Алексей Серов

Мужчины своих женщин

ОГОНЬ И ДВЕРЬ

Герои Алексея Серова с головой погружены в ежедневную жизнь и двигаются в этой среде медленно, с трудом преодолевая мощное сопротивление обстоятельств — всякий раз новых. Вот юноша, пропадающий от одиночества среди своих книг. Он хочет разорвать путы невезения, познакомиться с девушкой — но вместо этого попадает в ловушку времени: счастье только пригрезилось ему… Вот молодой рабочий, жалеющий пьяницу-отца, но вынужденный избивать его. Вот «самурай из русской провинции», заступившийся за женщину и получивший в итоге удар заточкой в живот. Вот старик, помешавшийся на собственном здоровье — потеряв опостылевшую жену, он и сам вскоре умирает. Вязкое месиво бытовых проблем застит глаза героям Серова; упертые, несговорчивые, они «гнут свою линию», опускаясь порой на самое дно — и о каждом из них можно сказать слова, которые автор в своей повести «Злоба ночи» говорит о ребенке: «Маленький человек начал познавать мир, несущими опорами которого были неуверенность и страдание. Нужно было учиться терпеть и преодолевать все это собственной жизнью, добиваясь счастья».

Эти персонажи всем нам хорошо известны: мы живем с ними и среди них, находим в них черты своих родственников, знакомых или даже свои собственные. Миг узнавания радостен — и вот мы уже начинаем доверять молодому писателю, точно воспроизводящему не только черты наших соседей по земле, но и приметы времени и места: это Россия, это провинциальный город, всего лишь век тому назад ставший индустриальным центром, а на дворе — туманный рассвет третьего тысячелетия от Рождества Христова. Судя по всему, рисовать портреты своих героев, описывать их злоключения не составляет для автора особого труда — он ведь тоже живет здесь и сейчас, не выпадая ни из своей эпохи, ни из своего народа.

Но, похоже, Алексей Серов взялся за перо совсем не для того, чтобы просто воссоздавать на бумаге окружающую жизнь — его пристальный взгляд устремлен глубже. Писателя интересуют, прежде всего, ценностные ориентиры, психологическая мотивация людских поступков. Читая его рассказы и повести, мы не только воочию видим живых мужчин и женщин, наших современников, но и явственно ощущаем авторское отношение к ним, чувствуем, с кем заодно выступает сам писатель. В этом ощущении — ключ к тайне его творчества, к авторскому «я».

Упрямые, ершистые, не боящиеся конфликтовать с окружающим миром персонажи Серова движутся сквозь жизнь, пытаясь устроить ее на тех началах, которые кажутся им правильными. Главное из этих начал — справедливость, с которой тесно связано характерное для героев обостренное чувство собственного достоинства. Даже в самых тяжелых и неприятных обстоятельствах нельзя потерять это чувство, иначе вся жизнь пойдет насмарку. При этом ни суд, ни тюрьма, ни угроза жизни не способны остановить героев Серова: зло, как они считаю-! должно быть наказано — и непременно с их участием. Именно поэтому отец заболевшей девочки из повести «Злоба ночи» готов чуть ли не драться с доктором, который своим поведением оскорбляет приехавшую в больницу семью, поэтому Вера Силантьева из рассказа «Месть женщины» идет на похитителя ее добра с вилами наперевес, а пенсионер из рассказа «Упертый» заявляется на квартиру к обидевшему его милиционеру с боевой гранатой.

Прощение, жалость? Да, многим из положительных персонажей писателя присуще и это, исконно русское качество — жалость ко всему живому, особенно к тем, кто страдает. Но если кто-то страдает безвинно — жалость тут же переходит в гнев, и тогда держись, обидчик! Общепринятые правила и приличия летят в сторону — и героиня рассказа «Юшки наяды», садистски вымещающая на любящем ее мужчине свою злобу на мир, получает за все сполна.

И все же, как быть с прощением? Конфликтуют ли мужчины и женщины, созданные воображением и пером Алексея Серова, сами с собой, сомневаются ли они в своем праве судить и рядить, давать миру и другим людям однозначные оценки? Очень симптоматична в этом плане концовка рассказа «Крест». Напряженные отношения с родственниками и любимой женщиной, тугой узел проблем давят на психику героя — и он ищет во тьме своей жизни некий путеводный огонек, надежду на спасение. Эти поиски приводят его в некое здание, стоящее на берегу реки.

«Здание упиралось в небо островерхим куполом, и такие же купола, поменьше и пониже, располагались вокруг главного. А на нем, прочно укорененный, затмевая собою звезды, рассекал ночное небо огромный тяжелый крест. Он плыл через облака, суровый и непоколебимый на холодном ветру.

Огонь горел, и дверь была открыта».

Эта концовка говорит о многом. Да, дверь в храм, на куполе которого водружен крест, и поныне открыта для каждого, а выстраданные за два тысячелетия христианства идеи вознесены высоко над нами — они и впрямь плывут через облака. Терпя и преодолевая неуверенность и страдание нашего ежедневного бытия, мы ищем помощи и надежды — а они рядом с нами. Для того, чтобы вновь и вновь находить в себе силы нести вперед крест своей земной судьбы, нужно просто почаще освобождать свой взгляд от пут обыденной жизни и поднимать глаза к небу.

Евгений ЧЕКАНОВ,

член Союза писателей России

ПРОРЫВ

Рассказ из тех времен, когда еще не было мобильных телефонов

Затянувшаяся осень медленно превращалась в зиму. По утрам у него даже в постели, под теплым ватным одеялом мерзли ноги. Кровь — медленная, стариковская — не грела ничуть. Странно, у двадцатилетнего парня…

Поэтому он и не любил зиму. Вообще холод. А уже временами шел, валился с неба противный мокрый снег.

Прогноз на ближайшие дни передавали неутешительный. «Дальнейшее понижение температуры, осадки, порывистый северный ветер.» Каждое утро, уходя на работу чуть свет, он слышал по радио одни и те же чеканные, убийственные формулировки. Становилось все темнее и холоднее. Становилось невыносимо.

Приближалась депрессия, и он не мог ничего поделать с этим.

В прошлом году, в предзимье, он едва не решился на радикальные меры против тоски. До сих пор в его мозгу с фотографической точностью мерцало увиденное тогда: тридцать таблеток снотворного, лежащих на дне большой пивной кружки… В каком-то старом фильме о гражданской войне люди вместо сахара клали в чай таблетки сахарина. То, что происходило с ним в прошлом году, было очень похоже на все это и внешне, и по настроению: та же безысходность, отчаяние, холод… Однако выпить адскую смесь тогда он не смог — таблетки не растворились, а глотать их с детства не научился, всегда разжевывал. Ладно еще одну-две, но не тридцать же!

И вот затменье надвигалось вновь.

Нет, не сейчас. Не сегодня. Позже. Пока еще терпение есть. Еще можно успеть прочитать хорошие книги, которых теперь так много.

Книги держали его. Они заменяли ему все — женщин, друзей, наркотики. Он не умел писать книги, но очень хорошо умел их читать.

Впрочем, у него никогда и не было ни нормальных женщин, ни друзей, ни наркотиков. Почему? Он не знал. Может быть, именно поэтому с наступлением зимы чувство безысходности в нем усиливалось, подталкивая к необратимым действиям?

До сих пор он держался, но слишком многое зависело от погоды. А та портилась.

Лучше всего бывало, конечно, летом. Летом можно идти куда хочешь, не думая об одежде и еде. Можно плавать в реке, жечь костры по ночам, бесконечно смотреть на звезды. Сдувать с плеч легкий тополиный пух. Мечтать о том, что когда-нибудь шутливо сдуешь пушинку с чьего-то хрупкого плеча рядом…

Нет, о лете больно вспоминать. И не нужно. Сейчас глубочайшая осень.

События замкнулись в кольцо. Он чувствовал, как в мозгу воздвигаются мягкие, но упругие преграды для мыслей; не помнил даже, когда в последний раз делал запись в дневнике. Вокруг не происходило ничего достойного. Совсем ничего. Он ясно понимал безнадежность своего положения.

В один из совсем черных дней он поехал в центр города за книгами, надеясь на них, как на последнее средство спасения.

Погода была никудышная. Термометр показывал минус два, и хотя с утра еще светило солнце, но именно сейчас все небо обложило ватными облаками, вдоль улиц засвистел пронизывающий ветер, перемешанный с ледяной крупой… Что делать, он все равно поехал. Хуже не будет.

Его город имел древнюю историю. Пропитан был историей насквозь. На каждом квадратном метре городских площадей когда-то происходили события, определявшие судьбу всей страны. Новые кварталы, конечно, портили прежний облик города, но центр и крепость сохранили свое очарование. Он любил там иногда бродить. Летом. А сейчас была поздняя осень, и город стал почти неузнаваем. Словно хмурый, неприветливый чувак, который в ответ на «здравствуй» посылает подальше. Он готов был сказать своему городу «фэ». А может, город и сам не любил зиму, и у него тоже портилось от этого настроение? — хотя за тысячу лет своего существования он, скорее всего, привык к тому, что снег здесь лежит по полгода.

На трамвае доехал до кольца, прошел мимо почтамта, закрытого на обед, потом вдоль мрачноватых сталинско-ампирных банковских фасадов, потом мимо рынка, где возле холодильников героически замерзали продавцы мороженого, и наконец достиг магазина. Глаза слезились от встречного хлесткого ветра. Он чувствовал, как дубеет кожа на лице.

Взглянул на свое отражение в стеклянной двери. Ужас! Нос покраснел, как у старого алкаша, лицо приобрело серо-сизый оттенок. Вот что делает с ним холод. И это тоже было одной из причин, по которым…

Он вошел. Волна теплого воздуха ласково обняла его, согрела извлеченные из карманов руки. Здесь было хорошо: тепло и много книг, новых, еще не прочитанных им книг. Слава Богу, что на свете есть еще много хороших непрочитанных книг! У полок он на время забыл, что творится там, снаружи.

Выбрал одну книгу, очень дорогую, про которую точно знал: хорошая. Поэтому о деньгах нечего было жалеть. Если бы он мог, то купил бы вообще все книги. Но в его маленькой квартирке и так не повернешься. Там хватало места только на самые необходимые вещи: диван, стол, стулья. А книги не могут сжиматься до микроскопических размеров. Он обвешал все стены бесконечными рядами самодельных полок. Ему уже было тесно у себя дома. Словно в плену у книг…

Страшно не хотелось уходить. Он задержался у окна.

На улице мело. Белые снеговые щупальца, подхваченные ветром, пересекали тротуар и стремились под колеса машин, откуда выныривали потом без всякого для них вреда и задерживались лишь у газонов на той стороне. Щупальца неслись бесконечным потоком, и кое-где уже появились небольшие сугробы.

Он стоял, глядя на это, и раздумывал, успеет ли прочитать купленную книгу до того, как… Одновременно рассматривал в стекле свое отражение.

Красивым его никто не рискнул бы назвать. Узкие, глубоко посаженные глаза. Мешки под ними, предмет ежедневной бессильной злобы. Плотно сжатый рот. Ни дать ни взять — крупный руководитель, без счета тратящий здоровье на производстве. Только вот молод еще. А впрочем, на макушке начала просвечивать будущая обширная плешь, и со стороны он таким уж молодым не казался.

Быт заел его, жизнь доконала глупыми мелочами. Насколько легче было бы схватиться с противником в открытую, поставить на кон все… но в том-то и дело, что никто ему не противостоял. Он подозревал, что сам мешает себе, но тут возникала даже и теоретически неразрешимая проблема: как бороться с собой? И нужно ли? А вдруг тот, кто ему мешает, гораздо лучше его — и более достоин жить с этим не шибко красивым лицом?..

Время шло. А ведь ему нужно было еще зайти на почтамт. Несколько дней назад он случайно познакомился с молодой женщиной, они сходили в театр, потом погуляли по набережной. Ничего особенного. Телефонов у обоих не было. Она сказала, что оставит на почтамте сообщение до востребования — где и когда они увидятся в следующий раз. Это его несколько удивило: зачем так сложно? А вообще-то он сразу понял, что номер дохлый. Ведь она осталась явно не в восторге от него. Он некрасив и, хотя болтал без умолку, произвести на нее сногсшибательное впечатление не смог. Наверное, таким способом она просто хотела избавиться от ненужного знакомства.

Могла бы сказать два слова. Не пришлось бы ему сейчас терять время…

Пятнадцать минут назад, когда он шел мимо почтамта, тот был еще закрыт, ну, а сейчас обед должен уже закончиться. Постояв еще минугу, он направился к выходу, поднимая воротник куртки. Ветер все равно сразу забрался под нее, будто обхватил ледяными ладонями. Он почти побежал, надеясь согреться в движении.

Решил немного срезать путь, пройти по переулку, который должен был вывести его к почтамту напрямик. Раньше он здесь почему-то никогда не ходил (сказывалась привычка к большим улицам и площадям), но, по всем признакам, переулок этот вел туда, куда нужно.

Переулок был очень уместен здесь. Все переулки пронизывают центры крупных городов, составляя их незыблемую основу. А этот был вдобавок и красив, с его деревянными одноэтажными домиками и аккуратными маленькими палисадами. Наверняка, летом домики эти утопали в зелени и цветах.

В одном из окон сидела и смотрела на него, обернув лапы пушистым хвостом, большая дымчатая кошка.

Он улыбнулся.

Мимо, кутая шею тонким голубым шарфом и тяжело кашляя в перчатку, шествовал полковник артиллерии. Густые брови его были заснежены, взгляд, устремленный в никуда, землист. Он шел на службу выполнять свой долг, защищать страну.

За ним неторопливо двигалась мамаша или бабка с сыном или внуком. Ребенок требовал мороженого. Женщина сердито прикрикивала на него. Ребенок противно верещал. Женщина еще больше сердилась и бесцеремонно тащила его за руку.

По другой стороне переулка шла девушка. Она тоже с любопытством осматривалась по сторонам; не слишком красива, однако он отметил изящество и безупречное сочетание цветов в ее одежде, и прическу, которая казалась совершенно естественной.

Они одновременно встретились глазами. Безмолвный контакт продолжался какое-то мгновение, а потом она отвела взгляд.

Он был ошеломлен.

Столько света, простора и свободы… Столько понимания в едва заметной улыбке… Столько дружелюбия… и столько внутренней силы. Нет, такого он еще никогда не встречал.

На него словно затмение нашло. Десяток шагов он не видел вообще ничего и не помнил, как переставлял ноги. Был уверен уже, что девушка ему почудилась. Еле-еле сумел обернуться-то.

Она была там, она медленно удалялась. Он ощутил мгновенное страстное желание еще раз посмотреть ей в глаза, но разглядел лишь ее резкий профиль, когда девушка заметила ту же кошку в окне и улыбнулась.

Впрочем, хватит с него. И этого много.

Надо же, какая девушка…

Господи, подумал он, ну вот что мешало мне сразу подойти и заговорить? Почему она не рядом со мной? Моя вторая половина, я это знаю точно, я сразу понял это несколько секунд назад. И вон она уходит навсегда…

Размышляя так, он неудержимо увеличивал расстояние между ними. С каждым новым шагом яснее понимал, что теряет нечто бесценное — и сам виноват. Теперь уж точно сам виноват, больше некому. И нет ему за это прощения.

Вернуться и попробовать? Но это будет нелепо. Она подумает: заторможенный какой-то, нафиг нужно… Поздно, поздно. Возможность упущена.

Да ладно, не в первый же раз! Успокойся. Скорее всего, она — стерва. Или просто замужем.

А глаза ее ты видел?! Тогда причем здесь все остальное?

На это не возразишь.

В глубине души он понимал: все это пустые отговорки, не поздно сейчас и не будет поздно никогда… нужно лишь иметь смелость… просто собраться с духом, решиться — и подойти. За дальнейшее он был спокоен, ему лишь бы подойти, хоть как-то закрепиться на том берегу, занять ее внимание… Но уверенности у него как раз и не было. Гораздо быстрее он мог бы найти массу причин и оправданий для того, чтобы ничего не делать.

Он даже забыл, куда направлялся, едва не прошел мимо почтамта. Странно: там все еще обедали. Большие часы над входом показывали без пятнадцати два, как и прежде.

Ясно. Часы сломались. Кончился завод, время решило слегка отдохнуть. Такое случается. Но неужели почтовики до сих пор не насытились? Не позавтракали, что ли? Почему закрыто?

Он решил подождать пару минут.

Оживленное место. Почтамт, телеграф, телефоны. Здесь, сколько он себя помнил, всегда толпился народ, желающий позвонить в другой город, получить долгожданное письмо или просто встретиться под часами. Очень удобно. Теперь у опоздавших будет хорошая отговорка.

Люди непрерывно хлопали дверьми, и он вдруг сообразил, у кого самая трудная в мире работа. У дверей. Целый день их кто-то грубо толкает, пинает, распахивает настежь, больно бьет о косяк. И после всех огромных усилий — нулевой результат. Тяжко сознавать, что ты стоишь на дороге у каждого и мешаешь всем. А ночью придет дядя с ломиком и изувечит. Обидно до ужаса.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось.

Может, у них обед сегодня двухчасовой? Но с какой это радости?..

Он решил зайти в книжный еще раз. Может, что-то интересное случайно пропустил. Обычно всегда что-нибудь остается незамеченным. Да и мерзнуть он снова начал, сильнее, чем прежде…

В стеклянной двери магазина отразился все тот же отталкивающий портрет.

Внутри благословенная волна теплого воздуха обволокла его, согревая. Он пошел к полкам…

Скоро за окном началась метель.

Успею ли я прочитать эту книгу, подумал он. И вдруг испугался. Что-то было не так. Вернее, не то что «не так», а просто уже было. И совсем недавно.

Его мысли понеслись скачками, перегоняя одна другую.

Ну да. Это уже было. Только что, минут пятнадцать назад. Он был здесь и купил книгу…

И сейчас тоже купил книгу. Очень дорогую, зато уж, действительно, хорошую. И положил ее во внутренний карман куртки. Ту же самую книгу, что и в первый раз…

Ну все, приехали!

А где же первая?

Он обыскал себя и нашел лишь один экземпляр. Второй куда-то бесследно исчез.

Только спокойно!.. Он навел в голове некое подобие порядка и тщательно все обдумал. Получилось вот что.

Начиная с какого-то момента он повторил все свои действия, совершенно неосознанно продублировал то, чем занимался последние пятнадцать-двадцать минут. То есть прошел мимо почтамта, посетил магазин, потом свернул в переулок и опять вышел к почтамту. Так? Так. И сейчас снова находится в магазине, с книгой в руках, готовый выйти в переулок, ведущий…

Постояв еще минуту, он поднял воротник куртки и пошел к дверям. За пазухой лежала книга. На улице мело.

Куда же девался тот, первый купленный экземпляр?

Он решил срезать угол, пройти короткой дорогой. Ведь обед на почте, наверняка, уже закончился. Надо было поскорее выяснить, оставила ли ему сообщение та знакомая, с которой он ходил в театр. Вряд ли, конечно…

Этим переулком он раньше не ходил.

Переулок был красив, под старину: одноэтажные деревянные домики, аккуратные и ухоженные. В одном из окон сидела кошка. Простуженный полковник с пушками в петлицах быстро шагал мимо, торопясь, очевидно, на службу. Ребенок дергал женщину за рукав пальто и надрывался в истерике. Из его долгого вопля можно было разобрать одно лишь слово: «Мороженое!» По другой стороне улицы неторопливо шла девушка.

Из взгляды встретились, он все вспомнил. И все понял. Время окончательно замкнулось в кольцо.

Этого следовало ждать. И так уже события повторялись с фотографической точностью. Слишком часто. А он не замечал, не задумывался. Так ему и надо. В этом переулке он будет теперь ходить бесконечно, иногда вспоминая предыдущую жизнь, а чаще в полной уверенности, что попал сюда впервые.

Он обернулся. Нет, девушка ему не приснилась. Все то же сочетание цветов в одежде, прическа… А главное — глаза, тут не ошибешься.

С каждым шагом расстояние между ними увеличивалось.

Почему она не со мной?..

Шаги гулко звучали в стылом осеннем воздухе — тяжелые, как шаги Командора. Он шел, раздвигая само время. Хотел еще раз оглянуться, но не смог — стенка коридора не пускала. Этого не было в программе. Как робот, он шагал вперед, и мысли его принадлежали двум разным людям. Где-то на верхнем уровне сознания прокручивалась знакомая пластинка, успевшая порядком надоесть, а гораздо глубже, на самом дне мозга, он осмысливал происходящее с ним.

В следующий раз ты обязательно должен подойти и заговорить!

Что, неужели опять будет следующий раз?

Ну, а ты как думал? Куда ты теперь денешься отсюда?

Показался почтамт. На часах было без пятнадцати два. Ему предстояло померзнуть здесь несколько минут и пуститься по новому кругу.

В следующий раз я обязательно должен к ней подойти. Иначе просто не вырваться. Пусть она пошлет меня к черту. Лучше уж это, чем бесконечное блуждание по пропиленному сквозь монолит Времени коридору — ни шагу вправо или влево…

Но если бы я знал заранее, подумал он… В конце концов, больше половины народу знакомится на улицах, в транспорте, где угодно… Это не так страшно.

Так почему же ты не сделал этого сразу?

Не знаю… Вот так, без подготовки… Да и времени мало, я ведь должен идти на почту. И у меня уже вроде как есть одна девушка… хотя бы теоретически.

Но ведь той ты не нужен, верно? И она вряд ли зашла на почту, чтобы оставить тебе это мифическое сообщение, а если и оставила, то нетрудно предположить, что в нем. Прости-прощай. И вот теперь ты этого даже не сможешь проверить: такой команды нет в программе.

Он стоял перед дверьми и сочувствовал им. Хорошо, что я не дверь, подумал он. Второй, внутренний голос сказал ему: ты именно дверь, ты — дерево, ты сам виноват во всем. В своей пустой жизни, в своей несостоявшейся смерти, в своей несбывшейся любви… Ты просто дерево, дождавшееся топора, и когда тебя срубят, то не сделают из тебя ничего лучшего, чем дверь, а то и просто пустят на дрова.

Холодно… А все ли я посмотрел в магазине? Надо вернуться, проверить.

Книги у него больше не было.

Он прошел полный цикл и опять вступил в проклятый переулок. Пропустил мимо себя полковника и мамашу с ребенком, увидел девушку, опамятовался и попробовал удержать ее взгляд как можно дольше. Ему показалось, что по ее губам скользнула улыбка, а в глазах появилось… нет, не может быть… ожидание?

Подойти он так и не смог. Ноги сами пронесли мимо. Хотел остановиться, но это было все равно что пробовать затормозить бульдозер, натянув поперек дороги детскую скакалку. Но даже и бульдозер как-то управляется, нужно лишь разобраться с рычагами… а где у него самого кнопка?

Где тот маленький отрезок времени, когда все это началось? Где исходная точка? Остальное не так важно. Надо поймать момент и сделать что-то такое, чего я не делаю сейчас, все равно что, хоть чихнуть лишний раз или купить бесполезный коробок спичек — только бы проломить, прорвать эту глухую стену закольцованного времени, пустить его по нормальному руслу… Иначе все зря.

Где же начало?

Почтамт. Я с самого начала прошел мимо него и после вернулся сюда же. На нем замкнулся круг. Не переулок, нет. Почтамт. Правильно революционеры рекомендовали первыми брать почту, телеграф, банки. Здесь все рядом! Место выхода силы! Древний город от нечего делать шутит со временем. И с ним — чтоб не зазнавался…

Те несколько минут тупых, бессвязных размышлений перед дверьми почтамта — они и могут спасти меня. Достаточно лишь думать о чем-то другом… или хотя бы не с такой безнадежностью. Попробовать вспомнить хорошее. Думать об этой удивительной девчонке в переулке, об ее затаившихся в ожидании глазах. Больше ничего и не требуется. А потом пойти купить книгу, свернуть в переулок… или подождать в его начале, пока она приблизится сама. Подойти к ней, заговорить. И все.

А что сказать для начала?

Что-нибудь смешное, пустяковину какую-нибудь. Пусть она улыбнется. Интересно, какая будет у нее улыбка? Холодно-презрительная типа «отвянь, мужик», равнодушно-рассеянная «да-да, я вас слышу… но и только» — или совсем другая?

Впрочем, самое главное: это будет уже не то, что раньше.

Он обнаружил себя стоящим перед почтамтом. Его неподвижный взгляд был устремлен на тяжелые деревянные двери. За пазухой было пусто.

Ну что ж, пойду куплю книгу в четвертый раз. Хорошо, что хоть деньги в кармане не убывают…

Итак, еще один успевший надоесть цикл. Магазин, отражение в стекле, начавшийся снегопад (на этот раз он не поднял воротник и чуть не расхохотался от радости). И вот уже опять готов войти в переулок.

Подождать ее здесь?

Нет, там народу меньше. А значит, шансов больше.

Полковник, мамаша с ребенком, кошечка в окошечке… взгляд на другую сторону… невероятное усилие, чтобы заставить себя двигаться к ней… она все ближе и ближе… вот ее ждущие глаза.

Губы смерзлись на ветру. Он услышал треск, когда разлеплял их. Она смотрела сочувственно. Он вдруг вспомнил, что еще в детстве обратил внимание: твой собеседник, если он слушает тебя внимательно, невольно стремится повторить, скопировать выражение твоего лица, иногда даже беззвучно шевелит губами следом… Что-то подобное он увидел и сейчас.

— А я книгу купил, — сказал он хрипло.

— Хорошую? — спросила девушка. Ее голос звучал нормально, она не испугалась замерзшего человека, подошедшего к ней на улице с докладом о своих покупках.

— Да, очень.

— Можно посмотреть?

«Молния» разошлась с визгом. Он выхватил из-за пазухи книгу, как свежий горячий кирпич. Протянул ей. Пусть погреет руки…

— Этого я еще не читала, но говорят, действительно интересно…

— Девушка, — выговорил он, — позвольте к вам бессовестно пристать.

— А разве в таких случаях просят разрешения?

— Отлично, — он мгновенно обрел уверенность, которая с каждой секундой крепла. — Тогда переходим непосредственно к гнусным предложениям. Давайте сходим в кино? А по дороге выясним, как кого зовут.

Она прошлась по нему оценивающим взглядом с ног до головы. Уже готовый весь распахнуться навстречу ей, за эти несколько секунд ожидания он чуть не рехнулся.

— Знаете, так получилось: у меня в кармане лежат два билета в театр. Там отличный спектакль. Подруга заболела, не пришла… Что скажете? Это предложение кажется мне еще более бессовестным…

— Театр? — он словно чего-то испугался, но тут же продолжил весело: — Мой смокинг сегодня в прачечной, но если вас не пугают недоуменные взгляды чужих людей, я готов.

Церемонно протянул ей локоть.

— Чужие люди и их взгляды волнуют меня меньше всего на свете, — сказала она.

— Я почему-то так и думал.

Она твердо взяла его под руку.

Кружился легкий снег.

СОВЕРШЕНСТВО

Рассказ

В одних трусах будучи, семейных, в горошек, он легко поднял и вылил на себя ведро холодной воды. На улице было минус восемь — прелесть что за погода, скоро река схватится льдом, можно будет купаться нормально… Он бодро переступил несколько раз босыми ногами в образовавшейся на асфальте луже, звонко похлопал себя ладонями по твердому животу и рассмеялся от удовольствия.

Никто уж не глядел на него в окна, как на придурка — привыкли, да и рано было, народ спал, пять утра. Он вошел с пустым ведром в подъезд, нарочито медленно поднялся по ледяным бетонным ступеням на свой шестой этаж. Дверь не заперта.

Он вытерся, вымыл ноги в ванной, пошел готовить завтрак. Скоро на работу.

Жена лежала в комнате на диване и тихо постанывала во сне. Болела уже давно. В шестьдесят лет, если собой не заниматься, какое у человека здоровье? Никакого. А она собой не занималась никогда, ну вот и пожалуйста. Сколько он ее пытался приохотить к этому делу — нет, только рукой махнет, не надо. Да и наследственность плохая, почки. Судя по всему, недолго ждать.

А он вот здоровее молодых, может фору дать любому. Недавно у них в отделе были полушуточные гиревые соревнования, его сначала и допускать не хотели, но потом все же, посмеиваясь, допустили, а когда он пудовой гирькой шутя поиграл да взялся за двухпудовую, улыбки стали кривыми. Короче, всех переплюнул, показал, кто чего стоит… Иззавидовались. Пошли сразу тихие разговоры, что пора бы человеку на пенсию, возраст-то подходящий, молодым надо дать дорогу, да и что он за инженер, всю жизнь ни одного интересного проекта, сплошной штамп и повторение… В глупой стенгазете нарисовали совершенно лысого старика с преувеличенно богатырской грудью и лошадиной улыбкой. Не постеснялись. Что ж, он воспринял это как должное. Значит, сила на его стороне.

Позавтракал, собрался ехать. Кроссовки, спортивные трусы, легкая майка. За спиной школьный рюкзачок с книгами. Запер дверь, спустился вниз, побежал к трамвайной остановке.

Добежал. Транспорта пока не было. Можно, конечно, успеть и на своих двоих (он часто так и делал), но сегодня надо было ему еще прочитать то, что вчера не успел из-за жены.

Трамвая все не было. Он покружил вокруг остановки, дал длинный кросс вдоль линии. Дышал, как хороший насос, пар валил, даже очки слегка запотели. Протер их на ходу. Наконец дождался, влез в толпу одетых людей, смотревших на него с ужасом и почти отвращением. Очки снова запотели, он снял их и протер. Не теряя ни минуты, достал из рюкзака учебник. Какое-то время здесь можно продержаться без движения.

Десять минут на техническое чтение. Потом десять минут на свежую «Роман-газету». Ровно столько, чтобы доехать до работы. Краем глаза он подметил, с каким гадливым выражением стоящий рядом парень поглядывает на его седовласую грудь и морщинистую кожу. Не нравится — не смотри. И действительно, не выдержал парень, отвернулся. Да, так всегда и бывает.

А у нас свобода, каждый может ходить в чем угодно.

Добежал до проходной, измерил пульс. Отлично.

На работе все было как всегда, те же подначки дураков-коллег из мужской половины, фальшивые восторги женщин. Как же — не курит, не пьет, здоров как бык, и все такое. Он прикидывал, которую из них можно взять, когда жена освободит его наконец. Получалось — никого. Все глупы, неразвиты, грубы, жутко красятся. Почти у всех лишний вес… Нет, надо приискивать где-то еще. Здесь — только время терять.

Чертил что-то до конца дня, совсем не думая о работе. Прислушивался к своим внутренним ощущениям, все ли в порядке, нет ли где пробоин, незаделанных дыр. Зуб что-то стал побаливать, один из последних. Видимо, придется всерьез подумать о протезе. У него был такой принцип: ничего не запускать. Если выпал зуб, иди вставлять новый. Если заболел желудок — иди лечить, но лучше вообще не доводить до болезни, питаться правильно. Зубы-то у него почти все уж были вставные. Да так и легче — не болят, меньше проблем…

Остальное вроде все было в порядке. Организм работал как часы. Дефекация произошла в обычное время, легко и быстро.

Он успел просмотреть несколько рекламных газет с объявлениями похоронных контор, позвонил кое-куда, нашел самую дешевую, поторговался. Да, на все нужны деньги. Что ж, на работе помогут, потом положены какие-то гроши из собеса… в общем, хватит. Без особых проблем. Надо, чтобы тело сразу забрали.

Рабочий день закончился. Градусник за окном показывал минус три. Домой он побежит, это куда приятнее, чем толкаться среди усталых и нервных людей, почти каждый из которых готов по малейшему поводу в драку. Драк он боялся хуже всего на свете, драк и вообще нелепых случайностей, которые могут стоить здоровья и даже жизни. Это было, наверное, единственное, чего он не мог контролировать — и боялся постоянно. Вечером из дому не выходил, предпочитая для всех своих занятий раннее утро, когда хулиганы спят, ложился рано. Да так оно и лучше — здоровее, в полном соответствии с биоритмами…

Час легкого бега, и вот он уже в своем микрорайоне. Последнее усилие, финальный аккорд — без остановки взлетает по лестнице на шестой этаж и долго ходит по длинному коридору, успокаивая дыхание, восстанавливая нормальный сердечный ритм. Рука на запястье, подсчет ударов… Нет, еще немного подождать. Так, вот теперь все в порядке.

Дверь не заперта. Странно. Он ведь запирал, точно помнит.

Анна куда-то ходила? Неужели смогла встать? Вряд ли.

Но точно, вот она, лежит на пороге комнаты грузной тушей, вся отекшая, слоноподобная. Упала. Неужели — все?.. Нет, дышит. Дышит, хотя и еле-еле. Без сознания. Редкие волосы прилипли к щекам, нос торчит какой-то безобразной пористой блямбой, глаз почти не видно.

Перевернул, дотащил до кровати, кое-как поднял, перевалил через край. Тут она застонала, так громко и мучительно, что ему на мгновение стало остро жаль ее, хотя сама она была виновата: за здоровьем не следила. Да и наследственность — ничего не поделаешь…

Открыла глаза, долго не узнавала, потом заплакала.

— Вот… Юрик… ухожу… один остаешься… дурачок ты мой… как без меня будешь?..

— Зачем ты вставала, — сказал он терпеливо, — лежать надо было. В твоем состоянии нельзя вставать. А ты встала.

— В окно… последний раз посмотреть…

— Ну и глупо. Сейчас я «скорую» вызову.

— Не надо… Ухожу… Дай спокойно уйти…

— Как хочешь.

— Сядь…

И он послушно и терпеливо уселся на пол возле кровати прямо в своих пропотевших спортивных трусах и майке, с рюкзачком на спине, и его согнутые мускулистые ноги нелепым детским домиком торчали кверху. Он держал жену за руку, гладил, а она, нащупав его лысую голову, просто положила сверху ладонь и так держала. Он хотел было уклониться, но она не отпустила. Пришлось сидеть, терпеть.

— Я тебе много… хлопот…

— Да ничего-ничего, — быстро сказал он, ужаснувшись, что ей сейчас надо будет выговорить длинное и неудобное слово «доставила» или «причинила», а ему придется лишний раз слышать, как она тяжело, со свистом втягивает воздух.

— Ты уж прости меня…

— Да, да, конечно.

Наверное, с час он так сидел, гладил ее, и за все это время она пару раз говорила ему: «дурачок ты мой», а потом замолчала надолго. Он думал о чем-то постороннем, о каких-то пустяках — и вспомнил вдруг момент, когда разлюбил ее. Много лет ей удавалось питать в нем иллюзию того, что она молода, свежа и подобна цветку. И однажды случайно услышал из кухни ее старушечий кашель. Не видел ее, а слышал только этот ужасный кхекающий кашель… тут-то он и прозрел.

Вдруг почувствовал, что рука на его голове начинает холодеть. Кожа головы у него была очень чувствительна к перемене температуры. Он осторожно встал, нащупал ее пульс. Точнее, попытался. Пульса не было.

Да, действительно. Все. Ушла.

Свободен.

Он положил ее поудобнее, скрестил ей руки как полагается. Хотя — все равно без толку, ведь повезут, будут вскрывать… Глаза у нее были закрыты, очень хорошо. Выпрямился над телом, не зная, что делать дальше. Зачем-то перекрестился, наверное, первый раз лет за десять. Так полагается.

Его поразила собственная реакция на смерть близкого человека. Почти полное отсутствие чувств, переживаний. Наверное, заранее уже привык, обдумал это все. Теперь осталось только действовать.

Надо идти, звонить куда-то. Или врачам, или сразу в эту фирму…

Когда выносили тело двое дюжих парней (оба почему-то с лагерными наколками, что вызвало у него легкое беспокойство), он испытал смутное сожаление. Она теперь покидает его, они становятся разделены. А ведь всю жизнь были вместе. Конечно, он ее давно не любил, просто она всегда была рядом. И теперь вот такая перемена. И ничего нельзя сделать.

Он вдруг немного испугался.

— Подождите…

— Что, отец? — спросил представитель фирмы, начальник тех двоих, с наколками.

— Минутку.

— Разумеется.

Носилки опустили на пол. Он стоял почти вплотную, громоздко возвышаясь над ее телом. Простыню убрали, чтобы он мог посмотреть, попрощаться. Но когда он снова увидел жену, то понял, что зря остановил людей.

Все давно было ясно, все так и должно было быть. Чтобы его поведение не истолковали как странное, он вдруг наклонился над нею и нежно стащил с пальца обручальное кольцо. Оно сошло неожиданно легко, хотя пальцы сильно опухли.

— На всякий случай, — сказал он представителю фирмы, который невозмутимо смотрел куда-то в сторону. — Память.

— Разумеется.

Подняли и унесли. Он проводил до грузового лифта. Поехали. Все. Вот теперь уже действительно все.

Еще через час он уже очистил квартиру от ее вещей, ненужных тряпок, каких-то затянутых паутиной цветочных горшков, прогнивших полок с рассадой, любовных романов в мягкой обложке. Отдал соседям старый шкаф, который раздражал его уж лет двадцать. Подрядил за чекушку одного местного алкаша, и они вдвоем вытащили на помойку кровать. Он поспит и на полу, ничего. Так даже здоровее, на жестком-то… Тщательно вымыл пол.

В ближайшие выходные он сделает ремонт, побелит потолок и переклеит обои. И можно будет жить нормально, как давно уже хотелось. Спартанская обстановка, спортивный инвентарь, нужные книги… Пожалуй, бабу брать не стоит, она все опять испортит. Можно встречаться на ее территории, не связывать себя никакими обязательствами.

Свалил в углу несколько фуфаек, накрыл чистой простыней. Отличная получилась лежанка. Мягко, удобно, и места в комнате много. Почему нельзя было раньше так жить?

Открыл форточку настежь. Теперь она никогда не будет закрываться. Ему уже давно надоел царивший здесь последние годы кислый стариковский запах.

Перед сном, лежа на фуфайках, определил цели на будущее. Надо научиться готовить; впрочем, это нетрудно, есть масса книг. Средств на жизнь ему, при его-то минимальных потребностях, хватит с лихвой. Не нужно теперь тратиться на дорогие лекарства…

Можно сделать еще что-нибудь полезное. Английский выучить, например. Времени полно.

Он сейчас совершенно не понимал, зачем столько лет потратил на эту женщину, которую любил только в молодости, которая постоянно болела и не оставила ему детей, за которой нужно было все время ухаживать… Непонятно! Сколько всего мог бы он сделать, не будь ее. А так, получается, жизнь прошла почти впустую; впрочем, он может, если постарается, активно прожить еще лет двадцать или даже тридцать, здоровье-то есть, так что не все потеряно.

Уснул поздно. Спал как обычно, без снов, словно внутри теплого шерстяного носка.

В три часа ночи подскочил вдруг, пошарил вокруг себя, ничего не понимая, спросил:

— Аня… ты как себя чувствуешь? Принести воды?.. Где ты, Аня?!

И тут вспомнил все, увидел себя в углу на подстилке в пустой холодной квартире (а ее-то нет!) — и взвыл, скорчился в судороге, что-то невнятно голося сквозь стучащие от внезапного холода зубы…

Долго лежал без движения и без мыслей, в полной пустоте.

Теперь и жить-то ему не для чего. Неужели можно всерьез заниматься физкультурой, лечебным голоданием, уринотерапией, бегать кроссы и даже учить английский — если ее нет?!

— Аня! — позвал он снова в холодной пустоте.

Она пришла. Села рядышком, привычно положила ему руку на голову, а он лежал на своих фуфайках как больной и все спрашивал радостно:

— Ведь правда, смерти нет, Аня?

— Ну конечно, нет, — говорила она, мерно качая головой и гладя его.

— Значит, я никогда не умру?

— Да.

— Как хорошо! И ты будешь со мной?

— Всегда.

— Ты прости меня, Аня.

Проснулся от того, что продрог насквозь. Форточку-то вчера не закрыл, и по полу здорово сквозило. Спина была вся холодная.

Хотел встать, но его вдруг пронзила такая боль, что от неожиданности и удивления вскрикнул. Протянуло, черт!.. Еле-еле, держась за поясницу и охая, поплелся на кухню, закрыл форточку, включил весь газ, чтобы согреться. Поставил чайник.

Но тут его бросило в жар, он напился холодной воды, погасил газ и вернулся на свою лежанку, там, на полу, было прохладно, хорошо…

Через две недели квартира была уже свободна от прежних хозяев, и туда заехали другие люди.

Хоронили старика рядом с его женой как раз на ее девятый день (сослуживцы подсуетились, видя его безнадежное состояние, заказали сразу двойную ограду — не ошиблись, деньги потратили не зря), и многие женщины плакали. Вот как, всю жизнь вместе, и ушли вместе. Не перенес горя, а ведь очень здоровый был мужчина. Теперь таких нет, другое поколение.

Гроб, установленный для прощания на земляном валу, был плохо сколочен, крышка прилегала неплотно, и даже когда забили гвозди (один из могильщиков животом навалился на крышку, чтобы вмять внутрь торчащие носы ботинок), низкое зимнее солнце ослепительной звездой сияло в щели.

А некоторые мужики с очень серьезными лицами тихо говорили, оглядываясь: кто не курит и не пьет… Впрочем, это были те, кого старик недавно переплюнул на гиревых соревнованиях, дело понятное.

ЗЛОБА НОЧИ

Повесть

«Кроме того, как я уже категорически заявлял, что хотя я и счастлив, когда пишу, но могу поклясться, что я никогда не писал и не пишу весело; моя профессия милостиво разрешает мне иметь определенную норму невеселых мыслей».

Сэлинджер

1

«Есть люди, с самого детства своего не знавшие никаких других законов, кроме закона волосатого кулака и потной грубой силы. Эти люди подчинялись действию, казалось бы, вечных, незыблемых установлений — и сами пользовались насилием как простейшим способом подогнать этот мир под себя. И если однажды такой человек начинает вдруг понимать, что не все в жизни подчиняется этим правилам, а есть и правила другие, где царят справедливость и любовь — нет ничего лучше, и можно лишь радоваться за него.

Но если, избави Бог, все было наоборот, и правильно воспитанный с детства человек, живя дальше и дольше, постепенно разочаровывается в привитых ему благородных идеалах, а убеждается и видит вокруг себя одну только ложь, предательство и ежечасное насилие, и видит, еще хуже, торжество всего этого над добром и любовью — вот когда остается лишь горевать и молиться, ибо трудно дальше придется такому человеку, путь его будет извилист и тернист, и окажется ли он когда-нибудь снова на верной дороге — Бог весть…»

Малоизвестный писатель В., сидя в домашнем кабинете, представлявшем собою слегка отгороженный угол в единственной комнате его квартиры, где он жил с женой и маленькой дочкой (а на работе кабинета у него не было, потому что он вкалывал на заводе простым сверловщиком), в задумчивости смотрел на экран монитора. Там мерцали два абзаца текста — начало нового рассказа или повести; В. собирался показать этим произведением все, на что был теперь способен. Время пришло, уже двадцать семь лет, нужно создавать серьезную вещь на конкретном жизненном материале и обретать известность, которой, чего там греха таить, он давно заслуживает. Опубликованные в городской прессе рассказы и восторженные отзывы местных критиков убедили его полностью. Он бросил камень в это стоячее болото! И круги пошли — но очень быстро успокоились. Пора открывать миру свое истинное лицо.

Он сидел на маленьком детском стульчике, стол был тоже невысок — журнальное шаткое сооружение. Чтобы дотянуться до клавиатуры, руки приходилось просовывать между колен и сидеть скрючившись вдвое, колени же писателя торчали в разные стороны едва не выше плеч. В. был ростом длинен и тощ и представлял бы собою довольно забавную картину (лягушка, готовая слизнуть муху), если бы не его прищуренный левый глаз и почти злобное выражение лица. Он в двадцатый раз перечитывал только что написанное.

Два абзаца подвергались в течение сорока минут беспрерывной правке; последний вариант отличался от первого абсолютно. Не осталось почти ни одного прежнего слова. И эта артподготовка, кажется, не была напрасной — плацдарм на том берегу удалось захватить.

Текст, распятый на дыбе авторского пристрастия, мутировал, мимикрировал и старался отползти в дальний темный угол, но автор был безжалостен. Словно хирург, он резал слова и целые фразы, ампутировал ненужные куски, пересаживал, приживлял новое и смотрел, что вырастет; вытягивая из текста струны жил, больно щипал их, прислушиваясь к ответному звучанию… И поэтому неудивительно, что после такой работы автор устал и даже слегка вспотел. «Пивка бы сейчас хорошо».

Каждый раз, садясь к своему рабочему инструменту, он почти не верил, что сможет написать еще хоть одну толковую фразу, а тем более когда-нибудь закончить весь текст (хотя таких текстов у него было немало). И каждый раз, перечитывая готовый кусок, он радовался, но еще более дивился себе: надо же, смог! Сделал! Ай да я! Чудо какое-то… Он обычно писал вот так: медленно и тяжело, и потому не очень любил это дело; но только им и хотел бы заниматься в жизни.

Главная трудность здесь была — вымучить из себя первые слова и строки, а дальше все покатится само. И вот начало рассказа, словно вечерний туман в степи, собралось по ложбинам и извилинам, оросило собою подсохшие писательские мозги. Это было настоящее событие для автора.

«Но, пожалуй, чересчур назидательно, — решил В., снова пробегая глазами по строчкам. — И "бога" слишком много. Скулы может свести… Что ж, ведь это не детектив и не боевик, не обязан я каждой строчкой заманивать читателя и обещать сладкое. Так надо. Орел мух не ловит, классики перед публикой в реверансах ноги не ломают… Оставлю пока так, а завтра продолжим».

Он нажал кнопку «Сохранить» и выключил компьютер. Бесцельно посмотрел в смутное окно.

Откуда-то остро попахивало гороховым супом. Писатель повел носом, ища источник запаха, и обнаружил его у себя под мышками. Чертыхнулся, рассмеялся. Почесал давно не бритую щеку…

2

В середине мая время начинает путаться. Вроде еще совсем светло, а уж спать давно пора. Серп убывающей Луны висел в небе елочным украшением, вырезанным из тонкой фольги. У В. с Луной были довольно сложные взаимоотношения. Иногда она помогала, но чаще всего он не мог найти для нее ласкового слова, особенно когда сука бывала совсем круглой или шлялась неизвестно где. В такие дни он чувствовал себя ее безвольным рабом, и нужно было ждать чего угодно — попойки, драки, темных вспышек внутреннего озарения, предательства или подвига. Пять дней назад, когда гадина была в самом расцвете, В. бродил часов около одиннадцати вечера по дальнему пустырю и наткнулся на иномарку с пьяными парнями и девками. Они высунулись из окон и молча рассматривали одинокого странного пешехода, словно редкое животное в зоопарке. Он с готовностью шагнул в их сторону, неся собственные руки, как тяжелые железные палки с набалдашниками. «Что уставились? Знакомы?» Их было человек пять. Ни один даже рта не раскрыл. Спрятали назад свои морды… и едва только В. отошел от них на порядочное расстояние, как почувствовал парализующий прилив запоздалого страха. Еле волоча ноги, он поскорее убрался с опасного места. Повезло… жив остался, цел… поленились, или наглости такой не поняли (один на всех)… повезло. А все эта круглая тварь. И что же ее никто не подстрелит? ведь сколько на свете хороших охотников! стреляют, стреляют зря…

В. продолжал беспредметно глазеть в окно. Там под прохладным вечерним ветром тревожно размахивал верхушкой высокий клен, он с любопытством заглядывал в комнату, нес с собой прозрачные сумерки.

Пора было зажигать свет. Но жена писателя Нина уже укладывала дочку спать. Девочка капризничала, крутилась на постели, никак не могла угомониться.

— Живот болит. Чем-то накормили. Может, рано еще ей сыр давать? — вслух рассуждала жена. — Ты сыр-то покупал — спрашивал, свежий или нет?

Писатель прошелся по ней еще не остывшим взглядом, возвращаясь откуда-то из других, далеких мест. Опознал, вспомнил; перевел на свой язык ее сообщение; сообразив, что нужно ответить, перевел обратно:

— Сказали: свежий. Ну так они и соврут — недорого возьмут.

Жена покачала головой.

— Надо укропу заварить.

В. отправился на кухню заваривать укроп, принес оттуда таблетку активированного угля и дал девочке. Она приглушенно захрустела таблеткой, перетирая ее недавно прорезавшимися зубками, а потом выплюнула черную слюну на воротничок рубашки и заплакала.

— Да-а, ночка будет беспокойная, — сказал В., глянув на часы. Уголь он вытер платком.

— Нам не привыкать, — зевнула жена, скидывая халат и натягивая коротенькую прозрачную ночнушку. Глядя на эти соблазны, В. нервно сглотнул:

— Да уж.

Через полчаса укроп сделал свое благое дело и девочка заснула усталым сном, но все всхлипывала и тяжело вздыхала. Прикорнула и Нина. Она использовала для отдыха каждую свободную минуту — правильно делала. В. постоял в раздумье на середине комнаты, полюбовался на спящих. Какие же они у меня красивые, подумал писатель. Что большая, что маленькая. Обе маленькие. Девочки мои… Их сонное спокойное дыхание он слышал прекрасно. Как выяснилось за последние полтора года, это была лучшая музыка на свете.

В. опустился в кресло. Ему хотелось спать, но еще не слишком. Жаль было тратить время на сон, лучше попробовать продолжить рассказ. Подождав десять минут для верности, он встал и направился в свой угол, чтобы запустить компьютер.

Но вместо рассказа он вдруг вызвал из железной памяти компьютера свой дневник и гневно, словно кому-то что-то доказывая, стаи тыкать пальцами в клавиатуру.

«Чем дальше идет время, тем большее желание возникает открыть ту единственную главную книгу, где написана вся правда, и прочитать ее, наконец. Но что это за книга и где мне ее взять?..

Сегодня окончательно сформулировал: мою жизнь можно смело назвать "Ожиданием выходных". Внешняя, официальная работа мне неинтересна, и я живу нормальной жизнью лишь два дня в неделю, по выходным, да один месяц в году, когда отпуск. Я там чужой, и все знают, что я чужой. Уже не могу просто смотреть людям в глаза, словно в чем виноват. Чувствую себя, как Штирлиц в тылу врага. И они это видят и задают один и тот же безмолвный вопрос: "Какого лешего ты здесь делаешь?" Так имеет ли это смысл? И неужели я должен мечтать о пенсии? Ведь тогда я буду ни на что не годным стариком. Разве я живу на свете для того, чтобы заработать себе пенсию? Это невозможно! Но большинство людей живет именно для этого. Они тратят свою единственную жизнь, чтобы в старости получать мизерные гроши от скупого государства! Господи, как это нелепо. И еще нелепее: один из этих людей — я. Самое правильное, что следовало бы предпринять мне, озаренному этой простой и очевидной мыслью — мгновенно уволиться с работы и заниматься своим настоящим делом, то есть литературой. А насчет пропитания не беспокоиться, как это и рекомендовал Христос. В конце концов, многие люди годами не получают денег и как-то живут, неужели я не смогу? Однако я прекрасно знаю: в понедельник проснусь по звонку будильника и побреду опять в свой цех, поднимать с колен падшую, словно девка, российскую экономику. Вот единственная светлая мысль, единственное оправдание, которое я придумал своему оскорбительно нелогичному поведению… А хуже всего, что и в богемной тусовке мне не место, не люблю я это, терпеть не могу. Недавно зашел на выставку одного художника. По стенам в умышленном беспорядке были там криво развешаны непонятные картины. Я не смог выяснить, что изображает хотя бы одна из них. Случайно познакомился с автором, разговорился, сказал, что вот, тоже пишу, только не кистью. Он пьяненький был, такой маленький, все рыженькими бровками моргал да тряс длинной оранжевой бороденкой. И минуты через две вдруг он мне говорит: не пиши прозу. Работай на заводе, делай там что-нибудь, что ты там делаешь? гайки точи, что ли. А прозу не пиши, не надо. Не зная ни одной моей строчки, просто так, взял и сказал. Посоветовал. Великий Художник, обороняющий бастион высокого искусства от варваров. На Олимпе тесновато, понятно, зачем нужны конкуренты? А может, просто пожалел… Нет мне места, нет покоя, Господи! Только дома я еще как-то могу быть собой, а больше нигде.

Люблю утро — когда не нужно вставать в определенное время. Могу с удовольствием подняться в четыре часа и пойти встретить солнце, и чем меньше увижу людей, тем лучше. Город живет своей тайной жизнью.

Туман ползает с улицы на улицу, такой густой, что легко заблудиться даже в знакомых местах, в нем вяло киснут фонари, и первые трамваи привидениями пролетают без единого звука, едва не сталкиваясь друг с другом на поворотах широкими плечами. Чугунные памятники вождям покидают свои постаменты, собираются командами на площадях и, обменявшись новостями и жадно перекурив, азартно играют в футбол огромными булыгами. В городских фонтанах деловито моются бомжи, похожие на пророков. Это одно из главных моих желаний — быть свободным, быть хозяином своего утра. "Хозяин утра" — неплохо звучит. (Может, назову так рассказ). Главная же и настоящая причина моих бессмысленно-ранних побудок — семья. И это нормально. Иначе я не могу…»

На улице что-то зашумело, мерно и спокойно, потом этот звук превратился в легкий шелест, вовсе затих, и вскоре в доме послышался запах только что прошедшего дождя.

Еще через полчаса, когда писатель только-только раскочегарил мозги, девочка снова проснулась и так закричала, что сразу стало ясно — дело серьезное. Пожалуй, придется вызывать врачей. Жена выразительно глянула на писателя, трусливо бегавшего из комнаты на кухню, а оттуда в ванную (он еще надеялся, что ребенок вот-вот успокоится и можно будет вернуться к рассказу или по крайней мере лечь спать), сказала непреклонно:

— Иди звони, — и поправила перекрутившуюся на бедрах ночную рубашку.

Телефона у них не было. Чтобы вызвать «скорую», нужно бежать на улицу. Обеспокоить в такое время соседей В. не решился бы ни за что. Вернее — не хотелось унижаться, просить, умолять… Нина не постеснялась бы, на этот счет комплексы у нее давно и успешно были уничтожены, но просто пока ситуация, по ее мнению, еще не была слишком опасной.

В. неохотно выключил компьютер, поглядел на пустой экран и сказал:

— А может быть, все-таки…

— Иди звони, — повторила жена тоном выше. — Или я сама сейчас пойду.

— Ну подумаешь, живот болит, — сказал В., нервно подтаскивая кверху все время съезжавшие тренировочные штаны с растянувшейся резинкой. — Давай сделаем клизму. И не надо никуда ехать…

— Господи, когда ты уже будешь думать не только о себе и своем творчестве (слово «творчество» жена произнесла врастяжку, манерно закатив глаза к потолку и явно издеваясь), но и о ребенке? Ребенок мучается, а ему лень оторваться от своей писанины, на улицу выйти!

В. промолчал. Он разглядывал ярко-розовый рубец от подушки на правой щеке Нины. Рубец представлял собою почти правильное латинское «V», ветвями терявшееся где-то в густых черных волосах на виске. Словно какое-нибудь хозяйское тавро на боку коровы. Глаза ее спросонья были узкими, опухшими и злыми, вдобавок она щурила их от яркого света. «Наверняка у нее сейчас дурно пахнет изо рта», — подумал писатель. Почему он именно так подумал в ту минуту, он и сам не знал. Почему он вообще думал об этом в то время, когда его должно было интересовать нечто совсем иное?.. Эта мысль проплыла по краю сознания и эфирно улетучилась.

— О себе уж я не говорю! Хожу в какой-то рвани из «секонд-хэнда», туфли не сегодня-завтра совсем развалятся, а других нет! Полтора года нигде не была, людей совсем не вижу! А ему лень на улицу выйти позвонить!!

В. снова промолчал. Но его тактика оказалась бесполезной.

— Посмотри, что у нас в ванной делается! — Жена заводилась все больше. То ли усталость от недосыпания сказалась, то ли еще что, но похоже, близилась настоящая, полноценная истерика. — Обои отстают, на стенах какая-то плесень! И когда ты начнешь клеить эту чертову плитку? Все только обещаешь!

— Я работаю, — неохотно сказал В. — Ты же прекрасно знаешь. У меня нет времени. Я тоже должен когда-нибудь отдыхать. И не кричи, люди спят.

— Я работаю, — повторил В., — восемь часов в день. Не развлекаться туда хожу. Зарабатываю деньги, на которые мы живем. Это физически тяжело. А потом прихожу и начинаю помогать тебе. Варю кашу, мою посуду, стираю пеленки, выношу мусор, пылесосю… пылесошу… черт его дери! Этого вполне достаточно. Что ты еще от меня хочешь? Чего тебе надо?

— Мне ничего от тебя не надо! Я хочу, чтобы ты был отец, а не как попало! Ты думаешь, я тут бездельничаю, пока тебя нет? С ребенком сидеть труднее, чем на заводе работать! Ни одной минуты свободной, даже когда спит! Сам попробовал бы!

— Я делаю все, что нужно. Все, что могу. Между прочим, не многие из моих друзей так помогают женам. Вместо этого водочку попивают да по бабам шляются. Не ори, сейчас пойду и позвоню!

Девочка плакала все громче под аккомпанемент ссоры родителей. Наконец и они были уже готовы орать в голос и плакать, но В. успел сбежать из дома. Пробираясь по темным ночным переулкам к знакомому телефон-автомату, он шептал сквозь зубы:

— Ну, стерва! Завелась! О, Господи, нет мне места, нет покоя…

3

Ссорились они в основном по уже упоминавшимся пустякам. Пустяки эти, однако, имели удивительное свойство не терять своей актуальности. Каждый божий день они повторялись и возобновлялись, словно многоголовая гидра, у которой на месте одной отрубленной головы распускаются две новые. В. вспомнил недавнее мартовское происшествие, еще одну ссору, после которой так же бежал из дому.

Направлялся он в тот раз на заречный оптовый рынок. Он любил путешествовать туда, форсируя реку по льду. Переходить реку зимой по мосту казалось ему трусостью. А на рынке торговали дешевым пивом, дешевыми продуктами, там обитал туманный призрак свободы. За рекой была полудеревенская слободка, нравы там царили простые и незамысловатые. К тому же путь пролегал через живописные посадки, заваленные снегом, ослепительно сиявшим под щедрым мартовским солнцем.

…Кора наста расползлась по снегу потеками и так ярко белеет сквозь голые деревья, что кажется одним жирным, неровным куском сала, уложенным сверху на землю, как на бутерброд. Всюду лежат полузанесенные снегом трупы пластиковых бутылок из-под пива, павших в борьбе за чью-то радость…

Да и сама река, еле угадываемая подо льдом… Здесь, в центре города, вдруг открывалось свободное, ничем не стесненное пространство, где гоняли лыжники и сумасшедшие на скоростных японских снегоходах, подувал свежий острый ветерок, неутоптанный снег норовил набиться в ботинки, а поодаль то и дело торчали купола храмов и строящиеся новорусские особняки. Береговой лед уже просел, пошел разломными трещинами, над рекой время от времени раздавались непонятные тревожные звуки близящейся весны. Всюду была жизнь! В. шел сквозь это великолепие и думал, как маленький: вот провалюсь сейчас под лед!., вот унесет… тогда посмотрим, как будешь без меня. Тогда увидим…

И в этот момент лед у него под ногами, рассаживаясь, рявкнул с оглушительным пушечным гулом, утробное эхо прокатилось над рекой и отразилось от бетонных быков близкого моста. Огромная трещина метнулась куда-то вдаль, потерялась в снегу… Более ничего не произошло. Минуты две писатель стоял, ни жив ни мертв, творя благодарственные молитвы, а потом осторожно двинулся с места и поспешил на рынок, где вволю выпил пива и купил что-то из съестного.

Вскоре пиво подступило к глазам, и брови его спело набухли.

А вот люди собрались вокруг гармониста. Что такое?.. Да ведь масленица сегодня, широкая масленица! Писатель обрадовался и ни с того ни с сего погрозил кому-то невидимому.

И вдруг он заметил глаза одного из тех, кто стоял рядом.

Глаза эти светились счастьем глупца, нашедшего кого-то глупее себя. Танец В. был явным отклонением от нормы. И дурак кричал «Давай-давай!», хлопал в ладоши и, кривляясь, подтанцовывал. Но В. было все равно. Он отвел в танце и потом даже пошел с большой незнакомой компанией пить водку. И этот, чокаясь с писателем, все подмигивал и все спрашивал: «Ну как, пойдем цыганочку-то с выходом танцевать?» В. кивал и пил с ним, а тот и не догадывался, насколько его презирают. Писателю даже стало стыдно, что он так глубоко презирает совершенно никчемного человека, пустое место. В конце концов, дурак просто глуп и злобен. Ну и черт с ним. Дурак получил удовольствие, которое так редко случалось в его глупой жизни. Он не знал, что раскрыт, словно шпион, и в будущем его используют для дела, для контригры…

В. расслабленно, пьяно радовался жизни. Он смотрел на весеннее солнце, которое вскоре должно растопить снега, на птиц, еще неуверенно пробующих голос в серой паутине голых кустов, на огромные холодные просторы небес… Хотелось, чтобы рядом был друг, чтобы никогда не ссориться с родными людьми, чтобы жизнь получилась именно такой, какой должна быть по изначальному замыслу Творца… Назад он, однако, испытывая судьбу, пошел через реку той же узкой тропинкой (из-за выпитого было совсем не страшно), и хоть и радовался и благословлял весь Божий мир, это не помешало ему снова повздорить с женой.

И вот теперь, два месяца спустя, позвонив в «скорую», он опять вернулся в свою квартиру. На молчаливый вопрос Нины ответил:

— Приедут. На всякий случай вещи собери.

Стараясь не смотреть друг на друга, не касаться и вообще не замечать, они занялись необходимыми делами. Девочка лежала в кровати, перевернувшись на живот, так ей было легче. Она глядела на родителей слишком серьезно, по-взрослому, и В. даже немного испугался этого взгляда. Маленький человек начал познавать мир, несущими опорами которого были неуверенность и страдание. Нужно было учиться терпеть и преодолевать все это собственной жизнью, добиваясь счастья.

4

«Скорая» явилась минут через двадцать. В темный двор врезались желтые фары, автомобиль медленно прополз вдоль подъездов, остановившись под единственным освещенным во всем доме окном. Глухо хлопнули дверцы — из машины выбрались двое людей в белом. Они поглядели наверх. В. кивнул им из окна и призывно помахал рукой. Один из врачей что-то сказал другому, тот ответил коротко и зло, и оба они вошли в подъезд.

Начинается, подумал В. С докторами их семейству удачи не было.

Однажды, когда Нина ходила еще на восьмом месяце, у нее случился сильный приступ аллергии. Вызвали. Приехали. Вчерашний студент и медсестра втрое старше. Студент сразу взял быка за рога — а чего ж ему было стесняться, когда на него здесь надеялись и от него зависели? долго расспрашивал Нину о том, что и когда она ела, перебивал бесцеремонными вопросами, не дослушав ответ, спрашивал о чем-то другом. Медсестра с лекарственным ящиком стояла наготове и время от времени с удовольствием поправляла ошибки юного коллеги. Причем делала вид, что это ей неприятно, но такова уж ее обязанность. Клятва, блядь. Гиппопотама…

В. сидел, смотрел, удивлялся потихоньку. Не выдержал лишь, когда жена упомянула о сроке — семь с половиной месяцев. Студент подпрыгнул с таким видом, будто его кровно оскорбили:

— А что, разве есть беременность?

— А у вас глаза есть или нет? — спросил писатель. — Живот-то вон он торчит. Могли бы обратить внимание…

Кажется, и теперь будет не лучше, подумал он. Ну да ладно, прорвемся. Первый раз, что ли.

Он открыл дверь и ждал на площадке, когда люди в белых халатах поднимутся на их четвертый этаж.

— Вы знаете, молодой человек, вообще-то мы привыкли, что нас встречают на улице, — опасливо сказал ему старый и толстый доктор, счастливый обладатель густейших усов, которые сделали бы честь и настоящему моржу. Он добрался первым. Щеки доктора были сиреневыми от одышки. Он с почти неприличным звуком выталкивал воздух после того, как набирал полные легкие и ненадолго задерживал его в горле, словно чтобы выдох получился еще сильнее. Доктор был неопрятен в своей старости, как неопрятны остатки манной каши, размазанные по тарелке. Несколько раз он повел усталыми и пьяными от бессонницы глазами по сторонам. Он был слишком стар для такой работы, но больше, видимо, работать было некому.

— Встречают у подъезда, а провожают только до дверей, — вставил второй, поднимаясь на площадку следом. Этот был гораздо моложе, гораздо свободнее, у него были свои проблемы, а чужими он занимался по необходимости. В. ничего не возразил ему, да и что было тут спорить.

— Извините, — сказал он. — Мы давно ждем. Я уже три раза выбегал, но это все была не ваша машина. Прошу, вот сюда.

— А-а, вон что, — сказал старый примирительно. И оглянулся на молодого — готов ли тот принять оправдания и извинения. Молодому было, по большому счету, плевать на все извинения и оправдания, на эту безумную ночь, на свою загубленную в самом начале карьеру. Он с холодной вежливой улыбкой покивал головой и ничего не сказал.

Старый, похоже, опасался молодого, побаивался писателя, страшился сделать что-нибудь не так, да и вообще — побаивался. Сказывалась близость пенсии.

Наверное, именно поэтому он даже не прикоснулся к девочке, а попросил раздеть ее и перевернуть на спину. Но как только мать попробовала это сделать, девочка начала кричать и залилась слезами. Доктор в нелепом ужасе отпрыгнул подальше от ребенка.

— Ай-ай, это не очень хорошо. Не очень хорошо, — заметил он, укоризненно покачивая головой. — Пожалуй, нам с вами стоит проехать в больницу. Боюсь, как бы не было заворота кишок.

Нина в ужасе, неподвижно смотрела на него. Вдруг из ее глаз без предупреждения, одновременно выскочили две ртутно-тяжелые слезы. Они упали на халат доктора, мгновенно впитались, и тот испуганно взглянул на оставшиеся пятнышки. В. удивился, как старик устоял на месте; его, конечно, должно было сбить с ног тяжестью материнских слез. Но, видимо, он слишком долго работал в «скорой», привык.

И все. Больше слез не было. Слезами здесь не поможешь. Надо собираться, ехать. Стряхнув оцепенение, Нина решительно взялась за дело.

Когда болеет ребенок, его родители чувствуют себя виноватыми, словно придавленными огромной тяжкой плитой. Тут их можно брать голыми руками. Они на все согласны, все отдадут, возьмут на себя все грехи мира. Нормальной жизни у них не будет, пока ребенок болен. Особенно если это первый ребенок.

И те, кому надо, это прекрасно чувствуют. И пользуются.

Но нельзя перегибать палку. Потому что родители больного ребенка готовы на все. В это время они не думают о себе, да и об окружающих тоже. Им важно только одно: здоровье собственного чада. И это правильно.

— Мы тогда подождем на улице, — сказал старый.

— Вы сможете потом доехать обратно? У нас нет машины, чтобы развозить всех по домам. На вызовы еле успеваем, — поведал молодой врач, без разрешения закуривая сигарету в прихожей.

«Слово "врач" произошло от русского "врать" — то есть обманывать, рассказывать сказки», — вспомнил писатель. Вслух же он сказал:

— Да, конечно, — лихорадочно соображая, во что ему обойдется ночная поездка через весь город из детской больницы, и подсчитывая, сколько денег останется до получки. — Доедем.

— Ну-ну, — сказал молодой, презрительно оглядел висящую на вешалке одежду семейства В. и шагнул за дверь, оставив вместо себя извивающийся иероглиф сигаретного дыма. В. страстно захотелось догнать и спустить врача с лестницы.

— Ничего, ничего, — прошептал он. — В следующий раз… а вообще, лучше бы не надо нам следующего раза.

И пошел в комнату помогать жене собираться.

Минут через десять они спустились вниз. В. крепко прижимал к себе девочку, она в тяжелом полусне положила голову ему на плечо. Писатель шепотом рассказывал дочери историю про муху-цокотуху. Нина тащила в руках сумку с вещами — одежда, еда, игрушки. Она с трудом уселась в машину, приняла у мужа дочку и тоже крепко прижала ее к себе — так у девочки меньше болел живот. Но все же ребенок чувствовал себя уже получше, это было видно.

— Нынче Муха — Цокотуха — именинница! — сказал В. дочери и обратился к молодому доктору: — Могу я поехать с вами?

— Спросите у водителя. Если он найдет вам место — отчего же нет?

— Найдем, найдем, — сказал водила, поспешно выбираясь из-за руля. Это был низкорослый коренастый парень лет тридцати, с хорошим, простым лицом. Странно, подумал писатель, такие лица обычно бывают у людей большого роста и силы, которым в жизни открыты все дороги и нечего бояться. А тут — гляди-ка…

Водитель обошел свой пикап и открыл заднюю дверцу. Широким жестом предложил писателю устраиваться на носилках.

В. взглянул на носилки. Вернее, это был лежак для больных, которые не могли сидеть. Жесткое ложе страданий и терпения. И писатель засомневался.

— Сегодня много бомжей перевез? — спросил он водителя.

— Да ты что, офонарел? Мы — специализированная бригада, мы на вызовы только к детям ездим. Никаких бомжей, — парень рубанул воздух ладонью, отметая гнусные инсинуации. — Устраивайся, папаша, не боись. Доставим по назначению.

— Может, не поедем? — спросил В. жену — все-таки решил попытать счастья еще раз. — Смотри, сидит тихо, не плачет. Укачаем, выспится как следует… а утром и не вспомнит.

Нина тоже начала сомневаться. Приступ явно уже прошел. Конечно, хорошо бы выяснить, в чем была его причина, но больница… все эти казенные радости… заботливое отношение персонала…

— Нет, поедем, — решила она и поудобнее села в кресле.

В. вздохнул и кряхтя полез на носилки. Как бы деньги из карманов не выпали, подумал он, обшаривая свой пиджак, расправляя его, чтобы не слишком помялся. В одном из карманов болтался огромный складной нож. В. захватил его просто так, на всякий случай… ночь на дворе.

Водитель из-за руля повернул к нему улыбающееся, круглое лицо.

— Ну, папаша, как самочувствие?

— Хорошо, что я здесь не по-настоящему, — сказал писатель.

Сначала он лег на спину, как все, ведь тут обычно лежат на спине. А потом подумал — я же не больной! И перевернулся. Лежать было жестко. Никакой подкладки. А как они возят этих бедолаг, которым и без того-то плохо? В. вытянулся почти во всю длину автомобиля, вцепился руками в носилки.

— Все готовы? Едем, — сказал водитель, покрепче натягивая кепку. И машина тронулась.

5

Поверх плеча водителя В. смотрел прямо вперед, во тьму, разрезаемую фарами. Он думал о медицинских работниках и о том, как ему все время с этим не везет. Да вот взять хоть бы профосмотр, который недавно был у них на заводе. Ну там, терапевт, хирург, окулист… Все бродили из кабинета в кабинет, и В. даже устал. А впереди еще длинный список.

И следующим на очереди у него оказался лор. Или ухогорлонос, точно неизвестно. Может быть, В. путал две медицинские специальности. Во всяком случае, раньше этот зверь назывался ухогорлоносом. Он сидел в своем маленьком кабинетике, словно гадкий хищный зверек в норе. Затаился и терпеливо ждал добычу.

Как это у классика?.. «Нынче на охоте я подстрелил пару уток, трех вальдшнепов, одного бекаса, а под самый конец свалил — поздравь меня, брат — довольно крупного ухогорлоноса!..»

На столе у врача были разложены некие садистически поблескивающие металлические инструменты — щипчики, лопаточки, зажимчики. Попахивало спиртом.

— Садитесь, — нарочито тихо сказал ухогорлонос. Сразу, видно, взял быка за рога — начал проверять слух. — На что жалуемся?

Не понравилась В. его скрытая активность. Бывает так — видишь человека и понимаешь, что это не тот человек.

— Я никогда ни на что не жалуюсь.

— Вот как? Рот откройте, пожалуйста. Высуньте язык.

Врач погрузил ему в горло плоскую ложечку, прижал язык книзу, заглянул куда-то глубоко внутрь. Что он увидел там, в темноте?..

Слюнные железы писателя бурно среагировали на кисловатый привкус металла.

— У вас ангина часто бывает?

— Никогда не бывает.

— Вот как? У вас же хронический тонзиллит.

— Вот как?

Не знаю я, что такое тонзиллит, хотел сказать В. Но промолчал.

— Миндалины воспалены, — пояснил врач. — При таком состоянии нужно иметь постоянно залеченные зубы.

В. кивнул. При чем здесь зубы? Тем более, они у него и так залечены.

— Сколько вам полных лет?

— Сегодня? Двадцать семь, — сказал писатель для полной точности.

— А вчера что — было двадцать шесть? — скептически усмехнулся врач.

— Да, было.

— Надо же. Постойте… двадцать семь? А выглядите вы гораздо старше. Впрочем, возможно, это из-за выпадения волос…

В. начал тихонько закипать.

Врач бегло глянул ему в уши, велел отойти в угол, пошептал себе под нос разные цифры. Но В. слышал нормально.

Исследовав нос, врач разочарованно поцокал, словно воробей. В., конечно, хорошего уже и не ждал, но зачем же так бесцеремонно?..

— А что такое? — с вызовом спросил он. Ишь, нос мой ему не нравится!

— Вы боксом не занимались?

— Нет, но занимался борьбой, — полыценно сказал В. — Давненько это было…

— У вас искривлена дыхательная перегородка. Наверное, ударились или упали неудачно.

Почему-то именно эта искривленная перегородка в носу окончательно добила писателя. Надо же, такая ерунда — и тут не все слава Богу! Никогда и никто не говорил ему про искривленную перегородку. Но видно, сегодня уж день такой, когда в одночасье узнаешь про себя много нового.

— Это может быть и от рождения, — успокоил садист в белом халате. — Это не так уж страшно.

«Годен», — записал врач после видимых сомнений в карту сверловщика В.

Словно оплеванный, вышел тот от ухогорлоноса. Где мое ружье? Где мое ружье?! У него, к сожалению, никогда и не бывало ружья… Не добыть мне сегодня удивительный охотничий трофей, не набить чучело этой редкой птицы, подумал тогда В.

И теперь вот он, словно торпеда, в лежачем положении рассекал ночной город со скоростью восемьдесят километров в час и мог только покрепче держаться руками за носилки, а ногами упираться в стенку. Спешил на встречу с очередным медицинским светилом и заранее старался успокоить себя. А вдруг сейчас-то им как раз и повезет?

Врачи разных возрастов и поколений сливались для него в один отталкивающий образ. Конечно, страх перед шаманами, колдунами и знахарями у каждого из нас в крови с тех пор, как существует человечество. Но чувствовал В., что приближается кульминация, что предстоит ему знакомство с таким лекарем, равных которому он еще не видел.

На поворотах его швыряло из стороны в сторону, он сжимал до боли пальцы и с опаской поглядывал на своих. Нина удобно сидела с девочкой на коленях. Раньше на машинах девочке ездить не приходилось, и сейчас она смотрела на все с любопытством. Широко открывала глаза, если автомобиль слишком резко поворачивал, а когда ехали по прямой, почти спала. Мать рассказывала ей сказки, чтобы она не вздумала заплакать. Старый доктор привычно дремал, удивленно задрав брови, молодой продолжал строить из себя полуночного борца с болезнями и вселенским злом. Он покуривал, глядел на дорогу, иногда брезгливо осматривал писателя, лежавшего на носилках и старающегося не слететь с них, не врезаться водителю в затылок.

— Что, ягодка, — наконец-то не выдержал В., поймав один из таких взглядов, — нравлюсь?

Молодой снисходительно и устало растянул губы. Неадекватное поведение родителей было одной из тех вещей, молча сносить которые — его профессиональный долг. Потом спасибо скажут, руки будут целовать…

— Потуши сигарету, здесь ребенок, — зло сказал В.

— В натуре, Вадик, не дело делаешь, — поддержал его водитель. — Давай бычкуй.

— Уже приехали, папаша, не волнуйтесь, — сказал молодой, отворачиваясь в сторону. Сделал вид, что собирается потушить сигарету, но дотянул до того момента, когда машина остановилась возле больничного подъезда. Торопливо открыл дверцу и вывалился наружу. Вслед за ним выполз и старый доктор.

— Ну как, парень, не растрясло? — повернувшись, с улыбкой спросил водитель. — Я сегодня двоих рожениц возил, одну уже с младенцем. Чувствуешь себя новорожденным?

— Да почти, — сказал В., массируя ногу. — Вот только жестковато. Как же они, бедные, ездят?

— Да я матрасик-то убрал, что ты, — счастливо засмеялся водила. — Уж извини, для других берегу.

— Это ты молодец, правильно, — поддержал его писатель.

Нина передала ему девочку, сама аккуратно выбралась наружу, вновь приняла дочь на руки. Тогда и он слез со своего ложа.

— Куда же нам теперь? — спросил В., недоуменно оглядываясь. Доктора ушли, покинули их. Впрочем, ничего удивительного, этого следовало ждать…

— Прямо в этот подъезд, — сказал водила, — там посидите, подождете, придет специалист, Вадик его предупредит.

— Иди, — сказал В. жене, и та кивнула и вошла внутрь здания.

— Давай, что ли, покурим, — предложил водила, поправляя кепку. — Время еще есть. Вадик на тебя злой, торопиться не будет.

Он достал сигареты и протянул В. Вот когда тот впервые пожалел, что не пристрастился к куреву с детства.

— Слушай, с удовольствием бы покурил с тобой, — искренне сказал В., прижимая ладони к груди, — но вот не курю. Извини.

— Эх, зря, — посочувствовал ему водитель, — иногда хорошо бывает сигаретку потянуть. Расслабляет… Ну, нет так нет.

— Пойду я, а? — попросил В. В другое время он с удовольствием бы поговорил с этим человеком; может, они стали бы и друзьями. Но сейчас некогда. Сейчас ему надо быть там, с женой и ребенком. Они в руках докторов. Ничего нет опаснее.

— Ну, счастливо домой добраться, — пожелал водитель, смущенно поправил кепку, сел за руль и уехал. А В., прыгая через три ступеньки, побежал вверх, к своим.

6

Широкий больничный коридор от дверей вел уверенно налево и вскоре расползался в стороны, образуя небольшой холл, куда выходили двери нескольких кабинетов. Надписей на дверях не было, только номера. Везде стояли обтянутые багрово-синюшной кожей полумягкие скамьи. Нина сидела, устало сложив руки на коленях, и как-то жалобно взглянула на В., когда тот вошел с улицы. Казалось, глаза у нее дрожат.

— Ничего, — сказал В. и с трудом улыбнулся. — Сейчас посмотрят — и домой. Оставаться не будем. Она вон, смотри, совсем хорошо себя чувствует.

Действительно, девочка и думать забыла про больной живот и с большим удовольствием расхаживала по широкому пространству, а иногда даже пробовала побежать, при этом с восторгом поглядывая на родителей. В. немного успокоился. Да, видимо, просто что-то съела, но вот приступ прошел. Дальше будет лучше. Ладно, посмотрим, что скажут доктора…

Он сел рядом с женой, прислонился к прохладной стене, закрыл глаза. Хотелось спать. Вдруг он почувствовал руку Нины на своем колене и даже вздрогнул от неожиданности. Повернулся к ней, взглядом спросил: что?

— Прости, — сказала она.

В. почувствовал, как глаза его мгновенно наполняются слезами, и чтобы сдержать их, он плотно сомкнул веки. Одна или две капли выкатились наружу. В. отвернулся.

— Ладно, — сказал он, — все нормально.

И в этот момент появился доктор. Лет около сорока, высокий, худой, черноглазый и чернявый, с проглядывающей нежной лысиной, со сплющенным утиным носом, гладкосырной кожей щек; лицо у него было слишком большое и вогнутое, как расслабленная ладонь (одна морда на полпуда, подумал В.); шагал широко, циркулем переставляя прямые ноги, и надежно прятал руки в карманах. Полы белоснежного халата элегантно развевались. В. решил, что доктор шьет себе халаты на заказ. На длинной шее было что-то вроде тройного подбородка, только очень мелкого — несколько узких складочек под нижней челюстью, вызывавших неприятные ассоциации с жабрами. Водянистые глаза словно начисто отстираны и выбелены.

С высоты своего роста и положения доктор мельком взглянул на девочку, увидел, что она робко улыбается. Более внимательно осмотрел родителей, отметил блестящие глаза мужчины, голые коленки женщины. И молча направился мимо в свой кабинет. Вслед за ним потянулся вязкий шлейф запаха дорогой туалетной воды.

В. с женой переглянулись. Ну, начинается…

— Скажите, это вы — доктор? — спросила Нина.

Человек внезапно развернулся.

— Нет, я медсестра, — с веселой злостью выкрикнул он, шутовски поклонившись. И пропал за дверью. Впрочем, она осталась открытой.

— Интересно, среди них вообще есть нормальные люди? — спросил В. довольно громко, так, чтобы человек в кабинете слышал и знал: мы здесь не лыком шиты и не пальцем деланы, на нас где залезешь, там и скатишься. — До сих пор были одни уроды в белых халатах…

Минуты две длилась упорная тишина. Обе стороны обменивались молчанием, пользуясь им как лучшим способом оскорбить. Наконец человек из кабинета едко поинтересовался:

— И долго вы собираетесь там сидеть? А то я лучше спать сейчас пойду!

(Почему я должен любить людей, подумал он так тихо, что сам еле осознал. Их же лечить надо, вот и все. Но я люблю всех людей, всех, подумал он уже твердо.

А тех, кого нужно лечить — особенно… Где я мог видеть этого парня? Ведь где-то видел. Профессионально-цепкая память доктора услужливо подсказала: это же тот самый В., чьи рассказы недавно были в газете с программой! Очень похож на свою фотографию, только он на самом деле моложе — ранняя лысина. Смотри-ка ты, гений пожаловал! Сейчас начнет требовать к себе особого отношения…

Доктор был, в общем, незлой человек. И на хорошем счету в клинике — специалист великолепный, с редким чутьем. Начальство уже решило двигать его наверх: пора, да и достоин, только он еще этого не знал и переживал немного — пора бы уже, пора… Еще он был расстроен потому, что последнее время ему каждую ночь снились цветные кошмары. В них не было космических тварей с острыми зубами, никто не бегал за доктором по узким коридорам, готовясь скушать. Все обстояло гораздо серьезнее. Ибо каждую ночь доктору показывали самые стыдные моменты его жизни. Это была не выдумка и не болезненный бред. Утром доктор просыпался разбитым, мокрым от пота и красным от стыда. Например, сегодня ему напомнили эпизод из далекого пионерского детства: лето, лагерь «Спутник», он во втором отряде. Гуляя по территории, он увидел, как один пацанчик лет семи дерется с несколькими своими солагерниками, и те хором бьют его, не сильно, но обидно. Мальчишка убегает в спальную палату и забивается там в угол возле своей койки, готовясь обороняться до последнего. Будущий доктор (БД), расспросив мелюзгу, выяснил, за что валтузили несчастного страдальца: у него смешная фамилия, большое родимое пятно на виске, да и вообще весь он какой-то не такой, чужой… БД, уже и в то время движимый любовью ко всему человечеству (этому способствовало раннее половое созревание и запойное чтение классики; он, кстати, и сам пробовал писать маленькие новеллы, мама очень хвалила) пошел в палату. Он постарался утешить мальчишку словами, а когда это не удалось, разыграл целое представление в лицах: приехал цирк! Надувая щеки, гремит музыка! Вот клоуны!

Они скачут и кувыркаются! Вот силачи, они подымают огромные гири! Вот выходит… лектор, кандидат сикамбрических наук. На этом месте мальчишка не выдержал, расхохотался сквозь непросохшие слезы. Вот дрессировщик сует голову в пасть льва! Вот наездники на табуретках! Овации, аплодисменты. Господа, сказал БД, снимая воображаемую шляпу. Мы — бродячие артисты. Подайте кто сколько может артистам на пропитание. Он и не думал, что ему действительно что-то перепадет. Но мальчишка, слазив в тумбочку, с горящими глазами высыпал в потную ладонь БД несколько карамелек. БД откланялся, скалясь, прижимая ладонь к груди, и под хлопки единственного зрителя исчез за дверью. Там он, осторожно прокравшись вдоль стены, глянул в окно и замер. Мальчик стоял и смотрел в сторону закрывшейся двери, словно ожидал какого-то чуда, ну например: вот сейчас войдет мама и скажет — собирайся, мы уезжаем отсюда домой… Но чудеса в жизни случаются редко, дверь не открывалась, и никто не входил. Тогда мальчик сел на койку, спиной к подглядывавшему БД. Плечи мальчика опустились, он уперся локтями в колени и замер в неподвижности. Потом его плечи начали вздрагивать, все чаще и чаще. Более ясной картины человеческого горя БД не приходилось потом видеть за всю жизнь. И тогда он, сам едва не плача от жалости, опять ворвался в палату с веселым криком: приехал цирк! Вот клоуны! А вот жонглеры и канатоходцы по спинкам кроватей! И даже сам кандидат сикамбрических наук!.. Мальчишка снова смеялся и бил в ладоши, и снова просыпались карамельки в шляпу бродячих артистов. Оказавшись за дверью, БД машинально ссыпал конфеты в карман и вдруг обнаружил, что их там уже довольно много. Он похлопал себя по этой выпуклости на бедре и подумал: вот здорово! Развеселил человека и получил конфеты. Всем хорошо. Может, сходить еще раз? Он посмотрел в окно. Мальчишка по-прежнему сидел на койке и напряженно сверлил взглядом входную дверь, готовый подскочить и завопить что-нибудь веселое. Ждет, подумал БД, надо идти. Он сделал веселую рожу и помчался… В четвертый раз мальчишка смеялся уже не так радостно, потому что представления были почти одинаковы, а конфеты убывали быстро. Глаза его вдруг потускнели, в них появилась прежняя тоска. В кульке осталась всего пара карамелек. Мальчик заподозрил какой-то коварный, изощренный обман, но отказывался верить самому себе: ведь только что было так хорошо, так весело, неужели и этот большой издевается над ним? БД это прекрасно разглядел и вдруг сообразил, что желание помочь у него незаметно переросло в желание заработать на чужом горе. Когда и как это случилось, он не знал, но знал теперь четко, что конфеты, плата за радость, стали чем-то недопустимым и стыдным. Конфеты следовало немедленно вернуть. Этот широкий жест искупил бы все, вернул бы мальчику веру если не в людей, то конкретно вот в этого человека, который бескорыстно помог в трудную минуту. БД стоял на жарком июльском солнце возле входа в палату, где сидел одинокий маленький человек со своим огромным горем. БД чувствовал, как карамель в туго набитом кармане начинает плавиться, фантики прилипают к сладкому, а когда они присохнут, то отодрать их будет невозможно… Отдать или не отдать? Не отдавать? Или отдать? И вот тут память доктору отказывала. Он не мог вспомнить, вошел ли он в палату, вернул ли мальчишке конфеты. Этого в памяти просто не было, и потому-то он теперь расстраивался и нервничал. Не мог я их не отдать, говорил он сам себе. Не мог. Потому что если я их не отдал, то это же просто… просто… он даже не находил слов. Да нет, наверняка отдал. Ну, а вдруг?.. Почему таким стыдом жжет уши при одном воспоминании о том цирковом представлении? Почему оно вдруг выплыло из недр памяти, ведь сколько времени о нем не было ни слуху ни духу, неужели же… Да нет, нет.)

Нина подхватила девочку и робко остановилась на пороге. В. встал за ее плечом с каменной маской на лице.

— Проходите, проходите, — жестом пригласил человек.

Где-то я его уже видел, подумал писатель.

— Значит, все-таки это доктор, — произнес он, обращаясь к жене. — А я думал — медсестра.

— А вы подождите в коридоре, — ласково сказал ему врач. — Ведь у вас-то ничего не болит?

— Я подожду, — сказал В. так, словно обещал неприятности. — Я подожду. — И уселся возле открытой двери, чтобы видеть все. Контролировать каждое движение. Ничего не упускать из виду.

7

— Итак, что у вас случилось? Ребенок как будто бы выглядит неплохо, — сказал доктор, облокотившись на край стола и сцепив пальцы в замок. Голову он втянул в плечи, и жабры на шее проступили особенно резко. Лицо у него стало профессионально-внимательным, это можно было принять за участие, и Нина купилась на этот простой трюк, но В., сидя возле дверей, видел все и знал, что сейчас последует нечто совсем другое. И он приготовился.

— Понимаете, — сказала Нина, — у девочки очень живот разболелся, мы вызвали «Скорую», а там доктор как следует не посмотрел и говорит: в больницу…

Девочка стояла, вжавшись спиной в материнские колени, и с опаской и смущением разглядывала незнакомого злого дядьку, который сидел и притворялся добрым. Лучше всего было бы убежать отсюда, от этого нехорошего дяди вместе с мамой и папой, но они почему-то не хотели бежать. Всесильный папа сидел за дверями, очень рассерженный, а мама сама боялась этого дядьку, но покорно стояла перед ним.

— Сыр вроде был свежий…

— Я не спрашиваю вас, свежий или несвежий был сыр. Просто перечислите мне все, чем кормили ребенка, — холодно перебивал доктор.

— Ну, вот давали еще кашу овсяную, потом она съела небольшой кусочек свежей сырокопченой колбаски…

— Меня не интересует, свежая ли была колбаска. Что еще?

Нина осеклась, внимательнее посмотрела на доктора. И до нее начало доходить то, о чем уже давно знал ее муж и догадывался ребенок. Это место плохое. Этот человек — не тот. Может быть, здесь им и помогут. Спасут жизнь, здоровье. Может быть. Но в уплату за это потребуют полное унижение. Почему-то унижение было здесь самой ходовой валютой.

— Еще она пила чай, яблочный сок часа два назад, сок тоже был… свежий.

— Я еще раз повторяю, — сказал врач, — я не спрашиваю вас…

Он замолчал, потому что Нина разревелась. Он стал терпеливо ждать, когда прекратится это безобразие и можно будет работать дальше. Но тут в кабинет тяжело вошел В. и направился прямиком к доктору.

Доктор, кажется, только этого и ждал. Он встал, выпрямился во весь рост, слегка отступил, готовясь к возможному отражению атаки, и даже руки немного приподнял, обозначив боксерскую стойку. В глазах его забегали веселые огоньки. В. подумал, что скорее всего доктор любит такие вот скандалы с родителями. Может быть, это приносило ему удовлетворение, позволяло демонстрировать всемогущество, полностью подчинять людишек своей воле… Впрочем, решил В., это ерунда, мое воображение разошлось некстати. Просто сегодня плохой день. Луна, биоритмы. Космические циклы. Трещины в земной коре. Инопланетяне, Несси, снежные люди. Йети…

— А вы не могли бы врачевать как-нибудь попроще? — спросил В. — Как-нибудь так, чтобы женщина не плакала?

Человек в снежно-белом, поняв, что драки пока не предвидится, снова опустился на стул.

— Вы, молодой человек, где получали медицинский диплом? — спросил он с неподдельным интересом. — И какого он был цвета? Вот у меня, например — красного. Практикую уже не первый десяток лет. А каков ваш стаж? Полагаю, он должен быть весьма солидным, если уж вы решились выступить с критическими замечаниями о моей профессиональной деятельности.

«Связно излагает, сволочь, — подумал писатель с завистью. — Почему я так не умею? Эх, жаль, риторике теперь не обучают, а то записался бы на курсы». Впрочем, эта зависть не была слишком черной. Доктор хотя и складно изъяснялся, но говорил-то он штампованными словесными болванками, в которых не было ни капли жизни, и думал вдобавок, что это чистый русский язык и что только так вот и надо. Но В. сам всю жизнь учился ткать словесные тенета; он просто не мог делать это быстро, влет — остроумие отсутствовало напрочь, брал терпением, подолгу высиживая мысль. Так что весь сарказм доктора пропал даром, ушел в землю, как случайно пролитый лимонад: пошипел немного, и только.

— Я, дяденька, академиев не заканчивал. У меня три класса церковно-приходской школы, — сказал писатель. Он повернулся к жене: — Зачем мы сюда приехали? Мы думали, нам здесь помогут… Говорил же я… Ладно, идем ловить попутку. Придется самим лечить…

— Не придется, — жестко сказал врач. — Ребенку требуется помощь. Я вас никуда не отпущу, пока не буду знать, что девочка в безопасности.

— Это как же так вы нас не отпустите? — поинтересовался писатель. — Почему?

— Потому что я — хороший врач, — очень серьезно сказал тот. И начал ловко натягивать на руку резиновую перчатку:

— Будем смотреть.

Писатель смерил его тяжелым взглядом.

— Если врач — лечи, — наконец сказал он. — А нет — мы уходим.

И добавил, обращаясь к своим:

— Знаете что, девочки, давайте больше никогда не болеть.

— Давайте, — эхом повторила Нина, утирая слезы.

— Подождите в коридоре, — сказал врач. — Вы будете только мешать сейчас.

В. молча вернулся на свое место и оттуда внимательно наблюдал, как врач смазывает указательный палец и, держа его строго вверх, словно шприц или опасное заряженное ружье, боком, по-паучьи подбирается к ребенку… Дальше В. отвернулся и мог лишь слышать, как девочка верещит от страха, как Нина уговаривает ее потерпеть, и короткие, деловые приказания врача:

— Держите крепче… Крепче! Так, еще немного… Вот… Вот и все. А ты боялась.

«Гад, — подумал В. — Как таких в больнице держат, не гонят в шею?»

Доктор со звонким щелчком содрал с руки резину и бросил в утилизатор, прошел к раковине, чтобы вымыть руки.

— Похоже, ничего страшного. Никакого заворота кишок тут, конечно, нет. Просто перекормили, желудок не воспринял… Обычные газы, и колики от этого. Ерунда, завтра ничего не будет. Я напишу, чем нужно кормить… Кстати, грудью вы, конечно, уже не кормите? — врач взглянул на Нину нейтрально, медицински.

— Нет, — сказала Нина и почему-то покраснела.

— Сейчас редко кто долго кормит… А жаль. Ведь грудь у вас развита прекрасно.

«Ты посмотри, что себе позволяет, сволочь! Хорошо еще, что он не гинеколог!»

Писатель сидел в коридоре, смотрел на доктора, и ему было стыдно. Не за себя. За этого эскулапа.

— Что же делать, раз нет молока? — оправдывалась Нина.

— Да-да, понятно… Ну, сейчас закатаем клизму, и можете ехать домой, отдыхать.

Врач, сделав свое дело (остальным занялась подошедшая медсестра), как-то сгорбился и устало облокотился на стол. От давешнего его возбуждения ничего не осталось. Так они и сидели — писатель и доктор (Нина помогала сестре), и тягостно молчали, но почему-то никто из них не собирался уйти или хотя бы отвернуться в сторону. Им было что сказать, каждый считал себя правым в этом безмолвном поединке, и потому они не могли доказать друг другу ничего.

В последнее время доктору довольно часто чудилось, что вот только что он беседовал с кем-то умным и интересным о важнейших в жизни вещах — и узнал много нового, но совсем ничего не помнит, ни единого слова. А иногда у него возникало ясное чувство, будто он кого-то давным-давно убил — и тоже не помнит: кого, за что…

Доктору принесли чай и бутерброды; он, вдруг оживившись и никого не стесняясь, извлек из кармана хадата свой тайный запас — два вареных яйца. Стал чистить их, сосредоточенно отвесив нижнюю губу. Кусочки скорлупы сухо звенели, падая на фарфоровую тарелку. Взболтанные чаинки лениво шевелились в стакане, как полудохлые мухи.

«На здоровье!» — подумал писатель и отвернулся. Он понял, что давно хочет есть.

(Недавнее замечание о груди женщины вдруг вызвало в памяти доктора новое воспоминание о стыдном поступке. Это было уже во времена студенчества, на первом курсе. БД был влюблен в одну девушку из соседней группы. Кажется, ей он тоже нравился. Но точно он этого не знал, потому что поговорить у них как-то не получалось, с женщинами он был застенчив и даже еще ни с одной не целовался. Зато он писал стихи, в которых представал в образе героя-любовника, Казановы, и вот там он был необузданно смел. (Жаль только, что эти стихи нигде не хотели печатать. В редакциях ему говорили: да, у вас есть отдельные интересные строчки, но… слишком много откровенного штампа. Такие стихи нам присылают и приносят мешками, мы можем принимать их на вес, сдавать в макулатуру и неплохо зарабатывать. Какого-то очевидного литературного открытия у вас, откровенно говоря, не сделано. Так что — извините…)

И вот студентов послали в колхоз. На картошке романы развиваются особенно бурно, но тут еще интрига заключалась в том, что и БД, и его девушка были капитанами двух противоборствующих волейбольных команд. Каждый вечер команды сходились в жестоких поединках, и спортивная удача бывала попеременно и на той, и на другой стороне. А влюбленные даже еще не перемолвились ни словом. Они что-то выясняли друг о друге, что-то старались доказать особо мощными подачами или взятием безнадежно закрученного мяча. Ни для кого не было секретом, что эти двое неровно дышат друг к другу, все ждали, что же будет. Но дело затянулось. БД был нерешителен.

Финальный матч назначили на самый день отъезда. Долго готовились, оттачивали мастерство. И вот схватились.

До самого конца счет был равный, но последняя подача досталась девушке-капитану. А подача ее была такова, что мало кто мог взять. Самому БД это изредка удавалось. Что и говорить, ответственный момент.

Стройные ноги, крепкая грудь, перехваченные ленточкой длинные волосы девушки притягивали всеобщие взоры. Как хороша она была, когда, упрямо гвоздя мячом землю, шла забивать решающий гол! Все на нее любовались, все завидовали БД. Конечно, она должна была выиграть. И вот тут начнется уже не платонический роман. Она знала это, и БД тоже знал, но все равно ничего так не хотел в тот момент, как взять подачу и выиграть финальную партию. И конечно, от волнения он сделал один маленький промах, чуть-чуть не успел, и мяч от его рук вылетел за пределы площадки. Болельщики восторженно застонали. Многие решили, что БД сделал это специально. Наверное, и девушка так подумала. Команды бросились обниматься, никто не чувствовал себя проигравшим. Впереди их ждал родной дом, институт и целая жизнь, такая долгая и счастливая, что можно было задохнуться при одной только мысли об этом. И лишь БД не радовался. Кто-то кинул ему мяч, и БД бесцельно вертел его в руках, ощущая, какой он тяжелый и шершавый. Команды покинули площадку, остались только капитаны. На них почти уже и не смотрели, деликатно оставив наедине. И девушка улыбнулась ему. Она стояла прямо, в полном расцвете своих девятнадцати лет, словно на пьедестале, и была в тот момент совершенна. Она, не зная того ясно, показывала, какая награда ждет его теперь, когда расставлены все акценты и точки. БД ей, по правде говоря, до сегодняшнего матча нравился, но не совсем, особенно не нравились его длинные и мохнатые, как у жук а, ноги, но теперь… От БД требовалось только одно — сказать что-нибудь веселое, можно даже и не очень умное, она обязательно засмеется… БД смотрел алчно, впитывая свет, исходивший от нее… на эту ладную, гладкую фигурку, которую в своих смелых снах уж столько раз освобождал от немногих одежд и целовал везде, захлебываясь и не веря… глаза ее, смущенные, но готовые метнуть молнию, такие откровенные — и таящие глубоко внутри смешинку… И вдруг на одно короткое мгновение все это стало ему ненавистно, он захотел погасить этот свет, эти блядовские глаза, и БД, не сумев сдержать себя, изо всей силы влепил тяжелый мяч прямо в грудь, доверчиво ждущую, приподнятую от волнения грудь девушки. Та охнула, как подстреленная, присела, обняв себя руками, а потом медленно встала и, не поднимая головы, побрела догонять свою команду. Она молча плакала. В следующую секунду БД опомнился и хотел было догнать ее, чтобы упасть на колени, вымолить прощение, но сразу сообразил, что уже поздно, между ними уже все растоптано и осквернено… Этого происшествия никто не видел, никто не узнал, что случилось, иначе ему пришлось бы плохо. Несостоявшийся роман еще какое-то время занимал умы, а потом началась учеба, и стало некогда. И БД вскоре тоже об этом почти забыл. Правда, на лекциях, когда им рассказывали, какой тонкий и сложный это инструмент — женская грудь, насколько он чувствителен и что бывает от случайных ударов, он испытал вот точно такой же, как сейчас, прилив стыда и страха: что я наделал! Что я наделал?!

Но время лечит.

С тех пор он так и не женился, перебивался случайными подругами; детей у него тоже не было — он слишком много и хорошо обо всем этом знал, чтобы попасться в ловушку традиционных ценностей и морали. Каждый человек, знал он, — рядовой в великой и бесконечной мировой войне под названием Жизнь. Иногда солдатам везет, и они воюют долго, а иногда быстро пропадают, но так или иначе каждый из них приговорен с самого начала, так что и нечего зря нагружать близких людей лишними заботами, да и самому тратить на это бесценное время. Наверное, если б ему сказали, что жить осталось два часа, он успел бы заказать себе скромные похороны, быстро уладил все свои дела и самостоятельно улегся отдыхать в гроб как в вечную постель.

Но вот странно: он был уверен, что где-то, где-то вокруг него есть женщины, которым он очень нравится. Или хотя бы одна женщина. Может быть, она даже тайно влюблена в него и сходит с ума от неразделенной страсти. А он, весь в белом, ничего не замечает и только и делает, что спасает больных.

Эта мысль доктору чрезвычайно нравилась.

8

Тут, на счастье, явился старый боязливый морж со «Скорой помощи». Подоспел вовремя, чтобы заполнить собой паузу.

— Борис Дмитриевич, здравствуйте, — сказал он, нешироко разводя руки для дружеских объятий. — Приятного аппетита. Как у вас нынче дела? Что с этой девочкой — уж не заворот ли?..

— Дела обыкновенны, — сказал доктор, мягко выпрастываясь из рук коллеги. — Заворота нет. Только вот клиент нынче какой-то нервный пошел, все норовит ругаться да учить, чуть не с кулаками лезет. А так нормально. Бутер не желаете?

— Ну конечно, ведь каждый прекрасно знает, как надо лечить людей, а доктора в этом ничего не смыслят, — ехидно подтвердил старик, искоса поглядывая на писателя. Он взял бутерброд, поблагодарил БД кивком головы и отхватил порядочный кусок, продолжая говорить. — Доктора, как всем известно — убийцы в белых халатах. А чуть где прихватило, к кому первому бегут? К священнику, что ли? Нет, к нам.

В. почувствовал себя представителем всего человечества, над которым издевались теперь два циничных костоправа, но пока молчал, выжидая, что будет дальше.

Костоправы уселись рядышком и повели одну из тех глубокомысленных бесед, которые время от времени должны вести люди, причисляющие себя к интеллектуальной элите общества. Тем более что и зритель имелся бесплатный, бесправный и, похоже, на порядок менее образованный.

— Что делается, что делается, — стонал морж, — за такие гроши приходится полночи по вызовам ездить! В мои-то годы! Да где-нибудь в Америке за это платили бы стократ!..

— В ваши годы вы там имели бы частную практику, собственный хороший дом и юную жену, которая каждую ночь отрабатывала бы!.. — заметил БД, меланхолично улыбаясь.

— Ну где уж там — каждую ночь! — радостно засмеялся морж. — Мне хватило бы и одного раза в неделю… в две. Но для этого, во-первых, нужно жить там и, во-вторых, быть гением…

— Как раз гением быть и не нужно. Требуется простой профессионализм и терпение, — поморщился БД. — Да какой смысл в гениях? Их мало, и толку от них тоже мало. Ну, один из ста тысяч, из миллиона… Разве его одного на всех хватит? А если эпидемия? А если надо всех лечить? При чем здесь гений? Он всем не поможет, даже горшки из-под всех вынести не сумеет. А вот обычные люди… те, кого так часто именуют серой массой, посредственностью… вот они-то со всем и справятся, решат любые проблемы, двинут человечество вперед. Гений — это бесстыдство, нечестная игра, способности даны ему от рождения, он не прикладывал усилий. Насколько же благороднее на этом фоне выглядит, к примеру, обычный человек среднего ума, потративший годы, десятилетия, испортивший глаза над учебниками, проливший тонны пота и съевший не один пуд соли, дошедший до всего сам!.. Я с гордостью могу сказать, что, хоть я и не гений, но хороший врач. Очень хороший! Многим помог. Многим еще помогу. В жизни главное — польза, которую ты принес людям. Вот высшее мерило всего. А гении… они словно украли то, что им не принадлежит.

— Да-а, — протянул морж несколько смущенно. Видимо, такой вспышки откровенности он не ждал и побаивался теперь, не последует ли за этим нормальной реакции отторжения. — Я вот тут как-то «Преступление и наказание» чи… перечитывал. Конечно, гениальная вещь. Да. И как там все ловко подогнано, один к одному… Читаешь — но думаешь про себя: как ты его ни оправдывай, какие теории ни воздвигай, а все равно. Что написано топором, того не выправить пером!

Морж победоносно глянул на В., который давно уже отвернулся и слушал, злобно улыбаясь.

«Это они свою образованность показать хочут. Ишь, засранец, сочинил какой-то глупый каламбур и будет теперь десять лет щеголять им!.. И ведь, чего доброго, за умного сойдет!»

— Достоевский верно говорит: если Бога нет, значит, все позволено, — продолжал БД свой монолог, вроде бы и не заметив выступления старика, но в то же время учитывая его. — Это бесспорно. Бог является тем фундаментом, на котором человечество до сих пор смогло удержаться от саморазрушения. Обычному человеку нужно иметь высшего, добрейшего судию, перед которым ты всегда виноват, постоянно просишь прощения, постоянно очищаешься от греха… Предстанет перед ним такой вот гений, и Бог спросит его: ну, что хорошего сделал ты в своей жизни, казнить мне тебя или миловать? А гений и скажет: вот, Господи, я написал несколько книжек, или картин, или музыку… Но ведь этот талант дал тебе Я, скажет Бог. А что ты делал в то время, когда не пользовался талантом? И выяснится, что все остальное время он вел так называемую богемную жизнь, то есть разрушал себя и все вокруг себя… Так во сколько же раз выше, значительнее его человек, — тут доктор возвысил голос, — который сам, без Бога, сеет вокруг полезное — разумное, доброе и так далее. Вот тот сверхчеловек, мечта Ницше — следующее, более совершенное поколение людей. Бога у него нет, однако же не все позволено. Почему нет Бога — неважно. Может, Бог умер. Может, рядом просто не было хорошего врача… Ведь случается так, что уходят деды, старики — хранители нравственности, но младшие поколения не обязательно пускаются во все тяжкие… Не нужно приспосабливаться к этой жизни, вот что я вам скажу. Приспособить жизнь к себе, выправить ее — вот настоящая задача для достойного человека.

«Да я тебя, друг, в рассказ вставлю, — думал в это время В., мысленно посмеиваясь и потирая в предвкушении руки. — Ты так и просишься на бумагу… напрашиваешься на перо. Вот и будет главная польза в твоей жизни — станешь объектом литературы, сам того не зная. А не поднимай руку на классика, не трепли имя всуе!.. Ты делай свое дело, а я буду — свое! И станет польза обоим и всему человечеству.»

Писателю на человечество-то было глубоко плевать. Вернее, он интересовался мировыми проблемами, раз в неделю просматривая новости по телевизору и ковыряя спичкой в зубах после вкусного обеда. Но волновали его лишь дела маленькой частицы мирового людского океана — его семьи. Потому что главными людьми в этом человечестве были его жена и дочь. Все большое, общее Человечество представлялось ему в виде огромной плохо организованной толпы, а что такое толпа, он хорошо знал — запомнил еще с детских лет, когда в пионерском лагере «Спутник» приходилось отбиваться от стада бодрых идиотов. Почти каждый день тогда у него бывал разбит нос, и не успевал отцвести фингал под одним глазом, как загорался фонарь под другим. И уже осенью, когда он пошел во второй класс и сразу записался в секцию «самбо», в волосах его, к ужасу матери, проявилась настоящая седая прядь…

В. хотел просто, чтобы в его семье все было в порядке, и от этого, по его твердому убеждению, должно было стать лучше и всему человечеству. Это же так понятно.

Я сейчас оскорблю доктора, подумал писатель. Очень сильно. Так, чтобы надолго запомнил.

В. встал и, прервав монолог БД, проникновенно заметил:

— Да вы не переживайте так уж сильно и не обижайтесь на нас, глупых. Не стоит. Я думаю, что эту больницу рано или поздно назовут вашим именем. И табличку золотую повесят: «Здесь работал такой-то». Все будет нормально.

Затем он сел и принялся чистить свои длинные ногти.

Старик подавился коротким смешком, сделал вид, что поперхнулся куском бутерброда и старательно начал кашлять, испуганно глядя в лицо БД — как бы тот чего не заподозрил. БД устало махнул рукой. У него больше не было сил. Каждый день, каждая ночь приносили новые разочарования.

Явилась санитарка, делавшая вместе с Ниной клизму.

— Борис Дмитриевич, все готово. Будете смотреть?

БД наклонился к столу, оторвал зад от сиденья, медленно распрямился. Идти смотреть? На что? Что там может быть такого интересного? Упрятав руки в карманы, он неторопливо и осторожно, как слепой, двинулся на голос.

9

Старый морж быстро убежал на очередной вызов, с опаской протиснувшись в дверь мимо писателя. В. оказался в полном одиночестве. Поле битвы осталось за ним. Он чувствовал некоторое удовлетворение, но и все ту же злобу, которая не утихала в его душе. Впрочем, теперь злости, кажется, стало чуть меньше.

До него глухо доносился голос врача: «Вот видите — зеленое… Я же говорил… но ничего опасного…» Нина что-то радостно отвечала ему, и тон ее голоса стал извиняющимся. Вскоре она, держа на руках зареванную девочку, быстро вышла из смотровой.

— Слава Богу! Ничего опасного!

В. кивнул. Да, слава Богу. Можно ехать.

Нина принялась одевать девочку, которая прямо на глазах засыпала и то и дело валилась набок.

— Надо бы извиниться перед ним, что ты тут ему наговорил, — тихо сказала Нина. — А он ведь помог. Хороший специалист.

— Лучше бы и не помогал… ротан мелкожаберный, — холодно сказал писатель.

Но на самом деле он был благодарен судьбе, забросившей его в эту больницу и столкнувшей именно с этими людьми, потому что теперь он знал, кто будут герои его нового рассказа.

Когда-нибудь, думал он, настанет такое время, что сказать человеку «спасибо» за любую услугу будет неловко, потому что ему же придется ответить «пожалуйста», а это так мучительно…

БД тайно смотрел на них сквозь полуоткрытую дверь, его губы шевелились, и он никак не осознавал, что делает — молится или посылает проклятья… Потихоньку отодвинулся в сторону, чтобы зрелище чужого счастья не слишком разъедало душу. Врача трясло мелкой нервной дрожью, и он раз за разом повторял:

— Да нет, я не плохой человек, я просто… не очень хороший, вот и все. Я же не плохой человек!..

Внезапно его затошнило, он ретиво кинулся к унитазу, но пока добежал, прилив уже отступил. Бессильно согнувшись, истекая холодным потом, упираясь руками в стульчак, доктор рассматривал свое отражение в тамошней неглубокой лужице. С большим удовольствием он плюнул в чужое опухшее от бессонницы лицо, но слюна оказалась болезненной, слишком тягучей, и плевок, растянувшись до самой воды, вдруг вернулся обратно в рот доктору. И вот тогда-то его вывернуло по-настоящему, как следует…

Девочка капризничала — ей мешали уснуть. Нина быстренько одела ее, и В. взял ребенка на руки. Девочка, положив голову отцу на плечо, моментально погрузилась в крепкий глубокий сон.

Семейство вышло на свободу. Там было прохладно, сквозь кроны деревьев где-то на востоке обещалась новая заря, светилось нечто туманное и неясное. Писатель глубоко вздохнул, встряхнулся, глянул по сторонам.

— Машину вряд ли поймаем, в такое время никто не остановит. Пойдем к теще, в Брагино, — решил он. — Здесь пешком часа полтора. Ну а если подберут, то — домой. Баиньки.

— Донесем ли? — с сомнением спросила Нина. — Ведь тяжело. И сумки. И страшно ночью-то…

— Мы — и не донесем? — усмехнулся писатель, обняв свободной рукой жену за плечи. — Да я на карачках поползу!.. Не бойся, ничего не случится. До конца света еще целый миллиард лет. Пути господни неисповедимы. А если кто пристанет, не дай Бог…

Он показал жене нож, специально прихваченный с собой из дому.

— Пусть только попробуют.

— Убери подальше. Ну… вот теперь можно идти.

И они направились к шоссе. Путь предстоял неблизкий.

Они голосовали редким проезжавшим легковушкам без особой надежды, понимая, что их странная троица выглядит подозрительно в три часа ночи на шоссе, с обеих сторон которого — густые кусты. Никто не останавливался. Возможно, думал писатель, я тоже так поступил бы на их месте. Обижаться нечего. Ладно, все это неважно. Главное — девочка не больна. Через час будем у тещи, выспимся, отдохнем…

Машины с визгом проносились мимо, освещая их ярким светом фар и снова погружая во тьму. Но небо на востоке уже розовело.

Женщина чуть отстала с тяжелыми сумками и посмотрела сзади на своего мужа.

Писатель шагал прямо, суровый и счастливый, крепко прижимая к себе дочь. Дорога терялась во мгле. В. знал, что так они могут идти очень долго, у них хватит сил и терпения. Да, тяжело, но они сметут все преграды. Беды и несчастья убегут прочь, завидев их дружную троицу. И семья благополучно доберется домой.

Женщина подняла лицо к ночному небу. Там звезды нежно задрожали, растеклись кляксами и сделались солеными на вкус.

— Ну чего ты там? — спросил В., обернувшись. — Устала?

— Ничего, иду, иду, — сказала жена, догоняя его. Хорошо, что лица в темноте не видно.

И все-таки их подобрали, когда они уже перестали надеяться. Новенькая «семерка», бухающая аудиобасами, словно тяжелой артиллерией, в ней парень-качок с симпатичной девушкой. Залпы временно прекратились, было объявлено перемирие. Вам куда? Да нам, вообще-то, в дрзоую сторону. Далеко? Далековато… Ну садитесь, подбросим, что же вы будете ночью с ребенком-то… Спасибо, только нам правда в другую сторону и далеко. Садитесь, садитесь. Куда едем? Ну… к цирку. Да-а… действительно. Ну что ж, потеряем полчаса, не страшно. Ребята, у нас денег только полтинник. Хватит? Да какой там полтинник, ни к чему… Нет, так не пойдет. Хотя бы пятьдесят мы сможем вам заплатить. Ладно, раз уж вы так настаиваете. Как же вас угораздило в таком месте и в такое время?.. Мы в больницу ездили, это был какой-то ужас, доктора… Знаю, знаю, у меня у самого трое, младшему сегодня месяц исполнился… Ну, поздравляем! Здорово! Молодцы — в наше-то время троих поднять. Да это не мои, засмеялась девушка, я здесь ни при чем. Я сразу понял, как только вас увидел, что вы из больницы, сказал водитель. Неужели так плохо выглядим? А я еле удержался, чтобы морду доктору не набить, есть там один такой… Иногда нужно не сдерживаться. А я вообще не хожу с детьми к докторам, жену посылаю, а то как бы чего не вышло. Не могу на это смотреть.

Там дальше по дороге ремонт, лучше объехать двором…

Все, ребята, вот здесь. Спасибо, выручили нас. Хорошие вы люди. Спасибо. Да ну что же, бывает. До свидания. Счастливо добраться.

Девочка помахала рукой исчезающему за поворотом «жигуленку».

— Бибика ту-ту! — очень серьезно сказала она.

Родители стояли по обе стороны от нее. Дождались, когда машина скроется, подхватили ребенка, сумку и из последних сил потащились к подъезду.

— Вот видишь, — сказал водитель своей спутнице, — пора тебе, девушка, замуж, хватит по клиентам ездить. Вон как на ребенка-то смотрела…

— Денег подзаработаю еще, — сказала она, — и выйду. А так, без денег, кто меня возьмет?

— Всех денег не заработаешь, — сказал водитель, — возьмут, у тебя ведь все на «пять» — и личико, и фигурка. Да и я бы взял, если бы не семья…

— Ну, ты еще про любовь мне сейчас заговори! Гляди лучше на дорогу да поторапливайся, и так опаздываем. А то отменят заказ…

— Да нет, какая любовь, — сказал водитель. — Просто все должно быть по-человечески, я правильно говорю?

— Правильно, правильно.

— А что это ты там пишешь?

— Да вот, мне интересная строчка в голову пришла, пока я на этих ребят смотрела.

— Какая строчка? — спросил водитель.

— Ну, стихи.

— А, я и забыл, ты же у нас поэтесса! Что за строчка-то?

— Напишу стихотворение целиком, тогда и прочитаю, а пока нельзя — не сбудется, — сказала девушка.

— Слушай, а ты настоящие стихи пишешь, или так — любовь-морковь?..

— Ну, не знаю… я зимой послала несколько штук в Москву, в Литературный институт на конкурс. Теперь приглашают поступать, говорят — очень оригинально.

— Так езжай, поступай!

— Может, и поеду — если шеф отпустит.

— Да ты ему уже столько заработала! Есть у него совесть, в конце-то концов? Хочешь, я с ним поговорю, — горячился водитель, — не век же тебе по клиентам ездить…

Часа через два она вышла из квартиры, медленно спустилась вниз по лестнице. Водитель ждал ее, сидя в машине с открытой дверцей. Он смотрел, как идет она этим розовым прекрасным утром по гладкому асфальту, осторожно переставляя ноги в туфлях на остром каблучке — и ничего не чувствует. Ничего совсем. Почти полная отключка… Ушла бы мимо, если бы он не окликнул.

Давай покурим, сказала и села рядом, он предусмотрительно открыл дверцу. Курили молча. Он-то уже накурился, глотал дым почти без удовольствия.

В это время шел по любимому городу самозваный фотохудожник Витя; Витя был одержим ловлей мгновений, он на этом повернут был по-крупному, но в его сеть редко попадались хорошие кадры. Это значило лишь, что надо больше ходить и смотреть, вот он и ходил, и высматривал.

На этих двоих в тачке сначала он не обратил внимания, хотел уже мимо, но, мазнув взглядом по лицу женщины, мгновенно включил тормоза. Остановился напротив, с висящим на груди тяжелым «Киевом» (единственная его ценная вещь, дороже ничего в жизни не имел), уставился жадно. Чего тебе, мужик, спросил водитель. Витя нетерпеливо щелкнул на него пальцами, он видел лишь женщину. Разрешите вас сфотографировать, попросил ее дрогнувшим голосом — а вдруг откажет. Зачем, спросила она, даже не глядя на него, не понимая, что та кое вокруг. У вас лицо совершенно необыкновенное, сказал Витя, и так странно освещено сейчас… Это мгновение нельзя упускать. Она подняла голову, лицо четче проступило сквозь волосы, словно разошелся тяжелый театральный занавес. Вот так, вот так, яростно зашипел Витя, отскакивая и взводя затвор. Успел сделать несколько кадров, прежде чем это выражение начало изменяться, растворяться. И, бормоча какие-то неловкие извинения, попятился задом, свернул за угол, побежал — деловито, со всей скоростью, какую мог развить, но и в то же время нежно прижимая к животу фотоаппарат, беременный сегодня лучшим в его жизни снимком.

Догнать его, спросил водитель женщину. Брось, зачем. Она махнула рукой, несколько оживляясь. Может, ему повезло. Поехали.

Дома, согнувшись над ванночкой и жадно глядя, как из небытия проявляется лик, Витя решил, что никуда этот снимок посылать не будет, он только его. Повесил фотографию на лучшем месте в своей нищей убогой комнатенке, и там она провисела еще долгие годы, пока Витя не умер, и новые жильцы вынуждены были содрать ее вместе со старыми обоями, хотя и очень жалели об этом. А негатив куда-то затерялся.

Писатель проснулся часов в девять утра (хотя думал, что не встанет раньше полудня — была суббота, можно расслабиться). Девчонки сладко посапывали рядом с одинаково приоткрытыми ртами. Он осторожно перелез через них, босиком прошлепал на кухню, налил холодной воды в высокий бокал и, сначала жадно-быстро, а потом уже смакуя каждый глоток, напился и подошел к окну.

Небо было чистое и синее, и на фоне этого неба, весь облитой солнечным воздухом, тучился, купался в утренней прохладе клен, расправивший свои ветви и расчесавший листья, гордый и улыбающийся, абсолютно неподвижный, как памятник самому себе. Золотым метеором в солнечном свете мелькнула тяжелая муха.

Быть кленом, подумал писатель. Стоять вот так, подряд много лет на одном месте. Знать все вокруг до последней пылинки. Давать тень. Предупреждать об опасности. Наводить скуку осенними заломленными ветвями. Радовать глаз свежей резной листвой…

Не отрывая глаз от чудесного видения, он нащупал лежавшую на холодильнике старенькую губную гармонику — трофейное дедово наследство. Вдохнул поглубже, поднес ко рту… Очень-очень тихо, так, чтоб девчонки не проснулись, извлек несколько победных нот — и рассмеялся. Так, так. Хорошо. Но, наверное, октавой выше. А ну… Да, вот так совсем прекрасно.

Ну что же, пора браться за дело. Итак, «Хозяин утра»? Почему-то сегодня у писателя не было сомнений в том, сможет ли он довести до конца этот рассказ. Должен довести, и все. Такой случай — грех упускать.

Компьютер привычно зажужжал, экран осветился. На нем появился вчерашний (вернее, даже сегодняшний) текст. Первую заготовленную фразу писатель отщелкал мгновенно, и, коротко задумавшись, после этого не отрывался от клавиатуры около часа.

И постепенно в его мыслях устанавливался некий порядок, гармония, и рождалось ощущение, что все идет правильно — не бестолково, как могло показаться вначале, но по единому для всех грандиозному плану, который обязательно будет выполнен, и тогда все станет хорошо. В конце концов непременно все будет хорошо, а иначе зачем?..

Заветная мечта несчастного доктора сбылась, хотя об этом еще не знал ни он сам, ни уж тем более В.

КРЕСТ

Рассказ

«Многие читатели полагают — в чем я убедился на собственном опыте, — что «я» — это всегда автор. Так, в свое время меня считали убийцей друга, ревнивым любовником жены одного государственного служащего и игроком, которого затянула рулетка. Мне бы не хотелось добавлять к своей натуре черты, присущие человеку, который наставил рога южноамериканскому дипломату, был, по всей видимости, незаконнорожденным и воспитывался в иезуитском коллеже».

Грэм Грин

Смена закончилась. Я вышел из ворот завода, предъявив вахтеру пропуск. Было не холодно. С неба, как из прохудившегося мешка, сыпалась редкая снежная крупка. Она все густела, становилась уже хлопьями, а те пытались залепить мне лицо. Зачем-то поднялся ветер.

Идти мне было мимо складов, мимо свалок и штабелей чего-то железного, тяжелого — не угадать под снежным покровом. Наверняка, чугунные болванки, но может быть, и не болванки — не угадать.

Я искал дорогу покороче. Всегда мне казалось, что она есть, должна быть. Нужно лишь пробраться между штабелями, одолеть пару бетонных заборов, и ты — на остановке. Иначе обходить два километра. Все троллейбусы уедут.

Нырнул между заснеженных гор, богатых выступающими ребристыми краями. Смотрел внимательно под ноги — не дай бог. Убиться можно. Измазал перчатку, неловко ухватившись за торчащий ржавый прут.

За штабелями проходила железнодорожная ветка, полностью забитая брошенными старыми вагонами.

От вагонов были отодраны доски, их двери были распахнуты настежь всем ветрам. От этого зрелища в душе поднималась смутная тревога — запер ли утром квартиру.

Шел вдоль ветки, заглядывая по очереди в каждый вагон. Ничего особенного там не обнаружил. Пара стреляных гильз да лежанка из размокших армейских бушлатов. Наверное, здесь когда-то размещался караул. Или, скорее, пост. Часовой на нем спал, закрыв двери и насторожив уши. Нарушал устав по всем пунктам. Если не поймали его за этим занятием, то он дома уже, спит сколько хочет безнаказанно.

Дальше ветка круто забирала влево, и путь мне перекрыл первый забор из двух. Над ним мрачно вздымалась вышка, окутанная ржавой паутиной колючей проволоки. Вышка была уже много лет необитаема, а возле нее располагался пропускной пункт. Измельчали времена, измельчали… Никто не появился в окошке, чтобы потребовать у меня пропуск. Никто не засвистел и не схватил телефонную трубку, вызывая подкрепление. Я свободно прошел, толкнув турникет, и он сипло свистнул. Последний из могикан.

А вот раньше — да кто б мне это все позволил?! Я бы и сам себе никогда не разрешил…

После забора начиналась свалка. Она тянулась, на сколько доставал взгляд. Это меня озадачило. Я-то думал, что уже почти добрался до места. Так, пожалуй, я выйду к дороге нескоро. Пришлось подняться на ближайший холм.

Оказалось, я не далеко ушел от торных троп. Они были метрах в ста, параллельно моему курсу. Значит, следует брать больше влево, туда, куда загнулась недавно железная дорога. Я вспомнил: она же выныривает из-под забора и пересекает путь троллейбуса совсем рядом с остановкой! Мне в ту сторону.

И я пошел, переваливая с одного холма на другой, как смелый полярник, чей самолет упал в тундре. Жаль, что все было занесено снегом. Как много, должно быть, я пропустил, не увидел и потерял навсегда. Любой индустриальный пейзаж для меня исполнен высокой романтики.

Второй забор был ниже первого, без проволоки и вышек. Непонятно тогда, зачем он был здесь нужен — перелезть его мог и ребенок. На той стороне оказался глубокий котлован, до половины заполненный водою. Вчера был сильный ветер, он очистил лед от снега, и лед оказался неожиданно скользким и гладким. Сквозь него можно было даже рассмотреть мелкие подробности дна. Пересекая котлован, я увидел в одном месте какой-то круглый предмет с (как мне показалось) лениво шевелившимися вокруг него волосами. Голова? Я встал на четвереньки и приблизил лицо ко льду, закрывшись ладонями, чтобы не отсвечивало.

Нет, это была не голова. Я даже испытал легкое разочарование. Ну а если бы и голова — что тогда? Да ничего. Совсем.

Лед кончился, я едва вылез на берег — круто. Теперь идти оставалось недолго, уже можно было различить на грани снегопадной видимости проносящиеся серые тени машин. Дорога.

Воздух медленно приобретал легкий сиреневый оттенок. Повеяло выхлопными газами. Я брезгливо задержал дыхание, пропуская эту воздушную волну.

Ну вот и все. Вышел. Теперь на другую сторону дороги — остановка там.

Поток машин был бесконечен. Я рискнул было перебежать между двумя грузовиками, но откуда-то из-за их горбатых спин вывернулась легковушка и чуть не сбила меня. Водитель успел только обернуться и метнуть бешеный взгляд, больше ничего, но и тем убил.

Пока я трусливо бегал взад-вперед, ушел мой троллейбус. А они ходят редко. Или мне так кажется, потому что надо ждать. Водителям, наверное, так не кажется. В обе стороны на дороге я не увидел ни одного троллейбуса.

Долго ли, коротко ли — перешел я дорогу.

А за дорогой начиналась Волга. Там, далеко внизу. Я посмотрел туда без всякого интереса, через плечо. И словно с небес оркестр грянул.

Над великой белой рекой шел чистый снег. Он падал на неровный, изъеденный ветрами речной лед и скрывал его шрамы. Противоположного берега не существовало в природе. Потому что шел снег. Это было настоящее белое безмолвие. Оно было бесконечным. Ветер гнал по льду струи поземки. Они уходили в белую мглу, туда, где уже ничего не было видно, и не возвращались.

Воздух стал ощутимо сиренев. Я все хотел разглядеть тот берег, но не мог. Иногда казалось — вижу что-то, огни или заводские трубы, но это только казалось.

Если бы сейчас на несколько мгновений появилось низкое багровое солнце! Будь я художником — написал бы тогда последний день мира. Закат и снегопад.

В этот момент ко мне пришло спокойное, обреченное сознание собственной незначительности. Я чувствовал себя маленьким и слабым перед этим величием простых, давно известных вещей — снег, река, ветер, невидимое заходящее солнце — и мне хотелось сделать что-то, что могло бы также остаться в мире навсегда.

От всего этого стало немного грустно. Лучшее из состояний души. Оно означает, что ты еще не умер…

Сзади вдруг что-то знакомо лязгнуло металлом, я обернулся и еле успел вскочить в закрывающиеся двери троллейбуса.

В подъезде было темно, почему-то жильцы не очень любят включать свет, пока окончательно не установится тьма. А может, просто не умеют. Тут теперь много новых, я их даже не знаю в лицо… Мы-то живем здесь с тех пор, как построен дом. Завод его построил, дал квартиру отцу. У нас вроде как трудовая династия…

Открыл щит, включил свет.

На втором этаже кто-то шевельнулся и тяжко вздохнул.

Это оказался отец — сидел там пьяный, уронив шапку на ступени. Согнулся чуть не вдвое, на плече висит сумка, в которой он носит обед. Сидел и то бессмысленно кивал, то, наоборот, механически мотал головой из стороны в сторону. Видимо, общался с каким-то лишь ему известным собеседником.

Увидев меня, он сардонически улыбнулся и сказал:

— Еще один.

Я поднялся на одну ступеньку выше его и подхватил его под мышки. Он не желал вставать, упирался. Исходившая от него перегарная вонь была невыносима.

— Пойдем домой, — сказал я. — Вверх, вверх. Держись, не падай. Ну держись, кому говорю!

Подниматься нам было до четвертого этажа. Я уже слышал, как дома надрывается пес. Но отец совершенно ничего не соображал. Он уже не помнил, что это я. Наверное, думал — кто-то напал на него сзади, и начал размахивать руками, мешая мне. Я разжал руки и врезал ему по уху.

— Ах, вот как! — воскликнул он, изумленный. — Ну подожди, я тебе сделаю сейчас.

Цепляясь из последних сил за перила, он двинулся за мной вверх по лестнице. Я подождал его на площадке. Тут силы и память его вновь оставили.

Я попытался опять тащить отца, fc он просто повис у меня в руках, расслабился, и ничего не получилось.

Левой ногой я уперся в ступеньку, на которой он сидел, и облокотился на колено, так что лица наши оказались совсем близко… Впрочем, я тут же отпрянул — его дыханием можно было убить лошадь.

— Ну послушай человеческий язык. Нам надо идти домой, понимаешь? Наверх. Туда, туда. Вставай, пойдем, я тебе помогу.

Он усмехался мне в лицо. Даже не представляю, кого он видел во мне в тот момент.

Я вскочил и с размаху опустил ладонь ему на спину. Эхо удара гулко прокатилось по лестнице.

— А ну вставай! Ну!! Вставай!!

Он едва не повалился вниз, я успел его подхватить.

— Ах вот ты как, да? — спросил он с тем же выражением искреннего изумления. — На отца?

Все-таки он знал, что это я. Знал и специально выводил меня из терпения. Ну что ж… так мы постепенно и поднялись до четвертого этажа.

Я открыл квартиру. Пес бросился обниматься. Я выпустил его, и он понесся вниз, от нетерпения оглашая подъезд звонким лаем.

Отец вошел в прихожую и тяжело осел на подставку для рбуви.

— Не сиди здесь, — сказал я. — Раздевайся и ложись, сейчас мать придет, а ты тут, чучело, сидишь.

Он вряд ли слышал, а тем более не собирался раздеваться.

Я снял ботинки, куртку и начал раздевать отца. Он был в новом пуховике. Уже успел где-то изваляться. Он не давал расстегивать пуговицы, отбивался от моих попыток снять пуховик ему через голову, и молнию заклинило.

— Что ты за сволочь! — заорал я. — Я ж тебя щас изувечу! Раздевайся!

— А кровь из ушей не пойдет? — спросил он и тут же повалился от моего удара. Я пнул его, лежащего, под зад.

— Вставай, раздевайся. Я не шучу. Пять минут тебе даю, потом просто буду бить. Раздевайся и ложись спать. Я уже ничего от тебя не хочу, только ложись, чтобы тебя не было слышно. Ну! Время пошло.

Я сел рядом на подставку для обуви и стал ждать, глядя, как он ползает по полу. Время шло. Терпения у меня больше не было. Он исчерпал все мои запасы.

— Два года — это очень много. Хватит любому. Я терпел, но мне это надоело. Я тебе говорю серьезно, я буду тебя сейчас бить. Пусть я буду Хам, но ты не Ной. Лучше делай, что тебе говорят.

Конечно, он и пальцем не шевельнул.

Но в глубине души мне этого даже хотелось.

— Ты не понимаешь, когда с тобой говорят по-человечески. Ты любишь, когда на тебя орут. Любишь мучить мать. Тебе это очень нравится, я знаю. Ты думаешь, что ты тут хозяин и можешь делать что угодно и вести себя как угодно? Ошибаешься. Осталась одна минута.

Ноль внимания.

Очень хорошо.

Я дождался времени. Поднял его, посадил на полу лицом к себе.

— Последний раз говорю: раздевайся и иди спать.

Он ткнул мне в лицо кукиш и мерзко ухмыльнулся.

Я примерился и изо всей силы ударил его в глаз. Отца отбросило на подставку, ботинки повалились лавиной. Он согнулся и закрыл лицо руками, как боксер, ушедший в глухую защиту. Я отодрал от лица его руки и дал ему во второй глаз.

— Будешь ходить с фонарями. Пусть над тобой люди смеются.

Сбросил его на пол. Отбил ему ногами всю задницу. Несколько раз пнул по ребрам. Нахлопал по щекам, по лысине. Для меня всегда было невозможно бить человека в лицо. Теперь я нарушил табу. Смущало только, что объектом приложения оказался родной отец. Это уже какое-то двойное табу. Тем лучше, давно пора снять все запреты, я и так слишком многого себе не позволял.

В этом был какой-то дикий азарт.

Отец давно уже пытался найти угол, где я не мог бы его достать, он кричал мне: «Садист!» и глухо кашлял.

— Садист? — переспросил я. — А ты не садист? Ты нас мучил два года. Сам виноват. Теперь получай. Я из-за тебя становлюсь зверем. Зверь кусается, когда его загоняют в угол. Ты меня загнал. Ну и не обессудь.

И продолжал бить его.

Я даже не слышал звонка. Мать открыла дверь своим ключом и бросилась отрывать меня от отца.

— Что ты делаешь? — кричала она. — Он ведь отец тебе!

— Уйди. Он должен получить свое.

— Я тебя убью, — прохрипел отец с пола.

— Отойди от него! — плакала мать. — Дайте ж вы мне отдохнуть, дайте пожить спокойно! Мало мне родителей, беспомощных стариков, так еще вы здесь будете!.. Ненавижу! Ненавижу всех!

Лицо ее в эту минуту стало почти отвратительным. А ведь когда-то она была настоящей красавицей. Она стояла, крепко сжав кулаки и потрясая ими, и действительно ненавидела нас обоих — меня не меньше, чем отца. Маленькая несчастная женщина.

— Я-то чем виноват?! — взбеленился я. — Он лопает, а ненавидишь ты, значит, и меня тоже?! Ты же сама себя убиваешь, терпя его!

Я кричал. Мутное безумие подступало все ближе. Я чувствовал, что надо остановиться, иначе будет плохо всем.

Я пнул отца напоследок, что было сил. Не знаю, куда попал. Ушел и заперся в своей комнате. Слышал, как мать долго плакала, а отец тяжело ворочался на полу и что-то хрипло обещал, грозил пойти в прокуратуру, засадить меня, а не то зарезать ночью…

Долго не мог уснуть.

Постепенно в доме установилась странная, непривычная тишина. Стоял сумрак. Не включали телевизор, не зажигали свет. Мать с компрессом на голове лежала на своем диване и стонала. Отец лежал на другом диване и тоже стонал. Я у себя в комнате мучился совестью и одновременно злился из-за этого. Прошло не более часа, и вот я уже его жалею, уже говорю себе, что не надо было так, что можно было помягче… А если он умрет? Я представил себе, как он лежит в гробу… Нет, не мог представить. Воображение словно заклинивало. Опять табу. Зато представил, как экспертиза находит синяки и ушибы, констатирует причину — удар по голове тупым тяжелым предметом… Я надолго покидаю родные места. У нас климат холодный, там еще холоднее. Бррр… И самое главное, что я в этом вовсе не виноват. Меня вынудили нарушить этот запрет, вынудили долгой изнурительной пыткой. Мне обоих жалко: и мать, и отца. Так самому что ли повеситься? Для них это еще хуже.

Я смотрел в потолок и страстно размышлял, как бы это мне сделать всех людей счастливыми. Много ли надо для счастья? Кому как. Мне хватило бы и того, чтобы отец не пил. У него три года назад был инфаркт, как раз когда я был в армии, он еле ходил тогда, но как только оправился, началось… Бросил курить, зато пить начал, как сумасшедший. И я даже, кажется, понимаю почему. Вроде бы перестал он быть главой семьи, ослабел, разжирел, сидя на пенсии… Потом вернулся на завод, стал зарабатывать, но от водки это не спасло. Как только я ни пытался его переубедить, я же себя считал большим интеллектуалом… Пробовал говорить с ним, когда он бывал трезв. Но трезвый-то он вполне нормальный, веселый и добрый, мой отец, который раньше был самым большим и сильным человеком на свете. Он не верил, когда я рассказывал ему про его пьяные выходки, да и кто же, в самом деле, мог поверить такому? Что он, алкоголик?

Тогда я принялся стыдить его каждый раз, как он тянулся к бутылке. Он не мог выпить ни глотка без моей проповеди. Но, кажется, эти проповеди были ему вместо закуски, потому что он слушал и пил с еще большим удовольствием.

Тогда я стал отнимать и прятать водку. Тащил его деньги из карманов, понимая, что проигрываю по всем статьям. Обидно было знать такое, а еще то, что мы могли бы заново обставить квартиру на деньги, которые он пропил.

Но поскольку ничего не помогло, я потерял сегодня всякое терпение. Мать с каждым днем выглядела хуже и хуже. Я сходил с ума от жалости и ненависти.

Утром была суббота. Я еще в полусне услышал, как мать плачет на кухне. Пошел туда посмотреть.

Он сидел на табуретке возле плиты, в одних трусах, весь в синяках и ссадинах. Дрожал коленями, кашлял и сплевывал мокроту в газетный кулек. Оба глаза его заплыли огромными черными фонарями. Точно как я и рассчитывал. Посмотрим теперь, что ты скажешь на заводе своим друзьям. Сын избил! Небось, придумает выгодную для себя историю, как возвращался домой с бутылкой, и подошли трое — закурить. А он ведь не курит теперь. Ну и вот результат. Правда, он одному тоже врезал, да ведь против троих не попрешь…

А я потом пущу слух, как было дело. Шепну уборщице, тете Гале — и завтра весь завод будет над ним потешаться. Проходу не дадут. Может, хоть это проймет его… Да вряд ли.

Он поднял на меня взгляд. Я думал, испепелит.

— Ну что, изуродовал отца? Доволен?

Фигу.

Мне показалось даже, что он именно этого и хотел.

Ему нравилась роль страдальца. Всегда нравилась. Он обожал делать все наперекор, чтобы в воздухе висела ругань. Казалось, он ею питается. Питается чужим раздражением. Невосстанавливающимися нервными клетками.

Я подошел, взял его за подбородок, повернул влево-вправо.

— Чистая работа.

— А ты еще вот тут посмотри, — глумливо протянул он, поворачиваясь другим боком. Весь бок его был синий. Я внутренне содрогнулся. Переборщил. Но он сам виноват, оправдываться не собираюсь.

— Мать, ну налей, — канючил он прерванную моим появлением арию. — Ведь помру.

— Помирай, — устало сказала мать. — Нам лучше.

— А на что жить-то будешь, дура? Сдохнете ведь без меня с голоду.

Это, я знал, он опять хочет вывести меня из равновесия. Как будто вчерашнего ему показалось мало. К счастью, я уже эту тактику изучил. Если начну объяснять, что я зарабатываю не меньше, он будет только смеяться и говорить «Нет!» со своей излюбленной мерзкой усмешкой. И доказать ему ничего нельзя, потому что он и так все знает, но не это ему нужно.

А нужен ему мой скальп.

Я попил воды из кувшина и пошел досыпать. Наверное, теперь он забуянит нескоро.

Встал я уже около одиннадцати. Мать уехала к бабушке. Отец лежал на диване, стараясь как можно меньше шевелиться, и не разговаривал. Ребра — не шутка. Уж не сломал ли?

Я позвонил по телефону. Долго не отвечали, потом трубку кто-то снял, и хриплый, неузнаваемый со сна голос сказал:

— Да?

— Все спишь? — спросил я в ответ. — Ну здравствуй.

— Привет, — откашлявшись, сказала мне моя девушка. Вот теперь голос ее стал нежен и приобрел глубокие грудные интонации. — Все сплю. Суббота ведь.

— Я знаю, потому и звоню. Какие у нас планы на сегодня?

— Можно пойти погулять, — задумчиво сказала она.

— Снова шататься по улицам? Холодно же.

— А что ты предлагаешь?

— Предаться страсти у кого-нибудь из нас дома. Сразу говорю — у меня все занято. А у тебя как?

— Сейчас узнаю… Нету никого. Записка вот только и осталась. Читать?

— Читай.

«Мы уехали в деревню. Вернемся в воскресенье вечером. Суп в холодильнике. Деньги в серванте. Не скучай. Мама, папа.» Брошенная я осталась, одинокая… И уже скучаю.

— До чего ж заботливые у тебя родители. Денег оставили, суп сварили… Гуляй — не хочу.

— Ну а у тебя как?

— Мать уехала, отец лежит болеет. Так что я иду к тебе.

— Ладно, только я еще сплю…

— Ну, поспим вместе.

— У тебя все мысли только об одном…

На мой звонок долго никто не отвечал, потом в глубине квартиры послышалось смутное шевеление, какое-то движение, протопали босые пятки, и вот ее голос с любопытством:

— Кто?

— Я.

Коротко звякнула цепочка, щелкнула пружина замка. Ручка опускается, и дверь наконец открыта. Я вытягиваю жадные руки, готовясь облапить, заключить, поглотить собой эту кажущуюся такой эфемерной женщину в прозрачной ночной рубашке. Мою-то длинноволосую бабочку. Радость мою несказанную… Она ускользает из рук — я с холода, я весь пропитан морозным воздухом, в моих глазах — снежный блеск, и так же ярко блестят зубы в почти уже хищной улыбке. Я срываю куртку, шапку, ботинки. Я бегу в ванную и отогреваю руки под горячей водой, плещу в лицо, пусть и лицо будет теплым… затем осторожно, неслышно прохожу к дверям ее спальни… она лежит под одеялом на правом боку, поджав ноги, озябшие на голом полу. Мгновение помедлив на пороге, я переступаю черту. Сажусь на край кровати, подтыкаю сбившееся одеяло. Один ее глаз тонет в подушке, другой странно и таинственно светится. Я снимаю свитер. Потом рубашку… Она затаилась. Я снимаю носки, и она шумно вздыхает под одеялом, как будто носки — кульминация действа. Медленно расстегиваю ремень. А дальше терять мне почти нечего, и я иду ва-банк: резко поднимаю одеяло и закатываюсь туда, в уютное, родное тепло… Визг, гогот и борьба, в которой оба мы окажемся победителями — но это чуть позже, а пока я ее еще не нацеловал, не надышался ею, не огладил каждый миллиметр тела губами… Совлекая с нее рубашку, мимолетно думаю, что надо подарить ей такую же комбинацию, только посмелее, я от красивого белого белья просто…

— Ты сегодня какой-то взвинченный, — говорила она мне потом. — Успокойся. Я здесь. Вот, дотронься. Здесь. А теперь вот здесь. А теперь тут…

И еще потом, через какое-то время, она всерьез спрашивала, уж не случилось ли у меня чего дома. А что я ей мог сказать? В общем, ничего не случилось, все по-прежнему… По-прежнему хоть в петлю лезь. И вместо ответа я изощрялся в таких нежностях, каких сам от себя не ожидал. Хотелось навсегда присвоить ее, украсть, похитить у всех возможных конкурентов, хотелось сделать ее маленькой, такой, чтобы можно было носить в кармане и всегда брать с собой… Я знал: она — мое спасение. Предложил с тайным страхом:

— Выходи за меня.

Почувствовал вдруг некоторую ее отчужденность, словно бы занял в этой постели место другого человека. Ну конечно, разве так делается… Ни тебе цветов, ни на колено встать. Она раздумывала, отвернувшись к стене. Или не раздумывала, а просто заснула, пока я собирался с духом сделать предложение. Молчала долго. Спросила наконец:

— А где мы будем жить?

Я этого еще не знал, это был вопрос для меня третьестепенный, ну какая разница где — лишь бы вместе…

Однако она была права. И теперь настала моя очередь подумать, помолчать.

К себе домой звать я ее не хотел, там отец, и едва лишь я представил, как масляно и плотоядно зажгутся его глазки, мне вновь захотелось его уничтожить. Нет, пока он там… нам там делать нечего.

Еще можно снять квартиру. Вернее, комнату, квартиру я не потяну, а она студентка, откуда деньги…

— Снимем комнату, — сказал я решительно. — Все снимают, и ничего, живут…

— Не хочу, — сказала она. — Соседи, грязь, пьянь… Не хочу. И это же во сколько обойдется. Ты мне потом и шоколадку купить не сможешь. Давай что-нибудь другое.

Другое… Есть еще вариант. Я прописан в квартире моего деда и бабки. Хорошая однокомнатная квартира. Идеальное гнездышко для молодой пары. К сожалению, занято стариками, в которых едва теплится жизнь. Вариант простой — переселить их к нам домой, к отцу и матери. Маме не нужно будет далеко ездить, чтобы стирать дедовы пеленки. Она согласится. Зато отец, который ненавидит бабку… да и нет ему резона помогать мне после вчерашней истории. Впрочем, с бабкой он бы еще как-то примирился, но дед…

Господи, я всегда был равнодушен к шахматам, почему же теперь мне приходится решать эти головоломные этюды? Я не гроссмейстер, вести тонкую игру не умею. Чует мое сердце — не обойдется тут без жертв.

— Есть кое-какие мысли, — сказал я небрежно, и легко поцеловал ее. — Но ты согласна?

— Да.

Я сразу же решил проехать к бабке, посмотреть, как они там. Да и матери нужно было помочь вымыть деда. Ехал в трамвае, трясясь, и вспоминал, подробно восстанавливал в памяти события последних двух часов. Наверное, я улыбался, наверное, в лице моем было что-то такое откровенно-счастливое, что даже хмурый мужик, всю дорогу бормотавший в пространство неразборчивые бессмысленные слова, увидел мое счастье и завистливо умолк.

Кто-то уселся рядом, просто тяжко плюхнулся. Сиденье дрогнуло и прогнулось. Я скосил глаза и увидел, что это Тяпкин. Он меня пока не узнал, не удосужился посмотреть в мою сторону. Однако это должно было вот-вот произойти. Жаль. Лучше бы я пешком пошел…

— О, старик!

Ну все. Заметил.

— Ты чего такой небритый? — строго спросил я, пытаясь сразу перейти в наступление.

— Я свободен, словно птица. Так что можно и не бриться! — сказал он, потом понял, что именно сказал, и рассмеялся. Я не удержался, улыбка выползла на мои губы (а где она пряталась до этого, интересно? Сидела во рту?)

— Понял, стихами говорю! — веселился он. — Ай да Тяпкин, леший сын!..

— Сукин сын, — поправил я.

— Чего? — удивился он. Оскорблений явно не ждал.

— Это Пушкин так говорил. Пушкин, знаешь? Тоже был поэт.

Тяпкин погрозил мне коротким указательным пальцем, ноготь которого был заключен в толстую траурную рамку. Я никогда не подаю Тяпкину руки при встрече — он мне кажется грязноватым.

— Все шутки шутишь, а я вчера бабу твою кое с кем видал.

Ох, лучше бы я пошел пешком. Это хуже, чем без билета попасться контролеру.

— Так ты когда побреешься? — упорно спрашивал я. Игнорировал, как мог.

Не получалось.

— Да-да, — лукаво усмехаясь, говорил Тяпкин. — Видел кое с кем. Не будем говорить, с кем, хотя это был… Борька Лазарев. Ты знаешь, мне плевать, кто с кем трахается, но это же твоя баба, и я должен был тебе рассказать. Как друг. Ты на нее дохнуть боишься, а она за твоей спиной…

Он что-то продолжал в том же духе. Я старался не слушать, но как можно было не слушать. Его голос пробивался в мою голову настырно и бесцеремонно. Как взломщик, уверенный в своей безопасности.

Люди в трамвае начали уже с любопытством оглядываться — где это там сидит настоящий живой рогоносец? Не обращая на них внимания, Тяпкин длил свой бесконечный монолог.

— Старик, все они такие, и твоя тоже. Лицом — ангелы, а внутри, блин!.. И сами не знают, чего хотят. Ты к ней, допустим, со всей душой, подарки, то, се, кино, блин, театр… а она строит из себя не пойми что! Целку какую-то! Хотя ты точно знаешь, что она…

— Ну ладно, хватит. Замолкни.

— А чего? Я ж тебе правду говорю! Кто тебе еще правду скажет?

— Нахуй мне твоя правда?

— Как нахуй? — удивился он. — Ты к ней… а она там…

— Я знаю.

— Знаешь?

Это короткое заявление буквально поразило Тяпкина.

— Знаешь — и ничего не делаешь?!

— А что тут делать. Я ее люблю.

Сам не знаю, зачем я ему сказал об этом. Мне, наверное, казалось, что это будет круто — рассказать хаму о своей любви. Я никогда не сказал бы этого лучшему другу. Я даже ей еще, кажется, не говорил. А вот хаму сказал. Хотел проверить, как сработает это оружие. К тому же я точно знал, что он специально брешет, сволочь, не терпит он, когда кто-то рядом счастлив. Да и кто это — Борька Лазарев? Впервые слышу. Брешет, сволочь, лепит первое, что в голову пришло.

Он задумался на минуту, а потом скорбно сообщил:

— Ну тогда просто не знаю, что и делать.

«Куда катится этот мир?» — прочитал я в его глазах. А может, мне просто показалось, что там была надпись.

Впервые я сумел поставить его в тупик, пусть даже таким странным способом. Бить его мне не хотелось. Я уже вчера досыта этим нахлебался. Ну, не битьем, так катаньем.

— Пока, — сказал я ему. — Моя остановка.

— Пока, — вздохнул он. — Рассказать кому — не поверят…

— А ты не рассказывай.

Уже на площадке я почувствовал знакомый до тошноты запах. Даже здесь… Значит, в квартире сейчас просто невыносимая вонь. Господи, за что нам все это?

Однако делать нечего. Я позвонил. Затявкала где-то в глубине квартиры собака.

Дверь открыла бабка. Прищурилась сослепу, разглядывая меня через мощные линзы. Радостно вскрикнула и сделала знак рукой: заходи, мол.

Внутри воняло. Не перестаю удивляться, как здесь выживают тараканы.

Мать выглянула на секунду из ванной, держа мокрые руки перед собой, как двух уснувших красных рыбин, вытерла потное лицо сгибом локтя и снова ушла стирать дедовы пеленки. Пробор в ее волосах светился чистым серебром.

Очень странное выражение «дедовы пеленки». А как еще скажешь?

Бабка легла на заправленную постель и уставилась в телевизор. Шел какой-то американский фильм. Я включил звук и некоторое время тоже смотрел, пытаясь понять, в чем там дело. Когда понял, то снова убрал звук и ушел на кухню.

Здесь воняло меньше, но все равно было ужасно. Я открыл форточку, зажег газ и поставил чайник. Попью чайку, пока суд да дело.

В комнате зашевелилась, залопотала бабка. Холодно ей стало, закрой, мол, форточку, дует. Вот черт. А все жалуется, что голова болит. Сидит в такой вонище круглые сутки, никуда не выходя, даже форточку не открывает, простыть боится. И при этом регулярно простужается. Я попробовал объяснить ей, как мог, знаками, что нужно проветривать, пахнет очень, да и газ все время горит, оттого и голова у нее болит, и таблетки она поэтому жрет килограммами… Бабка злобно скривилась и так на меня рукой махнула, словно хотела, чтоб я исчез навсегда. Ну уж хрен.

Мама закончила стирать и вышла на кухню, утирая руки полотенцем. Присела на краешек табурета.

— Ну, как там отец? — спросила.

— Как всегда.

— Ты что вчера, с цепи сорвался? Ведь чуть не убил его.

— Не убил же.

— Господи, что ж ты такой глупый. Пойми, это ведь не шутки. Чуть посильнее ударил — и все, тюрьма!

— Да ладно, мам… Как тут дед?

— Как всегда. Утром обделался, и по-большому, и по-маленькому, и все по стене размазал, я прихожу, он весь мокрый, в луже лежит, а эта даже и не смотрит. Вот выстирала все, надо теперь его самого мыть, а то опять пролежни появятся.

— Здесь передник клеенчатый где-то был. Дай мне, а то вымажусь.

Я нацепил передник и прошел в комнату.

Дед лежал на своем проеденном мочой диване. Пошел уже третий год, как ему ампутировали ногу. А началось-то все с маленькой, незаметной мозоли, как рассказывала мать, потом вдруг раз — и гангрена. Вот как в жизни бывает. Наверняка неспроста.

Раньше я любил деда. Теперь даже и не знаю. Слишком он измучил мать и бабку, чтобы я продолжал его любить. В последнее время он почти полностью ослеп, катаракта на обоих глазах, да плюс еще диабет, поэтому он не чувствовал, когда мочился. Никакими, даже самыми героическими усилиями, невозможно было сохранить его постель сухой. Он уже почти ничего не понимал и не помнил из того, что происходило вокруг.

Я склонился к деду и помахал ладонью перед его лицом — он не спал, глаза были открыты, я хотел проверить, видит ли он еще хоть что-то. Дед моргнул, слегка повернулся в мою сторону и выкрикнул что-то вроде «Тафай!» Это означало или принести воды, или чего-нибудь пожрать. Дед кричал это слово каждые пять минут от нечего делать. Хорошо бабке — она не слышит, а мать обязательно начинает суетиться, выяснять, чего ему надо.

Потрепав деда за плечо, я взял его руку и слегка встряхнул, поздоровался. На лице деда возникло независимое и даже отчасти воинственное выражение. Инстинкт в нем засел прочно. Кто-то пришел в гости. А он не видит, кто. И не слышит. И сказать ничего не может. Только вот и остается, что руку пожать. И даже неизвестно, стоит ли вообще брать эту руку.

Мать от него многое унаследовала — цыганскую внешность, характер и, видимо, судьбу.

Не дай бог дожить до такой вот старости.

Дед познакомился с бабкой, когда они были еще совсем молодыми. На базаре она продавала огурцы. Дед подошел, знаками поинтересовался о цене. Тут выяснилось, что женщина тоже глухонемая. Довольно скоро они поженились. На стене висит старая цветная фотография: дед гордо смотрит в объектив, будущая бабка слегка опустила глаза. Мать говорит, что хорошо они никогда не жили — бабка постоянно ревновала деда, они чуть не каждый день дрались. И причины на то были. А теперь она его просто живым готова в землю закопать… Мать рассказывала, с какой радостью ухватилась за предложение отца, хотя у меня сложилось впечатление, что она не очень-то любила его. Она хотела уйти из родного дома навсегда. Но им некоторое время еще пришлось пожить там. Во-первых, появился я… Во-вторых, довольно и «во-первых».

— Ну что, поехали? — спросила мама.

— Поехали.

Минут через пять нам удалось заставить деда сесть на стул, к ножкам которого были привинчены колесики. Дед отбрыкивался, как мог. Наверное, ему каждый раз казалось, что его увозят куда-то навсегда к чужим незнакомым людям, и он боялся. А мы везли его в ванную.

Запах, который я перестал было замечать, опять ударил в нос.

Дед перекинул ногу через край ванны и после некоторого раздумья начал заправлять туда же и вторую, несуществующую ногу. Теперь это зрелище вызывает у меня улыбку, а раньше, только-только придя из армии, я чуть в обморок не падал, когда видел его ужасный обрубок, хотя уж вроде всякого насмотрелся. Ко всему привыкаешь.

Я взял деда под микитки и пересадил со стула в ванну, в теплую воду. Он от удовольствия загудел, заворкотал и даже прихлопнул ладонями по воде.

— Ну вот, а то идти не хотел.

Чайник на кухне как раз закипел. Сняв фартук и вымыв два раза руки с мылом, я пошел заваривать чай, предоставив деда заботам матери.

… надо будет выбросить всю нынешнюю мебель, содрать обои и залить квартиру дихлофосом на несколько дней, а то здесь по ночам свет зажечь страшно — на полу просто шевелящийся какой-то ковер из рыжих тварей. Заодно и нынешняя вонь в дихлофосе растворится, а потом, конечно, недельки две отведем для проветривания. Дальше замажем трещины в штукатурке, побелим потолок как следует, наклеим новые светлые обои, чтобы просторнее казалось… мебелишку какую-никакую привезем… и можно будет жить очень даже неплохо.

Я выглянул в окно. Внизу гуляла юная мамаша с ребенком. Она держала его за шарф, а он учился ходить, смешно растопырив ручонки и пошатываясь из стороны в сторону, неловкий в своем толстом теплом комбинезоне. И глядя на них, я вдруг всерьез понял, что хочу иметь свою семью. Настоящую. Не такую, как сейчас. Не развалины.

— Повезли деда, — сказала мама.

Вытащить деда из ванной под силу только мне, он очень грузен и всего боится. Чем скорее это сделаешь, тем легче. И я без рассуждений ухватил его под мышки, рывком поднял и усадил снова на стул. Дед заорал было, но тут же утих, поняв, что ничего особенного не происходит. Мы перевезли его в комнату. Мама заменила белье на кровати, постелила чистые пеленки, надела на деда свежую майку, и после этого я переместил его со стула на кровать.

Бабка все это время равнодушно смотрела в телевизор.

— Чай, наверное, уже заварился, — сказал я. — Выпьем по кружечке?

— Только руки вымою, — сказала мама.

Она у меня героиня, честное слово. На ней из последних сил держится наша распадающаяся семья. Я не знаю, смог ли бы вот так же работать с утра до ночи…

Тут дед громко испустил газы и навалил в чистую постель.

Мы ехали домой. Глаза у мамы были красные от слез.

— Не плачь! — просил я. — Ну что ж поделать…

— Господи, прости меня, грешную, — говорила мама. — Ну как вот тут не просить, чтобы поскорее…

— Может, перевезти их к нам? — предложил я. — Тебе не нужно будет мотаться после работы на другой конец города. И бабке все, глядишь, веселее.

— А отец? — возразила она. — Он ни в жизнь не согласится.

— Уговорим.

— Ты переедешь — одна я совсем останусь. Отец будет пить, бабка на нервы мне действовать — она вон и так говорит, что я деньги у нее ворую. Совсем чокнулась. Господи, неужто и мы стариками будем такими же дурными? Не дай бог! — и мать мелко, стыдливо перекрестилась.

— А я тут девушку себе присмотрел, — сказал я после короткой паузы.

— Да ну! — обрадовалась мать.

— Хотим вместе жить.

— Ну наконец-то! — она явно повеселела. Даже морщины вдоль щек разгладились. — Я думала, ты никогда не женишься.

— Насчет женитьбы пока рано говорить, но в общем… В общем, квартира-то нужна.

— А у нее?..

— Двухкомнатная, с родителями. Она так не хочет.

Мать задумалась.

Тут я увидел в окно знакомую оранжевую куртку моей девушки. Далеко было, не разобрать, она или нет. Ну да во всем городе такая куртка одна, я еще других не видел, сам ей подарил, привез из столицы… Хотел уж бежать к выходу, но только оторвал зад от сиденья, как заметил, что она идет под руку с каким-то парнем, и парень смеется, что-то рассказывает, а она улыбается в ответ.

— Вот видишь, все одно к одному, — сказала мать. — Надо с отцом договариваться. Ты что вскочил?

— Ничего.

Да, все одно к одному, подумал я.

На звонок дверь нам никто не открыл. Я надавил кнопку еще раз и держал ее секунд десять. То же самое. Полез в карман за ключом.

Замок не открывался — дверь была заперта изнутри на «собачку». Мать положила на ступени свою авоську и терпеливо уселась ждать.

Я звонил, стучал, снова звонил…

— Уж не случилось ли с ним чего? — тревожно спросила мать.

Я пнул дверь ногой, словно она была во всем виновата.

Минут через двадцать непрерывного грохота отец открыл дверь. Он был, разумеется, снова пьян в доску и просто ничего не слышал, спал… Не в первый раз.

Но сегодня трогать его было нельзя. Надо ждать, когда он протрезвеет.

Вечером смотрел по телевизору какой-то японский фильм без начала и конца. Терпеть не могу японские фильмы. В этом сын сбрасывал в пропасть старого, обессилевшего отца — что-то у них там было: или еды на всех в деревне не хватало, или уж такой местный японский обычай вроде харакири. В общем, отец в свое время скинул деда, тот прадеда и так далее. И сын прекрасно понимал, что однажды точно так же полетит вниз, отскакивая от склонов горы, будто тряпичная кукла. Но это было непременным условием выживания рода. Жесткая схема.

Не люблю японские фильмы.

Это случилось лишь утром в воскресенье. Он еле поднялся с дивана к полудню и потащился на кухню. А я уже ждал его там.

— Праздник какой, что ли? — спросил он, оглядывая богатый стол, заметил непочатую бутылку «Столичной» и нервно сглотнул. Попросил тихо:

— Налей, плохо мне…

— Садись.

Он выпил сто пятьдесят и заметно приободрился. Поклевал вилкой в сковороде с мясом, сжевал порядочный кусок.

— Вот бы так всегда! А то начинают орать… Налей еще.

— Поговорим, — предложил я, — а потом налью.

— Ты сначала налей, а потом поговорим.

— Ладно.

Наверное, водка хорошо смочила старые дрожжи, потому что он быстро захмелел.

— Вот так надо отца уважать! Отец проснулся — ты его опохмели, выпей с ним. Разве ж я не человек? Я ведь русский язык понимаю, отношение чувствую! А то сразу — орать…

Я согласно кивнул и поднял стопку. Он налил себе еще полстакана.

— За что пьем-то? — спросил он.

— За мою невесту.

— Чего-о?! Жениться собрался? Х-хэ-х!! И скоро?

— Скоро.

— Да-а… удивил. И где жить будете, у нее, что ли? С тещей жить хреново.

— Нет, у меня.

— Где это — у тебя? У бабки? А они куда денутся?

— Сюда.

— Ни-ког-да, — спокойно сказал отец. И радостно улыбнулся. Не так уж он был пьян. И это его спокойствие стояло каменной стеной.

Впрочем, я еще надеялся, что позже он согласится. Поставил на стол вторую бутылку. Теперь он не мог уйти от разговора.

Часа через полтора мы уже говорили громко, не думая о том, слышат ли нас соседи.

— Ишь, простой, бабу завел, а старичье на меня свалить хочет! На кой они мне? Да я их всю жизнь терпеть не могу! Сколько мне твоя бабка крови попортила — не рассказать! Зараза! Всегда она против меня была, что бы я ни делал! Глухонемая, тупая, не понимает ничего, а все ей не так и не этак, учит, как надо, сука! Не зря дед-то от нее гулял, я бы тоже не вытерпел. Этот тоже хорош — шляется где-то вечерами, потом приходит, и вот начинают лаяться по полночи. А тут ты просыпаешься, плачешь. А что я сделать мог — он тогда знаешь какой бугай был? Лошадь на плечах подымал!

— Ты бы пил поменьше, тоже лошадь бы подымал, — сказал я.

— Дурак ты, Эдька! Думаешь, почему я пью? Не знаешь ведь ни хрена, а тоже учить начинаешь. Я бы и рад не пить, но тогда совесть загрызет…

— Чего это она тебя загрызет?

— Не знаешь ты ничего! Мать твоя… жена моя… я ее люблю ведь… а она… Ох, что тут было, пока ты в армии служил! Ох, зачем только ты то письмо прислал! Не надо было этого ничего…

— Что тут еще было?

Он махнул рукой и налил себе еще.

— Сам у нее спроси. Про хахаля еенного. Может, и расскажет что…

— Чего ты хоть выдумал-то, пень старый?!

Но он одним махом влил в себя оставшуюся водку, ушел и лег на свой диван. Притворялся пьяным или нет, не знаю, только больше ни слова не сказал.

Какое еще письмо? Я их за два-то года вон сколько написал. Какое из них? Что он вообще имеет ввиду?

Правда, было одно письмо, за которое себя до сих пор корю — взял и сообщил родителям, да еще с дурацкой гордостью, что меня в Чечню отправляют, духов бить. Ну да я был молод, глуп тогда… и к тому же в Чечню так и не попал, заболел, вместо меня поехал другой, а меня перебросили из учебки на Дальний Восток, и отношения с ребятами поначалу складывались ох как скверно, поэтому оттуда первую весточку домой я отправил лишь месяца через два. К тому времени Грозный уже взяли, народ привык к ежедневному показу искореженной техники и обгорелых трупов по всем программам телевидения… но мама ни разу не упрекнула меня за долгое молчание. Она все поняла. Я запомнил фразу из одного ее письма. «Для меня теперь началась совсем другая жизнь. Мы так рады, что у тебя все в порядке. Я каждый день просыпаюсь счастливая.» Отцовскую болезнь она, конечно, скрывала, и зря, меня могли бы отпустить домой…

Разве что это письмо. Но при чем здесь оно? Какой еще хахаль?..

И что мне теперь делать со всем этим?

— Что делать? — спросил я у мамы. Она слышала все, что кричал в кухне отец.

Сидела молча, уставярь в телевизор. Лишь на секунду оторвалась от экрана, чтобы мимолетно взглянуть на меня. И в ее глазах я успел увидеть так много… что испугался. Какая-то неземная, вселенская глубина и чернота была в них, и я отражался там маленькой букашкой.

Ушел, от греха подальше.

Оказалось, однако, что делать мне ничего не надо, все решилось само собой. В одну из ночей, когда мама была у родителей, дед тихонько отошел во сне. Мать проснулась, а он уже и остыл.

Так она нам сказала.

Деда хоронили в оттепель, природа оттаяла и потекла, как будто шла уже середина марта, а не февраль. Сначала копаля не соглашались вырыть могилу там, где мы присмотрели удобное место — рядом с дорогой, недалеко от автобусной остановки. Они говорили, что земля там сильно утоптана и выморожена на полтора метра. Они вообще не собирались туда идти. Я спросил: за сколько пойдете? Не пойдем ни за сколько. Я сказал: так не бывает. Найду других, а вы только деньги потеряете. Так за сколько? Начальник долго думал и наконец сказал: сто баксов. Я сказал: о-кей.

На поминках, как это и всегда бывает, сначала сидели угрюмо, а потом не в меру развеселились. Многочисленные родственники, давно не видевшие друг друга, имели много тем для разговоров. Все сходились в том, что слава богу, дед отмучился. Под конец уже чуть не песни пели.

Когда вечером мы убрали посуду и столы, мать легла отдохнуть, а отец уже давно спал. Я позвонил своей девушке.

— Привет, ну как дела?

— Неплохо, — сказала она, — ты-то как? Как все прошло?

— Все кончилось, и это главное, — ответил я. — Чем ты сегодня занималась?

— Ой, ужасный день. Пришла из института, голова разламывается, легла поспать часок, потом мыла посуду, готовить ничего не стала, разогрела банку каши, вкусная, потом пила кофе, что ты в прошлый раз принес. Сегодня надо еще прочитать одну толстенную книжку, так что увидеться не сможем, ты уж прости…

— Ладно, мне тут тоже кое-что нужно закончить. Значит, до завтра?

— До завтра.

— Целую тебя.

— И я тебя, крепко-крепко.

Я сдвинул столы на их законные места, попил чайку и ушел в свою комнату. Включил телевизор. Он что-то плохо показывал. Штекер антенны сидел в гнезде плотно, но помехи на экране были явно связаны с плохим приемом сигнала. Я отодвинул занавеску с окна и увидел, что на антенне за день наморозилась гигантская сосулька, не меньше метра длиной. Оттепель. Еще немного, и подпорки не выдержат. Они не рассчитаны на такую тяжесть. Надо было немедленно сбить лед.

Открыв форточку, я попробовал отломить сосульку рукой. Но она и не думала поддаваться. Антенна гнулась, готовая рухнуть. Здесь нужен был короткий резкий удар. Я посмотрел вниз — никого. Под окном пешеходная дорожка, не дай бог кого-то задеть.

Пошел в кладовку за шваброй.

Отец, как на грех, сполз с дивана и не мог на него влезть опять. С трудом я затолкал его на место, взял швабру и вернулся в комнату. Высунул рукоятку в форточку, прицелился и ударил, словно бильярдным кием. Сосулька, отколовшись почти у самого корня, тяжелой торпедой ушла вниз.

— Чистая работа, — сказал я.

Странно, звук падения был вовсе не таким раскатистым, как я ожидал.

Вспрыгивая на табуретку, я уже знал, в чем дело, но боялся разрешить себе даже подумать об этом. Раскрыл форточку полностью и высунулся в нее по плечи…

Ух, от сердца отлегло. Просто дворники сгребли здесь снег в кучу, и моя торпеда утонула в нем, никого не задев.

Наверное, целую минуту я смотрел вниз, чувствуя мелкую дрожь в кистях рук. Потом втянулся обратно в комнату. Сердце колотилось, как у борзой, догнавшей зайца.

Зато уснул мигом.

Следующим вечером я пошел к моей девушке, как и договаривались. Дверь открыла не она, а ее мать, Анна Федоровна. Мы встретились впервые. И ее лицо было каким-то темным, заплаканным. Я не успел ничего сказать.

— Вы, наверное, Борис, — произнесла она с уверенностью.

— Я… — начал было возражать, но она продолжала:

— Произошло ужасное несчастье, Леночка в больнице.

— Что с ней?

— Вчера вечером пошла к вам, видимо, у вас была назначена встреча? И вот по дороге… не знаю, как это случилось, наверное, мальчишки какие-нибудь хулиганили… сшибли с крыши сосульку… или просто оттепель… попало прямо на Леночку, понимаете?! Простите, я плачу… простите…

— Да не может этого быть, — сказал я в отчаянии.

— Я сама до сих пор не могу поверить! За что, ну за что ей это, такая хорошая девочка, господи, а если она умрет, что мне делать тогда?!

— Не может быть…

— Говорю вам, она в больнице, без сознания!

Тут раздался звонок в дверь.

На пороге стоял… юноша — другого слова не подберу, хоть оно мне и претит. Нежный пушок на округлом слабом подбородке, в глазах лукавое любопытство ребенка, совершившего мелкий проступок, за который не выпорют, мягкие руки с длинными пальцами, никогда не поднимавшие ничего тяжелее… н-да. Боря. Поросенок. И вот из-за него?.. Я смотрел с холодным любопытством. Пауза затягивалась. Мать моей девушки (или уже не моей?) не понимала, кто этот еще один молодой человек на пороге ее дома. Потом, видимо, она начала догадываться. Чтобы не усугублять всего этого хаоса, я сказал:

— Мы выйдем поговорить с моим товарищем на одну минуту.

Взял Борю за руку и вывел его на площадку. Закрыл дверь.

Поздним вечером я возвращался из больницы. Было темно, все небо было усеяно крупными звездами. Я ехал по берегу Волги. Фонари вдоль дороги светили слабо. За краем обрыва тьма была непроницаема.

Зачем-то я вышел из троллейбуса на пустынной остановке. Даже водитель, наверное, удивился — зачем? Никаких жилых домов рядом, а время позднее. Однажды я вот так же удивился человеку, сошедшему ночью, в тридцатиградусный мороз, на остановке близ кладбища. Зачем? А кто его знает. Никто никогда ничего не знает.

Подождал, пока уедет троллейбус. Свидетели здесь не нужны. Подошел к обрыву.

За спиной промчалась «Волга» с включенной на полную мощь музыкой. Нездешний, летний мальчик-итальянец старательно выводил своим медовым голосом «Аве Мария». Через секунду музыка уехала дальше, умолкла, исчезла, растворилась в ночи. И стало совсем ничего не слышно.

Вздохнув, я начал спускаться вниз по склону. Каждый новый шаг делал в неизвестность. Лишь на том берегу горел какой-то огонек, слабо мерцая.

И конечно, я упал и покатился, сосчитал все кочки. Казалось, падал в пропасть. Внизу влетел головой в сугроб. Еле выбрался из глубокого снега, отплевываясь и отряхиваясь. Холод проник под куртку, ознобом пробежал по спине. Я подумал: господи, что это я здесь делаю? Надо выбираться. Попробовал лезть вверх по склону, но снег обрушивался, набиваясь мне под одежду. Через пять минут стало ясно, что здесь мне не подняться.

Коротко всхохотнув, я начал движение к тому берегу. Путеводный огонек все мерцал впереди, не гас, подавая мне надежду на спасение, надежду, которую в последнее время я начал уже терять.

В больнице врач сказал, что Лена пришла в себя. Меня к ней не пустили, но Анна Федоровна была у нее и вроде бы немного успокоилась — ее дочь выглядела не так уж плохо. Даже спрашивала про меня. О визите Бори мать ей ничего не сказала, да и сам Боря будет молчать — я очень хорошо его об этом попросил. Он вообще теперь будет держаться от Лены подальше. А там уж ей самой решать… Ревность? Конечно, я ревновал. Но сейчас я все забыл и все простил. А что поделать — ведь я ее люблю. И к тому же эта сосулька — мистика какая-то, честное слово, так в жизни не бывает…

Вот и середина реки. Так скоро! Даже обидно, ей-богу. Летом пытался переплыть, но понял, что не хватит сил, вернулся. А сейчас пешком по глубокому снегу — пять минут!

Огонек сделался ярче, яснее. А вокруг него сгущалась темнота. Что-то огромное и темное было на берегу, там, где горел огонь. Какое-то строение. Я приближался не торопясь. Здесь скрывался некий тайный смысл. Не просто так я сюда пришел, но ради этого… Ну, вот он и ответ.

Здание упиралось в небо островерхим куполом, и такие же купола, поменьше и пониже, располагались вокруг главного. А на нем, прочно укорененный, затмевая собою звезды, рассекал ночное небо огромный тяжелый крест. Он плыл через облака, суровый и непоколебимый на холодном ветру.

Огонь горел, и дверь была открыта.

УПЕРТЫЙ

Рассказ моего приятеля

…Пистолет ему был совершенно не нужен, но он его зачем-то взял и купил. Газовый пистолет, почти настоящее боевое оружие. Предложили — и не смог отказаться от игрушки. Видимо, что-то внутри пробудилось, потребовало заплатить честные трудовые деньги за машинку, весь смысл которой состоял в фырканьи гнусным газом, раздражавшим слизистую носа. Эта пукалка походила на настоящее оружие, и в душе старика хищно взвыли древние боевые трубы, до того мирно спавшие. Он и раньше ощущал нечто подобное, когда ему в руки попадал особенно удобный нож или подходящий обрезок арматуры, но с пистолетом теперь все это было не сравнить.

Впервые в жизни он взял пистолет, сжал его рукоятку, медленно поднял и, старательно щурясь, прицелился во что-то. Вдруг окружающий мир резко изменился. Мир стал сказочно прост и доступен, все его тайны растворились без следа. Все было можно, и все требовало присутствия человека с оружием. Первозданный, вечный хаос становился неожиданно упорядоченным под дулом пистолета. Человек понял, что уже никогда не сможет расстаться с ним. Все решилось мгновенно.

Тесть моего приятеля стал носить пистолет в кармане.

Старик был, что называется, упертый, он моего приятеля не раз удивлял своей простотой. Если чего-то не хотел, то уж готов был сдохнуть, а не делать этого. А то кобенился. Или блины ему были несладкие, или творог несвежий. Жене своей тарелку со щами на голову любил иногда надеть для порядку. Бывало, полчаса не выйдет к столу, к гостям, хоть ты что. Пока его шесть раз не позовут слезно. Ну и вообще…

Про таких говорят: он страха не боится, потому у него и зубы редкие.

Баран, короче.

Иногда на виду у всего двора он подходил к своему древнему «Запорожцу», небрежно совал пистолет в задний карман брюк, картинно отбросив полу пиджака, и говорил что-нибудь вроде: «Ну… поеду разберусь с ребятами». Такой ковбой. Дети смотрели на него восторженно. Взрослые крутили пальцем у виска. А он заводил машину, ехал куда-нибудь часа на два и возвращался невозмутимым героем, только что пристрелившим парочку негодяев.

Если в первом акте пьесы на сцене висит ружье, оно когда-нибудь должно выстрелить, учит классик. Так было и с тестем моего приятеля. Пистолет, постоянно носимый в кармане, неким особым образом воздействовал на психику этого человека. Старик начал искать случая применить его, может, вовсе и не отдавая себе в этом отчета. И, разумеется, нашел.

Проходя однажды вечером мимо гаражей, стоявших на отшибе, он заметил, как две подозрительные личности что-то от этих гаражей волокут. Уже темнело, вокруг, разумеется, никого не было. Тесть оказался лицом к лицу с этими людьми. Почему-то он сразу решил, что они — преступники.

Силы явно неравные, и в другой ситуации старик сто бы раз подумал, прежде чем что-то предпринять. Но пистолет в кармане жег ему тело, просился наружу. Тесть, надо сказать, никогда не считал себя особо законопослушным человеком, он и сам при случае не стеснялся увести то, что плохо лежало, туда, где оно будет лежать лучше. В общем, он был совершенно нормальным человеком, совсем как мы с вами. Просто так случилось: в кармане у него лежал пистолет, а на ловца бежал крупный зверь.

Тесть моего приятеля решил изобразить из себя полуночного борца с преступностью. Он вытащил пистолет из кармана и скомандовал подозрительным личностям поднять руки вверх.

Тесть моего приятеля, хотя и плохо понимал, что делает, однако если уж что-то начинал, обычно старался довести это до конца, пусть даже вопреки здравому смыслу. «Мое слово крепко!» — любил, бывало, повторять он. И, размахивая пистолетом, начал стыдить гадское ворье, которое тащит все подряд. Он волновался, брызгал слюной, слишком близко подступал к своим задержанным и тут же отскакивал от них, опасаясь ответных действий. Опасался он не зря. Майор слушал-слушал, утирал с лица чужую слюну, орал что-то в ответ, закрывая грудью своего отпрыска, а потом вдруг мгновенным движением выхватил пистолет из руки тестя моего приятеля.

Тот изумленно уставился в свою пустую ладонь, не веря, что мог вот так легко попасться. Клюнул на старый прием — переговоры затягиваются, после чего следует быстрая силовая акция. И тут задержанный предъявил ему удостоверение компетентного сотрудника и потребовал документы и разрешение на пистолет.

Разрешения, понятно, у тестя не было. Но был паспорт законопослушного гражданина России. И этот паспорт представитель органов у него конфисковал. А перед этим вместе с сынком, который был едва ли не здоровее своего кругловатого, литого папаши, хорошенько намял бока тестю моего приятеля, дабы неповадно было ему впредь разгуливать по ночам с оружием и задерживать не тех, кого надо.

Вернувшись домой без документов и пистолета, потеряв часть заоблачного самомнения, старик долго не знал, что ему теперь делать. Без паспорта в нашей стране никуда, а мстительный майор не желал его возвращать.

Старик несколько раз ходил на поклон к представителю доблестной спецслужбы, но тот и слушать не хотел пенсионера. Ишь ты, завладел оружием (без всяко го разрешения, регистрации, да и вообще — если у каждого будет пистолет — на кой черт тогда нужны спецслужбы!!!) и тем более заарестовал его так неловко, когда арестовывать людей было обязанностью майора.

Поиздеваться над стариком, видно, было ему в кайф. В тюрьму сажать глупца вряд ли стоило. Наверное, компетентный сотрудник в скором времени все же отдал бы паспорт, однако терпение у старика лопнуло раньше.

Его чувства понятны. Пойманный на глупости, лишенный документа, он как бы перестал существовать в качестве полноценного гражданина своей страны. А ведь всю жизнь вкалывал по-черному, платил налоги, из которых немалая часть шла на содержание тех самых органов!..

Да и что они делали там, у гаражей — может, в самом деле сперли чего? Обидно, очень обидно. «Мент поганый! — ругался старик. — У-у, волчара!»

В один из вечеров мой приятель, придя к своему тестю, застал его порядочно пьяным, расхаживающим по квартире с глуповато-хитрой усмешкой и грозящим кому-то указательным пальцем левой руки. В правой же руке он демонстративно держал гранату «Ф-1». То бишь «лимонку».

Гость остолбенел.

— Уж не на мента ли вы собрались, папа? — Но папа не отвечал и на все уговоры спрятать или лучше совсем выбросить эту дрянь только загадочно усмехался, крепко сжимая в ладони ребристую округлость гранаты. Пытаться отнять у него очередную игрушку было себе дороже, и мой приятель, высказав папе все, что о нем думал многие годы, плюнул, повернулся и ушел. Его терпение тоже было не бесконечным. Достал, просто достал старый пердун!

Дальнейшие события можно в подробностях восстановить по милицейским и судебным протоколам. Дело в общих чертах выглядело так.

Вечером тесть в очередной раз явился на квартиру к майору и потребовал вернуть ему паспорт. Тон его был сух и деловит, а поза по-прежнему горделива. Майор удивился — с чего бы эта ветхозаветная шпана прет таким буром, лезет чуть ли не с ультиматумом — но сдаваться сразу не собирался, для начала послал старика подальше, обещал оставить его навсегда беспашпортным и бесштанным и хотел уже вытолкать деда за дверь, но тот неожиданно извлек из кармана гранату, которую давно держал там в полной готовности к действию.

— Если сейчас не отдашь паспорт — получишь вот это, — внятно пообещал старик. Рука его слегка тряслась от волнения и справедливой злости. Майор, как человек уже поднаторевший в общении именно с этим террористом, опять начал заговаривать ему зубы и мысленно прокачивать возможные варианты действий, но дед дальше ждать не стал. Он бросил гранату под ноги своего врага и сложил руки на груди, подобно Наполеону, наблюдающему маневры гвардии. На себе он, видимо, поставил крест, но ничуть об этом не жалел. Главное тут было — чтобы майор понял, как он ошибся.

Пинком ноги майор забросил гранату в маленькую комнату своей «двушки», где как раз никого не было (жена и сын сидели на кухне, пили чай), захлопнул дверь и увлек за собой старика, падая на пол. Одновременно он крикнул своим, чтобы ложились. Дисциплинированная майорская семья мгновенно выполнила команду.

Грохнул взрыв. Вылетела дверь комнаты, принявшая на себя град осколков, остальные двери распахнулись настежь. Вылетели все окна в квартире. Но люди не пострадали благодаря профессионализму майора.

Ну, дальше было следствие, суд…

Зачитывались характеристики на майора, на тестя. Майор выглядел в этих бумагах ангелом, тесть монстром, хотя сорок пять лет проработал на одном месте, не имея нареканий, а одни лишь благодарности и почетные грамоты…

Прокурор сказал замечательную речь. «Такие, как этот человек, не имеют права находиться среди нас…» Адвокат что-то промямлил в ответ.

Тестю дали шесть лет, под старую-то задницу.

Очень характерно было последнее его слово. Возвысившись над ограждением, словно герой-революционер, обличающий царский произвол, он длинно обматерил майора, ударил левой рукой по сгибу правой и непристойно помахал ею перед собой. «Понял? И так будет всегда! Мое слово крепко!» Кажется, он действительно решил, что дело выгорело. Сказал все, что хотел, устроил демонстрацию как невинно пострадавший… Возможно, всю жизнь мечтал сыграть эту роль.

Майор лишь бледно улыбнулся в ответ. Плевать ему было на весь этот спектакль. Главное — закатать своего врага наподолыне.

Вроде бы все даже остались довольны.

Старику за мелкое хулиганство в зале суда накинули еще месяц, но он не обратил на это никакого внимания.

Теперь вот сидит, ждет. Наверняка выйдет раньше. Таких дисциплинированных трудяг — поискать…

ПОВОДЫРЬ, или ТЕНЬ ОТ СОЛНЦА

Рассказ

Стояли, ждали Хайфмана. Он все не шел. Полчаса, час… Замерзли ноги в тонких ботинках, я прогулялся вдоль дороги, чтобы согреться. Километр туда, столько же обратно. Вернувшись, спросил остальных: ну как? Еще не появлялся.

Откуда-то возник слух, что Хайфмана сегодня может вообще не быть, что он вроде как болен. Но потом сказали, что он все равно придет, работы начинаются уже через десять дней, бригаду нужно комплектовать в любом случае. Произносили фамилию Хайфмана как заветное волшебное слово, означающее работу, деньги, уверенность…

Никто не расходился, все матерились от тягостного ожидания и неизвестности. Курили за вагончиком, щурясь от яркого весеннего солнца, кидали бычки на подтаивающий снег. На солнце плюс десять, в тени минус столько же. Стоять на месте невозможно, двигаться лень, да и незачем…

Где же этот гад?

Наконец к вагончику приблизились двое мужиков — один в потертом ватнике, другой в кожаном пальто. Они поднялись по ступеням, открыли дверь и скрылись за ней.

Вот тебе раз.

— Это Хайфман, что ли, был?

— Ну.

— А который?

— Который в пальто.

— Ясненько. Так чего, пошли?

Никто не решался входить первым. Я постучал и заглянул в вагончик:

— Можно?

— Подождите минуту на улице, — сказал тот, в кожаном пальто.

Он не понравился мне с первого взгляда. Брови срослись на переносице, веки тяжелые, глаза усталые и больные. Наверное, больше всего на свете он хотел сейчас лежать дома, в постели, и смотреть телевизор, а вместо этого его в очередной раз осадила толпа претендентов.

Плохо дело, решил я. Ничего здесь не выгорит. Жаль. Но все-таки решил подождать — чем черт не шутит…

Через минуту, действительно, нас пригласили заходить внутрь.

Вагончик внутри был разделен на две части: как бы прихожую и как бы собственно помещение. Мы столпились возле дверей и с надеждой смотрели на тех двоих, что сидели за столом. Они уже успели разложить перед собой какие-то важные бумаги.

— Кто писал заявления на прошлой неделе? — спросил один из них. — Проходите сюда.

Прошел я и еще один парень следом.

— Фамилия?

— Скворцов, — сказал парень.

— Есть такое заявление. Специальность?

— Экскаваторщик.

— Разряд?

— Пятый.

— Хорошо. Экскаваторщик требуется. Работа в две смены, двенадцать часов в день. Смену отработал — день гуляешь. Выходить двадцатого. Давай трудовую.

Парень вытащил из-за пазухи свою трудовую книжку. Ее долго и внимательно читали, в конце концов он написал еще одно заявление, ему дали накладную на получение спецодежды, и, счастливый, он поскорее убежал.

— Фамилия? — спросил Хайфман, подняв на меня воспаленные от недосыпания глаза.

— Николаев.

Он поискал в своих бумагах.

— Есть такое заявление. Специальность?

— Электрогазосварщик.

— Разряд?

— Пятый.

— Трудовую.

Я отдал ему свою книжку. Он мельком взглянул на последнюю запись…

— Не требуется. Следующий.

— Как не требуется? — спросил я. — Неделю назад требовался.

— Взяли уже, — объяснил он мне. — Приходи через месяц, может, потребуется.

Я не уходил, стоял перед ним и держал в руках хлипкую бумажонку — свое бесполезное заявление недельной давности, с которым уже было связывал какие-то надежды.

— Зачем тогда я вот это писал?

— Не требуется, — повторил он, опуская глаза в бумаги. — Следующий.

Кто-то подошел и встал у меня за спиной, легонько подтолкнул: иди, мол, не мешай, не один ты здесь… Я скомкал бумажку и направился к выходу. Сзади слышалось:

— Фамилия?.. Специальность?.. Разряд?..

Они работали как хорошо отлаженные механизмы. Машины по найму на работу людей. Вербовали новых рекрутов в свое механическое войско. Не давали ни единого сбоя…

Я вышел на воздух.

— Ну что там, как? — встревоженно спросил один из претендентов, которому не хватило места в прихожей.

Махнув рукой, я спрыгнул на землю и пошел к воротам. Все и так было ясно.

Претендент остался переживать.

Ладно, схожу еще по одному адресу. Это займет часа полтора, потому что пешком. Денег на транспорт у меня нет.

Здесь монтировали павильоны для торговли разным барахлом на рынке. И вроде бы работа в этой конторе была налажена неплохо, отовсюду сверкали вспышки электросварки, ветром несло рыжеватый грязный дым, суетились слесаря… Я нашел человека, по виду похожего на начальника.

— Что надо? — спросил он неприветливо.

— Узнать насчет работы.

— Специальность есть?

— Электрогазосварщик, — в очередной раз терпеливо повторил я.

— Книжка?

Я протянул ему книжку. Он просмотрел ее бегло, вернул мне и долго раздумывал, прежде чем что-то сказать. Отвлекся отдать некие распоряжения подчиненным, сделал попытку уйти в сторону…

— Так как? — напомнил я о своем существовании, крепко взяв его за рукав.

— Работа есть, есть! — раздраженно сказал он. — Но я беру только по рекомендациям знакомых. А то принимаешь человека, и он с первого же дня начинает бухать по-черному. А дело делать надо. Так что…

— Да, — сказал я. — Действительно. Зачем мне устраиваться в незнакомое место? Вдруг начальник обыкновенная сволочь? Вдруг он кретин, каких на свете мало? Всего вам доброго.

Ну что ж, раз день с самого утра выдался такой гадостный, имело смысл испоганить его окончательно, не переносить неприятную встречу.

Я позвонил. Через двадцать секунд знакомый голос спросил:

— Кто?

— Это я.

Замок щелкнул, дверь открылась.

— Ты один?

— Один.

— Заходи.

Я зашел и вытер ноги о криво лежавший коврик. Счел необходимым поправить его. Глянул в зеркало, не понравился себе. Впрочем, я редко нравлюсь себе в этом доме.

Мы прошли в комнату.

— Ну, как ты живешь? — спросил он, усаживаясь на диван.

— Как обычно. Без перемен. А ты?

— И я. Кого-нибудь из наших видел?

— Никого.

— И я, — сказал он, усмехаясь. Я усмехнулся в ответ, так, чтобы он слышал. Надеюсь, мой голос был достаточно выразителен.

— Читал какие-нибудь новые книги? — продолжал спрашивать он.

— Да нет, — соврал я. — Перечитываю старые. Новые что-то не цепляют. Мы уж как-нибудь перебьемся классикой.

— И то верно, — согласился он. — А я тут, знаешь, новые кассеты купил. Посмотреть. Представь такое дело.

Да. Я представил себе выражение лица человека, продавшего ему кассеты.

— Надеюсь, ты получил от этого удовольствие.

— Не зря надеешься. У тебя время есть?

— Сколько угодно.

— Давай посмотрим.

— Давай. Что у тебя здесь? «Маска», «Терминатор». Старье. Ты их раньше не видел? «Маска» — хороший фильм, — сказал я.

— Ставь.

Магнитофон хищно заглотил кассету, по экрану телевизора побежали мутные полосы.

— Перво-наперво возникает город на берегу океана, — начал комментировать я. — Видимо, где-то недалеко в море идут монтажные работы под водой. Представь, показывают сварщика в акваланге, он держит в руках горящий резак…

— Дану!

— Точно тебе говорю. Никуда без нас… И вот он случайно видит древний ржавый сундук, полузасыпанный кучей камней. Сундук обмотан цепью. Водолаз начинает эту цепь всячески развязывать, распутывать, и даже рвет ее монтажкой. Удивительно, однако ему это удается…

Фильм длился около полутора часов, потом мы смотрели приключения вдруг ставшего хорошим робота-убийцы. За это время я истратил весь свой запас красноречия, да и языком уже еле двигал. Теперь я начал понимать, как нелегок труд переводчика.

Мой друг часто обращал лицо свое ко мне, то есть к тому месту, где, как он полагал, я должен был находиться. И на лице его часто появлялась ироническая усмешка. Я гадал, что же он хочет мне сказать, но спросить первым почему-то не решался. Делал вид, что очень занят комментарием. Наконец он сам высказался.

— Наверное, ты рад, что это обычный фильм. А если бы я попросил тебя прокомментировать порнуху?

Я рассмеялся, а потом задумался.

— Пожалуй, там нечего было бы рассказывать. Он сверху, она снизу. Потом наоборот. Потом еще как-нибудь. И все.

— Вот чем отличается порнография от всего остального кино. Не о чем рассказывать, — и мой друг значительно поднял палец.

Я решил, что он прав.

— Который час?

— Семь.

— Как насчет шлюх?

— Сейчас позвоню. Только ты не обижайся, себе заказывать не стану. Просто посижу тут…

— Денег нет?

— И это тоже.

— А что еще? Жены боишься? Ты же вроде собирался разводиться, так чего ж теперь…

— Пока это туманно-неопределенно, — сказал я. — Может, еще помиримся. Все-таки ребенок.

— Оцени теперь прелесть холостяцкой жизни, — заметил мой друг. — Взять хоть меня. Никому и ничем я не обязан. И наоборот, многие обязаны мне. Я целый день свободен, делаю, что хочу. Правда, это уж не связано с отсутствием жены… но все равно. Гораздо хуже было бы, если б она постоянно сидела тут, жалела меня и ухаживала. Верно?

— Тебе лучше знать, — сказал я.

— Вот именно. Верь моим словам. Мне лучше знать. Она бы постоянно шарахалась у меня из-под ног, и в конце концов я ее прогнал бы. В результате она стала бы несчастной на некоторое время, а меня мучила бы совесть. Я не люблю, когда меня мучит совесть. Я ведь, в общем-то, ни в чем не виноват, и никогда виноват не был. Ты же знаешь, это мое кредо.

Да, я знал его кредо. Он никогда ни в чем не был виноват. Виноваты были всегда другие. К примеру, я. Тяжело и страшно виноват перед ним. Он прав. Ему всегда везло в этом смысле. Не дай бог никому такого везения…

Проститутку привезли через полчаса. Это была довольно несимпатичная девка, и с первого взгляда вряд ли кто мог бы определить род ее занятий; впрочем, дело свое она знала туго, деньги потребовала вперед, передав их сразу же «быку». Тот, спросив разрешения, прошел на кухню и закурил, деликатно выдыхая дым в открытую форточку.

— А ты что, не будешь? — спросил он меня, кивнув в сторону комнаты, откуда доносились возня и притворные стоны.

Я покачал головой.

— Имей в виду, скидки за это мы не делаем, — предупредил охранник. — У нас почасовая оплата.

— Знаю.

— Что, должен ему? — охранник снова кивнул в том же направлении.

— Не расплатиться.

— Хреново, — посочувствовал он. На том разговор и кончился.

Вскоре путана вышла из комнаты, одергивая юбку. Мой друг появился следом за ней. На лице его было написано легкое разочарование.

— В следующий раз, — сказал он мне, — ты сразу заказывай женщину в теле. А то прислали какую-то швабру — подержаться не за что.

— Кончил — значит, кончил, — сосредоточенно копаясь в сумочке, заметила «швабра».

— Все нормально? — спросил ее охранник.

Она махнула рукой — поехали.

Когда дверь за ними закрылась, мой друг спросил:

— Она хоть не страшная была? В смысле, морда-то?

— На один-то раз — как раз.

— Я так и думал. На кого похожа?

Трудный вопрос. Физиономия девки была незамысловатой, что-то такое общее, подходящее под определение «третий сорт еще не брак». Трудно было подобрать кого-либо похожего на нее, и в то же время легко. Но мой друг хотел от меня совсем иного.

— Помнишь, у нас в школе Будникова училась? Вот на нее чем-то. Но маленько пострашнее.

— А может, ты просто не узнал? Может, она и есть?

— Вряд ли. Я слышал, она сейчас где-то бухгалтером…

— Небольшой приработок, — усмехнулся мой друг. — А если это еще и приятно, какая женщина откажется?

Я через силу издал смешок.

Вспомнил, как все случилось.

Его приставили ко мне в ученики. Я удивился — рановато мне кого-то учить, да и не хочется совсем. Но никто не спросил моего согласия, и все равно мне нужен был подсобник. Сварщику работать с подсобником удобнее. И есть даже такое правило — одному не работать. Это чтобы было кому оттащить и откачать тебя в случае чего. Но у нас все плевали на это правило. А тут вдруг спохватились…

Стали мы работать вместе. Он смотрит, учится. Я снисходительно поясняю, что и как. Я учитель, он ученик. Но был и другой уровень отношений. Оба мы читали одни и те же книги, смотрели фильмы. То есть интересы совпадали. Я даже на работу стал ходить без отвращения — было теперь с кем поговорить. И эти восемь часов в день не пропадали зря.

Вообще-то мы учились в одной школе, но в разных классах, и тогда знакомства не свели. А теперь вот неожиданно приоткрылась завеса.

Мы даже начали ходить друг к другу в гости. Чаще он ко мне. Я только потом понял: жена моя ему нравилась. А так ходил и ходил, почему бы нет. Выпивали, естественно. Отмечали великое множество праздников. Как-то на Восьмое марта набрались хорошо, он пригласил танцевать мою жену, я — его подругу. И слишком уж тесно он к ней льнул, этого нельзя было оправдать даже выпитой бутылкой. Вот тут до меня и дошло, почему он ко мне зачастил. А я-то, дурак… Хотя этот инцидент сразу же свели к шутке, и мы посмеялись все вместе (он вообще любил шутить, разыгрывать, настроение человека чувствовал очень тонко, я всегда этим восхищался и был одно время даже очарован), но…

Нехорошее чувство осталось после этого праздника. Я затаил обиду. Тут еще жена стала масла в огонь подливать: мол, Виктор то да Виктор се, и денег у него не в пример больше, и общительный он. Не как я…

Да, он был яркой личностью. Впрочем, почему был?.. Одевался всегда безупречно, в неглаженых брюках из дому ни разу в жизни не вышел, прикуривал только от золотой зажигалки, которой, кстати, весьма гордился — выиграл ее у кого-то на спор, что пройдет по самому краю крыши семнадцатиэтажного дома… Он никогда ничего не боялся, лез в драку первым, был уверен, что родился в рубашке или кто-то его заговорил от несчастий. Я долго не понимал, зачем он вдруг бросил свою благополучную фирму и устроился к нам. Он говорил: мечтаю научиться работать своими собственными руками, а не только головой. Потом до меня дошли слухи о какой-то нехорошей истории. Репутация была испорчена, и двери других фирм закрылись перед ним навсегда.

Подруг Виктор менял довольно часто, они все были от него без ума. Такой вот славный рубаха-парень, и на его фоне я, конечно, смотрелся бледно.

В общем, начались у меня в семье из-за него нелады. Я зубами скрипел от внезапно пробудившейся ненависти, но пока ничего не делал, надеясь, что неприятности как-нибудь сами собой пройдут — мало ли, бывает же черная полоса в жизни. В это время все и произошло.

Как-то послали нас резать старую вентиляцию в цеху, где шел капитальный ремонт. Там уже все станки были сняты и убраны, одни только голые стены да несколько железных бочек рядом с тем местом, где нам предстояло резать. Я обсмотрел там все и говорю Виктору, который в это время баловался своей зажигалкой: ладно, пойду за инструментом, а ты проверь, что в тех бочках, уж больно подозрительные. О-кей, сказал он, в очередной раз откинул крышку зажигалки и взглянул на меня сквозь вспыхнувшее полупрозрачное пламя. Я молча развернулся и ушел. Минут через пять, сматывая шланги резака, услышал мощный глухой хлопок, бросил все и побежал, по пути крикнул людям, чтобы вызвали врачей.

Он лежал на полу лицом вниз, в луже собственной крови, возле тех самых бочек, одна из них была словно банка тушенки, взрезанная консервным ножом — днище отсутствовало, а стенки, подобно лепесткам цветов, разошлись по швам и раскрылись наружу. Виктор был без сознания, когда я перевернул его, он не издал ни звука. Зато я едва не орал от ужаса — его лицо превратилось в один огромный кровяной вулкан, там не разобрать было ничего — ни глаз, ни рта, ни носа…

Он довольно долго был в подвешенном состоянии между жизнью и смертью — черепно-мозговые травмы оставляли мало надежд. Но, к удивлению врачей, потом быстро пошел на поправку, и вроде бы даже никаких особых последствий в его психике не обнаружилось, по крайней мере, на первый взгляд.

Ему изваяли новый нос, вылепили губы, вставили фарфоровые зубы, но глаз вернуть не смогли.

Пока он лежал в больнице, парящий между небом и землей и подключенный к хладнокровным приборам, меня пытала строгая комиссия. Что произошло? Почему бочка взорвалась? Да если бы я сам это знал… Спасло лишь то, что люди видели меня во время взрыва совсем в другом месте. Значит, бочка взорвалась не по моей вине. А не доверил ли я свой инструмент неопытному ученику, что и могло стать причиной трагедии? Нет, моя телега с резаком и газовыми баллонами была на виду, на своем обычном месте, я ведь за ней и пошел…

А что было перед тем, как вы, товарищ Николаев, пошли за инструментом?

Я просил Виктора посмотреть, что в тех бочках.

Все ясно.

На всякий случай меня уволили с волчьим билетом. Виктора — тоже. На всякий случай.

В тех бочках когда-то был керосин, но его давно слили, и бочки закрыли опять. Пары керосина остались. Виктор открыл одну из бочек и заглянул туда. Ничего не увидел. И затем то ли по недомыслию, то ли по наглой уверенности, что ничего с ним не случится, зажег огонь, поднес его к отверстию и опять заглянул внутрь.

Он сам потом рассказал об этом, когда смог говорить.

Я вовсе не хотел ничего подобного, но случилось именно так.

— А ты знаешь, — сказал Виктор, — мне Будникова нравилась.

Знаю, потому и сказал.

— Я уже лица ее почти не помню, давно не видел, но помню, что нравилась. Вот бы с ней…

— Ну, не все в моих силах, — сказал я.

— А что, — оживился он, — если долго бить на жалость, то в конце концов любая баба отдастся. Ей-богу.

— Давай не будем проверять, — предложил я. — Как-никак школьная знакомая. Стоит ли марать прошлое?

— Как ты не поймешь, — сказал мой друг со вздохом. — У меня сейчас индульгенция на любые грехи. Наказание я уже понес, а преступления совершить не успел. Все ходы теперь — мои!

Мне хотелось сказать ему, что наказания без преступления не бывает, наши органы не ошибаются, да и сам он во всем виноват — зачем играл с огнем, разве непонятно?.. Но я, конечно, промолчал. А он продолжал развивать тему.

— Я теперь не вижу. Но слышать-то могу хорошо! И я слышу, что мир ничуть не изменился после моих страданий. А если б ты знал, как мне было больно. Я думал тогда: кончится эта боль — и все, мир станет совершенным, большего мне не надо, только бы кончилась боль. Наверное, так думает каждый, кому больно. Но вот я немного опомнился, и что же? Оказалось, на мою боль всем было плевать. Врачам, жалевшим наркотиков, начальству, мгновенно уволившему меня без пособия по инвалидности, всем знакомым… Господи, Наташка даже в больницу ко мне не пришла, сука! Я бы сам ее не пустил, прогнал бы, но почему она даже не пришла, как будто между нами совсем ничего не было?! Только ты… ты хоть рядом был… Всем было наплевать на мою боль. И она не прошла. Она вот где-то здесь.

Мой друг постучал себя кулаком по груди.

— И если бы я только знал, кого мне за эту боль благодарить и какая сила сделала так, что я ослеп… я бы не просто уничтожил этого человека. Я бы не оставил о нем и воспоминания. А если это не человек, а бог или дьявол, то я убил бы и их, не сомневайся. Но пока я не знаю, я могу заняться более простыми проблемами. Могу выполнять все свои запретные желания, поскольку у меня есть теперь такое право. Могу сотрудничать с бандитами и брать у них деньги за хранение наркоты, не испытывая угрызений совести. Кто сможет мне сделать хоть что-то, если даже меня и поймают? Ничего даже близко к тому, что я уже испытал. Вот ты помогаешь мне — а почему? Потому что интуитивно признаешь это мое право. Человек, выкинутый из общества, не обязан жить его условностями. Я и не живу ими. Закон у меня теперь один — моя воля!

Я молчал. Хорошо, что он не видит моего лица.

Виктор достал из кармана платок и вытер потный лоб.

— Впрочем, что это я расшумелся. Давай чаю попьем.

— Давай.

И мы пошли на кухню.

За третьей чашкой я рассказал ему про недавно вычитанную в каком-то журнале статью о последних достижениях микроэлектроники. Там обещали скоро сделать миниатюрные видеокамеры, которые можно будет вживлять в нервную систему человека, чтобы они выполняли роль глаз. А он рассказал мне, что вроде бы уже сейчас в Японии делают пересадку глаз, только это, конечно, чертовски дорого, даже его бандитам не по карману, а вот если действительно разработают электронные глаза, да поставят их производство на поток, то лет через пять-семь можно будет купить. Он в этом и не сомневался.

— Когда я снова буду видеть, — уверенно произносил он, совершая плавные широкие жесты руками, — я пересмотрю все фильмы за эти потерянные годы. Это вполне реально.

— И очень даже просто, — сказал я.

— Мне сказали, есть такой хороший фильм «Запах женщины»… Только б не было войны, — серьезно сказал он.

— Да, только б не было войны.

— Кстати, как у тебя с работой? Устроился?

— Нет пока.

— Вот что, иди ко мне поводырем. Буду хорошо платить. Больше, чем ты получал на старом месте.

— Подумаю, — обещал я сдержанно.

— Я серьезно. Обязанностей минимум. Это ж лафа. И никаких налогов!

— Подумаю.

Вскоре я попрощался, сказал, что зайду через неделю. Он проводил меня до дверей.

— Слушай, — сказал я, обернувшись на пороге, — а вот ты, когда в больнице лежал… без сознания… видел что-нибудь?

— В смысле? — удивился он. — А-а, понимаю. Успокойся. Нет там ничего. Ничего и никого. Никуда я не летал, не видел свет в конце тоннеля. Темно и холодно. Небеса пусты.

Я медленно повернулся и вышел. Он закрыл за мной дверь. В глазах у меня еще долго стояла его горделивая и жалкая фигура.

Дома меня ждала Юлька — поцеловала, внимательно обсмотрела… Я глубоко вздохнул, освобождаясь от груза сегодняшних неприятностей.

— Ты опять был у него?

— Да.

— Ну и как он?

— Хуже.

Она помогла мне снять пальто.

— Что с работой?

— Пока ничего.

Юлька вздохнула. Я смотрел в сторону. Это такой стыд, что не сказать словами. Как она терпит? Почему?..

— Ваньку в саду в угол поставили.

— За что?

— Влез на дерево.

— Молодец. Не упал?

— Что ты!

— Ну, дважды молодец.

— Давайте ужинать.

— Что там у нас сегодня? — преувеличенно небрежно спросил я.

— Кура.

— С гарниром из Арагвы?

— Для одного ужина многовато будет, — сказала жена.

— А откуда такая роскошь? Мы с тобой получили наследство из Америки?

— Нет, просто приходила мама…

— Ясно.

Еще одно маленькое унижение. Теща принесла курицу для внука. Ладно, переживем и это, съедим курицу все втроем. Пусть это будет нашей общей тайной.

Ночью я спал плохо, видимо, так на меня повлияли сегодняшние разговоры и фильмы. Мне приснилось, что атомная война все-таки произошла, мы остались с моим другом одни на белом свете и бродили по берегу горячего океана. Он смотрел на меня своими новыми блестящими глазами-камерами и говорил: «Мне нужны батарейки для моих глаз. Ищи батарейки, иначе я скоро снова ослепну. Не дай мне опять ослепнуть, ищи батарейки…» И протягивал руку, собираясь положить ее мне на плечо. Я знал, что нельзя дать ему сделать это, иначе я навсегда стану его поводырем…

Резко открыл глаза.

Слава богу, это мне только снилось!

«Господи, только б не было войны! Только б не было!!»

МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ

Идиллическая история

Когда Веру Силантьеву судили, народу набился полный зал. Не каждый день удается увидеть такое. Цирк! Еще бы, ведь эта пожилая женщина чуть не угробила здоровенного мужика, мастера спорта по боксу.

Для кого-то она была героиней, для кого-то преступницей. Судья во время разбирательства призывал публику к порядку, грозно стуча молотком; он даже пообещал выгнать всех вон, если не будет тишины. Но вот порядок восстановился и процесс двинулся своим ходом. Были вызваны многочисленные свидетели, с помощью которых и удалось восстановить картину происшествия…

Поздно, поздно вышла Вера Шилова замуж за Павла Силантьева, в тридцать семь лег, и о детях, конечно, речи уж не было. Представить себя с животом не могла — перед людьми стыдно. Павлуша-то хотел сына, наследника (ему под пятьдесят тогда подкатило) но как-то неуверенно, словно сомневался — и жена, видя это, однажды втайне от него сходила в поликлинику, совершила там непоправимое, потом месяц болела, и врачи сказали ей, что теперь детей точно не будет. Она только головой мотнула: и не надо нам. Не сомневалась нисколько.

Выйдя из больницы, пересмотрела старые семейные фотографии, где была запечатлена еще девочкой, поплакала немного, а потом убрала их подальше на антресоли. Навсегда.

С тех пор у Силантьевых не случалось больше никаких затруднений и разногласий. Мужа своего Вера очень любила.

Работала она обмотчицей в депо, перематывала сгоревшие электродвигатели, сидя в маленьком удобном цеху. Коллеги у нее были два мужичка, и целый день они посиживали, чаек попивали, проволоку мотали и разговоры разговаривали.

Первый мужичок тихий был, маленький, боязливый, он чаще слушал, иногда подавая язвительные реплики, и очень был похож на мелкого грызуна, опасливо поглядывающего из своей норы; ну а второй был широкий, разливистый болтун-балагур. Болтун любил Веру подначивать всяко, да она ничуть не обижалась, посмеивалась только. Закончив в свое время техникум, привыкла считать себя чуть-чуть повыше да поумнее большинства окружающих. Может, оттого и замуж в молодости не вышла. Предлагали ей, да она разборчивая была, гордая, цену себе знала…

Любила Вера в разговоре употреблять разные сложные и загадочные слова. Говорила о каком-нибудь мужике: «Он такой экспансивный!» Или о женщине, которая не вызывала у нее одобрения: «Инфернальная дамочка!» Коллега-болтун пародировал эту ее привычку, но Вера только все посмеивалась.

Народ вокруг считал ее интеллигенткой.

Павел из-за этого долго боялся к ней подойти, заговорить, хоть и сам человек солидный, видный. Все-таки бригадир монтажников — это тебе не просто так. Двадцать человек в подчинении. Разные люди попадаются, и пьянь, и нервные, а ты вот попробуй поруководи. Силантьев много где работал и был всегда на хорошем счету. Если дело какое ответственное — поручали ему, знали: не подведет. Вот и сюда перевелся недавно по особой рекомендации с военного завода. Надо было помочь людям.

Однажды он прибежал к обмотчикам ругаться из-за отремонтированного движка, который опять сгорел уже на второй день. Все дело из-за него встало. Павел ворвался в цех потный, яростный, на взводе, открыл было рот, чтоб обматерить бракодела-балагура… И ничего не сказал, увидев Веру. Смущенно покашлял в кулак, вызвал балагура в коридор, спросил: а кто такая? Вера ее зовут, сказал испуганный обмотчик, пытаясь оторвать от себя скрюченные пальцы Павла Силантьева, которыми тот как бы невзначай ухватил его за ворот рубашки.

Вера, сказал Павел задумчиво. Вера… Ладно. Ты вот чего, ты движок мне обратно перемотай, но на этот раз качественно, понял? Да понял, понял, гарцевал перед ним балагур, словно конь на узде. И вот чего, добавил Силантьев очень тихо, ты ее не трогай, не обижай.

Долго смотрел Павел на Веру издалека, пока однажды на вечере, посвященном 8 Марта, не набрался, как мальчишка, храбрости подойти и пригласить ее на танец. Она, в простом открытом платье притягивавшая всеобщие взоры, королева бала — пошла охотно.

— Фу, табаком от вас, Павел Егорович, — для начала кокетливо прикрыла белой рукой напомаженный вишневый рот. И от этого ее движения Павла словно кипятком ошпарило, он покраснел и стал задыхаться, чего с ним раньше никогда не случалось. Вера аккуратно постучала ладонью по его спине. — Да вам надо бросать курить!

— Это можно, — сказал Павел. — Я уж и сам хотел…

— Считайте, что я лично в этом заинтересована.

Задорно и весело взглядывала на него, ни слова больше не говоря, словно знала о чем-то. Как не знать, когда балагур все уши прожужжал, сосватал ее давно.

Дотанцевали, он проводил ее на место.

Она о чем-то визгливо посмеялась в углу с подругами. Павел решил: это о нем — и разозлился. Чертова кукла! Хотел уже уйти, направился к выходу, но тут объявили белый танец, и Вера прошла прямо к нему через весь зал. Наперехват. Он глазам не верил. Неужели правда? Улыбнулась:

— Я приглашаю вас, Павел Егорович, — и положила руки ему на плечи.

Осторожно держа ее, боясь сжать чуть посильнее, обидеть неловкими своими руками, он снова начал задыхаться, сердце у него сдавило, и он понял: вот все и решилось. В этот самый момент. Словно где-то высоко-высоко ударил колокол, и чистая нота еще долго висела в гудящем пространстве.

Теперь без Веры он не сможет…

А она сказала:

— Знаете, вам хорошо бы усы сбрить!

— Это можно, — ответил Павел без запинки, уже привычно, — все в наших руках.

И на следующий день явился на работу безусый, как юнец. Помолодел ощутимо. И больше не курил никогда. Странное дело — всю жизнь был сам с усам, и вдруг…

Но все женщины сошлись во мнении, что так ему действительно лучше. Стал похож на интеллигентного человека. А то был деревня деревней.

Дачу Павел и Вера Силантьевы купили на десятом году счастливой совместной жизни. Участок продавался что-то совсем недорого, а место хорошее, и вода рядом, и до автобусной остановки недалеко. Был на участке кирпичный домик, вернее, одни только стены без крыши, и был работы непочатый край.

Павел увидел это — и загорелся. Давай купим! Смотри, какая красота! Крышу сделаем, баню построим и можно жить хоть все лето! А? Ну давай купим! Ведь пенсия скоро!

Павел раз и навсегда решил: в их браке главный человек — Вера; он негласно поставил ее над собой начальником, и хоть с виду все решения принимал сам, но только с одобрения супруги.

Два месяца уговаривал ее, пока она согласилась.

Вера — человек не земляной. Родилась-то в деревне, но еще девчонкой оттуда уехала и уже забыла, что такое мыться в бане по-черному и носить воду в ведрах. От деревенской жизни только в памяти и осталось почему-то, как сено однажды летом гребли, стога метали; тятя вилами наверх стога подает охапки, а она с граблями принимает… «Поберегись!» — кричит тятя и улыбается весело. Опасная штука эти вилы.

Красиво, но сколько времени прошло… Не хотелось ей теперь растить картошку и вообще что бы то ни было, когда все можно без хлопот купить в магазине. Не желала она таскать навоз и воду, и уж особенно не хотелось ей сытно кормить комаров по ночам.

Но мужу отказать не могла. Ведь Павлуша такой с ней добрый да ласковый.

И они приобрели участок.

Павел позвал нескольких мужиков с работы, они за два дня сладили отличную крышу, покрыв ее толем. Теперь было где спрятаться от дождя. Это вдохновило Павла на дальнейшие подвиги. Он приволок и установил дверь, врезал замок и недели две после ходил вокруг довольный и счастливый. Его дом, его и ничей больше! Он был тут полновластный хозяин. Павел несколько раз на дню закрывался в доме на замок, стоял посередине комнаты, сжимая в руке остро наточенный топор и обводя глазами окружающее пространство. Чутко прислушивался к малейшему шороху и скрипу… Эта поза была ему самому непонятной: то ли решал, что делать по дому дальше — строил планы; то ли во всеоружии ждал незваных гостей. Он словно томился в предчувствии опасных событий, в которых ему самому-то уже не доведется участвовать.

Его деда раскулачили в двадцатых. Однажды ночью подъехали добрые люди в форме, с револьверами и готовой подводой. Это были односельчане-голодранцы, не умевшие и не хотевшие работать. У новой власти они почему-то были в особой милости. Парни схватили топоры, но бабка так заголосила, что дед, на нее глядя, только бровью повел, велел — бросьте. Перебьют всех из револьверов прямо здесь, как курей. А так, может, еще спасемся… Эх, и никто на помощь ведь не придет, тоскливо вздохнул дед, люди сидят по домам, дрожат и ждут. Хоть бы в колокол ударили, может, нехристи эти испугаются да сбегут или вообще исчезнут, бессмысленные…

Зря надеялся. Погрузили его со всем семейством и отправили на станцию, потом куда-то в Сибирь, где дед и сгинул безвестно, а его огромное справное имущество растащили. Из большой семьи Силантьевых на родине остался лишь Егор, будущий отец Павла — его успели предупредить, когда он шел из соседней деревни от зазнобы. Так Егор и мыкался по чужим углам, несколько лет старался не попадаться на глаза начальничкам… Только после войны, вернувшись на родину полным кавалером ордена Славы, он смог почувствовать себя более или менее полноправным человеком, женился, родил детей — и Павлу, старшему своему, рассказал все как есть, а тот запомнил накрепко.

Павел уехал в город; когда он уже работал бригадиром, ему не раз предлагали вступать в партию. Он только смущенно и упорно отказывался — не чувствую себя достойным — и из-за этого имел даже неприятности с руководящими идеологическими товарищами. Потому остался всего лишь бригадиром, но уж тут крепко был на своем месте, не сковырнуть.

Иногда, обняв Веру за плечи, он водил ее по участку и показывал: вот здесь мы пробьем скважину, чтобы пить чистую воду, здесь поставим баню, здесь выкопаем яму для компоста… а тут высадим яблони, представляешь, какая красота будет весной, когда они зацветут? Лицо Павла при этом светилось вдохновенным счастьем, Вера такого лица у него и не видывала, и хоть сама-то не понимала, что же такого хорошего в яме для компоста, но согласно кивала и неопределенно улыбалась, скрестив руки на груди. Она любила мужа, своего Павлушу. Правда, на даче он запрещал называть себя так, тут он был Павел Егорович, по крайней мере Павел, а в городе как угодно, даже еще по дороге в город снова превращался в ручного Павлушу. Однако все эти деревенские хлопоты вызывали у нее подспудную тревогу.

Здоровье Павла было неплохим, во всяком случае, он ни на что особенно не жаловался. А ведь в его возрасте, и даже еще раньше, начинаются всякие болячки, это Вера знала хорошо. Сердце, желудок, суставы… В депо она насмотрелась всякого. Большинство мужиков не дотягивало и до пенсии, что-то совсем не хотели они жить на белом свете. Кого водка убивала, кого работа, кого что… Или, если дотянул, буквально годика через два смотришь — опять нету мужичка, висит только на стене траурное объявление с фотографией: дескать, так и так, преставился бедняга, приходите поминать, люди добрые. Какое-то словно поветрие косило их; видать, решали зря небо не коптить, и бабы под старость оставались бедовать одни. Хорошо, если у кого дети взрослые, помогают, ну а нет? Страшно.

У Веры никаких излишеств Павел себе не позволял, пил редко, вел себя солидно. Вот только с дачей этой, думала она, завязался зря, сидел бы лучше дома, смотрел телевизор. Нет, мотался туда каждый свободный день, чего-то там копал, рубил, стучал молотком. Все спешил. И высшим счастьем в жизни для него было поехать на дачу, заняться делами. Он еще дня за три до выходных начинал мечтать: вот поеду… сделаю то-то и то-то… а потом еще чего-нибудь… вот поеду…

Перемены на участке Вере были очень заметны, потому что довольно часто в выходные она предпочитала посидеть дома с какой-нибудь умной книжкой, вместо того чтобы месить грязь на огороде. Иногда так приедет, посмотрит — откуда что взялось? Вот уже и щитовая терраса к дому пристроена, и труба торчит (печку где-то раздобыл, установил), и тропинки проложены аккуратные, посыпанные чистым песком… Да, муж ее на все руки был мастер, и проблем для него не существовало. Любая деревенская работа была ему откуда-то знакома, а если не знал чего, то с легкостью перенимал у людей, в этом деле опытных.

Павел часто оставался там ночевать, путь неблизкий, да и на транспорт что зря тратиться? Вера скучала по нему в такие дни, тревожилась, и, собравшись с силами, наутро все-таки ехала на дачу, имея в авоське судок с нажаренными котлетами и вареными яйцами.

Муж обычно бывал занят какой-нибудь работой, но, завидев Веру, бросал все, шел к ней, неловко обнимал, отнимал сумку, бормотал что-то вроде: «Ну вот… зачем такую даль тащилась… я тут и сам не пропаду… отдыхай, ведь завтра на работу…» и чуть не плакал от нежности. А иногда и плакал в самом деле — тайком, уйдя в дальний угол.

Баня у него обычно бывала уже натоплена, и они вместе шли париться.

Вера телом была еще крепка и статна, даже некоторые из молодых женщин ей завидовали. Ну а чего ж, детей не вынашивала, не выкармливала. Муж с удовольствием смотрел, как в предбаннике она раздевалась и быстро прошмыгивала в парилку, прикрыв наготу руками. Павлу это страшно нравилось, а еще больше нравилось, когда она просила его отвернуться. Он усмехался, басовито кашлял, но и не думал отворачиваться, чем страшно смущал Веру, а потом шел следом с вениками наизготовку, чувствуя в теле приятную истому.

Через несколько лет Силантьевы обустроили свою дачу, не до конца, конечно, а так, почти. До конца-то все разве сделаешь. Павел прикидывал, что работы впереди еще ой-ой сколько.

Но оказалось, ошибался он. Его труды и дни на земле были сочтены.

Как-то по весне, вскопав особенно длинную и широкую гряду под картошку, он устало выпрямился, опершись на лопату. Минут десять стоял неподвижно, крепко задумавшись, ни на что вокруг не обращая внимания. А может, просто слушал соловья, выдававшего нежные, сказочные трели в ближайшем кусте. Потом, оставив лопату немым восклицательным знаком торчать посреди гряды, он прошел в дом, где Вера уже собрала поесть и как раз заваривала чай из первых смородиновых листьев.

Павел тяжело опустился на табуретку и прилег грудью на стол. Вытянул перед собой руки и в такой странной позиции сидел некоторое время. Потом позвал тихо:

— Вера-а…

Жена не услышала его в трех шагах, так тих был его голос.

— Вера… слышишь…

Наконец она оторвалась от заварника и посмотрела в его сторону. Павел сидел за столом и плакал, беззвучно и так горько, что ей в первую секунду стало даже смешно (вот расселся старик и ревет чего-то), а после просто страшно, хоть беги из дома вон.

— Все, Вера… отработался, — сказал Павел, глотая соленые слезы, текущие ему прямо в рот. — Умру сейчас.

— Ты что! — взвизгнула Вера. — Ты что такое говоришь, Павлуша! Ты меня не пугай, пожалуйста!

— Не пугаю я, Вер, прости. Только умру вот сейчас, понимаешь? Рука болит… левая… о-ох, тянет, зараза! Не успел я… не успел…

Повторяя эти слова, он смотрел на свой весенний полувскопанный участок, на солнце, так ярко сиявшее в небе, что, судя по нему, никакой смерти в мире быть просто не могло; на яблони, уже покрывшиеся нежным белым первоцветом. Оглядел он и свой почти достроенный дом.

— Не успел…

— Да чего ты придумал-то?! — визжала напуганная до истерики Вера. Вся интеллигентность слетела с нее в один миг. В словах мужа нельзя было сомневаться. — Чего ты помирать собрался? Ты живи! Как я одна без тебя? Ты обо мне-то подумал?! Да я сейчас побегу «скорую» вызову, обожди помирать-то!

— Прости, — сказал Павел почти нормальным голосом. Видно было, что он старается взнуздать себя, скрепиться. — Рука… видишь, рука левая тянет… это верный признак. Брат у меня, Игорь, так помер. — Тут его рот снова уехал куда-то вниз и вправо. — Прости, Вера, не успел я все тут достроить и доделать… как ты будешь одна, не знаю, прости… Верочка!

Он протянул к ней руки через стол (она инстинктивно отпрянула в первый момент), кончиками дрожащих пальцев водя в воздухе, словно гладил ее по лицу, а может, ваял ее так в своей памяти, унося с собой навеки.

Высокий-высокий небесный колокол ударил дважды, и его страшный рев влился в уши Павла.

— Вера!

Последнее его слово потонуло в каком-то лошадином храпе, Павел схватил себя за горло и, качнувшись взад-вперед, ткнулся лицом в стол.

Вера вскочила и выбежала из дома с громким криком, который тотчас услышали соседи, подошли с лопатами и топорами (мало ли что), а узнав, в чем дело, вызвали по мобильнику врачей. Впрочем, понятно было, что врачи здесь уже не требуются.

Те приехали часа через два, зафиксировали факт смерти, потом еще через час прибыла милиция, покрутилась немного и исчезла. Ну а труповозка неторопливо подвалила уже около одиннадцати, когда начало темнеть, и два грязноватых небритых мужика вытащили Павла Егоровича Силантьева из дома, который он построил, — на носилках, прикрытого случайной белой тряпкой. Возле машины носилки опустили на землю, дали Вере расписаться в какой-то бумаге, назвали адрес, по которому надо будет забирать тело, спросили полтинник на помин души. А потом задвинули носилки в гостеприимно распахнутый кузов «Газели» и все так же неторопливо (куда теперь спешить?) запылили, переваливаясь на дорожных ухабах. Вера смотрела вслед удаляющимся габаритным огням и повторяла, как заклинание:

— Вот и поехал ты, Павел Егорович. Вот и поехал…

Она вдруг поняла, что в жизни всегда так: один едет, другой смотрит.

Ее затрясло, заколотило. Ночевать на даче не смогла, было страшно до жути; быстро собрала вещи и побежала на автобусную остановку; хорошо, сразу подошла «маршрутка»; уже через полчаса Вера была дома. Эту ночь она не спала ни минуты.

И впоследствии ей пришлось лечить начавшееся нервное расстройство, пить лекарства; в ее квартире завелись иконки, свечки, ладанки; только через год смогла она более-менее оправиться от этого внезапного, как гром с неба, удара, только через год смогла, прижимая ладони к вискам заученным театральным жестом, сказать коллегам:

— Это случилось так спонтанно!

Снова был май, и в этом мае Вере настал срок уходить на пенсию. Коллеги проводили ее, как полагается, приготовили подарки, поздравили. Руководство выделило небольшую денежную сумму. В общем, все как у людей.

Коллега-балагур поинтересовался, станет ли она теперь заниматься дачей. Потому что одной-то ей многовато будет, не потянуть, и надо искать мужичка. При этом он подмигнул: дескать, ты только намекни, я всегда готов. Во всех смыслах…

Прошлое лето дача простояла запертой и огородом Вера не занималась, так что соседи передавали ей, мол, заросло все травой по пояс, а в дом кто-то влез, окно выбито… Стыдно, конечно, перед людьми. Однако она решилась выехать туда лишь в июне, просто посмотреть, без намерения что-нибудь делать. Ей все еще до жути страшно было это место, иногда в кошмарных снах снилось. Так что какое тут огородничество.

В самом деле, за год все изменилось. Трава была теперь такая, что не пройдешь, от тропинок осталось лишь воспоминание, крапива и малина заполонили все. Дом стоял угрюмый, нахохленный, щерился битым стеклом в окнах. Он не ждал хозяйку.

Замок еле открылся и дверь, сварливо скрипя, медленно отделилась от косяка. В первый момент Вера вскрикнула — ей показалось, что там внутри стоит Павел. Но это просто висел на гвозде его рабочий комбинезон… Тут же и вспомнилось ей, как в первые дни после своего внезапного ухода Павел чудился ей почти каждый день. Мелькнет на улице знакомая его фигура в привычном пальто, или он взглянет из окна проезжающего автобуса, каждый раз наводя жуть. Но это чужой человек смотрел его глазами, носил его одежду, совершал его привычные жесты…

Дом зарос паутиной, пылью, на окнах было полно высохших мух и бабочек. Под потолком висело прошлогоднее осиное гнездо, повсюду валялся мышиный помет. Воры унесли алюминиевую посуду, а больше ничего не тронули.

Вот что осталось от человека, с горечью думала Вера, разглядывая небольшие деревянные ящики, в которых сложены были пассатижи, молотки, банки с гвоздями и шурупами, мотки веревки, обрезки кожи, разные Павловы хозяйственные припасы. Жизнь потратил на эти мелочи. Всю душу в них вложил зачем-то. А придет чужой человек со стороны, посмотрит: вот барахло! Возьмет и выкинет, не глядя. Копейки не даст. Вон, даже воры не позарились…

Все здесь было теперь чужим и враждебным. Мерзость запустения, вспомнила Вера слова из какой-то книжки.

Да, поняла она, без Павла это место, эта земля не имеет никакого смысла. Пока был Павел, здесь все ладилось, а теперь сбилось с колеи и застряло, увязло безнадежно. И ей одной здесь, конечно, делать нечего, не стоит даже и пытаться, зря только силы тратить.

В этот день Вера решила продать дачу.

Ко всем прочим доводам прибавлялись еще и финансовые соображения. Пенсия-то у нее грошовая, а за квартиру платить надо, есть-пить надо, и надо пальтишко на зиму купить. Старое ведь уже совсем. И сапоги… Кто поможет бедной пенсионерке? Они с Павлом никогда не делали больших накоплений, даже сберкнижки у них не было, почти все заработанное в последнее время тратилось на дачу, и осталась теперь Вера ни с чем. Нет, придется продать, хоть и жалко. Ведь Павлуша столько труда во все это вложил…

Вера купила газету бесплатных объявлений, вырезала купон и заполнила его, собираясь на следующий день отнести в почтовый ящик.

Ночью ей приснился Павел, он был печален и смотрел на нее своими ласковыми глазами с упреком, как никогда при жизни.

— Не продавай, Вера, дачу, — сказал просительно.

Сны есть небывалые комбинации бывалых впечатлений, вспомнила Вера слова из умной книжки — и не испугалась.

— Не продавай, Вера, дачу, — повторил Павел и исчез. А Вера проснулась, поворочалась немного в холод ной постели и опять уснула.

Этот сон ее нисколько не встревожил. Но она решила, что пора съездить к Павлу на могилу — две недели прошло, соскучилась. Нужно прополоть; у нее там были посажены цветы; цветы взошли неожиданно дружно и мощно, земляной холмик теперь напоминал яркую клумбу. Вера даже почувствовала искорку интереса к земледелию, старательно ухаживая за цветами на могиле мужа.

Да, с этой стороны Павлу не на что было обижаться.

Она отнесла купон на почту, объявление опубликовали, и ей стали названивать разные люди с предложениями. Но предлагали почему-то очень мало. А ведь Павлуша в участок столько вложил, что никакими деньгами не измерить. Жизнь свою положил, можно сказать. И Вера с раздражением, а иногда и с гневом отказывалась, выпроваживала ловкачей.

Один такой упорный попался, видно, понравился ему и участок, и дом. Бородатый огромный мужичина разбойного вида со свернутым набок носом — бывший боксер, наверное. Целую неделю ежедневно он приезжал к Вере, торговался. Видя беспомощное положение одинокой женщины, не церемонился:

— Давай, бабка, продавай. Тебе все равно это не надо. А я хорошие деньги дам за твою развалюху.

— Это не развалюха, молодой человек, — робко возражала Вера, пытаясь соблюсти интеллигентность. — Мой покойный муж был…

— Все, нет его больше! — сердился мужик. — Был да сплыл! Продавай, бабка! Имей совесть!

Прибавлял он каждый раз сущие копейки, а делал вид, что это целое состояние. Жадничал. И когда она окончательно сказала ему «нет», страшно разозлился. На прощание бросил: «Ну, попомнишь ты меня!», хлопнул дверью. Вера испугалась, пожалела, что и затеяла все это дело с продажей, занервничала. Пришлось снова таблетки пить. Но ничего, все вроде обошлось; настырный покупатель о себе больше не напоминал.

А это был их деревенский сосед, о чем Вера, конечно, и знать не знала. Ее участок прилегал к его земле почти вплотную, их разделяла лишь узкая тропинка между заборами, которая, собственно, и была границей деревни и дачного кооператива. И вот кривоносый решил таким образом волшебно расширить свои владения. Отказ Веры порушил его грандиозные планы.

В тот год дачу у нее не купили. Соответственно, не оказалось денег на пальто и сапоги, и она ходила в старом, испытанном. Ничего, как-нибудь.

Глянув однажды на себя в зеркало попристальней, она увидела, что уже сильно постарела. Когда произошла с ней эта перемена, она не успела заметить, но вот место моложавой, статной женщины средних лет заняла довольно еще стройная и энергичная бабулька. А обратного хода нет.

Ну что ж, бабушка так бабушка. Много таких вокруг. Может, придется жить еще лет до девяноста, вот там действительно будет о чем подумать.

Однажды вечером в ее квартире раздался телефонный звонок.

— Теть Вера, — произнес незнакомый молодой мужской голос, — здравствуйте. Говорят, вы дачу продаете?

— А вы, собственно, кто такой? — удивилась она.

— Вы меня не узнали? Ну, богатым буду. Это я, Леонид.

— Ой, Леня, здравствуй, правда не узнала…

Родной племянник Павла. Она видела его раза, может, три. На школьном выпускном, на проводах в армию, потом на поминках Игоря, брата Павла. А после Леня женился, но на эту свадьбу они с Павлом не попали. Что-то тогда помешало. Кажется, Вера прихворнула, а может, ей и просто не хотелось идти.

И вот теперь звонит насчет дачи.

— Продаю, Леня.

— Не продали еще?

— Нет…

Сказано это было очень просто и деловито, словно речь шла о буханке хлеба.

— Так ты ж не видел ее еще!

— Вообще-то видел. Я к дяде Паше несколько раз приезжал туда, так что представляю.

В мое отсутствие приезжал, ревниво подумала Вера. А Павлуша и не говорил об этом. Чего это он с племянником своим так сошелся? Никогда особенно сердечными не были отношения двух братьев Силантьевых…

— Дядя Паша был хороший хозяин. Это как гарантия, знак качества. Так что беру. Сколько вы хотите, тетя Вера?

Вера поджала губы. Вот, не было ни полушки, да вдруг алтын.

А с родственника ведь много не спросишь.

— Ну, — сказала она неуверенно, — надо встретиться, все обговорить…

— Хорошо. Давайте тогда прямо там, на участке, и встретимся, посмотрим, все решим. Давайте завтра, вы свободны? Завтра суббота.

— Ладно, завтра. Часов в двенадцать я приеду.

— И мы с женой приедем. До свидания тогда, теть Вера!

— До свидания.

Леня за прошедшие несколько лет мало изменился, был все такой же быстрый, сжатый, целеустремленный; он говорил готовыми отточенными фразами, часто коротко всхохатывал и тут же обрывал сам себя, словно не желая тратить время на бесполезное занятие. Он каждую свою секунду экономил, чтоб не пропала зря, и больше всего не любил тех людей, которым нужно объяснять одно и то же несколько раз. «Тормозов» не любил. У него, наверное, имелась какая-то грандиозная цель в жизни, и к этой цели он собирался упорно двигаться много лет. Сумеет ли достичь того, к чему стремился, он, конечно, не знал, но готов был положить на этот алтарь любые усилия, заранее поняв своим быстрым умом, что движение к цели само по себе гораздо важнее, чем сбывшаяся мечта.

Жена его, Наташа, была, наоборот, очень спокойным человеком; она словно гасила излишнюю скорость и активность своего мужа, да так, что он этого и не замечал. Разум у нее был светлый. Жизнь была ей понятна и не таила в себе никаких загадок; жизнь давалась ей легко, без напряжения, несла ее в своем течении плавно. Не то что другие — едва преодолеют одно препятствие, как на горизонте появляются два новых, своими же руками воздвигнутых. Никуда не торопясь, Наталья делала лишь необходимые дела, сходу отметая глупые мелочи, и потому не отставала от мужа на марафонской дистанции, которую он себе определил, а зачастую и поддерживала, когда это требовалось, или даже тащила его к далекой неведомой цели.

Но Вера пока ничего этого не знала. С первого взгляда Наташа ей не очень понравилась: толстая, корова коровой, стоит, глаза круглые пучит, улыбается глупо. Вера сразу взяла в отношении нее покровительственный, несколько недовольный тон.

— Ну, здравствуйте, здравствуйте, заходите в гости…

Отдала ключи Лене, он с трудом открыл дом. Внутри, конечно, был прежний развал и начавшаяся разруха. Но Леня ходил по дому и восхищался:

— Ай, красота какая! Ай, лепота! Ну, дядя Паша, молодец! Что развалилось немного без хозяина — так это поправимо. Все в наших руках…

Он осмотрел и участок, где что. И вдруг попросил познакомить его с соседом слева.

— Зачем тебе, Леня?

— Да так, вопрос один есть.

Ладно, пошли. Сосед как раз нес им навстречу полные ведра воды. Поставил на землю, заулыбался.

— Ох, жара. Здравствуй, Вера. Как здоровье-то?

— Здравствуй, Николай, — поздоровалась Вера. — У меня все нормально. Вот хозяин новый моего участка, знакомься: Леонид.

Мужики пожали друг другу руки.

— Дядь Коля, — Леня сразу взял быка за рога, — а чего это заборчик-то на нашу территорию шагнул?

— Заборчик-то? — переспросил Николай, закуривая. Предложил и Лене, но тот помотал головой. — Заборчик на месте стоит.

— На месте, да не на том, — твердо сказал Леня. — Почти целый метр оттяпали вы у нас. Я был здесь два года назад и отлично помню, что межа проходила вон по той старой яблоне.

— Это как так, Николай? — изумилась Вера. — Правда, что ли?

И сама пошла посмотреть. Точно, Леня не ошибся. Она внимания не обратила, да толком и не присматривалась никогда. Сосед передвинул забор на их территорию, выгадав для своего участка дополнительные двадцать пять квадратных метров земли. И не заметишь ведь сразу, среди травяных зарослей.

— Ну, Николай, не ожидала от тебя, — сказала Вера, вернувшись. Губы ее были поджаты. — Как не стыдно-то тебе, а?

— Да ты сама рассуди, Вера, — сказал сосед проникновенно. — Ты дачей не занимаешься, тебе все равно. Собиралась продавать. Придут чужие люди, так что, для них беречь? А я вот по-соседски, как бы взял попользоваться. Никто и не заметил. Да вот, видишь, какой пришел паренек — глазок-смотрок. Родственник твой, что ли?

— Пашин племянник.

— Ну тогда понятно, — кивнул Николай. — Родная кровь.

— Значит, договорились — заборчик двигаем обратно, и без обид, — подытожил Леня.

— Да двинуть его недолго, только видишь. Лень, я землю-то обработал, унавозил… Ты бы мне хоть бутылку за труды поставил, что ли.

— Дядь Коля, я вам бутылку с удовольствием поставлю, но не за навоз, а так, по-соседски. Навоз — это ваши проблемы. Договорились?

— Ну ладно, парень.

Они ударили по рукам и разошлись. Вера видела, что Николай, хоть и жалко ему земли, нисколько не обижен, а даже наоборот, доволен: у него толковый сосед появился. Потому что земля землей, а человек важнее.

Леня вел себя так, словно все уж у них насчет дачи было решено, хотя они с Верой еще и не говорили: сколько, чего, когда… Он попросил разрешения надеть рабочий комбинезон Павла, переоделся и куда-то направился быстрым шагом. Лицо его было хмурым и сосредоточенным.

Вера вымыла на ручье посуду, и пока Леня ходил по делам, они с Наташей стали готовить обед.

— И сколько лет тебе, красавица?

— Двадцать пять скоро.

— Лене уж тридцать. Так. Детей-то заводить думаете?

— Да ему все некогда, Вера Ивановна, — улыбнулась Наташа. — Бегает все… торопится куда-то. Никак не может решиться.

— Смотри, поздно будет. Я вот в молодости прождала…

— Да я бы хоть сейчас…

— Ну так и чего? Смотри, какая ты… добрая — ведь только и рожать. Пусть он бегает, а ты дело свое знай.

— Я уже говорила ему, Вера Ивановна. Вот потому мы и дачу покупаем, с расчетом на детей. Я попросила. Ему еще немножко надо времени, и он будет уже совсем готов, определится. Успокоится.

— А хочешь, я тебе помогу?

— Как?

— Приезжайте сюда завтра, все окончательно решим. Ну а сейчас… куда он там подевался, бегун-то наш?

Леня уже тащил от соседа кусок стекла и алмаз. Быстро вырезал стекло по размеру, вставил в раму. И сразу тревожный сквозняк исчез, что-то прежнее появилось в доме, уверенность, надежда. Казалось, сами стены взмолились: пусть этот парень остается здесь, не отпускай его!

Сели обедать.

— Леня, а чего ты к Павлу-то приезжал тогда? — спросила Вера. — Я и не знала.

Он усмехнулся горько.

— Да вот, теть Вера, когда отец мой умер… я вдруг решил, что остался единственным мужчиной в роду Силантьевых. Испугался немного. А потом вспомнил: да как же, ведь дядя Паша!..

— Хорошо поговорили?

— Хорошо. Я потом еще несколько раз приезжал к нему. Вроде как отца живого видел…

Тут Леня замолчал, а продолжать разговор на эту тему не стал.

— Я Наташе сказала уже — приезжайте сюда завтра. Отдохнете, в бане попаритесь, а потом все и решим.

— А сейчас что, не успеем, теть Вера? Времени полно…

— Давай приедем завтра, Леня, — мягко попросила Наташа, взяв его за руку, и он, недовольно вскинувшийся было, тут же попригас.

— Баня — это здорово… Ладно, завтра так завтра.

Вера в тот день домой не поехала. Когда Леня с Наташей отбыли восвояси, она вооружилась косой и стала приводить участок в порядок. Слава Богу, дни стоят длинные, много можно успеть. Выкосила, сгребла в яму траву и накопившийся мусор. Подровняла дорожки, навела порядок в туалете. И самое главное — убралась в бане, вымыла все, выскребла. Наносила воды. Дрова были запасены еще у Павла, сухие, хоть сейчас печь растапливай. Вера сходила в ближайший березнячок и нарезала два отличных веника. А уж только потом стала прибираться в доме.

Так что ночью спалось ей прекрасно, после всех трудов праведных не понадобились и таблетки — легла и как пропала, не чувствуя усталости и боли. Даже снов не видела. Только под утро пришел Павел, сел рядом на кровать и ласково погладил Веру по плечу. Давно им надо было встретиться, о многом поговорить, но на рот словно глухая повязка упала. У нее даже не было сил спросить, правильно ли она решила продать дачу Лене, но вроде и так было видно, что Павел доволен.

Вера проснулась окрыленная и с новыми силами взялась за работу. Затопила баню, полчаса промучившись с печкой. Посидела внутри на гладко обструганной лавке, всплакнула, припомнив былые деньки. Ладно, чего ж теперь…

Леня и Наташа только ахнули. Ведь еще вчера здесь было необитаемое пепелище, а сегодня не узнать — дом домом!

— Это не моя заслуга, это все Павел. Он строил, а я только прибралась да почистила, — смущенно оправдывалась Вера. — Ну так что, пить-есть хотите? Нет? Тогда марш париться!

Она проследила, как Леня с Наташей исчезли за тяжелой дверью, и мирно уселась в доме, сложив руки на коленях. Теперь можно было и отдохнуть. Да, вино в ручей положить, остудить…

И пока сидела, вспомнилось ей: однажды по осени ночевали они в этом доме с Павлом и вдруг услышали, что по их участку кто-то ходит и явно картошку выкапывает. Осенью это дело обычное. Павел тогда схватился за топор, хотел бежать и убивать, глаза у него сделались совсем белые, безумные, но Вера в него вцепилась клещом, даже шумнуть не дала… Так и просидели, слушая, как неспешно деревенские мужички (а кто ж еще, больше некому) покопались в грядках и через полчаса ушли. Утром Павел недосчитался нескольких боровков лучшей картошки, да сняли у него последние огурцы. Зато живы-здоровы остались, говорила Вера, слушая, как он сокрушается по этому случаю.

Потом они договорились с соседями повесить на дерево возле дороги кусок рельса, чтобы в случае чего ударить, позвать на помощь, отпугнуть воров… Надо Лене сказать, чтобы осторожнее был, и про рельс этот. А еще про того настырного покупателя. Совсем не нравился Вере их последний разговор, и рожа его разбойничья не нравилась. Хоть и времени много уже прошло, да вдруг выжидает гад специально, а потом возьмет и подпалит? С такого станется.

Молодые Силантьевы парились долго, Вера даже заскучала. Наконец вышли — благостные, раскрасневшиеся, без сил. Поглядывали друг на друга тем особым взглядом, который Вера и сама хорошо знала.

— Ну, прошу за стол, у меня обед готов… После бани все продай, а стопку выпей — так, что ли, люди говорят?

— Так, теть Вера, — согласился Леня, усаживаясь на излюбленное место Павла. Он взял бутылку вина, повертел в руках. — Ох, и хороша банька. Дядя Паша знал, что делал.

Он новым взглядом смотрел теперь вокруг, на свою будущую землю. Хоть он и настроился на покупку вполне серьезно, но все могло быть отменено и забыто еще нынешним утром.

А вот сейчас уже нет.

Выпили.

— А теперь так я вам скажу. Продам дачу недорого (тут Вера назвала сумму, необходимую для покупки пальто и сапог, и ни копейки больше), но хочу попросить, чтобы вы мне тут, если не жалко, одну грядочку оставили, я тоже сажать чего-нибудь буду. И один комплект ключей…

— Без вопросов, теть Вера, — кивнул Леонид. — Если хотите, можем вообще все вместе сажать, без разделения. Мы ведь не чужие люди. Вам-то одной, наверное, с непривычки трудно будет.

— Пока еще не знаю, возможно, и вместе, — согласилась Вера. Это предложение племянника было ей приятно. — Там увидим. Согласны?

— Конечно, — сказал Леонид. Он достал из кармана пачку денег, отсчитал купюры. — Держите. Оформим потом.

То, что Леня сразу, до подписания бумаг, передал ей деньги, для Веры было знаком полного доверия. Она поняла, что поступила правильно.

— Ну, вот вам ключи, владейте, хозяйствуйте… а я в город.

Вера знала, что летом пальто продается со скидкой — не сезон — и поспешила на рынок. Ей повезло, она нашла точно такое, как в универмаге, только чуть не вдвое дешевле, и приличного качества. Ну, слава Богу, теперь перед людьми не стыдно будет показаться.

На своей грядке она в тот год ничего серьезного не посадила, было уже поздно. Так только, сеяла быстрорастущий салат да стригла ножницами — витамины. Зато осенью, сверяясь с умной садово-огородной книжкой, подготовила землю к новому сезону основательно. Если уж решила хозяйствовать, пусть и на скромном пятачке, то надо знать дело от и до. За первой книжкой последовала другая, третья…

Да выяснила еще совершенно случайно, что тот страшный настырный покупатель, оказывается, их сосед. Пошла как-то спичек попросить…

— Огоньку тебе, бабка? — спросил кривоносый, открыв дверь. — Будет тебе огонек.

Вера обомлела и, пятясь, чуть не падая, вылетела на улицу. Вот оно что, оказывается. Теперь все понятно… Но она как-то поуспокоилась после этого случая.

Леня с Наташей в тот год тоже все силы посвятили не огороду, а дому, и он заблистал, заиграл, как при Павле, даже еще краше. И Вера приезжала туда при каждой возможности. А что, не дома же торчать, пялиться в глупый ящик. Туг все-таки воздух свежий, люди молодые, здоровые… Возле них она и сама себя чувствовала моложе, и сил как будто прибавлялось.

Сначала она опасалась, не будет ли мешать молодым, но увидела, что не мешает нисколько. У Лени никого из родни не осталось, а Наташины родители жили в другом городе, так что получалось, Вера у них единственный представитель семьи старшего поколения. Вроде как мама, или свекровь, или теща — все в одном лице.

Пили как-то с Наташей чай на веранде, и Вера словно невзначай поинтересовалась:

— Ну и на когда назначено?

Наташа покраснела.

— Уже заметно?

— Заметно.

— Говорят, конец марта или апрель.

— У тебя все в порядке?

— Да вроде бы нормально…

— Ну и слава Богу. УЗИ делали? Мальчик, девочка?

— Мальчик.

Вера скупо улыбнулась.

— Леня-то рад?

— Ой, рад. Полчаса по стенам бегал, когда узнал!

— Это хорошо. И как назвать думаете?

Наташа посмотрела на нее долгим внимательным взглядом.

— Я вот думаю — Павлом, — решилась Наташа. — А как Леня, пока не знаю.

Вера кивнула.

За эту зиму она стала крупным специалистом в садово-огородных делах, изучила всю доступную литературу и с нетерпением ждала весны, чтобы применить свои познания на практике. Она понимала: молодым будет не до того, Леня сможет лишь изредка приезжать и помогать ей — разве только землю вскопает, а дальше придется самой. Но теперь это было ей вовсе не страшно. Она не одна. Есть ради кого трудиться.

Годы потекли плавно и незаметно, как река. Вроде только что дом отремонтировали — глядь, уже по участку весело забегал маленький мальчонок. На лето Вера полностью переселялась теперь на дачу, и Павлуша жил там у нее, как у Христа за пазухой. В городе — удивительное дело! — чуть сквозняк дунет — у ребенка уже сопли, кашель, а тут он босиком, под дождем — и хоть бы чихнул, загорелый весь, как азиат, стройный, умница, красавчик, все девки его будут…

На зависть соседу Николаю Вера выращивала на своем участке отличные урожаи. Разумеется, не одна выращивала, вместе с Леней и Наташей — но все под ее чутким руководством. А потому что по науке, по книгам, не абы как.

— Откуда что взялось в тебе, Вера, — говорил сосед, покачивая головой. — Ведь и не умела ничего. Полюбила тебя земля.

— Научиться при желании всему можно. А вот насчет земли… как тебе не стыдно было забор-то двигать, агрессор?

— Ну, ты мне этот забор еще двадцать лет вспоминать будешь, — досадливо морщился сосед и поспешно уходил.

— А ты как думал, — бормотала она ему вслед и внимательно оглядывала свою вишню. Да, пожалуй, можно уже снимать ягоды, делать варенье.

Накануне первого сентября Леня с Наташей уехали в город (завтра Павлуша идет в первый класс, дел невпроворот), а Вера обещала приехать с утра пораньше, не опоздать на такое торжество.

— Вы тут поосторожнее, теть Вера, — сказал Леня.

— Да кому я нужна, — Вера досадливо отмахнулась.

— Нам, — сказал Леня и уехал.

Часов в девять вечера Вера вышла на улицу, посмотрела в поле. Над извивами ручья уже встал легкий туман. С каждой минутой этот туман становился гуще и начинал растекаться из камышей в стороны. Растекался, растекался, пока не залил молоком все пол. Завтра похолодает. Как-то Павлуша там на школьной линейке стоять будет? Только бы Наталья одела его как следует…

Ночью пожаловали незваные гости. Наверное, днем высмотрели, что бабка тут одна осталась, сделать ничего не сможет, а соседи вряд ли прибегут, каждому своя шкура дорога. И чувствовали себя в чужом огороде вольготно. Посмеивались в сторону дома — дескать, бабулька, сиди тихо.

А Вера крепко спала, умаявшись днем, и не слышала ничего до тех пор, пока воры не стукнули сильно лопатой о ведро. От этого звука Вера проснулась и только тогда поняла, что происходит. Картошку у нее выкапывают! Люди, помогите!.. Да нет, что люди. Надо самой действовать.

Она вскочила с дивана и взяла вилы, стоявшие на всякий вот такой случай рядышком. Минутку подождала, пока глаза привыкнут к темноте, а потом решительно вышла на крыльцо.

Туман, почти ничего не видно. Несколько метров перед крыльцом, освещенным слабой лампочкой, и все.

Воры притихли в первую минуту.

— Кто это там балует? — громко спросила Вера, щурясь во тьму. Ага, разглядела два силуэта на картофельных грядках. Больше вроде никого нет.

— Иди, бабка, в дом да запрись на замок, — посоветовали ей с картошки. — Как бы не обидеть тебя ненароком.

Вера выключила свет и громко хлопнула дверью, давая понять, что все сделает, как ей сказано. Робкая старушка, дрожа, укрылась в хлипких стенах. А сама покрепче ухватила вилы и, выставив их вперед, медленно пошла по грядкам вокруг дома. Решила обойти врага с тыла. Пару раз чуть не упала, но каким-то чудом удержалась на ногах — шуметь сейчас было нельзя.

Мужик стоял с лопатой над чужим картофельным боровком и ждал, пока его баба собирала клубни. Вроде все спокойно.

— Спряталась бабулька.

— Ага. И что эти городские так за свою картошку трясутся? В магазине же все можно купить. А у нас в колхозе ни денег, ничего… Жлобы! — сказала женщина.

Мужик собрался внаглую закурить, чиркнул спичкой… Увидев его кривой нос, мгновенно узнав, Вера пулей метнулась вперед. Мужик сейчас ничего не видит, ослеп от огня, а ей-то самой лучше момент и не придумать — воры как на ладони. Она с размаху выбросила вилы вперед, целясь мужику в ляжку.

Нечего здесь курить, это моя земля!

Гнутые стальные зубья легко вошли в мягкое.

Понесся над дачами, участками и ближайшим леском лютый вой, мужик крутанулся на месте, вырвав вилы из ее рук, и взмахнул лопатой наугад. Вера почувствовала, как в голову ей ударила молния, чиркнула по лбу и правой щеке. Она упала на колени в мягкую землю, оперлась руками, а потом легла. Было больно и радостно — она слышала топот убегающих воров, и один из них сильно хромал.

Победа! Самая настоящая победа! И то ли показалось ей, то ли правда — над полями вдруг понесся колокольный звон. Частый-частый набат, такой желанный сейчас и необходимый. Откуда здесь колокол, удивилась Вера, до ближайшей церкви километров десять, да и ночь… Это же в рельс бьют, догадалась она. Люди здесь. Люди. Она не одна.

Поднялась с земли, отряхнулась, сходила в дом за керосином и спичками. Ничего, сама-то жива, по крайней мере, хватит сил добраться до дома кривоносого. Голова, щека саднит ужасно. Слава богу, только чуть задел… Прячась в потемках, Вера задами пробралась к вражескому логову, плеснула из бутылки и чиркнула спичкой. Пламя живо взметнулось вверх по деревянной стене.

А в садах уже набирала силу тревога.

Воин

Рассказ

Зима встала не сразу. Прежде чем окончательно взять поводья, она несколько раз напускалась на город заполошными метелями, заносила дома и улицы жестким сухим снегом, вымораживала лужи, и казалось: все, наступила. Город стоял хмуро на своих холмах, готовясь к многомесячной осаде, истощающей силы и терпение его жителей. Биться с превосходящими силами зимы многим из них уже и сейчас, наверное, не хотелось: ведь она все равно возьмет свое, удержать город не удастся…

Но снег сходил бодро, ни о чем не жалея — так же, как и налетал. Сегодня мороз, а завтра оттепель, слякоть и вечерняя тоскливая мгла, когда фонари горят тускло, а жиденькому небесному свету не от чего отражаться на земле. Голые деревья, холодные городские башни, догнивающий на улицах снег… В такие вечера люди подбрасывают в очаг пару лишних поленьев, жарят мясо, зевают, глядя за окно, и говорят: скорей бы уж настоящий мороз, надоела эта слизь.

За бабу он вступился! Один против троих, глядите-ка на него!.. Ну и сам дурак. Что они, парни эти, сделали той бабе? Ну постращали немного, ну кошелек отобрали, шапку там, сумку с телефоном… И все! Заработала бы она денег, купила себе новую сумку… А ты лежи вот тут теперь, подыхай, как собака…

Пушков вспомнил, как однажды в детстве он увидел у них во дворе собачонку, напоровшуюся животом на старую арматурину. Железяка эта много лет торчала бесполезно и безвредно из земли возле фонарного столба, на ней качались дети — встав на нее ногами, пружинили и прыгали вперед. Никому и в голову не приходило, что штука-то — опасная. И вот, ни с того ни с сего, небольшая псинка… как уж она сумела найти эту железяку? Тоненько, бессильно скулила собака под окнами длинной, с китайскую стену, пятиэтажки, безнадежно взывала к людям о помощи. Но никто не вышел. Наверно, по крику этому ясно было всем, что не жилица больше псина на белом свете, боялись люди заглянуть хоть на миг ей в глаза. Ведь собачьи глаза так горько умеют глянуть, что любое сердце обварит кипятком.

Приберегали люди свои сердца. Экономили жалость для чего-то другого.

Толстый маленький Пушков, глотая слезы, сказал матери:

— Мам, я выйду, помогу ей. Намажем зеленкой, забинтуем…

— Еще чего! — резко отбила мать. — Грязищу в доме разводить! А убирать кто будет? Я вам что — домработница?

И перекинула отцу:

— Вышел бы, пристукнул хоть. И правда, жалко.

— И так сдохнет, — сказал отец, не отрываясь от футбола.

— Ну, ма-ам…

— Замолкни, сказала! — мать сжала свои и без того тонкие губы, а это значило: лучше и впрямь помолчать, пока ремня не схлопотал. — Ишь, страдалец народный. Знаешь, сколько от собаки микробов?

Псина мучилась еще часа два, потом взвыла последний раз… Утром, собираясь в школу, Пушков выглянул в окно и не увидел ее возле фонарного столба.

Немного подумав, он отыскал под кроватью свой старый железный совок, с помощью которого когда-то возводил в песочнице огромные замки с башнями и галереями. Пихнул его в карман.

Вышел из подъезда и, опасливо поглядывая вверх, на окна своей квартиры, подошел к мусорным бакам. В ближайшем из них, прямо сверху, на куче картофельных очистков, лежал большой рогожный куль, откуда торчали собачьи лапы, словно перемазанные застывшей черной краской. Пушков, кряхтя, вытащил куль и, сгибаясь набок от тяжести, побежал.

Собаку он закопал в ближних посадках. На первый урок опоздал, схлопотал замечание в дневник. Вечером мать отходила его ремнем. Била без всякой жалости, куда придется.

— Мне не нужен сын-прогульщик! Сын-хулиган! Сын-пьяница!

Отец сидел за кухонным столом и, пристроив маленькое зеркальце к заварному чайнику, аккуратными маникюрными ножничками подравнивал свои усы. Глаза его были напряженно вывернуты, верхняя губа чуть приподнята. Отвлекшись на секунду от своего занятия, он посмотрел на жену укоризненно — но не прямо, а через зеркальце. В ответ она метнула ему такую лютую шаровую молнию гнева, что если бы взгляд пришелся точно глаза в глаза, зрачки отца были бы неминуемо расплавлены. Но зеркало спасло, даже не треснуло. Отец отложил ножницы и стал тщательно причесываться.

Пушков молчал. С тех пор он всегда молчал, когда мать его била.

Через год отец ушел от них к другой женщине.

После окончания школы Пушков хотел поступать в институт, на архитектурное отделение, но тут мать заболела, слегла. Нужно было ухаживать за ней, и он пошел работать.

Сквозь съехавшие очки Пушков смотрел на заточку, торчащую в середине его живота. Обыкновенный, ребристый железный прут. Кто бы мог подумать, что найдется идиот, который не пожалеет времени и сил подготовить его (наверно, долго обтачивал, от усердия высунув язык), а потом, не испытывая ни жалости, ни сомнений, возьмет да и сунет в живот человеку… Видно, давно уж он, отморозок безбашенный, хотел так сделать, да случая подходящего все не было, и тут вдруг опа — Пушков! За бабу вступился, жизнь свою на кон поставил. Ну — на тебе тогда, получай…

— Эй, тетка, стой!

Женщина, сгорбившись еще больше, ускорила шаг. Место темное, безлюдное… но нет, оказалось, люди тут есть. Сидели добрые люди и поджидали именно ее — одинокую, слабую, боящуюся даже голову поднять, им в глаза посмотреть…

— Стой, тетка!

Да не такая уж и тетка. Пушков ее еще в автобусе приметил: вполне молодая и очень даже симпатичная бабеночка, стройненькая такая… Может, чуточку худоватая даже, кто-то назвал бы ее и костлявой; зато вот коса из-под шапки — толстая, русая… Пушкову такие нравились. И она, между прочим, его тоже выцепила взглядом в толпе, отметила особым прищуром ресниц… Пушков аж вспотел: неужели?..

Короткая юбка, темные чулки…

Вышли они вместе, и дальше им было в одну сторону. Сразу заговорить он не решился, потопал следом, держа в поле зрения ее красивую белую куртку и белые сапожки и надеясь только на счастливый случай. Например, она уронит сумочку, а он, мгновенно оказавшись рядом, подаст, предупредительно улыбнувшись. И тут она обратит внимание, какие умные у него глаза, какая приятная улыбка… «Как вас зовут?» — «Максим. А вас?» Дальше фантазировать он слегка затруднялся — пока еще не знал, как ему хочется, чтоб ее звали.

Или выйдут из темноты обкуренные отморозки, а он…

Так и шел за ней, воображая себя ее тайным провожатым, рыцарем в ночи.

И тут отморозки. Как по заказу.

«Из двух возможных путей выбирай тот, что ведет к смерти», — рекомендует кодекс самурая. Пушков эту рекомендацию помнил хорошо, японская книжка всегда лежала в его ранце.

Но теперь, умирая, он чувствовал, что выбирать ему совсем не надо — все и так происходит как бы само собой, без участия его воли: ведь железный прут, торчащий из середины живота, нарушил деятельность внутренних органов его тела. Каких именно органов, Пушков не знал — он раньше ими совсем не интересовался, только жил с их помощью. А вот теперь с их помощью умирал. Впрочем, что уж тут особо сложного, подумал он: один орган отказывается работать, это вызывает паралич другого… и дальше, по цепочке. Внутри его живота, вокруг торчащего железного прута уже запустилась сложная реакция отключения тела от жизни. Пушков пытался объяснить себе, как же это так случилось, что вот он умирает, но понять из этих объяснений ничего было нельзя. Да и нужно ли что-то объяснять? Он свое сделал. Теперь его дело было — ждать, когда все кончится, и знать, что все кончится очень скоро. Тело не спрашивало у него разрешения на смерть.

А Пушкову было как-то даже все равно… или не все равно?

Одно он твердо знал, твердо чувствовал: в этом умирании соблюдается некий незыблемый порядок, который не может быть нарушен и отменен просто так. Была во всем этом какая-то особая торжественная серьезность… и даже оправдание того, что случилось прежде и чему он сам был причиной.

Этим вполне можно гордиться, подумал он. Раньше он был какой-то неполный, словно в нем не хватало одной очень важной детали… а вот теперь все детали на месте. Последний недостающий фрагмент головоломки пришел к нему в виде острого железного прута.

Пушков вдруг преисполнился умиротворения.

Теперь он настоящий!

Он лежал на первозданно-белом снегу, из раны в его животе текла спокойная кровь. Снег таял, смешиваясь с кровью. Кровь остывала на снегу. Тихо и сумрачно было вокруг, ни души.

Пушков смотрел в низкое, быстро темнеющее небо и руками сжимал свой омертвелый живот. Он почти не чувствовал боли. Словно кто-то отодвинул боль в сторону, сжалившись над ним…

Баба повыла возле него немного, а потом убежала звать на помощь.

— Я скоро! Вы потерпите?

— Конечно, — кивнул он, холодно блеснув на нее снизу очками и пытаясь мужественно улыбнуться.

Она убежала.

Нет, ничего у нее не выйдет, подумал он. Далеко, людей не дозовешься, телефоны-автоматы не действуют — шпана давным-давно все трубки пообрывала. На подъездах — замки, домофоны, попроси открыть дверь — пошлют к черту. Нет шансов.

Вот так. Соблюдет он кодекс самурая, и теперь лежит он, умирая.

«Воистину храбр тот, кто смерть встречает с улыбкой. Таких храбрецов мало, они редки.»

Все-таки он чего-то ждал.

Ему вспомнилось, как в детстве он однажды играл с приятелем в посадках и случайно распорол себе ногу. Распорол глубоко, сразу весь залился, перепачкался кровью. Конец брюкам, подумал он растерянно. Мать убьет… Он тогда стоял, не соображая, что ему делать, а приятель тоже остолбенел, глядя на кровь, да вдруг, закатив глаза, хлопнулся в обморок… Тут сразу и стало ясно, как поступать: Максим взвалил приятеля на плечи и двинулся в сторону дома.

Во дворе он появился уже совсем обессиленный, и из разодранной ноги по-прежнему текло. Впереди него бежали и выли собаки, на этот шум выглянул из окон весь дом, а потом показалась и мать. «Еп-пон- ский бог!» То-то досталось ему тогда — за все хорошее…

— Не трогайте ее! — крикнул Пушков парням. Крикнул, словно плюнул в них, еще и головой размахнувшись для дальности плевка. Его толстые губы были в этот момент обиженно выпячены вперед, а руки висели вдоль тела, как плети. Потешная вязаная шапочка налезала ему сверху на очки, на груди висел простой, грубо сшитый брезентовый ранец. Во защитничек, во спаситель…

Парни только-только отобрали у бабы сумочку и начали стаскивать шапку. Но, должно быть, уже примеривались, чем бы у нее и еще можно попользоваться. А у нее оставалось не так уж много. Самое последнее оставалось — то самое, чем делиться ей с ними хотелось меньше всего.

— Не трогайте ее! — повторил Пушков уже смелее, потому что отморозки на секунду молча застыли.

Но только на секунду. Глаз у них был наметанный: разглядев Пушкова в полутьме, они разом согласно усмехнулись и двинулись к нему. Про бабу мгновенно забыли, и она молча и как-то деловито побежала прочь. Словно предвидела все, что произойдет с ней сегодня — и заранее позаботилась о защитнике: мигнула ему в автобусе, поманила…

Живот с детства доставлял Пушкову неприятности. Мешал всегда и везде: на физкультуре в школе, в армии, на работе… Про слабый пол и говорить нечего — не был Пушков популярен у женщин. И все из-за живота.

Иногда он чувствовал себя туго надутым воздушным шариком и даже мечтал, чтобы кто-нибудь однажды выпустил из него лишний воздух.

Вот и выпустили.

Парень, шедший к Пушкову впереди остальных, был высокий и совсем седой. Его губы кривились в странной усмешке: левый край оттягивался в сторону и книзу как-то по-волчьи. Он шел быстро и правую руку держал в кармане. Остановился в двух шагах. Пушков, глядя на хищный рот парня, мгновенно понял, что это пришла за ним его смерть — но даже не шевельнулся, чтобы защититься или хотя бы принять угрожающую позу.

Парень чуть склонился перед ним:

— Т-так вот ты к-ка-акой! — и, засмеявшись, резко выбросил вперед руку.

Пушков дрогнул, ощутив, как чужое и острое вошло в его живот. Ему стало больно. Он посмотрел вниз, но там висел его ранец, в котором он носил на работу обед и японскую книжку. Тогда он пощупал руками в том месте, где было больно. Там торчал какой-то железный штырь.

Ноги Пушкова подломились, и он упал набок.

Отморозки потоптались рядом. Возле лица Пушкова крепко встал забрызганный грязью ботинок с толстой ребристой подошвой. Постояв пару секунд, ботинок начал качаться с пятки на носок и обратно. Качнулся раз пять, потом резко отъехал куда-то в сторону и вверх, задержался в воздухе…

— Н-не трожь его! Он свое уже п-получил…

Ботинок медленно вернулся на место. Рядом с лицом Пушкова на асфальт шлепнулся смачный плевок.

— В-валим по-б-быстрому отсюда!

— Седой, надо бы глянуть, вдруг у него че есть?

— У этого х-хыренделя? П-пусто… П-пошли!..

— Ну, как скажешь…

Ботинок исчез. Зато очень скоро появились белые женские сапожки.

— Эй… живой ты, мужчина?

Пушков медленно провез головой по грязному снегу.

Баба присела перед ним на корточки и начала тоненько скулить, прерываясь только для того, чтобы со свистом втянуть в себя воздух. Чтобы не сесть задницей в снег, она двигала своими длинными худыми коленями, словно рычагами, так ей удавалось удерживать равновесие. Руки держала в карманах. Вдруг, прервав скулеж, она жадно спросила:

— Больно?

Он только моргнул сквозь очки. Сама-то как думаешь?!

Лишь через минуту смог прошелестеть:

— Извините…

Ему снизу неловко было смотреть на нее. Короткая эта юбчонка…

Вдруг стало будто бы светлее. Все вокруг он увидел до мельчайших деталей ярко, как в солнечный полдень. Голые деревья, силуэты высотных башен над ними, сломанная скамейка, на которой стояла полупустая пивная бутыль… И даже видел Пушков, что в ней не пиво, а просто глупый шутник прикола ради помочился туда и оставил так на радость бомжам: пейте, ребята!.. И штырь, торчащий в животе, он разглядел, наконец, как следует: толстый ржаво-коричневый прут, мелкие ребра елочкой…

«Скорая», мигнув фарами, остановилась возле, и сразу оттуда выпрыгнула та самая баба, а за ней — люди с раскладными носилками.

— Вот он!

— Ну что, мужик, как дела-то? — склонившись над Пушковым, спросил белокурый небритый ангел огромного роста. На плечи его была наброшена фуфайка защитного цвета.

Пушков не ответил, только руки на животе слегка развел, показал: вот…

— Ясненько… — сказал ангел. Он быстро поклонился и сделал Пушкову засол в ногу — будто оса укусила. — Давай, Коля!

Максима осторожно переложили на носилки и задвинули внутрь «скорой». Баба вскочила следом и бережно подхватила его тяжелую руку, бессильно свесившуюся набок.

— Ты только живи, мужчина!

На поворотах мотало, ему становилось тошно, и она придерживала носилки, чтобы они не елозили. Когда он мычал от боли, она тоже что-то такое шипела, при этом сухая веснушчатая кожа на ее лице натягивалась так, что ему становилось страшно: а вдруг лопнет? Череп просвечивал сквозь кожу слишком явственно. Не так уж она красива, подумал Пушков… и не так уж молода.

Он ни о чем не жалел.

Ехали минут пять, потом встали, Пушкова вытащили наружу и понесли, баба бежала рядом, держа его за руку, а потом ее оттеснили. Сквозь налетавшее все чаще забытье он услышал:

— Живи, мужчина!

Он задумался над этими словами и встрепенулся. Жить?..

«Тот, кто заранее не решился принять неизбежную смерть, всячески старается предотвратить ее. Но если он будет готов умереть, разве не станет он безупречным?»

Готов ли я умереть теперь?

На какое-то время его бросили в коридоре одного.

— Что со мной будет? — спросил он своего ангела, который, наконец-то, возник из полутьмы длинного коридора под слабой зарешеченной лампочкой; ангел проходил мимо Пушкова, разглядывая какие-то бумаги, и лицо у него при этом было словно вдавлено внутрь головы, и губы втянуты, а взгляд хмурый и рассеянный.

— А? Что? — вскинулся ангел. — А-а… Ну что, операция будет… потом следствие, показания… Ты их хоть запомнил?

— Запомнил… Так, значит, я буду жить?

— Жи-и-ить? — удивился ангел. На мгновение он поднял лицо кверху, словно о чем-то вопрошал отца своего небесного. И, получив ответ, подтвердил:

— Да, конечно. Но это еще не скоро…

Пушков почувствовал, как в его животе отменяется запущенная час тому назад реакция отключения от жизни. Он вдруг снова ощутил острое железо внутри себя. Стало нестерпимо больно, и он застонал.

— Блин, да где же эти черти? — ругнулся ангел. — Потерпи, мужик, немного осталось…

— Она сказала мне жить! — прохрипел ему Пушков, улыбаясь.

— Повезло тебе, что она на нас наткнулась! Мы как раз собирались уезжать — сделали одной старушонке укол от давления… только из подъезда вышли, а тут эта бабенка налетает с глазами по девять копеек: там мужчина раненый! Повезло тебе…

Ангел бодро рассказывал ему еще что-то, но Пушков уже ничего не слышал. Он съезжал по пологому склону в какую-то глубокую воронку, земля осыпалась под его ладонями, и край воронки сдвигался вверх, пропадая из виду…

В полном боевом облачении, сидя на коне и держа поводья, он смотрел вниз по склону холма — на огромное облако пыли, в котором еще нельзя было различить ни пеших, ни всадников. Там, вдалеке, двигалось вражеское войско, втрое превосходившее его собственные силы.

За спиной князя хмуро стоял город, который неминуемо будет сегодня разрушен. Удержать его не удастся — многомесячная осада истощила последние силы и терпение воинов. Все знали, что помощи ждать неоткуда. Раньше или позже, но неприятель возьмет город. И князь принял решение выйти из стен крепости, чтобы дать врагу последний бой.

На башни города садилось солнце, плавившееся в собственном соку. Вот-вот один из шпилей проколет этот гигантский желток, и нестерпимый оранжевый свет зальет все в округе… Удачная позиция, подумал князь. Они идут вверх и смотрят против солнца.

— Сегодня хороший день для смерти, — сказал он.

— Да, ваша светлость, — бодро откликнулся генерал.

Горы, дремлющие в ожидании близкой зимы, равнодушно взирали со стороны на людей, готовящихся к кровопролитию.

Молодой генерал поднял руку, и все звуки на поле стихли.

Любимый пес князя, сидевший рядом, склонил голову набок и навострил рваное ухо. С давних пор воины клана использовали в бою огромных собак, пуская их впереди себя, чтобы смешать чужие порядки. Этот прием действовал безотказно: почти все собаки гибли в первые же минуты боя, но дело свое сделать успевали. Вот кто поистине заслуживал бы звания самурая!.. Глухой от старости, когда-то в юности поддетый на копье, но выживший (князь сам лечил его целебными мазями и отварами), покрытый множеством шрамов боевой пес издалека почуял запах предстоящей битвы — запах обильной крови, конского пота, дыма…

Пес жадно зевнул и посмотрел на своего повелителя снизу вверх. Они оба знали, что это их последняя битва.

Издалека послышался тяжелый, словно в начале землетрясения, гул быстро приближавшегося войска. Вскоре в валившей навстречу пылевой туче стали различимы зубастые конские морды и торчащие кверху древки копий и чужих знамен. Лиц еще не было видно.

Князь посмотрел на генерала и медленно наклонил голову. Генерал с улыбкой уронил руку, и в тот же миг в воздух взвились тысячи стрел. Преодолев ничейное расстояние, они ушли в пылевую тучу. Оттуда послышался короткий рев, словно какое-то гигантское животное было потревожено роем ос. В ответ из тучи тоже полетели стрелы, но не достигли цели.

Еще один залп, и еще… Сменяя друг друга, княжеские вышколенные лучники били слаженно, но туча и не думала останавливаться — она поглощала стрелы, казалось, без всякого вреда для себя, лишь взревывала с каждым разом все яростнее. И вот расстояние между двумя войсками стало критическим… медлить больше было нельзя.

Князь кивнул псарям. Свора, давно уже рвавшаяся в бой и вот наконец-то отпущенная с поводков, с ожесточенным лаем кинулась вперед. Вскоре огромные собаки исчезли в пыли.

Князь выхватил катану, дал шпоры коню и на мгновение оглянулся. Вслед за ним неслась его армия.

Хороший день сегодня, подумал князь, врезаясь в людскую гущу и на выдохе срубая первую голову.

Клыки наяды или чертова лапа

Повесть

В конце мая сирень цвела и пахла одуряюще-сладко. Безумием болотным пахла, помешательством. Отовсюду торчали распустившиеся свежие, конусовидные клыки, почти из каждого куста по дороге. Все норовили меня зацепить — такие пышные, цветистые!.. И белые, и почти темно-красные, и бледно-поганые. Город увяз в приторно-сладком аромате разложения.

Я не утерпел, вышел с пивом на набережную.

А гуляли там какие-то выпускники, молодятина одна. Бродили все пьяные, особенно девчонки в белых советских передничках и с бантами в косичках. Порочные маленькие ангелята! Я лавировал между ними с бутылкой, стараясь не расплескать. Шел поверху, и вокруг меня все были веселые и молодые, и там внизу тоже. Я взял у них немного энергии — из их-то бесконечного океана.

Через Волгу спешно валила огромная низкая туча, подсвеченная сбоку солнцем. Туча была теплая, как старый матрас, она несла в своем распухшем брюхе долгожданный ливень, и туче этой все радовались и махали ей бутылками.

Выпускники орали песни, ругались и целовались. Один вдруг от полноты чувств бросил пустую бутылку вниз, в своих друзей. Кому-то там стало плохо, а впрочем, кажется, ничего серьезного, обошлось. «Вы этого никогда не забудете, — думал я, — всегда будете вспоминать эту роскошную погоду, эту набережную и эту бутылку.»

Две девочки отстали от компании, и одна из них сказала другой с оттенком легкого презрения: «Вот если они из деревни, так сразу и видно, что они из деревни.

А если мы с тобой из поселка городского типа, так и видно, что мы из поселка городского типа.» Потом меня обогнали еще мальчик с некрасивой девочкой, они шли, держась за руки, и с воодушевлением распевали «Веселится и ликует весь народ, поезд мчится в чистом поле». А я все думал: «Вы этого никогда не забудете, и встретитесь лет через тридцать-сорок, и будете любить друг друга за эту песню». Я тоже так гулял здесь в свое время…

Но не только я следил за этими ребятками. Какие-то ребята, похоже, следили и за мной. Это обнаружилось не так давно. Я ни разу не видел «топтуна», лишь чувствовал его присутствие. И сейчас он был где-то рядом.

И вот я дошел до Стрелки, спустился отлить вниз, в редкие кусты на берегу Которосли. Пошел дождик, загромыхало. Я двинул к пивному павильону между фонтанами. И меня опять обогнала толпа выпускников. Когда я добрался, то был мокрый уже весь и веселый, хоть сейчас в драку. Взял еще пива, постоял внутри, слушая, как они орут и веселятся…

Молодцы! Давайте, ребята, давайте! Вгрызайтесь в жизнь! Не жалейте клыков! На то они вам и даны! Теперь ваша очередь! Жрите!..

Некоторые из них выскакивали под ливень, танцевали на асфальте среди разрывов водяных пуль — и влетали обратно, в смех и восторженные вопли. Ай, хорошо!

Дождь все не унимался. И я пошел в город, неторопливо и с удовольствием. Вот так надо, учитесь!

Вслед мне зааплодировали. Крепкое пиво у меня в бутылке уже через минуты две было, наверное, прилично разбавлено, такой был сильный ливень. Я шел мокрый до нитки, и молнии хлестали по обе стороны — и в Волгу, и в Которосль — давали мне дорогу. Ничто меня не брало: ни огонь, ни вода. А в голове теснились восторженные мысли. Давно я не был так взволнован…

Я шел по местам боевой славы. Шел и вспоминал. Той осенью, в сентябре, вот здесь недалеко случилось одно происшествие… наваждение какое-то.

Сентябрь, рыжий кот, разлегся на бульварах. Блестел теплой шерстью. Ласково щурил разбойные зенки. Нервно поколачивал хвостом, чуя вблизи мышь, но прыгнуть ленился. Дворники в отчаянии схватились за головы — и принялись чесать мягкое брюхо сентября граблями. Но теперь не прогнать! Он, хитрый приблудный котяра, освоился быстро.

В погожие дни солнца в прозрачном осеннем воздухе становилось словно вдвое больше, чем он мог впитать, чем мог нести в себе, но свет не был жалящим. Свет переходил на лица людей, тонул в глазах, мягко оттенял складки одежды. Над городом иногда повисала легкая горьковатая дымка; по утрам тонкий морозец жадно прилегал к земле инеем, и на траву словно падала прозрачная тюлевая занавесь. Осень в России привычна; в России, мне кажется, всегда осень.

В хорошие сентябрьские дни нужно выбираться из своей норы куда-нибудь на природу, в лес или хоть просто на улицу: проветрить остатки мозгов, посмотреть на женщин, которые снова становятся загадочными. По первому холодку они надевают длинные пальто с невозможным разрезом; если проследить вверх по стройной ноге, по загорелому чулку, где заканчивается этот разрез — испарятся и остатки мозга.

Да и сам ты уже не прочь как-то согреть, утеплить душу. Распугивая моль, вытаскиваешь из шкафа родимый толстый свитер. Надеваешь; становишься в нем огромным, сильным и мужественным, словно таежный лесоруб. Но вот странно — хочется в этом свитере сидеть не на поваленной сосне возле воткнутого топора, а где-нибудь в кафе среди хороших знакомых и говорить о высоком, пить что-нибудь согревающее (вроде кофе с коньяком — или просто водку, в конце концов) — а на улице дует ветер, несет, завивая, городскую пыль, и ты несешь уже какую-то чепуху, например, о литературе… Славно!

— Заходите, — сказал следователь. — Садитесь.

— Прямо вот так сразу?

— Что? A — а. Юмор. Понимаю. Минуту… Так, я готов. Разговор у нас с вами, товарищ Волков, будет серьезный и долгий. Вот сюда, пожалуйста. Удобно?

— Нет.

Он слегка набычился. Ему было лет сорок, уже помятый жизнью, обкатанный, в чем только не обвалянный. Мелкий чиновник периода бездарных реформ.

— Вы знаете, зачем вас вызвали?

Он уставил мне в переносицу свои узкие татарские маслины.

— Понятия не имею. Мне прислали обычную повестку без объяснений, и вот я пришел.

— Сначала поговорим о том, чем вы занимаетесь, где работаете. Очертим круг ваших интересов.

Тем прекрасным сентябрем я работал в газете; я был корреспондентом, я что-то писал там, и это что-то печаталось, и все это мне нравилось, но было слишком хлопотно, слишком ненадежно… Одно только и утешение — сентябрь, свобода, красота.

Стас, поэт, зарабатывающий на жизнь корреспонденциями, как-то сказал, что я плохо выгляжу, и лучше всего нам было бы пойти прогуляться, тем более что погода прекрасная, до реки рукой подать, а деньги — он сунул руку в карман — деньги как раз есть. Я подумал: какого, в самом деле!.. И пошли мы.

Взяли бутылку водки, пол буханки черного хлеба и немного колбасы. Добрались до Волжской набережной, потом спустились к самой воде и сели на скамейку. Я порезал хлеб и колбасу, а Стас в это время разлил по первой.

— Если подъедет водная милиция на катере, показывай свое удостоверение, — учил меня Стас. — Эти газетчиков уважают, мы всегда о них только хорошее пишем — кого спасли, кого выловили. Я знаком с их генералом, если чего, отобьемся.

— Бы журналист?

— Да. Я работаю в областной газете, пишу статьи…

— Хорошо пишете?

— Говорят, неплохо… Да вы можете взять подшивка, полюбопытствовать.

— Зачем? Верю. О милиции тоже пишете?

— Пишу. Делаю репортажи из зала суда, пытаюсь вести и собственные расследования… Криминал меня очень привлекает… как объект изучения. Чисто академического.

— О деле Симакова — это ведь ваша статья «Нож в спину»?

— Да, моя статья. Она же была подписана: Александр Волков.

— Разные бывают Волковы… Я расследовал это дело.

О, подумалось мне, тут что-то неладно. Неспроста все так…

— Та ваша статья была необъективна Знаете, это мне даже странно: вчерашний школьник приходит работать в газету, ему выдают удостоверение, и вот он уже журналист! Четвертая власть! И уже имеет право что-то расследовать!

— Я далеко не вчерашний школьник. Вы обо мне ничего не знаете.

— Это я к примеру… Его должны пропускать туда, куда других не пустят, не имеют права мешать и вообще… А потом он тиснет в газетке свои дилетантские, на голых ощущениях, без фактов построенные выводы — и вот уже все, расколол дело. Плевать, что потом суд от этих измышлений камня на камне не оставит. Он уже звезда и борец с произволом. Вам не кажется, что это противоречит здравому смыслу? Вот я-то, например, много лет учился профессии, прежде чем вызвал вас к себе…

— Не сомневаюсь… Так зачем вызвали? Казнить или миловать? Будете мстить мне за ту статью, что ли?

Мы сидели со Стасом на берегу — и минут через двадцать у меня в голове зашумело. Сделалось радостно, весь мир, прогретый ласковым, почти летним солнцем, как-то подобрел, выправился, стал приветливым. Музыка из громкоговорителей, доносившаяся от речного порта, вызывала во мне счастливые детские воспоминания — каникулы, пионерский лагерь, верные друзья…

Тянуло говорить, и мы говорили. В этом разговоре мелькали громкие имена, проводились смелые параллели… Я вообще под водочку словоохотлив, а так-то от меня и здрасьте не дождешься.

— Чехов ездил на Сахалин, выполняя свой какой-то мифический долг перед обществом, будто был виноват в чем; никто его об этом не просил. Но он ездил, тратил здоровье, силы, бесценное при его-то туберкулезе время, а потом еще писал книгу, — горячо говорил я. — По письмам видно, что писал ее нехотя, медленно, трудно. Получилась единственная действительно скучная его вещь… Стоило ли оно того? Неужто мало было тем под боком — только на улицу выйди… Что он там нашел? Набрался путевых впечатлений, насмотрелся на природу — это понятно — наслушался каторжанских историй. Переписал местное население… Почерпнул, следовательно, материал для дальнейших рассказов. Так?

— Так, — сказал Стас, туманно глядя в волжские дали.

Истинная цель каждого путешествия — это, конечно, возвращение домой, к своему родному самовару. Дома плохо ли? Разучил колядки да пошел на блядки… После путешествия только и понимаешь, что такое есть родной дом и где он у тебя. В этом, и только в этом смысле путешествия полезны.

А что заставляет человека, в нашем случае литератора, пускаться в дальний путь? — хитро прищурившись, вопрошал я, чувствуя себя от водки каким-нибудь красноречивым адвокатом, который защищает в суде мелкого вора-карманника. — Да чувство вины! Литератор ссылает себя на окраины Ойкумены, подальше от близких людей, чтобы их трагедии не стали мясом для его творчества. Это же так стыдно — использовать своих… как обмануть… Пусть уж лучше это будут чужие и далекие. Вот и едут люди «за материалом» — с хищно разинутой зубастой пастью, ищут зазевавшихся наивных простаков. А потому что работа такая волчья. Кого ни возьми. Вот хоть любых советских литераторов: постоянно разъезжали они по творческим командировкам — то на БАМ, то в Среднюю Азию, то в горы. Кажется, это наглядные примеры для подражания: вот так надо делать, молодой человек. Изучать жизнь во всем ее многообразии. Не сидеть на месте, не киснуть…

— Ну да, — подтвердил Стас; морщась, он занюхивал хлебом очередные сто граммов. Пластмассовый стаканчик, только что опустошенный, танцевал на газете, подбадриваемый легким волжским ветерком.

— Так почему же меня-то никуда не тянет, почему не чувствую я никакого долга перед обществом, и рыбу эту вонючую грузить не желаю, и с ружьем по лесам шляться не хочу, и в горах воевать? А?

— Почему? — автоматически повел бровью Стас.

— Вот-вот… Кажется, что человеку, сидящему на одном месте, видящему почти одно и то же много лет, в сущности, и рассказать-то не о чем, да? Но и самая обыкновенная, ничем не выдающаяся жизнь рожает бесконечное множество сюжетов и тем… Вот в чем дело: ты — то есть я, все мы всегда находимся в самом центре мира, не нужно никуда ездить. Где ты, там и центр мира! И тех знаний, которые у тебя есть, всегда достаточно для жизни, ведь ты живешь! Сядь около своего самовара, гляди в окно. Все, больше ничего не нужно. Все, что нужно, придет само.

— Это верно, — сказал Стас, растягивая слова. — Спасибо тебе за интересную лекцию… Ладно, сейчас пойдем на Которосль, к водолазам.

Я встряхнулся и с удивлением обнаружил, что бутылка почти опустела, а он-то хорошо следил за ситуацией.

— Там у моего знакомого сегодня день рождения. Ты когда-нибудь погружался с аквалангом?

Я помотал головой.

— Значит, сегодня погрузишься, — обещал Стас.

А я был вовсе даже не против. И пока мы шли к водолазам, еще продолжал разглагольствовать, пользуясь терпением друга.

Я чего-то раздухарился. Повело. Прошлое настигло меня во всем своем великолепии. У прошлого есть такое свойство: настигать.

Стас поступал правильно, он не перебивал меня, а только кивал головой да бурчал что-то одобрительно — ждал, когда мой взогретый монолог сам собою иссякнет.

— Да, а в первый день, когда я в полк из учебки приехал и меня определили в ремроту, случился пожар. Тогда был очень сильный ливень и гроза, молния ударила в крышу свинарника. Мы, ремонтники, по боевому расписанию еще и пожарными числились в полку. И вот по тревоге летим на машине к свинарнику, и у меня такое дикое чувство, что мир сошел с ума: я здесь ничего и никого не знаю, но лечу под дождем и молниями, еле держась за скобу, куда-то в неизвестность… Ладно, приехали. Свинари всех хрюшек во двор выгнать успели, и они там, осатанелые, носятся, страшась и грома, и огня, а вокруг все в дыму, и мы бегаем между взбесившихся свиней, разворачивая шланг, и лезем на стены крышу разбирать… Ад и ад, преисподняя!.. Мне тогда нужно было показать себя, поэтому я лез в самое пекло, и огонь словно отступал, ничего меня не брало, да и вообще ребята все работали отлично, так что мы уже через час все закончили, и дождь помог…

— Пришли! — объявил Стас. В его голосе слышалось облегчение.

— Вы знакомы с гражданкой Мещеряковой Виолеттой Ивановной? — резко спросил следователь.

Я попробовал вспомнить… нет, что-то ничего в памяти не всплывает.

— Да вроде бы нет.

— Проживающей по адресу: Декабристов, дом двести семьдесят.

— Декабристов… Это где, на Перекопе? В Чертовой Лапе? Нет, там у меня сейчас никого. Раньше был один паренек да он в Брагино переехал, а вас ведь какая-то старушка интересует…

— Никакая не старушка! Это молодая женщина. Мещерякова Виолетта, — со значением повторил следователь. Он явно ждал, что я вот сейчас воскликну: «Ах да, Виолетта, ну как же!»

— Мещерякова… нет, точно нет. Виолетта… постойте… Виола! Черт, я сразу и не сообразил. Виола! Я ее фамилии-то не знаю, просто Виола… Но она мне никто — ни подруга, ни любовница. Я ее просто однажды домой подвез. Теперь вспомнил, точно, где-то на Декабристов. Я ее с тех пор больше не видел. Она что-то натворила?

Следователь глянул на меня как на злоумышленника, который умело притворяется сумасшедшим.

У водолазов, на дебаркадере, оказалось весело. Нам обрадовались, хотя и так были уже веселы, сразу нырнули в воду (водолазы ведь!) искать утопленный еще вчера пузырек, «энзэ». Нашли довольно быстро, уселись. Пузырек был холодный, водка пилась легко и радостно. Отличная это компания: спасатели и писатели! Немного погодя мне выпало бежать за пивом. Я бежал и тупо думал почему-то: «Я гонец. Я гонец! Ну и что?..»

У стен монастыря готовились к завтрашнему открытию новой часовни в честь очередной годовщины выхода из Ярославля народного ополчения, кое разбило в прах польско-шведских интервентов и освободило Москву и так далее. Там маршировали солдаты, надрывались матюгальники, что-то старательно исполняла несчастная измученная самодеятельность в псевдонародных костюмах, и стояли блестящие черные лимузины. А я бежал мимо них с трехлитровым баллоном пива назад, к спасателям. Мне было хорошо, я был доволен, щурился от яркого солнца…

Спасский монастырь в центре города — словно костыль, по шляпку вбитый в землю, некогда щедро политую кровью первой жертвы — медведицы, зарубленной Ярославом Мудрым. Земля превратилась за века в скальную породу. Храмы отсюда никаким инопланетянам не вытащить — точка силы, центр притяжения — и вокруг этих стен крутимся и крутимся мы в бесконечной суете, у каждого какие-то свои дела… Плывем по житейскому морю, как Одиссей по Эгейскому в поисках Итаки. По сторонам всякие чудеса и ужасы, сциллы, харибды, сирены и одноглазые киклопы. Следом за нами, не отставая ни на шаг — прошлое, страшный зверь с огромной пастью, хуже всех сцилл и харибд. Вон его спинной плавник. Так и норовит настигнуть и сожрать. Попробуй только притормози! А впереди нежно дымится алая пасть будущего…

Дрянное разливное пиво пошло на удивление хорошо.

Потом Стас и его знакомый, Гоша, у которого и был день рождения, отправились в спортзал и стали там мерить, у кого больше бицепс, трицепс и пекторалис, нагружая себя железом. Мне все это было неинтересно, я вышел на палубу и сел на прогретый солнцем стальной люк. Огляделся.

Берега неширокой реки здесь поросли редким лесом, это место в центре города, но на город мало похоже. Словно кто-то отъехал километров за пятьдесят от цивилизации, вырезал там три квадратных километра живой природы, а потом перенес и вживил эту трепещущую зеленую заплату в изъеденное, больное, провонявшее чрево города. И операция прошла успешно.

Я сидел на теплом железе, смотрел на колышущиеся вокруг корабельные сосны. Солнце грело спину, ветер с реки дул в лицо. Мелкая волна плескала равнодушно. Это был момент вечности.

Из кубрика раздавались веселые возгласы. Ребята в спортзале упрямо гремели железом.

Мне стало хорошо и спокойно, как-то сонно, я уже готов был остаться здесь навсегда. Этот день, начавшийся неважно, вдруг подарил мне пару минут чистой, незамутненной радости, и ни с того ни с сего я вдруг понял, что вот-вот расплачусь. «Хорошо, Господи! — произнес я внутри себя, оглядываясь вокруг. — Хорошо-то как!»

Мне захотелось сказать Стасу да и всем остальным ребятам, какие они молодцы, как я их люблю, захотелось признаться, что мне давно уже не было так здорово в компании. Но ничего я, конечно, не сказал, потому что не умею произносить такие вещи вслух.

— Ну что, готов к погружению? — спросил Стас, неожиданно появившись из спортзала. Он тяжело дышал и начал ходить по палубе взад-вперед, расправив плечи — восстанавливал дыхание. Его короткие черные усы жестко встопорщивались над губой.

Отвернувшись чуть в сторону, я незаметно утер глаза и сказал:

— Готов.

Тогда набежали спасатели, и окружили, и на голову мне нахлобучили круглый металлический шлем со шлангами, и, шутя и посмеиваясь, стали пихать меня вниз по лестничке, по трапчику, прямо в холодную воду. Из одежды на мне были одни только трусы. «Ты там недолго, — сказали мне спасатели, деловито похлопывая напоследок по плечу, — вода уже совсем осенняя. Как у тебя с сердцем-то?» И я погрузился, печально глядя снизу через стекло шлема на их веселые лица.

Дышать под водой оказалось трудно: воздух нужно вытягивать из шлангов, а он шел размеренно, там где-то был открыт крантик, и воздух тек равномерной струйкой: ни больше ни меньше… Впрочем, может, я что-то и путаю из технических подробностей. Все-таки выпито было немало.

Стекло шлема, через которое я хотел разглядеть удивительный подводный мир, слегка запотело, а потом очистилось. Но я все равно ничего хорошего не увидел, вода была слишком мутная. Ну, Которосль — это наша городская, почти домашняя река, мы ее и такой любим. Я огляделся напоследок — ничего. Мутеляга. Пусто и холодно.

А что ты хотел тут увидеть, собственно? Разбитые амфоры и статуи? Шлем Александра Великого?..

Пополз наверх.

— Ну как? — сразу же ревниво спросил Стас, открутив мне голову, и я поднял большие пальцы рук вверх: дескать, колоссально… потрясающе… нет слов… Сел отдышаться на тот же теплый люк. Гоша накинул мне на плечи большое махровое полотенце: давай разотрись, а то просквозит. И пошли выпьем, там еще гости приехали.

Мне хотелось встать под теплый душ, но этой роскоши здесь не было: чисто мужской коллектив, спартанская обстановочка. Слабостям нет места. Я кое-как вытерся, выкрутил трусы и натянул одежду. Стас, дико крикнув, прыгнул в воду и сразу же вылез — освежился. Мы привели себя в порядок и оба закаленные, бодрые, всемогущие вошли в гостевую комнату, где продолжалось веселье.

Новых людей мы вычислили сразу. Их трудно было не заметить. Неземной красоты девушка сидела во главе стола, а рядом с ней обычный паренек Витя из более-менее новых русских. Вокруг них все уже крутилось, веселье бушевало с новой силой.

Гости принесли в подарок Гоше щенка непонятной породы, не такого уж маленького. Щенок сидел возле ног нового хозяина, опустив голову, но он не тосковал, а просто исподволь изучал обстановку, принюхивался, и кажется, здесь ему нравилось. Когда он поднимал голову, у него был вид простецкий и извиняющийся, уши лопухами торчали в стороны, и своими круглыми и влажными глазами подарок словно пытался дать понять: «Простите меня, люди, что я сижу тут и мешаю вам, но куда же мне идти?» Я почесал его за ухом, и он благодарно лизнул мою руку.

Исчез тот легкий матерок, который прежде вился над столом и почти не ощущался как ругательство. Ясно, красивая женщина…

Волосы у нее были почти черные, длинные и вьющиеся. Цыганская кровь? Звали ее Виола, имя довольно необычное для наших мест. Все ее называли почему-то русалкой. На мой взгляд, ничего русалочьего в ее внешности не было, совсем другой, восточный тип Кармен; ну, разве только холодность… Словно королева, сидела она во главе стола и равнодушно принимала ухаживания спасателей и своего спутника. Заметно было, что они здесь в гостях не впервые, все знают. И вроде бы Гоше эта цыганка не нравилась, он рад был видеть только Виктора, а ее лишь терпел.

— Давайте вместе подробно восстановим события того дня — ласково предложил следователь.

— Какого именно дня? — спросил я невинно. Было понятно, что теперь мне нужно соблюдать особую осторожность.

Он даже улыбнулся от удовольствия. Дичь начинает нервничать, юлить, ага! Это хорошо.

— Того дня, когда вы подвезли ее домой. Что этому предшествовало? Как и при каких обстоятельствах вы познакомились? Не было ли чего-то странного в тот день? Чего-то выходящего за рамки… Вы меня понимаете?

Гоша и Виктор вместе служили в армии. Вроде бы даже в Афганистане. Гоша-то вполне подходил под стереотип бывшего десантника: хоть и невысокого роста, но очень сильный, коренастый, да плюс постоянные занятия штангой… А Виктор был стопроцентный школьный очкарик, только без очков. Если он когда-то их и носил, то теперь, конечно, заменил линзами.

Тут я заметил инвалидную коляску позади Виолы; раньше ее здесь не было. Я оглянулся на Стаса. Он был индифферентен. Словом, все старались вести себя естественно, как и раньше, и разумеется, это уже не получалось. Виола видела, что она немного стесняет собой эту компанию, но почему-то и не думала уходить. Ей видимо доставляло удовольствие, забавляло все то, что творилось вокруг.

А Витя, ее спутник, был словно пришиблен своей любовью. По первому слову Виолы он бросался принести из машины сумочку или платок («Да сиди ты, — недовольно сказал ему Гоша, — у меня теперь для этого собака есть!» — Виола только усмехнулась с прохладцей — ей было наплевать.) Витя ехал за лимонадом и чипсами. Витя делал все, что она хотела.

Он был очевидно растерян и не понимал, как же это могло стрястись с ним, таким обыкновенным человеком. Почему на него свалилась эта страшная, ненужная, мучительная любовь. Он ведь не был героем какого-то романа или фильма.

Он не мог сказать ей ни слова против. Одного холодного взгляда Виолы было достаточно, чтобы он съежился.

Как поведал мне один из спасателей, вышедший на палубу перекурить, Витя уже бросил семью, разменял квартиру, метался между любовницей и детьми и был теперь распят, словно на дыбе. Виола почему-то упрямо не хотела выходить за него, но и не гнала от себя, уже полгода мучила, стерва…

Тем временем солнце ушло на покой. Небо стало густым, приобрело цвет старой оловянной ложки, а потом прозеленело, и сквозь его толщу показались слабые звезды.

Позже на палубу вышел и сам Витя, уже хорошо пьяненький, мрачный, он готов был с кем-нибудь подраться, все равно из-за чего, но никто не хотел с ним драться. Витя принял еще и начал рассказывать, как ему хреново, кто бы знал, как ему хреново. «Все сердце она мне исковыряла. Все сердце». Правду говорил человек.

Я к тому времени и сам был готов настолько, что осмелился спросить, что же случилось с Виолой, зачем ей инвалидная коляска. И кто-то из спасателей со смешком сказал мне: «Ты что, до сих пор не понял? Она же настоящая русалка! Только сухопутная. Специально к нам приезжает поплавать…»

Что бы это значило? На Виоле была оранжевая блузка и длинная черная юбка, полностью скрывавшая ноги. Или что у нее там было вместо ног?

— А петь вы умеете? — спросил я ее, когда веселье достигло того градуса, что становится позволено почти все.

— Петь? — недоуменно переспросила она.

— Ну да. Вы же русалка, сирена…

— Можно попробовать, — неожиданно согласилась она и развязно крикнула Гоше: — Эй, хозяин, гитара есть?

Гоша улыбнулся.

— Не вопрос. Уж что-что другое, а гитара…

За эту маленькую просьбу он, кажется, готов был простить ей многое. Сходил в соседнюю комнату, принес инструмент. Пощипал для виду струны, покрутил колки, откашлялся, закинул ногу на ногу. Взял наизготовку (бывают люди, в руках которых даже «Калашников» похож только на гитару, у Гоши же и гитара напоминала автомат) и вопросительно посмотрел на Виолу.

— «Мое детство — красный конь». Знаешь?

Гоша кивнул и начал медленно перебирать струны.

Виола вступила неожиданно, без подготовки, чистым и сильным голосом. Не откашливалась, не считала такты. Голос как бы давно звучал в ее груди, и только теперь она позволила ему выплеснуться.

Это было словно капля нашатыря в чаду. Мгновенно вокруг все стихло. Беззвучно пришли те, кто был в это время на палубе, остановились в дверях. Витя сел с глуповато приоткрытым ртом. Он, кажется, никогда раньше и не слышал, как поет Виола.

«На заре, ранним утром на заре красный конь ходит…»

Кажется, впервые за весь вечер Виола вела себя по-человечески. Она сжала руки перед грудью, закрыла глаза, чтобы никто ей не мешал. Наверное, она очень любила эту песню.

«По земле копытом бьет, тишину из речки пьет мое детство — красный конь…»

Она пела о том, чего не вернуть, о счастье, которое у нее было, о потерянном рае, о страшном слове «никогда». Ее серебряный, чистый голос разъедал душу, словно ртуть, потому что совсем не вязался с внешностью Виолы, с ее обликом недоброй красавицы. Обнаружилась вдруг полнейшая внутренняя гармония, которую она зачем-то до поры скрывала. Голос просто поражал.

Наверное, именно поэтому Витя все и испортил. Когда Виола замолчала, он неожиданно бросился перед ней на колени, обхватил руками и, с болью глядя ей в лицо, закричал:

— Так чего же тебе, сука, надо?! Ты скажи! Чего тебе надо, гадина ты этакая?! А?!

Не дождавшись ответа, он уткнулся лицом ей в юбку и заплакал. Мне это сразу же напомнило слезливую сцену из какого-то старого советского фильма.

Всем стало не по себе. Виола растерянно улыбнулась и положила узкую ладонь на стриженый затылок Виктора. Обвела нас взглядом. В глазах ее дрожала влага, но ни одна слеза так и не сорвалась с ресниц.

— Вы бы убили меня, ребята, а? — попросила вдруг хриплым голосом. — Пришлепнули бы меня, гадину, чем-нибудь… лопатой, что ли…

Мы отводили глаза, мы уходили, потому что нельзя было быть там и слушать, что она говорит. Пусть разбираются сами.

После всего этого мне стало плохо. К тому же я изрядно намешал водки с пивом и еще каким-то апельсиновым коктейлем. Я уже чувствовал, как на мозг ложится мегатонная плюшевая лапа. Еле выбрался на палубу, шатаясь добрался до борта, перегнулся через леер и обильно изверг из себя все выпитое и то немногое, что было съедено с утра.

— Да обычная пьянка была! День рождения, море водки. Но вот теперь я, кажется начинаю понимать, к чему вы ведете.

— Да? — заинтересовался следователь. — Очень хорошо. Продолжайте.

— А что такого? Напились, а потом… да вы сами, наверное, все знаете. Меня что, в чем-то обвиняют?

— А вы-то как сами думаете?

— Ничего я не думаю, — сказал я устало. Все это начинало мне надоедать. — Может, вы хотите, чтобы я сам придумал себе какую-то вину? Сейчас не тридцатые годы, милейший!

— Не думает он! А думать надо всегда! Постоянно! — выкрикнул следователь. Он стал ходить по кабинету, заложив руки за спину, и только теперь я увидел, какого он маленького роста, какие кривые у него ноги, какая рассыпчатая перхоть на плечах… Пиджак у него был коричневого цвета, потертый, Я вдруг подумал: если кто-то дружески хлопнет следователя по спине, поднимется легкое облачко пыли.

— Вы, Волков, не думали, когда пили с незнакомыми людьми! И в результате! Что?

Он внезапно склонился ко мне и снова уперся узкими черными маслинами в мою переносицу. Я почувствовал кислый запах его прокуренных усов.

— Что?! — спросил он требовательно.

— Что? — спросил я.

— Ничего не хотите мне сказать? Тогда я сам сейчас скажу, и вы потеряете возможность добровольно и чистосердечно во всем сознаться.

Мы помолчали.

— Итак, — сказал он.

Еще помолчали.

— Ничего не хотите сказать?

— Не хочу.

— Что ж, пеняйте на себя.

Он стал целенаправленно прибирать на столе какие-то бумажки и складывать их в папку. Губы сурово сжаты, спина прямая.

Я образцово-показательно зевнул.

— Так в чем меня обвиняют?

— В убийстве, конечно! — выкрикнул он неожиданно звонким, пионерским голосом.

— Вы что, с ума сошли?!

Ночью я пришел в себя в одной из кают; я лежал на койке и был заботливо укрыт полосатым армейским одеялом. Голова болела от жажды. На подоконнике стоял графин с водой. Мне внезапно стало до тошноты жарко. Омывшись волной пота, я быстро скинул с себя все до нитки, выпил пол-графина и вышел на палубу, в такой желанный ночной холод. Часы показывали половину второго.

Раскинув руки, подняв голову, я старался дышать всей грудью, впитывая чистоту и свежесть речного воздуха. Красота. Если бы не башка… Но мне было уже легче. Я даже чувствовал возбуждение, стоя голым здесь, в центре мира, наедине с рекой и луной. И мне казалось, что за мной кто-то следит, но от этого становилось еще лучше.

Наверное, вот так в древности и рождались языческие обряды. Водка с пивом, спермотоксикоз и луна. И тогда уж что угодно, вплоть до человеческих жертвоприношений.

Сквозь деревья пробивались далекие огни города. Какого города? Любого. Рим, Тегусигальпа, Антананариву… От монастыря донесся негромкий звон колокола. Риму три тысячи лет, Ярославлю лишь тысяча — еще молодой парень… Мы живем в своем городе, и проходим сквозь время вместе с ним, и исчезаем, а он идет дальше, цементируя в себе все наши радости и горести. Этот город все перемелет. Успокоит. Поглотит…

Луна в небе на одном только гвозде, готовая сорваться, висит тяжелая, полная. Дебелая. Для нее хочется спеть песню страсти… Она колеблется в спокойных водах реки перевернутым восклицательным знаком. Медленно и величественно сквозь это серебро проплывает дохлая кошка.

Я снова перегнулся через леер. Ихтиандр сегодня не останется голодным.

Мне послышалось какое-то еле слышное движение за углом, и я мгновенно повернулся в ту сторону. Но это был всего лишь щенок. Ему, видно, плохо спалось на новом месте. Подбежал ко мне, обнюхал ноги и неожиданно зарычал, вздыбив шерсть. Оскалил крепкие молодые зубы.

— Ты что, дурак, это же я.

Продолжая рычать, он отступил и скрылся за углом. Его хвост был трусливо поджат.

Я вернулся в каюту, снова напился воды. Заставил себя уснуть.

В следующий раз часы показывали уже почти шесть. Я допил остатки воды из графина и снова выбрался наружу. Уселся на маленькую скамеечку за углом, зевая и дрожа от утреннего холода.

Над рекой колыхался, переливался густой туман, даже сосны на том берегу неразличимы, просто нечто темное и зыбкое. Мерный, легкий плеск воды за бортом. При желании можно вообразить, что ты находишься в Бермудском треугольнике. Или в Саргассовом море, на кладбище пропавших кораблей.

Неподалеку от меня раздался сильный одиночный всплеск, будто хвостом ударила крупная рыба. По воде пошли мощные круги. Ого, подумал я, неужели здесь, практически в городской черте, еще водятся приличные щуки?

Всплеск повторился. Потом еще. И какой-то сытый женский хохоток, довольно неприятный, вырвался из тумана.

Я в тревоге поднялся и пошел посмотреть, что там такое.

На самом краю дебаркадера, на том люке, где вчера я подставлял солнцу спину, притулился несчастный Витя. Рядом стояла коляска. Ее никель холодно поблескивал, колеса были неловко вывернуты в разные стороны. Она напоминала угнанную ради забавы и вскоре брошенную в какой-то деревне дорогую машину. Угонщики просто въехали на ней в чей-то гнилой забор.

Витя нахохлился, обхватил себя руками и покачивался из стороны в сторону; он судорожно зевал и тихо разговаривал с кем-то, кто был, очевидно, внизу. В воде.

— Я не хочу, — говорил он. — Холодно. Не хочу.

— А я хочу! — отвечал ему снизу упрямый женский голос. — Иди сюда.

Снова раздался всплеск, из-за борта станции разбежались круги. Кто мог быть там еще, кроме Виолы? Вот она показалась и сама, подплыла к лестничке и ухватилась за нее руками.

Я, незамеченный наблюдатель, хотел было сразу уйти, но не смог. Прекрасные обнаженные руки, поднятые кверху… Вызывающе закинутая голова, прищуренный глаз… Виола смотрела так, будто она находится выше, много выше своего собеседника. Перехватилась руками за следующую ступеньку, подтянулась. Стали видны курчавые впадины подмышек. Неожиданно она кинула взгляд в мою сторону — как знала, что я здесь подглядываю. Еле успел спрятаться.

— Мне плохо, — жалобно сказал Витя и оглянулся, словно искал помощи.

— Тебе всегда плохо! Когда ты пьян, когда я пьяна, когда мы оба трезвы, когда я в воде, а ты нет… Иди сюда.

— Мне холодно, понимаешь ты это? У меня сердце не железное, в такую воду с похмелья лезть, я ведь не змея подколодная, холоднокровная, как ты.

Я снова осторожно выглянул из своего убежища. Теперь Виола уже по пояс была над водой, крепко вцепившись в лестницу — словно бы медленно ползла, подбиралась к Вите. Лифчик отсутствовал. Небольшие продолговатые дыни ее грудей — медово-сладкие, соскастые — пружинно покачивались. Русалка играла: то погружалась в воду по горло, то снова взмывала вверх, открывая моему потаенному взгляду уже и бедра во всю их ширину.

Знает ли она, что я смотрю?..

Никакой чешуи и признаков русалочьего хвоста, но чтобы удостовериться, нужно было подождать еще немного.

— Ну иди, иди, — сказала она хриплым, грудным голосом, от звуков которого мне сразу захотелось встать и пойти к ней, даже если бы она плескалась в проруби.

Витя неохотно начал раздеваться, а Виола в это время, подтянувшись еще выше, вдруг повернулась в мою сторону всем телом. Наши взгляды встретились. Я, разумеется, не успел отпрянуть, поймавшись в ее ловушку.

Знала!..

В воде оставались лишь ее ноги. И так мы секунды две или три смотрели друг на друга — я ошарашенно, а она слегка насмешливо. Причем ухмылялось не только ее лицо, но и все тело тоже. Коричневые зрачки грудей, ягода пупка вместо носа, и, конечно, жадный чернорунный треугольник-рот. Все ее тело играло, манило, смеялось. О, на этакую благость хочется излиться!..

Да, она знала, что я смотрю. И пока этого не видел Витя, она вдруг приподняла ладонью свою левую дыньку, показала мне: хочешь? А напоследок нежно сдавила сосок и в легком забытьи прикрыла глаза.

Тут Витя наконец стащил майку и, оставшись в широчайших семейниках, неохотно полез в воду. Русалка отплыла подальше.

Я вернулся на свое место, на свою скамеечку. Сердце колотилось бешено. Вот девка, а! Настоящая наяда… Пожалуй, в ответ на ее приглашение следовало отсалютовать своим мгновенно восставшим боевым флагом… жаль, сразу не сообразил, тугодум я, тугодум… А что теперь мне делать? К лавке себя привязать? Не поможет. Между нами теперь — тайна, заговор.

Что-то будет.

Я посмотрел вокруг, но в тумане было ничего не разобрать. Какой век на дворе? Какое тысячелетие? Да любое. Всегда, во все времена — одно и то же.

Минут десять я сидел там, не в силах подняться и уйти. Вода текла мерно. Я ждал. Они все плескались. Потом стало как-то потише, и я без удивления увидел, что Виола плывет в мою сторону. Одна.

— Доброе утро, — сказала она снизу, улыбаясь так, словно вообще ничего и не было.

Я кивнул. Вода была мутная, почти непрозрачная. Почти… Русалка проскользнула мимо, потом вернулась. Легла на спину, забросила руки за голову. Тело ее до пояса просвечивало сквозь воду, как через тонкую ночную рубашку, ног уже не было видно.

О Господи.

— Понравилось вам вчера, как я пела?

— Очень. Очень. Просто здорово.

— Я старалась для вас… Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже все нормально, — поспешно сказал я, делая вид, что все действительно нормально. — А где Виктор?

— Там, — небрежно мотнула головой. — Утонул. Вы не поможете мне выбраться?

— Конечно, — сказал я. — Что нужно делать?

— Бросьте мне, пожалуйста, юбку. Она лежит в коляске. Это вас не очень затруднит?

— Да ради Бога, — сказал я, неловко поднялся и боком, боком, чтобы не так было заметно, прошел на палубу. — Вот это?

— Да, именно. Бросайте ее сюда. Большое спасибо.

— Что-то Вити не видать. Куда он пропал? Вода довольно-таки холодная…

Она не отвечала, была занята тем, что надевала под водой свою глухую, непрозрачную юбку, больше похожую на мешок. Наконец справилась.

— Что вы сказали?

— Говорю, Вити что-то не видать…

— Он утонул, утонул. А у вас правда голова уже не болит?

— Как утонул?.. В каком смысле?

— Ну как бы вам попонятнее объяснить… В смысле: пустил пузыри.

— Вы серьезно?

— Конечно.

— Где?! Когда?!

— Да вон там, видите? Пачка сигарет плавает. Минуты четыре назад.

Я понесся в кубрик с испуганным воплем:

— Мужики, подъем! Витька утоп!

— Я еще как-то могу понять, что человек случайно утонул в моем присутствии, и поэтому у следствия возникли подозрения… но прямо заявлять мне, что я обвиняюсь в убийстве — без всяких доказательств, даже без здравого смысла!.. Зачем мне нужна его смерть, что за бред, я видел человека впервые в жизни, и вдруг — на тебе — убил! Вы перемудрили, честное слово… Если я здесь в чем и виноват, то в том лишь, что вовремя не выгнал его из воды. Это я еще могу признать — я я виновен — и вот и все, и больше никаких!..

— При чем здесь этот утопленник, с ним все предельно ясно, — поморщился следователь. — Напился до посинения залез в воду… тут-то все как на ладони. Вы действительно ни при чем.

— Тогда чего же вы хотите от меня? Кого я убил? Президента Кеннеди, что ли? Хотите, и в этом сознаюсь? Виноват-с!

— Вы убили гражданку Мещерякову Виолетту Ивановну, — раздельно и очень четко произнес он.

— Как?.. Виолу? Она что — мертва?.. А кто?.. Как? Да я же сам ее домой отвозил, вы что!

— Вот поможете мне ответить на эти вопросы, и тогда… обещаю, вам обязательно скостят несколько лет.

— Лет? Вы что? Еще чего! Я заявляю: я никого не убивал. Я только что узнал… об этом… От вас узнал!

— Зря кобенитесь, — сказал следователь. — Не в вашем бы положении… Гражданка Мещерякова убита с особой жестокостью, а перед тем была изнасилована различными противоестественными способами. И последний, кого видели с ней, были вы.

Может быть, мне следовало тогда первому прыгать в воду и искать беднягу. Но я не настолько хорошо плаваю, чтобы в холодной воде продержаться долго да еще вытащить кого-то. К тому же под самым боком храпела команда профессиональных спасателей, которые отлично знают местное дно…

Гоша вынесся на палубу первый — весь всклокоченный и опухший со сна, в одних плавках.

— Где? Когда?

— Вон там, пачка сигарет, видишь? Метров пятнадцать.

Гоша нерассуждающей боевой торпедой перелетел через борт. Вода слабо чвакнула, принимая в себя его тяжелое тело. Брызг не было вовсе. Что твой тюлень, только волны пошли.

Он пару раз выныривал отдышаться и вновь уходил на дно. В это время с дебаркадера ссыпалось уже семь человек спасателей. Другие на всякий случай готовили акваланг, но он не понадобился. Минуты через полторы Гоша появился на поверхности, и не один. Тело Виктора вытащили на палубу. Дальше было все, что полагается: освободили легкие, начали делать искусственное дыхание, массаж сердца. Старались очень долго.

Ничего не помогало.

— Наверное, сердце не выдержало, — сказал кто-то. — В таком холоде да с похмелья… И зачем полез?

Гоша посмотрел на говорившего снизу очень внимательными, белыми от ярости глазами.

— Зачем? А вот мы сейчас это узнаем! Где она?

— Я здесь, — раздался из воды спокойный голос Виолы. — Помогите выбраться.

Я про нее и забыл совсем в этой суматохе.

Гоша подошел к трапчику и склонился вперед, щурясь.

— Ага, — сказал он, — ладно.

Он протянул Виоле руку, она крепко ухватилась за нее. Одним движением Гоша выдернул ее из реки, словно мокрого щенка, и швырнул в коляску. Коляска проехала задом метра полтора. Виола испуганно оглянулась. Из одежды на ней была только юбка, которую я бросил ей в воду.

Гоша встал перед ней, уперев руки в боки и слегка склонив голову направо.

— Ну что, ему каюк? — спросила Виола.

Туг — то Гоша и вмазал. Да так, что коляска снова отъехала назад. Виола тряхнула головой и улыбнулась.

— Спасибо!

— Ты… сучка! — прошипел Гоша трясущимися губами. — Ты хоть знаешь, какого ты парня погубила?

— Знаю, — сказала она, садясь в кресле поудобнее. — Знаю лучше тебя!

— Да мы с ним под Гератом…

— И эту историю знаю, он мне рассказывал. И еще рассказывал много… такого, чего тебе не захочется услышать.

Гоша взбеленился.

— А ну, парни, тащите ее в каюту, — распорядился он.

Виолу подняли вместе с коляской и понесли, словно вельможную даму в портшезе. А она сидела, покойно уложив руки на подлокотники, как будто все так и должно быть. И тут мне вспомнилось из Ефремова, что в Древней Греции для женщин особым шиком и показателем власти было появление в публичных местах без признаков одежды.

Ее опустили на пол в кают-компании. Все отошли в сторону, Виола осталась лицом к лицу с Гошей. И он подступил к ней, рыча:

— А вот сейчас мы посмотрим, какая это русалка!

Гоша, без сомнения, мог запросто убить человека одним ударом, если бы захотел. Ему не нужен был ни нож, ни пистолет. Не знаю, что чувствовала несчастная безногая женщина в коляске, когда он навис над ней… На всякий случай я придвинулся поближе. Сделаю, что смогу.

Но моя помощь не потребовалась. Гоша всего лишь сдернул с нее юбку. На это он имел право. Виола едва не вылетела из коляски, удержавшись только силой своих рук.

То, что мы увидели (а мы, конечно, и не могли отвернуться, даже если бы захотели, мы смотрели во все глаза) никак нельзя назвать чем-то особо удивительным или противным. Никакого, ясное дело, рыбьего хвоста или чего-то в этом роде. Просто сухие ножки… скрюченные, тонкие, как веточки или птичьи лапки. Ходить она не могла, даже на костылях. Наверное, многие из нас тогда пожалели, что ее несчастная тайна открылась. Так была хоть какая-то загадка, интерес… но Гоша махом все это уничтожил.

Он досадливо плюнул и сказал:

— Бог шельму метит. Тварь поганая! Я б тебя, суку… Сама по-человечески не живешь, так и другим… Оттрахать бы тебя целой ротой…

— Я же просила вчера: прибейте, — сказала Виола, царственно восседая на своем троне на колесиках. Ее лицо было торжественно и печально.

— Еще и дура, — сказал Гоша и покачал головой. — И вот из-за этой… Господи! Надо, надо что-то с этим делать, иначе…

Он резко повернулся и вышел. Но тут же вернулся.

— Вот что, — сказал он решительно, — незачем шуметь об этом. Утонул человек, и все. Бывает. Мы тут сами разберемся с милицией и все такое прочее. А эту гадину нужно отвезти домой… или где она там живет, в какой норе? Витькина машина стоит у причала. Кто возьмется? Кто водит?

Никто не хотел. У всех были какие-то более важные и срочные дела. И тогда я услышал собственный голос: «Я вожу».

— Давай, — сказал Гоша. — Вот ключи. И я больше слышать про нее не желаю. Если можешь, сделай побыстрее, чтоб духу ее здесь не было. Ладно? Только смотри поосторожнее — еще околдует чем-нибудь… И что только Витька в ней нашел? Людку из-за нее бросил, дурак… Ох, дурак…

Гоша потряс головой и вышел. Вслед за ним потянулись и все остальные. Мы вновь остались с Виолой вдвоем.

— Не бойтесь меня, — попросила она жалобно.

— А я не боюсь.

— Нет, боитесь. Хотя бы просто потому, что на мне нет одежды. Мужчины всегда этого страшно боятся.

Я вновь подал ей юбку, отвернулся, подождал, пока она с ней справится. Отыскал остальную одежду. Через пять минут мы были готовы. Я покатил коляску Виолы к выходу, мы быстро проехали по пандусу и, не оглядываясь, заспешили к автомобилю. Я помог ей перебраться на сиденье, сложил коляску и убрал ее в багажник, удивляясь себе самому — словно раньше проделывал это много раз.

Виола закурила, пока я возился с коляской, выставила локоть в открытое окно.

— Куда поедем? — спросил я, садясь на место водителя.

Она взглянула на меня, как на пустое место, медленно выдохнула дым.

— Не знаю…

Двигатель завелся сразу. Я осторожно вырулил на дорожку и поехал по ней. Вокруг все было устлано толстым ковром опавших листьев. Как это назывался один из романов Юрия Давыдова? «Глухая пора листопада», точно. Похоже на строчку чьих-то стихов.

— Так куда?

Она словно очнулась — глянула по сторонам, сделала большую затяжку чуть не в пол-сигареты.

— Может быть, к вам? — спросила она.

— У вас что, нет дома?

— Есть. Но у меня теперь нет надежного человека.

Я покачал головой.

— А в чем дело? — поинтересовалась она. — Если не считать этих проклятых культяпок, во всем остальном я — просто идеал женщины. У меня есть ум, образование, кое-какие средства, жилье, я умею готовить, шить, внимательно слушать. Ну, и в постели не бревно. Да вы же сами меня видели. Видели ведь? Я знаю много разных секретных штук, которые вам очень понравятся. Ручаюсь, такого вы ни с кем больше не испытаете. Секс с человеком, у которого большой физический недостаток, для некоторых — слаще меда: в нем есть запретное. А в вас я чувствую что-то такое… своя кровь. К тому же я бесплодна… Или вам мешает жена, любимая подруга?

— А разве для вас это имеет какое-нибудь значение?

— Никакого.

Неожиданно для самого себя я покраснел, словно подросток. И упрямо покачал головой: нет.

— Ну вот, а говорили — не боитесь, — печально заключила Виола, снова тяжко затягиваясь дымом.

Она слепыми бельмами смотрела на дорогу. Я ехал медленно.

Надо было что-то делать, куда-то везти ее, но не хотелось в третий раз спрашивать об одном и том же.

— В детстве я была такая хорошенькая, — неожиданно сказала Виола. — Просто ангелочек. Все на меня не нарадовались — беленькая, чистенькая… А когда мне исполнилось тринадцать лет, перестала быть ангелочком. Однажды в автобусе какая-то бабуля мне говорит: «Уступи место, внучка». А я говорю: «Не могу, бабушка, ноги у меня больные». Зачем так сказала, сама до сих пор не знаю. Словно внушил кто, в ухо нашептал. И когда моя остановка была, так весело вскочила и выпорхнула из автобуса, помахав напоследок бабке. Та только головой покачала да вздохнула. И вслед мне шепнула что-то. Смешно!.. Потом у меня начали сохнуть ноги, и волосы из светлых стали черными.

Виола смотрела на меня. По ее спокойному лицу струились слезы.

— Ведь я была такая хорошая, — сказала она.

— Что ж теперь поделать, — сказал я, протягивая ей носовой платок.

— Вы в самом деле думаете, что его утопила я?

— Не знаю. Может быть. Скорее всего, нет.

— Так вот, это я его утопила. Он мне надоел.

Я пожал плечами и прибавил газу.

— Он больше не интересовал меня, только мешал.

— Обязательно было убивать?

— Да он не отстал бы. В общем-то, он был неплохой человек, но… никакой. Мне с ним просто было удобно некоторое время.

— Понятно.

Она вышвырнула окурок в окно и назвала адрес. Я кивнул. Мы как раз и ехали в том направлении.

— Скоро зима, — сказал я, глядя на опавшие листья. — Что вы обычно делаете зимой?

— Много сплю и смотрю телевизор. Целых семь месяцев. Но зима когда-нибудь все равно кончается.

— А сколько вам лет?

— И не стыдно спрашивать это у женщины?

— Почему-то не стыдно. У вас такое великолепное тело, что будь вам хоть семьдесят…

— Вот чушь… Кстати, у вас нет знакомых, которые хотели бы купить машину? — спросила Виола. — Зимой мне понадобятся деньги.

— Эту? Но ведь она принадлежит Виктору.

— Он переписал ее на меня.

— Понятно. Есть один человек… я его спрошу.

— Спросите, пожалуйста. Я заплачу хорошие комиссионные. Вот мой телефон.

— Договорились.

Она жила в собственном одноэтажном каменном доме на Перекопе. Дом купил ей Витя. Я все больше не понимал, зачем же она решила от него избавиться. Но, видно, в самом деле здорово достал.

Я остановился перед воротами и вопросительно посмотрел на нее.

— Когда я увидела вас вчера… ночью… на палубе… я поняла, что Виктор мне больше не нужен. Вы были так… органичны.

Значит, не зря казалось мне, будто кто-то за мной смотрит!

«Пой, пой, сирена», — подумал я.

— Это была любовь с первого взгляда?

— Нет. Не любовь. Чувство общности. Даже родства…

— И все равно я не виноват в его смерти.

Она выдала мне ключ. Я загнал машину во двор, помог женщине выбраться. Поднял на руки и занес в дом. Потом сходил за коляской.

Обстановка не ахти какая, видно, Виола здесь пока не успела обустроиться. Привезенной мебели еще не найдено место. Легкий беспорядок, дикие, в цветочек, обои на стенах. Извиняли их лишь несколько хороших пейзажей, развешанных в большой комнате.

Я посадил Виолу в ее коляску.

— Ну вот и все. Давайте прощаться.

— Спасибо вам огромное, — сказала она. — Может быть, выпьете чаю или кофе? Или водки?

— Только не это, — я помотал головой. — С утра — ни-ни.

— Как хотите. Ну что, мы договорились насчет машины?

— Да, я все помню.

— Даже если ничего не получится, загляните ко мне как-нибудь. Я почти всегда дома.

— Постараюсь.

— Сейчас вы этого не хотите… точнее, боитесь, я знаю. Потому что сейчас осень, и чувства притуплены. Глухая пора листопада…

Я вздрогнул. Она что, в самом деле умеет мысли читать?

— …но весной вы вспомните обо мне. Я буду ждать. А теперь прощайте.

— Счастливо вам перезимовать, — сказал я и собрался идти, очень довольный тем, что сумел устоять перед чарами сирены. Хотя и чувствовал где-то глубоко внутри себя сожаление. Как сладко было бы рухнуть в эту пропасть… Нет, лучше не думать.

— Одну минуту, — сказала Виола. — Вы позволите поцеловать вас? В знак благодарности.

— Я ничего особенного пока не сделал, — сказал я, но все же вернулся и склонился над ней. Что такого, от меня не убудет.

Припала к моим губам и долго не могла оторваться. От ее волос исходил слабый, но отчетливый запах сирени. Приятные духи, сразу вспоминается весна, май… Я сделал попытку уйти, но она не отпускала. Обвила шею руками. Ну уж нет. Хотел выпрямиться, чтобы прекратить это безобразие, которое заходило все дальше и дальше. И тогда она укусила меня за нижнюю губу. И яд хлынул в мою кровь.

Вскрикнув от внезапной боли, я отскочил в сторону и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Зачем это?

Она сидела спокойная и невозмутимая.

— Теперь не уйдешь.

— Что это значит?!

Меня вдруг накрыло удушающей, давящей волной страха.

— Ее убили именно в тот день, когда вы приехали и уединились с ней в доме на улице Декабристов, — рубил сплеча следователь. — И больше соседи никого не видели. Не видели, чтобы вы уходили, не видели, чтобы пришел кто-то другой. В доме остались ваши отпечатки пальцев. Так кого же прикажете мне подозревать?

— Вы говорите, что ее изнасиловали. Почему не взяты образцы спермы, крови… я не помню, как там это называется… сравните их с моими, и вы сразу поймете, что я здесь ни при чем!

Следователь осекся, как будто я задал ему каверзнейший вопрос. Подумаешь, бином Ньютона! Господи, да почему же сразу этого не сделали?!

— И потом, откуда в милиции взялись мои отпечатки пальцев? — Я решил наступать, развивать успех. — Не помню, чтобы у меня их кто-то снимал! Нет ли здесь ошибки? Или подлога?

— В милиции отпечатков не было, — согласился следователь. — Но в связи с особой тяжестью преступления мы проверяли эти отпечатки по всем картотекам. Ваши «пальчики» нам прислали из архивов Министерства обороны. Когда вы проходили срочную службу в Польской Народной Республике в Северной группе войск, был ограблен полковой магазин…

— А, помню, — сказал я. — Отпечатки брали у всех, кто оставался в части, в то время как полк две недели жил на полигоне. А я ремонтировал казарму. Вот угораздило же… Не грабил я ваш магазин и не убивал никого!

— Теснее, тесней прижимайся, а то не будет смотреться, — кричал я, сжимая мерзнущими пальцами фотоаппарат. — Да обними ее рукой за это самое место, не бойся!

— Понял тебя, — с готовностью ответил Стас. Он посунулся ближе к волейболистке и обнял ее каменно-твердые ягодицы. Женщина не возражала, она вообще стояла без всякого движения, вернее, застыв в движении — прыжке с мячом, слегка оторвавшись от земли. Практически висела в воздухе. Сверху на нее падали тяжелые водяные струи, особенно холодные в этот непогожий сентябрьский день. Вдобавок шел моросящий дождь. Так что Стас, забравшийся в фонтан, рисковал заработать себе воспаление легких или менингит. Он уже насквозь промок. А статуя, конечно, ничем не рисковала, ей даже Стасовы домогательства были глубоко безразличны.

«Редко где встретишь более холодную во всех отношениях женщину, — подумал я. — Хотя… иногда попадаются».

Прицелился и сделал очередной снимок. Вроде бы должно получиться неплохо. Стас жадно приник губами к тугой женской груди, прикрытой лишь легкой гранитной маечкой. С его длинных волос падали капли, глаза он слегка прищурил, чтобы не ослепнуть от водяной пыли.

— Ну как? — крикнул сквозь колкие брызги и шум падающих струй. — Получилось?

— Да, все нормально. Вылезай!

— Точно получилось?

— Да вылезай быстрее, я на тебя уже смотреть не могу!

Стас прыгнул с постамента в мелкий бассейн, всколыхнув воду, и побрел к берегу. Желто-красная листва, плававшая сверху, раздвигалась перед ним, как тонкий лед перед атомоходом. Если б не синие губы, широкая улыбка Стаса выглядела бы вполне уместно.

Я подал ему заранее приготовленное полотенце, а пока Стас сушил голову, быстро открыл бутылку и налил почти до краев стакан водки.

— Пей, — сказал Стас, — я потом.

— Нет, ты первый.

— Ты что, болен? Так СПИД через водку не передается, а все остальное можно вылечить…

— Давай, давай.

Стас на секунду вынырнул из полотенечных объятий, со всклокоченными волосами принял стакан и од ним махом опорожнил, а потом опять набросил поло тенце на голову и принялся ожесточенно ее натирать. Под тонким свитером ходили бугры мышц.

— Фу-х, хорошо, — кряхтел он глухо и полотенце нюхал. — Прелесть. Отличная будет фотка для моего нового сборника. Знаешь, теперь я понимаю, почему древние воины-кочевники устанавливали в степи так много каменных баб. Это ж какое спокойствие и невозмутимость… А помнишь ту сирену?

— Ну еще бы…

— И что у тебя с ней?

— Ничего.

— Ладно… Как я смотрелся?

— Отлично. Как полный идиот.

Милиции вокруг, слава Boiy, не было. Да и что такого особенного мы делали, если разобраться?..

Стас закончил вытирать голову, скинул свитер, рубашку и влез в длинный теплый плащ. Пока он все это проделывал, я тоже налил себе стакан.

— Будь здоров, — сказал я Стасу. И выпил, закусив это дело старым мятным пряником, казалось, навсегда обосновавшимся в кармане пиджака. Но сегодня пришел его день.

— Будем, — ответил Стас и гулко хлопнул себя по груди широкими ладонями. — Ну, бежим?

— К тебе или ко мне?

— Ко мне. У меня Маринка сегодня работает, дети в школе, никого дома нет. Спокойно посидим, допьем остаток.

— Ну, если никого нет, так что нам остаток? Маловато будет, — сказал я, с сомнением поболтав бутылкой. На ее дне плескались жалкие пятьдесят граммов.

— Теперь я слышу речь не мальчика, но мужа. Помчались.

И, покидав вещички в большой пакет, мы резвой трусцой двинули с площади Труда в глубь жилых дворов. По дороге еще заглянули ненадолго в магазин, отягчив и оттопырив там свои карманы бутылками и свертками, а после уже нигде не задерживались — холодно, прах его побери! — до самого Стасова дома.

— Вы меня поймите, — говорил следователь, прижимая руки к груди умоляющим жестом, — я должен, должен был устроить вам этот небольшой спектакль, хотя и знал, что вы не виновны. Ведь убита несчастная женщина, калека… Тринадцать ножевых ударов в грудь! Преступник был явно не в себе; Возможно, болен… Я обязан найти того, кто это сделал.

— Она сама кого хоть искалечит, — проворчал я.

— Даже если бы у меня не было результатов медико-биологических исследований… даже этого разговора с вами было бы достаточно. Вы ведь нисколько не похожи на душегуба. Совсем иной стиль…

— Спасибо. Утешили.

— Вы подтвердили мою уверенность в том, кто настоящий убийца — может быть, даже против собственной воли. Ведь вы до сих пор не знаете, кто убил, да?

— Откуда же…

— Ну и живите спокойно. Вы не виноваты, это главное. Можете даже на суд не приходить, доказательств более чем достаточно.

— Обязательно приду! Чтобы осветить ход процесса в печати И показать читателю, какими методами пользуются отдельные представители нашей славной милиции при добывании доказательств!

Я чеканил общие слова, чувствуя, однако, гигантское облегчение. Торпеда прошла мимо! Подумаешь, матросы обосрались…

— Лучше не надо, — поскучнел мой собеседник. — Собственно, вы могли бы сразу понять: ну разве предполагаемому убийце присылают обычную повестку? Да я бы давно за вами наблюдение установил, телефон прослушивал, отправил бы взвод спецназа, чтобы арестовать… надо думать головой! Вы же журналист!

— Теперь буду думать.

Мы выложили свои припасы в прихожей. Пока Стас занимал туалет и мыл руки, я сидел на низеньком стульчике, впитывая тепло дома. Замерз очень.

Помню ли я эту сирену, спросил меня Стас. Конечно, помню. Уже десять дней ни минуты не переставал о ней думать.

Она сказала: заходите, даже если ничего не получится. Я поежился. Туда зайди один раз — и останешься навсегда. Вурдалачье логово!

Нет, не навсегда. На время. А потом она увидит еще кого-то и решит, что ты ей больше не нужен.

Стас вылез из ванной.

— Звоню спасателям, прошу позвать Гошу — говорят, нет его пока, и неизвестно, когда будет, — сказал он. — Что-то неладно. Надо бы сходить, проведать.

— Без меня.

Я зашел в освободившуюся ванную и увидел на раковине только что распечатанный кусок мыла. Обертка лежала рядом — «Виолетта». Я взял мыло задрожавшими руками, и оно выскользнуло на пол. Я поднес руки к лицу и сразу вспомнил, как пахла кожа Виолы, ее волосы в тот день, когда…

Сразу все вспомнил.

Хлюпая ботинками, я поднялся по лестнице в гору, медленно пошел вдоль подковы Которосльной набережной. Снова был май, пиво кончилось, бутылку я выбросил. Дождь тоже перестал. Солнце без предупреждения ударило из-за тучи, и мокрый асфальт внизу задымился, ветерок погнал по нему волны пара. Это было чудесное, редкое зрелище.

И было вовсе неудивительно встретить сейчас, когда сирень цвела и пахла безумием, моего знакомого следователя. Он сидел, держа спину очень прямо, на одной из лавочек. Как солдат из роты почетного караула. От такой позы легко устать. Тщательно, со рвением исполнял он свой бессмысленный ритуал.

В петлице коричневого пиджака следователя гнездилась сирень. На лавочке стояли две бутылки пива — очень кстати. Казалось, он кого-то ждет. Уж не меня ли? Значит, пиво — приманка. Одежда его была сухой — только что пришел.

Следователь приветствовал меня кивком головы, я ответил тем же. Молча он сделал приглашающий жест. Я опустился по другую сторону пива.

Следователь избегал смотреть мне в глаза.

Понятно.

Мы молчали минуты две. В неподвижности мне сейчас оставаться было трудно, требовалось движение, но я терпел. Надо было убедиться-то.

Наконец он словно бы спохватился.

— Прошу вас, угощайтесь.

Я взял одну бутылку, достал нож, который всегда при мне… Бутылка устало испустила дух.

— Вам открыть?

— Спасибо, я сам, — сказал следователь. — Дайте мне…

Я передал ему нож и глотнул пива.

Хорошо.

Посмотрел вперед, на панораму Даманского острова. Там на берегу кто-то уже купался. Скоро здесь будет весело…

Почему следователь в перчатках? Ведь такая теплынь, вон люди купаются… Я взглянул на него еще раз и увидел, что он аккуратно укладывает мой нож в целлофановый пакетик для вещественных доказательств.

— Это как понимать? — спросил я скалясь. — Снова спектакль разыгрываете?

Он покачал головой.

— Нет. На этот раз все очень серьезно.

И убрал мой нож куда-то к себе во внутренний карман.

Глотнув пива, я сообщил доброжелательно:

— Я его очень хорошо отмыл. Да и ведь сколько времени прошло…

— Это заблуждение, — мягко возразил следователь, — что нож так легко отмыть от крови. Для этого нужны специальные растворы, а вы его наверняка в воде прополоскали, и все, так ведь? О, на этом многие, многие попадаются. Экспертам не составит труда… Так что, молодой человек, я считаю дело завершенным. Мне все ясно, кроме одного. Зачем вы ее убили?

— Пожалел, — сказал я честно. — Да, пожалел… Ну и что вы собираетесь делать теперь со мной? Отпустите?

— Арестую. Мы следим за вами уже неделю, мои ребята здесь. Лучше не пробуйте бежать.

— Ага, — кивнул я. — Ждите больше.

И, вскочив с лавки, перемахнул чугунный забор. Покатился вниз по крутому склону.

А я ведь от нее сначала ушел, пальцем не тронул. Когда она сказала мне, что больна СПИДом… Бродил где-то до ночи, пил водку… привыкал к новому положению вещей. А потом думаю: ну что ж, раз так, пойду к ней обратно. Чего уж теперь-то гоношиться, в самом деле? Победила, стерва. Иди к ней, бери свое. За все, как говорится, уплочено. И пошел. Уже темно было, а там на улице один фонарь на всю округу. Никто меня не видел. Я потихоньку через забор перелез… только к двери — а оттуда Гоша выходит, шатается, не видит ни хрена в темноте. Как он Виолу нашел? Наверное, проследил за нами, это было нетрудно. А может, просто знал. В общем, стою в палисаднике и почему-то чувствую себя рогоносцем. И закипаю медленно. Потом внутрь вошел, вижу: она там на кровати лежит, спит, или в отключке… Что он с ней творил… Только если думал, что отомстил ей — дурак. Она-то поимела гораздо больше. И лежала с такой загадочной улыбкой. Трахнула нас всех. Ну и я подумал: вот, самое время ей сейчас… Достал нож. Да и разошелся что-то… когда отпускаешь тормоза, такое иногда бывает…

Люди, сидевшие на соседних лавочках, видели, как в доску пьяный парень (и куда только смотрит милиция?), который долгое время разговаривал сам с собой, плавно поводя в воздухе руками — вдруг сорвался с места, перелетел через ограждение и покатился вниз по склону. Думали — убьется, здесь все-таки очень круто… Но парень внизу легко вскочил на ноги, отряхнулся мощным звериным движением и рванул к реке. Прямо в одежде он вбежал в воду и поплыл вперед, к острову. За три минуты пересек Которосль, выскочил из воды и скрылся в зарослях. Ободранный и гордый.

Все, теперь его не взять.

Люди сошлись во мнении, что о пьяных Бог заботится гораздо больше, чем следовало бы.

Пепел ждет зерна

Записки выпускника Литературного института

1

Прошлый век, девяносто шестой год, лето.

Подбегает ко мне на заводе начальник (назовем его, к примеру, Васей) и говорит:

— Значит, читаешь?

— Ага.

— А что читаешь?

— Да вот, «Бориса Годунова»…

— У тебя работы нет?

— Есть.

— Так чего ж ты херней занимаешься? Или к поступлению в Литературный институт готовишься?

Я говорю:

— Вообще-то это не херня, а Пушкин. И я в самом деле готовлюсь поступать в Литературный.

Тут у него глаза стали больше моих.

До экзаменов оставалось не более месяца — и готовиться, в принципе, было бесполезно. Однако я все же успел прочитать кое-что из русской классики восемнадцатого-девятнадцатого веков. Решил: а что, съезжу, на умных людей посмотрю, пообщаюсь. Может, и до экзаменов-то дело не дойдет…

Этот месяц я почти не спал, глушил кофе по-черному, читал каждую свободную минуту.

В институтском общежитии мне в соседи достались двое: мужик лет сорока и парень — мой ровесник. Мужика звали Анатолием, он писал стихи, а приехал с севера.

— Откуда именно? — полюбопытствовал я, расстилая на койке рваный и грязный матрац.

Я поднял брови в знак уважения.

Парня звали Олегом.

— Юрмала, — просто сказал он и брезгливо придавил каблуком голодного таракана, атаковавшего его баул.

— Знаю! — обрадовался я. — Прибалтика! У меня ведь там дед служил. В частях НКВД. За «зелеными братьями» охотился…

Олег промолчал. Как выяснилось, он писал и стихи, и прозу. Будучи по рождению русским, говорил с легчайшим местным акцентом и считал себя чуть ли не настоящим латышом.

— А ты откуда? — спросил меня Анатолий.

— Да тут недалеко, — сказал я, беря пример конспирации с него самого. — Четыре часа на электричке.

Первым экзаменом оказался этюд. Нужно было подтвердить, что ты — это именно ты, и никто не писал за тебя работу, присланную на конкурс. Следовало проявить свое художество во всей красе.

О чем я там писал, сейчас уже не помню. Помню только, что вышел из аудитории после пяти часов изнурительного корпения над бумагой с чувством глубокого неудовлетворения собой. В голове же сидела лишь одна мысль: «Ну, вот и все!»

В знаменитом институтском дворике возле памятника Герцену ходил раздосадованный Анатолий, курил одну сигарету за другой.

— Как дела? — спросил я.

Он ответил непечатно.

— И у меня то же самое.

В это время появился Олег — доброжелательный и невозмутимый, как сто индейцев.

— Написал?

— Написал. По-моему, неплохо получилось.

«У-у, бандеровец!» — подумал я.

Анатолий отвернулся и сплюнул.

Олег сразу же уехал в общагу, готовиться к другим экзаменам. Мы с Анатолием от безнадеги поехали в Третьяковскую галерею и бродили там часа три, пока не оттоптали себе ноги.

Эта ночь тянулась долго и тоскливо. Назавтра должны были вывесить оценки.

Мы с северным поэтом огребли по трояку. Латыш получил твердую четверку. Он сразу стал посматривать на нас как на вчерашних людей, с которыми уже не обязательно поддерживать отношения — им недолго осталось. Да мы и сами это понимали.

— Значит, берем водочки? — решительно сказал я, отозвав Анатолия в сторону.

Он долго смотрел на меня, беззвучно, словно в забытьи, шевеля губами. Может, сочинял стих? Наконец подвел итог:

— Две бутылки. И пиво. Рыба у меня есть…

Анатолий оказался организационным гением. Вскоре уже почти весь этаж в общаге был вовлечен в вечеринку, скромно начавшуюся в нашей комнате с двух бутылок водки. Люди приходили с вином, рассказывали о своих бедах, курили, исчезали, на их место являлись другие. Оказывается, тройки получили процентов семьдесят всех поступавших. Мы с Анатолием воспрянули духом. Не все еще потеряно!

Латыш к спиртному относился резко отрицательно. Он индифферентно лежал на своей койке, отвернувшись к стене и сложив руки на груди. Делал вид, что спит, хотя не спал. Сколько ни уговаривали его присоединиться к компании, он отказывался или просто молчал. В конце концов мы отступились, решив, что случай безнадежен.

Это был славный вечер. Мы еще любили друг друга. До взаимной ненависти, презрения и размежевания по мафиям было далеко. Мы все были братья-литераторы, мы были молоды и несли, как говорится, прекрасную чушь. Сыпались стихи, свои и чужие. То и дело слышалось: «Я хотел бы выпить с вами водки» — и ответ: «Согласен, но только на брудершафт!» Мгновенно образовалось несколько временных семейных пар, а вообще-то целовались все со всеми. Девушки, казалось, сошли с ума — пили и курили больше нас. Кто-то что-то декламировал в гулкую пропасть двора, стоя на подоконнике четвертого этажа. Дух праздника был вроде того, какой царил в Риме накануне захвата его варварами. Мне все чудился запах гари, пепел подожженных библиотек, пылающих книг, медленно оседающий на подоконник. Возможно, впрочем, это что-то забытое подгорало на кухне.

Я перезнакомился с обитателями всех комнат на четвертом этаже. Несколько раз засыпал, а проснувшись, не мог сообразить, где нахожусь. Мне тут же наливали, и я все вспоминал. Помню, что участвовал в веселой, отчаянной и беспомощной драке на другом этаже. Бил посуду и лампочки, которые висели вместо люстр. Потом вяло тискал тощую меланхоличную девицу, так ни разу и не взглянувшую мне в глаза. Наконец приплелся к себе в комнату, согнал какого-то неизвестного человека с койки и рухнул спать.

Скрипнула дверь. Друзья внесли Анатолия, бережно опустили на пол, подстелив куртку. Сами сели на его койку, потому что сидеть больше было негде. Выкурили по сигарете, поспорили немного о Маркесе и Кропоткине. Когда мне казалось, что они несут уже полную чушь, я подавал реплики со своего места. Часа через полтора все ушли.

С койки латыша доносилось злобное молчание.

Радио сообщило: восемь утра. Этот день у нас был свободен от занятий.

Утро красило нежным светом инфернальную иглу Останкинской башни, как-то криво торчавшую в окне.

Я проснулся ближе к вечеру, поплелся в туалет. Половина пространства там была занята горой беспорядочно сваленных бутылок. Даже попытка хоть приблизительно подсчитать их количество вызывала у меня мозговой спазм. Мне было хреново, ох, хреново. Ничего не хотелось, кроме ста грамм. Да и тех на самом деле не хотелось.

Называется, пообщались на славу. И что удивительно: большинство гулявших составляли юные поэтессы!..

Я подсчитал оставшиеся у меня деньги. Их хватало на бутылку пива и обратный билет до Ярославля.

Более-менее приведя себя в божеский вид и слегка опохмелившись в ближайшей кафешке, я вернулся в свою комнату. Сдерживая тошноту, начал собираться.

Анатолий до сих пор спал. Олег что-то писал, сидя за столом.

— Уезжаешь? — спросил он деланно-равнодушным тоном. «Вот одним конкурентом и меньше», — расшифровал я его мысль.

— Я вернусь, — пообещал я, застегивая молнию сумки. И тяжелой походкой терминатора вышел за дверь.

Через три дня, ровно к следующему экзамену, я снова приехал в Москву. Добрался до общаги. Робко постучал в дверь.

— Ты?! — радостно вскрикнул Олег. Меня удивил его бледный, усталый вид и какая-то общая растерзанность. — Заходи! А у меня тут…

Все здесь было, как и три дня назад, только еще хуже. Северный поэт словно и не просыпался. Как уложили его на полу, так он и лежал. Выяснилось, что эти три дня он не просыхал. Да и весь этаж гудел по-прежнему, праздник обреченных продолжался. Но меня все это больше не интересовало. Дома я принял твердое решение поступить в институт. Следовательно, о водке нужно было забыть, меня ждали учебники. Впереди — труднейшие экзамены по русскому языку, по русской литературе, по истории. И еще ожидалось собеседование, на котором, по слухам, местные киллеры заваливали даже круглых отличников, если им что-то не нравилось.

— Я ни одной ночи не спал! — плакался Олег. — К нему тут ходят и ходят, курят, пьют! Дверь все время настежь! Я уже просил коменданта отселить его от меня или дать мне другую комнату. Но свободных комнат нет! Жить так дальше я не могу.

— Алексей, — подал голос северный поэт. — Слышь, Алексей… Мне плохо. Сходи за водкой. Деньги в пиджаке…

— Не надо! — жалобно попросил Олег.

— Все нормально, — сказал я, успокоительно похлопав его по плечу.

Через пять минут вернулся с бутылкой. Налил поэту стакан.

— Толя, ты что — запойный?

— Ага, — сказал он в мучительной тоске. — Полгода держался, чтобы в институт поступить. И вот…

«Неужели я и в этом виноват? Если б знать… Да что он, ребенок малый, — вдруг подумал я, — в самом-то деле? Надо ж хоть немного думать головой».

Олег оказался славным парнем. Мы сдружились.

Анатолий продолжал пить. Наши с Олегом попытки образумить его ни к чему не привели. Естественно, экзамены его больше не интересовали. Когда деньги кончились, он уехал. Правда, успел купить себе новые ботинки.

Финальное собеседование происходило так.

— Хотелось бы узнать, зачем, собственно, вы к нам приехали? — спросил Сергей Николаевич Есин, божьей милостью ректор этого учебного заведения.

Он невнимательно листал бумаги в моем деле. Рядом с ним сидели еще двенадцать апостолов из приемной комиссии.

«Вот те на, — подумал я. — Неужели все настолько скверно?»

— Как вы думаете, — продолжал ректор, — кого готовят в нашем институте? Кем вы намереваетесь стать после его окончания?

Ответ был слишком очевиден, чтобы долго раздумывать.

— Учат, наверное, на прозаиков и поэтов.

И тут они все засмеялись — негромко и незлобиво.

— Ошибаетесь, — сообщил С. Н. — Прозаиком или поэтом надо родиться, а мы готовим здесь литературных работников. Понимаете разницу?

— А, — сказал я. — Может быть. Вам видней.

Они опять немного посмеялись, и ректор продолжил:

— Так чтобы мне не лезть глубоко в ваше дело, я спрошу у Михаила Петровича Лобанова, что же вы нам прислали. Михаил Петрович, пожалуйста.

Великий Лобанов, с виду казавшийся всего лишь пенсионером, на полставки подвизающимся в институте, стал докладывать, часто взглядывая поверх очков.

— Алексей Анатольевич прислал нам повесть под названием «Кандидат». В ней он попытался изложить свои жизненные наблюдения, с претензией на философию, а также щедро сдобрил их фантастикой. Правда, в повести очень много болтовни, воды, но своими бытовыми наблюдениями она ценна.

Видимо, это было и все. Слушая М. П., я в такт его словам кивал головой, хотя он говорил совершенно не о том, о чем я писал. Но спорить здесь, перед апостолами, мне вовсе не хотелось.

— Так, — сказал ректор, — ясно. Расскажите нам, кто вы такой, где работаете, чем занимаетесь.

Я рассказал. Мое незамутненное происхождение, кажется, умилило комиссию. Самородок из провинции явился. Я и раньше слышал, что здесь не больно-то любят абитуриентов-москвичей и тех иногородних, у кого уже есть высшее образование. С этой стороны у меня все было идеально. Рабоче-крестьянское происхождение. Среднее образование. Московской прописки даже близко нет.

Апостолы смотрели уже не так враждебно, как в самом начале разговора. Я приободрился.

— Родители тоже на заводе работают? Завод, наверное, еле дышит? — участливо допытывалась одна дама из комиссии.

Я скорбно кивнул ей. Хотя вообще-то завод наш работал нормально. Но мне нужно было использовать все шансы.

Ректор решился-таки открыть папку с моим личным делом — и сразу нашел письмо, которым я сопроводил повесть, посылая ее на конкурс. Письмо было короткое, четыре или пять строк, С. Н. мгновенно прочитал его и обратился к комиссии.

— Хочу зачитать вам письмо этого молодого человека, которое он прислал нам. По-моему, оно очень хорошо его характеризует, — и озвучил письмо.

По добрым усмешкам комиссии стало очевидно: мое послание им также нравится. Разумеется, я не стал им сообщать, что эти четыре строчки я мучил и вертел целую неделю, пока не нашел каждому слову подходящее место. И вот увидел воочию — труд мой не был напрасен.

Читая письмо, ректор перепутал мое имя. И я осмелился поправить его. Он извинился, сославшись на то, что таких, как я, здесь сегодня сидело уже человек пятьдесят. И задал мне необычный вопрос.

— Прочитали ли вы в последнее время какое-нибудь произведение, через текст которого вам пришлось прорваться к смыслу? Или вы не прилагаете особых усилий, чтобы понять смысл текста?

Я сделал паузу секунд в пять. Это очень полезно, когда тебе задают каверзный вопрос.

— Нет, не прилагаю.

— Хорошо. Каких современных авторов вы читаете?

— Довлатова.

— Да, здесь не нужны усилия. Еще?

— Искандера.

— И здесь не нужны.

Как он, однако, строг! Я подумал, чем бы его удивить. И рискнул.

— Битова.

— Здесь усилия нужны, — согласился ректор. — Ну, а еще?

Мне повезло, что он не стал пытать меня насчет Битова, которого я почти не знал. Кого же ему назвать-то? Секунд десять помолчав, я осторожно закинул удочку.

— Пелевина читал.

Ректор мгновенно клюнул.

— А что читали? — живо заинтересовался он.

Напомню, шел девяносто шестой год, Пелевин был в самой моде.

— «Омон РА» читал. Рассказы. «Жизнь насекомых». «Голубую стрелу». Последний роман еще не читал.

— Это который в «Знамени»? Так… А какие вообще толстые журналы вам знакомы?

Я хотел честно сознаться, что раньше мне были знакомы все журналы, не только толстые, но и сравнительно тонкие — вплоть до «Звезды Востока» и «Литературного Ашхабада», однако в связи с последней фазой перестройки… В общем, я назвал лишь «Новый мир», «Знамя», «Неву» и «Звезду», присовокупив для жалости, что у нас в городе их практически невозможно достать, только в библиотеках, а там-де очереди.

Тут С. Н. начал рассказывать про свой недавний разговор с Пелевиным — как тот хвастался, что он знаменитый писатель только потому, что у него нет никакого жизненного опыта, а все, о чем пишет, он выдумывает из головы. Видно было, что и С. Н. это утверждение нравится, и остальной комиссии оно по душе. Апостолы во всем были согласны с ректором, и я ориентировался в основном на него. Насчет Пелевина я угадал, что да, то да. Повезло.

Подобревший С. Н. перелистывал мою повесть.

— На компьютере работаете? — утвердительно спросил он вдруг. — Где-нибудь у знакомых?

— Да нет, на своем. Купил и работаю спокойно дома.

— И какой у вас компьютер? — продолжал допрашивать ректор.

Я не знал, разбирается ли он в этом деле, и потому сказал просто:

— Хороший.

— И принтер есть?

— Да.

Все это слегка не вязалось с моей жалобной историей про полумертвый завод, но никто, кажется, не обратил на это внимания. Наверное, в Москве свои стандарты.

— Прочитали ли вы в последнее время какую-либо вещь из русской классики, до того неизвестную вам? — поинтересовался ректор.

— «Мелкий бес» Сологуба, — сообщил я.

— Как вам кажется, это — современное, злободневное произведение или оно уже устарело, ушло?

— Злободневное, — коротко ответил я, тактично давая понять, что хорошо бы уже со мной и заканчивать, все вроде ясно, чего время попусту терять.

Ректор уловил мою мысль.

— Как фамилия главного героя в «Мелком бесе»? — сурово спросил он, словно делая контрольный выстрел напоследок.

— Передонов, — радостно сообщил я. Не зря накануне ходил в кинотеатр и посмотрел новый фильм, снятый по этому роману. Иначе ни за что бы не вспомнил — книгу-то ведь я читал аж месяца четыре назад. И как раз в то время, когда прочитывал две-три книги в день.

— В общем, на меня этот абитуриент произвел хорошее впечатление, вопросов к нему я больше не имею, — заключил С. Н.

Тут слева подал голос молчавший до того сребробородый литератор.

— Скажите, а в Ярославле еще выходит газета «Очарованный странник»?

Я что-то про нее слышал, но не знал, выходит ли. И все же твердо ответил:

— Да.

— Там сотрудничают наши выпускники, очень интересные ребята, — сообщил сребробородый. — Вы с ними не знакомы?

— Я не вращался в этих кругах, — веско сказал я, еще раз подчеркнув свое безупречное происхождение.

Бородач, получив должный отпор, с потерями отошел на прежние позиции. Атака была отбита. Зато другие апостолы поинтересовались, кого из ярославских писателей я знаю. Я вспомнил своего однофамильца Николая Серова… и тут память мне словно отрезало. А может, они хотели, чтобы я им Некрасова назвал?

Комиссия еще раз усмехнулась моей невинности. С. Н. повторил, что вопросов у него больше нет. У остальных вопросы тоже кончились. Меня поблагодарили, и я пошел к дверям. Ректор за моей спиной стал распространяться в том смысле, что из провинции абитуриенты едут не абы какие, не беспомощные птенцы, а самостоятельные, сознательно выбравшие свой путь и уже в достаточной мере подготовленные люди…

Прошло еще часа два. Нас зазвали в кабинет и сообщили, кто принят, а кто баллов не добрал. Я, оказывается, еще и перебрал.

Странно, я не ощутил какого-то особого счастья. Понимание того, что мне выпал счастливый билет, пришло лишь дня через два. Лежал на скрипучей койке в общаге, думал о том, что скоро вернусь домой… И вдруг понял: да я же поступил в Литературный институт!.. Мне аж жарко стало.

По стене деловито спешил куда-то огромнейший рыжий таракан. На потолке сидел еще один, покрупнее. «Ох, домой приеду — ногти обстригу!» — подумал я…

2

В последние месяцы двадцатого века мне пришлось написать самому и получить от друзей и знакомых несколько весьма значительных для меня эпистол. По скупости своей (чтобы не пропадать добру), я решил объединить их и взглянуть на результат. Строго документальными эти послания считать нельзя, я их отредактировал, кое-что добавил от себя, поменял даты. Вот потому здесь меня зовут по-другому, хотя и очень похоже.

18.08.99

«Привет, Олег! Получил твое письмо. На этот раз почта не подвела, дошло из вашей отдаленной Латвии в наш благословенный Ярославль за две недели потихоньку. Сразу сажусь писать ответ.

Новостей у меня довольно много, все разного свойства, так что даже и не знаю, о чем сообщать во первых строках.

Поздравь меня с новой публикацией. Кусок повести «Самый длинный день» напечатан в той же газете, что и предыдущие два рассказа. Я попробую выслать тебе этот разворот, в конверт должен уместиться. Как видишь, кусок не слишком большой, от повести остались начало да конец, а середины-то и нет, но публикация даже этих крох все равно чертовски приятна. Тем более, редактор мне в утешение сказал, что так даже еще лучше. Если, дескать, от бесформенного куска мрамора отсечь все лишнее… Не знаю, не знаю. Верю старшим товарищам.

Один мой друг увидел эту публикацию, а потом мы с ним случайно встретились в городе, у «Макдональдса». Он говорит: «Ну, давай автограф!» — и достает газету. Я говорю: «Сейчас к американам зайдем и посидим тут за столиком — ты покуришь, а я мороженого поем». Он кричит: «Ты русский писатель или ты не русский писатель? Ходить в «Макдональдс», в эту иноземную забегаловку…» А я говорю: «Ладно, я русский писатель, но мороженое американы делают хорошее». Польстил он мне, это ясно, а все равно я полдня ходил с глупой улыбкой на роже.

Ну вот, теперь о других делах. С ужасом вспоминаю профессора Николаевскую, которой так и не сдал весной зачет по риторике. Она мне предложила перенести это дело на осень. От такого предложения я не смог отказаться. Правда, мне не дали вызов, так что придется как-то договариваться с заводским начальством. А что делать? Зря, что ли, мы с тобой мучились, поступая в Литературный-то институт имени Горького? Надо уж заканчивать… Эта Николаевская — кошмарная женщина, повезло же мне нарваться на нее два раза по весне, и она оба раза устроила мне облом!

Опулял отпуск, довольно неплохо, погода была самая южная. Собирался в отпуске переписывать роман (ты его читал, та приключенческая вещь), но ни строчки не сделал, пока не вышел на работу. Отпуск расслабляет до безобразия. Зато сейчас приходится наверстывать, дело понемногу движется, надеюсь к ноябрю закончить новый вариант. Кроме романа ничего не пишу.

Живу теперь в центре города, квартира старая, требует мелкого, но постоянного ремонта, так что скучать не приходится. К тому же в моем семействе ожидается пополнение, к новому году нужно все привести в порядок. По выходным занимаюсь строительными работами на даче, расширяю дом, возвожу большую веранду. Свободного времени совсем мало.

Ничего, прорвемся.

Читаю сейчас Лескова, очень увлекся. Купил по случаю два тома совсем недорого. У нас тут есть магазинчик, где хорошие книги продаются по смешным ценам. Недавно купил двухтомник Гончарова — «Фрегат «Паллада» — за 4 рубля. Совершенно новые книги, только что распакованные. Их выпустили несколько лет назад, а в то время спроса, что ли, не было. Теперь распродают. Кроме классики там еще полно всякого, можно набрать целую библиотеку…

Ну вот и все, вроде бы. О других новостях, если будут — при личной встрече. До осенней сессии, до ноября!»

3.11.99

«Начальнику производства Иванову И. И. от газоэлектросварщика Седова А. А. Заявление. Прошу предоставить мне отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам с 9 по 19 ноября 1999 года».

Подпись: «Седов».

Резолюция: «Не возражаю. Иванов».

15.11.99

«МОЯ АПОЛОГИЯ» (по методикам Квинтилиана)

Говорить «по бумажке» — явный моветон, но прошу снисхождения — это мой первый опыт подобного рода.

Уважаемая! Я намерен произнести перед Вами эту речь ввиду чрезвычайных обстоятельств, которые попытаюсь изложить, если Вы любезно соблаговолите меня выслушать.

Речь пойдет о риторике. Вернее, не столько о самом предмете, сколько о моем к нему отношении (а оно, заметим в скобках, трепетное). Я трясусь, словно охваченный лихорадкой святого Витта, произнося по буквам раскатистое слово «риторика». Почему это так — объясню сейчас же.

Но начну несколько издалека, чтобы прояснить историю вопроса.

Еще в те давние времена, когда я учился в младших классах средней школы, я, как ни странно, мечтал стать писателем. И это желание со временем не пропало, как другие романтические бредни (моряк, пограничник, летчик), а только усилилось и окрепло.

Как полагается всякому молодому человеку «с запросами», я вел дневник, и одну из тогдашних записей хочу поведать вам по секрету. Она гласит: «Хорошо бы поучиться в Литературном институте, овладеть искусством оратора. А то говорить совсем не умею, и в школе не учат. Для чего же прошли эти две тысячи лет — неужто для одних только календарей?» Вот такая невинная запись в ряду многих прочих. Я и не думал, что это знак судьбы.

Теперь представьте себе, что через много лет, когда я давно уж забыл о всяких дневниках, стал довольно циничным молодым дядькой и очерствел душою, мне совершенно неожиданно удалось поступить в Литинститут. С первой же попытки. А ведь это редкость, люди годами мучаются… Половина моего желания, таким образом, исполнилась — хоть и не сразу, но неотвратимо. Отучившись три года успешно, без «хвостов», я вдруг обнаружил риторику в списке предметов, которые нужно будет сдавать для перехода на четвертый курс. Я не придал этому значения — ну подумаешь, еще один зачет — зашел да вышел — не стоит беспокоиться. И завалился на нем, как подкошенный. В результате уже полгода нахожусь в неопределенном состоянии, плохо представляя себе, что будет дальше.

И вот тут-то я вспомнил свою старую дневниковую запись. И поразился — до чего же полно и неотвратимо выполнен судьбой мой заказ! Хотел институт? Вот тебе институт! Хотел ораторское мастерство? Вот тебе риторика! Садись, учи! Я понял, почему застрял на этом предмете. Значит, он действительно нужен мне самому. А когда прочитал книгу Ю.В. Рождественского «Теория риторики», то выяснил, что это еще и очень интересно. Умные люди с помощью умелой речи движут государствами и народами и изменяют облик планеты. Мне это раньше как-то не приходило в голову.

Тем, что Вы оставили меня на осень. Вы добились главного: я понял, что риторика — самая нужная наука для молодого литератора.

Но о Вашей беспощадно-справедливой жестокости ходят такие легенды, что я был повергнут ими в смущение. Вроде бы одна из Ваших студенток трижды пыталась блеснуть перед Вами знаниями и красноречием, но не преуспела и осталась теперь уже и на весну. Такие страсти!

Все это привело меня в состояние, близкое к кататоническому (не знаю точно, что означает этот медицинский термин, но судя по ощущениям — состояние именно такое). На память свою особо не надеюсь, могу и забыть прочитанное, заплутать в извилистых тропах фигур. А в этом случае и мне придется оставаться на весну.

Теперь попрошу Вас трезво взглянуть на объективные обстоятельства.

Приехать сюда на сессию из другого города — нынче дорогое удовольствие. Не просто потому, что нужно покупать билеты на поезд и как-то кормиться здесь три недели. Самое плохое — приходится брать на работе отпуск. За свой счет, заметим. А начальство на такие дела смотрит очень косо, времена не советские, и можно в две секунды вылететь за ворота. Если бы был официальный вызов из института — дело другое. Да и то еще не факт. А у меня вызова нет, потому что зачет по Вашему предмету не сдан. И если он не будет сдан сейчас, то весной мне придется просить отпуск за свой счет на месяц. Отпустят ли меня? Это весьма мало вероятно. Скорее всего, чтобы продолжать учебу, мне придется увольняться, а после сессии искать новую работу. За пределами Москвы, если Вы не знаете, сделать это чрезвычайно сложно.

Теперь, чтобы смягчить и разжалобить Ваше твердокаменное сердце, я прибегну к запрещенному приему (а что делать?) и сообщу, что моя жена совсем скоро подарит мне маленькую дочку. Я, соответственно, должен буду обеспечивать молодую разросшуюся семью. А какой же я кормилец без работы? Учеба и так обходится дорого. Я просто вынужден буду бросить, институт. Не голодать же моей семье из-за несданного зачета.

Вот как причудливо тасуется колода! Вот как я попался в ловушку, которую сам же и смастерил.

Услышав о том, что до меня здесь проваливались трижды, я, не скрою, начал произносить в уме яркие оправдательные речи. И делал это до тех пор, пока не сообразил, что от речи, не произнесенной вслух, толку не будет, и мне нужно грамотно подобрать аргументы в свою защиту и изложить их связно, внятно, по тем правилам, которые завещал Квинтилиан (памятуя о его 8 частях речи). Это и будет, по сути, практическая работа, думал я.

Кстати, примите в рассуждение вот еще какой момент. Ведь все, кто благополучно и легко сдал зачет весной, как ни страшно говорить об этом, навряд ли уже помнят хоть что-то и давно перестали интересоваться риторикой. Мой же интерес к предмету, который Вы столь блестяще преподаете, только-только разгорелся.

Данная речь — способ примирить меня с самим собой и с Вами.

Уважаемая! Будьте снисходительны! Это все, о чем я прошу. Примите во внимание те печальные обстоятельства, которые последуют в случае моей нынешней неудачи. Сжальтесь над криком души, рвущимся из глубины стонущего сердца! Не дайте пропасть мечте детства! Проявите милосердие, и оно Вам когда-нибудь зачтется.

20.22.99

«Олег, ты что-то задержался в своем Останкино. Зачет я сдал, старая карга сказала, что это не речь, а классическая челобитная, но смягчилась и сильно не гоняла. Пять минут позора — и обеспеченная старость! Ладно. Я иду на семинар. Если успеешь вернуться с телевидения, догоняй. Ребята уже поехали туда в дупель пьяные, так что разговор обещает быть интересным.

Завтра я уезжаю домой, уже купил билет. Столица за десять дней обрыдла вообще. С утра настроение сегодня и так было хреновое со всей этой нервотрепкой, а тут еще в автобусе два педика уселись впереди и давай целоваться взасос… Это было последней каплей. Я решил: хватит с меня прогресса в человеческих взаимоотношениях, пора домой. Если не увидимся, напоминаю: весной привези своего латгальского пива, ну а я, конечно, обеспечу тебе дегустацию нашего. Пока.

Александр».

24.11.99

«Дева моя, здравствуй! Я тебе на работе решил написать письмо, а то потом некогда будет, возле больницы-то. Этот сумасшедший человек, которого ты видишь из окна пританцовывающим на морозе — я, твой муж Саша. Узнала ли?

У меня все хорошо. Вчера приходили Андрей и Слава. Андрей до 10 часов играл в компьютер, а потом ушел. Мы же со Славой до 2 часов ночи пили водку и говорили о литературе, то есть занимались нашим обычным делом. Я сказал, что его поэзия вызывает в моем воображении один и тот же видеоряд. Если бы мне пришлось сочинять рекламный клип для его стихов, то он был бы таким: стоит на косогоре красавица-березка, шумит листвой на ветру, а с другой стороны под нею дрыхнет пьяный мужик. Над его головой в ствол березки воткнут топор, и с лезвия в храпящий рот мужика медленно капает «живительная влага». Слоган же такой: «Есть кому березу заломати!..» Не знаю, как он к этому отнесся. Но в ответ написал мне шуточное посвящение, эпиграмму. Или так просто пара строчек в голову пришла: «Если мне порой хреново, заползает в душу страх — обращаюсь я к Седову и базарю о стихах». Я сказал ему большое спасибо за такую лестную рифму.

Андрей вчера не пил, потому что мы накануне с ним тоже пили водку, и он уже больше не мог. Сегодня должны прийти еще Слава, Михеич и Таня. Я им сказал, что чайку попьем, и все.

Так что день рождения мой был похож на день рождения. Тридцать лет ведь, трид-цат-ник!.. Зачем же тебя со мной не было, чадо мое болезное?

Ладно, когда тебя выпишут, мы повторим. Дата круглая, не грех и еще раз отпраздновать. Давай домой!

Как там себя ведет наша девочка? Толкается? Погладь ее за меня по головке, если знаешь, где. Доча, слушай маму!

Любимая, напиши мне, что еще нужно принести, я завтра приеду тоже после работы. Без тебя дома как-то непривычно, пусто, жутко. Я сплю на неразобранной софе, словно заядлый холостяк. И некому меня согреть, бедный я, несчастный! Ноги мерзнут! Мне срочно нужна грелка. Во весь рост. Ну или хотя бы вполовину, как ты. Я этим врачам, которые тебя загнали в больницу, ухи бы поотрывал. Что за манеры — чуть повысилось давление, и тебя у меня забирают. А впрочем, ладно, пусть проверят на всякий случай.

Чем хоть ты там занимаешься? Проходишь курсы будущей молодой мамы? Ну давай, учись, пригодится.

Ладно, пока вроде все. Да, ты одевайся там теплее, в палатах этих, наверное, сквозняки!

Люблю, целую. Твой терпеливый муж».

24.11.99

«Сашечка, у меня все хорошо, сегодня сказали: в пятницу выпишут.

Ты завтра не приходи, мама придет, а в пятницу встретимся уже дома. Только-Гюзвони моим и все узнай точно.

С днем рождения! Я скоро буду дома, расцелую тебя во все места. Если мерзнут ноги — надевай носочки, любимый! Не пей много, не пей мало, а пей средственно. Нам ничего не надо, у нас все есть. До пятницы!»

27.11.99

«Михеич, привет! Помнится, ты испрашивал у меня подробностей моего нынешнего посещения столицы и богемной жизни в творческой общаге (а сам, падла, так и не явился на день рождения. Ну ладно. На этой неделе исполняется десять лет, как я из армии пришел — тоже праздник, так что жду). Изволь, вот тебе подробности.

То, что на лекции ходит подавляющее меньшинство населения — это само собой. Утром спят люди долго и старательно, особенно если ректор не нагрянет с инспекцией. Просыпаюсь это я однажды часов в двенадцать, а в комнате сам С.Н. Есин сидит и перелистывает какую-то книжку на моем столе, задумчиво подперев голову рукой. Рядом — комендант и с ним двое здоровых лбов. А я накануне «дартс» купил и испохабил дротиками всю стену…

Пьют здесь со страшной силой. Я так не умею. Практики было маловато, что ли, Хотя всегда думал, что легко поддержу любую компанию. Участвовал, сколько мог, но сходил с дистанции задолго до финиша. Конечно, это недостаток, ибо мешает нормальному творческому общению. Что ж, значит, мне есть куда расти. Буду работать над собой.

Все соседи, как правило, бухают. Уборщица, наводя по утрам порядок в туалете, кроет литераторов страшным матом. Есть за что. Валят везде пустые бутылки, ходят куда ни попадя всю ночь — и часто мимо.

Вообще, когда вокруг все — писатели, это немного странновато и тревожно. Так и ждешь какого-нибудь подвоха. Просто ужас.

Один тут рассказывал: «Пригласили меня недавно вечером в компанию. И досиделись до неприличного состояния! Один мужик вдруг хватает тарелку, орет: "Бенефис!" — и об пол ее. Глядя на него, и другие осатанели. Повскакали, начали вопить: "Бенефис!" и бить посуду. Переколотили в комнате все, что могли, вплоть до люстры, и только в полной темноте угомонились». Верю, что так и было.

Студенты вообще делятся на очников и заочников. Для заочников сессия — отдых (кроме тех позорных минут, когда приходится сдавать экзамены). Люди, оторвавшись ненадолго от своих семей, отрываются. Для очников же все это — тоскливые будни, давно уже надоевшие и бессмысленные. Литературу очники, кажется, терпеть не могут и вроде бы вообще ничего и не пишут. Проходя однажды по лестнице на шестой этаж играть в теннис, я услышал, как один из них — маленький, кудрявый, красиво изможденный (настоящий поэт!) говорит собеседнику тихо, но так, чтобы все окружающие слышали: «Я уже год ничего не пишу, я давно бы покончил с собой, если бы все способы сведения счетов с жизнью не были так пошлы». Вот, настоящий творческий кризис у человека! А тут пишешь, словно исполняя оброк, по две страницы в день (а если не написал сегодня две, то завтра будь любезен четыре), да еще на работу ходить надо, сжимая зубы…

Ты. Михеич, кажется, собирался поступать туда. Зачем? Ведь у тебя уже есть одно высшее! А все нужные книжки и так можно прочитать, в библиотеке.

Я раньше тоже думал, что здесь нечто особенное, аура Герцена, Платонова и других великих, как нам обещали. Но до сих пор так ничего и не ощутил. Может, у меня этот орган отсутствует, которым я должен воспринимать ауру? Может, я вообще не своим делом занялся? Надо было в советские времена учиться на бухгалтера — сейчас был бы обеспеченным человеком…

Ладно, фигня это. Если серьезно, я учусь здесь лишь потому, что литература — единственный для меня способ получить высшее образование и государственный диплом. Так уж сложилось…

Конечно, это здорово, что я познакомился с новыми людьми, усвоил множество полезной информации. Нет, я не жалею, что учусь здесь.

Помнишь, я тогда приходил к тебе, и ты читал вслух отрывки из своих философских сочинений? Я кричал: «Слушай, так ведь это гениально!», а ты отмахивался: «Возьми себя в руки, Александр». Какая пропасть времени исчезла, утекла, утянулась в безвозвратную черную дыру! Чем мы занимались? Что успели сделать?..

Вспомнил вот ерофеевскую поэму «Москва — Петушки». «Когда мне исполнилось двадцать лет… когда доне исполнилось тридцать лет… стал ли я менее одинок?..»

В богему нам с тобой все равно никогда не попасть. В ту богему, которая аплодирует на дипломатических приемах очередному юному гению — скрипачу или поэту, читающему такое, чего понять нельзя даже при большом старании. Люди там крутятся все одни и те же, одной породы — пьют шампанское и бесконечно целуются. А мы — другой породы, мы пьем водку и бьем морды. Наша богемная жизнь начинается, когда мы остаемся один на один с белым листом бумаги. Или с чистым экраном компьютера. Вот тогда ты чувствуешь, что родился на свет не зря, что на высоту, взятую тобой, никто больше не поднимется. И теперь это твоя позиция. Даже если это не Эверест, а просто высотка с номером. Но она — твоя, вот и все. Тогда мы — высшее общество. Классик был абсолютно прав: место литератора — за его письменным столом…

У Юрия Казакова на эту тему есть очень верный рассказ «Мужество писателя». В самое яблочко бьет. Правда, он пишет о мужестве советского писателя, это вещь специфическая, но в целом все правильно…

Чтобы несколько снизить цафос, вот тебе еще история. За день до того, как уехать из столицы домой, я собирался идти на семинар, обсуждать чье-то очередное творение. И только выхожу в коридор общаги — опаньки, менты! У меня же, как назло, регистрации нет. И меня еще с тридцатью литераторами обоего пола хватают омоновцы, грузят в автобус и везут в отделение. А там «обезьянник», какие-то негры с наркотиками, прокуренные проститутки с сутенерами… И вот мы, будущая гордость отечественной культуры, набитые за решетку, как сельди в банку, стоим, наблюдаем жизнь во всей ее неприкрытой наготе. Не стану утомлять тебя описанием нравов московской милиции, с этим все понятно, просто такой зоологии я давно не встречал. Запомнилось, как молоденький сержантик, записывая адрес нашей общаги, переспрашивал у нас: «Дабролюбова» или «Добралюбова», и еще удивлялся — неужели, мол, вы все писатели? И что пишете? Мы отвечали: конечно, детективы, боевики. Я в этом вопросе даже не соврал — есть такой грех, написал однажды…

Через день поехал домой, разумеется, с Ярославского вокзала. Ехал в общем вагоне попутного поезда. Смотрел на людей, на беспокойных торговцев с тюками, на пьяных мужиков, едущих с заработков, на веселых солдат, возвращающихся из Чечни, на тихих старух, забившихся в уголок, и поневоле думал: нет, все врут нам, что вырождается русский народ. Поменьше надо телевизор смотреть! Просто мы собираем силы, сосредоточиваемся для более важных дел, без жалости сбрасывая лишнюю ношу. На нашей стороне — правда, так как с нами поступили несправедливо. И мы имеем сейчас что-то вроде легального права на несправедливость по отношению к другим, на агрессию против тех, кто хоть сколько-нибудь был против нас. Это же нормально. Столько, знаешь, в народе энергии, столько бесшабашной удали и, страшно сказать, постоянной готовности к новым потерям! Это значит: в запасе еще очень много сил. Хотелось бы, конечно, разумного руководства, да и неприятно, когда именно по тебе едет этот тяжелый каток государства, но… Что ж поделаешь. Приходится терпеть. Господи, пронеси!

Михеич, в общем, жду тебя, обо всем поговорим».

3.12.99

«Александр, который раз захожу к тебе и не могу застать! Соседи сказали, что твоя жена в больнице. Прости, я не знал. Позвони мне на работу, телефон знаешь. Помнишь, ты набирал на компьютере сборник моих стихов? Так вот, он скоро выходит. Я нашел деньги!!! Будет презентация и фуршет, как положено. Всем знакомым хватит по экземпляру. Звони.

Михаил».

22.12.99

«Михеич, привет! Извини, не люблю я телефон… Опять пишу, старая графоманская привычка… Кстати, слышал ты такой термин: «речевое существование народа»? Эта штука очень сильно развита в Японии, они все постоянно и непрерывно пишут друг другу что-нибудь: письма, поздравляют с праздниками и т. д. Говорят, это благотворно отражается на стабильности общества. Не мешало бы и у нас внедрить.

У меня все хорошо, жена, слава Богу, дома, деятельно готовится к Новому году, а где-то около этого времени у нас ожидается маленькая доча. Представляешь, как славно мы отметим Двухтысячный! Так что я все время дома и ходить по фуршетам некогда, да и лень. Но для тебя, ясно, сделаю исключение. Сообщи, где и когда. Молодец! Так держать!

На всякий случай заранее поздравляю тебя с Новым годом! Поздравь и ты меня! Наступают хорошие времена!

Александр».

3

Напоследок — еще несколько писем. Первое (приведу здесь отрывок из него) я написал другу в Латвию летом 2001 года.

«.. а что касается диплома — я действительно его получил. Не красный, конечно, а самый обыкновенный. Ну, да ведь я никогда и не стремился к красному диплому. Уже то, что дошел до выпускных экзаменов, считаю чудом. И вот оно произошло.

Сами экзамены были, в общем, полной профанацией. Сначала нас напутали, посоветовали готовить валерьянку и сердечные капли. А потом… сам знаешь. Списывание, подсказки и все такое прочее. Забавный эпизод был с Лузановым. Он пришел сдавать философию. И ему достался Кант. Дима вообще-то очень много знает, но, видимо, философия не его конек. Так вот, на все вопросы экзаменаторов он упрямо повторял, что Канта звали Иммануилом. Канта звали Иммануилом, твердил он, как пленный партизан на допросе. После ругани и увещеваний тройку ему все-таки поставили. Я по философии получил тоже тройку — не знал вообще ничего, да и приемщики, видимо, случились не в настроении… Было скучно и тягостно. Было только одно желание — чтоб весь этот театр поскорее закончился, и началась нормальная обыкновенная жизнь.

Зато защита дипломной работы была у меня, скажу откровенно, блестящей. Даже почти триумфальной. Я ничего такого вовсе и не ожидал. Сначала пытали поэтов, и все они более-менее благополучно защитились. Я думал, что теперь возьмутся за меня, но они принялись за бедную Машу. Лобанов сказал несколько добрых слов в ее защиту, что человек она молодой, небесталанный, и хоть рассказы ее сыроваты и переполнены всякой непотребной физиологией, но все-таки снисхождения она заслуживает. Начали выступать рецензенты — и просто размазали Машу по стенке. Особенно не понравилась им одна из сцен группового секса. Я у нее этого не читал, но судя по приведенным отрывкам — действительно получилось не очень. Машка расплакалась, кто-то побежал за водой, но в общем все завершилось успешной защитой — девушка получила даже четверку, а не трояк, как все думали. Вот тут-то и до меня дошла очередь. Я после всего этого уже ждал, что они меня специально оставили напоследок, чтобы вдоволь поиздеваться над моими рассказами. Дали знак в соседнюю аудиторию, и оттуда специально «на меня» явилось еще двое почтенных мужей. Я понял: дело плохо, но это вызвало во мне только злость. И я решил обороняться до конца, продать жизнь подороже.

Вначале, оказывается, нужно было рассказать кое-что о себе. Опять?! Ну, я рассказал… На фоне предыдущих мое выступление получилось совсем не официальным. Даже слегка развязным. Потом началась основная часть.

Лобанов сразу двинул всех (и прежде всего меня) по башке заявлением, что я — талантливый писатель. Вот это да!.. Не кто-нибудь сказал, сам Лобанов. Те рассказы, которые раньше он поругивал, оказались теперь хорошими рассказами. Да. Я, конечно, над ними поработал… Затем выступили рецензенты и прочие критиканы. И как принялись меня хвалить! Один за другим. Со всех сторон. Как у меня все хорошо да замечательно. Я не успевал отбиваться. Понимаешь, ни единого слова против, все очень здорово. В какой-то момент возникло подозрение, что они сговорились и издеваются надо мной, смеются. Но дело шло все дальше и дальше, и я понял, что они всерьез. Рецензентами у меня были Николай Евдокимов и Юрий Апенченко. Еще поэтесса Галина Седых. И Лобанов.

Вот. Уж не знаю, как так получилось, но получил я пятерку.

Вышел охладиться на улицу. И все как-то сразу переменилось. Статус, что ли, у меня появился другой? Я — талантливый писатель! Черт побери! А ведь только что все было совсем иначе! Слегка ошалев, стою и думаю: чего же мне теперь делать-то? А делать что-то надо, и немедленно, сам понимаешь. В воздухе носится ангел, вот тут, над самой головой, надо хватать его за вымя!..

Ну, прежде всего, конечно, я треснул водки (тут как раз пошла неофициальная часть). Лобанов и Евдокимов подходят ко мне и говорят: Александр, вы в каком Союзе писателей состоите? Я говорю: я, вообще-то, на заводе состою. Как, вы не состоите в Союзе писателей?! Надо срочно вступать. Мы вам дадим рекомендацию. У вас книжка есть? Нету, говорю, только газетные публикации. Ну, в крайнем случае можно и с этим, говорят они.

Тут я еще шарахнул водки. А как было не шарахнуть?

Когда подошла моя очередь сказать слово, я встал, поблагодарил всех, в особенности Лобанова, и тут чего-то потянуло меня на откровенность. Спьяну, конечно. Я сказал, что главное, чему научил меня Литературный институт — это осознание необходимости писать не от головы, а от сердца, и что отныне я буду работать именно так. Тут старушка Архипова, которая вела у нас практическую грамотность — помнишь — вдруг зевнула и сказала, что за окном чудесная погода. Ее слова были словно ушат холодной воды. Вот и спасибо, охладила пыл, а то не знаю, что бы я натворил дальше в таком-то состоянии. Иногда полезно бывает вот так — мордой об стол…

Потихоньку уехал из Москвы с дипломом в кармане.

В общем, московские мэтры зарядили меня огромным количеством наглости и энергии. Они мне прямо сказали, что стесняться нечего, скромность — худший из пороков, и надо пробиваться всеми способами. Идите, мол, и печатайте свою книгу. И я пошел…

Уже почти все готово — иллюстрации, фотографии, верстка. Будет твердая обложка, около ста восьмидесяти страниц текста. Не так уж и мало. Я отобрал самые интересные вещи. Возможно, в ближайший месяц-два книга увидит свет. Как только появится, сразу вышлю тебе.

В остальном у меня все по-прежнему, позиции не изменились. Их, как ты помнишь, четко обозначил Маяковский в Октябрьской поэме «Хорошо!»

«Сидят папаши, каждый хитр —

Пашню попашет, попишет стихи…»

Конечно, это мечта — вести полубродячую жизнь без средств к существованию, собирать бутылки и плевать на общество. Или сидеть на шее у жены, считая зарабатывание копейки слишком неравноценной альтернативой своему гениальному творчеству. Я, мол, бог, а вы все говно, и кормить меня обязаны потому просто, что я умею слова на бумаге выстраивать… Нет, мне это не годится. И потому каждое утро я иду на свой заводишко, а там… Ну, все понятно.

Пока. Крепко жму твою руку. Будь здоров!»

06.08.01

«…время такое, Саша. Впрочем, оно всегда такое… Никто ничего не читает. Что стихи, что прозу. Литературный процесс заглох, его нет. Есть отдельные всплески, которые раздаются то здесь, то там. Моя книга — один из этих всплесков в тишине. Скоро и твоя плеснет…

Нынешняя провинциальная литература — самая бескорыстная за всю историю России. Она издается за счет автора и ни на что не надеется. Она знает: ее удел — остаться в архивной пыли, и это еще в самом лучшем случае. Период такой. Ждем лучших времен, которые обязательно однажды наступят. А сейчас удобряем для этого почву собственными произведениями. Накапливаем критическую массу, и однажды она разродится бессмертными шедеврами.

Вот и получается: книга выходит, а ее как будто нет, сгорела дотла, и пепел упал в землю, ждет зерна… Люди думают: ну подумаешь, он там чего-то пишет. Любой дурак напишет…

Светлым примером для нас может служить Катулл. Кто такой был Катулл при жизни? Человек, известный очень узкому кругу богатых древних римлян. У него никакой славы не было вовсе, и если бы не случайно сохранившаяся в библиотеке рукопись, то мы и понятия о нем не имели бы. Так же и у нас сегодня. Главное — чтобы тексты где-то остались, в архиве ли, в Интернете, все равно. А уж потомки решат, насколько это интересно. Так что у нас нынче в основном ответственность не перед современниками, а перед будущими поколениями…

Ладно, чего я тебя гружу раньше времени. Пока. Михаил».

4

Как сложились судьбы тех, с кем довелось учиться? Иногда я залезаю в Сеть, набираю в поисковике знакомые имена… Где же еще и искать-то? Находятся ребята, не пропали. Кто-то делает литературный сайт, кто-то пишет сценарии для кино и телевидения, кто-то печатается в толстых журналах, многие редакторствуют в разных изданиях.

Бывает, увы, и по-другому. Не так давно, путешествуя по Сети, я наткнулся на сообщение, которое заставило меня поежиться.

«8 ноября 2001 года трагически погиб северодвинский поэт Андрей Сазонов. В комнате ягринского общежития, где он жил, случился пожар. Андрей не смог выбраться наружу. В комнате сгорело все, кроме рукописей…

Этот случай потряс весь литературный Северодвинск. «Жалко, молодой был, тридцать четыре года, и так глупо все завершилось, так несправедливо…»

Скоро в свет выйдет первая книга стихов и статей Сазонова. Она будет называться «Андрей Сазонов. Сочинения». Он мечтал об этой книжке…»

Надо же, — припомнил я, — парень-то ведь с нашего курса… Тогда, в первый вечер пьянки, я слушал его стихи, и они мне — только они — понравились. Андрей, помню, сидел на корточках, упираясь в пол кулаками, и был похож на странную кучерявую обезьяну. Он, раскачиваясь, читал свои стихи и отбивал ритм кулаком. Это смотрелось несколько нарочито, но ведь и вся поэзия — не без позы. А стихи были хорошие, это точно…

Я начал искать в Сети еще сообщения о Сазонове — и нашел.

«29.01.04. Вчера в Малом зале Поморской филармонии прошла церемония вручения премий комитета по культуре администрации Архангельской области.

Великий русский писатель Антон Павлович Чехов писал, что жизнь на севере России располагает к лежанию на диване и пассивному миросозерцанию. В данном случае приходится признать, что классик ошибался. Об этом говорит количество номинантов на премии за вклад в развитие культуры и искусства Русского Севера, которые в десятый раз вручались в Архангельске…

В этом году размер премии увеличен в шесть раз, и она стала не только общественным признанием труда и таланта лауреатов, но и весомым финансовым подспорьем В число лауреатов премии вошли няндомский поэт Павел Захарьин за сборник стихов «Предчувствие», северодвинский поэт Андрей Сазонов (посмертно) за книгу «Сочинение», главный режиссер Архангельского областного театра Петр Суворов за постановку в 2003 году пьес «Утиная охота» А. Вампилова и «Вишневый сад» А. П. Чехова.»

Да, у нас так принято, подумал я. Жил человек, писал стихи — и никому не был нужен. Он там чего-то пишет? Да любой дурак напишет… Пока не случилось вот это. Ну тогда конечно: и слава пришла, и деньги зачем-то дали…

Почему живому не дали?!

Собственно, это можно рассматривать даже как утонченное издевательство.

Нынешний век, четвертый год, зима… Тот же завод. Сижу и просматриваю в свежем журнале собственный, только что напечатанный рассказ. Подбегает ко мне тот же самый Вася (уже пенсионер — свое отработал).

— Все читаешь, ума набираешься?

— Набираюсь, — говорю, закидывая ногу на ногу. Беру со стола кружку и неторопливо отхлебываю глоток крепкого чаю.

— Что-нибудь историческое? — продолжает допытываться Вася.

— Да так… художественное.

— По-моему, — говорит он, — единственная книга — это Библия. Вот где можно набраться ума и фантазии! А все остальное — херня.

— Ну, — говорю, прикрывая журнал, — все не все… местами встречаются и хорошие вещи.

Он глубокомысленно кивает. На этом наш литературно-философский диспут заканчивается. Очень довольный собой, Вася убегает. А я остаюсь на прежних позициях.

Content

Алексей Серов
Мужчины своих женщин

ОГОНЬ И ДВЕРЬ

ПРОРЫВ

СОВЕРШЕНСТВО

ЗЛОБА НОЧИ

КРЕСТ

УПЕРТЫЙ

ПОВОДЫРЬ, или ТЕНЬ ОТ СОЛНЦА

МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ

Воин

Клыки наяды или чертова лапа

Пепел ждет зерна