкий, и как воевода. Речь идет о киевском боярине Славне. Под 1187 г., как свидетельствует летопись по Хлебниковскому списку, он в составе княжеско-боярского посольства из Киева ходил к Всеволоду Юрьевичу сватать дочь Верхуславу за Ростислава Рюриковича. «Того же лѣта с велика дни посла князь Рюрикъ Глеба князя шюрина своего с женою (Славна тысяцкого съ женою), Чюрыну с женою, иныи мнози боярѣ с женами ко Юрьевичю, к великому Всеволоду в Суждаль по Верхуславу за Ростислава».[333] В статье 1188 г. летописец именует Славна воеводой. «Романъ же испросися у тѣстя у своего у Рюрика на Галичь, река ему: „Ведуть мя галичане к собѣ на княжение, а пусти со мною сына своего Ростислава“. Рюрикъ же пусти с нимъ сына своего и Славна Борисовича воеводу».[334]

Об исполнении воеводских обязанностей тысяцким, на этот раз смоленским, отчетливо говорится в статье Ипатьевской летописи 1195 г. Во время военного конфликта между черниговскими князьями и Полоцком с одной стороны и Смоленском — с другой, во главе смоленского полка стоял тысяцкий Михалко Давыдович. «И тысячьскии Михалко Давыдовъ со смоленьскимъ полкомъ наряженъ бяшеть на полотьский полкъ, бяхуть во полотьскии князи помогающе Олговичем».[335]

Принципиально не отличались, по-видимому, функции тысяцких и в Новгороде. Известия Новгородской первой летописи конца XII — первой половины XIII в. определенно указывают на то, что им приходилось заниматься и военными делами. В походе 1234 г. князя Ярослава против Литвы принимал участие и тысяцкий Федор Якунович. Среди десяти знатных мужей Новгорода, убитых в бою, первым назван именно он. «А новгородьць ту убиша 10 мужь: Феда Якуновича тысячьского».[336]

Упоминания о тысяцких в Южной Руси встречаются в летописях вплоть до нашествия монголо-татар, а в Юго-Западной и позже. Под 1213, 1238, 1240 упомянут тысяцкий Дмитрий, под 1219, 1230, 1231 — тысяцкий Демян. Они были ближайшими помощниками князей Данила и Василько Романовичей, исполнявшими также и воеводские функции. В 1231 г. в битве с венграми тысяцкий Демян командовал одним из полков. «Василкови же идущу противу Оугромъ. А Дьмяну тысяцькому идущю и инѣмь полкомъ многимъ о шуюю».[337]

О тысяцком в Северо-Восточной Руси содержится упоминание в летописной статье 1252 г. Лаврентьевской летописи. «Того же лѣта. Приде Олександръ князь великий ис татаръ в градъ Володимеръ и усрѣтоша и со кресты у Золотых воротъ митрополитъ и вси игумени, и гражане, и посадиша на столѣ отца его Ярослава, тысящю предержащю Роману Михайловичю, и весь ряд».[338]

Согласно С. В. Юшкову, тысяцкие постепенно превращались в воевод. Однако наблюдения над служебными продвижениями, как они зафиксированы в летописях, позволяют придти скорее к обратному выводу. Воеводы постепенно становились и тысяцкими. Ян Вышатич начинал свою карьеру крупного правительственного чиновника — киевского тысяцкого — воеводой у Святослава Ярославича. Путята, перед тем как стать киевским тысяцким, длительное время (о чем свидетельствуют летописные статьи 1097, 1104, 1106 гг.) служил воеводой у Святополка Изяславича. Тысяцкий Ратибор пришел к этой должности через посадничество в Тмутаракани (1079 г.) и воеводство у Владимира Мономаха (1095 г.).

Письменные свидетельства о тысяцких не дают и малейших оснований говорить об их выборности, равно как и видеть в них представителей общинной власти, на чем особенно настаивает И. Я. Фроянов. Правда, при этом не приводит никаких доказательств. Нельзя же таковыми считать авторские рассуждения о том, что «нелепо думать, будто избрание тысяцкого состоялось до избрания князя». Речь идет о тысяцком Ратиборе, по утверждению И. Я. Фроянова, человеке из окружения Всеволода Ярославича и потому близкого Мономаху.[339] Но как вообще можно говорить об избрании Мономаха и Ратибора, если в летописи об этом нет и намека. Совещание в Берестове состоялось, как справедливо полагали многие историки, еще до того, как Владимир въехал в Киев. Следовательно, ни о каком избрании киевской общиной тысяцкого Ратибора (как и Мономаха) не может быть и речи. Он был тысяцким Мономаха и вместе с ним прибыл в Киев из Переяславля.

По роду своей деятельности тысяцкие были непосредственно связаны с городским и сельским населением (через разветвленный аппарат сотских и десятских), но это их нисколько не превращало в инструмент общинной власти. Они являлись княжескими чиновниками. На свои должности назначались князьями, именовались по ним и практически всегда разделяли судьбу своих суверенов. Это случалось даже тогда, когда тысяцкие пытались поставить на более сильного претендента. Так как это было с тысяцким Игоря Ольговича Глебом. Предав своего князя, он не сохранил должность. Изяслав Мстиславич пришел в Киев со своим тысяцким.

О какой выборности и общинном характере тысяцких можно говорить, если они, очень часто, были по отношению к городу, где исполняли свои обязанности, людьми пришлыми. Примеров этому в летописи достаточно. Одним из действующих лиц конфликта между новгородцами и князем Святославом Ольговичем в 1140 г. был тысяцкий, принявший сторону князя, и отрекомендованный летописцем, как кум Святослава. Вряд ли может быть сомнение в том, что неназванный по имени тысяцкий был человеком Святослава и принадлежал к той южнорусской дружине, с которой князю пришлось бежать в Полоцк. «Он же убоявъся и бѣжа и с женою, и съ дружиною своею в Полотескъ».[340]

Еще более наглядной иллюстрацией кочующего тысяцкого является Рагуйло Добрынич, который следовал за своим неудачливым князем Владимиром Мстиславичем из волости в волость. В этом статусе он находился при князе и тогда, когда тот не занимал никакого стола. Как это имело место в 1147 г., когда сам Владимир состоял при великом киевском князе Изяславе Мстиславиче.

Юрий Долгорукий был отправлен на княжение в Суздальскую землю с тысяцким Георгием Шимоновичем Со своими тысяцкими пришли в Киев Владимир Мономах и Изяслав Мстиславич. По существу, в аналогичном положении находились и два волынских боярина — Демян и Дмитрий, бывшие тысяцкими князей Василька и Данила Романовичей. Они пребывали на своих должностях независимо от того, прочно ли сидели их князья на столах или же временно теряли их.

Если исходить из летописных свидетельств, а не предвзятых предположений, придется признать, что должность тысяцкого всегда замещалась князьями и не была выборной. В большей мере это обосновывается на материалах Южной и Северо-Восточной Руси, но, по-видимому, относится и Руси Северной. Право или приоритет князя в решении вопроса о замещении должности тысяцкого и здесь выступает достаточно отчетливо. Вот несколько примеров этому.

1219 г. «Тогда отьяша (Святослав — П.Т.) посадничество у Твердислава и даша Смену Борисовицю, а тысяцькое у Якуна и даша Семыону Емину». Воля новгородского князя в замещении должности тысяцкого была определяющей и тогда, когда вечевое самоуправление в Новгороде приобрело устоявшиеся формы. 1269 г. «Тогда же даша тысячьское Ратибору Клуксовичю по княжи воли». О том, что Ратибор был мужем князя Ярослава, хорошо видно из событий 1270 г. Узнав о готовящимся мятеже, тысяцкий Ратибор поспешил предупредить о нем своего князя. «А заутра прибѣгоша къ князю на Городище тысячьскии Ратиборъ, Гаврило Кыяниновъ и инии приятели его».[341] Определенно княжеским тысяцким был Борис, бежавший в 1231 г. из Новгорода к князю Михаилу Всеволодовичу в Чернигов. «А Водовикъ то зло услышавъ, побеже съ Торжьку съ братьею и Борис тысячѣскыи и новотържьчи къ Михалу въ Цьрниговъ».[342] Нередко в Новгородской летописи тысяцкий именуется по князю или называется по отношению к нему «своим». «Князь же Святослав присла свои тысяцькыи на вѣче».[343]

Видимо, чтоб как-то согласовать вывод о противостоянии тысяцкого князю с летописными известиями, где его вовсе и нет, исследователи Новгорода высказали предположение о двух новгородских тысяцких — княжеском и республиканском. Н. Л. Подвигина мотивировала его тем, что в 1218 г. князь Святослав прислал на вече своего тысяцкого. Аналогичная запись имеется и в статье 1224 г. «Князь же Гюрги съ нашими мужи мужь свои присла, Романа тысячьского».[344] В обоих случаях речь идет о княжеских тысяцких, но нет и малейших указаний на то, что на вече присутствовал еще и какой-то другой, республиканский. Параллельное сосуществование двух тысяцких в Новгороде, из которых республиканский, будто бы, избирался от оппозиционной посаднику боярской группировки, невозможно обосновать имеющимися летописными известиями. Это определенно искусственная социологическая конструкция.[345]

Не может быть свидетельством наличия в Новгороде отдельного республиканского тысяцкого и церковный Устав Всеволода Мстиславича, или Рукописание Всеволода, в котором он представлен как представитель «всего Новгорода», или «житьих и черных людей» в торговом суде.[346] Речь здесь идет о гражданских компетенциях тысяцкого, которые имелись и в его южнорусских коллег. Достаточно вспомнить их участие в выработке судебного законодательства в Вышгороде (1072 г.) и Берестове (1113 г.). Известно, какими широкими управленческими полномочиями был наделен тысяцкий Юрия Долгорукого Георгий Шимонович. Летописное уточнение 1252 г. о том, что тысяцкий Владимира на Клязьме Роман Михайлович «придержащю» не только тысячу, но «и весь ряд», указывает на концентрацию в его руках всего гражданского судопроизводства.

В. Л. Янин высказал предположение, что первые летописные свидетельства о выборных тысяцких Новгорода датируются 1198 и 1215 гг.[347] Под 1198 г. сообщается об освящении архиепископом Гавриилом церкви св. Вознесения, созданной «Милонегомъ тысяцьскымъ», но указаний на его выборность нет. Как нет его и в статье 1215 г. В ней только сказано, что тысяцкий Якун вместе с посадником Георгием Ивановичем приглашал на новгородский стол князя Ярослава Всеволодовича. Разумеется, это не исключает того, что он мог быть представителем новгородцев, но не дает оснований считать его их избранником. В 1219 г. он был смещен со своей должности князем Святославом, а не решением веча, что было бы более естественным, если бы он им и ставился. Но это и указывает на непосредственную связь тысяцкого с княжеской властью.

М. Н. Тихомиров признавал, что тысяцкие назначались князьями, однако в своей практической деятельности они становились представителями городского населения. Опираясь на городское население, они представляли собой большую политическую силу, противостоящую княжеской власти. Основанием для такого утверждения послужило то, что князьям приходилось считаться с тысяцкими.

Действительно, приходилось, хоть далеко не всегда. Но разве это указывает на народный или общинный характер власти тысяцких? Конфликты между князьями и их окружением носили, так сказать, внутрисословный характер. Они происходили чаще всего, что хорошо видно по летописным свидетельствам, на почве предпочтения одного князя другому.

Нет совершенно никаких данных считать тысяцких представителями и защитниками торгово-промышленной демократии, как это казалось М. Н. Покровскому. Если бы это было так, не подвергались бы дворы этих защитников разграблению восставшими киевлянами (и новгородцами), среди которых определенно много было ремесленно-торгового люду.

Некоторая двойственность служилого положения тысяцких, наверное, имела место. Но вовсе не потому, что они заботились об интересах городского (сельского) населения или какой-то торгово-промышленной демократии. А потому, что должны были сообразовываться с настроениями боярского окружения князя, принимать решения о своем отступничестве от него. Однако, такие случаи все же единичны в истории института тысяцких.

При обсуждении гражданской компетенции тысяцких неизменно возникает вопрос их соотношения с сотскими и десятскими. Теоретически административное их единство не вызывает сомнений, поскольку все три звена порождены одной десятичной системой. Практически же из-за отсутствия источников, показать, как функционировали эти органы власти, когда возникли и что собой представляли, чрезвычайно сложно. На страницах летописи упоминания о них появляются в разное время. О тысяцких — в конце 80-х годов XI в., о сотских и десятских — в конце X в. «Устави на дворѣ въ гридьницѣ пиръ творити, и приходити боляром и гридем, и соцьскымъ и десяцьскым, и нарочитым мужем при князи и без князя».[348]

В последующем на страницах летописи чаще фигурируют сотские и тысяцкие, тогда как десятские упомянуты, кажется, всего два раза. В Уставе Всеволода и в летописной статье 1257 г. Последнее известие позволяет предполагать, что десятичная административная система функционировала в продолжении всей истории существования Древнерусского государства. «Тое же зимы приехаша численици исщетоша всю землю Суждальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую и ставиша десятники и сотники, и тысящники и темники».[349]

Определенное представление о ней можно составить на основании анализа жалованных грамот XIV–XVI вв., тщательно выполненного В. А. Кучкиным. Исследуя волостную общину Северо-Восточной Руси XV в., он пришел к обоснованному выводу, что она существовала уже в X–XI вв. Десятки (и сотни) были фискальными единицами, а число дворов или деревень в них не обязательно равнялось десяти или ста. Во многих грамотах речь идет о десятских (и сотских), когда пожалования выдавались на села, деревни и пустоши, расположенные в окологородном районе. Функционирование института десятских, согласно В. А. Кучкину, в городах и близ городов, а не в удаленных и глухих местах русских княжеств XIV–XV вв. ясно свидетельствует о том, что в средние века этот институт не был связан с крестьянскими общинами, как не были выборными и должности десятских.[350] Грамота 1329 г., адресованная холмогорскому посаднику и двинским боярам, среди участников пожалования, наряду с князем Иваном Калитой и новгородским посадником Даниилом, называет также новгородского тысяцкого Авраама.[351]

Разумеется, было бы заманчиво определить численность населения, находившегося под юрисдикцией всех трех категорий княжеских чиновников, но сделать это невозможно. Совершенно ясно, что под тысячей нельзя понимать численность населения или народного ополчения, которым тысяцкий якобы руководил во время военных действий. Княжеские города и волости были разными по своим размерам и количеству жителей, но в каждом из них был только один тысяцкий.

Ничего не дает и путь исчисления размеров названных административно-фискальных единиц по дворам. Их число в различных княжеских городах также было не одинаково. Реально предположить, что сотские и десятские начальствовали (собирали пошлины) над населением, проживавшим в соответствовавшем количестве дворов или деревень, но данных для этого у нас нет. Возможно, и даже наверное, изначально тысяча, сотня и десяток представляли собой вполне конкретную числовую величину дворов, деревень или людей, но с течением времени превратились лишь в обозначения определенных административно-территориальных единиц. Будь то в городе или сельской округе. В связи с этим трудно утверждать, что выдерживалась строго и сама десятичная численность управленческих чиновников. В Новгороде, судя по Уставу Всеволода, действительно насчитывалось десять сотских. Не исключено, что столько же имели и другие столичные города. Однако, для княжеских городов второго порядка (Вышгород, Псков, Новгород-Северский, Луцк, Звенигород, Белгород и др.) наличие десяти сотских кажется малореальным.[352]

Наиболее полно связь институтов десятичной системы изучена на материалах Новгорода, хотя она и не являлась особенностью только этого города. Тысяцкие и сотские упоминаются в Киеве, Пскове, Галиче, Смоленске и др. городах. В. Л. Янин полагает, что в Новгороде системе сотен, подчиненной княжеским сотским и тысяцкому, противостояла система концов, находившаяся в ведении боярского посадника. Сотни не образовывали особых районов в Новгороде; усадьбы сотского населения располагались чересполосно с боярскими патронимиями.[353] С конца XII в. двойная административная система Новгорода, согласно историку, еще больше усложнилась. Появилась, будто бы, параллельная система вечевых тысяцких; сотни активно высвобождались из-под юрисдикции князя.[354]

Имеющиеся данные не позволяют безоговорочно согласиться с этим выводом. Княжеская юрисдикция над сотнями оставалась вплоть до времени монголо-татарского нашествия. Это хорошо видно из Устава Всеволода о церковных судах, людях и мерилах торговых, который, согласно В. Л. Янину, датируется первой четвертью XIII в. В статьях 3 и 4 мы находим перечисление лиц княжеской администрации, участвовавших в выработке Устава, среди которых фигурируют и десять сотских.

В Киеве и других русских городах, где вечевые порядки не обрели такого развития, как в Новгороде, городское административное деление и управление определенно не осложнялись параллельными структурами. Система тысяцких, сотских и десятских находилась в ведении княжеской власти и представляла собой единую судебно-фискальную структуру. Подтверждением этому может быть киевское восстание 1113 г., острие которого было направлено против администрации умершего князя Святополка — тысяцкого Путяты и сотских. Впрочем, аналогичные действия новгородских низов по отношению к своим тысяцким также указывают скорее на княжеское, чем общинно-вечевое происхождение их власти.

Сотские, подобно тысяцким, нередко входили в число ближайших княжеских советников, заседали в вече (совете), участвовали в выработке судебных уставов. Сотник Пантелей принимал участие в составлении в 1229 г. известного Смоленского договора. Десять новгородских сотских, о чем уже шла речь, имели отношение к выработке Устава Всеволода. Галицкий сотник Микула, вместе с тысяцким Демьяном, заседал в вече, созванном Данилом Романовичем. Это он сказал князю знаменитую фразу: «Господине, не погнетши пчелъ меду не ѣдать».[355]

О функциональном содержании власти сотских в исторической литературе содержится такая же разноголосица, как и по поводу тысяцких.

Большинство историков видели в них прежде всего военачальников. Первым верно определил сотню А. Е. Пресняков. Он считал ее учреждением городским и не военным, а судебно-административным. Что касается связи тысяцкого с сотскими, то она не вызывала у него сомнений по самому названию должностей и характеру их функциональных обязанностей, хотя прямых указаний на нее для южных городов он не находил. В связи с этим, историк не склонен был рассматривать тысяцких и сотских, как единую по происхождению систему. Перед нами, утверждал он, не одна проблема о происхождении тысячно-сотенной организации, а две разные — о тысяцких и сотнях с их сотскими.[356] Присоединился к выводу М. С. Грушевского, считавшего сотских не народными должностными лицами, а княжескими. Не отрицал категорически их выборности и одновременно видел в них орудия княжего управления, а не представителей местного общества.[357]

Чтобы социальное содержание института тысяцких стало более определенным, необходимо выяснить, кто же занимал эти должности. Выше уже приводились разноречивые высказывания на этот счет. По существу, спор о том, из какого боярства происходили тысяцкие — земского или дружинно-княжеского — не столь существенен. Так называемые «земцы», в коих некоторые историки склонны видеть чуть ли не представителей народа, были также далеки от него, как и дружинно-княжеские. Отличались одни от других только степенью оседлости. «Земцы» ведь происходили из той же княжеской старшей дружины, мужей лучших, которые получали крупные земельные наделы от князей и оседали на землю.

Анализ имеющихся в летописи известий о тысяцких полностью подтверждает выводы В. О. Ключевского, А. Е. Преснякова и других историков, полагавших, что ими были преимущественно представители родовитого боярства. Многие династии занимали свои должности на протяжении десятков и даже сотен лет, превращая службу князьям в наследственное семейное дело.

Наглядный пример этому — боярский род Вышаты. Сам Вышата служил сначала новгородскому князю Владимиру Ярославичу, а затем и Ярославу Мудрому. Его сын Ян Вышатич был воеводой (тысяцким) Святослава и Всеволода Ярославичей, а также и Святополка Изяславича. Второй сын Вышаты — Путята служил воеводой и тысяцким у Святополка. Ряд свидетельств позволяет утверждать, что родословная этого боярского рода уходит еще в X в. В летописной статье 1064 г. содержится сообщение, что вместе с внуком Ярослава Мудрого Ростиславом Владимировичем бежал в Тмутаракань и «Вышата, сынъ Остромиръ, воеводы Новъгородского».[358] М. Д. Приселков отрицал родственную связь Вышаты и Остромира.[359] Д. И. Прозоровскому казалось, что она вполне могла существовать. Остромир, скорее всего, являлся сыном новгородского посадника Константина и внуком Добрыни. Основанием этому может служить приписка в Остромировом Евангелии 1056–1057 гг., где Остромир назван родственником Изяслава Ярославича. Понять смысл утверждения приписки можно лишь в том случае, если предположить, что Остромир был сыном Константина и, следовательно, внуком Добрыни — дяди Владимира Святославича.[360]

Известны попытки еще более удревнить боярский род Добрыни — Вышаты. А. А. Шахматов называл в качестве отца и деда Добрыни Мстишу Свенельдича и Свенельда.[361] Д. И. Прозоровский доказывал, что Добрыня и Малуша — мать Владимира Святославича — являлись детьми Малка Любечанина — древлянского князя Мала.[362] Разумеется, ни одну из этих версий доказать невозможно, хотя вторая кажется более реалистичной. Родство Добрыни и его наследников с правящим княжеским родом могло вестись только через его сестру Малушу. Однако, какой бы ни была родословная боярского рода Добрыни — Вышаты, несомненным остается ее ведущее положение в княжеской администрации в продолжении более чем столетнего периода.

Видное место занимал также боярский род Чудиных. Первый из известных Чудиных — Микула, как свидетельствует летопись, в 1072 г. держал Вышгород, был, вероятно, наместником или тысяцким Святослава Ярославича. Брат его Тукы служил у Изяслава и Всеволода Ярославичей, хотя по летописным известиям и невозможно определить в какой должности — тысяцкого или воеводы. Тот факт, что он оставался с князем в течение всего мятежного времени 1068 г., свидетельствует о его высоком положении при дворе Изяслава. В летописной статье 1136 г. Ипатьевской летописи содержится упоминание о муже Ярополка Владимировича Станиславе Добром «Тудъковиче», который, не исключено, был сыном боярина Изяслава Туки.[363]

На продолжении жизни трех поколений прослеживается еще один боярский род, тесно связанный службой с южнорусскими князьями. Основателем его был Нажир Переяславич, служивший, как можно заключить по летописной статье 1162 г. киевскому князю Ростиславу Мстиславичу. Его сын Жирослав Нажирович был воеводой у того же князя. Внук Сдеслав Жирославич, судя по свидетельствам летописных статей 1180 и 1183 гг., был ближайшим помощником князя Мстислава Мстиславича, занимавшего в те годы стол небольшого поднепровского города Треполя. Летописец замечает, что Мстислав выступил в поход на половцев «со Сдеславом Жирославичемъ с мужемь своимъ».

Еще один боярский род в продолжении трех поколений находился на княжеской службе. Первым в нем назван Борис Захарьевич, который служил не то воеводой, не то тысяцким у Владимира Мстиславича. Затем его место занял сын Славн, а внук — Иван Славнич стал тысяцким великого князя киевского Владимира Рюриковича.

Аналогичная служивая династичность боярских родов имела место и в других землях и княжествах Руси. Показательным в этом плане может быть пример с суздальскими тысяцкими, рассказ о которых содержится в Киево-Печерском Патерике. Их род происходил от некоего Африкана, брата варяжского воеводы Ярослава Мудрого — Якуна. Последний, после смерти брата, изгнал его сыновей из принадлежавших им владений. Один из них — Шимон пришел в Русь. Ярослав Мудрый определил его на службу к сыну Всеволоду. Замечание «да будет старей у него» свидетельствует, что Симон (так он стал называться на Руси после принятия православия) являлся, по существу, тысяцким Всеволода. Со временем в аналогичном положении оказался и сын Симона Георгий. Владимир Мономах отправил его в Суздальскую землю со своим сыном Юрием. «Тысяцкому же своему, яко отцю, передасть область Суждальскую».[364] О высоком статусе тысяцкого Георгия свидетельствует тот факт, что он удостоился чести совершить дарение в Киево-Печерский монастырь равное княжескому. «В лѣто 6638 Георгий Ростовский и тысячкой окова гробъ Феодосьевъ, игумена Печерьскаго при игумене Тимофѣи».[365] В Хлебниковском списке содержится и отчество Георгия «Шимонович».

Подводя итог сказанному, можно уверенно утверждать, что тысяцкие занимали в системе княжеской администрации наивысшую должность, в ведении которой находились все гражданские дела, а в случае необходимости и военные. На свои должности тысяцкие назначались князьями из наиболее знатных боярских родов. Практически во всех упоминаниях названы по имени и отчеству, что свидетельствует об их особом статусе в жизни города и земли. Разумеется, никакими представителями вечевых общин они не были. Являлись княжескими слугами и всегда именно так представлены летописцами. В исполнении своих административно-фискальных обязанностей опирались на разветвленный административный аппарат, состоявший из сотских и десятских, а также, возможно, и тиунов, оказывавшихся нередко, как тысяцкие и сотские, объектом народного недовольства.

Что касается происхождения десятичной (сотенной и тысячной) системы на Руси, то вряд ли оправдано связывать это, как утверждал А. Е. Пресняков, только с княжеской властью. Она ведь была практически у всех европейских народов и, по-видимому, восточные славяне не были исключением. В государственный период из военной организации эволюционировала в административно-территориальную, подчиненную княжеской власти. Разумеется, нет никаких оснований и для хронологического расчленения десятично-сотенно-тысячной системы.

Глава 6

Посадник

Посадничество лучше всего изучено на материалах древнего Новгорода. Особенно полно в трудах В. Л. Янина, посвятившего этой теме фундаментальное монографическое исследование.[366] К сожалению, ничего подобного нет о посадниках других русских земель. Разумеется, тема эта не обойдена совсем в исследованиях отечественных историков, но затронута в них скорее попутно, чем специально. То ли потому, что они не видели в ней особой проблемности, то ли потому, что она очень бедно представлена в летописных свидетельствах.

Может больше других уделил внимание посадникам М. А. Дьяконов, считавший их княжескими наместниками в городах и связующим звеном между последними и князьями, которыми они были посажены. Первой их обязанностью, согласно историку, было охранение власти своего князя над вверенной ему областью. Посадникам принадлежала военная и судебная власть. В общем порядке, утверждал М. А. Дьяконов, посадников назначал князь, но в отдельных случаях и вече считало себя вправе вмешиваться в это дело. Что касается социального происхождения посадников, то набиралась они преимущественно из числа старших мужей и бояр. За свою службу князю получали определенную долю судебных пошлин из населения.[367]

По существу, не было среди исследователей и сколько-нибудь заметных разногласий относительно социального статуса посадников. Все они соглашались с известным выводом В. О. Ключевского, уравнивавшем его с княжеским. Точнее, согласно историку, сыновья великого киевского князя правили областями в качестве его посадников и платили, как посадники, дань великому князю-отцу. По мнению А. Е. Преснякова, посадники происходили из старшей дружины князей, члены которой, тем самым, отрывались от княжего двора.[368] Аналогично понимал институт посадничества и С. В. Юшков, утверждавший, что посадники были полномочными представителями княжеской власти на местах во всех ее проявлениях и назначались князьями. Будучи представителями князя в городе они выполняли функции самого князя: судили, собирали дань и разные пошлины, ведали полицейскими делами, руководили военными силами.[369]

Относительное невнимание историков к теме кажется тем более досадным, что посадничество, по своему происхождению, является киевским, а его новгородская эволюция не характеризует явление в целом. На определенном этапе исторического развития социальное содержание посадничества на севере Руси претерпело значительные изменения, тогда как в остальных русских землях оставалось в изначальной своей форме.

Может показаться парадоксальным, но вплоть до второй половины XI в. история южнорусского посадничества полнее всего прослеживается на новгородской жизни. Если не считать мифического Гостомысла, все остальные посадники Новгорода X–XI вв. были киевскими по происхождению. Да, по существу, и по функциональному исполнению обязанностей, поскольку являлись представителями и назначенцами киевских князей.

Впервые о новгородских (киевских) посадниках речь идет в статье 977 г. Повести временных лет. Узнав о том, что Владимир Святославич оставил Новгород и бежал за море, «Ярополкъ посадники своя посади в Новѣгородѣ, и бѣ володѣя единъ в Руси».[370] Некоторое недоумение в этом известии вызывает множественное число посадников. Можно было бы принять это за описку, но такая множественность присутствует и в статье 980 г. Вернувшись из варяг в Новгород, Владимир заявил посадникам Ярополчим: «Идѣте къ брату моему и рцѣте ему: „Володимеръ ти идеть на тя“».[371] Скорее всего объяснение этой множественности заключается в том, что посадники из Киева были посланы не только в Новгород, но и в другие центры земли.

Овладев киевским столом, Владимир, надо полагать, как и его брат, в Новгороде посадил своего посадника. «Володимеръ же посади Добрыну, уя своего в Новѣгородѣ».[372] Наличие давней посадничей традиции в Новгороде подтверждает и летописная статья 1014 г. В это время здесь уже княжил сын Владимира Ярослав, отказавший в выплате дани Киеву. Это было неслыхано, что и счел необходимым отметить летописец. «Ярославу же сущю Новѣгородѣ, и урокомъ дающю Кыеву двѣ тысяча гривенъ от года до года, а тысячю Новѣгородѣ гридемъ раздаваху. И тако даяху вси посадници новгородьстии, а Ярославъ сего не даяше к Кыеву, отцю своему».[373]

Ссылка на принятую практику, которой неукоснительно следовали «вси посадници», по существу, включает в их ряд и Ярослава Владимировича. Как справедливо считает В. Л. Янин, летописец, по существу, ставит знак равенства между посадниками ранней поры и князьями, получавшими власть над Новгородом из рук киевского князя. Носители такой формы посадничества появились в Новгороде уже в первой половине X в.[374]

Следующим известным по имени посадником Новгорода был сын Добрыни Константин. Об этом сказано в Новгородской первой летописи младшего извода. Ярослав «иде к Кыеву, и посади в Новѣгородѣ Коснятина Добрыница»[375]. Далее в летописи, без определенной хронологической привязки, следует рассказ о конфликте, возникшем между Ярославом и Константином, закончившимся опалой и казнью последнего. Причиной его, надо полагать, явилось нежелание Константина уступить свое место сыну Ярослава Илье (может Владимиру). Это кажется тем более вероятным, что сведения о Константине фигурируют не только в списке посадников, но и в списке новгородских князей, отражая тем самым, как полагает В. Л. Янин, тождественность форм посадничей и княжеской власти X — первой половины XI в.[376]

В литературе можно встретить мысль, что конфликт между Ярославом и Константином произошел около 1019 г. и был вызван слишком независимым поведением посадника, ограничившего волю своего сюзерена. Потерпев поражение от Святополка и Болеслава на Буге, Ярослав, будто бы, собирался, по примеру своего отца, бежать за море, но этому решительно воспрепятствовал Константин. «Ярославу же прибѣгшю Новугороду, и хотяше бажати за море, и посадникъ Коснятинъ, сынъ Добрынь с новгородьци росѣкоша лодьѣ Ярославлѣ».[377] Конечно, это был слишком незначительный повод (если был вообще) для столь жестокого конфликта. Да и по времени, согласно хронологическим расчетам, он никак не мог произойти в 1019 г. В таком случае, как справедливо замечает В. Л. Янин, мы должны были бы предполагать существование длительного периода, вообще не заполненного посадничеством, что представляется невозможным.[378]

После смерти Ярослава Мудрого и утверждения на великокняжеском столе Изяслава Ярославича посадником Новгорода становится Остромир. Сообщения об этом находятся в Новгородской летописи, а также в «Остромировом Евангелии». В летописи под 1054 г. сказано: «И приидѣ Изяславъ к Новугороду и посади Остромира в Новѣгородѣ. И иде Остромиръ на Чюдь с новгородци и убиша его Чудь и много паде новгородець с ним».[379]

Запись поздняя, обобщенно хроникальная, объединяющая в одном тексте два разновременные события. Скорее всего, Остромир погиб в битве между новгородцами и чудью, которая произошла в 1060 г. «И изидоша противу имъ (чуди — П.Т.) плесковцѣ и новгородци на сѣчю, и паде руси 1000, а сосолъ бещисла».[380] Исходя из этого, можно предполагать, что Остромир посадничал в Новгороде шесть лет.

В «Остромировом Евангелии» также говорится о посажении Остромира на новгородское посадничество Изяславом Ярославичем, хотя и не уточняется, в каком году это произошло. «Изяславу же кънязю тогда предрьжащу обе власти: и отца своего Ярослава и брата своего Володимера. Сам же Изяслав кънязь, правляаше стол отца своего Ярослава Кыеве. А брата своего стол поручи правити близоку своему Остромиру Новегороде».[381]

Из буквального смысла этого свидетельства следует, что новгородское посадничество представляется его автору, по существу, как княжеское настолование. Остромиру поручен в управление стол брата великого князя. В. Л. Янин полагает, что Остромир не был непосредственным преемником Владимира Ярославича, так как в год его смерти еще правил Ярослав и замещение новгородского стола было его заботой.[382] Формально это действительно так, но почему тогда автор записи в Евангелии говорит именно о таком наследовании? Не является ли это свидетельством того, что новгородский стол между 1052 и 1054 гг. оставался вакантным и туда не был послан ни князь, ни посадник? Если это так, тогда Остромир определенно мог быть воспринят современниками как непосредственный преемник Владимира, т. е. человек, занявший новгородский стол после него.

По существу, на Остромире и прерывается новгородское посадничество в его изначальной киевской княжеобразной форме. Подводя итог этому периоду, В. Л. Янин отметил, что новгородские посадники X–XI вв. занимали такое же место в общей системе перехода новгородского стола, как и князья. И те и другие были наместниками великого киевского князя, несущими одни и те же функции.[383] На этом основании он пришел к выводу, что новгородский вариант посадничества вообще являлся системой организации Киевского государства начальной поры и что со второй половины XI в. посадничеству противостоит идея княжеских вотчин, идея независимости столов от воли киевского князя.[384]

Здесь и с хронологией явления не все однозначно, и с самой идеей. Это правда, что на знаменитом Любечском княжеском съезде была провозглашена идея независимости вотчинных владений. Но правдой является и то, что она не отменила принцип старейшинства. Ни на общедревнерусском уровне, ни на земельном. В пользу этого свидетельствует постоянная борьба князей за киевский и удельные столы, а также связанные с ней перемещения князей. Их путь к Киеву, как правило, проходил через удельные столицы. Владимир Мономах прежде чем стать великим киевским князем, занимал столы в Чернигове, Смоленске, Переяславле. Его сын Мстислав до Киева княжил в Новгороде и Белгороде, а внук Изяслав — во Владимире-Волынском и Переяславле. По существу, таким же ступенчатым (лествичным по летописной терминологии) было восхождение князей и в пределах отдельных земель.

Ничего нового в этом не было. Точно так князья проходили путь к вершинам древнерусской власти и в X–XI вв. Достаточно вспомнить, что Ярослав Мудрый, прежде чем занять киевский стол, княжил в Ростове и Новгороде. И, разумеется, его положение там не было совершенно тождественным посадскому. Об этом свидетельствует уже факт реализации им претензий на великокняжеский стол. Можно ли представить на его месте, скажем, Добрыню, Коснятина или Остромира? Конечно, нет. При исполнении одних и тех же функций новгородские князья и посадники занимали совершенно разное место в системе государственной власти на Руси.

Специфика новгородского посадничества ранней поры, порождающая некоторую иллюзорность его равнозначности с княжением, заключалась в том, что, во-первых, посадники, как бы, действительно замещали князей, а, во-вторых, что все они были княжескими родственниками. Вероятно, именно это обстоятельство дало основание поздним летописцам включить Коснятина не только в список новгородских посадников, но и в списки князей. Но мы ведь знаем, к чему привели его амбиции. И определенно Добрыня, Коснятин и Остромир не являлись в общей цепи перемен на новгородском столе такими же звеньями, какими были Ярослав, Илья, Владимир и другие князья, как это кажется В. Л. Янину.

Видимо, действительно можно говорить о «переходе власти над Новгородом от Ярослава к Коснятину, от Коснятина к Илье, а затем к Владимиру», но нельзя тоже самое утверждать по отношению новгородского стола. Посадники его никогда не занимали. Вывод этот следует из уже цитировавшегося свидетельства «Остромирова Евангелия». Изяслав Ярославич не посадил Остромира на новгородском столе, а поручил его в управление: «А брата своего стол поручи правити близоку своему Остромиру».

Выше шла речь о том, что согласно В. Л. Янину, новгородская княжеско-посадническая форма правления являлась универсальной системой организации древнерусской государственной власти вплоть до конца XI в. Если иметь ввиду степень административной зависимости местной власти от Киева, то, наверное, с этим можно согласиться, если же форму правления, то ничего похожего в остальных удельных столицах не было. Со времени учреждения в них княжеских столов занимались они исключительно представителями княжеского правящего рода и нет ни одного летописного свидетельства о том, что равнозначные управленческие функции исполняли там и посадники.

Институт посадничества, судя по всему, столь же давний в древнерусской действительности, как и институт княжения. Впервые под своим названием он упомянут под 977 г., но фактически имел место и до этого. Практика раздачи городов и волостей «мужам своим» зафиксирована уже во времена Рюрика. После смерти братьев, как пишет летописец, «прия власть Рюрикъ, и роздал мужемъ своимъ грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Бѣлоозеро».[385] С аналогичным явлением мы встречаемся и в правление Олега. По пути из Новгорода в Киев он овладел Смоленском и Любечем, и в каждом из этих городов посадил «мужа своего».[386]

Не приходится сомневаться в том, что и знаменитая управленческая реформа княгини Ольги являлась ни чем иным, как учреждением киевского посадничества на подвластных ей территориях. «Становища еѣ и ловища», а также «мѣста и погосты», которые она устанавливала «по всей земли», определенно предполагали учреждение в них киевской администрации. Тех же княжеских посадников, хотя в летописи об этом прямо и не говорится. Лишь в рассказе об овладении Ольгой Искоростенем сказано, что прежние старейшины града были пленены, а оставшееся в живых население — предано работам «мужамъ своимъ».

Продолжение этой реформы осуществил Святослав, окончательно покончивший с племенными князьками. Как полагал С. В. Бахрушин, их либо истребили, либо свели в степень посадников великого князя киевского.[387]

Аналогичные процессы имели место и во время княжения Владимира Святославича. В летописной статье 980 г. говорится, что в качестве вознаграждения за помощь в овладении Киевом часть варягов получила земельные владения. «И избра от нихъ мужи добры, смыслены и храбры, и раздая имъ грады».[388] Конкретно о посадниках говорится в статье 996 г., рассказывающей о поставлении в Василеве церкви святого Преображения и свершившихся по этому поводу празднеств. «И съзываша боляры своя, и посадники, старѣйшины по всѣм градомъ, и люди многы, и роздая убогимъ 300 гривен».[389] Упоминание посадников сразу же после «своих бояр» определенно свидетельствует об их высоком административном статусе, а множественное число указывает на распространенность этого института.

Последующие летописные известия о южнорусских посадниках показывают их как княжеских наместников, призванных осуществлять суверенитет своего князя в определенных административно-территориальных округах. Когда в 1079 г., после неудачного похода в Русь, князь тмутораканский Роман был убит половцами, а его брат Олег Святославич сослан в Константинополь, великий киевский князь взял Тмуторакань под свое управление. Вместо князя он отправил туда посадника. «Всеволодъ же посади посадника Ратибора Тмуторокани».[390] В 1081 г. князья Давыд Игоревич и Володарь Ростиславич изгнали Ратибора из этого города, сели в нем сами, восстановив тем самым княжеский его статус.

Похожие события произошли в 1097 г. на Волыни. Выполняя решения Любечского съезда о лишении волости Давыда Игоревича, киевский князь Святополк Изяславич вынудил его покинуть Владимир, в котором был посажен его посадник. «Святоша же и Путята прияста град, и посадиста посадника Святополча Василия». Вскоре, однако, Давыд Игоревич с помощью половецкого хана Боняка восстановил status quo. Посадник Василий вынужден был бежать из Владимира: «Посадник же Василь выбѣже, а Давыд перея Володимерь и сѣде в нем».[391]

В обоих случаях посадники были посажены в княжеских городах, сменив в них князей. На первый взгляд ситуация схожая с новгородской. Как утверждает М. Б. Свердлов, если в городе существовал ранее княжеской стол, но князя в данный период в городе не было, то княжеский стол поручался посаднику. Посадник мог быть посажен в стольном городе вместо князя, если этот князь был враждебен и изгнан во время предшествующей междуусобной борьбы.[392]

Согласиться с таким объяснением роли посадника в стольном городе совершенно невозможно. Это иллюзорная тождественность его с князем. Конечно, и Ратибор в Тмуторакани, и Василий во Владимире являлись княжескими наместниками, но определенно не обладали княжескими полномочиями. Это отличие посадников от князей отражено и в самой летописной формуле их назначений. Князей сажают (или они сами садятся) в городе. «Святополкъ перея Володимерь, и посади в нем сына своего Ярослава».[393] «Володимеръ Мономахъ сѣде в Киевѣ».[394] Посадников же сажают не в городе, а на посадничество, то есть на конкретную должность. «Посади посадника Ратибора Тмутораканю» или «Посади посадника Святополча Василия».

Из последующих известий о посадниках следует, что они были полномочными княжескими представителями, присутствие которых в том или ином городе закрепляло его юридический статус, как и волости ему принадлежащей. Показательным в этом отношении может быть свидетельство летописной статьи 1116 г. В этом году зять Мономаха византийский царевич Леон осуществил военный поход на Дунай, где захватил несколько городов: «И вдася городов ему дунайскыхъ нѣколко». В Доростоле он был предательски убит двумя сорочинами, подосланными императором Алексеем Комниным. После этого Мономах посылает на Дунай своего воеводу «и посажа посадники по Дунаю». Надолго закрепить за собой подунайские города Киеву не удалось. Повторная военная экспедиция сюда во главе с сыном Мономаха Вячеславом и его воеводой Фомой Ратиборичем, не имела успеха: «И пришедъ къ Дьрьсту, и не въспѣвше ничто же, воротишася».[395]

Любопытные свидетельства о южнорусских посадниках относятся ко времени великого княжения Изяслава Мстиславича. Во всех случаях они связаны с рассказами о территориальных и владельческих претензиях князей в старой Руской земле.

Придя к власти в Киеве в 1146 г., Изяслав Мстиславич привел к присяге мятежного князя Святослава Всеволодовича и дал ему волость, в которую входили города Бужьскый и Межибожье. Кроме них, по-видимому еще три города, поскольку в летописи значится цифра 5. Оказалось, что свои права на эти владения заявил и дядя Изяслава Вячеслав. Полагая, что именно он являлся старейшиной и послушав своих бояр, он «не приложи чести ко Изяславу, отъя городы опять, иже бяшеть отъ него Всеволодъ отъял; не токмо же то, но и Володимеръ зая, посади в нем Андрѣевича». Изяславу это не понравилось. Он направил против Вячеслава брата Ростислава и Святослава Всеволодовича и лишил дядю Туровского стола. «И отъя отъ него Туровъ, и епископа туровского Акима, и посадника его Жирослава Иванковича».[396] В Лаврентьевской летописи говорится не о посаднике, а о посадниках, которых Ростислав «исковавъ приведе».[397]

Из буквального содержания свидетельства Ипатьевской летописи следует, что Жирослав Иванкович исполнял посадничьи обязанности в Турове при князе Вячеславе. Чем это было вызвано, сказать сложно. Больше с примерами совместного сидения в том или ином городе князя и посадника мы не встречаемся.[398]

Как редко встречаемся, по существу, и с примерами, когда южнорусские посадники названы по именам. Здесь имеем очень редкий случай, возможно обусловленный тем, что Жирослав Иванкович был очень заметной политической фигурой в продолжении едва ли не тридцати последующих лет. Лишенный посадничества, он в 1147 г. перешел на службу к князю Глебу Юрьевичу. В 1149 г. летописец отмечает предводительство Жирослава над отрядом, высланным Вячеславом и Юрием Долгоруким против половцев. В 1159 г. он находился на службе у новгород-северского князя Святослава Ольговича и выполнял его посольские поручения к Изяславу Давыдовичу. В 1171–1175 гг., по-видимому, посадничал с перерывами в Новгороде, будучи представителем князя Андрея Боголюбского. «И присла Жирослава посадничати с мужи своими».[399]

Содержательно близкие свидетельства о посадниках находятся в летописной статье 1147 г. Ипатьевской летописи. В ней речь идет о походе Глеба Юрьевича на Курск. При подходе его к городу, куряне выпроводили своего князя Мстислава, а у Глеба взяли посадника. «Куряне же послаша къ Гюргевичю, и пояша у него посадникъ к собѣ; и посади своего у нихъ посадника».[400] Из продолжения рассказа выясняется, почему в курске был посажен посадник. Глеб то ли не собирался совсем занимать курский княжеский стол, то ли не имел намерения сделать это немедленно. После Курска он посадил посадника в Выре, а также в других посеймских городках. «И посажа посадникы свои Глѣбъ Гюргевичь по Посеймью за полемъ и у Выря».[401]

Из продолжения статьи можно придти к выводу о том, что подчинить себе город Вырь Глебу не удалось. Когда к нему подступил Святослав Всеволодович и потребовал сдачи, пригрозив при этом отдать город «половцемъ на полонъ», выревцы заявили: «Князь у нас Изяслав». Несомненно имелся в виду великий киевский князь.

В статье 1148 г. Лаврентьевской летописи имеется не совсем понятная запись о посадниках Ростислава Юрьевича, посаженных им после его прихода в Городец. «А Ростиславъ иде в Городець, а по городомъ посажа посадники своя».[402] О каких городах здесь речь, летописец не уточнил. Поскольку в округе Городца Остерского другие города неизвестны, можно думать, это имелись в виду те, которые он занимал по решению Изяслава Мстиславича. «И да ему Божьскый, Межибожье, Котелницю и ины два города».[403] Случилось это, видимо, во время похода Изяслава на Юрия Долгорукого и, разумеется, без позволения великого князя. Можно думать, что именно это самовольство Ростислава послужило основанием для Изяслава обвинить его в измене, поскольку Бужскую волость он получил вместе с поручением охранять Рускую землю с запада.

Около 1152 г. вокруг Бужской волости разгорелся конфликт между Изяславом и Володимирком Галицким. Каким-то образом она оказалась во владении галицкого князя и Изяслав Мстиславич прилагал все усилия, чтобы вернуть ее под киевский суверенитет. Закончилось все военными действиями, в результате которых Владимирко был силой принужден к миру и согласился вернуть захваченные города. Прекратив военные действия и уйдя во Владимир, Изяслав «посла посадники своя въ городы, на немъ же бяше крестъ цѣловалъ Володимеръ, въ Бужескъ, въ Шюмескъ, въ Тихомль, у Выгошевъ, у Гноиницю». Однако, галицкий князь, как только минула опасность, отказался от клятвы и не пустил изяславовых посадников: «И не да ихъ Володимеръ».[404] Там, надо думать, сидели галицкие посадники.

Еще одной волостью, где княжеское управление осуществлялось через посадников, являлась Вятичская. Об этом можно заключить на основании летописных свидетельств о конфликте в стане черниговских князей 1147 г. Святослав Ольгович, после дружеской встречи с Юрием Долгоруким в Москве, пошел на вятичь. До прихода его из вятичских городов бежали посадники черниговских князей Владимира и Изяслава Давыдовичей. «В то же веремя выбѣгоша посадничи Володимери (и) Изяславли из Вятичь, изъ Бряньска, и изъ Мьченьска, и изъ Блеве».[405]

В 1164 г. новгород-северский князь Святослав Всеволодович, получив тайное приглашение епископа Антония занять черниговский стол после смерти Олега Святославича, прежде чем прибыть в Чернигов, «посадники посла по городомъ».[406]

Отрывочные известия, относящиеся к концу XII — началу XIII в., свидетельствуют, что институт посадничества в Руси функционировал вплоть до монголо-татарского нашествия. В 1195 г. Всеволод Юрьевич, получив в старой Руской земле волость из пяти городов (Торческ, Корсунь, Богуслав, Треполь и Канев), Торческ отдал своему зятю Ростиславу Рюриковичу, «а въ иныи городы посла посадникы своя».[407] В 1206 г. Киев захватил черниговский князь Михаил Всеволодович и «посла посадникы по всѣмъ городам Киевьскымъ».[408] Аналогичным образом действовал Всеволод Юрьевич в Рязанской земле в 1207 г. Примирив между собой молодых рязанских князей Олега и Романа и отдав Пронск Олегу Владимировичу, Всеволод всю остальную землю вместе с Рязанью прибрал К СВОИМ рукам. «А самъ поиде Рязаню, посадникы посажавъ своѣ по всѣмъ городам ихъ».[409]

По существу, на положении посадника оказался в Киеве и галицкий воевода Дмитрий, посаженный в нем накануне подхода к древней столице Руси монголо-татар. Перед этим Данил Галицкий вывел из Киева князя Ростислава Смоленского. «Данилъ же ѣха на нь и я его (Ростислава — П.Т.) и остави в немъ Дмитра, и вдасть Кыевъ в руцѣ Дмитрови обьдержати противу иноплеменьныхъ языкъ».[410]

Знакомясь с летописными известиями, нетрудно заметить, что институт посадничества занимал одно из важнейших мест в административно-владельческой системе Руси. Посадники представляли собой, по существу, княжеских наместников в том или ином городе, являлись исполнителями их функций. Об этом со всей очевидностью свидетельствует поучение Мономаха, в котором он объяснял сыновьям, как надо исполнять княжеские обязанности.

«Еже было творити отроку моему, то самъ есмь сотворилъ дѣла на воинѣ и на ловѣхъ, ночь и день, на зною и на зимѣ, не дая собѣ упокоя. На посадника не зря, ни на бирнча, сам творилъ что было надобѣ, весь нарядь и в дому своемь то я творилъ есмь».[411]

О судебно-фискальных функциях посадников свидетельствуют и летописные известия. В статье 1096 г. содержится рассказ о том, как новгород-северский князь Олег Святославич, отказавшись придти в Киев на заключение мира между князьями, пошел походом на Муромскую и Ростовскую землю. Главной целью его было подчинить себе волости Северо-Восточной Руси, принадлежавшие по праву наследования Мономаховичам. Причем, подчинить их не только политически, но и экономически. Из городов Ростова, Белоозера, Суздаля, Мурома им была устранена администрация Изяслава Владимировича и заменена своей. «И перея всю землю Муромску и Ростовьску, и посажа посадникы по городомъ, и дани поча брати».[412] Разумеется, ничего нового Олег Святославич не придумал. В захваченных городах и раньше сидели посадники. И функции их были такими же.

Собираемая посадниками дань несомненно централизовалась в стольных городах, но какая-то ее часть шла также и на содержание самой посадничей службы. Вероятно, поборы не были четко нормированы, в связи с чем имели место посадничьи злоупотребления. О них, в частности, свидетельствует статья 1138 г. Лаврентьевской летописи, в которой руские посадники по степени зла, причиненного людям, приравнены к половцам. «И тако бысть пагуба посульцемъ, ово отъ половець, ово же отъ своихъ посадникъ».[413] Из летописного контекста следует, что Посулье в этом году было захвачено Ольговичами и, скорее всего, о «пагубах» именно их посадников говорит летописец. Сентенция об этом следует сразу же за сообщением о том, что Андрей Владимирович под давлением черниговских князей и их союзников половцев вынужден был оставить Переяславль.

Близкое по содержанию известие имеется также в статье 1176 г. После убийства Андрея Боголюбского на княжение были приглашены Ярополк и Мстислав Ростиславичи. Первый занял владимирский стол, а второй — ростовский. До этого они пребывали в Чернигове, а поэтому пришли на северо-восток со своей администрацией. Вскоре оказалось, что ее управление было сопряжено с экономическими поборами. Руские посадники замучили людей «продажами и вирами». «Сѣдящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовьскыя, раздаяла бяста по городомъ посадничьство Русьскимъ дѣтьскимъ; они же многу тяготу людемъ симъ створиша продажами и вирами».[414]

Можно было бы отнести эти ненормированные дани или штрафы на счет чужих чиновников, не связанных с местными традициями и условиями жизни, но, судя по свидетельству летописной статьи 1175 г. Ипатьевской летописи, такими же алчными были и свои. Когда стало известно об убийстве Андрея Боголюбского, во Владимирской земле начались социальные волнения, острие которых было направлено против княжеской администрации. «Горожане же Боголюбьци разграбиша домъ княжъ и много зла створися въ волости его (Боголюбского — П.Т.): посадниковъ и тивуновъ домы пограбиша, а самѣхъ и дѣтскиѣ его и мечникы избиша, а домы ихъ пограбиша».[415]

Упоминание вместе посадников и тиунов среди грабителей населения указывает на то, что они исполняли одни и те же судебно-фискальные функции. В посадских городах высшим княжеским чиновником после самого посадника был тиун, а в княжеских, где посадников не было, судебные дела от имени князя вершили непосредственно тиуны. Это определенно следует из летописных статей 1093 и 1146 гг. В первой из них сказано о грабеже людей тиунами во время правления в Киеве Всеволода Ярославича. «И почаша тивунѣ его (Всеволода — П.Т.) грабити людии продаяти, сему невѣдущю у болѣзнѣхъ своихъ».[416] Во второй — изложена жалоба киевлян князьям Игорю и Святославу Олеговичам на киевского и вышгородского тиунов, которые чинили несправедливости. «Ратша ны погуби Киевъ, а Тудоръ Вышегородъ».[417]

Более полное представление о судебных полномочиях южнорусских посадников можно составить на основании письменных свидетельств, относящихся к Северной Руси. Разумеется, с поправкой на то, что южнорусские посадники, скорее всего, не обладали такой юрисдикцией, как северорусские.

Практически, ничего неизвестно и о законодательных ограничениях посадских обязанностей в Южной Руси, которые имеются, в частности, в Псковской грамоте. «А которому посаднику сѣсти на посадничество, ино тому посаднику крестъ цѣловати на томъ, что ему судить право, а судомъ не мститися ни на когожь, а судомъ не отчитись, а правого не погубити, а виноватого не жаловати». Не исключено, что подобное крестоцелование посадников могло иметь место и в Южной Руси, хотя, учитывая характер их назначений, клятвы эти давались не городской общине, но князьям.

Из содержания Уставной грамоты Смоленской епископии можно придти к выводу, что на определенном этапе компетенцией княжеского и посаднического суда были также и дела церковные. Иначе трудно понять, зачем надо было вводить в специальной грамоте положение о независимости епископских полномочий. «Ажь будетъ иди тяжа, или продажа епископля, да ненадобѣ ни князю, ни посаднику, ни тивуну, ни иному никомуже». Учитывая тесную и непосредственную связь Смоленской земли с Южной Русью, а также и то, что Смоленская епископия выделилась из Переяславской, можно думать, что подобной независимостью от княжеского и посаднического суда обладали и все другие епархии.

Со времен первых исследователей системы государственной власти на Руси (М. А. Дьяконов, Н. П. Павлов-Сильванский, А. Е. Пресняков, С. В. Юшков и др.) в историографии утвердилось мнение, что, кроме Новгорода и Пскова, во всех других древнерусских центрах, где были княжеские столы, институт посадничества не имел места. Более того, как полагал М. А. Дьяконов, даже в т. н. «посадских» городах власть посадников прерывалась, как только там появлялся князь.[418] В пользу такого вывода, как будто, свидетельствует летопись, не называющая посадников в удельных столицах. Там среди первых княжеских помощников, как правило, фигурируют воеводы и тысяцкие. Лишь однажды в летописи говорится одновременно о князе и посаднике, как о представителях власти в одном городе. Это, о чем речь шла выше, в известии об изгнании из Турова Вячеслава Владимировича и его посадника Жирослава Иванковича. Вторым таким свидетельством, на что до сих пор не обращали внимания, возможно является грамота Смоленской епископии, оговаривавшая суверенитет церковного судопроизводства, независимого от князя и посадника. Не будь этого института в Смоленске, в подобной констатации не было бы смысла.[419]

Одной из важнейших функций посадников была военная. Это хорошо отражено в летописи на примере посадников северорусских городов, но такие же обязанности лежали и на южнорусских посадниках.[420] Определенно об этом можно заключить на основании свидетельства летописной статьи 1128 г. Когда, по просьбе Всеволода Ольговича на помощь ему, в противостоянии с великим киевским князем Ярополком Владимировичем, прибыли половцы и послали своих послов в Чернигов, то по пути их перехватили посадники Ярополка. «Изоимавше ѣ Ярополци посадници на Локнѣ, приведоша ѣ къ Ярополку, Ярополчи бо бяху посадници».[421]

Даже если бы подобных свидетельств не было, военную функцию посадников так называемых малых городов можно было бы предполагать. На том основании, что они были в них представителями князя и, следовательно, выполняли все, что относилось к его компетенции. Собирали дань, правили суды, ведали внутренним распорядком и, конечно же, руководили военными делами.

О том, из какой социальной среды происходили посадники в исторической литературе особых расхождений нет. По мнению А. Е. Преснякова, М. А. Дьяконова, С. В. Юшкова и других исследователей, основным резервом, из которого черпались кадры этих управленческих чиновников, была старшая княжеская дружина. По свидетельству начального летописания посадниками становились «мужи добры и смыслены, и храбры». Именно их сажал в городах Владимир Святославич в 980 г.

Однако, по мере развития городской жизни, умножения городских центров, а также частой смены их владельческого статуса, удовлетворить потребности в посадниках только из старшего боярского окружения князей становилось, по-видимому, все труднее. Особенно тогда, когда князья переходили на новые столы или прибирали к своим рукам волости в соседних землях, а их «мужи» уже прочно осели на землю и не желали оставлять насиженных мест. Более мобильными были представители младшей дружины и не случайно в летописи все чаще упоминаются в качестве княжеских слуг и помощников так называемые «детские».

Особый интерес в этом отношении представляет свидетельство летописной статьи 1169 г. Ипатьевской летописи. Князь Владимир Мстиславич получил заманчивое предложение от галицких бояр относительно владимирского стола и объявил об этом своим ближайшим помощникам Рагуилу Добрыничю, Михалю и Завиду. Те не поддержали его и заявили следующее. «И рекоша ему дружина его: „О собѣ еси, княже, замыслилъ, а не ѣдемъ по тобѣ, мы того не вѣдали“». Тогда Владимир, «възрѣвъ на дѣцскы», заявил, что «си будуть мои бояре».[422]

Определенно, если бы затея Владимира увенчалась успехом, его детские заняли бы различные управленческие, в том числе и посаднические, должности на Волыни, так, как это имело место на северо-востоке Руси, когда на владимирском столе утверждались князья Ростиславичи, прибывшие из Южной Руси со своими детскими. Не исключено, что и Всеволод Юрьевич отправил в 1195 г. в южнорусские города Корсунь, Богуслав, Треполь и Канев на посадские должности представителей младшей княжеской дружины.

В заключение несколько слов о политическом статусе русских посадников. Из имеющихся свидетельств следует, что это были государственные чиновники, являвшиеся своеобразным продолжением княжеской власти на местах. Посажение их в той или иной волости должно было свидетельствовать о распространении на нее юрисдикции князей, получивших новое владение в дар или обретших его посредством захвата. Судя по тому, что летописи практически не сохранили имена посадников,[423] последние не принадлежали к числу ближайшего княжеского окружения, как воеводы или тысяцкие и, тем более, не были известными представителями городских общин.

По мнению С. В. Юшкова, посадники проявляли тенденцию превратить свою должность в наследственную и сделаться типичными феодалами, закабаляя подвластное им население и преобразуя дань в феодальную ренту.[424] На каком летописном материале историку удалось обнаружить такую тенденцию посадников, неизвестно. Даже если она у них и была, реализовать ее было практически невозможно. Особенно учитывая временный статус посадников, сменявшихся при каждой смене княжеской власти. Письменные источники не знают ни одного случая, когда бы розданные князьями городские волости посадникам превратились в их наследственные вотчины.

Посадники, как и другие представители княжеской администрации, получали от своих князей земельные наделы, которые, судя по летописным известиям, никогда не равнялись той волости, которой они временно управляли. За верную службу князю они жаловались селами «с людьми и з данью». И только об этом говорит летопись. Она не знает боярских городов, но зато содержит сообщения о боярских селах и имениях. Такие, в частности, имеются в статьях 1146 и 1150 гг. Ипатьевской летописи, 1177 г. Лаврентьевской. В статье 1209 г. Суздальской летописи, в рассказе о новгородском мятеже против посадника Дмитра, говорится о разграблении его сел. «И створиша Новгородци вече на посадника Дмитра и дворъ его и села пограбиша».[425]

Есть основания полагать, что села боярам передавались не просто во владение, но в собственность. Подтверждением этому может быть Рукописание волынского князя Владимира Васильковича, в котором указаны владения переданные им жене. Среди них значится и село Березовичи, купленное князем у некоего Давыдовича Фодорка. «А село есмь купилъ Березовичѣ у Рьевича у Давыдовича Фодорка, а далъ есмь на немь 50 гривенъ кунъ, 5 локотъ скорлата, да бронѣ дощатые».[426] В статье 1186 г. Лаврентьевской летописи говорится о разграблении имений бояр рязанского князя Всеволода Глебовича. «А что дружины Всеволожи, повязаша всѣхъ жену же его и з дѣтми, а свою ятровь ведоша в Рязань, и бояр его, и именье их розоимаша».[427]

Глава 7

Вече

Вечу посвящено большое число исследований. О нем писали и спорили уже первые отечественные историографы. Привлекала эта тема и зарубежных историков, уделивших ей не только попутное, но и специальное внимание. Не исчез интерес к вечу и в наше время, о чем свидетельствуют новые публикации.

За время обращения к вечу в историографии определилось три основных взгляда на его социальную природу. Согласно первому — вече являлось народным собранием, отражавшим политический суверенитет городской общины, согласно второму — являлось органом феодального управления, согласно третьему — вообще не было политическим институтом, а только понятием. Разноречивые мнения высказаны также относительно хронологии этого явления, его компетенции, характера деятельности и др.

Наиболее яркими сторонниками народоправного содержания вечевых городских собраний были В. О. Ключевский, В. И. Сергеевич, М. Д. Довнар-Запольский, А. И. Линниченко и другие. В. О. Ключевский считал вече политической силой городской общины, имевшей решительный перевес над князем. В каждой области, согласно ему, стали друг против друга две соперничавшие власти — вече и князь. Вечевые постановления старших волостных городов имели обязательную силу для его пригородов, как приговоры верховной законодательной власти в области.[428]

М. Д. Довнар-Запольскому вече представлялось «всенародной сходкой в буквальном смысле этого слова». Всякий свободный житель данного города и даже земли имел право принимать в нем участие. Что касается компетенции веча избирать князей, то, согласно историку, в Древней Руси княжеские столы редко занимались вопреки народной воле. Определяя круг вопросов, подлежащих решению веча, он относил к их числу в первую очередь вопросы войны и мира. Что касается внутреннего управления, то вече хоть и имело на него сильное влияние, однако вмешивалось редко, представляя главную роль избранному им князю.

Полновластное народное собрание, согласно историку, существовало в старших городах на протяжении XI–XIII вв. Правда, несколько ниже он, по существу, поставил под сомнение это свое утверждение, сказав, что вече как соправитель князя, было только в Киеве и Новгороде, а в других княжествах оно низводилось до более или менее подчиненного по отношению к князю и его дружине положения.[429]

Согласно В. И. Сергеевичу, вечу принадлежала власть законодательная, правительственная и судебная, а его участниками были все свободные люди. Свою родословную древнерусское вече ведет от времен племенных народных собраний.[430]

А. И. Линниченко в специальной работе, посвященной вечу в Киевской земле, почти во всем следует за В. И. Сергеевичем. Согласно ему, вече — это орган народовластия с хозяйственной, административно-полицейской и политической функциями. Как и В. И. Сергеевич, полагал, что вече и князь — два одинаково существенных элемента древнерусского общественного быта, а право народа на выбор себе князя проходит через всю историю киевского веча. Развивая эту мысль, А. И. Линниченко утверждал, что в народе существовал совершенно ясный и правильный взгляд на назначение князя; это земский чиновник, избранный для исполнения тех обязанностей, которые считались специальностью княжеской семьи — военачальника и суда. Недовольный деятельностью своего князя, народ показывал ему путь от себя, т. е. изгонял его.[431]

Более сложным институтом виделось вече Д. Я. Самоквасову и Д. И. Иловайскому. В большой работе, явившейся, по существу, ответом-рецензией на книгу В. И. Сергеевича «Вече и князь», Д. Я. Самоквасов отвел вечу компетенцию не политическую, а только общественную, местного хозяйства, управления и полиции, значение экономической, хозяйственной и административной деятельности. Причем эти функции не были порождены самодеятельностью общины, но поручались ей верховным правительством и государством. Различая вече киевское и новгородское, он писал, что киевское княжество представляло собой чистую монархию, где народ являлся в политической сфере только в исключительных случаях, тогда как новгородское — было чистой демократией.[432]

Д. И. Иловайский считал, что на Руси было два веча — большое, собиравшееся во времена смут и безначалия, и малое, более постоянное, когда лучшие люди, т. е. городские старцы или домовладельцы, наиболее зажиточные и семейные, созывались на княжий двор для совещаний вместе с боярами и дружиной под председательством князя.[433]

Большинство историков XIX в. считали вече древней еще догосударственной институцией. Пожалуй лишь В. О. Ключевский не разделял такого убеждения, полагая, что появилось оно только во время упадка авторитета князей и усиления усобиц. Главной силой, на которую опиралось вече, согласно ему, были городские массы торговцев и ремесленников.[434]

Позже, аналогичную мысль высказал М. Н. Покровский. Древнерусские республики, писал он, начали аристократией происхождения, а окончили аристократией капитала, но в промежутке прошли стадию, которую можно назвать демократической. В Киеве она падает как раз на первую половину XII в. В этот период хозяином русских городов являлся действительно народ.[435]

Чрезвычайно широкой компетенцией «наделял» вечевые собрания М. А. Дьяконов. Предметами их ведомства он считал призвания князей, заключение с ними рядов-договоров, изгнание князей, вопросы войны и мира, законодательство и управление. Правда, не видел в этих народных собраниях проявление исключительного суверенитета общины. Они являлись органами государственной власти, через посредство которых народ проявлял свою волю в решении государственных дел. Полагал, что инициаторами созыва веча, чаще всего, оказывались князья, вынужденные обращаться к вечу за поддержкой по всем вопросам. На вече могли участвовать все свободные жители города.[436]

Не больше единодушия на природу и функции веча обнаружили и историки советского времени. Б. Д. Греков и М. Н. Тихомиров считали вече такой формой государственного управления, при которой к нему открывался широкий доступ городских низов. В представлении Б. Д. Грекова, вече — это народное собрание для обсуждения и решения важных общих дел. Не отрицая, что истоки этого института находятся в племенном периоде, он, тем не менее, утверждал, что ни в X, ни в первой половине XI века для развития вечевого строя благоприятных условий в Киеве не было. Власть князя слишком сильна, а город политически еще очень слаб. Правда, допускал, что в исключительных случаях вечевые собрания в X в. могли быть. К таким относил события 968 и 997 гг., связанные с осадой Киева и Белгорода печенегами.

Подъем и значение вечевых собраний, согласно историку, падает на вторую половину XI и на XII вв. Однако, и в этот период они проявляются не всегда. При сильной власти киевского князя значение веча падает и князь не входит в соглашения с народом, широкой городской демократией торговцев и ремесленников. И все же, Б. Д. Греков не склонен переоценивать общинное начало веча. Его деятельность являлась результатом определенного соотношения сил, при котором знать, захватившая в свои руки власть и ограничившая в своих интересах власть князей, не была в силах уничтожить народное собрание, но была достаточно сильна, чтобы превратить его в орудие своих интересов.[437]

М. Н. Тихомиров практически во всем, что касается веча, солидаризировался с Б. Д. Грековым. Может быть только отчетливее акцентировал мысль о том, что без признания за купеческим и ремесленным населением древнерусских городов большой политической силы, Киевская Русь останется для нас малопонятной и бедной по своему политическому содержанию. Историк не исключал даже, что вечевые решения, возможно, протоколировались, на что его натолкнула одинаковая передача вечевых споров 1147 г. в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях.[438]

Оба названных историка решительно не согласились с определением веча, данным С. В. Юшковым. Для него веча были не народными собраниями, но массовыми собраниями руководящих элементов города и земли по наиболее важным вопросам. Ни в одном совещании, которое могло бы претендовать на какое-либо политическое значение, основной силой не могла быть демократическая масса города — мелкие торговцы, ремесленники, наймиты и разного рода плебейские элементы. Если бы подобного рода совещания были, и если бы этим элементам и удалось навязать свою волю феодальной верхушке, то она нашла бы силу эти решения аннулировать. Поскольку древнерусские города, по мнению С. В. Юшкова, все более и более превращаются в центры феодального властвования, всякого рода совещания, которые могли претендовать на какое-либо значение, конечно, должны быть совещаниями основных феодальных групп или групп, так или иначе связанных с феодалами — возможно с крупными торговцами и одновременно землевладельцами. С. В. Юшков считал, что вече государственного периода происходит от племенных сходок, но решительно отказывал ему в статусе постоянного органа государственной власти. На всех проявлениях деятельности веча, согласно историку, лежит печать чрезвычайности.[439]

В. В. Мавродин в понимании веча, по существу, не расходился с историками XIX в. Он утверждал, что у восточных славян в глубокой древности и в период образования Древнерусского государства все важнейшие вопросы решались на вечевых сходах.[440]

Сословно-классовую природу древнерусского веча утверждали В. Т. Пашуто, В. Л. Янин, автор этих строк. Согласно В. Т. Пашуто, вече — это и совещание правителей города, и обособленное совещание городских «меньших» людей, и совещания князя со всей (или дружественной ему) дружиной, и тайный сговор городской знати против правящего князя, и, наконец, военный совет руководителей городского ополчения в походе. Как один из наиболее архаических институтов народовластия, вече было использовано собственниками земли и поставлено на службу государству в форме своеобразной феодальной демократии.[441]

В. Л. Янин пришел к выводу, что общегородское вече было узкоклассовым органом, в котором нет места «всему Новгороду». Оно объединяло лишь крупнейших феодалов и было не народным собранием, а собранием класса, стоявшего у власти. Новгородский вечевой строй, согласно ему, являлся образцом феодальной демократии в ее русском боярском варианте.[442]

Проанализировав известия о киевском вече я также пришел к выводу, что этот, уходящий своими корнями еще в догосударственный период институт никогда не был органом народовластия, широкого участия демократических низов в государственном управлении. Руководящая роль и преимущественное представительство в нем принадлежали верхам древнекиевского населения. Низы могли принимать участие на вечевых сходках, но их роль не была определяющей, в большей мере они представляли собой своеобразные массовки в разыгрывавшихся феодальными верхами и князьями политических спектаклях.[443]

Выводы о вече, как княжеско-боярском институте власти, подверглись критике со стороны И. Я. Фроянова. Приняв, без каких-либо оговорок, представление историографии XIX в. об общинном характере Древней Руси и решительно отказав ей в феодальном развитии вплоть до XII вв., он определил вече, как народоправный орган, отражавший суверенитет общины над князем и знатью и обладавший широчайшими полномочиями, вплоть до участия в выработке законов и избрании князей.[444]

По ходу исследования придется обращаться к аргументации этих выводов, здесь же стоит только обратить внимание на их вполне отчетливую противоречивость. Если Русь находилась на стадии общинно-родового развития и главным правительственным ее органом было народное собрание, тогда невозможно объяснить природу народных мятежей. Что заставляло людей браться за топоры и вилы и против кого они выступали? Неужто против самих себя?

В последнее время тема древнерусского веча обрела как бы второе дыхание. Свое освещение она нашла в работах П. В. Лукина, Ю. Гранберга, Т. Л. Вилкул, А. П. Толочко.

Из работ П. В. Лукина следует, что своего взгляда на вече он так и не выработал. Сравнив их с народными собраниями поморо-балтийских славян и предположив, что на торговой площади столицы Руси существовала определенная инфраструктура (стационарная трибуна для выступлений), он не объяснил, каким образом проходили вечевые собрания в других местах Киева и его околицы. Что касается социальной сущности веча, то, не согласившись с С. В. Юшковым, В. Л. Яниным и др. об узкой сословности этого органа и предположив участие в нем также широких масс горожан, он, тем не менее, повторил известный вывод, что такие собрания созывались по инициативе князей или местной элиты и проходили под их руководством. Не пришел к какой-либо определенности П. В. Лукин и в вопросе об институциальном характере веча. В 2004 г. он утверждал, что власть вече оказывалась подчас весьма значительной, хотя оно и не было постоянно действующим, регулярно собирающимся органом. В статье, опубликованной в 2006 г., вече, как будто, и вовсе не орган власти, а своеобразное «понятие», которое применялось в источниках для характеристики активности городского населения.[445] Как говорится, выводы на все случаи жизни.

Более последователен в своих выводах Ю. Гранберг, опубликовавший в сборнике «Древнейшие государства Восточной Европы» (2006) обширное исследование древнерусского веча.[446] Заявив в самом начале, что его целью является показать, что институт под названием «вече» не был частью государственной структуры, он затем неукоснительно следовал этой предзаданной установке. Проанализировав значительное число летописных известий о вечевой деятельности, пришел к выводу, что ничто не указывает на то, будто вече функционировало в качестве политического института и занималось вопросами высшей политики, т. е. принимало решения о лишении князей стола, об участии в княжеских военных кампаниях или выступало с военными инициативами.[447]

Правда, сам того не желая, он же и подверг сомнению категорическую однозначность этого вывода. Прежде всего тем, что, вслед за историками советского времени, признал руководящее положение на вече влиятельных политических сил, которые манипулировали этими собраниями в пользу нужных им решений.[448] В том числе и тех, которые нужны были для восстановления «сбоя в функционировании „нормальных“ органов управления с князем во главе» посредством заручительства народной поддержки.[449] Но ведь в этом и заключалась политическая институциональность веча.

Обширное монографическое исследование взаимоотношений «людей» и князя посвятила Т. Л. Вилкул. Выполнив огромный объем аналитической работы и приведя многочисленные параллели летописным описаниям веча, она, к сожалению, нисколько не приблизила объективное постижение этого явления древнерусской жизни. Более того, вообще поставила его под сомнение. Из исторической реальности перенесла в литературно-сочинительскую, по существу, в виртуальную сферу. Летописцы, убеждена исследовательница, донесли до нас не факты, а их интерпретации, причем, во многих случаях, противоречивые. Подчинив исследование идее нарративного конструирования летописцами сюжетов, Т. Л. Вилкул пришла к выводу о высокой степени манипулирования известиями о вече в древнерусских летописях, вплоть до сочинения летописцами никогда не происходивших собраний. По существу, отказала, тем самым, летописям в их исторической содержательности. И совершенно логичным кажется ее утверждение о том, что в свете такого взгляда «сам вопрос о составе и функциях веча во многом теряет смысл». Правда, руководствоваться им она не пожелала, но продолжила монографию обширной главой «Состав и функции веча». При этом, получила вполне ожидаемый результат, так и не выйдя за пределы самой же придуманного нарратива. Это неизбежно привело исследовательницу к неутешительному заключению о принципиальной невозможности определить даже в общих чертах место веча в политической системе Руси.[450]

Столь жесткая и одномерная позиция, фактически, исключает возможность какой-либо полемики не только с общим выводом книги, но и со всеми другими ее положениями, совершенно обесцененными этим выводом.

Интересную трактовку веча на Софийском дворе предложил А. П. Толочко. Проанализировав тексты Ипатьевской и Лаврентьевской летописей, он пришел к выводу, что слова последней «Сѣдоша у святое Софьи слышати» являются редакцией ипатьевского выражения «въсташа въ вечи», притом неправильно понятого. «Въсташа» здесь означает не «стали в вече», а «восстали на вече». Учитывая нервно-тревожную обстановку на вечевом собрании у Софии и последующие трагические события, такое объяснение представляется вполне реалистичным.[451]

Анализ летописных свидетельств о вече начнем со статьи 968 г., в которой, как полагал Б. Д. Греков и другие исследователи, зафиксирован первый случай созыва вечевого собрания. Состоялось оно в условиях осады Киева печенегами. Судя по тому, что судьба осажденной столицы привлекла внимание людей, не исключено, что решалась она действительно на народной сходке: «И въстужиша людье въ градѣ и рѣша».[452] Летописец не назвал это собрание вечем, но фактически оно было им.

Первое прямое упоминание веча находится в статье 997 г., рассказывающей об осаде печенегами Белгорода. Когда в городе начался голод, белгородцы собрали вече. «И створиша вѣче в градѣ, и рѣша: „Се хочемь помрети отъ глада, и отъ князя помочи нѣтъ; да лучше ли ны умрети вдадимся печенѣгомъ“. И тако свѣтъ створиша, и бѣ же одинъ старѣцъ не былъ в вѣчи томь, въпрошаше: „Что ради створиша вѣче людье?“». Получив ответ, что наутро люди решили сдать город, он послал «по старейшины градьския и рече имъ: „Слышахъ, яко хощете передатися печенегомъ“. Они же рѣша: „Не стѣрпять людье глада“».[453]

Из приведенного свидетельства видно, что судьбу осажденного города решали не простые люди, а городские старцы — старейшины. На вопрос не присутствовавшего на вече старца, его коллеги ответили, что решение приняли под давлением голодающих. Следовательно, «людье» следует рассматривать как силу, повлиявшую на решение веча, но никак не решающую. Из дальнейшего рассказа о хитрости старца видно, что те же городские старейшины нашли возможности изменить свое прежнее решение.

Пример с белгородским вечем несомненно применим и к Киеву. Старейшин, или городских старцев, главную силу веча приглашал на совет Владимир Святославич. С ними он, в частности, советовался по поводу принятия новой веры. «В лѣто 6495. Созва Володимеръ боляры своя и старци градьскиѣ и рече имъ». Далее следует рассказ о том, откуда приходили на Русь послы с предложением принять их веру. Аналогичный сбор бояр и старцев заслушивал своеобразный отчет русских послов, ходивших в разные страны для испытания веры.

Следующее по времени вече имело место в Новгороде в 1015 г. Его собрал князь Ярослав Владимирович для совета о походе на Киев. Перед этим произошел конфликт между новгородцами и варягами, закончившийся избиением последних на Парамоновом дворе. Ярослав встал на защиту варягов, при этом казнив нарочитых мужей «иже вяху иссякли вдрягы». Но тут пришла весть из Киева от сестры Преславы о смерти Владимира и бесчинствах Святополка и Ярославу потребовалась помощь новгородцев. «Заутра же собравъ избытокъ новгородець Ярославъ рече: „О, люба моя, дружина, юже вчера избихъ, а нынѣ быша надобе“. Утерлъ слезы и рече имъ на вечи: „Отець мой умерлъ, а Святополкъ седить Кыевѣ, извивая братью свою“».[454] Несмотря на происшедшее, новгородцы приняли решение поддержать своего князя.

Из буквального прочтения летописного свидетельства следует, что данное вече не было всегородским народным собранием, но сравнительно камерным совещанием князя и его дружины. Исследователи, предполагающие участие в нем и «более широких слоев» населения мотивируют это тем, что в поход на Киев выступили три тысячи новгородских воев. Но тогда следовало бы зачислить в участники веча и тысячу варягов, которые также вошли в состав Ярославого войска.

Наибольшее количество известий о вечевой деятельности относится ко времени между 60-ми годами XI и 50-ми годами XII в. Является ли это отражением активизации общественной деятельности в этот период или свидетельством большей источниковой полноты, связанной с расширением русского летописания, сказать сложно. Ясно только, что однозначно связывать это с ослаблением княжеской власти, как это имеет место в литературе, вряд ли корректно. Во второй половине XII — 40-е годы XIII в. она не была более прочной, однако упоминания деятельности веча в это время становятся редкими.

Неизменный интерес исследователей представляют свидетельства о вечевой деятельности в Киеве 1068–1069 гг. Первое состоялось после того, как князья Изяслав, Святослав и Всеволод потерпели сокрушительное поражение на р. Альте. Святослав бежал в Чернигов, а Изяслав и Всеволод в Киев. Вслед за ними прибежали в столицу и остатки их войска, которые и собрали вече на Подоле. «И людье кыевстии прибѣгоша Кыеву, и створиша вѣче на Торговищи, и рѣша, пославшеся ко князю: „Се половцы росулися по земли; дай, княже, оружье и кони, и еще бьемся с ними“».[455]

Для определения социальной сущности данного веча, по мнению исследователей, определяющее значение имеет состав собравшихся на Подоле. Согласно Л. В. Черепнину, под людьми киевскими летописец подразумевал, вероятно, горожан, городское торгово-ремесленное население, на что указывает и место собрания.[456] И. Я. Фроянов, после разноречивых утверждений, в том числе и о поголовном истреблении или угоне в плен киевских воев, неожиданно пришел к выводу, что за термином «людье киевские» угадываются скорее и остатки киевского ополчения, и обитатели сел Киевской земли.[457] Не подкрепив свое предположение даже косвенными аргументами, он затем использует его как непреложный факт и уже на нем основывает вывод, что «в центре этих событий находится киевская вечевая община».[458]

Наверное, в столь трудное для Руси время, в вече на подольском «Торговище» могли быть не только вернувшиеся из неудачного похода на половцев киевские дружинники и вои, но и городские низы. Но для определения характера вечевого собрания важно не кто присутствовал на нем, а кто его организовал и руководил им. Здесь же, если не прибегать к насилию над источником, все достаточно ясно. Летописец определенно пишет, что вече собрали те киевские люди, которые прибежали от Альты. Они же и выставили Изяславу требование дать им оружие и коней, которые потеряли на поле боя. Выражение «и еще бьемся с ними» не допускает иного толкования, как только «еще раз сразимся с прловцами». В устах киевлян или жителей киевских сел, которые не участвовали в походе, такая фраза была бы немыслимой. Как собственно и требование выдать оружие и коней. По крайней мере с точки зрения И. Я. Фроянова, считающего, что на Руси все свободное население было вооружено, а следовательно имело и коней.

Отказ Изяслава удовлетворить требование веча объяснялся, как правило, его опасениями, что оружие могло быть использовано против княжеской администрации. Исключить такое действительно невозможно, но более корректное объяснение предложил Л. В. Черепнин, полагавший, что коней и оружия у князя просто не было.[459] Еще раньше аналогичную мысль высказал И. А. Линниченко, согласно которому в Изяслава не было специальных арсеналов, из которых ополченцы получали оружие перед боем и сдавали его после окончания. Вооружение у земства было всегда свое собственное, независимое от князя.[460]

На этом основании я высказал еще в 1972 г. предположение, что в действиях веча чувствовалась чья-то организующая и направляющая рука. Изяславу было поставлено заведомо невыполнимое требование, чтобы вызвать недовольство киевлян. Тогда же я сослался на мнение Л. В. Алексеева, считавшего, что антиизяславову группировку возможно составили лица некиевского происхождения, вероятно полочане. Именно им принадлежал призыв к освобождению из поруба полоцкого князя Всеслава.[461] Изгнание из Киева Изяслава и водружение на его стол Всеслава является убедительным подтверждением корректности такого предположения.

И. Я. Фроянов решительно возразил против того, что в действиях веча чувствуется чья-то руководящая рука, хотя и не подверг критике аргументы такого предположения. Нельзя же считать таковой его призыв не «лишать самостоятельности рядовых киевлян». Правда, несколько выше и сам не исключил наличие этой «руководящей руки», когда заявил, что начавшееся после веча восстание было не стихийным, но организованным выступлением.[462]

Своеобразным продолжением веча 1068 г. явилось вече 1069 г. Собралось оно после того, как Всеслав, вышедший с киевлянами навстречу Изяславу и его польским союзникам к Белгороду, под покровом ночи «утаися киян», позорно бежал в свой Полоцк. Киевляне возвратились в Киев и, как и год назад, созвали вече. «И створиша вѣче, и послашася къ Святославу и къ Всеволоду, глаголюще: „Мы уже зло створили есмы, князя своего прогнавше, а се ведеть на ны Лядьскую землю, а поидѣта в градъ отца своего“». В случае отказа, они грозили зажечь город и уйти в Греческую землю.[463]

Конечно, ни о каком общегородском народном собрании в данном случае не может быть и речи. Вече собрали те киевляне, которые отправились с Всеславом к Белгороду сражаться с силами Изяслава. Следовательно, сторонники полоцкого князя, которые и признаются в своем клятвоотступном грехе перед Изяславом. Как предполагал М. Д. Приселков, в вече, возможно, принимали участие и представители крупного киевского купечества, в пользу чего говорит угроза зажечь город и уйти в Греческую землю.

О том, кто верховодил в киевских вечах 1068–1069 гг., можно заключить на основании расправ, учиненных Изяславом над виновниками своего изгнания. Как свидетельствует летописец, посланный для усмирения киевлян сын Изяслава Мстислав «исѣче кияны, иже бѣша высекли Всеслава, числом 70 чади, а другыя слѣпиша, другыя же вез вины погуби, не испытавъ».[464]

Под термином «чадь» или «нарочитая чадь» в летописи всегда подразумевается дружина или вооруженная личная охрана князя, боярина. Владимир Святославич после принятия христианства велел «поимати у нарочитые чади дѣти, и даяти на ученье книжное».[465] В летописи упоминается «Ратиборова чадь» — дружина киевского боярина Ратибора, «Мирошкина чадь» — личная охрана новгородского посадника Мирошки. М. Н. Тихомиров, а вслед за ним и Л. В. Черепнин, чтобы подчеркнуть классовый характер восстания 1068 г., предположили, что в данном случае под словом «чадь» подразумевается народ, широкие круги населения.[466]

Думается, что аргументировать направленность движения 1068 г. столь сомнительным предположением о том, кто скрывается под термином «чадь», вряд ли возможно. Вернее думать, что здесь речь идет о какой-то части дружины Изяслава, принявшей сторону восставших и участвовавшей в освобождении Всеслава. Представителей же широких слоев киевского населения следует видеть в ослепленных и погубленных. Но как раз они, по свидетельству летописца, возможно очевидца событий 1068–1069 гг., пострадали без вины.

Как известно, расправы Изяслава не избежал даже такой влиятельный церковный деятель Руси, как Антоний — основатель Киево-Печерского монастыря, что также свидетельствует, по-видимому, об особой роли в событиях 1068 г. полоцко-черниговской партии.

Согласно Ю. Гранбергу, собравшиеся в 1068 и 1069 гг. горожане не принимают никаких политических решений, а действуют спонтанно.[467] Если бы сказанное относилось только к простым горожанам, принимавшим участие в вечевых сходках, то с ним можно бы и согласиться. Но исследователь определенно имеет ввиду всех участников веча, что не позволяет безоговорочно признать отсутствие в их решениях политического смысла. В 1068 г. он свелся к тому, что Изяслав вынужден был покинуть Киев, а на великокняжеском столе киевляне посадили Всеслава. Главным вечевым решением 1069 г. было не допустить оккупации Киева поляками, с чем участники веча обратились к Святославу и Всеволоду.

В описании событий 1068–1069 гг. имеются две подробности, неизменно привлекающие внимание исследователей. Это свидетельства о разграблении великокняжеского двора и о переносе Изяславом торга на гору. Для многих они неоспоримые аргументы в пользу того, что в вечевых собраниях и мятеже принимали участие демократические низы Киева.

В свое время я высказал предположение о возможно литературном происхождении версии о разграблении княжеской резиденции. Оно вызвало резкое неприятие со стороны И. Я. Фроянова, полагающего, что нет оснований ставить под сомнение свидетельство летописца. Правда, при этом никак не прокомментировал не очень естественную ситуацию практически одновременного прославления Всеслава на княжем дворе и грабеж его новой резиденции.

Вот как об этом пишет летописец. «Изяслав же се видѣвъ со Всеволодомъ побѣгоста з двора, людье же высѣкоша Всеслава ис поруба, въ 15 день семтября, и прославиша и средѣ двора къняжа. Дворъ жь княжь разграбиша, бесчисленое множьство злата и сребра, кунами и бѣлью».[468] Буквальное прочтение текста показывает, что грабеж княжеской резиденции совершился после посажения Всеслава на киевском столе. Киевляне сначала прославили Всеслава, а затем принялись грабить место его посажения. Но даже если последовательность описываемых событий была и обратной, она все равно порождает сомнения в адекватности изображенной летописцем картины.

Разноречивые мнения вызывает и свидетельство о переносе торга на гору. В. Т. Пашуто полагал, что этой акцией Изяслав преследовал цель затруднить влияние купечества на черных людей,[469] что представляется вполне корректным. Мысль эту впоследствии повторили и другие исследователи, правда, некоторые как собственные откровения.[470]

Принципиально отличную трактовку летописного известия предложил И. Я. Фроянов. Согласно ему, это была уступка Изяслава, вынужденного принять как реальность политическую мощь местной общины. Главное в переносе киевского торга заключалось не в перемещении собственно торжища, а в переводе веча поближе к собору св. Софии и княжеской резиденции — сакрально значимым местам города.[471]

Конечно, это достаточно вольная интерпретация. Если бы состоялся перенос места вечевых собраний, то летописец так бы и сказал. Но сказать этого он не мог по той простой причине, что Торговище не являлось местом постоянных вечевых сходок. Это следует уже из летописного уточнения, что прибежавшие в Киев вои «створиша вече на Торговище». Если бы последнее являлось традиционным местом веча, в такой привязке не было бы смысла. Но в том-то и дело, что в Киеве не было строго определенного места для веча, а поэтому перевести то, чего не существовало в реальности, невозможно. Из целого ряда вечевых собраний в Киеве, о которых имеются сведения в летописи только о двух можно сказать, что они состоялись на подольском Торговище. Причем, о втором, собравшемся в 1146 г. у Туровой божницы, с определенной долей условности.

Закончилась ли операция Изяслава Ярославича успехом, сказать сложно. Если и да, то очень временным. В событиях 1147 г. летопись упомянет Бабин торжок вблизи княжего двора, но, судя по всему, это торговая площадь в Киеве была всегда. Возможно, именно ее объявил Изяслав основным местом киевской торговли в 1069 г., но запрет подольского Торговища, скорее всего, не имел длительного действия. В том же 1147 г. оно вновь упомянуто в летописи.

М. Н. Тихомиров считал, что летописный рассказ о последовавшем за вечем 1068 г. народном восстании обнаруживает определенные симпатии к восставшим киевлянам и объяснил это догадкой, что повествование возникло в среде горожан.[472] Разумеется, кроме исследовательской интуиции оно ни на чем не основано. Скорее всего, симпатии к восставшим выдают в авторе этого повествования сторонника партии Всеслава, которая осталась недискредитированной в глазах современников принадлежностью к ней Антония Печерского.

В целом, вечевые собрания 1068–1069 гг. в Киеве, как и события им сопутствовавшие, свидетельствуют о том, что в правящих киевских кругах имели место серьезные противоречия. Для их разрешения была привлечена третья сила — торгово-ремесленное население, которое представляло собой социальный фон вечевых сходок и серьезную силу мятежа против князя и представителей его администрации. И определенно ничего революционного в этих событиях, как это представлялось М. Н. Покровскому и И. Я. Фроянову, не было. И ничто не свидетельствует о том, что после 1068 г. «киевская городская община превращается в доминанту политического бытия, а вече (народное собрание) — в верховный орган власти, подчинивший себе в конечном счете княжескую власть».[473]

Следующим проявлением прав и компетенции киевского веча, как полагали многие исследователи, было приглашение на киевский стол Владимира Мономаха в 1113 г. На первое приглашение киевлян он ответил отказом, поскольку по решению Любечского княжеского съезда не имел права на Киев. Чтобы вынудить его перешагнуть через крестное целование, киевляне сопровождают повторное приглашение сообщением о начавшемся в Киеве восстании и о возможной картине полной анархии в случае нового отказа. Мономах внял настойчивым просьбам киевлян и занял Киев по крайней необходимости, как народный избранник. Именно так оценил поступок переяславского князя В. И. Сергеевич.[474] Согласно И. А. Линниченко, после смерти Святополка киевляне собираются на вече и посылают звать Владимира на великокняжеский стол, а сами между тем расплачиваются по старым счетам с приверженцами умершего князя.[475] Аналогичный вывод поддержал также и М. Н. Тихомиров.[476]

Для темы социальной природы веча имеет принципиальное значение выяснение вопроса, кто же эти киевляне, приглашавшие Мономаха в Киев, и в какой мере занятие им великокняжеского стола было результатом народного волеизъявления. Летописные свидетельства не делают эту задачу трудноразрешимой. «Наутрия же, въ семы на 10 день, свѣтъ створиша кияне, послаша к Володимеру, глаголюще: „Поиди, княже, на столъ отенъ и дѣденъ“».[477] Как видим, решение киевляне приняли не на вече, а на совете, что позволяет видеть в приглашающих верхушку киевского общества. Одновременно киевские низы принялись сводить счеты со сторонниками нелюбимого ими князя. Как свидетельствует Печерский патерик, «въ дьни княжения своего Киевѣ Святополкъ Изяславичъ много насилие створи и домы сильныхъ искорени безъ вины, именѣя многимъ отъимъ. Сего ради Бог попусти поганымъ силу имѣти на нь. И быша рати многи отъ половець къ симъ же и усобицѣ, и бы в та времена гладъ крепокъ и скудота велия в руськои земли во всемъ».[478]

Из цитированного текста следует, что недовольны правлением Святополка могли быть как неимущие слои населения, так и богатые. И, тем не менее, видеть в термине «кияне» общую массу киевлян всех сословий нет оснований. В повторном обращении к Владимиру отчетливо видны различия действующих лиц. Приглашающие заявили, что если он снова откажется придти в Киев, то «вѣси, яко много зло уздвигнеться, то ти не Путятинъ дворъ, ни соцькихъ, но и жиды грабити, и паки ти поидуть на ятровь твою и на бояры, и на монастырѣ, и будеши отвѣтъ имѣлъ, княже, оже ти монастырѣ разѣгравять».[479]

Летописец отчетливо свидетельствует, что «кияне», приглашавшие Владимира, и «кияне», грабившие дворы княжеской администрации и купцов-ростовщиков принадлежат к разным сословиям.[480] Конечно, широкие демократические низы Киева, учитывая популярность Мономаха, могли желать его прихода в Киев, но решалось это без них, и считать его избранником народа на великокняжеском столе можно только по неразумению.

В повторном обращении киевлян к Владимиру звучит угроза об ответственности за последствия народного волнения в Киеве. Конечно, это и своего рода шантаж, призванный ускорить принятие решения князя, и беспокойство за свою судьбу, которая в случае продолжения и расширения восстания не была бы гарантирована. Феодальная верхушка не могла быть заинтересована в продолжении беспорядков, рассчитывала что Мономах сумеет «уставить кромолу, сущую в людьях». Составитель «Сказания о Борисе и Глебе» отметил, что надежды эти оправдались. «Избранник» народа действительно усмирил народное восстание: «И вшѣд утоли мятежь и гѣлку в людях».[481]

События 1113 г. впервые отразили глубокие противоречия между ремесленно-торговыми низами Киева и усиливавшимся сословием их непосредственных угнетателей, т. е. торгово-ремесленной знатью.[482] Неупорядоченной бесконтрольной деятельностью ростовщиков, купцов-менял, вызывавшей недовольство киевлян, были обеспокоены и наиболее здравомыслящие представители господствующих верхов. В результате появился знаменитый Устав Мономаха об ограничении произвола ростовщиков, утвержденный на совещании в Берестове.

Особой активизацией вечевой деятельности в Киеве характеризуется середина XII в. В 1146 г. Всеволод Ольгович, следуя примеру князей-Мономаховичей, решил передать великокняжеский стол своему брату Игорю и закрепить эту передачу посредством вечевого согласия. С этой целью он собрал под Вышгородом киевлян и объявил им свое решение. «И ста под Вышгородомъ въ Острове, и Всеволодъ же призва к собе кияне и нача молвити: „Азъ есмь вельми воленъ, а се вы братъ мой, Игорь, имѣтесь по нь“. Они же (киевляне — П.Т.) рекоша: „Княже! Ради, ся имемѣ“».[483]

От Вышгорода киевляне идут вместе с Игорем в Киев, где собираются для клятвоцелования под Угорским. «И пояша Игоря в Киевъ, иде с ними подъ Угорьский, и съзва киянѣ вси, они же вси цѣловаше к нему крестъ, рекуче: „Ты намъ князь“, и яшася по нь лестью».[484]

Не надо обладать особой проницательностью, чтобы увидеть в этих известиях много неясного, недоговоренного. Киевлян, судя по летописному контексту, собрал Игорь, но, почему-то, не в центре города, а на его южной околице. Не совсем ясно кто скрывается под термином «кияне вси». Он не дает основания утверждать, как это делает И. Я. Фроянов, что «под Угорским сошлись массы горожан от мала до велика или от простых до знатных мужей». Загадочно звучат слова «и яшася по нь лестью».

Из Киева Игорь возвращается в Вышгород, где «цѣловаше к нему хрестъ вышегородьцѣ». Кто эти вышегородцы, в летописи также ничего не сказано. Они не сопровождены даже традиционным, в таких случаях, определением «вси».

После смерти Всеволода Ольговича и похорон его в вышгородской церкви св. Бориса и Глеба, Игорь едет в Киев и вновь собирает киевлян для клятвоцелования. «И созва кияне вси на гору на Ярославль дворъ, и цѣловавше к нему хрестъ». После того, как киевляне присягнули на верность Игорю под Угорским, новая аналогичная процедура не выглядит обязательной. И, тем не менее, она была исполнена.

Но еще более неожиданным представляется собрание киевлян у Туровой божницы на Подоле. «И пакы скупишася вси кияне у Туровы божницѣ, и послаша по Игоря, рекуше: „Княже! поѣди к намъ“. Игорь же, поемъ брата своего Святослава, и к ним и ста съ дружиною своею, а брата своего Святослава посла к нимъ у вѣче». Киевляне изложили Святославу свои обиды, которые они терпят от тиунов киевского Ратши и вышгородского Тудора. Святослав поклялся на кресте, что впредь им не будет никакого насилья. «А се вамъ и тивунъ, а по вашей воли». После этого исполнили обряд крестоцелования и киевляне. «Кияне же вси, съсѣдоша с конь, и начаша молвити: Братъ твой князь и ты — и на томъ цѣловаше вси кияне хрестъ, и с дѣтми, оже подъ Игоремъ не льстити и подъ Святославомъ».[485] Договор Святослава с вечем закрепили «лутшѣи мужѣ Киянѣ» с Игорем, после чего все отправились на обед. Как предполагал Л. В. Черепнин, это был сепаратный сговор князей со знатью.[486] Может быть, с какой-то ее частью, которая ориентировалась на Ольговичей, что вскоре и проявилось.

Как оказалось, спокойствия это не принесло. В то время, как одни отправились на княжий обед, другие устремились грабить двор тиуна Ратши и мечников.[487] Дальше в летописи говорится о том, что, несмотря на неоднократные взаимные крестоцелования, Игорь был все же неугоден киевлянам и они послали приглашение на великокняжеский стол переяславскому князю Изяславу Мстиславичу: «Поиди, княже, къ намъ, хочемъ тебе».[488]

Этой неугодностью, вероятно, и объясняется многоактность приведения киевлян к присяге. За скупыми рассказами летописи об обоюдных крестоцелованиях несомненно скрывались сложные противоречия в стане киевской знати на почве отстаивания своих кандидатов на великокняжеский стол. Выражение летописи «вси кияне» здесь не более чем литературное клише. Оно употреблено и по отношению веча на Ярославом дворе, который заведомо не мог вместить всех свободных жителей Киева.[489] Наверное, на собраниях под Вышгородом, Угорским, на Ярославом дворе и у Туровой божницы принимали участие не только знатные, но и простые киевляне. Но суть ведь заключается не в простом присутствии, а в руководящем участии. Фраза летописца о том, что киевляне под Угорским приняли присягу притворно («яшася по нь лестью») определенно указывает на верховодство здесь знатных киевлян. Под влиянием сторонников Мономаховичей они для себя еще раньше решили, кто должен быть киевским князем, отсюда и неискренность их присяги. Даже и тогда, когда они обещали «не льстити» под Игорем. Что касается простых киевлян, то подозревать их в столь изощренном двоедушии нет никаких оснований. Как, впрочем, и Игоря в том, что он, будто бы, «очень скоро восстановил против себя киевлян». Позже эту мысль повторил Ю. Гранберг. Но для этого у Игоря не было времени. Ведь просидел он на киевском столе всего две недели, в продолжении которых только и делал, что располагал к себе киевлян.

О двух вечевых собраниях киевлян говорится в летописной статье 1147 г. Оба связаны с походом Изяслава Мстиславича на своего дядю Юрия Долгорукого. Первое, хотя и не названное так, состоялось перед походом. Изяслав, как пишет летописец, созвал бояр, дружину и «киян» для того, чтобы объявить им о своем решении выступить вместе с черниговскими князьями в поход на Суздаль и заручиться их поддержкой. Из дальнейшего рассказа явствует, что затея Изяслава не получила всеобщего одобрения киевлян. Последние заявили своему князю, что не могут поднять руки на Володимерово племя. Вот, если бы он решил пойти на Ольговичей, то они готовы идти даже с детьми. Оказалось, однако, что отказ киевлян не был категоричным, нашлось немало добровольцев, которые таки согласились идти с Изяславом. Причем, добровольцев оказалось много. Летописец говорит, что князь «съвъкупи множество вои».

Второе вече состоялось в Киеве также по инициативе Изяслава Мстиславича, когда он обнаружил заговор своих черниговских союзников.

Как свидетельствовал некий Улеб[490], посланный Изяславом в Чернигов, князья Владимир и Изяслав Давыдовичи, а также Святослав Всеволодович вошли в тайный сговор со Святославом Ольговичем с тем, чтобы убить киевского князя. Имел ли место этот коварный план или эта версия была сочинена в окружении Изяслава, сказать сложно. Известно только, что киевский князь был встревожен данным известием и поспешил поделиться им с киевлянами. В Киев он послал своего посланника с просьбой к брату Владимиру Мстиславичу, митрополиту Климу и тысяцкому Лазарю созвать вече. «В то же веремя Изяславъ посла Киеву къ брату своему Володимиру, того бо бяшеть оставилъ Изяславъ в Киевѣ, и къ митрополиту Климови, и къ Лдзореви тысячскому, и рече имъ: „Созовите кияны на дворъ къ святѣй Софьи, ать мои посолъ молвить рѣчь мою к нимъ и скажеть льсть черниговьских князий“. Кияномъ же всимъ съшедшимся отъ мала и до велика к святѣи Софьи на дворъ, въставшемъ же имъ въ вечи».[491]

Как видим, и на этот раз состав веча скрыт летописцем общей фразой. М. Н. Тихомиров не согласился с С. В. Юшковым, что здесь речь идет о представителях феодальных верхов. «Неужели все киевляне от мала до велика, — вопрошал он — могут быть причислены только к феодальным верхам».[492] Вопрос, разумеется, вполне корректный, хотя в данном случае более уместным представляется другой. Неужели сравнительно небольшой двор св. Софии смог бы вместить все свободное население Киева? Совершенно очевидно, что здесь или обычный летописный стереотип, обозначавший понятие «много людей», или же это выражение означает, что на вече собрались в полном составе все, кто должен был присутствовать на нем.

Однако, кто бы ни был участниками веча на Софийском подворье, совершенно очевидно, что руководителями на нем были Владимир Мстиславич, митрополит Клим и тысяцкий Лазарь. Существенно, что летопись и на этот раз не говорит о каком-либо обсуждении вопросов. Даже призыв неизвестного по имени человека — убить Игоря — не подвергся обсуждению.

В. И. Сергеевич объяснял это лаконичностью летописных известий, но, думается, это не исчерпывающее объяснение.[493] Определенно, прежде чем выносить тот или иной вопрос на вече, он обсуждался в узком кругу, на совете князя с боярами, или же определенной группой бояр, как это было с призваниями в Киев Владимира Мономаха и Изяслава Мстиславича. Вече не решает, но, если можно так выразиться, лишь одобряет предложенные ему решения.

Так было и на этот раз. Неизвестный оратор, несомненно, из близкого окружения Изяслава, предложил убить Игоря Ольговича, мотивируя это тем, что после ухода великого князя и его дружины из Киева Игорь может причинить много опасности городу. При этом он привел параллель с событиями 1068 г., когда был освобожден из поруба Всеслав и провозглашен великим князем. И. Я. Фроянов, чтобы подчеркнуть общинно-демократический характер данного веча, высказал сомнение в достоверности обращения на нем к событиям 1068 г., полагая, что это, скорее всего, собственный взгляд летописца.[494]

Разумеется, исключать этого нельзя, вот только доказать невозможно. Если это далекое событие мог вспомнить летописец, то почему не мог и еще кто-то из его современников? Тот же «един человек». Кстати, это именно им был брошен призыв покончить с Игорем, а не «кем-то», как утверждает И. Я. Фроянов. Странно, что в устах «кого-то» этот призыв не вызывает в историка сомнения, а в устах летописного «единого человека», вызывает.

Дальнейшие события развивались столь стремительно, словно промедление с убийством Игоря грозило и поражением Изяслава, и несчастьем для Киева. Летописец отметил протесты Владимира Мстиславича, митрополита и тысяцкого против расправы над Игорем, но они были или недостаточно энергичны, или мятежники не считали нужным прислушиваться к ним.

М. Н. Тихомиров, утверждая классовый характер этого выступления киевлян, мотивировал его, в том числе, и полной беспомощностью княжеских людей при попытке спасти Игоря. Я, в одной из ранних работ о вече, предположил, что, возможно, в планы людей Изяслава и не входила решительная его защита. Это мое сомнение вызвало энергичное неприятие И. Я. Фроянова, хотя его объяснение того, что княжеские люди, в частности Владимир, ехавший на коне, подоспели к месту расправы над Игорем позже пеших киевлян, не выглядит убедительно. Мост, ведший в «город Владимира», видите ли, был запружен толпой киевлян, а поэтому Владимиру пришлось проникать туда через южные ворота. Видимо, требует объяснения и тот факт, что протестные акции Владимира и Михаила не были поддержаны их дружинным окружением. Теми же стражниками, которые охраняли Игоря.

Разумеется, проще все списать на простых киевлян. Но чем для них мог быть опасен Игорь? Ровным счетом ничем. Он и раньше не притеснял их, а теперь и вовсе превратился из князя в благочестивого монаха Федоровского монастыря. Возможность повторения ситуации 1068 г. могла быть опасной лишь для Изяслава и его сторонников. И, конечно, им, а не киевским низам, принадлежит коварный замысел устранить Игоря из жизни. Но реализован он был в значительной степени руками киевских низов.

В словах Изяслава: «Ти бо суть не мене одиного хотѣли убити, но и вас искоренити», произнесенных его послами на вече, Л. В. Черепнин увидел стремление черниговских князей к искоренению вечевых порядков в связи с их тенденцией превратить Киев в свою наследственную вотчину. Ведь нельзя же думать, замечал он, — что речь шла об уничтожении всего киевского населения.[495]

Конечно нельзя. Но нет оснований и для утверждения об искоренении в Киеве вечевых порядков. Во-первых, это было невозможно, а, во-вторых, подобных помыслов у черниговских князей, имевших у себя точно такие же порядки, не могло быть в принципе. Вероятнее всего, слова Изяслава были адресованы участникам веча и указывали на возможные репрессивные меры по отношению к сторонникам Мономаховичей в случае его гибели и занятия киевского стола представителем черниговских Ольговичей.

Из сказанного следует, что вспыхнувшее после веча у св. Софии народное восстание, в результате которого пролилась княжеская кровь, не было ответом трудовых низов Киева на угнетение со стороны Игоря. Его спровоцировали представители правящей боярской группировки, и именно они, а не простые киевляне, ответственны за это преступление.

И совсем невероятно видеть в убийстве Игоря некое ритуальное языческое действо, которое, будто бы, проявилось в сдирании убийцами одежд с Игоря («И тако изъ свиткы изволокоша и (его — П.Т.)»), а также в его предсмертных рассуждениях.[496] Внимательное прочтение летописи не дает для такого экзотического предположения и наименьшего основания. Здесь скорее мученическая смерть благочестивого христианина от клятвоотступников, но также христиан.

«Почто яко разбойника хощете мя убити? Аще крестъ цѣловалѣ есте ко мне?» — вопрошал Игорь. Своих убийц он назвал окаянными, которые не ведают, что творят, а вече — «лукавым и нечестивым собором». Для летописца Игорь «добрый поборник отечества своего», который «съвлѣкся ризы тлѣнного человѣка, и в нетлѣньную и многострастьную ризу оболокъся Христа».[497] Не исключено, что сюжет о принятии Игорем смерти нагим и понадобился летописцу именно для того, чтобы «одеть» его в нетленную ризу Христа. «Отъ него же и вѣнцася въсприемъ мучения нетлѣнный вѣнѣчь».[498]

Особый интерес для определения роли и места веча в политической жизни Руси имеет свидетельство Ипатьевской летописи 1148 г. о вече в Новгороде. Инициатором его созыва был великий киевский князь Изяслав Мстиславич, прибывший в Новгород к сыну Ярославу. В начале он устроил торжественный обед, на который через подвойских и биричей пригласил, как пишет летописец, новгородцев «отъ мала и до велика». Затем, на следующий день, велел собрать вече. «Наутрии же день пославъ Изяславъ на Ярославль дворъ; и повелѣ звонити вѣче».[499] Судя по тому, что на участие в нем собрались не только новгородцы, но и псковичи, созывал их не только вечевой колокол, но и специальные гонцы, возможно, те же самые подвойские и биричи.

Как и годом раньше в Киеве, Изяслав обратился к новгородскому вечу за поддержкой в походе на Юрия Долгорукого, который чем-то обидел новгородцев. «И рече имъ: „Се, братье, сынъ мой и вы прислалися есте ко мнѣ, оже вы обидить стрый мой Гюрги, на нь есмь пришелъ сѣмо, оставя Рускую землю, васъ дѣля и вашихъ дѣля обидъ“».[500] Вечники выразили полную готовность идти на Долгорукого, заявив при этом Изяславу: «Ты нашь князь, ты нашь Володимиръ, ты нашь Мьстиславъ, ради с тобою идемъ своихъ деля обидъ».[501]

Из содержания данного свидетельства отчетливо видно, что военный поход, в котором должно было принять участие большое число воев, требовал согласия вечевого собрания. Его решения оказались обязательными не только для новгородцев и псковичей, но, оказывается, и для карелов, представители которых в вече не присутствовали.

Еще одно вече, содержательно близкое киевским 1068, 1146 и 1147 гг. состоялось в Новгороде в 1161 г. Недовольные тем, что князь Святослав Ростиславич посадил в Новом Торжке своего брата Давыда, новгородцы потребовали лишить последнего стола. Святослав выполнил волю новгородцев, но они, как пишет летописец, не удовлетворились этим. Собрав новое вече «на Святослава», они преступили «хрестьное цѣлование к Ростиславу (великому князю киевскому — П.Т.) и къ сынови его Святославу».[502] Князь находился на городище, когда к нему прискакал гонец и объявил о волнениях в городе и о намерениях людей пленить его. Что в действительности и случилось. Восставшие новгородцы «емше князя запроша в истопкѣ, а княгиню послаша в монастырь, а дружину его исковаша, а товаръ его разъграбиша и дружины его».[503]

Ю. Гранберг отнес эти собрания новгородцев к категории веч-мятежей, утверждая, что для составителя Ипатьевской летописи одним из значений слова «вече» был мятеж или события с ним связанные.[504]

Вряд ли это корректно. Веча действительно нередко заканчивались мятежами, но, определенно, не были тождественны им. Сначала сходка, обращение к вечникам и объявление им какого-то решения, а затем уже взрыв народного негодования. Такая последовательность имеет место даже тогда, когда веча как бы заранее запрограммированы на злонамеренные действия. Как, к примеру, полоцкое 1159 г. «Том же лѣтѣ светъ золъ свещаша на князя своего полочане на Ростислава на Глѣбовича, и тако приступиша хрестное цѣлование».[505] На этом совете был обсужден план: пригласить князя на братчину и там его пленить. Он не удался, поскольку из города отправился навстречу князю его детский и предупредил об опасности. «Не ѣзди, княже, вѣче ти въ городѣ, а дружину ти избивають, а тебе хотять яти».[506]

Из летописного текста следует, что совет зол или вече собрали не рядовые полочане, а имущие, которые предполагали пленить князя на братчинном пире. В том совете были не только противники князя, но и сторонники («бяху приятеле Ростиславу»), которые предупредили его (видимо через его детского) о надвигающейся опасности.

Кроме больших общегородских вечевых сходок в летописи содержится значительное число известий о вечах менее масштабных, собиравшихся во время военных действий, будь-то осада города или военный поход. Таким, в частности, было владимиро-волынское вече 1097 г. Оно собралось во время осады Владимира войсками Володаря и Василька Ростиславичей для того, чтобы потребовать от Давыда Игоревича выдачи галицким князьям его злых советчиков Туряка, Лазаря и Василия. Как и в Новгороде, созвал их на вече колокольный звон. «И созвониша вѣче, и рекоша Давыдови людье на вѣчѣ: „Выдай мужи сия“».[507] При этом они пригрозили князю, в случае отказа, открыть «ворота городу».

Из этого можно сделать вывод, что вечники, обозначенные словом «людье», в действительности были теми, от кого зависела судьба осажденного Владимира. Предполагать здесь широкое представительство простых горожан вряд ли обосновано, поскольку город не находился в критическом положении, что могло бы вызвать их особую активность.

При условиях близких к владимирским состоялось вече в Звенигороде в 1146 г. Город осадили войска великого киевского князя Всеволода Ольговича и его союзников. Буквально на второй день звенигородцы собираются на вече и принимают решение сдать город. «А въторый день створиша вѣча звенигородьчи хотяче ся предати».[508] Исполнить это решение помешал воевода галицкого князя Володимерка Иван Халдеевич. Он арестовал трех «мужей», убил их, а трупы выбросил за крепостные стены. «Тѣмъ и загрози имъ. И начаша ся звенигородьци оттолѣ быти безъ лѣсти».[509]

Из летописного сообщения видно, что судьба осажденного Звенигорода решалась на вече, которым руководили знатные звенигородцы Об этом определенно говорится в Московском летописном своде. «Изнима (Иван Халдеевич — П.Т.) у них 3 мужи, иже бѣша началници вѣчю тому, и пресѣкъ их на полы сверже съ града».[510] Согласно Ю. Гранбергу, решение о сдаче города не было спонтанно вечевым, но являлось инициативой небольшой группы людей, пытавшихся заручиться поддержкой горожан. Но достаточно было казнить трех человек, чтобы эта инициатива не имела продолжения.[511]

Любопытное свидетельство о вече содержится в статье 1185 г. Созвано оно было смоленскими воями, пришедшими с князем Давыдом Ростиславичем в помощь киевским князьям Святославу и Рюрику, готовившимся выступить в поход на половцев. Обнаружив, что непосредственной угрозы Киеву нет, смоляне на вече у Треполя решают вернуться в Смоленск. «Смолнянѣ же почаша вѣче дѣяти, рекуще: „Мы пошли до Киева, даже бы была рать, билися быхом; намъ ли иноѣ рати искати, то не можемь, уже ся есмы изнемоглѣ“».[512]

Ю. Гранберг, приведя сомнения исследователей о характере этого веча, склонился к мысли, что в статье 1185 г. возможно речь идет о том, что раздосадованные воины собирались группами и выражали неудовлетворение сложившейся ситуацией.[513] Из летописи такой вывод не следует. Скорее можно говорить об общем вече — военном совете, инициированном князем Давыдом Ростиславичем, который, судя по всему, и сам не склонен был надолго увязать в этой южнорусской антиполовецкой кампании. Находясь у Треполя и получив от Святослава приказ выступить в помощь переяславскому князю Владимиру Глебовичу, он не выполнил его. Не пришел Давыд со смоленским полком к объединенным дружинам Святослава и Рюрика и позже, из-за чего те также не смогли оказать должной помощи Владимиру Глебовичу. По существу, Давыд лишь прикрылся вечевым решением смоленской дружины.

Необычное вече состоялось в 1231 г. в Галиче. Его созвал Данило Романович, но было оно не общегородским народным собранием, а фактически советом ближайших сторонников князя. В летописи о нем сказано следующее. «В лѣто 6739. Самому же Данилу созвавшу вѣче, оставьшуся въ 18 отрокъ вѣрныхъ, и съ Дѣмьяномъ тысяцкымъ своимъ, и рече имъ: „Хочете ли быти вѣрни мнѣ, да изииду на враги мое?“»[514] Трудно сказать, имеем ли мы здесь исчерпывающую информацию об участниках веча. Ведь если на нем присутствовал тысяцкий, то реальное число участников могло быть и большим, чем об этом говорится в летописи. Но определенно оно не было общегородским народным собранием, как называл его М. Ф. Владимирский-Буданов.[515] Судя по продолжению этого известия, на вече не только было выслушано вопрошание Данила о верности, но и состоялось обсуждение того, как действовать в условиях жесточайшей боярской оппозиции. В пользу этого свидетельствуют слова сотника Микулы, обращенные к князю: «Господине! Не погнетши пчелъ меду не ѣдать».[516]

Ю. Гранберг полагает, что нет оснований видеть в этом вече некий орган, представлявший население города или земли. Скорее, это личная встреча князя и его приближенных, оказывавших ему поддержку.[517] Это действительно так, однако из этого не следует, что это собрание лишено политического смысла. Если бы это было так, Данило не собирал бы его. Оно понадобилось ему для того, чтобы заручиться поддержкой в предстоящем походе на двоюродного брата Олександра Белзского. Решение этого веча, по-видимому, оказало влияние даже на его недоброжелателей, которые вынуждены были принять участие в походе. «И Мирославу пришедшу к нему на помощь с маломъ отрокъ, невѣрнии же вси на помощь ему идяху, мнящеся яко вѣрнии суть».[518]

Завершить анализ летописных известий о вече хотелось бы известием, содержащемся в летописной статье 1176 г. Лаврентьевской летописи. Оно многократно комментировалось исследователями, но согласованного взгляда на него так и не определилось. В нем сказано: «Новгородци во изначала, и Смолняне, и Кыяне (и Полочане) и вся власти, якоже на думу на вѣча сходятся, на что же старѣишии сдумають, на том пригороды станнуть».[519]

Запись эта появилась в связи с конфликтом, имевшем место во Владимиро-Суздальской земле между новым городом Владимиром и старыми Ростовом и Суздалью. Летописец не может отрицать старшинства названных городов и, вместе с тем, не считает их претензии на какую-то особую правду справедливыми. «А здѣ городъ старый Ростовъ и Суздаль, и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божья».[520]

Для темы данного исследования не имеет значения, какие города летописцы относили к пригородам, а какие к городам. Здесь важной является политическая формула вечевого соподчинения. Может быть не столько реальная, сколько идеальная, а также хронологическая ее соотнесенность.

С. В. Юшков, полемизируя с В. И. Сергеевичем, основывавшем на этом известии свой вывод о повсеместном бытовании вечевых собраний старших городов и обязательности их решений для младших, категорически не соглашался, во-первых, с непременной обязательностью такого порядка, а, во-вторых, что под вечем следует понимать непременно широкое народное собрание. Нет никакого сомнения, утверждал он, что под киевлянами, черниговцами и т. д. следует понимать киевские, новгородские и др. власти, правящие феодальные верхушки.[521]

Вряд ли С. В. Юшков корректен здесь в трактовке слова «власти». Это не правящие феодальные верхи, а волости, то есть земли. Назвав новгородцев, смолян, киевлян и, возможно, полочан, летописец продолжил эти перечисления фразой: «и все волости». Слово это является производным от слова «власть», но в данном контексте, как и во многих других случаях, означает все же землю. С С. В. Юшковым можно согласиться в том, что определяющей силой на вечах были верхи древнерусского общества, только доказательства этого содержатся не в этом слове. Они в утверждении летописца, что «боляре хотяще свою правду поставити». Не ростовцы или суздальцы, а именно бояре, т. е. те же власти.

Подводя итоги исследованию веча, С. В. Юшков пришел к выводу, что кроме Новгорода, оно нигде не было постоянным органом власти с ясно очерченной компетенцией. Вместе с тем, признавал за вечем большое политическое значение, нередко надолго определявшее внутреннюю и внешнюю политику.[522] Близкие выводы в последнее время высказал Ю. Гранберг. Правда, в отличие от С. В. Юшкова, отказал в институциональном характере и новгородскому вечу.

Вывод С. В. Юшкова только на первый взгляд кажется таким, который отрицает властный характер древнерусского веча. В действительности, прибавив слово «постоянный» перед словосочетанием «орган власти», историк не исключил тем самым того, что «непостоянным» органом вече все таки было. Да и как иначе к этому можно относиться, если по признанию самого же С. В. Юшкова, его решения иногда надолго определяли внутреннюю и внешнюю политику.

Полемизируя с В. И. Сергеевичем, считавшим вече постоянным органом власти, С. В. Юшков заметил, что тому не удалось доказать непрерывность существования веча в городах. Правда, несколько ниже, фактически, опроверг свое утверждение заявлением о том, «что в городах были не только отмеченные в летописи массовые вечевые собрания жителей; их было в несколько раз, быть может в несколько десятков раз, больше, чем об этом говорят летописи».[523]

Если исходить из количества упоминаний, тогда придется поставить под сомнение постоянность и новгородского веча. Оно тоже не собиралось регламентно регулярно и летописных упоминаний о нем в домонгольское время не так много. Что касается законодательных актов новгородского веча, то о таковых можно говорить лишь со второй половины XIII в. Был вечевой колокол, но вряд ли это особенность только Новгорода. Колокольным звоном собирали вече 1097 г. и во Владимире Волынском.

Привлечение более широкого круга летописных свидетельств, практически, не внесло принципиальных корректив в сделанный мною ранее вывод о сословном характере веча. Данных, которые бы позволили считать вече властным органом городской общины, нет не только в киевских, но и в известиях о вечах других городских центров Руси. Утверждение И. Я. Фроянова о том, что в пользу демократического характера вечевых собраний свидетельствует широкое участие в них рядового городского и сельского населения, не может считаться убедительным. Во-первых, потому, что это широкое участие было не всегда, а, во-вторых, социальная сущность веча определяется не тем, кто в нем мог принимать участие, а тем, кто его созывал, руководил им и принимал решения.

Никакого господства на вече простых людей, от которых, будто бы, и зависело вечевое решение, как уверяет И. Я. Фроянов, не могло быть по определению. По существу, это признает и он сам. Пожурив П. П. Толочко за то, что он считает будто на киевском вече у Туровой божницы верховодили «мужи лучшие», он затем соглашается с этим. «Мы не только не исключаем, но и предполагаем руководство вечем со стороны «лучших мужей. На то они и лучшие»».[524]

Разноречивые мнения вызывает вопрос о регулярности вечевых собраний и регламентации их деятельности. Выводы, к которым приходят исследователи, не всегда учитывают неполноту наших источников. Это в первую очередь относится к утверждению о нерегулярности вечевых собраний. Определенно на страницы летописи попала лишь часть свидетельств о вечах, что не может дать объективной картины о степени регулярности функционирования этого института. Однако, если бы их было и больше, как это имело место в Новгороде, вряд ли бы наш вывод в этом был принципиально иным. Здесь можно согласиться с С. В. Юшковым, что на всех событиях, которые предшествовали созыву веча, лежит печать чрезвычайности.[525] Действительно, они собирались по необходимости.

Нет у нас и оснований предполагать четкую регламентацию вечевых собраний: конкретное место их созыва, вечевую избу, обустроенную инфраструктуру, протокольные записи, систему голосования при принятии решений и др.[526] Но если бы все это у веча имелось нам впору было бы утверждать о наличии на Руси в домонгольское время парламентов, земельных и городских. Конечно, ничего этого еще не было и, по условиям времени, не могло быть. Как следует из многочисленных свидетельств летописи, даже термин «вече» не обрел в древнерусское время своей содержательной однозначности. Им одинаково обозначались и общегородские собрания, на которых объявлялись важные государственные решения, и собрания более камерные — совещания отдельных групп знати, военные советы во время походов, советы князей со своим окружением.

К числу едва ли не основных вопросов, будто бы, относившихся к компетенции веча, как считали некоторые исследователи, являлось избрание князей и других высших представителей исполнительной власти. Подтвердить это утверждение фактически нечем. В летописи для этого нет свидетельств. Вече могло повлиять на княжеские поставлення, как это имело место в Киеве в 1068 и 1113 гг., но никаким правом избрания князей не обладало. Да на Руси и не было такой практики. Даже и в Новгороде, который был волен в князьях. Новгородцы приглашали на стол князей и изгоняли их, но это никак не подпадает под определение избрания.

Как правило, кандидаты на новгородский стол определялись или великими киевскими князьями или владимиро-суздальскими на финальном этапе древнерусской истории. Их судьба зависела не столько от новгородского веча, сколько от складывавшейся общерусской политической конъюнктуры. И не случайно смена новгородских князей происходила всякий раз как только менялась власть в Киеве или же тогда, когда Новгород попадал в сферу влияния владимиро-суздальских князей. Следовательно, кандидат на новгородский сто л определялся не на вече, а в княжеских дворах Киева или Владимира на Клязьме.

Разумеется, новгородцы не были безучастны в этом княжеском выборе. Могли не согласиться с предложенной кандидатурой или изгнать неугодного им князя, но все эти действия претворялись в жизнь не широкими демократическими низами Новгорода, а боярскими партиями, ориентировавшимися на Киев или Владимир на Клязьме.

Еще меньше оснований говорить о вечевом избрании князей в других древнерусских городах.

Все сказанное выше не является основанием для отказа вечу, как это имеет место в работах ряда исследователей, в политическом институциональном характере. Если бы это было так, тогда в вече не было бы никакого смысла. Князья не обращались бы к нему за поддержкой и расположением, боярские партии не пытались бы заручиться его согласием на нужные им решения, а широкие демократические низы не прибегали бы к мятежам, когда решения эти их не устраивали. Нет сомнения, что вече являлось публичным институтом, не выпадавшим из других ему подобных в древнерусской государственно-политической жизни. Таких, как княжеские съезды, которые также не отлились в регламентно четкие институциональные формы, но без которых трудно представить систему власти на Руси. Это верно и в том случае, если согласиться с М. С. Грушевским, полагавшим, что вече не правило само, но являлось коррективом княжеско-дружинного управления.[527]

Вместо заключения

Исследование социальной природы властных институтов Руси X–XIII вв. представляется уместным завершить еще одним, без которого невозможно объективно постичь характер ее государственности. Речь идет о Русской православной церкви. Появившись на исходе X в., когда Русь уже прошла длительный путь своего становления и развития, она сравнительно быстро заняла в ней одно из важнейших властных мест.

В исторической литературе, как правило, подчеркивается тесная связь церкви и государства, но, думается, такая констатация не вполне адекватна явлению. Точнее говорить не просто о «тесной связи», но о том, что церковь являлась органическим элементом государства. Наследуя византийский образец, она признала своим главой великого киевского князя, который законодательствовал в церковной сфере и обладал правом участия в поставлении епископов. Аналогичными законодательными правами на земельном уровне обладали и удельные князья.[528]

Летописная повесть об испытании веры свидетельствует, что для русской правящей верхушки этот выбор был больше, чем только вероисповедальный. По существу, это и обретение нового строя жизни, основанного на законе. Не случайно, Владимир спрашивал миссионеров, прибывших к нему с предложением принять их веру: «Что есть закон ваш?». А киевские бояре, пораженные рассказом русских послов о греческом богослужении, заявили Владимиру свое согласие на принятие новой веры со ссылкой на авторитет княгини Ольги. «Аще бы лихъ законъ гречѣский, то не бы баба твоя прияла».[529]

С введением христианства на Руси образовалась еще одна власть, в чем-то параллельная княжеской, в чем-то соединявшаяся с ней и дополнявшая ее. Речь здесь не только о власти духовно-церковной, которая имела огромную нравственную силу, но и об административно-судебной в различных сферах жизни. На церковные суды были возложены дела о разводах, о двоеженстве, нецерковных формах брака, изнасиловании, нарушении церковной собственности, в том числе и земельной. Церковь обладала исключительным правом судить игуменов, монахов, попов, дьяконов и другие категории церковных людей. К ведению церкви была отнесена служба мер и весов.[530]

В процессе развития общественного и государственного строя и укрепления церковной организации сфера ее юрисдикции неизменно расширялась. Значительным было участие церкви в законотворчестве, о чем свидетельствует, в частности, Устав Ярослава, составленный Ярославом Мудрым и митрополитом Иларионом, а также уставная грамота Смоленского епископа Мануила.

Еще более существенной была роль церкви в политической жизни страны. Показательным в этом отношении может быть свидетельство летописи 1096 г., в котором содержится приглашение Святополка и Владимира Мономаха Олегу Святославичу прибыть в Киев на «поряд». «Поиди Кыеву, да порядъ положимъ о Русьстѣй земли пред епископы, и пред игумены». Из него несомненно явствует, что к концу XI в. на Руси сложилась практика княжеских встреч-съездов с участием высшего духовенства. Причем, по-видимому, не только как морального арбитра, но и реального судьи. Это следует из ответа Олега: «Нѣсть мене лѣпо судити епископу, ли игумену».[531]

Из летописи не видно сколь постоянной была подобная практика совместных княжеско-церковных дум, однако вряд ли может быть сомнение в том, что она имела место и в последующем. В пользу этого свидетельствуют, в частности, известия об участии в политической жизни Руси киевских митрополитов и епископов земель. Они выступали в качестве княжеских советников, посредников в междукняжеских конфликтах. В ряде случаев их роль оказывалась решающей.

В 1097 г. военный конфликт между Мономахом и Святополком Изяславичем из-за ослепления Давыдом Игоревичем Василька Теребовльского был предотвращен митрополитом Николой. Обращаясь к Владимиру, митрополит почти дословно повторил его речь на Любечском съезде о недопущении внутренних войн. «Не мозѣте погубити Русьские земли; аще бо возмете рать межю собою, погании имуть радоватися, и возмуть землю нашю, юже бѣша стяжали ваши дѣды и отци ваши трудом великим и храбрьством».[532] Услышав эти слова от княгини Всеволожей и митрополита, Владимир не посмел их ослушаться. «Тѣм же и послуша ея, акы матере, и митрополита тако же, чтяше санъ святительскый, не преслуша мольбы его».[533]

В 1195 г. посредническое участие митрополита Никифора предотвратило военный конфликт между киевским князем Рюриком Ростиславичем и владимиро-суздальским Всеволодом Юрьевичем из-за Днепровско-Поросской волости. Узнав, что она была отдана волынскому князю Роману Мстиславичу, и претендуя на нее сам, Всеволод пригрозил Рюрику военным походом в Южную Русь. Не находя разумного решения, киевский князь обратился к митрополиту за советом и получил его.

«Княже, мы есмы приставлены въ Руской землѣ от Бога востягивати васъ от кровопролитья, ажь ся прольяти крови крестьянской въ Руской землѣ, ажѣ еси далъ волость моложьшему в облознѣ предъ старѣишимъ, и крестъ еси к нему целовалъ, а нынѣ азъ снимаю с тебе крестное цѣлование и взимаю на ся».[534]

Свою роль высших арбитров в междукняжеских отношениях митрополиты исполняли вплоть до монголо-татарского вторжения на Русь. При этом, постоянно напоминали князьям об их ответственности перед «отцами и дедами», которые собрали Русскую землю. Для них она оставалась единой и неделимой. Когда в 1189 г. венгры оккупировали Галичину и посадили на галицком столе королевича Андрея, митрополит Никифор обратился к киевским князьям с призывом защитить их отчину «Молвяшеть бо и митрополитъ Святославу и Рюрикови: Се иноплеменьници отяли отчину вашю, а лѣпо вы бы потрудитися».[535] Князья прислушались к совету митрополита и выступили в поход на Галич. Правда, не урядившись кому надлежало сесть в Галиче, вернулись, как заметил летописец, «во свояси».

О том, сколь велика была роль митрополитов Киевских в государственном мироустройстве на Руси, свидетельствует попытка Андрея Боголюбского учредить во Владимире на Клязьме другую митрополию. Она оказалась неудачной. Патриарх Лука Хризоверх, обсудив просьбу владимиро-суздальского князя на архиерейском соборе, прислал ему грамоту с решительным отказом. Основным аргументом был тот, что каноны Византийской церкви запрещают разделять территорию одной митрополии на две.

Неделимость митрополии автоматически подтверждала неделимость и территории всей Руси, равно как и столичного статуса Киева — церковного и политического. В конце концов, с этим вынужден был смириться и Андрей Боголюбский, отославший епископа Федора в Киев на суд митрополита Киевского.

На земельном уровне роль аналогичную митрополичьей играли епископы, являвшиеся советниками князей и их посланниками. О распространенности этого обычая на Руси свидетельствует известное письмо Владимира Мономаха к Олегу Святославичу. «Да еже начеши каятися Богу, а мнѣ добро сердце створити, пославъ солъ свой, или пископа, и грамоту напиши с правдою».[536] О подобных посольствах летописи сообщают неоднократно. В 1148 г. Изяслав Мстиславич посылал в Чернигов «бѣлгородского епископа Федора и игумена Печерского монастыря Федоса» с поручением заключить мир с князьями Ольговичами. Те приняли предложение Изяслава Мстиславича «ворожду про Игоря отложити, а Рускои земли блюсти и быти всимъ за одинъ братъ».[537]

В 1149 г., чтобы предотвратить нападение на Переяславль дружин Юрия Долгорукого, епископ Ефимий предложил Изяславу примириться с суздальским князем. «Княже, умирися съ стрыемъ своимъ, много спасение примеши отъ Бога и землю свою избавиши от великия бѣды».[538] Изяслав не прислушался к совету епископа, потерпел поражение и потерял Переяславль.

В 1177 г. епископ черниговский Порфирий возглавил посольство Святослава Всеволодовича к Всеволоду Большое Гнездо, целью которого было ходатайство об освобождении заключенных во Владимире князей Глеба и Ярополка Ростиславичей.[539]

Чрезвычайно обширной представляется, по летописным свидетельствам, компетенция новгородских владык. Они всегда находились в гуще общественно-политических событий, исполняя роль мировых посредников между людьми и князем, а также между враждовавшими городскими концами.

В целом, церковная власть, будучи административно и территориально уподобленной княжеской, отличалась от последней неизмеримо большей стабильностью и централизацией. Удельные князья нередко пребывали в оппозиции к великому киевскому, но ни они, ни, разумеется, их епископы не могли позволить себе такого по отношению к митрополиту Киевскому. Вплоть до монгольского нашествия они регулярно посылали своих кандидатов в Киев на епископское их поставление митрополитом и великим князем.

Конечно, взаимоотношения двух властей — княжеской и церковной — не всегда были идиллическими, ничем не омрачавшимися. Известны случаи княжеских непослушаний, а иногда и гонений на церковных иерархов. И тем не менее, без постоянного сотрудничества с церковью князья не могли обойтись. В ней они искали и, чаще всего, находили поддержку своим решениям и действиям, придавая им если не юридическую, то, определенно, нравственную легитимность.

Подтверждением сказанному могут быть действия двух князей — владимиро-суздальского Всеволода Юрьевича и волынского Владимира Васильковича — о передаче своих столов. В обоих случаях передача эта была закреплена церковным благословением. В 1211 г., как сказано в летописи, «Князь же великы Всеволод созва всѣх бояръ своихъ, епископа Иоана, и игумены, и попы, и да сыну своему Юрью Володимерѣ пособѣ».[540]

По существу, аналогичный акт произошел в 1287 г. и во Владимире Волынском. Грамота Владимира Васильковича о передаче Волынского княжества двоюродному брату Мстиславу Даниловичу была торжественно оглашена в кафедральном соборе св. Богородицы в присутствии епископа. «И приѣха Володимѣрь (Мстислав — П.Т.), ѣха во епископью ко святей Богородици и созва бояры Володимѣрскыя брата своего, и мѣстичѣ Русци и Нѣмцѣ и повеле передо всими чести грамоту братну о даньи землѣ и всѣх городовъ, и столного города Володимѣря. Епископъ же Володимерьскии Евсѣгнѣй и благослови Мьстислава крестомъ воздвизалнымъ на княжение Володимѣрьское».[541]

Разумеется, примеров функционирования церковной власти в летописи больше, однако и приведенных достаточно, чтобы убедиться в ее значительной роли в государственной жизни Руси. По существу, церковь, располагая централизованной иерархией управления, являлась одним из важнейших гарантов государственного единства страны.

Именной указатель

А

Абрамович Д. И., историк — 167.

Авраам, тыс. новгородский — 124.

Аким, епис-п туровский — 140.

Александр Ярославич, кн. новгородский и суздальский — 118.

Алексей Комнин, имп. византийский — 140.

Алексеев Л. В., археолог — 161.

Андрей, кн. чешский — 16.

Андрей, кор. венгерский — 94.

Андрей, королевич венгерский, кн. галицкий — 187.

Андрей, дворский галицкий — 48.

Андрей Владимирович, кн. переяславский — 116, 144.

Андрей Путивлич, воев. галицкий — 96.

Андрей Юрьевич (Боголюбский), кн. владимиро-суздальский — 28, 141, 144, 145, 187, 188.

Андриян, епис-п белгородский — 22.

Анна, жена Владимира Святославича — 16.

Антоний, епис-п черниговский — 46, 142.

Антоний Печерский, игум. — 163, 165.

Артемий, епис-п галицкий — 48.

Арциховский А. В., археолог — 182.

Асмуд, кормилец Святослава Игоревича — 48, 83, 104.

Африкан, конунг варяжский — 129.

Б

Бахрушин С. В., историк — 56, 137.

Блуд, воев. киевский — 81, 83, 104.

Болеслав Храбрый, кн. польский — 16, 83, 134.

Болеслав (Стыдливый), король польский — 96, 97.

Борис, кн. киевский, св. — 57, 167, 168.

Борис, тыс. новгородский — 121.

Борис Жидиславич, воев. суздальский — 96, 106.

Борис Захарьич, воев. (тысяцкий) киевский — 90, 117, 129.

Борок, бояр, волынский — 97.

Борис Юрьевич, сын Юрия Долгорукого, кн. — 65.

Брячислав Изяславич, кн. полоцкий — 38.

Буды, кормилец Ярослава Мудрого — 48, 83, 104.

Бурундай, воев. татарский — 95.

Бякоба, воев. половецкий — 90.

В

Варяжко, воев. киевский — 81, 104.

Василий, св. херсонеский — 174.

Василий, бояр, волынский — 176, 177.

Василий Волкович, бояр, вышгородский — 46.

Василь Полочанин, бояр, киевский — 47.

Василько Вислонимский, кн. волынский — 97.

Василько, бояр, ярославский — 93.

Василько, воев. волынский — 97, 104, 138, 139.

Василько Гаврилович, воев. Данила Галицкого — 92, 93.

Василько Константинович, кн. ростовский — 77, 91.

Василько Леонович (Маричич), внук Владимира Мономаха, кн. — 117.

Василько Романович, кн. волынский — 44, 45, 48, 91, 94–96, 118, 121.

Василько Ростиславич, кн. теребовльский — 59, 61, 62, 176, 185.

Василько Юрьевич, сын Юрия Долгорукого, кн. — 65.

Василько Ярополкович, кн. волынский — 47.

Верещагин Е. М., историк — 174.

Верхуслава, дочь Всеволода Большое Гнездо — 118.

Вилкул Т. Л., историк — 5, 155–157.

Владимир Андреевич, кн. дорогобужский — 48, 49.

Владимир Василькович, кн. волынский — 96–98, 100, 104, 105, 149, 189, 190.

Владимир Володаревич, кн. галицкий — 64, 65, 73, 96, 142, 176.

Владимир Всеволодович (Мономах) — 20, 26, 28, 33, 35, 39, 40, 46, 55, 57–59, 62–64, 68, 69, 72, 73, 75, 76, 86, 87, 102, 103, 105, 106, 109, 113, 117–120, 129, 136, 139, 140, 143, 166–168, 172, 175, 185, 188.

Владимир Глебович, кн. переяславский — 178.

Владимир Давыдович, кн. черниговский — 63, 65, 142, 171.

Владимир Игоревич, кн. черниговский — 67.

Владимир Константинович, кн. ростовский — 77.

Владимир Мстиславич, кн. волынский — 27, 42, 46, 114, 115, 129, 148, 171, 172, 173.

Владимир Рюрикович, вел. кн. киевский — 23, 67, 71, 85, 111, 117, 129.

Владимир Святославич (Святой), вел. кн. киевский — 13–16, 21, 32, 33, 37, 59, 73, 81, 82, 99, 104, 107, 128, 132, 133, 138, 147, 159, 184, 185.

Владимир Святославич, кн. черниговский, новгородский — 66.

Владимир Юрьевич, кн. переяславский, суздальский — 76.

Владимир Ярославич, кн. новгородский — 18, 79, 84, 112, 127, 134–136.

Владимир Ярославич, кн. галицкий — 38.

Владимирский-Буданов М. Ф., историк — 5, 34, 107, 109, 178.

Водовик, бояр, новгородский — 121.

Володарь Ростиславич, кн. галицкий — 138, 176.

Володислав, кормилец галицкий — 49.

Володислав, бояр, галицкий — 92.

Володислав Ломоносый, воев. галицкий — 96.

Володислав Лях, воев. киевский — 89, 90, 105.

Волчий хвост, воев. киевский — 81, 82, 104.

Воротислав, тыс. переяславский — 116.

Всеволод Глебович, кн. рязанский — 149.

Всеволод Константинович, кн. ростовский — 77.

Всеволод Мстиславич, кн. волынский — 71.

Всеволод Мстиславич, кн. новгородский — 21, 103, 122, 123, 126, 184.

Всеволод Ольгович, вел. кн. киевский — 20, 29, 47, 63–65, 86–88, 95, 105, 109, 116, 147, 168, 171, 176.

Всеволод Святославич, кн. трубчевский — 103.

Всеволод Святославич (Чермный), вел. кн. киевский — 66, 67, 75.

Всеволод Юрьевич (Большое Гнездо), кн. владимирский — 20, 22, 30, 43, 44, 53, 54, 66, 67, 74–76, 89, 91, 117, 118, 142, 143, 148, 186–190.

Всеволод Ярославич, вел. кн. киевский — 19, 21, 38, 55–57, 61, 100, 111, 114, 119, 127–129, 138, 145, 160, 162–164.

Всеволожа, жена вел. кн. Всеволода Ярославича — 186.

Всеслав Брячиславич. кн. полоцкий — 38, 56, 161–165.

Высоцкий С. А., историк, археолог — 72.

Вышата, воев. киевский — 79, 84, 105, 112, 127, 128.

Вышко, посад, торческий — 148.

Вышта, воев. волынский — 97.

Вячеслав, тыс. новгородский — 114.

Вячеслав Владимирович, кн. туровский, киевский — 43, 47, 88, 140, 141, 146.

Вячеслав Ярополкович, сын Ярополка Изяславича, кн. — 69.

Г

Гавриил, архие-п новгородский — 122.

Гаврило Душилович, воев. волынский — 92.

Гаврило Киянинов, бояр, новгородский — 121.

Георгий Иванович, посад, новгородский — 122.

Георгий Шимонович, тыс. суздальский — 49, 120, 122, 129.

Глеб (Улеб), тыс. киевский — 47, 86, 87, 109, 117, 119, 120, 171.

Глеб Владимирович, кн. муромский, св. — 57, 167, 168.

Глеб Зеремеевич, воев. волынский — 92, 95, 105.

Глеб Ростиславич, кн. рязанский — 188.

Глеб Святославич, кн. переяславский — 117.

Глеб Юрьевич, вел. кн. киевский — 30, 65, 88, 89, 141.

Горский А. А., историк — 46.

Гостомысл, посад, (миф.) новгородский — 132.

Гранберг Ю., историк — 5, 155, 156, 163, 169, 170, 175, 177–180.

Градовский А. Д., историк — 9.

Греков Б. Д., историк — 5, 11, 51, 56–58, 73, 101, 104, 108, 152, 153, 157.

Грушевский М. С., историк — 107, 109, 116, 127, 168, 183.

Гюргий, бояр, киевский — 72.

Гюргий Нестерович, воев. киевский — 89.

Д

Давыд Вышатич, бояр, волынский — 93.

Давыд Всеславич, кн. полоцкий — 69.

Давыд Игоревич, кн. волынский — 41, 59, 61–63, 86, 138, 139, 176, 177, 185.

Давыд Ростиславич, кн. вышгородский, смоленский — 27, 31, 41–43, 46, 48, 50, 53, 54, 66, 70, 71, 89, 148, 175–178.

Давыд Святославич, кн. черниговский — 41, 59, 62, 63, 69, 86, 113.

Давыд Ярунович, тыс. киевский — 116, 117.

Даниил, посад, новгородский — 124.

Даниил Заточник — 45.

Данило Романович, кн. волынский, галицкий — 44–49, 71, 90–96, 104, 105, 118, 120, 126, 143, 176, 178, 179.

Данилевский И. Н., историк — 5.

Демян, епис-п каневский — 27, 186.

Демян, тыс. волынский, галицкий — 45, 92, 95, 118, 121, 126, 176, 178.

Держикрай Володиславич, воев. галицкий — 92, 93.

Дмитрий, тыс. Данила Галицкого — 95, 118, 121, 143.

Дмитрий, посад, новгородский — 149.

Дмитро Хоробрый, бояр. Мстислава Изяславича — 47.

Довнар-Запольский М. Д., историк — 150, 151.

Добрыня, воев. киевский, дядя Владимира Святославича — 49, 82, 83, 104, 128, 132, 134, 136.

Дорожай, воев. суздальский — 91.

Длугош Ян, хронист польский — 83.

Дьяконов М. А., историк — 5, 8–10, 25, 34, 45, 50, 107, 112, 131, 146, 147, 152, 175.

Дунай, воев. волынский — 97, 98, 104, 105.

Е

Евсигний, епис-п владимиро-волынский — 97, 190.

Елтоут (брат Кончака), воев. половецкий — 90.

Еремей Глебович, воев. суздальский — 91.

Ефимий, епис-п переяславский — 188.

Ж

Желислав, воев. Василька Романовича — 96, 97, 104, 105.

Жирослав Иванкович, посад, туровский — 140, 141, 146.

Жирослав Михайлович, воев. суздальский — 92, 105.

Жирослав Нажирович, воев. Юрия Долгорукого — 88, 129.

З

Завид, бояр, волынский — 46, 148.

Зимин А. А., историк — 14–16, 18, 19.

И

Ибн-Фадлан, араб, писатель — 79.

Иван Воитишич, воев. киевский — 47, 86–88, 105, 109, 117.

Иван Жирославич, воев. киевский — 85.

Иван Калита, кн. московский — 124.

Иван Славнич, тыс. киевский — 85, 111, 129.

Иван Халдеевич, воев. галицкий — 96, 100, 176, 177.

Иванко, тыс. Вячеслава Владимировича — 116.

Иванко, посад, новгородский — 147.

Иванко Захарьич, воев. киевский — 86, 87.

Иванко Творимирович, бояр. Мстислава Изяславича — 47, 104, 112.

Иванко Чюдинович, бояр, черниговский — 110, 114.

Игорь Всеволодович, кн. черниговский — 66.

Игорь Ольгович, кн. черниговский — 28, 47, 63, 64, 86, 87, 110, 114, 115, 117, 119, 145, 168–174, 188.

Игорь Рюрикович, вел. кн. киевский — 14, 32, 80, 104.

Игорь Святославич, кн. новгород-северский — 43, 49, 66, 90.

Игорь Ярославич, кн. волынский — 61.

Изяслав Давыдович, вел. кн. киевский — 27, 28, 63–66, 88, 141, 142, 171, 186.

Изяслав Владимирович, кн. новгород-северский — 71.

Изяслав Владимирович, кн. ростовский, сын Мономаха — 134, 136.

Изяслав Мстиславич, вел. кн. киевский — 20, 24, 41, 42, 47, 49, 63, 65, 73, 88, 102, 105, 106, 114, 116, 117, 119, 120, 136, 140–142, 169–174, 188.

Изяслав Ярославич, вел. кн. киевский — 19, 21, 38, 46, 55–58, 84, 85, 100, 114, 128, 134–136, 156, 160–165.

Иларион, митр-т киевский — 7, 18, 185.

Иловайский Д. И., историк — 151, 152.

Илья Ярославич, кн. новгородский — 134, 136.

Иоанн, епис-п владимиро-суздальский — 22, 190.

Иоанн Цимисхий, имп. византийский — 80.

Итларь, хан половецкий — 39.

К

Казарин, воев. киевский — 86.

Карамзин Н. М., историк — 16, 55.

Карл XII, кор. шведский — 17.

Кирилл, митр-т киевский — 72.

Кирилл, епис-п ростовский — 23, 71, 85, 111.

Клим (Смолятич), митр-т киевский — 114, 171.

Клим Христинич, воев. Данила Галицкого — 92.

Ключевский В. О., историк — 7, 9, 32–35, 45, 50, 127, 131, 150, 152.

Козел Сатанович, хан половецкий — 90.

Коломан, кор. венгерский — 95.

Конрад (Мазовецкий), кн. польский — 94, 97, 98, 105.

Константин (Коснятин), посад, новгородский — 128, 134, 136.

Константин, бояр, холмский — 95.

Кончак, хан половецкий — 90.

Коснячко (Пиронег), воев. киевский — 19, 38, 84, 85, 100, 112, 114.

Костомаров Н. И., историк — 9.

Котляр Н. Ф., историк — 5.

Коунячук, воев. половецкий — 90.

Кочкарь, милостник Святослава Всеволодовича — 48.

Кульчицкий С. В., историк — 6.

Кучкин В. А., историк — 5, 124.

Л

Лазарь, воев. Рюрика Ростиславича — 117.

Лазарь, тыс. киевский — 90, 114–116, 171.

Лазарь, бояр, волынский — 176, 177.

Лазарь Саковский, воев. киевский — 47.

Лев Данилович, кн. галицкий — 49, 96, 97.

Леон, царевич византийский, зять Мономаха — 87, 140.

Леонтович Ф. И., историк — 9.

Лешко (Белый), кн. польский — 92.

Линниченко И. А., историк — 5, 108, 150, 151, 161, 166.

Лихачев Д. С., литературовед, историк — 132.

Лука, епис-п суздальский — 22.

Лука Иванкович, бояр, холмский — 95.

Лука Хризоверх, патр-х константинопольский — 188.

Лукин П. В., историк — 5, 155, 156, 164.

М

Мавродин В. В., историк — 154.

Максим, епис-п белгородский — 22.

Мал, кн. древлянский — 128.

Малуша, мать Владимира Святославича — 128.

Маночюк, бояр, галицкий — 46.

Мануил, епис-п смоленский — 185.

Марк, епис-п переяславский — 22.

Мартирий (Рушанин), архие-п новгородский — 22.

Микифор (Киянин), воев., тыс. киевский — 19, 114.

Микула, сот. галицкий — 126, 178.

Милонег, тыс. новгородский — 122.

Мирослав, тыс. южнорусский — 114.

Мирослав, дядька, воев. Данила Галицкого — 40, 92–95, 105, 179.

Мирослав Хилич, бояр, киевский — 47.

Мирошка, посад, новгородский — 162.

Михаил Всеволодович, кн. черниговский, киевский — 71, 72, 121, 143.

Михалко Давыдович, тыс. смоленский — 118.

Михалко Юрьевич, кн. владимиро-суздальский — 89.

Михаль, бояр, волынский — 46, 148.

Михно, мечник владимиро-суздальский — 31.

Мстислав Андреевич, сын Андрея Боголюбского, кн. — 106.

Мстислав Владимирович, вел. кн. киевский — 31, 63, 64, 72, 73, 87, 90, 109, 116, 136, 175.

Мстислав Владимирович (Тмутараканский), кн. черниговский — 52–54, 60, 73.

Мстислав Владимирович, кн. дорогобужский — 117.

Мстислав Давыдович, кн. смоленский — 69.

Мстислав Данилович, кн. галицкий — 96–98, 105, 109, 190.

Мстислав Изяславич, кн. волынский, киевский — 27, 31, 41, 42, 43, 46, 47, 49, 50, 70, 88, 89, 148.

Мстислав Изяславич, сын Изяслава Ярославича, кн. — 162.

Мстислав Мстиславич, кн. новгородский, галицкий — 71, 74, 92–95.

Мстислав Романович, кн. смоленский, киевский — 67, 71.

Мстислав Ростиславич, кн. новгородский, ростовский — 20, 75.

Мстислав Ростиславич, кн. рязанский — 28, 44.

Мстислав Святославич, кн. черниговский, курский — 71, 141.

Н

Назаренко А. В., историк — 74.

Назаров В. Д., историк — 5.

Нажир, бояр, южнрусский — 114.

Нажир Переяславич, воев. Ростислава Мстиславича — 129.

Наполеон Бонапарт, имп. французский — 17.

Нездило, кормилец — 49.

Нестер, бояр, киевский — 41.

Никита, митр-т киевский — 22.

Никифор, митр-т киевский — 22, 106, 186, 187.

Новосельцев А. П., историк — 51.

Никола, митр-т киевский — 62, 185.

Николай Гречин, епис-п ростовский — 22.

О

Олег, вел. кн. киевский — 14.

Олег Святославич, кн. новгород-северский — 41, 45, 46, 58, 59, 62, 66, 68, 69, 72, 86, 113, 138, 143, 185, 188.

Олекса (Дворский), бояр. Мстислава Изяславича — 47.

Олекса, дворский Василька Романовича — 48.

Олександр Всеволодович, кн. белзский, владимирский — 44, 45, 179.

Оловянец, воев., тыс. волынский — 97.

Ольга, вел. кн. киевская — 13–16, 32, 48, 83, 137, 184.

Орогост, бояр. Владимира Мономаха — 62, 86, 113.

Остромир, посад., воев. новгородский — 127, 128, 134–136.

П

Павлов-Сильванский Н. П., историк — 5, 99, 107, 146.

Пантелей, сот. смоленский — 126.

Паук, посад., кормилец кн. Владимира Андреевича — 148.

Пашуто В. Т., историк — 5, 26, 36, 37, 50, 51, 74, 154, 164.

Петр, бояр, киевский — 41.

Петр I, имп. российский — 17.

Платонов С. Ф., историк — 55.

Подвигина Н. Л., археолог — 121.

Покровский М. Н., историк — 123, 152, 165.

Порфирий, епис-п черниговский — 72, 188.

Предслава, дочь Владимира Святославича — 159.

Пресняков А. Е., историк — 5, 7, 10, 12, 34, 35, 50, 56, 59, 60, 74, 79, 83, 98, 99, 104, 108, 109, 115, 124, 126, 127, 130, 131, 146, 147.

Претич, воев. киевский — 80, 100, 104.

Приселков М. Д., историк — 128, 162.

Прозоровский Д. И., историк — 128.

Путята, воев., тыс. киевский — 62, 85, 86, 105, 113, 114, 119, 125, 127, 138, 167.

Р

Рагуйло Добрынич, тыс. Владимира Мстиславича — 46, 120, 148.

Радило, тыс. вышгородский — 46.

Ратибор, воев., тыс. Владимира Мономаха — 39, 86, 105, 113, 119, 138, 139, 162.

Ратибор Клуксович, тыс. новгородский — 121.

Ратша, тиун киевский — 145, 147, 169.

Рогволод Борисович, кн. полоцкий — 24, 88.

Род, тиун Мстислава Изяславича — 47.

Романов Б. А., историк — 132.

Романова, жена Романа Мстиславича — 49.

Роман Михайлович, тыс. владимиро-суздальский — 119, 121, 122.

Роман Мстиславич, кн. волынский, галицкий — 67, 74, 91, 118, 186, 187.

Роман Нездилович, воев. киевский — 91.

Роман Ростиславич, кн. смоленский, киевский — 70, 71.

Роман Святославич, кн. тмутараканский — 138.

Ростислав Борисович, кн. — 71.

Ростислав Владимирович, сын Владимира Рюриковича, кн. — 71, 85, 111.

Ростислав Владимирович, внук Ярослава Мудрого, кн. галицкий — 61, 127.

Ростислав Всеволодович, кн. переяславский — 39, 102.

Ростислав Глебович, кн. минский, полоцкий — 24, 88, 175, 176.

Ростислав Михайлович, сын Михаила Всеволодовича, кн. — 48, 71.

Ростислав Мстиславич, вел. кн. киевский — 21, 27, 31, 42, 47, 49, 65, 66, 69, 88, 89, 105, 140, 143, 175, 184.

Ростислав Рюрикович, сын Рюрика Ростиславича, кн. — 67, 91, 118, 143.

Ростислав Юрьевич, сын Юрия Долгорукого, кн. — 65, 74, 141, 142.

Рюрик, кн. новгородский — 137.

Рюрик Ростиславич, вел. кн. киевский — 22, 27, 30, 31, 41–43, 48, 50, 53, 54, 66, 67, 70, 75, 90, 91, 117, 177, 178, 186–189.

Рыбаков Б. А., историк, археолог — 5, 60, 61, 73, 91.

Рычка В. М., историк — 5, 72.

С

Самоквасов Д. Я., историк — 151.

Сбыслав Жирославич, бояр. Мстислава Изяславича — 47.

Свенельд, воев. киевский — 80, 83, 104.

Свердлов М. Б., историк — 5, 12, 61, 79, 80, 105, 110, 124, 138, 139, 147.

Святополк Владимирович (Окаянный), вел. кн. киевский — 38, 82, 83, 159.

Святополк Изяславич, вел. кн. киевский — 26, 39–41, 46, 55, 57–63, 68, 69, 72, 85–87, 102–105, 113, 119, 125, 127, 138, 139, 166, 185.

Святополк Юрьевич, кн. туровский — 27.

Святослав Всеволодович, вел. кн. киевский — 22, 27, 30, 43, 46, 48, 53, 66, 70, 71, 75, 90, 91, 140–142, 171, 177, 178, 187, 188.

Святослав Всеволодович, кн. владимиро-суздальский, переяславский — 77, 122.

Святослав Давыдович (Святоша), кн. черниговский — 86, 113, 138.

Святослав Игоревич, вел. кн. киевский — 13, 14, 16, 48, 80–83, 104.

Святослав Мстиславич, кн. новгородский — 121.

Святослав Ольгович, кн. черниговский, новгород-северский — 21, 23, 24, 28, 46, 63–66, 109, 120, 141, 142, 169, 171, 184.

Святослав Ростиславич, кн. новгородский — 175.

Святослав Ярославич, вел. кн. киевский — 19, 38, 55–57, 100, 111, 114, 119, 127, 128, 160, 162, 163.

Сдеслав Жирославич, воев. киевский — 90, 117, 129.

Семен, дядька Льва Даниловича — 49.

Семен Борисович, посад, новгородский — 121.

Семен Емин, тыс. новгородский — 121.

Семен Кодинский, воев. Данила Галицкого — 95.

Семен Олуевич, воев. Данила галицкого — 92, 93.

Сергеевич В. И., историк — 6, 9, 10, 33–35, 50, 109, 150, 151, 166, 172, 179, 180.

Славн Борисович, тыс., воев. киевский — 91, 117, 118, 129.

Славята, бояр, киевский — 39.

Соловьев С. М., историк — 5, 64, 74, 83.

Станислав Добрый, тыс. переяславский — 114, 116, 128.

Стефан, кор. венгерский — 16.

Стефанович П. С., историк — 72.

Судислав, бояр, галицкий — 49.

Т

Татищев В. Н., историк — 81.

Твердислав, посад, новгородский — 121.

Тельберг Г. Г., историк — 51.

Тит, воев. волынский — 100.

Тихомиров М. Н., историк — 5, 11, 19, 57, 108, 122, 152, 153, 162, 165, 166, 171, 172, 182.

Толочко А. П., историк — 5, 12, 55, 59, 95, 155, 157.

Толочко П. П., историк, археолог — 51, 55, 76, 143, 155, 167, 181.

Торчин, бояр. Давыда и Олега Святославичей — 62, 86, 113.

Тотоур, воев. половецкий — 90.

Тошман, бояр, галицкий — 46.

Тройден, кн. литовский — 96.

Тудор, тиун вышгородский — 145, 147, 169.

Тукы (Чюдинов брат), воев. киевский — 46, 85, 128.

Туряк, бояр, волынский — 176, 177.

Тюйма, воев. галицкий — 97.

Ф

Федор, епис-п владимиро-суздальский — 188.

Федор, епис-п белгородский — 188.

Федор Якунович, тыс. новгородский — 118.

Федос, игум. Печерский — 188.

Феодосий Печерский, св. — 33, 129.

Филипп, бояр, галицкий — 45, 49.

Филя, воев. венгерский — 48.

Фодорок Рьевич, бояр, волынский — 149.

Фома Назакович, воев. владимиро-суздальский — 91.

Фома Ратиборович, воев. киевский — 140.

Фридрих II, кор. прусский — 17.

Фроянов И. Я., историк — 5, 11, 12, 17, 19, 21, 23, 25, 26, 80, 99, 101–104, 110, 119, 155, 160, 161, 164, 167–173, 181.

Х

Хлебников Н. Н., историк — 107.

Ч

Чекман, бояр, галицкий — 46.

Черепнин Л. В., историк — 14, 18, 20, 51, 56, 160–162, 169.

Чубарьян А. О., историк — 6.

Чудин (Микула), наместник вышгородский — 19, 58, 114, 128.

Чюгай, воев. половецкий — 90.

Чюдин, воев. волынский — 98, 105.

Чюрин, бояр, киевский — 117.

Ш

Шахматов А. А., историк — 128.

Шварн, воев. киевский — 88, 105.

Шимон (Симон), воев. Всеволода Ярославича — 129.

Щ

Щавелёв А. С., историк — 5, 51, 54, 62, 72.

Щапов Я. Н., историк — 185.

Ю

Юрий, бояр, волынский — 48.

Юрий Андреевич, кн. суздальский — 96.

Юрий Владимирович (Долгорукий), кн. суздальский, киевский — 24, 28, 42, 43, 47, 49, 65, 74, 88, 102, 105, 109, 120, 122, 129, 141, 142, 170, 174, 175, 188.

Юрий Всеволодович, кн. владимиро-суздальский — 71, 72, 76, 77, 91, 92, 121, 190.

Юрий Домамырич, воев. галицкий — 92, 93.

Юрий Львович, кн. галицкий — 97, 98.

Юрий Прокопович, воев. Мстислава Мстиславича — 92.

Юшков С. В., историк — 5, 13, 14, 35, 36, 50, 51, 55, 98, 99, 108–111, 115, 119, 125, 132, 146, 147, 149, 153–155, 167, 171, 179, 180, 181.

Я

Яков, дворский галицкий — 48.

Якун, воев. варяжский — 129.

Якун, воев. киевский — 89.

Якун, тыс. новгородский — 121.

Ян (брат Володислава Ляха), воев. — 90.

Ян Вышатич, воев., тыс. киевский — 79, 84–87, 105, 111–113, 119, 127.

Янин В. Л., историк, археолог — 5, 122, 125, 126, 131–137, 154, 155.

Янь, бояр, киевский — 39.

Ярополк Владимирович, вел. кн. киевский — 69, 116, 128, 147.

Ярополк Изяславич, кн. волынский — 24, 57.

Ярополк Ростиславич, кн. рязанский — 28, 144, 188.

Ярополк Ростиславич, кн. владимирский — 89.

Ярополк Святославич, вел. кн. киевский — 22, 63, 64, 81, 83, 104, 132, 133.

Ярослав Владимирович (Мудрый), вел. кн. киевский — 7, 17–19, 48, 52–55, 58, 60, 61, 73, 79, 82–84, 104, 105, 112, 127, 129, 133–136, 159, 184, 185.

Ярослав Владимирович (Осмомысл), кн. галицкий — 27, 38, 44, 96, 106.

Ярослав Всеволодович, кн. черниговский — 29, 30, 53, 54, 66.

Ярослав Всеволодович, кн. новгородский, владимирский — 67, 71, 72, 76, 77, 118, 119, 122.

Ярослав Изяславич, кн. волынский, новгородский — 27, 53, 174.

Ярослав Святополкович, кн. волынский — 68, 139.

Ярослав Ярославич, кн. новгородский — 25, 121.

Примечания

1

Нариси з історії Росії. За загальною редакцією академіка РАН О. О. Чубар’яна. Переклад з російської. Науковий редактор перекладу д.і.н. С. В. Кульчицький. К., 2007.

2

Там же. — С. 97–100.

3

Там же. — С. 99.

4

В землях составлялись церковные уставы, но они также не выпадали из общерусской законодательной системы. «Устав князя Ярослава», явившийся результатом сотворчества Ярослава Мудрого и митрополита Илариона, сохранил систему наказаний (денежные штрафы) аналогичную той, что была в «Русской Правде». Сравнивая эти памятники русской кодификации, В. О. Ключевский находил, что они не только сверстники, но и земляки, у них одна родина, они выросли на одной и той же почве церковной юрисдикции. См.: Ключевский В. О. Сочинения. Т. 1. М., 1987. — С. 263.

5

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб. 1912. — С. 63.

6

Градовский А. Д. Государственный строй Древней Руси. — Собрание сочинений в 9 томах. Т. 1. СПб., 1899. — С. 359–360.

7

Сергеевич В. И. Вече и князь. М., 1867. — С. 68–69.

8

Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1903. — С. 130–143.

9

Костомаров Н. И. Начало единодержавия в Древней Руси. // Вестник Европы. № 11. 1870. — С. 13, 34; Леонтович Ф. И. Задружно-общинный характер политического быта Древней Руси.// ЖМНП. 1874. август. — С. 230.

10

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. — С. 137–140.

11

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909. — С. 215–220.

12

Там же. — С. 63.

13

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. — С. 288–309.

14

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. — С. 214–215.

15

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1980. — С. 29–31.

16

Там же. — С. 44.

17

Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. К., 1992.

18

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. СПб. 2003.

19

Повесть временных лет. Ч. 1. М.-Л., 1950. — С. 48.

20

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 29–31.

21

ПВЛ. Ч. 1. — С. 25.

22

ПВЛ. Ч. 1. — С. 35.

23

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда. В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 141, 143.

24

Зимин А. А. Феодальная государственность и Русская Правда. // Исторические записки. Т. 76. 1965. — С. 324.

25

ПВЛ. Ч. 1. — С. 86.

26

Зимин А. А. Правда русская. М., 1999. — С. 70.

27

ПВЛ. Ч. 1. — С. 85.

28

Зимин А. А. Правда русская. — С. 70.

29

ПВЛ. Ч. 1. — С. 86.

30

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. СПб., 1892. — С. 158–160.

31

Фроянов И. Я. Киевская Русь. — С. 35, 38.

32

Зимин А. А. Правда русская. — С. 96.

33

ПСРЛ. Т. 4. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. — С. 114.

34

Зимин А. А. Правда русская. — С. 131.

35

Фроянов И. Я. Киевская Русь. — С. 41.

36

Там же.

37

Со времен первых исследователей Правды Ярославичей ни у кого из них не возникало сомнения, что последним из перечисленных «мужей» был Чудин Микула. М. Н. Тихомиров, а вслед за ним и И. Я. Фроянов, увидели здесь двух лиц: Чуцина и Микулу. Однако, такое прочтение совершенно неверное. Определенно «Чудин» является прозвищем Микулы. А. А. Зимин справедливо утверждал, что в заголовке указаны три «мужа» князей с прозвищами: Микифор Киянин, Коснячко Перенег и Микула Чудин. (Зимин А. А. Правда русская. — С. 194.).

38

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и «Русская Правда» // Древнерусское государство и его международное значение. — М., 1965. — С. 237.

39

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. — С. 258–265.

40

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 437. «И ту такоже исполни всѣм исполненьем, имѣя присно страх Божий в сердце своем, подавая требующим милостыню, судя суд истиненъ и нелицемѣренъ, не обинуюся лица силных своихъ бояръ, обидящих менших и работящих сироты и насилье творящим».

41

Там же. — Стб. 381.

42

Фроянов И. Я. Киевская Русь. — С. 41.

43

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 296.

44

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 629–630.

45

Там же. — Стб. 666.

46

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 408.

47

ПСРЛ. Т. 3. — Стб. 21.

48

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 333.

49

Там же. — Стб. 334.

50

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 370.

51

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 393.

52

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 347.

53

Там же. — Стб. 332.

54

Там же. — Стб. 361.

55

Там же. — Стб. 492.

56

Там же. — Стб. 494.

57

Фроянов И. Я. Киевская Русь. — С. 43.

58

По предположению М. А. Дьяконова, ряды князя с дружиною или городской общиною заключались устно. (Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб. 1912. — С. 31. Старейший ряд, дошедший до нас в письменной форме, Ярослава Ярославича с новгородцами, датируется 1264–1265 гг.

59

ПСРЛ. Т. 2. — С. 14.

60

Пашуто В. Т. Общественно-политический строй Древнерусского государства // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 36.

61

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 474.

62

Там же. — Стб. 534.

63

Там же. — Стб. 534.

64

Там же. — Стб. 476.

65

Там же. — Стб. 322.

66

Там же.

67

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 309.

68

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 689.

69

ПСРЛ. Т. 10 Летописный сборник, именуемый Патріаршею и Никоновскою летописью. СПб. 1885. — С. 26.

70

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 573.

71

Повесть временных лет. Ч. 1. М.-Л., 1950. -С. 39.

72

Там же. — С. 48.

73

Там же. — С. 75.

74

Там же. — С. 158.

75

Сергеевич В. И. Вече и князь. Т. 2. — С. 336.

76

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. Т. 6. М., 1989. — С. 143.

77

Владимирский-Буданов М. Ф. История русского права. СПб. 1909.

78

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб. 1912. — С. 163.

79

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб. 1909. — С. 239–240. В наше время эту мысль повторил А. А. Горский. Согласно ему совет при князе в Киевской Руси X–XII вв. не являлся учреждением с какой-либо четкой организационной структурой — он представлял собой, как правило, совещание князя с ближайшими приближенными, верхушкой дружины. См.: Горский А. А. Древнерусская дружина (К истории генезиса классового общества и государства на Руси). М., 1989. — С. 63.

80

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 232–233.

81

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 189.

82

Юшков С. В. Очерки. — С. 190–192.

83

Там же. — С. 31.

84

Там же. — С. 192.

85

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 16–19.

86

ПВЛ. Ч. 1. — С. 83.

87

Там же. — С. 85.

88

Там же. — С. 86.

89

Там же. — С. 87.

90

Там же. — С. 114.

91

Там же. — С. 142.

92

Там же. — С. 95.

93

Полное собрание русских летописей (далее ПСРЛ). Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 1998. — Стб. 660.

94

ПВЛ. Ч. 1. — С. 143.

95

Там же. — С. 144.

96

Там же. — С. 148–149.

97

Там же. — Стб. 183.

98

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 354.

99

Там же. — Стб. 542.

100

Там же. — Стб. 536.

101

Там же. — Стб. 355.

102

Там же. — Стб. 394.

103

Там же. — Стб. 544.

104

Там же. — Стб. 614–615.

105

Там же. — Стб. 650.

106

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1962. Стб. 389.

107

Там же. — Стб. 415.

108

ПСРЛ. Т. 2.

109

«Изборник» (Сборник произведений литературы Древней Руси). М., 1969. — С. 232.

110

Дьяконов М. А. Очерки. — С. 156.

111

Как полагает А. А. Горский, княжеский совет в раннефеодальном обществе, с количественным ростом служилого слоя и с усилением княжеской власти, стал совещанием узкого состава, включавшим в себя лишь верхушку дружины. См.: Горский А. А. Древнерусская дружина (К истории генезиса классового общества и государства на Руси). М., 1989. — С. 63.

112

Там же. — Стб. 523.

113

Там же. — Стб. 325.

114

Там же. — Стб. 544.

115

Там же. — Стб. 393.

116

Там же. — Стб. 473.

117

Там же. — Стб. 533.

118

Там же. — Стб. 777.

119

Там же. — Стб. 798.

120

Там же. — Стб. 803–804.

121

Там же. — Стб. 839.

122

Там же. — Стб. 614.

123

Там же. — Стб. 718.

124

Там же. — Стб. 930.

125

Киево-Печерский патерик. СПб. 1911. — С. 189.

126

Юшков С. В. Очерки. — С. 190.

127

Дьяконов М. А. Очерки. — С. 159.

128

Щавелёв А. С. Съезд князей как политический институт Древней Руси // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2006. — С. 268–278.

129

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 216–219; Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1956. — С. 499–501; Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 20–24; Толочко П. П. Княжеские съезды и их место в политической системе Руси. В Кн.: Киев и Киевская земля в период феодальной раздробленности XII–XIII вв. К., 1980. — С. 187–190.

130

Щавелёв А. С. Съезды князей. — С. 278. Не понятно только почему это «нарастание феодальных элементов» не происходило от участия в съездах князей. Они разве меньше заслуживают на отнесение к этому сословию чем «представители светской и духовной знати»?

131

ПВЛ. Ч. 1. — С. 100,

132

Там же.

133

Там же.

134

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 578.

135

Там же. — Стб. 688–689.

136

Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 271.

137

ПВЛ. Ч. 1. — С. 100.

138

ПВЛ. Ч. 1. — С. 108.

139

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 33.; Толочко О. П., Толочко П. П. Київська Русь. К., 1998.

140

Карамзин Н. М. История Государства Российского. СПб., 1892. — Т. 2. — С. 45; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1911. — С. 75–77; Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. — С. 140.

141

ПВЛ. Ч. 1. — С. 108.

142

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 490.

143

В свое время термин «триумвират», употребленный Б. Д. Грековым для определения формы княжеского правления после Ярослава Мудрого, был поставлен под сомнение С. В. Бахрушиным, как не соответствующий действительности середины XI в. Определенно, в этом сомнении имеется резон. Согласно «ряду» Ярослава его сыновья не были равнозначными соправителями Русью. Политическое старейшинство возлагалось им на киевского князя. В реальной жизни братья на первых порах проявляли владельческую и управленческую солидарность и в глазах летописцев действительно представляли некий триумвират. «В лѣто 6575. Заратися Всеславъ, сын Брячеславъ Полочьскѣ, и зая Новъгородъ. Ярославичи же трие — Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ — совокупише вои, идоша на Всеслава». См.: ПВЛ. Ч. 1. — С. 111–112.

144

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 169–173.

145

Пресняков А. Е. Княжое право…, — С. 34–42.

146

ПВЛ. Ч. 1. — С. 135.

147

Тихомиров М. Н. Исследования о Русской Правде. М.-Л., 1941. — С. 64–65.

148

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 143.

149

Правда Русская. Т. 1. М.

150

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 144–147.

151

ПВЛ. Ч. 1. — С. 150.

152

Там же. — С. 170.

153

Там же.

154

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 57.

155

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 38.

156

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 67, 72.

157

Там же. — С. 66, 68.

158

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. — С. 449. «На Любечском съезде был провозглашен принцип династического разделения Русской земли между различными княжескими ветвями при соблюдении ее единства перед лицом внешней опасности».

159

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 93.

160

«Каждо да держать отчину свою: Святополкъ Киевъ Изяславлю, Вододимерь Всеволожю, Давыд и Олегъ и Ярославъ Святославлю; а имже раздаялъ Всеволодъ городы, Давыду Володимерь, Ростиславичема Перемышль Володареви, Теребовль Василкови». (ПВЛ. Ч. 1. — С. 170–171). Несмотря на периодические попытки историков придать этому решению излишнюю загадочность и сложность, в действительности оно достаточно простое. По существу, подтверждающее принцип Ярославого распределения отчин. Скорее всего и Всеволодова раздача городов, которую специально оговорили в Любече, находилась в рамках Ярославого ряда. Во Владимире до 1057 г. сидел отец Давыда Игорь Ярославич, а Перемышль и Теребовль были отданы старшему внуку Ярослава Ростиславу Владимировичу. Для участников Любецкого съезда не было никакой двусмысленности и в понятии «отчина». И раньше 1097 г., и после оно обозначало отеческое владение.

161

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 475–476.

162

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. — С. 449.

163

ПВЛ. Ч. 1. — С. 171.

164

Там же. — С. 180.

165

Там же. — С. 181.

166

Щавелёв А. С. Княжеский съезд. — С. 273.

167

ПВЛ. Ч. 1. — С. 181.

168

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 317.

169

Там же. — Стб. 318.

170

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1. Т. 2. М., 1988. — С. 426.

171

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 384.

172

Там же. — Стб. 481–482.

173

Там же. — Стб. 504.

174

Там же. — Стб. 613.

175

Там же. — Стб 679.

176

Там же. — Стб. 681.

177

Там же. — Стб. 682.

178

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 420.

179

Там же.

180

ПВЛ. Ч. 1. — С. 182.

181

«В лѣто 6676. Посла Ростислав къ братьи своей и к сыномъ своимъ, веля имъ всимъ съвъкупитися у себе съ всими полкы своими. И приде Мьстиславъ из Володимири, Ярославъ братъ его из Лучьска, Ярополкъ из Бужьска, Володимиръ Андреевичь, Володимиръ Мьстиславичь, Глѣб Гюргевичь, Рюрикъ, Давыд, Мьстиславъ, Глѣбъ Городеньский, Иванъ Ярославичь сынъ и галичьская помочь». ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 527–528.

182

Там же. — Стб. 538.

183

«Того же летѣ Богъ вложи въ сердце Святославу князю Кневьскому и великому князю Рюрикови Ростиславичю и поити на половцѣ, и посласта по околниѣ князи и совокупишася к нима: Святославича Мьстиславъ и Глѣбъ, и Володимѣръ Глебовичь ис Переяславля, Всеволодъ Ярославичь из Лучьска с братомъ Мьстиславомъ, Романовичь Мьстислав, Изяславъ Давыдовичь и Городеньский Мьстиславъ, Ярославъ князь Пиньский с братомъ Глѣбомъ, из Галича от Ярослава помочь». ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 630–631.

184

Там же. — Стб. 603–604.

185

Там же. — Стб. 741.

186

Там же.

187

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 457.

188

Там же. — Стб. 455.

189

Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киевской XI–XVII вв. К., 1976. — С. 211, 221.

190

Ричка В. М. Політична етика і культура міжкнязівських взаємин на Русі у вимірі релігійної традиції хрестоцілування //Любецький з’їзд князів. — С. 35–37; Стефанович П. С. Крестоцелование и отношение к нему церкви в Древней Руси // СР. 2004. вып. 5. — С. 86–113; Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 276–278.

191

Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 277.

192

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 501.

193

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. — С. 449.

194

Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории IX — середины XIII в. // Вопросы истории. 1962. № 4; Его же. Русь в эпоху «Слова о полку Игореве». Обособление русских княжеств в XII — начале XIII вв. В кн.: История СССР. Т. 1. М., 1966.

195

Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. 1985. М., — С. 149–157; Пашуто В. Т. Черты политического строя древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 73–76.

196

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 54.

197

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 374.

198

Там же. — Стб. 663.

199

Там же. — С. 606–607.

200

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 429–430.

201

Там же. — Стб. 416.

202

Там же. — Стб. 438.

203

Там же. — Стб. 415.

204

Подробнее об этом см.: Толочко П. П. Киев и Новгород XII — нач. XIII вв. в новгородском летописании // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М. 1999. — С. 178–179.

205

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 451–452.

206

Полное собрание русских летописей (далее ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М.-Л. 1962. — Стб. 154.

207

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб. 1909. — С. 192

208

Там же. — С. 193.

209

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. СПб. 2003. — С. 529–530.

210

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1980. — С. 211.

211

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 54.

212

Там же. — Стб. 72.

213

Там же. — Стб. 66.

214

Там же. — Стб. 76.

215

Там же. — Стб. 78.

216

Там же. — Стб. 83–84.

217

Там же. — Стб. 142.

218

Там же. — Стб. 143.

219

Там же. — Стб. 58.

220

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 237.

221

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 154.

222

Полное собрание русских летописей. Т. 2 (Ипатьевская летопись). М.-Л., 1998. — Стб. 160.

223

Там же.

224

Там же.

225

Там же. — Стб. 191.

226

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 208.

227

Там же. — Стб. 457.

228

Там же. — Стб. 272.

229

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 275.

230

Там же. — Стб. 326.

231

Там же. — Стб. 307.

232

Там же. — Стб. 527.

233

Там же. — Стб. 389.

234

Там же. — Стб. 505.

235

Там же.

236

Там же. — Стб. 526.

237

Там же. — Стб. 549–550.

238

Там же. — Стб. 562.

239

Там же. — Стб. 570.

240

Там же. — Стб. 621–622.

241

Там же.

242

«Игорь же видѣвъ половцѣ повожены и тако с Кончакомъ въскочивша в лодью бѣжа на Городѣць к Чернигову, и тогда убиша половецького князя Козла Сатановича и Елтоута Кончакова брата и два Кончаковича яша и Тотоура, и Бякобу, и Коунячука багатого, и Чюгая». ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 623.

243

Согласно Б. А. Рыбакову, «Начиная с XII в. князья все больше и больше устраняются от непосредственного управления войсками». Рыбаков Б. А. Военное дело. — В кн.: История культуры Древней Руси в 2-х томах. М.-Л., 1948. Т. 1. — С. 414.

244

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 637.

245

Там же. — Стб. 659.

246

Там же. — Стб. 625.

247

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 450.

248

Там же. — Стб. 461.

249

Там же. — Стб. 730.

250

Там же. — Стб. 732.

251

Там же. — Стб. 732.

252

Там же. — Стб. 742.

253

Там же. — Стб. 743.

254

Там же. — Стб. 765.

255

Там же. — Стб. 755.

256

Там же. — Стб. 764.

257

Там же. — Стб. 765.

258

Там же. — Стб. 734.

259

Там же. — Стб. 771.

260

См. об этом: Толочко А. П. «Дая им разум хитростью»: загадка Василька Романовича о трех камнях // Факты и знаки. М., вып. 2 (в печати).

261

Там же. — Стб. 320.

262

Там же. — Стб. 870.

263

Там же. — Стб. 656.

264

Там же. — Стб. 573.

265

Там же. — Стб. 870.

266

Там же. — Стб. 874.

267

Там же. — Стб. 885.

268

Там же. — Стб. 886.

269

Там же. — Стб. 887.

270

Там же. — Стб. 889.

271

Там же. — Стб. 901–902.

272

Там же. — Стб. 909.

273

Там же. — Стб. 910.

274

Там же. — Стб. 933.

275

Там же. Стб. 931.

276

Пресняков А. Е. Княжое дело. — С. 247.

277

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 152, 224.

278

Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. СПб, 1909. — С. 1, 11.

279

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1980. — С. 211, 230–235.

280

Там же. — С. 209.

281

ПВЛ. Ч. 1. — С. 48.

282

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 896.

283

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. — С. 330.

284

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 344.

285

Там же.

286

Там же. — Стб. 252.

287

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 303.

288

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (далее НПЛ). М., 1950. — С. 208. «И в то же лѣто, на зиму, иде Всеволод на Суздаль ратью, и вся Новгородчкая область»; «А тое же зимы иде Всеволодь Мстиславичь на Суздаль и на Ростовъ с новаградци и псковичи и ладожане и съ всею областию Новоградскою». (ПСРЛ. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. М.-Л., 1949. — С. 32).

289

Слово о полку Игореве. — «Изборник». Сборник литературы Древней Руси. М., 1969. — С. 208.

290

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 331.

291

Фроянов И. Я. Киевская Русь. — С. 213–214.

292

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 887.

293

Там же. — Стб. 771.

294

По мнению М. Б. Свердлова, «во второй половине XI — первой половине XII вв. особой военно-административной должности воеводы не было, а воеводство только поручалось князем на время военных действий опытным княжеским служилым мужам». Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 530.

295

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 933.

296

ПВЛ. Ч. 1. — С. 157.

297

«Борису Жидиславичю воеводе в то время нарядъ весь держащу» (ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 364).

298

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. — С. 172.

299

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. СПб., 1907. — С. 77–78.

300

Грушевський М. С. Історія Україны-Руси. Т. 1. К., 1994. — С. 347, 390–392. Т. 3. К., 1993. — С. 233–236.

301

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. — С. 314–319.

302

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909. — С. 167, 173, 189, 193–194.

303

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 37–39.

304

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. — С. 225–230.

305

Линниченко И. А. Черты из жизни сословий в Юго-западной Руси. М., 1894..

306

Грушевський М. С. Історія України-Руси. Т. 3. — С. 235.

307

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 170, 178, 184–185, 188.

308

Юшков С. В. Очерки по истории, — С. 38, 219.

309

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Изд. в.е. СПб-К., 1909. — С. 75–77.

310

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 168–232.

311

Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 37.

312

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. — С. 226–230.

313

Фроянов И. Я. Древняя Русь. СПб., 1995. — С. 230–231.

314

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. СПб. 2003. — С. 529, 590.

315

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 208.

316

Юшков С. В. Очерки по истории, — С. 97–98.

317

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 457.

318

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя, — С. 179.

319

ПВЛ. Ч. 1. — С. 180.

320

Там же. — С. 181.

321

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 275.

322

Правда Русская. Под редакцией Б. Д. Грекова. М.-Л., 1940. — С. 307.

323

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 276.

324

Новгородская первая летопись. — С. 67, 70.

325

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 347, 353–354.

326

Юшков С. В. Очерки по истории, — С. 222–225.

327

Пресняков А. Е. Княжое право, — С. 282.

328

Грушевський М. С. Історія України-Руси. Т. 3. — С. 234–235.

329

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 292–293.

330

Там же. — Стб. 298. В Лаврентьевской летописи отчество киевского тысяцкого Ярунович. В Ипатьевской описка.

331

Там же.

332

Там же. — Стб. 324–326.

333

Там же. — Стб. 658.

334

Там же. — Стб. 661–662.

335

Там же. — Стб. 691–692.

336

Новгородская первая летопись. — С. 73.

337

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 767.

338

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 473.

339

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 231.

340

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 307.

341

НПЛ. — С. 88.

342

Там же. — С. 70.

343

Там же. — С. 59.

344

Там же. — С. 64.

345

Подвигина Н. Л. Очерки по социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII–XIII вв. М., 1976. — С. 111.

346

НПЛ. — С. 508.

347

Янин В. Л. Социально-политическая структура Новгорода в свете археологических исследований // Новгородский исторический сборник. — 1 (11). 1982. — С. 92.

348

ПСРЛ. Т. 1. — С. 126.

349

Там же. — Стб. 474–475. Отсутствие сведений о десятках и десятских в письменных источниках второй половины XI — первой половины XIII вв. М. Б. Свердлов объясняет тем, что в это время такая форма территориальной организации изжила себя в связи с развитием территориальной соседской общины — верви и городов с их уличанскими и кончанскими организациями, ставшими элементами княжеской системы государственного управления. (См.: Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 531). Согласиться с таким объяснением совершенно невозможно. Ведь ни тысячная, ни сотенная системы в это время себя не изжили. А они просто немыслимы без десятичной. К тому же, непонятно, почему изжившая себя система возрождается во второй половине XIII и последующих веках, когда общины и города были не менее развиты чем в древнерусское время.

350

Кучкин В. А. Десятские средневековой Руси // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004. — С. 93, 198–217.; В свое время аналогичную мысль высказал А. Е. Пресняков. «Нельзя не признать, — утверждал он, — указания на организацию сотен под единоличным предводительством сотских в постоянные союзы или группы, игравшие роль определенных единиц в жизни города. Притом сотни — именно городское учреждение». (Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 175).

351

Там же. — С. 233.

352

С. В. Юшков считал, что десятичная система уже в XI–XII вв. утратила свое реальное математическое содержание. Тысяча сделалась территориальным понятием, представляла собой определенный округ, в котором тысяцкий держал воеводство. См.: Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 222.

353

Янин В. Л. Социально-политическая структура. — С. 92.

354

Там же.

355

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 763.

356

«И в Киеве, и в Новгороде сотские упоминаются много раньше появления известий о тысяцких и при том в такой обстановке, когда упоминание о тысяцком, будь он во главе сотен, казалось бы неизбежным». См.: Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 169.

357

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 169, 174, 195.

358

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 152.

359

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940. — С. 18.

360

Прозоровский Д. И. Новые разыскания о новгородских посадниках. — СПб., 1892. — С. 3.

361

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. — СПб, 1908. — С. 106 и сл.

362

Прозоровский Д. И. О родстве св. Владимира по матери // Записки Императорской Академии наук. — СПб, 1864. — Т. 5. Кн. 1. — С. 18–21.

363

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 298.

364

Патерик Киевского Печерского монастыря. — СПб., 1911. — С. 189.

365

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 293.

366

Янин В. Л. Новгородские посадники. Изд. 2-е, переработанное и дополненное. М., 2003.

367

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб. 1912. — С. 174–176.

368

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб. 1909. — С. 232, 243.

369

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 40, 228.

370

Повесть временных лет (далее ПВЛ). Часть 1. Текст и перевод. Подготовка текста Д. С. Лихачева, перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. М.-Л., 1950. — С. 54.

371

Там же.

372

Там же. — С. 56.

373

Там же. — С. 88–89.

374

Янин В. Л. Новгородские посадники. — С. 68.

375

Новгородская первая летопись. М., 2000. — С. 161.

376

Янин В. Л. Новгородские посадники. — С. 70.

377

ПВЛ. Ч. 1. — С. 97.

378

Янин В. Л. Новгородские посадники. — С. 69.

379

ПСРЛ. — Т. 4. Новгородская четвертая летопись. — М. 2000. — С. 118.

380

НПЛ. — С. 183.

381

Остромирово Евангелие 1056–1057 гг. СПб. 1883.

382

Янин В. Л. Новгородские посадники. — С. 71.

383

Там же. — С. 73.

384

Там же. — С. 75.

385

ПВЛ. Ч. 1. — С. 18.

386

Там же. — С. 20. Наверное в этих свидетельствах о посажениях «мужей» в ранних русских городах много от легенд. Но дело здесь не столько в том, имело ли это явление место в реальной жизни, чего исключать невозможно, сколько в отношении к нему летописцев, полагавших, что было именно так.

387

Бахрушин С. В. Держава Рюриковичей // Вестник древней истории. 1938. № 2. — С. 93.

388

Там же. — С. 56. Определенно «грады» раздавались не в собственность, а в управление от имени князя.

389

Там же. — С. 85.

390

Там же. — С. 135.

391

Там же. — С. 180.

392

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 525.

393

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 248.

394

Там же. — Стб. 276.

395

Там же.

396

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 1998. — Стб. 330.

397

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1962. — Стб. 314.

398

Не исключено, правда, что Жирослав Иванкович был посадником Вячеслава в побужской волости, отобранной у Святослава Всеволодовича.

399

НПЛ. — С. 34, 222.

400

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 356.

401

Там же.

402

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 320.

403

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 367.

404

Там же. — Стб. 454.

405

Там же. — Стб. 342.

406

Там же. — Стб. 523.

407

Там же. — Стб. 685.; В свое время, обратив внимание на повторяющееся число пять городов, составлявших волости, получаемые в надел князьями, я высказал предположение, что это был тот оптимальный экономический район, совокупный прибавочный продукт которого позволял функционировать всем основным властным институциям. При необходимости князь такой волости мог (или должен был) выставить боевую единицу равную полку. См.: Толочко П. П. Древнерусский феодальный город. К., 1989. — С. 97–98.

408

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 427.

409

Там же. — Стб. 432.

410

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 782.

411

ПВЛ. Ч. 1. — С. 163.

412

Там же. — С. 168–169.

413

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 305.

414

Там же. — Стб. 374.

415

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 592.

416

Там же. — Стб. 208.

417

Там же. — Стб. 321.

418

М. А. Дьяконов. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб. 1912. — С. 176.

419

Отсутствие упоминаний посадников в стольных городах, как кажется М. Б. Свердлову, следует объяснять тем, что в них властные административные и судебные функции отправлялись самими князьями. (См.: Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 524). Вряд ли это корректно. Больше оснований предполагать, что при отсутствии в городе посадника его функции исполнялись не князем, но другим княжеским чиновником. Например, тиуном. В пользу этого свидетельствует, в частности, летописное свидетельство 1147 г. о злоупотреблениях киевского тиуна Ратши и вышгородского Тудора.

420

Во время сражения новгородцев с суздальцами в 1135 г. на Ждане-горе был убит посадник Иванко, отрекомендованный летописцем как «муж храбрый зѣло». ПСРЛ. Т. 25. — С. 32.

421

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 291.

422

Там же. — Стб. 536.

423

Кажется только в статьях 1162 и 1171 гг. Ипатьевской летописи содержатся два имени южнорусских посадников. «Давыдъ же безъ отня повеления ѣха въ Торцьскый, а посадника Мстиславля Вышка емь, приведе къ Киеву». (ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 519). «Мьстиславу же городы прѣдаяхуся, възведе городъ Шюмескъ и посла Володимирю посадника Паука, кормилця Володимири тамо же посла». (ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 546).

424

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 228.

425

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 490.

426

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 904.

427

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 402.

428

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. Часть 1. М., 1987. — С. 202–203.

429

Довнар-Запольский М. Д. «Вече» В сб. «Русская история в очерках и статьях». Т. 1 (под редакцией М. Довнар-Запольского). — С. 235–240, 247.

430

Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. «Вече и князь». СПб., 1908. — С. 33, 72.

431

Линниченко А. И. Вече в Киевской области. К., 1881. — С. 55.

432

Самоквасов Д. Я. Заметки по истории русского государственного устройства и управления. // ЖМНП. № 11 и 12. СПб., 1869.

433

Иловайский Д. И. История России. Т. 2. М., 1880. — С. 299–301.

434

Ключевский В. О. Сочинения. Т. 4. М., 1959. — С. 185–186.

435

Покровский М. Н. Очерк истории русской культуры. Ч. 1. М., 1923. — С. 247.

436

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. — С. 117–124.

437

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. — С. 359, 366.

438

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. — С. 222–224.

439

Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 193–195, 204, 216.

440

Мавродин В. В. Образование древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. — С. 102.

441

Пашуто В. Т. Черты политического строя. — С. 33–34.

442

Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики. «История СССР». № 1. 1970. — С. 50–51; Его же. Новгородские посадники. М., 1962. — С. 4.

443

Толочко П. П. Вече и народные движения в Киеве // Исследования по истории славянских и балканских народов. М., 1972. — С. 125–143. Он же. Вече. Социальная природа и место в структуре государственного управления // Древняя Русь. К., 1987.

444

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1980. — С. 28–43; Он же. Древняя Русь. СПб., 1995. — С. 175–271.

445

Лукин П. В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские» в начальном русском летописании // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004; Его же. О социальном составе новгородского веча XII–XIII вв. По летописным данным // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2006.; Его же. Зачем Изяслав «възгна торгъ на гору?» // Средневековая Русь. Вып. 7. М., 2007.

446

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках: функции и терминология // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2006.

447

Там же. — С. 33, 36, 49.

448

«Подобные собрания несли в себе огромную потенциальную силу, и в интересах власть имущих было не допускать таких собраний, за исключением тех случаев, когда они были уверены, что смогут удержать контроль над народными массами». (Гранберг Ю. Вече. — С. 50).

449

Там же. — С. 36.

450

Вилкул Т. Л. «Людье» и князь в конструкциях летописцев XI–XIII вв. К., 2007. — С. 110–112, 217, 312.

451

Толочко А. П. «Седоша слышати» или «восташа въ вечи»? Как происходило киевское вече 1147 г. // Анфологион: Власть, общество, культура в славянском мире в средние века. М., 2008. — С. 330–333.

452

ПВЛ. Ч. 1. — С. 47.

453

Там же. — С. 87.

454

Там же. — С. 95.

455

Там же. — С. 114.

456

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 175.

457

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 175.

458

Там же. — С. 176.

459

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. — С. 175.

460

Линниченко И. А. Вече в Киевской области. Киев. 1881. — С. 18.

461

Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966. — С. 244–248.

462

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 176–177.

463

ПВЛ. Ч. 1. — С. 115–116.

464

Там же. — С. 116.

465

Там же. — С. 81.

466

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII вв. М., 1945. — С. 95; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. — С. 178.

467

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках. — С. 34.

468

ПВЛ. Ч. 1. — С. 114–115.

469

Пашуто В. Т. Черты политического строя. — С. 26.

470

Лукин В. П. Вече, «племенные» собрания и «люди градские». — С. 113.

471

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 194. Такое утверждение было бы невозможным, знай историк историческую топографию Киева. Торговая площадь Верхнего Киева находилась не «поближе к собору св. Софии», а рядом с Десятинной церковью.

472

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. — С. 94.

473

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 195.

474

Сергеевич В. И. Вече и князь. — С. 7–8.

475

Линниченко И. А. Вече в Киевской области. — С. 29.

476

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. — С. 133.

477

ПВЛ. Ч. 1. — С. 196.

478

Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб. 1911. — С. 206–207.

479

ПВЛ. Ч. 1. — С. 196. Как справедливо полагал С. В. Юшков, даже поверхностный анализ этого известия позволяет установить, что совещание устроила не широкая масса, а верхушка феодального общества, напуганная восстанием. (Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 195).

480

Согласно И. Я. Фроянову, в советской историографии сложилось единодушное мнение о мятеже 1113 г. как крупном антифеодальном восстании в истории Руси. К числу сторонников такой оценки он отнес и П. П. Толочко (Древняя Русь. — С. 204). Ничего подобного я не утверждал. Наоборот, совершенно определенно писал, (кстати, в той же работе на которую ссылается И. Я. Фроянов), что нельзя народные движения характеризовать как антифеодальные. Разумеется, не по причине отсутствия феодальных отношений на Руси, как это представляется И. Я. Фроянову, а потому, что движения эти не преследовали цели замены их какими-то иными. Объективно, они способствовали совершенствованию феодальной системы, установлению более целесообразных форм социально-экономических отношений. (См.: Толочко П. П. Древний Киев. К., 1983. — С. 204).

481

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Подготовил к печати Д. И. Абрамович. ПГ. 1916. — С. 64.

482

М. С. Грушевский называл события 1113 г. «социальной революцией». См.: Історія України-Руси. Т. 3. Львів. 1905. — С. 321. Позже термин «революция» применил к ним М. Н. Покровский.

483

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 320., И. Я. Фроянов, озаботясь вопросом, почему Всеволод собрал киевлян под Вышгородом, пришел к выводу о сочувственном отношении к нему вышгородцев. Реальнее предположить, что он спешил с актом передачи власти из-за резкого ухудшения здоровья.

484

Там же. — Стб. 320–321.

485

Там же. — Стб. 321–322. То, что Святослав и киевляне сидели во время веча на конях, как полагает Ю. Гранберг, говорит против его политической институционально сти. (Гранберг Ю. Вече. — С. 38). Но из этого свидетельства скорее следует другой вывод, что это вече не было всенародной сходкой, а только собранием имущих киевлян. Кстати, Кромвель на коне въезжал в английский парламент, но не станем же мы на этом основании отрицать его политическую институционально сть.

486

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. — С. 255.

487

И. Я. Фроянов полагает, что в разграблении дворов Ратши и мечников принимали участие «мужи лучшие» и «простая чадь». (Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 276). Но если это так, чего доказать совершенно невозможно, тогда логично признать, что «мужи лучшие» и «простая чадь» и являлись основными участниками вечевых сходок.

488

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 323.

489

В свое время я высказал предположение, что словосочетание «вси кияне» не следует понимать буквально. Мотивировал его тем, что ни под Вышгородом, ни под Угорским, ни у Туровой божницы, ни, тем более, на Ярославом дворе, не могли собраться все киевляне. И. Я. Фроянов, уличив меня в том, что я ошибочно распространил это клише на вышгородское собрание, вообще ушел от ответа на мое замечание. (Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 270).

490

Не исключено, что это тот самый боярин Улеб, который был тысяцким у Всеволода Ольговича и перешел на службу к Изяславу Мстиславичу.

491

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 347–348.

492

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. — С. 156.

493

Сергеевич В. И. Вече и князь. — С. 20.

494

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 285.

495

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. — С. 256.

496

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 293–295.

497

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 351–353.

498

Там же. Стб. 353.; Подчеркивая мученическую смерть Игоря летописец отметил, что его проволокли за ноги, привязав к ним веревку, от Мстиславля двора, через Бабин торжок на княж двор: «И поверзъше ужемъ за ногы уволочиша». Определенно эта подробность убийства Игоря позаимствована летописцем из Жития херсонеского святого Василия, принявшего мученическую кончину подобным образом. «Невѣрніи же разъгнѣвашася, емше его и связаша, и повергъши его за ногу влечаху и по граду біюще, и тако влачимь предаде душю». Фактически летописная фраза повторяет житийную. (См.: Верещагин Е. М. Древнейшее славяно-русское богослужебное последование на память священномучеников епископствовавших в Херсонесе Таврическом. //Очерки истории христианства Херсонеса. СПб 2009. — С. 76.).

499

Там же. — Стб. 370.

500

Там же.

501

Там же.

502

Там же.

503

Там же.

504

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках. — С. 42–43. По существу, здесь автор развивает мысль М. А. Дьяконова, полагавшего, что «в случае разногласий, а особенно в разгар борьбы партий, совещания на вечах принимали совершенно беспорядочный характер, сближавший вечевые собрания с брожением мятежной народной толпы» (Дьяконов М. А. Очерки. — С. 124).

505

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 49Ф-495.

506

Там же. Похожая расправа бояр готовилась в 1230 г. по отношению к Данилу Галицкому. Его пригласили на пир в загородный замок Вишню, чтобы там убить. Данило был уже на пути, когда навстречу ему прискакал посол от тысяцкого Демяна и предупредил об опасности. Как и в Полоцке, в Галиче коварный план убийства князя был замыслен в боярском совете.

507

Там же. — Стб. 242.

508

Там же. — Стб. 320

509

Там же.

510

ПСРЛ. Т. 25. Московский летописный свод конца XV в. М.-Л., 1949. — С. 36.

511

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках. — С. 33

512

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 647.

513

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках. — С. 36.

514

ПСРЛ. Т. 2 — Стб. 763.

515

Владимирский-Буданов М. Ф. Об истории русского права. Ростов на Дону. 1995. — С. 85.

516

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 763.

517

Гранберг Ю. Вече в древнерусских письменных источниках. — С. 42.

518

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 764.

519

ПСРЛ. Т. 1 — Стб. 377–378.

520

Там же.

521

Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 197.

522

Там же. — С. 215–216.

523

Там же. — С. 215.

524

Фроянов И. Я. Древняя Русь. — С. 272.

525

Юшков С. В. Очерки по истории. — С. 216.

526

А. В. Арциховский полагал, что при широком распространении грамотности в Новгороде, вечевые решения должны были приниматься организованно, возможно, путем голосовании. Найденную в слое XV в. берестяную грамоту (гр. № 296), в которой названы четыре человека по имени и отчеству, он считал избирательным бюллетенем (Арциховский А. В., Тихомиров М. Н. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 гг.) М., 1963. — С. 129). Доказать это предположение совершенно невозможно. К тому же, этот предполагаемый бюллетень не относится к древнерусскому времени.

527

Грушевский М. С. Очерк истории украинского народа. Киев. 1990. — С. 81.

528

Свидетельством этому могут быть церковные уставы князей Владимира Святославича и Ярослава Мудрого, а также грамоты Святослава Ольговича о епископской десятине Новгородской епархии, Ростислава Мстиславича — Смоленской епархии, Всеволода Мстиславича — Софийскому собору и церкви Иоанна Предтечи на Опоках в Новгороде.

529

ПВЛ. Ч. 1. — С. 75.

530

Я. Н. Щапов полагает, что это право было закреплено за епископиями только с конца XII в. См.: Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси X–XIII вв. М., 1989. — С. 91–92, 94. Не исключено, однако, что оно восходит и к более раннему времени. Предполагать это позволяет одна из поздних редакций Устава Владимира, говорящая об исконности на Руси этого церковного права, а также и то, что оно по своему происхождению византийское и могло быть введено церковными иерархами, преимущественно греками, уже в начальное время становления церковного управления.

531

ПВЛ. Ч. 1. — С. 150.

532

Там же. — С. 174.

533

Там же. — С. 175.

534

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 684.

535

Там же. — Стб. 663.

536

ПВЛ. Ч. 1. — С. 165.

537

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 366.

538

Там же. — Стб. 380.

539

Там же. — Стб. 606.

540

ПСРЛ. Т. 25 / Московский летописный свод конца XV в. М.-Л., 1949. — С. 108.

541

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 905.

Content

П. П. Толочко
Власть в Древней Руси. X–XIII века

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 Князь

Глава 2 Княжеская (боярская) дума

Глава 3 Княжеские съезды

Глава 4 Воевода

Глава 5 Тысяцкий

Глава 6 Посадник

Глава 7 Вече

Вместо заключения

Именной указатель

Примечания